Все попадают на войну по различным причинам.

Для кого-то это сугубо внешнее влияние, со временем превращающееся в личную историю. Сначала человек не может спокойно смотреть новости. Потому что события на экране плавно перетекают в его голову, тесня житейские заботы. Мешают ему заниматься повседневной рутиной. И вот человек уже не может усидеть дома, зная, что где-то там гибнут его знакомые, друзья, товарищи или просто – свои люди. Отчего он срывается, бросает всё. И едет туда, где ни ему, ни кому-либо ещё делать совершенно нечего. Потому что по приезде он понимает, что его лучшие побуждения здесь никому не нужны. Что среди перепаханных посадок, обагрённых кровью тысяч погибших людей, нет никакого геройства и защищать там нечего. Что в изломанных ходах сообщений, в месиве которых утонули следы прошедших по ним грязных и искалеченных войной людей, он услышит только гуляющий ветер, доносящий до самых дальних закоулков траншей эхо разрыва и чей-то предсмертный крик. Такому очень повезёт остаться в живых. Вернуться домой после войны целым и невредимым, с отяжелённой никому не нужными висюльками грудью. И возможно, с чистой совестью и «всего лишь» несколькими тенями погибших товарищей, замерших до конца жизни за спиной. Чьи холодные, пустые и требовательные руки будут тормошить его по ночам. Чтобы разбудить и глухо прошептать странным шуршанием в полых стенах: за что нас так жестоко обманули?

Кто-то поедет за яркими ощущениями и хорошими деньгами, ну или чем-то схожим материальным. Проверить себя. В поисках искомого он расстанется со своей прошлой жизнью, переродится в кого-то другого, пока будет лежать на дне воронки посреди накрываемого кассетами поля. Ему очень повезёт, если из всей разгромленной артиллерией и дронами колонны он уцелеет не один и в воронке рядом с ним окажется флегматичный и безмолвный товарищ. Который замотает кровоточащую рану, не замеченную из-за всплеска адреналина. Ещё больше повезёт выбраться с этого визжащего и рычащего пира смерти живым. Повезёт не оказаться козлом отпущения перед компетентным командиром, который уже не ждал, что кто-то вернётся с этого безымянного поля, оставшегося ничьим по итогу безрезультатной атаки. Но на самом деле не ничьим, оно в вечной власти главнокомандующего любой войны – смерти. Которая отблагодарит компетентного командира новой медалькой.

За местью явятся самые страшные и наиболее морально подготовленные для войны люди. И их врагам очень повезёт, если они не успеют научиться выживать и убивать. Потому что молодой пацан, чью семью расстреляют у задней стены хаты в 2014-м перед его детскими глазами, вырастет с одной-единственной целью в жизни. Полностью подчинённый этой цели и живущий только ради её выполнения – уйти самому, но так, чтобы они запомнили. Запомнили эти, теперь уже не детские, но пустые, полные безумной и слепой глубины, затягивающей в себя всех окружающих, глаза. Глаза человека настолько целеустремлённого, что он в своей жажде отомстить лишается почти всего человеческого. Таким людям удача уже не нужна, им нужен только покой. Который они не получат в мире живых, даже уничтожив всех вокруг.

Ради казённого долга и патриотизма поедут многие поначалу, пока эти слова ещё будут звучать не только из телевизора, но и в сердцах поверивших государству людей. Поедут для того, чтобы на первом же штурме, столкнувшись с отсутствием артиллерийской поддержки, эвакуации, команд, плана, помощи, остаться наедине с огненным вихрем из пуль и осколков. Который заберёт товарища, шедшего позади тебя. Снесёт его ударной волной и пучком осколков, за секунду превратив чьего-то мужа и отца в розовую пыль, медленно оседающую на сырую землю. Накроет тебя оглушившим и ослепившим разрывом. После которого очнёшься уже где-то на «ноле» под грубыми, но уверенными движениями медика. Который замотает твоё израненное, бесчувственное тело словно мумию в спасительный саван. Через пару месяцев госпиталя ты вернёшься обратно, чтобы узнать, что командир батальона, отправивший твоё отделение на смерть, продолжает сидеть на своём месте. С новенькой медалькой в красивой бархатной коробочке, поставленной гордой женой дома на самую видную полку в гостиной, под радостные возгласы славных детишек. Комбат встретит тебя настолько пустым и безразличным взглядом, что ты сразу поймёшь цену тех идеалов, ради которых приехал на войну. Он после этого может тебе и руку пожать и наговорить много очень правильных слов, даже похвалит. Но его взгляда тебе хватит с головой. Ты продолжишь выполнять тот самый долг, ради которого приехал, но не из-за патриотизма. А потому, что по-другому уже нельзя. Или потому, что не можешь ничего поменять, пока война не кончится. Ты – лишь очередной винтик в обильно смазанном чужими судьбами механизме. Которому «повезло» остаться, потому что он выполняет свою работу. И будет её выполнять, пока механизм не встанет или винтик не сломается.

Ради самой войны поедут очень немногие. Эти сродни «мстителям», только им, чтобы убивать и разрушать, причина не требуется. Это их образ жизни и работа. Они такие уже давно, настолько давно, что не помнят и сами. На самом деле в эту категорию попадают крупицы выживших в прошлых конфликтах, которые смирились с тем, что они люди войны. И по-другому ни жить, ни умереть не могут. Профессиональные убийцы – это и есть война в человеческом воплощении. А потому они будут стрелять, взрывать, уничтожать не ради какой-то цели, а из естественной потребности их единственного божества в постоянном поступлении новых душ. Это их смысл жизни, потому что другого – просто нет. Самые опасные люди, потому что уже не люди. Но и не винтики. Они – движущая сила, порождаемая недрами этого неостановимого, вечно голодного зверя. Таким удача не нужна. Им вообще ничего, кроме крепких дурманящих объятий со смертью, не нужно. Потому что только в них они могут забыть то, кем они являются.

Люди, попадающие на войну, когда у них есть выбор, руководствуются разными причинами. Но есть те, для кого выбора особо и нет… Здесь начинается моя история.

О том, что компания собирает людей на войну, я узнал примерно в середине июня. А ещё через неделю эта информация подтвердилась. Более того, мне сказали почти точное время, когда я смогу исправить то, во что вляпался пятью годами ранее.

И вот, в конце августа 22-го года моя мечта наконец осуществилась. Два месяца томительного ожидания и тотального забивания на ежедневный быт учреждения подошли к логическому завершению. Представители ЧВК «Вагнер» наконец-то доехали до места, где я находился, и предложили записаться на войну в составе компании. Наш набор был далеко не первый, в третьем десятке, но Пригожин и Уткин явились лично в сопровождении нескольких сотрудников компании. Никаких вертолётов, приземляющихся на территории, не было. Несколько дядек в серо-зелёном вошли своими ногами с сопровождением слегка поникшего начальства в синем. Насколько всё серьёзно, построенные в полном составе на плацу учреждения люди поняли быстро – мужики пришли с личным оружием в кобурах открытого ношения. Что всеми писаными и неписаными правилами и законами было строжайше запрещено. Даже сотрудники ФСБ не могли зайти на территорию с оружием, только с телефонами.

Предложение компании ныне хорошо известно. Помимо устных и письменных свидетельств очевидцев и причастных, имеются и видео. Так что распространяться на предмет того, что давала компания в обмен на полгода моей жизни, я не буду. Замечу лишь то, что я вообще не рассчитывал, что добровольцам будут платить деньги. Мне бы хватило и обеления. Искупления, если угодно любителям художественной прозы. Когда же сказали, что ещё и деньги будут платить, я вообще охренел и начал уже нетерпеливо пританцовывать, наверное. Ну то, что аж затрясло от предвкушения, – такое точно было. Как вы поняли, я ждал заранее, целых два месяца. Заранее же всё обдумал. Потому без сомнений пошёл записываться сразу после построения под недоумевающие вопросы некоторых знакомых. Вообще, конечно, у меня в этом плане была весомая фора – ведь я знал о примерной дате приезда вербовщиков. Для большинства же слухи о конторе, набирающей людей на войну, оставались одной из сотни ходивших среди толпы баек. К такому все привыкли, а потому редко обращали внимание.

Всего в первый день набралось порядка трёхсот человек. Но многие записались не подумав, да и по родным начнут звонить уже после того, как сходят в штаб. За последующие три дня большинство передумает либо их отговорят. Причём не только другие люди вокруг и родственники, но даже сотрудники учреждения. Уж не знаю почему, но конкретно у нас людей отговаривали. Наверное, из-за того, что это были первые наборы. Ещё не спустили команду централизованно сплавлять как можно больше народу на войну. Не уверен, потому могу лишь гадать. Хотя, учитывая ход событий на четвёртый год СВО, скорее всего, в вопросе вербовки добровольцев я не очень далёк от истины.

Примерно 29 августа в одном из дворов учреждения собралось 116 добровольцев. Именно столько людей осталось после того, как отпали по различным причинам остальные. Все уже были переодеты в ту гражданскую одежду, что имелась на руках. У кого совсем ничего не было – поделилось остальное общество. В чёрной «фирменной» униформе с полосами не было никого.

Из моих близких знакомых, с кем я хорошо общался в учреждении, не поехал никто. Курить я не курил, давно бросив к тому моменту. Перемывать по сто раз то, что нас ждёт, не хотел, потому что у меня иллюзий по поводу того, куда мы поедем, не было. Так что в кучках по интересам я особо не задерживался, оставшись наедине со своими мыслями, подальше от сигаретного дыма.

Волнение владело мной, но не то, неуверенное, которое должно было быть в такой ситуации. Наоборот. Я чётко ощущал всем своим естеством, что это максимально правильное решение. Из тех редких правильных решений, которые влияют и запоминаются на всю жизнь. Так что я был скорее преисполнен отъездом и ощущал явное воодушевление в ожидании грядущего освобождения во всех смыслах.

– О, здорова. – Знакомый голос отвлёк меня от созерцания белой оштукатуренной стены.

– Долгий! Тебя-то куда понесло? – Кого-кого, а уж этого человека я точно не ожидал здесь увидеть.

– Туда же, куда и тебя. – Мы пожали друг другу руки. – Домой охота побыстрее, да и правильней так будет.

Других слов я от Вити Долгого и не ожидал на самом деле (тем более именно так он и не говорил, но, зная его, я смело впихну их в состоявшийся в тот поздний вечер диалог). Он работал в учреждении электриком, причём неплохим. Знал, что и как нужно делать своими руками, чтобы быть ценным спецом в своей области. И даже проходил через посвящение в электрики – был серьёзно бит током пару раз. А ещё он знал, с кем и какие дела можно вести, а с кем лучше вообще не разговаривать. Ну и с администрацией у него всё в порядке было, потому что какой-то он себе на уме был и у сотрудников к нему вопросов не возникало. А благодарю своему отношению к работе он быстро стал таким человеком, из-за которого у этих самых сотрудников были бы проблемы, попробуй они на него наехать по той или иной причине.

Мы с ним общались и даже проворачивали некоторые мелкие делишки именно на почве схожего подхода ко взаимодействию с учреждением и его обитателями, причём неважно какими – в чёрной или синей форме. Так что он был одним из немногих людей из общей массы, с кем я контактировал на постоянной основе, периодически заходя в его рабочую комнату просто так, поболтать да почаёвничать. Идеальные вводные для того, чтобы можно было назвать такого человека товарищем. Собственно, так и было.

Прождали мы часа два, после чего машины были поданы, и мы, пройдя через очередной обыск, набились в системный транспорт, как кильки в банку. То есть как обычно. Ну а далее меня ждала ночь пренеприятной, как и всё в той организации, дороги. С другой стороны, когда тебя подпирают со всех сторон стенки либо плечи сидящих рядом людей, гораздо легче уснуть – не нужно удерживаться в пространстве. Чем я и попытался заняться с превеликим удовольствием. Ехали всю ночь. Пока ранним утром транспорт не остановился и нас не выпустили сначала на оправку, а потом уже и окончательно высадили со всеми вещами посреди площадки для стоянки самолётов. Мы оказались на военном аэродроме на севере области, откуда в начале СВО стратегические «тушки»[1] летали бомбить Украину. Там нас сдали на руки сотруднику (одному!) компании, оставив в сопровождение от системы какого-то несчастного майора в синей форме. На которого в дальнейшем было очень смешно смотреть, потому что он, походу, впервые в жизни находился среди толпы людей, которых буквально вчера ещё за людей не считал. И изюминка была в том, что толпа всё прекрасно знала, и понимала, и чувствовала его неуверенность, если не страх.

Тем не менее вы не представляете, но никаких буйств, беспредела, драк, побегов и прочей энтэвэшной чушатины. Самое худшее, чего натерпелся синий майор,– безобидные подколы, даже без наездов. Все просто послушали сотрудника компании, который особо-то и не говорил ничего сверх «грузимся в самолёт и погнали» и полезли в готовящийся ко взлёту борт. Ах да, наше персональное такси воздушно-космических авиалиний. Огромное чрево Ил-76[2], готовившегося ко взлёту, встретило нас кучей серого металла и сплошными рядами сидений вдоль бортов. Так я впервые оказался внутри военно-транспортного самолёта. Когда машина оторвалась от земли, выяснилось, что моя вестибулярка, сильно чувствительная в детстве, теперь окрепла. Так что во время перелёта я не блевал, а чуть позже вообще уснул, периодически встряхиваемый турбулентными судорогами пузатого Ила. Сумасшедший реактивный рёв, плотно заполнявший всё вокруг, мне при этом совсем не помешал. Возможно, потому, что по дороге на аэродром нормально поспать так и не получилось. Самолёт приземлился через несколько часов в Миллерове. О чём я догадался, как только мы вышли на улицу под завывание утихающих двигателей. Не так много военных аэродромов, под завязку забитых штурмовой и армейской авиацией («грачи» с «аллигаторами»[3]), находилось неподалёку от границы с ЛДНР. Солнце стояло уже высоко, и это выдало интересный контраст. Залезали в самолёт мы ранним серо-синим утром, обдуваемые прохладным ветерком, а выходили уже посреди залитой ярким солнечным светом рулёжной дорожки, под душноватым суховеем. Вообще для дальнейшего повествования я немного о своём довоенном опыте обмолвлюсь, чтобы было понятно, откуда это я про технику военную и аэродромы знаю и пониманию. Лет этак с двенадцати я уже плотно сидел на военных стратегиях, авиасимуляторе Ил-2, военных тактических симуляторах (в частности, «Флешпойнт»). Отсюда выросло моё увлечение сначала историей ВОВ, затем вообще военной. В старших классах я уже умел читать карты, в том числе армейские, знал натовские и наши обозначения на таких картах. Понимал в теории, что такое артиллерия, танковые войска, что такое армейский организм в целом. Знал про стратегию, тактику. Поверхностно, но представлял себе действия пехотных и других подразделений, работу артиллерии в атаке, обороне, на марше. Да, типичный диванный эксперт получается. Только мне было интересно про всё это читать и смотреть не в бложиках сомнительных авторов и по телевизору. А в монографиях, статьях ВИЖа[4] и тогда ещё очень редких и поверхностных лекциях на ютубе. Так что матчасть я изучал сильно глубже среднестатистического «эксперта». Отсюда, кстати, выросло и увлечение историей Союза в целом. Ну и сформировались взгляды на то, каким должны быть государство и общественный строй для того, чтобы эффективно проходить через вызовы истории. Например, как прошло сквозь тяжелейшие испытания Великой Отечественной Советское государство. И как сейчас проходит уже нынешняя Россия в СВО. Если обобщать, то как выглядит Миллерово и где оно примерно находится, а также почему не всех в 37–38-м перестреляли (субъективное мнение), я действительно знал не понаслышке. Кстати, вернёмся обратно на аэродром.

Там нас в одном из полукруглых рифлёных ангаров недалеко от полосы обмундировали, выдав полный комплект всей одежды и обуви на ближайшую осень. Тогда я не понял, почему зимних вещей не было. Но позже узнал погоду Донбасса изнутри: когда помесил осенний раскисший на ядрёном солнце чернозём, поработал в октябре на улице без майки и поплавал крайний раз в Углегорском водохранилище аж в начале ноября. После выдачи одежды, спальников, карематов[5] и прочих вещей нас посадили на транспортные Ми-8 и далее повезли куда-то над Луганщиной. Летать на военном вертолёте мне было не в новинку (в детстве сослуживцы отца прокатили на «двадцачетвёрке»), но в «восьмёрке» я находился в первый раз. Ощущения потрясные, особенно от того, что пилоты шли на минимальной высоте, «подпрыгивая» над посадками и «ныряя» обратно над бесконечными полями.

Ох уж эти поля и посадки. Пока ещё мирные и целые, с зелёными деревьями, облепленными листвой. Как быстро я отвыкну от этой картины, даже представить было трудно в тот момент. Эх, беззаботные времена! Когда «посадка» означала просто линию деревьев вдоль дорог и полей. Сейчас у меня это слово ассоциируется исключительно со штурмовыми действиями пехоты, разрывами артиллерии, человеческими криками и жадностью оборзевшей смерти. Но до этого я дойду позднее, когда насмотрюсь на все эти потоки крови, боли и смертей вблизи. Ну а пока я беззаботно глядел в окошко, где проносились типичные пейзажи Малороссии, не тронутые боями. Такой же нетронутый и безмятежный.

Вертушки спустя менее часа полёта сели на какой-то пашне рядом с лесом или густой посадкой, не особо понятно было. Мы по одному спрыгивали с рубивших воздух тяжёлыми винтами Ми-8, когда один человек неудачно приземлился на неровную сухую землю и подвернул ногу. Как выяснилось позже, не подвернул, а сломал. Его внезапно не посадили со всеми в стоящие под деревьями «Уралы», но отправили в госпиталь, как я узнал сильно позже. Далее нас на старых раздолбанных грузовиках повезли по дорогам Луганщины. Сначала по грунтовке через поля и посадки, потом выехали на асфальт. Пару раз проскакивали небольшие населённые пункты, которые пролетали почти без остановок. Тут я впервые полноценно встретился с гражданской жизнью, но ещё до конца этого не осознал – сидел в глубине грузовика и многого не успевал увидеть.

Начинающаяся осень не ощущалась совсем. Солнце грело – моё почтение. В «Урале» моментально стало жарко, даже несмотря на откинутую шторку тента. Ещё и по дурацкой привычке все одновременно курили, так что периодически в кузове было нечем дышать. Поэтому наблюдать за улицей и чего-то там свободного подмечать я банально не мог – боролся с духотой и едким сигаретным дымом. Но больше с духотой – ненавижу жару.

Приехали мы спустя часов пять куда-то в район Стаханова на заброшенное производство плитки под вечер. Там нас разместили в пустом ангаре на поддонах, буквально на бетонном полу. После учреждения мне было не привыкать к жизненным лишениям. Так что, как и все остальные, я раскатал каремат, на него положил спальник и заполз внутрь. Отсыпаться после дороги.

С утра внезапно нас никто пинками не разбудил, не стал строить и рассказывать, что мы тут приехали на убой, что мы одноразовые и прочие неприятные моменты, с которыми многие люди на войне таки сталкиваются. Часам к девяти-десяти, когда основная масса проснулась сама, а многие, как и я, уже выяснили обстановку вокруг – где можно помыться, постираться, сходить в туалет, – пришёл молодой пацан и представился главным на объекте, где мы оказались. Объяснил простейшие правила, чего можно и нельзя, где взять поесть, попить, что нас ждёт в ближайшее время. При этом никаких построений в восемнадцать шеренг и пятнадцать колонн, воинских приветствий, званий и прочего ненужного на войне бреда. Скорее бригадир собрал свою команду и обрисовал план работ на день. Короче, изначально атмосфера формировалась максимально лояльная для вновь прибывших. Как мне, да и не только мне, тогда показалось.

За последующие несколько дней на «Плите» – именно так назывался объект, как я случайно узнал уже сильно позднее, – мы занимались тем, что получали оружие, подписывали немногочисленные бумаги, звонили домой, забирали жетоны. Как я понял, ждали, пока нас распределят сами конторские. Потому что вся тамошняя движуха могла занять день, максимум два, но в итоге задержались мы на четверо-пятеро суток. Самым запоминающимся было получение жетонов и оружия.

Первое произошло на следующий день после прибытия. Пришёл тип с кучей жетонов и тонким журналом. Все по одному подходили к нему и получали жетон с порядковым номером. После чего в журнал напротив номера записывался выбранный тобой позывной. Мне и остальным повезло: в наш приезд ещё была возможность придумать, как зваться, самому. Вскоре партии новобранцев будут лишены этой привилегии по причине огромного количества поступающего народа. А в конторе одинаковых позывных не было, такое правило. Так что процесс выдачи имён повесили на компьютер.

Я вытащил свой жетон в третьем десятке и начал называть заготовленные варианты. Сначала шёл персонаж-военный одной из моих любимейших серий современной фантастики (зря улыбаетесь, вы ещё с анимешниками не знакомы; вот там творческая фантазия у людей зашкаливает). Но «Туман» оказался занят. Как и несколько других позывных, названных следующими. После чего я выдал финальный вариант, который слишком уж напоминал кой-чего из времён гитлеровской Германии, но на самом деле отсылал к древнеславянской мифологии. И вот он прошёл, не был занят. Так и получилось, что я стал тем, кем потом запомнился некоторым людям.

А ещё тогда я подсказал позывной Долгому. Потому что он сам ничего придумать не мог и хотел оставить просто свою фамилию, но ему сотрудники не разрешили. Витя думал какое-то время, пока ему не сказали, что сейчас назначат случайный. А это в компании было расхожим приколом: если у тебя фантазии не хватало, то могли обозвать кем-нибудь из «списка незанятых позывных». В «ассортименте» там ничего прикольного не было, так что люди после этого обычно выбирали хоть что-то. Но Долгий думал долго (кто бы сомневался), так что мы ему начали подсказывать. Я предложил связать позывной с его родом деятельности и начал перечислять фамилии известных исторических личностей, занимавшихся электричеством. Эдисон как-то совсем не звучало, а вот Тесла зашёл, как дети в школу. Всем понравилось, в том числе и Долгому. Но что главнее – такой позывной оказался не занят. Так я «обозвал» человека, который будет работать под фамилией известного серба всю командировку.

На другой день мы получали оружие. Из длинных зелёных старых ящиков, явно привезённых с каких-то стратегических складов, мужики доставали промасленные «калаши» с оливковыми матерчатыми советскими подсумками под магазины, штык-ножами. А ещё ПК[6] и РПГ[7] со своими подсумками из той же оливковой материи, но уже в меньших количествах. Я супергероем себя не считал, так что вызываться добровольцем на пулемёт или гранатомёт не стал, а взял только автомат. И вот тут меня в очередной раз поразило отношение к бюрократии в компании, особенно после того, что я видел на срочной службе в армии. Брать обязательно нужно было только автомат, подсумки и штык-ножи все буквально выкидывали в опустевшие ящики. Потому что конторские мужики прямо нам говорили, что можете делать с ними чего хотите, но они вам не понадобятся ни в каком виде. Я даже не уверен, записывали ли на нас номера автоматов, а не просто ставили галочки, что такой-то оружие получил.

Здесь произошло второе знакомство с Пригожиным. Он приехал на объект проверять чего и как. И случился пренеприятный инцидент. На его вопрос «чего не хватает», из толпы ему сказали, что мы только сидим, ничего не делаем, а надо тренироваться. Тут ещё ничего плохого не произошло. Глава ЧВК послушал объяснение сотрудников, отвечавших за нас, и раздал стандартные указания. Но потом определённый молодой человек, известный с учреждения как Рыбка, сказал, что не дают сигарет, а курить очень хочется. Его из толпы на вопрос Пригожина поддержали пара человек под недоумённое молчание основной массы. Если совсем короче, то там был абсолютно глупый разговор на тему снабжения, чего хватает и не хватает. Про такие несуразные мелочи, на которые явно не стоило обращать столько внимания. По результатам этого нелепого разговора местный старшина (раненый сотрудник ЧВК, находившийся на реабилитации) был направлен в штурмовики. О чём я так же узнал случайно уже сильно позднее. Не надо было говорить ничего, и так бы всё дали. Что стало со старшиной в итоге – без понятия. Но подход компании к дисциплине и наказаниям эпизод наглядно демонстрирует.

Ну и раз уж разговор зашёл про дисциплину: в другой день на объект приехало несколько конторских сотрудников в лёгком снаряжении с пистолетами. Нас всех собрали вокруг очень серьёзного дядьки лет пятидесяти. Какой-то начальник из службы СБ[8] компании. В очередной раз всех опросили на тему кто, откуда, куда, зачем. После чего сказали чётко и ясно, привожу по памяти, но почти дословно: «Забудьте, кто вы и откуда вы прибыли. Здесь никому это не интересно. Существует только задача, и её нужно выполнить. Что вы при этом будете думать, каких взглядов придерживаетесь – сугубо личное дело. Если это не нарушает правила компании, конечно. Коммунисты, националисты, онанисты, атеисты, мусульмане, православные… Всем на это наплевать, пока вы работаете, и работаете хорошо».

Дальше озвучили те самые правила, которые давным-давно ходят по интернету на сфотографированной распечатанной бумаге. Где ещё есть подписи от руки и росписи разных людей. После оглашения законов компании, всем было продемонстрировано фото человека из другого завоза до нас, который решил их нарушить ещё на этапе прибытия и оформления. Начал там что-то рассказывать за то, кем он был в учреждении, понятия – не понятия, как с ним можно общаться, как нельзя, и прочий блатной бред. Увы, не только рассказывать, но и показывать. Но недолго.

Человек был привязан к дереву с третьим глазом в голове. Здесь для многих, кто поначалу принял слова Пригожина о строжайшей дисциплине легкомысленно, пришло понимание. Что попали они в организацию весьма серьёзную, где делать какие-то вещи по-своему или хитрить – такая себе затея. И что отсидеться в тылу или как-то по-другому зашкериться не получится. Спойлер – получится, но далеко не у всех, и массовым данное явление даже во время расширения компании в середине осени 22-го всё же не стало, хотя такие случаи случались неоднократно. Но часто людей после подобных телодвижений наказывали. И возвращали туда, куда их набрали изначально, – на штурмовую работу.

Спустя несколько дней – в первых числах сентября – нас разделили на две группы и развезли по двум разным объектам уже обучаться. Я попал в какой-то бывший автопарк в непонятном населённом пункте. Может, деревня, может, окраина города. Нас разместили в помещении, бывшем некогда кафе для водителей. Прямо на голом полу. Но каремат и спальник решают такие проблемы превосходно, так что условия были ещё нормальные. Сухо и крыша над головой – уже армейские три звезды смело. Время было позднее, так что все быстро легли спать, кроме первой очереди выставленных постов. Меня назначили где-то посреди ночи, так что я не раздумывая залез в спальник, тем более делать было особо нечего – телефонов с интернетами ни у кого не было.

Вскоре меня растолкали, после чего я быстро оделся, взял автомат и заступил на пост. Помню, что ночь была очень яркой и безветренной. Я дышал прохладным чистым воздухом, смотрел на безоблачное небо, всё в ярких звёздах. Первое понимание, что новая жизнь началась, пришло именно в тот момент с потоком прохладного бодрящего воздуха, заполнившим свежестью оголодавшие лёгкие. Каким-то не таким воздухом, как раньше, а гораздо вкуснее и насыщеннее. Дежурство пролетело почти незаметно.

Здесь утро началось рано, общим подъёмом. Всем дали немного времени умыться, вкинуться в снаряжение и сделать свои мелкие дела, потому что начинались занятия. Нас собрали под длинным навесом, где раньше стояла техника. Скучковали всех в организованный полукруг и представили первого инструктора. Я запомнил только то, что выглядел, разговаривал и вёл себя этот человек так, будто только что сошёл с рекламного плаката частной военной компании про типичного пережёванного войной мужика. Он коротко представился и начал сразу концентрированно накидывать информацию про то, как нужно правильно стоять, держать, вскидывать, садиться, падать, перекатываться, ползать. Короче, перемещаться во всех плоскостях всеми мыслимыми способами с автоматом на изготовку. При этом он настолько резко падал на землю, что сразу становилось понятно – это настоящий человек войны, прошедший через «некоторое дерьмо», если выражаться расхожей фразой. В каждом его движении проявлялись немаленький опыт военного дела и не один десяток пережитых перестрелок или чего ещё похуже.

Все его слушали очень внимательно, потому что авторитет и внимание он заработал моментально. Что-то такое сжалось и сгустилось в воздухе вокруг этого человека, словно притянуло всех остальных к нему.

Я успел позаниматься минут пятнадцать. И даже за такое время узнал много чего: про то, почему нужно стоять лицом к противнику, а не боком, как учили в Советской армии; как за секунду превратиться из ростовой мишени во вжавшегося в землю, огрызающегося огнём стрелка; как правильно стрелять сидя, чтобы самые уязвимые зоны были закрыты и при этом силуэт был максимально низким; как вываляться в пыли за пять секунд и не подать виду. А знаете, чего не узнал? Как красиво топтать плац и чистить берцы до блеска. Этому меня в армии за год срочной службы научили. Там понимают, что военному человеку нужнее и важнее.

Мне не суждено было пройти штурмовую науку в каком-либо вразумительном объёме, потому что очень быстро к нам пожаловали гости. Все заметили, как на объект через ворота заехала машина и припарковалась рядом с нами под навесом. Из неё помимо водителя в полуармейском снаряжении вышел тучный человек с бородой и в камуфляже. Они со всеми поздоровались, пока ещё не представляясь. Естественно, занятие тут же остановили. Все собрались рядом с тучным типом, после чего бородатый без предисловий задал несколько вопросов: «Кто знает, что такое азимут, умеет хорошо считать, знаком с картами, служил в артиллерии?» Я оттарабанил срочку на эрэлэске[9], но всё остальное, как вы уже поняли, знал по большей части и до армии. Поэтому без сомнений поднял руку одним из первых. Ответил на уточняющие вопросы. После чего бородач, оказавшийся старшиной в подразделении компании, отобрал помимо меня ещё двух человек. Нам дали команду тут же собраться и грузиться в «Патриот». Что и было сделано за пять минут – пожитков у всех было немного, раскидывать почти нечего. А скатать спальник и каремат не так уж и тяжело. Особенно когда тебя подпирает жажда движухи и перемен. А ещё любопытство. Потому что я догадывался, куда меня забирают, судя по вопросам от бородатого типа. Но то были лишь догадки – неужели артиллерия?

Уже в машине все познакомились нормально. Я узнал позывной старшины – например, Симба – и водителя. Стало наконец понятно, что забрали меня и двух других пацанов в артиллерийские корректировщики. Угадал наполовину. «Патриот» вывез нас за территорию без всяких оформлений, бумажек, ожидания согласований. Мы просто сели в машину, и она сразу же поехала. Внутри много разговоров и вопросов было. Но одну фразу от Симбы я запомнил на всю жизнь. Хоть она и прозвучала немного надменно, как могло показаться, но оказалась полностью правдивой.

– Считайте, что я вам жизнь спас.

– А почему?

– У нас за полгода в отряде погибших корректировщиков не было, только трёхсотые[10].

К сожалению, данная статистика поменяется в худшую сторону, и не раз. Тогда я поймал одну мысль, которая оформилась, когда я принял решение ехать на войну. Но именно в тот момент эта мысль переросла в какое-то непререкаемое утверждение, аксиому, если хотите, – я точно вернусь домой. Конечно, так все хотят думать и большинство уверены в этом. Иначе с ума сойти можно с самого начала. Но у меня была некая иррациональная убеждённость в течение всей командировки. И она сработала, раз вы в данный момент держите в руках эту книгу.

Разговоров за дорогой было немного. И то самые обычные: кто, где, как, кем жил, служил, работал. Мы же спрашивали у бывалых наёмников какие-то базовые вещи. Короче – стандартная поездка с новенькими людьми на новое место работы. За болтовнёй в окне бодро проносился утренний Донбасс. Жёлтые пышные поля. Тихие, замершие на безветрии деревья в посадках. О, тогда я ещё не представлял себе, что сама суть слова «посадка» для меня уже через месяц поменяется в корне.

Где-то вдалеке маячил циклопический плод любви пытливой советской инженерной мысли и рукотворного памятника тяге человечества к индустриальному осквернению планеты. Громадины корпусов и гигантские трубы, видные за несколько десятков (буквально) километров, притягивали к себе оголодавший за годы одних и тех же «пейзажей» взгляд. Но направлялись мы не на Углегорскую ТЭС в тот день. Дорога вдоль поля с вездесущей обязательной посадкой привела нас к дачам Светлодарска – города-спутника ТЭС. Может, это и отдельный населённый пункт был, не знаю. Но все называли дачами и не парились.

Сначала мы заехали в один домик на окраине. Там нас познакомили с будущим начальством – тогдашним командиром артиллерийского подразделения отряда. Он с каждым пообщался совсем немного, буквально парой слов перекинулся. Останавливаться на его личности не буду, так как вскоре он уйдёт в отпуск, а вернётся уже в другой отряд. На его место поставят парочку примечательных личностей, с которыми я буду работать в дальнейшем.

Пробыли мы там недолго, может, минут тридцать. Видимо, нас занесли в базу данных подразделения. Или ждали кого. Может, и то и другое. Пока ждали, чуть послушали разговоры парней-артиллеристов, сидевших в беседке на улице рядом с домом. Я почти никого не запомнил и после того дня не видел – у всех закончатся полугодовые контракты, и люди поедут домой. В общем, в какой-то момент из дома вышел Симба, и мы, загрузившись в тот же «Патриот», поехали дальше.

Запомните этот летний уютный гражданский домик, освещаемый утренним солнцем. Настолько выпадавший из войны, что будто на другой планете находился. С этой беседкой, опутанной зеленью; хозяйскими вещами на полу, разбросанными по двору; небольшими молодыми ёлками. Со своей мирной атмосферой, тёплой и приветливой. Я там далеко не в последний раз. «Патриот» спустя минут пять дороги через ещё спавший, а потому особо не запомнившийся Светлик опять выскочил на просёлок. С одной стороны которого тянулось поле, а с другой – посадка, за которой угадывались домики летних дач. Вскоре мы свернули в эти дачи на очередную улицу и встали перед воротами в какой-то двор. Водитель вышел, открыл створы и завёл машину внутрь, остановившись посреди большого двора двухэтажного дома на берегу водохранилища. Вообще мне сразу бросилось в глаза, что это явно нежилой дом, потому что огромный участок без хозяйственных построек был скорее под кемпинг какой-то рассчитан. В дальнейшем так и оказалось – прежний владелец до войны… Давайте сразу. Война началась в 14-м году, с 22-го она просто перешла в стадию СВО. Чтобы каждый раз не уточнять, что именно я имею в виду. Так вот. До войны там планировался какой-то ресторан с летней верандой и прочими сопутствующими штуками. Даже оборудование было частично завезено – на первом этаже в одном из помещений стояли холодильники (вроде даже синие, из-под пепси) и барные бочки.

Нас встретила местная артиллерийская банда в настолько разношёрстном составе, что о людях позднее. Разместили на втором этаже в пустой комнате с голыми стенами и железными створками ставен вместо окон. Там мы в течение дня собрали кровати и сложили свои пожитки. Разместились, получается. Я вот себе сразу двуспальную койку урвал, потому что в прошлой жизни обожал здоровые кровати. А за последние пять с половиной лет ни разу на такую не падал, так что выбор был очевиден. Парни раскатали спальники с карематами. Я же немного заморочился – нашёл матрац, постельное бельё, одеяло. Отстирал всё в водохранилище и развесил на солнце. Которое, несмотря на начало сентября, жарило ещё вполне по-летнему. Так что уже в первую ночь я с огромным удовольствием спал на чистом постельном.

Вообще, насколько помню, в первый день нам сказали размещаться и устраиваться, учиться должны были начать завтра. Так что у меня очень быстро сорвало башню от огромного количества нахлынувшей здесь свободы.

Просто погулять по двору на солнце, искупаться в водохранилище (сентябрь на Донбассе – очередной летний месяц со всеми вытекающими), поесть вездесущие фрукты и ягоды. В первый же день я объелся ими до раздражения на коже. Особенно виноград. Я лопал его до фиолетовых пальцев и раздражения на губах. Ел виноград на завтрак, обед и ужин. И яблоками с грушами закусывал.

Классно было. Как и в последующие дни учёбы. Сразу выяснилось, что привезли нас не на какой-то тыловой объект для подготовки артиллерийских кадров. А на самый настоящий пункт управления огневого взвода. Так что учились мы под периодические выходы с 30 «дэшек»[11]. Помню, как в первый раз аж подлетел от громкого звука и вибрации, прошедшей через всё здание. Тогда показалось, что орудие чуть ли не в соседнем дворе. Понимание, как, куда и откуда звучат выходы и прилёты, придёт сильно позднее.

На самом деле пара пушек взвода стояли чуть ли не в полукилометре. Спрятанные под маскировочными сетями среди листвы, кустарника и деревьев окружающих посадок, в стороне от дачного посёлка.

Учёба как таковая началась на второй день с утра. Артиллерийскую науку нам давал человек с позывным, например, Ромб. Взрослый дядька под полтинник, слегка пухлый и простой как две копейки. Кадровый офицер, пришедший в контору заработать на пенсию (наверное; его мотивация для меня так и осталась тайной), с высшим артиллерийским образованием. Теорию применения артиллерии он знал настолько глубоко, что объяснял сложные вещи таким простым языком, будто погоду за обедом обсуждал.

Я немного забегу вперёд, чтобы вы понимали уровень его знаний и подход в конторе к учёбе людей. Нам троим Ромб дал необходимую базу для будущей работы, а именно: обучил минимально необходимой теории, основным способам корректировки, визуальному определению дальности, ориентации на местности, работе с картами (альпенквест[12], естественно) и даже основам работы артиллерийского наводчика (что позднее неплохо так помогло), за НЕДЕЛЮ. Ладно, я про азимуты там знал, ещё что-то. Остальные мужики вообще первый раз про артиллерию слышали, да и про войну в общем-то тоже. Но главное, что слушали. В итоге всего за НЕДЕЛЮ (причём неполную) занятий, в общей сумме часов по пять за день, из нас вышли готовые корректировщики. Ну как, готовые. Скорее личинки, но уже амбициозные. И вполне себе рабочие, как показала практика.

Как-то всё обезличено. А зря, людей там хватало, в том числе и тех, с кем я потом работал не только в первой командировке, но и во второй. И даже, хоть и очень частично, работаю сейчас.

Ромба вы уже более-менее узнали. По окончании учёбы я с ним особо не пересекался и ничего добавить об этом человеке не могу. Хотя после одного момента он сильно поменялся, как мне рассказывали. В худшую сторону. Но я этого не застал. Будет такое, что прилетит в один день неплохо по его расчёту и конкретно Ромба ранит. После чего из госпиталя уже другим человеком вернётся.

Бородатый старшина, который нас привёз, тут же и уехал. Пока я учился, мы с ним особо не пересекались. Вообще старшиной, как я понял, он являлся на тот момент не так давно. До этого был в расчёте 120-го миномёта[13]. Мужик колоритный и немного суетный. Поболтать с ним было весьма интересно. Позднее мы будем периодически пересекаться, так что его личность я оставлю на потом, для более равномерного наполнения повествования. Не всем же только про взрывы да выстрелы читать интересно. А о людях – оно, может, и не так впечатляюще, но гораздо важнее.

Помимо Ромба нас именно учил ещё один человек – пусть будет Студент (похож очень внешне). Но с ним занятий было совсем немного. Точно помню, что именно он показывал нам, как пускать второй «мавик»[14] во дворе. Вроде бы что-то было по теории, но буквально один-два урока. Студент в дальнейшем станет одним из двух командиров в отряде, отвечающим более за тыловые моменты, связанные с обеспечением, связью, учётом. Так что с ним я особо пересекаться не буду, только на ротациях. Но тип интересный, себе на уме. Такой тихушник, только не безобидный, разве что на поверхности, а зловеще-таинственный. Я на полном серьёзе считал, что он до войны маньячил. Но вслух только шутил на эту тему, и то не с ним. А то вдруг тот самый случай, когда в каждой шутке – доля правды.

Был бывший участковый, позывной не помню, сидел на вычислении. Рассказывал про работу свою до компании. Как они каких-то рабов в нулевых спасали где-то в Центральной России. В будущем некоторое время пробудет начартом[15] в отряде, заменив ушедшего в отпуск предыдущего. С ним поработаем даже немного. После чего то ли уволится по истечении контракта, то ли переведётся в другой свежесформованный отряд осенью 22-го. Почему новые отряды начали расти как грибы после дождя именно тогда? О, мы ещё дойдём до Харьковской катастрофы и её последствий, там много интересного было, не переживайте.

Ещё один колоритный тип параллельно с нами учился, только на вычислителя. Звали его, например, Обход. В прошлом участвовал в штурме Мариуполя в составе ахматовского добробата[16] (из тех, где 99 % личного состава – добровольцы со всей России), а до этого ураганил в ополчении на Донбассе. В будущем станет командиром артиллерии 16-го отряда. Ныне же просто интересный человек с комплекцией тощего баскетболиста и каким-то дёрганым лицом. Но главное, что в нём было примечательного, – очень стрёмные истории. А точнее, его отношение к этим историям, потому что рассказывал Обход всякий треш как нечто обыденное и привычное. Может, это и маска была, но очень уж невозмутимо и естественно он всё это преподносил.

Эх, сентябрь 22-го. Тогда я ещё делил истории на стрёмные и нормальные.

Вообще, как я уже говорил выше, привезли нас на пункт управления огнём артиллерии. Так что все, кто там находился, так или иначе принимали участие в работе либо учились. Единственным именно профильным преподавателем был Ромб. Только он один занимался с нами с утра до обеда и немного вечером и работал очень редко, только если Студента или участкового нужно было подменить. Остальные почти всегда работали либо учились. Иногда отдыхали в перерывах.

К моменту, когда мы прибыли, на корректировщиков уже обучалось пару дней двое молодых парней. Сотрудников, пришедших в компанию обычным путём. Позывные их я не помню, но там вышла очень плохая история, о которой сильно позже. Отношения с ними мы наладили быстро и хоть учились раздельно, но разговаривали всегда приветливо. Вообще ощущения, что мы тут «чужие», не было даже в самом незначительном виде. Если кто-то так и думал среди артиллеристов, то виду не подавал совершенно. Подкалывали больше да спрашивали о прошлой жизни. Даже бывший участковый ничего такого не говорил, а скорее наоборот. Мы с ним достаточно много шутили и болтали ни о чём.

Позднее, через пару дней, приехал некто, например Пенза. Что логично, парниша с Пензы. Но не это самое интересное. Человеку настолько «понравилось» служить в Росгвардии, что он с офицерским званием и непогашенной военной ипотекой сбежал оттуда в ЧВК. И первые его зарплаты уходили на погашение оставшихся долгов государству. Начинал он учиться с нами на корректировщика, но потом переквалифицировался на номера расчёта Д-30. Да и учился он постольку-поскольку, так как большую часть информации уже знал и на занятиях с Ромбом ему было откровенно нечего делать. Вскоре он и вовсе перестал на них появляться.

По учёбе как будто добавить нечего, так что я припомню пару занимательных и одну печальную истории. Про прифронтовые будни в маленьком городке, затерянном на окраине войны. К счастью, для основной массы его жителей – на самой окраине.

В какой-то из дней нас троих собрали и дали в руки лопаты. Обход и ещё один артиллерист, который мне запомнился только тем, что в дальнейшем станет командиром расчёта «Тюльпана», тоже взяли по лопате, и мы все вместе пошли в сторону Светлика. Пока собирались, никто ничего не объяснял, только Студент угорал над Обходом. На тему того, что тебя сейчас научат работать лопатой как надо. Уже по дороге выяснились забавные обстоятельства конечной цели нашего пути. Забавные с точки зрения армейского, абсолютно бесчеловечного чёрного юмора, что я, как автор книги, ОЧЕНЬ осуждаю. Абзац ниже гражданским людям с тонкой душевной организацией лучше не читать, а переходить на следующий.

Обход несколько дней назад был на командном пункте отряда. Там у стены в коридоре сидели недавно пойманные вэсэушники. Дальше случилось не очень понятное. То ли из-за попытки побега, то ли из-за того, что связанные начали чего-то не то говорить плохими словами, то ли из-за приступа обострившейся контузии, а может, из-за всего вышеперечисленного вместе Обход выказал своё недовольство одному из пленных. После чего тот от возмущения уснул. Спать пленным в подвале было нельзя, так что надо было решить вопрос. Что должен был сделать виновник, ну а нас в помощь выделили. Это была одна из стрёмных историй, кстати. Потому что Обход её рассказывал так, будто бы он плохо грядку вскопал. А сейчас его позвали переделывать работу.

До Светлика мы дошли минут за десять. Тут я впервые за долгие одинаковые годы попал в населённый пункт с большим количеством жителей, встреченных на улице. То есть более десяти человек. Вокруг нас возвышались уставшие пятиэтажные панельки, сменяющие друг друга. Старое здание советского бассейна с огромными выбитыми окнами стояло на окраине, но выделялось среди остальных построек своей непоколебимостью. Пешеходные дорожки, петляющие меж домами, многочисленные детские площадки и огромное количество зелени везде – во дворах, на улицах, площади у администрации. Сразу было понятно, что этот небольшой поствоенный советский городок был построен тут с нуля. На тот момент этот зачаток Припяти из небезызвестной игры тогда мне показался пиком цивилизации. Несмотря на то что цивилизации в привычном понимании современного жителя какой-нибудь Калуги в Светлодарске было очень мало. А так как война забрала ещё и центральную электрификацию, то в тот момент сравнение с реальной Припятью было не таким уж и надуманным.

Пришли мы куда-то в центр, к одному из домов на площади, тонувшей в сине-зелёных ёлках. С обязательной, немного пошарпанной статуей Ильича в центре. Мы вчетвером остались ждать Обхода у спуска в подвал на торце дома в прохладной тени деревьев. Помнится, я даже спросил: а чего это мы вниз не спускаемся? На что артиллерист ответил: что это «очень плохая идея». Потому что внизу было знаменитое во всём отряде КП6[17]. Но для меня это тогда было просто спуском в какой-то подвал, так что я вообще не волновался. И «очень плохая идея» ничуть не насторожила. А стоило бы.

Вскоре Обход вышел, сказал, что уже всё без нас решили, так что мы потопали обратно. Я прямо кайфовал от ходьбы, новых мест, хорошей погоды, кучи зелени вокруг. Наверное, тогда я начал понимать, что теперь в моей жизни появилось весьма полезное свойство – я полюбил много ходить по незнакомым местам. Вроде ничего особенного, но прямо счастье в такие моменты ловил. Да и до сих пор очень нравится такое времяпрепровождение.

Вторая история простая как две копейки. Не плохая и не хорошая, просто небольшой мазок на здоровенной картине войны. В один из дней в озеро прилетело два снаряда с той стороны. Я как раз в этот момент стирался, сидя на огромной бетонной плите, уходящей в воду. Навроде пирса. Невысокие толстые фонтаны, далеко не такие зрелищные, как в кино, выросли в паре сотен метров передо мной один за другим. Нахлынувший звук сочного разрыва и стремительно вспухающей воды накатил – моё почтение. Я потом ещё какое-то время ждал всплывшую оглушённую рыбу, тем более что в водохранилище этой самой рыбы водилось немало. Но ни одной рыбины так и не всплыло. Прилёты, очевидно, были контрбатарейными – противник искал спрятанные неподалёку от дач наши орудия, регулярно бившие по его частям в районе Кодемы. Но более они не повторялись в тот день, ограничились всего двумя снарядами. Так что я, с интересом посмотрев на разрывы, спокойно достирал вещи и пошёл в дом.

Третья история самая печальная. А точнее, их тут даже две будет. После событий зимы 2014–2015 годов и позорного Минска Светлик остался за противником, при этом находясь неподалёку от тогдашней ЛБС[18]. Так что в городе по естественным причинам расквартировались некоторые части ВСУ. В том числе и набившие оскомину в федеральных СМИ наёмники. В частности, со слов местных, «какие-то грузины». Отсебятины тут не будет, я привожу слова местного мужичка (не дословно): «Тут когда грузины приезжали, они в доме жили, где теперь вы живёте. Так в этом доме, пока сюда армия ваша не пришла, за все года больше десяти женщин разного возраста без вести пропали. Известно, как и куда пропали, но делать-то нечего».

Эта история перекликается с другим случаем в Светлике. Когда красивый большой дом из красного кирпича местного работяги-вахтовика украинские военные просто отжали. Хозяин вэсэушников (или добробатовцев; то неважно – одно фельдграу на всех) не жаловал и в дом на постой не пускал. А дом огромный, добротно выстроенный, с верандой, баней, несколькими хозяйственными постройками размером с обычный деревенский дом. Прямо работяжный дворец, в общем. Не сумев подступиться к хозяину участка словами, будущие захистники незалэжной, а тогда борцуны с террористами, выстрелили с гранатомёта по крыше. Намекнуть, видать, хотели или просто по пьяни, то неизвестно. Но у мужичка сердце остановилось. Не откачали. Так вот солдаты с офицерами дом и заняли.

За такими историями и ясными днями с виноградом, купаниями и учёбой проходили светлые, хорошие, яркие дни. Ночами мы стояли в наряде: стандартные два часа у входа в дом под чистым и очень звёздным небом и лозами винограда. Я их проводил, наблюдая за вечно шуршащими ежами. Судя по всему, на участке обитало два семейства, потому что периодически пару ежей дрались друг с другом, причём достаточно жёстко. Так я собственными глазами увидел, что эти прикольные зверьки на самом деле – весьма злые черти, которые любят сожрать других грызунов вокруг своего жилища и не терпят конкурентов. А ещё они просто обожают паштет в маленьких баночках из пайков. Уж очень быстро и громко шуршащие комки с иголками сжирали лакомство.

Продлилось вся учёба чуть больше недели. Экзаменов как таковых в конце не было. Технически они проходили каждый день, когда мы решали простейшие задачки на вычисление данных, определение дальности, азимутов и подобных вещей. Было пару практических занятий по установке азимута, работе с компасом, определению примерного расстояния до объекта с помощью бинокля (внезапно, в будущем понадобится). А ещё были полёты на втором «мавике» пару раз. Но так получилось, что у нас троих (вы же ещё помните, что со мной были двое коллег?) как-то сразу заладилось с полётами, так что «мавики» мы проскочили моментально. Так продолжалось с неделю, после чего в очередной день мы, как обычно, закончили задачки и нам сказали, что всё – вы приобрели необходимые знания и умения. А потому готовьтесь. Скоро в работу.

Необходимая ремарка: я не буду строить из себя героя и накидывать пуху, рассказывая, как переборол неуверенность или вообще страха не испытывал. Для тех, кто был на войне (по-настоящему), это и не нужно. Там и так все всё знают. Что не боятся только балаболы да ряженые. Для остальных гражданских и далёких от войны людей – примите на веру. А ещё вам весьма повезло с незнанием. Когда мне было страшно, я так и скажу, когда нет – аналогично. Когда тупил – тоже скажу, тем более происходило это неоднократно. Ну и про ошибки, куда уж без них. Ведь коллеги по большей части всё знают, перед ними смысла врать нет, даже если бы хотелось. Остальные же… Ну, допустим, я в новой жизни стараюсь не врать там, где это совершенно не нужно. Конец ремарки.

А нужна она была к тому, что в последний день я испугался. Что, наверное, логично даже – мы неделю в спокойной обстановке отъедались, отсыпались, отмывались. А тут как бы всё – алга («вперёд» с казахского вроде), собирайтесь, скоро на выход.

Совсем не помню, на следующий день мы уехали или через сутки, но не суть. Всё это время я готовился морально, что чистую кровать и купание в водохранилище увижу теперь не скоро. Спойлер – в данном вопросе подготовку я провалил. Ну а пока я использовал оставшееся время, чтобы лишний раз поплавать, перестирать весь свой скарб и отъестся виноградом до отвала. К сожалению, я слишком поздно полез исследовать соседний брошенный участок, который зарос так, будто хозяев там десять лет не было. Чуть в его глубине, где до этого не бывал, я внезапно обнаружил собирающего ягоду Ромба.

– А ты чего тут виноград ешь? У нас же до фига во дворе.

– Так он разный. Там зелёный и кисловатый, как по мне, а тут «изабелла» растёт.

– Тю, ничего ты не понимаешь, вкусный кислый виноград ещё поискать надо!

– Ну, ну, ты попробуй сначала.

Большие красные виноградины действительно выделялись на фоне того, что росло у нашего домика. Сейчас смотрю картинки в интернете – навряд ли то была «изабелла», совсем непохоже. Но какой же он оказался насыщенный и сочный! Именно вкус самого винограда как будто был сконцентрирован в этих ягодах. В общем я перед отъездом ещё и какого-то другого винограда налупился, тоже очень вкусного. Хоть и не кислого, что жалко. Обожаю кислятину всякую.

Так или иначе, в очередное утро нас троих со всеми вещами погрузили в уазик и повезли на командный пункт 6-го штурмового отряда. Тогда я ещё не знал, что КП6 (назывался он по-другому, но пусть будет так) – самое страшное место в отряде. Страшнее даже передовых окопов штурмовиков в некотором роде. И это не преувеличение и не шутка. И даже не художественный вымысел для красного словца. На КП6 получить гематому, лишиться зубов или здоровья было в абсолютном порядке вещей. Зависело от вашей личности и цели нахождения на КП. В любом случае самому туда заходить – одна из самых больших ошибок в жизни сотрудника ЧВК «Вагнер» в составе 6-го штурмового отряда. Поэтому я там был только пару раз, когда прям целенаправленно везли или вызывали. Ещё пару раз, когда один из моих будущих начальников VAN (почти Даркхольм) звал с собой, я наотрез отказывался. Потому что боялся. Причём не фигурально, а фактически боялся, испытывая неподдельный, самый настоящий страх.

Тогда первый раз мы полноценно побывали в штабе. Приехали к жилому дому двухэтажному, по типу барака, в одном из дачных районов на западной окраине Светлодарска. Что меня немного удивило, я думал опять в город к администрации поедем. Оказалось – нет, видать, переместились за неделю. «Патриот» остановился под тенью низенького деревца рядом с домом. Мы вышли из машины и, как обычно бывает при посещении штабов, спустились в какой-то подвал, где находился КП6. Там нас сначала встретил один мужичок, назовём его Леший, потому что он буквально походил на лешего. Хм, чтобы было понятнее, сейчас на ютубе есть куча шортсов с антропологом Дробышевским. Так вот, Леший выглядел на тот момент точь-в-точь как учёный. Только ещё с уставшими глазами размазанными. Оно и неудивительно – этот Леший безвылазно сидел на КП в качестве начарта отряда с небольшими перерывами на сон. Человек сутками и неделями горел на работе и почти не видел ничего другого, кроме пыльного подвала и холодного света лампы под потолком.

Он нас достаточно приветливо встретил, коротко расспросил чего и как, что-то рассказал про работу. Вроде бы объяснил, как на него выходить по связи, основные позывные. Раздал радейки с рабочими телефонами и отпустил. Не помню как и почему (и главное – ЗАЧЕМ?!), но после этого как-то получилось, что я остался в подвале один. Вроде ждал, пока Леший «мавик» принесёт, а может, и телефон, потому что мне чего-то не хватило.

Сразу поясню, чтобы в дальнейшем к этой теме не возвращаться. Телефон в ЧВК «Вагнер» в любой командировке – запретная для большинства сотрудников вещь. Запретная на полном серьёзе. В зависимости от того, что у вас там найдут, наказание могло быть самым разным. Но обычно пойманный на нарушении данного правила сотрудник с ходу получал по лицу. Это как программа-минимум, которой очень редко ограничивались.

Конкретно мне телефон дал Леший без особых пояснений. Тогда я не знал, что эта вещь – привилегия. По привычке думалось, что телефоны почти у всех. Даже несмотря на то, что ещё по приезде нам объясняли, что любые мобильники под запретом. Так чем я выделялся? Профессией. Любому корректировщику и оператору БПЛА на современной войне карманные цифровые карты под рукой необходимы как воздух для эффективной работы. Поэтому каждому моему коллеге телефон был положен. Я уж не говорю про некоторые модели пультов для управления гражданскими коптерами, где внутренний интерфейс и экран не предусмотрены. А потому всё управление идёт через подключённый телефон и специальное приложение для полётов. Сам же пульт в таком случае – лишь пластиковый джойстик с необходимыми кнопками. У нас в конторе таких штук не было, все гоняли с RC510 – модель со своим экраном, без необходимости подключать телефон.

Повсеместно были распространены обычные «самсунги» в районе 20 тысяч рублей с предустановленными приложениями для работы. Ну и для ограничения возможностей пользователя, естественно. У нас в отряде на это смотрели сквозь пальцы, потому пацаны быстро научились обходить поставленный для галочки «родительский контроль».

А вот у соседей из 3-го штурмового отряда телефоны были запаролены по самое не балуй – один экран с альпиной, шаритом[19], да и всё, по-моему. Свайп влево-вправо – введите пароль администратора. Попробуешь подбором, и телефон заблокируется намертво. А потом к тебе вопросы при восстановлении – а чего это ты пытался сделать такого, что тебе понадобился пароль администратора? Ну и разбирательства, разбитые лица и другие стрёмные штуки. Поэтому все, у кого были мобилы, страшно шифровались. Не дай бог попадёшься с фотками на проверке (а фотки были почти у всех) или вообще с телегой установленной. Ну а если ещё и с симкой трофейной – всё. То, что ты домой звонил, а не на ту сторону за деньги инфу сливал – не докажешь.

Так что телефон иногда не столько позволял скоротать время между работой, сколько тяготил ответственностью. Но в целом особо народ по этому поводу не кошмарили. Кроме самых умных, выкладывавших фотки в инет. Тех да, быстренько увозили на разбирательства.

Вернёмся к почти пустому подвалу. Стою я, головой мотаю, никого не трогаю и молчу, жду Лешего зачем-то. Подходят два мужика, оба выше меня и сильно здоровее. Один обычный, но лицо злое, другой широченный, с рыжей бородой, но лицо доброе. И злой (страшный человек, зампобой[20] командира 6-го отряда) начал вопросы задавать: кто такой, чего, как, зачем приехал? Мои ответы ему не очень понравились, и он начал наезжать на повышенных тонах. Ну а я просто отвечал, без вызова и агрессии. Но и не пытался сгладить ситуацию, давая заднюю или как-то оправдываясь. Уж не знаю, насколько мне свезло, но «добрый» мужик с рыжей бородой его даже как-то успокоил, после чего разговор быстро сошёл на нет и «злой» моментально остыл. Самое интересное, что в дальнейшем этот эпизод никак не скажется на моей работе и карьере в компании. Что было очередным проявлением удачи. Ведь позже я узнаю, что мне очень повезло, что именно «злой» был в плохом настроении. А не «добрый» с рыжей бородой. Потому что, когда у «доброго» было плохое настроение, с людьми вокруг случались очень нехорошие вещи.

Где-то тут пришёл Леший, вручил мне «мавик» с аккумуляторами или телефон (ну не помню я, простите) и отправил на выход с подвала, очевидно подгоняя. Кстати, весьма вежливо, не ругался как будто бы совсем. Снаружи я встретил скучавших коллег. И мы вместе стали ждать машину.

Пройдёт почти два дня, и я ранним утром буду месить раскисший чернозём в берцах, шагая на свой первый боевой выход. Но тогда мы просто стояли под деревом на солнце и наслаждались новой жизнью. Парни курили вроде, я же просто кайфовал от погоды, пытаясь заглушить нервное возбуждение от неизвестности впереди. А может, и от перепалки в подвале. Но вряд ли, о личностях и должностях своих собеседников я узнаю позднее. Так что на тот момент волноваться в данном вопросе мне было не о чем.

На Херсонщине летом земля нагревается быстрее асфальта. Жара стоит такая, что воздух дрожит над степью, как над раскалённой плитой. Пыль поднимается от любого движения: шагов, колёс, даже от ветра, которого может и не быть. Липнет к лицу и скрипит на зубах. Заполняет воздух, перемешивается с жарой, образуя густую противную серо-оранжевую патоку. Сквозь которую даже с высоты особо ничего не увидишь.

В блиндаже духота. Пахнет спёртым воздухом, который гоняет вечно работающий вентилятор. И при этом отчего-то постоянно першит в горле, будто ангину подхватил. Мы сидим на кухонных стульях бежево-розового цвета с ажурными спинками, совершенно не подходящих для ямы в земле. Под ногами снуют орды песчаных блох, жрущих моих сослуживцев круглые сутки. Но меня почему-то не трогающих. Видать невкусный.

На плохом экране министерского компьютера мы наблюдали интересную по-своему картину: по еле видимому жёлтому полю ползли два комбайна – их винты вращались, выбрасывая в воздух пыль и солому. Настолько неторопливо, будто бы никакой войны не существовало. Шлейф в воздухе стоял такой, что даже сквозь патоку я смог разглядеть деловито ползающих работяг. Мирная идиллия.

Рядом сидел, например, Руль – штатный водитель в подразделении, с лицом вечного дальнобойщика. Зачем-то смотрел туда, в поле, прищурившись, словно искал что-то. Хоть и не понимал ни черта в работе. Его глаза, обычно безжизненные, внезапно загорелись. И он выдал мне следующее:

– Чё, выходи давай по связи, гаси их.

– ?!!

– Ну вызывай там наших, соседей. Кого вы там обычно вызываете.

– Ты предлагаешь наводить артиллерию, запрашивать «иксы», тормошить соседние подразделения ради двух комбайнов, которые зерно убирают? – спросил я, глядя на него с явным недоумением на лице.

– А чё такого? – пожал он плечами настолько непосредственно, что сомнений в его серьёзности не оставалось. – Они вон наши комбайны долбят – и ничего.

– А потом все смеются над их шизовой пропагандой про орков и захватчиков… На хрена комбайны бить с обычными водилами внутри? Мы ж вроде освободители, денацификаторы, прочие декаторы, все дела. На хрена гражданских валить? Так оккупанты-то по-ихнему и поступают!

Руль ухмыльнулся и ткнул в экран своим большим красным пальцем.

– И правильно! Всех убить, чтоб боялись!

– Кого? – Я поднял голос, хотя знал, что это бессмысленно. – Ты сам-то когда последний раз кого-нибудь убивал, воин? Полтора года проторчал в тылу за баранкой, а теперь собрался мирных валить чужими руками? Базару нет, ума много не надо.

Он скривился и на секунду замолчал.

– Ну а ты чего сюда приехал, если такой правильный?

– За деньгами, – выдал я самый честный ответ из всех остальных.

Руль расхохотался. Смех его был сухой и резкий, как треск старой доски. Залитой отработанным маслом, дешёвой, дээспэшной доски.

– Ха! За деньгами! Так можно и на ту сторону пойти, там платят-то побольше, в долларах!

– Можно, – сказал я спокойно, улыбнувшись предстоящим словам. – Если ты животное, готовое убивать гражданских просто потому, что тебе разрешили.

Он глянул на меня так, будто хотел ударить, но сдержался.

– Да ладно вам, мужики, – сказал сидевший рядом второй оператор, до того молча слушавший разговор. – Мы ж все тут ради победы.

– Именно! – поддакнул Руль. – Ради победы. А для этого надо убивать любого нациста, которого мы найдём!

– Что-то я не вижу, – сказал я уже совсем спокойно, кивая в сторону поля, – чтобы водила того комбайна руку к солнцу тянул.

Все замолчали. Два толстых столба дыма деловито ползали по экрану. Руль косился на них зло, словно они смеялись над ним. Я тоже смотрел на поле. Два старых комбайна, два мужика в кабинах. Живые цели, которые мы не взяли. В сводке за день не будет «минус двух объектов» и победы тоже не будет. Будут только жара, пыль и тошнотворная серо-оранжевая патока. И рано или поздно кто-то из нас выстрелит. Только ради того, чтобы развеять её столь же яркой, сколь и короткой вспышкой разрыва.

Херсон, июль 2025

Уазик развёз нас по Светлику и его окрестностям, делая небольшие остановки для того, чтобы высадить нужного человека у расположения штурмового взвода, к которому его приписали. Сначала мы заехали в какой-то двор частного дома в том же районе, где находился штаб отряда. Где была вторая остановка, я не помню совершенно.

А вот меня выкинули последним на небезызвестной Углегорской ТЭС, возле одного из здоровенных производственных корпусов, протянувшегося огромным серым зданием вдоль водохранилища.

Ещё на подъезде к станции чётко помню яркое, почти осязаемое, поразившее меня ощущение. Будто я первый «сталкер» переигрываю. Сумасшедшая атмосфера циклопического советского брошенного сооружения давила своей гнетущей мощью даже в ясную солнечную погоду. Частично задетая разрухой 90-х, усердно битая жестокими боями лета 22-го, станция поражала своей монументальностью. Внушала какую-то иррациональную уверенность, что её невозможно не то что разрушить до конца, но и даже как-то весомо повредить хотя бы её часть. Мёртвая по сути, но при этом дышащая звуками бьющихся друг о друга ржавых листов металла на обшивке здоровенных охладительных кубов. С вездесущим скучным, но плотным гуляющим повсюду ветром, изредка завывавшим в закоулках сооружения. Настоящий памятник индустриальному постмодернизму, сконцентрированный в одном месте.

В своё время разработчики культовой игры очень чётко поймали настроение подобного места. Да, там была ЧАЭС, но поверьте на слово – сходство феноменальное. По крайней мере на субъективном уровне человека, прошедшего первые «сталкеры» пару раз. Если по модно-молодёжному – вайб у локации был потрясающий.

Теперь я смотрел и ощущал всё лично, проносясь вдоль серых корпусов с крепкими стенами. Ловил тот самый вайб всем своим естеством, если угодно. Очень много стояло всяких посечённых осколками трансформаторов с лапшой оборванных проводов, развороченных взрывами разбитых баков из-под непонятно чего, широких труб, идущих туда-сюда, посечённых бетонных блоков и колец; иногда попадались сожжённые ржавые корпуса машин, чьи скелеты рам были причудливо выгнуты в невозможные дуги. И при этом никаких аномалий и паранормальщины, всего лишь озлобленная на весь белый свет война. Битый кирпич, осколки бетона и прочий строительный мусор на этом колоритном фоне всеобщей разрухи почти не бросались в глаза.

Место умопомрачительное, в чём я убеждался в дальнейшем, выезжая на ротации. И к нему мы будем возвращаться, возможно, не раз. Размажем тягучую безнадегу советской заброшки, побитой катаклизмами истории, на несколько эпизодов. Сначала я хотел сразу всё здесь выдать. Но потом подумал, что такое жирное, сочнейшее на эмоции и рефлексию место нужно растянуть для большего впечатления. А ещё я сначала вместо «побитой» хотел написать «разрушенной», но не такая уж станция и разрушенная, несмотря на все усилия штурмовавших её наёмников.

Итак, меня высадили внутри одного из двух производственных корпусов, доставив на ПВД[21] четвертого штурмового взвода. Машина остановилась в начале строения, сразу за здоровенной воротиной, отодвинутой по рельсе. В ближайшем углу стояла огромная техническая пятиэтажная пристройка, размером с треть многоквартирного дома. Которая по высоте даже не доставала до потолка основного корпуса. Именно эту пятиэтажку обжил личный состав взвода.

Буквально с порога оказалось, что подразделение было пополнено людьми, с которыми мы ехали на войну. Причём той группой, с которой меня забрали из бывшего автопарка. Здесь были все пацаны, с кем я общался до этого, в частности Витя Долгий, уже знакомый вам. В дальнейшем тот факт, что почти весь взвод будет состоять из людей, с кем я общался и проводил время, сыграет с моим моральным здоровьем злую шутку. Война покажет себя, так сказать. Но пока я об этом даже не задумывался. Не буду рассказывать про всех парней просто потому, что с кем-то общался больше, с кем-то поменьше и большинство банально не помню уже. А заниматься простым перечислением позывных не хочу, чтобы не размазывать всех в какую-то бесформенную людскую массу. Война это сделала и без посторонней помощи. Моя же первоначальная задача – поведать вам собственную историю и впечатления. Потому в моём повествовании будут фигурировать единицы, про которых есть интересные истории или общение с которыми почему-то врезалось в память.

Помню, как знатно охренел, что почти все, с кем ехал, оказались тут. Они также закончили своё штурмовое обучение и в полном составе были направлены в четвёртый взвод. Где в ожидании задачи на выход занимались военной бытовухой: начищали оружие, вели типичные разговоры новых людей на войне, подгоняли снаряжение, ели, спали, ходили на фишку[22]. За чем я основную массу народа и застал, потому что они сидели и занимались всем перечисленным рядом с этой пристроенной технической пятиэтажкой. Разложившись на притащенных откуда-то диванах, креслах, стульях либо просто на вещах. Тут же горел положенный в таких случаях костёр. Вроде в обрезанной наполовину бочке, только не как в фильмах, а сделанной на манер мангала – горизонтально лежавшей на приваренных ножках. Там же кипятили чайник на поставленной сверху решётке и готовили всё, что только можно было приготовить.

Меня встретили как старого знакомого, которого давно не видели, чем неимоверно смутили. Потому что я многих знал в лицо, но по именам и позывным не помнил совершенно. Так что я дежурно со всеми перездоровался и, узнав, где находится штаб взвода, пошёл в сторону пятиэтажки. Там я представился командиру, которого до этого уже видел, когда он приезжал к нам на «Плиту» и присматривался к пополнению. Звали его, например, Гипат. Он мне сразу сказал, что я на днях поеду работать к уже действующему корректировщику, набираться опыта. «А пока размещайся, кушай, спи. Бытом занимайся». Я что-то промямлил в ответ, подхватил вещи и пошёл искать, где можно упасть. Народу во взводе хоть было и немало, но пятиэтажка таила в себе огромное количество технических и жилых помещений. А так как станция более не работала, то все комнаты так или иначе становились жилыми при надобности. Но мне повезло – я нашёл пустую каморку даже с двумя топчанами, где и раскидал всю свою нехитрую поклажу. После чего спустился к общей компании у импровизированного костра. Где влился в общий разговор и начал делать то же, что и все остальные, – готовиться.

Мне тогда помог нацепить и удобно подогнать подсумки на броник один лысый тип – например, Ремарк. Сразу скажу, что никак с немецкой антивоенной литературой не связан, просто созвучно. Да и в целом с книгами он был не особо в ладах. В дальнейшем мы не раз с ним будем пересекаться, вместе работать и – внезапный спойлер – вместе же поедем домой. Ремарк внешне очень походил на скинхеда из нулевых не только лысиной, но и комплекцией, и лицом в целом. Я вообще не удивился, что подобными штуками он действительно когда-то занимался. И берцы ему носить было далеко не впервой.

Помимо Ремарка я хорошо заобщался с Киндером и ещё одним типом, Браззером. Киндера я знал ещё по учреждению. Точнее, много слышал, ну а нормально познакомились уже тут. Когда он назвал свою фамилию, мне тут же припомнились смешные истории про дерзкого типа, который регулярно ругался с охреневшими работниками оперативного отдела, не давая себя унижать или обманывать. Если был повод, то мог и начальство послать куда подальше. Пару-тройку-много раз дрался с сотрудниками. Каждый приезд какой-нибудь проверки или общественников пытался попасть на приём, чтобы задать интересующие его лично и общество в целом по-настоящему важные вопросы. А не те, что приготовила администрация. За всю эту веселуху регулярно посещал изоляторы и жил в самом, м-м-м, нелояльном отряде. Браззер же оказался просто нормальным обычным типом с лысой головой и внешностью как у американского известного актёра определённого жанра. Собственно, от сходства такой позывной и взял. А ещё при общении с ним сразу чувствовалось, что у человека есть внутренний стержень, что может потянуть какие-то задачи.

В общем, компанию на поболтать и чего-то поспрашивать, поинтересоваться я нашёл сразу. Ещё был Тесла, но он по старой привычке общался со всеми по чуть-чуть. Тем не менее он и Ремарк мне больше всего рассказали про своё обучение. Что оно продлилось всего неделю, и то не полную. Но настолько насыщенную и богатую на переданный опыт, которого хватило с избытком (что будущие события покажут, и не раз). Там всё было по конторской классике – подъёмы в пять утра, марш-броски, полигоны, стрельбы, занятия по тактике, медицине, ориентированию. Рассказывали, как их делили на группы с задачей охотиться друг на друга. В результате чего они даже какого-то инструктора в плен взяли вместе с его группой, подготовив грамотную засаду.

Держа в уме последующие события – нашим пацанам ОЧЕНЬ повезло с учителями. Подготовка парней выпала на время, когда много бывших штурмовиков находились на реабилитации после первых жарких месяцев СВО. Но не сидели по санаториям, а учили прибывающее пополнение.

В дальнейшем эта ситуация весьма ухудшится, к сожалению. Потому что естественные процессы при скачкообразном расширении довольно тяжело игнорировать. Но конкретно Тесла, Ремарк, Киндер и остальные прошли через очень хорошую школу. Что спасёт не одну и даже не двадцать одну жизнь бывших заключённых, а теперь сотрудников ЧВК «Вагнер». И в то же время заберёт далеко не двадцать одну жизнь захистников незалэжной.

Дни протекали однообразно, так как делать было особо нечего. Разок ходили на другой конец корпуса к министерскому расчету РЭБ[23]. Испытать «мавик» на практике, проверить его устойчивость к помехам. Интересно же. Расчёт располагался в технических помещениях примерно на высоте пятого этажа. До крыши визуально оставалось ещё три-четыре лестничных пролёта. Вход в их техничку находился на небольшой галерее, подводившей к огромной стеклянной стенке корпуса. Из советских толстых квадратов сине-зелёных. В которых зияла огромная дыра от прилёта, по всей видимости. Настолько большая, что хорошо было видно западные окрестности станции. Через эту дыру мы дрон и запускали после того, как армейцы дали отмашку. У них оказался какой-то прикольный комплекс в виде сферы на треноге, стоявшей на крыше. Причём, когда я подвёл «мавик» вплотную к этой антенне, связь у дрона и вправду начала отваливаться по чуть-чуть. Отчего все сделали неправильный вывод о том, что этот комплекс бесполезен. Типа рядом летал, вообще никакого эффекта, и только в пяти метрах от шара начала связь сбоить. О том, что вывод неправильный, я узнал уже сильно позднее. Потому что вблизи шара, как ни странно, противник не летал. А на рабочей дистанции станция работала, как и должна была, – лишала дроны управления и сажала на землю.

После полётов мы опять зашли к ним в помещение. Пацаны, кто со мной ходил, больше чай пили и болтали. Я же подсел к оператору на рабочем месте и стал спрашивать про техническую часть, как-чего-когда-почём функционирует. Тем более то, что я видел на мониторе, мне частично напоминало срочную службу, когда я тянул лямку оператора РЛС. Рабочий интерфейс и там и там на компьютерах был простенький, а-ля «виндоус 95–98». Из чего я сделал вывод, что этот комплекс относительно новый либо очень модернизированный советский. Потому что на срочке мой комплекс был именно такой – разработка нулевых, поставленная на вооружение ближе к 2010-м годам. И почему-то подумал, что, наверное, и дальше весь РЭБ такой «новый» будет. Естественно, ошибся.

Так проходили обычные ротационные будни, о чём я тогда ещё не знал, естественно. Потому что ни на какой ротации пока не был. И как это всегда с ними бывает, закончились они, не успев начаться и совершенно неожиданно. Однажды меня разбудили очень рано утром, вроде аж в четыре часа. Полусонный Гипат в штабе взвода сказал, чтобы я собирался, потому что вот-вот на ЛБС отправляется машина.

Я пока не понимал, чего и как с собой брать, чтобы и удобно носить было и с голой жопой не остаться. Но в целом угадать и запихнуть всё необходимое в обычную эрдэшку[24] у меня получилось – не без советов товарищей, конечно. Остальное как обычно: каска, тяжеленный бронежилет, автомат – естественно, АК-74М,– БК[25], гранаты. В тот момент я отличался от обычного штурмовика сумкой с «мавиком» через плечо (это на виду) и несколькими радиостанциями по подсумкам. Одна «моторола» для связи с артиллерией отряда, вторая для внутренней связи штурмового взвода. Не помню, была ли у меня большая радиостанция в тот момент, или с ней я знакомился уже у напарника. Наверное, всё-таки не было. Такой габарит я бы запомнил точно.

Новой информации по работе при этом почти не сообщили, кроме того, что меня привезут к действующему корректировщику, с ним буду учиться, опыта набираться. Ну а я что? Всё это и так знал. Так что к тому моменту уже успокоился и просто ждал, чего как будет. Привык, интересно даже стало. Нетерпение возобладало над волнением.

Вскоре «карета» была подана. Я, водитель и ещё один тип на пассажирском закидали в «буханку» воду с пайками, после чего залезли сами и тронулись. Машина в утренних сумерках везла меня по обычным военным раздолбанным асфальтовым и разъезженным сельским дорогам. Время было очень раннее, окон либо не было, либо были заклеены, либо там не было видно ни черта, так что я оперся шеей о броник и пробовал дремать. Тем более ехали мы долго, хоть и не далеко: посадки восточнее Отрадовки и севернее Кодемы. Долго и недалеко, кстати, – типичная ситуация для войны. Где от пункта А до пункта Б по карте всего пять километров, а на машине все условные двадцать пять. Дороги прифронтового Донбасса осени 2022-го. И это ещё без FPV-дронов!

Через какое-то время «буханка» начала тормозить, и меня предупредили, что сейчас машина остановится и мне нужно будет быстренько выпрыгнуть. Дабы не задерживать разгрузку еды и воды, занимавшей немалую часть салона. Что я и сделал, выкинув все свои вещи в кучку. Затем помог парням достать груз. После чего они уехали, быстро попрощавшись. Ну а я стал ждать встречающего человека, о котором предупредили по рации.

Раннее утро, солнце только начинает выходить. Зелёная, немного полысевшая посадка хранила молчание. Мягкий чернозём с удовольствием пожирал берцы с сочным хлюпаньем. Серый туман, медленный и ленивый (прям как я), отступал, освобождая место сизой, еле заметной дымке. Окрашенные золотистым сгустки тумана стремительно расползались, исчезая почти на глазах. Казалось, что земля дымилась.

Рядом, в поле, в ста шагах от меня, из земли еле выдавался небольшой холм. Оттуда ко мне бодро шагал силуэт в военной форме. Именно туда мне и нужно было, как оказалось. Потому что холм на самом деле – вход в бетонный бункер. Который являлся частью старого вэсэушного укрепа, еще послеатошных времён «соблюдения» Минских соглашений.

Встречающий представился, например, Чипом и сразу повёл меня в сторону укрытия. В том бункере сидел замком[26] четвёртого взвода. Внутри всё было по-военному впритык и плотненько, но меня на нарах разместили. Я обратил внимание, что всего лежачих места четыре и после моего прибытия все они оказались заняты. Ну и кто же четвёртый? Мой будущий учитель и напарник. Он отсутствовал на тот момент, куда-то ушёл, но обещал вернуться.

Пока его ждал, расположился, пообщался с пацанами. Разговаривали, видимо, за типичное «чего, как, сам откуда», потому что не запомнил ничего из тех разговоров, да и ребят особо не припомню уже. У Чипа история стандартная: попал на войну как я, сначала в штурмовики. Потом уже в связисты, потому что волок в теме. Чем-то особо, кроме вечной улыбки и перманентного недосыпа на лице, не выделялся. Замок[27] же пришёл в компанию с гражданки. Он особо много не говорил, я тогда не вникал из-за чего. Может, просто человек скрытный. Но позже другие люди мне расскажут, что однажды война его сломала. То ли под обстрел жёсткий попал, то ли под авиаудар, когда их накрыло сильно. С тех пор боялся открытых пространств, не мог из-под земли вылезти. Он этого, конечно, сам не признавал, но люди вокруг всё видят. В общем встретили меня приветливо. Чип сразу дальше спать завалился, потому что они сидели по очереди на радиосвязи. И в тот момент бдел замок, так что в основном с ним я и разговаривал, а точнее, пытался.

У среднего читателя, возможно, назрел очевидный вопрос – почему я пишу только позывные людей? Ведь было бы проще запомнить того же замка, с которым я сейчас беседовал, если бы помимо позывного он представился по имени. Тому есть причина: в конторе сотрудники назывались нечасто. Скажем так, это было делом каждого. Обычно все по позывным общались. В шестом отряде так вообще рекомендовалось всем представляться только по позывным и никому свои имена, да и любые другие данные не сообщать. Наёмническая этика, если угодно. Которая у нас по большей части соблюдалась. Речь здесь идёт о личном общении. По радио в работе все друг друга знали исключительно по позывным. Так что имён окружающих я почти не знал, как и они моего. Это правило повседневной жизни пройдёт со мной через всю командировку.

Вскоре в бункер ввалился обросший, немолодого вида мужик вполне себе обычной военной внешности околобомжеватого немытого окопного жителя. В ни фига не стандартном бронежилете, а в уменьшенном понторезном, похожим на натовский. Но на нём снаряга висела не для красоты или показухи, что у владельца много денег. У типа в броне стояли самые крутые плиты, которые на тот момент можно было достать. Причём ему их подогнали за то, что человек хороший. Бывает, сам через подобное пройду вскоре. Ну а пока мы с ним поручкались: чего-кого, как сам, откуда и куда, ну и прочие общие штуки. Чуть позднее я постепенно буду раскрывать его личность (в разумных пределах анонимности), чтобы вам было интереснее. Да и логичнее так, не за первые ж десять минут я человека узнал. А пока запомните, что звали его, допустим, Шалом.

Посидели, погоняли горячее. Точно помню, что я чаёвничал, а остальные скорее кофе пили. Наверное, больше всего я рассказывал, откуда приехал и чего умею. В общем стандартное раннее сонное утро, когда всем бы ещё спать и спать, но работа ждать не могла. Так что мы с Шаломом дочавкали и пошли на выход. Естественно, в бункере я скинул весь свой лишний шмурдяк[28], оставшись при автомате, броне, БК, гранатах и сумкой с «мавиком». Ещё какую-то еду с собой взяли и воды бутылку-другую. Так что потопали мы на запад с напарником/учителем/старичком мудрым/Шаломом относительно налегке.

Выше я небольшую, как будто бы даже красивую зарисовку погоды и пейзажа дал. Ну где про «„буханка“ оставила в тумане», вот это вот всё. Забудьте. Чернозёмные поля на Украине с сентября по май – зло. Не абсолютное, типа страху нагоняет, убить пытается. А такое: вредное, мерзковато-безобидное (на первый взгляд). Пришёл мне на ум один пример: кто смотрел диснеевский мультик про Геркулеса вроде, там Аид был. Вот у меня почему-то ассоциация с этим Аидом такого зла. Хоть убейте – не знаю почему, мультик-то я смотрел давным-давно, но этот злодей сразу вспомнился. Такая жадная земля поедает тебя словно сытая корова траву. Очень медленно, целенаправленно, чавкая и прихлюпывая, но не до конца. Причём сразу, не размениваясь на обманчивые пейзажи и не обманывая. Начинает поглощать с первого шага.

Чернозём жирный, тяжёлый, цепляется за ноги, остается на обуви, подошве, волочётся за тобой, не отпускает. Иногда даже пытается разуть буквально. Особенно после сырых ночей. Про дожди я вообще молчу – в такие дни можно было по икры уйти и остаться без обуви на очередном шаге. А потом падаешь на колени, засовываешь руку по локоть в довольную, хлюпающую массу, пытаясь среди податливой жирной земли, стремящейся сомкнуться вокруг твоей руки, найти ботинок. В итоге достаёшь, конечно, чертыхаясь и злясь. Но ничего поделать не можешь. Это ж земля. Кому-кому, а ей твои беды абсолютно неинтересны.

Рядом же, по нехоженой траве, особо не потопаешь – в полях могли оставаться всякие неприятные штуки. Вполне себе полноценно ультимативно злые. Лежащие там для того, чтобы тебя убить. Правда, не деятельно, а поганенько-коварно, терпеливо ожидая твоих ошибок. Мины, неразорвавшиеся снаряды. Так что волей-неволей, а шагать ты будешь только там, где ездили/ходили до тебя, – по проторенным дорожкам. Если хочешь живым и с целыми ножками остаться, конечно.

Тут встаёт выбор – идти внутри посадки или по дороге рядом. И там, и там грязища, особо не разогнаться. В посадке безопаснее, потому что с воздуха не заметят. Я напоминаю – осень 22-го. FPV-дронов, «Баб-Яг» ещё нет, а «мавики» физически залететь глубоко не могут. По дороге же – быстрее, потому что идешь по прямой, не петляя меж деревьями. До места работы нам было порядка четырёх километров пешком, так что мы шли по дорогам, только на второй половине пути свернув в посадку.

Разговоры за то да сё продолжались. Выделю один запомнившийся момент – почти сразу Шалом сказал, чтобы я выкинул гранаты, ибо незачем. Одну только оставь, говорит. На самый крайний случай. Какой? Корректировщиков в плену никто не жалует, мягко говоря. Вот на такой. Ну а идём мы на природе: справа поле, слева деревья, куда кидать-то? Я ж ещё человек не совсем военный, не понимаю ничего. А он говорит: да прям в посадку и кидай. Я хоть и не сразу, но побросал три эфки[29] под кусты, внутренне сопротивляясь тому, что я мусорю на природе. Это ж, блин, не обрывки упаковки от крекеров – это гранаты! Война начинала брать своё в мироощущении. Вот с таких в том числе безобидных мелочей люди тут и меняются. Потихоньку, незаметно, но неотвратимо.

Где-то на пути мне встретились первые мёртвые вэсэушники. Два тела лежали в стороне от тропы в начале очередной посадки. Я тогда у напарника поинтересовался, а чего они тут валяются, не убирает никто. Отдыхают ребята, говорит. Нормально так отдыхают, уже почернели на солнце. Так я впервые встретил врага. В связи с тем, что дальше трупы редко попадались или их не было вообще, в ходе разговора всплыла военная тема. Что, мол, мы их не столько убиваем, сколько просто выдавливаем, потому отходить успевают. Наверняка в тех посадках так и было. Но до них – в Кодеме и ещё раньше на ТЭС – противник сидел крепко и потери нёс немалые. Это то, что я слышал. А вот после, в Отрадовке, Опытном и дальше в посадках на западе, когда наша артиллерия стреляла уже по Бахмуту, я всё это видел и даже принимал непосредственное участие. За разговорами мы приближались к по-утреннему тихому фронту.

Последние два километра начинались уже сплошные позиции четвертого взвода – бывшие вэсэушные блиндажи и окопы, ныне обжитые нашими штурмовиками. Тут я постепенно знакомился с людьми, по большей части такими же «кашниками»[30], как и я, только с более ранних привозов. Но особо мы не задерживались. Обычные житейские фронтовые разговоры: чего-как дела, что там впереди, много ли стреляют и прочие жили-были. Тут нужно добавить одну штуку, которую я тогда особо и не заметил. Несмотря на то что мы шли по относительно тихой посадке, по правую руку от нас (севернее по карте) соседний штурмовой отряд пытался пробиться в немаленькую деревню Зайцево, двигаясь по отросткам посадок, отходивших от нашей в сторону населённика. И если, когда мы утром шли, стояла относительная тишина, то позднее постоянная перестрелка с разрывами в том районе будет обычным фоном нашей работы.

Ну а пока мы добрались до первого знакомого Шалома. Звали его, например, Зима. Молдаванин по национальности и при этом штатный санинструктор взвода. Они с Шаломом хорошо знали друг друга, потому напротив его ямы мы подзадержались. Ну я так просто поручкался, представился, а мой учитель начал подкалывать Зиму. Мол, вот ты молдаванин, а окоп у тебя чего-то несерьёзный, не соответствуешь стереотипам. Справедливости ради, то была неправда. Яма Зиме досталась неплохая – почти готовая заготовка под небольшой блиндаж, хоть и неспособный противостоять прихотям погоды, потому что нормальной крыши не было. Так, ветки да накиданная плёнка или что-то в этом роде. Позднее одной ночью, когда всю округу будет заливать мощный ливень, Зима, матерясь и вычерпывая воду, полностью оправдает стереотип про свою национальность. Ибо яма у него превратится в образцовое укрытие для человека на передовой после спонтанно проведённого ремонта. Увы, ненадолго.

Когда до конца посадки и врага оставалось полтора километра, мы подошли ко весьма примечательному перекрёстку. Сразу бросились в глаза следы ожесточённого боя – метров по десять в каждую сторону от пересечения асфальтового покрытия и просёлка не было никакой растительности вообще, но лишь горелая, серо-чёрная земля, мелкие остатки растительности и кустарника. Чуть дальше шли побитые, раскрошенные ураганами осколков лысые стволы деревьев. Мёртвое место, как оно есть. Идеальная локация для съёмки фильма ужасов для призыва чего-нибудь нехорошего. И это в ясный-то день!

На сам перекрёсток мы не пошли, это было чревато обнаружением со стороны Зайцева и попаданием под миномётный прилёт или обстрел со стрелковки. Так что заранее Шалом вышел из посадки на протоптанную через поле широкую тропу, огибающую перекрёсток с юга, по которой ходили все, кому надо было дальше на запад. Выйдя на дорожку через поле, мы были хотя бы чуть-чуть визуально прикрыты от Зайцева пожухлой полевой растительностью. Вроде бы сухим подсолнечником, но я не уверен.

Так мы свернули на юг, в сторону Кодемы, и пошли по разбитой боями асфальтовой дороге вдоль зелёнки. Почти сразу мы завернули ещё к одним знакомым Шалома. В посадке среди деревьев и кустарника была хорошо замаскированная огневая позиция пацанов с четвёртого штурмового. Здесь меня познакомили с расчётом АГС[31], в котором работал неплохой специалист с позывным, например, Яша. Человек в бытность свою срочником с 82-мм миномётом спал, ел, бегал, прыгал, выстрелил под тысячу мин. Тогда почему его поставили на АГС, а не на миномёт, который во взводе тоже был? Скорее всего, из-за того, что «кашник». Поначалу же сразу на специалистов не брали, надо было в обязательном порядке через штурмовиков пройти. А АГС в силу дальности стрельбы всё же поближе к передовой находится. Но вскоре этот момент будет исправлен – Яшу сначала поставят на командира 82-го миномёта, потом вообще сделают начальником тяжёлого вооружения во взводе, ответственным за все расчёты четвёртого штурмового, а не только за миномётчиков. В дальнейшем я с ним не раз буду работать и пересекаться.

Минут через десять мы всё-таки пришли на нужное место – бетонный полукапонир на двух человек, привезённый в посадку на грузовике году эдак в 15–16-м. И почему-то смотрящий на запад. Впрочем, моих поверхностных познаний в фортификации хватает, чтобы я не сильно такому удивлялся, потому что укрепления строят по своей логике согласно плану. А значит, наш небольшой дот поставили сюда не забавы ради, а согласно общему замыслу всего укрепрайона.

Но в нём мы расположились не сразу. Сначала прошли дальше, потому что Шалому сказали про место поинтереснее. Таким «интересным» местом оказался небольшой окоп в той же посадке чуть южнее, только с сюрпризом: рядом с бруствером оказалось навалено несколько десятков тээмок[32], причём как раз со стороны противника в аккуратную пирамидальную кучку. Коллегиально было принято решение вернуться к бетонному полукапониру. Не без шуток, что место, конечно, хорошее, но со слишком мощным потенциалом. Не вывезем работу такую.

Помимо отсутствия кучи взрывчатки рядом, наш дотик был превосходно расположен. Входной проём смотрел к нам в тыл, а бойницы на север, юг и в сторону врага – на запад. Короче, защищены были порядочно от дежурных обстрелов. Перед нами лежало голое поле, постепенно уходящее вверх и потом спускавшееся вниз, уже к противнику. Так что нас разделял естественный перепад высот, и наблюдать глазами мы могли только верхушки деревьев соседней посадки, занятой вэсэушниками. Что для корректировщика – благо. Невооруженный глаз оппонентов тебя не увидит, а вот твой вооруженный посмотрит на противников сверху, найдёт кого надо, да ещё и посчитает личный состав.

Внутри оказалось почти пусто. Вдоль левой стенки на полу лежал старый каремат, раскатанный тут кем-то очень давно. На него мы бросили вещи и разложили пожитки с рюкзаков, радиостанцию и рабочий инструмент – дроны. Там же по углам раскидали воду с едой. Подготовились к рабочему дню. На расчёт у нас было два вторых «мавика», семь аккумуляторов, две зарядные станции, два пульта, два автомата, с десяток магазинов, пара гранат, что-то сыпучее из сухпайка, бутылка-другая воды…

Если непрерывно летать, то заряда нам хватало в лучшем случае на полтора часа работы. А по факту – всего на час. Так что мы обычно тратили несколько аккумуляторов и дальше поднимались только по команде со стороны Лешего. И так до вечера. Работы в те дни как таковой не было в первую очередь из-за маленьких возможностей для полётов. Поэтому мы даже и не стреляли вроде с той посадки, не корректировали то есть. Потому что у хорошего корректировщика в хорошей организации стреляет не автомат, а орудие, с которым работаешь.

Здесь я впервые почти потерял дрон. В одном из первых полётов не рассчитал время до окончания заряда и начал сажать «птицу» недалеко от того перекрестка, где мы сворачивали на работу. Сигнал пропал на высоте пары метров от земли, но я успел заметить, что дрон приземляется буквально на углу в поле. Настораживали только мгновенная пропажа сигнала и прозвучавшие в момент посадки автоматные выстрелы. Впрочем, я на них внимания уже не особо обращал, потому что фронт «жил» вполне себе обыденно – прилёты и редкая стрелкотня окружали наш дот периодическим и в то же время почти постоянным гулом. Тем более наша посадка с севера на юг тянулась от Зайцева, занятого противником, до Кодемы, где уже были наши. И регулярно по зелёнке враг давал короткие очереди из крупнокалиберного пулемёта. Поначалу свист пуль, сбивающих ветки над головой, пугал, но вскоре приелся. К этому всему очень быстро привыкаешь, кстати. Потом уже тишина кажется чуждой и странной, таящей в себе опасность.

Ну, потерял дрон, значит, надо идти забирать, тем более возможность есть. Броник, каска, автомат, ну вы поняли, короче. Напарник остался в полукапонирчике со связью, я же потопал искать пропажу. Время было часов 10–11 утра, как мне помнится. Солнце знатно припекало, утренняя дымка рассеялась, жадная землица чуть подсохла и перестала пытаться забрать мои берцы. Но налипать толстым слоем на подошву – нет, такой роскоши я был лишен.

Дойдя почти до перекрестка, я глубоко выдохнул, опустил голову в землю и резко свернул в поле на восток – искать дрон, периодически останавливаясь, чтобы поднять голову и осмотреться. Надо ли напоминать, почему остальное время я смотрел под ноги? Бродил я так минут пять, пока меня не окликнули со стороны посадки у перекрестка. Неудивительно: таких дурачков, ходящих по открытке среди возможных мин и наверняка имеющихся неразорвавшихся боеприпасов, ещё поискать надо. Почти сразу кричавший мужик понял, что я ищу дрон, и буквально рукой показал мне, где он лежит – совсем близко к самому перекрёстку, на краю поля, где уже начиналась лысая выжженная земля.

«Мавик» оказался подбит. Пуля вошла сбоку, пробила аккумулятор на «спине» дрона навылет, не повредив корпус и платы с внутренностями. Так как произошло это на высоте пары метров над землей, то плюхнулся он достаточно мягко и даже не повредил камеру – повезло знатно. Лопасти тоже были целы, так что первое впечатление – полетает ещё.

Я, уже понимая, что произошло, потопал к этому мужику. Так же, не поднимая головы и тщательно осматривая землю под ногами. В небольшом окопчике-яме у края посадки, перед облысевшим от жесточайших боёв перекрёстком, на входе в подобие блиндажа состоялся тарантиновский диалог дроновода и штурмовика с группы подноса. Замечу, что в конторе штурма и подносы не отличались почти ничем. В любой момент одни меняли других. Да и большой вопрос, кому тяжелее было тянуть ежедневную лямку. Подробнее про подносов сильно дальше, когда повествование дойдёт до истории про одного конкретного человека.

Перед последующим разговором необходимо пояснить: при взлёте мы докладывали о том, что сейчас появимся в воздухе, на КП Лешему по нашей станции и всем окружающим по взводной радейке. Таков был порядок вещей в отряде. Со связью во взводах всё было очень прилично, потому что на каждой позиции было минимум по одной «мотороле». В том числе и в этом окопе также стояла рабочая радиостанция. Так что все были предупреждены заранее. Собственно, диалог без мата и в сокращённом виде:

– На фига свой дрон сбили?

– А чё это он над полем висит, смотрит на нас?

– Предупреждали же, что летаем тут.

– Я не слышал.

…

– Вообще хохлы так снижаться на пять метров не будут, они на вас сверху смотрят с двухсот и более метров. Ты вэсэушный дрон на такой высоте не увидишь, да и не услышишь особо.

– Я тут уже два месяца, меня эти «птицы» задрали, потому стреляем во всё, что видим.

В дальнейшем такая позиция будет проблемой глобальной. Всех учили (да люди и сами к этому приходили), что сбивать надо любой увиденный дрон, не дожидаясь разбирательств, – свой или не свой. Тогда я этого ещё не понимал, потому и попытался объяснить, что снижаться в тылу у врага до земли никто не будет. Ибо незачем, да и связь пропадёт. На что услышал «я воени, парень офигени, мне виднее» и свернул свои попытки просветительской деятельности. Свернул надолго, аж до второй командировки, но об этом, возможно, сильно позже.

Напарник на эту историю лишь плечами пожал, выдал вечное «чего с людей взять» и махнул рукой. Мы продолжили куковать в дотике до вечера, периодически поднимая дрон и объективно страдая фигней. Хотя одну вещь важную всё-таки сделали. С помощью дрона Шалом провёл разведку вэсэушного укрепа западнее, через поле. Так называемый (надеюсь, не только мной) отрадовский укреп занимал немалую площадь, протянувшись километрами вырытых экскаваторами и другим тяжёлым транспортом окопов по огромному восточному склону долины, идущей с юга на север к Бахмуту. Помимо добротных, хорошо видимых с воздуха и на спутниковых картах траншей, там были ещё и такие же заметные открытые капониры для техники (конечно же, пустые на тот момент), и холмики блиндажей и бункеров. Позднее в этом укрепе я проведу немало времени, так что расскажу о нём уже изнутри, когда до этого дело дойдёт.

Есть ещё одна запомнившаяся история из первых дней работы с нашего дотика.

Зачем-то понадобилось сходить на мёртвый перекрёсток, вроде опять дрон не дотянули. Или передать/забрать что-то у кого-то. В любом случае пошёл я, так как ходить мне очень понравилось. Что спустя столько-то лет ничегонеделания неудивительно. Вообще одна из немногих полезных приобретенных штук по итогу моего пребывания в мёртвом доме.

Сделал, что нужно было, и собирался уже возвращаться обратно, когда мне навстречу попалась эвакуация – четверо типов на носилках несли пятого. Передо мной остановились и попросили помочь: нужно было заменить одного в край задолбавшегося человека. Я сказал, что не могу, надо дальше на работу топать. Но после фразы «тут 100–150 метров осталось» согласился без колебаний.

Пацаны отдышались секунд пять, поменяли руки, мы все взялись за носилки и очень быстро пошли. Было тяжело, и прошли мы немного подальше. Но я на это внимания не обратил, ибо откровенно пялился на раненого. Потому что, ещё когда они остановились напротив меня, я сразу посмотрел на лежачего. Ибо глаза отвести было невозможно. Больше всего запомнил расколотую сверху кое-как перемотанную голову и вытекающую с неё розовую массу с комками чего-то липкого на матерчатую ткань носилок. По цвету оно всё было как упаковка от старой жвачки «Дирол кидз». Если б мне не сказали, что человек ещё жив, я бы в жизни не поверил.

Помог донести до очередного куста, где пацаны по команде остановились и опустили раненого на землю. После чего оставил группу эвакуации у посадки и поспешно потопал обратно, обрабатывая увиденную картину. И только когда удалился от них шагов на двадцать, понял, насколько тяжело нести неподвижного человека даже вчетвером. А точнее, вспомнил глубоко забытое, потому что разок на срочной службе тем же самым занимался. Только на учениях с ненастоящим раненым. И тогда меня вымотало физически. Сейчас же тяжесть в руках была далеко не на первом плане. Но в целом как-то нормально переварил, для первого раза очень даже неплохо. Тем не менее те носилки, пропитывающиеся розовой кашицей, я запомнил очень хорошо.

Не дойдя метров ста до перекрестка, мои размышления о человеческой жизни на войне прервал короткий свист и стремительный разрыв минометного прилёта впереди в посадке. Это был первый обстрел, который проходил непосредственно рядом со мной. Так что я, как обычно бывает в первые разы, между умным (чему учили) и тупым (по наитию) решением выбрал что-то посередине. А именно: идти вперед не прекратил и в посадку не свернул переждать, но подошёл к краю дороги, где между ней и посадкой тянулся неглубокий овражек.

В таких обстоятельствах мне крупно повезло в первый раз. Так сказать, вопрос решился парой шагов не туда или парой секунд заминки не там. Если следующий прилет упал без звона сверху куда-то в поле на расстоянии, то третий зазвучал совершенно по-другому. Резкий свист навалился концентрированно, приобретя какую-то тяжесть и плотность, возрастая с каждым мгновением. Я мгновенно понял, что эта мина – моя. Вряд ли сработали рефлексы – откуда им взяться в первые дни? Наверное, инстинкт какой, хотя я даже подумать что-то успел. Упал не просто в канаву между посадкой и дорогой, но прыгнул рыбкой чуть вперед, где под несколькими сухими ветками на дне была небольшая воронка от предыдущих обстрелов.

Броник и каска проломили ветки, вогнав меня в воронку и порядочно припечатав в тёплую землю. При этом я ещё и рефлекторно свернулся в позу эмбриона. Где-то в этот момент нарастающий тягучий свист оборвался близким, чуть оглушившим разрывом. Возможно, это была первая лёгкая контузия, но вряд ли. Не буду придумывать про то, чего не помню, но острое визжание просвистевших над головой осколков я услышал и запомнил чётко.

Броник и каска проломили ветки, вогнав меня в воронку и порядочно припечатав в тёплую землю. При этом я ещё и рефлекторно свернулся в позу эмбриона

Мина упала в нескольких метрах дальше по центру дороги, обдав меня упругой волной тёплого воздуха и комьями падающей сверху земли. Я достал радейку, поедая нахлынувший адреналин вёдрами. Заметил, что таки поцарапал шею, пока летел сквозь ветки, и вышел на напарника:

– Шалом, я тут подзадержусь немного.

– Да я слышу, понял уже. Нормально всё?

– Да, отдохну чуток, полежу.

Первый обстрел я переварил. Тем страннее окажется моё поведение через пару недель, когда я уже буду немного научен войной. Тогда напарник буквально спасёт нас обоих из-за того, что я никак не среагировал на опасность.

Полежал я минут десять, вслушиваясь в накатившую тишину с ниоткуда взявшимся интересом. Убедился, что обстрел закончился, поднялся, отряхнулся от веток. Покрутил головой, увидел чёрно-серый блин разрыва на дороге в нескольких шагах от меня. Достал здоровенный сук сзади из-под бронежилета, настырно давящий в спину, и пошёл дальше. Показалось, будто едкий запах пороха почуял мимолётом. Но это уже воображение скорее.

Обратно добрался без происшествий, изредка пригибая голову от свистящих поверху пуль крупнокалиберного вэсэушного пулемёта, стоявшего на окраине Зайцева и периодически гвоздящего посадку навесом. Кстати, ни разу не слышал, чтобы этот пулемётчик кого-то действительно задел, но в тонусе держал всех изрядно, конечно.

– Ну что, с почином! – встретил меня Шалом, не отрываясь от пульта.

– Ага, зашибись, блин, почин.

Навряд ли такой диалог был, но что-то похожее на обсуждение обстрела и переноски раненого мы точно пережёвывали. А вообще, отпустило меня ещё на дне воронки. Адреналин как-то быстро переварился, да и страшно особо не было по итогу. Так я на деле выяснил, что могу спокойно пережидать близкие разрывы без панички и спонтанной беготни. В дальнейшем это подтвердилось.

Остаток дня прошёл спокойно, и под вечер мы собрались и тронулись в обратный путь. Как я уже говорил, на тот момент аккумуляторов у нас в сумке лежало кот наплакал. А ночных дронов в те времена ещё не то что у нас – у противника почти не было. Я сейчас про малые коммерческие коптеры. По большим «птицам» ничего сказать не могу, потому что в нашем отряде первая «зала»[33] с возможностью ночных полетов появится зимой 22–23-го. Ночные «мавики» начнут массово попадать в загребущие руки вагнеровских корректировщиков примерно тогда же.

Ну а пока мы шли на восток, согреваемые прощальными лучами уставшего солнца. Помнится, очень хотелось помыться, хоть я и не вымок особо тогда. Скорее всего, нервное, не уверен. Всё-таки в один день и под обстрел попасть, и на содержимое черепушки человека глянуть – впечатлений достаточно для появления чего-то нервного. Потому по приходе я взял две бутылки воды и попробовал как-то нелепо вымыться у входа в бункер. На что был сразу же отчитан, что страдаю фигней и вообще палюсь, стоя на открытке. Да и воду бутилированную выливать – почти преступление.

И это все было абсолютной правдой. Но также и правдой являлось то, что мне необходимо было помыться. Я бы тут мог сказать что-нибудь литературно-художественно-пафосное, например: «Смыть с себя переживания этого долгого дня». Но нет, я просто очень хотел помыться. И тогда я полноценно открыл для себя влажные салфетки. Вообще на данную тему не высказывался только ленивый. Что влажные салфетки стали лучшим изобретением человечества с точки зрения солдата на войне. И это полностью оправданное утверждение. Они совмещают столько полезных функций, связанных с гигиеной, что сейчас на фронте распространены повсеместно. Вообще, я подозреваю, что производители салфеток знатно так озолотились после начала СВО. Как и заводы, выпускающие энергетики, к слову.

Ночь прошла спокойно, если не считать дождя на улице. Но нас это никак не коснулось, к счастью. Спал я как убитый (вообще это очень быстро войдет в полезную привычку), так что о ночной непогоде узнал уже на следующее утро, когда мы вышли из блиндажа на работу после утреннего ритуала распития чая/кофе.

Так пройдут следующие три недели моей жизни. Пожалуй, самые значимые для нынешнего мировоззрения три недели: вечером попытки помыться, с утра чего-нибудь попить или пожевать да порция утреннего воздуха, охлаждающего лёгкие. И ежедневная работа. Слишком серое слово для того, что порой происходило. Но другого не будет. Три недели перелома, взросления, привыкания, акклиматизации, вхождения в новую жизнь. Назовите, как хотите. И окажетесь правы.

Третий рабочий день не принес ничего принципиального нового в мои впечатления. Очередные жирные порции адреналина и другой биохимии я хапану позднее. А вот знакомства и интересные разговоры случились и тогда.

Вообще, сейчас, вспоминая задним числом, выходит очень интересно: первые именно рабочие дни у меня получились весьма концентрированными на персональные события и новые впечатления. То есть вы понимаете, даже ничего выдумывать для красного словца не нужно и вспоминать того, чего не было. Вот «свезло» же.

В этот день к обеду, когда мы отлетали три или четыре аккумулятора, я присел на уши напарнику с давно оформившейся в моей голове настырной мыслью: на хрена нам ходить за четыре километра по посадкам и полям, если южнее нас по карте, в полутора километрах по относительно целому асфальту, расположилась Кодема. А в ней – наши миномётчики, у которых по-любому есть работающий генератор, где можно зарядить аккумуляторы, а то и вообще ночевать. Эту тему я поднимал потихоньку и раньше, плавно прощупывая почву. Но именно тогда решил, что нужно предпринимать деятельные усилия для упрощения процесса работы. И повышения личного комфорта, конечно, куда же без этого. Ведь я всерьёз рассчитывал на то, что миномётчики разрешат ночевать у них.

Не в бетонном бункере в земле, а в деревне доме. Эта идея затесалась в моей голове после того, как я убедился в разговоре с Шаломом, что нам ни у кого спрашивать разрешения на своё перемещение не нужно. Если работе не помешает – пожалуйста, хоть в голом поле ночуйте. А тут не то что не помешает, но и эффективность свою повысим. Ведь ходить от деревни гораздо меньше и быстрее. Дорога-то – асфальтовая, и всего полтора километра. А значит, можно ходить заряжать аккумуляторы посреди дня, увеличивая общее время работы в целом.

Более того, когда Шалом по радейке начал выходить на миномётчиков, оказалось, что одним из расчётов командовал его знакомый. Правда, не помню почему, может, не было на месте этого знакомого, но в гости нас позвал соседний расчёт. А конкретно в тот момент на радейке сидел товарищ с позывным Роллтон, например. Который подтвердил догадку насчёт работающего дырчика[34] и пригласил заходить в любое время. Я уже обрадованный собрался было топать заряжать часть аккумуляторов, когда мы поняли, что зарядки-то с собой не брали за ненадобностью. Расстроившись по поводу того, что разведку деревенских удобств провести сейчас не удастся, я вышел по радейке на Роллтона и спросил, нет ли у них, случайно, базы для подзарядки аккумуляторов от второго «мавика», особо не рассчитывая на чудо. Потому что ну откуда у миномётного расчёта могла быть база для зарядки аккумуляторов?

Вы не поверите, да и я сначала не поверил и офигел, но база была. Оставив напарника в одиночестве в нашем дотике на случай поступления команды на взлёт, я чуть ли не бегом бросился в Кодему, взяв с собой разряженные аккумуляторы. Полтора километра по асфальту я прошел весьма бодро, чуть ли не подпрыгивая от предвкушения, минут за десять. Это был один из тех моментов, когда чувствуешь, что будто бы управляешь реальностью и тебя прёт неимоверно. Отчего всё даётся очень легко и физически, и морально.

Посадка уходила на юг вдоль старой дороги, которую в паре мест перегораживали одиночные поваленные деревья. Занесенная посечёнными ветками и листьями и изредка разбитая прямыми попаданиями, дорога постепенно спускалась вниз. Сбоку сплошной стеной тянулись почти целые деревья и кустарник. Ярчайший контраст с облысевшей, выжженной мертвечиной перекрестка на севере. Спустя минуты две приятной прогулки ощущение нахождения на войне куда-то делось. Солнце, почти тишина, лёгкий ветер и редкие птицы в листве. Казалось бы, разница в полкилометра, а дорога ощущалась уже совсем по-другому.

По пути попалась вертикальная стела, приветствующая путников. Постсоветская разруха, пожирающая всё, до чего дотягивались её жадные руки, не пощадила и этот одинокий рукотворный объект. Что странно, потому что сама деревня была достаточно богатой. Уж чего-чего, а приветственные инфраструктурные штуки, даже сугубо декоративные, администрация могла бы и в порядке поддерживать.

Спустя несколько минут тихой дороги меж двумя посадками я вышел к деревне. Кодема предстала передо мной побитым войной немаленьким населённым пунктом. Большое количество крепких домов из кирпича или камня предопределили судьбу этого населённика как места жестоких боёв с применением большого количества артиллерии и тяжёлого вооружения. Потому что автоматами и гранатами людей из прочных домов выкуривать тяжело. Почти все здания были отмечены следами прошедшего сражения. Но именно разрушенных хозяйств встречалось не так много. Как я уже сказал, большинство построек были очень крепкими.

Дорога спускалась к Кодеме плавно, по некрутому склону. Нужный двор нашел сразу, так как мне скинули точку в альпине[35]. По ней ходить, даже по ориентирам, сфотографированным спутниками сверху, – одно удовольствие. Не буду лукавить – мне нужен был первый двор по правой стороне на въезде в деревню. Так что даже при большом желании заблудиться было бы проблематично. Да и как-то быстро выяснилось, что с ориентацией на местности у меня не так уж и плохо. Особенно с альпиной на телефоне.

Нужный двор был совместным для двух хат и деревенского жита-быта: сами дома, сараи, пристройки. Я зашёл в нужное мне хозяйство, лишний раз убедившись в этом, так как где-то рядом бодро тарахтел генератор. Хата стояла слева. Старая крыша из потемневшего шифера. Полинявшие хлопья светло-синей краски на стенах. Напротив стояли закрытые покосившиеся сарайчики. Чуть дальше их то ли недостроенный, то ли разрушенный войной кирпичный дом. Скорее – недостроенный. Как выглядят разрушенные, я ещё насмотрюсь, разница там колоссальная. Впереди двор упирался в сплошной густой кустарник с деревьями. Туда уходила тропинка из примятой травы, и там же в глубине рычал дырчик.

Я повернул налево и вошёл в распахнутую дверь. Сразу за ней в сенях была лестница в подвал, возле которой стоял стол, на котором лежала большая «моторола». За столом меня встретил дежуривший на связи Роллтон. Личность, с одной стороны, обычная, с другой – в моей истории не раз появлявшаяся и сыгравшая определенную роль в, не побоюсь этого слова, исторических событиях. А именно: забегая сильно вперед, благодаря этому человеку лично и его расчёту в частности пятый штурмовой отряд сможет зайти в Клещеевку спустя месяц кровавой мясорубки в посадке перед деревней. Ну а пока меня встретил немного заторможенный от недосыпа (или чего другого – я не вникал) пацан примерно моего возраста, с забавной манерой речи прожжённого любителя сношений с Марией Ивановной.

– О-о-о, здорова, тебя ждём?

– Да, да, здорова, Роллтон. Чего-как, можно у вас тут подзарядиться?

– Конечно, давай сюда своё добро.

Нормально познакомились. Почти сразу он сказал, чтоб я в дом заходил, нечего на проходе торчать.

Внутри первое, что я увидел, – большая куча еды, воды, каких-то мин, взрывчатки, обмундирования и чёрт знает чего ещё на четверть основной комнаты. Вообще очень характерная для войны штука – часть жилплощади у вас занимается под тот или иной шмурдяк, а вы уже укладываетесь между наваленными вещами, обустраивая себе спальные места. Конечно, если есть возможность, то всё это хранится в отдельном здании/помещении. Но, как вы понимаете, получается такое не всегда. Почему я так акцентирую на этом внимание? Потому что взгляд сразу зацепился за зелёные коробки армейских сухпайков. А значит, меня в перспективе ожидала глюкозная кома от некоторых вкусняшек.

Поясню. Вообще момент питания в конторе я до этого обходил. Отчего могло сложиться ложное впечатление, что нас снабжали, как всю армию, стандартными пайками. Но это совсем не так. Вагнеровский сухпай представлял собой ощутимо урезанный армейский в вопросе наполнения всякими сладкими и прикольными штуками. Там не было порошкового «лимонада» – витаминных напитков. Моей слабости. Сладкий и даже чуть кисловатый, я его обожал, потому что нравятся мне такие штуки. Не было жвачки и яблочного пюре в круглой жестяной баночке – самого крутого лакомства, как по мне. Потому что тоже кисло-сладкое. При этом основные «блюда» по качеству весьма превосходили армейский паёк. Почти все про них знают или слышали – квадратные банки из толстой фольги или что-то вроде того. Там всегда было три штуки: тушёнка, горох либо фасоль с мясом и гарнир тоже с мясом. Больше всего выделялась тушёнка. Я помню, как поначалу (где-то с пару недель) попалась плохая партия, что в некоторых банках прямо зеленоватое мясо. Но потом качество взлетело буквально на глазах, и уже к октябрю лучше тушёнки надо было ещё поискать не только на войне, но и в магазинах в тылу. А я по тушёнке знаток, уж поверьте на слово. Видать, на заводе кого-то наказали. Потому что перемена резкая и заметная была. Даже шутка ходила, что ответственного за производство расстреляли из-за плохой тушёнки. Ну как, шутка. Чёрный юмор по мотивам.

Но вот со сладостями дело обстояло весьма печально. Только шоколадка и повидло в мягкой упаковке. Всего этого «добра» было мало. Но главное – быстро приедалось. А сладкого хотелось неимоверно, я даже иногда чай с сахаром пил, хотя слез с этой темы задолго до первой командировки. Да и позже опять вернулся к чаю без сахара. Почему? Мозг, забитый деятельностью и переживаниями, жрёт глюкозу как отдельный желудок. Так казалось. Я не специалист по биохимии и чего там в человеке. Где что жрёт и сколько – не в курсе, но ощущения были именно такие. Впервые в жизни я почувствовал, что такое недостаток сладкого. А сейчас на меня смотрели несколько коробок с армейскими пайками. В которых лежали порошковые лимонады и яблочное пюре. Ждали, пока я приду и всё съём. Дождались.

Чего-то как-то неправильно, а как же люди? Люди тут тоже были, но против кишки не попрёшь, как говорится, особенно против моей. Так что обойти этот момент я никак не мог. Тем более позднее я в полной мере пройду через обстоятельства, когда голод, а главным образом – жажда – диктуют твой взгляд на мир самым прямым образом. И заставляют в поисках воды ползать по наблюдаемой и обстреливаемой посадке вдоль и поперёк, ища среди мусора и окопов хоть наполовину заполненную бутылку. И остановить тебя не сможет ни артиллерия, ни работающий по посадке вражеский расчёт ПТРК[36].

Описываемая гора всякой всячины умостилась в дальнем углу. Слева у окна стоял большой стол со стандартным армейским едальным беспорядком, но без откровенного свинарника. Что всегда приятно. Сковородка с чем-то внутри (пусть будет картошка с яйцом, ведь я люблю жареную картошку), какие-то конфеты, вездесущие бутылки с водой, чайные пакетики, наверняка банка с кофе, ну и кружки, ложки, тарелки. Наверняка ещё кастрюля пустая была. А может, и с яйцами варёными. Короче, придумайте кучу базовой еды сами. К сожалению, без фруктов и овощей, ну и я, чай, не под Дебальцевом в дом заглянул, где магазины работают да свет есть.

За столом перед разложенным ноутбуком сидел субтильного вида молодой человек с месячной небритостью и взглядом сбежавшего с психушки гения.

– О, здорова! – быстро сказал он и протянул мне руку.

– Здорова, будем знакомы.

– Будем! Я, например, Кубик.

В дальнейшем он в моей истории не будет фигурировать совсем, но личность интересная. Вместе со своим другом, о котором чуть ниже, Кубик подался в контору чуть ли не после школы. С 14-го года они вдвоём не вылезали из локальных конфликтов, плотно повязав свою жизнь с войной. Были одними из первых сотрудников компании. Кубик не являлся психом в типичном, обывательском понимании этого термина вне горячих точек. Но запредельное для живого и целого человека количество контузий и ранений обеспечило ему глухоту на левое ухо и шальные глаза с бешенкой. А опыт пережитого и пропущенного через себя сформировал своеобразный взгляд на жизнь и смерть. Что, учитывая его работу, совсем неудивительно. И вот в таком ключе Кубик, как и почти любой ветеран, прошедший через жёсткий военный конфликт, уже кардинально отличался от нормального гражданского человека.

Он сразу весьма приветливо предложил мне поесть, чаю, кофе – обычный ассортимент тыловой позиции для любых гостей. Пока готовился чай, я познакомился с остальными ребятами из расчёта. Всех уже не упомню, да и многих я видел в крайний раз, так как пацаны уйдут домой по окончании контракта.

Но про, например, Фрегата я не могу не упомянуть. Молодой смуглый пацан, почти цыган, с улыбчивым лицом. Такие ещё школьницам нравятся. Приехал на войну то ли из Молдавии, то ли из Приднестровья, фактически бросив всё позади. Потому что назад после конторы он вернуться уже не сможет. Ну вы знаете, наёмничество, терроризм, все дела. Не помню как и почему, но мы с ним с ходу заобщались нормально. В дальнейшем ещё не раз встретимся, в том числе и в самом конце командировки. А пока я, поручкавшись с расчётом, позавидовав пацанам, смотревшим на компе сериал, подошёл к Кубику с конкретным таким заплывом:

– Слушай, а можно мы с напарником к вам переедем? А то ходить ближе гораздо, да и зарядка под боком.

– Ща, тут начальник есть. Проснётся – к нему все вопросы. Так-то, конечно, можно, но ему решать.

Оказывается, в том подвале, перед которым сидел Роллтон, у части расчёта были спальные места. Что вообще-то является стандартом на войне – под землёй не только укрытия на случай обстрелов, но и места для сна. И сейчас командир расчёта в том подвале отдыхал. Получается, не со всеми я перезнакомился. Впрочем, ждать, пока зарядятся аккумуляторы, нужно было часа полтора. Так что я с удовольствием снял броник, поставил к стенке автомат и сел за стол к Кубику гонять чаи и болтать на тему извечного «кто, откуда, чего в конторе забыл».

В расчёте были одни «ашники» – так называли всех сотрудников с гражданки. Но они как-то абсолютно нормально восприняли то, что к ним в гости зашел «кашник». Не без стандартных вопросов и подколов, но никакого пренебрежения в общении я не заметил даже завуалированного. Что в дальнейшем будет нормой во всем шестом отряде. Ни разу я не слышал, чтобы у нас кого-то за глаза полоскали или принижали, что он оттуда приехал. Приятно было в такой атмосфере работать. Коллектив был не без оговорок, но в среднем – был. Скажем так, субъективно я это очень хорошо прочувствовал. Потому что в дальнейшем буду очень много общаться с разными людьми из отряда, выполняя те или иные задачи. И какая бы дичь ни происходила в работе или на отдыхе в общении между бойцами, ты ощущал себя частью этого огромного коллектива. Я даже смелое предположение выдвину, но сейчас, сильно после описываемых событий, мне кажется, оно прям в точку будет: сама компания изначально была таким коллективом, который затягивал в себя всех сотрудников и так или иначе заставлял их соблюдать свой устав. И я сейчас не только про написанные правила и наказания за их нарушения. Нет, я про взаимоотношения людей в компании в самом широком смысле. Система, построенная в конторе, навязывала тебе быть частью дружного коллектива. И знаете, что самое смешное, учитывая, как контору поливали и продолжают поливать грязью? То, что для армии вот это вот ощущение причастности к общему делу вы почти не найдёте, в среднем так уж точно. Только в каких-то отдельных подразделениях, где похожую систему выстроили низовые командиры. То ли я за разговорами дождался, пока местный артиллерийский босс проснётся, то ли его растолкали, но вскоре в комнату зашёл армянин. Такого же субтильного вида, как и Кубик, только гораздо длиннее, под метр девяносто, а то и все два. Таких по комплекции людей я обычно шлангами называю. Не в обиду, конечно, а так – посмеяться. Как стало понятно с первых фраз подколов друг друга с типичными шутками близких друзей про ориентацию, они с Кубиком были хорошими товарищами и уже довольно давно. Поздоровался со мной, представился, например, Эйсом. Сразу пошёл курить, ну и я за ним поинтересоваться по поводу переселения. Нечего затягивать такие животрепещущие вопросы. Эйс был таким же отбитым и контуженым, как и Кубик, и его война потрепала тоже не слабо. Позднее он мне расскажет, что без специальной медицины у него начинает буквально ехать крыша на почве контузии и может случится всё что угодно. Но таблетки и Мария Ивановна позволяли держаться на плаву и помнить окружающих людей, а не размахивать гранатой и нападать на сослуживцев рядом. Вообще он оказался весёлым мужиком, постоянно стебущим коллег с характерным своему народу говором. Специалистом-миномётчиком был отменным. Что у него при мне ни спрашивали про 120-й, он с ходу отвечал на матно-военном, но так, что всем было понятно, даже мне. Как вы уже поняли из положительного описания его личности, всё вышло лучше некуда. Он сразу сказал, чтобы мы переезжали жить к нему. А где спать упасть – место найдётся. Естественно, я очень обрадовался, что так подвезло на добрых людей.

Остаток времени, пока заряжались аккумуляторы, я провёл, потягивая сладко-кислый чай (пока ещё без глюкозной комы) под весёлые разговоры компании. Но по большей части Эйса и Кубика. Сам же молчал, изредка отвечая и задавая вопросы. Но всему хорошему рано или поздно, а на войне обычно рано, приходит конец, в том числе и моему спонтанному обеденному перерыву. Вкинувшись в снарягу, я собрал аккумуляторы и, условившись с Эйсом, что мы с напарником переедем завтра вечером после работы, отправился в обратный путь.

До дота я добрался без приключений, получая удовольствие от спокойной прогулки погожим днём. Правда, послеобеденное солнце уже жарило так, что я быстро взмок, а это портило настроение – не люблю жару ни в каком виде. Вообще это характерная черта всего Донбасса. Сентябрь – четвёртый летний месяц почти без оговорок. Шутка ли, были дни во второй половине, когда я из окопа буквально в одних трусах работал. Правда, ночи становились уже полноценно осенними, когда без каремата и нормального спальника спать не ляжешь. Напарник встретил меня сгорбленной спиной, уткнувшись в пульт управления. На новость о переезде он ожидаемо обрадовался, правда, только словами – его внимание было полностью поглощено картинкой на экране. Летал человек. Характерный рабочий момент хорошего корректировщика – невзирая на окружающие тебя обстоятельства, не отрываться от пульта. Ещё там, скорее всего, было что-нибудь подкольное: «А чего это ты сделал, что они сразу согласились?» И прочие пошлые порочащие меня намёки. Но в такие моменты в интернете я обычно люблю кидать мем из «Звёздных войн», где злой Энакин такой: «Ты недооцениваешь мою мощь!»

Доработали, как обычно, без каких-то значимых событий. Собрались да пошли обратно. По полям, по полям грязный SWAGнер идёт к нам… Замок на узле связи новость о нашем переезде воспринял нормально, по-моему, позавидовал даже. Так что мы без проблем подмотали всё своё шмотье заранее, чтобы не заниматься этим ранним утром и легли спать.

На следующий день, почавкав с утреца галетами и чаями/кофеями, взвалив на себя весь небольшой скарб, мы пошли на работу. В последний раз проделывая этот примерно четырёхкилометровый путь по грязище среди полей. Жаль, что только этот.

День отлетали как обычно, то есть ничего не сделали почти, дежуря на своих шести аккумуляторах. И даже свалили вроде как пораньше, разрядив всё часам к четырём. Естественно, потому, что нас ждал уютный деревенский дом с приятными интересными людьми и горой еды. А не бетонная дыра посреди ничего с двумя уставшими приятными интересными человеками на связи.

Миномётчики нас встретили с неизменным радушием. Выделили два спальных места: одно в подвале на общей лежанке из карематов, матрацев, одеял и разложенных спальников – типичное групповое место для сна на войне. А второе наверху, рядом с кучей всякого разного в основной комнате. С Шаломом порешали, что я буду спать в подвале, а он останется сверху. Совместный жит-быт начинался отлично. Кубик сразу меня подтянул скинуть фильмов-сериалов на комп, какие были на моем телефоне. А он в свою очередь какие-то штуки покидал мне. В том числе целую пачку антивоенной классики: «Взвод», «Апокалипсис», «Оболочка». Кстати, после того, как посмотрел на боевые действия сам, даже чуть-чуть, смотрится кино про войну совершенно по-другому.

Раз зашёл разговор немного про перекидывание всякого между сотрудниками. Интернет для большинства был непозволительной роскошью даже в тылу, что уж говорить о передовых позициях. Потому нередко бывало так, что на всех телефонах в радиусе, скажем, в десяток километров от тебя был одинаковый ассортимент синематографа, приложений и даже музыка ходила одна и та же. Новых развлекательных штук пацаны на позициях могли ждать неделями, пересматривая и перекачивая контент друг у друга по пять раз. То же самое и с приложениями. Отличительная особенность шарика – он позволял перекидывать игры без apk-файлов, формируя их самостоятельно. Но стоило на ротации кому-то выбраться дальше Светлика, от заказов чего-нибудь скачать не было отбоя. Если же ты мазался, огрести можно было по голове не слабо. Ведь голодный на кино и ролики сомнительного характера с голыми женщинами штурмовой передовой организм требовал новых поступлений контента при любой возможности. Так что где-то что-то скинуть на войне превращалось в обязанность любого компанейского человека, выбравшегося куда-то дальше основного места обитания его товарищей.

Вечером случилась ещё одна приятная запомнившаяся вещь – баня. Между делом кто-то из пацанов сказал: идите мойтесь, там уже всё готово. Я даже и не поверил сначала. Вроде всего ничего побыл в земле, даже не завонял ещё. А новость о том, что нас ждёт баня в двух шагах, прямо удивила. В соседнем пустом доме одну из комнат наглухо закрыли плёнкой и местами изоляцией. Вынесли всю мебель, оставили пару табуреток да воткнули буржуйку у стены. Пара вёдер цинковых, ещё какие-то ёмкости под воду, тазики для помывки и стирки. Получилась тёплая, изолированная комната, где можно было спокойно помыться и постираться ГОРЯЧЕЙ водой. Естественно, с ободранными стенами, потолком, раскиданным по углам мелким мусором, насквозь мокрым деревянным полом. Но на это внимание даже не обращаешь. Для гражданского человека – полная жесть. Но на войне – почти лухури свэг файв стар прайм гэнгнам стайл. Короче, чудесное завершение вечера.

Последующие дни до определённого момента прошли один за другим без каких-то внезапных штук. Фрегат почти сразу после переезда как-то невзначай подарил мне две натовские бронеплиты. Made in US, все дела. Вроде четвёртого класса защиты, но я не заморачивался. Самое главное – вес бронежилета упал с двадцати до примерно шести кило по ощущениям. И не страшно, что плиты стреляные и чуть меньше по площади защиту давали. Главное, что более-менее целые, без трещин и по весу легче гораздо. Ну и отмывать не пришлось, тоже плюс.

Эйс очень много рассказывал про их с Кубиком «приключения». Особенно про Попасную. Как они на какой-то точке со 120-го миномёта работали, а их вэсэушники выкуривали всем, чем можно было. Позднее эту же историю расскажет мне Симба, почти точь-в-точь. Там один «забавный» момент был. При очередном обстреле весь расчёт, как обычно, попадал по выкопанным рядом с миномётом щелям, как раз на такой случай. И один из типов, вроде Дракула позывной, то ли неудачно спрыгнул, то ли его взрывной волной отшвырнуло на стенку. Ногу как будто сломал. Ну и орёт сквозь разрывы, больно как-никак. А ему Кубик кричит в ответ, естественно, в шутку (мат сами подставляйте, где надо): «Чего ты пятисотишься, лицо нетрадиционной ориентации!» И это всё под прилёты «града»[37] вокруг. Потом оказалось, что ногу-то действительно сломал.

Вообще расчёт оказался на редкость дружным и весёлым. Даже несмотря на непростой характер Эйса. Бывало, что действия обучающихся людей выводили его из себя и он начинал крыть того же Роллтона последними словами. Учебный процесс посреди боевой работы – лучшая, но местами тяжёлая школа. Ещё у них был прикомандированный старший лейтенант молодой от МО. Тоже то ли учился, то ли на связи для взаимодействия сидел. С ним не церемонились вообще. Что в общем-то в конторе было стандартной практикой. Умеешь и владеешь своими обязанностями – будут общаться на равных. Нет – будь ты хоть полковник, тебе твоё настоящее место по навыкам сначала расскажут, а если не поймёшь, то и деятельно покажут.

Однажды ночью меня разбудили внезапно ввалившиеся в подвал пацаны сверху. Вроде бы начался очередной обстрел всей Кодемы, либо накрывали конкретно нашу позицию, точно не помню. Бухало вокруг знатно. Киношных струек песка с потолка не падало, но земля тряслась – моё почтение. К счастью, в вопросе пережидания разрывов в укрытии мне повезло. Быстро привык и мог спокойно спать. Особенно если задалбывался в процессе работы в край. Тогда не обращал внимания даже на самые близкие прилёты. Один раз под вечер, когда поступила команда на открытие огня, нас водили на саму позицию. Помните ту тропинку, что в задней части двора уводила куда-то в густой кустарник с деревьями? Вот по ней чуток прошли среди зарослей и попали на огневую 120-го миномёта. А так как нас не на экскурсию провели, а мы сами увязались за подорвавшимся на стрельбы расчётом, то сейчас нам ничего не показывали и не рассказывали. Так что мы стояли в сторонке и молча смотрели.

Серые облака еле пропускали свет вечернего солнца. Сырая масксеть комком слетает с миномёта. Рослый бородатый мужик в бронежилете на чёрную майку и рваных трениках припадает к освободившемуся стёклышку прицела. Пацаны рядом суетятся, откидывая ящики и доставая заготовленные серо-зелёные тушки хвостатых мин, вокруг ножек которых уже обёрнуты белые сардельки. Кто-то сочными хлопками разрывает вакуумные упаковки и достаёт такие же. Узнаю ли позже, или в тот момент мне Шалом объяснит, что это пороха для увеличения дальности полёта мин. Заранее готовится лишь небольшая часть боекомплекта, обычно не больше пяти штук, потому что пороха очень капризные и любят отсыревать и не срабатывать как надо. А это неприятно, потом ещё «роды» из трубы принимать. Но об этом, наверное, в другой раз.

Вычислитель в доме по большой радиостанции принимает данные для стрельбы, обсчитывает их и уже по второй маленькой «мотороле» передаёт установки для прицела наводчику. Равномерные выкрики цифр заставляют нервничать уже меня. Ощущение накатывающей энергии чуть будоражит нервы. Всё-таки на миномётке первый раз, ещё не знаю, как стреляет. Когда до этого на учёбе нас водили на позицию гаубицы, не было такого состояния почему-то. Наверное, потому, что мы в тылу были. А тут до противника меньше пяти километров, по-другому всё ощущалось. Наводчик под диктовку из радейки щелчками подгоняет прицел под нужные значения (конечно, я не слышал в тот момент никаких щелчков), выкрикивает «готово». Заряжающий стоит рядом с миной в руках. Поступает стандартная команда, придающая импульс всей поляне: «Одной огонь!»

Тушка с накрученными белыми сардельками проваливается в трубу, исчезая внутри. Все отходят от миномёта, закрывают уши. Наводчик дёргает за шнур. Та же вибрация по земле, что и на позиции гаубицы, только слабее. Проходит через всё тело до затылка, ударяя по голове лёгким толчком изнутри. Одновременно столб огня в несколько метров высотой вырывается из миномёта вверх, чтобы через ничтожную долю секунды исчезнуть в наступающей темноте. И почти никакого дыма. Так я своими глазами увидел и понял, что 120-й миномёт найти «наудачу» почти нереально, если не знать заранее хотя бы район, куда надо смотреть. Пламя пропадает моментально, а дыма почти не остаётся. Собственно, за всё время работы я по вспышкам так ни один миномёт и не нашёл. Орудия были, а вот с карманной артиллерией – не задалось.

На следующий день, находясь на работе, мы с напарником посмотрели на всё это действо уже сверху. И убедились, что 120-й миномёт при стрельбе почти не видно даже вплотную, когда знаешь, куда смотреть. Потому что короткую вспышку среди деревьев легко принять за случайный блик камеры, а дыма сверху так вообще не видать. А вы что думали? Все эти видео с поражением вражеской артиллерии – это большая удача на войне. Обычно люди прилагают усилия, чтобы их не убило. Маскируются, подготавливают огневую, делают ложные позиции, муляжи. Тяжело, знаете ли, такие цели искать и поражать. Но очень интересно.

У Эйса и компании мы прожили всего две ночи, после чего нас перекинули уже на тот самый укреп, который Шалом досматривал с воздуха.

Вообще там очередная военная история с кровищей в посадках перед чем-то. А потом проходят эти посадки, и объект за ними берут чуть ли не с ходу. Так было много с чем до этого, так будет и в будущем, так случилось и с отрадовским укрепом. Та самая соседняя посадка, верхушки деревьев которой мы с напарником наблюдали из нашего дотика, пропитывалась кровью штурмующих неоднократно. Про крайнюю безуспешную попытку мне даже расскажут чуть позднее. Но в ходе очередного умного подхода, с артиллерией, разведкой, корректировкой, зелёнку займут буквально с ходу. Мало того, её пройдут всю с севера на юг, возьмут шестерых пленных, зайдут в окопы укрепрайона, начинающиеся у южного края посадки, там тоже кого-то захватят. После чего зачистят весь укреп за пару часов. А всё потому, что большая часть защитников сбежит после того, как падёт оборона в зелёнке. Оставят на убой теробороновцев и драпанут. Стандартная история.

Переезжали мы вечером или утром, не помню совсем. Вроде как вечером. Ну, переезжали – это, конечно, громко сказано. Ножками шли по асфальту, а потом опять по натоптанному, вечно голодному чернозёму. Здесь облегчённый в разы бронежилет сразу скрасил печаль от того, что мы из тёплой хаты шли жить в окопы. До укрепрайона добрались без приключений. А именно до юго-восточной окраины, где он соединяется с единственной посадкой, идущей с севера на юг и являющейся восточной границей укрепления. Кстати, чтобы попасть в саму посадку, нужно было от края соседней пройти метров двести по полю. Там широченную тропу натоптали сквозь засохшую кукурузу или подсолнечник. Сейчас это неважно, но на будущее запомните, что дорога к укрепрайону на одном отрезке через поле просматривалась с воздуха замечательно. Позднее война выжмет своё из этого неприятного момента, нависнув тенью голода и жажды над всеми, кто будет находится западнее отрезка.

В посадке свои позиции уже разворачивали «сапожисты»[38] и расчёт АГСа. Тут мы узнали, что зелёнку и укреп занял пятый штурмовой взвод. Наши пацаны с четвёртого ещё сидели на своих позициях позади, контролируя подходы с севера со стороны Зайцева, находящегося под противником. Так будет продолжаться всё время, что мы с напарником, да и весь четвёртый взвод в целом, пробудем в укрепрайоне. Потому что соседний штурмовой отряд так же будет умываться кровью в посадках перед Зайцевом, чтобы затем в один прекрасный день переломить оборону противника и занять всю деревню чуть ли не за час. Но мы этот момент уже не застанем.

Укреп встретил нас окопами шириной в два человека без снаряжения или в полтора нагруженных бойца в бронежилетах. Наклонные стенки, укреплённые вертикальными брёвнами и мелкой железной сеткой, местами порванной, постоянно поворачивали через определённые промежутки. Хлюпающая грязища под ногами была буквально везде и не высыхала никогда, потому что люди регулярно ходили по этим окопам. Здесь же, по дороге на узел связи, куда нам сказали прийти, я впервые увидел, как человек может не просто разместиться со своим скарбом на пятачке стрелковой ячейки. Но, натянув над головой дождевик или часть спальника, ещё и сидя спать, поджав колени. До самого узла мы шли совсем недолго, хотя из-за постоянных поворотов казалось, что путь был гораздо длиннее, чем на самом деле. По пути встречалось всё больше людей, отдыхавших в стрелковых ячейках или таскающих пайки с водой.

Погода встречала нас пасмурными преддождевыми серыми тучами. При этом духота стояла – моё почтение. Лишь к октябрю днём воздух станет нормальным и прохладным, чтобы не жариться под броником при малейшем передвижении. И никакие тучи не могли это исправить. Ненавижу жару. Вообще эта картина до сих пор стоит перед глазами – ломанные под одинаковым углом ходы старых окопов, спина напарника с рюкзаком передо мной, вечная лужа под ногами по середину берцев, уставшие, задолбанные в край войной люди, еле заметный ветер, гоняющий без толку тёплый воздух и угрюмое тяжёлое небо. Отрадовский укреп показывал мне своё лицо и прямо намекал, какими будут последующие недели.

На узле связи нас встретили замок пятого штурмового взвода, связист и ещё один мужик с непонятной должностью. Как я понял, тоже кто-то вроде замка. Вообще пятый взвод у нас всегда немного выделялся. Например, в него отправляли всех вичевых и гепатитных «кашников», формируя отдельные команды. Чтобы на эвакуации раненые люди не перемешивались. И медики, оказывающие помощь в таких подразделениях, тоже готовились из больных. Поэтому пятый взвод всегда был больше остальных и немного со своей внутренней кухней. Но лишний замок там был не из-за этого. У типа жетон начинался на К-2. То есть из второго привоза «кашников», когда ещё тестовые команды забранных с тюрем людей насчитывали по 20–30 человек. И как я понял по рассказам, они себя настолько хорошо показали, что Пригожин лично приказал всех уцелевших на тот момент снять с непосредственно штурмовой работы. Но при этом в тыл никого не отправили. Да, тот мужик из К-2 сидел в бетонной коробке в укрытии. Но рядом со своими людьми, регулярно по делам выходя на улицу и в паре километров от противника, находясь у оного на виду. И при таких вводных, вместо того чтобы сидеть в бункере, не высовывая нос из укрытия, он так делать и не подумывал, регулярно занимаясь вопросами своего взвода.

Сам узел представлял собой пустой бетонный квадрат со сторонами в два с половиной метра. Ещё был предбанник на входе в полтора метра в длину и полтора человека в ширину. На выходе стояла бронедверь. В трёх стенках основного помещения были бойницы с откидывающимися бронезаслонками. Всё это обильно засыпано землёй, с проёмами под вход в траншею и бойницы. Отчего торчавший над плоскостью укрепа бугор был хорошо виден издалека.

Так вот, на квадрате в два с половиной метра помещались три человека, часть их снаряжения, радиостанции, зарядные точки для всего на свете. Спали, естественно, на полу на расстеленных карематах и спальниках. Благодаря сетке вдоль стен большую часть шмурдяка получилось повесить на выпирающие крючки, освободив место внизу. То, что с местом для поспать будет полный треш, я понял сразу. Потому что это сейчас нас тут пятеро, но мы уже знали, что планируется переезд узла связи и четвёртого взвода. Так что я сразу начал пробивать, где можно упасть ещё, чтобы не жить как в банке тушёнки. С этим было грустно. Несмотря на то что укреп взяли без боя, особо там не покопаешь и не походишь. Весь район находился на небольшом, но всё-таки склоне, понижавшемся на запад к центру долины. То есть некоторые окопы прямо просматривались из Отрадовки даже через бинокль, я уж про дроны не говорю. А больше свободных и готовых бункеров не было. Часть засыпано ещё до 22-го года, часть разбито боями. Один хороший бункер на северо-западной оконечности облюбовали птуристы[39] и уже на тот момент постоянно стрелялись с вэсэушниками почти без перерыва. Потому к ним идти – заведомо неудачная идея. Но самое главное – единственный работающий дырчик, а значит, и единственное место для зарядки на всём укрепе было только рядом с узлом связи. Так что даже при большом желании мы с напарником не могли далеко переезжать оттуда. На первый взгляд выходило, что жить нам либо под открытым небом в окопе, либо тесниться с пацанами тут. Выбор без выбора как бы, тем более мужики сразу сказали, чтобы мы не тупили и раскладывались рядом с ними. Так мы и сделали, разместившись на узле, но идею с переездом я так и не оставил. Периодически поднимал её в разговорах с Шаломом, с каждым новым днём накапливая недовольство нашим текущим местом жительства. К сожалению, дальше разговоров у нас дело не зайдёт, несмотря на все за и против. Пока не случится одно поворотное событие, после которого мы деятельно озаботимся вопросом смены места жительства и работы.

Так мы на укреп и заехали, упав к пацанам на узел связи. Где всё и все были буквально под рукой, что тоже являлось несомненным плюсом. Единственное мелкое «но» на тот момент именно по работе – точка для зарядки у нас была чуть дальше по окопу, в стрелковой секции рядом с тарахтевшим дырчиком. Потому что на самом узле связи уже свободных розеток не хватало.

Радиостанцию свою мы развернули в предбаннике над коробками с едой, выставив антенну над холмом бункера. И вот как этот процесс происходил – отдельный цирк. Напарник полез на самый верх холма, чтобы антенну повыше поставить. А на улице как бы день, светло. Ну и получается, он выявлением огневых позиций занимался, личным примером, так сказать. А я стоял и смотрел то на него, то на Отрадовку, восточную часть которой было замечательно видно. В том числе и окопы на окраине, обращённые к нам. Но повезло невероятно – никаких прилётов, стрельбы и прочих неприятных вещей не случилось, несмотря на торчавшую на вершине холма тощую фигуру Шалома. Видать, не смотрел никто в тот момент из деревни. А то, что на бункер периодически смотрят, я на своём примере ощутил уже через неполную неделю.

Определились с рабочим местом. Один стоял на радейке на проходе, второй либо рядом в окопе, либо вылезал наверх и прятался на обратной стороне холма. И слышно друг друга, и связь с дроном хорошая, и с той стороны долины не просматриваетесь никак. Познакомились с обитателями бункера. Про К-2 обрисовал в общих чертах, а более мне добавить и нечего. Ну шлем он мне вэсэушный пластиковый подогнал. А так обычный мужичок, ничего примечательного. Связиста не помню почти совсем. Обычный студент как будто.

А вот замок со смешным позывным, например, Рыба рассказал историю про одну из крайних попыток штурма посадки, которая заходила на укрепрайон с севера. Тогдашний командир пятого взвода решил, что они обойдутся без артиллерии и «по-тихому» зайдут в посадку, взяв обороняющихся тёпленькими. После чего, как почти всегда бывало в таких случаях (если получалось), вэсэушники побегут, оставив за собой небольшой заслон из теробороновцев. Вообще вот эта самонадеянность на войне – штука преступная. Рассчитывать на авось вообще не стоит, а когда от этого зависят жизни людей, причём твоих подчинённых, за которых ты ответственен, – совершенно неправильно.

Естественно, когда речь идёт не о команде спецов небольшой численности с офигенным снаряжением для ночного боя, а об обычных мужиках с минимальным, хоть и очень качественным обучением. Как вы поняли, ничего не вышло. Что в таких случаях и бывает – «авось» не сработало. Из посадки подходящих штурмовиков встретили огнём почти в упор, метров с десяти. Половину скосили почти сразу, вторая половина залегла среди зарослей сухого грустного подсолнуха. Завязался неравный скоротечный бой. К сожалению, без внезапного чуда или героев-одиночек, зашедших врагу в тыл. Штурмующие, вытягивая раненых и часть убитых, отползли обратно, огрызаясь стрелковкой и откидывая гранаты. Что удивительно, убитых было немного, в основном раненые все. Вот где чудо проявилось, судя по всему. Командир взвода в тот выход пошёл сам, повёл людей за собой. Получил своё один из первых. Так что вскоре после той атаки поставили другого взводного. Он несколько дней обрабатывал начало посадки своей артиллерией, также привлекая и 120-е миномёты с ВОПа[40]. После чего первый же штурм окончился полным успехом, о чём я писал чуть выше.

Так вот, замок, который мне это всё рассказал, был одним из тех, кто ходил в ту неудачную атаку с бывшим командиром взвода. Как выжил, говорит – хрен его знает. По ощущениям, до посадки метров десять оставалось, когда вэсэушники открыли огонь из всего, что было.

– Ну мы сначала вообще не одуплили, чего происходит. Шли тихо и вроде до посадки рукой подать. – Рыба рассказывал достаточно спокойно, но мат вы всё же подставляйте через слово, где надо и не надо. – И тут как-то резко всё загремело. Я даже упал не сразу, стрелять начал по зелёнке впереди. Но вокруг быстро засвистело, загудело, так что плюхнулся со всеми.

– И как не задело? – спросил я, с интересом слушая, остужая кружку чая в руках. – Повезло, писец.

– Да вот ж и повезло, наверное. Потом-то оказалось, что почти всех посекло кого пулями, кого осколками. Но нормально, гранатами отбросались.

– Чё, хватило?

– Ну да. Я всегда с собой беру сколько влезет. Так что в тот раз вообще одну за другой кидал, пока стрелять не перестали и не дали отползти спокойно. Но всех забрать не дали, несколько человек, кто ближе всех к посадке был, там и остались.

– Долго лежали?

– Ну пока посадку не отжали. А там уже спокойно вынесли. Это для вас, читатели, пример неудачно организованных штурмовых действий и роли командира в организации боя. И будь ты хоть сто раз бесстрашным, ведя людей за собой в атаку, толку с этого ноль, если вас всех в той атаке бессмысленно положат.

Потекли рабочие будни и поначалу спокойные ночи. Пятый взвод дальше двигаться не собирался, обживая укреп, а других штурмовиков на смену ещё не прислали. Мы с Шаломом смотрели на Отрадовку и окрестности. В основном сверху, занимаясь своей непосредственной работой, но и через бинокль тоже. Оный был у напарника изначально. Типа, мало ли, понадобится с земли артиллерию подкорректировать. Да-да, ребят, это был 2022 год, и такие мысли ещё посещали заинтересованных в качественной работе людей. Сейчас, с повсеместным внедрением БПЛА, корректировка с земли – вымерший динозавр.

Рыба ходил по позициям своего взвода на всём укрепе по два раза на дню минимум, проверяя бойцов и реагируя на их просьбы и нужды. Хотя от него этого никто и не требовал, мог сидеть на узле безвылазно. Только по радейке отвечать да смотреть ближайшие посты. Пишу об этом особо, потому что вскорости приедет другой замок и покажет пример работы, м-м-м, по-другому.

Противника рядом как будто не было. От укрепа до Отрадовки через долину шла вполне жирная посадка, и позиции в ней даже были: окопы с базовой маскировкой и небольшим количеством мусора рядом. Но выглядело всё достаточно заброшенным, и днём движения мы там не наблюдали. Сделали вывод, что противника в посадке немного и он тщательно маскируется либо приходит по ночам, а днём всё контролирует со своего склона долины. В скором будущем узнаем, что вывод оказался наполовину правильным. Перестрелок стрелковкой как таковых почти не происходило. Хоть и на виду друг у друга сидели, но разделяли деревню и укреп без малого два километра. Даже артой особо не работали поначалу. Ну мы-то понятно – пацаны подтягивались поближе, целей ещё не нашли. А вот противник как будто ленился стрелять. Возможно, на той стороне был бестолковый командир или ещё какие-то причины. Не знаю, но нас всё устраивало.

Вообще сейчас, задним числом вспоминая те дни и сравнивая с тем, что будет дальше, в очередной раз подмечаю, что моё пребывание на войне как будто кем-то срежиссировано. И с корректировкой повезло, что пропустил период штурмовой апробации. А ещё это оказалось моим делом во всех смыслах. И обучение хорошее. Люди в основном классные попадались. А когда я встречался с опасными людьми, то как-то мимо всё это прошло. Ну а первые рабочие недели так и вовсе своеобразное, словно пошаговое, знакомство с войной. В широком смысле. Тогда мне такие мысли в голову не приходили, особенно после первой прилетевшей в паре шагов мины. А сейчас даже как-то необычно выглядит. Хотя это, наверное, из-за воспоминаний так кажется, не знаю. То, что повезло сильно, – однозначно. Ну или кто-то сверху защитил, тут уж кому как удобнее.

На укрепе я впервые познакомился с Квейком. Как всегда, поначалу через Шалома – они вместе ехали в одном автобусе устраиваться в компанию. Печальная история с составом того автобуса, ну да ладно, всему своё время. У пацана под левым глазом красовалась татуха «doom», что сразу притягивало внимание. Собственно, такой позывной он взять и хотел изначально. Но занято было, так что другой культовый шутер выбрал. Приехал то ли из Питера, то ли откуда-то из Ленобласти. Группа у него своя была, панк-рок или что-то такое. Ну эти грязные хипари-альтернативщики с черными волосами, дэд-инсайд, все дела. Ростом он был с напарника, даже чуть ниже, по-моему. То есть мне по плечо. Постоянно в шапке гонял зелёной, которые всем выдавали, в каске его не видел ни разу. Хотя вот Шалом говорит, что каска у него была, причём дорогая, американская. Но он почти сразу её выкинул после того, как словил головой осколок и шлем пришёл в негодность. Потому я его только в шапке и видел. Квейк работал птуристом. Из того расчёта, который поставил свой комплекс на северо-западной окраине укрепа в офигенном бункере. К нам же он пришёл засвидетельствовать своё почтение Шалому как старому знакомому. Ну и ещё зачем-то, по какому-то делу. Скорее всего, водно-кишковому, но не берусь утверждать. Может, сам за заряжающимся оборудованием ходил. Вообще Квейк классным типом оказался. Молодой, 24 года, резкий, юморной. Причём юморной по-чёрному. Любил он куда-нибудь ракету всадить так, чтобы потом люди горящие бегали, в прицел за этим наблюдать. Военный маньяк. Или избитый войной, с бесповоротно изменённым сознанием человек. Тут кому что ближе.

Знакомство с Квейком я запомнил хорошо. Среди первых дней, подавляющих своей грязью и депрессивностью после переезда из нормальных условий, этот человек оказался небольшим вторжением чего-то весёлого и доброго. Да, вот такой вот парадокс: убийца, а добрый и весёлый. Но на войне так-то через одного убийцы. Ничего не поделаешь. И при этом противоречии Квейк ещё и энергией какой-то заряжен был, что аж тебе при общении передавалась. Да, война. Пошутила ты надо мной поначалу. Жаль только, мне потом не особо смешно было.

Нормальную цель мы нашли почти сразу, может, на второй день. Южнее Отрадовки были окопы с блиндажом в поле рядом с посадкой. Вэсэушники по ним лазали в открытую, игнорируя шум винтов нашего дрона. Туда и стреляли. Запомнил одного «синего»[41], буквально сидел на ступени в стрелковой ячейке или выхода с окопа. Я снизился почти метров до тридцати, подлетел, считай, в упор к нему. А он только голову поднял, посмотрел этак лениво в камеру да обратно вниз опустил. Устал, видать. Из полноценных укрытий был у них блиндаж немаленький, стоял ближе к посадке. И пара стрелковых ячеек с «лисьими норами». Окоп добротный, глубиной почти в человеческий рост, с нормальным полуметровым бруствером. Так что в последующие недели, когда мы периодически по нему пуляли со 120-го миномёта, никаких видимых результатов не достигли. По блиндажу не попали ни разу, а пару прямых прилётов в окоп были бесполезны. Обычно на следующий день «синие» всё ремонтировали: провалы стенок восстанавливались, бруствер обратно досыпали.

Ну и я на практике увидел, что от артиллерии спрятаться не так уж и сложно, по крайней мере широко распространённой. Главное, чтобы прямого попадания не было. Потому что раз был случай, когда мина упала в двух метрах от бойца противника, но тот, естественно, в окопе был, да ещё и инстинктивно присел. Результат? Тут же встал, отряхнулся да начал о чём-то говорить с другим солдатом дальше по окопу, что было хорошо видно по движениям головы. Ещё облокотился так лениво на стенку, будто бы знал, что мы за ним смотрим, и демонстрировал, что ему всё нипочём. Интересные картины иногда война преподносит. Так что грустный, сидящий в ячейке боец теробороны или какого-нибудь добробата, скорее всего, тогда уцелел. Как и его злые коллеги, не обламывавшиеся в другие дни обстрелять дрон даже за полторы сотни метров.

Сильно позднее, уже после первой ротации, когда Отрадовка будет ближним тылом, а на укрепе будет стоять наша артиллерия, я схожу до той позиции. И ни одного тела не найду в тех окопах. Хотя блиндаж будет обвалившимся. Так что хрен его знает: может, в очередной раз, когда попали рядом, засадили как надо. Ну и по результатам, соответственно, тоже не в курсе. Чтобы это выяснить, раскопать надо было. Но таких идей в голове у среднестатистического военного вы никогда не найдёте. Самому из любопытства копать – глупость несусветная.

Вскоре к нам заехали новые гости, с кем непосредственно я и Шалом контактировали и работали. К пятому взводу прислали своих корректировщиков – Бухого и, например, Галета. Оба свежие румяные «кашники», без опыта, только после обучения. Как любит говорить мой будущий артиллерийский командир, «совсем щеночки ещё вот таки малюсенькие (и показывал обязательно руками размер), с глазками невинными». Стареньких корректировщиков на всех не хватало. Потому так и получалось, с щеночками. Это мне с Шаломом повезло (в очередной раз), было у кого учиться, да и мужик хороший оказался. Но не всем так улыбалась удача (хотя со мной, наверное, уже даже обнималась и целовалась в засос), далеко не всем. Из-за недостатка опытных корректировщиков, как я понял, новеньких специально к нам закинули. Потому что к моей работе претензий не было, так как работа ещё отсутствовала нормальная. А Шалом и без меня котировался как хороший корректировщик. Потому парней отправили к нам: каким-никаким опытом делиться, советы давать, на практике показать основы.

Заехали они не сильно дальше по окопу – в стрелковую ячейку. Которая была раза в два шире и глубже других. Вдвоём с вещами кое-как поместились. Правда, накрылись слабенько, так что первый же ночной ливень немного им голову прочистил в плане обустройства жилья. А вот с работой сразу пошло тяжело. Уж на что я дубовый был ещё, но понимал, чего и как делать можно, а чего – нельзя. Говорил им: «Выставляйте связь, летайте, проводите разведку». Но пацаны изначально забили болт, видя, что им никто голову не делает с узла связи, да и по радейке особо не выходят. Поэтому первые три дня они связью через нас пользовались, и то по каким-то незначительным моментам. Остальное время сидели в своей ячейке и смотрели фильмы.

У Шалома на второй или третий день знатно бомбануло от того, что новый расчёт сидел на жопе ровно и даже не помышлял о работе. Он знатно наорал на них. Да так, что это слышно было на другом конце укрепа, наверное (преувеличиваю). После чего успокоился и уже по-отечески начал отчитывать. Помог выставить антенну и наладить связь, объяснив, чего, где и как подключается. Но это почти ничего не поменяло – новоиспечённые корректировщики желанием летать не горели. В итоге мы забили болт, так как всё рассказали и показали, но люди всё равно работать не хотят. А мы и не няньки как бы. Так что отмели у них большую часть аккумуляторов, чтобы более уверенно в воздухе по времени находится. Ну как отмели, типа в общую кучу сложили. Но так как они не работали поначалу, по сути, все аккумы наши были. В этом, наверное, самый жирный плюс их прибытия был. Потому что они с собой привезли нормально так батареек. Как я понял, им во взводе трофейные дали. А так как они полётам предпочитали сидеть и смотреть кино, мы чужие аккумуляторы уверено пользовали.

Ещё мы на них спихнули оборудовать точку для зарядки на дырчике, потому что ближайший дождь залил бы зарядные базы. Хоть чем-нибудь людей занять. Что они и сделали, поставив картонную коробку, в которую положили всё оборудование. Получилась своеобразная полочка. Тут уже мы с Шаломом сплоховали, забив болт на то, что коробка – такое себе укрытие от более-менее серьёзного дождя. Не проконтролировали и не заставили сделать что-то поувереннее. Поэтому, когда в одну из ближайших ночей укреп зальёт сильным ливнем, пострадаем больше всех мы с напарником из-за оставленной коробки. Так как картон капитально размочалит дождём и зальёт водой всё, что там стояло внутри. Две или три базы сгорят и перестанут работать, аккумуляторы вроде бы не пострадают. Сгоревшие базы окажутся Бухого с Галетом. И поначалу, пока они не работали, это ничего не поменяет в целом. Но в дальнейшем Шалом отдаст им пару наших баз, чтобы они тоже могли уверенно летать. А после той ночи мы, наученные собственной ленью, доделали место для зарядки – притащили цинк из-под патронов, положив его набок, чтобы крышка навроде навеса сверху была.

Где-то в эти же дни приехали Ремарк и Чип, подготавливать почву для прибытия четвёртого взвода на укрепрайон. Вообще это норма в конторе была: сначала первыми приезжают связисты выставлять связь, они же уезжают и последними, когда взвод снимают с направления. А с ними и корректировщики. Но в тот конкретный раз первыми заехали мы с учителем, связисты подтянулись чуть позднее. Чем-то Ремарк на ТЭС выделился, так что его запихнули сразу на связь, без апробации через штурмовые действия. Впрочем, он это ещё наверстает. А так я даже не сильно удивился – пацан смышлёный был. Да и в целом производил впечатление человека ответственного, с духом внутри. А пока мы тепло поприветствовали друг друга. Показали где, чего и как. Естественно, узел связи поставили в том же бункере, где была точка пятого взвода. Так как в будущем планировалось взаимодействие друг с другом, да и новых ям в земле за эти дни на укрепе не появилось. Теперь в бетонной коробке нас было уже пятеро – Шалом спал в предбаннике у радейки, а Чип помог выставить связь, да и уехал почти сразу. Пятеро на квадрате в два с половиной метра, при двух радиостанциях и вещах. Если вы думаете, что это всё, то подождите. Скоро жильцов станет ещё больше. Ремарк рассказал, что на укреп вот-вот заедет весь четвёртый взвод, в том числе и наши пацаны с учреждения. Правда, ненадолго – на той стороне лежала Отрадовка. Задачу взводу поставили вполне определённую: попытаться дойти до деревни через единственную посадку в долине, по возможности закрепиться на окраине. Большего от кучи людей, неделю назад приехавших с учреждения, и не ждали. А зря. Вообще вот это профессиональное пренебрежительное отношение к «кашникам» в конторе достаточно быстро рассеется. Ну, мол, чего они могут после недели на полигоне. Но дело в том, что люди с богатым штурмовым опытом почти закончились в Попасной. Остальных повыбивало на Углегорской ТЭС и под Кодемой. Те, кто остался и вернулся после ранений, поголовно ушли на командные должности. Потому что там тоже народу не хватало в преддверии расширения компании. А когда начали везти «кашников», стало очевидно, что расширение будет сумасшедшим. Ведь теперь взводы превратились в роты. А в будущем станут и батальонами. Если проводить аналогию с министерскими соединениями.

Так вот, «кашники» даже после недели на полигоне показывали себя раз за разом хорошо. По крайней мере первые летние-осенние привозы. Внезапно оказалось, что люди за свободу и возможность обелить свою репутацию готовы идти в бой, падать замертво в сухом подсолнухе так же, как и прожжённые сирийским солнцем отбитые наёмники. Ну, из тех, кто поехал воевать на Украину. А не качки, которые остались в Сирии и Африке дальше куковать на блокпостах и жрать протеин. Рассказывая всем знакомым между командировками, какие они крутые перекачанные рэксы и супермегабойцы на фоне каких-то субтильных и щуплых вчерашних зэков.

Наши пацаны исключением не станут и покажут себя на уровне. Повторюсь ещё раз – задача была крайне амбициозной для свежих людей. Авантюрной даже. Необходимо было пройти два километра по узкой зелёнке, где точно были позиции противника. И не факт, что брошенные. Может, вэсэушники хорошо маскировались и днём из нор не вылезали, предпочитая передвигаться ночью. Так что на самом деле взводу дали задание на сильный вырост. Я думаю, ожидалось в лучшем случае продвижение в полкилометра, после чего штурмовики бы завязли в посадке. Как это всегда и бывало в 90 % случаев с зелёнкой. А тут ещё и долина, один из склонов которой был полностью занят противником, который мог спокойно просматривать единственную посадку не только сверху, но и на одном ощутимом отрезке ещё и сбоку. Потому что часть зелёнки шла понизу долины с юга на север – буквально как на ладони у противника. Короче, ожидался очередной кровавый штурм. Только этот в силу особенностей местности должен был стать особенно тяжёлым.

Когда это всё должно было случиться, Ремарк не знал. Но мы с напарником смекнули, что наша работа теперь – обрабатывать эту посадку, если там цели найдём. И окраину деревни, где должны были заходить наши штурма, чтобы облегчить пацанам работу. Так что ближайшие дни мы насели на выполнение своих прямых обязанностей, сконцентрировавшись на предполагаемом заходе в деревню. И позднее, когда «кашники» пойдут на дело, это отразится на ходе штурма самым прямым образом.

На окраине Отрадовки, куда тянулись овраги из долины, по которым должны были двигаться наши, находилось старое кладбище. С жирным кустарником и здоровыми деревьями. А рядом желтели раскопанной глиной и песком окопы, хорошо видные с воздуха и занятые украинской пехотой. Ну как занятые, движения мы почти там не видели днём, а блиндажей с воздуха так и не нашли, так что особо и не стреляли туда. Работали больше по кладбищу из-за жирнющей зелёнки, за которой можно было спрятать не то что огневую точку с тяжёлым пулемётом или отделение пехоты, но и целый танк. Знатно мы кладбище то перепахали. Так что технически я и мои коллеги артиллеристы – расхитители гробниц.

Как-то раз мы с Шаломом спалили, как в одном из этих окопов около кладбища шарятся солдаты противника. Ну и решили понаблюдать, чего они там делают и куда пойдут. И это дало свои плоды, а мне ценный урок – не стреляй по людям сразу. Они много чего интересного могут показать, сами того не зная. Типы полазили-полазили да нырнули куда-то под ствол жирного дерева, стоящего в центре окопа, впритык к дальней стенке. Нырнули и исчезли, почти испарились. Пока что «почти». Мы запись с пульта скачали и начали просматривать, чего и как произошло. Оказывается, вход в блиндаж прямо у ствола дерева. Навряд ли под корнями прокопано, это очень тяжело сделать, особенно ленивому военному. А вот где-нибудь в стороне – наверняка.

С Шаломом решили миномёты пока не привлекать, помня посредственные результаты стрельб по укрепчику южнее Отрадовки. Вместо этого пригласили на вечерний чаёк Квейка. Он пришёл в неизменно бодром настроении с шальными глазами. Показали видео, рассказали место. Он сразу узнал нужное дерево и предложил туда впендюрить ракету.

– Только попасть точно надо,– ответил я.– Чтоб кумуль[42] вошёл в блиндаж, а не дальше в землю.

– Зачем кумуль?– Наверняка именно в этот момент я запомнил светящиеся бешеные карие глаза.– Если у меня термобар[43] есть?

Я, помнится, знатно охренел от такого заявления. Потому что термобар – это страшная вещь практически в любых условиях, в особенности при поражении укрытий. При разрыве боеприпаса сверхлетучий злючий газ заполняет определённый объём вокруг за ничтожные доли секунды. После чего почти одномоментно детонирует по всей заполненной кубатуре. При этом залезает он в малейшие щели, чуть ли не в стыки строительных плит. Помимо сумасшедшей мощности самого взрыва, выжигается объём воздуха, который был перемешан с газом. В результате имеем ряд серьёзных последствий: бризантный эффект, последующая ударная волна, жесточайший перепад давления не только в месте сжигания газа, но и на небольшой (или большой, зависит от мощности боеприпаса) площади вокруг. Ну и сопутствующие неприятные эффекты в человеческих организмах, находящихся рядом. Ну вы знаете из этих ваших фантастических фильмов про космос: от жуткой декомпрессии лопаются органы, рвутся мышцы, сосуды, кровь льётся отовсюду. Короче, страшная, очень страшная штука, эти ваши «вакуумные бомбы», как термобар прозвали журналисты ещё в ХХ веке. А потому дорогая и достаточно редкая. Чего-чего, а увидеть в конторе термобарические боеприпасы я вообще не ожидал.

– А откуда? Я думал, только кумулятивные ракеты везут!

– Скажешь тоже! У меня и кумули, и термобары, и фугасы есть. На все случаи жизни.

Договорились с Квейком пострелять по этому блиндажу в назначенный час, на чём в тот раз и распрощались.

Следующее утро начиналось ярко и безоблачно. Ветра почти не было, что на укрепе редкость. Погода с мерзковато влажной постепенно сменялась на более приятную. Лето до конца сентября возвращалось, выталкивая начинавшуюся было осень. Я хорошо запомнил видео, которые мы засняли в тот день. Там по картинке видно, что лето полноценное. А запомнил потому, что часть ролика взяли на первый канал. Чтобы поместить в очередной вечерний репортаж про бои за окрестные деревни вокруг Бахмута.

Что за съёмки? Так Квейк вышел на связь и сказал, что ракета готова, основание дерева в прицеле. Естественно, мы тут же подняли дрон и нашли нужное место. Тем более те окопы с деревом стояли прямо напротив укрепа, лететь до них совсем немного надо было.

– Готов, цель наблюдаю, – вышел я на Квейка, когда дрон завис напротив окопа. –  Циркулярно, циркулярно: СУПЕРВЫСТРЕЛ! СУПЕРВЫСТРЕЛ!

По правую руку от меня раздался громкий сочный хлопок выхода ПТУРа из трубы. Через пару секунд конец окопа, упирающийся в дерево, исчезнет в раскрывшемся огненном бутоне. С небольшой задержкой с картинкой на пульте до нас долетит звук разрыва.

– Попал как надо, отлично!

– Зашибись, щас ещё одна будет – контрольная.

Через несколько минут над укрепом прошуршит вторая ракета – «СУПЕРВЫСТРЕЛ!». Врежется в землю на пару метров выше, чем надо. Промахнулся, но это уже неважно. Тогда мы не знали, что и первой ракеты хватило с головой.

Снятые видосы скинули с пульта на телефон, чтобы в дальнейшем закинуть в штаб и Квейку. После продолжили ежедневную рутинную работу по обстрелу окраины деревни в районе кладбища. Пехота противника почти себя не проявляла, в окопах никого видно не было. Враг, видать, по большей части сидел в деревне, дома в которой мы почти не трогали при подготовке штурма.

Вечером пришёл Квейк заценить получившиеся видео, ну и, как обычно, погонять чаи под разные истории. Про музыкальное прошлое его я уже рассказывал, а вот про то, что он ещё в ополчении успел побегать в начале СВО, – нет. Там тоже птуристом был, но чего-то не понравилось, в контору работать пришёл. Про Вальгаллу рассказывал. Как классно оказаться там, а не где-то ещё. Причём рассказывал так, что заражал собеседника этой мыслью. Погибнуть с оружием в руках, как воин, – не просто нормально, но и вообще-то очень даже хорошо. Такая идея для впечатлительных людей может стать руководством к действию, что опасно. Но в то же время и необходимо. Потому что проще начинаешь к пиршеству смерти вокруг себя относиться. Да и сам в какой-то мере подготавливаешься. Понятно, что у всех идея «кто, за что, как, зачем и почему» своя и отношение к этим всем неприятным вопросам своё. Но вот эта тема с Вальгаллой, она ж на войне заходит, как дети в школу. Всё очень просто и понятно, и при этом ты знаешь, чего тебя ждёт. И альтернатив никаких нет, что очень важно. Либо как воин – с оружием в руках. Либо – без Вальгаллы, что грустно и скучно. А оттого – бессмысленно. Так что стремиться надо к весёлому и радостному. И это при том, что я во всякие такие штуки не очень верю. Но без них всё же тяжело. Можно с ума сойти буквально. А на войне поводов поехать кукухой хватает. Так что Вальгалла – нормальная тема даже для атеистов. Естественно, исключительно субъективно.

Так заканчивался очередной рабочий день. Тихо и спокойно, в приятной компании с чаем и вечным, изрядно надоевшим шоколадом и повидлом вприкуску. Но на самом деле то был конец моей подготовки, или своеобразной акклиматизации. Эти сутки были последними, когда война показывала себя мягко, ненавязчиво, словно жалея меня. Не в последний раз, далеко не в последний. Но уже следующие сутки и ближайшая неделя за ними преподнесут мне жёсткий или даже жестокий жизненный урок. Что нельзя привязываться к людям, потому что их из твоей жизни могут выдрать внезапно и без расшаркиваний. И что самое главное в болезненности такой «ампутации» – вырвут их навсегда и бесповоротно.

Как вы поняли, мы вплотную подошли к развязке моего повествования на первом выходе. Осталось лишь одна история про одну личность.

На узел приехал замок четвёртого взвода с забавным позывным, например, Гамми. Молодой пацан, слегка дёрганый, но в целом вполне адекватный по первым впечатлениям. В замки попал как знакомый нынешнего командира взвода. Гамми не вытянул золотой билет и на должность пришёл не по протекции. Гипат забрал его из бронегруппы[44], куда Гамми попал в «мазуту»[45] после штурмов. Рассказывал он одну историю про конкретный бой за какое-то здание, но её я запомнил плохо. А чем больше я узнавал замка в общении и особенно в работе, тем меньше мне верилось в эту историю и его прошлое. И с течением времени всё это выветрилось из головы вовсе. Я постараюсь не поливать его известной субстанцией в процессе повествования, что будет весьма тяжело. Потому что у Шалома о нём впечатления тоже ниже среднего. Да и не только у него. А так как напарник мне весьма помогает с восстановлением забытых мной деталей и хронологии событий на этих страницах, то его мнение и воспоминания представлены тут весьма широко.

Решения, поведение и поступки в работе Гамми я таки перескажу, а дальше вы уже сами впечатление составите. Если захотите. Но тут я лукавлю, и всё же негатив будет просачиваться. Так что делайте скидку на личную неприязнь и ощутимое послезнание. Может, я ошибаюсь насчёт этого человека.

На узле по свое прибытии он никакой бурной деятельности не развернул. Проверил наличие связи, разложил вещи и упал пялить в телефон на нашу общую лежанку. На которой нас теперь ютилось уже шестеро плюс Шалом, который спал в предбаннике.

Тогда я за работой не обратил внимания на то, что новый замок вообще не стал ходить по укрепу, смотреть позиции, проводить разведку местности. Несмотря на то что у него под рукой, причём буквально под рукой, были двое корректировщиков. Которые летали с утра до вечера почти без остановок. Он даже не стал знакомиться с местностью с воздуха.

Хотя рядом с ним лежал такой же замок Рыба. Который так же пялился в телефон. Только ещё утром и вечером полностью обходил укреп по своим позициям, интересовался у людей, всё ли в порядке. А если чего случалось, то подрывался и ночью. Несколько раз смотрел за нашей работой, спрашивая за те или иные места на местности. Даже его коллега К-2, который мог сидеть и вообще ничего не делать, потому что ему Пригожин фактически разрешил. Но нет, он постоянно следил за распределением снабжения, интересовался у постов, чего и как видно, где какая обстановка. Во многом принимал решения, сидя на связи. Вообще заменял Рыбу фактически, когда тот был не на месте.

У нас же всеми вопросами занимался Ремарк. Правда, и вопросов, кроме обеспечения связи, пока не было, но тем не менее. На радейке по большей части он сидел, и он же принимал первичные решения. На самом деле уже в этот момент складывалась картина организации управления в четвёртом взводе на последующие полгода. О чём, конечно, никто из присутствующих на узле тогда не догадывался.

У всех людей, побывавших на войне и видевших эту самую войну вблизи, своя главная история. Давайте сразу – это не про тех, кто сидел в штабе под белой лампой в подвальной пыли над страницами журналов, ведя учёт по выдаче журналов. Там-то понятно, можно и три года «отвоевать», самой войны не зная.

Для кого-то такая история будет банальным первым боем в пехоте, когда на штурм вас идёт десять человек, а возвращаются своими ногами трое, вытаскивая ещё одного раненого. Твоё личное поле боя, место «крещения огнём» – не громкий, кричащий заголовками из СМИ или учебников истории Мариуполь. Или просторные поля Запорожья летом 23-го, где противник оставил столько техники, что хватило на медали не только генералам, но и обычным солдатам. Но конкретная безымянная посадка, ничем не отличающаяся от сотен таких же на карте рядом. Затерянный в полях твой персональный источник ярких воспоминания. Ярких, в данном случае совсем не значит хороших. А скорее даже точка в этой посадке, если ты видел карту или внимательно слушал командира отделения, который проговаривал вам перед выходом задачу по овладению позицией в зелёнке. Какая-нибудь Е501 или С7 на карте в альпине.

Недавно с моим знакомым в одном из штурмовых подразделений на границе с Сумской областью произошло что-то подобное. Через час после выхода от группы из пяти человек остался он один. И если б не вагнеровская школа и внушительный, ранее пережитый опыт, так бы ему и лежать в очередной безымянной зелёнке недалеко от приграничной деревни Заря. Но нет, у человека хватило навыков и воли к жизни, чтобы несколько дней ползать меж тремя деревьями, скрываясь от вездесущих FPV-дронов противника и прячась от дежурных обстрелов. Эту историю он тоже запомнил, хоть она была и далеко не первой.

У артиллеристов, танкистов, связистов и других бойцов, не находящихся непосредственно в пекле пехотного боя, будут свои воспоминания.

Для кого-то это просто эффективная отработка по противнику, который на тебя огрызается контрбатарейкой[46]. Ты носишь мины, тяжело дыша, задолбанный настолько, что почти не слышишь криков расчёта. А вокруг разрывают воздух прилетающие с той стороны снаряды. Но не уходишь вместе с остальными с позиции, потому что надо доработать конкретно этот выстрел и следующий, и следующий. Потому что на том конце своих штурмов прижали и щас будут добивать. Потому что там все посечены осколками и отстреливается один-единственный командир отделения, так как все остальные ранены или погибли. Но ты по радейке слышишь, как он орёт, чтобы наваливали ещё, потому что пехота противника не может подойти, погибает под вашими минами. Заглушает криками боли стоны своих раненых рядом. И потому не уходишь вместе с остальными с позиции, так как надо доработать конкретно этот выстрел. А за ним ещё один, а потом ещё. И тут же со всех ног летишь в ближайшее укрытие, чувствуя спиной вибрацию горячего воздуха от взрывной волны прилёта поблизости. Слышишь истошный вопль другого заряжающего, которому осколок снял часть скальпа с головы. Видишь всю эту кровь и чёрную обожжённую землю на лицах сослуживцев. И запоминаешь.

Или ты связист, который налаживает связь перед тем, как основной состав твоего взвода придёт на позиции. Ты один здесь, без знакомых людей. Времени у тебя всего два часа. Твой командир взвода – лютый тип, который в компании с момента её основания. И ты знаешь, что если не успеешь всё развернуть, то в самом лучшем случае тебе разобьют лицо и связь ты пойдёшь налаживать со штурмовиками на передовую. И вроде всё у тебя получается, успеваешь. Со связью – полный порядок. Но потом твои пацаны начинают заходить на позиции и случается страшное. За ночь со всего взвода целыми и невредимыми остаётся хорошо, если человек двадцать. И ты всё это слышишь по радейке. Как люди погибают. Пропускаешь через себя.

Или ты попал в плен в 2022 году. В тот самый период, когда нашим отрезали всё, что висело; выкалывали всё, что смотрело; выдирали всё, что нюхало, и прочие страшные вещи. Тут никаких боёв не надо. Впечатления «ярче» некуда. И даже посторонние люди могут приобщиться к этим впечатлениям – противник постарался, чтобы его деятельность на этом поприще попала не только в интернет, но и на телевизор.

Запомнившиеся истории бывают разными.

Мы подошли к моей самой яркой, во многом переломной истории первого боя. Не моего, ибо я там непосредственно не участвовал. Но запомнилось так, словно с пацанами побывал внизу.

В двадцатых числах сентября, ранним утром, начинался очередной рабочий день. Чаи, кофеи, галеты с паштетом, опостылевшее повидло. Ярко освещённая утренняя Отрадовка, чуть скрытая утренней дымкой. И серая долина под ней, с густыми ручьями тумана понизу, лениво ползущими в сторону Бахмута. На самом деле очень красивое место до войны, как мне кажется. Да и после, лет через десять, когда земля заберёт в свои крепкие объятия последних павших, не найденных до сих пор в закоулках посадок, и скроет следы пороха и гари, красота возьмёт своё, как всегда и бывает. Останутся только облысевшие посадки да раздолбанные дороги. И то, пока люди не высадят деревья и не обновят асфальт. А мёртвые будут лежать далеко внизу и наблюдать. Молча, незаметно. Наконец-то успокоившиеся.

Ну а пока наш с напарником утренний ритуал разнообразил Ремарк с новостью, что сегодня ночью штурм.

Да и после, лет через десять, когда земля заберёт в свои крепкие объятия последних павших, не найденных до сих пор в закоулках посадок, и скроет следы пороха и гари, красота возьмёт своё, как всегда и бывает

Я хоть и ждал, но всё равно сверху живота стрельнуло. И как-то сразу наши усилия по обработке окраины деревни потеряли свою значимость. Пришла противная мысль в голову, что заптуренный блиндаж и обстрелянное на совесть миномётами кладбище – это всё очень мало. И вообще мы по самой посадке так и не стрельнули ни разу, потому что целей не выявили. А значит, наши пойдут в ночь и там начнётся полная жопа.

Тут надо пояснить, что все дни посадка и впрямь была безжизненной. Как ни смотрели ни мы, ни получившие от своего командира взвода по лицу (буквально) Галет с Бухим, но ни одного противника в просматриваемой зелёнке обнаружить не смогли.

Ах да, корректировщики с пятого взвода. Как-то на укреп приехал их командир пообщаться со всеми своими подчинёнными, проверить обстановку. После чего прилюдно м-м-м, как бы это без мата, побил Галета и Бухого за их недостаточное рвение к работе. Когда он уехал, пацаны забыли про телефоны и начали летать наравне с нами. И внезапно решились все их проблемы, мешавшие работать до этого, да и желание появилось. Легко отделались, кстати. Били их мало, не сильно и всего лишь один человек. Да и, честно говоря, всего лишь бил, а не что похуже. И наверное, зря – Бухого это жизни не научит, уж точно.

Так вот, совместными усилиями ничего и никого мы в этой посадке не нашли. Ночью штурмы с пятого взвода, кто стоял на фишке с тепловизорами, также не видели в зелёнке никакого движения. А просто так стрелять по деревьям никто бы не стал. И я хоть и понимал, что мало что могу сделать, только если придумывать цели, но всё равно было как-то не по себе немного. Не то чтобы за пацанов переживал. А чувствовал что-то гаденькое. Что я недоделал свою работу. Из-за чего уже могли пострадать другие люди.

Так что мы в очередной раз с Шаломом облетели всю посадку вдоль и поперёк, убедившись, что там никого нет, и пометив на карте все обнаруженные пустые окопы. После чего остаток дня потратили на ежедневную рутину по корректировке миномётов по кладбищу и окружающим окопам да густой зелёнке.

Последний подготовительный день заканчивался максимально обычно и рутинно. Вечером завершили работу, поели, попили да засели в телефоны. Часам к десяти, когда было уже темно, на укреп начали подтягиваться пацаны с четвёртого. И сразу знакомые лица. Главным на выходе назначили Браззера, лидерские качества которого были замечены. Общался я с ним хорошо ещё на ТЭС, так что мы тепло поприветствовали друг друга. После чего они с Гамми начали обсасывать то, что уже было известно им обоим, – задачу на выдвижение.

А я пока разговаривал с другими пацанами, кто заглянул на узел. Дабы не перегружать повествование, их позывные буду вводить постепенно в соответствующих историях. Но основные действующие лица, обозначенные ранее, были тут Тесла, Киндер, Браззер. Оказалось, что с ТЭС их сняли ещё дней пять назад и всё это время они сидели в посадках перед укрепом, обвыкались с военной атмосферой, так сказать. За это время, кстати, не понесли ни одной потери. Хотя противник не обламывался обрабатывать миномётом единственную тропу на укрепление, потому что поднос-то ходил ежедневно. Но нет, пока всё обошлось. Единственный трёхсотый из нашего завоза к тому моменту – чувак, который спрыгнул с вертолёта в самом начале и сломал ногу.

У меня много спрашивали, чего и как там с артой, наводить, стрелять, рабочие моменты, все дела. Обычный житейский разговор. Нервозности не было совсем, и даже в воздухе она не витала. Как-то прям максимально обычно всё это выглядело и ощущалось. Причём я сейчас не только про себя, но и про остальных пацанов тоже. Была какая-то своеобразная общая уверенность, что ночь пройдёт нормально. Единственное «но» – оказать поддержку сверху мы не могли, так как ночных дронов не было. Поэтому я с Шаломом из грядущих событий выпадали. Если пацанам понадобится поддержка ВОПа, то корректировать они будут сами с земли, а весь радиообмен пойдёт через Гамми.

Пока мы общались, мимо узла проходили штурмовики и спускались в ближайший овраг, через который начинался заход в посадку. Происходило это всё где-то с полчаса, после чего Браззер с нами распрощался и пошёл вниз, вести взвод в непроглядную темень.

Нужно добавить, что ночи на Донбассе редко бывали светлыми. Только если небо ясное и луна вышла. А так средняя ночь в тех местах выглядела как пресловутая жопа дьявола, когда дальше пары метров ты уже не видишь человека. Потому наличие теплаков и ПНВ[47] было обязательным. Естественно, не для всех, потому что это очень дорого и тяжело достать в таких количествах. Но несколько штук на отделение из десяти человек имелось почти всегда. Та ночь не стала исключением. Несмотря на ясное небо, света от звёзд не хватало. Мне даже представить тяжело, каково это: идти в посадку по такой темени, так ещё и на оборону противника. Который наверняка спалит тебя ещё на подходе через тепловизор и наведёт артиллерию. Все мои ночные похождения в дальнейшем проходили под луной, кстати. И тут повезло.

Пацаны ушли в неизвестность, а мы остались сидеть на радейке, потому что более ничего сделать не могли. Только ждать, пока тишина взорвётся вспышками и огнём. Не буду придумывать, что в этот момент с каждой минутой нас накрывало напряжение, потому что это неправда. Какая-то была уверенность, что первые сотни метров пройдут без проблем. Слишком уж пассивно вёл себя противник в долине за прошедшую неделю. Так что организованное сопротивление все ожидали позже, минут через тридцать. Примерно тогда пацаны должны были достичь центра долины, если бы всё шло хорошо.

Зелёнка встретила наших штурмов молчанием. Ветра почти не было, шелестеть нечему. А сверчки и прочая мелкая живность особо не стрекотала. Ещё бы – куча народа пришла, излучающая агрессию. С оружием все, в броне, опасные. Страшно, наверное, жучарам стало, вот и притихли. Гамми каждые пару минут спрашивал, всё ли хорошо, на что получал одинаковые ответы приглушенным голосом Браззера. Первый нормальный доклад поступил, когда группа достигла первых же брошенных окопов. Ничего, кроме мусора, там не было, так что пацаны быстро всё проверив, двинулись дальше.

Через открытую дверь и бойницы мы услышали еле заметный хлопок. Вскоре заговорила и радейка: впередиидущий сорвал растяжку, но зацепило краями, успели оттолкнуть. С человеком всё было в порядке. Считай царапина по конторским меркам, но мы напряглись. Растяжки ставят не для того, чтобы людей покосить, но в первую очередь – как сигнализацию. А значит, кто-то из постовых на той стороне явно услышал и увидел разрыв от гранаты. То есть уже прям вот сейчас по своей радиостанции докладывает о том, что через долину двигается толпа вооружённых людей. Ах да, насчёт толпы. Заходило человек шестьдесят, как мне, помнится. С интервалами между отделениями, по уму. Но на войне реагируют и на меньшие пятна в тепловизоре. Те же постовые ночью стреляют даже по зайцам, потому что на расстоянии не особо понятно, чего там по полям горячего лазит. Это сегодня заяц или суслик какой, а завтра отделение разведки противника по полю ползком шарится.

Меж тем после того, как сорвали растяжку и отправили раненого обратно на эвакуацию (тип своим ходом шёл, кроме руки, ничего не задело), никакая стрельба не вспыхнула. Та сторона долины хранила гробовое молчание, что настораживало ещё больше. Ведь начавшийся бой был бы более ожидаем, но нет. А потому парни пошли дальше, проходя посадку почти без остановок. И вот тут нарастающее напряжение начали ощущать уже все. Ещё только его отголоски, но оно медленно и неотвратимо заползало на узел.

Все встречающиеся окопы были пусты. После сорванной растяжки впереди идущим поставили Киндера. А скорее он сам вызвался после того, как оттолкнул типа, который теперь раненым шёл обратно на узел. И вызвался не зря, получалось у него явно получше. Потому что по ходу движения он ещё несколько растяжек снял, заметив натянутые лески на тропе. Но ничего опаснее примотанных гранат парням так и не повстречалось. Что очень удивило всех по итогу. Противник почему-то не поставил противопехотных мин. Видать, ленивый попался или тех самых мин банально не было. То неизвестно, но повезло в данном вопросе невероятно.

В общем, чтобы не лить воду и не растягивать томительное ожидание, описывая каждые пройденные сто метров, перейдём к мякотке. Вы не поверите, но четвёртый штурмовой взвод под раннее утро, ещё до того, как начало светать, перешёл долину в почти полном составе. Только один лёгкий трёхсотый, сорвавший растяжку в самом начале. Никто при этом не заблудился, не стрелял в темноту от испуга, не сошёл с тропы и не вышел на бойцов противника. Задача была выполнена полностью.

Пацаны прошли самое жуткое на этой войне максимально чисто. Очередная кровавая посадка, в которой в иной ситуации застряли бы на недели, была преодолена за несколько часов людьми, для которых этот штурм был первым в жизни. Да, противник просто проспал. Но я-то знаю, что удача и случай на войне – это равноправная составляющая с подготовкой и планированием. Так что конкретно та ночь для четвёртого штурмового взвода заканчивалась максимально успешно не только по воле случая, но и потому, что люди попались максимально подготовленные и крепкие.

Человеком, который чисто проторил взводу путь сквозь темноту, снимая выставленные растяжки и не поднимая лишнего шума, был несменявшийся Киндер. Я думал провести его личность через всю мою историю и закончить воспоминания о нём нашим расставанием на пункте отправки в конце первой командировки. Потому что хоть общались мы и мало в силу того, что по работе раскидало, но парниша запомнился. Уже на войне проявил себя как волевой человек, не боящийся жёсткого боя, регулярных обстрелов, плотного контакта, командования над людьми. А ещё не был обременён моральными терзаниями на предмет вытащить интересующую его информацию из пленных. Что редкость и оттого – ценилось. Короче, как оказалось, прирождённый человек войны. Что стало понятно буквально в первом же выходе и последующих событиях в самой Отрадовке. Парень раскрылся в бою моментально. Хотя до этого на ТЭС особо и не выделялся.

Увы, в начале июля 2025 года Киндер погиб. Не знаю как, но не удивлюсь, если полез вперёд за каким-нибудь трофейным шевроном. Либо очередной флаг конторы ставил на очередном отбитом укрепе в очередной политой кровью посадке. В общем, ушёл так, как и уходят люди войны. Это не конец его истории в данной книге, постараюсь про него какие-нибудь детали добавить в дальнейшем. Печально, я буквально пару дней назад ему написал, хотел уточнить некоторые моменты по его путешествиям в Отрадовке. Но опоздал.

А тем временем вчерашние заключённые, прошедшие жёсткое, но всего недельное обучение, скапливались в овраге перед окопами у деревенского кладбища. Что-то тяжёлое и тяготившее пропитало воздух на узле связи, проникнув в каждого из находившихся внутри. Потому что противник не мог не ждать наших штурмов, не мог проспать разрыв гранаты и огромную толпу людей, прошедших в течение ночи через посадку. Но решил подпустить взвод поближе, чтобы встретить в упор и разгромить штурм в зародыше. Постреляв и накрыв артиллерией большую часть пацанов.

Раннее хмурое утро. Стандартный жиденький туман струился по дну долины. Только-только начинало сереть небо на востоке. Самое удачное время для каких-либо действий на ЛБС. Дневные дроны ещё ничего не видят, а ночные нужно уже сажать, чтобы не засветить камеру выползающим гораздо раньше на высоте солнцем. У людей же, выставленных на пост, – самый сон. Хочется завернуться поплотнее в дождевик, присесть и согреться. Роса и влажность пробирают тебя сквозь летнюю одежду. Почти любые берцы промокают насквозь моментально. Осенняя же одёжка и крутая дорогая обувь были далеко не у всех. Потому в такие моменты постовые обычно меньше всего обращают внимание на выполнение своих обязанностей, но пытаются завернуться поглубже в тёплые вещи над кружечкой горячего чая. У меня на срочке, если выпадало дежурство на раннее утро – с 4 до 6 часов, оно называлось «собачья смена», или «собачий пост». Самое некомфортное для наряда время суток. Потому что к четырём утра особо не высыпаешься, а после шести уснуть уже тяжело. Так что, помимо естественных физиологических препятствий к несению службы, обычный военный в такие моменты испытывает чувство несправедливости по отношению к себе. Отчего несёт службу ещё хуже, чем если бы его просто клонило в сон. Вот и получается, что обычному человеческому глазу среди утренних сумерек тяжело зацепить крадущиеся в тумане и дымке силуэты. Особенно уставшему после недосыпа и недовольному от назначения на собачью смену. Но всё это было не особо-то и важно, потому что наших наверняка засекли. А даже если и нет каким-то чудом, то полусонные постовые не могли не заметить полусотню человек, подобравшихся к передовым позициям противника в упор.

Момент истины. Дальше нашим парням прятаться было уже негде. Край окопа и обрез оврага разделяли пять метров. Здесь штурмы решили не закидывать гранатами предполагаемого противника и делать бросок, что было универсальным действием в таких ситуациях. Но «на тихих лапах» выйти из оврага, выставив стволы и просто залезть в окоп, положив не ожидающего таких действий дежуривших бойцов противника. Напомню, буквально за пару недель до описываемых событий командир пятого взвода на таком решении очень сильно обжёгся буквально. О чём все вокруг знали и хорошо помнили.

Но пока всё благоволило действовать по-тихому. Противник либо решил сдавать передние окопы зачем-то, либо действительно проспал. Потому что можно было встретить людей заранее организованным и продуманным огнём ещё на подъёме, чего все и ожидали. Потому что загнать штурмующих в овраг и закидать там гранатами и добавить миномётами было отличным планом. Который сразу же зарубил бы на корню весь замысел с заходом нашей пехоты в Отрадовку. Но ничего не происходило. Редевший туман, хранил поразительное в такие моменты молчание, абсолютно ненастоящее и противоестественное. Потому что так не должно было быть, просто не могло такого быть на войне.

На узле связи все к этому моменту буквально окаменели. Если бы я не знал, что люди рядом живы, я бы этого не понял. Потому что тишина стояла абсолютная. Даже не так – она поглощала любые попытки её потревожить. Заняла всё пространство в этом бункере, вытеснив всё остальное. Кроме едкого и гадкого напряжения, тревожащего каждого обитателя изнутри. Уж не знаю, что чувствовали пацаны на месте, но в бункере внутренний скрутившийся тугой узел можно было резать ножом и запивать получившиеся куски чаем. Мы ждали выстрелов и взрывов всю ночь, но ничего не происходило. Сверчки только стрекотали в полях. Лениво поднимался ветер, едва шевеля редкую, уставшую от вездесущих военных траву. Зелёные, наполовину облысевшие посадки молчали и грустно смотрели на людей рядом с ними. Даже чернозём, жадный и голодный, не мешал нашим парням в ту ночь. Без проблем пропустив по себе огромную кучу людей, не пытаясь их остановить или хотя бы задержать. Вся сущность войны, жадной до человеческих жизней, противоречила тому, что происходило. Описать тяжесть вдыхаемого воздуха в тот момент невозможно, пожалуй.

И внезапно всё это разрешилось совершенно спокойно, буднично даже. Браззер по радейке как-то очень просто сказал, что они, не дожидаясь команды на выдвижение из оврага, заняли весь окоп и противника не обнаружили. Не успел замок отреагировать на это, как парни зашли и в соседний окоп, чуть южнее, где мы с Квейком сожгли блиндаж термобаром. А ещё через пару минут они прошли через пустое, усеянное воронками кладбище и заняли первый дом на окраине деревни. Так же в полнейшей тишине, не встречая противника. Про тишину я имею в виду ту, что стояла на узле. Мы-то ждали стандартную стрелкотню и разрывы, а их не было. Оттого и ощущалось всё совершенно неестественно.

Даже Гамми, пытавшийся всё контролировать и требовавший доклады каждые пару минут, замолчал. И лишь отрешённо смотрел на радиостанцию, мерцавшую при выходе на связь с той стороны зелёной лампочкой, как на какую-то несуразную вещь. Что происходит, не понимал никто – нечто удивительное и непонятное, невозможное в принципе. Противник оставил деревню? Нет, пехота на укрепе южнее была, да и на улице периодически замечали движение – Квейк стабильно раз в день посылал свои ракеты по чему-нибудь любопытному. Проспали? Но в окопах у кладбища и в соседних, с заптуренным блиндажом, никого не было в принципе, не то что спящих постовых. Да и в первом доме, куда залезли штурма, тоже оказалось пусто.

Первая ночь отрадовского замеса закончилась грандиозным успехом. Да, на уровне взвода. Но тем не менее. Повторюсь в десятый и не последний раз: абсолютно не видевшие реального боя в большинстве своём люди прошли ночью два с половиной километра через территорию, предположительно занятую противником. Не заблудились, не поубивались об мины и ловушки. Не встретили сопротивления. Не остались лежать в посадке, пропитывая своей кровью землю под ними и не оглашая криками боли сентябрьскую ночь после первой же пулемётной точки, спрятанной в кустарнике. А почти в полном составе дошли туда, куда их направили и даже дальше.

Невероятное везение. Которое должно было закончится. А так как чудес не бывает, особенно когда это касается большой группы людей, а не одного или двух счастливчиков, то должно было закончится скоро. Ночь уступала место раннему утру, а везение – суровой действительности капризной войны, решившей конкретно сегодня приберечь всю свою непосильную тяжесть для людей на светлое время суток. День начинался совершенно неожиданно для всех. В том числе и для противника.

Живёте вы в деревне. Не у бабули, с ежедневными огородами, заботой о живности, холодной водой из колодца. А на войне, с периодическими выходами артиллерии рядом с вами или неподалёку, жужжащими дронами, пусками ПТУРов. Снующими там и тут сослуживцами с оружием в руках. В остальном мало что меняется. Те же куры, бегающие по дворам. Брошенные покосившиеся дома, чьих владельцев помнят только самые старые жители. Которых осталось немного – основная масса деревенских уехала отсюда давно. А неделю назад, после того как пал укреп на той стороне долины, подались подальше и остальные. Либо вы их специально отселили, что уже детали. И вот весь ты такой деревенский житель со спокойной душой выходишь с раннего утреца на крыльцо чаю или кофе попить. В одних трусах и тапочках. Перед тобой открывается вид на соседние дома. А чуть выше их, вдали,– та сторона долины, где по окопам укрепрайона лазают невидимые отсюда «те самые» вагнера. Из-за которых часть вашего подразделения запятисотилось[48] ещё в Бахмуте, когда люди узнали, против кого их посылают воевать. Но конкретно здесь вы по ним не стреляете, и они по деревне тоже. Только окраины обрабатывают. Всем удобно и спокойно. Ну в рамках войны на передке, конечно.

Но это утро было особенным. Ты только поднёс дымящуюся чашку ко рту, как взгляд натыкается на людей в немного другом снаряжении, чем обычно ты привык видеть. Они заняли дома по другой стороне улицы, и прямо сейчас один из них смотрел на тебя через прицел своего автомата. Что ты чувствуешь в этот момент? Наверняка искреннее удивление и непринятие ситуации. Ведь противник отсюда далеко, в нескольких километрах. И между вами долина и несколько оборонительных точек с заминированными подходами. То, что происходило, не могло происходить в принципе. А значит, то твои товарищи примеряют трофейное снаряжение зачем-то. Стало быть, всё в порядке. Всего лишь какой-то идиот дурачится, тыча автоматом в своих.

Бой в Отрадовке начался в районе пяти-шести утра. Но не так, как это бывает в фильмах, – резкой какофонией выстрелов и взрывов. Нет, всё случилось очень плавно и, как это парадоксально ни прозвучит, очень даже по-военному обыденно.

Первой жертвой с нашей стороны стал один немолодой мужичок. Когда одна из последних групп вылезала из оврага и перебегала в окоп у кладбища, один из стрелков в этом окопе, видать, не выдержал напряжения обстановки, и у него сдали нервы. Либо по радейке не предупредили, или ещё что случилось – не очень понятно было тогда и тем более сейчас. С испугу он дал очередь в сторону очередных подходящих людей. А у другого, выскочившего из оврага немолодого мужичка от звука просвистевших у головы пуль не выдержало сердце. Сначала думали, срезало очередью, но нет. Ни одного пулевого на теле не нашли. Мужик просто упал замертво от страха, бывает такое. У противника же первым погиб тот самый «деревенский житель», вышедший с утра на крыльцо с чашкой чего-то там в руках, одетый в одно исподнее. Успел он удивиться или нет – то неизвестно. Но вряд ли, скосили его почти сразу. Стрельба начиналась достаточно стабильная. Все, кому надо, должны были проснуться. Но почему-то не проснулись. А зря. Раздолбайство (в самом широком смысле) на войне убивает почаще и сильно побольше автомата Калашникова, например.

Я не зря написал про неприятие ситуации, что не ожидаешь увидеть солдат противника в соседнем доме по своей улице. Я сейчас немного забегу вперёд, но, думается мне, ничего криминального – противник организует подобие нормальной контратаки только часам к пяти-шести вечера. До этого же времени в деревне у ВСУ творился полнейший хаос. Чем наши парни и пользовались, растекаясь по крайней юго-восточной улице Отрадовки, занимая дома один за другим. Всё ещё не встречая организованного сопротивления. Настолько быстро и плавно, что Гамми не успевал отмечать продвижение на карте. На тот момент на него было страшно смотреть. Из штаба отряда по радейке давили так, что слово поперёк или что-то не то вставить было невозможно. Настолько все были ошеломлены продвижением. Потому что даже по самому лучшему варианту пацаны должны были занять всего несколько домов по улице. Допустим, с точки К11 по К13 (я сейчас уже не помню ни букву, ни цифры, но для повествования это некритично). А сидели уже с К9 по К20. И в штабе метались от «не рыпайтесь дальше» до «если я чего-то не вижу, следовательно, этого нет». А значит, ещё один дом занимался, а за ним ещё и ещё.

Ярчайшая картина того утра, связанная с не ожидавшим такого захода противником и сумасшедшим продвижением, случилась почти сразу, как парни заняли самый первый дом. Через пару минут из одного из погребов в соседних дворах вывели восьмерых полураздетых пленных. Очевидно, ещё сонных и не успевших вкинуть хотя бы броню и схватиться за автоматы. Всё это мы видели своими глазами вместе с напарником. Я в то утро впервые получил нестандартную для себя задачу – поднять дрон в воздух не для работы по противнику, но для отслеживания продвижения нашей пехоты. Потому что по ходу боя выходило, что взвод прошёл значительно дальше, чем докладывали по радейке. В штабе этот момент решили прояснить, так что нас погнали снимать наших же штурмовиков.

Так вот, на видео было прекрасно видно, как из подвала выгоняют полураздетых, в одних штанах, пленных и тут же кладут на землю. Собирают всех в кучу. Мы доложили об этом и полетели дальше снимать, что творится на улице. Ну а пленные… Трое сразу же «попытались бежать». Потому до первого занятого дома (который стал спонтанным местом сбора штурмовиков) дошло пятеро. В последующие неполные полчаса их допросили и самого ценного отправили на узел. По радейке сказали, что пленный с информацией скоро будет доставлен. Гамми, конечно, уточнил: «А почему пленный, а не пленные»? На что ему никто ничего вразумительного не ответил. Да он особо и не настаивал, все и так всё прекрасно поняли.

Молодого светловолосого пацана с внешностью школьника привели через пару часов. Видок у него был помятый, но не в плане физического воздействия, а скорее морального. Позднее, когда мы будем сидеть в глубоком тылу и ждать отправки домой, этот момент прояснится. Потому что один из штурмовиков, принимавших непосредственное участие в тех событиях, расскажет, что происходило в том доме. И что этот пленный блондинчик наблюдал. Так что да, неудивительно, почему у него на лице в тот день на узле было шоковое выражение. Не такое, как в мелодраматичных фильмах с женщинами или новомодные кринжовые реакции подростков на «неправильный» шмот. Нет, самый настоящий шок, густо замешанный со страхом.

Он рассказал и показал ВСЁ. За десять минут пацан дал расклад в альпине по большей части Отрадовки и даже по некоторым объектам в окрестностях Бахмута. Где и как его мобилизовали. Где находился военкомат или пункт ТЦК, куда их привезли обмундироваться. Где они обучались, квартировали. Если суммировать – сдал вообще все расположения, какие знал. В самой Отрадовке показал огневые позиции артиллерии и точки расположения личного состава. Забегая немного вперёд – многое подтвердилось, правда не всё было актуальным. Но оно и неудивительно. Было бы странным со стороны противника оставлять миномётный расчёт в деревне, частично занятой нашей пехотой.

Выжил тот «школьник» тогда, походу. Его сначала отправили в ПВД на ТЭС, где он пару дней поработал уборщиком/прачкой/грузчиком. После чего за ним приехали представители отдела СБ. Как мне сказали, попал он в СИЗО к другим военнопленным. Так что, может, обменяли, а может, и до сих пор там сидит. Если первый вариант, то погиб, скорее всего. Их же, обменянных, обратно на фронт пихают. Ну а во втором варианте, может, и жив, катит на пайке казённой.

Кстати, именно он внёс ясность в ходе расспросов на узле связи, почему у наших штурмовиков получилось зайти в деревню без боя. Оказалось, что за кладбище и окопы вокруг отвечало отделение каких-то заряженных вэсэушников в классной форме. С ночными прицелами, коллиматорами и прочими атрибутами «модников» либо конкретных спецов. Обитали крутые рэксы в том самом блиндаже под деревом, куда Квейк по нашей наводке вогнал термобар незадолго до начала штурма. В этот момент я и напарник преисполнились, так сказать. По всему выходило, что конкретно в данном случае из-за нашей работы ночью не произошло того, что должно было произойти. Ведь эти заряженные обитатели блиндажа со своими тепловизорами наверняка бы увидели толпу людей и завязали бы бой. А на самом деле не дали бы выйти из долины, наведя артиллерию. Ведь, напомню, с их позиции посадка просматривалась просто прекрасно. И не только посадка, но и вся окружающая местность. В том числе самые удобные овраги, по которым на них могли из долины выползти наши. Скорее всего, именно поэтому за весь сектор отвечало всего одно отделение.

Со слов пленного выходило, что после того, как в блиндаж прилетела ракета, которая выжгла всех его обитателей, подход через долину оказался открыт. На вопрос, почему в деревне никто ничего не узнал про гибель спецназёров и не принял меры, «школьник» ответил сразу и так просто, что все поверили. Потому что идиотизма и безалаберности на войне хватает так же, как и в мирной жизни. «Они сами по себе жили, с нами не общались вообще. Типа отдельно были, крутые».

Забегу настолько сильно вперёд, что об этом вы тут не прочитаете. Через год, будучи в одной небезызвестной ЧВК, предоставляющей свою крышу для любого желающего сформировать батальон, я столкнулся с похожим подходом к организации боевой работы. Когда на ЛБС находится множество разных подразделений со своими начальничками, командирчиками, штабиками. Все там очень важные, боевитые и крутые полководцы. Загоняют личный состав в окопы, а сами сидят по тёплым креслам в кабинетиках в Луганске и требуют организовать трансляцию с третьего «мавика», чтоб картинка была. Но вы не подумайте, не для работы – БК-то нет, да и зачем он нужен на тихом участке для одного миномёта. Чей расчёт не знает даже, как хранить пороха, потому что их этому не научили за ненадобностью. Цель-то в том, чтоб перед таким же крутым начальничком из сме(ш)жного подразделения похвастаться. Показать картинку. Я так понимаю, у командирчиков это способ обозначить мощь своего ума, вот и соревнуются. Получается, что они все без исключения очень важные, вумные и крутые, каждый со своим штабиком и трансляциями. А все мы знаем, что среди таких альфачей быстро начинают кипеть гормоны и выплескивать наружу начальничковое эго. Вопросы взаимодействия подразделений или хотя бы радиообмена в такой обстановке мало кого интересуют. Вокруг же одни не очень умные люди (тут мат). А лично я – самый классный и важный Д’Артаньян. Вот и получалось, что связь была только на низовом уровне по инициативе людей на местах. И то не со всеми и не всегда.

Так что я рассказу пленного тогда ещё удивился, как противник может профукать обстановку, допустив взятие части деревни фактически с ходу. А позднее, уже насмотревшись на то же самое у нас, удивляться перестал. Вот так моя с напарником наблюдательность, суммированная с пофигизмом противника, принесла неплохие такие плоды. Ну и ещё немного удачи, конечно же. Или провидения. Для тех, кому такое нравится.

Ну а мы с вами вернёмся к Отрадовке. Основная часть взвода растекалась по домам на улице, зачищая помещения и проверяя каждый угол (увы, не так, как следовало бы). Браззер и ещё пара человек выводили пленных из подвала, что было заснято нашим дроном и отправлено на первый канал. Противник пребывал в полнейшем шоке от непонимания или неприятия обстановки. У нас на узле связи все были на конкретном таком адреналине, немного эйфории даже. Которая продлилась недолго.

Один из пулемётчиков среди штурмовиков – здоровенный лоб с позывным Медведь – выставил свой ПК в окно занятого дома посреди улицы, контролируя подход с севера, с центра деревни. Откуда должны были начать переть проснувшиеся вэсэушники. Потому что по всем правилам, которым «кашников» учили старые конторские волки, на каждый прорыв следовала контратака. Медведь был типичным стереотипным деревенским парнем, который попал в учреждение за пьяную драку с летальным исходом. Короче, по терминологии четвёртого канала или злопыхателей конторы с соей в голове – рецидивист-убийца. Что в то утро он подтвердил, дождавшись перебегающего через дорогу солдата противника. Которого тут же срезал короткой очередью, но не насмерть. Раненый остался лежать посреди улицы и голосить так, что перекрикивал выстрелы вокруг. Здесь случился очередной показатель того, что враг вообще не понимал, что происходит. По всему выходило, что всполошённый гарнизон бежал к домам на окраине, ожидая лезущую из долины пехоту противника. Потому что почти сразу к раненому на дороге подбежали ещё трое с западной стороны улицы. Зачем – мы не узнаем уже никогда, потому что Медведь выпустил щедрую очередь, которой хватило на всех четверых.

Через несколько минут, когда в дом приведут пленных, Медведь с Браззером пойдут в тот подвал, откуда достали полураздетых сонных хлопцев. Проверить, остался ли кто. С ними пойдёт ещё один человек с позывным, например, Сидиром. И в том подвале случится абсолютно непонятная история, рассказанная разными людьми по-разному. Её итог – Браззер и Медведь погибнут, а Сидиром, который почему-то не стал спускаться с ними, не получит ни единой царапины. Об этой истории – позднее, когда я от разных участников узнаю про неё подробнее. Потому что я придерживаюсь одной конкретной версии тех событий у подвала, которая вам станет ясной со временем.

Гибель командира почти не сказалась на управлении боем, но обозлила остальных пацанов. Собственно, потому с большой группой полуголых обитателей подвала случилось то, что случилось. Вообще в тот день пленных больше не было. Сдаваться после смерти командира никто не предлагал, а «синие» белых флагов не выкидывали. Да и наши поступать стали так, как и надо при зачистке населённого пункта, – сначала в любое помещение летят гранаты, а только потом, с прострелами в каждый тёмный угол, заходят люди.

Неразбериха в деревне дошла до того, что штурмовики автоматным огнём почти в упор застрелили расчёт ПТРК противника, который выбежал к станку, замаскированному в одном из дворов. Зачистили несколько домов, уничтожая всех обитателей десятками гранат. Естественно, пошли и первые потери. Кого-то убивал огрызающийся стрелковкой враг. Кого-то накрыло проснувшейся артиллерией, начавшей работать по кладбищу. Кто-то – Браззер с Медведем. Начинался типичный военный крововорот.

В частности, для меня и Ремарка. Ещё недавно мы с людьми сидели на ТЭС и пили чаи, подгоняли экипировку, шутили, общались, ели. А в тот момент, когда начался бой и пошли доклады, – как обухом по голове ударило. Сначала Браззер, с которым мы очень хорошо общались, за ним остальные. Тогда мне казалось, что пацаны гибнут пачками, настолько часто по радейке проскакивала цифра 200 рядом с чьим-то позывным. Да и трёхсотые радости не вызывали, как ни странно. Всё это шло единым потоком, смазывалось в одну непрерывную мерзкую и очень тяжёлую новость. Крововорот как он есть.

Потом понесли раненых. Самого первого мужика я запомнил. По учреждению его особо не знал, да и на ТЭС почти не общались, позывной не помню. Взрослый был, лет пятидесяти, плюс-минус. Волосы чёрные, прям насыщенно-чёрные. Обычный мужик. На узел его принесли на носилках, с замотанными ногами и рукой. На лице, наполовину закрытом повязкой, почти застыло выражение непрекращающейся боли. Все бинты были обильно пропитаны красной кровью, жирные кляксы которой плотно растеклись по белому. Он еле говорил что-то бессвязное, находясь в промедольном тёплом и густом киселе. При всём при том чётко просил закурить и вроде бы даже целой рукой пытался смолить сигарету. Он недолго пролежал на узле; парни из эвакуации передохнули и понесли его дальше.

Но такой был не один. Кто-то приходил своими ногами, но мало, кого-то несли на носилках, но ещё меньше. Всё это вместе давало впечатление, что в деревне всех уже перебили либо ранили и парни оттуда уйти не могут. Забегу вперёд – мне так только казалось. Да, я не участвовал в первом в моей жизни крововороте, но получилось так, что пропустил его через себя. Зачем-то взял это чуждое, тяжёлое переживание и ходил с ним до вечера. Ремарка тоже хорошо пришибло, его лицо я запомнил. Он просился с узла в деревню, пацанам помочь, но Гамми его не пускал, да и остальные тоже.

Вообще время пролетело моментально. Вот вроде бы снимаем начало захода, как выводят пленных из подвала. Вот – привели «школьника», его опрос. Потом навалилось всё и сразу, как будто разом. И летали вроде, и куда-то корректировали даже, что-то смотрели. Но в целом я из того дня запомнил только начало – ещё бы, ошеломительный успех. И на этом контрасте последующий бой рубанул так, что на всю жизнь картина перед глазами (к сожалению, одна из многих). Мой персональный момент, когда война показала себя. При всём при этом день прошёл будто часа за три.

Оттого наступающий вечер я встретил с некоторым недоумением. Заходящее солнце уже сменило цветовой фильтр на оранжево-розовый, местами из-за облаков переходящий в красный. Начал накрапывать лёгкий дождь. Всего лишь грибной, потому пока ещё можно было работать. Но всё равно нужно было возвращать дрон – в осадки нам летать запрещалось, потому что «птичек» было ограниченное количество. Вода заливала камеру, отчего ни работать было невозможно, ни нормально дрон вернуть. Из-за того, что себя не найти без камеры. Спутники и вся навигация на войне не работали. Только глаза и понимание, где находится дрон в данный момент.

И я уже повернул с северной окраины деревни обратно, когда произошло финальное адреналиновое событие того короткого дня. Тяжёлый рёв двигателя услышали сначала в деревне и сообщили об этом по рации. Но почти сразу приближающийся грохот металла уловили все, кто находился на укрепе. Густой звук танкового мотора с чем-то спутать тяжело. Потому сомнений в том, что в деревню кто-то едет на броне, не было никаких. И кстати, так я узнал, что подъезжающую бронетехнику слышно сильно издалека.

Естественно, тут же поступила команда найти, что это такое едет, куда и зачем. Что было весьма затруднительно. Зарядки на дроне оставалось чуть больше половины, а это пять минут полёта плюс посадка. Обычно с Отрадовки мы возвращались на 30 % – как раз хватало на обратную дорогу, с небольшим запасом на всякий пожарный случай. Короче, у меня было минуты три, чтобы найти приближающийся танчик. Или БМП/что-то похожее. После чего, пока поменяю батарейку и взлечу заново, вернусь к деревне сквозь продолжающийся дождик, можно было пропустить технику. А с каждой секундой у всех крепло предчувствие, что это не БМП десант везёт на выгрузку или пополнение, а по души наших штурмовиков движется ожидаемая с утра контратака.

Тут случился мой первый серьёзный промах с профессиональной точки зрения как оператора БПЛА. Вместо того чтобы осматривать дорогу из центра деревни, от небезызвестной отрадовской кафешки, и двигаясь дальше на север, на отдаление, я начал зачем-то смотреть с полей на подъезде к Отрадовке. Казалось, что техника ещё далеко. Но звук приближался, а я ничего не видел, отчего задёргал камерой и это частично выправило ситуацию. Потому что бодро едущий Т-72 или что-то подобное я спалил на центральной улице меж домами и деревьями уже на подъезде к кафешке с севера.

О чём тут же доложил и продолжил смотреть, так как мне кое-что показалось. Вы не представляете, что в этот момент началось по радиосвязи, но я этого не успел услышать. Потому что мне не показалось. За первым танком ехало что-то ещё. Сначала я увидел БМП, что напарник тут же выкинул в эфир, но на следующем просвете меж деревьями я чётко разобрал на корпусе башню с пушкой. В деревню въехало два танка.

Вместо паники или какой-то оторопи во мне проснулся азарт. На нашем канале в штабе, видимо, заглушили всех остальных, чтобы только нас принимать. Потому что Шалом в прямом эфире транслировал поток моих непрекращающихся докладов, так как адреналин нормально мне вкатил при виде танчиков. Тараторил я почти не переставая. И видимо, всё по делу говорил, раз не перебивали и не уточняли ничего.

– …Это не БМП! К кафешке с севера подъезжают два танка. Два танка! – При этом тишина воцарилась и на узле связи (мне так показалось), а воздух вокруг меня словно сгустился. Незабываемое ощущение. – Первый танк сворачивает на перекрёстке. Гамми! Скажи нашим, чтоб готовились, до поворота улицы метров тридцать. Так, первый танк повернул башню, готовится стрелять на юг. Предупредите пацанов!..

В это время Витя Долгий, он же Тесла, находился в одном из занятых домов с другими типами из своего отделения. Он всё слышал по радио и понимал, что тяжеляк[49] не успевает и от танков им придётся отбиваться своими силами.

– Чё, будешь выходить? – обратился он к гранатомётчику.

– А чего поделать-то, – ответил ему старый бородатый таджик с сединой в бороде. И поднялся с пола, буднично отряхнув штаны.

– Давай ты слева от дома, ближе к огородам. – При этом сам Тесла покрепче застегнул болтающуюся каску. – А я тут, во дворе постою.

Дед коротко кивнул и, подхватив свой РПГ-7, двинулся на выход. С трубой он обращался так, будто ещё во времена Афгана советские колонны накрывал. Его не раз на эту тему подкалывали, но он только отшучивался и молчал. Так что неизвестно – может, действительно ещё тогда ураганил? Увы, этого мы уже не узнаем. Он погибнет в Отрадовке немного позднее.

Тесла же взял одну из одноразок[50], сложенных в кучу у стены, и пошёл вслед за старым гранатомётчиком. Из всего дома они двое, кто не потерял голову от надвигающегося лязга гусениц и дрожащего воздуха, разрываемого злым танковым дизелем. Не поприжимались к стенам в надежде на укрытие, но сделали то, что необходимо, – вышли отбиваться. Потому что танковый снаряд – это не граната и не миномётная мина. Деревенский дом разобрать до фундамента какому-нибудь Т-72 – вопрос пары минут и дюжины выстрелов.

На крыльце они разминулись, разошедшись по разные стороны от дома. Витя встал в полный рост, расставив ноги так, чтобы было удобнее стрелять, и принялся ждать выезжающий танчик. То был его момент истины…

С каждой прошедшей секундой тугой узел внутри моей груди закручивался всё сильнее. Лёгкие дозы адреналина ощущались физически, разбавляя густоту вокруг меня яркими вспышками. Воздух же, ставший плотным и почти осязаемым, норовил разорваться с первым танковым выстрелом. Люди вокруг меня пропали, растворились в этой густоте. Я уже не слышал напарника, стоявшего рядом на радейке и повторяющего мои слова в эфир. Знал, что рядом и никуда не делся. Но в то же время его будто не было. Я уж не говорю про остальных обитателей узла связи. Остались только экран, заполонившие всё вокруг рёв мотора и скрежет гусениц да момент выстрела танковой пушки. Который как будто бы уже случился, но почему-то его ещё не было видно и слышно. До прямого выезда на улицу переднему танку оставалось десять метров. Момент, отделяющий чью-то жизнь от небытия, появился передо мной во всей своей отвратительной «красоте». Смерть показала лицо. Блик от наточенной косы зайчиком отразился на экране пульта, бросившись мне в глаза.

Громкий сухой хлопок откуда-то справа обрушил сгустившуюся вокруг меня персональную тишину. Я сразу почувствовал свежесть летнего дождя, запах сырой земли, дуновение лёгкого ветра, тепло от заходящего солнца на лице. Глаза впились в изображение на пульте, но я не видел того, что должен был увидеть, – стрелял не танчик. Момент торжества старухи с косой испарился, как наваждение воспалённого высокой температурой мозга.

ПТУР Квейка врезался в метре от левой гусеницы ведущей машины, подняв в воздух небольшой столб быстро опавшей земли. Вы не поверите, да и я сначала не поверил, но этого хватило с головой – танк остановился, чтобы через пару секунд начать сдавать назад, не сделав ни единого выстрела.

– Сдают назад оба! – обрадованно, пережёвывая потоки хлынувшего адреналина, почти кричал я. – Уходят!

– Зашибись, – где-то позади меня облегчённо выдохнул Шалом.

Возможно, при этом он ещё и вытер пот со лба. Пусть будет так, это очень художественно и в тему того момента. Я вот бы точно вытер, если бы не стоял взвинченный и не пялил в экран.

– Отлично. – Впервые я чётко услышал ответ от Лешего по радиосвязи. – Продолжайте наблюдать за ними, нужно узнать, куда вернутся.

Тут меня отпустило окончательно. Как-то сразу навалились усталость и неприятная мразотность где-то глубоко. Танки-то я как проигранный[51] пропустил. Потому что не разглядеть таких громадин на дороге, даже среди деревьев и домов, постараться надо. Но мне за это в дальнейшем никто не высказывал ничего. Так что переваривал этот провал я своими силами.

Квейк спас. И меня, и пацанов. Хоть и промазал, но спас.

Работа продолжалась уже в более спокойной обстановке. Я оставался в воздухе и следил за вражеской бронетехникой, бодро и деловито катившей прочь от перекрёстка на север, подальше от нашей пехоты. Дальше было скучно. Штурмовики противника не стали лезть на улицу, после того как этого не стали делать танкисты. Я же успел слетать на перезарядку и вернуться, не потеряв танчики из виду. Они уходили далеко на запад по посадкам вдоль полей, поднимая за собой столбы дыма (видать, там дождик уже закончился). Тогда я по радейке доложил, назвав пока ещё ничего не значащее название деревни, где скрылись танки, – Андреевка.

Солнце уже совсем зашло, и новых взлётов в тот день больше не было. После попытки контратаки танчиками боевые действия в деревне сошли на нет. Противник делал непонятно что, наши же закреплялись в занятой зоне, выставляя посты, растяжки и мины. Дальнейшего продвижения на тот момент не планировалось, так что дали добро минировать всё подряд в любых неразумных количествах.

Вскоре к нам заглянул Квейк с вечными шальными глазами. Только на этот раз он ещё и какой-то взъерошенный был, как будто не отпустило до сих пор. Начали делиться впечатлениями.

– А ты чё промазал-то?

– Да как про эти танки сказали, там в эфире такое очко началось, даже представить не можете! Мне из радейки все, от взводного до командира отряда, сказали про мою нетрадиционную ориентацию, что так медленно навожу. Ну так и получилось, что в одной руке радейка, на которую отвечал, а в другой – ручки прицела.

– Так зачем слушал-то? Надо было рядом кинуть и не отвечать.

– В следующий раз так и сделаю! А то из-за этого и промазал…

В следующий раз…

В целом за первый день больше ничего запоминающегося не происходило. Наши растеклись почти по всей улице, плотно заняв юго-восточную часть деревни. Противник так и не одуплил, что происходит, не сумев организовать вразумительные контрмеры или хотя бы навести артиллерию и начать обстреливать наглых вагнеров. Но танки, конечно, всех напугали изрядно. Что было бы, выйди они на огневую и начни стрелять по домам, – да поубивало бы всех, чего там представлять. А вэсэушники зашли бы после обстрела и добили оставшихся контуженых людей, отбив юго-восток деревни обратно.

Надо сказать, что это был единственный случай в моей практике, когда я видел два танчика в одном месте и так близко на ЛБС. Видать, под Отрадовкой стоял какой-то пiдроздел, где у противника всё в порядке с техникой было. Потому что осенью 22-го танки у ВСУ не особо часто встречались. Много война повыбивала к тому моменту, налутанное с Харьковского спидрана ещё не попало в войска (мы, кстати, про него ещё не знали, а ведь это всё в те же дни происходило, даже чуть раньше). Натовская же бронетехника начнёт пребывать в незалэжную в товарных количествах сильно позднее. Так что те два танка для многих стали неожиданностью.

Короче, вечер и ночь после сумасшедшего дня обещали быть томными и спокойными. Собственно, так и случилось. Артиллерия не работала вовсе ни наша, ни противника. Ночных контратак пехотой не предпринималось. Зайцы в полях фишки не беспокоили, никто особо не стрелял. Обычная спокойная военная ночь. Которую враг использовал для анализа ситуации и перегруппировки, по всей видимости.

Утро началось с обстрела кладбища и прилегающей территории. Противник, по всей видимости, обнаружил подход, которым пользовались пацаны для эвакуации раненых, снабжения и пополнения. Само кладбище, окопы, занятые нашими парнями, и овраги, ведущие в долину, теперь находились под пристальным вниманием вражеского корректировщика. Так что разрывы от прилётов мы стали слышать каждый день по нескольку раз в самые спокойные сутки.

Я сейчас напишу кощунственную вещь, особенно для наших штурмов, страдавших от вражеского огня в этих окопах и оврагах, но им очень сильно повезло. Потому что у противника на данном участке, кроме двух «сапогов»[52], почти ничего задействовано не было. Да, это действовало на нервы, да, это выбивало людей так или иначе. Но всё же – хорошо, что 120-го миномёта по каким-то причинам рядом с деревней не оказалось. Насчёт ствольной артиллерии или прочего крупного калибра всё ещё проще – слишком близко к своим местные командиры работать не решались.

Знающий читатель спросит: а как же 82-й миномёт, который, кажется, идеально вписался бы в сложившиеся обстоятельства? А не знаю я, почему 82-е там не работали. Но, учитывая наличие двух СПГ, подозреваю, что на данном участке мелких миномётов не было вовсе. Другого объяснения у меня нет.

Ещё иногда противник привлекал танки для обстрела Отрадовки как весьма точное и крайне эффективное средство даже при стрельбе с закрытых позиций. Это случалось редко, но каждый раз гораздо противнее, чем обстрелы тех же «сапогов». Что, учитывая разность в мощности боеприпаса, совершенно неудивительно. И вот танчики принесли больше всего бед, хоть и далеко не каждый день работали.

Необходимая ремарка: Шалом крайне не согласен с предыдущими двумя абзацами. И тут у нас с ним сильные расхождения. Потому что я чётко помню историю про два СПГ и танчики, а он – про танчики и миномёты. Короче, имейте в виду, что тут прям серьёзно я могу приврать в плане того, что стреляло по деревне.

Одну небольшую связанную историю помню. Паренёк на ТЭС был молодой, в гранатомётчики попал. Раздражал он много кого на станции своей простотой, скорее глупостью даже. Может, притворялся, не знаю. Но чего-то не пошло у него общение с коллективом. И когда он попал в деревню, показал себя отлично. Стрелять и бегать не боялся, вышибая своим гранатомётом стены.

С ним в руках он и погиб. Стоял под деревом, целился в очередную огневую точку противника в одном из домов. В этот момент прилетел танковый снаряд откуда-то с запада и попал как раз в это дерево. Много осколков от разрыва пошло вниз, отчего гранатомётчика практически разорвало. Вроде именно про него сказали, что там эвакуировать нечего. Позывной и тем более имя не помню его, а вот лицо хорошо запомнил почему-то. Память – штука такая, даже коллективная. Ненадёжно всё очень и выборочно весьма.

Ещё одна история по работе тяжёлого вооружения противника в те дни – это гантрак[53] на базе обычной «газели». Машину заметили заранее, она летела со стороны Опытного по асфальтовой дороге. Сначала думали, эвакуация или что-то подобное, но она проехала кафешку не останавливаясь, так что тут впору заподозрить бы неладное. Выглядело всё как обычный микроавтобус, только покрашенный в чёрно-зелёный.

То, что это гантрак, я понял, когда «газелька» резко остановилась на асфальтовой дороге примерно напротив кладбища. В центре кузова небольшой квадрат крыши куда-то пропал, в открывшийся люк вылез человек по пояс. После чего словно бы откинул изнутри станок с жёстко закреплённым АГСом. Естественно, там был какой-то поворотный механизм, потому что в одного такое проделать нереально, а тем более так быстро. Короче, если бы я всё это своими глазами в реальном времени с небольшой высоты не наблюдал, наверное бы, и не поверил. А так запись была, всё чётко.

На «газельку» нормально отреагировать не успели. Я вроде бы даже предупредил пацанов заранее, но между ними и дорогой были густые деревья, мешавшие увидеть цель. Собственно, эти же деревья и спешка помешали противнику нормально отработать. Наводчик выпустил всю «улитку»[54] несколькими длинными очередями, после чего машина бодро заложила разворот и помчала обратно на север.

В отличие от постоянных обстрелов СПГ, такое воздействие враг предпринял только раз, и больше эта «газелька» в Отрадовке не показывалась. Возможно, одна из причин – нулевая эффективность. О чём противник, видимо, догадался. Потому что с нашей стороны никого не то что не ранило, но даже и не контузило. Половина гранат вообще в деревьях разорвалась. О том, что у нас никто не пострадал, вэсэушники не знали, да и знать не могли. А вот пол-улитки, потраченной на стрижку листьев, вражеская пехота наверняка наблюдала своими глазами.

А возможно, их отпугнуло то, что в скором времени мы с напарником раздолбаем другую машину на той же дороге, но южнее Отрадовки. Белая «Волга» зачем-то остановится у небольшого переезда над бетонной сливной трубой недалеко от деревни. Та труба окажется совсем непростой, но это будет дальше, а пока мы просто спалили стоящую на асфальте машину. И то только потому, что завели дрон над самой дорогой, отчего она была как на ладони.

В остальное время просматривать её со стороны, хоть и на высоте, было почти невозможно. Густые посадки по обеим сторонам надёжно прикрывали полотно от любопытных, но недостаточно вооружённых глаз. Наши же глаза были хорошо вооружены и в тот конкретный момент весьма любопытны.

Артиллерию навели очень быстро, и второй же снаряд положили в двух метрах от «Волги». Пытались стрелять ещё, но разброс не давал сделать прямого попадания. Что по итогу и не потребовалось. Машина так и останется там стоять, пока её не сожгут позднее.

Возвращаясь к ситуации с вражеским огневым воздействием на деревню: нашим парням хватало прилетающего железа от СПГ или миномётов (повторюсь – не упомню). Забегу вперёд – мы их так и не найдём и ничего сделать с ними не сможем. За что на нас наверняка взъестся много кто из пацанов, но, в частности, уже знакомый вам Зима.

Молдавский юноша бомжеватого вида, изрядно пострадавший от ночного ливня и после этого почти превративший свой окоп в блиндаж, в Отрадовку попадёт уже в качестве взводного медика. Был ли он фельдшером уже в посадках или вернулся с обучения, того я не помню, но для моей истории – это некритично. Зима почти всё время, что четвёртый взвод будет находиться в Отрадовке, просидит в окопах рядом с кладбищем. Туда ему станут сносить раненых на первичную стабилизацию, где он спасёт не один десяток жизней. После чего эвакуация через долину переносила трёхсотых на укреп. И дальше на восток, в посадки. Где их уже забирал транспорт.

И ему, и его команде достанется больше всех от обстрелов. Я глубоко убеждён, что противник стрелял преимущественно по окопам возле кладбища. По причине того, что занятые нашей пехотой дома находились слишком уж близко к вражеским позициям. Что в дальнейшем частично подтвердится на практике уже с нашей стороны. Но Зиме и другим парням от этого сильно легче не станет. Насыпать огня им будут каждый день, не скупясь на количество выпускаемых боеприпасов.

И да, этот груз на нас с Шаломом до конца, видимо. Потому что мы не смогли ни найти вражескую артиллерию, работавшую по Отрадовке, ни заглушить её. Пару раз стреляли в посадки на западе почти наугад, и вроде как даже противник замолкал по результатам этих случайных обстрелов. Но ненадолго, и на общую ситуацию это никак не повлияло. Киндер, всё это переживавший на своей шкуре, ещё долго будет припоминать Шалому неподавленные танчики, выбившие не одного нашего товарища.

А ещё был случай, за который можно винить уже конкретно меня. Если не считать пропущенные танки, конечно. Но здесь промашка была более явная, хоть я и подстраховался заранее. И всё же себя виновным в той ситуации частично считаю.

На второй или третий день случился момент, когда пацаны запросили артиллерийскую поддержку по отдельно стоящим между улицами домам. Такие приметные на карте три хозяйства. Стояли они очень удобно для противника – из основной части деревни с севера к ним можно было пройти по посадкам вдоль дороги, накопить там личный состав и атаковать занятую нашими штурмами улицу. Для этого противнику нужно было пересечь всего двадцать метров огородов и прыгнуть в зелёнку дворов на нашей улице.

Подобного, к счастью, не происходило. Тем не менее эти одинокие дома вэсэушники заняли и начали постреливать по нашим со всякого разного. Пацаны им также отвечали, в том числе и с одноразовых, и с обычных гранатомётов. Но это только в фильмах дома от одной гранаты взрываются так, будто в хате склад ГСМ находится либо хранилище боеприпасов. В реальности же разобрать даже деревянную сельскую хату без применения ствольной артиллерии вменяемых (100 мм +) калибров – очень сложное и долгое дело, требующее с десяток прямых попаданий. А если дом из кирпича, то гранатомёты и карманная артиллерия в вопросе именно разрушения строения становятся вовсе бесполезны.

В общем сами пацаны с подавлением надоедливого отряда противника не справлялись. Взводной артиллерией стрелять тоже не получалось – цель была вне зоны прямой видимости, так как между нашим тяжеляком (СПГ, ПТУР), стоящим на укрепе, и нужными домами были густые деревья. Работать же АГСом или миномётами было нельзя – слишком близко к своим. Отклонится мина или очередь из гранат хотя бы метров на тридцать южнее или восточнее – и всё, огонь по своим.

Решили поработать одним из двух приданных министерских расчётов самоходки «Нона»[55]. С ними всё было замечательно, без шуток. Тамошний командир оказался грамотным мужиком и своих бойцов держал бодрыми. Так что две «нонки» стреляли в целом превосходно и по максимуму реализовали главный козырь этого орудия – очень высокую точность.

Её и решили использовать. Тем не менее я раза три по радейке предупредил и штаб, и наших штурмов, что идея хреновая. Точность – это замечательно, но тридцать метров недолёта и очередная мина прилетит по своим. А тридцать метров – это прям совсем незначительная в вопросах артиллерийской работы дистанция.

Начали сильно издалека. Первая мина легла с перелётом порядка сотни метров, после чего я маленькими «шажками» продолжил приближать разрывы к цели. Третья мина легла в двадцати метрах от занятых противником домов. Я дал корректуру в десять, предчувствуя что-то плохое.

Следующая, четвёртая мина ложится с недолётом. Прямо перед пацанами в зелёнку. Я чётко помню, как скривил лицо и крепко помянул чью-нибудь мать, видя разрыв среди кустов в одном из занятых нашей пехотой дворов. Всё случилось по мерзким законам войны, без везения в тот раз.

Троих человек накрыло. Один словил осколок в задницу, но лёгкий, пацана на месте заштопали. Второго самым краем зацепило по спине. За что он получил втык, потому что без бронежилета лазил по позициям. Естественно, стрельбу тут же прекратили, а я, расстроенный, отдал пульт напарнику. Да, просто не повезло. Да, бывает. Но ведь я мог и не делать корректуру в десять метров, а просто дать ещё одну мину туда же. Хорошо, что не погиб никто.

У внимательного читателя возник вопрос: а куда делся третий хлопец из прошлого абзаца? А с ним очень интересно вышло. В тот же день или на следующий на узел, как обычно, пришли два подноса, принёсшие из деревни аккумуляторы для радеек и повербанки на зарядку. Такой ритуал был ежедневной рутиной. Вообще между узлом и Отрадовкой регулярно циркулировало некое количество самого разного народа. В основном снабжение, конечно. Но также и эвакуация раненых, и пополнение.

В тот раз с двумя подносами из деревни зачем-то пришёл Сидиром. Именно он был третьим пострадавшим от дружественного огня с нашей стороны. Сильно контузило от прилёта, по земле катался, орал, будто режут на живую. Но его тогда Зима на эвакуации обработал, дал медицины от контузии и отправил обратно на позиции – более серьёзное лечение Сидирому не требовалось. Зачем же он пришёл на узел? Сам напросился в дополнительное сопровождение. Я в тот момент ещё ничего не знал об этом персонаже. В том числе и про его участие в истории с Браззером и Медведем. К сожалению.

Потому что Сидиром с ходу присел на уши всем обитателям узла, рассказывая про прошедший в первый день бой в красках. Увы, в тот момент он был единственным художником. И рассказывать он начал интересные на первый взгляд вещи. Что командование в деревне никакое. Вместо Браззера власть в свои руки взяли типы, которые к управлению не способны от слова совсем. Тихушника Теслу поливал помоями, что он не вывозит даже организацию своей позиции, а пытается ещё и других учить. Что там никто ничего не знает и не понимает. На вопрос, что случилось с Медведем и Браззером, рассказал то, что и так уже все знали. За одним исключением, которое, как мощное чеховское ружьё, было повешено Сидиромом на будущие события – он полностью умолчал о своём участии в том походе в подвал.

И вот самое интересное и мерзкое в этой истории то, что ему все поверили. В том числе и я, считавший Теслу неплохим типом. Но, оттолкнувшись от слов Сидирома, сделал вообще-то достаточно логичный вывод. Что не выдержал бой мой хороший знакомый. Ну и сломался малость. Никому в голову на узле в тот момент не пришло, что Сидиром может в чём-то кого-то обманывать. Потому что в Отрадовке было до хрена народу, которые находились рядом и в любой момент могли подтвердить или опровергнуть слова Сидирома. Так казалось всем, причём без задних мыслей о том, что тут что-то не так. А зря.

Сидиром ушёл тогда с узла явно запримеченный Гамми. Потому что он на себя пуху накинул[56] – моё почтение. И всё он знает, как оборону организовать. И как командовать, и куда кого отправить – тоже знает. А вокруг одни идиоты и некомпетентные люди. И звучало это всё достаточно убедительно, потому что говорил-то он нормальные вещи, как будто действительно соображал. Кто ж знал, что уже в тот момент этот человек определился со своим личным способом выжить на войне. И что этот способ мало соотносился с теми понятиями о взаимоотношении в конторе, которые так или иначе впитывали в себя все наёмники. Что он в стремлении выжить пройдёт очень скользкой и кривой дорожкой, натворив на её изгибах немало страшных дел. И получит своё под конец командировки. Но, увы, не сполна.

Вообще сейчас бы продолжать эти небольшие военные зарисовки, но я сделаю чуть-чуть по-другому. Осталась ещё одна крупная история, о которой я сейчас вам поведаю, как она происходила во всей своей отвратительности. А прочие штуки, связанные с поражением целей, судьбами людей, переживаниями и другие моменты, ради которых вы читаете, пойдут уже после. Так сделаем, потому что некоторые события происходили до этой истории, какие-то после. Как вы уже догадались, какие и когда именно – я не помню. А потому, заворачивая этот спонтанный абзац ненужной графоманской воды, мы возвращаемся в Отрадовку. Проматываем пару дней после захода в деревню четвёртого взвода. И встречаемся со связистом разведвзвода, прибывшим ранним вечером на узел связи ставить антенну и радиостанцию.

В деревню на закрепление достижений наших пацанов готовилось войти другое подразделение.

Разведывательный взвод назывался таковым сугубо формально. Возможно, до Украины, в ЦАРе, он и выделялся чем-то среди номерных штурмовых взводов. Но на Донбассе это было абсолютно такое же подразделение, как и остальные. С такими же возможностями, структурой, задачами.

Разведчиков дёрнули в Отрадовку с юга, сняв со штурма Николаевки. Именно что дёрнули – за один вечер всё подразделение должно было выйти из боя, сняться с позиций, собрать весь личный состав, имущество и совершить пеший переход с изрядным крюком через Кодему на наш укреп. После чего зайти в Отрадовку.

Получалось 8–9 километров, вроде бы немного. Для человека без брони, автомата, носимого БК, еды, воды, ящиков с боеприпасами. А так выходило, что пилить им частично по пересечённой местности, неся на себе всё имущество. Ещё и толпой в полсотни человек, которую нельзя было группировать, иначе бы их накрыли артиллерией где-нибудь по дороге. Приказ на передвижение они получили уже под вечер, чтобы часам к десяти оказаться на укрепе и за ночь втянуться в деревню.

Связист взвода с позывным, например, Афоня пришёл на узел связи часов в семь. Молодой пацан, естественно, «кашник», общительный, с типичным лицом русского человека из советских фильмов. Как я понял, ему дали два часа на обустройство всей аппаратуры, потому что ориентировочно к тому времени должен был прибыть командир взвода со своим замом, а чуть позднее и остальной личный состав.

Пока ещё спешка с выдвижением разведчиков ни на что не сказалась. А кстати, к чему спешка-то? Мы могли только догадываться, но очевидно, что четвёртый штурмовой отхватил в Отрадовке сильно больше того, что мог прожевать и не поперхнуться. Что ситуация с двумя танками хорошо показала в том числе. А ведь это могли быть не только два танка, но и человек тридцать пехоты вдобавок. Выходило, что наших бойцов в деревне было объективно недостаточно для устойчивого контроля местности. То, что противник ничего не предпринимал, ни о чём не говорило. Сегодня на направлении сидели аморфные теробороновцы, а завтра могли пригнать какой-нибудь линейный мехбат или команду наёмников с задачей выбить парней. Что командование, очевидно, и решило купировать направлением дополнительных людей в деревню.

Это моя единственная догадка, почему так случилось. Других объяснений последующим событиям у меня нет.

Афоня справился быстро и уверенно. Неудивительно, потому что до всех событий на гражданке занимался чем-то вроде прокладки интернета в дома. Остальное время до прибытия командования он общался с нами за стандартное жили-были.

Я представляю себе своего напарника в те дни. Вокруг одни «кашники» буквально. С вольной жизни он один, да ещё Гамми какой-нибудь. С которым почти никто не общался. Потому что вроде бы и «братишка», а какое-то пренебрежение московское от него сквозило. Впрочем, это почти не проявлялось пока. Просто чем-то человек наводил некое неприятие. Так что общался Шалом исключительно с «неблагонадёжными элементами» российского общества. Что, кстати, на войне почти не было заметно. Но это отдельная тема для разговора.

Командир разведвзвода, очень серьёзный мужик откуда-то со Средней Азии, прибыл часам к десяти, когда вокруг уже стояла темень. С ходу вышел на связь со штабом и начал обсуждать детали предстоящего захода своего взвода в деревню.

Быстро выяснилось, что они катастрофически опаздывали. Штурмовики должны были уже к одиннадцати часам собраться на укрепе и начать выдвижение в долину, по следам четвёртого взвода, который прошёл тем же маршрутом несколькими днями ранее. Но на тот момент разведчики, не спавшие с утра, нагруженные БК, снаряжением и прочими припасами, еле-еле плелись от Кодемы на север. Люди вымотались ещё на этапе выхода с посадок под Николаевкой, потому что поспать никому не дали. И сейчас у многих заканчивались силы задолго до подхода к укрепрайону.

Я долго думал, выносить ли эпизод ниже на публику. Решил вынести. Но немного в необычном формате. Сначала пойдёт моё субъективное мнение, весьма скрашенное личным мировоззрением. А после я дам уже немного другую картину, подсказанную напарником. Да и войной в целом на самом деле, если посмотреть на ситуацию со стороны.

В процессе перехода, когда время приближалось к часу ночи, командир отряда уже просто лютовал по радио, давил на командира взвода, а тот на своих командиров отделений, случилась откровенно скотская история. Двое человек, несущие ящик с патронами, отказались идти дальше. Выбились из сил настолько, что упали на месте и не вставали. Что было комвзвода доложено в штаб. Откуда взбешённый катастрофическим отставанием командир отряда спустил недвусмысленный приказ, каким образом решить эту проблему.

И всё бы ничего, никто бы не стал ничего делать. Людей бы просто оставили по-тихому на дороге с человеком для сопровождения, после чего они бы отдохнули и дошли бы сами на укреп. А там дальше и в деревню бы попали. Но так совпало, что командиром отделения был либо недалёкий, либо слишком исполнительный, либо чёрт знает ещё какой человек, под чьим командованием шли те двое отказников.

И он исполнил приказ командира взвода, который не мог его не отдать по радиосвязи, которую слышали в штабе. О чём тут же доложил, что ситуация с отказниками разрешена самым прямым образом. По самой простой схеме: «Нет человека – нет проблемы».

– Приказ исполнен, командир.

Я до сих пор помню, как все знатно охренели от этой фразы, бодро прозвучавшей в эфире. В том числе и почти не подавший виду командир взвода. Да мне кажется, даже в штабе охренели. По крайней мере все, кроме командира отряда. Была некая уверенность в голосе и простая непосредственность, что ни у кого сомнений не осталось по поводу судьбы тех двух отказников. И да, так и оказалось. Командир отделения действительно сделал то, что ему приказали. Хотя, повторюсь, в этом не было абсолютно никакого смысла. С моей точки зрения, но она, как я уже сказал выше, субъективна.

А вот то, что в компании людей не жалели до января 23-го года, – это уже объективный факт. Необходимое уточнение для соевых голов: не жалеть людей, добиваясь выполнения задачи, предоставляя для этого все необходимые средства, – не то же самое, что закидывать личный состав, как тушёнку, в посадки, обменивая их на медальки и звания. В ведении боевых действий эти процессы – совершенно разные по результатам и затраченным усилиям вещи. То, что командир отряда требовал любой ценой от людей выполнять поставленные задачи, невзирая на личные проблемы отдельных бойцов, – тоже факт. То, что из-за недостаточной физической выносливости двоих человек, задерживалось целое отделение, если не весь взвод, – очевидная реальность, слышанная нами всеми по радейке. И если в моменте решение командира отряда по данной ситуации и исполнительность командира отделения вызывали у меня вопросы, то по итогам ночи, после того, что случилось с разведывательным взводом, оно уже не кажется таким людоедским и нелогичным. А даже наоборот – совершенно верным и даже немного запоздавшим.

У войны своя логика. И если для выживания десяти и более человек необходимо избавиться от двоих, значит, так надо было сделать. Не с моей точки зрения, я уже сказал, как сделал бы я. Бесполезных людей не бывает. Всегда можно даже самого последнего отказника или немощного старика пристроить куда-нибудь, где он не будет бесполезен.

И последний момент в копилку осуждения или оправдания решений в данном эпизоде. Когда по учреждениям представители конторы вербовали людей на войну, они никому лапшу на уши про вторую линию, водителей, подносов не вешали. Пригожин лично говорил, как и его представители, что «…вас ждёт только штурмовая деятельность. Что будет очень тяжело физически и морально и ни для кого поблажек не будет. А за неисполнение приказов и своих обязанностей наказание обычно одно». Все про это знали. Знали и шли записываться.

Первые группы взвода начали приходить на узел связи к часу-двум ночи, что почти не оставляло времени на то, чтобы люди перешли долину. Потому что через три часа посадку, по которой предстояло пройти разведчикам, будет видно хоть и невыспавшимся, но невооружённым глазом какого-нибудь вэсэушника. После чего корректировка артиллерии, разгром, ну вы в курсе. Командиры отряда и взвода всё отлично понимали, а потому подгоняли людей как могли. Все слышали по радейке про инцидент с отказниками, что с ними стало. Так что уставшие люди, пересиливая себя, шли не останавливаясь.

Тем удивительнее для меня было видеть некоторых штурмовиков, проходящих через узел, навьюченных большими тактическими рюкзаками, в которых лежал их шмурдяк. То есть для меня сложилось чёткое понимание, что с собой на работу берётся только небольшая эрдэшка, в которую кладётся один комплект сменного белья да носков побольше на случай, если ноги промокнут. Всё остальное забивается едой, водой, БК (в нашем случае – проводами и аккумуляторами). Другие личные вещи – от лукавого. Вы можете возразить, что я – тыловая корректировочная крыса, куда уж мне про нужды бойцов на передовой. Без накидывания пуха я скажу вам один простой момент – четвёртый штурмовой, проходя через узел связи, не нёс с собой ни одного здорового тактического баула. Потому что послушали знающих инструкторов, как нужно делать. Так что правильный пример перед глазами у меня был, причём совсем недавно. Да и к тому же не я один обратил внимание на людей, тащивших здоровые рюкзаки.

Оправдать лишний груз тоже можно. Наши пацаны уже в первую ночь по радейке помимо основных запросов в воде, минах и БК очень просили тёплые вещи. Потому что ночью сидеть на фишке в летнем комплекте было уже тяжело. А ведь это как раз те не взятые с собой тактические рюкзаки, куда спокойно бы влезло не только термобельё, но и тёплые осенние штаны и куртки. Как бы довод, да, но немного несостоятельный. Потому что буквально в следующую же группу подноса включили всю лишнюю одежду, что удалось собрать на укрепе. А в ближайшие дни с ТЭС привезут кучу комплектов гражданской спецовки с тамошних раздевалок. Где будут и ватники, и тёплые штаны, и перчатки, и всё, что необходимо пацанам в холодные осенние ночи. В общем да, люди подмёрзли некоторое время, но ни одного серьёзно заболевшего из-за недостаточного снабжения у нас тогда не было.

Где-то здесь я уснул окончательно, вымотавшись за день работы. Для дальнейшего повествования это не так важно, потому что я всё равно периодически просыпался. А что я пропустил, так или иначе мне обитатели узла рассказали. Часам к четырём-пяти утра я проснулся окончательно, разбуженный переполохом по радиосвязи и периодическими взрывами, доносящимися снаружи.

Разведчикам сильно не повезло.

Как будто мерзкая ситуация с отставшими «кашниками» задала тон на предстоящую ночь. Послужила предупреждением, если вам угодно.

Люди безнадёжно опаздывали, как я уже не раз написал выше. Но это была даже не главная проблема. Вести подкрепление через долину должны были двое типов из пятого взвода, которые до этого уже были в деревне с подносами. И когда их вызвали на узел и спросили, смогут ли они провести взвод, те ответили положительно. Хотя на лице одного из них я в тот момент прочёл явную неуверенность. Но тем не менее человек сказал, что дорогу знает хорошо и всё будет как надо.

Поэтому, когда были сформированы первые две группы из подошедших уставших людей, их сразу же направили в долину в полной уверенности, что проводники доведут всех. Что именно случилось дальше – не очень понятно. То ли они заблудились сами, то ли бдящий противник спалил тепловые сигнатуры и навёл артиллерию, но пацаны, пройдя почти всю долину, уже на противоположном склоне потерялись и были накрыты артиллерией. Причём одна группа точно потерялась до того, как её обнаружили, – какой-то из проводников в ночи не нашёл дорогу, по которой до этого неоднократно ходил. Из-за чего потеряшки вышли не на кладбище, а прямо на отряд противника в окопах южнее Отрадовки, судя по вспыхнувшей в том районе перестрелке.

Вторую группу частично выбило артиллерией, но и она тоже заблудилась. Скорее всего, как раз таки из-за того, что ушли с маршрута и вышли на голый склон севернее кладбища. Где были замечены противником с района кафешки. Их артиллерией и покрошило. Часть людей оттуда дошла до кладбища, часть остались лежать на склоне убитыми. Проводник этой группы остался жив, но ещё два-три дня прятался в деревне; то ли просто прятался, то ли чем-то помогал штурмовикам, не очень понятно. Боялся, что ему не простят разбитое отделение, наверное. Которое погибло во многом из-за того, что он сбился с пути. А уж за то, что случилось дальше с остальным взводом, его вопрос могли и вовсе на месте решить.

Всё это происходило одновременно. Остальной разведвзвод был уже в долине и должен был в затылок первым двум группам прийти на кладбище. Но так как дорога была безнадёжно утеряна, а передовые отделения оказались и вовсе разбиты либо вышли прямо к врагу, основная масса людей просто не знала, куда идти в непроглядной тьме. Противник же, вступивший в ночной бой с двумя небольшими группами, сделал логичный вывод, что начался или вот-вот начнётся новый, на этот раз ночной, штурм деревни. Следующий этап, если угодно. Поэтому, по всей видимости, поднял весь личный состав и нагнал на передовые позиции. В таких условиях обнаружение 50 + человек даже в посадке стало вопросом времени. Что, естественно, и произошло.

Предыдущие события той ночи шли будто бы друг за другом, но это обманчивое впечатление. Как упомянуто выше, всё происходило одновременно. Отчего даже тогда мало кто понимал, что творится. А последующий начавшийся ад и вовсе скатился к полному хаосу в течение получаса. Так что я буду просто перечислять моменты, о которых знаю, а в какой последовательности они шли – выбирайте сами.

Итак, посреди ночи в долине с опозданием в несколько суток начался форменный крововорот. То, через что по всем правилам должны были пройти одни люди, в первый раз оказавшиеся на данной местности, да и на войне в целом, сейчас проходили другие, уже частично эту самую войну усвоившие. Ещё с сопровождением и при личном присутствии опытного командира. Вот такой вот жизненный парадокс. Хотя, учитывая начавшийся бой, что-то жизненное тут не особо к месту.

Комвзвода в какой-то момент бросил связь с командиром отряда и ушёл в долину пытаться разрешить возникший хаос. Противник времени зря не терял и засыпал людей в оврагах и зелёнке наведённой артиллерией. По радиостанции выяснить что-то было практически невозможно: командиры отделений не знали, где они находились и куда теперь идти. Кто-то самый инициативный и смелый по итогам ночи дотащит своих людей до кладбища, ну а остальные под начавшимся обстрелом потеряют все ориентиры и остатки организации. И последнее, что они хотели бы делать, – это брать на себя груз ответственности общения с командиром отряда по радиостанции. Увы, у жесточайшей дисциплины есть и свои минусы.

Из-за спешки, проблем на марше, недостаточного планирования и изначальной организации перехода той ночью разведывательный взвод перестанет существовать как боевая структура в составе штурмового отряда. Ночная долина буквально поглотит этот слаженный боевой организм, пережуёт огнём и разрывами и выплюнет людские остатки на свои склоны.

Тот самый командир отделения, который ретиво выполнил приказ своего взводника, оказался одним из тех, кто взял на себя ответственность вывести хотя бы тех людей, что он смог собрать вокруг себя. Но на запросы по радейке он очень быстро перестал отвечать. И по итогам той ночи не очень было понятно почему. То ли с радиостанциями (у него их две было) что-то случилось, то ли он боялся потока гнева со стороны командования. Тем не менее людей до кладбища он довёл без потерь, хоть и немного поплутал по склону долины.

Ушедший в ночь командир взвода какое-то время ходил по долине, искал раскиданных хаосом штурмовиков, пока не собрал вокруг себя несколько человек. У него тоже были огромные проблемы со связью, как и у всех в долине. Кстати, уже задним числом я понимаю, что противник мог и РЭБ подрубить под такое дело. Всё может быть.

Тут случился ещё один совсем непонятный эпизод. Командир отряда часам к четырём утра уже перестал посыпать проклятиями и угрозами ответственных лиц. В том числе и потому, что отвечать было особо некому. Кто-то погиб. Большая часть была банально не на связи либо не могла ответить что-то вразумительное, а потому не отвечала вовсе. В том числе и потому, что просто боялась отвечать. Люди пережидали темноту в каких-то оврагах и кустах, надеясь на то, что днём они смогут найти своих. Последнее, что в тот момент они хотели, так это общаться со взбешённым командованием. И тут по радиостанции выходит командир соседнего взвода, стоящего на юге перед Николаевкой. И говорит, что его птуристы видят группу людей в самом низу долины, но сильно южнее тех мест, где проходили пацаны с разведвзвода. Почти сразу по радейке кто-то выдвинул версию, что это комвзвода с некоторыми потеряшками, которые случайно пошли на юг, в сторону занятой врагом Николаевки. Но также это мог быть и противник, зачем-то выдвинувшийся в сторону замеса.

После безуспешных попыток выйти на связь с командиром разведчиков, птуристам было дано добро на открытие огня. Это то, что прошло по радейке, и то, что слышали все. Дальше события разнятся. Вроде как вэсэушники опередили наш расчёт и сами пустили ПТУР со своей стороны. В пользу этой версии я могу отнести только звук выхода, который все на укрепе слышали откуда-то с юга, как будто бы больше со стороны противника. Но произошло это по неведомому стечению обстоятельств в тот момент, когда командир отряда отдал приказ на открытие огня наших птуристов. Более того, той ночью никто и не сомневался, что это наши и отработали. Но уже на следующий день выяснилось, что соседи так и не стали стрелять. А отработали точно вэсэушники.

Немного сумбурно вышло, но тому есть причина. Ракета, неважно чья в данном случае, угодила прямо в центр группы, убив всех. И уже на следующий день, когда в светлое время суток по долине будут ходить и искать заблудившихся и считать потери, ту группу, конечно же, найдут. И это, конечно же, окажется командир взвода и трое-четверо человек его подчинённых. И следы на телах не оставят вопросов по поводу того, что их убило именно разрывом прилетевшего ПТУРа.

К пяти часам утра от разведвзвода осталось двадцать – тридцать человек боеспособного личного состава, основная часть которого таки дошла до кладбища и влилась в ряды обороняющихся. Остальные были ранены, убиты либо пропали без вести. В течение последующих дней и ночей к своим из пропавших без вести выйдут единицы. В том числе и проводник одного из передовых отделений, который пропал без вести специально. Тот самый, прятавшийся в деревне несколько дней. Самая большая одномоментная потеря – командир взвода и его группа, заптуренные под утро. Ещё какой-то миномётный прилёт накрыл одно из заблудившихся отделений, убив двух человек и ранив чуть ли не всех остальных. Другие потери были единичными, и в другой ситуации, без дезорганизации всего подразделения, это ни к чему бы критичному не привело. Но случилось всё именно так, как случилось.

Сравните данный кровавый эпизод с тем, что произошло с четвёртым штурмовым. Как некоторые обстоятельства складываются, цепляются друг за друга, порождая те или иные события. Ведь исходя из предпосылок, всё должно было быть ровно наоборот. Но нет, костяшки домино сложились, мягко говоря, неожиданно. Или по чьей-то извращённой прихоти, тут кому как удобнее. Надеюсь, теперь вам стало понятнее, почему я так обращал внимание на неопытность парней из четвёртого взвода. На то, как у них всё красиво вышло. Для последующего сравнения с тем, что случилось с разведчиками. Война отыгралась на других людях. Взяла своё с избытком, если угодно.

Когда я ранним утром проснулся и всё это услышал, то переварил уже сильно легче, чем гибель знакомых пацанов несколькими днями ранее. Потому что особо людей не знал, да и когда они проходили мимо узла, я уже спал. А вот радист Афоня, который всё это пропустил через себя, утром предстал передо мной абсолютно вымотанным, как будто высушенным, уставшим человеком с бледным, даже каким-то серым лицом. Наверное, я выглядел так же в тот день, когда в Отрадовке начался бой.

– Чего, как, живой? – Разговор начал я, потому что Афоня всем своим видом производил впечатление, будто он этого делать больше не умеет.

– Да, что со мной будет-то.

– Ты спал хоть?

– Нет. Поспишь тут. От взвода никого не осталось почти.

– Ну, зато ты теперь главный получается. Командир вроде как.

– Ага, зашибись, блин.

Шутка была неудачной, но человек улыбнулся. В тот момент это было главным.

Разведвзвод расформируют. Оставшиеся люди, дошедшие до Отрадовки, будут фактически влиты в состав четвёртого штурмового. Что укрепит позиции парней от потенциальных накатов противника. Это можно было считать частичным выполнением задачи, наверное. Хоть и далеко не в таком формате, как задумывалось изначально.

Война поглощает любого человека так или иначе. Можно сказать по-другому: меняется твоя личность под воздействием военных будней, но это не так. Просто потому, что сущность войны настолько всеобъемлющая и великая, что ей наплевать на судьбы миллионов людей. Не то что конкретно на вашу очень ценную и важную жизнь. Все так или иначе сходят с ума, хоть и не всегда буквально. А значит, верховодит данным процессом далеко не его участник.

Кого-то проглатывает сразу и бесповоротно – первая атака или первый прилёт настолько врезается во всё твоё естество, что выбивает внутренний мир целыми кусками. И вот вчерашний, заряженный чувством долга и патриотизмом пацан сидит посреди разбитой войной посадки. Весь обсыпанный горячей, остывающей землёй, густо перемешанной с кровью минуту назад живых товарищей. А на самом – ни царапины, только лёгкие почему-то воздух не хотят забирать как надо. Пока ещё пустой, ничего не понимающий и потерянный. Но общее тлетворное влияние войны уже заполняет его, что не ощущается совершенно. Это новое, жирное и чёрное, как земля вокруг, уже внутри, уже часть тебя. Перемешивается с твоим мировоззрением, насыщая бегущую по венам кровь частицами колючего, чужеродного металла. Который может затаиться в тебе надолго, не показывая себя, прикрываясь глухой стеной безразличия и подавляющей сухости. Только для того, чтобы в один непрекрасный момент показаться для окружающих диким животным, жаждущим вернуться туда, где оно родилось.

Другие переживают всю жёсткость и бескомпромиссность уверенно и даже успешно на первых порах. Борются, переламывают эту инородную энергию, не пускают не только в себя, но и не позволяют поражать людей рядом. Война таких любит. С кем тяжелее, с тем и интереснее. Они отвергают её, бросают ей вызов одним своим существованием и непримиримостью с её манерой поглощения остальных. Но забывают о том, что они находятся в её объятиях с самого начала. Из них можно вырваться, отбросить от себя, когда это всё закончится. Только лишь для того, чтобы она следовала за тобой хоть и безвольной, но вечной спутницей. Нашёптывая на ухо о тех временах, когда вы были вместе. Вы удивитесь, сколько сильных людей при этом поддаются на этот шёпот. Не потому, что они ослабели без войны. Хотя есть и такие. Но потому, что чёрные частички чужеродного металла давным-давно обволакивают тебя, хоть и не могут проникнуть внутрь. И смыть их невозможно никаким способом. Ни духовным, ни физическим. Этот металл с тобой на всю жизнь. А значит, рано или поздно ты тоже вернёшься туда.

Кем бы ты ни был.

Гибель целого взвода прошла для меня уже скорее незаметно. Сказалось то, что я к тому моменту немного посмотрел на войну, как она обращается с людьми и их ничего не значащими для неё жизнями.

Поэтому, когда к нам тем же днём зашёл Квейк поделиться впечатлениями от ночных событий, мы как-то привычно уже просто распили чай. Поболтали без каких-то душевных метаний. Обсосали момент с заптуриванием командира взвода со всех сторон. Квейк подтвердил, что тоже всё слышал по радейке, как и остальные, и его версия событий полностью совпадала с моей. О том, что наши не стреляли, нам расскажут позднее, когда на узел с тыла приедет со свежими новостями командир четвёртого взвода Гипат.

Кстати, один из его приездов, возможно этот же, я очень хорошо запомнил. Потому что он нам с Шаломом вручил по чёрно-жёлтой банке энергетика. Марку не помню, но они все одинаковые. Примерно по 80 рублей тогда стоили. До войны про эту ядовитую газировку я даже не знал и никогда меня она не интересовала. Я прекрасно понимал, что за такие смешные деньги никто не будет продавать в магазинах действующее нормальное бодрящее средство. Но вот химозную мешанину – это пожалуйста. Так что я их и не пробовал раньше.

Но отказываться от такого подгона не стал. Что неудивительно. Пайковые сладости уже порядком надоели, а общая усталость и рабочее напряжение изрядно сушили мозг. Так что я без задней мысли вскрыл банку и сделал первые жадные глотки. Тут же впервые в жизни я словил интересное состояние. Название которого то ли самому в голову пришло, то ли услышал от кого-то – «глюкозная кома». Да, я о нём упоминал уже ранее, но точка отсчёта – момент с энергетиком. Я прямо почувствовал (конечно же, просто вообразил, но очень натурально), как сахар с кислотой словно всасываются в слизистую. Через напряжение мышц, связок, органов внутри. Мозг будто стянуло куда-то вовнутрь. За этим внезапно накатившим приходом последовал слабый толчок в голову, да так что аж перед глазами всё поплыло и закружилось (уже ничуть не воображаемо).

Короче, в тот момент я понял, насколько меня всё это вымотало не только морально, но и физически на самом деле. Иначе такую реакцию организма на сахар мне объяснить тяжело. Потому что газировку-то я пил всю жизнь до этого, причём немало. Видать, одно на другое наложилось и получилось очень прикольно в моменте. Так я подсел, хоть и совсем ненадолго, на энергетики. Хотя учитывая, что достать их было нереально самому, то «подсел» – не совсем удачное слово. Скорее начал ожидать, пока кто-нибудь привезёт их снова и поделится. Что случалось не так редко, как могло показаться. Периодически приезжал Гипат или кто-то из пятого взвода. Почти каждый раз люди помимо новостей привозили и каких-нибудь прикольных кишковых штук. Типа тех же энергетиков или даже пожевать чего-нибудь. Желудок на войне становится одним из центров твоего внимания, потому что покушать или попить чего-нибудь вкусного в наше время все привыкли. Но когда тебя этого лишают, причём ты ничего особо сделать не можешь, чтобы исправить ситуацию, – хочешь не хочешь, а про еду будешь думать чаще, чем можешь представить. Так что такие моменты очень хорошо в память врезаются.

Дни потекли один за другим, почти ничем не отличаясь друг от друга. С утра мы с Шаломом вставали, обычно часам к шести, бывало раньше. Летали, работали, стреляли, иногда кушали. И так до вечера, пока солнце не скрывалось за горизонтом.

Была забавная история про группу подносов четвёртого взвода. Руководил ими молодой типок с позывным Колосс. Очередной друг Шалома, с которым он меня познакомил на позициях. Колосс выглядел как самый обычный пацан лет тридцати, с тёмными волосами, еле проглядывающими из-под никогда не снимаемой каски. А ещё вечная небритость, в этом с Шаломом они были очень похожи. Только Колосс больше походил на тридцатилетнего, чем мой напарник.

Я очень хорошо помню, как он жаловался Шалому на своих подопечных. Вообще, что такое группа подноса? Это люди, которые каждый день занимаются одним и тем же и примерно в одно и то же время: таскают на передок БК, воду, еду, аккумуляторы для радеек и повербанки. Всё то, что носят каждый день. Могут тусовать и другие штуки, что требуются штурмам на передке: одежду, спальники, стройматериал. Обратно они несут разряженные устройства по большей части или вышедшее из строя имущество, которое нельзя выбрасывать. Дырчики, например. В Отрадовке, правда, генератора не было поначалу. Потом уже пацаны трофейный нашли и вроде запустили даже.

Более ни к чему другому подносы не привлекались. От них требовалось только одно – снабжать передок всем необходимым. В штурмовой работе и оборудовании позиций они не участвовали. Только ходить гружёными пару раз в сутки. А потому туда по какой-то причине направляли самых старых «кашников», подписавших контракт только затем, чтобы их родственникам выплатили страховку. Мужики 50+ лет после учреждения редко бывали в нужной кондиции, чтобы уверенно таскать забитые под клапан рюкзаки. А потому постоянно уставали, выбивались из сил и жаловались на свою тяжкую ношу. Буквально. Но куда-то ещё их редко определяли – на передке они были совсем уж обузой.

На это Колосс и жаловался. Даже называл всё своё отделение «отряд AC/DC» в шутку. Типа такие же старые, но жару из последних сил дают и сейчас. Мы тогда с ним нормально потрещали за парой кружек чая, пока он ждал своих старичков, возвращавшихся из деревни. Классный пацан Колосс был. Жаль, что пообщались тогда мы с ним немного совсем.

В другой обычный рабочий день мы полетели работать не над Отрадовкой, а в сторону Зайцева, на север. Нужно было осмотреть посадку, которая вела к деревне от занятых нашими штурмами позиций. В случае, если бы что-то там нашли, тоже нужно было пострелять. Видать, в штабе хотели разведать и прочесать местность на предмет прыжка в эту посадку и подготовки штурма Зайцева. В зелёнке оказалось пусто, по крайней мере на первый взгляд. Оно и неудивительно – большая часть посадки спускалась к нашим позициям, прекрасно простреливаемая и просматривая. Но конечный её отрезок, у самого Зайцева, уже наоборот – переваливался через незначительную высоту и оказывался на виду у противника.

И вот в самом конце зелёнки, где она подходила вплотную к деревне и обрывалась, мы увидели огневую позицию противника. На окраине деревни в кустах, прямо напротив обрывающейся посадки, были нарыты хорошо видимые окопы, перекрытые досками и землёй ходы либо крыша блиндажа. Но что главнее – чётко увидели бойцов противника, лазивших по этим окопам и смотрящим в нашу сторону. Я не помню, сразу мы начали стрелять или позднее, но это не особо важно, потому что в дальнейшем эту позицию мы обработаем. Главнее было другое – я поздно начал возвращать дрон, батарея слишком быстро разрядилась. А точнее, я этого просто не заметил. И уже летя над посадкой от Зайцева на юг, я понял, что аккумулятор почти разрядился и вот-вот отвалится совсем.

Пульт, противно вереща, словно ругаясь на меня за отсутствие контроля над дроном, в последний раз показал картинку на экране, прежде чем «мавик» сел на землю. Борт не долетел до наших позиций около сотни метров, как мне тогда показалось. Приземлился на дорогу между южной оконечностью вражеской посадки, уходящей к Зайцеву, и северной оконечностью нашей посадки, уходящей к укрепу. Короче, на ничейной земле, если по военной терминологии. Потому что оттого, что во вражеской посадке мы движения не увидели, ни разу не следовало то, что там никого не было.

По-хорошему, дрон надо было оставить там и рисковать с его подбором не следовало. Но тогда у нас оставался только один борт, и случись что с ним, мы бы оказались вообще без рабочей аппаратуры. В таком случае толку от нас как от корректировщиков было бы немного. В самое ближайшее время после описываемого эпизода я сам опровергну это утверждение на практике, но тогда я об этом не знал. Так что вернёмся к почти потерянному дрону.

Полезть за ним была моя идея, и Шалом долго ей сопротивлялся, как более опытный и побольше всякой военной фигни видевший. Ну а я… Вы не поверите, но я полностью игнорировал возможную опасность, потому что было интересно. Вроде как проверка самого себя какая-то. Или идиотское желание рисковать там, где этого делать совершенно не нужно. Но тем не менее я смог убедить Шалома, что надо пойти и забрать дрон. Ведь мы чётко знали, где он сел. А в посадке противника, скорее всего, не было, иначе мы бы заметили хоть какие-то окопы, мусор и другие признаки жизни. Естественно, я автоматически подразумевал, что полезу один. Потому что сам захотел, да и борт сам же не дотянул. Свой промах мне и отрабатывать.

На что Шалом ответил, чтобы я фигню не нёс, пойдём вместе. Доложили в штаб, немного соврав, что дрон сел рядом с нашими позициями, там просто пройти чуть надо и всё. После того как нас отпустили, мы пошли с укрепа на северную оконечность нашей посадки. К тому моменту эта зелёнка приобрела все признаки единственной ниточки снабжения для кучи людей – хорошо протоптанные тропинки вдоль восточного края посадки (чтобы противник не видел), периодические места для привалов подносов, какой-то мусор из-под еды/воды. И несколько позиций тяжёлого вооружения. Насколько я помню, у самого укрепа стоял СПГ, чуть севернее его поставили свой ПТРК ракетчики с пятого взвода, ещё выше сидели наши агээсники с четвёртого.

На северной оконечности посадки мы присели рядом с крайней нашей позицией перед открыткой, куда предстояло лезть за дроном. Тут я понял, что про сто метров промахнулся, причём сильно. До посадки, уходящей на Зайцево, было метров триста минимум чистого поля и просёлочной дороги (при написании зашёл в карты и померил линейкой – полкилометра с копейками по прямой). Ну и ещё одно-единственное дерево где-то посередине. Сразу стало очевидно, что дрон мы можем искать долго. Потому что заросли жёлтой травы/неубранной пшеницы/вялого подсолнуха по бокам от единственного просёлка были достаточно густыми и высокими, чтобы не увидеть лежащий на земле «мавик», пока не подойдёшь в упор. Ну а от места, где мы находились, естественно, никакого борта видно не было. И естественно, никто из присутствующих штурмовиков не видел приземляющийся дрон. Звук винтов слышали со стороны Зайцева, что никакой подсказки по месту приземления не давало.

В крайний раз я предложил Шалому остаться и прикрыть меня отсюда, на что услышал в ответ, что я плохой человек. После чего мы сбросили с себя всё лишнее и важное. А именно: радейки и телефоны, оставив только магазины к автоматам да гранаты с аптечками. Накрутили пулемётчика – молодого щуплого пацана, который размером был едва ли больше своего пулемёта. Мол, там если чего начнётся, ты поверх наших голов по посадке постреляй хоть, все дела. Ну и бодро пошли вперёд, метрах в двадцати друг от друга, смотря перед собой на посадку, ожидая движения или вспышек в любой момент.

Это был первый раз за всё время на войне, когда я держал в руках автомат не потому, что так надо или принято, а потому, что готовился его применить. Приближающаяся посадка молчала и выглядела безжизненной, но я прекрасно понимал, что если кто-то и соберётся нас оттуда срезать, то я этого не замечу, пока вокруг не начнут свистеть пули. А учитывая то, насколько хорошими мишенями в тот момент мы были с напарником, свиста можно было и не успеть услышать. Но зелёнка была тихой и почти безмятежной – лёгкий ветер еле-еле шевелил листву на деревьях.

Шли мы быстро, но не торопясь. Помимо посадки смотря ещё и по сторонам, и под ноги: пытались найти дрон и не наступить на возможные мины. Надежда увидеть проблески светло-серого пластика среди жёлтых полей терзала мою душу тем сильнее, чем больше шагов я делал в сторону Зайцева. На обозримой местности перед нами ничего похожего на тушку «мавика» видно не было. Шалом, идущий чуть сбоку и сзади, тоже молчал. И всё это вместе толкало ситуацию всё дальше в сторону хреновости. Потому что прошли мы уже метров сто, посадка приблизилась весьма ощутимо, а дрона всё не было видно. В тот момент уже никакого снайпера не требовалось, чтобы нас подстрелить. Было достаточно нескольких хороших очередей, чтобы срезать одного и заставить упасть и ползать в паничке второго. Но тихушная зелень впереди демонстрировала полнейшее безразличие к нашему приближению.

Было достаточно нескольких хороших очередей, чтобы срезать одного и заставить упасть и ползать в паничке второго. Но тихушная зелень впереди демонстрировала полнейшее безразличие к нашему приближению

Вторая сотня метров уже была несколько нервной, мягко говоря. Я не собирался заходить так далеко от своих. До ближайших зарослей было рукой подать, никакой очереди или пулемётчика со снайпером, средний стрелок мог попасть и с одиночного. Естественно, так мне казалось. Не скажу, что накручивал себя. Но поднимающийся адреналин так или иначе нагонял всякие мысли. А ещё я буквально чувствовал нервозность Шалома, идущего неподалёку. Ему вся эта затея изначально не нравилась, но пошёл он только для того, чтобы меня прикрыть, а явно не ради дрона.

Когда мы преодолели вторую сотню, ситуация вокруг скрутилась в настолько тугой узел, что я чувствовал его присутствие рядом с собой почти физически. Хищная пассивная агрессия впереди лежащей посадки буквально улыбалась звериным оскалом, призывая пройти ещё сотню метров, прежде чем случится что-то нехорошее. При этом ожидание какой-то хрени оформилось в чёткое осознание, что мы так далеко не зайдём и замес начнётся раньше, и начнётся наверняка.

Позади осталась половина пути, до группы кустарников с одиноким деревом слева можно было даже в бронике добежать секунд за десять, а за ними уже начиналась вражеская посадка. Я прямо ощущал негодование и напряжённый взгляд Шалома, воткнувшийся мне в спину. Ещё пять шагов, и мы повернём обратно, это стало очевидно. А я бы уже и сам повернул, но ждал, пока напарник одёрнет зачем-то. Дурак, потому что. Где-то в этот критический момент стянувшийся узел напряжения и ожидания лопнул.

За очередным изгибом тянущегося просёлка, буквально в полуметре от дороги, на траве лежал дрон. Он будто специально бросился мне в глаза, ожидая моего появления. Я тут же громко крикнул «Есть! Вижу!», чтобы Шалом услышал наверняка. Сам же, словно освободившись от наваленного на меня самосвала напряжения, почти побежал к увиденному аппарату. Да, всё ещё приближаясь к посадке, но уже неопасной. Моё состояние резко поменялось на адреналиново-подбрасывающее. Хотелось как можно скорее хапануть искомое и свалить обратно в безопасность.

Дрон на первый взгляд оказался целым, но я и не приглядывался. Схватил и уже откровенно бегом припустил обратно, в первый раз осознав, насколько на самом деле далеко мы забрались. Сидящий и целящийся в посадку за спиной напарник пропустил меня мимо себя и тут же бодро запыхтел следом.

Естественно, с непривычки отмахать бегом пару сотен метров в снаряжении я не смог. Даже несмотря на то, что броник был весьма облегчён нестандартными плитами. Так что последние метры я скорее очень быстро шёл, позорно пропустив вперёд себя обогнавшего меня напарника. А когда был уже почти в безопасности, я и вовсе еле плёлся. На первый план вышло не нагнетающее ощущение того, что в спину вот-вот прилетит, а сумасшедший недостаток воздуха.

Мне не хватило сил дойти даже до ближайших окопов и спрыгнуть туда. Сделав шаг за прикрывавшего нас пулемётчика, стоящего в стрелковой ячейке, я прямо за ним упал у ближайшего дерева на спину, широко раскинув руки и ноги. Настолько физически тяжело мне было только раз в жизни, на срочке. После забега в противогазе под полкилометра по пересечёнке, держа в руке рукоять от носилок, на которых лежал «раненый» сослуживец под два метра ростом и весом далеко за 100 килограммов. Тогда я так же упал на землю и никого не слышал, пытаясь прийти в себя. Перед глазами ясный день норовил превратиться в какую-то ночь под таблетками с фиолетово-зелёными всполохами. Грудь изнутри настолько разрывало от недостатка воздуха, что бронежилет на мне почти подлетал на вдохах. Так казалось по крайней мере.

Спустя полминуты сомнительного времяпрепровождения между реальностью, пограничным состоянием мозга и усталостью всего тела я нашёл себя и поднялся. Для того чтобы доковылять до ждавшего чуть в глубине посадки напарника. Он стоял рядом с парой типов из штурмовиков, которые явно с самого начала смотрели за нашим мероприятием. Помимо подколов на тему недостатка умственного развития там был разговор про поднятый дрон и проверенную на личном опыте посадку. Типа мы с Шаломом своеобразную разведку провели. И на своих целых шкурах выяснили, что в зелёнке нет никого опасного во вменяемом количестве и/или снайперов. Иначе объяснить, что мы обернулись живыми и невредимыми, невозможно.

Так я в первый раз побывал дальше позиций штурмовиков. Но будет и второй, правда, сильно позже. А ещё, печатая эти строки задним числом, я всё-таки думаю, что в зелёнке сидело какое-то охранение и нас заметили. Быть может, пара человек или вовсе один «синий». Но он не стал стрелять потому, что не хотел раскрывать свою позицию и вызывать ответный огонь. Или просто ждал, что мы настолько конченые, что дойдём до начала посадки. Чтобы расстрелять нас в упор. Не знаю, отчего у меня такое ощущение, но я уверен, что там кто-то был и следил за нашими перемещениями.

Вскоре я смог поработать почти «невооружённым» глазом как корректировщик. К нам на узел приехал один из старых корректировщиков, например Аксиома. Несмотря на университетский позывной, это был молодой пацан, правда, уже с отпечатком войны на лице. Из-за постоянного отрешённого выражения мне он показался слегка заторможенным или даже скорее себе на уме человеком, но лишь слегка. Он с ходу поприветствовал Шалома. Оказалось, что мой учитель сам у Аксиомы учился, когда только приехал. Что было несколько забавно, потому что внешне тощий и высокий, несколько несуразный Аксиома сам походил максимум на студента. Но уж точно не на того, кто может преподавать. Но это скорее субъективное. И опять я знакомился с кем-то через Шалома, что начинало уже входить в традицию.

Аксиома приехал по делам другого взвода, зачем именно – не упомню. Пробыл он с нами всего полдня, но я не зря его приезд запомнил. Мы в тот день с напарником почему-то не летали. Может, из-за сильного ветра, может, из-за того, что что-то случилось с дронами. Я помню лишь, что день был самый обычный, без всяких ливней и гроз. Поэтому сначала мы пытались работать с помощью бинокля Шалома. Опять корректировали огонь по укрепу южнее деревни, где сидело отделение противника. Потому что ничего другого с бинокля мы наблюдать не могли в силу рисунка местности. Ну вы помните – посадки, зелёнка, а в самой деревне ещё и ближние к нам дома, занятые нашей пехотой. Так что корректировку проводили по той цели, которую могли наблюдать.

При чём же тут Аксиома? А он привёз с собой прокачанную оптику – 40-кратную трубу на треноге. Дальномер или стерео – не знаю, я не специалист. Но увеличивала она знатно, можно было брустверы окопов в районе цели разглядеть. В целом труба погоды не сделала – работал я с ней больше для интереса, так как приближала она слишком уж сильно. Те же разрывы я сначала смотрел глазами, высовывая голову из-за холма бункера, а уже потом прикладывался к трубе. Кстати, да, для проведения визуальной разведки я заполз на самый верх узла связи, спрятавшись на восточном склоне бугра.

Постреляли мы по окопам немного, как будто бы даже рядом или в сам блиндаж попали. Выпустив с десяток мин, Леший дал отбой и, что дальше делать, не сказал. Так что я продолжил глазеть на противоположный склон долины исключительно любопытства ради. Деревню почти не осматривал – наши дома интереса не вызывали, а остальное не было видно либо за ними, либо за повсеместной зелёнкой. Обработанный в очередной раз укреп я тоже проскользнул, не обращая особо внимания. А вот ещё южнее его, дальше по дороге, я навёлся на то место, где мы накрыли белую «Волгу» несколькими днями ранее. Саму машину я не видел за посадкой, но местность вокруг всё же осмотрел. И буквально первое, что мне бросилось в глаза, – две здоровенные сливные бетонные трубы под дорожной насыпью. Как до этого такое место не заметили – ума не приложу. Вы спросите – ну трубы и трубы, ты про них и раньше говорил, ну и что? Пока – ничего, но позже мы туда с вами ещё слетаем. Всему своё время.

Возможно, в тот же день мы с Шаломом первый раз свалили с работы. Из-за того, что не могли воспользоваться «птичками», а глазами уже осмотрели и проработали всё что могли, нас не просто никто не трогал. Мы как бы выпали из организма боевого подразделения, что оказалось весьма непривычным. У меня-то уже каждый день был сугубо рабочим с утра до вечера. А тут – как бы и выходной, получается. Леший ничего не говорил, вечно торчащий в телефоне Гамми ничего не говорил и до этого, а больше над нами начальников-то и не было. Вообще я тогда этого ещё не знал, но нам даже Гамми начальником-то не был.

Так что как закончились стрельба и гляделки в трубу, я вспомнил Кодему, дом с баней и дружелюбного Эйса, который рассказывал про возможность выйти на связь с «большой землёй». Только для этого надо было кое-куда съездить. И что он предлагал нам воспользоваться данной возможностью, нужно было только с укрепа прийти к ним в деревню. С чем я тут же присел на уши Шалому. Мол, давай двинемся, сходим, все дела. На моё удивление, в этот раз старый консерватор не стал сопротивляться моему движняку и с ходу поддержал идею дойти до миномётчиков. Оставалось только утрясти вопрос с Лешим, чтобы нас посреди дня не хватились. Но тот нас отпустил вообще без проблем, так как рядом с нами продолжали сидеть Бухой с Галетом. Они, кстати, к тому моменту, после профилактической беседы со своим комвзвода, активно влились в работу и летали параллельно с нами. В очередной раз я убедился, что физическое воздействие на людей способствует активизации их трудовой деятельности. А ещё в том, что мне местами невероятно везло, что все звёзды как надо сходились.

Оставалось только пробить вопрос со связью у самих миномётчиков. А то мы-то к ним намылились резво, а вот ждут ли они нас до сих пор, или «мы делили апельсин, много наших полегло» и дружбе конец. Дабы уточнить сей момент, я вышел с ними на связь по радио. Состоялся примерно такой шифровальный диалог, который слышали и на узле связи, и, возможно, в штабе, хоть мы и ушли на другой канал.

– Эйс, можем к вам помыться прийти?

– Конечно, можете даже на ночь остаться.

– На ночь не останемся, с утра рано работать. – Я набрал в грудь воздуха перед главной просьбой. – А вот помыться, постираться и поесть картошки – это с радостью.

– Да… – Короткое напряжённое молчание. – Картошку организуем.

– Отлично, скоро будем!

Как вы уже поняли, самая важная новость тут была про несуществующую картошку. Так что я неимоверно радостный принялся собираться. Хотя «собираться» тут громко сказано: вкинулись с напарником в броники да автоматы взяли с собой. Гамми никак не отреагировал на наше дезертирство, особенно после того, как оно было санкционировано Лешим. Улыбающийся Рыба пожелал приятного аппетита – я почти уверен, что он догадался про «картошку». Ремарк же только позавидовал предстоящей бане и обозвал меня засранцем. На что в ответ услышал моё извечное «кто на что учился». Не злорадное, правда, а дружеское.

В ходе обсуждении данной идеи я предложил Шалому не идти, как все, на север по посадке, потом на восток до перекрёстка и уже от него сворачивать на юг к Кодеме. Мы так могли пару часов топать с неиллюзорной вероятностью нарваться на очередной дежурный обстрел тропы, который бы пережидали ещё хрен знает сколько времени. Но лупануть по прямой от укрепа на восток, по старому заросшему просёлку вдоль колосившегося поля, начинавшемуся в ста метрах от нас через глубокий овраг. Вопрос неразведанной дороги, а значит, мин и неразорвавшихся боеприпасов я при этом старательно игнорировал. Как и тот момент, что метров триста нам пришлось бы идти по этому полю чуть вверх по склону. Который просматривался с любой точки с той стороны долины как на ладони. Ох, что делают с людьми возможность помыться и «картошка». Вот тут мне уже стоило определённых усилий уговорить напарника, но он в итоге повёлся на мои увещевания.

Так что мы вышли с узла, спустились в овраг, над которым он возвышался, и бодро потопали вверх по склону. В сторону поля, вдоль которого должен был идти заросший просёлок, совершенно невидимый с узла, но неплохо различимый на картах. Который, судя по тем же картам, выводил нас на знакомую дорогу к Кодеме. Где звонок домой и горячая вода ждали и манили нас, как почти неоткрытая Америка конкистадоров (вы же помните, что первыми были викинги?). Да, я обожаю сомнительного рода приключения.

Овраг преодолели быстро, хоть он и был под десяток метров глубиной с крутыми склонами. Просёлок тоже нашли почти сразу – он просто очень сильно зарос сорняком и даже местами небольшим кустарником. Видать, эта дорога и без войны давным-давно заброшена. Как я и думал, первые несколько сотен метров мы шли с жёлтой стеной пшеницы/ржи/чего-то ещё слева и огромной открыткой справа, имея прекрасную возможность наблюдать пейзаж противоположного склона долины. Если бы в этот момент какой-нибудь сердобольный вэсэушный птурист решил осмотреть никому не нужную дорогу, то наши два идущих тела он бы увидел без проблем. Но нет, моя иррациональная чуйка на приключения сработала и в этот раз, и подъём поля на восток мы перевалили без проблем, после чего пошли уже спокойнее. Вскоре добрались до асфальтовой дороги с юга на север, выйдя на неё возле уже знакомой мне обшарпанной стелы.

До Кодемы добрались без приключений, потому что двоим корректировщикам с альпиной на руках заблудиться в таких условиях было бы не просто позорно. Грош цена таким корректировщикам в принципе. Ничего интересного по дороге не случилось, может, разок по связи на миномётчиков вышли, что мы, мол, на подходе, ждите.

Пацаны встретили нас так, будто мы от них съехали вчера вечером, а не почти неделю назад. Возможно, тогда я первый раз познакомился с Гринго, ещё одним артиллеристом, с кем буду пересекаться в будущем, но совсем не уверен. Потому что наше первое знакомство прошло как-то мимоходом, не заобщались тогда. А жаль. Ну а пока мы не отказались от обязательных чаёв-кофеёв в ожидании культурной программы от Эйса. Который её достаточно быстро озвучил – я с Шаломом, сам Эйс и ещё пара человек прыгают в машину и едут на восток в Семигорье. То была деревня между Кодемой и ТЭС, почти не тронутая боями. Что, кстати, странно, потому что на холмах рядом с деревней вэсэушники подзадержались, но отчего-то решили сильно в самой деревне не рубиться. Может, и бежали слишком быстро, а может, укреп над Кодемой был слишком уж жирной позицией, чтобы цепляться ещё и за деревню в одну улицу без особых оборонительных сооружений. Можно много чего надумать, но мы тут с вами не для этого.

А ради долгожданной «картошки». Хоть поездка и была организована для нас с напарником, помимо этого парням нужно было ещё что-то забрать из разбитого дома в деревне. Не помню, что именно, но не базовая мародёрка, а какие-то материально-технические ценности.

Дорога заняла минут десять. Ехать было совсем недалеко, но регулярные объезды разбитого в хлам асфальта и остовов сожжённой техники превращали обычные пять километров в типичные военные пять километров. Больше всего я запомнил место на въезде в Семигорье: где дорога изгибалась змейкой, на карте хорошо видно. С одной стороны заканчивалась жирная посадка, идущая вдоль речки-ручейки Кодема (одноимённой с богатой деревней западнее), а с другой – чистое поле. Но бросалось в глаза не это, а две кучи противотанковых тээмок, лежащих на обочинах. На самой дороге в шахматном порядке были выбиты небольшие ямки поперёк, ныне пустые. Не возникало сомнений, что полотно готовили к минированию, но не успели. Либо наши сапёры разобрали.

Сама деревня, как я уже сказал, почти не пострадала в ходе боёв. В данном случае это значит, что разрушенных в ноль домов не было. Так, выбитые окна, посечённые осколками заборы и деревья. Но очень мало. А вот административное здание в центре (или магазин) с автобусной остановкой рядом побили изрядно. Уж не знаю, что там случилось, но на стенах целого места не было от следов осколков и разрывов. Настолько многочисленных, будто здание и остановку рядом с автопушки БМП-2[57] поливали на протяжении длительного времени.

Первая наша остановка была по мародёрному делу расчёта. Мы заехали в какой-то брошенный двор, но более-менее целый. Пацаны пошли искать то, что им нужно по хозяйственным постройкам. Шалом тоже пустился в повальное любопытство. Ну а я хвостиком поплёлся за Эйсом. Он сразу направился в дом, потому что там лежали какие-то лекарства, про которые он знал. Вообще, как я понял, пацаны тут далеко не первый раз. И либо какое-то время жили рядом, либо просто посещали этот дом. Конкретно мне нужны были самые обычные тапки, потому что я свои оставил на ТЭС, думая, что они не пригодятся. Но целый день сидеть в берцах на периодической жаре – такое себе удовольствие, особенно когда есть возможность их снять. Вот чтобы такую возможность реализовывать, я принялся искать некогда хозяйские тапки. Увы, не нашёл.

Для сердобольных людей с обострённым чувством справедливости – да, это мародёрство в привычном понимании этого слова. Военное преступление, получается. И я даже оправдываться не буду, потому что это так и есть. Но, как обычно в таких ситуациях и бывает, всегда есть несколько моментов, которые не оправдывают кого-либо, но объясняют то, что происходит в целом. А именно: это не военное преступление, если там не было военных,– раз. Дом был местом расквартирования вэсэушников до того, как туда пришли грязные мародёры-наёмники. Что было видно по оставленному армейскому мусору, очень характерному, кстати,– два. А также по военной медицине, которую никакой, даже самый богатый, пенсионер приобрести и хранить законным методом не в состоянии. Например, пачки самого настоящего метадона[58]. И кучи другой всякой фигни с абсолютно непонятными и незнакомыми названиями. Но не всё там было такое лютое. Пару пачек какого-то сербского или чешского анальгина я себе прикарманил, потому что головой болею часто с самого детства. Классный анальгин, кстати, помогал как надо.

Полазали мы там минут двадцать, после чего все собрались обратно в машину. И поехали дальше в глубину Семигорья, пока не остановились напротив очередного двора. На этот раз совсем даже не брошенного. А вот знаете, мне в голову лезет картина, что в этот момент шёл дождик и небо было пасмурное. Так что, может быть, вот вам и причина, почему мы в тот день не летали (а может, это и разные дни были всё же). Внутри двора, под навесом гаража, я увидел встречавшего нас типа, который точно знал артиллеристов, судя по возникшему разговору. Ну а мы с Шаломом просто с ним поздоровались. Мужик, сидевший на своеобразном посту, вышел на связь с кем-то, после чего Эйс пошёл внутрь дома, а мы остались ждать под навесом со всеми. Спустя минут пять командир артиллеристов вернулся с ещё одним пацаном. После чего нам на руки вручили по две кнопочные звонилки с местными, то есть прямо хохляцкими, симками. Я не помню, каким я был на очереди, но телефон в дрожащих руках запомнил чётко. Набранный по памяти номер мамы, длинные гудки. Снятая трубка.

– Алло?

– Мам, привет! – Волнение в голосе я унять, конечно же, не смог. – Это я.

– Ой! – На той стороне что-то грохнулось. Я был почти уверен, что она упала в обморок, но, к счастью, обошлось. Всего лишь телефон уронила. Хотя вот это вот «ой» прозвучало слишком уж надрывно. Надо было сначала отцу звонить. Но он оказался рядом, так что я разговаривал с обоими по итогу.

Родители меня не слышали со времён, когда я покинул «Плиту», то есть уже пару-тройку недель, так что неудивительно, что мать сразу в осадок выпала. Но оправилась быстро. Разговор был обычно эмоциональный в таких случаях. Вам скажу лишь то, что я соврал родителям на предмет того, на какую должность попал. Чтобы переживали меньше, естественно. Сказал, что почти то же самое, как я на срочке служил. То есть у них ассоциация возникла, что где-то в тылу в относительной безопасности. Не прямо на эрэлэске, конечно, но типа на связи или что-то такое. Как там было у Балабанова? В штабе, писарем отсиделся. Короче, уболтал нормально, чтобы не переживали особо. После чего отдал телефон Шалому. И довольный, что смог дать о себе весточку, принялся прохаживаться под навесом, как будто бы даже болтая с мужичком на посту.

Вы спросите, а откуда у конторских типов, хоть и в неглубоком тылу, аж целых два телефона, да ещё и с местными симками? А это не наёмники были, а то ли ополченцы бывшие в составе МО РФ, то ли просто армейцы. Ну а в армии с порядками насчёт связи сильно попроще.

В общем, все, у кого получилось дозвониться, наговорились без спешки, после чего мы прыгнули в машину и помчали обратно в Кодему. Более я в Семигорье звонить не ездил и тех ополчуг не видел. Ну а по прибытии обратно мы посидели с мужиками до вечера, дождавшись баню и ужина. Помылись, покушали, перекинули фильмов, игрулек. В общем занялись тем, чем обязаны заниматься любые окопные жители, выбравшись хотя бы на чуть-чуть подальше в цивилизацию. В тот день образцом цивилизованности для меня стала хата с мерцающим от гудящего дырчика светом. Обитая чёрной плёнкой комната в соседнем доме, где мы мылись с Шаломом. Да пожаренное на сковородке что-то пайковое. И приятная компания приятных людей, конечно же.

Увы, более мы с Эйсом не увидимся, потому что он в скором времени уедет в отпуск, как и его вечный братулец Кубик и почти весь расчёт на самом деле. После отпуска они уйдут в другой отряд вслед за командиром ВОПа. Но вот Фрегата и Роллтона вы в будущем не раз встретите.

Накормленные, отмытые, вроде бы даже отстиранные по мелочи (трусы, носки, футболки), под вечер мы с напарником потопали обратно. До укрепа добрались той же дорогой без приключений уже на закате. Никто нас не потерял, никто не искал, обычный тихий день. Даже в деревне особо ничего не происходило. Очередная костяшка домино упала как надо, поразительно.

Больше на узле таких дней для меня и Шалома не будет.

Утро началось как обычно, но на этот раз день был солнечный, и мы вылетели работать. У нас с напарником был уже определённый алгоритм налажен. Так что я, как всегда, вылез с узла связи, выбрался с окопа и сел на обратной стороне бугра на землю с пультом в руках и каской на голове, но без неудобного бронежилета на теле. Я был хорошо укрыт и от взора, и от возможного прилёта со стороны противника, при этом нормально слышал Шалома, стоящего в предбаннике на радейке. За работой я просидел пару часов. Возможно, даже стреляли по чему-нибудь, но, скорее всего, просто летали, так как ни с нашей, ни со стороны противника движухи не было.

Узел связи тем временем жил своей жизнью. Как я уже говорил, это было местом сосредоточения местных командиров, связистов, точек зарядки всего на свете, и, ко всему прочему, здесь пересекались маршруты движения людей. С одной стороны, рядом с узлом проходил «магистральный» окоп, по которому шло снабжение всего укрепа от посадки и дальше по ходам сообщения. С другой – отсюда же через спуск в тот самый овраг, через который мы с Шаломом намедни дезертировали, начиналась тропа в Отрадовку. Так что даже те, кто непосредственно на узле не жил и не работал, постоянно ходили мимо, вольно-невольно создавая видимость густонаселённого места. Но и это не всё, ведь рядом были ещё кое-какие позиции: в склоне бугра над узлом с его юго-восточной стороны был отрыт небольшой окоп, где ночевали постовые. В двадцати метрах дальше по «магистральному» окопу находился крупнокалиберный пулемёт с расчётом в одной из приспособленных под огневую позицию воронок, лежавшей рядом с траншеей.

Мы с Шаломом варились в этой движухе уже неделю подряд. И нам она не нравилась с самого начала. Я пару раз уточнял у Рыбы, точно ли ничего на примете нет неподалёку, чтобы переехать, но он только разводил руками. Единственный целый бункер – сам узел, остальные рядом либо были засыпаны, либо уничтожены. Но наше недовольство огромным количеством людей под рукой со всеми вытекающими нюансами пока не перевалило через критическое значение. Так что мы ворчали, но продолжали работать и спать на узле. Переселяться же сильно далеко было нецелесообразно в силу одной очень важной причины – необходимости в регулярной ротации аккумуляторов на зарядке. Каковая на всём укрепе была только в одном месте, как вы помните, – рядом с узлом. Помимо этого, была ещё куча других мелочей, за которые люди обычно цепляются, когда не хотят менять привычный уклад вещей. Но то был не наш случай – съехать мы хотели и сделали бы это при первой возможности. Потому что слоняющиеся туда-сюда люди не столько мешали работать, сколько привлекали внимание.

Как вы уже поняли, очередное описание сложившейся на узле и вокруг него обстановки здесь не для разведения воды. Хлопок вдали и нарастающий свист я услышал почти одновременно. Звук был очень характерный и ни на что другое не похожий – так верещит граната от «сапога». Слышал я такое уже много раз, так как наш СПГ из посадки рядом работал по противнику регулярно, в том числе и в связке с нами. Ну а сейчас этот нарастающий шипящий свист огромной осипшей и охрипшей птицы накатывал ровно на меня. Граната летела куда-то совсем рядом, что я понял моментально. Тем не менее среагировал правильно и вовремя: пульт в правой руке положил сбоку от себя, одновременно левой рукой стягивая каску с макушки на лицо и принимая горизонтальное положение. Причём запомнилось, что делал я это всё как-то по обыденному и не спеша. Словно была уверенность, что граната мимо пролетит и меня не заденет. Не мимо.

Шипящая и плюющаяся жаркой пеной хриплая птица врезалась в склон узла связи на обратной от меня стороне. Момент разрыва я чётко не услышал, потому что по голове ударило отовсюду и звук на мгновение выключился. Удар был не особо сильный, но очень основательный, о чём мне сообщило моё ватное тело. Где-то в глубине которого нарастал монотонный нудящий свист. Упругий поток горячего воздуха, хлынувший от места разрыва расходящейся волной, лишь слегка погладил мои руки. Лицом, прикрытым каской, я особо ничего и не почувствовал. Первичные осколки ушли сильно выше, скорее всего, хотя я их и не слышал, так что утверждать не берусь. А вот вторичкой, состоящей в основном из горячего, как будто бы даже липкого чернозёма, меня обсыпало знатно.

Подниматься было тяжело и одновременно прикольно. Словно бы в страшном детском сне, когда пытаешься убежать от опасности, но ноги тебя не слушаются. Где ты и одновременно боишься, и уже хочешь, чтобы тебя догнали, потому что тогда сон закончится. Только после удара по голове меня не хотело слушаться всё тело, а не только ноги. И ещё почему-то в сон резко начало клонить, как только получилось сесть. Тем временем свист в глубине оформился в стабильный звуковой фон как будто бы больше с левой стороны. Справа же его почти не было, а наоборот – резко навалилось окружение. В частности, шлепки комков земли об каску, сползшую вниз после того, как я опёрся на руки и поднялся.

Последствия лёгкой контузии отступали очень быстро, видать, меня совсем краями задело. Только противный свист в ухе слева не проходил. А вот ощущение своего тела, бесцеремонно выбитое ударом взрывной волны, достаточно быстро и уверенно вернулось. Посидев секунд десять, я попробовал подняться.

Ноги слушались исправно, потому я встал без особых проблем. Даже подобрал каску и пульт, продолжавший показывать картинку зависшего в воздухе дрона. Я поспешил, насколько мог, конечно, спуститься к напарнику в узел. Не помню, кто довёл дрон до дома и сажал, почти наверняка Шалом: я хоть видел и слышал более-менее нормально, но голова оставалась тяжёлой, да и разболелась к тому же. А навязчивый свист в левом ухе стал только чуть потише, но никуда не уходил ещё минут двадцать точно.

В самом узле никто не пострадал – бункер только ощутимо тряхнуло, да бахнуло громко. Снаружи людей почти не было, так что весь прилёт достался мне одному, остальные обитатели отделались лёгким испугом. Противник, к счастью, не угадал с моментом поражения такой жирной цели. Лично мне тогда опять повезло – первая контузия оказалась очень лёгкой и почти не повлиявшей на здоровье и состояние ни в тот день, ни в последующие. Уже через полчаса, запив чаём сербско-чешский анальгин, я продолжил работать. То был первый ощутимый физический удар от войны. Можно сказать, она мне пощёчину дала, чтобы не зазнавался. Видать, не хватило, потому что позже она мне закинет душевный такой джеб в голову.

Тот день мы с напарником доработали как обычно. После прилёта «сапога» по узлу противник успокоился и более по нам не лупил. Но из-за этого обстоятельства, а ещё из-за того, что никто особо не пострадал выводы местными начальниками сделаны не были. На что мне в тот момент стало глубоко наплевать, потому что со следующего утра я твёрдо намерился найти нам новое жильё. Прилёт по узлу связи стал финальным и самым жирным доводом озаботиться вопросом переезда. О чём я сообщил Шалому. Мы с ним договорились, что с утра следующего дня он летает без меня, на радейке посидеть если что помощника найдёт. Ну а я пойду по укрепу искать новую дыру в земле либо при отсутствии таковой выбирать место под рытьё новой.

Что на следующий день не изменилось ни на йоту. Проснувшись, я всё так же был полон решимости свалить с узла. Поэтому хлопнул кружку чая на дорожку, вкинулся в броню, взял автомат и пошёл по ближайшим, видимым в альпине сооружениям укрепа. А помимо жирных ломаных окопов были ещё и хорошо различимые на снимках холмики – бункеры и капониры под технику. Именно по ним я и собирался пройти, не отходя от узла далее чем на несколько сотен метров.

Первая же яма, до которой я добежал, выбравшись из траншеи, оказалась, видимо, временным укрытием для личного состава. Это была именно что самая обычная яма, чуть вытянутая в длину, навроде широченной недотраншеи, но перекрытой поперёк огромной бетонной плитой. Получалась сквозная щель с высотой потолка в полметра. В принципе, заготовка под укрытие отличная: вырыть поглубже, будучи прикрытым визуально и физически сверху, закрыть сторону, выходящую на противника. После чего можно было залезать работать. Но минусов, по типу выкинутой земли, которую противник наверняка с воздуха заметит, тоже хватало.

Так что я оставил это место как резервный вариант и перебежал в старую недоделанную траншею, проходящую рядом. Представлявшую собой небольшой овражек с покатыми стенками глубиной в полтора метра. По ней я прошёл на север какое-то расстояние, пока не уткнулся в очередной холм, на этот раз почти не выступавший из земли. И каково же было моё удивление, когда, обойдя его по траншее, я обнаружил засыпанный вход в бетонный бункер с наполовину открытой бронедверью. Засыпан он был несколькими кубами земли из обвалившейся стенки входа, почти под самый верх, оставалась лишь небольшая щель, в которую я не смог бы протиснуться даже ползком. Я подсел к узкому проёму между землёй и входным косяком, не надеясь на чудо и ожидая увидеть наполовину заваленное землёй помещение. Зря не надеялся, чудо таки произошло.

Как вы поняли, повезло и в этот раз. Сама бетонная коробка с голыми стенами была полностью чистой, лишь с небольшим количеством грунта за полуоткрытой толстенной бронедверью. И ещё, на что я сразу обратил внимание, несмотря на поднимающуюся концентрированную радость, стремительно вытесняющую остатки наблюдательности и рационального мышления, внутри было абсолютно сухо. Волна жажды деятельности и предвкушения захлестнула меня с головой. Пара-тройка кубов земли, завалившие вход, сразу показались не такой уж и серьёзной работой. Ко мне пришло чёткое осознание, что за сегодня всё это будет выкопано и выкинуто и мы с напарником переедем. Не просто в дыру в земле, но в заглублённый почти на два метра бункер, где места для двоих было с избытком. С закрывающейся, блин, бронированной дверью! Пусть не на замок, но хотя бы прикрыть можно. И что было огромным жирным плюсом – рядом никто не ходил и не лазил. Ближайшим оживлённым местом была посадка в пятидесяти метрах, в которой стоял тяжеляк и по которой проходил маршрут снабжения всего укрепа. С одной стороны – очень близко, а с другой – противник всё это хорошо знал и на старый, заваленный землёй бункер не обращал внимания. Сразу скажу – все эти домыслы в дальнейшем полностью подтвердились.

Так что я, дико заряженный энергией и предвкушением, разделся до пояса, ибо день начинался явно жаркий. Предупредил по взятой радейке напарника, что задача выполнена крайне успешно и меня пока не будет, после чего принялся усердно рыть проход. И если первые пару часов прошли незаметно, то потом, с накатившей усталостью, пришло и уныние. Земли было очень много, и она, как всегда бывает в таких ситуациях, не планировала заканчиваться. По крайней мере визуально. Да, типичная ситуация с «глаза боятся». Хватило моего запала до обеда, когда я вынул примерно половину. После чего окончательно задолбался физически и, что было важнее, морально, причём гораздо больше. Можно было отдохнуть в надежде на то, что появится настроение, либо пойти поменяться с Шаломом. Я выбрал второе. Оделся, собрался, оставив лопату и вернулся на узел связи, собираясь поменяться местами хотя бы на пару часов. Учитель встретил меня сосредоточенным взглядом в экран пульта, но с каким-то более кислым лицом, чем обычно.

– Чего не весел, старый нос повесил? Там я не до конца…

– Квейк погиб.

Вот он, джеб в голову. Да такой, что посильнее контузии от прилёта будет. Обычно в такие моменты люди говорят: мол, не верится, что подобное произошло. Быть такого не может. Оно и понятно – неприятие новости рвёт тебя изнутри, не соглашаясь с объективной реальностью. Мне таковое проходить было не впервой. В первые дни задержания мозг настолько отказывался принимать реальность, что я буквально ощущал, как уплываю куда-то прочь в попытках «отменить» события прошедших дней. Я сам себя убеждал, ведомый внутренней биохимией взбудораженного организма, что это всё не по-настоящему. Что-то вроде больного сна при высокой температуре. Но в один момент будто очнулся и поймал себя на том, что ещё пара шагов в этом бесноватом мысленном бреду и я потеряюсь в себе окончательно. А этого мне не хотелось совершенно, так что я «проснулся» и вернулся в ту яму, куда сам себя закопал… Новость о смерти товарища была далеко не такой ошеломительной, но всё же схожей по воздействию. Буквально на днях он приходил крайний раз, может быть даже вчера вечером. Уже не по делу, а просто так, поболтать с Шаломом и мной. Потому что сдружились, наверное.

Детали его гибели мы узнаем поздним вечером, когда на узел придёт номер расчёта Квейка с остатками прицела от установки. Напарник к тому моменту вернётся с почти докопанного бункера, и мы вдвоём выслушаем историю чуть потерянного пацана о том, как убило Квейка.

Если выехать из Отрадовки на север и двигаться по дороге на Бахмут, то вы где-то в районе Опытного по правую руку увидите двухэтажное здание, похожее на опорный пункт полиции или что-то в этом роде. Точнее, сейчас-то там одни руины, скорее всего, но в сентябре 22-го мы с дрона наблюдали вполне себе целый прямоугольный домик, возле которого регулярно останавливались проезжающие мимо машины. И судя по движухе расплывчатых пикселей, то было КПП, где стояли военные. Стрелять туда даже не пытались – далеко очень, ничем не добить. Да и важнее было в то время по деревне работать. Но еле торчащий из-за верхушек деревьев опорный пункт, видели не только мы. Голодный до эффективных и «сочных» выстрелов Квейк следил за ним на протяжении нескольких дней кряду. Прицел на ПТРК у него был помощнее, чем зум на нашем «мавике», так что он чётко наблюдал постовых в армейском снаряжении с автоматами, останавливающих машины. Наше предположение про пропускной пункт подтвердилось, о чём Квейк сообщил при встрече. И сказал, что пока стрелять не будет, но посмотрит, чего там за движ вообще.

Он будет терпеливо наблюдать за КПП, ожидая подходящего момента. Который наступит в один из дней, когда на пункт приедут несколько камуфлированных внедорожников. Из них вылезет дюжина серьёзных дядек в камуфляже и без винтовок за плечом. Хозяева встретят гостей, и они все зайдут внутрь здания. После чего обрадованный Квейк, наверняка потирая в нетерпении свои кровожадные руки, запустит термобарическую ракету в тот опорник. Которую вгонит в одно-единственное окно в районе второго этажа. О чём нам похвастается, когда придёт вечером на чай. Из опорника после прилёта никто не вышел, хотя маньячелло долго ждал возможности добить выживших.

Через пару дней после сожжения КПП Квейк с утреца прильнёт к прицелу. Наведётся на старую, поражённую цель. И увидит припаркованную прямо у домика зелёную гражданскую машину. Будет за ней наблюдать, ожидая какого-нибудь движения. Или хотя бы подходящих к ней людей, чтобы сжечь не только технику. Но не дождётся и таки запустит ракету по цели. И после попадания продолжит сидеть на месте, наблюдая за результатом, вопреки инструкциям покидать комплекс и прятаться в укрытие. Как не делал никогда, а потому остался и в тот раз. Но пацаны с его расчёта правила соблюдали, так что покинули помещение второго этажа сразу после выстрела. Квейк остался один у прицела.

После того как остальные птуристы спустились на первый этаж бункера, они услышали короткое резкое шипение и взрыв сверху, который на какое-то время оглушил всех внизу. Прилетевший со стороны противника ПТУР попал чётко в установку, за которой сидел Квейк. Взрывом его убьёт на месте, буквально стесав половину головы и часть тела, отбросив остальное в заднюю стенку бункера. У меня почему-то в этот момент картина в голове, где я представляю прижатое к прицелу лицо Квейка, искажённое маниакальным любопытством. И он почему-то даже не пытается упасть, хотя звук прилёта слышит заранее. Но как-то удовлетворённо закрывает глаза и улыбается. Наверное, потому, что именно так он и хотел уйти – с оружием в руках.

Зелёная машина, по всей видимости, стала приманкой. Которую подогнали специально для такого эффективного оператора клятих окупантiв. Видать, в том КПП Квейк сжёг кого надо, раз противник так заморочился. Но свои старания окупил, наживка сработала как надо. О чём враги ещё успеют пожалеть, причём уже достаточно скоро.

Пусть будет в тот же день, но до того, как я узнал подробности о гибели Квейка, на узел связи привели пленного. Вроде как даже офицера какого-то, командира группы эвакуации. Которая заблудилась в Отрадовке и прямо без боя забрела к нашим штурмам. После чего вэсэушники попытались оказать сопротивление и почти все погибли. То ли, наоборот, в процессе боя оказались на самом передке, после чего наши пацаны всех перебили и забрали единственного выжившего с собой. В общем, как и во всех ситуациях с пленными, там не очень понятно, что именно произошло, но на узел привели только одного.

Шёл он долго, постоянно жалуясь на ранение, полученное в ходе пленения, задерживая сопровождающих. Чем невероятно их нервировал. Я почти наверняка уверен, что будь там какой-нибудь Киндер, то этот раненый офицер резко перестал бы быть раненым и «попытался бы бежать» прямо посреди дороги с Отрадовки на узел. Но сопровождал его другой человек, далеко не Киндер. А потому ждали пленного вместо привычного получаса перехода через долину почти три.

В тот момент на узле связи помимо Гамми был командир взвода Гипат. Который собирался уже уезжать, но, услышав про пленного офицера, решил остаться и допросить его сам. Так что три часа задержки взвинтили его посильнее остальных, ведь ему давно надо было уехать. Да так, что он уже орал в радейку, что либо (подставить последние ругательства) плохой человек дойдёт до узла связи сам, либо его донесут. Я ко всему этому окружающему меня с утра до вечера бесчеловечному быту давно привык. Впитал это сквозь пыль и грязь, жил в нём как свой. Так что совершенно не обращал внимания и продолжал работать как ни в чём не бывало. С одной стороны, как будто бы влился в этот процесс пожирания жизней. А с другой – словно бы отгородился от него за стенкой, стараясь не проникаться и игнорировать всю происходящую жесть. Наивный.

Пара уставших вооружённых человек и один безоружный и грустный показались на узле уже под вечер, когда клонящееся к закату солнце окрасило всё вокруг в оранжево-пыльный. Отчего казалось, что окружающие меня люди попали сюда прямиком со съёмок «Во все тяжкие». Что было немного забавным, потому что пленный офицер оказался этаким скуфом лет за сорок, с густыми чёрными волосами и подобием усов и бороды. Короче, отдалённо напоминал стереотипного заправщика мексиканца из американских фильмов. Сразу же стало понятно, что пленный особо-то и не ранен – поверхностная царапина на ноге, даже мясо всё на месте. По меркам конторы – вообще не ранение. Так что у всех бомбануло, потому что поняли, что он мог идти нормально всю дорогу. Но медлил и тянул время, надеясь на чудо, по всей видимости. Увы для него, чуда не случилось, и даже удача в тот вечер отвернулась от этого потухшего человека.

Что поняли все до единого, как только пленного привели на узел. В том числе и он сам. Все вопросы, которые задавал злой Гипат, мелкие уточнения от других людей, например от меня по артиллерии, не имели уже никакого смысла. Да он и не отвечал особо. «Ничего не знаю, никого не видел». Только слёзы и сопли, даже без каких-либо просьб. Он будто бы всё понял ещё на пути сюда, в долине. Может быть, поэтому тормозил как мог, оттягивал момент встречи с командиром взвода.

Который прямо сказал пленному, что раз тот бесполезен, то тут его сопли и закончатся. Заплаканную оболочку человека отвели за узел на край оврага, где поставили на колени. Решили припугнуть. После чего Гипат достал пистолет и дал офицеру последний шанс рассказать хоть что-то. Но ничего нового не услышал.

В кино выстрел в затылок из обычного пистолета выглядит весьма зрелищно. Но иногда режиссёр пытается сделать всё «как в жизни»: никакой крови, брызг, фонтанов, дёрганых резких движений. Человек коротко, еле заметно вздрагивает. Тут же труп медленно, словно нехотя, валится на бок и даже продолжает дрыгаться в посмертных конвульсиях. Таковым его запоминает зритель – толстым и дрыгающимся. Пока исполнитель не сталкивает тучное тело в сторону обрыва. Мертвец в последний раз покажется бесформенной грудой лишнего веса и мешковатой одежды, чтобы тут же покатиться вниз по склону, на самое дно. Где его остатки, скорее всего, пролежат вечно. Частично поглощённые голодной до людских бед землёй. Только ей в конце людского пути не плевать на мёртвых, без исключений. Она с удовольствием примет абсолютно всех. Только она обнимет, обовьёт корнями, заберёт почерневшие кости глубоко в себя. Успокоит застывшую боль и скроет от любопытных глаз.

А офицера того напугали только. Потом даже на отдых отправили. Только без «айфонов» и тирамису. Бюджета на подобное «кино» не хватило.

Раз у нас выходит такой насыщенный день, то под его завершение я засуну ещё одну историю, чтобы совсем уж неестественно вышло. Зато в тему.

Часам к девяти вечера полёты закончились. Мы с Шаломом уже активно готовились к переезду в наше новое жилище. Здесь произошёл примечательный эпизод, подсвечивающий характер Гамми. Когда он узнал про то, что мы нашли и откопали себе новое жильё, то сразу вкинул «шутку»: типа, а может, и я к вам перееду? С такого захода я, помнится, знатно охренел, да и Шалом тоже. Как обычно бывает в таких историях с подобными «шутками», если ты хаваешь – человек делает то, о чём пошутил. А если нет – «я же просто пошутил». Так случилось и с Гамми. После того как ему было сказано, что лишних мест нет, он больше эту тему не поднимал.

В процессе сборов к переезду Шалома вызвали по радейке со штаба. Что весьма настораживало, потому что в ночное время нас не беспокоили никогда. Ибо незачем, работать всё равно не могли. Но всегда бывают исключения из правил. Нам с напарником предписывалось к полуночи прибыть на «ноль» пятого штурмового, где мы встретимся с командиром взвода. Он и должен был нам поставить задачу. Переговорив друг с другом на предмет таких странных телодвижений, мы отложили наш переезд и приготовились выходить на точку встречи. Пройти нужно было по ночи порядка четырёх километров, совсем немного не доходя до бывшего узла связи четвёртого взвода, где я впервые повстречал Шалома. «Ноль» пятого взвода находился в посадке недалеко от того места.

Мы на всякий случай прихватили с собой «мавики» с батарейками. Потому что было непонятно, насколько мы идём работать и куда именно. Может, с утреца должны были летать. Ну и попить/поесть не забыли, само собой. Напарник ещё и спальник захватил на всякий случай. Нагруженные, в снаряжении и с оружием, мы двинулись в путь. Половину маршрута отмахали на редкость спокойно. Война ночью обычно заканчивалась, если ни у кого не было мыслей заслать ДРГ к противнику. Так что шли мы в тишине, по дорогам вдоль молчаливых посадок. Ну как молчаливых. То тут, то там нас окликали бдящие постовые. Но мы вовремя отзывались, да и по радейке всех предупредили заранее, что идут двое. По уму всё сделали.

Отойдя на пару километров от ЛБС, мы совсем ушли от войны. Тихий и прохладный воздух таил в себе обещание, что ничего опасного не произойдёт, да и произойти не может в принципе. Встречные группы подносов и другие люди пропали. В посадках рядом никого уже не было. Фронт двигался дальше на запад и север, все позиции переехали. О том, что мы идём по магистральной дороге, говорили только разбитое месиво под ногами да редкий армейский мусор на обочине.

В остальном это была та редкая ночь, когда поехавший гений ловит вдохновение и пишет какую-то очень странную и будоражащую воображение картину. Которая цепляет тебя своим магнетизмом и какой-то энергией в себе. Такие вещи создаются именно в подобной обстановке. Яркая полная луна освещала всё вокруг лучше любого ПНВ синевато-белым, ровным светом, проникающим даже в глубину посадок. А звёзд сколько было на небе! В отсутствие источников света на ближайшие десятки километров вокруг огромное количество разноцветных точек усеивало всё небо от горизонта до горизонта. Я столько звёзд в жизни до этого и не видел, наверное. Причём так, чтобы и ночь была максимально светлая. В такие очень редкие моменты понимаешь людей, которые на войне в чём-то находят красоту. Хотя, казалось бы, при таких обстоятельствах совсем не до красоты.

Несмотря на то что на улице температура была хорошо, если градусов пять, мне очень быстро стало жарко. От рюкзака за спиной, накинутого броника, плотно сидящего на рубахе и бодрой ходьбы мне стремительно становилось некомфортно. Отчего пришлось скинуть с себя всё и раздеться до одной майки. К чему это? Когда я пошёл дальше и нагнал напарника, то тут же заметил, что с меня валит пар. Причём настолько хорошо видимый в ярком лунном свете, что получалась интересная зарисовка. Посреди ярчайшей ночи, которые бывают в лучшем случае пару раз в год, под бело-синим лунным светом и огромными мерцающими звёздами по разъезженной дороге шли два запыхавшихся человека, из которых один буквально дымился. Посадка провожала шагавших людей тянущимися к свету ветками и кривыми чёткими тенями от них, переплетавшимися на земле в причудливый рисунок. И абсолютная тишина без единого выстрела, даже по радейке будто доклады звучали реже, чем обычно. Красивейший запоминающийся момент был пойман и оставлен сизым сверкающим слепком чего-то прекрасного где-то в уголках разума.

Под конец нашей прогулки я ощутил, как приходит второе дыхание. Отчего последний километр отмахал так же бодро, как и первый. Пришёл пораньше отставшего и уставшего старичка, сразу найдя нужное место в посадке. Заведённая «буханка», прикрытая масксетью, мерно тарахтела под побитыми осколками деревьями без листвы, да и без веток особо. Рядом с машиной, посреди пары раскиданных ящиков, меня встретили водитель и его помощник. Я быстро познакомился с мужиками, скинул вещи и пошёл обратно помочь Шалому, который к тому моменту задолбался в край под весом снаряги. Но не успел – напарник отстал совсем на немного, так что я перехватил его на последних сотнях метров. Забрал что-то, и вдвоём мы уже пришли на «ноль», где нас ждала большая кружка кипятка, заботливо подготовленная местными жителями.

Оказалось, что это группа эвакуации пятого взвода. А точнее, её техническая часть – водители. Два мужика сильно в возрасте, один так и вовсе уже к деду стремительно приближался. Разглядеть нормально и запомнить не смог – дело под тентом из какой-то то ли порезанной плёнки, то ли раскрытой плащ-палатки происходило. И за исключением быстро потухшей горелки, источников света особо и не было. Мы с Шаломом не курили, а вот мужики периодически подсвечивали свои потёртые лица зажигалками, после чего на фоне чёрных силуэтов маячили красные огоньки, привлекавшие взор. Дыма особо не было, потому что мы почти на улице сидели. Как я понял, водители и не помышляли об улучшении своих жилищных условий, а потому спали прямо на голой земле, прикрытые натянутой «крышой» да сложенными в полуметровые стенки ящиками.

Начались обычные истории за жили-были, кто, откуда и куда. Время текло медленно. Пришли мы чуть позже 11 вечера, так что ждать вроде недолго оставалось. Если командир приедет ровно в полночь. Если…

Из интересных тем я помню только то, что спросил у них: а чего это «буханку» не глушите? Оказалось, в машине то ли отсутствовал, то ли был безнадёжно сломан аккумулятор. Отчего её не глушили никогда, только бензин подливали. Эх, трудяга-«буханочка». Сколько на себе эта малышка раненых вывезла и жизней спасла, вы даже представить не можете. Гораздо меньше, чем привезла еды, воды, ящиков с боеприпасами. Но, думается мне, людские жизни таки потяжелее всех этих грузов будут. Поэтому «буханка» на СВО была самым главным и распространённым транспортом в прифронтовой зоне. Пока эфпэвэшки не разлетались, конечно. А до тех пор только гражданские пикапы да «буханки». Военный транспорт для других очень важных задач предназначен. Всякие «Тигры» и прочие «мотолыги»[59] близко к ЛБС пускать нельзя. Хоть с последними и попроще в этом вопросе. А ну как по ним стрелять начнут, нехорошо. И уж тем более выдавать броню каким-то наёмникам было совсем не с руки. Так что контора возила патроны, воду, еду, людей, снаряды преимущественно на двух моделях УАЗа: «Патриот» в варианте пикапа да вечная «буханка». Настолько вечная, что кавычки для «буханки» совсем не к месту.

Командир взвода не приехал ни в полночь, ни в час ночи. И когда уже все разговоры были пережёваны, выпито по восемь кружек чая и кофе и меня наконец начало клонить в сон, прибыло ожидаемое начальство. А именно к полтретьему ночи. На чём? Правильно – на «буханке», на чём же ещё! Мы с Шаломом полезли в машину, где под тусклой лампочкой сели за оборудованный столик. Вообще первый и последний раз видел такой салон в «буханке». КШМ[60] своеобразная.

Напротив нас сидел мужик с абсолютно неестественным серым лицом. Как будто маску на робота натянули, а мышцы добавить забыли. Абсолютно пустые, как будто серые глаза выдавали в нём пожёванного и тёртого человека, живущего без понимания, что существует завтрашний день. Да и вообще, что есть такая штука, как день или ночь. Или что вокруг него находятся другие люди. Почему-то сразу стало понятно, что это жёсткий и беспринципный командир. Сразу скажу – первое впечатление оказалось обманчивым лишь частично. Когда он начал говорить, мимика сразу выдала смертельно уставшего, перегруженного обязанностями человека. И это моментально его оживило. Наваждение чего-то искусственного и безразличного испарилось. Но вот глаза… Там было что-то ещё, помимо глубочайшей усталости, что-то неправильное.

Звали его, допустим, Фландерс. И к моменту нашего разговора, по его собственным словам, он не спал уже третьи сутки подряд. В это очень легко верилось, как вы уже поняли. Комвзвода с ходу предложил нам чего-то горячего попить и принялся объяснять план действий на ночь, а скорее уже на утро.

Его штурмовики должны были вскоре прыгать в ту самую посадку, до которой мы не дошли с напарником пару дней назад, когда забирали дрон на нейтралке. Сделать это надо было до наступления утра, прежде чем взойдёт солнце. Фландерс долго объяснял, периодически возвращаясь к одному и тому же, повторяя всё по три раза. В тот момент он являлся буквальным олицетворением усталости без преувеличений. Когда он наконец закончил говорить, Шалом задал давно волновавший меня вопрос: а мы-то тут при чём? Не видно ж ни хрена, чем мы могли помочь?

Оказалось, что этот момент продумали задолго до нас и без мнения других артиллеристов, очевидно. Потому что мы должны были залезть в соседнюю посадку, идущую параллельно той, в которую заходили штурма из пятого взвода. Достать бинокль и корректировать огонь артиллерии визуально. Для понимания нелепости данной задачи нужно иметь в виду несколько моментов:

1. Если выстрел ложится за целевой посадкой, то дать точную корректуру невозможно, потому что разрыв банально не видно за деревьями.

2. Даже очень светлой ночью понять на дистанции, насколько далеко от тебя лёг снаряд, очень тяжело. Для этого надо находиться на хотя бы небольшом возвышении над местностью.

3. Выше мы забраться не могли, потому что верхушки лысых посадок после боёв местами просвечивали насквозь. И найти листву в сильно пострадавшей зелёнке было ничуть не легче, чем наводить артиллерию практически глазами на дистанции в километр.

4. Именно такое расстояние разделяло «соседние» посадки. 900 метров, если быть совсем точным.

5. Ну и самая главная причина. О которой позднее.

Впрочем, ничего подобного мы Фландерсу выкладывать не стали. Мне кажется, он сам понимал, что из данной затеи особо каши сварить не получится. Так что, в очередной раз всё проговорив, мы с напарником попрощались с командиром взвода и вышли из машины. Закинули на себя обратно всё снаряжение, ничего не оставив на месте. Потому что после работы должны были вернуться к себе на укреп. И в три часа ночи двинули по указанным координатам.

Ещё одна изюминка нашего сомнительного предприятия была в том, что посадка, в которую мы должны были зайти с напарником, находилась в ведении соседнего пятого штурмового отряда. А время-то позднее, шариться никому нельзя вне своих нор, стреляют постовые сразу и без предупреждения. Вообще хорошее правило в конторе было – сначала стреляй, потом спрашивай. Но конкретно в тот раз это обещало нам с Шаломом очередные ненужные приключения. Конечно, нам заранее объяснили, как и с кем связаться из соседей, чтобы людей в посадке предупредили и гостей не постреляли. Но пока мы шли, чего-то нам не отвечал никто. Что с приближением к целевой посадке настораживало всё больше.

Часам к четырём мы в полнейшей тишине, не встречая ни одного человека, пришли к перекрёстку зелёнки, откуда на север отделялся нужный нам отросток. И вот тут наконец-то, хоть и не с первого раза, нам по радио ответил ответственный за координацию человек сонным голосом. Сказал, что сейчас предупредит своих, а мы пока можем заходить в посадку. После чего пропал со связи. Буквально пропал, не отвечал больше. Мы подождали ещё минут пять, но ответственное заспанное лицо куда-то делось бесповоротно. Делать нечего, сказал же, что предупредил. Так что мы с напарником очень аккуратно двинулись вперёд, на каждый шорох перед нами реагируя первым словом в общеизвестном пароле. Там было что-то такое с Краснодаром связанное. А именно пара из слов «Краснодар – Луганск». Вот только где пароль, а где отзыв, я позабыл. Кричать громко было не с руки, потому что мы не знали, насколько далеко на север по зелёнке располагались наши позиции, а где начинались окопы противника. Так что мы робко проговаривали части пароля в сплетение теней перед нами, ожидая в любой момент чего-то плохого. Но лучше бы, конечно, чтобы кто-нибудь из наших отозвался. Потому мы специально разговаривали друг с другом почти не переставая, повышая голос тем сильнее, чем глубже заходили в посадку.

Увы, но никто так и не отозвался. Либо пацаны с пятого отряда находились сильно дальше, либо очень уж серьёзно соблюдали режим ночной тишины. Так что мы прошли, может, метров сто, с каждым шагом ощутимо замедляясь. После чего свернули на первый же попавшийся опорник, тянувшийся с западной стороны посадки. Ночь к тому времени стала более настоящей, поубавив яркость луны наползавшими облаками. Зелень вокруг уже чуток пугала своими причудливыми корявыми тенями, сучьями, обрывками мусора на перебитых ветках. Помнится, во времена моей юности вышла одна российская игра про застывший в полярных льдах ледокол. Там игроку в процессе прохождения часть сюжета подавалась в виде легенды про Данко. И вот был в той легенде старый глухой лес. Очень старый и страшный, которому люди не особо-то нравились, судя по всему. С чёрными, тянущимися к путникам корявыми ветвями, корнями, корягами. Которые норовили оплести незваных гостей, как только у тех потухнет огонь, освещающий дорогу. Легенда в игре подавалась под весьма атмосферные иллюстрации того чёрного леса, которые оживляли его, превращали в одушевлённого участника истории. Делали не просто локацией, но действующим лицом легенды. Именно эти иллюстрации пришли мне в голову, когда мы продирались сквозь посадку, петляя меж цепляющимся кустарником по ещё не хоженным тропинкам. Я почти ощущал, как осенняя зелень вокруг таковой быть переставала, постепенно перекидываясь во что-то серое, мёртвое и голодное.

Потому, когда мы вышли к брошенному опорнику, я буквально почувствовал некое облегчение. Перед глазами раскинулось синеватое пустое поле без единого деревца. Стена из хищных сучьев осталась где-то позади, сразу же став обычной побитой войной посадкой. Без всех этих ваших чудящихся голодных деревьев. Наверняка чудящихся.

Я спустился вслед за напарником в траншею со следами прошедших здесь боёв. Побитый бруствер, обрывки армейского мусора, гильзы, патроны, вскрытые ящики из-под БК, банки из-под пайков. И пара трупов чуть дальше по окопу, метрах в пяти от места, где мы встали. Но не это привлекло наше внимание. Мы своими глазами увидели бесполезность нашего мероприятия в тех условиях, в которые нас поставили указания командиров. Поле, разделяющее нашу зелёнку и ту, в которой должен был проходить штурм, было отнюдь не плоским. Но представляло собой типичный в этой местности пологий холм пара-тройка-пятёрка метров в высоту, чей хребет проходил с севера на юг примерно посередине. Отчего мы с напарником могли наблюдать только верхушки деревьев соседней посадки. То есть даже при огромном желании и остром зрении корректировать огонь было невозможно. О чём тут же было доложено ответственным людям.

Но нам сказали, что и так сойдёт. Если что, штурмовики сами огонь запросят и подведут взрывы поточнее. Вот тут я совсем забил болт на задачу, потому что стало очевидно, что мы тут вообще не нужны. Так что я взял у Шалома спальник и сел на какой-то ящик чуть дальше по окопу, облокотившись на упавшее бревно, перегородившее траншею. Напарник остался стоять с биноклем на пустом ящике из-под БК, смотря на верхушки деревьев. Я же, завернувшись в спальник, моментально уснул.

Где-то через полчаса проснулся, сам не знаю отчего. Шалом находился на своём месте с биноклем в руках. Небо над головой потемнело ещё сильнее, но где-то на востоке уже начинало потихоньку сереть. Время было в районе полпятого утра, а вокруг стояла полнейшая тишина. Наша общая мысль о том, что никакого штурма не будет и нас дёрнули зря в двойном или даже тройном объёме, повисла между мной и напарником как нечто осязаемое и оформившееся. Так что я, чуть взбодрённый коротким сном, пошёл собирать вещи и готовиться выдвигаться обратно. Вернувшись к месту сна, я взял смятый комок спальника и увидел вероятную причину своего спонтанного пробуждения.

Прямо за бревном, на которое я опирался, пока спал, лежал обгоревший мертвец в вэсэушных обносках. Судя по вытянутой позе и скрюченным чёрным рукам с лохмотьями горелой формы, его убило близким разрывом и откинуло по окопу. Я повернул голову, чтобы удостовериться в том, что удобный спуск в траншею, где на ящике стоял напарник, представлял собой воронку от прилёта. Причём чего-то крупного – в траншею провалилось пару метров одной из стенок. Не знаю почему, но в голову пришла мысль, что мёртвый вэсэушник стоял примерно там же, где и Шалом стоит сейчас.

Повезло, что ночи уже были весьма холодными. И лежащие на дневной жаре тела убитых людей, источающие едкую и ни с чем не сравнимую вонь мертвечины, к вечеру потихоньку подмерзали. Так что, проходя мимо или находясь очень близко от такого места в тёмное время суток, ты мог даже и не заметить мертвецов. Я привычно кинул взгляд на ноги, где должны были находиться «таланы». Но их там не обнаружил, так что полностью потерял интерес к мертвецу.

Украинская обувь, широко представленная небезызвестными на фронте здоровенными берцами от фирмы «Talan», очень высоко ценилась всем окопным людом, что проводил основную часть своего времени на ЛБС. Удобные, прочные, влагостойкие, с твёрдой и толстой подошвой, тёплые в холод и дышащие в жару. Для ваших ног – это было лучшее массовое решение, что можно было найти на передке. Помимо всего вышеперечисленного, такие ботинки могли спасти ступню, если их владелец наступал на «лепесток»[61] по неосмотрительности. С двумя такими штурмами я общался лично. Правда, один, скорее всего, на неразорвавшуюся гранату наступил, но это уже детали. У обоих ушибы суставов и синяки, но сами ноги целые. Так что за трофейной обувью шла настоящая охота, потому что в нашей армии ничего подобного во вменяемых количествах не было. Случаев, когда мне попадались обутые вэсэушники в любом состоянии, можно пересчитать по пальцам одной руки старого фрезеровщика.

Сразу скажу, что до конца командировки я трофейную обувь себе так и не раздобуду. Бесхозные «таланы» я видел всего лишь пару раз, но либо сгоревшие, либо разорванные настолько, что их невозможно было использовать. Вообще с этими берцами история выходила как с трофейным оружием – стволы с той стороны тоже подметались подчистую. Но с вооружением всё воспринималось как-то более привычно. Ну не оставлять же «калаши» и уж тем более натовские винтовки лежать в грязи, их всегда можно использовать вместо выданных. Да и сдавать трофеи необходимо было. Со штурмовых взводов спрашивали этот момент после зачистки позиций противника. А с берцами таких указаний не было, как ни странно. Что не мешало им исчезать с мест боёв быстрее, чем брошенное вооружение. Оттого половина наших штурмовиков, особенно из тех, кто пережил первые две недели, ходили если не с трофейным оружием, то уж точно в украинской обуви.

Время приближалось к пяти утра. Серость вокруг уверенно окрашивалась в бодрые оранжево-жёлтые рассветные оттенки. Шалом вышел по радейке на пятый взвод и убедился в том, о чём мы с ним думали крайние полчаса, – штурм отменили. А значит, всё это красивое и интересное путешествие в мир чудесных ночей и стрёмных посадок прошло абсолютно зря. Ведь впереди нас ждал яркий, а судя по хорошей стабильной погоде без ветра и облаков, ещё и полноценный рабочий день. Который нам с напарником предстояло вывозить в не очень бодром состоянии, мягко говоря.

Так что мы собрались да недовольные потопали обратно. Ни сна, ни работы – дурдом. К счастью, такое бывало крайне редко. По крайней мере со мной и с людьми вокруг меня. Всё же в конторе подход к выполнению задач был на совершенно ином уровне, чем в других военных организациях. От людей требовали очень многого, и требовали очень жёстко. Но при этом давали все ресурсы, которыми компания располагала. Это было видно, это работало в среднем хорошо, это привело к взятию Бахмута в итоге, как все прекрасно знают. Не заваливание противника трупами просто потому, что с момента изобретения пулемёта это невозможно физически. Но использование всего доступного вооружения для продавливания обороны. Из-за такого подхода «дурные» задачи с бесполезными похождениями и поездками не могли появляться массово.

С этого момента мы переходим к моему крайнему периоду пребывания на отрадовском укрепе. Каких-то значимых событий и связанных с ними переживаний, на которые до этого кое-как опиралось повествование, в оставшиеся дни не случится. Но тут акцент нужно сделать на переживаниях, потому что истории сами по себе никуда не денутся. Просто я окаменел чуток, как ни странно. Потому всё дальнейшее пережёвывал и усваивал уже сильно полегче. Работа в конторе осенью 22-го года не подразумевала спокойную и скучную жизнь на передке. Так что данный «водяной» абзац скорее как… Хм… Водораздел для перехода к последней главе данной книжечки. Извините, более плавного и красивого я не придумал.

Мы сидели в сырой яме, вырытой, очевидно, наспех. Жёлтая глина, подсохшая на ветру, осыпалась с краёв и липла к берцам, одежде. Будто специально. Рядом валялись тяжеленные после прогулки автоматы. Ноги гудели от усталости, шершавые штаны царапали кожу. Напарник достал полторашку и резво открутил пробку. Вода весело булькнула перед тем, как исчезнуть в его старой лужёной глотке.

– Иногда я смотрю на раскопанную землю, и чего-то страшно становится, – сказал я внезапно.

– Страшно? – Шалом этак фактурно ухмыльнулся, сразу напомнив сибиряка с лесоповала. – Мы ж не на кладбище, чего тут бояться.

– А чего на кладбище бояться?

– Ну как, мертвецы же, все дела. – Он постучал ботинком по склону воронки. – Призраки всякие.

– Нашёл чем пугать. – Я поднял комок жёлтой грязи, обвитый какой-то пожухлой травой, и сжал его. – Вроде взрослый, а всё в сказки веришь.

– Может, и верю, но хоть земли не боюсь. Чего страшного-то?

– Мы не просто по воронкам с тобой ползаем. – Из раздавленного комка, лежащего между моих ног, внезапно выполз маленький червячок. – Вообще ты про кладбище очень удачно сказал. Мы как раз с тобой по огромному кладбищу и ходим. И даже приумножаем его территорию своими делами.

– Чёрными делами. – Шалом передал осиротевшую на четверть бутылку мне. – Не забывай, мой юный друг, что ты – очень плохой человек.

– Я в курсе. Мне лишний раз напоминать о том, что мы вокруг всё уничтожаем, не нужно.

– Уничтожаем? – Он взял в руки горсть пыли и струйкой рассыпал её на своём потёртом колене. – Это всего лишь земля.

– Не согласен вообще. Вокруг сплошь и рядом – жизнь. Каждое растение здесь – свидетель нашего вандализма. Чёрных дел, если угодно. – Я приподнял бутылку с водой, как будто тост сказал.

Напарник взглянул этак на меня с довольным прищуром и немного весёлым выражением лица. Типа как с малолеткой общается.

– Что с того? Мы пришли за победой, а не за милосердием для букашек-зеленушек. – Шалом бодро встал на ноги и отряхнул штаны. – Подымай жопу, погнали.

Я ничего не ответил. Молча встал, перехватил автомат поудобнее и потопал по жирной, жадной почве за напарником. Мне вдруг показалось, что земля вокруг всё это время слушала нас. И почему-то Шалому идти было тяжелее, чем мне. Он сильнее увязал в грязи, дольше выдирал ноги. Странное наваждение.

Посадки на войне имеют свойство оживать и становиться чем-то осязаемо дышащим, двигающимся, наблюдающим.

Сначала в неё заходят одни люди в одной форме. Начинают нахаживать тропинку между деревьями и кустарником. Дорожка почти всегда одна, потому что зелёнка неширокая, особо не разгуляешься. Озабоченные своими делами и тяжёлой ношей, в снаряжении и амуниции, бойцы цепляются за ветки, бьются о деревья, сминают траву и мелкий кустарник. Одним своим присутствием тревожат маленький мир. Начинают копать землю, ломать ветви и мелкие деревца. Распугивают жучков и букашек – извечных местных жителей. Когда они накопают изрядное количество дыр, выдернув все корни, начнётся рубка деревьев. Потому что некоторые правильные ямы с правильными углами потребуется закрыть крепкими брёвнами одинаковой правильной длины и толщины. На что дерева понадобится немало.

Всё это ни к чему сверхъестественному не приведёт. Потому что земля уже очень долго терпит людей, никак не отвечая на вандализм и мародёрство. Очередная посадка среди очередных полей, ничем не отличающаяся от миллионов других. Да и вообще её изначально люди-то и высадили, так что всё честно, наверное. А может быть, это остатки здорового леса, который вырубили давным-давно под пашню? В любом случае природа терпела варварство к себе очень долго и будет терпеть дальше.

Пока не начнутся бои. Придут другие люди, в другой форме и с другими патчами на рукавах. Начнут выбивать из накопанных правильных нор с правильными углами тех, кто пришёл и потревожил посадку первыми. Земля в самой посадке и вокруг начнёт вскипать и лопаться фонтанами чёрных комьев. Деревья закачаются и затрещат под порывами ударных волн. Кустарник и листья на ветках облысеют, изорвутся и опадут под потоком осколков. Обгорят на рукотворном смертельном огне. Но не люди. Пришельцы будут жить, несмотря ни на что. И старые, и новые. На место погибших тут же придут другие. А с ними новые разрывы, новые партии колючего железа, новое море огня. На старое пепелище. Это может продолжаться очень долго. Иногда – бесконечно долго. Пока от посадки останется только снимок на спутниковой карте в интернете. А на месте всё будет перетёрто в серо-чёрную пыль из земли, крови, золы, гари и костей мертвецов.

Но посадка оживёт гораздо раньше – с первой пущенной кровью, упавшей на протоптанную тропу. С первым вытекающим раненым, прислонившимся к старому дубу, чтобы тихо и незаметно умереть. Зелёнка впитает в себя человеческую боль и переживания. Не просто посмотрит на чужую смерть. Но, как и другой человек, проводит умирающего, не покидая его ни на секунду, глядя в затухающие глаза и успокаивая. В эти первые мгновения у рощицы появляется сознание. Её ветки начинают качаться на ветру по-другому, цепляться за людей по-другому. Листья уже не просто шелестят, но перешёптываются друг с другом. Проминается земля под берцами иначе, не просто затягивает в грязь. Но налипает, обволакивает.

На крови и смерти живого существа не может появится что-то доброе. Живое, да, но отнюдь не доброе. Если маленького ребёнка растить в постоянных побоях и криках, то ничего хорошего из этого ребёнка вырасти не может. Есть исключения, но они лишь подтверждают правило. Посадки на войне «взрослеют» так же. Только вместо ремня им достаются мины и снаряды-зажигалки, а вместо ругани – страх и смерть.

Она может ожить и на следующий день, а может, через месяц или год. Но когда оживёт, вы это сразу поймёте. Военная зелёнка превращается в живой организм со своим характером. Злым, капризным и совершенно непредсказуемым. Как у старого вечного сержанта, прошедшего через несколько войн.

Она начинает решать сама, кого оставить, а кого забрать. Иногда она спасает и помогает выжить там, где выжить, казалось бы, невозможно. Оставив целыми три сосны, которые будут прикрывать последнего выжившего из всей группы. Прикрывать настолько надёжно, что операторы БПЛА противника не смогут сбросами добить человека и за три дня. Падающие боеприпасы будут цепляться за израненные ветви, отклоняться, взрываться в стороне от бойца. После чего, дождавшись нелётной погоды, человек сможет покинуть эти сосны, приютившие его и спасшие от смерти. Он уйдёт израненный, но живой.

Посадка поможет одному лишь для того, чтобы безжалостно убить другого на ровном месте. Подняв из пучин раскисшей грязи, с непонятной глубины, противопехотную мину, заложенную ещё во времена АТО. И по этой тропе пройдёт не сто, но тысяча человек. И пройдёт нормально, не пострадав и не потеряв ни одного бойца. Но тысяча первый подорвётся. Потому что зелёнка зачем-то решит забрать именно его. Она уже знает, что люди выносят друг друга, что ей не достанется тело. Но хватит и той чёрной, запечённой крови, что упадёт сразу после взрыва.

И вот безымянная посадка превращается в нечто осязаемое. Нечто злое, убаюкивающее по ночам нерадивых постовых, чтобы усыпить их бдительность перед заходом группы противника. Или, наоборот, разбудит случайным треском в ночи, чтобы взбаламученный боец заметил, как на его позицию через поле лезет враг. Но может отогнать от вас и других нежелательных гостей. И вы будете раз за разом удивляться, как так получается, что вокруг нет ни мышей, ни крыс, ни жуков размером с ноготь. Которые кошмарят ямы соседнего отделения. Заползают везде и жрут всё, до чего могут дотянуться. И даже иногда наведываются к вам, но посадка их выгоняет обратно. Почему так? Потому что она выбрала, кого хочет выжить, а кому хочет помочь выжить. А кого-то она не заметит, к счастью.

Потому что она уже решила, кто заплутает в ночи среди раскидистых веток, цепляющих своими кривыми лапами полуслепых людей. А кто выйдет на тропинку сразу и без единого звука, не всполошив никого вокруг. Кто пройдёт по грязевой тропе поскальзываясь, но ни разу не упав и ничего не потеряв. А кто буквально утонет в этой грязи, оставит там перчатки или обувь, безнадёжно измазавшись и насквозь промокнув. Кто в брошенной яме найдёт невскрытый индивидуальный пакет и сможет спасти раненому товарищу жизнь. А кто будет ползать полдня, надеясь найти хотя бы полбутылки воды, осматривая каждый закуток под каждым кустом.

Только посадка решает, кто из её гостей умрёт, а кто останется жить. И вам очень повезёт, если зелёнка не обратит на вас внимания. Пропустит через себя, не забрав вашу жизнь, но и не выказав своего благоволения. Потому что за свою благосклонность она заберёт кого-то ещё, кто придёт после вас.

Когда мы выбрались из ямы, поле вокруг застилал жидкий туман. Деревья в посадке стояли неподвижно, но мне казалось, что они следят за нами. Напарник шёл впереди, напевая сквозь зубы старую мелодию – фальшивую и глухую. Я смотрел на его спину и думал, что, может быть, завтра зелёнка заберёт его. А может, меня. Разницы почти не было.

Утречко на узле начиналось самое обыкновенное. Да и день предстоял самый обыкновенный. Ожидание переезда вечером, конечно, скрашивало предстоящий денёк в лучшую сторону, но не сильно помогало. Потому что поспать за сутки полчаса и потом обратно включиться в работу, на которой требуются концентрация внимания и повышенная умственная деятельность, ни фига не способствовало хорошему настроению.

Тем не менее, пусть в этот день, где-то в районе обеда мы с напарником слетаем в сторону переезда через сточную трубу южнее Отрадовки. Где мы с ним подбили белую «Волгу», которая там и оставалась всё это время. А полетели мы туда, скорее всего, из-за того, что задач на день никаких не стояло, а в самой деревне особо ничего не происходило. Вообще, задним числом диву даёшься – парни в Отрадовке только при мне сидели почти три недели, зацепившись, по сути, за окраину. Их можно было задавить артиллерией и выбить согласованным штурмом с нескольких направлений. Да, скорее всего, противник бы при такой попытке обломал себе все зубы на огромном количестве мин, привлечённом с нашей стороны артиллерией. И о личный состав, запакованный самым разным оружием по самое не балуй. Но на той-то стороне этого не знали, а значит, по логике вещей должны были что-то предпринять помимо двух танков без пехоты в первый вечер. Но нет, ВСУ словно забыли про наше присутствие в деревне, ограничиваясь применением артиллерии и пролётами редких дронов.

Сточная труба была капитальной. Человек вприсядку помещался спокойно, а возможно, и не один. Но самое интересное было, конечно, не само наличие трубы. То ли погода тогда была безветренной, то ли связь особенно хорошо работала, но получилось дрон завести не просто над целью, но залететь со стороны противника. И вот тут мы увидели мякотку – трое типов с мешками и вещами суетились на выходе из этой трубы, что-то затаскивая или вытаскивая. Большего досмотреть не смогли, потому что дрон висел высоко и его уже болтало без стабилизации. Так что мы доложили о найденном жире и полетели домой.

Возможно, эта история произошла сильно раньше, до гибели Квейка. Потому что первый подход по ликвидации движухи в том месте мы делали с птуристами. Может, расчётом Квейка, а может, и соседнего взвода, стоявшего южнее перед Николаевкой. Детали не особо важны, потому что ракету пацаны всадили как надо, прямо в тёмный провал. После чего мы слетали посмотреть на результаты. И нашли кучу всякого шмурдяка, вылетевшего из трубы с западной стороны. Там были какие-то мешки, военные вещи, обломки чего-то, перемешанные с обрывками синих упаковок из-под пайков. Получается, нашли хорошую цель и отработали как надо – сожгли чей-то «ноль». Правда, людей не было видно, но я бы на их месте после такого тоже не отсвечивал. А потому мы с напарником с чувством выполненного долга бросили ту цель и полетели работать куда-то ещё.

Но это не конец данной истории. Ночью, в районе пяти утра, по дороге над трубами прилетит несколько ФАБов от наших пилотов. Причём одна из бомб явно от полутонны и более. Прилетит без предупреждения и объявления войны. Охренеют все в округе, потому что грохот будет стоять неимоверный. Да и потрясёт изрядно. И вот результаты такого удара мы с напарником увидим издалека. Посадка с западной стороны повалится на десятки метров в обе стороны. Огромные воронки заберут с собой все следы человеческий деятельности около этой трубы. Они там до сих пор, кстати, что неудивительно. Огромный круг из жёлтой глины, выкинутой наверх по человеческой прихоти, со временем превратился в две чётко видные со спутника отдельные ямы с водой на дне. В чём вы сами можете убедиться, найдя Отрадовку на свежих снимках в интернете и пролистав от неё менее полукилометра на юг.

Проснёмся от грохота прилетевших бомб мы с напарником уже на новом месте. Процесс переезда ничем особым не выделялся. Мы просто собрали всё своё барахло и в потёмках прошмыгнули по укрепу до раскопанного бункера. Тут я впервые увидел результат нашей совместной работы и осознал, насколько до хрена земли мы вынули. Внутри бетонная коробка отличалась от узла связи. Вытянутая метра на три в длину, но шириной метра в два и высотой под два с половиной, а то и все три. Для двоих человек это были самые настоящие хоромы в условиях практически передовой позиции. А если держать в уме, что весь укреп был как на ладони у противника на той стороне долины, то «практически» можно смело вычёркивать. Плюсом было и то, что наш бункер был углублён гораздо сильнее узла связи, из-за чего его крыша почти не выделялась над окружающей местностью. Так, еле заметный бугор заросшей травой земли. На выход в заброшенную траншею мы сформировали ступеньки, и получилась своеобразная лестница. Которая вскоре станет и нашим постоянным рабочим местом. Потому что, даже стоя в полный рост в проходе, бруствер от траншеи, давно заросший и слившийся с местностью, возвышался над нами ещё на полметра точно. Сам же старый окоп был глубиной метра в полтора, отчего ходить по нему незаметно было достаточно легко.

Не могу не повториться, что мы нашли себе не только отличное жильё, но и прекрасную точку для работы. В рамках окружающей местности – настоящий пятизвёздочный отель. И даже люкс-номер в этом отеле. Потому что, как оказалось, старая бронированная дверь, простоявшая открытой, по ходу, года с 16-го, прекрасно закрывалась-открывалась, свободно ходя на петлях. Мало того, запорные щеколды изнутри полностью закрывались! Так что на ночь мы со спокойной душой просто запирались и спали, не беспокоясь о выставлении постов и о том, что снаружи может кто-то лазить. Правда, вопрос безопасности портили вентиляционные трубы над дверью, выходящие на улицу над входом. Потому что они никак не были прикрыты и при желании какие-нибудь умные дээргэшники могли через них подкинуть чего-нибудь противно взрывающегося. Этот вопрос мы сначала решили закрыванием труб всякими тряпками. Но быстро выяснилось, что тогда в бункере образуется лютейший конденсат на стенах, да и спальники быстро сырели. Я вроде человеком, а не водяным родился. Шалом же и вовсе старый, ему тяжело, когда песочек сыреет. Так что вентиляцию открыли обратно, забив болт на возможность через неё нам чего-нибудь закинуть. Решили, что если уж на укреп по наши души заберётся настолько профессиональный шпиён, что обойдёт все посты и выйдет на закрытый бункер в полнейшей тишине, то нам очень не повезёт. Потому что таких ситуаций не бывает. Тревогу бдящие пацаны вокруг поднимали всегда, не пропустив ни одного похотливого зайца или даже суслика. Что уж про вражин говорить.

Связь и прочие дела, связанные с работой, решили сделать уже поутру, когда будем видеть, что вообще происходит. А пока мы спустились вниз и принялись раскладываться. Тут же всплыл неприятный момент – у меня не было каремата. Почему-то я его не взял с собой с ТЭС. И если до этой ночи мне всегда везло с наличием готового спального места, то сейчас я столкнулся с последствиями своей забывчивости. Потому что нормально поспать на холодном бетонном полу, даже в спальнике, даже летне-осенней ночью, весьма нетривиальная задача. Понадеялся, что достаточно тепло в помещении будет и спальник спасёт от недосыпа. И я даже успел уснуть, прежде чем понял, что очень серьёзно ошибся.

Уснул я моментально, всё же полтора суток бодрствования дали о себе знать. Но в течение всей ночи поспать нормально не смог. Постоянно просыпался оттого, что холодит то спину, то бок, то руки, на которые я переворачивался. Под утро уже поджался к Шалому, как шелудивый дрожащий пёс. Тем не менее усталость была настолько сильной, что я даже в таких условиях хоть немного выспался. Но с утра мою голову заняла навязчивая идея найти себе каремат.

Сначала я хотел слинять с работы, бросив в очередной раз напарника отдуваться за меня. Планировал пройтись по посадке под боком, которая на укреп вела. До неё от нашего бункера метров тридцать по прямой, даже никуда путешествовать не нужно было. Вероятность найти какой-нибудь старый, никому не нужный каремат в местах прошедших боёв была очень большой. Их по посадкам в окопах и блиндажах немало лежало всегда. Потому что мужикам проще бросить старый, пропитавшийся влагой от сырой земли каремат, чем тащить с собой. Всегда можно с подносами заказать новый. По крайней мере, я не слышал, чтобы кто-то из наших штурмов сталкивался с нехваткой ковриков. Только если какой-то шибко умный пассажир забудет взять с собой, но тогда уж сам виноват. Это я про себя.

Вы не поверите, но мне в очередной раз повезло. Почти сразу после начала работы я или Шалом не успеваем дотянуть дрон до укрепа, возвращаясь с Отрадовки. «Птица» садится рядом с тропой к деревне через долину, не доходя примерно до середины маршрута. Получается, в этот раз моя совесть была чиста, ведь мне не пришлось сбегать с работы! Наоборот, работа сама вынуждала нас лезть в то место, где была куча брошенных окопов и блиндажей. Леший по радиосвязи без проблем нас отпустил, потому что по времени идти было недалеко, да и дрон сел почти рядом с протоптанной тропой. Так что я, обрадованный очередным небольшим приключением, да ещё и по делу, бодро вкинулся в снарягу и поспешил исполнить своё навязчивое желание по поиску каремата. Ну и напарнику помочь достать дрон, конечно же.

По дороге заглянули на узел, потому что так и так спускаться в овраг, где начиналась тропа в деревню, нужно было за бугром. Вечно заспанные связисты, дёрганый Гамми, спокойный Рыба. Всё было как всегда. Ну кроме зависти в наш адрес, конечно. Несмотря на уверения, что места в бункере мало, что там холодно и сыро, да и вообще мы как на ладони у деревни, враньё не особо-то помогало. Пацаны прекрасно понимали, что мы буквально отрыли золотой клад там, где остальные поленились хотя бы попробовать поискать. Особенно Гамми. Его самодовольная командирская ухмылка почти не скрывала досаду, что он никак не может предъявить права на офигенный бетонированный бункер. Откапывали-то мы сами и только для себя, но это начальничковые позывы для доминации редко останавливает. А вот то, что мы числились в ВОПе, а не у него во взводе, полностью лишало замка какого-либо голоса в вопросе переезда к нам. Только наше разрешение и ничего более. Естественно, кого-то к себе звать с узла мы не собирались. Потому что прекрасно расположились в люкс-номере вдвоём, без лишней толкотни и объятий с левыми мужиками. А даже если бы и хотели, то Гамми в список потенциальных жильцов никак не входил. Ну и без придумывания крючков в бетонные стены, полок, сундуков и прочей лишней возни, чтобы спрятать свои вещи. Всё прекрасно уместилось по углам. И ещё потому, что нам никто не мешал работать постоянными хождениями, одними и теми же вопросами и ненужным вниманием.

За то время, пока в Отрадовке находились наши штурма, тропа для сообщения с деревней превратилась в нормальную такую расхоженную сотнями людей мешанину из травы и грязи. Правда, пока ещё неширокую и быстро высыхающую. Так что когда мы спустились на дно оврага и потопали на запад, берцы с меня никто вниз не тянул и шагать было весьма удобно. Миновали первые заросли кустарника в поднимающемся овраге и наконец вошли в посадку.

Из-за того, что пацаны здесь прошли без боя, вся растительность была на месте и радовала мой уставший взор яркими зелёными красками. Тропинка под ногами особо не петляла, поэтому мы с напарником шли достаточно бодро, пока не наткнулись на первый брошенный опорник. Который враг так и не использовал, что странно. Ведь окопы были добротные – в сгорбленного человека, приготовившегося стрелять. С укрытиями под место для сна или хотя бы просто присесть. С натянутыми спальниками вместо крыши или даже какими-то досками и накатиками из брёвен. И буквально на первой же позиции я нахожу более-менее целый каремат, и даже совершенно сухой!

Помимо желанного коврика пустые окопы были весьма типичными. Вы найдёте такие же на любом участке фронта от косы на Херсоне до самого затерянного опорника белорусских погранцов где-нибудь под Гомелем. Пара небольших ям в полный рост с обязательным закутком для отдыха в лучшем случае двух человек. Иногда в стенке будет небольшая выемка под полочку, на которой может лежать всё, что вы только можете себе представить из армейского скарба. От гранаты без детонатора и обрывков еды до целого сухпая и стреляных гильз с мокрыми облезшими шевронами. Но в основном мусор всякий.

И тут двум бедным корректировщикам, плотно сидящим на приевшемся сухпае, опять повезло. Дело вот в чём – в конторском пайке тушёнка была всегда говяжья. Да, в основном хорошая, часто отличная даже. Но только говядина, без исключений. К чему быстро привыкаешь. Я по себе не так заметил, а вот по воспоминаниям Шалома – его это конкретно задолбало. Так вот, помимо целого хорошего каремата здесь же мы нашли здоровенную банку трофейного тушняка. На 800 г, по-моему, с белой, чуток потёртой этикеткой. И это была, как ни странно, свиная тушёнка. Естественно, её мы замародёрили ещё быстрее, чем каремат с пола. Трофеем всё же не назвать – не мы этот опорник брали. Хоть и взятия не было, но не суть.

Дальше прогулка пошла сильно веселее. Моя личная задача на день была выполнена с потенциально шикарным бонусом в виде огромной банки свинины. Конечно, она могла оказаться и обычным магазинным мусором. Но как-то сразу мы поняли, что тушнина нормальная. Так что и напарник пошёл бодрее.

Посадка постепенно поднималась вверх, прежде чем перевалить через очередной перепад высоты и уже пойти вниз на дно долины. Так как каремат был найден, следующие попавшиеся окопы мы пропускали. Решили заглянуть на обратном пути, потому что скоро должны были найти севший «мавик». До перевала высоты не дошли метров двадцать, остановившись у края посадки недалеко от гребня холма. Дрон лежал на лысой земле. Мы его хоть и не сразу, но нашли. Так как ни мы не наблюдали деревню, ни, соответственно, нас никто спалить не мог, Шалом спокойно свернул в чистое поле и очень медленно пошёл за «птичкой», внимательно глядя под ноги. Этим напарник от меня сильно отличался в лучшую сторону – к минам и прочим неприятным штукам относился сильно посерьёзнее и уделял вопросу хождения по чернозёмным болотам гораздо больше внимания.

Подхватив «мавик» и проверив, что с ним всё в порядке, мы двинулись обратно, заглядывая уже в каждый увиденный нами окоп. И если вы думаете, что моей удачи в тот день хватило на две ценные находки, то вы ошибаетесь. Потому что в одной из ям я нашёл ещё один каремат. Только не такой же, как до этого. Первый коврик был наш, конторский. Видать, кто-то из пацанов ночевал на маршруте да бросил ночью. А вот второй был очевидно вэсэушный либо купленный кем-то за свои деньги. Чуть поуже конторской «трубочки», но складывающийся по линиям излома в удобную «вафлю», что ли. Сейчас такие норма, но осенью 22-го в конторе выдавали только скрутки, совершенно неудобные в переноске и сворачивании. Короче, я забрал и «вафлю» тоже, с задумкой спать на двух. Ночь на холодном бетонном полу запомнилась мне слишком хорошо.

Но и это ещё не всё! Может быть, в той же яме, а может, в одной из следующих я нарулил то, в чём буду ходить всю первую командировку. Да и последующие тоже. Особенно в холодное время года и дожди. Пара резиновых сапог. Целых, сухих, не заляпанных ничем, что нужно отстирывать и отмывать. И не воняющих ничем, отчего приходится отстирывать и отмывать. И сапоги те подошли мне по размеру. Конечно, я их не мерил на месте, но забрал с собой. Не помню реакцию Шалома. Но предположим, что он сделал кислое лицо и сказал что-нибудь вроде:

– Задолбал ты уже мародёрить, тебе ж только коврик нужен был.

– Всё полезно, что в рот полезло,– ответил я, запихивая что-то в «мародёрку»[62].

– А тушёнка – это трофей, ты не путай, – ответил напарник, тоже запихивая что-то в свою сумку.

– Так и сапожки трофей, – ответил я, помахав найденной парой перед напарником. – Посмотрю я на тебя, когда очередной ливень пройдёт.

Мы там ещё что-то набирали по мелочи. Я вроде как именно тогда в первый раз забил свою «мародёрку» под клапан, но могу ошибаться. Хотя, если там были наши пайки, я их обыскивал и тащил оттуда тушёнку с порошковым «лимонадом». Шалом вот точно нашёл крутую антенну на свою «моторолу». Какую-то длинную, чуть ли не под полметра, прикольно шатавшуюся от любого движения. Сразу проверили на месте – работает. Так он с этой антенной всю дорогу и двигался. У нас её даже забрать хотели, типа командованию нужнее. Но мы не отдали. Отморозились собственной важностью и ценностью, как обычно. Вы могли и не заметить, да я и сам ещё к тому моменту не знал, но наш расчёт у Лешего уже был на хорошем счету. Что в будущем подтвердилось.

Как будто хороший день выходит, но нет. Тут же, рядом с посадкой, мы нашли место гибели какой-то группы, скорее всего из состава разведчиков. Очень возможно – отряд командира взвода. Чёрную сожжённую землю, почти без воронки от прилёта, с раскиданными обрывками формы вокруг, было хорошо видно за десяток метров. Здесь же лежала пара расстёгнутых и брошенных бронежилетов. Если б я не знал судьбу их владельцев, то подумал бы, что парней хоть и зацепило, но не насмерть. И чтобы людей проще было тащить, с них просто скинули броню, как это делали всегда. Но нет, почти наверняка это была полянка, где заптурили командира разведывательного взвода и его спонтанную группу из сопровождающих и собранных потеряшек. А тогда раненых не было, к сожалению. Плохое место. Я позднее ещё не раз побываю в других плохих местах. Но то мне почему-то запомнилось. Эта вот чёрная клякса сожжённой спрессованной земли и одинокие броники. Что-то было в этом неправильное, ненужное. Мертвечиной хоть и не воняло, но как будто должно было.

Назад мы добрались без происшествий. Первое, что я сделал, – это кинул скрученный коврик на пол рядом с напарником, а поверх него разложил «вафлю». И тут же, вроде бы даже не разуваясь, упал на получившееся спальное место, радуясь, как ребёнок внезапному мороженому. Но валяться было рано. Наше спонтанное приключение закончилось в районе обеда. А ведь оставалось ещё целых полдня.

За которые случился один небольшой рабочий момент. Вы же помните про окопы южнее деревни, где вполне себе неплохо сидели хлопцы с синей изолентой и пережидали периодические артобстрелы?

В очередной раз, когда мы решили туда слетать и пострелять по этим окопам, я имел неосторожность снизиться почти до сотни метров практически над целью. С такой высоты дрон уже становится неплохо видно, особенно из-за чёткого понимания направления на звук жужжащих винтов. К сожалению, в тот раз мне попался не уставший вэсэушник, но вполне себе сознательный боец, который поймал в прицел дрон и открыл огонь короткими очередями. Что я хорошо видел через камеру, потому что на такой дистанции и без особого приближения 4К давал отличную картинку. Естественно, на месте я не стоял, а вилял дроном туда-сюда. Что не особо помогло, так как противник попался меткий.

Изображение в один момент резко дёрнулось и разом всё замылилось. Но не пропало. Дрон оставался в полёте, не падал и никуда не кренился, чётко реагировал на команды. Хоть тут повезло. Повёл бедолагу домой почти на ощупь, потому что сквозь мыло на экране пульта отдельные ориентиры на местности было разглядеть тяжело. Хорошо, что к тому моменту я уже порядком привык к окружению рабочего района, так что до нашей стороны долины долетел без проблем.

Под конец пути, уже над укрепом, борт довели по звуку и посадили как обычно. Тут же принялись осматривать чего и как. Повреждение увидели сразу. Пуля задела камеру по касательной, выбив защитное стекло перед объективом, да отколола кусок пластикового корпуса, обнажив одну из микросхем. Мы счистили все осколки, после чего прямо на земле проверили дрон. Изображение было почти таким же, как и до повреждений! Даже чувствительный подвес, на котором держалась вся конструкция, работал исправно. Борт отделался лёгким испугом, после чего был наречён «трёхсотым» и в тот же день возвращён в работу.

Но перед этим мы заметили, что попадание было не одно. Пара винтов на движках были явно битыми, не хватало небольших частей пластика. Ну их мы просто заменили, да и всё. Благо винты были самым обычным расходником.

Данная история, она не про мою дурковатую самонадеянность и не про меткость отдельных бойцов противника. Она про надёжность второго «мавика» в целом. Про тот редкий случай, когда относительно новый вид вооружения, попадающий на войну, сразу себя показывает в среднем отличной штукой. Да, я знаю, что «мавики» летали с 14-го года, но именно массово и системно начали использоваться с 22-го. А у меня мнение такое – только в условиях массового и системного использования можно делать выводы об эффективности или отсутствии таковой у того или иного вида оружия.

Вторые и третьи «мавики» эту проверку прошли, хоть изначально создавались под коммерческие цели. Что не помешало им изменить ход современных боевых действий кардинально.

В эту ночь я спал как убитый. Крепко и в тепле, так что ни разу не проснулся и замечательно выспался. Наутро начался обычный рабочий день без ярких воспоминаний. Вообще это войдёт в норму – многие дни смажутся в один средний, с редкими вкраплениями чего-то запоминающегося. Зачастую настолько незначительного (субъективно), что особо и не помнишь, когда что происходило и в какой очерёдности.

Если попробовать описать такой усреднённый день сидения на укрепе перед Отрадовкой, то нужно быть Куприным, чтобы вам было интересно читать. Про всю эту одёжную мелочовку, раскиданную в системном беспорядке по углам бетонной коробки. Про пробивающийся сквозь приоткрытую здоровенную дверь утренний свет, неуверенно заползающий внутрь помещения. Нещадно загоняющий уставших мышек в траве рядом с бункером по норам. Щёлкающих жучков, собравшихся вокруг матёрого паучины в углу, которые могут только в бессильной злобе наблюдать за этим серийным убийцей. Я всё ещё про паука, кстати. И прочие-прочие классные купринские штучки, которые вышли у него настолько же офигенно, насколько обыденно и просто.

Но я совсем не Куприн, но усердно кошу под некоего депрессивного немца, сдабривая свои воспоминания впечатлениями от его гениальных книг. Так что никаких мышек и жучков с пауканами – только военный будничный движ.

Пацаны из деревни в очередной раз запросили удар по надоедающей постоянной стрелкотнёй пехоте противника в трёх домах рядом с их позициями. Я наотрез отказался, потому что результаты прошлых стрельб по этой цели никуда из моей шальной головы не выветрились. Но тем не менее решили пострелять по домам на вражеской улице, недалеко от запрошенной цели. Там вроде как тоже сидело отделение. И новая цель, которая гораздо важнее, была в сотне метров от позиций штурмов, что для стрельбы с «Волгой» уже подходило получше. Собственно, её мне и дали в работу.

Первый выстрел сделали с сильным перелётом, с планом «подтянуть» разрывы из вражеского ближнего тыла к нужному дому. И уже второй снаряд положили во двор, рядом с целью. После чего случился внезапный «жир» – солдаты противника, испугавшиеся близкого прилёта, понимая, что следующий может угодить прямо в их укрытие, начали спешно покидать дом. Один за другим на главную улицу Отрадовки выбегали люди в камуфляже с оружием наперевес. Я тут же дал отбой по третьему выстрелу и принялся наблюдать за хлопцами, благо дрон висел почти над деревней и все их перемещения я видел прекрасно. А зачем стрелять по передвигающемуся противнику, когда можно понаблюдать, куда он прибежит? Может, там чего-нибудь интересное будет.

Полезное правило «прежде чем стрелять, сначала посмотри» сработало и в этот раз. Девять человек, полноценное отделение, отмахали метров двести по дороге, прежде чем свернули в очередной двор. Там уже гораздо спокойнее, почему-то уверенные, что больше не привлекают моё внимание, собрались в кучку и вошли в небольшой бугорок. То был спуск в погреб. Вообще в Отрадовке почти все подвалы в хозяйствах располагались не в домах, как это было принято в других местах, но имели отдельный вход на улице. И если в другое время его необходимо было найти среди построек и прочего хозяйства и долго наблюдать, вылезет ли кто-нибудь, чтобы начать стрелять по цели, то сейчас я словил самый настоящий корректировочный джекпот. О чём тут же сообщил Лешему и вычислителю на «Волге». Начальство сразу одобрило расход в десяток мин (невиданная щедрость для «Ноны»). И мы начали пристрелку по новой цели, но уже поставив взрыватели на «замедленный»[63].

Первый и второй снаряды легли с перелётом и недолётом соответственно. Но уже второй недолёт составил всего десяток метров – мина вырвала кусок из угла дома, подняв в воздух и раскидав по округе обломки крыши и стены. Получилась классическая артиллерийская «вилка», когда последующие выстрелы должны ложиться уже в район цели. Для САУ «Нона» это означало попадания в круг радиусом метров десять от силы. Короче, я заказал третий выстрел после нужной корректуры, потирая руки (нет, ведь у меня в них пульт был) в кровожадном предвкушении. По радейке звучит команда «выстрел!», которую мне дублирует Шалом. Спустя пару секунд я слышу в нашем тылу характерный хлопок выхода и начинаю отсчитывать нужное время, ожидая прилёта.

Эти напряжённые секунды, когда ты представляешь, как снаряд преодолевает расстояние между огневой позицией орудия и целью, пронзая воздух, – они очень особенные. Ты считаешь с надеждой, что смертоносное железо упадёт куда надо. Не задумываешься о судьбах людей внизу совсем. Не потому, что ты кровожадное, отбитое войной чудовище. Таких людей не очень много. Но потому, что все мысли внутри тебя вытесняет бурлящий дофамин, вкинутый в организм сумасшедшим азартом. Сейчас я понимаю, что в корректировщики нужно набирать конченых лудоманов, они такую работу будут делать получше других. Потому что это животное чувство ожидаемой награды на войне, оно гораздо мощнее и дороже любого другого. Потому что цена такой награды – чья-то смерть.

Мина попала прямо в центр погреба, в паре метров от входа. В воздух взлетел небольшой узкий фонтан чёрной земли, из дверного проёма вылетело небольшое облако пыли. Никакого огня, раскиданных обломков, кирпичей, досок и прочих взрывающихся бочек из боевиков. Даже непонятно, каков результат стрельбы, потому что с высоты кажется, будто всё осталось как есть. И ты не знаешь, забрал ли кого-то сегодня, или люди выжили. Но из погреба никто не вышел, пока я долётывал остаток батареи, наблюдая за целью. Тем не менее больше мы не стреляли. Леший посчитал, что цель уничтожена. Я в неведении относительно жизней людей, спрятавшихся в погребе, удовлетворённый точным попаданием, бросил этот двор и забыл о нём на некоторое время.

Позднее, во время второго выхода, когда Отрадовка будет уже ближним тылом, где будет стоять наша артиллерия, я схожу к тому дому в том числе. Найду тот самый вход в подвал. Засыпанный кирпичами и обломками наглухо, с просевшей вниз тяжёлой землёй, скрывшей место попадания 120-миллиметровой мины.

Именно так выглядит убийство девяти человек. В момент стрельбы я этого не понял, а точнее, не хотел понимать. Позднее, когда смотрел на битую кучу кирпича там, где должен был быть спуск в подвал, отрицать очевидное не было смысла. Да я и не хотел особо уже. Работа такая на войне – людей убивать. Иначе они убьют других, с которыми ты общаешься за кружкой горячего чая по вечерам.

Горячим чаем и просмотром чего-то скачанного на телефоне закончился и тот день. У нас с Шаломом это вошло в привычку – смотреть какое-нибудь кинцо перед сном. Очень хорошо запомнил один конкретный фильм. А точнее, как по-новому взглянул на известное антивоенное произведение «Взвод». После того как побываешь сам «в некотором дерьме», поглядишь на всё это, переживёшь некоторые штуки, подобное кино смотрится совершенно по-другому. До конца понимаешь, что автор хотел сказать и зачем. «Взвод» – прекрасный образец такого высказывания.

Утром нас «обрадовали» новостью, что нам нужно прибыть на узел связи. Можно и одному, но необходимо было принести радейки на перепрошивку, так что мы пошли вдвоём. Всё равно без связи работы не было.

В бункере не поменялось ничего с нашего ухода, кроме закрытых бронезаслонок на «окошках». Оказалось, что пацанов на днях заптурили вскоре после нашего переезда. Что самое интересное – никто не пострадал, хотя ракета прилетела практически в открытую дверь, врезавшись в склон в метре-другом от входа. Ну как никто не пострадал, контузило-то всех знатно. Я же после этой новости красноречиво посмотрел на Шалома круглыми глазами, а он на меня своими не менее круглыми. Что было бы с нами, стой один на радейке в проходе, а второй рядом с ним с пультом в руках, обоим было понятно и без лишних пояснений. Значит, прилёт того «сапога», ставший спусковым крючком к тому, что я был готов найти и выкопать новое жильё, случился очень вовремя. В самый нужный момент. Чудны дела твои… Чьи – тут каждому своё.

Мы дежурно перездоровались со всеми приятными личностями. Ремарк, такой же перманентно не спавший, как и в прошлый раз, широко улыбался. Рыба… Был Рыбой. К-2 со своим вечным акцентом поинтересовался, как дела, перекинувшись парой фраз. Ночной студентик-связист, как ни странно, спал.

– А я в деревню ходил, – сказал ни с того ни с сего Ремарк.

– А чего случилось?

– Да просто, напросился, – буднично ответил связист четвёртого штурмового. – Пацанам помочь. Некому отвести группу очередную было, ну а я местность по карте уже наизусть знаю. Вот и пошёл.

И это было чистейшей правдой. Ремарк как-то не растерял в себе переживания за товарищей во всей этой грязи. А точнее, даже за команду, с которой мы приехали на войну. В этом плане мы с ним различались очень сильно. И наверное, только у такого человека, как он, желание помочь сослуживцам пересиливало чувство самосохранения. Ведь мог же сидеть на узле и дальше приносить пользу. Причём немалую – связистом он был очень хорошим. Но нет, тянуло его всё на самый передок. А может, он просто был таким же отбитым, жадным на приключения дурачком, как и я. Тогда наоборот – мы совсем не отличались.

Гамми вроде бы даже не поднялся с пола при нашем приходе. Одной рукой держа телефон, другую он протянул нам, не отвлекаясь от происходящего на экране. Неудивительно – не пристало заместителю командира взвода с какими-то корректировщиками нормально здороваться. Да, я предвзятый насчёт него, о чём вас предупреждал.

Пока мы ожидали прошивщика, я заболтался с Ремарком. Он поведал о своих приключениях в деревне. О прилёте ракеты в бункер, что всех очень всполошило. Как вещи у них с потолка и стен все вниз полетели. А ещё об убитых пацанах. Перечислил он тогда с десяток позывных, но мне опять показалось, что покрошило в деревне почти всех. Рассказал, как в момент наката танчиков Тесла оказался чуть ли не единственным, кто вышел встречать противника с гранатомётом на плече. Это интересный момент, потому что в дальнейшем Долгий сам мне будет рассказывать об этом случае, но куда скромнее нахвалившего его Ремарка. Как будто он не против двух танков выходил с одноразкой, но за угол оправиться.

Вскоре на узел прибыл субтильного вида молодой человек лет тридцати, с ноутбуком и телефоном в руках. Звали его, допустим, Чиновник. И вы опять не поверите (в который то раз), но снова это был знакомый Шалома, который нас и представил друг другу. Чиновник был меньше меня раза в полтора. Я тогда весил кило под 80, но на его фоне выглядел чуть ли не атлетом. Так что тридцатку Чиновнику можно было дать только прищурившись. Скорее уж студент старших курсов, чем взрослый, прожжённый мужик. Но Студент на этих страницах уже присутствует, так что вернёмся к нашему знакомству.

Чиновник – старый сотрудник компании. В Африке со всеми позависал, потом сюда приехал. Его мир – программы, провода, прошивки, компуктеры и прочий высокие технологии, без которых в XXI веке война уже и не война. И этим миром он управлял сам, своими тонкими бледноватыми руками. Самолично ездил по передовым позициям с вечным ноутбуком под мышкой. Прошивал радейки, занимался телефонами; чинил то, что другие выкидывали. Забираясь порой настолько близко к противнику, что пули чиркали по его приталенной полувоенной форме (преувеличение). Вроде бы и тыловик чистенький, вчера мывшийся под душем, и в красивых зелёных штанишках, но по-своему отбитый. А ведь у него были помощники в некотором количестве. Но в окопы Чиновник лез только сам.

Мы тогда с ним порядочно посидели поговорили, пока он нам радейки шил. Интересный мужичок, сам себе на уме. Ленью и безалаберностью от него так и сквозило (забегаю вперёд), но при этом свои обязанности выполнял чётко. Он каким-то непостижимым мне образом умудрялся за два-три дня объехать все позиции 6-го штурмового отряда и прошить всю имеющуюся связь. Поверьте на слово – это ОЧЕНЬ быстро. В процессе спал в лучшем случае по паре часов в своей личной связистской «буханке», воняющей проводкой и энергетиками. И несмотря на то что командир отряда регулярно крыл его последними словами за проблемы со связью и нерасторопность, дальше бранных слов в данном конкретном случае дело не шло. Потому что без него отряд мог остаться глухим в самый неподходящий момент. Да и связь в среднем была на отличном уровне. Тут претензии больше из разряда, что связисты всегда во всём крайние, по мнению командира. Это я сейчас вежливо сказал, а так у нас поговорка даже ходила, что «все связисты – лица нетрадиционной ориентации» (очень вежливо).

Чиновник закончил свои чиновничьи дела и, скоренько со всеми попрощавшись, вышел с узла. Мы с напарником также пошли к себе, забрав прошитую связь. Оставаться лишние минуты на узле у нас не было никакого желания. Да и работа не ждала.

По взлёте мы направили «мавик» в северную часть Отрадовки, где намедни накрыли подвал с отделением противника. Решили посмотреть, чего там за движуха в относительном тылу. Может, вчерашние стрельбы дали какой-то неизвестный нам доселе результат. И тут случилось очередное совпадение, а может, сработало чутьё корректировщика.

По главной улице на север, в сторону Бахмута, двигалась легковая машина тёмного цвета. Может, универсал какой навроде «Ларгуса». В любом случае тачка выехала из деревни, и я уже был готов её бросить, тем более заряда оставалось совсем немного. Но Шалом прямо настоял, чтобы я продолжил следить за транспортом. Скривив лицо, я вернулся к уже выехавшей из деревни машине. Почему я не хотел следить? Потому что был почти уверен, что она скроется в Опытном или вообще в Бахмуте. Ни на то ни на другое не хватило бы ни заряда, ни дальности полёта «мавика», ни его камеры. А точнее, её недостаточного приближения. И тут я в очередной раз провалился как любопытный корректировщик. Или приобрёл бесценный опыт в вопросе слежения, тут как посмотреть.

В двух километрах к северу от Отрадовки, прямо в жирной лесополосе, у дороги стоит двухэтажное административное здание. С просторным асфальтированным двором, парой других хозяйственных построек и добротной бетонной смотровой ямой, отлично видимой с воздуха. Как сейчас помню, что у дрона осталось к тому моменту около 34 % заряда. Учитывая, что он висел над северной частью деревни, это был крайний показатель, когда можно было безопасно и уверенно возвращать «птицу» домой, чтобы оставался небольшой запас на случай какой-нибудь внештатки. Но я на это уверенно забил, потому что поймал прилив волны возбуждения изнутри – вот оно, очередной джекпот. Так что я ещё ближе подтягивал «мавик» к цели, пока не завис в километре от наблюдаемого двора.

32 %: из машины вылезают типы в военной форме без автоматов (!).

30 %: от двухэтажного дома к ним подходят несколько типов, из которых только один с автоматом.

29 %: они стоят прямо на улице у входа в дом, о чём-то разговаривают.

25 %: из посадки рядом к ним выходят ещё пара человек в форме и без оружия (!)

22 %: толпа из почти десятка человек, из которых только один или двое с автоматами, заходят в дом.

С трясущимися руками я повёл дрон домой, в нетерпении подгоняя его стандартными ругательствами в таких случаях. Шалом рядом каждые пять секунд надоедал своим «НУ ЧЁ ТАМ СКОРО, НЕТ?!», ведь он уже доложил по радейке о найденной цели. Да и трясло его не меньше моего. Леший на той стороне проявил явный интерес к нашему докладу и сразу выдал расчёт Д-30 для работы. На том конце, кстати, я услышал очень знакомый голос Ромба, слегка искажённый превосходной «мотороловской» связью. К тому моменту его уже поставили на командира расчёта. Ничего удивительного.

Дрон мы довели на последних процентах. Вроде как 2–3 оставалось. То есть над укрепом он уже сам клонился к земле, готовясь мягко «упасть» в любой момент. Я прекрасно помню, как он яростно и возмущённо пищал таким скотским отношением к себе, оглашая окрестности. Но это всё не имело значения. Мы срочно поменяли аккумулятор и тут же взлетели обратно. Ведь любой профессиональный лудоман знает, что джекпот нужно сразу же реализовывать.

Мы подлетели достаточно близко, чтобы рассмотреть, что «Ларгус» никуда не уехал. А значит, можно и нужно было работать. Первый выстрел расчёт под командой Ромба дал в полутора километрах от цели, разворотив густую зелёнку на окраине Отрадовки. Старый преподаватель знатно офигел от нашей корректуры и, по ходу, чего-то там нормального сказал подчинённым. Потому что второй снаряд лёг в двухстах метрах от дома. И это всё ещё не насторожило противника, так как никакого движения мы не видели. Оно и неудивительно – с таким разбросом мы могли работать, по чему угодно в лесу, что нам показалось целью. Зря не насторожило, но я их понимаю.

Третий выстрел выбивает огромный кусок из юго-восточного угла дома. Прямое попадание. «ДА СОБАКА ЖЕНСКОГО РОДА!» – крикнули я и Шалом. А может, только я, не помню. В такие моменты подобное не замечается. Мы тут же заказываем ещё один снаряд без корректуры. Выстрел пацаны на орудии дали почти сразу. Секунд через двадцать очередной разрыв косит кусты и зелёнку в десяти метрах от дома. А в следующее мгновение из здания, как тараканы, начинают разбегаться типы в вэсэушной форме. Несколько человек нырнуло в ближайший подвал, проход в который я увидел, проследив за ними. Остальные бросились в сторону смотровой ямы, уходившей под деревья густой посадки. Достать подвал гаубицей – затея сомнительная, всё же тут «Нона» нужна или танчик какой. Что-нибудь поточнее, в общем. Так что решили скрасить времяпрепровождение тех вражин, что скрылись в яме.

Последующие пять прилётов легли почти идеально в дальний конец смотровой ямы и посадку рядом. Причём один из них залетел в саму яму, выбив фонтан бетонных обломков вместе со стандартным столбом дыма. В этот момент я почти почувствовал, как в том дыму словно растворились люди. Может, надумал, но похожих ощущений у меня не было ни до, ни после этого случая. А вот тот разрыв, поднявший в воздух бетонное крошево с густой пылью… Он словно на миг ожил, впитав в себя то, что осталось от прятавшихся в смотровой яме. То было скорее наваждение, но очень уж натуралистичное.

Больше всего прилётов пришло в посадку, где скрылась основная масса людей. Разрывы ложились вплотную, метрах в пяти друг от друга. Я почти уверен, что если там и были накопаны щели или укрытия на случай артналёта, то их обитателям не сильно повезло. Если, конечно, там не спрятаны пара бетонных бункеров либо добротный блиндаж в три – пять накатов. В чём я очень сомневаюсь.

Короче, знатно мы тот автосервис раздолбали, судя по всему. Потому что до вечера я ещё не раз летал туда, смотрел чего и как. И ни одного человека не видел, да и «Ларгус» остался стоять на месте. А вот зелёнка в посадке поредела знатно. Стала хорошо видна смотровая яма, до этого наполовину спрятанная под листвой. И даже бетонный скол одной из стенок на почерневшем месте прилёта можно было разглядеть. Либо я себе уже откровенно додумывал, не знаю. В любом случае ту работу нам с Шаломом явно записали в актив. Причём не только наши, но и противник. О чём мы догадались уже на следующий день.

Утро было самым обычным, не предвещавшим беды. Восходящее солнце светило в спину, туманная Отрадовка перед лицом всем своим видом вызывала желание зевнуть так, чтобы аж захрустело за ушами. И горячий чаёк под окончательно задолбавшее пайковое яблочное повидло в мягкой бумажной упаковке. Белой такой, с ярко-зелёными буквами. Я его на всю жизнь запомнил.

Напарник полетел на рутинные поиски целей, я же наверняка кашеварил. Потому что запомнил, как Шалом до этого из обычной пайковой гречки делал офигенный суп в своём котелке. Что при однообразности ежедневного питания не могло не сбить мне мыслительную деятельность хаосом спонтанных идей. Ведь я очень люблю покушать. И обязательно – вкусно. А тут… При помощи старого доброго советского солдатского котелка и привычной еды, затратив совсем чуток усилий, получался добротный приём пищи. Вообще с этим котелком отдельная тёплая история. Изначально у нас с напарником на двоих была большая туристическая кружка Шалома с изогнутыми ручками. В которой мы заваривали чай и разогревали еду. Из неё же и ели. Только чаёк разливали по небольшим кругалям. Хоть они у нас были у каждого. Но ещё когда мы жили на узле связи, как-то так получилось, что здоровую кружку у нас куда-то умыкнули. Вроде как она на передок ушла с очередной партией подносов. Случилось стандартное армейское «мне нужнее» – вечером дали одним людям попользоваться, чтобы с утра узнать, что другие забрали её с собой в деревню.

Ничего поделать было нельзя. Из-за кружки идти в Отрадовку не стоило. Нас-то работать туда не пускали, а по такому пустяку могли и вовсе матами покрыть. Так что остались мы без обеденной ёмкости на какое-то время. Откуда и как у напарника появился знакомый любому срочнику тёмно-зелёный котелок, он не помнит совершенно. Я тоже, но рискну предположить, что он подобрал грязную посуду в одном из брошенных окопов. Потому что некие картинки, как он тщательно отмывает эту ценнейшую находку от гари и жира, у меня в голове промелькивают.

И вот советский котелок, который наверняка как-то ещё и называется, – это без преувеличений гениальная вещь. По полезности для военного люда на передке – что-то на уровне влажных салфеток. Вы даже не представляете себе, насколько эта посудина позволяет разнообразить ваш скудный рацион одним своим наличием. О чём я узнал только на войне, кстати. На срочной службе – это лишь очередная ненужная штука для проверок и вездесущих бирочек. Весьма забавный дуализм.

Достаёшь будто бы обычную гречку с говядиной. Добавляешь чуток перца и соли с пайка. Наливаешь воды из бутылки совсем немного. И чуток тушёночной бурды для жиру, пока Шалом не видит. Потому что он очень привередливый на эту тему: постоянно из пайковых банок выливает бульон и выбирает «лишний шмурдяк». Типа там химия вся и прочие канцерогены. Ну и мясо из банки тоже в котелок кидаешь. И ставишь на две спиртовые таблетки на двух таганках. Чтобы вся конструкция не падала. Сидишь и ждёшь, пока куски слипшейся гречки разлагаются в тёплой воде, пускают жирные пузырьки, разбегающиеся от ложки. Разминаешь шматки мяса, состоящие из цельных волокон. Почти без желатиновых соплей и уж тем более без прожилок и прочих пятаков с хрящами.

Когда всё это варево закипает, оно даже звучит по-особенному. А когда уж помешиваешь ложку, стучишь о стенки котелка, чтобы поддеть немного на пробу… Даже сейчас, попивая яблочный сок и переваривая отличную домашнюю рыбу, я чётко помню эти звуки и запахи. Самый вкусный околосуп на моей памяти. Похоже, навсегда.

Заточив получившуюся амброзию, я позвал Шалома кушать, а сам сменил его за пультом. Последние числа сентября. Ночью температура уже уверенно падала до + 5^о и даже ниже. Но вот днём… Таких перепадов я в жизни не встречал. Однажды, пусть будет в описываемый момент, после приготовления офигенного супчика, я разделся аж до трусов. Настолько было жарко на солнце. И это учитывая то, что работали мы с двухметрового окопа, который под боком заканчивался бетонной коробкой. Откуда в течение всего дня тянуло прохладой.

Помимо погоды, поменялась и военная обстановка в районе укрепа. Противник озаботился в кои-то веки нахождением пацанов в Отрадовке и начал пытаться решать вопрос наличными средствами. Обстреливать саму деревню им почему-то не понравилось, видать, результаты не устраивали. Так что они перенесли всё своё внимание на единственную тропу для снабжения наших сил в населённике, шедшую через долину.

Именно в эти дни по дороге из деревни почти в полном составе под артиллерийским прилётом погибнет эвакуационная группа. Подопечные Зимы заберут очередного раненого и зачем-то пойдут не по проторенной тропе через овраги, но решат срезать в одном месте сотню-другую метров через поле. Понятно, что старый проверенный маршрут регулярно обстреливался. Но потери там были минимальными – тропинка петляла по оврагам, а затем сквозь зелёнку. Против одиночных прилётов, если они не приходились прямо в кучу людей, это были неплохие укрытия на самом деле. И статистика потерь это прямо показывала – в основном пацанов выбивало в самой деревне, на стационарных позициях. В долине за всё время с момента гибели разведвзвода было всего пару раненых, насколько я помню. Так что зачем они решили срезать через поле – не очень понятно. Но видать их корректировщик срисовал сразу, моментально вызвав огонь по ходу движения группы. И смерть взяла своё в этот раз сполна – погибли почти все, в том числе и раненый, которого эвакуировали, и командир группы эвакуации. Который принял решение пройти через поле.

Но это были первые звоночки. Противник начал на регулярной основе прорабатывать тропу там, где никаких перепадов высот не было. Очень верно вражеские командиры срисовали то, что даже наш укреп снабжался по единственному маршруту – по посадке на север и потом через поле с поникшим подсолнечником на восток, в тыл. Помните, я вам говорил, чтобы вы запомнили это поле между посадками? Теперь его начали обстреливать каждый день на постоянной основе. И не дежурными налётами по тройке – пятёрке мин из 82-го миномёта. На любые группы больше чем из двух человек вызывались самые настоящие кассеты[64]. Причём группы подноса начали натыкаться на артобстрелы с каждым днём всё чаще и чаще. Вскоре это прочувствуют все, кто сидит на укрепе и в самой деревне.

Также в район противник привёз и включил в работу РЭБ. Проблема, с которой до этого момента мы с напарником не сталкивались совершенно. Я склонен думать, что огневой налёт на автосервис послужил основной причиной. Видать, кого-то важного мы в той смотровой яме и посадке всё же посекли осколками. Ну и так как до этого все наши неполадки возникали из-за удаления борта от пульта, то появление активного противодействия стало для нас абсолютно неожиданным. Так мы потеряли один дрон из имевшихся двух – тот самый, «трёхсотый», с подбитой камерой. Просто в очередной раз у «птицы» пропал сигнал в восточной части деревни, не так далеко от нас, кстати. Шалом буквально выпрыгнул с окопа, пытаясь «нащупать» дрон, но тщетно. Переживший автоматную очередь «мавик», который мы не только назвали, но и изрисовали фломастером, вложили душу, так сказать, ушёл от нас безвозвратно. Так что на какое-то время мы остались на одной-единственной игрушке.

А враг тем временем начал выбивать группы подноса даже ночью. Очевидно, в районе появилась ночная «птичка». Да, я понимаю, читать подобное после лета 23-го года уже как-то дико даже. Но напоминаю лишний раз – в описываемый период наличие дрона с тепловизионной камерой у какой-либо из сторон было большой редкостью. Но вот на наше направление противник не поскупился. Что сразу же дало свои плоды: в течение трёх дней на маршруте были капитально накрыты артиллерией две группы подноса. Тенденция к изоляции четвёртого и пятого взводов на укрепе и в районе Отрадовки начала чётко прослеживаться всеми, кто находился на местах. Да и в штабе, скорее всего, тоже.

Я тогда знатно плевался в разговорах с Шаломом, почему используют один и тот же маршрут, могли бы через поле южнее проложить. Где мы с ним ходили в Кодему помыться и домой звонить. На что напарник флегматично возражал, что это нам-то двум дурачкам повезло. Что будет с гружёными людьми, прущимися по наблюдаемому в бинокль полю без единого укрытия, – это огромный вопрос. На что я, взбешённый бессмысленными, как мне казалось, потерями среди подносов, лишь отмахивался и оставался при своём мнении. Но сейчас-то я понимаю, что он оказался полностью прав. Потому что противник выдавал ответы на любые вопросы уже тогда. Просто я не хотел их замечать.

Кассеты ложились обычно восточнее нас. Задевая посадку, ведущую к укрепу, и тот самый промежуток в поле, и далее вдоль следующей зелёнки, уходящей в тыл. Именно там, на подходе к прогалу, накрывали подносов. В очередное утро, когда начинался уже привычный обстрел, одна из кассет внезапно разорвалась чётко над нами. Я стоял ближе ко входу в бункер, Шалом, поевший и присоединившийся ко мне, наклонился над пультом правее. И именно он из нас двоих среагировал на прилёт, пока я стоял разинув рот и тупил. Напарник толкнул меня в бочину в открытую дверь, навалившись сверху. И мы под его маты полетели вниз над ступеньками, упав на холодный бетонный пол уже внутри укрытия. Приземлился я на руки, так что ничего не ушиб, даже пульт остался в целости и сохранности. Тут же раздались множественные разрывы упавших суббоеприпасов где-то недалеко от нас. Как трясётся земля и гремит воздух снаружи, я слушал у холодной стенки, сжавшись в позу эмбриона и закрыв голову руками.

Спустя пару секунд наступила тишина и с улицы повеяло весёлым ветерком, бесконечный путь которого злая артиллерия не могла прервать даже такой ударной силой. Выслушав от взбешённого Шалома про свои умственные способности, я поспешил наружу ловить сигнал зависшего без управления дрона. И уже в окопе увидел результат раскрытия кассеты.

Понятно, что основная масса субов[65] легла дальше, преодолев по инерции некое расстояние. Но нашей траншее тоже досталось: прямо там, где мы стояли, на земляной стенке окопа лежал здоровенный кусок пожёванного металла. Сантиметров тридцать длиной, вся изорванная, с острыми рваными краями, полоса железа была ещё горячей. Её словно только что достали из пасти какого-то гиганта. Словно надоевшую жвалку от мяса, застрявшую меж зубами. Естественно, то был никакой не осколок, а часть основного контейнера, судя по всему. Которая прошла бы сквозь кого-то из нас, не толкни меня напарник на пол. И тогда я понял, что надрывный глухой гул, послышавшийся мне в падении, был вполне реальным. Обозлённая смерть не дотянулась до двух человек, ей не хватило менее секунды. Шалом спас нас тогда, опередив её на мгновение. Не в первый и не в последний раз я был участником спора со старухой. К сожалению, далеко не в последний.

В другой день противник вычислил позицию нашего тяжеляка в посадке рядом с нами. Не помню, что именно стояло, скорее всего АГС. Пацаны работали как обычно, мы работали как обычно, ничто не предвещало беды. Пока внезапно, как будто на расстоянии вытянутой руки от нас, мимо не пролетел вражеский ПТУР.

Этот звук… Самая страшная вещь, которую услышит на войне любой человек и сильнее всего запомнит, она у каждого своя. Зачастую связанная с какими-то личными переживаниями или последствиями от такой вещи. Например, кто-то будет до панических атак боятся звуков пролетающих вдали самолётов или вертолётов. Потому что когда-то у человека на глазах погибнет всё отделение от бомбы или пачки НАРов[66]. У другого это будет прилёт от танчика, отстегнувший у товарища, шедшего в паре метров перед ним, левую ногу. Вот, кстати, танковый прилёт почти все штурма, с кем я беседовал, называют самым страшным звуковым триггером. Потому что времени на реакцию у тебя почти нет, а взрыв получается мощный, с кучей осколков. Которые ещё и летят по траектории полёта снаряда концентрированным пучком. Этакий здоровый смертоносный выстрел из дробовика.

Так вот, для меня таким персональным, очень плохим звуком стал пролетающий мимо ПТУР. Ракета шла по спиральной траектории, нарезая воздух рёвом своего двигателя. И вот это вот нарезание, свистящее и шипящее, изрыгающее яростную ненависть и наводящее ужас на всех, кто его слышит, оно словно ввинчивается в твой мозг. Ты буквально слышишь, как воздух распадается на части. Которые кусками запихивают в жерло огромной, очень быстро работающей мясорубки. Откуда он высыпается ошмётками, пытаясь дотянуться до тебя. Я прекрасно помню, как эта шипящая спираль вынула из меня всю душу. Настолько плотный и массивный звук, заполняющий всё вокруг, – ничего похожего я не слышал никогда. Да и не советую никому услышать, это очень страшно.

Так близко и мощно подобную штуку прочувствовать тяжело. Всё-таки, когда ПТУР летит прямо в тебя, ты ничего сообразить и услышать не успеешь. Потому что оператор ПТРК держит тебя в прицеле и при надобности поправит траекторию, чтобы поразить наверняка. А там обычно уже и слушать некому. Но в тот раз она прошла прямо над нами, по ощущениям – метрах в пяти. Как раз в сторону позиции АГСа, стоявшего позади в посадке. И вы не поверите, но ракета не взорвалась. Продралась сквозь листву в посадке, не взведясь или не повстречав ни одного ствола дерева, и упала где-то в поле на той стороне. Пацаны с расчёта тяжеляка наверняка второй раз родились в тот момент. Я-то уж точно впечатлений хапнул – до сих пор помню.

Как вы поняли, враг начал нещадно выбивать снабжение наших сил, засевших в деревне. Потому что саму Отрадовку зачистить был не в состоянии, очевидно. Пацаны сидели крепко и периодически давали противнику знатно прикурить.

В один из дней Тесла и его команда, сидящая в одном из домов, столкнулись с группой каких-то типов в чёрной униформе. «Чёрные» собирались в небольшом овраге перед крайним северным домом на занятой нашими парнями улице. Оставив пулемётчика и человека с ним для имитации стрелкового боя, Тесла взял троих бойцов и обошёл тот овражек с западной стороны по ничейной зелёнке. После чего группу противника забросали гранатами, не пожалев несколько десятков «эфок». Ну а дальше…

– Я и ещё один тип выбегаем из кустов и через дорогу прыгаем в овражек, – рассказывал спокойный Тесла позднее на ТЭС; таким тоном, будто в магазин за булкой хлеба сходил. – Типа для контроля, но вообще нам интересно было по кармашкам пошарить.

– А если б жив кто остался? – По ходу, эта история только для меня была какой-то удивительной. Но точно не для Долгого.

– Так я ж говорю, для контроля, – ответил Витя, сильно изменившийся за первый выход. – Ну я залетаю, а там с дюжину тел. Все вроде как мёртвые, не двигался никто. Давай обыскивать первых попавшихся. У одного паспорт американский, самый настоящий. United States of America на обложке, синенькое всё, красивое внутри, флаг, ястреб, все дела. Второй – поляк. И у всех шеврон с флагом ЕС, перечёркнутым чем-то жёлтым.

– Видать, хлопцы из какого-то интернационального батальона, – вставил я свои пять копеек, как бывший диванный эксперт. – Но я о таком не слышал.

– Да хрен их знает. Мы так, форму пошмонали по-быстрому. Я вон себе турникетик крутой взял. Да долларов пару сотен налом, прикинь!

– Офигеть! – То был один из немногих моментов, когда я искренне восхищался другими людьми. – Ну и чего там, много чего нашли?

– Да нет, конечно, – ответил Тесла. – Времени не было особо, в любой момент с кафешки могли любопытные прийти. Так что мы там чуток поползали да обратно вернулись.

– А чё, паспорта-то где, отдал в штаб? По-любому на хороший счёт возьмут…

– Нет, я их не взял.

– !!!

– Да на хрена они нужны, турникетик вон…

– Ну ты даёшь, Вить… В натуре – Долгий!

До меня не сразу дошло, что трое зэков закидали гранатами больше десятка интуристов, не понеся потерь со своей стороны.

– Как так получилось у вас?

– Ну а чего они в одном месте сбились, не надо было. А там овражек как раз хороший, все осколки внутри остались.

– Да я не про-то. Оставил замануху, сами обошли по зелёнке. Догадаться ж надо было…

– А.– Тесла широко улыбнулся своими желтоватыми зубами.– Ну так нас на полигоне чему учили, я запомнил. Вот мы им «кочергу»[67] и замутили, возможность хорошая представилась. А вы говорите, неделя для обучения штурмовиков мало. Смотря кто и как учит. И учится!

До этого разговора было уже не так далеко, кстати. Ведь на Отрадовском укрепе мы с напарником досиживали свою крайнюю неделю.

Досиживали тяжело. В той обстановке наши рабочие инструменты начали «улетать» один за другим (так казалось). Вскоре мы потеряли и второй дрон, так же из-за РЭБа. К счастью, нам с тыла исправно привозили новые «птички». Но «мавики» мы с напарником получали не только со складов.

Однажды из деревни нам передали некий груз, который Шалом забрал на узле связи. Вернувшись в наш бункер, он показал мне матерчатую серую сумку. Такой же формы, как из-под второго «мавика», только из другого материала и больше раза в полтора. В ней лежал третий «мавик». Крупный, тяжелее второго как будто раза в два, из тёмно-серого пластика. Если второй был похож на штурмовика, то этот походил уже на Дарта Вейдера; цветом уж точно. Да и возможностей для разведки у него было сильно побольше, что я в те дни совершенно не оценил.

Комплект был трофейным, так что там не хватало батарей и зарядной станции. Аккумулятор был всего один, и заряжали мы его через провод в самой «птице». Потому летали совсем мало на тройке, да и не понравился он мне совершенно. Ощутимо тяжелее в полёте, гораздо более подверженный воздействию ветра, почти неуправляемый без спутников. На фоне двойки его отвратительная эргономичность меня прямо расстроила. А всего один аккумулятор не дал полноценно распробовать этот дрон. К большому сожалению. Но ничего, на втором выходе я этот вопрос наверстаю, да ещё как.

По сравнению с первыми неделями, когда мы не теряли ни одной «птички», крайние сентябрьские дни удручали печальной статистикой. То в деревне полностью отрубит связь, и дрон уходит куда глаза глядят. То где-то над долиной потеряется сигнал, и ветер снесёт «птицу» уже в наш далёкий тыл, на позиции пятого штурмового отряда. Но работа не останавливалась. Новые «мавики» стабильно передавали на узел связи взамен утерянных. Так что из всего этого был и огромный положительный момент на самом деле: с новыми дронами приходили и новые комплекты. А каждый комплект – это зарядка для аккумуляторов, провода, классный фирменный зарядный блок высокой мощности и четыре батарейки. Вот и получилось у нас с Шаломом скопить к концу сентября больше двадцати аккумуляторов, кучу сопутствующей проводки и несколько зарядных баз. В общем летать мы могли целыми днями без перерывов, пока на улице была приемлемая погода.

Но пасмурных денёчков с дождливыми ночами тоже хватало. Тут нам с напарником и пригодились найденные мной чёрные сапожки. Мы практически перестали надевать штатные берцы, потому что всегда под рукой были классные сапоги, не боящиеся ни грязи, ни воды, ни чавкающей под ногами бурды. Потому каждый раз, когда кому-нибудь надо было сходить на узел зачем-то, то он шёл в самой лучшей резиновой ребристой защите. Ещё и многоразовой! А ходили на узел мы часто, по нескольку раз в день. В основном ставить/забирать батарейки от «мавиков». Но и за водой, едой, аккумуляторами для радиостанций.

Достаточно быстро обнаружился небольшой, но противный минус переезда от командирчиковой тусовочки: ништяки, привозимые на узел, перестали доходить до нашего расчёта. Изредка Ремарк чего-нибудь откладывал. Разок даже банку энергетика (ГЛЮКОЗНАЯ КОМА!) нам на двоих сохранил. Но то были единичные случаи. А потому проблема с недостатком сладких вкусностей и приевшимся яблочным повидлом (МЯГКАЯ БЕЛАЯ ПАЧКА С ЗЕЛЁНЫМИ НАДПИСЯМИ!) встала передо мной в полный рост.

Возможно, для того, чтобы одним пасмурным утром, когда мы с напарником сидели в нашем бетонном подземном пентхаусе, он смог меня удивить. Я хорошо помню, как мы заварили чай, готовясь смотреть фильмы и сериалы на телефонах. Через приоткрытую дверь был хорошо слышен мерный шелест серого дождя. Кусочек свинцового низкого неба давил вниз почти взаправду. Откровенно холодный воздух спасался от этого вездесущего пресса, спускаясь по ступенькам к нам в помещение.

– Задолбало уже это повидло! – в трёхсотый раз за прошедший месяц повторил я.

– Так ты шоколадку возьми в кои-то веки, – ответил довольный Шалом, роющийся в своём рюкзачке.

– Ну давай кусочек для разнообразия, – скривился я. Потому что шоколад в красной светящейся обёртке не любил совершенно. Изредка употребляя его только для того, чтобы разбавить повидло.

На что Шалом, аки заправский фокусник, с абсолютно каменным лицом достал из недр рюкзака пол-литровую бутылку сгущёнки. Сказать, что я охренел, – очень сильно недооценить мою реакцию.

– И ты всё это время молчал! – Там ещё что-то ругательное было.

– А тебе лишь бы сразу весь сахар сожрать, глюкозный наркоман.

– На себя посмотри, – ответил я, глядя на бутылку с мягко-кремовым содержимым, как на слиток золота круглыми масляными глазами. – Я-то чай без сахара пью.

– Лицо бы ты сейчас своё видел, поборник здорового питания, – сказал Шалом, забирая закрытую бутылку из моих рук. Кстати, как она там оказалась, я вообще не помню.

– Ну дай!

– Рано. Ты щас её из горла хлестать начнёшь.

– Как ты догадался?

– Я ж говорю. – Шалом принялся рыться в открытом пайке. – В зеркало посмотри, у тебя всё на лице написано.

Напарник достал пачку галет и вскрыл её. Накрошил пару штук в свободную кружку. И под мои тупые вопросы начал лить туда сгущёнку, потратив совсем немного. Я сначала посмотрел на это недоверчиво, ибо не понимал, зачем портить себе приход глюкозной комы какими-то безвкусными крекерами. Пока Шалом не передал мне стакан и не всучил в руки чайную ложечку с однозначной командой: «Ешь!» И уже на первой ложке помимо вполне ожидаемой комы я словил ещё и гастрономический… э-э-э… Вкусно было очень. Оказалось, что пустые галеты, замешанные в сгухе, становились вполне себе хорошим деликатесом к чаю. Особенно к крепко заваренному, без сахара. Блаженство.

Последнее на Отрадовском укрепе.

Ситуация с усилением давления со стороны противника не могла разрешиться сама собой. Необходимо было делать что-то иное, помимо ежедневной рутинной работы конторских сил. Которая, может, и давала результаты, но их особо никто не видел.

Последней каплей стал случай с машиной снабжения пятого взвода. Но сначала малюсенькое пояснение: «Патриоты»-пикапы компания закупала массово. Причём не только бэушные, но и новые, с завода. Как и «буханки», кстати. Я хорошо помню моменты, когда приходили прямо партии одинаковых свежих машин, которые раскидывали по всем нуждающимся подразделениям. Не знаю, был ли пикап пятого взвода, о котором идёт речь, новым или уже давно колесил по дорогам Донбасса. Но в один из дней его водитель решил подъехать к укрепу чуть ближе, чем обычно. Пацаны вывели машину на ту самую дорогу, по которой мы с напарником ходили первые дни на работу, – тянущуюся из глубокого тыла на запад накатанной колеёй вдоль посадок и упирающуюся сначала в мёртвый перекрёсток, а потом и в прогал между зелёнками. Короче, места известные и многократно хоженные.

Мужики не собирались подъезжать близко к укрепу, где регулярно работала вражеская артиллерия. И потому без опаски покатили по этой дороге, рассчитывая по-быстрому разгрузиться в паре километров от прогала. Думая, что враг не обратит на них внимания, занятый тропой снабжения ближе к себе. Но чего они знать не могли, так это то, что командование противника сосредоточило свои усилия на перекрытии единственной нитки, связывающей Отрадовку и укреп с большой землёй. А значит, дорога, ведущая к нам с тыла, автоматически становилась объектом пристального внимания врага.

Позднее водитель пикапа в разговоре с Шаломом скажет следующее:

– Я словно увидел ракету впереди, – неторопливо говорил улыбчивый водила. – Хотя видеть точно не мог. Может, уловил краем глаза вспышку от работающего двигателя. Не знаю. Но по колам дал резко, заорав, чтоб все прыгали из тачки.

– Ну, учитывая, что я сейчас с тобой разговариваю, успели?

– Не поверишь, ни одной царапины ни у кого! Хотя выскочили меньше чем за секунду до прилёта. Рвануло так, что оглушило моментально. Ну и со звоночками – контузило порядком. Тачка лопнула капитально, но ни меня, ни двух пассажиров не ранило. Так, стеклом посекло да мелочовкой всякой…

После этого случая всем окончательно стало понятно, что относительно безопасная ранее дорога ныне простреливалась противником на протяжении нескольких километров не только артиллерией, но и расчётом ПТРК. Вопрос с обеспечением нескольких сотен людей простейшими вещами в виде БК, воды и еды из насущного превратился в критический, требующий срочного решения.

А потому в штабе, по всей видимости, решили дожать противника в деревне массовым накатом. Ведь если выбить вэсэушников из Отрадовки, то их передовые позиции переместятся в посадки к северу, западу и югу от населённика. А тяжеляк и корректировщики, сидящие сейчас в этих посадках, отойдут ещё дальше. Что так или иначе должно было снизить давление на единственную тропу снабжения.

Для нас новость о новом наступлении стала максимально неожиданной. В формате: мы с утра летаем, занимаемся привычными делами и тут узнаем, что через пару часов в Отрадовке планируется накат. То есть мы-то видели, что свежих людей в деревню посылают как пополнение, но никак не связывали это с предстоящими событиями. Хотя могли бы, ведь за день до штурма на укреп прибыли «штрафники». Что-то в районе пяти человек, так или иначе провинившихся, но получивших шанс не получить обычное наказание, а искупить свою вину кровью.

Необходимый пояснительный абзац. Не знаю и знать не хочу, как это было в других отрядах (лукавство), но у нас штрафники занимались тем, что шли впереди всех. Проводили разведку боем, так сказать. То есть просто на очередном накате заменяли передовую группу штурмовиков. С единственным исключением – обычные штурма могли откатиться без приказа при серьёзном противодействии, вызвать артиллерию и дальше ждать решения начальников. Штрафники таких возможностей были лишены. Либо выполнить задачу, либо получить ранение. Других вариантов живыми вернуться с выхода у них не было. В среднем, конечно. Бывали исключения, но вам лучше про них не знать. Потому что исключения не всегда хорошие, мягко говоря.

Штурм начался в районе двух часов дня. С занятой улицы пацаны по дворам и зелёнке направлялись в сторону кафешки. Её захват обеспечивал доступ в северную часть деревни. А зная повадки противника в обороне, почти наверняка это привело бы к бегству «синих» из всей Отрадовки. Но тут мы можем только гадать, что получилось бы.

За этот выход я уже не переживал совершенно. Хотя там было множество тех же самых знакомых лиц, с кем я общался и на ТЭС, и на укрепе. Киндер, к тому моменту поднявшийся до командира всех людей в деревне, вёл основную часть штурмовиков. Номинально он подчинялся человеку, о котором коротко в следующем абзаце. Но подчинялся недолго и вскоре взял командование в свои руки. Тесла, без всяких оговорок, к тому моменту командир отделения. Зима, оставшийся на тыловой позиции, готовый к эвакуации раненых. И фактически на тот момент главный среди немногочисленных штурмов, оставленных в занятых домах. Но почему-то мне было уже абсолютно наплевать. Не на пацанов, нет. Время покажет, что их судьбы мне не безразличны. Но вот как штурм сложится в целом – всё равно. Может, устал уже к тому моменту, может, война взяла своё. А может, чувствовал, что парни останутся целыми. Не знаю.

В передовой штрафной группе шёл бывший замкомандира одного из штурмовых взводов с позывным Ростовский. В силу его прошлого нынешний штрафник командовал операцией на земле, так как знаний у него было побольше, чем у того же Киндера. Замок попал в опалу, когда решил немного схитрить и подзаработать на войне. Вроде как какое-то имущество толкал или с подчинённых деньги брал, не знаю. Но вся эта движуха вскрылась, после чего его моментально обработали и закинули в штрафники. И то он туда попал только по знакомству, пожалели в штабе. Потому как с такими сомнительными «достижениями» человек должен был пропасть.

Спустя минут пять после выхода, когда парни достигли крайних раздолбанных домов на своей улице, один из штрафников среди битых кирпичей заметил вэсэушный рюкзак. Видать, лежал он очень заманчиво и интересно, набитый чем-то. Потому что тип решил зачем-то его подобрать. Именно с этого момента всё пошло наперекосяк. Случились пресловутые «забытые овраги».

Раздавшийся взрыв слышали во всей долине, наверное. А разогнанный воздух долетел даже до укрепа, где я почувствовал лёгкую вибрацию, стоя в окопе. Настолько много взрывчатки напихали в рюкзачок. От пацана не осталось ни малейшего кусочка, человека буквально растворило в короткой вспышке и поднявшемся дыму. Как ни странно, более никого в тот момент не ранило. Видать, осколков внутри не было.

Ростовский доложил по радейке об инциденте и продолжил движение вперёд. Через пару минут тревожного затишья штурмующие спустились в неглубокий овраг, прямо перед зарослями густого кустарника возле кафешки. До цели всего предприятия оставалось с десяток метров. К тому моменту у всех успела проскочить мысль, что получится, как и при первом заходе в Отрадовку. Что противник почему-то не выставил постов рядом с улицей, что пацаны прошли несколько сотен метров огромной толпой незамеченными. И что взрыв не насторожил «синих». Ложное заблуждение или невероятная удача?

Многоголосый грохот стрелкового оружия разорвал тишину над окружающей местностью посильнее заминированного рюкзака. Гвалт стоял такой, будто сотня людей одновременно стреляет во все стороны примерно в одном месте. Впрочем, почти так и было. О чём всем стало ясно от орущего по радейке Ростовского. «Синие» встретили штурмов почти в упор из того самого кустарника. Да ещё и на подъёме из оврага. Работали и автоматами, и пулемётами, причём точно одним крупнокалиберным. Сквозь сплошное громыхание выстрелов частые хлопки ручных гранат почти не были слышны.

За пару секунд всё внутри меня рухнуло. Я сразу подумал, что на такой дистанции подготовленный противник положил как минимум половину наших наповал и сейчас уже добивает раненых. Тут же всё безразличие куда-то улетучилось и внутри меня вновь образовалось что-то тяжёлое и вязкое. Я-то думал, что избавился уже от такого груза. Но нет, просто чуть потвёрже сам стал. А плотность перестрелки тем временем не стихала, а даже наоборот – ощутимо возросла. По радейке не переставал орать Ростовский. Вы не поверите, но среди мата и ругательств он успевал отдавать команды, докладывать о потерях и, судя по всему, ещё и стрелять из своего автомата. Но очень быстро его ранило, причём сразу несколькими пулями. Если бы не бронежилет, бывшего замка нашпиговало бы с сильным запасом. А так – выжил, только сразу же выбыл из боя.

Управление штурма тут же в свои руки подхватил Киндер. Который с ходу принялся раздавать указания в попытках разобраться с засадой. Штурмовиков встретили скоординированным огнём почти в упор, да ещё и с возвышения. Идеальные условия для избиения попавших в ловушку людей. Но парни огрызались именно так, как и нужно было в ситуации, когда от этого зависели их жизни. Причём, по всей видимости, весьма эффективно. Потому что перестрелка шла уже несколько минут и не стихала ни на мгновение. Видимо, то, что основная масса втянулась в овраг, всё же не давало противнику вести прицельную стрельбу – мешал край ущелья, докуда сплошная зелёнка возле кафешки не доходила. Но долго это продолжаться не могло.

По сбивчивым докладам Киндера, многих уже повыбило. Неясно только, убило или поранило. Потому что в горячке боя считать валяющихся людей и проверять их состояние никто не стал, что неудивительно. Стрельба гремела неимоверная. Я такого не слышал ни до, ни после. Даже когда ходил по позициям третьего штурмового отряда в Курдюмовке, где пацаны перестреливались с «синими» через канал на дистанции метров в сто. А гвалт там стоял – моё почтение, уж поверьте.

Завязался смертельный бой на ближайшей дистанции, когда на одной чаше весов было полсотни жизней наших штурмовиков, а на другой – жизни «синих» и их положение в Отрадовке. Потому что вариантов отступить у наших уже не было, ведь из оврага назад пришлось бы вылезать на виду у противника. Которого пацаны тоже поприжали своим огнём и гранатами, но их оставалось не так уж и много. Позднее Тесла рассказывал, что он успел откинуть всё, что у него было. Да и окружающих пацанов заставлял кидать без перерыва. При этом он понимал, что стоило врагу зайти с фланга, как сам сделал недавно против группы наёмников, и их предприятию конец.

Спусковым крючком к разрыву скрученного узла послужило ранение Киндера. Пуля из крупнокалиберного пулемёта попала ему в руку, оставив здоровенный шрам от плеча до сгиба локтя, сняв треть мышц и чуть не вырвав конечность из сустава. Вы не поверите во второй раз, но после этого он спокойным и уставшим голосом сказал по радейке, что он сам трёхсотый и вообще «сейчас отключусь, похоже».

Всё это время, пока шёл бой, в штабе, видать, активно и очень нервно обсуждали выход из ситуации. Обратить штурм в успешный было уже, наверное, невозможно. А спасти хотя бы часть людей и дать им возможность отойти – вполне себе осуществимо. Приняли очень спорное решение накрывать позиции противника с помощью 120-го миномёта. Это при том, что наши находились в десяти метрах от кустов, да ещё и в овраге. Малейший недолёт и одна-единственная мина, разорвавшаяся в низине, могли посечь почти всех, кто там находился. Такая тяжелейшая ответственность прикрывать отход выпала на расчёт Эйса. Причём, судя по голосу и нервному напряжению, которое я чётко уловил даже через радейку, на наводку встал сам Эйс. Тут бы пригодилась «Нона», конечно. Но они в тот момент не работали. Скорее всего, из-за того, что не было снарядов: стандартная проблема у САУ «Нона» осенью – зимой 22–23-го в конторе.

Корректировать всё это сомнительное предприятие, естественно, должны были мы с Шаломом. Бухой и Галет к тому моменту уже котировались как рабочие корректировщики, но наши успехи с опытным напарником переваливали достижения соседнего расчёта с головой. Выбора не было: либо мы спасём несколько десятков человек, либо добьём их дружественным огнём.

Стрелять начали почти сразу после того, как подбили Киндера, пока ещё среди штурмующих оставалось подобие порядка. То, что на миномёт встали опытнейшие Эйс с Кубиком, стало понятно немедленно. Потому что работа расчёта происходила в разы быстрее, чем обычно. Если бы не та ситуация, я бы никогда не узнал потолок человеческих возможностей в вычислении установок на прицел, наведении и скорости стрельбы. Чтобы вам стало понятнее, задрюченный Эйсом расчёт в обычные дни стрелял примерно раз в минуту. Это общее время от разрыва, получения корректур, их обработки и нового выхода. Сейчас же Эйс и пацаны на миномёте укладывались почти в полминуты. Этот старый наёмник, буквально описывающий всем своим естеством понятие «человек войны», в свои неполных тридцать лет взял у смерти взаймы столько, сколько обычные люди не возьмут и за десять жизней. За что, по всей видимости, был награждён даром чувствовать поступающие данные заранее. Потому что между нашими поправками и следующим выстрелом проходило секунд пять от силы. Я тогда этого не заметил, но сейчас понимаю, что он предугадывал цифры заранее. И видимо, очень верно, раз мины летели одна за другой, причём куда надо. Другого объяснения феноменальной скорости и эффективности стрельбы в тот день у меня нет.

Первый же разрыв угодил в крышу кафешки, подняв в воздух куски розового сайдинга, весело сверкнувшие на солнце. Вторая мина упала в кусты рядом, разорвавшись чётко в густой зелёнке. После третьей мины взаимная стрельба в том районе почти сошла на нет. Я не успевал давать новые команды, а Эйс засыпал врага осколками так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Часть прилётов упала рядом с нашими. По-другому и быть не могло при работе 120-го миномёта на таких дистанциях. Кого-то, возможно, ранило. Киндера, к тому моменту валявшемуся в мягкой и густой промедоловой перине, например, точно контузило. Отчего он отключился окончательно. О чём впоследствии не раз припоминал Шалому: мол, нормально вы так спать укладываете, корректировщики.

Вы снова не поверите, но ставка на опыт Эйса и нашу удачу полностью сработала. Да, навряд ли ставили на эти факторы, но что ещё помогло – я не знаю, даже если очень сильно думать. Потому что из оврага выползли и отошли на исходные позиции все (за исключением пары человек, о которых ниже). Даже не так – АБСОЛЮТНО все. Нет, вы всё ещё не понимаете – в низине не оставили даже тел убитых, ни одного. Пацаны мало того что выползли сами, но забрали с собой и раненых, и павших, унося их на себе. И ни одна мина, естественно, среди наших так и не взорвалась.

Ну и чтобы окончательно не поверить в реальность происходящего и записать меня в сказочники, вы не поверите в хрен-знает-какой раз: убитых были единицы. Из пятидесяти штурмовиков выжили почти все. Другой вопрос, что целых и невредимых осталось человек десять, остальных нашпиговало пулями и осколками под завязку. Да так, что и на сотню хватило бы с головой. Зима после боя на своём кладбище вытащит с того света семерых или восьмерых и отправит на эвакуацию. В том числе стабилизирует бессознательного Киндера и поможет Тесле перемотать побитую пулями и осколками руку. Естественно, половину народа переконтузило, причём не только гранатами, но и нашими прилётами. Но это уже не имело значения.

Почти все выжили и отошли обратно. Пара человек пропали без вести. Никто не помнит, чтобы их убило, но по итогу дня в деревне их не нашли. Почти сразу решили, что их раненными забрал противник, тем более в горячке боя всякое могло случится. Но почему-то по прошествии некоторого времени укоренилась версия, что они сами сдались вэсэушникам. Что тоже бывало и никого особо не удивило. Люди, решившие попытать удачу с попаданием в плен, иногда встречались. Правда, получалось у них редко. Всё же противник нашего наёмнического брата не жаловал совсем. Особенно под Бахмутом. По крайней мере, Тесла был уверен, что они в момент контакта сами полезли к противнику, бросив оружие. Так что эта версия по поводу пропавших – основная.

Уж не знаю, как в штабе оценили нашу с напарником работу в тот день. Но я впечатлений набрался на всю жизнь. Прекрасно помню, как меня тот бой вычерпал до дна. Не приземлил тяжестью, как случилось при первом заходе. А забрал все физические силы, будто я вагон с мешками разгрузил.

Или просто уже глобально устал к тому моменту. Ведь с первого дня, как я прибыл к напарнику, мы работали почти каждый день. На этих страницах описаны лишь запомнившиеся эпизоды. А ведь в ясные дни у нас бывало по пять – десять стрельб по разным целям с разными результатами. Большинство из них – дежурная обработка посадок и домов в деревне. Иногда пытались контрбатареить вражескую карманную артиллерию с очень переменным успехом. Так что было отчего устать на самом деле.

Второй штурм Отрадовки, в общем и целом провальный, но не особо отразившийся на боеспособности наших сил в деревне, добил меня окончательно. С этого дня и до конца командировки я буду практически перманентно чувствовать некую общую усталость. Которая и сейчас со мной, пока я сижу в блиндаже на Херсонщине. Но тогда это всё накладывалось на почти ежедневный карнавал смерти вокруг под артиллерийскую канонаду и непрерывное присутствие костлявой где-то поблизости.

В таких условиях я буду работать последующие пять месяцев с отдыхом во время ротаций. Перманентно уставший, с редкими приступами даже некоей апатии. Когда не хотелось ничего, кроме как мгновенного завершения очередного рабочего дня. К счастью, подкидывало меня на всякие сомнительные мероприятия, да и просто на активную работу ещё чаще. Так что унывать не приходилось особо. Да и некогда было. Впереди меня ждали ещё пять месяцев командировки.

Ну а пока заканчивался только первый – сентябрь. И заканчивался он не очень хорошо, мягко говоря.

После неудачного штурма в Отрадовке осталось несколько десятков человек, способных держать оружие. Чем противник если и воспользовался, то этого никто не заметил. Группа штурмов, сидящих на позициях в деревне, хоть изрядно поредела, но всё ещё оставалась слаженным боевым организмом. С артиллерией, корректировщиками и прочей поддержкой. Да и о результатах боя у кафешки мы могли чётко сказать, что не в одни ворота пострелялись. Очевидно, противник понёс ощутимые для него потери, иначе контратаковал бы с ходу, попытавшись ворваться на занятую улицу на плечах отступающих.

Тем не менее было принято решение о выводе четвёртого штурмового взвода на отдых и замене его другим подразделением. На узле связи уставший Ремарк сказал, что сменить нас должны будут парни из третьего взвода в течение нескольких дней. Сначала заходит их пехота, потом заезжают тяжеляк и снабжение. Соответственно, в таком же порядке с позиций снималось и наше подразделение. Где же тут корректировщики? В самом конце буквально. Мы должны были уходить последними, вместе со связистами.

Чем Ремарк не побрезговал меня поддеть. Типа пока остальные отдыхают, мы тут ещё в земле будем торчать. Он, кстати, к концу сентября уже успел получить пару контузий в деревне, пару раз сгоняв туда. Их конфликт с очень главным пофигистом Гамми вылился в открытое физическое противостояние, отчего мой товарищ начал ходить в деревню по любому поводу. Ну а замок его и не держал особо на узле.

К описываемому моменту все окружающие уже всё поняли про Гамми. Его не интересовало ничего, кроме телефона и возможности смотаться в тыл. Когда в деревне шли бои и по радейке пацаны запрашивали помощь или что-то ещё, замок отрабатывал необходимый минимум. Запрашивал свой тяжеляк сначала. Если АГС или «сапог» не могли работать, то обращался уже к нам. Если и мы не могли работать, в основном в силу близости противника к нашей пехоте, то разводил руками и возвращался в свой телефон. Как бы попрекнуть-то его может и нечем. Всегда есть объективные обстоятельства, которые мешают работе и с которыми ты не можешь справиться, от этого никуда не деться. Но я вам приведу один конкретный пример, который, как мне кажется, идеально обрисовывает Гамми как человека.

С деревни пацаны орут об очередном артналёте, как их накрывает вражеская артиллерия. Мы с напарником дежурно ищем орудия, но вы уже знаете, что в этом вопросе в Отрадовке всё печально было. В лучшем случае мы начинали накрывать посадки за деревней, чтобы заставить замолчать вражеские расчёты. Это изредка помогало, но проблему глобально не решало. Так вот, все на узле слышат доклады по радейке, которые к Гамми обращены. Он на миг отвлекается от телефона, берёт в руки тангенту и надрывно отвечает что-то вроде: «Держись, братское сердце! Ищем мы, ищем их, вы только держитесь!» После чего с каменным лицом отдаёт радейку в руки Ремарку и дальше ложится залипать в игрульки.

Да, он не мог ничего сделать, согласен. Но вы даже не представляете, с каким пофигизмом это всё происходило. Лично мне чётко стало понятно, что ему абсолютно насрать на людей, находящихся в деревне. Он своё (по его словам) уже отвоевал и сейчас наслаждался безопасностью и относительным комфортом. Это было видно, это проявлялось во всём и совсем не скрывалось самим замком. Предвзято, согласен. Но на первой же ротации складываемое впечатление полностью подтвердилось.

Тогда же мы от Ремарка узнали, что в связи с перекрытием пути снабжения и выводом четвёртого взвода подвоза припасов больше не будет. Все излишки и последние запасы отправлялись наличными силами в Отрадовку, обитатели же укрепа садились на конкретную такую экономию. Не то чтобы мы с Шаломом не придали значения его словам, но очень быстро столкнулись с проблемами нехватки базовых вещей.

Чтобы было понятно, мы с напарником никогда себе в бункер не тащили еду и воду сверх необходимого, как крохоборы какие-то. У нас в среднем всегда было две бутылки воды и один-два пайка в день. Просто потому, что мы по нескольку раз мотались на узел за сутки, о чём я писал неоднократно. А учитывая специфику работы, много есть и пить нам не требовалось. Так что те лишние бутылки воды, которые мы не забирали с узла, уходили в деревню пацанам. Потому как там оно было нужнее. Даже если просто выливалось на грязные ноги.

Учитывая вышесказанное, новость Ремарка застала нас немного врасплох. Всё-таки одна полторашка воды на двоих на трое суток – это очень мало. Хрен с ней с едой, именно воды не хватало. На узле вошли в положение и отдали ещё одну початую бутылку, которую припрятали для себя. А больше взять было неоткуда – всё остальное отправили на передок. Итого мы с напарником на предполагаемые три дня остались при двух неполных полторашках воды и одном или двух неполных пайках.

Когда я с этой новостью пришёл к Шалому в бункер, он знатно охренел. Потому что даже если экономить, то два с половиной литра на трое суток – это одному-то мало. Короче, мы знатно так затянули пояса, в том числе и меньше стали есть. Потому что в пайке либо жирные блюда с мясом, либо жирное мясо, либо крекеры. Всё это неплохо так требовалось запивать водой, иначе начинался сушняк.

С ходу почти перестали пить просто воду и варить что-либо жидкое. Две кружки чая на перерывах превратились в одну неполную. Божественная сгущёнка, которой ещё немножко оставалось, была отложена к стенке. По той же причине, что и с остальной едой – дикий сушняк.

Вообще я про эти три дня не помню ничего, кроме нарастающей постепенно жажды. Напарник говорит, что мы и работали там, стреляли куда-то, наводили чего-то, находили кого-то. У меня в голове только один эпизод из тех голодных дней.

На подъезде к Отрадовке с запада, по накатанной вдоль посадки грязевой мешанине, мчалась БМП. В этот раз технику мы спалили заранее, хоть она и не ревела так сильно, как два танчика в первый день захода наших. Просто увидели в полях, потому что висели в воздухе и как раз смотрели в ту сторону. Стандартная, кстати, история. Которая на втором выходе станет основной моей работой.

Бэха примчалась к одному из раздолбанных домов неподалёку от кафешки и затормозила посреди огорода. Естественно, как только мы увидели технику, тут же о ней и доложили. Так что когда она затормозила, сразу же начали наводить на неё приданное орудие. БМП, не теряя времени, потому что было очевидно, что с такими движениями её заметили все кому не лень, развернулась на месте. Открылись задние двери десантного отсека. Откуда тут же начали выскакивать гружёные хлопцы в весёлой жёлто-песочной форме. Дрон висел настолько близко, что я чётко видел увесистые рюкзаки и болтающееся в руках оружие. Ротация.

Полноценное отделение в девять тел пробежало по жирной землице к руинам дома. И втянулось в зев прохода в подвал. Который я теперь отлично видел. Стрелять сначала начали по броне, но она ещё до первого прилёта бодро поехала обратным маршрутом. Вроде как пытались кинуть второй выстрел на ход перед машиной, но результатов это не дало. Перевели расчёт на новую цель – обнаруженный подвал, попросили взрыватель на «замедленный» и начали долбить уже по спрятавшемуся отделению противника. Но смерть тогда обошлась без наших подношений – ни одного прямого попадания. Самый близкий разрыв взрыхлил битый кирпич на месте, где когда-то стояла целая хата. Остальные прилёты ложились даже не рядом со двором, так что стрельбу прекратили. А где-нибудь в штабе наверняка поставили новую точку в альпине с какой-нибудь подписью «подвал с лицами нетрадиционной и т. д.».

Остальное же время я медленно дряхлел, пытаясь заглушить нервозное напряжение, возникшее из-за перманентной нехватки воды. И если первые сутки прошли ещё нормально, то второй день начинался уже тяжело. Не из-за физической жажды – мы всё ещё цедили с Шаломом наличную воду, да и организм как-то смирился. Но вот морально… На меня словно какая-то гора наползала. Настолько же медленно, насколько неотвратимо. Напарник тоже какой-то дёрганый становился потихоньку. Разговаривали друг с другом меньше. Короче, подбирался самый настоящий, совсем не иллюзорный, а даже наоборот – какой-то ощущаемый и живой голод. Потому что даже когда я что-то ел, то из-за невозможности нормально запить проглатываемая пища вызывала даже небольшое отторжение будто бы. Ну не считать же нормальным два глотка воды на банку с гречкой с мясом, в которой оставалось больше половины. Потому что остальное не лезло.

На третий день, когда ожидалась наша смена, мы с напарником были на взводе с самого утра. Но ни к восьми часам, ни к десяти никаких подвижек не было. А когда мы в обед связались с Ремарком и тот подтвердил наши опасения, что смены сегодня не будет, меня в очередной раз «подкинуло». За прошедшие дни я с Шаломом не раз обсуждал, что надо сходить в посадку, ведущую к укрепу, да полазать в поисках воды. Потому что наверняка на старых позициях, да и в целом под каким-нибудь кустом, можно было найти бутылку-другую. Так было всегда и везде, и я не сомневался, что найду хоть что-нибудь, если приложу усилия. А обстоятельства были таковы, что мотивации у меня на второй день было хоть отбавляй. И я готов был отправляться уже тогда. Если бы не одно «но».

Противник обкладывал и нашу посадку, и прогал, и посадку за ним, ведущую на восток, непрерывно. Чтобы вы понимали, за пару часов на тропу вываливалось мин столько, сколько до этого могло прилетать за неделю. И процесс этот не прекращался даже ночью, лишь слегка сбавлял интенсивность. Помимо мин летели и кассеты с завидным постоянством. Про ПТУРы, «сапоги» и прочие «мелочи» я даже и не говорю.

Как только мы услышали новость о том, что смены не будет, всё это перестало иметь для меня какое-либо значение. Я, не слушая возражения Шалома, вкинулся в броник, нацепил в кои-то веки каску, взял автомат и вышел из бункера. Тридцать метров до посадки через поле преодолел без проблем. Ну а дальше пошёл к её южной оконечности и оттуда уже внимательно побрёл сквозь кустарник и деревья на север.

Даже если бы я не знал, что на нашем участке происходит ротация, изменения в зелёнке об этом буквально кричали. Ранее посадка кипела жизнью: шумные позиции тяжеляка и проходящие подносы, постоянный человеческий говор из ближайших кустов, скромно булькающая вода в стоящей на огне кружке. Ныне ничего этого не было. Мертвецкое молчание заполонило всё вокруг. В иные дни завывающий ветер, гуляющий по облысевшим кустам, побитым осколками и взрывами, сейчас был каким-то немощным. Не мог или не хотел сдвинуть ни одну замершую ветку, лишь шевелил редкие, особенно молчаливые листья. В те дни единственное укрытие на тропе из тыла к укрепу буквально сквозило злобой на окружающих людей. Средь бела дня под ярким солнцем деревья словно нависали надо мной. Частый кустарник сильнее обычного цеплялся за сапоги, не давая пройти там, где это можно было бы сделать элементарно неделей ранее.

Тут и там встречались следы присутствия расчётов тяжёлого вооружения. Обрывки из-под упаковочной плёнки для снарядов к «сапогу», пара самих «морковок»[68], сиротливо лежащих рядом. Коробки из-под пайков и остатки от их внутренностей. И кто бы мог подумать иначе – куча ПУСТЫХ бутылок из-под воды. Если на первых посещённых мной позициях надежда найти чего-нибудь попить ещё оставалась, то когда начался очередной обстрел, а я схоронился в ближайшем окопе, уверенность в успехе начала покидать меня. Каждый разрыв неподалёку выбивал весь настрой. Но не потому, что было страшно. Внезапно пришло понимание, что я не один такой голодный. Что на третий день на урезанной пайке здесь всё уже обшарили пацаны с укрепа. Очень логичная догадка на самом деле, убившая весь задор внутри. И никакие прилёты не могли мне испортить настроение сильнее, чем эта простая мысль.

Как закончился обстрел, я продолжил осматривать мёртвую посадку, пока не дошёл до её северного окончания. Отсюда я собирался махнуть через прогал в соседнюю зелёнку, чтобы пройти пару километров и взять воду на одном из «нолей». Только застрял на опушке на пару минут недалеко от брошенных окопов, раздумывая, стоит ли рисковать и идти через поле. Тех самых ям, где несколько недель назад сидел пулемётчик, прикрывавший нашу сомнительную вылазку за севшим на нейтралке дроном. Сейчас это укрытие пустовало, что в конкретный момент меня спасло, наверное.

Нарастающий рёв «моего» прилёта выбил все мысли. Задумчивость о бренности моих поисков как ветром сдуло. Жирный хлопок раскрывающейся кассеты над головой я встретил уже на дне окопа, куда на этот раз спрыгнул вполне себе аккуратно на ноги. И тут же сел, сжавшись калачиком спиной вверх. Только голову чуть приподнял, чтобы каска шею прикрывала. Суббоеприпасы легли прямо в прогал, где я должен был в этот момент топать до соседней посадки. Если бы не остановился на подумать. Словно россыпь огромного гороха загрохотала по полу. Земля затрещала и начала рваться под ногами, тут же повалив меня на стенку окопа. Сверху за шиворот щедро насыпало колючего песка с чернозёмом, вибрация от взрывов прошла через ноги, прислонённое к стенке плечо, ударила в зубы. Тряхнула всё тело и моментально отпустила.

Естественно, пытать удачу и спорить со смертью я не стал, ясно поняв намёк. Так что подождал ещё пару минут на дне окопа, ответив по радейке Шалому, что всё в порядке. Вылез, обошёл в последний раз крайнюю позицию и поплёлся обратно, заглядывая под каждый куст. Только для того, чтобы убедиться, что мразотная посадка продолжает насмехаться надо мной. Потому что дошло до моментов, когда мне начали казаться бутылки в каждом закутке, спрятанные под кустарником. И они там даже были – но пустые.

Вернулся в бункер. На очевидный вопрос напарника в молчании спустился вниз и разулся. Война отпустила меня живого, щёлкнув по носу. Но целого и невредимого. В очередной раз.

Четвёртый день был максимально серым во всех отношениях. Даже погода: из здоровенной свинцовой тучи лил дождь. Работать не хотелось совершенно. Состояние было максимально наплевательское ко всему окружающему, да и к себе самому тоже.

На завтрак Шалом приготовил пачку галет и полкружки чая на двоих. Воды оставалось на четверть бутылки. Было чёткое понимание, что с завтрашнего дня мы либо начнём пить из бутылочной крышечки, либо рискнём пробежать через простреливаемое пространство прогала. И вот насчёт второго решения были какие-то противные ощущения, что не стоит повторять. Хотя было очевидно, что если вчера мне не повезло, то в другой раз противник мог и не стрелять по тропе, пока я или напарник полезли бы за водой. Но предчувствие на войне штука такая – его лучше послушать и словить паранойю лишний раз, чем проигнорировать. Хотя с паранойей лучше не увлекаться, а то можно с катушек слететь. И без неё поводов хватает умом тронуться.

На узле связи, куда я пришёл за аккумуляторами, кое-что поменялось. Вместо убывшего на ТЭС Гамми в помощь к Ремарку приехал Чип. Что было отличным признаком, потому что помогать он ему мог только в одном – сворачивании аппаратуры перед убытием в тыл. Что пацаны мне и подтвердили. Вроде как ещё оставались какие-то люди и расчёты, которых необходимо было вывести в течение дня. Для чего точка связи четвёртого штурмового должна была функционировать. Ну а нас не меняли потому, что корректировщики с третьего ещё не прибыли. Так что мы могли только ждать.

С чем я и вернулся к Шалому. Уж не знаю, как проходила ротация, когда и куда заходили подразделения третьего штурмового, но на укрепе, кроме нас и обитателей узла, будто бы никого не осталось. И новых людей не прибавилось. Это я к тому, что никто не пришёл с бутылкой воды в рюкзаке, которую можно было бы поклянчить.

Серый и скучный день тянулся неимоверно долго. Я раза три за всё время выходил по радейке на Ремарка с Чипом, чего ранее не по делу никогда не делал. Естественно, на все мои вопросы они отвечали «не знаем». А иначе и быть не могло.

Корректировщики с третьего штурмового прибыли во второй половине дня, часа в четыре. К тому моменту мы с напарником допили последнюю воду и буквально сидели на чемоданах. Оставалось свернуть только оборудование, необходимое для работы, – связь по большей части. Кстати, её установку я вам так и не описал. А зря, интересный момент пропустил.

После того как мы переехали в наши личные апартаменты, Шалому пришлось изрядно полазать по крыше бункера. Пока приладил антенну, пока закрепил её на каком-то коротком столбе. Чертыхаясь и матерясь, готовый в любой момент упасть, напарник справился минут за пятнадцать. К счастью, тогда в нашу сторону не смотрел никто любопытный и тяжеловооружённый, так что всё обошлось.

Расчёт коллег состоял из трёх человек. Из которых я совершенно неожиданно для себя узнал двоих: то были те самые пацаны с первых дней учёбы возле Углегорской ТЭС, которые к моему прибытию уже частично освоили программу. Третьим типом с ними был «кашник», приставленный в качестве обучаемого.

Необходимая ремарка, чтобы вам было понятно то, что с ними случится на следующий день после нашего убытия: ребята до этого весь сентябрь проработали из Кодемовского укрепа, что находился южнее нашего участка фронта. Работали они с отдельного блиндажа на восточной стороне укрепрайона, со ската холма. То есть от противника были укрыты местностью лучше некуда и визуально, и физически – все прилёты в район приходились на вершину укрепа западнее их либо уже перелетали сильно дальше. А потому они весь месяц чувствовали себя весьма вольно в плане личной безопасности. Когда мы с напарником ходили в Кодему к Эйсу, то я их видел возле того блиндажа. Пацаны сидели в тапочках и футболках на улице без брони и как-то вальяжно, что ли. По ним было видно, что у них так каждый день проходит. Не хватало только кальяна у входа в яму для полной идиллии.

Но печальный эпизод с ними случится позднее, а пока мы встречали гостей как индейцы конкистадоров. Буквально в тот вечер к нам блиндаж зашла цивилизация. Свежие с отдыха люди, побритые, в ЧИСТОЙ, постиранной одежде и явно недавно мывшиеся. Серый никакущий день сразу осветился заходящим солнцем, и повеяло свежим ветерком. Но не это главное, естественно. Мы тут же накинулись на их воду, осушив на пару целую бутылку воды. А ещё у них при себе был самый настоящий, ещё не вскрытый, зелёненький паёк. Тот самый. В котором лежала концентрированная глюкозная кома. Ещё что-то, конечно, но я про это моментально забыл.

– Пацаны, а можно у вас паёк один армейский вскрыть?! – Я произнёс эту фразу с какими-то ненормальными глазами и слегка истеричным тоном.

– Конечно, – ответил один из парней, поглядывая на меня, как на душевнобольного.

– Ты поспокойнее-то, – вполголоса сказал мне напарник, который сам еле сдерживался. – Как будто ты не паёк съесть хочешь, а их самих, – добавил он, торопливо разрывая коробку.

Высыпать вскрытый пакетик сухого «лимонада» прямиком в глотку мне помешала только вода, стоящая рядом. Я торопливо развёл порошок в наполненной кружке и чуть ли не залпом её осушил. Сахар и лёгкая кислинка ударили в голову так сильно, как никакой энергетик за все дни сидения на укрепе до этого. Меня моментально повело от прихода глюкозной комы – закружилась голова, тело чуток полегчало. Наверняка я сполз по стенке и завалился на Шалома, сидящего рядом. Но это неточно.

А ещё это был чуть ли не единственный момент за весь первый выход, когда не напарник меня знакомил с другими людьми, а наоборот. Хоть и в последний день на укрепе, но таки мы нашли наёмников, чьи позывные представлял я.

Мы вышли по радио на наших связистов и спросили, можно ли нам сниматься и когда выдвигаться в тыл. На что получили неприятный, но вполне ожидаемый ответ – сидите пока, команды уходить не было. Но запах ротации уже не просто витал в воздухе, а манил нас лёгким ветерком уходящего дня. Так что мы принялись собирать оставшиеся вещи и снимать большую радиостанцию с антенной.

Во время сборов мы наблюдали обратный процесс со стороны сменявших нас товарищей. И он ни мне, ни тем более опытному Шалому не понравился совершенно. У расчёта третьего взвода была уже знакомая мне приблуда – хороший дальномер на треноге. Который «кашник» принялся устанавливать прямо на бруствере окопа, в паре метров от входа в бункер.

– Пацаны, тут вообще-то стреляют.

– Да мы знаем.

– Вы бы так не ставились на открытке, прилетит мигом.

– Да нормально, тут пара километров, кто увидит-то?

– …!!!

– К тому же он над окопом будет еле торчать, сверху ещё сеткой накроем…

– Тут ПТУРы да кассеты над головой летают каждый день, «птички» вражеские.

– Хорошо, мы учтём.

Увы, не учтут. Через пару часов после описываемых событий нам с напарником наконец-то дали отмашку. Довольные и счастливые, мы двинулись на узел связи, куда нам сказали прибыть. Там суетящиеся Ремарк и Чип вручили нам немного связистских пожиток, потому что сами всё своё имущество за одну ходку дотащить были не в состоянии. После чего отправили нас на точку в трёх-четырёх километрах в тылу. На которой мы должны были дожидаться машины.

Нагруженные, как сытые и, что самое главное, напоенные слоны, мы попрощались с Отрадовским укрепом навсегда. Я не могу сказать, что испытывал какие-то тёплые чувства относительного этого места. Конечно, житьё в бункере было светлым пятном среди черноты прошедших недель, но его не хватало, чтобы разбавить бочку дёгтя. Грязевое месиво, хлюпающее и вечно голодное, стремящееся утопить тебя в своих склизких и холодных объятиях. Гибель близких и хороших людей, которых карнавал смерти вокруг забирал бессистемно и, что самое страшное, совершенно обыденно. Перманентная общая усталость, которая накапливается внутри, вдавливает в самого себя, закрывает твои переживания и твою личность в каком-то коконе. Который заботливая война поглаживает своими костлявыми лапами изо дня в день. Баюкает и лелеет, исходя из каких-то своих абсолютно непостижимых и невозможных планов и идей, как старая мерзкая паучиха, вечно плетущая сети. В которые слетаются недалёкие и глупые мотыльки.

Впрочем, подобное я буду испытывать относительно любых мест западнее Светлика, в которых побываю за всю свою первую командировку. До конца которой оставалось ещё пять месяцев. А пока что заканчивался только сентябрь. Впереди маячила гружёная сгорбленная спина напарника, тащившего наше и связистское снаряжение. А где-то перед ним, стоило только вытянуть руку, меня ждали Октябрь и новая «развлекательная» программа.

Николаевка, третий «мавик» и его особенности, мясорубка на перекрёстке Е509 (вроде бы), заход наших частей в Андреевку и Курдюмовку. И становление меня самого как хорошего корректировщика и учителя. Одного из немногих, кому будущий начарт шестого штурмового отряда по радейке на общем канале скажет «молодец». Аж ДВА раза. Вы ещё поймёте ценность данной похвалы в ходе моих дальнейших приключений.