АНТОНИНА

— Я звоню вам сказать кое-что. — звонит мне воспитатель из детского сада.

— Жанна Петровна, я сейчас на совещании, что-то важное? — волнуюсь я, озираясь на переговорную комнату откуда слышится негромкий, но властный голос моего босса. — С Аришкой все в порядке?

— Да, с Аришей все хорошо. — отвечает воспитательница из садика, куда ходит моя трехлетняя дочка.

— Послушайте, я потом вам перезвоню. — умоляю я, потому что знаю — босс такого самоуправства не простит. А мне работу сейчас терять нельзя.

— Нет, постойте, Антонина Александровна, настаивает воспитательница, только что мне звонил ваш бывший муж.

— ЧТО⁈ — моментально превращаюсь я в комок нервов, забыв о важном совещании. — Что ему нужно? Что он хотел⁈

— Антон Дмитриевич Березин сказал, что сейчас приедет и заберет дочь.

— Нет… ни в коем случае, не отдавайте ему Аришку! — вмиг пересыхает у меня в горле.

— Я не могу не отдать. Он отец. Вы же знаете, у него есть постановление от суда. — шепчет в трубку Жанна Петровна. — Я не имею права не отдать. Но решила, что вы должны знать.

— Спасибо вам огромное, Жанна Петровна, да, хорошо, что вы предупредили меня. Пожалуйста, придумайте что-нибудь… я отпрошусь у начальства и мигом приеду.

— Уже придумала. — успокаивает меня Жанна Петровна. — Вернее, так совпало. Сейчас у детей тихий час. Они спят до трех. Я попросила его заехать после трех, чтобы Аришка выспалась и не капризничала.

Смотрю на часы на тонком запястье. Четырнадцать ноль пять. Есть время. Если поторопиться, то я успею. Должна успеть! Нельзя отдавать дочь Антону, иначе я ее больше не увижу. Бывший муж — тот еще говнюк. Всю кровь уже выпил, а все никак не успокоится!

— Спасибо вам, — от души благодарю я воспитательницу. — Сейчас же буду у вас!

Так, а теперь нужно как-то отпроситься у босса. Не могу же я просто так покинуть офис в разгар рабочего дня. Тем более, что я — правая рука босса. Я обязана сейчас быть на совещании, а я вышла в коридор, потому что увидела, что мне звонят из садика, где сейчас Аришка. Будь это любой другой — я бы не взяла трубку, дождалась бы окончания совещания. Но, так как это — воспитатель моего ребенка, мало ли что могло случиться.

Оправляю блузку и юбку и быстро вхожу в переговорную. Наши новые партнеры показывают презентацию. Босс внимательно ее изучает. Переводит взгляд на меня.

— В чем проблема, Антонина Александровна? — с раздражением в голосе спрашивает мой босс, Юсупов Григорий Андреевич. — почему вы уходите в разгар совещания?

Босс недоволен мною. Ох, плохи мои дела… Меня только недавно повысили до его помощницы, а я постоянно совершаю какие-то ошибки. Мне нельзя терять эту работу. Я снимаю жилье, мне нужно платить за съем. Мне нужно кормить, одевать и обувать дочку. Мне нужно, чтобы у меня на счетах были деньги, чтобы доказать органам опеки, что я в состоянии заботиться о ребенке после развода. А бывший муж не дремлет — он спит и видит, чтобы отобрать у меня ребенка, чтобы еще больше растоптать меня. Но пока суд на моей стороне. А вот бывший муж постоянно жалуется на меня и строчит анонимки в органы опеки, и те ходят ко мне домой чуть ли не каждую неделю. Но я не сдаюсь. Я все выдержу, чтобы моя Аришка была со мной!

— Антонина Александровна, я переслал вам в чат документы. Срочно распечатайте копии для всех партнеров.

— Григорий Андреевич… — собираюсь я с мыслями. — Простите пожалуйста, мне нужно уйти.

Босс смотрит на меня и его брови вскидываются вверх. Юсупов — очень видный, харизматичный мужчина, под два метра ростом. Симпатичный. Всегда одет с иголочки. Прическа, борода, белоснежные рубашки, начищенные до блеска ботинки. Пиджаки, галстуки, брюки — все в стоимость моей годовой зарплаты. Но характер у него — тушите свет. С другой стороны, если бы он был мягче — не достиг бы таких небывалых высот.

— В каком смысле, уйти? — спрашивает он, недовольно сдвинув густые брови.

— Мне позвонили из садика, где моя дочь. — решаюсь я сказать правду.

Босс молча смотрит на меня, и ждет что я скажу дальше.

— Моя дочь… приболела. — приходится мне соврать. — Вот, воспитательница позвонила, сказала, чтобы я забрала ребенка…

Босс отрывисто смотрит на дорогие часы на своем широком запястье, хмурится, и кивает:

— Через час чтобы были на рабочем месте.

Он меня отпустил… и аж сердце отпускает.

— Простите пожалуйста, я бы хотела остаться с дочерью дома… — решаюсь я обнаглеть до крайней степени.

— Вызовите для ребенка няню, а сама чтобы была в приемной. — непоколебим босс.

— Ладно, буду, спасибо… — бормочу я, и выбегаю из переговорной, пока он не передумал отпускать меня вовсе.

На самом деле, никакой няни у моего ребенка нет. Я еле свожу концы с концами, стараюсь, чтобы у дочери в меню было мясо, рыба, овощи, фрукты и молочка, стараюсь вовремя платить за аренду квартиры, стараюсь выглядеть прилично, хоть и покупаю самые недорогие вещи в гардероб, ведь я являюсь лицом компании и правой рукой Юсупова. А еще я стараюсь с каждой зарплаты откладывать немного на накопительный счет — чтобы в случае чего доказать, что у меня есть на что содержать дочь. Юсупов платит мне приличную зарплату, но, ни на какую няню, денег, естественно не остается. Моя мама далеко. В столице у меня кроме бывшего мужа никого не было. Поэтому и оставить сейчас Аришку мне не с кем. Но я что-нибудь придумаю! Главное, забрать ее из садика вперед бывшего.

Глава 2

ГРИГОРИЙ

Совещание затянулось. Сам лично ходил за документами, потому что моя секретарша отпросилась. Куда она там ушла? А, впрочем, не важно. Важно то, что я отпустил ее на час, и она, судя по всему, не вернулась до сих пор. Придется уволить. Я не привык к неподчинению. Не привык, когда игнорируют мои приказы.

Вхожу в свой кабинет.

И глазам своим не верю: за моим столом, в моем кожаном кресле сидит… ребенок. Девочка, лет трех-четырех. Пигалица с двумя хвостиками из белокурых волос. Беленькая, как ангелочек. И очень подозрительно мне кого-то напоминающая.

Я настолько в шоке от данной картины, что мои мозги начинают тут же усиленно соображать. Так, откуда здесь, в моем кабинете, ребенок? Один, без присмотра взрослых? Откуда он здесь взялся и где, черт возьми, его мать⁈

Еще и секретарши моей нет на месте. Так бы я ее заставил разбираться с родителями девочки, решившими подкинуть мне свое чадо.

Та-ак… а если это… мой ребенок? Вдруг, одна из моих любовниц в тайне забеременела от меня, и теперь решила подкинуть мне… мою дочь⁈

Да нет, быть такого не может, бред какой! Я всегда был слишком осторожен и осмотрителен в подобных вопросах. «Случайно» отцом я стать точно не могу. Значит, ребенок не мой. И все же, откуда он здесь⁈

Девочка, тем временем, это самое время зря не теряет. Она уже схватила мою коллекционную перьевую ручку, которой я подписываю только самые выгодные миллионные контракты и вовсю черкает ей по документам, разложенным на моем столе. Тут же берет мою печать и прикладывает к документу, который только что подписала какими-то каракулями. И все это с таким серьезным сосредоточенным лицом, что мне на мгновение становится не по себе. Ну, малявка, далеко пойдет! Раз уже в три года так уверенно в кресле гендира в документах черкает.

— Ты кто такая? — подхожу я ближе, попутно отмечая, сколько всего она уже успела «подписать» и завизировать печатью.

— Я — Ариша! — четко выговариваю букву «Р», представляется пигалица. — Арина Антоновна. — вдруг добавляет она с полной серьезностью.

Я хмыкаю. Арина Антоновна. И ведь научил же ее кто-то представляться по имени-отчеству.

— Откуда ты здесь взялась?

— Меня мама привела. — отвечает пигалица, как само собой разумеющееся.

А меня холодным потом прошибает. Неужели, правда, мне дочь подкинули⁈ Вглядываюсь в ангельскую внешность малышки, и пытаюсь отыскать собственные суровые черты лица. И, черт возьми, нахожу! Малышка и впрямь, на меня чем-то похожа. По крайней мере характером, и тем, как она уверенно держится в директорском кресле, держит дорогую ручку, и «подписывает» контракты.

Я, разумеется, планировал стать отцом. В будущем. Но, если этот ангелочек с акульей хваткой — моя дочка, то… почему бы и нет? У меня сейчас нет семьи, я не женат. У меня есть девушка, но ее я не рассматриваю в качестве супруги. Но, похоже, пора остепениться, вон и дочурку уже подкинули.

Ангелочек, тем временем, визирует уже пятый контракт уверенным росчерком пера, ставит печать, и поднимает на меня свои ангельские голубые глазки:

— Кофе мне принесите. — вдруг четко требует она.

— Что⁈ — трясу я головой. Может, я приложился где башкой, а теперь мне мерещится всякое⁈ Ну откуда эта пигалица трехлетняя знает такие слова, как кофе?

— Кофе принесите мне, и побыстрее, а еще отчет распечатайте. — невозмутимо сообщает она мне. — В двух экземплярах. — добавляет, немного подумав.

Я выхожу в приемную, и беспомощно пялюсь на пустое место секретарши Березиной. Сделать ребенку кофе⁈ Бред какой, детям нельзя кофе. Может, малышка воды хочет?

Я подхожу к кулеру, беру одноразовый стакан, и наливаю воды. А у самого перед глазами проносится, как же я теперь стану жить в качестве отца. Это ведь надо дочку в сад отправить, да не в абы какой, а в самый лучший. Далее, кружкИ всякие. Английский, карате, фехтование… моя дочь должна быть развитой всесторонне! А потом, школа. Разумеется, частная. Лучшие преподаватели, репетиторы. Потом университет. Образование экономическое. Потом стажировка в моей компании. Вот дочь делает успехи, и я отдаю ей бразды правления. Далее, ее свадьба. Только самый лучший кандидат. Проверенный, успешный, разумеется, абы кому дочь я не отдам. Потом внуки, правнуки…

Стакан воды полон, и я отношу его пигалице.

— Спасибо. — вежливо, но отстраненно отвечает девочка. — Поставьте чашку на стол, и распечатайте мне отчет.

Я даю стакан ей прямо в руки, потому что боюсь, что она может залить мой ноутбук и остальные документы.

— Кто твоя мама?

Девочка не успевает ответить, как в мой кабинет вихрем залетает… Березина! Моя секретарша.

— Господи… — хватается она за сердце, увидев девочку, сидящую за столом с ручкой и водой в одной руке, и с печатью, в другой. — Аришка, ты что здесь… О, Боже, я же сказала тебе посидеть в приемной тихонечко, а ты…

Я кашляю. И начинаю вдруг все понимать.

Березина с опаской переводит на меня взгляд.

— Григорий Андреевич, простите Бога ради… я вышла на секунду, погреть Аришке пюре, я… не думала, что она…

Березина подхватывает девочку на руки. Вода из стакана выливается на мое кресло. Оставшиеся капли окончательно добивают мои документы.

— О, Господи, простите, я сейчас все уберу… — мямлит Антонина, видя, что произошло. — Григорий Андреевич…

Я выставляю руку вперед, чтобы она замолчала и перестала кудахтать.

— Займитесь ребенком. — хмуро приказываю я. — И вызовите уборщицу.

Березина испуганно вылетает из кабинета с моей дочерью на руках. Ведь я уже все распланировал, и садик, и школу, и свадьбу, и внуков… а она оказалась дочкой моей секретарши. А значит, я — точно не могу быть ее отцом, ведь с Березиной меня связывают только деловые отношения. Эх, а какой мог бы быть поворот!

Глава 3

АНТОНИНА

Бывший муж так и не позвонил, хотя я тряслась весь остаток дня вечера. Так же я боялась, что Антон Березин заявится к нам домой и учинит дикий скандал, но… вечером было тихо.

Конечно, у меня есть полное моральное право не открывать дверь и не поднимать трубку, если я не хочу видеть бывшего, но, как показала практика, лучше отвечать и открывать, так как мстит он потом самым гнусным способом.

От нервов у меня колотится и побаливает сердце. Мало того, что бывший в который раз истрепал все нервы, так еще и произошедшее на работе окончательно подкосило меня. Я как вспомню, что Аришка учинила в кабинете Юсупова, так ком к горлу подступает. И здесь, разумеется, нет никакой Аришкиной вины. Я виновата целиком и полностью. И если Юсупов меня завтра уволит… я его пойму. Но мне нельзя! Нельзя терять эту работу, только не сейчас!

И Аришку завтра в садик нельзя отводить. Бывший муж недаром затих. Это — не потому, что он передумал забирать Аришку, о, нет. Это затишье перед бурей! Я нутром это чую.

Самой мне остаться дома с Аришкой не вариант. Еще после всего, что произошло, на больничный уходить? Да босс мне такие рекомендации прикажет написать, что меня даже уборщицей ни в одну приличную компанию не возьмут…

Одну Аришку я тоже не оставлю. Выход у меня только один. Позвонить Маруське. Маруська, это моя младшая сестра. Вдруг она согласится приехать и пожить у меня на недельку? Она работает посменно. Три через три, или что-то такое.

Но сначала, надо хоть немного успокоиться и позаботиться о себе. Аришку я уложила спать, а сама иду на кухню — заварить себе большую кружку зеленого чая с мятой. Потом иду с этой кружкой в ванную. Набираю полную ванну теплой воды, щедро наливаю душистой пены, и окунаюсь.

Все же вода снимает весь стресс. Я чувствую, как гудят ноги, как ноют плечи и спина, чувствую, как нервы потихоньку успокаиваются. Пью чай. И только после этого набираю Маруську.

— Привет, сестра, что-то тебя давно не слышно! — тут же отзывается жизнерадостная Маруська.

— Как мама, как папа? — быстро спрашиваю я.

— Они — нормально. По всему дому у нас огурцы, помидоры и прочая рассада — нигде нет свободного места. К дачному сезону готовятся.

— Передавай им привет. — прошу я. — А как ты сама?

— Ну… так себе. — отвечает Маруська.

— А что случилось? — волнуюсь я.

— Уволили меня. — мрачно отвечает сестра. — Выжили. Нагрубила я покупателю. Потому что приставал! — тут же оправдывается она. — Старый пузатый лысый дед! Фу! Представь, мне двадцать, ему — лет восемьдесят! И подкатывает ко мне, да еще мерзко как! Я сказала ему, чтобы на кладбище валил, а не к молодым девушкам лез, так он так оскорбился! На меня три листа жалобы написал, и хозяин выгнал. Вот так! Теперь новую работу ищу… не хочу больше в магазине работать. Ненавижу работать с людьми!

— Ох, Маруська, какой кошмар! — сочувственно произношу я. — А дед этот… — маразматик старый! Все ты правильно ему высказала.

— Тонька, да ладно! А ты сама-то как? Как там наша Капризулька поживает?

— Маруська, ты даже не представляешь, что сегодня произошло… — тяжко вздыхаю я.

— А ну рассказывай! — требует сестренка.

И я рассказываю. Все, без утайки.

— Что, прямо весь ему кабинет Аришка разнесла? — не верит Маруська.

— Не весь, но… документы важные попортила. Ручку его где-то достала коллекционную, которой он выпендривался и документы подписывал. Все исчеркала ею. Потом, схватила его личную печать, и все завизировала…

— Во дает! — с восхищением смеется Маруська.

— Я как увидела, что Аришка за его столом сидит с ручкой и печатью, так меня чуть инфаркт не хватил! — совершенно без преувеличений отвечаю я. — И генеральный стоит и на все это смотрит обалделыми глазами.

— А потом он что? Сильно ругался?

— Нет. — говорю. — Слова не произнес. Но, по мне, так это еще хуже. Завтра просто уволит и все… лучше бы сегодня проорался на меня, выпустил бы свой пар, а так… злобу копит.

— Ну ты так сразу не расстраивайся, — пытается меня успокоить Маруся. — Завтра придешь на работу, как ни в чем не бывало, он даже не вспомнит…

— Маруська, ты всегда такая оптимистка…

— Ну, это же ребенок, он должен понимать, что Аришка это не со зла сделала.

— Так он не на нее злится, а меня уволит.

— Не уволит. Ты ведь предупредила, что тебе нужно в садик за дочерью, а он сказал, на работу вернуться. Куда ты должна была, по его мнению, дочь деть? Сам виноват, что не отпустил тебя домой с ребенком.

— Он сказал няню вызвать. — нервно отвечаю я.

— Ага. А еще горничную и личного шеф-повара. — хмыкает сестра.

— В общем, Маруся, я что звоню. — перехожу я к самому важному. — Аришку в садик я пока не поведу. Потому что Березин может ее забрать в любой момент. Он — отец, у нас совместная опека. Березин с постановлением суда в садик ходит и воспитательнице в лицо тычет, что может беспрепятственно забирать дочь, когда ему вздумается. Надеюсь, через неделю он успокоится и отстанет от нас на какое-то время.

— Ну так больничный возьми, и сиди с Аришкой. Как раз и твой босс поостынет.

— Не могу. Тогда он точно уволит… — всхлипываю я.

— И что ты предлагаешь?

— Маруська… у меня одна надежда, только на тебя!

Маруська думает несколько мгновений. Я не тороплю.

— Маруська, приедь к нам хотя бы на неделю. — прошу я. — Я оплачу тебе дорогу. Свой диван тебе уступлю, сама на полу буду спать. А ты присмотришь за Аришкой, пока я на работе. Маруська, только тебе могу доверить дочь, ты ведь ее родная тетя.

— Ну-у-у… ладно… — неуверенно протягивает Маруська. — А может, я и работу в столице найду…

— Конечно! — тут же поддерживаю я сестру. — Работу подыщешь, а жить пока у нас будешь.

— Когда мне приехать?

— Завтра. — отвечаю я. — Маруська, я на работу в восемь тридцать из дома выхожу. К этому времени ты должна уже быть у нас.

— Так… мне ехать где-то час двадцать на электричке, — быстро прикидывает сестра, — потом на метро минут сорок. Итого в пять утра я должна уже быть на вокзале.

— Да, Маруська, собирай вещи! Я тебе этого Маруська, никогда не забуду! — облегченно выдыхаю я.

— Да ладно, сестренка, друг дружку выручать нужно. Сегодня я тебе помогу, а завтра ты меня выручишь.

— Точно, сестра, даже не сомневайся!

Глава 4

АНТОНИНА

Утром Маруська не подводит меня. В восемь пятнадцать она уже на пороге моей съемной однушки с дорожной сумкой в руках. Я от души благодарю ее и провожу ей краткий инструктаж на счет того, чем покормить Аришку на завтрак и обед. К ужину я уже должна вернуться, и сама приготовлю что-то нам всем.

Потом бужу Аришку и объясняю, что тетя Маруся посидит с ней. Аришка радуется.

После этого со спокойной душой бегу в метро. Полчаса утренней толкотни и я уже в офисе. И тут, пока я поднимаюсь в лифте, меня накрывает паника: я сейчас должна встретиться лицом к лицу с боссом и объясниться с ним на счет вчерашнего.

— Хоть бы он меня не уволил… Хоть бы он меня не уволил… — повторяю, как мантру, как заклинание.

Вхожу в приемную. Под дверью в кабинете генерального горит полоска света. Он уже на работе. Снимаю пальто и у меня трясутся поджилки. Надо было с утра не кофе пить, а чай с мятой. Я и так волнуюсь, а тут еще кофе…

Вешаю пальто в шкаф, убираю сумку, включаю компьютер и раскладываю свои вещи — в общем, тяну время перед экзекуцией на ковре у босса, как умею.

— Антонина Александровна! — ожидаемо оживает переговорная кнопка на моем столе. — Зайдите.

Я вздрагиваю. По механическому голосу босса мало что понятно. Но, думаю, ничего хорошего меня не ждет.

— Хорошо… — дрожит мой голос. — Вам кофе сразу приготовить?

— Позже. — отрезает босс. — Зайдите сами.

Плохой знак. Плохой. Босс кофе обожает! Пьет его литрами с утра до вечера. А тут, видите ли, не захотел.

Ну ладно, Тонька, взбодрись! — приказываю я самой себе. — ну уволит он тебя, что с того? Любую проблему можно решить. Хватит трястись, как волчий хвост на морозе!

Оправляю блузку и юбку, и иду к боссу. В его кабинете, просторном и светлом, залитым утренним солнцем царит чистота, и приятный запах. Ничего из того, что свидетельствовало бы о вчерашнем погроме — не осталось. Юсупов, в белой рубашке, в галстуке, как всегда невозмутимо восседает в своем кожаном кресле, будто на троне.

— З…здравствуйте, Григорий Андреевич… — заикаюсь я.

— Доброе утро. — холодно отвечает он мне, внимательно изучая мое лицо.

Я вся краснею, от кончиков ушей и до пальцев. Никогда до этого времени он меня так пристально не разглядывал. По крайней мере я такого не замечала. Обычно Юсупов лишь мазнет по мне взглядом, не задерживаясь и переводит его на что-то более значимое.

Может, он ждет от меня извинений? Да, конечно, надо извиниться за вчерашнее.

— Григорий Андреевич, я хотела… извиниться за вчерашнее… — заикаясь дрожит мой голос. — Простите пожалуйста… такого больше не повториться… Я…

— Довольно. — холодно обрывает он жалкие попытки моих оправданий. Прищуривается. Прямо в глаза смотрит.

Ежусь. Комкаю край своей блузки еще больше.

— Скажите мне, Антонина Александровна, лучше вот что… — медленно проговаривает он, не спуская с меня глаз.

— Что…

— Мы с вами, кхм, нигде не встречались, кроме этого офиса? Года четыре назад?

Глава 5

ГРИГОРИЙ

Лицо Березиной вытягивается.

Ну а что, вполне закономерный вопрос. Вчера, когда я все же отпустил Березину с дочкой пораньше, то, первым делом, пока отмывали мое кресло и приводили в порядок документы, наведался в отдел кадров. За личным делом моей секретарши.

Семейное положение — разведена.

Есть ребенок, дочка. Месяц назад ей исполнилось три года. Прибавляем сюда девять месяцев в утробе матери, и получаем, плюс-минус четыре года. Уж очень дочка секретарши на меня похожа, а уж по манерам поведения — так вылитая моя копия. По крайней мере, очень похожа.

Смотрю на лицо Антонины не отрывая взгляда. Решаю, могла бы она мне понравиться, как женщина. Могла бы. Она — симпатичная, красивая, я бы даже сказал. Стройная. Фигура ладная. Все как нужно, чтобы зацепить мужской взгляд.

— Нет, Григорий Андреевич. — произносит она, смущаясь. — Мы с вами точно не могли встретиться четыре года назад.

Это — правда. Такую я бы наверняка запомнил. Уж не совсем я кретин, чтобы забыть ту, с кем спал. Но, черт возьми, уточнить было не лишним.

Березина продолжает смущенно глядеть на меня своими большими испуганными глазами темно-синего цвета. Боится, что я ее уволю. Я знаю это. И уволил бы. Я очень на нее разозлен за вчерашний поступок. По ее вине были испорчены и загублены важные документы. Да и сам факт того, что она оставила ребенка без присмотра в моем кабинете просто ужасен! Мало ли что у меня на столе могло быть в тот момент.

Надо наказать Березину, чтобы впредь не повторяла таких ошибок.

— Будут ли какие-то указания, Григорий Андреевич? — блеет Антонина.

— Будут. — твердо отвечаю я. — Идите в отдел кадров.

Березина сглатывает.

— Скажите Нине Алексеевне, чтобы подобрала вам помощницу.

— П… помощницу? — заикаясь, переспрашивает она.

— Именно.

— Но… я справляюсь, Григорий Андреевич! Честное слово, такое больше не повторится!

— Вы, работаете со мной не так давно, — вкрадчиво отвечаю я, — И, вероятно не в курсе, что мои приказы не обсуждаются?

Березина жадно ловит воздух, вдыхает, и растерянно кивает.

— Выполняйте! — холодно отдаю приказ и опускаю взгляд к отчетам.

Березина выходит из моего кабинета, тихо цокая каблуками, и оставляет после себя ненавязчивый цветочный аромат. Хм… а я раньше не замечал, какой потрясающий у нее парфюм! Впрочем, я ее до вчерашнего дня вообще не замечал!

АНТОНИНА

Он — чудовище!

Боже, какое же он все-таки чудовище! Ведь неспроста мне решил помощницу подобрать. Это чтобы я ее всему обучила, а потом Григорий Андреевич просто меня уволит. Выкинет из компании без выходного пособия.

Но, приказ есть приказ, и я покорно бреду в отдел кадров.

— Помощницу хочет? — удивленно вскидывает брови Нина Алексеевна, наша кадровичка.

— Угу.

— А что ты такого сделала, Антонина?

— Вчера кое-что произошло. — признаюсь я. — Босс мною недоволен. Поэтому отдал такое распоряжение.

— Поэтому Юсупов вчера заходил, твое личное дело брал.

— Он взял мое личное дело⁈ — переспрашиваю я со все нарастающей тревогой.

Нина Алексеевна кивает.

— Он меня уволит. Теперь я это понимаю.

— Ох, Антонина… — вздыхает Нина Алексеевна. — У тебя самое лакомое местечко. Тихо, тепло, красиво и уютно. А еще зарплата хорошая.

— Это верно.

— Ну как можно совершать ошибки на твоей должности? — сердобольно сокрушается Нина Алексеевна.

— Так случилось. Что теперь поделать?

— Ладно. Подберу нашему генеральному дурочку. Чтобы на твоем фоне особо не выделялась.

— Мне сейчас только этого не хватало, Нина Алексеевна, у меня и так столько проблем! — признаюсь я.

— Я все сделаю, как надо. — кивает добрая кадровичка. — А ты будь начеку. Перестань совершать глупые ошибки.

Легко сказать… Порой, ошибки вообще от меня не зависят.

Глава 6

ГРИГОРИЙ

Конец рабочего дня.

Я снимаю очки, тру уставшие, потерявшие резкость глаза от долгого глядения в экран. Встаю, разминаю затекшую спину, и подхожу к окну во всю стену. Закат догорает последними лучами, освещая город внизу.

Надо поехать в зал. Что-то я в последнее время заработался и забросил занятия боксом. Надо уделять время спорту, а то не ровен час отращу себе пузо. А мне нельзя расслабляться. Я еще даже не успел жениться. Поэтому, мне рано терять форму.

Выключаю компьютер, закрываю крышку ноута, подхватываю планшет, и иду к двери. Приоткрываю ее.

Березина! Она еще тоже не ушла. Стоит у окна, зажав телефон плечом. Ее плечи мелко трясутся, будто она плачет.

Я хочу было пройти мимо, кинув короткое слово прощания, но что-то в ее фигуре, хрупкой и миниатюрной, застывшей на фоне заката, заставляет меня остановиться. Мои сотрудники ранее не позволяли проявлять себе эмоции при мне. Тем более, плакать. Но, Березина, к ее чести, и не рыдает в моем кабинете, так, мелко дрожит в своей приемной у окна. Оглаживаю взглядом ее фигуру, задерживаясь на пояснице, и на том, что пониже, что скрывается за строгой офисной юбкой-карандаш. Силой заставляю себя поднять взгляд выше.

— Нет, Антон, я не скрываю от тебя дочь! — тихо, но со злостью говорит Березина дрожащим голосом. — Ариша заболела!

Хм… Ариша… эта вчерашняя пигалица, которая попортила мне документы и кресло. Вчера она была здорова. Интересно, чем могла заразиться?

— Я хорошо за ней смотрю! Она в садике подхватила инфекцию. Там полгруппы болеют.

Слышно, что Березина возмущена словами собеседника.

— Не надо к нам приходить. Детские инфекции очень заразны! — продолжает дрожать Антонина. — У тебя потом будут две недели сопли литься, и температура под тридцать семь!

Ого, температура под тридцать семь — это мощно! Я, как и многие, умираю при подобной температуре.

— Вот выздоровеет она и придешь, навестишь.

Ее собеседник рычит в трубку, я не могу разобрать, что.

— Да пошел ты! — едва слышно отвечает Березина, скидывает звонок, и закрывает лицо руками.

Мне становится невыносимо. Я растерян, и не знаю, как отреагировать. Невольно стал свидетелем чужой сцены. К себе не могу вернуться, и пройти мимо, тоже не могу.

Кашляю.

Березина подскакивает от неожиданности и поворачивается в мою сторону.

Тушь размазана, пухлые губы трясутся и неестественно блестят, будто она искусала их во время разговора. Глаза яркие, синие, испуганные.

— Григорий Андреевич… простите… — шепчет Березина, — я не думала, что вы…

— У вас что-то произошло? — прерываю ее.

— Мой бывший муж… — всхлипывает девушка, — Простите, это непрофессионально.

— Что верно, то верно. — соглашаюсь я. — Вам требуется помощь?

— Нет, нет, что вы! — качает головой Антонина. — С вашего позволения, я приведу себя в порядок.

И убегает из приемной, точно ошпаренная. Только и слышу, как быстро цокают ее каблуки по мраморному полу холла.

Хмурюсь.

Значит, ее бывший муж доводит ее до слез. Интересно, как часто? Как она назвала его? Антон? Хм… похоже, он тот еще… Антон!

Ухожу, чтобы не смущать секретаршу, когда она вернется из туалета. Пусть спокойно домой уходит, а то досталось ей сегодня и от меня, и от бывшего мужа, да еще и дочка заболела.

И тут мне в голову прилетает мысль: может, Березиной помощь нужна? Может, какие-то лекарства для дочери? А потом я одергиваю сам себя: ты чего, Григорий, с дуба рухнул? Зачем не в свое дело лезешь? Она — секретарша, ты — генеральный директор. Не положено тебе в личные дела подчиненных лезть!

Злюсь на себя, и выхожу из приемной.

Спускаюсь, выхожу в прохладный вечерний воздух, иду на парковку. Сажусь за руль. Перед глазами все та же испуганная трясущаяся Антонина. Может, все-таки стоило ей помочь?

Так, стоп! Я предлагал. Она отказалась.

Завожу мотор и еду в спортзал. Нужно взбодриться.

Глава 7

ГРИГОРИЙ

Я молча иду к шкафчикам, скидываю куртку, затягиваю бинты на кистях туже, чем нужно.

В зале почти пусто. Только у ринга возится Алексей — мой тренер, мой старый приятель и человек, который слишком давно меня знает, ведь я не первый год в боксе.

Он поднимает голову, видит меня и сразу усмехается.

— О, гляди-ка. Пришел, наконец. Сколько лет? Сколько зим?

Я не отвечаю. Натягиваю перчатки, выхожу на мат и без разминки заряжаю по тяжелому мешку. Глухой удар проходит по залу, как выстрел в подвале. Потом еще один. И еще.

Мешок качается, цепь скрипит.

— Прекрати лупить, как грузчик на разгрузке, — лениво говорит Лёха, подходя ближе. — Ты не дрова рубишь. Корпус. Ноги. Думай.

Я добавляю двойку, апперкот, левый боковой. Слишком жестко, слишком близко, слишком зло. Он ловит мешок ладонью, останавливает.

— С кем дерешься?

— С работой.

— Врешь.

Я смотрю на него. Тренер кивает на мои перчатки.

— Когда тебя бесит работа, ты молчишь и работаешь чище. А когда тебя переклинивает, ты начинаешь ломать ритм. Как сейчас.

Я сжимаю челюсть.

— Держи лапы.

Он пожимает плечами, надевает лапы и встает в стойку.

— Давай. Только не устраивай истерику, а то я тебя уважать перестану.

Я иду вперед сразу, без сигнала. Джеб, кросс, боковой в корпус. Тренер отбивает, двигается легко, почти лениво. Это раздражает. Я ускоряюсь, добавляю серию, вкладываюсь в правую. Он чуть смещается, и мой кулак вскользь срывается мимо.

— Вот, — спокойно говорит он. — Уже лучше. Почти попал по собственным проблемам.

— Заткнись.

— Не могу. У меня профессия разговорчивая.

Он дает мне короткий ответ в плечо лапой, как щелчок. Не больно, но обидно. Я снова иду вперед. Дыхание быстро становится тяжелым. Пот катится по вискам. В голове вместо счета ударов вдруг всплывает её лицо — светлое, упрямое, с прямым взглядом, который в обычный день я бы назвал дерзким. Сегодня оно почему-то не дает мне покоя.

Я промахиваюсь еще раз.

Алексей опускает лапы.

— Так. Стоп.

— Не стоп.

— Стоп, я сказал.

Я делаю шаг назад, шумно выдыхаю. Он смотрит внимательно, не как тренер — как человек, который видит трещину в броне и не собирается делать вид, что все нормально.

— Кто она? — спрашивает он.

Я усмехаюсь без веселья.

— С чего ты взял, что это она?

— Потому что из-за денег ты не бесишься, из-за дел не мечешься, а из-за людей вообще давно не дергаешься. Значит, женщина.

Я стаскиваю капу, сплевываю в урну и беру бутылку воды.

— Ты слишком умный для человека, которого били по голове пятнадцать лет.

— Это как раз тренирует наблюдательность. — Он молчит секунду. — Она замужем?

Я смотрю на него так, что любой другой затыкается. Алексей только хмыкает.

Я отвожу взгляд. На секунду передо мной снова встает она — хрупкие плечи, сотрясающиеся от плача, понурая фигура, заплаканное лицо.

— Она — проблемная. — говорю я, сам не понимая, зачем вообще это говорю.

Лёха присаживается на край ринга, стучит лапой о колено.

— А ты уже собрался решать ее проблемы?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Я закручиваю крышку на бутылке так, что пластик хрустит.

— Просто есть женщины, у которых постоянно что-то случается.

— И тебя это задевает? Заставляет включить режим спасателя?

— Меня это не касается.

— Конечно, — кивает Лёха. — Именно поэтому ты приходишь сюда в девять вечера и пытаешься забить мешок до смерти.

Я натягиваю перчатки плотнее и снова поднимаю руки.

— Еще раунд.

— Думаю, на сегодня с тебя хватит.

— Держи лапы, Лёха.

Он вздыхает, но встает.

На этот раз начинает он. Заставляет меня двигаться, работать на ногах, возвращать руки к голове, не проваливаться после удара. Минуты через две я ловлю ритм. Мир сужается до его команд, моей стойки и короткого стука подошв о покрытие. Так всегда и должно быть. Просто, честно, без лишнего.

Потом он неожиданно выбрасывает левую лапу, как встречный удар. Я машинально отклоняюсь, но поздно. Касание приходится в скулу.

— Черт, — цежу я.

— Вот именно, — говорит он. — Ты снова не здесь.

Я замираю, тяжело дыша. Сердце колотится не от нагрузки — от злости на самого себя.

Лёха опускает руки.

— Послушай. — Голос у него становится тише. — На кой черт тебе проблемная баба? За тобой вон модели табунами бегают, согласные на все.

Я коротко смеюсь.

— Очень ободряюще.

Он смотрит на меня еще пару секунд и кивает в сторону канатов.

— Последний раунд. На технику. Без геройства.

Мы работаем молча. Чисто, сухо, почти без эмоций. Только в самом конце, когда я ловлю нужную дистанцию и ровно вкладываю правую в центр лапы, Лёха одобрительно крякает:

— Вот. Наконец-то ты вернулся.

Но он ошибается. Я никуда не возвращаюсь.

После тренировки я долго сижу на скамье в раздевалке, локтями в коленях, слушаю, как в трубах шумит вода. Телефон лежит рядом экраном вверх. Черный. Тихий. Я знаю, что она не позвонит. Хотя и знает мой личный номер. Да, она — проблемная, но предпочла не посвящать меня в них.

Может, и к лучшему. Может, Леха и прав. Зачем мне чужие проблемы? Своих, что ли мало? Но все эти мысли разбиваются точно воды о скалы, едва мне стоит вспомнить о ее заплаканном лице.

Глава 8

АНТОНИНА

— Тонька, ты чего такая, будто в воду опущенная? — интересуется Маруська.

Мы с сестрой наблюдаем за тем, как Аришка собирает конструктор, сидя прямо на ковре. На фоне включен мультик, на который Аришка поглядывает одним глазом.

— Антон звонил. — тихо отвечаю я сестре.

Та округляет глаза.

— Что ему нужно? — еще тише спрашивает она.

— Как, что? Испортить мне настроение, конечно же. Запугать. Ввести в ступор. Что ему еще от меня может понадобиться?

— А ты что?

— Я ответила, что Аришка болеет, и что навещать ее пока не нужно.

— Ну и правильно.

— Он ответил, что я плохо смотрю за дочерью. Ну, представь? Я, и плохо смотрю за Аришкой! Это немыслимо!

— Мы все прекрасно знаем, что ты — отличная мать. И он тоже прекрасно это знает. Просто вредничает.

— Пошел он, подонок конченный! — говорю я, и прикусываю язык.

Хорошо, что Аришка полностью погружена в конструктор и в мультик, и не прислушивается к нашим разговорам.

— А шеф твой что?

— Там тоже полная ж… жесть — тихо вздрагиваю я. — Он заставил меня подыскать себе помощницу. Замену мне ищет. Чтобы я ее всему научила, а Юсупов потом меня уволит.

— Он так сказал?

— Нет.

— Ну и чего ты заранее панику нагоняешь? — хмыкает Маруська.

— Потому что я знаю, как это бывает. Ты ни за что не переживаешь, игнорируешь знаки, а потом — раз и ты безработная!

— Я думаю, Тоня, все образуется. — вздыхает Маруська. — уверенна, что это — временные трудности.

— Нет ничего более постоянного, чем временное. — парирую я с тяжелым вздохом. — А еще босс застукал меня за разговором с бывшим.

— Да ты что!

— Угу. А я позорно разревелась. Прямо у него на глазах.

— Ну… бывает… ты же человек!

— Это меня Березин до слез довел. У меня уже нервный тик от него. Скоро вся трястись буду.

— Мне вот всегда интересно. — подпирает щеку ладонью Маруська. — Вот босс увидел тебя в слезах. И что? Что он сделал?

— Ничего.

— Вообще ничего? — округляются глаза Маруськи.

— Ну… спросил, может мне помощь нужна.

— А ты?

— А я убежала в туалет. Умываться. Маруська, что за вопросы? Уж не ожидаешь ли ты, что Юсупов станет вытирать мне сопли салфеткой?

— Он тебе помощь предложил, а ты убежала, дурочка! — заявляет Маруська. — Надо было соглашаться! Авось бы и впрямь помог?

— Чем?

— Вот и увидела, бы, чем! Эх ты, соломенная башка!

— Да что Юсупов может сделать против Березина⁈ — возмущаюсь я.

— Морду набить, например. — хмыкает Маруська. — Он может твоим женихом притвориться и морду набить твоему Антону, чтобы не повадно было дальше издеваться над тобой!

У меня волосы дыбом встают от Маруськиных идей. Я даже не представляю себе, как такое можно предложить собственному боссу. Он — не Вася из соседнего подъезда! Не друг детства, и даже не одноклассник! Он — совершенно посторонний мужчина при статусе, деньгах… с какой стати он будет лезть в мои семейные дрязги?

— У тебя что, босс, хлюпик? — продолжает свои безумные идеи Маруська.

— Ага. Хлюпик! — представляю я себе статного, здоровенного, двухметрового Григория Андреевича. — Он в прошлом вроде даже какой-то чемпион по боксу!

— Ох, нифига себе! — присвистывает Маруська. — Так тем более, Тонька, чего ты сопли жуешь? Пусть накостыляет твоему Антону по башке — быстро отучит его издеваться над тобой!

Глава 9

АНТОНИНА

Я выхожу из метро чуть раньше обычного, сжимаю сумку в озябших руках и автоматически проверяю телефон — уже без двадцати девять. Если быстро подняться, успею спокойно налить себе кофе до планерки.

Утро серое, влажное, асфальт на парковке блестит после ночного дождя. Около меня резко тормозит знакомая темная машина.

У меня внутри все леденеет еще до того, как открывается водительская дверь.

Антон.

Мой бывший муж. И самый настоящий кошмар.

Он выходит неторопливо, с той самой походкой, в которой всегда было что-то отвратительно самоуверенное, будто весь мир должен расступаться перед ним. Высокий, худой, сутулый. И как я только могла любить его несколько лет назад⁈ Где были мои глаза⁈ Где были мои мозги⁈

На нем черная куртка, небритое лицо, злой прищур. Он захлопывает дверь и сразу становится между мной и входом в здание.

— Ну здравствуй, — тянет он, оглядывая меня с головы до ног. — На работу собралась? Какая примерная.

Я крепче сжимаю ремень сумки.

— Отойди, Антон.

— Что, даже не спросишь, как я? — усмехается он. — Или у тебя теперь на это нет времени? Ты же у нас деловая женщина. Карьера, офис, начальство… А дочь, значит, сама по себе. Ты же сказала, что она болеет. С кем ты оставила больного ребенка⁈

Я чувствую, как в груди поднимается знакомая волна ярости. Не страха — именно ярости. За все его опоздания, обещания, исчезновения, за алименты, которые приходится выбивать, за бесконечные попытки сделать меня виноватой в его собственной никчемности.

— Не смей говорить о дочери, если опять пришел только для того, чтобы устроить сцену, — холодно отвечаю я. — Дочь с моей сестрой.

Его лицо мгновенно дергается.

— Не тебе меня учить, поняла? — цедит он и делает шаг ближе. От него пахнет тошнотворным парфюмом. — Я, между прочим, отец. И если захочу, то заберу ее себе. Очень быстро. Через суд. Через опеку. Ты вообще представляешь, что я могу про тебя рассказать?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Попробуй.

Кажется, мой спокойный тон бесит его сильнее, чем если бы я начала плакать или оправдываться. Он привык, что его запугивания работают. Что стоит ему повысить голос — и все вокруг начинают суетиться, бояться, уступать. Но это давно больше не действует.

— Ты плохая мать, Тоня, — говорит он громче. — Эгоистка. Тебе важнее строить из себя успешную, чем заниматься ребенком. Думаешь, люди не видят, какая ты на самом деле? Думаешь, твой холеный босс не знает, кого пригрел?

Я вздрагиваю не от слов, а от того, как мерзко он это произносит. А еще мне мерзко от того, что мы в разводе уже несколько лет, а он все продолжает маниакально следить за мной, за моими успехами на работе.

— Все сказал? — спрашиваю я. — Теперь убери машину и дай мне пройти.

Он коротко смеется.

— Какая смелая. И кто же тебе смелости добавил? Юсупов? Что, защищает тебя? Вряд ли! На кой ему сдалась разведенка с…

У меня темнеет в глазах от злости.

— Ты жалок, Антон.

Секунда. Всего секунда тишины.

Я вижу, как у него меняется лицо. С него будто слетает притворная насмешка, и наружу выходит то, что я слишком хорошо знаю: тупая, грязная, оскорбленная агрессия.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что ты жалок.

Он делает еще один шаг. Теперь между нами почти нет расстояния. Я не отступаю.

— Уйди с дороги, — произношу отчетливо. — Иначе я вызываю полицию.

— Вызывай, — шипит он. — Только сначала послушай: я сделаю так, что ты свою дочь только по выходным видеть будешь. Я в опеку такие бумаги отнесу, что тебя…

Он не договаривает.

Просто резко размахивается и бьет меня кулаком в висок.

Удар такой сильный, что мир ломается пополам. Я даже не сразу понимаю, что падаю. Асфальт ударяет в бок, в ладонь, в колено. В ушах стоит жуткий звон, перед глазами расплывается небо, серое, как грязная вода. Во рту металлический вкус. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идет.

Где-то сверху Антон что-то орет. Я не различаю слов.

А потом слышу другой звук — тяжелые быстрые шаги.

— Ты совсем обалдел⁈

Этот голос я узнаю мгновенно. Низкий, резкий, такой, что от него даже сквозь шум в ушах по коже проходит дрожь.

Григорий Андреевич.

Я поворачиваю голову и сквозь плывущую картинку вижу, как он буквально влетает в пространство между нами. Еще секунду назад он был у своего темного джипа на другом конце парковки — высокий, в пальто, с ключами в руке, — а сейчас уже стоит над Антоном, и в его лице нет ничего привычно сдержанного, начальственного. Только ярость.

— Ты женщину ударил? — произносит он тихо, страшно тихо.

Антон успевает только дернуть плечом.

— А ты кто такой, вообщ…

Договорить он не успевает. Кулак Григория Андреевича со всего размаха врезается в его наглую морду.

Убил⁈ Господи, о нет! Только бы босс не убил этого мерзкого ублюдка…

Глава 10

АНТОНИНА

— А ты кто такой, вообщ…

Договорить мой бывший муж не успевает. Кулак Григория Андреевича со всего размаха врезается в его наглую морду с такой силой, что Антона разворачивает и швыряет на асфальт. Я слышу хруст, вскрик, вижу брызнувшую кровь. Антон хватается за лицо, ошалело матерится, сплевывает несколько зубов на асфальт, пытается подняться, но босс делает к нему шаг — и тот вдруг сжимается, как трусливая шавка.

— Еще раз приблизишься к ней или к ребенку, — говорит Григорий Андреевич, и каждое слово падает тяжело, как камень, — я не только полицию вызову. Я тебя уничтожу. Ты меня понял?

Антон бормочет что-то невнятное, сплевывает кровь. Вся его спесь испаряется в одну секунду. Он больше не выглядит грозным. Только жалким и грязным.

Еще бы! Григорий Андреевич в прошлом боксер. Кажется, он применил какой-то прием из бокса. Применил по-настоящему. От души. Не удивлюсь, если у моего бывшего мужа помимо нехватки нескольких зубов, теперь еще и нос сломан, или серьезное сотрясение мозга.

Григорий Андреевич даже не смотрит на него больше. Разворачивается ко мне, резко опускается на корточки.

— Антонина, — его голос меняется сразу, становится низким, собранным, почти бережным. — Посмотрите на меня.

Из здания выбежали несколько охранников и сотрудниц. Охранники тихо присвистывают и матерятся, женщины испуганно охают. Юсупов не обращает на них никакого внимания.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд. Его лицо совсем близко. Суровая складка между бровями, сжатые челюсти, тревога в глазах — такая явная, что у меня на секунду перехватывает дыхание сильнее, чем от удара.

— Я… в порядке, — шепчу я, хотя сама слышу, как нелепо это звучит.

— Вы не в порядке.

Он осторожно касается моих волос у виска, и его пальцы тут же пачкаются в крови. Я вижу, как он бледнеет.

— Черт, — выдыхает он сквозь зубы. — Тошнит? Сознание теряли?

— Нет… просто голова кружится.

Я упираюсь ладонью в асфальт, пытаюсь подняться.

— Нам надо в офис. Планерка через…

Мир мгновенно качается. Парковка плывет, линии машин расползаются. Если бы он не подхватил меня за плечи, я бы снова рухнула.

— Никакой работы, — отрезает он. — Даже не думайте.

— Григорий Андреевич, правда, я могу…

— Антонина.

Он произносит мое имя так, что я замолкаю. Не как начальник. Как человек, который смертельно напуган за меня и сейчас из последних сил держит себя в руках.

Он одним движением поднимает меня на руки. На глазах у охраны и сотрудниц. Ох, какие сплетни теперь пойдут про меня…

Я инстинктивно хватаюсь за лацканы его пальто.

— Что вы делаете?

— Вам надо в больницу, — коротко отвечает он и идет к своему джипу.

От него пахнет холодным весенним воздухом, и дорогим парфюмом. Я слышу, как быстро бьется его сердце, или, может, это мое собственное отдается в ушах. Мне стыдно за свою слабость, за кровь на щеке, за то, что я прижимаюсь к нему, потому что иначе не удержаться в этой качающейся реальности. Но он несет меня так уверенно, будто я ничего не вешу.

Сзади доносится хриплый шепелявый голос Антона.

— Это не конец, Тонь! Слышишь? Я еще…

— Затккнись, — даже не оборачиваясь, бросает Григорий Андреевич.

И этого одного слова хватает. На парковке воцаряется тишина. Кивком головы Юсупов указывает охране, чтобы они убрали Антона с парковки.

Григорий Андреевич усаживает меня на переднее сиденье, пристегивает ремень сам — быстро, аккуратно, так близко, что я вижу у его виска тонкую пульсирующую жилку. Потом достает из бардачка большую упаковку влажных салфеток и протягивает мне.

— Вот. Прижмите к виску.

Я слабо улыбаюсь, хотя губы дрожат.

— Да правда все нормально… Я сейчас немного приведу себя в порядок и смогу приступить к работе.

Он смотрит на меня несколько секунд, и в этом взгляде столько усталого раздражения, тревоги и… нежности, что у меня внутри что-то болезненно сжимается.

Потом он коротко хмыкает.

— Удивительная женщина, — говорит он, заводя мотор. — У нее кровь на лице, а она думает о работе.

Я прижимаю салфетку к виску и морщусь.

— Кто-то же должен думать о планерке.

— Планерка обойдется без вас. Мир не рухнет.

— Вы недооцениваете масштаб моей незаменимости.

Уголок его рта едва заметно дергается. Почти улыбка. Но руки на руле по-прежнему сжаты слишком сильно.

Он выезжает с парковки так резко, как я никогда до этого не видела. Обычно он водит с безупречной, почти холодной точностью. Сейчас в каждом его движении чувствуется сдерживаемая ярость.

— Заявление напишете, — говорит он, глядя на дорогу.

— Что? — бледнею я от страха, что он меня уволит.

— На него. Сегодня же.

Я молчу.

— Антонина, — теперь голос мягче, — такие вещи нельзя оставлять безнаказанными.

Я опускаю взгляд на окровавленную салфетку.

— Я знаю. Но… не хочу пачкать свои руки об это… дерьмо.

Глава 11

АНТОНИНА

Больница, куда везет меня Григорий Андреевич, оказывается не обычным травмпунктом, а дорогим частным медицинским центром в стекле и светлом камне. Уже с порога становится ясно, что его здесь знают. Стоит нам войти, как администратор за стойкой мгновенно выпрямляется.

— Доброе утро, Григорий Андреевич.

— Доброе, — коротко отвечает он. — Нужен невролог, травматолог и КТ головы. Срочно. После удара.

На меня смотрят уже совсем иначе — не как на очередную пациентку, а как на человека, которого привезли под личную ответственность очень важного клиента. Мне неловко от этого внимания. От запаха антисептика, яркого света и гула кондиционеров начинает подташнивать сильнее.

— Присядьте пока, пожалуйста, — мягко говорит девушка за стойкой.

Но сесть я не успеваю. Григорий Андреевич придерживает меня под локоть, словно чувствует, что ковровое покрытие под ногами опять становится ватным.

— Осторожно, — тихо говорит он. — Не спешите.

Меня оформляют за считаные минуты. Медсестра что-то спрашивает про документы, полис, дату рождения. Я отвечаю с запинками, а потом вижу, как босс достает свою карту.

— Подождите, — тут же шепчу я. — Это же, наверное, очень дорого.

Он даже не смотрит на меня, подписывая бумаги.

— Антонина, сейчас вас лечат, а не обсуждают цену.

— Но я не могу позволить…

Наконец он переводит на меня взгляд — спокойный, но такой твердый, что спорить почти невозможно.

— Все расходы за счет компании. И, пожалуйста, перестаньте переживать хотя бы об этом.

— За счет компании? — тупо переспрашиваю я.

— Да. Считайте это вопросом безопасности сотрудника. И моей личной настойчивости.

В его голосе слышится едва заметная теплота, и у меня почему-то щиплет глаза.

Меня ведут сначала на осмотр, потом на КТ. Григорий Андреевич не отходит далеко ни на шаг. Разговаривает с врачами коротко, по делу, но в каждом его вопросе слышится тревога, которую он старается скрыть.

— Потери сознания точно не было?

— Нет, — отвечаю я. — Только голова кружится.

— Тошнота?

— Есть.

— Зрение двоится?

— Иногда.

После томографии меня отправляют сдавать кровь. Вот тут меня окончательно накрывает. Я всегда плохо переношу вид крови, а сейчас, после удара, тело будто вообще перестает мне подчиняться. Когда медсестра надевает жгут, я чувствую, как холодеют пальцы.

— Расслабьте руку, — просит она.

— Я стараюсь, — шепчу я.

У меня мгновенно темнеет в глазах. Я отворачиваюсь, дышу часто и неглубоко, и вдруг чувствую, как чья-то ладонь крепко сжимает мою, свободную.

Я поворачиваю голову. Григорий Андреевич стоит рядом, слишком большой и слишком серьезный для этого маленького процедурного кабинета, и держит меня за руку так уверенно, будто это совершенно естественно.

— Смотрите на меня, — говорит он. — Не туда.

— Мне сейчас станет стыдно, — пытаюсь пошутить я. — Я взрослая женщина.

— Тогда ведите себя как взрослая женщина и не падайте в обморок.

Я невольно слабо улыбаюсь.

— Очень поддерживающе.

— Я стараюсь.

Медсестра тоже улыбается краешком губ.

— Всё, уже почти готово.

С его рукой мне и правда легче. Не потому что страх уходит совсем, а потому что он как будто делит его со мной пополам. И это настолько не похоже на моего обычного, сурового, закрытого начальника, что я до сих пор не могу уложить в голове: это все происходит по-настоящему⁈

Потом мы сидим у кабинета врача. Я утыкаюсь взглядом вниз, а Григорий Андреевич что-то быстро просматривает в телефоне, но я замечаю: это не почта и не рабочий чат. Он просто открывает заметки и что-то туда записывает.

Когда нас наконец приглашают, он заходит вместе со мной, даже не спрашивая разрешения. И почему-то это тоже кажется правильным.

Врач — мужчина лет пятидесяти в очках — внимательно изучает результаты, задает вопросы, светит мне фонариком в глаза, просит следить за пальцем, потом откидывается на спинку кресла.

— Сотрясение мозга средней степени, — произносит он. — Госпитализация не обязательна, но строгий домашний режим минимум на неделю. Лежать, минимум нагрузки, никакого компьютера, телефона по возможности тоже. Сон, покой, отсутствие стресса.

— Неделю? — у меня вырывается слишком громко. — Но я не могу неделю!

Врач смотрит поверх очков.

— Можете. Если не хотите осложнений.

Я поворачиваюсь к Григорию Андреевичу почти в панике.

— У нас важный контракт, встречи, планерки… Я столько пропущу. Вы же…

— Что — я? — тихо спрашивает он.

— Ну… вы же не будете довольны.

Он вдруг хмурится так резко, что я осекаюсь.

— Антонина, вы всерьез думаете, что после того, как вас ударили и врач диагностировал сотрясение, я буду обсуждать с вами контракт?

Я молчу.

— И что я могу вас уволить за больничный?

Я еще сильнее сжимаю пальцы на сумке.

— Я не знаю… Вы требовательный.

— Требовательный — не значит чудовище, — отрезает он. Потом уже мягче добавляет: — Иногда вы приписываете мне лишнее.

Мне становится стыдно.

Врач тем временем листает анализы.

— И еще. У вас низкий гемоглобин. Плюс признаки дефицита витаминов. Питание нерегулярное?

Я невольно усмехаюсь.

— Скорее… экономное.

— Это надо менять, — строго говорит он. — Красное мясо, рыба, яйца, овощи, фрукты, зелень. И препараты железа, я выпишу. Иначе слабость, головокружения и дальше будут только усиливаться.

Я киваю, хотя внутри все сжимается. Красное мясо. Рыба. Фрукты. Звучит почти как список из чужой жизни.

Краем глаза замечаю, что Григорий Андреевич снова открывает телефон и быстро печатает.

— Вы что, записываете? — не выдерживаю я.

Он даже не смущается.

— Да.

— Зачем?

— Потому что вы в таком состоянии половину забудете.

Я не нахожу, что ответить.

Из центра он выводит меня уже совсем медленно, придерживая под спину. На улице свет кажется слишком ярким, и я жмурюсь. Он усаживает меня в машину, включает печку потише и спрашивает:

— Домой?

— Может… все-таки в офис? — делаю слабую попытку я.

Он даже не удостаивает эту идею полноценным ответом.

— Нет.

Едем молча. Мне нехорошо, но рядом с ним почему-то спокойно. И только когда джип сворачивает в мой двор, я удивленно поворачиваюсь к нему.

— Подождите. Я же не говорила вам адрес.

Он паркуется у подъезда и глушит мотор.

— Не говорили.

— Тогда откуда вы знаете, где я живу?

На его губах появляется едва заметная, странная улыбка.

— В отделе кадров есть не только ваш номер телефона.

Я смотрю на него с подозрением.

— То есть вы навели обо мне справки?

— Не льстите себе, Антонина. Я просто взял адрес сотрудницы, которую нужно безопасно доставить домой.

— А звучит почти романтично.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Не провоцируйте меня на лишние комментарии. Пойдемте.

Он выходит, обходит машину, открывает мою дверь и подает руку. Я пытаюсь встать сама.

— Видите? Мне уже лучше…

И в ту же секунду мир снова качается. К горлу подступает тошнота, колени подкашиваются. Я едва успеваю ахнуть, как он уже подхватывает меня.

— Ну конечно, лучше, — сухо говорит он.

— Я сама дойду, — протестую без особой уверенности.

— Не дойдете.

И прежде чем я успеваю возмутиться всерьез, он поднимает меня на руки.

У подъезда, как назло, сидят две наши неутомимые бабушки на лавочке. Они замирают синхронно, как в немом кино. Одна даже приоткрывает рот.

— Ой, Господи, — шепчет первая.

— Какой мужчина, — восхищенно отвечает вторая, даже не пытаясь шептать.

Я закрываю глаза.

— Всё, теперь до вечера весь двор будет знать, что меня привезли на крутом джипе и внесли на руках.

— Главное, что внесли живой, — невозмутимо замечает Григорий Андреевич.

В лифте он меня не опускает. Я чувствую себя одновременно ужасно неловко и странно защищенно. Одна рука у меня на его плече, другая машинально сжимает ворот его пальто.

— Какой этаж? — спрашивает он.

— Третий.

Через минуту мы уже стоим у моей двери. Поскольку руки у него заняты мной, стучит он костяшками пальцев.

За дверью слышатся быстрые шаги, потом щелкает замок. Маруська распахивает дверь и застывает. Ее взгляд сначала падает на мое бледное лицо, потом на босса, который держит меня на руках, потом снова на меня. Нижняя челюсть у сестры буквально едет вниз.

— Тоня… — выдыхает она. — Это что еще за…

И тут окончательно переводит взгляд на Григория Андреевича.

— Ох. Здрасьте.

Глава 12

АНТОНИНА

Маруся видит у меня на виске здоровенный кровоподтек и все понимает без слов.

— Антонину Александровну нужно уложить в постель, — командует Григорий Андреевич таким тоном, будто проводит внеплановое совещание по спасению нерадивых сотрудников. — Покажите, куда ее отнести.

Маруся от неожиданности даже икает и машет рукой в сторону единственной комнаты в моей съемной однушке.

— Давайте сюда… в зал, на диван. Господи, Тоня, как ты?

— Хорошо, — слабо отвечаю я, потому что на длинные речи меня сейчас не хватает. Да и «хорошо» — понятие растяжимое.

Григорий Андреевич несет меня так бережно, будто я не сотрудница с больничным, а музейная ваза эпохи Мин. Впрочем, ваза из меня сейчас тоже так себе: побитая, с трещиной и крайне мрачным выражением лица.

Едва мы оказываемся в комнате, как на нас налетает Аришка.

— Мамочка! — восклицает она и подбегает ко мне на такой скорости, будто участвует в олимпийском забеге по спасению матерей. — Мамочка, ты что, упала⁈

Я только этого вопроса и боялась. Дети всегда спрашивают прямо, а вот отвечать приходится с изобретательностью дипломата.

— Да, милая, — говорю я, стараясь улыбнуться, — споткнулась на ступеньках.

Григорий Андреевич осторожно опускает меня на диван. Наш диван, между прочим, от таких гостей явно не ожидал ничего хорошего и отчаянно скрипит.

Аришка тут же забирается ко мне и начинает очень серьезно дуть на висок.

— Очень больно, мамочка? Давай тебя йодом помажем!

— Спасибо, доктор Арина, — шепчу я, гладя ее по волосам. — Меня уже полечили. Теперь мне нужно просто полежать, чтобы все зажило.

Аришка моментально переводит взгляд на Григория Андреевича. И расплывается в улыбке, как будто это не мой босс, а добрый волшебник, который однажды уже появлялся в нашей сказке.

— Здрасьте, — говорит она важно. — А я вас помню.

Григорий Андреевич смотрит на нее несколько секунд, а потом у него в глазах появляется мягкое выражение.

— Да уж, — говорит он. — Я тоже тебя помню.

Я-то прекрасно знаю, что именно он помнит. Куча листов важных документов, раскрашенных и завизированных печатями «для красоты». Облитое водой начальственное кресло. Испорченный стол.

Потом взгляд босса внимательно сканирует мою съемную квартиру.

И вот тут мне хочется накрыться не пледом, а сразу ковром.

Потрепанный диван, который помнит еще, кажется, студенческие годы хозяйки. Аришкина кроватка, втиснутая в угол. Старая подставка под телевизор, настолько старая, что сама, наверное, считает себя антиквариатом. Шкаф со стеклянными дверцами, за которыми теснятся книги хозяйки — классика, собрания сочинений и один неизвестно как затесавшийся учебник по бухгалтерскому учету за 1998 год.

На всем этом фоне Григорий Андреевич в своем дорогом костюме выглядит как человек, случайно забредший на съемочную площадку чужой и очень бюджетной жизни.

Я вдруг особенно остро чувствую, какое здесь все серое, тесное, бедное. И как тщательно я стараюсь делать вид, что это не бедность, а компактное функциональное пространство.

Аришка, конечно, никаких трагедий интерьера не замечает. Она счастлива, что я дома, и это в ее мире полностью перекрывает все недостатки квадратных метров.

Маруся стоит у двери, напряженная, как струна. Видно, что ее распирает от вопросов, но при Аришке она молчит.

— У вас только одна комната? — спрашивает Григорий Андреевич.

— Да, — отвечаю я. — Только зал.

Я не успеваю договорить, как Аришка, возмущенная такой вопиющей несправедливостью к нашей недвижимости, тут же вступает в разговор:

— Мамочка, а как же ванная, туалет и кухня? — Она щурится на меня подозрительно. — А еще балкон и кладовка. И у нас там стиральная машинка.

Я бы посмеялась, если бы не болела голова.

Григорий Андреевич приподнимает бровь.

— Солидно, — говорит он совершенно серьезно.

Аришка довольно кивает. Видимо, вопрос с престижностью жилья официально закрыт.

— Слушай, Арина Антоновна, — продолжает он, и я замечаю, что в голосе у него появляется неподдельное веселье. — Я все хотел спросить… Ты откуда в три годика про кофе знаешь?

Аришка смотрит на него с легким снисхождением человека, которому задают очевидные вопросы.

— Так мы с мамой в офис играем!

— Вот как? — усмехается он. — Интересно. И кто из вас начальница обычно?

— Как кто? — искренне удивляется она. — Я, конечно!

Маруся фыркает в кулак. Я прикрываю глаза, потому что тут и смешно, и умилительно.

— Я должен был догадаться, — говорит Григорий Андреевич.

— А мама у меня секретарь, — доверительно сообщает Аришка. — Но иногда я разрешаю ей быть директором. Если она хорошо себя ведет.

— Очень великодушно с твоей стороны, — кивает Григорий Андреевич.

— Да, — соглашается Аришка. — Я добрая.

На этом месте даже лицо моего босса не выдерживает. Он улыбается и это делает его лет на десять моложе.

Аришка, вдохновленная успехом, подползает ближе.

— А хотите, я вам покажу свой чайный набор? Мы там тоже кофе делаем. Понарошку. Но очень вкусно.

— Не сомневаюсь, — говорит он. — Но в следующий раз. Сегодня маме нужен покой.

— Тогда я вас потом приглашу, — великодушно обещает моя дочь. — Только без галстука. И вообще попроще оденьтесь.

Я тихо кашляю, чтобы скрыть смех. Григорий Андреевич машинально касается своего галстука, смотрит на Аришку и вдруг кивает с полной серьезностью:

— Учту.

Потом он встает.

— Что ж, Антонина Александровна, выздоравливайте. Не вставайте. Соблюдайте все рекомендации врача.

Он смотрит на меня внимательно, долго. И во взгляде у него больше нет привычной холодной начальственной отстраненности. Там усталость, тревога и что-то еще. Я понимаю, что не хочу, чтобы он покидал меня. Но ему нужно идти. Его ждут в офисе. Без него никуда.

Потом он переводит взгляд на Марусю.

— Вы няня Арины?

Маруся немедленно вскидывает подбородок.

— Я ее тетя. У нас, знаете ли, денег на няню нет. Поэтому я присматриваю за Аришкой.

— Ясно, — коротко отвечает он.

Но без тени насмешки. Просто принимает к сведению.

— Пойдемте, — говорит он Марусе. — Я передам вам все рекомендации врача.

Они выходят в коридор, а Аришка немедленно ложится рядом со мной, аккуратно, как маленький котенок, и берет меня за руку.

— Мамочка, а этот дядя хороший, — шепчет она.

Я смотрю в потолок и почему-то улыбаюсь.

— Почему ты так решила?

Аришка задумывается на секунду, потом очень уверенно отвечает:

— Потому что он добрый.

Я смеюсь — тихо, чтобы не заболел висок еще сильнее.

Из коридора доносится низкий голос Григория Андреевича и взволнованный шепот Маруси. А у меня под боком лежит моя дочь, теплая, родная, пахнущая детским шампунем и печеньем. И пока моя дочь вот так держит меня за руку, я справлюсь вообще со всем.

Глава 13

ГРИГОРИЙ

— Пойдемте на кухню, — тихо говорит тетя Арины. — Здесь неудобно говорить.

Я молча киваю.

На кухне она плотно прикрывает дверь. Потом жестом указывает мне на табурет у стола.

— Садитесь. Я чайник поставлю.

— Не стоит, — говорю я, но она уже включает плиту.

— Стоит, — коротко отвечает она. — Меня Марусей зовут. Я младшая сестра Антонины. А вы ее начальник, да? Я сразу догадалась.

Я коротко киваю, сажусь, опираюсь ладонями о колени и только теперь чувствую, насколько устал.

— Юсупов Григорий Андреевич. Генеральный директор. Антонина работает моим личным секретарем.

Маруся оборачивается ко мне, и во взгляде у нее уже нет ни растерянности, ни первых вежливых формальностей. Только прямой, тревожный вопрос.

— Что случилось с Тоней?

Молчу несколько секунд.

— На нее напал бывший муж, — произношу я наконец. — У самого офиса.

Лицо у Маруси сразу застывает.

— Антон? — тихо спрашивает она, но в ее голосе нет удивления.

— Да.

Она медленно выдыхает, на мгновение прикрывает глаза и отворачивается к чайнику, будто ей нужно спрятать первую реакцию.

— Я так и знала, что этим все не закончится, — глухо говорит она. — Что именно он сделал?

Я поднимаю на нее взгляд.

— Не давал ей пройти. Требовал, чтобы она с ним поговорила. Антонина пыталась уйти, охрана уже шла, но он успел ударить ее в лицо. Она упала и ударилась головой об асфальт.

Последняя фраза звучит жестко. Руки сами собой сжимаются в кулаки.

— У нее сотрясение, — добавляю я после короткой паузы. — Врач ее осмотрел. Сказал, что сейчас главное — покой, сон, чтобы в ближайшие дни она была под наблюдением. Если появится сильная тошнота, усилится головокружение или станет хуже — сразу вызывать врача.

Маруся медленно поворачивается ко мне.

— Господи…

Она прислоняется к столешнице и качает головой.

Я провожу ладонью по лицу.

— Я должен был выйти раньше.

— Что?

— Если бы я появился на минуту раньше, он бы к ней не подошел.

Маруся внимательно смотрит на меня. Долго, молча, будто что-то для себя решает.

— Вы и так принесли ее домой на руках, — говорит она наконец. — Не оставили у подъезда. И врача организовали. Вы сделали все, что было в ваших силах, и даже больше.

Я усмехаюсь, но без всякого веселья.

— Проблема в том, что я не привык не успевать.

— Проблема в том, — тихо отвечает Маруся, — что такие, как Антон, всегда выбирают момент. Когда женщина одна. Когда ей неудобно кричать. Когда рядом никого нет или не сразу понятно, что происходит.

Чайник закипает. Маруся выключает плиту, достает кружки и принимается за чай. Движения у нее резкие, нервные, видно, как сильно она переживает за сестру.

Я смотрю на нее и к несчастью понимаю, для этой семьи подобные разговоры не в новинку.

— Он и раньше так себя вел? — спрашиваю я. — Я имею в виду появлялся с угрозами и нападками?

Маруся коротко усмехается.

— И раньше? Да он этим живет. Измывается над ней, изверг чертов!

Она ставит передо мной кружку, хотя я не уверен, что смогу сделать хотя бы глоток.

— Сначала все было как в хорошей сказке, — говорит она, садясь напротив. — Антон был вежливый, обходительный, внимательный. Цветы, подарки, красивые слова. Тоня влюбилась, конечно. Она тогда еще людям верила легче, чем сейчас. А потом, когда родилась Аришка, ему будто крышу сорвало.

Я молча слушаю.

— Он начал повышать на Тоню голос, — продолжает Маруся. — Сначала именно кричал. За любую мелочь. Не так посмотрела, не так ответила, не вовремя взяла трубку, не успела приготовить, много потратила, мало улыбалась, слишком устала. Все у нее не так. Потом в ход пошли оскорбления, унижения. Деньги начал зажимать, даже на подгузники денег давать не хотел, хотя у самого семья обеспеченная, родители при деньгах. Но там вообще отдельная история.

— Родители были на его стороне? — спрашиваю я.

— Они Тоню сразу не приняли, — кивает Маруся. — Считают, что она им не ровня. Простая, без нужных связей, без подходящей семьи. Для них она чужая, которая посмела влезть в их круг. Так что помощи там никакой. Наоборот, одно давление.

Я сжимаю челюсть.

— Он бил ее?

Маруся не отводит глаз.

— Да.

Одного этого слова хватает, чтобы внутри меня снова поднялась тяжелая, холодная ярость.

— Один раз, — добавляет она. — Но Тоне хватило. Она собрала ребенка и ушла. Сняла эту квартиру, отдала Аришку в ясли, вышла из декрета, устроилась к вам на работу и тянет все сама. Она не из тех, кто будет годами ждать, что человек исправится.

— И он ее не отпускает, — тихо говорю я.

— Конечно, нет. Такие не отпускают. Ему Антонина не нужна по-настоящему. Ему нужно чувствовать власть над ней. Он давит через Аришку, пугает судами, опекой, постоянно угрожает, что отберет дочь. Может пропасть на время, а потом появиться снова и начать все сначала.

Она опускает взгляд в кружку.

— Тоня живет как на пороховой бочке. Просто не показывает этого.

Я вспоминаю Антонину в офисе — собранную, аккуратную, всегда спокойную, сдержанную. Ни одной жалобы. Ни одной лишней просьбы. Ни намека на то, что за пределами работы у нее такая жизнь.

— Почему она ничего не говорила? — спрашиваю я скорее самого себя.

Маруся чуть пожимает плечами.

— Потому что не привыкла ждать помощи. Потому что боится выглядеть слабой. Потому что, если начинаешь рассказывать такое вслух, многие не верят. Жалеют мужчину и винят женщину, мол сама во всем виновата, довела мужа, разрушила семью… Да и кому, по-вашему, женщины в таких ситуациях вообще обычно рассказывают? Особенно на работе?

Мне нечего на это ответить.

Я достаю из внутреннего кармана сложенный лист и протягиваю ей.

— Здесь назначения врача. Что принимать, когда и на что обращать внимание.

Маруся берет лист обеими руками и быстро пробегается по нему глазами.

— Спасибо.

— И еще.

Я достаю из бумажника визитку, секунду медлю и протягиваю ей.

— Здесь мой личный номер. Не офисный. Если что-то понадобится — звоните сразу мне. В любое время.

Она поднимает на меня взгляд.

— В любое?

— Да.

— Даже ночью?

— Хоть ночью, — ровно говорю я. — Если нужен будет врач, лекарства, машина, деньги, помощь с ребенком, юрист — что угодно. Не думайте, удобно это или нет. Просто звоните.

Маруся несколько секунд смотрит на визитку, потом переводит взгляд на меня.

— Вы очень переживаете за нее, — тихо говорит она.

Я не сразу отвечаю.

За тонкой кухонной дверью тихо. Где-то в комнате слышится Аришкин голосок.

— Да, — говорю я наконец. — Переживаю. Она — моя сотрудница. Моя подчиненная. Было бы странно, если бы я никак на такое не отреагировал.

Маруся медленно кивает, будто этот ответ что-то подтверждает в ее собственных мыслях.

— Она хорошая, — произносит она. — Только слишком долго все несет одна. Даже когда уже нельзя.

— Больше не будет, — говорю я раньше, чем успеваю подумать.

Маруся смотрит на меня пристально, очень внимательно. Но ничего не говорит. Только аккуратно кладет визитку рядом с листком назначений.

Я поднимаюсь.

— Мне пора.

Маруся тоже встает и провожает меня в коридор. У комнаты, где лежит Антонина, я невольно останавливаюсь и бросаю быстрый взгляд в приоткрытую дверь. Видно только край дивана и ее руку поверх пледа — неподвижную, тонкую, слишком бледную.

От этого вида внутри у меня снова все сжимается.

Я беру пальто, но не спешу надевать.

— Если он появится здесь, — говорю я, глядя прямо на Марусю, — не открывайте. И сразу звоните мне.

— Хорошо.

— И в полицию тоже.

Она кивает.

— Я поняла.

Я уже берусь за ручку двери, когда она вдруг негромко окликает меня:

— Григорий Андреевич.

Я оборачиваюсь.

— Спасибо, что донесли ее до дома. И… за Аришку тоже. Она обычно очень настороженно относится к чужим. А с вами даже разговаривает.

— Она смелая девочка, — говорю я.

— Вся в мать, — слабо улыбается Маруся.

Я едва заметно киваю, открываю дверь и выхожу на лестничную площадку.

Но даже когда дверь за моей спиной закрывается, я еще несколько секунд стою неподвижно, глядя прямо перед собой.

Перед глазами снова и снова встает одна и та же картина: Антонина падает на асфальт. И рядом человек, который слишком долго был уверен, что ему все сходит с рук.

Я медленно сжимаю кулак. Нет. Теперь уже не сойдет.

Глава 14

АНТОНИНА

Я выхожу на кухню, когда Аришка наконец засыпает на дневной сон.

Сон у нее тревожный, она долго ерзает, обнимает за шею своего зайца, несколько раз приоткрывает глаза, будто проверяет, рядом ли я. Только когда ее дыхание становится ровным и глубоким, я очень осторожно высвобождаю руку из-под ее ладошки и поднимаюсь с дивана.

Голова тут же отзывается тупой тяжестью, будто внутри черепа перекатывается что-то горячее и ватное одновременно. Я на секунду прикрываю глаза, пережидаю приступ слабости и, держась за стену, выхожу в коридор.

На кухне пахнет куриным бульоном, томатной пастой и жареным луком. Маруська стоит у плиты, помешивает суп и что-то вполголоса напевает себе под нос. Услышав мои шаги, она резко оборачивается и всплескивает руками.

— Куда ты вышла? — шепотом возмущается она, чтобы не разбудить Аришку. — Тебе же нельзя вставать! Иди ложись немедленно. Сейчас куриный суп доварится, и я сама тебе все принесу.

— Я устала лежать, — так же тихо отвечаю я и опускаюсь на табурет у стола. — Честное слово, у меня уже спина болит от этого лежания.

— Спина у нее болит, — передразнивает Маруська, но беззлобно. — А голова, значит, не болит? Тошнота прошла? Не кружится ничего?

— Кружится немного, — признаюсь я. — Но терпимо.

Она смотрит на меня так, будто решает, ругаться дальше или пожалеть. Потом вздыхает и выключает огонь под кастрюлей.

— Сидишь пять минут. Потом возвращаешься лежать.

Я улыбаюсь краем губ.

Некоторое время мы молчим. Слышно только, как в кастрюле едва заметно побулькивает суп, да тикают на стене старые часы. Я смотрю на знакомую клеенку на столе, на хлебницу, на банки со специями, и не сразу решаюсь спросить:

— О чем вы говорили с Юсуповым?

Маруська медленно поворачивается ко мне. В глазах у нее тут же появляется тот самый лукавый блеск, который я знаю с детства.

— А-а, вот оно что, — протягивает она. — Значит, не суп тебя на кухню привел.

— Марусь.

— Что — Марусь? — Она подпирает бок рукой. — Нормально мы говорили. Он рассказал, что случилось. Сказал, что врач тебя осмотрел, дал предписания от врача, сказал, что, если станет хуже, надо сразу звонить. Очень обстоятельный мужчина.

— Я не об этом.

— А о чем? — улыбаясь, спрашивает она.

— Не прикидывайся. Ты поняла.

Она усмехается и присаживается напротив.

— Хорошо. Тогда скажу прямо. По-моему, ты ему нравишься.

Я даже фыркаю от неожиданности, и это тут же отдается в висках.

— Да что ты выдумываешь? — морщусь я. — Он просто порядочный начальник. У него была возможность помочь, вот он и помог.

— Угу, — кивает Маруська с таким видом, что ясно: она не верит ни единому слову. — Все начальники, конечно, так и делают. Приносят сотрудниц домой на руках, предварительно свозив в больницу, и дают свой личный номер.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Какой еще личный номер?

— А вот такой. — Она встает, открывает ящик буфета и достает визитку. — Вот. Сам дал. Сказал звонить в любое время дня и ночи, если тебе понадобится помощь.

Я беру плотный прямоугольник картона и смотрю на цифры. Номер мне действительно незнаком.

— Свой личный номер дал? — не верю я.

— Да. — подтверждает Маруська торжествующе.

— Этого номера не знаю даже я, его личная помощница. — растерянно бормочу в ответ.

— Так что делай выводы, сестра. Его личный номер у тебя уже есть. Как и разрешение звонить в любое время суток и по любому поводу.

Я качаю головой.

— У такого человека может быть много номеров. Рабочий, для бизнес-партнеров, для водителя, для охраны, для секретарши…

— Конечно-конечно, — перебивает она. — Только он дал тебе именно личный. А еще я видела, как он на тебя смотрел.

— Как?

— Как мужчина, который в тебе заинтересован.

Я отвожу глаза. В висках снова начинает пульсировать боль.

— Не говори ерунды. У меня ребенок от первого брака, куча проблем и бывший муж, который периодически сходит с ума.

— И что? — Маруська пожимает плечами. — Зато ты красивая, умная, самостоятельная. А к Аришке он хорошо отнесся. Я это заметила. И Аришке он понравился, а она людей чувствует лучше нас с тобой.

Я только качаю головой. Спорить нет сил. Да и не хочу. От каждого лишнего слова голова становится тяжелее.

Чтобы отвлечься, я тянусь за телефоном, который лежит рядом на столе. Держу его при себе, чтобы, если что, не искать потом по комнате и не разбудить Аришку. Экран загорается, и почти сразу приходит новое уведомление от банка.

Я машинально открываю его и… несколько секунд просто не понимаю, что вижу.

Потом перечитываю еще раз.

И еще.

— Что такое? — настораживается Маруська.

— Мне пришли деньги, — медленно говорю я. — Премия.

— Какая премия?

— Вот и я не понимаю какая.

Я открываю банковское приложение. Сумма не огромная, но очень заметная. У нас премии бывают обычно только перед Новым годом. Сейчас весна, конец первого квартала, и ничего подобного я не ждала.

— Может, аванс какой-то? — предполагает Маруська, заглядывая мне через плечо.

— Нет. Тут так и написано: премия.

Она расплывается в улыбке.

— Ну вот видишь. Я же говорю, как тебя начальник ценит.

— Подожди, — бормочу я. — Это какая-то ошибка.

Я нахожу номер бухгалтерии и нажимаю вызов. Сердце почему-то начинает биться быстрее. Мне неприятно даже от мысли, что потом придется объяснять, возвращать, оправдываться.

После нескольких гудков трубку берут.

— Бухгалтерия, Елена Сергеевна, слушаю.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна, это Антонина Березина, секретарь приемной генерального. Простите, пожалуйста, что беспокою. Мне сейчас пришло уведомление о зачислении премии, и я хотела уточнить… тут нет ошибки?

На том конце слышится стук клавиатуры.

— Березина Антонина… одну минуту… так… нет, ошибки нет.

— Простите?

— Премия начислена вам официально. Основание — распоряжение Григория Андреевича. Формулировка: за отличную работу в первом квартале текущего года.

Я сжимаю телефон крепче.

— Сегодняшним числом?

— Да, сегодня распоряжение поступило в бухгалтерию, — ровным деловым голосом отвечает она. — Мы провели ближайшим платежом. У вас есть какие-то вопросы по сумме?

— Нет… то есть да… просто это неожиданно.

Елена Сергеевна, кажется, чуть смягчается.

— Понимаю. Но начисление корректное. Все оформлено. Можете не переживать.

Я сглатываю.

— Спасибо. Извините за беспокойство.

— Не за что. Выздоравливайте, Антонина Александровна.

Я отключаюсь и несколько секунд смотрю в темный экран.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Маруська.

— Сказали, ошибки нет, — тихо отвечаю я. — Генеральный сегодня лично распорядился перечислить мне премию. За отличную работу в первом квартале.

Маруська победно вскидывает подбородок.

— Вот! Что и требовалось доказать.

Но у меня внутри вместо радости разливается что-то тяжелое и жгучее. Я снова смотрю на сумму и вдруг очень ясно понимаю, откуда она взялась. Не из-за квартальных результатов, и уж точно не за отличную работу.

— Он меня пожалел, — медленно говорю я.

— Господи, да почему сразу пожалел?

— Потому что увидел, как я живу. Потому что знает, что я теперь на больничном и получу меньше зарплаты. Потому что привез меня сюда, видел эту кухню, видел, что я на грани… — Я опускаю телефон на стол. — Он просто решил помочь деньгами, только так, чтобы не унизить напрямую.

Маруська смотрит на меня с явным раздражением.

— Ну и что с того? Какая разница, из жалости, или не из жалости? Видно же, что мужик хороший. Нормальный. Не прошел мимо, не сделал вид, что его это не касается. Радоваться надо.

— Я и не говорю, что он плохой, — устало отвечаю я. — Но мне тяжело это принимать.

— Тоня, тебе всегда все тяжело принимать, — отрезает она. — Помощь — тяжело. Заботу — тяжело. Деньги — тяжело. Зато тащить все на себе тебе, конечно, легко.

Я молчу. Потому что спорить бессмысленно. Потому что она права хотя бы наполовину.

Она оживляется, уже по-своему прикидывая:

— Слушай, давай на эти деньги продуктов хороших купим. Тебе врач такое меню выписал, как в ресторане. Индейку, рыбу, творог, фрукты, орехи. Аришке что-нибудь вкусное. И тебе витамины потом.

Я медленно качаю головой.

— Нет, Маруська.

— Почему нет?

— Я эту премию переведу на накопительный счет.

Она удивленно моргает.

— Сейчас?

— Да. Сегодня.

— Тоня…

— Мне надо, чтобы были деньги. Не на еду, не на пледы, не на приятные мелочи. Мне нужна денежная подушка безопасности. Запас. Чтобы если Антон снова примется за свое, я могла нанять юриста. Могла собрать документы. Могла в суде доказать, что мне есть на что содержать дочь. Что я справлюсь одна.

Маруська смотрит на меня долго, уже без улыбки.

— Думаешь, снова дойдет до суда?

— С ним всегда может дойти.

Я перевожу деньги на накопительный счет, и мне становится чуть легче, как будто я положила еще один крошечный камень в стену, которой пытаюсь отгородить себя и Аришку от невзгод.

Маруська тихо вздыхает, встает и снова берется за половник.

— Ладно, — говорит она уже мягче. — На счет, так на счет. Значит, так и надо.

Потом оглядывается на меня через плечо.

— Но суп ты все равно будешь есть. И это уже не обсуждается.

Я невольно улыбаюсь.

— Это я, пожалуй, переживу.

— Вот и умница, — говорит она. — А потом обратно ляжешь. Копить силы тоже, между прочим, стратегически важно.

Я киваю, думая о том, как же все-таки спокойно и без лишних слов Григорий Андреевич распорядился помочь мне так, чтобы я не могла отказаться.

Глава 15

ГРИГОРИЙ

Приезжаю в офис и почти сразу понимаю, насколько сильно выбивает из колеи отсутствие Антонины. В приемной непривычно тихо. На ее столе аккуратно сложены папки, в подставке стоят ручки, компьютер выключен, а кресло отодвинуто ровно настолько, будто она вот-вот вернется, сядет, заправит волосы за ухо и своим спокойным голосом скажет, какие встречи у меня на утро.

Но кресло пустое.

И это почему-то раздражает сильнее, чем любая сорванная сделка.

Я захожу в кабинет, кладу телефон на стол, снимаю пиджак и пытаюсь с ходу включиться в дела. Открываю почту, просматриваю документы, даю пару распоряжений, подписываю то, что давно ждет подписи. Работа идет, но через силу. Каждые несколько минут ловлю себя на том, что думаю не о контрактах, а о ней.

О ее бледном лице.

О дрожащих губах.

О тесной кухне, где пахнет дешевым чаем и супом.

Меня передергивает от одной мысли, что Антонина живет в таких условиях. Там не до полноценного лечения. Там не до витаминов и режима. Там и правда лишь бы на суп хватило.

Я беру телефон и набираю бухгалтерию.

— Бухгалтерия, — раздается в трубке деловой женский голос.

— Елена Сергеевна, это Юсупов.

Голос тут же становится собраннее.

— Да, Григорий Андреевич, слушаю вас.

— Подготовьте премию Антонине Березиной. Проведите сегодняшним числом.

На том конце короткая пауза.

— Простите, в каком размере оформлять?

Я называю сумму и, откинувшись на спинку кресла, смотрю в окно.

— Основание? — осторожно уточняет она.

— За отличную работу по итогам первого квартала.

— Поняла. Сегодня проведем.

— Не задерживайте.

— Все будет сделано в течение часа, Григорий Андреевич.

— И еще, Елена Сергеевна.

— Да?

— Без лишних вопросов и комментариев.

— Разумеется.

Отключаюсь и несколько секунд сжимаю телефон в руке. Просто перевести Антонине деньги я не могу. Она слишком гордая. Сразу начнет отказываться, благодарить через силу, чувствовать себя обязанной. Нет. Премия — другое дело. Законно, официально, без унижения. Пусть думает, что это заслуженное поощрение. Хотя, если говорить честно, она действительно его заслужила.

Я тут же звоню в отдел кадров.

— Отдел кадров, Нина Алексеевна.

— Это Юсупов. Вы нашли кандидатов на должность второго помощника?

— Да, Григорий Андреевич. Мы отобрали несколько подходящих резюме. Хотели назначить встречу на завтра.

— Не на завтра. На сегодня, после обеда.

— Хорошо. Во сколько вам будет удобно?

— С пятнадцати ноль-ноль. И сразу предупреждаю: мне нужен человек, который может выйти как можно быстрее.

— Поняла. Подготовим кандидаток к собеседованию.

— И еще, Нина Алексеевна.

— Да?

— Мне нужен не декор в приемную, а сотрудник. Адекватный, исполнительный, без пустых амбиций.

Она чуть запинается.

— Я вас услышала.

— Очень надеюсь.

Отключаюсь и снова невольно думаю об Антонине. Я не собираюсь ее увольнять. Даже мысли такой нет. Но сегодняшний день наглядно показывает, что завязывать весь мой график, всю приемную и половину внутренних процессов на одном человеке — плохая идея. Особенно если этот человек в любой момент может оказаться на больничном.

И снова перед глазами встает утро.

Антонина, лежащая на асфальте.

Кровь на коже.

Ее затуманенный взгляд.

Я резко выдыхаю и провожу ладонью по лицу. Меня до сих пор трясет от воспоминания о том, что сделал с ней ее бывший муж. Ушлепок. Скотина. Мразь. Это же надо было довести женщину до такого состояния. Поднять руку на жену. На мать своего ребенка. На такую хрупкую, тихую девушку, которая и голос-то лишний раз не повысит.

Мало я ему врезал.

Если бы не Антонина, я бы ему сегодня действительно челюсть снес.

К трем часам в приемной уже ждут кандидатки. Я выхожу, киваю секретарю из кадров и коротко говорю:

— По одной.

Первая заходит уверенной походкой, в юбке короче, чем требует деловой стиль, и с такой улыбкой, будто пришла не на собеседование, а на свидание.

— Добрый день, Григорий Андреевич, — тянет она и садится, не дожидаясь приглашения. — Очень рада знакомству. О вас столько говорят.

— Надеюсь, в связи с профессиональными качествами, а не по иной причине, — холодно отвечаю я.

Улыбка у нее чуть меркнет, но ненадолго.

— Разумеется. Я просто хотела сказать, что для меня большая честь работать рядом с таким руководителем.

— Вы пока не работаете. Расскажите о своем опыте.

Она начинает говорить о прошлых местах, но через каждую фразу пытается вставить комплимент.

— Я очень стрессоустойчива… думаю, с таким сильным руководителем иначе нельзя… умею находить подход к самым разным людям… и вообще хорошо чувствую настроение начальства…

— Мне не нужно, чтобы вы чувствовали мое настроение, — обрываю я. — Мне нужно, чтобы вы грамотно вели график, фиксировали поручения и не допускали ошибок в документах. Скорость печати?

Она моргает.

— Простите?

— Скорость печати в слепом методе.

— Ну… достаточно хорошая.

— Конкретнее.

Она называет цифру ниже средней. Я закрываю ее анкету.

— Спасибо. Мы свяжемся.

Она, видимо, не ожидает такой короткой развязки.

— Уже все?

— Да.

— Но вы даже не спросили, чем я могу быть вам полезна лично.

Я поднимаю взгляд.

— Мне помощница нужна для работы. Ничего личного. Следующая.

Вторая оказывается еще хуже. Садится, закинув ногу на ногу, и смотрит на меня так, будто заранее уверена в результате.

— Я привыкла к высоким требованиям, — говорит она, слегка улыбаясь. — И, честно говоря, мне всегда легко удается находить общий язык с мужчинами-руководителями.

— Сочувствую вашим прежним руководителям, — сухо отвечаю я. — В нашей компании карьеру делают за компетентность, а не за «легкость».

Она смеется, словно я шучу.

— У вас отличное чувство юмора, Григорий Андреевич.

— У меня отличное чувство времени. Не будем его тратить. Почему ушли с прошлого места?

— Там не было перспектив. И начальник, если откровенно, был слабоват.

— То есть о бывшем работодателе вы говорите пренебрежительно уже на новом собеседовании?

Она перестает улыбаться.

— Я просто честная.

— Нет. Вы просто непрофессиональны. Спасибо, до свидания.

Третья старается изображать деловитость, но уже через пять минут начинает хлопать ресницами и задавать вопросы не по существу.

— А у вас часто бывают командировки?

— Бывают.

— И помощницу вы обычно берете с собой?

— Если это требуется для работы.

— Понимаю, — говорит она с намеком. — Я вообще очень мобильная.

— Уверен. Но меня интересует другое. Как вы сортируете поток документов по приоритетности?

Она теряется, пытается что-то ответить, но очевидно, что опыта у нее почти нет. Я заканчиваю собеседование еще быстрее, чем с предыдущими.

После третьей мне уже хочется отменить весь этот цирк. Я смотрю на папку с резюме и с раздражением думаю о том, как естественно и без суеты держалась Антонина в первый же рабочий день. Ни одной лишней улыбки. Ни одного намека. Только спокойствие, вежливость и собранность. Чем дольше я сравниваю, тем сильнее понимаю, насколько редкая она сотрудница.

Четвертая заходит тихо, почти незаметно. Темный костюм, собранные волосы, минимум макияжа, прямой взгляд.

— Добрый день.

— Садитесь. Представьтесь.

— Ольга Соколова. Опыт работы помощником руководителя — четыре года.

— Почему ушли с предыдущего места?

— Компания сменила профиль, должность сократили. Могу предоставить рекомендации.

— Знание документооборота?

— В полном объеме. Входящая и исходящая корреспонденция, приказы, служебные записки, протоколы. Владею деловой перепиской. Работала с конфиденциальной информацией.

— Ненормированный график?

— Готова.

— Стресс?

— Это часть профессии.

Я несколько секунд смотрю на нее. Ни кокетства. Ни ужимок. Ни желания понравиться любой ценой.

— Когда сможете выйти?

— Завтра.

— Хорошо. Вы приняты. Оформление через отдел кадров. Испытательный срок — три месяца.

— Спасибо. Я не подведу.

— Надеюсь.

Она встает, спокойно кивает и выходит. Вот это уже похоже на нормальный разговор.

Я тоже выхожу в приемную и на секунду останавливаюсь возле пустого стола Антонины. Провожу пальцами по краю столешницы и чувствую, как внутри снова поднимается тяжелое, вязкое беспокойство.

Я скучаю по ней.

Настолько, что сам себе не хочу в этом признаваться.

Достаю личный телефон. Экран темный. Ни звонка. Ни сообщения.

Хмурюсь.

Почему не позвонила? Ей плохо? Спит? Или, наоборот, ей настолько тяжело, что не до телефона? Я сам дал ей номер и сказал звонить в любое время. Значит, либо держится из последних сил, либо не хочет меня беспокоить. Второе на нее очень похоже.

И это бесит меня почти так же сильно, как тревожит.

Я возвращаюсь в кабинет, но уже понимаю, что на сегодня с меня хватит. Открываю ежедневник, переношу часть вечерних задач, вызываю водителя, потом отменяю вызов. Нет. Поеду сам.

Сначала — в гипермаркет.

Нужно купить ей нормальной еды. Все, что действительно нужно выздоравливающему человеку: курицу, индейку, рыбу, овощи, фрукты, творог, йогурты, крупы. Для Аришки — что-нибудь вкусное. И лекарства. И витамины. Я понимаю, что уже выдал ей премию, но этого мало. Слишком мало.

Антонина заслуживает гораздо большего.

Я беру ключи от машины и на ходу гашу в кабинете свет. Перед глазами снова стоит ее лицо — бледное, упрямое, растерянное, ее пальцы в моей ладони, когда у нее брали кровь на анализ. Тонкие, холодные, доверчиво сжавшие мои.

У меня в груди что-то тяжело сжимается.

Я больше не могу просто сидеть в офисе и ждать новостей.

Мне нужно увидеть ее самому.

Глава 16

АНТОНИНА

Вечер тянется медленно, вязко, как теплый кисель. Лежать невыносимо скучно, но стоит мне только подняться с дивана, как мир тут же начинает покачиваться, стены плывут, а в висках неприятно стучит. Я упрямо встаю уже, наверное, раз в десятый, делаю два шага и снова опускаясь обратно на подушку.

— Мам, ты опять упала лежать? — серьезно спрашивает Аришка, забираясь ко мне под бок.

— Не упала, а прилегла, — вздыхаю я.

Маруська возится на кухне, гремит кружками и периодически заглядывает ко мне, как строгая медсестра.

— Тонь, ты хоть воды попей.

— Пила уже.

— Еще попей. Ты сегодня бледная, как сметана.

— Очень поэтичное сравнение, — бормочу я.

Аришка тем временем усаживает на моем животе своего зайца.

— Мама, а ты не умирай, ладно?

Я вздрагиваю и тут же приподнимаюсь на локте.

— Аришка! Что за слова такие?

Она хлопает глазами.

— Ну просто если ты умрешь, кто мне косички будет делать? Маруся криво делает. У меня потом голова болит.

Из кухни доносится возмущенное:

— Я, между прочим, слышу!

— А я правду говорю! — радостно сообщает дочь.

Я смеюсь, хотя от смеха немного тянет в боку. Господи, ну и ребенок. Три года, а язык уже острее, чем у некоторых взрослых.

Но как только в комнате становится тише, мысли снова возвращаются к нему.

К Григорию Андреевичу.

И уже не как к начальнику.

Это-то и пугает больше всего. Я не собираюсь влюбляться в собственного начальника. Это никуда не годится!

Я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что почти ничего о нем не знаю. Только сухие, обрывочные факты, которые слышала случайно или замечала сама. Компания принадлежит ему. Семья у него обеспеченная, полная. Он явно с детства привык к другому уровню жизни. Когда-то серьезно занимался боксом, сплетницы в нашей компании часто об этом вспоминают. А еще это видно по его плечам, по движениям, по тому, как он держится. Даже в дорогом костюме в нем чувствуется сила. Настоящая, мужская, спокойная. Такая, которой не нужно никому ничего доказывать.

Кольца он не носит. Значит, скорее всего, не женат.

Но это ничего не значит.

У такого мужчины наверняка кто-то есть. Женщина. Красивая, ухоженная, из его круга. Та, которая знает, какие столовые приборы подаются к рыбе, и никогда не покупает колготки по акции. Не такая, как я — с синяком, на больничном и с кастрюлей супа на три дня.

Я прикрываю глаза и тут же вспоминаю, как сегодня утром он держал меня за руку в больнице. Как смотрел — внимательно, хмуро, будто мое состояние действительно имело для него значение.

Я могла бы ему позвонить. Хотя бы поблагодарить за премию. Это ведь не просто помощь — это огромная помощь. Но я не звоню. Не хочу отвлекать его из-за такого пустяка. Не хочу, чтобы он решил, будто я ищу повод напомнить о себе. Он терпеть не может навязчивость. Он никогда не заводил романов на работе. А я… я слишком хорошо знаю, как легко женщину могут не так понять.

Я так и лежу в этих мыслях, когда вдруг раздается звонок в дверь.

У меня мгновенно все холодеет внутри.

Антон.

Первая мысль именно такая. Резкая, липкая от ужаса, страшная. Я даже сжимаю пальцы в кулак.

Маруська идет в прихожую.

— Я открою!

Аришка, подпрыгнув, несется следом и радостно кричит:

— Это утренний дядя пришел!

Я даже не успеваю ей ответить, что она, скорее всего, ошибается, как из прихожей доносится знакомый низкий голос.

— Добрый вечер. Я пришел проведать Антонину Александровну.

У меня сердце спотыкается.

Григорий Андреевич.

Я не верю собственным ушам и приподнимаюсь на диване. Через секунду он появляется в дверях комнаты — высокий, в темном костюме, с огромными пакетами в обеих руках.

— Вот, принес продукты и лекарства, — говорит он, чуть приподняв пакеты. — Куда отнести?

— На кухню, — быстро отвечает Маруська. — Вот сюда.

Он кивает, уходит за ней, а я все еще смотрю в пустой дверной проем, не понимая, как это вообще возможно. Через минуту он возвращается, заглядывает ко мне и вдруг улыбается.

— Ну здравствуйте, Антонина Александровна.

— Здравствуйте… — только и выговариваю я. — Вы… вы зачем приехали?

Он подходит ближе.

— Проведать вас. И заодно завез продукты. Себе покупал — решил и вам купить.

Я смотрю на него во все глаза. На его дорогие часы, на идеально сидящий пиджак, на серьезное лицо, которое сейчас почему-то кажется совсем не строгим.

— Григорий Андреевич, не надо было, — тихо говорю я. — Вы мне и так премию выдали. Зачем еще тратиться?

Он чуть хмурится, словно я сказала что-то неправильное.

— Премия — это другое.

— Но…

— Антонина Александровна, — перебивает он спокойно, но таким тоном, что я сразу замолкаю, — деньги на продукты для меня не проблема. И я не хочу, чтобы вы переживали из-за этого. Лучше скажите, как вы себя чувствуете.

Я опускаю взгляд.

— Нормально… наверное. Только голова кружится, когда встаю. И слабость.

Тут между нами вклинивается Аришка, внимательно рассматривающая его снизу-вверх.

— А ты опять в галстуке.

Он опускает на нее взгляд.

— Опять.

— Тебе в нем не жарко? Шея не потеет?

Я прикрываю лицо ладонью. Господи.

Но Григорий Андреевич и не думает смутиться. Наоборот, совершенно серьезно отвечает:

— Я — директор. Мне положено носить галстук. А что, по-твоему, надо делать?

Аришка деловито заявляет:

— Снимать. А то шея задохнется.

Он кивает, будто получил ценную медицинскую рекомендацию.

— Логично.

И, не моргнув глазом, снимает галстук. Аккуратно складывает его и кладет на спинку дивана.

Аришка удовлетворенно вздыхает.

— Ну вот. Теперь ты домашний.

Я не выдерживаю и тихо смеюсь. Григорий Андреевич бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах мелькает что-то мягкое.

— Так лучше? — спрашивает он у дочери.

— Да. Теперь можно чай пить и не быть начальником.

— Очень полезное уточнение, — говорит он.

Я снова пытаюсь подняться, но он тут же оказывается рядом.

— Лежите.

— Я хотела сесть…

— Зачем?

Он осторожно, но уверенно укладывает меня обратно на диван. Его ладонь касается моего плеча, и от этого простого прикосновения по коже проходит горячая дрожь. Он наклоняется ближе, трогает мой лоб тыльной стороной пальцев.

— Температуры, кажется, нет, — бормочет он.

Потом смотрит мне в глаза так внимательно, что мне хочется отвернуться.

— Вы очень бледная.

— Это освещение плохое, — слабо шучу я.

— Нет. Это вы упрямая.

Он берет мою руку. Так естественно, и ненавязчиво. Его пальцы бережно находят пульс на запястье, и я перестаю нормально дышать. По мне разбегаются тучи мурашек. Он смотрит на часы, считает, слегка нахмурившись.

— Пульс учащен, — констатирует он.

Еще бы ему не быть учащенным. Рядом с таким мужчиной! И давление у меня наверняка поднялось рядом с ним.

— Может, снова в больницу? — спрашивает он. — Я отвезу.

— Нет! — слишком поспешно отвечаю я. — Не надо. Правда. Мне уже лучше, просто слабость.

Он явно не в восторге от моего ответа, но спорить не успевает, потому что Аришка тянет его за рукав.

— Пойдем играть. Я сейчас достану игрушечный чайник и блюдца.

— Сейчас?

— Да. У меня гости есть. Ты и зайка. Мама болеет, она не может.

Он смотрит на меня, потом на ребенка.

— У меня, боюсь, совсем нет навыков чайной церемонии.

— Ничего, — великодушно говорит Аришка. — Я тебя научу. Только не проливай понарошку.

И тут мой начальник вдруг вспоминает:

— Подождите. Вот я — дурак! — хлопает он себя по лбу. — У меня еще кое-что есть.

Он идет к пакетам на кухню и возвращается с большой коробкой. Я даже с дивана вижу яркую упаковку и замираю.

— Это тебе, — говорит он Аришке.

Она сначала не верит, потом берет коробку обеими руками, заглядывает — и визжит так, что у меня звенит в ушах.

— Ку-у-укла!

Из коробки появляется роскошная кукла с целым ворохом одежды. Платья, туфельки, маленькая сумочка, какие-то заколки, расчески — все такое красивое, что я сама в детстве о подобном только мечтала.

— Боже, — шепчу я. — Григорий Андреевич, это слишком…

Он не отрывает взгляда от сияющей Аришки.

— Не слишком.

— Мам! — кричит дочь. — Смотри! Она настоящая принцесса! Ее зовут Алиса! Я так решила.

— Очень серьезное решение, — говорит мой начальник.

Аришка уже усаживает куклу на ковер.

— Алиса будет жить с нами. И дружить с зайцем. Только зайка иногда кусается, но это от любви.

— Ценная информация, — невозмутимо отвечает он.

— А еще ей нельзя кашу на голову. Это я один раз случайно сделала, — признается Аришка и шепотом добавляет: — зайцу на голову кашу пролила. Мама потом стирала. Три раза.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко. Даже Григорий Андреевич слегка отворачивается, но я вижу, как дрогнули его губы.

Он садится на корточки рядом с дочерью, помогает открыть коробку до конца, достает кукольное платье.

— Это вечернее или повседневное? — спрашивает он с серьезностью человека, обсуждающего контракт на миллионы.

— Это на работу, — поясняет Аришка. — Когда кукла начальник.

— А если она дома?

— Тогда на ней вот эти штаны.

Он тихо усмехается и бросает на меня короткий взгляд.

А у меня внутри что-то болезненно сжимается.

Потому что я смотрю на этого большого, сильного, безукоризненно одетого мужчину посреди нашей старой комнаты, с игрушечной куклой в руках, и не могу понять, как так выходит, что чужой человек проявляет к моему ребенку больше тепла и внимания, чем родной отец за все это время.

Антон ни разу не приносил Аришке игрушек. Ни разу не приехал просто так, чтобы узнать, как она. Ни разу не сел с ней на ковер, не выслушал ее важные трехлетние рассуждения про зайца и кашу. А Григорий Андреевич — приехал. Привез продукты, лекарства, куклу. Снял галстук по требованию трехлетней девочки. Сидит у нас на ковре и терпеливо участвует в чаепитии.

— Антонина, — тихо зовет он, поднимая на меня глаза. — Вы точно в порядке?

— Не знаю, — честно шепчу я.

Он медленно встает, подходит ко мне ближе.

— Тогда я побуду еще немного. На всякий случай.

— Тогда пойдемте ужинать. Все вместе. — заглядывает в комнату Маруська. — Я подогрею суп.

Глава 17

ГРИГОРИЙ

Утром я вхожу в офис в таком настроении, словно заранее предчувствую, что день будет мерзким. И не ошибаюсь. Стоит мне открыть дверь в приемную, как меня буквально прошибает раздражением. За столом Антонины сидит новая секретарша Ольга Соколова. Маленькая, светловолосая, с аккуратно собранными в хвост волосами, в строгой блузке, она поднимает на меня испуганные глаза и тут же вскакивает.

— Доброе утро, Григорий Андреевич, — торопливо говорит она. — Я уже пришла пораньше. Жду ваших приказаний.

Меня от ее слов передергивает еще сильнее, потому что я вижу, что на столе у Антонины все переставлено. Ручки стоят в другом стакане, папки сложены не так, ежедневник лежит слева, а не справа. Даже чашка исчезла, из которой Антонина пила кофе.

— Кто разрешил вам садиться сюда? — спрашиваю я слишком резко.

Ольга бледнеет.

— Я… я подумала, раз я теперь исполняю обязанности… Мне сказали, что это секретарский стол, и я…

— Это стол Антонины Александровны, — перебиваю я. — Моей главной помощницы. И трогать его не нужно.

Она судорожно сглатывает и опускает глаза.

— Простите. Я не знала.

— Теперь знаете. Немедленно верните все, как было. Все до мелочей. А себе закажите отдельный стол в отделе снабжения, кресло, компьютер, канцелярию — все, что положено. Составьте заявку и отправьте мне на подпись.

— Да, конечно, Григорий Андреевич. Простите еще раз.

Я уже собираюсь пройти в кабинет, но оборачиваюсь.

— И чашку тоже верните.

— Какую чашку? — тихо спрашивает она.

— Белую.

— Я ее убрала в шкаф, — шепчет Ольга. — Мне показалось, что она старая.

Я стискиваю зубы.

— Достаньте. И поставьте на место.

— Да.

Она говорит это так покорно, что на секунду мне становится неловко. Девчонка, видно, не наглая, просто растерянная. Но раздражение все равно не отпускает. Не конкретно на нее, а на сам факт, что на месте Антонины сидит кто-то другой. Что в приемной не слышно ее спокойного голоса. Что сегодня снова не она открывает мне график, не напоминает о встречах и не ставит кофе так, как я люблю — без лишних слов, будто чувствует настроение с порога.

Я захожу в кабинет и с силой бросаю планшет на стол. Работа не идет. Цифры расплываются перед глазами, отчеты кажутся бессмысленными. Каждые несколько минут я смотрю на телефон. Вчерашний вечер в квартире Антонины почему-то не выходит у меня из головы.

Ее маленькая однушка, детские игрушки на ковре, Аришка, которая болтает без умолку о своем зайце и кукле. Маруся, ставящая передо мной тарелку с супом. И сама Антонина — уставшая, бледная, с синяком у виска, но все равно собранная, все равно думающая не о себе, а о дочери.

Как же я вчера не хотел уходить! Вот просто не хотел, и все. Мне было хорошо там, в тесной кухне, где пахнет супом. Было хорошо слышать ее голос, слышать, как она благодарит меня за продукты и лекарства, хотя это такая мелочь. Я сидел дольше, чем следовало бы. И ушел только потому, что было уже поздно.

Я тянусь к телефону. Хочу набрать ее, спросить, как прошла ночь, не кружится ли голова, спала ли она вообще. Но в этот момент в приемной раздается громкий голос, и через секунду дверь моего кабинета распахивается без стука.

Так может себя вести только один человек. Мой отец.

Он врывается резко, как будто не в кабинет входит, а идет в атаку. Лицо красное, глаза злые. Даже не здоровается.

— Ты совсем рехнулся? — с порога бросает он.

Я медленно поднимаюсь из-за стола и смотрю на него, не понимая, с чего он завелся с самого утра.

— И тебе доброе утро.

— Не паясничай, Гриша! Ты вообще понимаешь, что натворил?

Я хмурюсь и смотрю на него холодно.

— О чем ты?

Отец зло выдыхает, будто мой вопрос только сильнее его раздражает.

— Имя Антон Березин тебе о чем-нибудь говорит?

На секунду я задумываюсь, а потом внутри все мгновенно становится на свои места.

— Допустим, — отвечаю я уже жестче. — И что дальше?

— Что дальше? — почти рычит он. — А дальше то, что его отец мне с утра названивает и орет так, что у меня голова трещит! У парня тяжелая травма головы, заявление в полицию уже подано, и все из-за того, что мой сын решил помахать кулаками!

— Это я ему еще мало врезал.

Отец делает шаг ко мне и почти шипит:

— Мало врезал? Да ты хоть знаешь, кто это такой? Ты хоть иногда думаешь, прежде чем лезть с кулаками?

— Думаю, — отвечаю я. — И именно поэтому лезу, когда какой-то ублюдок бьет женщину.

— Женщину? — он вскидывает руки. — Это его бывшая жена! Их семейные разборки! Не твое дело!

— Она моя секретарша, — цежу я. — И при мне этот псих ударил ее так, что она теперь на больничном с сотрясением. Если бы я не вмешался, он бы продолжил.

— Да что ты заладил — секретарша, секретарша! — орет отец. — У тебя этих секретарш десятки будут! Ты ради каждой будешь себе уголовку зарабатывать?

Я чувствую, как в груди поднимается глухая ярость.

— Не ради каждой. Ради той, которую при мне избивают, — говорю я. — И если тебе это кажется пустяком, то у нас с тобой очень разные представления о морали.

Он смотрит на меня так, словно перед ним не сын, а чужой человек.

— Нет, это у тебя крыша поехала, — цедит он. — Ты всегда был упрямым, но сейчас просто ищешь себе проблемы. Тебе мало бизнеса? Мало ответственности? Надо обязательно влезть в грязную семейную драку и превратить ее в скандал?

— Грязную драку устроил не я.

— Именно ты! — рявкает отец. — И теперь мне разгребать последствия!

Я хмурюсь.

— Тебе? С каких пор?

— С таких! Потому что фамилия у нас одна! Потому что каждый твой идиотский поступок бьет и по мне тоже!

В приемной становится подозрительно тихо. Наверняка Ольга все слышит и сидит, не шевелясь. Мне плевать.

— Я не собираюсь извиняться за то, что остановил подонка, — говорю я.

Отец зло смеется — коротко, без веселья.

— Остановил? Ты что, рыцарь? Спаситель униженных и оскорбленных? Или… — он прищуривается и смотрит на меня особенно пристально. — Или ты в нее влюбился?

Я молчу. Буквально секунду. Но ему хватает и этой секунды.

— Вот оно что, — протягивает он с презрением. — Совсем сдурел. В секретаршу свою втюрился?

— Следи за словами, — тихо говорю я.

— А что такого? — он подходит почти вплотную. — Я тебе правду говорю. Такие женщины всегда одинаковы. Сначала одного богатого мужика выбирают, потом второго. Она за Антона вышла, теперь тебя вокруг пальца обводит.

— Замолчи.

— Что, неприятно? А мне неприятно, что мой взрослый сын ведет себя как мальчишка! Она тебя охмуряет, а ты и рад. Пожалел бедную овечку?

Я уже не сдерживаюсь.

— Ни одного слова больше о ней, — произношу я жестко. — Ты ее не знаешь.

— А ты, конечно, знаешь? — язвит отец. — Что ты о ней знаешь, кроме того, что она смазлива на лицо и умеет строить из себя жертву?

Я вспоминаю Антонину — как она, едва держась на ногах, отказывается от лишней помощи, чтобы не быть никому обязанной. Как годами молча тянет на себе ребенка, работу и спасается от мужа-урода, лишь бы дочь была в безопасности. И меня буквально трясет от отцовских слов.

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: она не такая, как ты говоришь, — отвечаю я. — И я знаю, что она никогда ни о чем меня не просила. Ни намека, ни попытки сблизиться. Ничего. Так что не смей нести эту грязь.

Отец отступает на шаг и качает головой.

— Господи, какой же ты идиот. Не думал, что доживу до дня, когда ты потеряешь голову из-за секретарши.

— Если ты пришел только за этим, разговор окончен.

— Не окончен! — снова вскипает он. — Ты сейчас же поговоришь с этим Березиным и его отцом. Уладишь все. Оплатишь лечение, Попросишь их забрать заявление, сделаешь так, чтобы это не вышло наружу.

— Нет.

Он смотрит на меня в упор.

— Что значит — нет?

— То и значит. Я не буду договариваться с человеком, который избивает женщин.

— Да мне плевать, кого он там избивает! — срывается отец. — Мне важно, чтобы ты не утопил компанию в скандале!

От его слов меня прошибает ледяной ясностью. Вот в чем дело. Не в морали, не в правде, не в том, кто виноват. Только в репутации.

— А мне не плевать, — говорю я. — И в этом, видимо, между нами разница.

Он долго смотрит на меня, тяжело дыша. Потом зло дергает ворот пиджака.

— Ты пожалеешь об этом, Григорий.

— Возможно, — отвечаю я. — Но не о том, что врезал Антону.

Отец еще секунду стоит, будто ждет, что я все-таки одумаюсь. Но я молчу. Тогда он резко разворачивается, распахивает дверь и выходит так, что она ударяется о стену.

Через минуту в приемной слышится его тяжелый шаг, потом хлопает входная дверь.

Тишина.

Я медленно опускаюсь в кресло и провожу ладонью по лицу. В висках стучит. Через несколько секунд в дверь робко стучат.

— Войдите.

На пороге появляется Ольга. Она держит в руках блокнот и боится вздохнуть.

— Григорий Андреевич… простите. Я не вовремя, наверное.

— Говорите.

— Я вернула все на стол, как было. Чашку тоже. И… — она запинается. — Я составила заявку в снабжение. Вы не могли бы подписать?

Я смотрю на нее. Девушка явно перепугана. Но глаза честные, и голос тихий.

— Давайте.

Она подходит, кладет лист передо мной. Я быстро ставлю подпись.

— Спасибо, — говорит она и уже пятится к двери, но останавливается. — И… если я что-то делаю не так, вы говорите, пожалуйста. Я правда пока многого не знаю.

Я вздыхаю. Раздражение немного отпускает.

— Знаю. Разберетесь со временем.

Она чуть удивленно кивает.

— Я постараюсь.

Когда Ольга уходит, я снова беру телефон. На этот раз не колеблюсь ни секунды. Мне плевать на отца, на Березина, на заявление и на весь этот шум. Сейчас для меня важно только одно — услышать голос Антонины и понять, что с ней все в порядке.

Глава 18

АНТОНИНА

Юсупов звонит мне утром, когда я только-только заставляю себя встать с дивана и дойти до кухни. В голове еще туман после бессонной ночи, тело ломит, а внутри все так натянуто, будто я и не спала вовсе.

— Доброе утро, Антонина Александровна, — голос у него спокойный, ровный, как всегда. — Как вы себя чувствуете?

Я прислоняюсь лбом к стеклу и смотрю в окно на серый двор.

— Нормально, — вру я машинально. — Уже лучше.

— Температуры нет?

— Нет. Только слабость.

— Это неудивительно после всего, что было вчера. Отдыхайте сегодня. Я вечером заеду, хорошо? Посмотрю, как вы, и заодно обсудим, что делать дальше.

— Не надо, — говорю я слишком быстро, но тут же сама понимаю, как жалко это звучит. — То есть… если вы заняты, не обязательно.

— Антонина, — его голос становится чуть строже, — я сказал, что заеду, значит, заеду.

Я невольно улыбаюсь.

— Хорошо.

— И не накручивайте себя.

— Постараюсь.

Он отключается, а я еще несколько секунд держу телефон возле уха, словно там остается тепло его голоса. Потом медленно выдыхаю. Теперь бы дотерпеть до вечера…

Но к вечеру его нет.

Сначала я не придаю этому значения. Ну мало ли — пробки, работа, важная встреча. Потом проходит еще полчаса. Потом еще. Маруся варит Аришке кашу на ужин, подогревает мне чай. Каждый раз, когда в подъезде хлопает дверь, я вздрагиваю и прислушиваюсь. Но шаги проходят мимо.

Аришка, ничего не замечая, сидит в комнате перед телевизором и смотрит свои вечерние мультики. Из детской доносится звонкий голос героев, какая-то веселая песенка, а у меня от этого веселья только сильнее сжимается сердце. В нашей кухне полумрак, горит одна лампа над столом, и Маруся, сидящая напротив, смотрит на меня так внимательно, словно я прозрачная.

— Ты сейчас дыру в телефоне протрешь, — говорит она, отпивая чай.

Я морщусь.

— Он сказал, что заедет. Может, что-то изменилось.

— Так позвони ему и узнай, что изменилось.

Я качаю головой.

— Нет.

— Почему это?

— Потому что… — Я запинаюсь и смотрю в сторону детской. — Потому что, если он не приехал, значит, не смог. Или не захотел.

Маруся фыркает.

— Ты себя слышишь вообще?

— Слышу.

— И как тебе? Нравится вот это все? Додумывать за человека, обижаться на выдуманное?

— Маруся…

— Нет, правда. Тонь, ты взрослая женщина. Если тебя что-то тревожит, берешь и звонишь.

Я обхватываю чашку ладонями, хотя чай давно остыл.

— А если он сейчас не один?

— В смысле?

Я пожимаю плечами, делая вид, что это не имеет значения, хотя внутри меня все скребется и ноет.

— Ну… если он со своей девушкой. Или с женой. Я позвоню некстати. Зачем мешать?

Маруся смотрит на меня так, будто сейчас стукнет ложкой по лбу.

— Господи, какие глупости. Ты сама-то понимаешь, что несешь?

— Это не глупости.

— Это именно глупости, — отрезает она. — Человек утром звонит тебе, узнает, как ты, обещает приехать, потом пропадает. И ты вместо того, чтобы выяснить, все ли с ним в порядке, придумываешь ему какую-то женщину и драму в трех действиях.

Я отвожу взгляд.

— Я просто не хочу навязываться.

— А вдруг у него что-то случилось?

От этих слов у меня холодеет внутри. Я все это время специально не думала в эту сторону. Потому что, если допустить мысль, что с ним действительно что-то случилось, я просто не выдержу.

— Не говори так.

— Тогда звони.

Я молчу.

Маруся отставляет чашку и говорит со всей серьезностью.

— Тоня, послушай меня внимательно. Ты не навязываешься. Ты беспокоишься. Это разные вещи. Если все нормально, то он скажет, что занят, и вы поговорите потом. Если ненормально, то хорошо, что ты позвонишь. Но вот это сидение с трагическим лицом никому не поможет.

Я провожу пальцем по кромке чашки.

— А если он не возьмет?

— Ну и что? Перезвонишь позже. Или он сам перезвонит.

— А если не перезвонит?

— Тонь! — Маруся уже начинает смеяться от бессилия. — Ты сейчас рассуждаешь как подросток. Ты — старшая сестра, а ведешь себя, как маленькая!

— Спасибо, утешила.

— Давай, набирай.

Я еще секунду колеблюсь, потом беру телефон. Пальцы вдруг становятся непослушными. Сердце стучит так сильно, что я слышу его в ушах. Я нахожу его номер и замираю.

— Ну? — подгоняет Маруся.

— Тихо, — шепчу я, будто он может услышать меня через экран.

Нажимаю вызов.

Гудки идут слишком долго. Я уже успеваю пожалеть, что вообще согласилась, когда линия обрывается короткими гудками. Трубку никто не берет.

Я медленно опускаю телефон на стол и стараюсь сделать вид, что мне все равно. Получается, наверное, плохо.

— Ну? — спрашивает Маруся уже мягче.

Я натянуто улыбаюсь.

— Вот видишь. Я была права. Ему не до меня.

— Или он правда занят.

— Конечно. Очень занят. Настолько, что не может ответить на десятисекундный звонок.

— Не нервничай.

Но мою тревогу уже не остановить.

— Нет, правда, все же очевидно. Он просто из вежливости утром позвонил, а потом передумал заезжать. И ничего страшного. Мне давно пора привыкнуть, что…

Телефон вздрагивает у меня в руке. На экране его имя.

Я так резко хватаю трубку, что едва не роняю ее.

— Алло!

— Антонина? — голос у него глухой, уставший, и на фоне какой-то шум, голоса, хлопающие двери. — Простите, не мог ответить сразу.

Я выпрямляюсь на стуле.

— Что-то случилось?

Пауза на секунду, и потом он говорит спокойно, будто сообщает что-то будничное:

— Я в полиции.

Глава 19

АНТОНИНА

— Где⁈

Маруся, сидящая напротив, вскидывает голову. Я только смотрю на нее широко раскрытыми глазами, и она сразу понимает: случилось что-то серьезное.

— В отделении, — отвечает он. — Ничего критичного. Не пугайтесь.

Но я уже испугалась. Сильно. До противного холодка в груди, до шума в голове.

— Это из-за него? — выдыхаю я. — Из-за Березина?

На том конце короткая пауза.

— Да. Он написал на меня заявление.

Я закрываю глаза. Конечно. Ну конечно. Идиот. Подлец. Трус. Я так и знала, что он не успокоится, но все равно надеялась, что на этом все закончится.

— Он написал на вас из-за того, что вы… — мне трудно даже произнести это, — из-за того, что вы заступились за меня?

— Формально — из-за нанесения побоев, — сухо отвечает Юсупов. — Но не переживайте, ситуация под контролем. Я с адвокатом.

— Господи… — шепчу я. — Это все из-за меня.

— Нет, — тут же, жестко говорит он. — Не надо. Это из-за вашего бывшего мужа и его поведения. Не перекладывайте его вину на себя.

— Но если бы я не…

— Антонина.

Он произносит мое имя так, что я замолкаю.

— Послушайте меня. Со мной все в порядке. Я не один, адвокат рядом, решает все вопросы. Сейчас мы разберемся с формальностями. Никакой катастрофы нет.

— Чем я могу помочь? — спрашиваю я быстро. — Я приеду, скажу все как было. Я напишу объяснение. Что нужно?

— Сейчас — ничего. Вам надо быть дома и отдыхать.

— Какой отдых? Вас из-за меня таскают в отделение!

— Меня не таскают, — в его голосе даже проскальзывает тень усмешки. — Я вполне способен за себя постоять.

— Но я не могу просто сидеть.

— Пока можете. И должны. Я не могу долго говорить.

На фоне снова раздается какой-то мужской голос. Юсупов чуть приглушает трубку, отвечает кому-то коротко и возвращается ко мне.

— Антонина, все будет хорошо. Я вам обещаю.

От его спокойствия мне становится только хуже.

— Позвоните потом, пожалуйста, — говорю я совсем тихо. — Когда сможете.

— Если освобожусь не слишком поздно — позвоню. Не накручивайте себя.

— Постараюсь.

— И ложитесь спать вовремя.

Я бы в другой ситуации даже улыбнулась.

— Да, Григорий Андреевич.

— Вот и умница.

Он отключается.

Я медленно опускаю телефон и какое-то время просто смотрю в темную чашку, в которой давно остыл чай. Маруся не торопит. Ждет мой рассказ, затаив дыхание. Я чувствую, как внутри у меня поднимается тяжелая волна вины.

— Он в полиции, — говорю я глухо. — Березин написал на него заявление.

— Скотина, — тихо и очень четко произносит Маруся.

Я киваю, и слова начинают сами высыпаться из меня, и по мере того, как я говорю, мне становится все яснее то, что я больше не могу стоять в стороне. Не имею права.

— Он же из-за меня там, Маруся, — дрожит мой голос. — Он ведь просто вступился за меня. Не прошел мимо. А теперь у него проблемы. А я что? Сижу дома и пью чай?

— Ты не сидишь, ты с сотрясением мозга, — говорит Маруся, но уже без прежней резкости. — И да, помочь надо. Вот только как?

— Я должна написать заявление на бывшего. За нападение. За угрозы. За все. И дать показания, что Юсупов защищал меня.

Маруся внимательно смотрит на меня.

— Готова?

Я отвечаю не сразу. Потому что страшно. Очень. Стоит только представить себе отделение, бумаги, встречу с бывшим, его лицо, его ухмылку, и у меня внутри все сжимается. Но за этим страхом есть другое чувство, более сильное и более ясное. Я устала бояться. И если я сейчас опять спрячусь, за мою трусость будет расплачиваться другой человек.

— Нет, — честно говорю я. — Не готова. Но пойду.

Маруся медленно кивает.

— Вот это уже другой разговор.

— Он не должен один это разгребать.

— Тогда звони еще раз.

Я сжимаю телефон.

— Может, ему сейчас неудобно.

— Может. Но он сам должен знать, что ты не собираешься прятаться.

Я набираю почти без колебаний. На этот раз он отвечает быстрее, после первого же гудка.

— Да, Антонина?

— Извините, что снова звоню.

— Говорите.

Я слышу, как собственное дыхание сбивается, но заставляю себя говорить ровно:

— Я все обдумала. Я хочу написать заявление на бывшего мужа. За нападение на меня. И я готова дать показания, что вы защищали меня. Если нужно, я выступлю свидетелем. Я не хочу, чтобы вы были там один из-за моей истории.

На другом конце повисает молчание.

— Григорий Андреевич?

— Я вас услышал, — говорит он наконец. Голос у него становится тише. — Вы уверены?

Я закрываю глаза.

— Боюсь ужасно. Но да, уверена.

— Вас никто не принуждает. Если вы сейчас делаете это только из чувства вины, то…

— Нет, — перебиваю я. — Не только из-за вины. Хотя и из-за нее тоже. Но это правильно. Он напал на меня. Угрожал мне. И теперь еще пытается сделать виноватым человека, который меня защитил. Я не хочу больше молчать.

Снова короткая пауза.

— Хорошо, — произносит он наконец. — Тогда завтра утром я заеду за вами. Если вы будете нормально себя чувствовать, поедем вместе и подадим встречное заявление.

Я облегченно вздыхаю.

— Но только при одном условии.

— Каком?

— Если ночью вам станет хуже, если поднимется температура, если начнется паника или будет головокружение, вы мне честно об этом скажете, и мы перенесем. Не нужно себя превозмогать.

— Я себя не превозмогаю.

— Конечно, — сухо отвечает он. — Во сколько вам будет удобно?

— Когда скажете.

— В девять утра.

— Хорошо.

— Паспорт не забудьте. И все, что может пригодиться: сообщения, если есть, записи звонков, любые доказательства угроз.

— Я соберу.

— И постарайтесь поспать.

Я нервно усмехаюсь.

— И еще, Антонина. Спасибо, что решились.

У меня внутри что-то сжимается.

— Это вам спасибо. За то, что заступились за меня.

— Завтра скажете, — отвечает он. — А сегодня отдыхайте.

Он отключается, а я еще какое-то время сижу с телефоном в руке и смотрю в стол. В кухне тихо, только из комнаты доносится финальная песенка мультика.

— Завтра в девять он заедет за мной, — говорю я Марусе.

— Отлично.

— Мы поедем подавать встречное заявление. Надо поставить жирную точку в этой истории. — решительно произношу я.

Глава 20

АНТОНИНА

В эту ночь мне наконец удается уснуть. Не сразу, конечно, но усталость после вчерашней бессонницы берет свое. Я проваливаюсь в тяжелую, густую темноту и открываю глаза уже почти на рассвете. За окном сереет утро, в квартире тихо, и на несколько секунд я даже забываю, какой сегодня день. А потом все возвращается разом: полиция, заявление, встреча со следователем, Березин, и Григорий Андреевич.

Я лежу еще немного, глядя в потолок, прислушиваюсь к себе. Сердце бьется быстро, но паники нет. Только напряжение. Я осторожно встаю, чтобы не разбудить Аришку и Марусю. Пол под ногами холодный, и я ежусь. В ванной умываюсь ледяной водой, чтобы окончательно проснуться, потом иду на кухню.

Я быстро жарю себе яичницу, ставлю турку с кофе. Запах жареного масла и крепких зерен наполняет кухню.

Я ем наспех, почти не чувствуя вкуса, запиваю кофе и потом иду к зеркалу в прихожей.

Синяк за эти дни налился еще ярче. Большой, отвратительный, серо-зеленый с лиловыми краями, он расползся по виску, зацепив скулу и бровь. Я невольно морщусь, когда осторожно касаюсь кожи пальцами. Больно.

Первым движением я тянусь к тональному крему. Открываю ящик, беру тюбик, несколько секунд держу его в руке. Потом медленно кладу обратно.

Нет.

Я не собираюсь замазывать побои, которые мне нанес Березин. Не собираюсь прятать следы его ярости, его силы, его уверенности в том, что ему все можно. Пусть в полиции видят. Пусть следователь посмотрит и поймет, что пострадал не только Березин, на которого вдруг ни с того ни с сего набросился Юсупов.

Я возвращаюсь в комнату, беру паспорт, телефон, проверяю, на месте ли скриншоты переписок с бывшим мужем, его угрозы, его оскорбления. Все, как просил подготовить Григорий Андреевич. От одной мысли о нем мне становится легче.

Он звонит, когда я уже стою у окна и вижу его машину во дворе.

— Доброе утро, Антонина Александровна, — звучит в трубке его спокойный голос. — Я подъехал. Вы готовы?

Я сама не замечаю, как улыбаюсь.

— Да, уже выхожу.

— Не спешите, — мягко говорит он. — Осторожно спускайтесь. Я жду.

Эти слова почему-то согревают меня сильнее весенней куртки, которую я надеваю, потому что на улице прохладно и накрапывает дождик.

Я тихо выхожу из квартиры, закрываю дверь, спускаюсь по ступенькам. Григорий Андреевич уже стоит у машины. Как только замечает меня, сразу идет навстречу. В его взгляде нет ни жалости, ни неловкости — только внимание и искренняя тревога.

— Здравствуйте, — говорит он тихо и, прежде чем открыть мне дверь, внимательно смотрит на синяк. Его лицо заметно темнеет.

Он не задает лишних вопросов, не ахает, не начинает суетиться. Просто очень бережно касается моей руки чуть выше локтя.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — автоматически отвечаю я и тут же усмехаюсь. — То есть… не очень. Но терпимо.

— Головокружение есть? Тошнота? Слабость?

— Нет. Все хорошо, едем.

Он кивает, открывает передо мной дверь машины.

— Садитесь. Если станет хуже, вы сразу скажете мне. Обещаете?

— Обещаю.

Он садится за руль, и первым делом интересуется:

— Вы завтракали?

Я киваю.

— Да. Яичница и кофе.

— Хорошо, — говорит он, но смотрит так, будто все равно не до конца мне верит. — Если почувствуете голод, сразу заедем куда-нибудь.

Сначала мы едем в больницу, ведь следствию нужно предоставить сведения о нанесенных мне побоях. По дороге Григорий Андреевич несколько раз спрашивает, не холодно ли мне, удобно ли сидеть, не нужно ли остановиться.

В больнице он не отходит от меня ни на шаг, но и не давит своим присутствием. Пока я получаю справки и копии заключений, он разговаривает с врачами, уточняет формулировки, проверяет, чтобы все повреждения были внесены в документы.

Потом мы едем к следователю. Адвокат уже ждет нас у входа. Он здоровается, быстро просматривает бумаги и сразу переходит к делу. Григорий Андреевич ведет меня в кабинет, отодвигает для меня стул.

— Садитесь здесь. Так будет удобнее.

Следователь внимательно смотрит на меня, на мои документы, на синяк.

— Вы готовы написать заявление? — спрашивает он.

Я делаю вдох.

— Да, готова.

Адвокат подсказывает мне, как правильно написать встречное заявление на бывшего мужа. Я вывожу строчки ровно, хотя ладонь вспотела, а ручка норовит выскользнуть из пальцев. Несколько раз запинаюсь, подбирая слова.

— Не торопитесь. Пишите так, как было. — советует мне Юсупов.

Его голос действует на меня успокаивающе.

Потом адвокат передает следователю все сведения о моем избиении: медицинские заключения, справки, фотографии, записи с камер видеонаблюдения. Я не вижу экран, но по лицу следователя понимаю, что запись говорит сама за себя. Потом идут показания охранников офиса Юсупова, которые все видели, и несколько свидетельств сотрудниц, которые тоже видели, как на меня напал бывший муж.

— То есть вы утверждаете, что гражданин Березин первым применил силу? — уточняет следователь.

— Да, утверждаю, — отвечаю я, и мой голос звучит удивительно твердо. — Он ударил меня на глазах десятков свидетелей. И угрожал мне раньше. Все это есть в переписке.

Я протягиваю телефон. Следователь просматривает сообщения, хмурится, что-то помечает у себя.

Рядом я чувствую спокойное присутствие Григория Андреевича. Он ничего не говорит без необходимости, не перебивает, не пытается отвечать за меня. Но каждый раз, когда мне становится особенно тяжело, я встречаю его взгляд, и снова выпрямляю спину.

Из полиции мы выходим уже после обеда. Я останавливаюсь на крыльце и вдруг понимаю, как сильно устала. Ноги становятся ватными, плечи наливаются тяжестью.

— Антонина, — тихо зовет Григорий Андреевич.

Я поворачиваюсь к нему.

— Да?

— Вы сегодня были невероятно смелой, — говорит он. — Я знаю, какой ценой вам это далось.

Я неловко пожимаю плечами.

— Я просто сделала то, что должна была.

— Нет, — возражает он. — Вы сделали гораздо больше. А теперь позвольте мне позаботиться о вас хотя бы в малом. Пообедаете со мной?

Я смотрю на него, на его уставшее, серьезное лицо, на спокойные глаза, полные участия ко мне.

— Да, — отвечаю я тихо. — С удовольствием, Григорий…

Глава 21

АНТОНИНА

— Вы серьезно? — спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть изумление, когда машина Григория плавно останавливается у входа в ресторан с высокими стеклянными дверями и тяжелыми латунными ручками.

Он глушит двигатель, и чуть приподнимает бровь.

— А похоже, что я шучу?

— Немного, — признаюсь я. — Это место… слишком роскошное для обычного обеда.

— А кто сказал, что обед должен быть обычным?

Он выходит первым, обходит машину, открывает мне дверь. Внутри ресторан оказывается еще красивее, чем снаружи: мягкий свет, глубокие бордовые оттенки в интерьере, тихая музыка, белые скатерти, на которых даже страшно неловко поставить локоть. На секунду мне кажется, что я здесь совершенно не к месту.

Наверное, он это замечает, потому что, когда мы идем к столику, наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Не волнуйтесь. Вы можете заказать здесь все, что пожелаете.

Я смотрю на него с подозрением.

— Все?

— В разумных пределах, Антонина Александровна.

— Жаль. Я уже собиралась потребовать корону и отдельный оркестр.

В его глазах появляется улыбка.

— Если захотите, обсудим в следующий раз.

От его слов у меня почему-то начинается тахикардия.

Мы садимся у окна. Официант подает меню, и я почти сразу теряюсь. Названия блюд звучат так, будто их придумывали люди, искренне не доверяющие простым словам.

— Только не говорите, что хотите, чтобы я выбрала сама, — бормочу я, листая страницу.

— Почему же? Именно этого я и хочу, — спокойно отвечает Григорий. — Заказывайте все, что захотите.

Я поднимаю на него глаза.

— Все?

— Все.

— Это опасное предложение.

— Я взрослый человек. Осознаю риски.

Я смеюсь, потом качаю головой. Боже, я что флиртую⁈ Сто лет не флиртовала, а тут оно само из меня вырывается…

— Нет, правда. Это же дорогое место.

— И что?

— И то, что мне будет неловко.

Он откладывает меню и смотрит на меня так, что я сразу перестаю притворяться беспечной.

— Антонина, — говорит он мягко, — сегодня вы ничего не должны считать и экономить на себе. Вы выбираете то, что хотите. А плачу я.

— Потому что вы мой начальник?

— Потому что я мужчина, который пригласил женщину на обед, — отвечает он так ровно, будто в этом нет ничего, что могло бы смутить меня еще сильнее. — И потому что мне это приятно.

Я опускаю взгляд в меню, чтобы он не видел, как быстро меняется выражение моего лица.

— Хорошо, — говорю тихо. — Но если я закажу слишком много, это будет на вашей совести.

— Готов нести эту ответственность.

В итоге я выбираю намного скромнее, чем могла бы. Он, разумеется, замечает это, но ничего не говорит — только заказывает еще десерт, даже не спрашивая моего разрешения. И почему-то я не спорю.

Когда официант уходит, между нами на несколько секунд повисает уютная тишина. Я дотрагиваюсь до стакана с водой и наконец спрашиваю:

— Как дела на работе?

Он тихо выдыхает, будто вопрос одновременно прост и сложен.

— Справляюсь.

— Это звучит не слишком вдохновляюще.

— Потому что без вас все идет медленнее.

Я улыбаюсь.

— Неужели все настолько плохо?

— Намного хуже, чем я предполагал, — невозмутимо отвечает он. — Я, конечно, не пропал. Но, оказывается, я слишком привык к своей личной помощнице.

Я вскидываю брови.

— Привыкли к своей…

— К моей, — подтверждает он, и в его голосе слышится легкая насмешка.

— Какой собственнический тон, Григорий Андреевич.

— Разве? — он чуть склоняет голову. — Я всего лишь констатирую факт.

Я делаю вид, что возмущена, хотя внутри у меня все предательски теплеет.

— Если вам так тяжело, я могу выйти хоть завтра.

На этих словах он вдруг перестает улыбаться. Не резко, но сразу становится серьезнее. Его взгляд задерживается на мне, и в нем появляется внимательность.

— Нет, — говорит он.

— Почему? Я уже намного лучше себя чувствую.

— Я вижу.

— Тогда в чем дело?

Он медленно протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Это происходит так спокойно, так естественно, что я даже не сразу успеваю вдохнуть. У него теплая рука. Надежная. И от этого прикосновения у меня по коже проходит дрожь.

— Для меня сейчас главное, — говорит он негромко, — чтобы вы полностью восстановились после сотрясения.

Я смотрю на наши руки, потом на него.

— Григорий…

— Никакой работы завтра, — продолжает он мягко, но твердо. — И послезавтра тоже, если нужно. Офис переживет. Бумаги переживут. Я переживу. А вот вами рисковать я не собираюсь.

У меня сжимается сердце — слишком сильно для обычной помощницы.

— Вы говорите так, будто я для вас не просто сотрудница.

Он не убирает руки.

— А вы правда думаете, что вы просто сотрудница?

Мне становится трудно дышать. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я забыла и про ресторан, и про людей вокруг, и про музыку. Есть только его пальцы на моей ладони и этот взгляд, от которого в груди все становится беззащитным.

— Я не знаю, что думать, — признаюсь я едва слышно.

— Тогда не думайте сейчас, — отвечает он.

Он чуть подается вперед. Совсем немного. Но этого хватает, чтобы я поняла: если он сейчас сократит расстояние еще хотя бы на несколько сантиметров, я не отстранюсь. Наоборот. Эта мысль вспыхивает во мне ясно, удручающе сладко.

Мой взгляд сам опускается к его губам. Потом снова поднимается к глазам. В его лице нет ни капли легкомыслия — только сдержанность, за которой чувствуется желание, и от этого у меня перехватывает дыхание еще сильнее.

И именно в этот момент рядом раздается деликатное:

— Ваш заказ.

Я вздрагиваю так, будто нас поймали на чем-то совершенно недопустимом. Григорий медленно откидывается на спинку стула, а я поспешно убираю руку к себе, чувствуя, как горят щеки. Официант, к счастью, делает вид, что не замечает ничего, кроме тарелок и приборов. Но магия уже нарушена, и я одновременно испытываю облегчение и разочарование.

Потому что, если быть честной с собой, я совсем не против того, что едва не случилось.

Наоборот.

Весь оставшийся обед я то и дело ловлю себя на том, что вспоминаю, как близко он был. И как естественно это казалось. Мы говорим о чем-то простом — о звонках, документах, о смешной ошибке нового курьера, который привез не те папки не в тот отдел. Я смеюсь, он рассказывает это сухо и серьезно, но от этого только смешнее.

— Значит, без меня у вас в офисе почти катастрофа? — спрашиваю я.

— Я бы назвал это управляемым хаосом.

— И все-таки справляетесь?

— Справляюсь, — говорит он и после паузы добавляет: — Но с вами было лучше.

Я опускаю глаза в тарелку, пряча улыбку.

— Вы умеете делать комплименты так, будто это деловая переписка.

— Зато они всегда искренние.

После десерта он, конечно же, не дает мне даже потянуться к сумке. Просто оплачивает счет, как и обещал, без лишней театральности, будто это так же естественно, как открыть мне дверь своего автомобиля.

Обратно мы едем молча, но это молчание снова не тяготит. Я смотрю в окно, потом украдкой — на него. На его профиль, на руки на руле, на сосредоточенное спокойствие, которое мне давно кажется почти опасным для моего сердца.

Когда машина останавливается у дома, я почему-то не спешу выходить.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он поворачивается ко мне.

— Вам понравилось?

— Очень.

Я колеблюсь всего секунду.

— И обед тоже.

В его взгляде появляется теплая, понимающая тень улыбки.

— Я рад.

Дома нас встречает Аришка. Она выбегает в коридор так стремительно, будто ждала нас под дверью весь день. В одной руке у нее кукла Алиса — та самая, которую недавно подарил ей Григорий, — в другой лента от ее платья.

— Мама! Дядя Гриша!

— Дядя Гриша⁈ — переспрашиваю я в полном шоке.

— А что, звучит не плохо. — улыбается Григорий.

Аришка бросается сначала ко мне, потом к нему, и он тут же наклоняется к ней, совершенно меняясь в лице. Становится мягче. И у меня внутри что-то опять щемит.

— С куклой играешь? — спрашивает он.

Аришка прижимает куклу к груди так, будто ее сейчас кто-то отнимет.

— Конечно. Мы вместе обедали.

— Даже так?

— Она теперь подруга Зайца, — важно сообщает Аришка.

Из кухни выходит Маруся, вытирая руки полотенцем.

— О, Григорий! — говорит она с искренней радостью. — Проходите, пообедайте с нами.

Я невольно усмехаюсь. Если бы она знала, где именно мы только что были.

Григорий тоже улыбается.

— Спасибо, но мы уже пообедали.

Маруся переводит взгляд с меня на него, и в ее глазах тут же вспыхивает любопытство. Слишком явное. Я заранее понимаю, что потом меня будут допрашивать.

— Вот как, — тянет она. — Ну тогда хотя бы чай?

— В другой раз, — отвечает он. — Мне нужно в офис.

Аришка сразу грустнеет.

— Уже уходишь?

Он присаживается перед ней на корточки.

— Уже. Но ненадолго.

— А ты еще придешь?

— Если твоя мама разрешит.

Аришка поворачивается ко мне с такой серьезностью, будто от моего ответа зависит все.

— Разрешишь?

Я чувствую на себе его взгляд и почему-то снова начинаю волноваться, как девчонка.

— Разрешу, — говорю я.

Аришка довольно кивает, будто именно этого и добивалась.

Григорий поднимается и смотрит уже только на меня.

— Отдыхайте, Антонина.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь. А сделайте.

И снова — этот тон. Спокойный, чуть низкий, от которого я моментально вспоминаю его руку на моей ладони и то, что почти случилось в ресторане.

Он прощается с Марусей, гладит Аришку по голове, а потом на секунду задерживается возле меня. Так близко, что я чувствую его тепло и едва уловимый запах его парфюма.

— До завтра? — спрашиваю я, сама, не зная, про что именно.

Он смотрит мне в глаза.

— Да, — отвечает тихо. — До завтра.

И уходит.

Я еще несколько секунд стою в прихожей, глядя на закрытую дверь, а потом слышу за спиной довольный голос Маруси:

— Ну что, сестра… рассказывай.

Глава 22

АНТОНИНА

Три дня спустя

Накануне вечером мне звонит воспитательница из садика и напоминает про утренник.

— Антонина Александровна, у нас во вторник праздник, — говорит она бодрым голосом. — Не забудьте, пожалуйста. Дети очень ждут родителей.

Я сжимаю телефон плечом, одновременно складывая Аришкины носочки.

— Во вторник? Уже во вторник?

— Да-да. В десять утра. Аришка, кстати, очень постаралась выучить стих, пока ходила в садик. Вы с ней еще раз повторите.

Я невольно улыбаюсь и смотрю на дочку, которая в этот момент серьезно усаживает Алису на диван и что-то ей выговаривает.

— Спасибо. Хорошо, я постараюсь прийти.

Но как только звонок заканчивается, улыбка у меня немного гаснет. В понедельник мне уже нужно выходить на работу. А во вторник — утренник. И хотя Григорий сам настоял, чтобы я не торопилась, сейчас больничный заканчивается, и мне совсем не ясно, отпустит ли он меня посреди рабочего дня.

— Мам, а что такое? — тут же спрашивает Аришка, будто чувствует каждую перемену в моем лице.

— Ничего, солнышко. Просто у тебя скоро праздник в садике.

— Точно! — она замирает с куклой в руках, а потом подпрыгивает на месте. — Как же я забыла?

— Хорошо, что Жанна Петровна напомнила.

— И я одену новую блестящую заколку на волосы?

— Оденешь.

— И ты придешь?

Вот тут я на секунду запинаюсь.

— Я очень постараюсь.

Она хмурится, явно недовольная таким ответом.

— Ну мам! Ты должна прийти.

От этой серьезности мне становится и смешно, и горько. Маленькая командирша растет.

— Я хочу прийти, Ариш.

И в этот момент в дверь звонят.

Аришка срывается первой.

— Это дядя Гриша! Это точно он!

Я иду следом, успевая только пригладить волосы ладонью. Почему-то мне важно, как я выгляжу, хотя я дома, в простом платье, и вообще не ждала никого.

Но за дверью и правда он.

Григорий стоит на площадке в темном пальто, высокий, спокойный. И в руках у него цветы.

Много цветов.

Так много, что я первое мгновение просто молча смотрю на него.

Один букет — большой, светлый, собранный из кремовых роз, эустом и каких-то нежных мелких цветов, названия которых я не знаю. Второй — меньше, ярче, с герберами и хризантемами. И третий — совсем маленький, будто игрушечный, с крошечными розовыми кустовыми розочками и веточкой гипсофилы.

— Добрый вечер, — говорит он так, словно приходить к нам с тремя букетами — самое обычное дело на свете.

Аришка уже прыгает возле него.

— Это нам? Нам всем?

Он переводит взгляд на нее, и лицо его заметно мягчеет.

— Всем, — отвечает он. — Это маме.

Он протягивает мне большой букет, и я принимаю его почти с растерянностью. Цветы тяжелые, прохладные, пахнут тонко и дорого, и у меня снова сбивается дыхание.

— Григорий… это слишком.

— Нет, — спокойно говорит он. — Это просто цветы.

Потом он протягивает второй букет Марусе, которая как раз выходит из кухни и замирает в дверях.

— А это вам, Маруся.

— Мне? — она даже оглядывается, будто в квартире может быть еще какая-то Маруся. — Ой… да за что же?

— За то, что заботитесь о сестре и племяннице.

Маруся вспыхивает, смеется и тут же принимает букет обеими руками.

— Ну вы, конечно… умеете обезоружить.

А Григорий уже наклоняется к Аришке и протягивает ей крошечный букетик.

— А это самой юной хозяйке дома.

Аришка берет цветы так бережно, будто ей вручили драгоценность. Несколько секунд она смотрит на них с открытым ртом, потом поднимает на него совершенно серьезные глаза.

— А кукле?

На секунду в прихожей повисает тишина, а потом Маруся начинает смеяться первой. Я прижимаю к себе букет и тоже не могу сдержать улыбку. Даже Григорий, обычно такой сдержанный, тихо усмехается.

— Кукле в следующий раз, — отвечает он.

— Алисe тоже нужны цветы, — важно сообщает Аришка. — Она девочка.

— Я запомню, — говорит он с совершенно серьезным видом. — Для Алисы отдельный букет.

— Маленький?

— Какой пожелает.

— Тогда блестящий.

— Значит, блестящий.

Потом мы проходим в комнату. Маруся ставит чайник, Аришка сразу тащит Григория к своему уголку с игрушками, а я иду на кухню искать вазы. Для моего букета приходится брать самый большой стеклянный кувшин — ничего другого дома просто нет. Цветы занимают полстола.

— Господи, Тоня, — шепчет Маруся, косясь в сторону комнаты, — это уже даже не ухаживания. Это наступление по всем фронтам.

— Тише ты, — шепчу я в ответ, хотя щеки у меня тут же начинают гореть.

— А что тише? Я, между прочим, в восторге. И букет у меня тоже имеется, если что.

— Вот именно. Нас с тобой хотят купить цветами.

Когда мы возвращаемся, Аришка уже сидит на ковре и показывает Григорию блестящую заколку, которая, по ее мнению, является самой необходимой деталью на утреннике.

— Я буду вот такая, — говорит она, запрокидывая голову. — Красииивая.

— Уверен, — отвечает Григорий.

— И я буду рассказывать стих.

— Какой?

Она тут же вскакивает и с выражением, местами путая слова, начинает декламировать про весну, зайчика и почему-то мамину улыбку. На слове «цветы» она сбивается, сердится на саму себя и топает ногой.

— Я выучила стих! Просто забыла.

— Конечно, выучила, — спокойно говорит он. — Еще раз попробуешь?

Она пробует снова, уже лучше, и в конце сама себе хлопает.

— Молодец, — говорю я.

— А ты придешь? — тут же спрашивает она у меня.

— Я…

Но договорить я не успеваю, потому что она тут же поворачивается к Григорию.

— И ты тоже придешь!

Глава 23

АНТОНИНА

— И ты тоже придешь!

Я почти замираю.

Григорий смотрит на Аришку очень серьезно. Не снисходительно, не отшучиваясь, а так, будто она сейчас посвящает его во что-то очень важное.

— Приду, — отвечает он.

— Правда? — у Аришки округляются глаза.

— Правда.

Я невольно перевожу взгляд на него.

— Григорий Андреевич…

Он поднимает на меня глаза, и я уже не могу закончить фразу так, как собиралась. Не могу спросить: уверен ли он в этом. Не могу сказать, что не надо обещать, если не получится. Потому что по его лицу и так видно — если он сказал, значит, придет.

Аришка счастливо хлопает в ладоши.

— Ура! Тогда ты увидишь меня на сцене! И мою прическу с заколкой! И Алису тоже!

— Обязательно, — говорит он.

Маруся, разливая чай, многозначительно смотрит на меня поверх чашек. Я делаю вид, что не замечаю.

За чаем разговор сам собой переходит к работе. Точнее, к моему завтрашнему возвращению.

— Чувствуете себя хорошо? — спрашивает Григорий, и в его голосе появляется уже знакомая мне требовательная мягкость.

— Да. Голова не кружится, слабости почти нет.

— Почти?

— Это фигура речи, — отвечаю я.

— Я предпочитаю точность.

— Я в порядке, Григорий Андреевич.

— Посмотрим завтра, — спокойно говорит он.

Аришка, которая в этот момент кормит Алису печеньем, вдруг снова вскидывает голову.

— Мам, а тебя отпустят ко мне?

Вот он, вопрос, который весь вечер крутится у меня в голове.

Я открываю рот, но Григорий отвечает раньше меня.

— Отпустят. Во сколько утренник?

Я смотрю на него почти ошеломленно.

— В десять утра…

— В десять утра, — добавляет он так, будто речь идет о давно утвержденном пункте расписания. — Мы поедем на утренник.

— Но работа…

— Подождет.

— А если будет что-то срочное?

— Значит, решат без нас. Один час ничего не изменит.

— Один час? — тихо повторяю я.

— Даже два, если потребуется.

Маруся кашляет в кулак, пряча улыбку.

А у меня в груди вдруг становится так тепло, что я даже не знаю, куда смотреть — на него или в чашку.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он чуть склоняет голову.

— Это не одолжение, Антонина. Так правильно.

Так правильно.

От этих слов у меня сжимается сердце.

Он сидит у нас еще немного. Аришка показывает ему Алису и зайца, потом свои карандаши, потом книжку, в которой половина страниц уже разрисована.

Когда он наконец собирается уходить, Аришка тут же начинает торговаться.

— Еще пять минут.

— Уже поздно, — говорю я.

— Тогда три.

— Я еще приду, — мягко говорит Григорий.

— Точно?

— Точно.

Аришка великодушно отпускает его. Маруся уходит на кухню, а я почему-то сама тянусь за курткой.

— Я провожу вас, — говорю тихо.

Он только кивает.

Мы выходим на лестничную площадку, потом спускаемся вниз. Мы впервые остаемся наедине после того обеда в ресторане. Сразу вспоминается его рука поверх моей, тот почти случившийся поцелуй, и от этих воспоминаний я начинаю волноваться совершенно по-девичьи.

На улице уже темно. Воздух холодный, прозрачный. Его джип стоит у подъезда, поблескивая в свете фонаря.

— Спасибо за цветы, — говорю я, когда мы подходим к машине. — Все три букета произвели впечатление.

— Я заметил.

Я улыбаюсь, потом тут же опускаю глаза.

— И за утренник тоже спасибо.

— Я же сказал, что так правильно. Вы должны быть на утреннике своей дочери. И я тоже. Ведь она меня пригласила.

Он останавливается у дверцы машины и смотрит на меня внимательно, слишком внимательно.

— Вам трудно принимать заботу?

Я тихо выдыхаю.

— Да.

— Почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что потом, за заботой, наступает час расплаты.

Он молчит несколько секунд, а потом он делает шаг ко мне.

— От меня ничего не последует, чего вы сами не захотите, — говорит он негромко.

Я поднимаю на него глаза.

Ох, зря это делаю, он слишком близко. В его взгляде больше нет ни деловой сдержанности, ни привычной иронии — только спокойная, непоколебимая решимость, от которой у меня моментально сбивается дыхание.

— Григорий…

Он касается моей щеки кончиками пальцев, едва-едва, будто все еще оставляет мне возможность отстраниться.

Но я не отстраняюсь.

И тогда он целует меня.

Не резко, не жадно, не лишая воздуха — наоборот, медленно, осторожно, как будто спрашивает и одновременно уже знает ответ. Его губы теплые, уверенные, и у меня в одну секунду внутри будто рушится весь порядок, который я так старательно держу последние дни.

Я не понимаю, сколько это длится — секунду, вечность. Только когда он чуть отстраняется, я обнаруживаю себя, вцепившейся пальцами в рукав его пальто, и смотрю на него совершенно растерянно.

— Я… — начинаю я и тут же замолкаю, потому что не знаю, что вообще можно сказать после такого.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, и от этого жеста я окончательно теряюсь.

— Не пугайтесь так, — говорит он тихо.

— Вы меня сейчас поцеловали, — шепчу я, будто сама себе не верю.

— Да.

— Просто взяли и…

— Да, — повторяет он, и в его голосе появляется едва заметная улыбка.

Я чувствую, как горят щеки, как колотится сердце, как в голове одновременно пусто и слишком шумно.

— Это… все усложняет.

— Возможно, — спокойно соглашается он.

— И вы так спокойно об этом говорите?

— Я должен паниковать?

Я почти смеюсь от нервного напряжения.

— Не знаю.

Он становится серьезнее.

— Я буду ждать вас завтра на работе, Антонина.

Просто фраза. Совершенно обычная. Но после этого поцелуя она звучит совсем иначе.

Будто завтра между нами уже не будет прежней дистанции.

— Хорошо, — отвечаю я едва слышно.

Он еще мгновение смотрит на меня, потом открывает дверцу джипа.

— Идите домой. Холодно.

Я киваю, но не двигаюсь с места, пока он не садится за руль. Только когда мотор оживает, я наконец делаю шаг назад. Он опускает стекло.

— Спокойной ночи, Антонина.

— Спокойной ночи.

Я стою у подъезда, пока его машина не скрывается за поворотом. Только потом поднимаюсь домой, все еще прижимая пальцы к губам, ведь там остался след от его поцелуя.

Боже… Григорий Андреевич меня поцеловал! Мой холодный, непоколебимый начальник! Гроза всего офиса. Глыба льда. Он поцеловал меня… уму не постижимо!

Когда я открываю дверь квартиры, Маруся, конечно, уже ждет в коридоре.

— Ну? — спрашивает она с такой жадной готовностью к новостям, что я даже не пытаюсь сделать вид, будто ничего не случилось.

— Маруся… ты не поверишь, что он сейчас сделал!

Глава 24

АНТОНИНА

Отведя радостную Аришку в садик, я почти бегу к остановке, то и дело глядя на телефон, будто от этого время пойдёт медленнее. После вчерашнего вечера я и без того сама не своя.

Этот поцелуй не выходит у меня из головы.

То мне кажется, что я всё придумала, что это был просто порыв, случайность, ошибка. То, наоборот, вспоминаю, как Андрей Григорьевич смотрел на меня, и от этого становится жарко щекам и страшно одновременно. Я весь вечер ругала себя, полночи ворочалась, а под утро всё-таки уснула — тяжело и с урывками. И вот теперь иду на работу с ощущением, будто там меня ждёт что-то, после чего уже ничего не будет как прежде.

Без пятнадцати девять я захожу в приёмную и останавливаюсь так резко, будто налетела на что-то невидимое.

У окна стоит ещё один стол.

Не маленькая приставка, не временная тумба, не случайно занесённый сюда стол. Полноценное рабочее место. Новое кресло. Монитор. Лотки для документов. Стакан с ручками. Даже коврик для мыши — светло-серый, без единого пятнышка. И всё это стоит слишком уверенно, слишком основательно, чтобы быть случайностью.

У меня внутри мгновенно всё холодеет.

Значит, всё-таки сделал.

Завёл ещё одну секретаршу.

Я медленно подхожу ближе, будто оттого, что рассмотрю этот стол внимательнее, станет легче. Не становится. Наоборот. Каждая мелочь раздражает. Папки разложены не так, как я привыкла. Телефон стоит справа, хотя логичнее слева. Ежедневник лежит под странным углом. Визитница вообще у самого края — одно неловкое движение, и упадёт на пол. Я бы никогда так не поставила.

Я сжимаю губы.

Глупость, конечно. Не в папках дело. И не в визитнице. Просто чужое присутствие в этой приёмной царапает меня изнутри так, будто кто-то без спроса вошёл в мой дом, сел на моё место и ещё окна открыл настежь.

Андрей Григорьевич мне ничего не сказал.

Вот это больнее всего.

Да, я была на больничном. Да, работа не может стоять. Да, он не обязан подстраивать под меня весь офис. Я всё это понимаю. Головой понимаю. Но от этого не легче. Потому что, пока я лежала с сотрясением, он приезжал, привозил лекарства, подружился с Аришкой, сидел у нас на кухне, пил чай, очаровал Марусю, смеялся. Смотрел на меня так, что у меня сердце сбивалось. А потом, значит, спокойно решил: нужна другая помощница.

Заменил меня.

Так просто.

От этой мысли к горлу подступает ком. Я сердито ставлю сумку на свой стол и начинаю перекладывать бумаги, хотя ничего перекладывать не нужно. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не расплакаться от обиды, как последняя дура.

Особенная, тоже мне.

Наверное, со стороны я и правда выгляжу смешно. Человек поцеловал меня один раз, а я уже напридумывала неизвестно что. Решила, что между нами теперь что-то есть. Что я для него не просто сотрудница. А на деле всё гораздо проще: сотрудница заболела — сотрудницу заменили. Вот и вся романтика.

Я так злюсь на себя, что чуть не швыряю степлер в ящик.

— Осторожнее, — раздаётся позади женский голос. — Вы так офисную технику попортите.

Я оборачиваюсь.

И сразу понимаю: это она.

Высокая. Очень. Ноги — от ушей, как говорят. Юбка короткая настолько, что я бы в такой и из дома не вышла, не то что на работу. Тонкая блузка подчёркивает фигуру, на шее тонкая цепочка, волосы уложены так безупречно, словно у неё по утрам есть личный стилист. Каблуки — острые, высокие, дорогие. И духи такие тяжёлые и сладкие, что у меня тут же начинает щекотать в носу.

Я невольно чихаю.

Она смотрит на меня так, будто я сделала это ей назло.

— Будьте здоровы, — говорит она, но таким тоном, в котором нет ни капли доброжелательности. — Вы, собственно, к кому?

Я несколько секунд просто моргаю.

— Что?

— Рабочий день ещё не начался, — холодно поясняет она, оглядывая меня с головы до ног. — Приёмная закрыта для посетителей. Выйдите, в коридор и подождите.

Глава 25

АНТОНИНА

Я даже не сразу нахожу слова. От возмущения у меня внутри всё вспыхивает.

— В коридор? — переспрашиваю я. — Простите, что?

— Вы плохо слышите? — Она приподнимает идеальную бровь. — Я сказала: подождите снаружи. Андрей Григорьевич ещё не принимает.

— Вообще-то, — цежу я, — я здесь работаю.

На её лице не дрогнет ни один мускул.

— Правда? — Она переводит взгляд на мой стол, потом снова на меня. — Ах, так вы и есть та самая… Антонина?

Она произносит моё имя так, будто пробует на вкус дешёвую и не слишком свежую колбасу.

— Та самая? Что вы имеете в виду? — переспрашиваю я.

— Андрей Григорьевич упоминал, что его сотрудница выходит после больничного, — говорит она и ловко поправляет манжет. — Честно говоря, я думала, вы постарше.

Вот тут вообще не поняла. Причем здесь мой возраст⁈

— А я думала, у нас в приёмной сначала здороваются, а потом хамят.

Она улыбается. Очень гаденько и неприятно.

— Это не хамство, Антонина. Это уточнение.

Я снова чихаю и сердито достаю платок.

— У вас слишком резкие духи.

— Жаль, — отвечает она. — Обычно они всем нравятся.

— Значит, не всем. В офисе не принято так резко пахнуть!

Говорю, а сама думаю, что неудивительно, что Григорий Андреевич жаловался, как ему без меня плохо в компании. Если твоя секретарша пахнет, как парфюмерная лавка, работать с ней то еще испытание!

— Это я уже поняла.

Она подходит к своему столу так, будто позирует для рекламы дорогой мебели, кладёт сумочку, снимает тонкие перчатки и бросает на меня ещё один обезценивающий взгляд.

— Меня зовут Ольга Соколова, — сообщает она. — И, чтобы избежать недоразумений, предлагаю сразу распределить обязанности. Я не люблю хаос.

Я смотрю на неё в упор.

— А я не люблю, когда в мою приёмную заходят как к себе домой.

— В вашу? — Она тихо смеётся. — Какая прелесть. Насколько мне объяснили, это приёмная генерального директора, а не ваша личная территория.

У меня так стучит в висках, что я едва держу голос ровным.

— Насколько мне известно, я здесь работаю не первый день.

— А насколько мне известно, — парирует она, — незаменимых сотрудников не бывает.

Вот тут она попадает точно в больное место.

Так точно, что у меня на миг темнеет в глазах.

Я отворачиваюсь к своему столу, делаю вид, что ищу что-то в ящике, лишь бы не показать, как меня задели её слова. Пальцы дрожат. Господи, только бы не разреветься. Только не при ней.

— Слушайте, Ольга Соколова, — говорю я, не поворачиваясь, — давайте сразу договоримся. Я не знаю, что именно вам здесь наобещали, но командовать мной не нужно.

— А я и не собираюсь вами командовать, — с ленивой вежливостью отвечает она. — Если, конечно, вы сами не будете мешать работе.

— Мешать? Я?

— Не принимайте так близко к сердцу. — Я слышу, как она открывает ящик стола. — Просто некоторые женщины слишком болезненно реагируют на перемены. Особенно если долго сидели на одном месте и начали считать его своим.

Я резко оборачиваюсь.

— Некоторые женщины, — говорю я, — слишком быстро начинают вести себя так, будто уже всех тут построили.

Она складывает руки на груди.

— Тогда вам придётся привыкнуть к моим манерам.

В этот момент дверь кабинета открывается.

У меня сердце буквально подпрыгивает к горлу.

На пороге появляется Андрей Григорьевич — собранный, спокойный, в тёмном костюме, будто ничего такого не произошло. Ни вчерашнего поцелуя. Ни моей бессонной ночи. Ни второго стола в приёмной.

Его взгляд сначала останавливается на Ольге, потом на мне. И я не знаю, что хуже: то, что он выглядит совершенно невозмутимым, или то, что я в эту секунду чувствую себя глупой, обиженной и… лишней.

— Доброе утро, — произносит он.

— Доброе, Андрей Григорьевич, — тут же отзывается Ольга мягким, почти мурлыкающим голосом. Совсем не тем, каким только что разговаривала со мной.

Я сжимаю пальцы в кулак.

— Доброе утро, — говорю я тоже, но мой голос звучит суше, чем хотелось бы.

Он задерживает на мне взгляд на секунду дольше, чем положено. И этой секунды хватает, чтобы у меня опять всё перевернулось внутри. Потому что я сразу вспоминаю его руки, его близость, его дыхание. И от этого мне хочется одновременно подойти к нему и сбежать.

— Антонина, зайдите ко мне через пять минут, — говорит он.

Поправляю волосы, оправляю юбку, собираюсь мыслями и вхожу в его кабинет без стука.

Андрей Григорьевич стоит у окна, заложив руки за спину, и смотрит на утренний город. Свет ложится на его плечи, на чёткий профиль. Услышав меня, он оборачивается — и сразу улыбается. Обезоруживающе. Так, будто не было ни моего злого молчания, ни новой девушки в приёмной, ни этого мерзкого чувства, что в моё пространство кто-то вошёл без спроса.

— Закройте дверь плотнее.

Я молча прикрываю дверь до щелчка и только потом поворачиваюсь к нему.

— Я рад вас видеть.

А мне вот не очень радостно. Особенно после того, как я обнаружила ещё одну секретаршу в собственной приёмной. Сидит там, как у папы на даче.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Андрей Григорьевич, лаская меня взглядом.

— Спасибо. Хорошо, — сухо отвечаю я.

Он слегка щурится. Конечно, слышит этот тон. От него вообще ничего не ускользает.

— Аришка как?

— И с ней всё в порядке.

— Маруся?

— Ушла на собеседование.

На этом коротком обмене словами до него, наконец, доходит: что-то не так.

Глава 26

АНТОНИНА

Улыбка сходит с его лица. Он отходит от окна и направляется ко мне. Медленно, внимательно, будто боится спугнуть. А я слишком остро чувствую, какой он высокий, как мало между нами воздуха, как тесно становится в кабинете, хотя здесь полно места.

Он останавливается совсем близко. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Его взгляд скользит по мне, задерживается на виске, где все ещё виднеется синяк после сотрясения. И вдруг он осторожно касается меня, едва-едва, кончиками пальцев.

Я дёргаюсь и отстраняюсь раньше, чем успеваю подумать.

Его рука тут же замирает в воздухе.

— Что случилось, Антонина? — спрашивает он уже серьёзно, без своей мягкой усмешки.

Я смотрю на него несколько секунд. На его лицо, на эту внезапную заботу, на спокойствие, которое бесит меня ещё сильнее.

— Вы наняли новую секретаршу? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Григорий Андреевич на секунду становится мрачнее тучи. Брови сходятся, во взгляде мелькает что-то тяжёлое, резкое. Но в следующее мгновение, это выражение вдруг уходит, будто солнце пробивается сквозь тучи. Уголки его губ поднимаются. Потом ещё выше. И вот он уже смотрит на меня почти откровенно весело.

— Антонина… — тянет он, и в голосе его слышится плохо скрываемое удовольствие. — Вы сейчас что, ревнуете?

Я вспыхиваю так резко, будто меня не словами, а кипятком ошпарили.

— Что? Нет! — выходит слишком быстро, слишком громко, слишком неправдоподобно.

Он хмыкает.

— Да?

— Нет, — повторяю я уже сквозь зубы. — Не выдумывайте.

Мне хочется провалиться сквозь пол. Или, ещё лучше, чтобы пол провалился под ним. Потому что он мгновенно угадал. Даже не угадал, а считал. Вытащил наружу то, чему я сама не хочу давать имя, ибо да. Я ревную его.

Молчи, Тоня. Просто молчи.

Не говори ничего.

Не усугубляй.

Он всё ещё твой начальник. Не твой парень. Не твой жених. Не твой мужчина, чтобы устраивать здесь сцены. Он твой директор. Директор, от которого зависит твоя работа, зарплата и, если уж на то пошло, весь порядок в твоей жизни.

Но, как назло, молчание тоже выдаёт меня с головой.

— Я задал обычный вопрос, — спокойно говорит он, и эта его спокойная интонация бесит меня ещё сильнее. — А вы вошли ко мне с таким лицом, будто я как минимум совершил предательство.

— У меня было обычное лицо.

— Нет, — мягко возражает он. — Совсем не обычное.

Я складываю руки на груди, будто это может помочь собрать рассыпавшееся самообладание.

— Я просто спросила, почему в приёмной сидит посторонняя женщина.

— Посторонняя? — Он приподнимает бровь. — Она работает здесь уже неделю.

— Вот именно. Уже неделю.

Он несколько секунд смотрит на меня, и в глазах у него всё ещё пляшут смешинки. Потом, видимо, решает всё-таки сжалиться надо мной и перестаёт развлекаться за мой счёт.

— Хорошо, Антонина. Давайте без драм. Я вам объясню.

Он отходит к столу, опирается ладонью о край, и голос его становится уже деловым и ровным.

— Во-первых, — говорит он, — если вы помните, ещё до вашего больничного я поручал вам заняться поиском помощницы.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же закрываю. Потому что да. Было. Он действительно говорил. И не один раз. Но я думала, что он наказывал меня таким образом.

— Во-вторых, — продолжает он, — неделю без секретаря я не выдержал. У меня достаточно своих задач и ответственности. Когда приёмная остаётся без человека, всё начинает сыпаться. Звонки, документы, встречи, посетители, согласования — это не исчезает только потому, что вы на больничном.

— Я понимаю, — говорю я тихо, но он уже вошёл в тот тон, когда его лучше не перебивать.

— Нет, судя по вашему появлению, вы как раз не понимаете. Бизнес не может позволить себе простой без секретаря. Ни на неделю, ни тем более на больший срок. И мне, признаться, очень странно, что я вынужден объяснять вам такие очевидные вещи.

Слова звучат ровно, почти вежливо. Но меня они всё равно задевают.

Я медленно выпрямляюсь.

— То есть я ещё и виновата в том, что пошла на больничный? Но я же говорила, что могу выйти сразу…

Он устало вздыхает.

— Не передёргивайте. Я этого не говорил.

— Но прозвучало именно так.

— Прозвучало так только у вас в голове, — отвечает он жёстче. — И я готов списать это на ваше недавнее сотрясение. Так что, да, я прощаю вам ваше неуместное поведение.

Прощает.

Он меня прощает.

Я даже не сразу нахожу, чем дышать. Несколько секунд просто смотрю на него, не веря, что он это произнёс. Будто поставил меня на место одним движением. Будто я маленькая девочка, которая закатила истерику из-за чужой куклы.

— Благодарю за великодушие, Григорий Андреевич, — говорю я таким ровным голосом, что сама пугаюсь. — Разрешите идти?

Он чуть щурится. Кажется, понимает, что перегнул. Но отыгрывать назад уже поздно.

— Антонина…

— Вы же не можете позволить себе простой без секретаря, — напоминаю я. — Не смею мешать вашему бизнесу.

Я разворачиваюсь раньше, чем он успевает ответить, и вылетаю из кабинета так быстро, что дверь за моей спиной почти хлопает.

В приёмной воздух кажется прохладнее, но мне от этого не легче. Руки дрожат от злости и унижения. Я подхожу к своему столу, хватаю первую попавшуюся папку, вторую, какие-то распечатки, пытаюсь сделать вид, что у меня масса срочных дел. Хотя на самом деле перед глазами всё плывёт.

Спокойно. Только спокойно.

Одна папка выскальзывает из рук и с глухим шлепком падает на пол. За ней вторая. Листы веером разлетаются по плитке.

— Ой, — раздаётся рядом бодрый голос. — А я уж подумала, у нас землетрясение началось.

Я резко поднимаю голову.

Ольга — та самая новая секретарша — сидит за дополнительным столом и с вежливой улыбкой наблюдает за моим позором. Она моложе меня, очень ухоженная, со свежим маникюром и таким безупречным видом, будто с утра не работала, а снималась для рекламы офисной мебели.

— Ничего страшного, — добавляет она. — После больничного координация иногда подводит. Вам помочь?

Я приседаю за бумагами.

— Спасибо, я как-нибудь справлюсь.

— Да я вижу, — с готовностью отвечает она и всё-таки поднимается, чтобы подобрать пару листов. — Просто хотела помочь.

Она протягивает мне бумаги. Я беру их слишком резко.

— Благодарю.

— Не за что. — Она склоняет голову набок. — У вас здесь, похоже, очень… эмоциональная атмосфера.

Я застываю.

— Что, простите?

— Да ничего такого, — говорит она загадочным голосом. — Просто у директора лицо было интересное, когда вы вошли. А когда вышли — у вас. Сразу видно: работа кипит.

Я медленно распрямляюсь, прижимая папки к себе.

— Вам лучше заниматься звонками, Ольга.

Она улыбается ещё шире.

— Уже занимаюсь. Кстати, Григорий Андреевич просил до обеда подготовить ему документы на подпись. Я взяла на себя смелость разложить их по приоритету. Надеюсь, вы не против?

Вот ведь. Взяла на себя смелость.

— Если вас для этого наняли, значит, не против, — отвечаю я.

— Чудесно. Тогда мы сработаемся.

Ее слова режут слух.

Я аккуратно кладу папки на стол, хотя хочется швырнуть их так, чтобы снова всё рассыпалось. Сажусь в кресло, включаю компьютер, двигаю мышкой, смотрю в монитор и не вижу ни строчки. Щёки всё ещё горят. В груди то и дело поднимается новая волна злости — на него, на себя, на эту улыбающуюся Ольгу, на собственную глупость.

Я его ревную?

Господи.

Я сжимаю зубы.

Из кабинета доносится короткий звонок внутренней линии. Ольга тут же берёт трубку.

— Да, Григорий Андреевич… Конечно… Сейчас передам.

Она кладёт трубку и поворачивается ко мне с почти злорадным выражением.

— Антонина, вас просят зайти.

Я смотрю на неё несколько секунд.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, — кивает она. И, чуть понизив голос, добавляет: — Не переживайте. По голосу он очень раздражен.

Я так сжимаю ручку, что пальцы белеют.

Очень смешно.

Поднимаюсь, поправляю блузку, убираю за ухо выбившуюся прядь и иду к двери кабинета снова.

Глава 27

АНТОНИНА

— Сядь, Антонина, — говорит Григорий Андреевич, уже совсем другим тоном.

Я стою у двери его кабинета, все еще злая, на взводе, но послушно подхожу и сажусь на край дивана, куда он указал. Он опускается рядом, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы это можно было назвать чисто деловой дистанцией. От этого мне становится только хуже. Я слишком хорошо помню вчерашний вечер. Его руку на моей талии. Его поцелуй. И то, как сегодня утром он вел себя так, будто ничего этого между нами не было.

Он трет переносицу и вздыхает.

— Я перегнул палку, — признает он. — Не должен был говорить с тобой в таком тоне.

Я молчу, потому что если открою рот, то снова начну шипеть, как чайник на плите.

— Но и ты тоже была не права, — добавляет он, поворачиваясь ко мне. — Ты вела себя не профессионально. Начала обижаться, ни в чем толком нормально не разобравшись.

Я поворачиваю к нему голову.

— Нормально разобраться? — переспрашиваю я. — Хорошо. Давайте нормально. Я все понимаю: рабочие процессы, перераспределение обязанностей, нагрузка, необходимость подстраховаться. Я не спорю. Но как мне нормально реагировать на то, что новая секретарша ходит в офис в таком виде?

Он моргает.

— В каком таком виде?

Я даже теряюсь на секунду от его искренности.

— Вы серьезно не заметили?

— Абсолютно. О чем ты?

Я коротко смеюсь, но смех выходит нервный и злой.

— О том, что ваша запасная секретарша явно открыла на вас охоту и собирается вас закадрить.

Теперь он уже не просто моргает, а смотрит на меня так, будто я сказала нелепицу.

— Что за глупости, Антонина?

— Это не глупости.

— Я нанял Ольгу за ее деловые качества, — сухо говорит он. — Которые она очень убедительно продемонстрировала на собеседовании.

Я хмыкаю и складываю руки на груди.

— Не знаю, что именно она там вам демонстрировала на собеседовании, Григорий Андреевич, но сегодня она пришла на работу так, будто собралась не в приемную уважаемой компании, а в ночной клуб.

Он поворачивается ко мне всем корпусом.

— Так. Стоп. Во-первых, прекрати этот тон.

— А вы прекратите делать вид, что ничего не замечаете.

— Во-вторых, — продолжает он, будто не слышит, — все предыдущие дни она выглядела вполне сдержанно. Даже, я бы сказал, строго.

— Значит, сегодня у нее особое вдохновение.

Он качает головой.

— Ты преувеличиваешь.

— Да? Тогда вызовите ее сюда, — тут же говорю я. — Прямо сейчас. И посмотрите внимательнее.

Он смотрит на меня несколько секунд. На лице у него появляется смесь усталости, недоверия и попытки понять, шучу я или нет. Но я не шучу. Во мне все кипит совершенно всерьез.

— Хочешь устроить показательную проверку дресс-кода? — спрашивает он.

— Хочу, чтобы вы перестали считать меня истеричкой и увидели сами.

Он выдыхает, тянется к селектору и нажимает кнопку.

— Ольга, зайдите ко мне, пожалуйста. И принесите кофе.

— Сейчас, Григорий Андреевич, — раздается из динамика ее сладкий голосок.

Я закатываю глаза.

Он отпускает кнопку и поворачивается ко мне.

— А теперь послушай меня внимательно. Наши с тобой личные отношения не должны влиять на работу.

От этих слов у меня внутри все разом замирает и начинает колотиться еще сильнее. Личные отношения. Он произносит это спокойно, почти ровно, но я сразу понимаю, о чем он. О вчерашнем вечере. О поцелуе, который не был случайностью. О том, как после него я всю ночь лежала без сна, а утром увидела в приемной еще один стол и чуть не сошла с ума.

Я отвожу взгляд.

— А у нас с вами уже есть личные отношения? — спрашиваю тихо.

Он тоже замолкает на мгновение.

— Вот видишь, — говорит наконец. — Ты сама не знаешь, как это назвать. И я не знаю. Но это точно не должно мешать работе.

Я сжимаю пальцы.

— Легко сказать.

— Я не говорю, что легко.

— Тогда что теперь делать? — спрашиваю я и сама слышу, как слабеет мой голос. — Если вчера вы меня поцеловали, а сегодня у вас в приемной женщина, которая смотрит на вас так, будто уже мысленно выбирает фасон свадебного платья?

Он чуть прикрывает глаза и выдыхает так, словно у него заболела голова.

— Антонина, ты невозможна.

— А вы наивны.

— Или ты все же ревнуешь.

Я вспыхиваю.

— Я не ревную. Я просто наблюдательна.

Он едва заметно усмехается, но ответить не успевает, открывается дверь.

Ольга входит в кабинет так, словно не кофе несет, а выходит на театральную сцену. Тонкие высокие каблуки, от которых ее походка становится слишком плавной, слишком медленной. Темная узкая юбка, короткая ровно настолько, чтобы это уже было неприлично, но формально не запрещено. Колготки в сеточку. Блузка с вырезом, из которого почти выпархивает ее уверенность в себе. И ужасный парфюм — сладкий, густой, навязчивый.

Я чихаю.

— Будьте здоровы, — с улыбкой говорит Ольга и ставит чашку перед Григорием Андреевичем, наклоняясь к журнальному столику чуть больше, чем нужно.

Он поднимает глаза и на этот раз действительно смотрит на нее внимательно. Сначала на лицо. Потом — ниже. На блузку, на юбку, на ноги. Его брови медленно ползут вверх.

Вот. Наконец-то.

— Спасибо, Ольга, — говорит он после паузы.

— Вам без сахара, как обычно, — отвечает она Юсупову и улыбается ему так, будто меня в кабинете вовсе нет. — Я уже запомнила.

Я чувствую, как у меня холодеют ладони.

— Какая вы внимательная, — говорю я раньше, чем успеваю себя остановить.

Она поворачивается ко мне и одаривает меня безукоризненной улыбкой.

— Работа такая, Антонина.

Работа. Ну конечно.

— Ольга, — произносит Григорий Андреевич уже тем тоном, от которого обычно бледнеют даже начальники отделов.

Но она, кажется, принимает этот тон за часть игры и подходит к нему на полшага ближе.

— Да, Григорий Андреевич?

— Я хотел бы…

Она слегка касается пальцами края его стола и смотрит на него сверху вниз. Победно. Почти торжествующе. А потом бросает короткий взгляд на меня, и в этом взгляде слишком ясно читается: ну что, кто из нас теперь главная в приемной?

Ну это уже слишком.

Я резко встаю.

— Не буду мешать, — говорю я так холодно, что сама удивляюсь.

— Антонина, стойте, — сразу говорит Григорий Андреевич.

Но я уже иду к двери.

— Все в порядке, — бросаю я, не оборачиваясь. — Уверена, вы как раз собирались обсудить исключительно деловые качества новой помощницы.

— Антонина.

Открываю дверь.

— И дресс-код заодно, — добавляю я и выхожу в приемную, пока не сказала чего-нибудь еще хуже.

Сажусь за свой стол слишком резко, папки на краю стола вздрагивают. Сердце колотится так, будто я только что не из кабинета вышла, а пробежала несколько лестничных пролетов. Я слышу приглушенные голоса из-за двери, но слов не разбираю. И, наверное, к лучшему.

Я хватаю первую попавшуюся бумагу и делаю вид, что читаю. Буквы расплываются. В голове одно и то же: он смотрел. Он действительно смотрел на нее. Пусть всего секунду. Пусть, может быть, просто от удивления. Но смотрел.

— Замечательно, Антонина, — шепчу я себе под нос. — Просто замечательно. Взрослая, разумная женщина. Совсем не ревнуешь своего начальника. Совсем!

Глава 28

АНТОНИНА

Весь день на работе я сижу как на иголках.

После разговора с Григорием Андреевичем Ольга выходит из его кабинета с таким лицом, будто ей только что сообщили о конце света. И, кажется, решает доказать всем вокруг, что она незаменимая. Особенно мне.

— Я сама отнесу документы в бухгалтерию, — говорит она, едва я беру папку в руки.

— Спасибо, я в состоянии пройти два этажа, — сухо отвечаю я.

— Григорий Андреевич просил подготовить письма? Я уже сделала черновики.

— Конечно. Кто бы сомневался.

Она смотрит на меня с таким злым выражением, что у меня сразу начинает дергаться глаз.

И так весь день. Она буквально выхватывает у меня бумаги, перехватывает звонки, лезет в каждую мелочь. К обеду я еще пытаюсь бороться за задачи, но к трем часам уже устаю, а к вечеру просто машу рукой.

Хочет все делать сама — пусть делает. Может, хоть ногти себе сотрет об клавиатуру.

Григорий Андреевич за весь день вызывает меня только по делу. Говорит ровно, спокойно, как будто утреннего разговора в кабинете не было, что бесит неимоверно.

К концу рабочего дня я собираю сумку и почти сбегаю из приемной, когда он ловит меня в коридоре.

— Антонина.

Я останавливаюсь, хотя очень хочется сделать вид, что не слышу.

Он подходит ближе. Слишком близко для рабочего коридора.

— Я заеду за тобой в семь. Поужинаем вместе?

Я поднимаю на него глаза.

— Не надо.

Он едва заметно хмурится.

— Почему?

— Потому что я не поеду.

— Антонина…

— Я спешу в садик за Аришкой, — перебиваю я. — А потом домой. И вообще я устала. Так что никакого ужина.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто взвешивает, спорить или нет.

— Хорошо, — говорит наконец. — После сотрясения тебе действительно не стоит себя перегружать.

Я моргаю.

Нет, слова вроде бы правильные. Но тон у него такой, что я сразу слышу издевку.

— Спасибо за заботу, Григорий Андреевич, — отвечаю я с ледяной вежливостью.

— Всегда пожалуйста.

Вот теперь точно издевка.

Я разворачиваюсь и ухожу, стараясь не стучать каблуками слишком уж яростно.

Вечером, когда Аришка засыпает, я сажусь на край дивана и еще минут пять смотрю в телефон. Завтра у нее утренник. Начало с утра, а на работу мне ехать просто смешно, ведь через полчаса опять отпрашиваться.

Я все-таки пишу начальству сообщение:

«Завтра утром я буду на утреннике у Аришки. Вы меня отпустили»

Смотрю на экран, и сама понимаю, как это звучит.

Ответ приходит через минуту:

«Я помню»

И все.

Я еще сильнее злюсь. На него. На себя. На это дурацкое короткое сообщение.

Утром я собираю Аришку так, будто у нас не утренник, а королевский бал. Наряжаю ее в красивое платье, поправляю белые колготки, прикалываю к ее волосам любимую блестящую заколку.

Она крутится перед зеркалом и вдруг спрашивает:

— Мам, а дядя Гриша придет?

Я замираю с расческой в руках.

— Не знаю, зайка.

— Но он же обещал.

— Обещал, — тихо говорю я. — Но у взрослых бывает работа.

Она сразу грустнеет.

— Я хотела ему стих рассказать.

У меня внутри все болезненно сжимается.

— Ты мне расскажешь. И всем расскажешь. Ты у меня самая красивая. И умная.

Пока мы идем в садик, я прокручиваю в голове вчерашний разговор в коридоре и все больше убеждаю себя, что он не придет. Имеет полное право не прийти. Я сама его оттолкнула.

В актовом зале душно и шумно. Мамы занимают первые ряды, кто-то уже включает телефон на запись, кто-то поправляет детям банты прямо на бегу. Отцов почти нет.

Я сажусь сбоку, чтобы Аришка сразу меня видела. Она выбегает с другими детьми, выстраивается в ряд, но вместо того, чтобы смотреть на музыкального руководителя, все время высматривает зал.

Ищет.

Каждый раз, когда ее взгляд скользит мимо меня дальше, к двери, у меня внутри поднимается глухое раздражение.

Ну конечно. Конечно, Григорий Андреевич занят. У него совещания, контракты, и новая секретарша в приемной. А тут какой-то детский утренник.

Я уже почти ненавижу его за то, что он заставил ребенка ждать.

И в этот момент дверь в зал открывается.

Он входит так, будто по-другому и быть не могло. В темном костюме, в галстуке, с букетом цветов в одной руке и еще с маленьким ярким букетиком в другой. Несколько мамочек буквально перестают дышать. Одна даже поворачивается вслед за ним всем корпусом.

Я тоже смотрю. И, кажется, на секунду забываю, как вообще дышать.

Григорий Андреевич быстро находит меня взглядом и идет прямо ко мне. Спокойный, собранный, красивый до неприличия.

Садится рядом и протягивает мне большой букет.

— Доброе утро.

Я принимаю цветы, красные розы на длинных стеблях с тонким дорогим ароматом, все еще не веря, что он действительно здесь.

— Вы пришли…

— Я же обещал Аришке.

Я опускаю глаза на цветы и чувствую невероятное облегчение. Он пришел. Значит, он — порядочный мужчина. На него можно положиться.

— Спасибо, — шепчу я.

Он чуть склоняется ко мне.

— Ты правда думала, что я не приду?

Я не успеваю ответить, потому что на сцене начинают читать стихи. Аришка выходит из общего ряда вперед, маленькая, нарядная, ужасно серьезная. Сначала мнется, потом замечает его.

Лицо у нее вспыхивает такой радостью, что я едва сдерживаю улыбку.

Она тут же выпрямляется и звонко, старательно начинает:

— Весна пришла, звенит капель…

Читает она хорошо. Очень хорошо. С выражением, с паузами, гордо вскидывая подбородок на особенно важных строчках. А в конце смотрит прямо на него.

Он хлопает первым. Потом встает, не дожидаясь окончания номера, и идет к сцене с тем маленьким букетиком.

— Это тебе, Арина, — говорит он, когда воспитательница помогает Аришке спуститься.

— Мне? — ахает она. — Еще один⁈

— Тебе. За лучший стих.

Она сияет так, словно ей только что вручили Нобелевскую премию.

— Мам, смотри! — кричит она мне через весь зал. — Это мне дядя Гриша подарил!

Несколько мам тут же смотрят на меня уже с куда большим интересом, чем на детский концерт. Я чувствую, как щеки начинает припекать.

Но в следующую секунду у двери снова движение.

Я оборачиваюсь — и у меня все внутри обрывается.

Антон.

Он идет прямо к нам, небритый, раздраженный, с перекошенным лицом и с огромным синяком посреди. Я даже не успеваю понять, откуда он взялся, и кто вообще сказал ему, что сегодня утренник.

Аришка, все еще прижимая к себе букетик, радостно тянется в сторону Григория Андреевича, а я мгновенно подлетаю к ним и забираю дочь на руки.

— Ты что здесь делаешь? — шиплю я бывшему мужу.

Антон переводит мутный взгляд с меня на Григория Андреевича и криво усмехается. Двух передних зубов нет, что придает ему особо маргинальный вид.

— Что он забыл в садике моей дочери? — шепелявит Антон.

Григорий Андреевич выпрямляется во весь рост и смотрит на Антона так спокойно, что мне самой становится тревожно.

— Следи за тоном, — говорит он негромко.

Антон хмыкает и делает шаг ближе.

— А то что? Ты ей кто вообще? Спонсор? Или уже в папочки записался?

— Антон, замолчи, — цежу я. — Здесь дети.

— Ну и что, — огрызается он. — Я спрашиваю: какого черта он забыл в садике моей дочери?

Глава 29

АНТОНИНА

Ни один мускул не дрогнет на лице Григория Андреевича.

Он как стоял, выпрямившись во весь рост, так и стоит. Только взгляд у него становится холоднее, до такой степени, что мне самой делается не по себе. Он смотрит на Антона не как на человека. Как на что-то грязное, случайно прилипшее к подошве дорогого ботинка.

Я крепче прижимаю к себе Аришку.

Антон, наоборот, будто храбрится от собственного хамства. Глаза бегают, плечи дергаются, но рот у него не закрывается.

— Ну что молчишь? — скалится он. — Нечего сказать? Или при ребенке стыдно?

Григорий Андреевич делает один шаг вперед. Неспешно, почти лениво. Но Антон тут же осекается и инстинктивно отступает на полшага. Я это замечаю. И, судя по лицу Григория, он тоже.

— Я скажу один раз, — произносит он ровно. — Сейчас ты разворачиваешься и уходишь.

Антон криво усмехается.

— А то что?

Григорий Андреевич даже голос не повышает.

— А то снова получишь по морде. Только в прошлый раз, когда ты поднял руку на Антонину, я бил вполсилы. Сегодня не стану себя ограничивать.

У меня внутри все резко сжимается. Несколько мамочек в зале уже откровенно прислушиваются, воспитательница замирает возле сцены, не понимая, вмешиваться или нет. А я стою, будто между двух огней, и не знаю, чего боюсь больше: что Антон полезет на рожон или что Григорий действительно выполнит обещание.

Антон шепеляво фыркает, но в глазах его вспыхивает самая настоящая трусость.

— Ты мне угрожаешь? При свидетелях?

— Нет, — спокойно отвечает Григорий Андреевич. — Я тебя предупреждаю.

Он говорит это так вежливо, что от этой вежливости мороз идет по коже.

Антон дергает подбородком в мою сторону.

— Ты смотри, Тоня, какого пса себе нашла. Думаешь, он тебя спасет?

— Замолчи, — резко говорю я. — Уйди отсюда. Немедленно.

— Это вообще-то мой ребенок, — огрызается он.

— Ребенок, которого ты пугаешь посреди праздника, — отрезаю я. — Очень по-отцовски.

Он хочет что-то ответить, но Григорий Андреевич снова чуть подается вперед, и этого оказывается достаточно.

— Последний шанс, — произносит он негромко. — Исчезни.

Антон пятится еще на шаг, пытаясь напоследок сохранить лицо.

— Думаешь, я это так оставлю? — бросает он. — Засужу тебя. За причинение вреда здоровью. Будешь мне компенсацию платить до конца жизни.

Григорий Андреевич окидывает его уничижительным взглядом. Медленно. Унизительно спокойно.

— Сначала сходи к стоматологу, — говорит он. — Вставь зубы. А то вид у тебя, как у маргинала из подворотни. Потом уже пытайся кого-то засудить.

У одной из мам за спиной вырывается нервный смешок. Антон моментально багровеет.

— Да пошли вы все, — шипит он.

— Уже лучше, — невозмутимо кивает Григорий Андреевич. — Дверь вон там.

Антон еще секунду стоит, будто надеется, что кто-то его поддержит. Но на него смотрят с таким брезгливым молчанием, что он в конце концов разворачивается и быстрым шагом идет к выходу. Уже у двери оборачивается и бросает:

— Ты еще пожалеешь!

Григорий Андреевич даже не удостаивает его ответом.

Дверь захлопывается.

А я все это время почти не дышу.

— Мамочка, — тихо говорит Аришка мне в ухо. — Все хорошо?

Я закрываю глаза на секунду.

— Все хорошо, зайка, — шепчу я. — Все уже хорошо.

Григорий Андреевич переводит взгляд на Аришку, и его лицо меняется мгновенно. Жесткость уходит, как будто ее и не было.

— Конечно хорошо, — говорит он мягче. — Ты ведь у нас храбрая девочка?

Аришка осторожно смотрит на него, потом кивает.

— Храбрая.

— Вот и отлично. Тогда давай досмотрим праздник. Я пришел слушать песни, а не чужую глупость.

Она даже улыбается краешком губ.

Я опускаю ее на пол, поправляю платье и разглаживаю смятый букетик. Пальцы у меня дрожат. Григорий Андреевич замечает это, но ничего не говорит — только легко касается моей спины, направляя к стульям.

Мы садимся на свои места, будто ничего не произошло. Музыкальный руководитель, красная и растерянная, наконец хлопает в ладоши и объявляет следующий номер. Дети снова выстраиваются в полукруг, музыка включается, праздник продолжается.

А у меня внутри все еще гремят угрозы Антона.

Я сижу, сжимая в руках большой букет, и чувствую рядом спокойное присутствие Григория Андреевича. Он смотрит на сцену так внимательно, словно перед ним важнейшее мероприятие года, а не танец детсадовцев.

Во время очередной песенки он тихо наклоняется ко мне.

— Ты в порядке?

Я киваю, не сразу находя голос.

— Да.

Он чуть поворачивает голову ко мне.

— Он тебя больше не тронет.

А я вот не разделяю его оптимизма.

— Вы не можете этого знать, — шепчу я.

— Могу.

Я искоса смотрю на него. И почему-то верю.

После представления Аришка подбегает к нам счастливая, раскрасневшаяся, с растрепавшейся заколкой. Сразу забирается ко мне на колени, а потом тянется к Григорию Андреевичу.

— Вам понравилось?

— Очень, — серьезно отвечает он. — Особенно стихотворение. И то, как ты не сбилась ни разу.

Она сияет.

— Я старалась!

— Я заметил.

Он встает.

— Мне нужно ехать, красавица, — говорит он. — Но ты сегодня была лучше всех.

— Правда?

— Абсолютная.

Аришка довольно вздыхает и тут же выдает:

— Тогда ты еще придешь?

Я замираю.

Он смотрит на нее, потом на меня. И отвечает спокойно:

— Если меня пригласят, обязательно.

Аришка немедленно поворачивается ко мне:

— Мам, пригласи!

Григорий Андреевич едва заметно улыбается, потом переводит взгляд на часы.

— Антонина, нам нужно вернуться в офис.

— Нужно, — вздыхаю я.

— Тогда поедем вместе. Я на машине.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Поедем вместе.

Глава 30

АНТОНИНА

К вечеру в офисе становится душно. Не от жары, а от напряжения. У Григория Андреевича важное совещание с партнером нашей компании.

Сегодня Ольга одета гораздо скромнее, чем вчера, но ее одежда все равно балансирует на грани приличия. Юбка слишком узкая, блузка слишком тонкая, каблуки слишком громкие. Она то и дело проходит мимо кабинета Григория Андреевича с папкой в руках, хотя я точно знаю: в папке у нее пусто. Просто делает вид, что занята. Просто ждет, когда можно будет эффектно войти, подать ручку, улыбнуться, задержаться взглядом подольше. На начальство. На партнера. На любого, у кого дорогие часы и машина бизнес-класса.

Я сижу за своим столом и делаю вид, что проверяю документы. На самом деле я только жду, когда совещание закончится. Голова тяжелая, после утреннего происшествия в садике я так и не пришла в себя до конца. Вроде все улеглось, Аришка в безопасности, день идет своим чередом, а внутри все равно не отпускает. Как будто беда не ушла, а просто отошла в сторону и ждет удобного момента.

Телефон звонит резко, так, что я вздрагиваю всем телом.

На экране номер воспитательницы.

У меня мгновенно холодеют руки.

— Алло? — говорю я слишком быстро. — Жанна Петровна?

— Антонина Александровна… — голос воспитательницы дрожит. — Он пришел и забрал…

Я сначала даже не понимаю.

— Кто пришел?

Пауза. И потом удар.

— Ваш бывший муж. Он пришел и забрал Аришку. Я… я ничего не смогла возразить. У него в руках было постановление суда, документы… там указано совместное опекунство… Я не могла ему помешать.

Я ее уже не слышу.

Совсем.

Слова обрываются где-то на полпути. В ушах гул. Перед глазами плывет приемная, столы, мониторы, шкафы с папками. Я пытаюсь вдохнуть, и не могу. Воздух будто исчезает.

Антон забрал Аришку.

После всего, что было.

Это не случайность. Не спонтанный визит любящего отца. Это удар. Это месть. За утро. За то, что ему не дали унизить меня у всех на глазах.

— Антонина Александровна? — доносится из телефона. — Вы меня слышите? Мне так жаль… Но, у него все бумаги…

Я с трудом размыкаю губы.

— Куда… куда он ее повез?

— Не знаю, — почти плачет Жанна Петровна. — Он ничего не сказал. Только расписался в журнале и ушел. Аришка спрашивала, где вы, а он сказал, что сам ее отвезет домой…

Меня прошибает таким ужасом, что темнеет в глазах.

— Если он появится еще раз, — шепчу я, сама не слыша своего голоса, — если он позвонит… сразу мне. Сразу.

Я сбрасываю вызов и встаю так резко, что кресло отлетает назад.

— Что с тобой? — Ольга отрывается от телефона и смотрит на меня. — Ты белая как мел.

Я уже иду к кабинету Григория Андреевича.

— Эй! — Она вскакивает. — Куда ты идешь? Туда нельзя!

Я не останавливаюсь.

— У него важное совещание! — почти визжит Ольга, догоняя меня. — Ты с ума сошла?

Да. Наверное, сошла.

Потому что мне сейчас все равно, кто там сидит у него в кабинете, какие контракты обсуждаются и сколько миллионов стоят их подписи. Для меня в эту секунду существует только одно то, что Антон увез Аришку, и я не знаю, где моя дочь.

Я распахиваю дверь без стука.

В кабинете сразу становится тихо.

За столом сидят трое: Григорий Андреевич, его партнер и еще один мужчина из юротдела. На столе разложены документы, на экране презентация, в воздухе витает запах крепкого кофе и дорогого парфюма.

Григорий Андреевич резко поднимает на меня недовольный взгляд. Я вижу, как в первую секунду его раздражает само мое появление. Но потом он смотрит внимательнее и лицо его меняется.

Он встает.

— Что случилось?

Я хочу сказать нормально. Хочу по-человечески. Но язык будто чужой.

— Он забрал Аришку… — шепчу я.

И в этот момент мир начинает заваливаться набок.

Я еще чувствую, как кто-то быстро идет ко мне, как сильные руки подхватывают меня прежде, чем я падаю, как звучит чей-то чужой голос, требуя принести мне воды, а потом проваливаюсь в липкую черноту.

Когда я прихожу в себя, надо мной склоняется Григорий Андреевич.

Я лежу на диване в его кабинете. Щека мокрая, волосы прилипли к виску. Он держит в руке стакан воды и второй ладонью поддерживает меня за плечо.

— Смотри на меня, — говорит он жестко. — Антонина, смотри на меня.

Я моргаю. Потолок перестает двоиться.

— Вот так. Хорошо. Теперь дыши.

Я судорожно втягиваю воздух и тут же начинаю плакать. Беззвучно, страшно, так, будто внутри что-то рвется.

— Он забрал ее, — выговариваю я. — Антон забрал Аришку из садика. Жанна Петровна отдала, потому что у него бумаги… Я не знаю, где она… Я больше ее не увижу…

— Хватит. — Его голос звучит резко, почти грубо. — Не говори ерунду.

Я вскидываю на него глаза.

— Это не ерунда! Вы не знаете, на что он способен! Он мне уже угрожал, он этого так не оставил…

— Я сказал, хватит. — Он присаживается передо мной на корточки, так, чтобы быть на одном уровне со мной. — Сейчас ты спокойно и по порядку объясняешь мне все, что сказала воспитательница. Каждое слово. Поняла?

Его тон приводит меня в себя лучше пощечины.

Я киваю и, всхлипывая, пересказываю разговор. Про звонок, про документы, про журнал, про то, что Антон ничего не объяснил и просто увел Аришку.

Григорий Андреевич слушает молча. Лицо у него каменное.

Когда я заканчиваю, он поднимается.

— Мы едем.

— Куда? — шепчу я, тоже пытаясь встать.

— За твоей дочерью.

Глава 31

АНТОНИНА

— А совещание?.. — нелепо спрашиваю я.

В этот момент в кабинет заглядывает Ольга. За ее спиной маячит растерянный партнер.

— Григорий Андреевич, но как же… — начинает она. — У вас встреча, документы, люди ждут…

Он оборачивается к ней так, что она замолкает на полуслове.

— Вон.

— Но я только хотела сказать, что, может быть, не стоит все отменять, можно…

— Я сказал, вон отсюда. И перенеси совещание на завтра. На любое время, которое устроит господина Воронцова.

Ольга хлопает глазами.

— Но это невозможно, у него плотный график…

— Тогда освободи ему график, раз ты у нас такая незаменимая. — Голос у него ледяной. — И, Ольга, если ты еще хоть раз в подобной ситуации скажешь мне слово «нельзя», будешь искать новую работу. Ты меня поняла?

Она бледнеет.

— Да… поняла.

Григорий Андреевич уже не смотрит на нее. Подходит к партнеру сам.

— Прошу прощения, — говорит коротко, но без тени суеты. — У моей сотрудницы чрезвычайная семейная ситуация. Я вынужден уехать немедленно. Все материалы я направлю вам сегодня вечером, а встречу перенесем на завтра.

Партнер, к счастью, оказывается человеком, а не только деньгами в костюме. Он кивает:

— Разумеется. Надеюсь, у вашей сотрудницы все будет в порядке.

— Будет, — отвечает Григорий Андреевич так, будто это уже решенный вопрос.

Он возвращается ко мне, помогает сесть, потом подняться. У меня дрожат ноги, и я хватаюсь за его руку сильнее, чем следовало бы. Он не делает ни малейшей попытки отстраниться.

— Телефон при тебе? — спрашивает он на ходу.

— Да.

— Отлично. Позвонишь ему. Если не ответит — я подключу своих людей.

Своих людей.

От этих слов у меня по спине пробегает холодок, но почему-то не пугающий, а наоборот, дающий надежду.

Мы выходим из кабинета. В приемной повисает мертвая тишина. Ольга стоит у своего стола, сжав губы в нитку. В ее глазах смесь любопытства, злости и плохо скрытого поражения.

В лифте меня снова начинает трясти.

— Я боюсь, — признаюсь я, не глядя на него. — Если он специально это сделал… если он спрятал ее… если настроит ее против меня… если…

— Антонина. — Григорий Андреевич берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в лицо. — Слушай внимательно. Ты сейчас не имеешь права разваливаться. Не при мне, и пока мы ее не забрали. Поняла?

Я с трудом киваю.

— Вот и умница. Аришку мы вернем.

Двери лифта разъезжаются.

Он почти выводит меня к своей машине, открывает дверь, помогает сесть и только потом обходит капот. Я стискиваю телефон обеими руками так, что белеют пальцы.

Пожалуйста, Господи. Только бы с ней ничего не случилось.

Григорий Андреевич садится за руль, заводит двигатель и смотрит на меня в упор.

— Звони Антону.

Глава 32

АНТОНИНА

Я смотрю на экран смартфона. Палец дрожит над кнопкой вызова.

— Давай, — говорит Григорий Андреевич.

Я нажимаю.

Гудок.

Еще один.

Сердце колотится где-то в горле.

На третий гудок Антон отвечает.

— Да?

Этот голос я узнаю сразу. Спокойный. Слишком спокойный. И от этого мне становится еще страшнее.

— Где Аришка? — выдыхаю я вместо приветствия.

В трубке повисает короткая пауза, а потом я слышу его усмешку.

— И тебе добрый вечер, Тоня.

— Где. Моя. Дочь?

— Наша дочь, — лениво поправляет он. — Не начинай.

Я сжимаю телефон так сильно, что он впивается в ладонь.

— Ты забрал ее из садика и даже не предупредил меня. Ты вообще в своем уме?

— А в чем проблема? — спрашивает он с нарочитым спокойствием. — Я ее отец. У меня есть право. Или ты уже всем рассказываешь, что я посторонний?

Я закрываю глаза на секунду, потому что если не сделаю этого, то сорвусь в крик сразу.

— Антон, не играй со мной. Скажи, где Аришка.

— Со мной она, — отвечает он. — Жива, здорова, накормлена. Представляешь? Ничего не произошло.

У меня из груди вырывается резкий вдох.

— Дай мне ее.

— Зачем?

— Что значит, зачем? Я хочу услышать дочь!

— А я хочу, чтобы ты научилась разговаривать нормально, — говорит он уже жестче. — Без истерик, без командного тона и без этого твоего вечного шантажа.

Я чувствую, как машина набирает скорость. Григорий Андреевич молчит, но я вижу боковым зрением, как у него каменеет лицо.

— Антон, — говорю я, стараясь не сорваться, — пожалуйста. Просто дай мне поговорить с Аришкой.

Он молчит несколько секунд. Я слышу на фоне какой-то шум — телевизор, посуда, глухой детский смех или мне уже мерещится.

А потом доносится ее голос:

— Мамочка?

Мне резко становится легче.

— Аришка! Солнышко мое! Ты как? Ты где? С тобой все хорошо?

— Хорошо, — говорит она немного растерянно. — Мы с папой. Он купил сок. А ты скоро приедешь?

Я зажмуриваюсь, и слезы тут же обжигают веки.

— Да, зайка. Да, я приеду. Ты слышишь меня?

— Да, — говорит она тихо. — Только папа сказал, что ты занята.

Я не успеваю ответить. Антон снова забирает трубку.

— Убедилась? Все в порядке.

— Где вы? — повторяю я. — Сейчас же скажи адрес.

— Зачем?

На этот раз я не выдерживаю:

— Потому что ты не имел права так делать! Потому что ребенок не вещь, которую можно украсть назло мне! Потому что я чуть с ума не сошла!

— Не преувеличивай, — холодно говорит он. — Я никого не крал. Я забрал свою дочь. Законно. И, между прочим, если бы ты не устраивала цирк в садике и не таскалась за чужими мужиками, этого разговора вообще бы не было.

У меня темнеет в глазах.

— Не смей.

— А что — не смей? — его голос становится ядовитым. — Думаешь, я не вижу, как ты устроилась? Захомутала генерального директора, бывшего боксера, кошелек на ножках. Очень удобно, Тоня. Пока дочь в садике, ты строишь из себя несчастную жертву, а сама уже нашла, к кому пристроиться.

— Замолчи.

— Или что? Ты пожалуешься своему Григорию Андреевичу?

Я не отвечаю, но он сам догадывается.

— А, так он рядом? — в голосе Антона появляется довольное презрение. — Ну конечно. Я так и думал. Дай угадаю: сидит возле тебя, спасает несчастную, решает проблемы?

Григорий Андреевич протягивает руку.

— Дай телефон. — говорит он.

Я даже не спорю. Вкладываю телефон в его ладонь.

Он включает громкую связь не глядя.

— Слушаю тебя, Антон, — произносит он ровно.

На том конце сразу тишина.

Потом Антон хмыкает.

— Надо же.

— Ты сейчас же сообщаешь адрес, — говорит Григорий Андреевич. — И остаешься на месте до нашего приезда.

— А если нет?

— Тогда через десять минут у вас будут не семейные разборки, а полиция, опека и очень неприятные вопросы о том, с какой целью ты забрал ребенка, не уведомив мать.

Антон коротко смеется, но смех у него уже не такой уверенный.

— Ты мне снова угрожаешь?

— Я тебя информирую.

Антон молчит, потом произносит:

— Это наше личное дело.

— Ошибаешься, — отвечает Григорий Андреевич. — Ребенок сотрудницы моей компании исчезает из детского сада без предупреждения. После утреннего конфликта с тобой. Для меня это уже не личное дело, а вопрос безопасности.

— Сотрудницы, — с издевкой повторяет Антон. — Как официально. А вне работы ты тоже ее так называешь?

Я чувствую, как меня накрывает новой волной стыда и ярости.

Но Григорий Андреевич даже голос не повышает.

— Адрес.

— А если я хочу провести время с дочерью? — теперь Антон говорит упрямо, с нажимом. — Имею право. Суд не запрещал.

— Имеешь, — спокойно соглашается Григорий Андреевич. — Но не в таких обстоятельствах.

— Да брось.

— Ты забираешь ребенка без согласования. Не сообщаешь матери, где находишься. Не отвечаешь сразу на звонок. И сейчас мозги крутишь. Продолжим?

Я слышу, как Антон тяжело выдыхает.

— Тоня сама виновата, — говорит он после паузы. — Я хотел по-хорошему. Хотел, чтобы она поняла, что не может просто вычеркнуть меня из жизни Аришки. Но она делает из меня чудовище.

— Ты сам это делаешь, — говорю я тихо. — Где вы?

На несколько секунд в трубке только дыхание.

А потом он наконец называет адрес.

Я вздрагиваю. Его квартира. Старая. Та самая, из которой я однажды ушла с ребенком на руках, потому что оставаться там больше не могла.

Григорий Андреевич тут же меняет маршрут, даже не переспрашивая.

— Оставайтесь там, — говорит он. — Мы будем через пятнадцать минут.

— Приезжайте, — отвечает Антон. — Только не думайте, что я отдам ее и мы на этом закончим. Я тоже буду решать вопрос по-другому, если Тоня не понимает.

Глава 33

АНТОНИНА

Григорий Андреевич останавливает машину во дворе крутого жилищного комплекса, где поначалу мы жили с Антоном, и поворачивается ко мне.

— Скажи мне этаж и номер квартиры этого урода.

— Второй, — отвечаю я и с трудом сглатываю. — Квартира двадцать семь.

Он кивает, будто этого достаточно.

— Я пойду с вами, — сразу говорю я.

— Нет. — негромко, но твердо произносит он.

— Там моя дочь.

— Я знаю, Антонина.

— Тогда тем более я должна быть рядом.

Он наклоняется ко мне. Совсем близко. Я чувствую тонкий, едва уловимый запах его парфюма и тепло его тела.

— Ты будешь здесь, — говорит он мягче. — Антон может начать скандал, Аришка не должна видеть, как отец унижает ее мать.

— А если он её не отдаст?

Григорий Андреевич смотрит на меня внимательно, долго. Потом очень тихо отвечает:

— Отдаст.

И я верю. Потому что в его голосе есть сила. Потому, что в нём нет ни тени сомнения. Он слишком уверен в себе.

— Закройся изнутри, — добавляет он. — И жди меня.

Я киваю, хотя внутри всё протестует. Он уже отворачивается, но я вдруг хватаю его за рукав.

— Пожалуйста…

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я приведу её тебе, — говорит он. — Обещаю.

Он уходит к подъезду, а я блокирую двери. Сердце стучит так громко, что его, кажется, слышно снаружи. Я не свожу глаз с тёмного входа, считаю секунды, не дышу.

Одна минута.

Всего лишь одна.

Потом дверь подъезда распахивается, и я сначала вижу его. Высокого, спокойного, такого же собранного. А потом рядом с ним маленькую фигурку в розовой курточке.

Аришка.

Я выскакиваю из машины прежде, чем успеваю подумать.

— Мама!

Она бежит ко мне, а я опускаюсь на колени и ловлю её в объятия. Прижимаю к себе так крепко, будто хочу спрятать от всего мира.

— Моя девочка… моя хорошая… — шепчу я, целуя её в щёки, в лоб, в волосы. — Я здесь. Я с тобой.

— Мамочка, ты плачешь? — серьёзно спрашивает Аришка, отстраняясь и заглядывая мне в лицо.

— Это потому, что я соскучилась, — улыбаюсь я сквозь слёзы.

— Я тоже соскучилась, — доверчиво сообщает она и гладит меня ладошкой по щеке.

У меня всё внутри сжимается от нежности.

Я поднимаю глаза на Григория Андреевича.

— Спасибо, — говорю почти шёпотом. — Я не знаю, как…

— Не надо, — перебивает он.

Но в его взгляде нет привычной строгости. Он смотрит на меня так, что у меня становится горячо под кожей. Будто для него важнее всего сейчас не эта благодарность, а то, что я перестала дрожать.

Он открывает заднюю дверь машины.

— Сначала посадим Аришку. Потом всё остальное.

Я усаживаю дочку на сиденье, но он вдруг хмурится, оглядывает салон и закрывает дверь.

— Что случилось?

— У меня нет автокресла для ребенка.

Я растерянно моргаю.

— Антонина, — произносит он, — ребёнка нельзя возить без кресла.

И, не давая мне возразить, везет нас к ярко освещённому магазину через дорогу.

Мой начальник паркуется около входа в магазин с автозапчастями. Я провожаю его взглядом, и сама не замечаю, как начинаю улыбаться сквозь усталость. Господи. В тот момент, когда у меня мир разваливается на части, этот человек идёт покупать автокресло, потому что так правильно.

Через несколько минут он возвращается с большой коробкой. Аришка оживляется сразу:

— Это мне?

— Тебе, — отвечает он, и в его голосе появляется тёплая усмешка.

Он устанавливает кресло с таким сосредоточенным видом, словно подписывает многомилионный контракт. Я стою рядом, придерживая дверь, и смотрю на его руки — сильные, уверенные, точные. На то, как он проверяет ремни. Как поправляет сиденье. Как хмурится, если ему что-то не нравится.

— Григорий Андреевич, — тихо говорю я, — вы вообще всегда такой?

Он поднимает на меня взгляд.

— Какой?

— Такой… надёжный.

Он на секунду замирает. А потом отвечает совсем негромко:

— Не для всех.

Аришка устраивается в новом кресле, важная и довольная.

— Мне удобно, — заявляет она. — Очень красиво.

— Значит, едем, — говорит Григорий Андреевич.

Мы садимся в машину. Аришка через пять минут начинает зевать, потом прижимает к себе свой рюкзачок и засыпает. Я оборачиваюсь к ней снова и снова, будто не могу наглядеться. Будто до сих пор боюсь, что это только сон и сейчас всё исчезнет.

— Она уснула? — спрашивает он.

— Похоже, что да.

Некоторое время мы едем молча. За окном тянутся огни вечернего города, а в машине так тепло, что моя тревога начинает отпускать меня. Совсем немного. Но после всех часов ужаса это уже похоже на чудо.

— Куда мы едем? — наконец спрашиваю я, когда понимаю, что дорога не ведёт к моему дому.

— Ко мне.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что?

— Ты и Аришка останетесь у меня.

— Нет, это невозможно.

— Возможно.

— Григорий Андреевич, я не могу просто так приехать к вам домой с ребёнком. Это неправильно. Это неудобно…

— А удобно возвращаться туда, где вас могут снова достать? — спокойно спрашивает он. — А у меня охрана, закрытый двор и камеры.

Я отвожу взгляд.

— Вы не обязаны этого делать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он молчит несколько секунд, крепче сжимая руль. Потом отвечает:

— Потому что я не хочу отпускать тебя туда, где не смогу защитить.

У меня перехватывает дыхание. Просто от того, как он это говорит. Без пафоса. Без красивых интонаций. Так, словно это давно решённая для него задача.

— Григорий Андреевич…

— Если тебе так проще, считай, что я просто помогаю.

Я смотрю на его профиль, на строгую линию скул, на упрямо сжатые губы и понимаю: нет, это не просто помощь. По крайней мере, я уже не могу в это поверить.

Когда мы приезжаем, Аришка уже спит крепко. Григорий паркуется в подземном гараже элитного ЖК недалеко от нашего офиса. Я хочу сама взять дочь на руки, но он останавливает меня жестом.

— Я сам.

Он открывает дверь, осторожно отстёгивает ремни и поднимает Аришку так бережно, будто она хрустальная. Она только сонно вздыхает и прижимается щекой к его плечу.

У меня щемит сердце.

Я иду рядом молча, пока мы поднимаемся в квартиру. Кажется, на пятнадцатом этаже. Здесь просторно, тихо, тепло. Из окна в гостиной открывается живописный вид на парк и реку.

Григорий несет Аришку в гостевую комнату, я снимаю с нее ботиночки, а он заботливо укрывает ее пледом. Потом он берет меня за руку, и выводит обратно в гостиную.

— Антонина, — тихо говорит он.

Я поднимаю голову и вдруг понимаю, что больше не держусь. Ни на силе воли, ни на злости, ни на страхе. Ни на чём.

— Мне было так страшно, — шепчу я. — Я думала, он её не отдаст. Я думала, я сойду с ума.

Григорий Андреевич подходит ближе. Очень медленно, будто даёт мне возможность отступить. Но я не двигаюсь.

— Всё уже позади. — говорит он.

Я качаю головой, и слёзы всё-таки срываются.

— Нет. Не позади. Просто… если бы не вы…

Он поднимает руку и осторожно касается моих волос у виска. Всего лишь убирает выбившуюся прядь. Но от этого лёгкого прикосновения у меня подкашиваются колени сильнее, чем от всей прожитой паники.

— Тоня, — произносит он неожиданно мягко.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Ты сейчас выпьешь чай, — говорит он негромко. — Потом немного успокоишься. А завтра мы решим, что делать дальше.

— Мы? — переспрашиваю я.

— Мы, — повторяет он так, будто иначе и быть не может.

Я не замечаю, как делаю шаг к нему. Потом ещё один. Останавливаюсь совсем близко.

— Почему вы так добры ко мне? — спрашиваю едва слышно.

Он смотрит прямо в глаза.

— Потому что ты мне небезразлична.

Воздух между нами становится густым, почти осязаемым. Я слышу своё дыхание. Его дыхание. Тишину квартиры. Стук собственного сердца.

— Григорий Андреевич…

— Если ты сейчас попросишь меня остановиться, я остановлюсь.

Но я не прошу.

Наверное, именно поэтому он касается моей щеки ладонью — осторожно, будто спрашивая разрешения. Я закрываю глаза на секунду, и сама чуть поворачиваю лицо к его руке.

Его большой палец проводит по моей скуле, стирая дорожку слёз.

— Больше не плачь, — шепчет он.

— Не обещаю, — пытаюсь улыбнуться я.

Тогда он улыбается тоже. Совсем едва заметно, но от этой скрытой улыбки я теряюсь окончательно.

И в следующую секунду он наклоняется ко мне.

Поцелуй выходит осторожным, тёплым, почти невесомым. Словно он всё ещё даёт мне возможность передумать. Но я только сильнее цепляюсь пальцами за его пиджак и отвечаю.

Когда он отстраняется, я ещё долго не могу открыть глаза.

— Теперь чай, — говорит он хрипловато.

Я смеюсь сквозь остатки слёз и киваю.

— Да, Григорий Андреевич.

— После такого можно просто Григорий. И на «ты».

Глава 34

АНТОНИНА

Перед сном я пишу Марусе короткое сообщение, что Григорий забрал нас к себе, и чтобы она не волновалась.

Аришка давно сопит рядом. Я еще долго не сплю. Смотрю в темноту, прислушиваюсь к тишине большой квартиры, к едва различимым звукам за стеной, к собственным мыслям. Они крутятся вокруг одного и того же: как я вообще оказалась здесь, почему Григорий делает для нас так много, и не снится ли мне все это? Только под утро я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я от запаха. Сначала мне кажется, что я еще сплю, потому что запах слишком уж домашний, уютный, запах кофе и свежих блинчиков. Потом я открываю глаза окончательно и понимаю, что это не сон. В комнате светло, шторы пропускают мягкое утреннее солнце. Рядом шевелится Аришка, сонно моргает, садится в кровати и тоже втягивает носом воздух.

— Мам, вкусно пахнет, — шепчет она хриплым после сна голосом.

Я тянусь к телефону, смотрю на экран и тут же вскакиваю. Начало десятого. У меня внутри все обрывается. Я уже должна быть на работе, Аришка — в садике, а мы все еще здесь, в чужой квартире моего начальника.

— Ох, — только и выдыхаю я.

Я быстро привожу в порядок Аришку, умываю ее, поправляю ей волосы, потом умываюсь сама, собираю себя буквально по кусочкам. Смотрю на свое отражение и вижу усталое лицо, но в глазах уже нет той паники, которая была вчера.

Когда мы выходим на кухню, я невольно останавливаюсь на пороге. Григорий стоит у плиты так естественно, словно это его обычное утро, а не что-то из разряда невозможного. На нем белоснежная рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и фартук, который совершенно его не портит и не делает менее серьезным. Наоборот — он выглядит так, будто и кухня, и утро, и этот дом подчиняются ему без лишних слов. Свежий, отдохнувший, спокойный. Словно у него вовсе не было вчерашнего тяжелого дня.

Он оборачивается к нам и улыбается так, будто ждал именно этого момента.

— Доброе утро. Проходите за стол, все готово.

Я смотрю на стол, и у меня глаза лезут на лоб. Свежеиспеченные моим суровым начальником блинчики, рядом варенье, сметана, шоколадная паста. Из кофемашины доносится густой аромат кофе. За огромным окном зеленеет парк, сверкает речка, и вся эта картинка выглядит так красиво, что мне неловко в ней находиться. Слишком дорого, слишком стильно, слишком спокойно. И Григорий на этой кухне — как хозяин не только квартиры, а всей этой правильной, красивой жизни.

Аришка, конечно, первой идет к столу.

— Это все нам? — спрашивает она с восторгом.

— Нам, — отвечает Григорий и подмигивает ей. — Для тебя еще какао.

Он ставит перед ней большую кружку, а мне наливает кофе. И делает это без суеты, без показной вежливости, просто заботливо.

Аришка ест блинчики с шоколадной пастой так увлеченно, что все личико у нее пачкается шоколадом. Григорий смотрит на нее тепло, ласково, и в этом взгляде столько нежности, что у меня слезы на глазах наворачиваются. Он поправляет ей салфетку, подвигает ближе тарелку, спрашивает, вкусно ли. И делает это так естественно, будто всю жизнь участвовал в наших завтраках.

Я вдруг ловлю себя на необычной мысли: со стороны можно подумать, что он ее отец.

А обо мне он заботится не меньше. Спрашивает, не слишком ли крепкий кофе, не испечь ли еще блинчиков, выспалась ли я. И от этой спокойной, взрослой заботы мне хочется одновременно и благодарить его, и расплакаться.

— Мы теперь тут будем жить? — внезапно спрашивает Аришка, болтая ногами под столом.

Я замираю с чашкой в руках и смотрю на Григория. Он не теряется ни на секунду.

— Да, пока тут, — отвечает он ровно и уверенно.

Для Аришки этого достаточно. Она сразу оживляется еще сильнее.

— Тогда надо привезти мою куклу Алису. И Зайца. И все игрушки.

— Привезем, — говорит он. — И Алису, и Зайца, и все, что скажешь.

Я качаю головой, не веря в то, как легко он это произносит, будто для него нет ничего невозможного. Для него, наверное, так и есть.

— А как же офис? Работа? — спрашиваю я, потому что это единственное, за что еще могу цепляться, чтобы не чувствовать себя совсем потерянной.

Григорий отпивает кофе и смотрит на меня спокойно, чуть насмешливо, но без раздражения.

— Офис без меня одно утро переживет. В приемной Ольга, я дал ей все необходимые указания по телефону.

— А я? Я вообще-то тоже должна быть на работе. В твоей приемной.

Он ставит чашку на стол и говорит уже серьезнее:

— А ты сейчас занята куда более важным делом. Ты оберегаешь свою дочь от всяких недоумков.

Я опускаю глаза. Мне никто давно не говорил так просто и твердо, что то, что я делаю для Аришки, действительно важно. Не мелочь, не помеха, не женская истерика, а важное дело.

После завтрака он собирается быстро. Никакой суеты, никаких лишних движений. Только перед выходом еще раз объясняет, что я могу не стесняться: брать все, что нужно, любую еду из холодильника, отдыхать, гулять с Аришкой на охраняемой территории жилого комплекса. Говорит так, будто это само собой разумеется — что мы здесь в безопасности, что его дом открыт для нас.

Я провожаю его до двери и не знаю, какими словами выразить все, что чувствую.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За все.

Он смотрит на меня внимательно, чуть мягче, чем обычно.

— Не за что, Антонина. Просто побудь сегодня спокойной.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь стоять в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом возвращаюсь на кухню, где Аришка доедает последний блинчик и улыбается мне так безмятежно, будто никакой беды в нашей жизни никогда не было.

Я подхожу к окну. Внизу зеленеет парк, по воде переливается солнечный свет, все вокруг кажется тихим, красивым, надежным. И я думаю, что, может быть, это и не сказка. Может быть, у нас теперь каждое утро будет таким.

Глава 35

АНТОНИНА

К обеду я немного прихожу в себя и решаю, что не могу просто сидеть сложа руки. Мне необходимо чем-то заняться, иначе дурные мысли снова полезут в голову. Открыв холодильник и морозильник, я почти растерянно рассматриваю аккуратно разложенные продукты, а потом вдруг улыбаюсь: в морозилке лежит отличная курица, а на полках есть картошка, морковь, лук, зелень — все, что нужно для простого домашнего супа.

— Аришка, — зову я, — будешь мне помогать?

Она тут же прибегает на кухню, оставив просмотр мультиков по телевизору в гостиной.

— Буду! А что мы готовим?

— Куриный супчик. Такой, чтобы вкусно было всем.

— И дяде Грише тоже? — серьезно спрашивает она.

Я невольно улыбаюсь.

— И ему тоже. Думаю, домашняя еда ему не повредит.

Аришка важно кивает, будто мы с ней беремся за очень ответственное дело. Я ставлю кастрюлю на плиту, опускаю туда курицу, добавляю лавровый лист, перец. Вскоре кухня наполняется теплым, домашним запахом бульона. Я чищу овощи, а Аришка сидит рядом на стуле и внимательно следит за каждым моим движением.

— Мам, а мы правда теперь тут живем? — спрашивает она, болтая ногами.

Я на секунду замираю с картошкой в руке.

— Пока да, солнышко. Пока мы поживем здесь.

— Мне тут нравится, — говорит она шепотом. — Тут красиво.

От ее слов у меня сжимается сердце. Еще бы… это не наша съемная однушка, а самые настоящие хоромы. Сколько здесь комнат? Пять-шесть, не меньше. И это не считая гостиной.

Дом у Григория Андреевича поражает меня с каждой минутой все больше. Здесь свежо, просторно, спокойно. Три ванные комнаты сверкают чистотой, сантехника белая, как в рекламе. На полках идеальный порядок, нигде ни пылинки. В шкафах висят рубашки, костюмы, все выглажено, аккуратно развешано по цветам. Видно, что за квартирой следят, и, скорее всего, регулярно приходит клининг. В этой безупречности чувствуется не холод, а какая-то взрослая, надежная устроенность. Так живут люди, у которых все под контролем. От Григория Андреевича другого можно было и не ожидать.

К супу я делаю еще гренки, мелко режу зелень, раскладываю все по тарелкам. Мы с Аришкой обедаем вдвоем.

— Очень вкусно, — объявляет дочь с набитым ртом. — А дядя Гриша когда придет?

— Наверное, к вечеру. У него работа.

— Он много работает, да?

— Очень много.

Я не пишу ему и не звоню. Не хочу отвлекать. В офисе важные контракты, дела компании, плюс еще все, что связано с Антоном и этим заявлением в полицию.

Мне хочется сделать для Григория хоть что-то хорошее — за нас, за помощь, за то, что он вступился, вернул мне дочь, дал нам убежище. Но пока все, на что я способна, это сварить вкусный суп и дождаться его к ужину, как самого любимого супруга.

Ох… я об этом подумала⁈ О таком супруге, как Григорий Андреевич мне остается только мечтать. Добрый, надежный, справедливый. На него можно положиться.

После обеда я вспоминаю его слова о том, что мы можем гулять во дворе, и решаю, что Аришке пойдет на пользу свежий воздух. Да и мне тоже. Мы одеваемся и спускаемся вниз.

Во дворе действительно спокойно и красиво. Территория огорожена высоким забором, на входе пост охраны, по аллеям прохаживаются охранники в форме. Детская площадка ухоженная, с качелями, горками и большой песочницей. Несколько детей играют под присмотром нянь, и Аришка почти сразу находит себе компанию — девочку в розовой шапке и серьезного мальчика с машинкой.

— Мам, можно я с ними поиграю? — спрашивает она, уже готовая сорваться с места.

— Можно. Только далеко не убегай, хорошо?

— Хорошо!

Я сажусь на лавочку неподалеку и подставляю лицо солнцу, смотрю на деревья, на то, как смеется моя дочь вместе с новыми друзьями. На короткое мгновение мне кажется, что все действительно налаживается.

И именно в этот момент я вижу его…

Сначала мне кажется, что я ошибаюсь. Сердце делает один тяжелый удар, потом второй. За забором, по ту сторону прутьев, стоит Антон. Просто стоит и смотрит. На меня. На Аришку. Не машет, не кричит, не уходит. Его лицо почти неподвижно, и от этого мне становится еще страшнее.

У меня в одно мгновение леденеют руки.

Он нас нашел.

Он вычислил, где мы.

Выследил, выждал.

Я вскакиваю так резко, что моя сумка падает с лавки. Аришка, смеявшаяся секунду назад, оглядывается на меня.

— Мам?

— Иди сюда! Скорее! — слишком громко говорю я.

Она пугается и бежит ко мне. Я хватаю ее за руку, прижимаю к себе и снова поднимаю глаза. Антон все еще там. Его отделяет от нас только забор и охрана. Только это.

Пальцы дрожат так сильно, что я не сразу попадаю по экрану телефона. Я набираю Григория. Один гудок. Второй. Мне кажется, сейчас я просто закричу.

— Да, Антонина, — отвечает он сразу.

— Григорий Андреевич… — у меня срывается голос. — Он здесь. Антон здесь, он стоит за забором и смотрит на нас. Он нашел нас!

На том конце на секунду наступает тишина, а потом его голос становится жестким, собранным, таким, которому невозможно не подчиниться.

— Слушай меня внимательно. Немедленно бери Аришку и поднимайся в квартиру.

— Он прямо здесь… я боюсь…

— Не оборачивайся к нему. Иди к охране, скажи, чтобы обратили внимание на мужчину за забором. Потом сразу домой. Запри дверь. Никому не открывай, поняла?

Я сглатываю и почти шепчу:

— Поняла.

— Повтори.

— Я иду с Аришкой в квартиру, запираюсь и никому не открываю.

— Правильно. Я уже выезжаю.

— Пожалуйста, приезжай — выдыхаю я. — Пожалуйста…

Его голос чуть смягчается, но остается твердым:

— Я скоро буду. И запомни, я никогда не дам в обиду ни тебя, ни твою дочь.

У меня щиплет глаза от этих слов, но сейчас не время плакать. Я убираю телефон, крепко держу Аришку за руку и подхожу к ближайшему охраннику.

— Там мужчина за забором, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он преследует нас. Пожалуйста, посмотрите.

Охранник сразу становится серьезным, кивает и кому-то говорит в рацию. Я не жду продолжения. Мне важно только одно — побыстрей увести отсюда дочь.

— Мам, что случилось? — шепчет Аришка, когда мы быстро идем к подъезду.

— Ничего, солнышко. Просто нам надо домой.

Мы входим в подъезд, поднимаемся наверх, и я сразу запираю дверь. Потом еще раз проверяю замок. И еще раз.

Только после этого я прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Только бы скорей приехал Григорий.

Глава 36

АНТОНИНА

Дверь открывается так резко, что я вздрагиваю и вскакиваю с места. Но уже в следующую секунду понимаю, это Григорий.

— Григорий Андреевич… — только и успеваю выдохнуть я.

Он входит не один. Следом за ним в квартиру проскальзывает Маруся — румяная, улыбающаяся, с большими пакетами в руках.

— Так, все, без паники, — с порога говорит она. — Где моя племяшка? Где Аришка? Я привезла ей целое сокровище!

Из комнаты осторожно выглядывает Аришка, а потом, увидев знакомое лицо, уже смелее выходит в коридор. Григорий тут же опускается перед ней на корточки и протягивает большой пакет.

— Это тебе, Аришка.

Она заглядывает внутрь, ахает так громко, что даже Маруся смеется, и вытаскивает ту самую куклу, плюшевого зайца, а потом еще и свои остальные игрушки.

— Алиса! — кричит она. — Мам, это моя Алиса! И зайка! И все мои вещи!

— Я же говорила, сокровище, — важно сообщает Маруся. — Пойдем, покажешь мне, куда все раскладывать. Заодно посмотрю, как тут у вас. Ого, квартира, конечно, просто космос.

Она с восторгом оглядывается по сторонам, проходит в комнату, заглядывает на кухню.

— Нет, Тоня, ну серьезно… это не квартира, а мечта. Так, Аришка, пошли устраивать красоту.

Аришка уже тянет ее за руку, что-то быстро и счастливо рассказывает, и они вдвоем скрываются в комнате. Я слышу, как Маруся восхищенно присвистывает, а дочка начинает тараторить еще громче.

И в этот момент Григорий поворачивается ко мне.

Все это время он держался собранно, строго, по-деловому. Но теперь делает шаг ко мне, и выражение его лица меняется. Становится мягче. Теплее. Он молча притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лбом ему в грудь, наконец позволяя себе хоть на секунду не быть сильной.

— Все, — тихо говорит он мне в волосы. — Я здесь.

Я всхлипываю, сама не замечая этого.

— Я так испугалась…

— Знаю.

Он приподнимает мое лицо за подбородок, смотрит пристально, будто проверяет, цела ли я на самом деле, и потом целует. Крепко. Так, что у меня подкашиваются ноги, а тревога, страх, сегодняшний ужас — все это отступает куда-то далеко. На несколько мгновений в мире остаются только его губы, его руки и это невозможное чувство защищенности.

Когда он отстраняется, я еще несколько секунд просто смотрю на него, не в силах ничего сказать.

— Это тебе, — произносит он уже деловым тоном и протягивает мне папку и пакет. — Маруся собрала ваши документы, вещи и все необходимое.

Я машинально беру у него папку, открываю и вижу паспорт, свидетельство о рождении Аришки, свои бумаги. В пакете — наши вещи.

— Спасибо… — шепчу я.

— Тоня, собирайся. Нам нужно успеть в одно место.

Я моргаю.

— Куда?

— Расскажу по дороге. Сейчас главное побыстрее.

— А Аришка?

— Маруся останется с ней. Я специально попросил ее пожить с нами и присмотреть за Аришкой, если мне нужно будет уехать или если тебе понадобится помощь.

Я безмерно благодарна ему за это.

— Ты и об этом подумал?

— Я теперь обо всем думаю, что касается вас, — спокойно отвечает он.

Обескураженная его словами, я только киваю и иду одеваться. Уже в дверях он добавляет:

— Возьми паспорт.

От его тона я почему-то начинаю волноваться еще сильнее.

В машине я долго молчу, сжимая в руках сумку. Григорий сам заводит разговор, когда мы выезжаем из подземного паркинга.

— Мой юрист сегодня узнал, что Антон подал иск.

Я поворачиваюсь к нему так резко, что ремень безопасности впивается в плечо.

— Какой иск?

— Он хочет оформить опеку над Аришкой на себя.

У меня леденеют пальцы.

— Что?

— Он ссылается на то, что ребенок живет в плохих условиях. Что у него жилье лучше, доход намного выше. Там у Аришки есть своя комната. И ей с отцом жить гораздо комфортнее, чем с матерью.

— Боже… — у меня перехватывает дыхание. — Он хочет забрать у меня дочь?

— Хочет, — коротко отвечает Григорий. — Но у него ничего не выйдет.

Я отворачиваюсь к окну, еще немного и меня накроет паника. Я закрываю глаза.

— Мне страшно.

— Я знаю. Но я рядом. И решение уже есть.

Я смотрю на него.

— Какое?

Григорий на секунду сжимает руль сильнее, потом переводит взгляд на меня.

— Мы должны пожениться.

Я, наверное, секунд десять просто не понимаю смысла этих слов.

— Что?

— Мы едем в ЗАГС, Тоня. Подадим заявление. Через месяц нас распишут.

Я смотрю на него в полном потрясении.

— Подожди… ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

— Но… это же… это не шутка?

Он даже слегка усмехается.

— Разве я похож на человека, который шутит такими вещами?

Я мотаю головой.

— Но зачем тебе это? Да, я понимаю, это поможет в суде, поможет с документами, с пропиской… У Аришки будет своя комната в шикарной квартире, официальная семья… Это прекрасный план, правда. Но зачем тебе так спасать нас?

Он молчит несколько секунд. Потом берет мою руку в свою. Крепко. Тепло.

— Потому что я влюбился в тебя, Антонина.

У меня перестает биться сердце. Или, наоборот, бьется слишком сильно. Я уже ничего не понимаю.

— Что?

Он смотрит прямо перед собой, но говорит так спокойно и твердо, что ни на секунду не возникает сомнений, что это правда.

— Я полюбил тебя. И если ты позволишь, я буду воспитывать твою дочь как свою. Я давно был готов стать отцом.

Я чувствую, как глаза обжигает слезами.

— Гриша…

— Не отвечай сейчас, если не готова, — тихо говорит он. — Я не требую. Но я хочу, чтобы ты знала: я делаю это не из жалости. И не из расчета. Я просто хочу быть с тобой.

Я стискиваю его пальцы так сильно, словно только за них и держусь.

— Я не знаю, чем заслужила тебя…

— Просто будь рядом, — отвечает он.

В ЗАГСе все происходит как во сне. Светлый зал, столы, спокойная женщина с усталым, но доброжелательным лицом, бумаги, которые я подписываю чуть дрожащей рукой.

— Поздравляю, — говорит сотрудница, принимая заявление. — Дата регистрации через месяц. Вот ваша справка.

Я выхожу из кабинета с этим листком в руках и все еще не верю, что это происходит со мной.

Григорий останавливается напротив, смотрит на меня и улыбается уголками губ.

— Теперь ты официально моя невеста.

Я нервно смеюсь.

— Звучит невероятно.

— Зато очень разумно, — отвечает он. — Даже если Антон попытается оспорить твою опеку над дочерью, эта справка многое меняет. Ты не просто живешь у меня в хорошей квартире. Ты моя невеста, и мы готовимся создать семью. Официально.

— И ты правда… не дашь нас в обиду?

Его лицо сразу становится серьезным.

— Никогда.

Я сглатываю и все-таки задаю вопрос, который весь день жжет меня изнутри:

— А мое заявление? То, что Антон избил меня… Это не сойдет ему с рук?

— Нет, — твердо говорит Григорий. — По этому делу тоже идет работа. У Антона нет шансов избежать наказания.

Я медленно выдыхаю. Григорий берет меня за плечи, чуть наклоняется ко мне.

— Тоня, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза.

— Все будет хорошо, — говорит он. — Я обещаю.

Глава 37

АНТОНИНА

Мы возвращаемся домой уже под вечер, и у меня до сих пор кружится голова от всего, что произошло за день. В сумке лежит справка из ЗАГСа, и я, наверное, раз десятый за последние полчаса нащупываю ее пальцами, будто боюсь, что она вдруг исчезнет.

Едва мы переступаем порог, как из комнаты вылетает Маруська.

— Ну? — спрашивает она так, будто ждет результаты экзамена. — По лицам вижу: вы что-то задумали…

Я смотрю на нее и не выдерживаю — улыбаюсь во весь рот.

— Мы с Григорием Андреевичем… только что подали заявление в ЗАГС. Через месяц нас распишут.

Маруська визжит так, что из комнаты выглядывает Аришка, а Григорий, наоборот, невозмутимо снимает пальто, словно это самое обычное дело — заехать после работы и между делом стать женихом.

— А я тебе сразу говорила, что он порядочный мужик! — торжественно заявляет сестра, ткнув в него пальцем. — Такого надо брать, пока конкурентки не опомнились!

— Маруся, — укоризненно тяну я.

— А что Маруся? Я правду говорю. Вот посмотри на него. Высокий, серьезный, не жадный, ребенка твоего принял, мать у него, правда, наверняка сложная, но у хороших мужиков это часто в комплекте идет.

Григорий хмыкает.

— Спасибо за исчерпывающую характеристику.

— Пожалуйста. Если что, я еще рекомендации для суда напишу, — бойко отвечает Маруська.

Я иду на кухню разогревать суп, тот самый, который приготовила днем. Гриша садится за стол, пробует первую ложку и поднимает на меня глаза.

— Очень вкусно.

— Ты просто голодный, — смущенно говорю я.

— Я и вторую тарелку сейчас съем исключительно из вежливости.

— Вот! — подхватывает Маруська. — Сразу видно: человек воспитанный. Страдает, но ест.

Григорий действительно съедает две тарелки, и я ловлю себя на том, что любуюсь на то, как он спокойно держит ложку, как благодарит, как слушает, что щебечет Аришка. От этого домашнего, почти семейного вечера у меня внутри становится тихо и тепло.

Ночью мы с Григорием запираемся в его спальне. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, как легко мне рядом с ним дышится. Утром я просыпаюсь в его объятиях и несколько секунд просто лежу, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это счастье.

Но счастью, как назло, всегда нужно куда-то торопиться.

— Мне нужно в офис, — говорит Григорий, гладя меня по щеке.

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрю на него с таким видом, будто он собрался не на работу, а куда-нибудь на Северный полюс, куда не доходят письма.

— Может, не надо в офис? — тихо предлагаю я. — Может, компания как-нибудь переживет еще одно утро без тебя?

— Боюсь, не переживет, — серьезно отвечает он, надевая галстук поверх белоснежной рубашки. — На мне всё завязано.

Я смеюсь, а потом тут же грустнею.

— Мне не хочется тебя отпускать.

Он подходит, наклоняется, целует меня в лоб.

— Я вернусь. И ты не одна.

И правда, с Маруськой мне и не так страшно, и не так пусто. Она с утра устраивает грандиозное переселение своих вещей, комментируя процесс так, будто ведет телешоу:

— Так, эта полка под стратегические запасы. Эта — под красоту. Эта — под вещи, которые я никогда не надену, но выбросить жалко, потому что потратила на них целое состояние.

Аришка помогает ей, волоча по полу какую-то сумочку размером с себя.

Я как раз убираю со стола чашки, когда в дверь звонят резко и уверенно.

У меня внутри все сжимается.

— Маруся, — быстро говорю я, — уведи Аришку в комнату.

Сестра мгновенно понимает без лишних слов. Она подхватывает племянницу за руку.

— Пойдем, моя радость, покажешь мне, как твоя кукла умеет спать стоя.

— Она не умеет спать стоя.

— Значит, научим.

Я иду к двери, чувствуя, как у меня холодеют ладони. На секунду мне кажется, что это Антон, и сердце начинает биться где-то в горле. Но на пороге стоит не он, а женщина лет пятидесяти с небольшим, высокая, подтянутая, в идеально сидящем пальто, с аккуратной укладкой и укоризненным взглядом.

Я понимаю, кто это, еще до того, как она произносит хоть слово.

Мать Григория.

Она окидывает меня быстрым, холодным взглядом — от волос до домашних тапочек.

— Значит, это вы, — говорит она.

Ну да. Началось.

— Добрый день, — вежливо отвечаю я. — Проходите.

— Я ненадолго, — сообщает она. — Предпочитаю прояснять подобные ситуации сразу.

Я закрываю дверь и чувствую, как спина напрягается сама собой.

— Какую именно ситуацию?

— Ту, в которой секретарша моего сына внезапно оказывается в его квартире, — произносит она с ледяной любезностью. — И, насколько я понимаю, уже весьма прочно тут обосновывается.

Я медленно выпрямляюсь.

— Я не внезапно оказалась в его квартире. У меня были на то причины.

— О, полагаю. У таких историй всегда находятся причины. Несчастная судьба, жестокий мужчина, трудная жизнь… Очень удобно давить на жалость.

Я чувствую, как во мне поднимается злость.

— Вы меня не знаете.

— Зато я прекрасно знаю этот тип женщин, — отрезает она. — Молодая, симпатичная, работает рядом с начальником, а вместо работы крутит с ним роман. И очень успешно.

— Во-первых, я работала, — говорю я, стараясь не сорваться. — Во-вторых, я никого ни к чему не принуждала. Ваш сын сам принял такое решение.

Она поджимает губы.

— Мой сын всегда был слишком благороден. Именно поэтому рядом с ним постоянно пытаются устроиться те женщины, кому удобно.

— Вы сейчас о мне говорите так, будто я с чемоданом приползла сюда охотиться за квадратными метрами.

— А разве нет?

Я чувствую, что еще немного — и меня просто затрясет.

— Нет. И если уж на то пошло, я не навязываюсь вашему сыну. Более того, он сам хочет удочерить мою дочь.

— Удочерить? — переспрашивает она.

В этот момент из комнаты выбегает Аришка.

Ну конечно. Именно сейчас.

— Мама, а где моя… — начинает она и замирает, увидев незнакомую женщину.

Мы обе поворачиваемся к ней. Я уже мысленно хватаюсь за голову, но Аришка, как всегда, идет своим путем.

Она внимательно рассматривает гостью и вдруг спрашивает:

— Вы мама дяди Гриши?

Женщина явно не ожидала такого вопроса.

— Да, — отвечает она после паузы. — А ты, значит, та самая дочь, которую Гриша хочет удочерить?

— Ага, — кивает Аришка. — А дядя Гриша у вас получился очень хороший!

Я зажмуриваюсь на секунду. Маруська, высунувшаяся из комнаты, беззвучно давится смехом.

Мать Григория моргает.

— Получился?

— Да, — уверенно подтверждает Аришка. — Очень удачно получился. Он добрый, умный и красивый. И еще высокий. Это удобно.

— Чем же удобно? — неожиданно спрашивает женщина, и в ее голосе впервые появляется не лед, а живой интерес.

— Он все достает сверху, — серьезно объясняет Аришка. — И лампочку может вкрутить. И меня одной рукой поднять. И суп ест нормально, не ковыряется. Морковку и лук не выкидывает.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Вот как, — говорит мать Григория.

— Еще от него пахнет хорошо, — продолжает Аришка. — Как… как от стиральной машинки, когда только вещи постирались.

На этом месте Маруська уже отворачивается к стене и трясется от смеха.

— Ариш, — шепчу я, — может, хватит?

— Нет, подожди, — неожиданно произносит женщина.

Аришка послушно продолжает, явно вдохновившись вниманием.

— И он меня защищает. И маму тоже. И у него машина большая, но он не вредничает. И мультики знает. И вообще, если честно, он самый лучший!

— Самый лучший? — переспрашивает женщина.

— Ну да. Правда, других не было, но этот зато сразу хороший попался.

Я все-таки не выдерживаю и смеюсь.

Женщина тоже вдруг улыбается. Сначала едва заметно, потом уже вполне открыто. Она смотрит на Аришку совсем иначе — не как на чужую, а как на маленькое чудо, которое внезапно ворвалось в ее тщательно выстроенное недовольство и устроило там беспорядок.

— А красивый он почему? — спрашивает она.

Аришка задумывается.

— Потому что у него лицо начальника. И брови такие… важные. И ботинки блестят. И он не жадный. Мне куклу подарил.

— Вот это главный аргумент, — вставляет Маруська, подходя ближе. — Против куклы, знаете ли, никакая критика не устоит.

Мать Григория переводит взгляд на меня. В нем уже нет прежней жесткости, хотя и тепла пока тоже немного.

— Любопытная девочка, — говорит она.

— Очень, — вздыхает Маруська. — Иногда даже чересчур.

Женщина молчит еще несколько секунд, потом поправляет перчатки.

— Мне, пожалуй, нужно все обдумать.

Это не извинение. Но уже и не приговор.

— Конечно, — спокойно отвечаю я.

Она идет к двери, потом задерживается и вдруг говорит, не глядя на меня:

— Мой сын не делает ничего случайно. Если он выбрал вас… значит, у него были причины.

— Были, — тихо говорю я.

Она кивает, а потом неожиданно наклоняется к Аришке.

— Спасибо за… характеристику моего сына.

— Пожалуйста, — важно отвечает та. — Если хотите, я потом еще расскажу.

Дверь закрывается за ней, и несколько секунд в квартире стоит тишина.

А потом Маруська хлопает себя по лбу.

— Нет, все! Я официально заявляю: Аришка — наш личный дипломат. Срочно выдайте ей портфель, очки и зарплату.

Аришка гордо выпрямляет спину.

— Я просто правду сказала.

Я подхватываю ее на руки, прижимаю к себе и смеюсь так, что на глазах выступают слезы.

— Правду, моя хорошая. Самую настоящую правду.

Маруська качает головой:

— Нет, ну «пахнет как вещи из стиральной машинки» — это вообще шедевр. Если Григорий Андреевич узнает, будет ходить довольный до пенсии.

Глава 38

АНТОНИНА

Месяц спустя

Я сижу в зале суда и сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

Рядом со мной сидит Гриша. Его ладонь лежит поверх моей — теплая, спокойная и надежная. Он ничего не говорит, только чуть сжимает мои пальцы, и от этого мне легче дышать. По другую сторону — обвинитель, собранный, сдержанный, с аккуратной папкой документов. А напротив, за столом защиты, сидит Антон.

Мой бывший муж.

Он выглядит осунувшимся, злым, загнанным. Но жалости у меня нет. Слишком хорошо я помню, как он занес надо мной руку. Как я упала на асфальт. Как потом Гриша отвез меня в больницу, не давая мне потерять сознание. Как я, дрожа, писала заявление.

Судья зачитывает материалы дела ровным, почти бесстрастным голосом. Каждое слово — будто удар молотка по старому, гнилому дереву. Свидетельства. Заключения. Медицинская экспертиза. Показания охранников и сотрудниц офиса. Зафиксированное видео с камер. Заключение о причинении вреда здоровью средней тяжести.

Антон сначала молчит, но когда речь заходит о наказании, вдруг вскакивает так резко, что скрипит стул.

— Да она сама виновата! — орет он, и в его голосе снова слышится та самая знакомая ярость, от которой у меня холодеет спина. — Падшая женщина! По мужикам таскается! Думает, если нашла себе богатенького, так можно из меня дурака делать? Я ее проучил, ясно? Чтобы знала свое место!

В зале поднимается шум. У меня звенит в ушах. Я чувствую, как Гриша напрягается рядом, но не встает, только смотрит на Антона так, что тот на секунду сбивается.

— Подсудимый, соблюдайте порядок, — резко говорит судья. — Еще одно подобное высказывание, и вы будете удалены из зала.

Но Антона уже несет.

— Она мать никудышная! — брызжет он слюной. — Таскается по мужикам! Ш…

— Возражаю! — спокойно, но очень твердо произносит прокурор, поднимаясь с места. — Прошу занести в протокол оскорбительные высказывания подсудимого как подтверждение его агрессивного поведения и пренебрежительного отношения к потерпевшей. И прошу обратить внимание суда на то, что гражданка Березина не «таскается по мужикам», как позволил себе выразиться подсудимый. Она является официальной невестой Григория Юсупова. В материалах дела имеется справка из ЗАГСа о подаче заявления на регистрацию брака.

Он делает короткую паузу и продолжает, уже глядя прямо на судью:

— Кроме того, у нас есть характеристики, подтверждающие, что потерпевшая — добропорядочная, честная женщина и заботливая мать.

Антон дергается, будто его ударили.

— Да что вы несете! — кричит он.

— Молчать! — раздается голос судьи. — Подсудимый, вы сейчас собственными словами подтверждаете доводы стороны потерпевшей.

Адвокат Антона все-таки пытается просить об условном сроке. Говорит о раскаянии, о сложных жизненных обстоятельствах, о том, что подсудимый не представляет серьезной общественной опасности.

На этом месте обвинитель снова встает.

— Возражаю против условного наказания. Подсудимый опасен для потерпевшей. Он не раскаялся, не признал вину должным образом, продолжает оскорблять Березину даже в ходе заседания. С учетом характера преступления, поведения подсудимого и необходимости защитить потерпевшую, считаю реальное лишение свободы единственно справедливой мерой.

Я не сразу понимаю, что начинаю дышать через раз. Судья удаляется для вынесения решения, а я смотрю в одну точку на деревянной панели впереди. Гриша тихо наклоняется ко мне.

— Все хорошо, — шепчет он. — Ты молодец. Ты все выдержала.

Я киваю, хотя в горле стоит ком.

Когда судья возвращается, в зале становится так тихо, что слышно, как кто-то в конце кашляет.

Приговор звучит четко и неотвратимо. Антон признается виновным. Два года колонии-поселения. Без условного срока. Лишение родительских прав в отношении Аришки. Запрет приближаться ко мне и к дочери ближе чем на сто метров.

У меня темнеет в глазах — не от страха, а от внезапного, почти болезненного облегчения. Будто с плеч сваливается каменная плита, которую я уже привыкла носить и даже перестала замечать. Я закрываю лицо ладонью и всхлипываю. Не от горя. От свободы.

Антон еще что-то кричит, пока к нему подходят приставы. Кажется, сыплет проклятиями, дергается, оборачивается на нас. Но теперь его голос уже не пробирает меня до костей. Теперь между нами закон и решение суда. И новая жизнь, в которую ему больше нет входа.

— Пойдем, — тихо говорит Гриша.

Мы выходим из здания суда на яркий дневной свет, и я щурюсь, будто после долгой темноты.

Эпилог

АНТОНИНА

Прогуливаемся до парка, где родители Гриши остались присмотреть за Аришкой, пока мы были в Суде.

Воздух в парке прохладный, пахнет мокрой листвой, сладкой ватой и мороженным. Я крепче сжимаю ладонь Гриши, а потом замечаю впереди, у каруселей, свою дочку и невольно улыбаюсь.

Аришка стоит между Андреем Григорьевичем и Галиной Николаевной, как маленькая королева. В одной руке у нее воздушный шарик, в другой — огромное мороженое, а на скамейке рядом уже лежит плюшевый заяц, явно только что выигранный или купленный. Моя дочь что-то увлеченно объясняет, размахивая ложечкой, а Гришины родители смотрят на нее с таким обожанием, будто она и правда свалилась к ним с неба, точно подарок.

— Мама! — первой замечает меня Аришка и мчится навстречу. — А мне дед Андрей купил шарик, а бабушка Галина мороженое, а потом еще мы катались, и я хочу теперь на батут!

— На батут так на батут, — тут же кивает Андрей Григорьевич, будто это не просьба ребенка, а приказ, который не обсуждается.

— Сначала салфеткой мороженное вытрем, — мягко вставляет Галина Николаевна, уже доставая из сумочки салфетки. — А то у нас принцесса вся в шоколаде.

— Я не вся, — важно возражает Аришка. — Только щеки и немножко нос.

Я смотрю на них и не могу перестать улыбаться. Еще недавно у меня внутри все сжималось от тревоги, а сейчас перед глазами такая теплая, живая сцена, что хочется просто стоять и впитывать ее в себя.

— Ну что? — тихо спрашивает Галина Николаевна, подходя ближе.

Я киваю.

— Все хорошо.

И она сразу понимает. Прижимает ладонь к груди, выдыхает и обнимает меня так крепко, словно я ей действительно родная дочь.

— Ну, хорошо — шепчет она. — Завтра вы с Гришей поженитесь, у Аришки будет чудесный папа, а у тебя чудесный муж. Теперь все будет просто замечательно.

— Да, будет, — подтверждает дед Андрей Григорьевич. — А сейчас, я считаю, надо отметить. Аришка, что у нас по плану?

— Батут, — без колебаний отвечает она. — Потом сладкая вата. Потом на лошадок. Потом, может быть, еще мороженое.

— Еще мороженое? — приподнимаю я брови.

Аришка поворачивается ко мне с видом человека, который сталкивается с вопиющей несправедливостью.

— Мам, ну день же особенный.

— Вот именно, — подхватывает дед Андрей. — У моей внучки должно быть все, что она захочет.

— Абсолютно все, — поддакивает Галина Николаевна. — И даже больше.

— Вы ее окончательно избалуете, — говорю я, хотя сама едва сдерживаю смех.

— И правильно сделаем, — невозмутимо отвечает Андрей Григорьевич. — Такое чудо нам досталось, как тут не баловать?

— Нам просто невероятно повезло, — добавляет Галина Николаевна, поправляя Аришке капюшон на летней курточке. — Такая девочка — умница, красавица, хитрюшка.

— Я не хитрюшка, — тут же возражает Аришка. — Я просто хорошо умею просить.

— Вот видишь? — шепчет мне Гриша. — Честный человек растет.

Мы идем к батутам, и я замечаю, что Аришка уже совершенно освоилась. Она без тени смущения ведет деда за руку к кассе, потом командует бабушке держать зайца, потом велит Грише смотреть, как высоко она прыгает. И все трое подчиняются с такой готовностью, что я только качаю головой.

— Дед Андрей, еще пять минут!

— Конечно, еще пять.

— Бабушка Галина, покупай сладкую вату!

— Обязательно, солнышко.

— И шарик мне нужен другой. Этот красивый, но мне еще нужен с лисенком.

— Значит, будет с лисенком, — тут же соглашается Галина Николаевна.

Я тихо смеюсь и прижимаюсь плечом к Грише.

— Она из них веревки вьет.

— Угу, — довольно говорит он. — А они и рады. Очень давно хотели внуков, а тут такой подарок!

Я смотрю на него, на его спокойное, светлое лицо, на родителей, которые кружат вокруг моей дочери с такой искренней любовью, и сердце у меня сжимается уже не от боли, а от благодарности. Как же мне повезло с Гришей. И как же повезло Аришке с этим дедом и этой бабушкой, которые приняли ее как родную.

Аришка соскакивает с батута, раскрасневшаяся и счастливая.

— Все! Теперь сладкая вата!

— Слушаюсь, мой командир, — чеканит Андрей Григорьевич.

— И большую! — уточняет она.

— Самую большую, — обещает Галина Николаевна.

Я смотрю им вслед и думаю: вот оно, настоящее счастье. Когда твой ребенок смеется. Когда рядом человек, который не предаст. Когда у девочки вдруг появляются дед и бабушка, готовые подарить ей весь парк целиком — лишь бы она сияла. И, наверное, после всего пережитого именно это и есть главное чудо.