— Эй! Как тебя… Слышишь? Завязывай рыдать…

Выпрямляюсь, стирая с лица льющиеся слезы. Затравленно озираюсь по сторонам. Я была уверена, что в подсобке у моей истерики не будет свидетелей. Собственно, поэтому я ее и выбрала. Так откуда же идет этот звук? Еще и голос такой противный. Не в том смысле, что он… Ну…Некрасивый. Как раз наоборот. Голос у Шакирова очень даже ничего. Низкий такой. Спокойный. С легкой хрипотцой и отменной дикцией. Ему бы ведущим новостей на главном канале работать, а он, верите, шахматист!

Противен сам его обладатель.

Среди клиентов элитного спортивного клуба, где я работаю, хватает заносчивых задниц, но Рамиль даст фору им всем. Моя начальница утверждает, что он мизогин. Но как по мне, он просто редкостный мудак. Обожаю его цеплять, зная о его нелюбви к людям. Но так, чтобы все было в рамках. Шакиров все-таки наш клиент, и если он пожалуется на мое поведение, я вылечу с работы, а мне никак нельзя ее потерять. Потому что… Потому что…

— Ы-ы-ы, — захожусь в очередном приступе рыданий. И хоть истерика при Рамиле — последнее, чего бы мне хотелось, прекратить ее невозможно. Потому что, черт его дери, мне обидно! И унизительно… И ревниво. Вот уже месяц прошел с тех пор, как мой парень объявил о том, что женится на другой и предложил стать его любовницей, а я, дура, все на что-то надеюсь…

— Да, блядь! — доносится красивый голос Шакирова. — Пришел, называется, в сауну расслабиться…

В сауну?! Слизываю слезы с губ и диковато озираюсь. В дальнем углу подсобки — незаметная дверь. И она приоткрыта. Так вот почему здесь так душно.

Горе мне горе! А ведь меня предупреждали, что именно отсюда клининг попадает на мужскую часть, но я благополучно о том забыла. Потому что сложно помнить о таких мелочах, когда твой бывший заявляется в клуб с невестой, и тебе приходится их обслуживать, как… как…

Господи!

— Ы-ы-ы-ы!

Растаявшей медузой сползаю по стенке. Хватаю какую-то тряпку, чтобы высморкаться. Надеюсь, хотя бы не половую! В приоткрытую дверь доносится очередная порция отборного мата. И где только этот задрот таких слов понабрался? Ладно я… Из провинции понаехала. А этот — породистый жеребец, корни которого, если верить Википедии, уходят к каким-то татарским ханам. Не спрашивайте, зачем мне понадобилось изучать его родословную — сама не знаю. Вероятно, я хотела просто отвлечься. Ну, или понять, что делает людей такими, как Рамиль.

Растираю лицо, всеми силами пытаясь успокоиться. Открываю глаза и вижу перед собой красивые ступни в шлепках. Аккуратные пальцы — второй длиннее большого. Не знаю, как у татар, а в наших краях считается, что это признак того, что он будет главным в семье. Ха! Да я даже не сомневаюсь. Рамиль иного и не потерпит.

— Хватит ныть!

— Я не ною! — огрызаюсь сипло.

— Тогда у вас крайне тревожная манера дышать.

Достал! Резко вскидываюсь и охаю. Потому что он… ну, практически голый. Разве что срамное место прикрыто махоньким полотенечком, предназначенным для лица. Спрашивается, что не так с роскошными махровыми простынями, которые у нас предусмотрены для всего остального?! Может, он не только мизогин, но и эксгибиционист? Комбо — закачаешься.

Зыркаю на него из-под бровей. И даже в таком раздавленном состоянии не могу не обратить внимания, что форма у Рамиля просто роскошная. Обидно. Вот зачем такое тело скучному шахматисту?

Шмыгаю носом.

— Подслушивать некрасиво.

— Подслушивал бы я, если бы это было намеренным действием. Твое же нытье просто не оставило мне выбора.

Шакиров подпирает кулаками бока с ярко прорисовывающимися косыми и непроизвольно выпячивает вперёд бедра, так что еще немного, и его шланг вот-вот уткнется в мое зареванное лицо. Отшатываюсь. Сердце начинает колотиться с удвоенной силой.

— Да оденьтесь вы, наконец! — вырывается у меня.

— В сауне? — ядовито парирует этот гад. — А че, у твоего павлина совсем все плохо с причиндалами, что тебя так впечатлили мои?

Я открываю рот и, не произнося ни звука, просто сижу как рыба, хватая воздух.

— Муха залетит, — закатывает глаза Шакиров.

Я, конечно, тут же лязгаю зубами и вспыхиваю так, что, кажется, сейчас сама собой воспламенюсь. Господи. Ну почему именно сегодня?! Почему именно он?! И почему у него тело человека, который минимум трижды в неделю приносит в жертву девственниц какому-нибудь древнему богу фитнеса? Это совершенно выбивает из колеи. Мне отказывает красноречие. Сижу, чувствуя себя как никогда беспомощной, и никак не могу найтись с достойным ответом. А он как будто бы ждет… И какого-то черта без тени улыбки на меня пялится.

— Между прочим, нормальные люди в такой ситуации утешают, а не меряются письками, — бурчу, натягивая на колени юбку. Взгляд Шакирова повторяет движение моих рук. Ой. Господи, Марина. Соберись.

— Утешение — это ложь в красивой упаковке, — пожимает плечами тот. — А я не люблю врать. Это слишком энергозатратно.

— Что энергозатратно? Просто сказать — «не переживай, все будет хорошо»? — изумляюсь я.

— Конечно. Откуда мне знать, как будет?

Моргаю. Нет, ну какой все-таки невозможный человек!

— Ладно. Все с вами понятно, — шмыгаю носом, соскребая себя с пола.

— Если это тебя утешит — новая баба твоего мачо страшная как смертный грех.

Замираю на пороге. Я, наверное, с распухшим носом, тоже мало похожу на мисс мира, но, черт его дери, как приятно! Так приятно, что я даже от чистого сердца ему улыбаюсь. Между прочим, впервые со дня нашего знакомства.

— Ну, вот. Можете же, когда хотите.

— А он — мудак. Если так поступает с женщиной. Не вздумай к нему даже ради бабок вернуться.

— За кого вы меня принимаете?! — тут же взвиваюсь я.

— Хочешь сказать, он не предлагал? — цокает Рамиль.

— Откуда вы знаете? — подозрительно сощуриваюсь. Потому что да. Было дело, я упоминала. Когда родители Артема настояли на его свадьбе с дочкой своих друзей, Тёма в самом деле предложил мне остаться у него на содержании. Мужик он богатый. И все бы ничего. Но я же его любила! И верила, дура… Сама ждала со дня на день предложения. А он за моей спиной… Ы-ы-ы… — Вы подслушали?!

Шакиров закатывает глаза:

— Конечно, нет. Зачем? Мужчины редко бывают оригинальны. Тем более мажоры, вроде твоего бывшего. В жизни вообще не так много сценариев, по которым могут развиваться события.

— А вы в жизни тоже все пытаетесь просчитать? Вам, что ли, мало шахмат? — парирую я с наездом.

Рамиль смотрит на меня сверху вниз. Вот кто бы мог подумать, что он может быть таким разговорчивым? Обычно Шакиров избегал любого рода коммуникации. Да он даже не здоровался! Просто проходил мимо ресепшена с каменной мордой, и все! Я потому его и невзлюбила.

— Это происходит помимо воли, — лениво роняет он. — Вопрос привычки. На самом деле шахматы мне интересны в гораздо большей степени.

— Как по мне, такой подход и убивает всю романтику! Хоть помимо воли, хоть нет.

— Столкнувшись с реальностью, романтика прекрасно дохнет сама. Кажется, уж ты бы должна была это заметить.

Фыркаю, хватая с полки бутылку воды.

— Что-то душно, — вздыхаю я, обмахиваясь ладошкой. И ладно бы душно от него, так ведь не только! Мне в целом как-то не по себе. Сбивает с толку непонятно с чего вдруг разговорившийся Шакиров, все так же стоящий напротив со скрещенными на подкачанной груди руками. И полотенце это несчастное, каким-то чудом держащееся на его бедрах. И мое внимание к совершенно неуместным вещам! Как то каплям воды на его ключицах. Или блядской дорожке, уходящей под узел на полотенце…

Скольжу выше и спотыкаюсь о его насмешливый взгляд.

— Нравлюсь?

— У вас мания величия.

— А у тебя очень выразительное лицо.

То есть манию величия он не отрицает? Как бы ему напомнить, что не такой уж он и крутой?! Хозяйка клуба Ива как-то упоминала, что Рамиль в этом году съехал с первого места в мировом рейтинге, и страшно по этому поводу переживает. А я думаю, что так этому спесивому козлу и надо.

— Мечтайте, — бурчу я, понимая, что в этом словесном соревновании я ему проиграла с разгромным счетом. Ну, да ладно. Проигран бой, а не война! Так решив, ретируюсь с поля сражения. Но у двери останавливаюсь. Вскидываю подбородок и с вызовом заявляю:

— Кстати, Рамиль, вы ошиблись.

— В чем? — ведет бровью Шакиров, оборачиваясь через плечо. Мышцы на его спине перекатываются. Я залипаю. Откашливаюсь:

— Да во всем примерно. Так себе вы стратег. Неудивительно, да, что вас обскакали другие шахматисты?

Вылетаю из подсобки, как никогда за этот день довольная собой. Жаль, не хватило смелости задержаться, чтобы увидеть, как он отреагировал на мою подначку.

— Блин, Марина, где тебя носит?! Я сейчас помру с голоду… — ругается моя напарница Дина, когда я выскакиваю в холл.

— Извини, — лепечу, заходя за стойку ресепшена.

— Ты ревела, что ли? Я видела, что твой пришел, — участливо замечает Дина, подаваясь вперед.

С Диной мне повезло. Ко всему прочему, она пустила меня к себе пожить, когда Артем вышвырнул меня на улицу без гроша в кармане — и потому мне перед ней действительно стыдно за то, что я, сама того не желая, то и дело косячу. Вот и сейчас ее подвожу... С тяжелым вздохом опускаюсь на стул. Киваю. Дина тут же забывает о планах пообедать. И сочувственно сжимает мои пальцы.

— Вот же гондон! Еще и эту шалашовку свою привел…

— Но-но! По версии его родителей, шалашовка — это как раз я, — чувствую, что слезы опять накатывают на глаза. Да бог ты мой! Когда это закончится?! Никогда я не ревела столько, сколько в последнее время. Мне вообще некогда было печалиться. Я выросла в многодетной семье, на мне с детства висели младшая сестра и два брата. А еще хозяйство. И школа, из которой мне полагалось приносить только хорошие оценки. Поступила в универ — и тут некогда было вздохнуть. Ведь чтобы не вылететь с бюджета, нужно было в самом деле пахать на зачетку. Параллельно подрабатывая, чтобы не выглядеть хуже других. Более-менее прилично одеваться и покупать косметику.

Да я зажила по-человечески, лишь когда меня Тема из родного дома забрал. Мечтать о чем-то хорошем стала…

— Ы-ы-ы…

— Маришка, да что ж такое-то, е-мое?! Не дай бог кто-то увидит… Ну, хочешь, я тебя подменю? Езжай домой.

— Не могу-у-у. Мне Ива столько замечаний уже сделала! Не удивлюсь, если совсем выгонит.

— Да ладно. У вас ведь хорошие отношения. Тебе все наши завидуют… Клуб1 этот, опять же.

— Все равно отработаю! — упрямлюсь я. — Сейчас только возьму себя в руки… Сейчас-сейчас.

Пока я рассыпаюсь в несбыточных обещаниях, в коридор, ведущий к мужской спа-зоне, кто-то выходит. Дина шикает на меня, размахивая руками:

— Исчезни. Вот! На, — быстро достает из ящика сигареты: — Иди, покури. Может, успокоишься.

Хватаю пачку, хотя не курю, и, шаркая ногами, плетусь к выходу. Курилка у нас с обратной стороны крыльца. Чтобы не демотивировать упоротых на ЗОЖе спортсменов. Без сил прислоняюсь к нагретой солнцем стене. В лицо бьет совсем по-весеннему теплый ветер. Весна набирает обороты, распускается зеленовато-белой пеной черемух… Так красиво кругом, что не передать словами. И от этого еще обиднее. Это должна была быть лучшая весна в моей жизни, а оно вон что. Жалко себя до одури. Как назло, вспоминается вытянувшееся лицо Темы, когда он увидел меня за стойкой! А что он думал? Что я умру где-то под забором? Или реально прибегу к нему, на все согласная? Какого же он обо мне мнения, интересно? Но это еще что. Он ведь всерьез испугался, что я его скомпрометирую при невесте! А я хоть и не могу похвалиться богатствами или родословной, гордячка та еще. Выдала им браслеты с бесстрастным лицом, пожелала хорошей тренировки с улыбкой, а разнылась уже в кладовке. Там, где никто не мог увидеть моей слабости. Ну, то есть я надеялась, что никто.

Дрожащими руками неумело прикуриваю сигарету. Закашливаюсь, растираю глаза, в которые по закону подлости тут же попадает дым. А как только те перестают щипать, замечаю уставившегося на меня Шакирова… Ну и чего он на меня пялится? Вызывающе вздергиваю бровь. И затягиваюсь в надежде, что это выглядит сексуально. На кой черт мне выглядеть сексуальной в его глазах — не знаю. Наверное, это дело принципа. Не все ж ему на меня, зарёванную, смотреть.

Рамиль на мои потуги закатывает глаза и, покрутив в нерешительности ключи от пижонского мерседеса, шагает ко мне. А-а-а, ну вот и что ему от меня надо?!

Расстояние между нами стремительно сокращается. Спешно тушу сигарету — красиво курить, один черт, не получается, так какой смысл дымить?

Стильный этот гад, просто до безобразия… Хотя, казалось бы, ничего особенного на первый взгляд. На нём банальные широкие спортивки, поло и свободный бомбер. Ощущение, будто он напялил на себя первое, что вывалилось из шкафа. Но в этом и смысл! Я готова поклясться, что образ этого парня продуман до мелочей! Он — такой пижон, боже! Даже его не до конца высушенные волосы лежат так, слово он их специально укладывал.

— Чего? — спрашиваю сипло.

— Ты до которого часа работаешь? — интересуется Рамиль, все так же поигрывая ключами. Да видела я, какая у него тачка! Тоже мне…

— А что?

— У меня есть к тебе разговор. Так когда мне подъехать?

Я настолько теряюсь, что даже забываю дышать.

— Какой еще разговор? — осторожно так уточняю я.

— Личный.

Все чудесатее и чудесатее.

— Личный? — переспрашиваю пискляво.

— У тебя проблемы со слухом? — теряет терпение Рамиль.

— Нет. У меня проблемы с пониманием происходящего, — я тоже начинаю злиться.

— Это заметно.

Что ему заметно?! Вот что?

— Мы можем поговорить сейчас, — предлагаю очевидный вроде бы вариант.

— В рабочее время? Не очень-то ты ответственный работник, а, Марин?

Мучительно краснею. Тоже мне, нашелся праведник! В рабочее — не в рабочее, это не его дело. Послать бы эту задницу куда подальше, но так ведь интересно, чего ему надо, а если пошлю — он передумает говорить, и я просто умру от любопытства. Я себя знаю.

— До девяти, — бурчу, будто делаю ему одолжение.

— Буду тебя ждать на стоянке, — ставит меня перед фактом Рамиль и уходит. Вот же м-м-м-чудак! Уму непостижимо. И все-таки надо было его послать. На что я вообще надеялась?

Впрочем, в случившемся есть и один жирный плюс. Я напрочь забываю о постигшей меня истерике. И пусть Рамиль Шакиров — не лучший способ переключиться, другого у меня пока нет. Так что сойдет и этот.

— А ты чего такая красная? — интересуется Дина, когда я возвращаюсь.

— Да что-то жарко тут, — обмахиваюсь флаерами.

— У нас на всю работает вентиляция, — не без подозрения в голосе замечает подруга.

Да блин! Ненавижу факты. Они всегда против меня. Бормочу что-то невнятное и хватаю телефон, чтобы ответить, хотя Ива решила, что меня пока рано к нему допускать — я успела здорово накосячить на заре своей карьеры в фитнесе.

Что угодно, лишь бы только не объяснять, почему я горю...

На автомате что-то отвечаю клиенту, попросившему перенести его тренировку, а в голове звучит красивый хорошо поставленный голос Рамиля:

«У меня есть к тебе разговор».

Какой? Может, он хочет, чтобы я извинилась за те нелепые слова про рейтинг? Выходит, сплетни не врут, и Шакиров реально очень болезненно переживает собственный проигрыш? А если так, то что дальше? Он будет мне мстить? Пойдет к начальству и потребует моего увольнения?

Настолько погружаюсь в собственные фантазии и страхи, что даже не обращаю внимания на вышедшего, наконец, из зала Артема с невестой. Если бы они не шипели друг на друга, как две змеи, возможно, я бы и вовсе их не заметила. Но, к сожалению, эти двое ведут себя чересчур громко. Вскидываю ресницы и случайно ловлю взгляд проходящего мимо бывшего. Губы немеют, но я старательно растягиваю их в улыбке:

— Хорошего вечера. До свидания.

Душа ноет. В носу опять подозрительно колет, но я перевожу взгляд на часы, усилием воли заставляя себя переключиться на предстоящую встречу с Шакировым.

С трудом дорабатываю. Кажется, мое нервное истощение достигло пика. Руки дрожат, да так, что в раздевалке мне далеко не сразу удается попасть руками в рукава куртки. Завязываю ремень на узеньких джинсах, накидываю ветровку и распускаю волосы. После тугой косы те ложатся на плечи красивыми волнами. Все же, дело принципа сейчас — выглядеть хорошо.

Наш зал работает круглосуточно. Машу рукой ребятам из заступившей в ночь смены и проношусь мимо к выходу с мыслью о том, что если Рамиль не приехал, то я ни за что на свете не стану его ждать.

Выбегаю на крыльцо. Окидываю взглядом стоянку. Сердце останавливается, потому что среди припаркованных машин замечаю внедорожник Артема. Вряд ли же они там с невестой сидят все это время. Значит, Тёма вернулся. Приехал ради меня… Сердце дергается. Я делаю шаг к нему, за секунду напридумав всяких глупостей… И вдруг осекаюсь, ведь… А что это, собственно, меняет? Вряд ли же он откажется от свадьбы, в которую вбухана куча денег. Кстати, об их тратах я имею вполне отчетливое представление, потому как невестушка Тёмы, похоже, вознамерилась поведать о них всему интернету, ведя подробный отчет расходов в сторис. Отчет, который я из каких-то мазохистских побуждений регулярно пролистываю с фейковой странички «Люся ноготочки».

Как и вряд ли пойдет против родителей…

Замираю, так и не сделав шаг, и прихожу в себя, потому что по глазам бьет свет фар знакомого мерседеса. Трясу головой. Рамиль выходит… Святой он все-таки человек! В порыве чувств, слетаю со ступенек и, повиснув у него на шее, прижимаюсь горячими губами к его прохладно-ментоловым, успев пообещать, что…

— Я потом все объясню!

Кстати, мне так и не удается узнать, хорош ли Шакиров в поцелуях, потому что в тот момент я думаю совсем о другом. О Тёме и о последствиях для моей работы, если кто-то из сотрудников зала расскажет Иве о том, что я зажигаю с клиентом прямо посреди парковки. О том, как я буду объяснять ему свой поступок. Ведь этот гад только и ждет, когда же я объяснюсь. Недаром практически сразу же настойчиво отлепляет от себя мои руки и пялится, пялится, пялится…

Пошатнувшись на каблуках, поднимаю на него расфокусированный взгляд.

— Так, — произносит он абсолютно спокойно. — Давай по порядку. Где-то поблизости твой козел-бывший?

Я судорожно сглатываю и киваю. Шакиров незаметно осматривается. Как тут машина Артема резко срывается с места!

Господи. Он видел. Все видел. А-а-а! Я добилась своего — Тёма сделал правильные выводы. Точнее, конечно, неправильные, но именно те, к которым я и стремилась. Так какого хрена мне теперь так фигово?

Я что, реально отрубила для себя все пути к отступлению, да? Реально…

— Ну, ты давай, еще поплачь, — язвит Рамиль.

— Да пошел ты! — сиплю, задыхаясь, я. И закрываю лицо ладонями. Для полного счастья мне не хватает только, чтобы меня уволили. Но после моего перфоманса на стоянке, думаю, за этим не заржавеет. И придется мне возвращаться в родной колхоз. Вот мать обрадуется бесплатной рабсиле!

— Господи, я сейчас умру.

— Вряд ли. Люди вообще удивительно живучие существа, — делится очередным наблюдением Шакиров, распахивая передо мной дверь мерседеса.

Я как раз размышляю, как бы ему покрасивее сказать, куда он может пойти со своими замечаниями, когда он командует:

— Садись.

То есть предполагается, что мы куда-то поедем?

— Зачем?

— Ну не здесь же нам разговаривать.

Точно. Разговор. Господи, я совершенно забыла!

В салоне мерседеса Рамиля пахнет мятой, кожей и почему-то кофе. А еще в ней очень чисто. Очень дорого. И очень… по-рамилевски.

Пока я пристегиваюсь дрожащими руками, Шакиров обходит машину, садится за руль и практически сразу же плавно трогается. Зал находится в самом центре. Вокруг — куда ни глянь — красота. Несмотря на достаточно позднее время буднего дня, веранды проносящихся за окном ресторанов забиты людьми, которые, устав от зимы, высыпали погреться на улицу…

— Куда мы едем? — не выдерживаю я, когда Шакиров в очередной раз перестраивается.

— В ресторан.

— Только не слишком далеко, ладно? — строчу я, озираясь по сторонам. — А то мне завтра к девяти. Дина убьет меня, если я не дам ей нормально выспаться.

— Я не займу у тебя много времени. И подвезу до дома, — кивает Шакиров, меняя тему: — Значит, ты живешь с соседкой по комнате?

— Угу. Так что если ты надеялся по-тихому меня прикопать, так и знай — она в курсе, с кем я уехала.

Я, конечно же, вру. А Рамиль смотрит на меня так, словно совсем не понимает шуток. Господи, ну что за человек? Злюсь!

Минут через пятнадцать мы останавливаемся возле довольно популярного ресторана.

— Постой, — цепляю его за руку. — Прежде чем войти, не мешало бы выяснить, как ты относишься к истории с тарелочницами.

— Тебя, так уж и быть, покормлю.

Он что, шутит? Да-а ладно! Наверное, показалось.

После отношений с Артемом удивить меня походом в ресторан сложно. Уж не знаю, чего ждал Шакиров, притащив меня именно сюда, возможно, что я облажаюсь, но не тут-то было. Я веду себя так, что не придраться.

Заказываю мясо. Рыбы я в детстве наелась на жизнь вперед. Ее-то в наших краях — лови не хочу, особенно по весне, когда река разливается на всю округу, образуя бесконечные лиманы. А еще зеленый салат и бокал вина. Больше будет лишне, а вот один бокальчик — в самый раз. Хоть немного расслаблюсь, а то от напряжения уже мышцы сводит.

Шакиров заказывает рибай с картофельным гратеном и просит бутылку воды. На мой вопросительный взгляд небрежно пожимает плечами:

— Я за рулем.

— Один бокал никакой прибор не покажет… — бурчу я, не зная, как относиться к такой его педантичности буквально во всем! Особенно сбивает с толку тот факт, что в случае с выпивкой очевидно, что он поступает верно. И скорее меня бесит то, что он такой правильный и нудный даже там, где без этого вполне можно обойтись.

— И все же я воздержусь.

В памяти всплывает цитата из известного фильма:

— Как скучно мы живем! В нас пропал дух авантюризма. Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам… — с выражением декламирую я, пока Шакиров в глубокой задумчивости наблюдает за мной, подперев рукой щеку.

— Ну, что опять не так? — приходит мой черед закатывать глаза.

— Просто удивляюсь, что тебе знаком этот фильм.

— Я из деревни. У нас нет современных кинотеатров. Да, собственно, вообще никаких нет. А у тебя какое оправдание?

— Мать с бабушкой.

— Мило.

— Вообще-то нет.

Я удивленно округляю глаза. Это такой намек, что у него не очень хорошие отношения с родными? Рамиль делает изящный жест рукой и не то чтобы охотно мне объясняет:

— Сама поймешь, когда познакомитесь.

Машинально киваю и переключаюсь на принесшего мой аперитив официанта. Пригубляю вино, и только тогда до меня доходит.

— В смысле — когда познакомитесь? Они собираются в зал?

— Бог с тобой! — вздрагивает Шакиров. Растирает щеку, будто усмиряя тем самым вздувшиеся желваки. — Я о чем хотел поговорить… — переходит к сути.

— М-м-м?

— Мне нужно, чтобы ты сыграла перед ними роль моей девушки.

Ха-ха. Смешно. Я бы даже сказала — избито. В женских романах, которые я, признаться, запоем читаю, это один из наиболее часто используемых тропов. Но в жизни такого, понятное дело, не бывает. Наверняка он просто надо мной издевается…

Но не на ту напал. Щелкаю пальцами, подаюсь всем телом вперед и, сверкая глазами, роняю:

— Дай угадаю! Не женишься на понравившейся родным девушке — и наследства тебе не видать?

— Вообще мимо, — криво улыбается Шакиров.

— Да? — сощуриваюсь.

— Сто процентов. У тебя, Мариш, нет ни единого шанса им понравиться. Собственно, поэтому мы и здесь. Вряд ли я найду вариант хуже.

— Ну, спасибо! — сижу, обтекаю. — Зашибись — поговорили.

Вскакиваю на ноги, ругая себя на чем свет стоит! Вот на что я, спрашивается, надеялась? Что Шакиров — козел, было понятно с первого взгляда. Разве сложно было предположить, чем все закончится?!

— Да погоди ты. Дело ведь не в тебе. Я сейчас объясню…

— Ну, попробуй, — сощуриваюсь, вновь опускаясь в кресло.

Верю ли я, что его объяснения как-то сгладят сказанное? Нет. И не зря — ведь он слово в слово повторяет речи Артема, которые тот лил мне в уши, пока я ревела. Просто интересно, придумает ли Рамиль что-то новое. Может, хоть с фантазией у него все окей, раз с эмпатией не очень?

— Понимаешь, моя мать на одну половину татарка.

— А на другую — нацистка, видимо? — выпаливаю я, когда понимаю, откуда дует ветер.

— Не все так плохо, — смеется Шакиров, глядя на меня как будто бы с уважением. Классная, да, была шутка? Так я, блин, не шутила! — Но у девушки другой национальности реально нет шансов.

— Почему ты так в этом уверен? Может, я настолько её очарую, что она простит мне это досадное недоразумение?

— Нет-нет, ты не подходишь по всем статьям. Начиная с того, что у тебя хреновая родословная. Заканчивая тем, что к своим двадцати… скольки, кстати? У тебя даже образования нет. А еще ты шокаешь. Нет, это даже мило. Ты не подумай, — спешит исправиться Шакиров, увидев, как вытягивается мое лицо. — Но что мило для всех других, страшный сон моих матриархов…

Дальнейшие аргументы я слушать отказываюсь. Просто посылаю его от души на три буквы — ну, а че стесняться, я ж неотесанная деревенщина, и несусь к выходу — волосы назад.

Я вылетаю из ресторана так стремительно, что едва не сношу мужчину у гардероба.

— Простите! — бросаю на ходу.

Ощущение, что я попала на какие-то соревнования, о которых меня забыли предупредить, и довольно успешно прохожу отбор на звание худшего варианта для знакомства с родителями.

Раньше я была лишь придурью мажора, недостаточно хорошей для его семьи. А теперь мне официально предлагают стать страшилкой для чужих родственников.

То есть рост, конечно же, есть. Правда, его направление весьма сомнительное.

На улице к ночи становится довольно прохладно. Ежусь, растерянно оглядываясь по сторонам, чтобы понять, какая станция метро ко мне ближе. Но слезы размывают картинку, и ничего не понять. А еще так бесит, что я опять реву! Сколько можно, а? Когда у меня, наконец, закончится вода в организме? Я где-то читала, что через три дня в пустыне у человека почти нет шансов…

— Марина.

Голос Шакирова за спиной звучит до омерзения терпеливо и ровно. Прям так и хочется ему втащить! Но ничего подобного я, конечно, не делаю. Прошло слишком много времени, и я уж не надеялась, что эта напыщенная задница последует за мной — интересно, что теперь будет.

Кстати, может, как раз эта неторопливость все и объясняет. Он бы в жизни ни за кем не стал бегать. Тем более за такой простой девчонкой, как я. Жутко интересно, что его сподвигло хотя бы пойти за мной.

— Отвали, — не оборачиваясь, будто мне и дела нет до Рамиля, дергаю плечом.

— Ты не дослушала.

— С чего бы вдруг? — притворно изумляюсь я. — Впрочем, не переживай, главную мысль я все-таки уловила. И знаешь, может, у меня действительно ужасная родословная, и нет диплома, но я прошла такую школу жизни, что тебе и не снилось.

Он останавливается в двух шагах. Красивый, собака. Спокойный, как танк.

— Я не говорил, что у тебя ужасная родословная.

— Да? А что ты сказал?

— Хреновая.

— Правда?! — всплескиваю руками. — Так это же совсем другое дело! Прямо комплимент дня. Распечатаю его на листочке и повешу в рамку в качестве мотивационной цитаты, — ору, чтобы уж полностью соответствовать навешанному мне на лоб ярлыку.

Прохожая девчонка косится на нас и ускоряет шаг. Правильно делает. Я похожа на городскую сумасшедшую — мало ли что.

— Ты опять неправильно поняла, — вздыхает Рамиль.

— Я поняла это так, как оно прозвучало!

Шакиров просовывает руки в карманы. Открывает рот и захлопывает тут же, впиваясь в меня внимательным взглядом из-под упавшей на лоб челки.

И это неожиданно приятно — то, что мне удалось его заткнуть. Что? Хрен ты меня просчитал, да?

Ха. Съел?

Похоже, ага, пережевывает. Вон как челюсть ходит туда-сюда!

— Я не хотел тебя унизить.

— А что хотел?

— Обозначить задачу. Почему для этого обязательно устраивать танцы с бубном?! Ты же поняла, какую роль я тебе отвел в своем плане? На кой черт все усложнять?Начало формы

Развожу руками. В кои веки Шакиров выглядит реально сбитым с толку. Он так искренне не понимает очевидного, что мне его даже жаль. Может быть, у него РАС? (Прим. автора: расстройство аутического спектра).

Прикусываю губу, поражаясь собственной мысли. Ну а что? Сейчас все кому не лень разглагольствуют в соцсетях о признаках аутизма у взрослых и даже находят их у себя. Многие из этих признаков ложатся на Рамиля как влитые. Любой нормальный человек поймет, почему я психанула. А этот смотрит, будто я вдруг заговорила с ним на китайском.

Хотя, если быть честной — он ведь реально не пытался меня задеть. Ужас в том, что Шакиров как будто вообще не понимает, как может задевать правда. И почему.

— С тобой невозможно разговаривать!

— Потому что я не могу выдать реакцию, которую ты надеешься получить?

Ого. А вот это уже неожиданно... Я даже злиться перестаю. Ненадолго.

— Например, какую?

— Ну… Ты же явно ждешь, что я начну извиняться.

— А тебе что, влом?

— Да нет. Я бы мог. Но в этом не будет искренности.

— То есть тебе не жаль?

— Почему? Жаль. Ты расстроилась.

— Но? Есть же какое-то «но»?

— Я не понимаю, почему тебя расстроило именно это, а не другое.

Невольно фыркаю. Нет, ну он точно какой-то инопланетянин!

— А что, по-твоему, должно было меня расстроить?

— То, что я пытаюсь тебя использовать.

Я открываю рот, вынужденная согласиться:

— Ну-у-у… Это тоже весьма неприятно, да.

Рамиль хмурится и отводит глаза, вместо ответа на мой вопрос замечая:

— Кстати, ты не спросила, что получишь взамен…

— Взамен чего? — вздыхаю в темное небо, на котором из-за засвета не видно ни одной звездочки.

— Взамен твоей услуги. Какой твой профит?

— И какой же? — не без подозрения интересуюсь я.

— Не знаю. Чего бы тебе хотелось?

Опять куда подальше его послать? Но… Как-то это будет неправильно. Что если у него реально ментальные проблемы? Да и любопытство — опять же. И… Я что, реально могу попросить все, что угодно?!

— Миллион долларов и крепкую психику, — бурчу я.

— С первым проще.

Фыркаю. Все же он реально очень странный. Я таких индивидов никогда раньше не встречала. Обычно люди хотят нравиться. Это чуть ли не базовая настройка человека. Мы с детства учимся улыбаться, подбирать слова, не ковыряться прилюдно в носу и смеяться над чужими тупыми шутками исключительно потому, что от этого зависит, примут ли нас в стаю. Ведь от этого напрямую зависит наше выживание. Один в поле не воин, а чей-то ужин. Древние люди это быстренько просекли и стали объединяться… И с тех пор мало что поменялось. Разве что вместо стаи теперь соцсети, офисы и родительские чаты. Люди красятся, качают задницы, врут на собеседованиях и делают вид, что им интересно слушать рассказы о проказах чужих отпрысков, чтобы нравиться. Чтобы их выбирали. Любили. Ну, или терпели хотя бы…

Шакирову, такому, как он есть, должно быть, очень сложно приходится в этом мире…

Он вообще не старается производить впечатление. Не сглаживает углы. Не кокетничает. Не заигрывает. Даже хамит без огонька — просто потому что искренне не считает такую манеру говорить хамством.

— Так чего ты хочешь? — повторяет Рамиль.

Нервно обнимаю себя руками. Холодно. И странно. Абсолютно дурацкий вечер. Шакиров напряженно на меня смотрит:

— Ты снова меня анализируешь? — спрашиваю у него, чтобы оттянуть время.

— Да… — кивает Рамиль.

— Могу поспорить, что твои выводы опять неверны.

— Попробуй. Но если я прав, ты согласишься с моим предложением.

Тю! Да я и так уже согласна. Просто не могу придумать, что он за это будет мне должен. Ну, не деньги же, серьезно.

— Давай.

— Ты не знаешь, чего у меня попросить.

А? Запоздало ловлю устремившуюся книзу челюсть. Шакиров дергает краешком губ, по моей реакции понимая, что попал точно в яблочко.

Вот же гад! Ежусь на ветру. А он, наверняка страшно собой довольный, утаскивает меня к машине.

— Адрес диктуй.

Диктую. Он забивает тот в навигатор. И плавно выезжает со стоянки. Смотрю на его красивые руки. Рамиль ведет довольно уверенно. Скользит ладонью по оплетке, подруливая. А я ловлю себя на мысли, что мне хотелось бы посмотреть на него в игре… Вот он берет пешку и… Трясу головой и, чтобы отвлечься от почему-то чувственных, блин, картинок, спрашиваю:

— А как ты понял?

— Элементарно. Ты же совсем не про деньги.

— Ха! — закатываю глаза. — Денежки я люблю.

— Их все любят. Но для тебя они ничего не решают. Сечешь, в чем разница?

После всех нелестных слов, сказанных в мой адрес, эти рассуждения звучат, я бы даже сказала, комплиментарно. Приосаниваюсь, искоса на него глядя.

— Почему ты так решил?

Гулять так гулять, да? Пусть продолжает… Мне нравится, когда меня хвалят.

Шакиров тоже на меня косится и продолжает, ага, хмыкнув:

— Потому что, будь иначе, ты бы осталась со своим Тёмочкой.

Так-то логично. Киваю и отворачиваюсь к окну.

— Ладно. Я согласна.

— Да понял я.

— Здесь можно просто сказать спасибо.

— Спасибо, — послушно повторяет Шакиров. Ну почему он меня бесит, даже когда поступает ровно так, как я и прошу?! Парадокс. Скриплю зубами.

— Может, дашь мне какие-то вводные?

— Например?

— Зачем тебе так издеваться над родными? — произношу не без сарказма. Ну, а чего? То, что я согласилась, еще не значит, будто я простила его за те унизительные слова. Правда, как известно, глаза колет. А я реально дура. И дело тут не в наследственности. Мать говорила, что Тема поматросит меня и бросит. Просила не забирать документы из универа. А я что? Думала, что умнее. Что мои стратегии по жизни успешнее… Мать ни во что не ставила. Ну, и вот. Даже если захочу — хрен теперь получится восстановиться. Может, попросить Шакирова посодействовать? Вряд ли кто откажется помочь человеку его уровня медийности. Загораюсь этой мыслью, и тут же гасну. Ну, вот поможет он… И что? Разве я так уж хочу стать учителем биологии в своем захолустье? Нет. Я на биофак поступила лишь потому, что туда был далеко не такой большой конкурс, как на более популярные направления. А выбора, кем я действительно хочу быть, когда вырасту, передо мной как-то не стояло. Мать сама жила по принципу — куда всунешься, туда и пойдешь. И мне с детства вбивала в голову эту мысль.

Потом, уже встретив Тёму, я надеялась, что найду себя в отношениях с ним. Записалась на английский. Даже стала делать успехи. Пошла на кулинарные курсы, но быстро поняла, что готовка для себя — мой максимум. Прочитала тысячу книг — и, кстати, не всё любовные романы. Серьезную литературу я тоже изучала, надеясь стать Артему достойной женой. Научилась разбираться в экспрессионистах… А потом он меня турнул, Ива взяла меня на работу администратором в клуб, и я загорелась идеей стать фитнес-тренером… Но для этого ведь тоже нужно было учиться. А на какие шиши? Круг замкнулся.

— Вопрос — кто над кем издевается…

— Ну, знаешь ли, желание женить свое чадо — не такой уж и редкий недостаток. Кстати, тебе сколько лет?

— Тридцать.

— Самое время.

— Да не хотят они меня женить, Марина. Командовать моей жизнью — вот чего им на самом деле хочется. А я всеми силами пытаюсь от этого как-то отстраниться.

— Так ты сыночка-корзиночка, получается? — бью Рамиля в бок локотком. А че? Пусть привыкает к плебейским замашкам невесты. Он отвечает мне невообразимо тоскливым взглядом. Морщится и растирает пальцами переносицу:

— Скажем так, я делаю все, чтобы никто не мог меня им назвать.

О-о-о, да тут налицо огромные комплексы. Интересно, чем там ему так маман насолила? Свозила на отдых в Турцию, а не на Лазурный берег?

Мерседес плавно сворачивает во двор нашей панельки. Я не успела привыкнуть к открывающемуся пейзажу, но он настолько однотипный возле таких домов, что, один черт, кажется до боли родным.

Рамиль глушит двигатель. Я берусь за ручку двери.

— Ладно… Спасибо, что подвез, — бормочу неловко. — И за ужин тоже.

— Угу, — кивает Шакиров. — Давай только побыстрее.

Медленно поворачиваю голову.

— Побыстрее что?

— Собирайся.

Несколько секунд я просто удивленно на него пялюсь. Знакомые вроде слова. По отдельности у меня с ними вообще никаких проблем. Но вот вместе они складываются в какую-то совершенно непонятную мне конструкцию.

— Куда собираться?

Рамиль раздражается, будто я в самом деле туплю на ровном месте. Но ведь и правда, ни черта не понятно!

— Ко мне.

— Ага. Очень смешно, — закатываю глаза и вновь хватаюсь за ручку.

— Я не шучу. Ты же согласилась.

— На что?!

— На отношения.

У меня начинает дергаться глаз. Нет, реально?!

— Рамиль… — начинаю очень медленно, как говорила бы с психбольным. — Я согласилась лишь сыграть твою девушку перед родными. Мое согласие не предполагало переезда в твой дом.

Нет, мне что, реально это нужно объяснять?

— Как это — не предполагало? А как, по-твоему, мы встречаемся? За ручку по кинотеатрам жмемся? Мне тридцать лет.

— Нет, Рамиль. Это совершенно исключено.

— Почему?

— Я знаю тебя без году неделя.

— У меня свой дом в пятнадцати минутах езды от города. Триста квадратов. Ты меня даже видеть не будешь. Я люблю одиночество.

— Тогда тем более, твоя мать не поверит, что мы живем вместе! Зачем мне переезжать?

— Чтобы ко мне не переехала она! — рявкает Рамиль, достает пачку сигарет из бардачка и выходит из машины, прикуривая.

Ну, ничего себе!

Выпрыгиваю за ним следом. Он стоит под фонарем и яростно затягивается. Меня окутывает приятным ароматом табака со вкусом коньяка и вишни. Насупленный как туча Шакиров бросает на меня странный взгляд. Я прикусываю щеку:

— А просто ее послать ты не можешь?

— Я не так воспитан.

— Ну… — переступаю с ноги на ногу. — Даже не знаю. Мне нужно подумать.

Не очень довольный моей нерешительностью, Шакиров уезжает домой, бросив напоследок, что подумать я, конечно, могу, но недолго. Максимум — до утра. А дальше что? Он сделает предложение другой?!

— Ты где была? Я уже хотела тебе звонить, — зевает с дивана Дина.

Стягиваю туфли и морщусь, потому что ноги невозможно гудят. У меня не было толком времени собраться, когда Артем меня выставил. Нет, он не отнимал у меня одежду. И не требовал вернуть ему подарки, просто блокнул карту. Это я, дура, была слишком гордая — не стала выгребать свою гардеробную. Хотя… Кому я вру? На самом деле я просто надеялась, что все утрясется, мы непременно помиримся, и тогда какой смысл таскать вещи туда-сюда?! Короче, сумку я собрала. Но побросала в нее лишь крайне непрактичные, но красивые вещи, чтобы выглядеть на все сто, когда он вернется. Например, эти туфли от Маноло Бланик… И на кой мне они теперь?!

В квартире пахнет жареными пельменями и текстильным спреем с ароматом пачули, которым Динка зачем-то в обилии поливает шторы. Словно это как-то может спасти нашу убитую в хлам квартиру, помочь которой сможет разве что капитальный ремонт. Впрочем, мы можем позволить себе снимать жилье, считай, в самом центре лишь потому, что того нет и в помине. В противном случае арендная плата увеличилась бы минимум вдвое.

— На свидании, — брякаю я, не подумав.

Дина перестает жевать и медленно опускает вилку.

— И когда ты только успела? Кто он?

Я не уверена, что хочу делиться с Диной подробностями. Поэтому ухожу от ответа:

— Да так, один мужчина, — осторожно уточняю я.

— Ясно, что не женщина! — нетерпеливо перебивает меня подруга. — Я требую подробностей!

Прохожу в комнату и падаю рядом с ней на диван. Голова тяжелая, будто рабочий день длился не двенадцать часов, а трое суток кряду.

— Может быть, я к нему съеду, — бормочу, глядя в потолок.

— К типу, которого знаешь без году неделю?! — скептически протягивает Дина. — Не знаю, Мариш, как в твоей деревне, а у нас запросто можно нарваться на какого-нибудь урода! Ты бы для начала с ним повстречалась, пригляделась как следует. И не отказывалась от квартиры, чтобы было куда вернуться, случись что…

— Да блин, я и не думала отказываться! — взмахиваю руками. — Конечно, я оставлю за собой комнату. Дин, ты чего? Я бы тебя никогда не кинула. Это же бабки, я понимаю…

Да и Шакиров как-то забыл уточнить, надолго ли этот цирк. Может, он ограничится парой недель, и что? Мне опять впопыхах искать угол? Ну уж нет! Плавали — знаем. Последнее дело — хоть в чем-нибудь зависеть от мужчины. Воистину правы те, кто говорит, что мужчины зарабатывают, чтобы встречаться с женщинами, а женщины, чтобы не встречаться с мужчинами.

Так, стоп. Выходит, я уже все решила?!

Не живется же мне спокойно!

Поворачиваюсь к Дине. Та сует в рот пельмень, качая головой из стороны в сторону.

— Что?

— Бедовая ты девка. Хоть фотку его покажи. Неужели он того стоит?

Закусываю щеку, представив ее реакцию… Отвлекаюсь на звякнувший телефон. Пульс мгновенно подскакивает, потому что я получаю первое за много-много дней сообщение от Тёмы. Тут же открываю переписку, хотя для порядка следовало бы потянуть резину, чтобы этот гад не подумал, будто я только и жду, когда он объявится. Непонимающе смотрю на фото мусорных контейнеров, у которых красивенько в ряд выстроилась вереница забитых под завязку пакетов.

«Твое барахло. Если надо — приезжай, забирай», — гласит пришедшее вслед за фото сообщение.

А ведь и правда… Из одного мешка торчат красивые страусиные перья, которыми расшита моя любимая юбка от Prada. Из другого — пола замшевой курточки от Miu Miu. Я не тряпочница. И с Артемом была отнюдь не из-за его денег. Но при взгляде на это разоренное богатство у меня от обиды начинает противно колоть в носу и перехватывает горло. Как так можно? Зачем? Разве я в чем-то виновата? Он же сам все разрушил? Так какого черта непременно нужно было меня унизить?

— Да ты его знаешь, Дин. Это Рамиль, — сиплю я назло Артему. — Только, умоляю, ничего не говори Иве! С работы я увольняться тоже не собираюсь, а наши правила ты знаешь.

Вот зря я это ей под руку ляпаю! Бедняжка аж давится.

— Да ладно. Рамиль? Шакиров?! Ты прикалываешься?

— Нет, — сглотнув слезы, качаю головой.

— Он же придурок! Ты сама сколько раз это повторяла!

— От любви до ненависти один шаг. Да и… нормальный он, Дин, — с неожиданной даже для себя горячностью вписываюсь за Рамиля. — Просто не любит пустых разговоров.

И прямо сейчас мне такой подход кажется даже честнее! Толку, что Тёма трепался…

— Ага. То-то он тебя сразу взял в оборот! На твоем месте я бы задумалась о безопасности.

— Кораблю безопаснее всего в порту. Но он не для этого строился, — бормочу я и ухожу, пожалев, что вообще начала этот разговор. И уже из своей спальни кричу: — Так ты сдашь меня Иве?

— Нет! — злится Динка. — Хотя, может, и надо бы.

— Спасибо! — бормочу, раздеваясь.

— Когда съезжать-то будешь?

— Не знаю. Может, после работы. А что? Надеюсь, ты не собираешься мириться со своим?

Дина меня к себе пустила как раз потому, что накануне рассталась с парнем.

— Зачем?

— Не знаю. Может, ты надеешься вернуть все назад.

Слышу, как скрипит диван, и босые пятки шлепают по полу.

— Запомни, мой юный друг, — устало заявляет Дина. — При попытках вернуть все взад ты именно там и оказываешься. Так что нет. Я не собираюсь ни с кем мириться.

С моих губ слетает смешок, а секундой спустя ко мне присоединяется и соседка. Ржем с ней, как две дуры.

— Он тебя хоть накормил?

— Ага. И даже не пытался разделить счет.

— Ладно, может, не такой уж он и засранец. Но ты все равно держи нос по ветру. — Динка изображает пантомиму «я за тобой слежу» и направляется на кухню. А я плетусь в душ, где рыдаю, пока глаза опять не становятся безобразно красными.

Утро наступает слишком быстро. Кажется, я только уснула, а Дина уже гремит посудой на кухне.

— Марина! Если ты через пять минут не встанешь, я уеду без тебя!

— Предательница… — сиплю в подушку.

Организм категорически не согласен существовать дальше после того, как я сначала рыдала, а после полночи пялилась в потолок, обдумывая предложение Шакирова. Потому что, ну серьезно. Кто в здравом уме переезжает к мужчине, которого знает два дня? Правильно. Нет таких дурочек. С другой стороны, это ведь не по-настоящему.

Да? Да.

Тогда почему у меня живот сводит от волнения при мысли, что мы будем жить на одной территории?

С тяжелым стоном сползаю с кровати. Натягиваю свежую рубашку и брючки, кое-как замазываю синяки под глазами. Собираю волосы в хвост.

Захожу на кухню. Дина отхлебывает кофе, как-то загадочно на меня глядя.

— Что? — настораживаюсь я.

— Ничего. Просто пытаюсь запомнить тебя молодой.

— Господи, да отстань ты, ну?! Придумываешь…

— Нет, ну правда. Вдруг Шакиров тебя увезет в свой загородный особняк, и мы больше не свидимся?

— Ты путаешь его с Синей бородой.

— Вот-вот. Не зря он смотрит на людей так, будто мысленно уже разложил их по пакетам.

Фыркаю и хватаю со стола бутерброд.

— Между прочим, он очень воспитанный.

Здесь приходит черед Динки фыркать.

Быстро завтракаем и, скинувшись на такси, едем на работу.

Клуб встречает привычной утренней суетой. С утра у нас, кстати, полно народу. Люди бегают на дорожках. В зоне кроссфита гремят блины. Из кофейни тянет свежей выпечкой и кофейным зерном. Мы с Диной быстро переодеваемся и встаем за стойку вместо ребят из ночной смены.

Расслабиться не получается, даже когда основной наплыв посетителей сходит на нет. Потому что каждую секунду мне кажется, что сейчас откроется дверь, и войдет Шакиров. Хотя с чего бы ему приходить во вторник, когда обычно он посещает зал по понедельникам, средам и пятницам?

— Ты сегодня какая-то дерганая, — замечает Дина.

— Я всегда такая.

— Нет. Сегодня особенно.

Показываю ей средний палец. И поворачиваюсь к дверям, распахнувшимся перед очередным посетителем. Вот не зря я все утро была на стреме!

Сегодня на Рамиле черная футболка, черные джинсы и маренового цвета бомбер. На плече спортивная сумка. Волосы небрежно уложены. Интересно, он пользуется текстурайзером, а если да, то каким, и насколько прилично будет спросить об этом? Я бы и сама такой прикупила.

От волнения у меня пересыхает во рту. И еще немного от того, что Шакиров выглядит так, будто ему предстоят съемки в рекламе дорогущих швейцарских часов прямо в наших локациях.

— Доброе утро, девушки.

В ответ на приветствие Рамиля в холле повисает гробовая тишина. Я готова поклясться, что даже вентиляция засбоила и стихла. Потому. Что. Шакиров. Поздоровался.

Первой в себя приходит Дина.

— Д-доброе… — выдавливает она.

Я расплываюсь в максимально невинной улыбке:

— Доброе утро, Рамиль.

И как назло, именно в этот момент в холл заходит наша шефиня. Останавливается. Провожает изумленным взглядом удаляющегося к раздевалкам Шакирова. И лишь когда он скрывается за одной из дверей, поворачивается к нам.

— Так… — произносит подозрительно. — А что это с ним сегодня?

Дина закашливается и, следуя своему обещанию меня не сдавать, отводит глаза.

— Может, он таки вернул себе первое место в рейтинге? — невинно вспорхнув ресничками, гадаю я.

— Надо уточнить этот вопрос у джи пи ти, — отмирает напарница.

— Или мужик, наконец, потрахался, — бормочет себе под нос Ива, а потом, видно, вспомнив, что перед ней подчиненные, тушуется и идет дальше по своим важным директорским делам.

Дина хихикает, потирая руки:

— Обожаю свою работу!

— Я отойду на пару минут, — шепчу я, вываливаясь из-за стойки. Почему-то у меня стойкое ощущение, что самое главное мы с Рамилем не обсудили. И это нужно сделать прямо сейчас, если я не хочу неприятностей.

— Кстати, Мариш, Ива угадала? Он потрахался?

— Ой, отвали, а?! — стону в небо. Динка смеется. Ей не понять, что у нас все понарошку. А почему Рамиль вдруг стал таким любезным — я и сама не знаю.

Уже в коридоре останавливаюсь в проходе и спрашиваю у чата:

— На каком месте Рамиль Шакиров в мировом рейтинге шахматистов?

«На данный момент Рамиль Шакиров занимает второе место в мировом рейтинге шахматистов. Обновление рейтинга ФИДЕ ожидается 1 мая», — отвечает мне ИИ-помощник красивым неживым голосом. Как раз когда дверь в мужскую раздевалку открывается, и из нее выходит… Кто бы вы думали?

Твою же бабушку.

Стоит… Злющий-злющий.

— Ну, первое мая уже скоро… — бормочу я, но, кажется, делаю только хуже.

— Что ты решила? — интересуется Шакиров таким голосом, что я тут же начинаю вновь сомневаться в собственном здравомыслии.

— Я согласна, — вздыхаю. — Но у меня два условия. Первое — в клубе о том, что мы встречаемся, никто не узнает — иначе я вылечу с работы. Второе — ты тоже согласишься мне подыграть, если вдруг у меня возникнет необходимость прикрыться парнем.

— В котором часу ты сегодня заканчиваешь?

— Как и вчера.

— А вчера во сколько?

— В твоей памяти хранятся тысячи шахматных партий, но ты забыл, до которого часа я работала?!

— Я отсекаю ненужную информацию! — злится Шакиров. Я тоже злюсь. Что это, если не пренебрежение?

— Раз мы встречаемся, то у тебя не может быть ничего важнее меня, и никого, — замечаю, воинственно уперев руки в боки, и полностью готовая противостоять ответной вспышке. Но вместо этого у Рамиля вспыхивают глаза:

— Запомни эту фразу. Повторишь при случае.

— Кому повторю? — подозрительно уточняю я.

— Маме и бабушке, естественно.

— Да без проблем.

— Это ты сейчас так говоришь, а увидишь их, и стушуешься, — замечает Шакиров, но как будто бы без особой уверенности в голосе.

— Да щас. Я от кого хочешь отгавкаюсь. Не переживай, малыш. Я тебя в обиду не дам.

Рамиль закатывает глаза так демонстративно, что они делают сальто внутри его черепной коробки. И на этом наша с ним пикировка заканчивается, потому что из зала в коридор выглядывает потерявший Шакирова тренер.

Я тоже спешу вернуться на рабочее место, потому что действительно очень им дорожу. Правда, когда я замечаю на компе открытую базу с картами, к которым у меня пока нет доступа, забываю о том в два счета. Диковато озираюсь по сторонам, набираю в поисковике «Шакиров» и открываю его медицинскую карту. Вряд ли я найду в ней хоть что-то действительно интересное, но с этим человеком мне предстоит жить! А вдруг он нездоров?!

Рамиль ведет машину молча. И даже молчание у него какое-то породистое, я бы даже сказала — изысканное. Он в нем органичен. Не то что я — сижу, ерзаю. Благо ехать осталось недолго. Очень быстро огни мегаполиса остаются позади, мы съезжаем на трассу, проезжаем череду автосалонов, заправку и въезжаем в самый настоящий лес.

Украдкой кошусь на Шакирова. Блин, он реально очень хорош собой. У него красивый профиль, длинные ресницы и такие острые скулы, что об них запросто можно порезаться. Закусив губу, пытаюсь представить его прыщавым жердяем, коим он был еще пять лет назад, если верить карте, но у меня совершенно не получается. Мозг сбоит — настолько это нереальный сценарий, учитывая, что нынешний Рамиль — само совершенство. С него хоть картину пиши. Даже жаль, что я не художник.

— Что? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.

Я вздрагиваю. Испытывая неловкость из-за того, что он меня таки подловил, перевожу взгляд на собственные пальцы.

— Ничего.

— Ты на меня смотришь.

— Потому что у меня есть глаза, — огрызаюсь без огонька.

— Ты пользуешься ими слишком активно.

Вот же гад.

— Привыкай, любовь моя. И следи за дорогой!

Рамиль бросает на меня задумчивый взгляд, а я хоть и отворачиваюсь, секундой спустя начинаю вновь на него коситься. Любопытство — это все же болезнь. Особенно мое. Особенно после того, что я о нем узнала. Вот зря я сунула нос куда не следует! Да, у меня было оправдание. Я собиралась жить с человеком, о котором почти ничего не знала — речь шла о моей безопасности. Тогда почему я не могу отделаться от чувства, что тайком пробралась во что-то личное? Сокровенное… В то, во что мне не следовало лезть ни за что. И ни под какими предлогами.

Меня оправдывает, что в его карте я искала совсем не то, что в итоге нашла? Я-то хотела узнать, не скрывает ли он, например, аллергию на женщин.

Ну, или бешенство.

Но вместо этого я узнала, что Шакиров страдал от диких болей в спине, вызванных протрузиями из-за сидячей работы и лишним весом. Ему было всего двадцать пять, а он разваливался, как старый дед, умудрившись совмещать старческие недуги с болячками, более свойственными подросткам. Например, акне.

Я даже сначала решила, что впопыхах просто ошиблась картой. Потому что двадцать килограммов сверху и прыщи никак не мэтчились у меня с сидящим рядом мужчиной. Возможно, потому что он прошел несколько курсов лечения у нашего дерматолога. И регулярно делал дорогостоящие аппаратные процедуры.

И я никак не могу перестать думать о том, каким он был. О том, сколько раз смотрел в зеркало и ненавидел то, что видел. О том, каково это — быть гением, которого все обсуждают, от которого ждут побед, которого подстегивают двигаться вперед, на которого давят, на которого смотрят… А ты, может, и гений, да. Но в первую очередь ты — обычный парень. С лицом, которое болит. С телом, которое не нравится. И с взрослыми гиперопекающими женщинами, с которыми хрен поговоришь о том, что тебя реально волнует. Потому что банально стесняешься.

Не знаю, конечно. Может, я все это выдумала. Так-то я вообще в этом деле — спец. Дай мне два факта — и я в два счет сочиню из них шекспировскую драму. Но что-то мне подсказывает, что на этот раз я не ошиблась в своих догадках — ему было нереально тяжело психологически. Он проделал над собой огромную работу. Я готова поклясться, что его нынешнее поведение объясняется отнюдь не самовлюбленностью, как я изначально думала, а напротив — былой нелюбовью к себе.

От этой мысли у меня неприятно сжимается сердце.

— Марина, — произносит он.

— А?

— Если ты продолжишь смотреть на меня так, я начну нервничать.

— Ты умеешь?

— Что?

— Нервничать.

Шакиров бросает на меня короткий взгляд.

— Да.

Смотрю на него и опять представляю не взрослого Рамиля, который бесит половину клуба одним своим существованием, а мальчишку. Высокого, неуклюжего, сутулого, полноватого и неловкого. Слишком умного для сверстников и слишком неудобного для взрослых. Мальчишку, над которым смеялись и издевались. И который однажды решил, что больше никто… Никогда… Не увидит его слабым.

Вот тебе и породистый жеребец.

— Мне просто немного странно.

— От чего?

— От всего! Как я только на это согласилась?

Рамиль хмыкает.

— Поздно рефлексировать.

— Почему это? Я могу от тебя сбежать.

— В этих туфлях? Удачи.

Темный взгляд Шакирова проходится вниз от моих глаз к ногам. Горячо… Ерзаю.

Минут через десять Рамиль неожиданно включает поворотник и сворачивает к небольшому магазинчику у дороги. Панорамные окна, теплый свет, аккуратная вывеска. Что-то фермерское. Экологичное. Для людей, которые покупают хлеб не потому что есть хочется, а потому что у него интересный профиль вкуса.

— Дома пустой холодильник, — бурчит Рамиль, как будто это все объясняет.

— Я думала, ты питаешься ненавистью к людям, — лепечу я. Рамиль странно на меня косится.

— Я-то, да. Но ты… Пойдем.

Магазин оказывается маленьким, но таким вылизанным, что я начинаю комплексовать уже на входе. Полки деревянные. Освещение мягкое. Помидоры лежат так красиво, будто их специально полировали эльфы. И даже картошка выглядит идеально.

А цены… Господи. Я хватаюсь за сердце.

— Рамиль. Ты видел? Здесь редиска стоит триста рублей!

Шакиров преспокойно берет связку и кладет в корзину. Я с ужасом за этим всем наблюдаю.

— Шахматистам так хорошо платят?

— На жизнь хватает.

— Да у нас в деревне за такие деньги тебе бы этот редис вместе с грядкой продали!

Шакиров тяжело вздыхает.

— Марина…

— Нет, подожди. Ты только посмотри на эти помидоры! Шестьсот рублей! Их что, опыляли райские птицы?

— Это нормальная цена.

— Для кого?! Для арабских шейхов?! Пойдем отсюда. Вас всех наебали.

Рамиль невозмутимо тянется за упаковкой черри.

— Они вкусные.

— Неудивительно — за шестьсот рублей!

Мужчина за соседним стеллажом начинает тихо смеяться. Шакиров делает вид, что мы незнакомы. Я иду за ним хвостиком, продолжая возмущенно бухтеть:

— Нет, я просто не понимаю! Вот это что? — хватаю баночку йогурта. — Двести пятьдесят за банку?!

— Он органический.

— Это молоко с бактериями!

— Ты очень громкая.

— А ты транжира. Поверить не могу, что кто-то может спускать столько бабок на овощи, имея пару соток земли.

— Ты хочешь разбить огород?

Я хочу?! Да прям. Мне даже подумать об этом страшно. Как вспомню эти бесконечные посадки… То картошка, будь она проклята, то огурцы. Кабачки, тыквы… Посади, прополи, вспуши, полей! Да я из деревни уехала, чтобы никогда этим больше не заниматься! Мне этот огород испоганил все детство!

Фыркаю, надменно задрав нос. И глаза точнехонько упираются в ценник на базилик. Ладно, может, небольшой огородик — не такая уж и плохая идея.

— А что? Полезно. Свежий воздух. Заземление. Единение с природой.

— Я никогда не занимался ничем подобным.

— И что? Картошка тебя за это не осудит.

У Рамиля дергается уголок рта. В его исполнении это почти улыбка.

— Ты удивительный человек.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— Я сама решу-у-у. — Изображаю придурка из известного мема в попытке понять, насколько Шакиров в теме.

Он качает головой и идет дальше. И все, что я понимаю, так это то, что мне рядом с ним чертовски весело. Реально. Не больно. Не тошно от мыслей о Тёме. А ве-се-ло. Словно рядом с этим странным, невозможным человеком мой мозг временно забывает страдать и переключается в режим: «Господи, ну и что он сейчас опять вычудит?».

А еще неожиданно хорошо, от того что такой сложный человек, как Шакиров, рядом со мной тоже как будто бы расслабляется. На первый взгляд, конечно, может показаться, что я излишне самоуверенна, что, скорее всего, дело вообще не во мне. Но… нет. Я почти уверена, что ему хорошо именно со мной. Возможно, мы могли бы с ним подружиться.

Рамиль тем временем складывает в корзину продукты. Индейка. Творог. Яйца. Овощи. Вода без газа. Никаких чипсов. Никакой колы. Ничего вредного.

— Ты так питаешься постоянно? — ужасаюсь я.

— Да.

И каково это — жить, держа себя в ежовых рукавицах? Неудивительно, что у него настолько дерьмовый характер. Он бы у кого хочешь испортился от такой жизни.

Наконец, подходим к кассе. Кассирша смотрит на нас с откровенным интересом. Еще бы. Рамиль Шакиров в фермерском магазине — уже событие. А уж с девушкой, которая спорит с ним из-за цены на редис…

Когда он прикладывает карту, я машинально бросаю взгляд на сумму и чуть не падаю.

— Господи.

— Что?

— На эти деньги можно было месяц жить. А мы купили четыре помидора и какой-то травы.

— Еще индейку.

— Это, конечно же, все меняет.

Нет, просто обалдеть!

Скрипя зубами, тащусь за Рамилем к выходу. Пока мы гуляли по магазину, на улице окончательно стемнело. Воздух пахнет влажной землей и прохладой. Изо рта валит пар. Рамиль убирает пакеты в багажник, а я стою рядом, засунув руки в карманы куртки, и с интересом оглядываюсь. Метров через пятнадцать уже начинается улица. Красивые богатые дома, фонари… Как только он скопил денег, чтобы купить недвижимость в таком месте? Учитывая, сколько бабок он спускает на продукты, это кажется нереальным.

Бормоча под нос: «Триста рублей, это надо же!» — плетусь вперед. Справа конторка ТСЖ, а слева, чуть в глубине, под навесом стоят мусорные баки. Кто-то строится, и те под завязку забиты строительными отходами. Ничего интересного. Я собираюсь вернуться к машине, когда замечаю целый ящик рассады! Видно, кто-то, более экономически грамотный, высадил лучшие кустики у себя, а остальное просто выбросил.

Скряга внутри меня потирает руки и делает шаг к мусорным бакам.

А светская львица, которой я, видно, так и не стала, стонет:

Нет-нет-нет, Маринка, не вздумай.

Я огрызаюсь. В конце концов, если Шакиров разорится на овощах, никому из нас от этого лучше не станет.

— Марин, что ты там делаешь? Поедем уже, а?!

Осторожно подхватываю ящик с рассадой. Тот деревяный, нужно еще исхитриться, чтобы не загнать занозу.

— Это еще что такое?

— Инвестиция в твое светлое будущее.

— Это помойка, Марина… — нервничает Шакиров.

— Это — рассада. Ты же хотел огород.

— Я хотел?! — Рамиль выглядит настолько растерянным, что я начинаю ржать, абсолютно неприлично похрюкивая. И знаете, все же хорошо, что он изначально обо мне невысокого мнения. Оказывается, это избавляет от целой горы комплексов! Мне не нужно строить из себя ту, кем я не являюсь. Не надо париться, как я выгляжу, не надо вообще напрягаться.

— Открой багажник! Он тяжелый вообще-то.

Шакиров послушно распахивает багажник. Но потом, будто опомнившись, закрывает его собой, разведя руки.

— Я не буду возить в багажнике барахло с помойки! Ты вообще в курсе, сколько стоит моя машина?!

— Без понятия. Но клянусь, если бы ты не спускал столько бабок на редиску, уже бы гонял на Роллс-ройсе. Давай, любимый, не вредничай.

Не знаю, что в моих словах заставляет его передумать, но, тихонько выматерившись, Шакиров все-таки отступает. Багажник у него идеально чистый. Но что уж… Протру. Ставлю ящик, отряхиваю руки и возвращаюсь на свое место в машине.

— Боже, тут везде камеры… — бормочет Рамиль, усаживаясь за руль. — Мне будет мыть кости весь поселок!

— Тебе не пофиг?

Шакиров молчит, бросая на меня злющие взгляды из-под челки. Он носит удлиненную стрижку, которая ему безумно идет. Особенно когда волосы, которые он обычно зачесывает назад, все же спадают на лоб…

Ладно. Зря я спросила. Учитывая его прошлое, понятно, что он очень зависим от мнения окружающих. Вон, как его мой вопрос задел! Сидит пасмурный, как туча. Ну, и как его вывести из этого состояния? Не хочу, чтобы он грустил.

— Потом можно завести пару курочек.

— Почему не сразу корову?

— Ну… Корова — это надолго. Мы столько не протянем. А бройлеры — по весне завел, к осени порезал, — провожу большим пальцем по горлу. — И все! На всю зиму себя обеспечил мясом.

Лицо Рамиля надо видеть, конечно. Захожусь в новом приступе смеха и толкаю его локтем, мол, ну… давай, тебе же смешно, посмейся! И надо же — он реально весело хмыкает.

Конечно, связанные с огородом планы приходится отложить до утра. По моей просьбе Рамиль заносит рассаду в дом и оставляет у входа. Делает он это с таким выражением лица, будто я попросила его придержать у себя ящик урана.

— Если там заведутся мошки, — предупреждает он, снимая кроссовки, — я выселю их вместе с тобой.

— Ну и кому ты сделаешь хуже? — фыркаю я.

Он тяжело вздыхает и, наконец, включает свет. Боже мой. Я замираю посреди прихожей. Нет, я, конечно, понимала, что человек с его деньгами не живет в избушке на курьих ножках. Но одно дело — понимать. И совсем другое — увидеть.

Дом Шакирова выглядит дорого, но умеренно. Учитывая его комплексы, я, признаться, боялась увидеть что-то в стиле «цыганский ампир». Но, к счастью, никаких вензелей и мраморных львов с колоннами я не наблюдаю.

Наоборот. Все довольно спокойно. Чисто. И как-то ну очень правильно.

Светлые стены. Дерево. Огромные окна в пол, за которыми чернеет лес. Подсветка встроена так аккуратно, что складывается ощущение, будто свет тут рождается сам по себе.

И ни одной лишней вещи. Вообще.

У меня же где-нибудь обязательно валяется резинка для волос, на журнальном столике днями может стоять грязная кружка, под мойкой пухнет пакет с пакетами, а носки ведут себя как герои индийского сериала — то есть с регулярной периодичностью теряют друг друга. Я привыкла жить в легком бытовом апокалипсисе. Тут же хоть сейчас снимай рекламный кампейн.

Даже воздух в доме Шакирова какой-то… организованный. Пахнет деревом, кофе и чем-то прохладным. Наверное, самим Рамилем.

— Чего застыла? — спрашивает он.

— Думаю, что нам тяжело придется.

— Почему?

— Я не такая чистюля, как ты. Кстати, кто здесь убирается?

— Два раза в неделю приходит помощница по дому.

— М-м-м, — глубокомысленно тяну я.

Неторопливо продвигаюсь вглубь, оглядываясь по сторонам. В доме Шакирова весьма просторная гостиная, главным украшением которой является огромный диван, где запросто разместится небольшая делегация. Примыкающая к ней кухня выглядит так, будто на ней не готовят, а проводят хирургические операции. Вздрагиваю, вспомнив Динкины слова о расчленении и пакетах… Бросаю подозрительный взгляд на Рамиля.

Ни магнитиков. Ни дурацких кружек с надписями. Ни вазочек с конфетами.

Идеально. Красиво. И… Немного грустно от того, что здесь, похоже, не живут, а очень качественно существуют.

— Пойдем, покажу твою комнату.

— Не терпится от меня избавиться?

— А ты хочешь побыть со мной? — ведет темной бровью Шакиров, остановившись посреди лестницы. Смотрю в его темные глаза. Закусываю губу… Если честно, то я даже не знаю. Да? Нет? Это же намеренная провокация? Мне кажется, или в его голос реально просачивается хрипотца?

Отвожу взгляд, делая вид, что страшно заинтересовалась встроенной подсветкой ступенек.

А правда в том, что прямо сейчас я, наверное, согласилась бы пожить хоть с чертом лысым, лишь бы не возвращаться мыслями к Тёме. Не вспоминать о дурацком фото своих вещей, выброшенных как ненужный мусор. Последние годы жизни. Свои глупые фантазии… И как я потом рыдала, пытаясь понять, когда именно стала для него недостаточной.

Самое мерзкое в его предательстве — это то, что мои чувства-то никуда не делись!

И нет, я не буду за ним бегать, как глупая дворняга, не буду заглядывать в глаза и ждать, когда он меня снова погладит… Я обязательно это переживу. Переступлю через его поступок. И непременно стану счастливой. Но пока…

— Марина? — напоминает о себе Шакиров. Моргнув, выныриваю из мыслей.

— Да нет. Это проверка твоей гостеприимности.

Рамиль сводит брови, отворачивается и продолжает движение. Ступает Шакиров почти бесшумно. Он вообще двигается как человек, который никому не хочет мешать своим существованием. Что мне кажется странным. С его внешностью, статусом и деньгами логичнее было бы ожидать кого-то… более шумного.

— Здесь мой кабинет, — кивает он на одну из дверей.

— Святая святых?

— Сюда лучше не заходить. Не люблю, когда меня отвлекают. Или трогают что-то мое.

А вот и та самая комната Синей Бороды, куда новой женушке нельзя совать свой любопытный нос. Меня передергивает. С губ срывается испуганный смешок.

— Даже спрашивать не буду, что означает твое хихиканье, — замечает Рамиль.

— Вот и не надо, — радостно скалюсь я. Ну, не рассказывать же мне ему, что я его с Синей Бородой сравниваю?!

— Твоя комната.

Прохожу внутрь и медленно выдыхаю. Спальня достаточно большая и светлая. В ней есть собственная ванная и гардеробная. Жаль, мне больше нечего в ту складывать. Мрачнею, некстати вспомнив о выходке Артема.

Кровать заправлена темно-серым покрывалом. На нем — ни единой складки. На тумбочке стоит красивая лампа. На окнах тяжелые шторы. А за стеклом лес. Жутковато.

— Ничего себе… — шепчу я.

— Если что-то не нравится, только скажи.

Я поворачиваюсь к Рамилю. И опять ловлю этот его внимательный сосредоточенный взгляд. Будто он реально пытается понять, комфортно мне или нет. Будто ему это действительно важно!

Внутри что-то сжимается.

Потому что Тёма, например, всегда знал, как красиво говорить. А Рамиль… Ему каждое слово дается с трудом. Но почему-то именно рядом с ним у меня впервые за долгое время нет ощущения, что я должна заслуживать право находиться с ним рядом.

— Жил ли здесь кто-нибудь до меня?

— Нет.

— Ты вообще еще не жил с девушкой?

— Нет.

Глупо, да. Но почему-то мне льстит, что я первая. А еще… Блин, это уж вообще ни в какие ворота, но я чувствую большую ответственность перед всем нашим бабским племенем, раз уж от меня зависит, разочаруется ли Шакиров в такой затее, как совместное проживание, или нет.

В волнении облизываю губы. У Рамиля в ответ на это дергается кадык и густеет чернота на дне глаз. Мое сердце предательски ускоряется. Отчаянно колотит по ребрам...

— Ну, я пока разложусь, да? — бормочу, отворачиваясь к окну. — Кстати, здесь очень красиво.

— Спасибо за высокую оценку.

— Не зазнавайся. Огорода-то у тебя до сих пор нет.

Рамиль, тихонько посмеиваясь, выходит. А я, наконец, оставшись одна, делаю судорожный вдох. Уф-ф-ф. Как это все волнительно!

Валюсь на кровать и перечитываю насыпавшиеся к вечеру сообщения. С братьями мы общаемся гораздо реже, чем с сестрой. В основном те объявляются, если им что-то от меня надо. Это я стараюсь расти и как-то двигаться вверх по пирамиде Маслоу. А у этих ребят довольно примитивное отношение к жизни и к людям. Я их понимаю — они заняты выживанием. Когда им думать о высоких материях?

«И че, тебя правда турнул твой хахаль?» — строчит Иван — старший из моих двух братьев.

«Тебя-то домой когда ждать?» — проявляет чуть больше деликатности Толик.

Видно, сестренка таки проболталась. Нет, я, конечно, знала, что рано или поздно правда всплывет наружу, но до последнего оттягивала этот момент.

«Никогда. Если только в гости. У меня все хорошо. Я на работу устроилась».

«Так ты подкинешь мне бабок на выпускной? Если нет — ничо страшного. Мать Ванькин костюм подошьет».

Ага. Именно потому, что ничего страшного, он мне и строчит!

Выхожу из мессенджера и проверяю баланс на карте. Ну, если Шакиров будет меня кормить, тысяч десять я, наверное, смогу выкроить.

Набираю Толика.

— Привет. Не спишь?

— Не, гоняю… — на заднем фоне слышится шум какой-то стрелялки. Комп пацанам тоже купила я. Выкроила из тех денег, что мне выделял Тёма на содержание. Мама потом долго бурчала, что лучше бы я на них перекрыла крышу. А как ей объяснить, что крыша крышей, а пацанам не крыша нужна, чтобы не чувствовать себя хуже других?!

— Я тебе скину тысяч десять. К дяде Рафаэлю в магаз сгоняй.

— Да-да, там стилёвые шмотки, и недорого, — перебивает меня братишка, довольно неплохо пародируя мои интонации. И готова поклясться, закатывает зенки.

— Вот именно. Матери ничего не говори.

Объяснять, почему, Толику не надо. Тот и так в курсе, что наша маман, узнав об упавших богатствах, обязательно найдет им другое, более важное, по ее мнению, применение. В нашей жизни так бывало не раз. Мы не могли самостоятельно распоряжаться даже теми деньгами, что нам дарили на дни рождения. На эти средства каждый раз покупалось исключительно что-то нужное. Куртка. Ботинки. Рюкзак… Все практичное и ужасно немодное.

И нет, она не злая. Просто жизнь такая. Впрочем, я бы даже жизнью это существование не назвала. Так, выживание — в лучшем случае. С работы на огород. А зимой еще на одну работу — а ну, четыре рта прокорми! Не знаю, чем она думала, когда эти самые рты рожала.

Насмотревшись на это, лично я для себя решила — никаких детей, пока не встану на ноги. Мне и братьев с сестрой хватило. Теперь бы отдохнуть, пожить для себя…

Интересно, а Тёма с невестой кого-нибудь планируют?

Представляю его с ней, и хоть вой.

Чтобы окончательно не раскиснуть, падаю на кровать и хватаюсь за телефон. Нет уж. Хватит. Он того абсолютно точно не стоит. Надо срочно на что-нибудь переключиться. Например… на сельское хозяйство.

Открываю маркетплейс и с маниакальной решительностью начинаю заказывать семена. Салат. Редис. Лук. Укроп. Петрушку. Чеснок. Огурцы.

Замираю над карточкой с кабачками.

Нет. Куда их потом девать? Посадишь один куст, а потом все лето будешь раздавать их родственникам, соседям и случайным прохожим.

Убираю кабачки из корзины.

Потом зачем-то добавляю садовые перчатки. Интересно, это можно считать совместно нажитым имуществом? Насколько будет корректно попросить Шакирова компенсировать мне половину затрат? Впрочем, не так уж я и потратилась. Теперь бы понять, где мне высадить это добро.

Встаю с кровати и спускаюсь вниз по лестнице. Накидываю куртку Рамиля, предварительно ту понюхав. Выхожу на улицу, а в носу все равно его ледяной парфюм.

По мере моего следования на лужайке включается автоматическая подсветка. Обхожу вверенные мне владения. Могу представить, как охренеет здешний садовник, если вместо идеального газона я разобью грядки, безжалостно тот вскопав. Нет, определенно, это не выход.

А вот за елками есть не особо ухоженный кусочек. Вот сюда бы высокие грядки! Воодушевившись этой идеей, возвращаюсь домой. Рамиля не видно и не слышно. Падаю обратно на подушки, открываю ютьюб и принимаюсь один за другим отсматривать ролики об организации современного огорода. Да так и засыпаю под рассказ бодрой пожилой женщины в панаме про геотекстиль.

И снится мне, что я тоже брожу по своей делянке в льняном сарафане. Волосы под кружевной косыночкой, в загорелых руках — корзина свежей зелени. На губах — улыбка. И Шакиров рядом. Почему-то в высоких рыбацких сапогах.

Несмотря на то, что уснула я достаточно поздно, просыпаюсь ни свет ни заря. Денек — просто прелесть. Солнце заливает комнату светом. Бегу к окну, чтобы впустить в комнату свежий ветер. Быстро принимаю душ. Осматриваю свой гардероб и… вздыхаю. С одеждой по дому дела у меня обстоят неважно. У Динки я ходила в страшной растянутой футболке, которую сюда даже не стала брать, чтобы не позориться.

Пожевав губу, решаю, что от Шакирова сильно не убудет, если я одолжу у него немного одежды. В полной уверенности, что Рамиль еще спит, выхожу в коридор и направляюсь к его гардеробной.

Похихикивая, прохожу мимо комнаты Синей Бороды, как я про себя прозвала его кабинет, и толкаю следующую за ней дверь. Свет в комнате загорается автоматически. Я оглядываюсь и присвистываю. Гардеробная у Шакирова размером примерно с мою комнату у Динки, и выглядит она будто декорации к рекламе «успешного успеха». Светлое дерево. Подсветка полок. Огромное зеркало в пол. Идеальный порядок.

Рубашки развешаны по цветам. От белых к темным. Пиджаки висят на отдельном рейле. Футболки сложены на полках. Свитеры разложены по сезонам. Обувь стоит так ровно, словно ее выставляли по лазерному уровню.

— Господи… — шепчу я, углубляясь в комнату.

Провожу пальцами по вешалкам, на которых вещи из массмаркета соседствуют с брендовыми позициями, странным образом сочетаясь между собой. И в этом чувствуется сам Рамиль.

Даже немного жалко нарушать стерильный порядок этой комнаты своим существованием, но что уж. Я не могу ходить в полотенце! Открываю один из ящиков. Трикотажные домашние штаны аккуратно сложены в несколько рядов по цвету. Выуживаю темно-серые треники и свитшот в тон ему. Подношу к носу, но поймав себя на этом, краснею, смущенно захлопываю ящик и… застываю как вкопанная, потому что в дверном проеме, очевидно, ведущем прямиком в хозяйскую спальню, стоит абсолютно голый Шакиров!

Мокрые волосы и стекающие по гладкой груди капли воды намекают на то, что пришел тот сюда прямиком из душа.

У меня буквально перестает работать мозг. Вот просто — хлоп. И все. Короткое замыкание. Error 404. Марина Авраменко not found.

Потому что одно дело — видеть его в футболке. И совсем другое… вот так. Без всего. Нет, ну я, конечно, понимала, что он спортивный. Но чтобы настолько… Господи боже. У него широкие плечи. Узкая талия. Рельефный живот с полным набором кубиков. И совершенно идеальные в своих пропорциях руки. У нас в зале полно выступающих на соревнованиях качков. Шакиров и вполовину не такой огромный. Но блин…

Моя сердечно-сосудистая система в опасности. Замираю с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Да так и стою со злосчастными штанами в руке, как деревенская девка, впервые увидевшая прибывших из столицы артистов. А этот… этот невозможный человек смотрит на меня абсолютно спокойно. Ну, то есть почти. Все же в глазах его закручивается что-то такое, отчего я безвольно вытягиваю повисшую было руку:

— Доброе утро. Ты не это случайно ищешь?

Шакиров скользит от моего лица вниз к предложенной ему одежде. И так же не спеша ведет в обратном направлении.

— Доброе утро, — произносит он хрипловатым голосом.

О боги свеклы и картофельного урожая! Нельзя быть таким красивым!

— Вопрос, что здесь ищешь ты.

— Примерно то же самое. Я забыла взять одежду для дома. Дашь поносить? — почти перейдя в ультразвук, пищу я.

Рамиль слегка склоняет голову набок. Забирает у меня одежду. Натягивает штаны. А я… Я ведь даже в этот момент не могу заставить себя отвернуться! Пялюсь, открыв рот, словно никогда голого мужика не видела!

Впрочем, он обрезанный. И такое я действительно вижу впервые.

А-а-а! Боже мой, о чем я вообще думаю!

— Без проблем. Бери, — кивает Рамиль, натягивая свитшот. То ли от приложенных к этому действу усилий, то ли бог его знает от чего еще, голос его звучит как-то сорвано и… сипло? С чего бы? Я-то стою в полотенце. Да, не самая надежная защита, реши он прибегнуть к приемчикам Синей Бороды, но тем не менее.

— С-спасибо. Я все верну, когда этот спектакль закончится.

— Не за что, — уголок его рта дергается. — И вот. Купи себе все, чего не хватает.

Шакиров открывает одну из незаметных ячеек, достает карту и протягивает мне. Отказываться, наверное, глупо? Особенно учитывая тот факт, что это из-за него я терплю неудобства.

— Ну, да, неудобства, как же… — закатывает глаза проснувшаяся во мне зануда, — Просто невыносимая жизнь у тебя здесь, Мариш! Свежий воздух, роскошные хоромы, деньги опять же…

— Ну, ты насмотрелась? — интересуется он. — Я могу идти?

Он что, смеется? О господи! Резко отворачиваюсь к полкам, делая вид, что меня страшно заинтересовали сложенные стопкой футболки. Сердце колотится как ненормальное. Щеки горят. Я хватаю первые попавшиеся вещички и вылетаю из гардеробной пулей.

— Что ты будешь на завтрак? — кричу из коридора.

— Протеин.

Ну уж нет. Извините, но давиться химией я не буду. Помнится, в том фермерском магазине он брал творог. Судя по стоимости, приготовленный из молока единорога. Надеюсь, протеина в единороговом молоке достаточно. Сырники с диетическим греческим йогуртом — вот, чего я хочу.

К счастью, готовка отвлекает от непотребных мыслей. А лежащая в кармашке карта добавляет немного стабильности в жизнь. Замешиваю тесто, убегая мыслями к просмотренным ночью роликам. Грядки, посадки, компост… Вспоминаю и приснившийся под утро сон. Правда, теперь Рамиль видится мне в тех злосчастных сапогах голым. Меня и в смех бросает, и в жар…

Сбрызгиваю сковороду маслом из распылителя, чтобы снизить калорийность блюда. Перекладываю йогурт в красивую вазочку. Достаю отборную голубику. Переворачиваю сырники. Дождавшись, когда те подрумянятся, красиво выкладываю на тарелку, украшая ягодами и листочком мяты. Ее, кстати, тоже не мешало бы посадить!

Рамиль заходит на кухню, как раз когда я делаю фото получившегося натюрморта. Мне нравится делиться подобного рода красотой у себя в соцсетях. К тому же у меня действительно неплохо получается работать с композицией и светом — спасибо очередным никому не нужным курсам.

— Чем пахнет?

— Сырниками. Садись.

— Я не буду есть сырники.

— Почему?

— Они калорийные.

— Я посчитала КБЖУ — вот.

Реально протягиваю ему заметку на телефоне. Шакиров пробегается глазами по экрану и, сощурившись, бросает:

— Масло для жарки?

— Ми-ни-мум. У тебя очень удобный диспенсер. К тому же нам сегодня придется сегодня здорово попотеть. Смело ешь и ничего не бойся. Обещаю, мы сожжем все полученные калории, и даже больше.

— Я не люблю потеть. Это мерзко. Что ты задумала?

С жадностью наблюдаю за тем, как Шакиров с опаской берется за приборы, будто не зная, как подступиться к моим сырничкам. Да ладно! Не собираюсь я его травить. Мне от этого какой выхлоп?

— Опять пялишься! Мне кусок в горло не лезет!

— Ну, так прожуй и скажи уже: «Блин, Мариш, вот вкуснотища!» И я займусь своими делами.

— А-а-а. Надо похвалить, — Шакиров с облегчением кивает, наконец, сориентировавшись в ситуации, сует кусочек сырника в рот, жует и, только крайне придирчиво изучив вкус, кивает. — Да, Мариш. Действительно неплохо.

Скриплю зубами. И чтобы ему не втащить, испортив такое чудесное утро, утыкаюсь в телефон.

— Нам нужно построить вот такие ящики, — показываю Рамилю фото. Тот сглатывает.

— Зачем?

— Чтобы соорудить подобные грядки, — чтобы перелистнуть фотографию, мне приходится к нему сильнее наклониться. Знакомый аромат его тела щекочет нос и делает что-то странное с моим пульсом…

— У тебя сегодня что — выходной? — сипит Шакиров.

— Да. Я не говорила?

— Нет, — откашливается он.

— Ну, тогда говорю. В поселке есть какой-нибудь строительный?

— Да, на въезде. Но я не собираюсь ничего пилить и строгать.

— А как же наша рассада?! Между прочим, в нынешнее время — это единственная надежная инвестиция.

— Можешь поискать плотника. Я оплачу.

— Если заплатишь — я и сама все сделаю. Был бы у меня инструмент, — мечтательно вздыхаю. — Хотя бы маленький электролобзик и шуруповёрт.

— Понятия не имею, что это такое, но посмотри в сарае. После предыдущих владельцев там остались какие-то инструменты.

— Ты не знаешь, что такое лобзик?!

— Нет.

— В вашей школе не было уроков труда?

— Я не учился в школе, Марина.

— Как не учился? Совсем?

— Совсем. Я был на домашнем обучении, потому что шахматы отнимали все мое время.

Я надолго захлопываюсь, потому что понятия не имею, как реагировать на его слова. Насколько это вообще нормально? У него же были друзья? Обычная детская жизнь? Карбид, там, прятки, походы на речку? Надеюсь, что да. Гляжу на него, пряча подальше жалость, которую он от меня ни за что не примет. А Рамиль спокойно доедает свой завтрак и встает, бросив на меня еще один нерешительный взгляд.

— Сейчас самое время поблагодарить меня за готовку, — подсказываю я.

— Я же уже тебя похвалил.

— Это другое.

— Ну, тогда спасибо.

— А тарелку в посудомойку кто будет убирать? — возмущенно подпираю бока, когда он поворачивается и уходит, бросив на столе грязные приборы.

Чего, спрашивается? Тёма тоже никогда этим не озадачивался. Но тут интуиция мне подсказывает, что правильнее будет так.

Как я и думала, Рамиль даже с некоторым облегчением возвращается к столу, собирает посуду — мою и свою, и относит ту к мойке.

— Все?

— Все. Спасибо. Ты точно не хочешь мне помочь с грядками?

— Нет.

— Но ты не против, если я их сделаю прям там, за сарайчиком? Их будет почти не видно.

Дались мне эти грядки! Но я же сама притащила в дом ту злосчастную рассаду. Не знаю, что за бес в меня вселился, но прямо-таки хочется навести какую-нибудь суету! Вытряхнуть Рамиля из его привычной жизни. Расшевелить хоть как-то!

— Я не против, — смиренно замечает Шакиров, снова внимательно на меня глядя.

— Что?

— С тобой просто.

— Спасибо. И да, я знаю, что это не комплимент.

— Ошибаешься. На этот раз очень даже.

У меня останавливается дыхание. Вопрос — что он творит?! — видимо, актуален и для Рамиля тоже. Не зря же он тут же сбегает?

Вздохнув, принимаюсь убирать на кухне. А когда не нахожу, к чему бы он мог придраться, плетусь на улицу, вновь накинув одну из курток Шакирова. Сарай — это же вот это красивое строение, больше похожее на гостевой домик? Видел бы он, что у нас в деревне называют сараем — так сильно бы удивился.

Захожу внутрь, оглядываюсь. Стоит ли говорить, что здесь тоже все расставлено по местам? Инструмента, и правда, много. И весь он аккуратно развешен на специальных креплениях. На то, чтобы понять, что имеется в моем распоряжении, уходит не меньше часа. С какими-то инструментами я умею обращаться. С какими-то, вроде шлифовальной машины — нет. Но думаю, после просмотров пары видеоуроков, все у меня получится.

Понимая, что у меня есть даже больше инструмента, чем нужно, быстро заказываю доску, брус, лак, уголки, которыми буду крепить стыки грядок. А пока те везут, сгребаю неубранные листья — будет компост.

Рамиля отвлекаю от работы всего один раз. Ору в приоткрытое окно.

— Эй!

— Ну, чего тебе?

— Добавь меня в чат вашего поселка.

— Зачем?

— Ну, добавь. Что тебе стоит?

Буквально через десять минут я обзавожусь контактом дедули, у которого можно купить машину плодородной земли. А когда привозят столярку, сразу же берусь за рулетку, отмеряя нужный размер доски. Делаю разметку, еще раз себя перепроверяю и принимаюсь за распил. Работа спорится. Мне даже в кайф что-то делать на улице в такую погоду. Даже спина вспотела.

— Иди обедать, — врывается в рабочий процесс голос Рамиля. Как, уже? Сколько же я тут копаюсь?

— А может, накроем на улице? Тут тепло! — бросаю Шакирову в спину. Непонятно — услышал, нет? Аккуратно сложив инструмент, мою руки в раковине, установленной в шикарной мангальной зоне. Плещу водой в лицо, смывая пот. То красное — я забыла нанести эспээф, а весеннее солнышко такое обманчиво-ласковое!

Размяв мышцы, собираюсь было вернуться в дом, когда Рамиль все же выходит с подносом. Интересно, чем он собирается меня угощать?

— Повар из меня так себе. Я сунул под гриль кусок семги и спаржу. Надеюсь, ты такое ешь.

— А если бы не ела?

Рамиль подвисает, растерянно хлопнув глазами.

— Ты не любишь спаржу? Или рыбу?

— Не то что не люблю. Я ее просто переела в свое время. У нас же река. Рыбы дофига. Лови только. А мы не очень богато жили… Впрочем, я сейчас поняла, что на семгу моя нелюбовь не распространяется. Так ты отдашь мою порцию? — смеюсь.

— То есть мы будем есть прямо здесь?

— Да, а что?

Я плюхаюсь на садовый диванчик и постукиваю ладонью рядом с собой. Шакиров явно чувствует себя не в своей тарелке. Ну что, он вот прямо всегда ел за столом? Я в студенческие годы умудрялась перехватить, согнувшись в три погибели над кастрюлей. Потому что не было времени ни накладывать еду, ни потом мыть посуду. Учеба, работа, дом, и так двадцать четыре на семь без продыху.

В конечном счете Рамиль кое-как устраивается, осторожно ставит тарелку на колени и берется за приборы. Ну-у-у… Это, конечно, его дело. Но это же пикник. Как по мне, гораздо удобнее есть руками. Отламываю кусочек рыбы.

— М-м-м. Вкусно.

— Подгорело.

— Я люблю, когда посильнее зажаривается. Картошка прям из костра — вообще кайф.

Шакиров молчит. Я приоткрываю один глаз:

— Только не говори, что ты никогда не ел обугленной картошки…

— Нет.

— Это надо срочно исправить. Можно с первого урожая…

— А можно из холодильника.

— Ты что? Из холодильника?! Да тебя засмеют.

— Кто?

— Все!

Рамиль криво улыбается.

— Думаешь, у тебя что-то получится?

— Ха! Осталось только уголки просверлить. И направляющие. Если бы был помощник — полчаса делов.

Ну, давай же! Соглашайся! Как можно сидеть в доме, когда тут такая погода? И вообще — зачем тогда дом?

— Ну, ладно. Говори, что надо делать, — вздыхает Шакиров и оглядывается в раздумьях, куда бы ему деть тарелку.

— Да оставь все здесь. Потом уберем.

Ставлю посудину прям на газон. И иду к брошенным доскам. Удивительно, но при всей своей приспособленности Рамиль остается ужасно неприспособленным в каких-то моментах. За ним интересно наблюдать. Его хочется разгадывать. Он как ребус.

— Эти доски нужно соединить вот так. Ты подержи, а я присверлю. Должно получиться, как в видео.

Шакиров послушно придерживает доски. Я присверливаю уголки. Один, второй… Сосредоточенно закусываю кончик языка. Справившись, поднимаю взгляд и тону в темной бездне его зеленовато-карих глаз. Ох, чего это он так смотрит?

— Хочешь попробовать? — сиплю, протягивая ему шуруповерт.

Хочу. Попробовать. Ее.

С самого первого мига, как только ее увидел.

Она такая красивая… Даже в моих долбаных шмотках. А может, от этого как раз еще красивее. Что в моих…

Хочу попробовать, да. И боюсь.

Слишком громкая она. Слишком яркая. Эмоциональная. Говорит быстрее, чем думает. И каким-то образом умудряется превращать в балаган даже покупку гребаных помидоров.

Я смотрю не на инструмент. На нее.

На выбившуюся из хвоста прядь. На тонкую шею. На испачканные землей и опилками пальцы. На покрасневшие от солнца щеки и нос.

И у меня опять встает. Встает так резко, что от стремительного оттока крови кружится голова.

Господи.

Казалось бы, к тридцати годам, да с моим опытом, пора бы уже избавиться от подростковых комплексов. Но рядом с Мариной я опять ощущаю себя унылым задротом, для которого секс существовал где-то в параллельной вселенной.

— Ну? — Марина взмахивает шуруповертом. — Хочешь?

Да, блядь! Забираю из ее изящных рук шуроповерт, с которым она обращается с уверенностью бывалой. Тот гад тяжелый. Руки покрываются мерзкой испариной.

Только бы не облажаться. Мне кажется, я даже на последних соревнованиях так не нервничал. С чего? Там я абсолютно в своей среде. А здесь…

«Твою мать, соберись! Ты ж мужик!» Сжимаю пальцы сильнее и чувствую, как пот выступает даже между лопаток.

А если я, блядь, не справлюсь?

— Вот сюда ставь, — Марина присаживается рядом со мной на корточки. — И поддавливай немного, поддавливай! Ну?!

От ее волос пахнет купленным специально для нее шампунем и солнцем. И это наполняет меня безумием вперемешку с изрядной долей кайфа… Я будто поставил на ней свою метку, самостоятельно выбрав для нее всю эту девчачью поебень.

— Держи ровно, — командует она.

Я держу. Точнее, стараюсь держать. Вот только сосредоточен я отнюдь не на досках. Облизываю ее взглядом. У нее колени в земле. А еще утром она стояла передо мной в одном полотенце. И я с того момента не могу ни на чем сосредоточиться. Даже на делах, хотя все утро изображаю крайнюю занятость.

Саморез внезапно уходит в сторону.

— Класс! Вот видишь, у тебя все получилось! — радуется Марина.

— Криво.

— Господи, Шакиров… Ты шуруповерт первый раз в руках держишь! Чего ты хотел? Лично я не один саморез погнула, прежде чем научиться. Так что поверь моему опыту, у тебя определённо талант.

Марина стирает тыльной стороной ладони пыль со лба. Я залипаю на том, как мягко колышется ее грудь в результате этого движения. Хочу ее — жесть. И не знаю, как подступиться. Потому что красивые самодостаточные женщины — это всегда опасность. Они смотрят на тебя — и мгновенно понимают, чего ты стоишь. Насколько ты уверен в себе и перспективен…

А у меня с этим не то чтобы гладко. Я не про перспективы…

Марина наклоняется ниже, рассматривая крепление. Тонкая жилка у нее на шее едва заметно пульсирует. У меня пересыхает во рту — так хочется наклониться и легонько ее куснуть. Или… не легонько. Да-да, лучше будет немного сильнее сжать зубы.

Что бы она сделала, решись я на это? Оттолкнула бы? Или ответила? Объективно я понимаю, что с точки зрения стороннего наблюдателя мужик, которым я себя сделал, вполне может претендовать на любую самку. Понимаю, да… Но в душе я все тот же лузер, которому нечего и мечтать о симпатичной девчонке. В душе у меня блок.

А она не просто симпатичная. Она по-настоящему красива. Настолько залипаю на ее шее, что пропускаю мимо ушей лекцию по столярному делу. В ушах шумит кровь. Солнце скользит по ее коже… Я облизываю губы и чуть наклоняюсь, чувствуя, как обнажаются клыки в оскале... И именно в этот момент за воротами раздается оглушительный рев приближающегося грузовика.

Марина аж подпрыгивает.

— О! — встряхивает руками. — Землю, наконец, привезли!

Я моргаю, избавляясь от наваждения:

— Какую еще землю?

— Плодородную. Для грядок.

У меня дергается глаз. За воротами настойчиво сигналят.

— Ничего, если ее вот тут разгрузят?

— Кого?

— Землю, Рамиль! Без хорошей почвы нам не видать урожая.

А ведь мне до последнего казалось, что это какой-то пранк. Но, похоже, я ошибался. Марина распахивает ворота, и на мой вылизанный участок действительно заезжает КамАЗ с землей.

— Куда сыпать, хозяйка? — орет водитель.

Хозяйка. Марина расплывается в улыбке. И оглядывается на меня, дескать, ну, слышал?!

Закусываю дергающуюся щеку.

— Вон туда! За елки, я правильно говорю, Рамиль?!

У меня начинает чесаться кожа. Мне категорически не нравится, что происходит. Это все нарушает идеальный порядок, к которому я так стремлюсь. Вносит хаос в мою привычную жизнь. Но почему-то я киваю, молча наблюдая за тем, как на моем вылизанном заднем дворе образуется огромная земляная куча.

Вот куда нам столько? Она что, собирается засеять здесь все?!

Надо что-то делать. Как-то брать ситуацию в свои руки. Но что я могу?! Сунув руки в карманы, подхожу к водиле:

— Шеф, что там у нас по деньгам?

Деньги — знакомая мне территория. Тут мне комфортнее проявляться.

— Десять тыщ. Все, как с вашей женушкой договаривались…

С женушкой. Мариша поигрывает бровями.

Я бесстрастно расплачиваюсь. Сам закрываю ворота. И плевать, что руки немного дрожат.

— Он двенадцать хотел. Но это дофига. На соседней улице вообще за девять предлагают… Я ему так и сказала. И считай, две тыщи тебе сэкономила.

— Да тебя не обмануть, как я посмотрю, — сиплю я, наблюдая за тем, как Марина довольно оглаживает взглядом кучу чернозема.

— А ты думал! Со мной не пропадешь.

О, это я уже понял.

— И что теперь?

— Теперь нужно докрутить короба и пропитать их специальным составом, чтобы защитить дерево от влаги. А как только они просохнут — можно заполнять землей. Но это уже завтра.

Если бы мне месяц назад сказали, что я добровольно буду заниматься подобной хренью, я бы посоветовал человеку провериться у врача. Но бок о бок со мной трудится Марина. И почему-то это все меняет.

Она болтает без остановки. Рассказывает про какую-то тлю, любящую поселиться на огурцах. Про то, как они выращивали овощи, а ее брат потом приторговывал ими на трассе.

А я слушаю, слушаю, слушаю… И что странно, мне совершенно не надоедает ее болтовня. Только с непривычки побаливает голова.

Через час мы с ней выглядим как два бомжа. У нее на щеке грязный след. У меня все руки в этой пропитке, и просто дико ноет спина.

— Господи… Я сейчас сдохну, — стонет Марина, когда мы, наконец, заканчиваем.

— Пойдем руки мыть.

Она плетется к крану в мангальной зоне, открывает воду и, тихо застонав от удовольствия, подставляет под ледяную струю ладони и плещет водой в лицо. Я залипаю. Мир вокруг замедляется, вязнет... Солнце переливается в каплях воды, стекающих по ее шее вниз под ворот футболки. И именно в этот момент подсоединённый к умывальнику шланг срывает!

Марина визжит.

Струя ледяной воды бьет во все стороны. Шланг извивается, как взбесившаяся змея. Поливает ее. Меня. Газон. Свежую землю. Брызги грязи летят во все стороны. Через пару секунд мы насквозь мокрые.

— Рамиль, перекрой воду! — стучит зубами Мариша, заходясь в приступе истеричного смеха. Ее волосы прилипли к лицу. Футболка мокрая насквозь. Тонкая ткань облепляет грудь, на которую я стараюсь не пялиться. И хоть в ушах пульсирует: «Перекрой, перекрой, перекрой!», я даже с места не могу сдвинуться — у меня ступор. Потому что не могу вспомнить, где этот долбаный кран. Хотя риелтор мне точно показывал.

— Где… — облизываю губы, — перекрыть?

Мариша прекращает смеяться. Стряхивает с лица воду, бросает на меня задумчивый взгляд и вручает этот шланг в мои руки.

— Где-то в доме. Я поищу. Ты, главное, шланг держи. Может, под дерево пока лей…

Не знаю, сколько проходит времени, когда напор воды становится тише, а после и вовсе сходит на нет. Я в каком-то ступоре. Я зацикливаюсь. Я не могу не думать о том, что она поняла, что я ни на что не годен! И не знаю самых простых вещей, потому что меня им не учили, а сам… Сам я пока только пытаюсь разобраться с этой треклятой жизнью.

Отбрасываю шланг и отталкиваю от себя ногой. Я мокрый весь до трусов. А на улице страшно холодно. Обхожу дом. Вот и входная дверь. У порога — сброшенные Мариной грязные сланцы. За порогом — две пары туфель. Да ну на фиг! Только этого не хватало.

— Вы кто такая, и почему расхаживаете по дому моего сына в трусах?! — слышу вдруг голос матери.

— В смысле, почему? — возмущается Мариша. — Без трусов я стесняюсь!

Останавливаюсь в дверях гостиной, судорожно соображая... Это же шутка? Смешно. Я ведь до последнего боялся, что Марина стушуется. Но нет… Держится она на удивление достойно. Хотя я прекрасно знаю: мать не успокоится, пока не продавит человека под себя. Пока не согнет, не навяжет ему свои правила. Она всегда так делала. Со всеми. И особенно со мной. Сколько раз я пытался этому сопротивляться? Не сосчитать. Сколько раз хотел просто послать все к черту и, наконец, начать жить собственной жизнью? Еще больше. Только не могу я обидеть мать, которая меня в одиночку вырастила. Пусть и понимаю, что ее спекуляции на эту тему, рассказы о том, что она собой ради меня пожертвовала — ее личный выбор, за который я не в ответе. Но как только я начинаю сопротивляться ее давлению, повторяется один и тот же сценарий:

— Ты слышала, мам? — говорила она, будто они обсуждают меня за глаза, хотя, как правило, я нахожусь в одной с ними комнате. — Вот и вся благодарность за то, что я из него чемпиона вырастила! Что деньги искала, спонсоров, лучших тренеров… Что я тридцать лет вытирала ему сопли. А как карьера у сыночки поперла, денежки появились… так можно мать и за борт. Конечно, я же враг народа! Все кругом хорошие, а мать — враг.

Трясу головой, избавляясь от наваждения.

— Мама… Бабушка. Какой сюрприз. Вы чего это нагрянули на ночь глядя?

— А ты уже и расписание рейсов домой забыл?

— Оно меняется, — сцепив зубы, пожимаю плечами. Мариша в одних трусах и промокшем насквозь верхе дрожит. Я понимаю, почему она поспешила раздеться. Меня и самого изрядно колотит в мокром. Или это от страха… Или от ненависти. Я уже не знаю, что чувствую к этим двум.

— Пойдем переодеваться?

Мариша радостно кивает:

— Да, не мешало бы.

— Рамиль, это кто вообще?! Что она делает в нашем доме?!

— Это моя невеста. Марина. Мы съехались. И она живет здесь. Марина, познакомься — это моя мать Динара Александровна. И бабушка Гузель Айратовна.

Не дав им вставить хоть слово, беру Марину за руку и вывожу из комнаты. Сейчас будет лютый пиздец, но по какой-то неведомой мне причине я могу думать лишь о том, что моего бедра касается ее голое тело.

— А это что, правда их дом? — тихонько интересуется Марина, с тоской поглядывая на дверь.

— Нет, — качаю головой, прибавляя шагу. Не дам сбежать. Не сейчас. Она знала, на что подписалась. — А что?

— Ну, они так командуют! Мне будет неловко их отбривать в их же доме.

— Ни в чем себе не отказывай.

Марина кивает, останавливаясь на полпути.

— Знаешь, мне, наверное, не мешало бы принять горячий душ. А то и заболеть недолго.

— Отличная идея. Можем даже включить сауну, — откашливаюсь, невольно спускаясь взглядом по ее бедрам к ладным ножкам и аж до самых ступней — изящных и совсем маленьких.

— А как же гости?

— Я сто раз им говорил, что о своих визитах нужно предупреждать. — Осоловело моргаю. — Это их проблемы.

— Давай все же в другой раз? Как-то мне неловко.

Марина зябко обнимает себя руками. Волосы мокрые. Ресницы тоже. Ну, трусы я уже упоминал. Мы провели с ней, считай, целый день бок о бок. Но… Я не спешу от нее избавиться. Наоборот. Вообще ею не насытившись, я хочу еще немного ее… и еще.

— Рамиль, ты там долго? Я вообще-то так и не поняла, что происходит?!

Марина вздрагивает и толкает дверь в свою комнату, желая поскорей смыться. Но…

— Сегодня переночуешь у меня.

— Эм…

— Иначе они не поверят, что у нас все серьезно.

— А, ну… Ладно. Только ни-ни! — выставляет у меня перед носом указательный палец. И я вроде всей душой ненавижу властных женщин, но когда Мариша берется командовать, нахожу это весьма сексуальным. Киваю. Подхватываю под задницу и впиваюсь в ее красивые немного обветренные от работы на солнце губы. Она охает. Отстраняется… Касаюсь ртом ее точеной скулы:

— Подыграй!

Вру! У происходящего нет свидетелей. Но пока это единственный способ получить ее поцелуй. А я никогда и никому не обещал, что буду играть по правилам.

Губы у Рамиля горячие. Впрочем, как и он сам. Несмотря на ледяную воду, которой нас только что окатило. Несмотря на вечерний холод. Несмотря ни на что.

Меня будто током прошибает, когда он впивается в мой рот.

Господи!

Я никогда не пыталась представить, как он целуется. Учитывая уровень его мизогинии, Рамиля вообще было сложно вообразить в постели с кем-то… Так, стоп. Значит, я все-таки это делала?! А-а-а! В любом случае, я ни за что не могла бы предположить, что он будет таким… таким… Дикарем!

Шакиров целует жадно. Глубоко. Будто дорвавшись. У меня мгновенно подгибаются колени. Его ладонь обжигает поясницу. Вторая зарывается в мокрые волосы. И когда он прижимает меня к себе сильнее, я чувствую, как быстро и тяжело он дышит.

Понимаю. У меня самой воздуха не хватает!

— М-м-м… — мычу протестующе ему в губы, но получается настолько жалко, что это больше похоже на приглашение продолжать.

И он продолжает.

С ума сойти! У Рамиля вкус мяты, кофе и изголодавшегося самца. Мы весь день тяжело работали. Мы вспотели и изрядно извозились в грязи. Это могло бы меня от него оттолкнуть. Это должно было оттолкнуть! Но… Мне он нравится даже такой — взмыленный. Настолько нравится, что не замечаю, как начинаю сама цепляться за его мокрую футболку, притягивая его ближе. А все внутри плавится к чертовой матери!

Рамиль ведет губами ниже — от подбородка к шее. У меня кружится голова. Так хочется плюнуть на все и позволить… позволить… Ну, вы понимаете! Останавливает лишь то, что мне действительно нужно в душ!

— Все-все-все! — шиплю, отпихивая его от себя.

Шакиров замирает, тяжело дыша. Неохотно отстраняется. Глаза дикие...

— Что?

— Прекрати!

Он моргает. Я тоже. Оказывается, я так потерялась в происходящем, что не заметила, как он затащил меня в спальню.

— Почему?

— Потому что здесь нас точно никто не видит!

Рамиль медленно… очень медленно приходя в себя. Не знаю, что его в действительности сподвигло к этому поцелую, но с уверенностью могу констатировать, что повело его не меньше меня. Ох! Как же адски у меня горят щеки. Да я вся горю! А он смотрит. Так смотрит, что мне становится еще жарче.

— Душ, — напоминаю дрогнувшим голосом. — Срочно.

— Д-да. Конечно. Иди.

Шакиров как-то странно мотает головой, будто желая вытрясти из нее воспоминания о случившемся. Я быстро юркаю в ванную, захлопываю дверь прямо у него перед носом и несколько секунд стою, прижавшись лбом к прохладному дереву.

Твою мать!

У меня дрожат ноги. Дрожат губы. Я вся дрожу!

Так, душ…

Пока я пытаюсь прийти в себя под горячими струями, Рамиль, как выясняется позже, времени зря не теряет — затаскивает мою сумку в комнату.

— Надо было освободить гостевую спальню, — поясняет, когда я, распаренная, выхожу из ванной. Неуверенно киваю.

— Они надолго приехали?

— Надеюсь, что нет. Все от тебя зависит. Я в душ.

— А я, очевидно, в клетку к голодным тиграм, — констатирую с унынием в голосе.

— Ты всех победишь. Я в тебя верю.

Так-то да. Я не робкого десятка. Делаю глубокий вдох и выхожу в коридор. В конце концов, рано или поздно нам все равно пришлось бы знакомиться. Приходится напомнить себе, что я здесь как раз для этого.

Снизу доносятся голоса. Гремят кастрюли. Что-то весело шкворчит на сковороде. Хлопают дверцы шкафчиков. Уныло спускаюсь по лестнице и замираю на последней ступеньке. Ну конечно. В кухне кипит жизнь. Мать Рамиля катает тесто. Бабуля что-то помешивает в сковороде. В воздухе пахнет жареным луком, мясом и чем-то настолько сытным, что моя поджелудочная начинает авансом просить пощады.

Неудивительно, что у Рамиля были проблемы с весом. Тут, чтобы оставаться худым, нужно переезжать в спортзал на ПМЖ.

— Явилась, — без особой радости констатирует Динара Александровна, окидывая меня недобрым взглядом.

— Добрый вечер, — осторожно улыбаюсь я.

— Уже ночь почти, — сухо поправляет она. — А в доме даже ужина нет.

А-а-а. Ну, начинается. Медленно перевожу взгляд на стол, на котором столько еды, что мы вчетвером запросто сможем переживать ядерную зиму.

— Да? — удивленно смотрю на стол. — А это что тогда? Декорации к «Великолепному веку»? — Лица женщин вытягиваются. А что они думали? Я тут в качестве бесплатной прислуги? Ха.

Открываю холодильник. Достаю яйца. Беру кастрюлю и наливаю в нее воды. Чтобы поставить ту на плиту, приходится бочком потеснить «свекровь». А это не так-то просто. Все же мы в разных весовых категориях. Надеюсь, до драки дело не дойдет…

— И этим вы собираетесь кормить взрослого мужчину? — в голосе матери Рамиля сквозит откровенное презрение.

— Почему только этим? Еще есть соль.

Женщина багровеет. Я невозмутимо включаю огонь, стараясь держаться как можно дальше от стреляющей жиром сковороды.

Шакиров заходит в кухню как раз тогда, когда я заливаю яйца холодной водой, чтобы те нормально очистились.

— Полчасика, сыночек, и ужин будет готов.

— Я сварила яйца.

Динара Александровна бросает на меня очередной презрительный взгляд и демонстративно косится на сына.

— От такой еды у тебя гастрит будет.

— У меня был гастрит, — спокойно замечает он, очищая еще одно яйцо. — Потом я перестал есть ночами жирное тесто.

Я медленно отворачиваюсь к плите, пряча улыбку. А вот мать Рамиля, похоже, не привыкла, чтобы ей перечили.

— А я тебе говорю — питаться нужно как следует! — стоит она на своем.

— Гастрит вызывает хеликобактер. Способ питания здесь ни при чем, — замечаю я, перетягивая огонь на себя.

— Что за ерунда? — впрягается до этого молчащая бабка.

— Почему же ерунда? Это доказанный научный факт.

— Что вы знаете о науке? Может быть, вы врач? — даже с какой-то надеждой интересуется Динара Александровна. Неужто надеется на бесплатную медицинскую помощь?

— Нет. Но у меня есть TikTok. Сейчас, знаете ли, не нужно оканчивать мед, чтобы быть в курсе таких вещей.

— А-а-а, все понятно! — торжествует Динара Александровна. — Мы, знаете ли, придерживаемся более консервативных взглядов в образовании, — добавляет со сладкой улыбочкой, принимаясь нарезать зелень с такой скоростью, будто представляет на месте укропа меня. — Рамиль с детства вращался в определенных кругах. Шахматы, международные турниры… Другой уровень общения. И получения знаний.

— Все это прекрасно. Только я не думаю, что хеликобактеру есть до этого дело, — улыбаюсь я, наклоняюсь над Шакировым и, желая еще больше позлить его матриархов, звонко чмокаю Рамиля в макушку: — Дать соль?

— Угу, — откашливается он. — Давай.

— И все же, Марина, чем вы занимаетесь? — не дает мне спуска Рамилева бабка.

— Работаю в клубе.

— В ночном? — подозрительно сощуривается Динара Александровна.

— Нет. В спортивном. А вы? — радостно спешу поддержать разговор я. «Свекровь» чуть выпрямляется.

— Я много лет занималась карьерой сына.

— А сейчас?

В комнате повисает звенящая тишина. Рамиль закусывает щеку и опускает взгляд в тарелку.

— Сейчас я продолжаю участвовать в его жизни, — холодно произносит Динара Александровна.

— Каким образом? — допытываюсь я. — Я вроде знаю всех членов его команды…

Вру безбожно. Я даже не в курсе, нужна ли шахматистам команда. И есть ли она у Рамиля… Но мне нравится сбивать спесь с этой женщины. Воистину, все познается в сравнении. До знакомства с матерью Рамиля я свято верила, что в моей семье все не слава богу. А теперь впору задуматься.

— Сынок! Что позволяет себе эта… это…

— Меня зовут Марина. Я что-то не то спросила? — невинно хлопаю глазами.

— Мама на пенсии, — сглаживает ситуацию Рамиль.

— Правда? Это по какой такой льготе? Вам сколько? Лет пятьдесят? — наседаю.

Мать Шакирова багровеет и молча отворачивается к плите. А мне все ясно. И почему Рамиль такой. И почему эта женщина… такая. Наверное, тяжело, когда собственное благополучие целиком и полностью зависит от милости сына. И почему она ни за что не даст ему построить семью или более-менее крепкие отношения, понятно тоже! Вдруг жена спросит: а чего это мы полностью содержим взрослую, работоспособную тетку?

Бедный Рамиль.

Но раз молчит — значит, его все устраивает?

Пофиг. Это не мое дело.

Заканчиваем ужинать в тишине. Она, кстати, вообще никак не влияет на мой аппетит. Как и было обещано, мы с Рамилем действительно сожгли уйму калорий.

Шакиров встает первым. Благодарит меня за ужин. И сам, без напоминания, начинает было убирать тарелки. Но где там! Его мать бросается сыночке наперерез, с воплями о том, что это не мужская работа.

— Мы с Рамилем не делим работу на мужскую и женскую. В этом доме другие порядки, — возражаю я.

— Какие глупости!

— Глупости, или нет, мы решим сами. Кстати, когда у вас обратный билет?

— Нет, это переходит все границы! — взрывается бабушка, вставая из-за стола. — Ну-ка объясни нам, будь добр, какого черта себе позволяет эта… эта…

— Меня зовут Марина, — снова напоминаю я. — И, кстати, Рамиль уже достаточно взрослый и самостоятельный, чтобы никому ничего не объяснять. Тем более когда с ним говорят в таком тоне. Пойдем? Ты хотел мне сделать массаж… — улыбаюсь я, от души зевая. Пусть эти мегеры даже не думают, что им удастся меня запугать. Не на ту напали.

— Да. Конечно, — оживляется Шакиров. — Пойдем. Всем спокойной ночи.

Мы выходим под недовольный бубнеж его родни. Кошусь на Рамиля в ожидании хоть какой-то реакции. Но он молчит, вынуждая говорить в лоб:

— Ну, ты дай мне какую-нибудь обратку. Все хорошо? Или надо действовать мягче?

— А? Да… Все нормально. Ложись, — кивает на кровать.

— Зачем это? — уточняю с опаской.

— А как еще тебе массаж делать? Стоя?

— Так, стоп. Я про массаж просто так ляпнула. Чтобы у нас был повод свалить…

Шакиров растирает ладонью щеку, глядя на меня так, будто я его новогоднего подарка лишила! Разминаясь, ведет головой от плеча к плечу.

— А я бы от массажа не отказался. Все тело затекло с этими твоими грядками.

Я жую губу. Вообще-то, казалось бы, какое мне до этого дело? Мы не настолько близки, чтобы я его лапала. Даже если пару часов назад он целовал меня так, что у меня до сих пор не пришло в норму давление. Но он стоит такой уставший. И одновременно с тем потерянный… Ужин с матерью и бабкой вытянул из него все силы. Мне та-а-ак его жалко! И это плохо. Жалость — дерьмовое чувство. Но еще хуже то, что я не прочь к нему прикоснуться. Провести ладонями по напряженным плечам, сделав так, чтобы он хоть немного расслабился и перевел дух.

Господи, Марина. Ты либо очень добрая, либо очень тупая — ей богу!

— Ладно, — вздыхаю я. — Ложись. Я тебя помну.

Шакиров вскидывается, явно не ожидая, что я так легко соглашусь.

— Серьезно?

— Только без глупостей.

Уголок его рта дергается.

— Договорились.

Он садится на край кровати. Медленно стягивает футболку через голову. Я замираю.

Нет, ну это вообще законно выглядеть так... шикарно даже при том, что вблизи я все-таки замечаю несколько оспинок на его безупречной медовой коже?

Шакиров ложится, вытягиваясь во весь рост на матрасе. Я, прикусив губу, оседлываю его бедра. Ерзаю. Рамиль, кажется, бормочет какие-то ругательства. Осторожно кладу ладони ему на плечи. Господи. Он, и правда, весь каменный. Нет, серьезно. Такое чувство, что этот парень живет в состоянии перманентного стресса и даже спит, что есть сил сцепив зубы.

— Ты чего такой зажатый? — бормочу я, начиная разминать напряженные мышцы.

Рамиль шумно вздыхает. Этот звук пробирает меня до мурашек. Потому что он получается слишком… сексуальным. Ага. Сглотнув, продолжаю осторожно массировать его плечи. Медленно перехожу на шею. Разминаю основание затылка. Вжимаю в ямку в основании черепа большие пальцы, немного тяну вверх… И надо же — он действительно начинает по чуть-чуть расслабляться в моих руках. Чувствую, как размякают его каменные мышцы, дыхание становится тяжелее, а в какой-то момент он и вовсе начинает постанывать… Так мужественно и… так чувственно одновременно с тем. По моему позвоночнику прокатывается обжигающая волна.

Да он издевается!

Нет, Марина, даже не думай! Нет-нет-нет. Нельзя так реагировать на мужика. Он просто кайфует от массажа — и ничего более. Не придумывай. Но тело почему-то со мной категорически несогласно.

— Вот здесь больно? — сипло интересуюсь я.

— М-м-м… Да.

Я нажимаю чуть сильнее. Рамиль резко втягивает воздух. И тихо… очень тихо стонет снова. Мои руки начинают дрожать. Он медленно поворачивает голову. Глаза у него темные-темные. И такие… распахнутые. Я вдруг понимаю, что он ведь вообще сейчас не играет! Ему правда очень хорошо. В моих руках...

Кажется, я слышу какой-то звук за дверью. И Шакиров тоже его слышит, настороженно замирая. В страшном возмущении от того, что нас, похоже, подслушивают, я наклоняюсь ниже и, почти касаясь губами его уха, шепчу:

— Правда хочешь, чтобы они поскорее уехали?

— Да-а-а.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. И тихонько командую:

— Тогда стони громче.

Вместо того чтобы сделать, как я велю, Рамиль, напротив, замолкает и опять напрягается. Напрягается даже больше обычного!

Ну, нет! Куда это годится? Я же буквально вижу, как эти двое стоят, приникнув к двери в нашу спальню! Нужно раз и навсегда отучить их подслушивать.

Преисполнившись решимости, стискиваю бедра Рамиля коленями и начинаю постанывать сама! Сначала тихонько. А когда он окончательно каменеет… Громче, и громче, и громче. Плавно скользя бедрами туда-сюда по его поджарой заднице.

В промежность впиваются трусики. Это неожиданно хорошо.

Боже, Мариш, что ты делаешь?!

Получаю удовольствие?

«Так?!» — вопит внутренний голос.

А я уже вообще не уверена, что способна мыслить здраво.

Потому что подо мной — Рамиль. Горячий. Напряженный. Огромный. Чуткий к каждому моему движению.

— Марина… — хрипло предупреждает Шакиров, шумно втянув воздух.

— М-м-м… — уже вполне себе натурально выстанываю я, продолжая медленно ерзать бедрами. Будто специально. Будто лишь для того, чтобы шокировать его мать. Хотя это последнее, о чем я думаю! И, судя по тому, как у Рамиля дергаются мышцы спины, он тоже не особенно на этот счет запаривается.

За дверью что-то едва слышно поскрипывает.

Прикусив губу, наклоняюсь ниже. Позволяя своим волосам скользить по его шее. По спине Шакирова прокатывается волна дрожи. Ох ты ж господи. Не ожидала, что он окажется настолько чувствительным.

— М-м-м… — нарочно выдыхаю ему прямо в ухо.

Рамиль отвечает мне рыком, который будит и во мне дрожь... Ох! Кажется, я в этой жизни не слышала более сексуального звука. По моей коже бегут мурашки. Тонкие волоски на руках встают дыбом.

— Ты… меня убиваешь, — шепчет Рамиль, медленно повернув ко мне голову. Взгляд у него мутный. Тяжелый. Такой, что мне резко становится жарко. Хотя в его спальне открыто окно и, в общем-то, довольно прохладно.

— Мы же еще хотим их выжить?

— Марина…

Он произносит мое имя так, будто у него температура под сорок. За дверью что-то падает. Я резко выпрямляюсь и, чтобы не спалиться, что я и сама завелась от происходящего, начинаю откровенно переигрывать:

— О-о-о… Господи… Рамиль! Еще, еще…

— Ты ненормальная, — выдыхает он, пряча лицо в сгибе локтя. Смотрю на его трясущую спину. Он смеется?! Да ладно! От этого осознания обжигающий огонь у меня внутри гаснет, оставляя после себя приятное согревающее тепло. Смеющийся Рамиль — это что-то совершенно невозможное. Это как… увидеть снежного барса в дикой природе! Шокирующе прекрасно.

— Ты сейчас все испортишь, — шиплю я, тоже начиная давиться смехом.

— Я?! — возмущается он в подушку.

Прикрываю глаза и возвращаю ладони ему на плечи. Мягко провожу вниз вдоль напряженных мышц спины. Смех Шакирова резко обрывается. Кажется, мы слегка заигрались. Я чувствую его каждой клеточкой. В комнате становится душно. И тихо. Кстати, за дверью тоже.

Похоже, бабка с матерью свалили за валерьянкой.

С сожалением убираю руки.

— Ну, кажется, все. Миссия выполнена.

Рамиль медленно переворачивается на спину, утягивая за собой покрывало.

Господи боже. Лучше бы он этого не делал. Потому что теперь я вижу его лицо. Потемневшие, абсолютно невменяемые глаза. Растрепанные волосы. Грудь, которая тяжело поднимается на каждом вдохе… А еще… Ой. Мамочки. Бугор, там, под одеялом!

Отворачиваюсь так резко, что едва не сваливаюсь с кровати. Шакиров ловит меня раньше, чем я успеваю опозориться. Впивается сильными пальцами в мои бедра, отчего по телу прокатывается очередная обжигающая волна.

Нет. Нет-нет-нет. Это опасно! Очень-очень опасно.

— Пусти, — пищу я.

— А если не пущу?

Сердце делает кульбит. Как это понимать? Он… не прочь продолжить в действительности?

— Тогда я закричу.

— Ты и так последние десять минут только этим и занимаешься.

Я задыхаюсь от возмущения.

— Между прочим, я ради тебя старалась!

— Я оценил, — сипит Шакиров, скользя по мне голодным взглядом, в фокусе внимания которого со мной начинает происходить что-то неслыханное.

Я боюсь! Боюсь даже не его, хотя учитывая особенности психики Рамиля, может, и стоило бы. Боюсь себя. Ведь я не хочу бросаться из одних отношений в другие. Потому как в том состоянии, в котором я нахожусь, вряд ли мне по силам оценить Шакирова объективно и отделить симпатию конкретно к этому парню от желания срочно заткнуть дыру внутри себя хоть кем-то. Скорее всего, мне только кажется, что я влюбляюсь, а на самом деле я просто хватаюсь за первого встречного, чтобы избавиться от одиночества…

После Тёмы я такая травмированная! А Рамиль, каким бы красивым он ни был, если так разобраться, — ходячий рэд флаг.

Нелюдимый. Закрытый. С кучей странностей, букетом комплексов и такими проблемами в эмоциональной сфере, что туда даже не стоит соваться.

Нормальные мужчины не смотрят так, будто хотят одновременно тебя поцеловать и сожрать. Не впадают в ступор из-за сорванного шланга. Не напрягаются от простого прикосновения так, словно это прямая угроза их жизни.

Да, он помогает мне. Да, рядом с ним удивительно спокойно. Да, он не заставляет меня выпрашивать внимание, как это было с Тёмой. Но разве этого достаточно? В начале отношений все стараются казаться лучше. Даже психи. Особенно психи, чего уж… А этот ведь еще и шахматист. Просчитывает всё на десять ходов вперед. И вполне вероятно, что я сейчас просто пешка в его игре! Хотя… Судя по тому, как он смотрит, скорее уж ферзь.

Отмахнувшись от своих страхов, робко поднимаю ресницы, заглядывая в глаза Рамиля. Он продолжает удерживать меня за бедра. Не сильно. Но крепко — не выкрутишься. И… Черт. Мне это нравится. Нравится чувствовать его руки. Нравится, как он на меня смотрит. Нравится, что рядом с ним я вдруг снова ощущаю себя красивой женщиной, а не выброшенной на помойку куклой.

— О чем задумалась? — хрипло спрашивает Шакиров.

Неопределенно веду плечом. Ну, не объяснять же ему, что прямо сейчас я составляю подробный перечень тех причин, по которым мне следовало бы держаться от этого парня подальше? Или в нашей ситуации все же лучше быть честной?

Пожевав губу, выпаливаю на одном дыхании:

— О том, что ты очень сомнительный вариант для отношений.

Бровь Рамиля медленно ползет вверх.

— Почему?

— Ты слишком сложный. Я тебя не вывезу. Да и…

— Ну, договаривай уже… — хмыкает Шакиров, вроде и подталкивая меня к откровениям, но на самом деле вряд ли готовый меня услышать. Я же вижу, как он в момент замыкается!

— Дерьмовые те отношения, в которых нужно кого-то спасать. И, кстати, я тоже сейчас — вариант сильно так себе.

Рамиль, кажется, совсем не ожидал, что я переведу стрелки на себя, но на то ведь и был расчет. На этом поле я могу играть не боясь никого обидеть.

— Почему?

С губ срывается нервный смешок.

— Потому что у меня только-только закончились долгие отношения. Закончились некрасиво. Из-за чего моя самооценка скачет, как давление у пенсионерки. Нет, не подумай, сейчас мне не составит труда разыграть комедию перед твоими родными. Но если бы мы встречались по-настоящему, меня бы очень ранили их придирки. Понимаешь разницу? Да и вообще глупо начинать новые отношения, когда я настолько обижена на мужиков, что подумываю, насколько законным будет открыть курсы по их истреблению.

— Звучит действительно не очень обнадеживающе.

— Вот именно.

Рамиль сползает с меня, переворачивается на спину и, закинув руки за голову, констатирует:

— Тогда у нас проблема.

— Какая?

— Мы оба психи.

Я начинаю ржать.

— Ну уж нет. Говори за себя. В моем случае все не настолько печально. Мне просто нужно немного времени, чтобы пережить предательство. Это нормально.

— Да неужели ты так сильно его любила?

— Ну, а чего бы я так резко меняла жизнь? Бросала дом, учебу…

Мне становится до того себя жалко, что я торопливо поворачиваюсь на бок, спиной к Рамилю, и прикусываю костяшки пальцев, чтобы не расплакаться. Он поначалу молчит, и я понятия не имею, что думать… Потом матрас прогибается. Я застываю, почему-то решив, что вот сейчас он меня обнимет, и все наладится, но ничего подобного не происходит

— Спи. Я пойду, пройдусь.

Шмыгаю носом:

— Ладно. Только недолго.

Смотрю на закрывшуюся за ним дверь. Чувствую вину, но не понимаю, на что бы он мог обидеться. Вновь поворачиваюсь на бок. Прикрываю глаза, заставляя себя уснуть. Но без Рамиля почему-то не спится, хотя, я думала, будет ровно наоборот.

Гадаю, куда он пошел. И что ему придется вытерпеть, если мать с бабкой еще не угомонились. Ясно же, что в одиночку Шакиров им противостоять не способен. Тогда зачем он вот так рискует?

Вряд ли же это ревность…

Хотя… Черт их поймешь — этих психов.

Со стоном зарываюсь носом в подушку. Кручусь с бока на бок еще какое-то время, но, к счастью, усталость берет свое, и я засыпаю.

Просыпаюсь от вибрации телефона. Сначала вообще не понимаю, где нахожусь. Перед глазами темнота. Чужая спальня. Огромная кровать. Запах прохладного мужского парфюма на подушке. А потом память услужливо вываливает на меня события последних дней, и я со стоном падают обратно.

Господи, ну и жизнь у меня пошла!

Телефон продолжает жужжать где-то под подушкой. С такой настойчивостью мне может звонить разве что мама. Кровь стынет в жилах… Половина седьмого утра. Что случилось?

— Да? — лепечу я, кубарем скатываясь с кровати, потому что рядом спит Шакиров, которого мне совершенно не хотелось бы разбудить.

— Спишь? — вместо приветствия раздается недовольный голос.

— Теперь уже нет.

— А чего голос такой? С бодуна, что ли?

Прикрываю глаза. Нет, ну вот как у нее получается за три секунды довести меня до нервного тика?!

— Мам, что случилось?

— Мне тут сорока на хвосте принесла, что кинул тебя твой богач.

Вздыхаю…

— Ну… Это правда, да. Мы с Артемом действительно расстались.

— А я тебя предупреждала!

Да уж… Как тут обойтись без этих избитых слов, и толку, что от этого мне только хуже? Кого это волнует?

— Что молчишь?

— А что тут скажешь?

— Да что угодно, Марина! Например, что ты думаешь делать дальше? Домой вертаться, я так понимаю, ты не планируешь? Понравилась столичная жизнь? Так на нее сколько денег надо!

— Много, да. Поэтому я нашла работу. Все более-менее налаживается, мам. Не переживай.

На том конце связи повисает давящая тишина, а потом до матери вдруг доходит:

— Постой. Ты хочешь сказать, что несколько лет жила с богачом и ушла от него с голой жопой?

Сжимаю телефон так, что немеют пальцы. Мне так больно, что просто не передать словами! Потому что… с голой жопой, да! Потому что все свободные деньги я тратила на них! Не с чего мне было откладывать на черный день. Да и не думала я, что он когда-то настанет. Глупо? Сейчас понимаю, что да. Тогда же я и представить не могла, что окажусь в такой ситуации! У нас со Свирским все было хорошо… Да просто прекрасно... было. И мне хотелось, чтобы моим близким тоже было полегче. Ну, и тратилась я на них. Да… Если это делает меня дурой — что ж…

— Ушла и ушла.

— Нет, ты мне объясни! — распаляется мать. — Чем ты думала? Нормальные бабы в таких ситуациях себе жизнь устраивают! Квартиры покупают! Салоны открывают, какой-то бизнес! А ты что?

— А я, очевидно, ненормальная, мам. Вам помогала… Вот и все богатства. У тебя все? Прости, я занята.

Обрываю вызов и растерянно тру виски. В глазах стоят слезы. И не проливаются лишь потому, что в них слишком много соли.

В себя меня приводит какой-то странный шорох. Оборачиваюсь.

Рамиль стоит в дверях. В черной футболке и спортивных штанах. С растрепанными волосами. И с таким сонным лицом, что мои слезы высыхают, а губы невольно растягиваются в слабой улыбке.

Господи. Ну почему он с утра еще красивее?! Что за напасть?

— Я тебя разбудила? Извини…

— Ничего. У тебя, походу, тоже те еще родственнички?

Смеюсь. Звук выходит немного влажным из-за так и не пролитых слез.

— Ну, знаешь! До твоих моим далеко. Они уже проснулись?

— Без понятия. Пойдем на разведку?

— Может, ну его?

— А как же кофе?

— Ну-у-у… Кофе — аргумент. Сейчас умоюсь только…

— Я думал, ты сваришь, — чешет в затылке Рамиль.

— Кофе в постель должен носить мужчина.

— Так мы ж вроде не в постели.

— Ты начни уже хоть с чего-нибудь. А там, глядишь, и до постели дойдет.

Ревность — отвратительное чувство. Особенно когда ты не имеешь на нее права.

Выхожу из спальни, потому что иначе просто свихнусь.

В доме тихо. Но после устроенного Мариной спектакля с «охами» и «еще-еще» у меня до сих пор в немного шумит в ушах, а член стоит как в те времена, когда я, пятнадцатилетний, открыл для себя мир порнушки.

Твою мать.

Спускаюсь вниз босиком. Открываю холодильник. Достаю воду. Пью прямо из бутылки, потому что плевать. Она еще его любит, да? Этого придурка. Даже после всего, что он сделал… Она. Его. Любит.

И это почему-то бесит меня сильнее, чем должно. Очевидно, потому что я не могу найти этому рационального объяснения. Нет, я понимаю, что люди не могут отключать по щелчку чувства. Но одно дело — понимать. И совсем другое — лежать рядом с женщиной, которую хочешь, как никого и никогда не хотел, и знать, что у тебя тупо ноль шансов, как бы старательно она не стонала в ухо.

Сжимаю бутылку так, что пластик противно хрустит.

Ненавижу чувство собственного бессилия.

Господи, да я самого себя ненавижу! Почему я ей так увлекся? Мало мне баб? Нет. Любая эскортница с радостью скрасит мое одиночество. А к иному формату я никогда не стремился, потому что территория чувств — моя Терра инкогнита, которой я вполне осознанно сторонился как раз для того, чтобы не чувствовать всего того, что чувствую, блядь, сейчас!

Сцепив зубы, перевожу взгляд на темное окно. За стеклом чернеет лес. Но я знаю, что где-то там, за елками, стоят наши недоделанные грядки. Которые будут напоминать о Марине, даже когда она свалит. И чтобы этого не допустить, мне хочется выйти туда прямо сейчас и все разрушить. Потому что ломать самому всегда легче, чем однажды обнаружить, что у тебя это отобрали.

Но она расстроится, если я так поступлю.

А мне не хочется, чтобы она расстраивалась. Даже если потом мне самому придется несладко.

Ощущение, что мне тесно в собственной шкуре, сводит с ума. Вспоминаю разруху на заднем дворе и неосознанно начинаю расчесывать руки. А поймав себя на этом, мысленно стону — да бля! Ну, какого черта? Ну, почему даже сейчас я себя накручиваю вместо того, чтобы взять от жизни хотя бы то, что само идет в руки?! В конце концов, сейчас-то она в моей постели, а не в постели долбанного Тёмочки.

Откинув назад пятерней волосы, закусываю щеку и достаю из кармана треников телефон. Найти этого мудака несложно. Пролистываю его профиль. К счастью, там нет фото с Мариной. Он предусмотрительно их удалил. А может, и вовсе не выкладывал с ней фотографий, с самого начала не желая себя компрометировать их связью.

Сощурившись, разглядываю его слащавую рожу в попытке понять, что для нее — красиво. Ну-у-у… Он — голубоглазый блондин. Если таковы ее вкусы — у меня ноль шансов.

Перевожу взгляд на свое отражение в темном окне и криво усмехаюсь. И дело ведь не в том, что я урод. Сейчас, конечно, я понимаю, что выгляжу неплохо. Знаю цену своему имени, костюму, часам. И вполне осознаю, что мне достаточно посмотреть на женщину определенным образом — и она сама сделает шаг навстречу. Но это осознание не отменяет того, откуда я родом.

А родом я из детства, в котором был нескладным толстым валухом с гноящимися прыщами и ощущением собственной неполноценности. Мать твердила, что внешность для мужчины не главное. Главное — дисциплина, интеллект и результат. И заставляла меня часами пересматривать партии чемпионов, будто надеясь, что это вобьет в меня ее слова намертво. Проблема в том, что мне было пятнадцать, а за доской сидели преимущественно взрослые мужики, которых женщины вряд ли хотели из-за их сицилианской защиты. Словом, это все было абсолютно бесполезно. И наверное, именно поэтому даже сейчас, когда я объективно давно уже не тот закомплексованный подросток, внутри меня все равно живет страх, что если убрать деньги, статус и имя — на меня никто не посмотрит.

Кроме Марины, которая, да, поначалу зацепила меня исключительно внешностью. Но потом-то я ее узнал поближе и понял, какая за этой внешностью глубина… Вот уж кому плевать на то, чего я достиг. Ей вообще, кажется, все равно, кто я... А я ловлю себя на том, что начинаю в этом нуждаться. Ну, то есть… нуждаться в ней. До нее я был практически неуязвим, а теперь словно без кожи. И это очень некстати. Потому что у меня на носу турнир в Дохе. И мне не то что кожа нужна. Мне хорошая такая броня не помешает!

Телефон в руке вспыхивает уведомлением от менеджера. Расписание уже утверждено. Вылет — в понедельник. Заезд в отель. Аккредитация. Закрытая пресс-конференция. Потом жеребьевка. Ну и сам турнир...

Медленно выдыхаю.

Для большинства людей шахматы — какой-то недоспорт. Извечный повод для шуточек. Иногда мне хочется взять таких умников за шкирку и показать, как на самом деле выглядит подготовка к серьезному турниру. Когда ты пашешь месяцами. Без выходных. Подчиняя подготовке всю свою жизнь. Сон по расписанию. Питание. Никакого алкоголя, потому что от него тупеешь. Вообще ничего, что могло бы как-то туманить мозг.

На высоком уровне шахматы — это война на истощение. Особенно когда твое имя чего-то стоит. Ты выходишь не против человека, а против многомесячной подготовки целой команды. Тебя изучают. Разбирают на атомы. Каждый твой шаг под лупой.

Я знаю шахматистов, которые перед турнирами неделями не разговаривают ни с кем, кроме секундантов. Потому что любая эмоциональная встряска бьет по концентрации. Любая привязанность становится помехой. А я тут… грядки строю. И думаю о женщине. Не высыпаюсь. Раздражаюсь. Ревную. Теряю контроль над собственными реакциями — и впервые за много лет не могу просчитать себя хотя бы на пару ходов вперед.

Бесит? Еще как. Но в то же время до меня, наконец, доходит, что никто не умрет, если я совершу ошибку. И от того, что я в кои веки даю себе на нее право, на меня, наконец, снисходит покой. Пусть… пусть мои планы идут псу под хвост, а вся моя идеально просчитанная жизнь превращается в хаос — это та точка, где я хочу находиться!

Возвращаюсь в кровать и долго пялюсь на спящую сном младенца Марину.

Что. Ты. Такое. А? Почему меня так на тебе заклинило?

Она спит на животе, согнув в колене ногу и уткнувшись носом в подушку. Длинные волосы разметались вокруг… В том числе попав и на мою подушку. И по идее, это должно вызвать во мне дискомфорт. Я же терпеть не могу, когда мне приходится с кем-то делить пространство. Даже в детстве, мотаясь по турнирам, я страшно психовал, если нас размещали так, что приходилось делить номер с соседом. Меня раздражали даже звуки чужого дыхания. А если бы я увидел вот так чьи-то волосы... Со мной бы, наверное, случилась истерика. Но сейчас я не испытываю негатива, о нет… Только непреодолимое желание… Придвинуться к ней ближе. Сжать в ладони округлую ягодицу, закинуть ногу, подгребая ее под себя. Уткнуться носом ей в шею.

Господи! Да что со мной вообще происходит?!

Засыпаю лишь под утро. И тут же ее телефон будит!

Злюсь, потому что мой режим летит к чертям уже второй день подряд, но когда вспоминаю, что тому виной, мгновенно сдуваюсь. Пусть! Пусть я расплачиваюсь за ее присутствие тяжелой головой и ощущением песка в глазах. Хрен с ним. Я ничего не хочу менять.

Притворившись, что все еще сплю, подслушиваю разговор Марины с… матерью? Хватает пары минут, чтобы вскипеть от услышанного. Господи, как знакомы эти все интонации и приемы! Хочется вырвать из ее рук телефон, выкинуть в окно и хорошенечко проблеваться.

Мариша уходит, продолжая оправдываться, а я, все же не выдержав, иду за ней.

— Я тебя разбудила? Извини…

— Ничего. У тебя, походу, тоже те еще родственнички? — сощуриваюсь я.

Маринка смеется. Только ее обычно звонкий смех больше похож на рыдание.

— Ну, знаешь! До твоих моим далеко. Они уже проснулись?

— Без понятия. Пойдем на разведку?

— Может, ну его?

— А как же кофе?

— Ну-у-у… Кофе — аргумент. Сейчас умоюсь только…

— Я думал, ты сваришь, — чешу в затылке.

— Кофе в постель должен носить мужчина.

— Так мы ж вроде не в постели.

— Ты начни уже хоть с чего-нибудь. А там, глядишь, и до постели дойдет.

Да-а-а? Серьезно, что ли? Кажется, я оказываюсь в кухне быстрее, чем она успевает моргнуть. Хмыкаю. Упираюсь ладонями в столешницу, чтобы перевести дух. Даже не заметив сидящей за столом бабушки.

— Доброе утро.

Оборачиваюсь.

— Доброе. Как вы? Все хорошо?

Отворачиваюсь к шкафчику. Беру банку с кофе и гейзерную кофеварку. Добавляю немного специй.

— Это риторический вопрос? Или ты правда хочешь услышать, что мы думаем по поводу скандальной выходки, что ты устроил?

Присоединившаяся к нам мать вздергивает тонкую бровь. Меня догоняют флешбэки из детства. Приходится напомнить себе, что она больше не имеет надо мной власти.

— Я хочу услышать, как вам спалось, — разжевываю очевидное.

— Отвратительно! — рявкает бабка. — Что ты творишь?! Привел в дом какую-то прости господи…

— Так! — повышаю тон. — Пожалуйста, давайте не будем…

— Нет, уж, мой дорогой! Будем! Еще как будем. Кто-то же должен открыть тебе глаза! — подпирает бока мать. — А я все думаю… Почему ты так от нас отдалился? У бабушки давление, а внучок даже не соизволил приехать!

— Бабушке семьдесят лет. У нее давление через день скачет. Если я буду кататься туда-сюда, мне некогда будет зарабатывать деньги ей на лекарства.

— Ах, вот как он запел! Нет, ты слышишь, мам?!

— Да-да… Понабрался! Интересно, от кого? Хамит. Дерзит матери…

Сжимаю пальцами край столешницы. Спокойно. Просто спокойно.

— Я не хамлю. Я прошу вас уважать мою личную жизнь.

— Личную жизнь… Рам, ты совсем дурак, я не пойму?! Да ей же одно от тебя надо. Ладно, я понимаю. Физиология… Вы мужчины, вам, может, правда нужна эта возня… Но зачем ее в дом тащить?! Неужели негде больше потрахаться?!

Я молчу. Потому что если открою рот сейчас — точно сорвусь. А мать мое молчание воспринимает как готовность прогнуться. Смягчившись и сбавив тон, она вновь начинает говорить со мной, будто я — умственно отсталый.

— Это ничего, сынок. Я все понимаю. И ты тоже понимаешь, что эта девочка тебе не пара. Да, такие мадам знают, чем брать успешных мужчин, но…

— Марина не попросила у меня ни копейки, — обрываю причитания матери. Снимаю кофеварку, принимаюсь разливать вскипевший кофе. А куда девать вскипевшую внутри злость?

— Пока не просила, — мгновенно парирует мать. — Рамиль, ты взрослый мужчина. Как можно не понимать элементарных вещей?! Прикинуться овечкой — раз плюнуть. А потом в один прекрасный момент — «Милый, я беремена!». И все, начинается: квартира, содержание, расходы…

— Вы по этому плану двигались, рожая Рамиля? — раздается от двери голос Марины. Я оборачиваюсь и мысленно чертыхаюсь, когда понимаю, что ее нарочито невинный вид не сулит ничего хорошего.

— Да ты… Да что… ты себе поз-зволяешь?! Сынок! — багровеет мать, натурально задыхаясь.

Я автоматически подаюсь вперед, собираясь разруливать очередную семейную катастрофу, но Марина меня тормозит. Подходит близко-близко, забирает чашку и, легко поцеловав в щеку, шепчет:

— Спасибо, родной. М-м-м… Мой любимый.

Глядя в ее колдовские глаза, машинально обхватываю рукой тонкую талию. Марина спокойно улыбается, поворачивается ко мне спиной, потираясь бедрами о случившийся в ее честь стояк. Не знаю, планировала ли она что-то такое в действительности, но если да — она знала, что делает. Я напрочь забываю о том, что хотел… сделать или сказать?

— Не слишком-то он сработал? — интересуется Мариша, глядя на мою мать.

— Ч-что? — с шипением переспрашивает та.

— Говорю, судя по тому, что вы растили Рамиля в одиночку, ваш план оказался туфтой?

— Да как ты смеешь?! — срывается мать, резко подаваясь вперед. — Хабалка! Шлюха! Да ты…

Маман подлетает к Марине, но я успеваю встать между ними раньше, чем мать — вцепиться ей в волосы. Стараясь не причинить боли, перехватываю ее за запястье, чтобы не допустить драки. С ума сойти! Дожили!

На кухне повисает тишина. Мать смотрит на мою руку так, будто не верит в реальность случившегося. Наверное, потому что никогда раньше я ничего подобного себе не позволял. Так ведь и она… не позволяла тоже.

— Рамиль… — выдыхает маман потрясенно. — Ты что, на ее стороне?!

Да бля! Нет, конечно. Это же моя мать. Но одновременно с этим я понимаю, что если не вмешаюсь, разочарую Марину. А я не хочу ее разочаровывать даже больше, чем не хочу волновать родительницу. Если это означает, что я занял Маринкину сторону, дерьмово, конечно, но… что уж. Гораздо больше я пожалею, если за нее не вступлюсь.

— Хватит, — тихо говорю я.

Мать как-то странно ведет рукой:

— Поверить не могу… — хватается за сердце. — Что ты… из-за какой-то девки…

У меня начинают ныть зубы. Я понимаю, что должен вмешаться, но у меня буквально не поворачивается язык. Хотя я и стараюсь… Стараюсь так, что на висках выступает пот. И даже начинает казаться, что я этого не вынесу и сдамся, когда чувствую, как Марина доверчиво прижимается лбом у меня между лопаток, чтобы в безопасности перевести дыхание. Это придает сил…

— Хватит, — добавляю металла в голос. Одной рукой обнимаю Марину, второй сгребаю свою чашку. И утаскиваю нас во двор.

Утро пахнет кофе и влажной землей. Прохладно… Я сижу на ступеньках дома и, поджав под себя ногу, наблюдаю за тем, как хмурый Шакиров кидает лопатой чернозем в короба. И да, даже с лопатой он выглядит абсолютно роскошно.

— Опять на меня пялишься, — бурчит Рамиль, не поднимая головы.

— Потому что у меня все еще есть глаза. Да и чем еще мне заниматься, когда ты запретил помогать?

Он правда так сделал! Сказал — это тяжело. Что тяжело? Кидать землю? Ну, да. Так и я не хрустальная.

— Можешь приготовить обед.

— О, нет. Мне нужно зализать раны после утренней битвы. Лучше я принесу рассаду.

Допив остатки кофе, плетусь в дом. Склоняюсь над первым ящиком и вдруг чувствую на себе чей-то недобрый взгляд.

— Это еще что? — интересуется Динара Александровна.

— Рассада. Хотите помочь высадить?

— Нет.

Ну, я так и думала. Равнодушно пожав плечами, дескать, не хотите — как хотите, подхватываю ящик и выношу на улицу. Судя по шороху гравия, эта мегера плетется за мной. Что ж. Ее ждет сюрприз.

Зайдя на наш огородик, ставлю ящик с рассадой поближе к грядке, которую Рамиль к тому моменту успевает заполнить землей больше, чем наполовину. С таким помощником работа спорится гораздо быстрее, чем могла бы. И хоть мне все еще сложно понять, на кой черт я в это вообще вписалась, меня переполняет благодарность за то, что он взялся помочь. Проходя мимо, зачем-то сжимаю его красивые пальцы. Шакиров впивается в меня взглядом.

— Рамиль, ты что вытворяешь?! — визжит где-то фоном «свекровь». Я облизываю губы, Рамиль зачарованно встряхивает головой, и мы синхронно оглядываемся.

— Ты с ума сошел?! — всплескивает она руками. — А эта твоя куда смотрит?!

— Меня зовут Марина, — в очередной раз напоминаю я. Однако мать Рамиля делает вид, что меня здесь нет.

— Посмотри на себя… У тебя все руки в земле! Как ты собираешься играть… такими руками?!

Шакиров переводит растерянный взгляд на свои чуть припыленные конечности. И бесстрастно констатирует:

— Я их помою.

Прыскаю в кулак, чтобы не усугублять ситуацию смехом. Хотя… Если честно, я же не знаю, какие там у них правила. Может, и впрямь — не дай бог, где-то увидят грязь?

Динара Александровна бросает на меня очередной ненавидящий взгляд, без проблем вычислив того, кто подбил ее сыночку к непотребствам. И еще сильнее заводится:

— Ты… Ты… Да у него же турнир через неделю! Рамиль… Ну… как так? Что ты творишь?! Я не понимаю! Ладно, она… Что с нее взять, но ты-то… — «свекровь» на полном серьезе начинает рыдать. — У тебя руки в мозолях! Ногти в траурных рамках… А если спина опять разболится, что ты будешь делать?! Ну, вот чем ты думал?

— Известно, чем, — присоединяется к нападкам непонятно откуда взявшаяся бабушка.

Чувствую себя максимально неловко. Закусив губу, кошусь на его руки. Так-то Динара Александровна, конечно, прилично сгустила краски. Но все же… И теперь ему не видать победы? И что теперь делать? Я не хочу стать причиной краха его карьеры. Не хочу, чтобы он меня возненавидел! А это случится. Может, не сразу, да, но со временем, обязательно!

Узнав Рамиля немного получше, мне нетрудно понять, почему он так болезненно относится к своим промахам. Для него проигрыш — не просто неудача, потому что вся его самооценка, похоже, завязана на том, выиграет он или нет! Да-да, это стремно, но он буквально измеряет собственную ценность цифрами. И если из-за меня он провалится в этой своей Дохе… У меня пересыхает во рту. Я даже примерно не представляю, как устроен шахматный рейтинг, но точно знаю, что второе место его не радует. А если и это не предел? Что если он рухнет ниже, и в этом будем виноваты лишь я да долбаная рассада?! Вот что тогда?

Мне кажется, я начинаю понимать, что такое паническая атака!

— Да все нормально, мам, — отмахивается Шакиров. — Мне на свежем воздухе лучше думается. А руки можно отмыть.

Я быстро отвожу взгляд. И опираюсь рукой о раскинувшееся над головой дерево…

— Правда, все нормально? — уточняю, бегая туда-сюда по его лицу внимательным взглядом. Рамиль удивленно моргает:

— Конечно. А с тобой?

— Я в порядке. Просто все это очень неожиданно. Я же не знала, что у тебя турнир.

— Не знала она, — фыркает Динара Александровна.

— Мама! — одергивает мать Шакиров, делая явные успехи в нелегком деле отстаивании личных границ.

— Ладно, — психует Динара Александровна. — Делайте что хотите. Пойдем, мам…

Через несколько секунд хлопает входная дверь, и следом за этим становится тихо-тихо. Слышно только задорное чириканье заливающихся в соснах птиц.

— И надолго ты уезжаешь? — решаюсь уточнить я.

Рамиль проводит ладонью по затылку.

– Недели на три.

— Почти на месяц, — не могу скрыть своего удивления. Ничего себе! Мы знакомы всего ничего. Но от мысли, что мы так надолго расстанемся, становится неспокойно.

— Это важный турнир? — уточняю я.

— Достаточно важный, да, — соглашается Рамиль и вдруг выпаливает: — Поедешь со мной?

— В Доху?!

— Ну, да.

Загораюсь от его предложения, потому что просто обожаю путешествовать! Может быть, потому, что до встречи с Артемом у меня совершенно не было такой возможности. Да я из нашего района выезжала от силы раз пять!

— Я не могу, — сникаю.

— Почему? Только не говори, что у тебя нет загранника.

— Загранник есть. А еще у меня есть работа.

— Увольняйся.

— Ну, да… — закатываю глаза.

— Я серьезно.

— Нет, Рамиль, это абсолютно исключено.

Наверное, я замечаю это излишне резко. Потому что Шакиров хмурится.

— Почему?

— Потому что я не могу так поступить с Ивой. Она меня очень выручила, когда я осталась у разбитого корыта! — всплескиваю руками я. — Я не могу просто взять и свалить без отработки!

Рамиль молчит, переваривая мои слова. Я вздыхаю.

— И потом, если я уеду, кто будет поливать наш огород? Или… Ты, наверное, не захочешь, да, чтобы я здесь жила в твое отсутствие?

— Не говори глупостей. Конечно, ты останешься. Но, может, все же можно что-то придумать? Отпуск там, я не знаю…

— Да не заработала я еще отпуск! Нет, Рамиль. Как-нибудь в другой раз.

— Ладно, — неожиданно легко соглашается Шакиров. — В другой, так в другой. Время пролетит быстро, — и вновь берется за лопату. Но тут уже не согласна я...

— Эй, постой. Может… — оглядываюсь на дом. — Ты правда занят, а я тут со своей рассадой. Если что — иди, занимайся своими делами. А здесь я и сама управлюсь. Тем более что ты уже здорово мне помог, и осталось совсем немного.

— Закидаю землю и пойду, — набычивается Рамиль.

Ну, раз он так, то кто я такая, чтобы спорить?

Сажусь рядом. Высыпаю на землю пакетики с семенами, решая важную задачу — куда и что сажать.

— А если по-нормальному уволиться? — вдруг возвращается к завершенному вроде бы разговору Шакиров.

— Я не буду увольняться, Рамиль, — терпеливо повторяю я.

— Почему? Это же явно не то, чем ты хотела бы заниматься.

— Возможно. Но проблема в том, что я до сих пор себя не нашла. И работа в клубе в данном случае — лучший вариант из возможных.

— Я просто не понимаю, зачем тебе в целом работать, если тебе это не нравится?

Ну, я даже не удивлена, что он не понимает… За него можно только порадоваться.

— Не обижайся, но в тебе сейчас говорит сноб. К сожалению, большинство людей ненавидят свою работу и ходят на нее лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

— Если дело исключительно в этом — я могу платить тебе зарплату жены.

Ох, какой же тяжелый он человек! Платить он мне собрался…

— Ну, да. А потом тебе надоест этот спектакль — и я окажусь на улице без работы и перспектив. Нет уж. Спасибо. Плавали — знаем. Я не хочу оказаться в настолько уязвимом положении еще раз.

Шакиров возвращается к лопате. А я подхожу к заполненному землей коробу и принимаюсь рыть траншею под высадку помидоров. Нам достались и так не самые сильные растения, а за два дня, что прошли, пока мы обустраивали огород, они окончательно сникли… Надо бы все хорошенько удобрить.

— А если я исключу… — опять подает голос Рамиль.

— Что именно исключишь? — недоумеваю.

— Уязвимость.

— Каким образом?

— Ну-у-у… Например, например, я мог бы закинуть на твой счет какую-то сумму на поддержание штанов, если мы вдруг расстанемся.

Сглатываю. Прикапываю корешок… Стираю рукой пыль со лба. Но сколько ни оттягиваю ответ — не могу понять, на кой ему это надо. Да и в целом…

— Рамиль, — шепчу, тайком оглядевшись по сторонам, — кажется, ты забыл, что мы встречаемся понарошку!

— Это можно в любой момент исправить.

Вздыхаю. И вновь отвожу взгляд, не в силах больше делать вид, что я не замечаю его интереса. Уже более чем очевидно, что в какой-то момент этот невозможный мужчина решил, что я вполне гожусь на роль его девушки. Зачем ходить далеко, да, когда такой вариант под боком… Я не соврала, что после предательства Артема у меня появились некоторые проблемы с самооценкой. Но все же я осознаю, что довольно привлекательна. А мужчины падки на красоту.

И если бы речь шла о каком-нибудь другом парне — простом, веселом, легком, эмоционально стабильном, я бы, может, даже попробовала. Но это же Рамиль! А у меня после Тёмы сломалась внутренняя навигация. Я больше не доверяю себе и своим чувствам. Я не уверена ни в одном своем даже самом простом решении, так как я могу решиться на подобную авантюру?!

Нет-нет, из этого точно не выйдет ничего толкового. Мы наворотим какой-нибудь лютой херни. Я вся в раздрае. А у него вообще психика как минное поле. Он может молчать часами, а потом вдруг посмотреть так, что у меня колени подкашиваются. Может быть нежным — и через секунду снова закрыться. Может ревновать к человеку, которого даже не знает. Зачем мне эти качели? Я не хочу втягиваться в чужие проблемы. В конце концов, меня хватает своих!

Плюс его мать. Это вообще отдельный вид извращения.

Видно, я слишком погружаюсь в свои мысли, потому что в какой-то момент Рамиль теряет терпение:

— Понятно. Я не в твоем вкусе.

— Да при чем здесь это вообще?!

— Значит, в твоем? — сощуривается, закидывая очередную порцию земли, излишне резво махая лопатой. Даже интересно, как он так лихо перевернул наш разговор с ног на голову?

— Ты, что ли, на комплимент напрашиваешься? — интересуюсь, бросив на него недоверчивый взгляд.

— Я хочу понять!

— Ладно. Окей. Ты симпатичный. И, в общем-то, совсем не такой придурок, каким показался при первой встрече.

— Вот уж спасибо.

— Нет, а что я могла подумать?! Ты даже не поздоровался!

— Не люблю пустых разговоров.

— И в целом людей, — тычу в него грязным пальцем. — В этом-то и проблема. Мы слишком разные. Нет, я согласна, какое-то время это можно не замечать, но рано или поздно наши различия станут проблемой.

— Зачем думать о том, что может никогда не случиться?!

— Потому что именно так устроен человеческий мозг! В целях безопасности мы неизбежно просчитываем будущее, а когда не можем этого сделать — начинаем психовать и тревожиться.

— То есть дело только в этом? А в целом… я тебе не противен?

Да блин! Мне его почти жаль. И я ненавижу себя за это чувство, потому что человеком, каким он себя сделал, впору гордиться.

— Ты мне не противен, Рамиль.

— Тогда давай на этом и остановимся.

Не глядя на меня, он откладывает лопату. И пробормотав что-то невнятное, уходит в дом. Вот. Вот, о чем я говорю. Шакиров даже этот разговор не вывез. Хотя сам же его и начал. Ну, или же он нарочно решил его не продолжать, оставляя мне шанс передумать. Не знаю, что хуже…

Да блин! Шмыгнув носом, высаживаю следующий кустик. И еще, и еще. Набираю воды, убрав подальше злосчастный шланг. Поливаю высаженную рассаду. Рою еще канавку. Засеиваю семена зелени. Сую махонькие луковки. Солнце медленно катится по дуге… В животе урчит. Интересно, мегеры что-нибудь приготовили? А если да, то накормили ли этим Рамиля? Или он все же смог отстоять свои пэпэ-принципы?

Особенно интересно в контексте его скорого отъезда. Он же не думает, что я останусь жить с ними под одной крышей?

К концу дня я чувствую себя героиней передачи «Выжить любой ценой». Спина отваливается. Ноги подкашиваются. А руки дрожат так, словно я не помидоры сажала, а разгружала вагоны с углем.

И что удивительно — в этот раз все происходило на абсолютно добровольных началах. Никто надо мной не стоял, нудя над душой, что я не выйду гулять, пока не соберу долбаного колорада с пары гектар картошки.

Так зачем это все? Я даже себе не могу объяснить. Возможно, во мне проснулись крестьянские гены.

Психанув, обещаю себе, что в следующем году — никаких огородов. В лучшем случае высажу какие-нибудь цветочки.

Так, стоп. В следующем году?!

Да ну нет!

Едва передвигая ногами, тащусь к дому. Только открываю дверь, в нос ударяет аромат выпечки, жареного лука и мяса. Ко всем прочим свалившимся на меня бедам добавляется обильное слюноотделение. Интересно, насколько я поступлюсь своими принципами, если отужинаю приготовленными «свекровью» харчами?

Прерывая ленивый ход моих мыслей, из гостиной доносится трагический женский вой:

— Ты разбил мне сердце-е-е!

Ух ты. Похоже, кое-кто прочно сидит на турецких сериалах. Вот тебе и аристократия. Вспоминаю, как эти две на меня накинулись, и с сожалением прохожу мимо кухни. Не буду я ничего есть — у нас контры.

В поисках Рамиля обхожу дом, но его нигде нет. Похоже, он уединился в своем кабинете. Интересно, а его матери с бабкой туда тоже заказан ход? Если так, то я готова ему аплодировать. Ну и что, что он прячется от этой парочки вместо того, чтобы выставить их за ворота? Это тоже какой-никакой протест.

Стараясь не отсвечивать, быстро поднимаюсь наверх. Горячий душ после такого дня воспринимается едва ли не божественным откровением. Упругие струи воды бьют по натруженным мышцам, заставляя меня стонать в голос от облегчения.

Господи. Как же я задолбалась! Натягиваю шорты, футболку, кое-как сушу волосы. Но мой голодный желудок урчит едва ли не громче фена, так что я быстро сворачиваюсь и плетусь в кухню.

— Я полюбил тебя с первого взгляда!

— Ложь! Ты спал с моей сестрой! — продолжается сериал.

Ну, ничего себе у людей проблемы! Может, у меня еще все не так плохо?

Взгляд цепляется за блюдо с пирогом. Золотистая корочка выглядит так аппетитно, мамочки. А еще же он явно мясной!

Секунд пять я честно пытаюсь противиться этому искушению. Но голод, как известно, не тетка...

— Ну и черт с вами, — бормочу обреченно и хватаюсь за нож. В меня много не влезет. Один ма-а-аленький кусочек. А потом думаю: какого черта? Позориться — так с размахом. И ни в чем себе не отказывая, отрезаю ломоть размером с кирпич.

Есть под надзором Динары Александровны я морально не готова, поэтому быстро хватаю добычу и удираю наверх. В комнате темно. Я бедром закрываю дверь, забираюсь на кровать с ногами, откусываю первый кусок, и тут слышу:

— В крысу хаваешь?

Да блин!

— Господи! — шиплю, хватаясь за сердце. — Ты ненормальный?!

Рамиль сидит в кресле у окна. В полумраке. В домашних штанах и черной футболке. На коленях ноутбук.

Комната Синей Бороды, значит, все-таки выпустила своего хозяина.

Шакиров смотрит на мой пирог. Я демонстративно откусываю едва ли не половину и принимаюсь с остервенением жевать. Рамиль смеется.

— Очень смешно? — бурчу я, прижимая тарелку к груди. — Между прочим, я весь день не ела.

— Эх, женщина. Где твои принципы?

— Пирог их здорово потрепал.

Шакиров фыркает в кулак. Господи. Он в целом очень красивый, а когда вот так смеется…

— Очень вкусно. Кажется, твоя мать выбрала нетривиальный способ меня умертвить. Смерть от холестерина будет такой же мучительной, как и долгой… Но ты все равно напиши на моем надгробии, что я пала в неравном бою с кулебякой.

Рамиль качает головой и возвращается к ноутбуку, но я замечаю, что уголок его рта все еще подрагивает. Чтобы опять на нем не залипнуть, утыкаюсь взглядом в тарелку.

— Наешь несколько килограмм. Подумаешь…

— Не-не-не, я сейчас сгонять буду, — сообщаю с набитым ртом. — У меня по плану кардио, — вру напропалую, поигрывая бровями. И вдруг выпаливаю: — Хочешь со мной?

Рамиль медленно поднимает взгляд от экрана, свет которого придает его лицу какой-то совершенно демонический вайб. В его глазах натурально отражается преисподняя!

— Кардио? — сипит он, облизнувшись, как Серый волк, — Почему бы и нет?

Не оставляя сомнений в том, о каком именно кардио этот пошляк подумал, Шакиров откладывает ноутбук и протягивает ко мне свои загребущие руки!

— Да я погулять хотела!

— Погулять? — недоуменно ведет бровью. Я подаюсь немного вперед и рявкаю, выпучив глаза:

— Да!

— По деревне?

— Почему нет?! Кажется, мы проезжали какой-то парк.

Зачем я настаиваю? У меня абсолютно нет сил гулять. После кулебяки — единственное, чего мне хочется, так это поспать. Тем более что завтра кое-кому на работу. Два выходных, которые пришлись на понедельник и вторник, пролетели как один миг, а я так и не отдохнула.

Рамиль кривится, проводит ладонью по заросшей шеке.

— Забудь, — пищу я, отставляя тарелку на тумбочку.

— Да нет, — возражает он спешно. — Я не против. Гулять так гулять. Пойдем.

Встает и, главное, мне руку протягивает! Откажусь — подумает, что я малахольная. Стараясь особенно не кряхтеть, сползаю с кровати.

— Только недолго. Мне завтра на работу. Кстати, отсюда ходит какой-то транспорт?

— Я тебя отвезу. Заодно и позанимаюсь, — заверяет Рамиль.

Так и идем, держась за руки, вниз по лестнице, когда нам наперерез выскакивает Динара Александровна.

— Вы куда это собрались на ночь глядя?

— Гулять.

— Какой гулять?! Время — девятый час. У тебя турнир, Рам!

— Мам, — устало прикрывает глаза Шакиров, — Мне тридцать лет. И мне не нужно спрашивать у тебя разрешения, чтобы пройтись!

— На улице похолодало. Всегда так перед Пасхой. Простынешь. Потом с температурой будешь играть? Или, может, у тебя вообще план отсидеться на карантине?

— Мы недолго, — миролюбиво обещаю я.

— Я с сыном говорю, — отмахивается «свекровь».

О-о-о. Ну... удачи, че.

— Я прослежу, чтобы Рамиль не бегал босиком по росе.

Шакиров закашливается, кажется, маскируя смешок.

— Пойдем, — быстро говорит он и, не слушая материнских причитаний, толкает дверь.

Его ладонь теплая и большая, пальцы уверенно смыкаются на моих. И моя рука ложится в нее идеально.

Динара Александровна что-то возмущенно выговаривает нам вслед, но дверь закрывается раньше, чем я успеваю разобрать хоть слово из ее пламенной речи. И хорошо. Как-то я устала от претензий этой несносной женщины. Расслабляюсь, лишь выйдя за ворота. На улице в самом деле прохладно. Лицо обдает свежим ветерком, пахнущим хвоей, черемухой и, как ни странно, печным дымом. Невольно начинаю дышать глубже... Кайф!

— Что? — спрашивает Рамиль.

— Пахнет дымком. Чувствуешь?

— Наверное, кто-то затопил баню.

— А у нас в деревне так осенью пахло, — делюсь я неожиданно всплывшими воспоминаниями. — У меня прямо флешбэк. — Прикрываю глаза, продолжая шагать вперед, и зачем-то в деталях ему их описываю: — Ранние сумерки, огород, наконец, убран, и в каждом домике затоплена печь. А ты идешь домой с гулек — счастливый, хотя руки замерзли и нос течет. И впереди вся жизнь!

— Да ты почти Бунин…

— Смейся-смейся.

— Я не смеюсь. Правда похоже.

— Ты читал Бунина?

— А что, это не круто?

— Да почему? Я поражена в самое сердце. Думаю даже, может, тоже перечитаю.

Рамиль фыркает. И это такое хорошее, мирное фырканье, что я довольно улыбаюсь.

Мы идем по улице. Поселок у нас небедный. Возле каждого дома установлены красивые фонари. Дорога широкая, и есть тротуар. Дома все подчистую за высокими заборами — один другого помпезнее.

— Ничего себе, — протягиваю я, разглядывая очередной особняк с балконами, арками и входной группой размером с сельский клуб. — Это что, частный дом или филиал ЗАГСа?

— Дом, конечно, что ты выдумываешь?

— Люди правда в таком живут? Там же, если мужа потеряешь, можно смело объявлять в розыск.

— Или отследить его по геолокации, — вносит свое предложение Шакиров.

— Хорошо, что у тебя домик поменьше.

Рамиль поворачивает голову.

— Почему?

— Я тебя даже в нем не нашла, — пожимаю плечами. — А уж в таком и подавно.

— Когда это ты меня искала?

— Когда пыталась понять, нужна ли тебе моя помощь, или ты своими силами от родни отбился.

Рамиль хмурится. Качает головой, но уголок рта снова дергается.

Погожий вечер, золотой свет фонарей, аромат цветущих садов и рука Рамиля в моей… Хорошо. Так спокойно и тихо, как давно уже не было. Значит, жди какого-то пиздеца, да? Ловлю себя на этой мысли и злюсь. Повторяю, что это просто дурацкие установки, которые в нас вбивают с детства. Что за счастье не надо платить, а если посмеешься — то вообще не факт, что поплачешь. Но избавиться от них, даже будучи человеком осознанным, очень сложно.

Задумавшись о своем, не сразу обращаю внимание на жалобный писк. Но тот становится громче, и я всё-таки настороженно замираю.

— Мяу-у-у…

— Слышал?

— Нет, — слишком поспешно отвечает Рамиль.

— Врешь.

— Марина…

— Там кошка.

— Еще бы, тут в каждом дворе, и не по одной!

— С этой что-то случилось. Она плачет.

Он смотрит на меня так, будто я только что сообщила, что умею разговаривать с грибами. Понятно. Эмпатии от Шакирова мне не дождаться.

Что ж… Высвобождаю руку и иду на звук. Рамиль обреченно вздыхает за спиной. Мяуканье повторяется. Уже ближе. За декоративными кустами у забора, рядом с мусорными контейнерами, шевелится что-то серое.

— Ой, маленькая…

Кошка оказывается вовсе не маленькой. Просто очень худой. И несчастной. Колтуны на серой пушистой шерстке намекают, что кисуля явно бездомная. Как только сюда забрела? Опускаюсь на корточки:

— Кис-кис…

Кошка бросает на меня совершенно несчастный взгляд и, жалобно мяукнув, ковыляет ближе, поджимая заднюю лапу. Господи… Да она еще и беременная.

Кошусь на Рамиля, пытаясь понять, обратил ли он на это внимание. Ведь если все-таки ее состояние от него не укрылось, у меня не будет шанса спасти блохастую.

— Ее надо забрать, — говорю я.

— Нет, — выдает Шакиров, не задумавшись ни на секунду.

— Рамиль…

— Нет, Марина.

— Она ранена.

— Можно вызвать службу.

— Какую еще службу?!

— Какую-нибудь. Я уверен, есть какая-то служба, которая занимается такими вопросами. Мы не можем притащить в дом блохастую кошку с улицы.

— Мы можем отвезти ее в ветеринарку. Где ее приведут в божеский вид и поставят прививки.

Я делаю глаза кота Шрека и складываю руки лодочкой на груди. Дескать, ну, пожалуйста, Рамиль! Кошка же медленно отступает, но далеко не уходит. Видно, сил у нее немного. Мое сердце сжимается.

— Иди сюда, моя хорошая… Ну иди, а? Мы тебя не обидим.

— Марина, не вздумай ее коснуться!

— Ее нужно отвезти к врачу.

Кошка жалобно мяукает. У меня с детства слабость ко всему брошенному, голодному и никому не нужному. Может, потому что я сама всю жизнь боялась оказаться именно такой.

— Марина, у меня турнир через неделю.

— А у нее лапка болит сейчас… Ну, давай, ты иди, а я такси вызову, — сдаюсь.

Рамиль проводит ладонью по лицу. Опять матерится под нос. Заметила я за ним такую привычку — материться в состоянии бессилия. Интересно, он это контролирует? Или это какая-то разновидность синдрома Туретта?

— Оно сюда в это время час будет ехать!

— Ну, а что мне делать?! Я не могу ее бросить, ясно?!

Я злюсь. Шакиров все сильнее нервничает. Готова поклясться, еще немного, и он сольется. Просто выставив нас обеих.

Что ж… Не могу его осуждать. Мне заранее было все про него понятно.

Осторожно протягиваю руку к кошке. Та нюхает пальцы и нерешительно потирается о них мордочкой.

— Рамиль, пожалуйста, — делаю последнюю попытку я.

— Нет. И даже не смотри на меня! Это не подействует, Марин. Я серьезно!

Точно? Моргаю. К счастью, глаза и правда подозрительно щиплет, и мне не приходится сдавать экзамен по актерскому мастерству, изображая слёзы… Те довольно органично скатываются по щекам.

Запрещенный прием? Да. Но я и близко не могу предугадать, как Рамиль на него отреагирует. Уж слишком он своеобразный.

— Она же замерзнет, — шепчу я. — И лапа у нее… Посмотри. Ну, пожалуйста. Мы просто отвезем ее к врачу. А потом уж будем решать, что с ней делать.

Шакиров послушно переводит взгляд с меня на кошку, кажется, примерно одинаково ненавидя в моменте и меня, и ее. Вновь чертыхается. С психом отходит, запрокидывая голову к черному небу. Растирает лицо руками. Боже мой… Да он в таком отчаянии, что я, кажется, даже на расстоянии чувствую, как нелегко ему дается эта борьба. И мне жаль его едва ли не больше, чем кошку… В какой-то мере он тоже болен.

— Ладно. Я на такси. А там погуглю приюты… — не выдержав напряжения, кричу ему вдогонку. Шакиров делает резкий жест рукой, отмахиваясь от моих слов. Пар клубами вырывается из его рта — так тяжело он дышит, из глаз сыплются молнии.

Ясно, что ловить здесь мне больше нечего. Он мне не помощник. Смирившись с этим, решительно протягиваю руки к кошке. Как тут он меня удивляет.

— В нее завернешь. Я схожу за машиной, — рычит, швырнув в меня снятой на ходу толстовкой.

Да?! Да! Улыбаюсь так широко, что щеки начинают болеть. И воплю ему вслед:

— Ты лучший.

— Нет. Я идиот. Если она поцарапает мне кожу в салоне…

— Поняла! Клянусь, я этого не допущу!

Рамиль кивает и стремительно удаляется. А я прижимаю теплый серый комок к груди, гладя огромное беременное пузо.

Я хочу лечь на сложенные на столе руки и умереть. А ведь еще даже не обед. Чувствую себя, будто снова вернулась в те времена, когда должна была совмещать учебу с работой официантки. Жизнь с Артемом меня разбаловала. Я отвыкла так мало спать. После вчерашней ночной поездки в ветеринарку и двух истерик — Рамиля и кошки, обернувшихся для меня от силы парой часов полноценного сна, я существую исключительно на кофеине, злости и силе воли.

А между тем произошедшее никак не отменяет моих рабочих обязанностей. Надо как-то шевелиться. Что-то делать.

Клуб живет своей обычной жизнью. В холле пахнет дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и деньгами. По мраморному полу цокают каблуки. Из тренажерного зала доносятся ритмичные звуки музыки. А из спа тянет эвкалиптом и влажным теплом. Мне бы сейчас туда… Отдохнуть как следует, немного расслабиться.

Но вместо этого я в третий раз перечитываю фамилию клиента в записи и никак не могу вспомнить, чего от него хотела — напомнить о тренировке или, напротив, перенести, из-за того что один из тренеров сломал руку и угодил на больничный.

Телефон вибрирует. Рамиль. Опять! Господи…

«Она поела».

Несколько секунд тупо смотрю в экран. Потому что на этот раз он удивительно немногословен. Как я и думала, следующее сообщение приходит буквально тут же:

«Совсем немного».

Потом:

«Это нормально?»

И две фотографии. Очевидно, до и после еды.

Господи.

Гамби сидит в коробке, явно сто раз пожалев, что мы вообще полезли ее спасать.

Невольно улыбаюсь, вспоминая, что кличку кошке придумал Шакиров. Я специально его к этому подтолкнула. Потому что безымянную кошку можно отвезти в приют и убедить себя, что поступил правильно. Но когда ты сам дал ей имя… вряд ли. Все же хорошо, что Рамиль слишком поздно разгадал мой коварный план.

Так вот, что касается клички, изначально Шакиров предложил назвать Гамби Гамбитом.

— Она появилась из ниоткуда, разрушила мою психику и заставила делать то, чего я не планировал. Что это, если не Гамбит? — возмутился моим искренним удивлением.

— Кто… — поправила я. — Ты думаешь, это мальчик?

— А что? Нет? — насторожился Рамиль, с еще большей опаской поглядывая на свернувшуюся клубком у меня на руках блохастую.

— Нет. Это девочка. — После этих слов Шакиров совсем уж разнервничался, поэтому я поспешила перевести тему: — Может быть, тогда Гамби? А что? Звучит! Гамби… Ты знаешь, что ты теперь Гамби? — поинтересовалась у кошки я, почесывая за ушком. Шакирова передернуло. Он оказался ужасно брезгливым. Возможно, он и сексом занимается исключительно в стерильных условиях.

А-а-а… Зачем я об этом подумала?

А главное, о чем я думала до? О кличке, кажется? Так вот, я полагала, что будет у нас какая-нибудь Дымка. Ну, или Сима на худой конец. Но Гамби тоже ничего. Необычно.

У нас? У нас, да?! Марина, куда ты, блин, лезешь?!

«Рамиль, я на работе».

Ответ прилетает мгновенно.

«У меня тоже полно дел!»

«Ну, так возьми и займись ими! Какого черта ты сидишь с кошкой в сарае?!»

Мне действительно это было сложно постичь, но, похоже, Шакиров оказался гиперответственным заводчиком. И как это вязалось с тем, что в дом Рамиль Гамби не пустил — я не представляю. Впрочем, сарай, в который мы заселили кошку, сейчас был обустроен лучше, чем некоторые съемные квартиры, в которых мне самой доводилось жить. Коробка. Плед. Переноска. Миски. Лежанка. Куча игрушек. Рамиль скупил, кажется, весь зоомагазин при ветеринарке.

«Она ушла в угол».

«И шипит».

«Мне кажется, она меня ненавидит».

Он абсолютно невыносим, но вместо того, чтобы разозлиться, я начинаю тихонько посмеиваться.

— Что? — улыбается Дина, видно, тоже заразившись моим весельем.

— Рамиль шлет фотки Гамби…

— Покажи!

— Сейчас.

Строчу Шакирову:

«Оставь ее. Я серьезно. Она выжила на улице, выживет и тут! Все. Не отвлекай меня».

И отправив ему сообщение, открываю фотографию Гамби и протягиваю Динке.

— Хорошенькая. Может, мне тоже кого-нибудь завести? — вздыхает та.

— А разве в съемной можно? — удивляюсь.

— Да там так все запущенно, что кошка вряд ли сделает хуже.

— Это правда. Но ты все равно уточни, чтобы не было неприятностей. А котенка я тебе выделю. Гамби вот-вот родит.

— Не знаю, как ты втянула в эту авантюру Шакирова, — тихонько замечает напарница.

— Сама в шоке, — соглашаюсь с Диной и с тяжелым вздохом все-таки набираю номер клиента, чтобы предупредить того о переносе тренировки.

Кое-как дотягиваю до обеда, на который решаю не ходить — поев, я точно усну прямо за стойкой. Вместо этого варю себе двойной эспрессо, под который очень кстати приходится шоколадка от охранника, зашедшего к нам поболтать.

— Все, Вить, — посмеявшись над очередным анекдотом, машет руками Дина. — Сгинь, нас уволят — развели балаган.

— Некому увольнять. Ива с Матвеем весьма занята… — замечает Виктор, склонившись над стойкой, похабно поигрывая бровями.

— Ой, рассказывай… — отмахивается Дина.

— Да я тебе зуб даю, Мат ее прямо там чуть не оприходовал! — на весь холл «шепчет» Витя.

— Да ла-а-адно! — тут уж я округляю глаза. — Не стала бы Ива с женатым! Ей самой изменил этот ее… — мнусь, к тому времени уже позабыв, как звали бывшего нашей шефини.

— Стала бы — не стала. Я своими глазами видел. Их еще его дочь застукала! Бедная девчонка. Расскажет матери — будет скандал.

Растерянно переглядываемся с Диной, как вдруг…

— Вы тут охренели, или что?! — рявкает Ива.

Ну, как так?! Почему я все время попадаю впросак перед этой женщиной? Вскочив, начинаю суетливо перебирать бумажки:

— Ива Самуиловна! Вот тут вам оставили подписать…

Но какой там! Ива все прекрасно расслышала. И не собирается спускать это дело на тормозах.

— Витя, я за что тебе плачу? — сощуривается она.

— Да я же… Работаю, вотНачало формы.

— За такую работу ты у меня на улице с волчьим билетом окажешься! Ладно, я. У нас тут клиенты какие... О них ты тоже языком чешешь? Ты не в себе? Забыл, что подписывал документ о неразглашении?!

— Так я же… — мямлит Виктор.

— Что ты, я слышала! Марина, у тебя, кажется, испытательный срок?

Так-то да. Приуныв, вспоминаю о том, что лучшая защита — это нападение.

— А что я? Я вас защищала!

— Меня не надо защищать! Я ничего плохого не сделала.

— Ну, я же так и сказала…

Ива обводит нас злым и очень-очень разочарованным взглядом.

— Всем выговор. Девочки — минус пятьдесят процентов премии. А ты… Минус сто, Вить.

Ну, заслужили, че. Удивительно, что нас с работы не выкинули. Лично я не уверена, что будь на ее месте, проявила бы благородство. Уныло пожимаю плечами, и тут…

— Доброе утро, — здоровается… Шакиров, ослепительно улыбаясь. — Марина, — добавляет, пройдясь взглядом по прикрепленному на моей груди бейджику.

Вот же мстительный гад, а?!

— Д-доброе.

— Хорошего вам дня, Марина.

Прикалывается он, что ли?! Хорошего…

Зло гляжу ему вслед. Ива губу закусывает. Наше противостояние с Рамилем для нее не секрет. Сколько раз она меня предупреждала, что вытурит меня с работы, если я буду продолжать его подкалывать?! А теперь она, небось, думает, что Шакиров меня уделал. Чего шефиня не знает, так это того, что с недавних пор мы с ним спим в одной кровати! И хорошо, что не знает, конечно…

— Уф, ну мы и попали! — причитает Дина, когда все расходятся. — Взялся же этот Витька на нашу голову! Вот и как мне теперь выкручиваться? Пятьдесят процентов — это же до хрена.

— Да не говори, — возмущаюсь я. — У этого придурка говно не держится, а нам выгребай.

— Тебе-то что? Ты с Шакировым.

— Т-с-с-с! — делаю страшные глаза. — Лучше давай работать. А то мы уже наговорили…

И я работаю. Следующий час почти без происшествий. То ли кофе помогает, то ли ударная доза кортизола бодрит — не знаю. Даже удается на какое-то время забыть о Рамиле. Хотя интересно, почему он все-таки приехал в зал, если сам же отказался от этой мысли после наших ночных приключений с Гамби.

Только вспоминаю Шакирова, как у меня звонит телефон.

«Зайди в нашу кладовку».

Хмурюсь. Нашу? Нет, ну нормально вообще?

«Зачем?»

Ответ приходит почти мгновенно:

«У меня проблема».

Сердце неприятно дергается. Ну, что опять?!

— Дин, я на минуту, — бросаю подруге и, не дожидаясь ответа, выскальзываю из-за стойки.

В коридоре тихо. При желании расслышать можно разве что легкий гул вентиляции и доносящуюся из зала ритмичную музыку. Подхожу к ведущей в подсобку двери и тихонько скребусь, обозначая, что это я, на случай… Ну, не знаю. Если он голый. И только потом захожу в полутемное помещение. Моргаю, чтобы привыкнуть к темноте, и тут же оказываюсь прижатой к стене.

— Эй! Что ты…

Договорить мне не дают. Затыкают рот поцелуем. Да таким жарким, что у меня моментально подкашиваются колени.

— Ты с ума сошел?! — шиплю в губы Рамиля, пытаясь как-то исхитриться, чтобы его оттолкнуть.

— Нет, — целует в скулу. — Я в себе. — Ладонь Шакирова скользит под мой форменный пиджак, обжигая прикосновением кожу. — Просто мне нужна сатисфакция. Сейчас же.

Я ошарашенно моргаю.

— За что?!

— За все, во что ты меня втянула.

И он снова меня целует. Жадно и глубоко. Теплый язык скользит по моему, зубы прихватывают дрожащие губы…

— Разве не предполагалось, что силовая вытрясет из тебя дурь? — хнычу, откидываясь затылком на стену, чтобы открыть ему лучший доступ к шее.

— Угу. Как видишь, не помогло.

Рамиль берет меня за руку, опускает на свой пах и одновременно с тем легонько кусает меня за горло. Я завожусь мгновенно, я дрожу, по моей коже бегут мурашки... Господи. Господи. Господи… Рамиль пахнет кофе, знакомым парфюмом и животной похотью.

— Весь день у меня из головы не выходишь.

— Это потому что ты спал два часа.

— Нет.

Его ладонь скользит ниже по моей спине. Он так тяжело дышит, что и дураку понятно, как же сложно ему себя контролировать. Страшно ли мне? О, да. Хочу ли я, чтобы он остановился? Не знаю… У меня дрожит каждая клетка, а по позвоночнику течет ток…

Отвоевывая себе немного свободы, шумно втягиваю воздух. Медлю несколько секунд, бегая глазами по его заострившемуся лицу. И сама ловлю его губы. Рамиль выстанывает мне в рот:

— Ты специально это делаешь, да?

— Что именно?

— Доводишь меня.

— Я?! Это же ты меня позвал! — спорю с ним между поцелуями.

— Да. Точно.

И я тону… В том, как он меня целует. Будто настолько долго этого ждал, что в нем вообще не осталось терпения. Будто каждое прикосновение до этого было лишь жалкой репетицией происходящего сейчас. Хочу его. Вторю его сорванным шумным вдохам. И целую в ответ, целую, целую…

Рамиль одной рукой зарывается в волосы, заставляя запрокинуть голову, а другой проникает под резинку моих форменных брюк. Смотрю на него во все глаза, когда его пальцы начинают скользить по моим чувствительным складочкам. Ничего сексуальнее этих гляделок в моей жизни, кажется, не было. Я пропадаю в беспросветной темени его шальных глаз.

Когда между поцелуями он касается губами уголка рта, щеки, виска — будто неосознанно пытается запомнить меня всю, мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалась. А еще почему-то очень хочется плакать.

Происходящее между нами совсем не про физиологию. А ведь как бы проще было, если бы всему виной была банальная похоть. Здесь же все гораздо глубже. Или так кажется, потому что его пальцы уже тоже очень… очень глубоко? И это хорошо. Так хорошо, что хочется отплатить ему хоть чем-то. Неудобно — жуть. Но я умудряюсь как-то исхитриться и тоже его ухватить…

— Господи…

Он большой. И абсолютно готовый. Беззащитно подрагивает в моей руке. Осознание, что кто-то может тебя хотеть так, доводит до финала быстрее, чем самые откровенные ласки. Рамиль вздрагивает в последний раз в моей ладони, зрачки расширяются, поглощая собой окоем радужки, и утаскивают меня за собой. Я вскрикиваю, с остервенением сжимая его руку бедрами. Шакиров отвечает мне плотоядной улыбкой.

Закусив губу, утыкаюсь лбом в его плечо и дрожу, боже мой, как я дрожу… Мы как два подростка!

— Все? Успокоился? — усмехаюсь, не зная, куда деть глаза.

— Не. Похоже, все только хуже стало. Дома разберемся…

Прежде чем вернуться на рабочее место, забегаю в туалет освежиться. И вот там меня накрывает, да… Осознание: что я творю?!

Обхватив руками край раковины, до боли вглядываюсь в собственное отражение в зеркале. Волосы растрепаны. Губы опухли. Глаза шальные. На шее — подозрительное розовое пятно. Неплохо бы его замазать тональником. Но где его взять?!

Боже мой, зачем я это позволила?

Нет, одно дело — флиртовать. Подкалывать друг друга. Даже спать в одной постели, имея четкие договоренности не заходить за…

Но то, что происходит сейчас — это уже за гранью. Нас занесло. И продолжает на бешеной скорости тащить дальше! Куда?! Без понятия. Но ведь вряд ли же мы хорошо кончим?! Ой, вряд ли…

Не узнаю себя. Просто не узнаю. Я же всегда была осмотрительной. Я из тех людей, которые семь раз думают, прежде чем сделать шаг. Я привыкла все просчитывать: вертеть ситуацию так и эдак, искать подвохи, прикидывать последствия. Да я даже когда универ бросала, все как следует взвесила, и только убедившись, что приобрету больше, чем потеряю, забрала документы. Тут же… Стоит Шакирову посмотреть на меня этими своими глазами — и все. Я пропадаю.

Возвращаюсь за стойку на подкашивающихся ногах. Рабочий день вот-вот закончится. Уже пришли наши с Диной сменщики. Мне бы радоваться, но учитывая, что Рамиль обещал продолжение…

— Боже, Мариша, сделай с собой что-нибудь! — шипит Дина, протягивая мне пудреницу. — Чем ты занималась? Хотя нет. Молчи. Я ничего не хочу знать. — И, противореча сама себе, добавляет: — Это тебя так Шакиров помял?

— Нет, блин. Охранник Витя.

— Фу.

— Вот и я о том же!

Дина начинает ржать. Толкает меня локотком под ребра:

— И что? Судя по твоему виду, он прям хорош.

Никак ее слов не комментирую! Просто со стоном опускаю голову на скрещенные на столе руки. Судя по Динкиному хихиканью, тем самым подтверждая ее догадки.

— Вот кто бы мог подумать, да? — посмеивается эта дурочка. — Хотя он симпатичный. А фигура — м-м-м.

Не соизволив выпрямиться, отвешиваю Динке шлепок. Я ревную, что ли? Только этого не хватало. В ушах звонко хлопают красные флаги… Целые гирлянды красных флагов, ага. Ревность. Собственничество. Нездоровая тяга к человеку, которого я знаю без году неделю. Куда это, блин, годится?! Да никуда. Я все понимаю! Но когда Динка начинает рассуждать о том, какой у Шакирова пресс, я едва удерживаюсь от того, чтобы не запустить в нее пудреницей. А потом и себе хорошенечко навалять! Потому как… Ну, правда, куда я лезу?! Там же…

Проблемы с доверием? Есть.

Эмоциональная закрытость? Пожалуйста.

Гиперконтроль? Ха! Да я шагу без него не ступлю, стоит Рамилю понять, что я тоже в него вкрашилась.

А мать, которая до сих пор считает себя главным человеком в его жизни?

А неспособность нормально говорить о чувствах?! Да он скорее шахматную доску сожрет, чем ими поделится!

Да Шакиров запросто может выступать в качестве наглядного пособия по нездоровым отношениям. Тогда почему меня так к нему тянет? Почему при мысли, что вечером я опять его увижу, у меня внутри все начинает мелко-мелко дрожать? Почему я уже сейчас думаю о том, как он меня поцелует? И о том, что последует дальше?

Боже. Нужно с этим заканчивать. Во что бы то ни стало заканчивать, да. Пока не поздно.

На парковку выхожу с ощущением человека, добровольно идущего навстречу смерти.

Шакиров ждет меня на стоянке. Стоит возле машины и что-то листает в телефоне. Услышав шаги, поднимает голову. От его взгляда мне становится горячо. И все здравые мысли мигом из головы выветриваются.

Господи, да что со мной происходит?!

— Чего? — не выдерживаю я.

— Ничего.

— Говорила же, что не хочу, чтобы в зале знали, а ты меня караулишь.

— Могу отъехать, — сощуривается Рамиль.

— Да ладно уже, — бурчу я. — Но на будущее запомни. Нам нельзя встречаться с клиентами.

Быстро юркаю на пассажирское сиденье. После вчерашнего здесь я уже как у себя дома. Устраиваюсь поудобнее. Пристегиваюсь. Взгляд невольно цепляется за лежащую на коробке передач руку. И конечно, тут же вспоминается, где еще той удалось побывать.

Мучительно краснею. Как понять, где вообще заканчивается нормальное влечение и начинается катастрофа? Рядом с Рамилем эта граница так незаметна… Вспоминаются картины экспрессионистов, где издалека вроде все четко, а подойди поближе — так ничего не понять. Вот вроде бы еще есть черта, а вот — уже нет.

Всю дорогу напряженно молчу, время от времени ловя на себе настороженные взгляды Шакирова. Тот, похоже, не зная, чего от меня ждать после случившегося, решает пока взять паузу.

Дом встречает нас светом в окнах и голосами, доносящимися из гостиной. Турецкий сериал продолжается. Я оставляю сумочку на консоли.

— Гляну, как Гамби.

Рамиль что-то бурчит мне вслед, но я делаю вид, что не слышу. Прохожу через двор. Толкаю дверь в сарай. Гамби нигде не видно, но по звукам я понимаю, что она возится в своей коробке. Подхожу ближе… Гамби часто дышит. Вскакивает, принимаясь копать подстилку. Ложится. Снова встает. О-о-о, нет. Только не сегодня!

— Чего это она? — хмурится Рамиль. Оборачиваюсь. Мажу по его настороженной физиономии чуть виноватым взглядом и снова возвращаюсь к кошке. — Марина! Может, ее надо к врачу? — продолжает допытываться.

— Да нет. Она и сама родит, — бурчу, почесывая не находящую себе места Гамби за ушком. В деревне у нас было сразу несколько кошек. И каждая приводила котят. Я столько раз присутствовала при котячьих родах, что нисколько не сомневаюсь — природа возьмет свое. Но меня немного беспокоит тот факт, что, судя по возрасту, обозначенному ветеринаром, для Гамби это все происходит впервые.

— Чего? — задыхаясь, переспрашивает Шакиров. Вскидываю взгляд. Вот же… Бедный.

— Сама. Родит.

— Это такая шутка? — все больше нервничая, уточняет Рамиль.

— Да нет же. Действительно началось.

Кажется, Рамиль с трудом борется с желанием меня придушить. К счастью, меня спасает начавшая тужиться Гамби.

— О господи, — шепчет Шакиров таким тоном, будто рожать сейчас предстоит ему. Это так смешно… И одновременно с тем трогательно. Я видела его разным за время нашего знакомства, но в такой панике я вижу его впервые.

— Да не переживай ты. Это естественный процесс!

Явно сомневаясь в моих словах, Шакиров бросает на меня очередной панический взгляд. Облизывает губы. Просовывает руки глубже в карманы. И перекатывается с пяток на носки.

— Я сейчас пригоню машину. Ее нужно отвезти в роддом, — в конечном счете решает он.

Господи. Роддом. А потом, видимо, в санаторий.

Закусываю губу. В груди становится горячо-горячо. Рамиль такой невыносимо трогательный в этой растерянности. Такой невозможно родной. И смешной немного. Боже, да у него лицо человека, которому сообщили, что он внезапно стал многодетным отцом. Такое же обескураженное и напуганное.

— Боюсь, роддомов для кошек не существует.

— Тогда поехали в ветеринарку! Чего ты расселась?! Скорей…

Мамочки. Ну, вот что он за истеричка?

— Она прекрасно родит сама.

— А если нет?!

— А если нет, мы поможем.

— Мы?!

Нет, это решительно невозможно! Я все-таки начинаю смеяться. Сначала тихонько, но потом…

— Приди в себя! — рявкает Шакиров.

— Прости. Я, как ты, наверное, помнишь, из деревни. У нас к этому гораздо проще относятся. Даже немного дико, что кто-то может так бурно реагировать на кошачьи роды.

В ответ на мои слова Рамиль непонимающе моргает. О, да господи!

— Просто расслабься, а? — предлагаю так мягко, как только могу.

— Ты серьезно?

— Более чем. А еще лучше займись своими делами.

Понятно, что толку от него сейчас не будет. Так пусть хоть не мешается. Гамби снова жалобно фыркает.

— Тш-ш-ш… маленькая…

— Почему она так тяжело дышит? — истерит за спиной Рамиль.

— Потому что рожает.

— Это я уже понял!

Рамиль проводит рукой по волосам. И начинает расхаживать по сараю. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Я наблюдаю за этим секунд десять.

— Ты меня нервируешь.

— Ей больно?

Ох… Его беспокоит то, что кошечке больно, а он ничего не может сделать? Разве это не переворачивает все мои представления о нем? Тут уж и я теряюсь.

— Рамиль… — замечаю сипло.

— Что?

— У тебя с собой сигареты? Давай покурим.

— И бросим ее здесь?!

— Да. Поверь, это может длиться еще очень долго. И мы только мешаем.

Вижу, что он категорически не хочет покидать Гамби! Но ведь и находиться здесь он явно не хочет тоже. Вот же упрямец!

Рамиль собирается с силами, хочет что-то ответить, но в этот момент Гамби вдруг напрягается. А я подаюсь вперед.

— Так. Похоже, все случится чуть раньше, чем я ожидала…

Шакиров замирает, кажется, перестав дышать. Следующие несколько минут проходят как в тумане. Гамби мается. Я осторожно глажу ее по шерстке, Рамиль молча стоит рядом. Такой напряженный, что мне кажется, если его сейчас тронуть, он рассыплется. И синий-синий…

— Дыши…

— Да, дыши, — кивает, вторя моим словам.

— Я это тебе говорю, — фыркаю. Шакиров непонимающе хлопает глазами и, все же опомнившись, делает глубокий судорожный вдох. Как раз когда появляется первый котенок. Маленький. Мокрый. Пищащий.

— Пиздец! Это пиздец что такое… — выдыхает Шакиров. И честно, я не знаю, кому помогать. Котенку, кошке, или ее хозяину. Столько неприкрытого страдания в его голосе. Столько… священного ужаса.

— Знаешь че, Рамиль, ты к жене на роды лучше не ходи…

Улыбаюсь, помогая малышу скорее раздышаться. Ладно, вообще-то это, и правда, чудо.

Шакиров мои слова пропускает мимо ушей. Он вообще как будто бы в полуобмороке — глаза стеклянные, губы белые-белые. Хотя он сам немного порозовел.

— Что нам делать? — зачарованно повторяет он. — Нам точно надо что-то делать.

— Не лезть. Гамби сама справится. Смотри, как у нее хорошо получается…

И тут, о чудо! Гамби действительно приходит в себя и начинает вылизывать малыша.

— Он живой? — шепотом спрашивает Рамиль.

— Да. И с ним все хорошо.

Шакиров отвечает мне очередным недоверчивым взглядом.

— Я не вру! Сам посмотри…

Рамиль смешно вытягивает шею вместо того, чтобы подойти.

— Не бойся. Подойди поближе.

— Я не боюсь, — заявляет он, боязливо опускаясь рядом со мной на корточки. Внимательно разглядывает котеночка и выносит довольно неутешительный вердикт: — Какой-то он страшненький.

— Все новорожденные страшненькие. Ты детей-то новорожденных видел?

Ответить Рамиль не успевает, потому как Гамби снова начинает беспокойно метаться. Второй выходит без проблем. Но так стремительно, что мне становится не до Рамиля. А вот с третьим что-то не так. Он идет тяжело. Слишком долго. И медленно.

— А я говорил, что надо к врачу! А ты — сама-сама… — психует Шакиров.

— Помолчи.

Осторожно беру полотенце. Присаживаюсь ближе. Гамби жалобно мяукает и пытается отползти.

— Тш-ш-ш… маленькая… сейчас…

— Может, все-таки врача, а?!

— Поздно уже.

— В смысле поздно?!

— Рамиль! Вот просто заткнись, я тебя прошу!

Он замолкает. Но я буквально чувствую, как его трясет. И это очень заразно, знаете ли. Особенно в настолько ответственный момент. Так переживать из-за дворовой кошки может либо абсолютно сумасшедший человек, либо очень хороший. И, кажется, Шакиров сочетает в себе оба варианта.

Осторожно помогаю котенку. Очень аккуратно. Медленно. И через несколько мучительных секунд маленький мокрый комочек, наконец, оказывается у меня в ладонях. Аккуратно массирую крохотное тельце без признаков жизни.

— О господи… — выдыхает Рамиль. — Твою мать…

Тычу Гамби носом в новорожденного, потому что два других, кажется, вполне освоились. Та послушно принимается вылизывать своего задохлика. И малыш начинает вроде бы оживать. С сожалением понимаю, что он все равно не жилец. Но попробовать… попробовать-то стоит?!

Помогаю кошке. Вставляю мелкому сосок в рот, пока Шакиров коршуном кружит над лежанкой.

— Что? — бормочу я.

Он качает головой. Проводит трясущейся рукой по лицу. И вдруг тихо выдает:

— Ты… как вообще это сделала?

— В смысле?

— Ну… Это же надо знать, что делать. Я бы так не смог.

— Да тут много ума не надо. У меня в детстве много животных было. Один из немногочисленных плюсов жизни в деревне.

Напряжение, наконец, отпускает. Гамби старательно вылизывает третьего малыша. Котята копошатся у нее под боком. Я чуть переношу вес и заваливаюсь на задницу. М-да, это было напряженно даже для меня. А Рамиль и вовсе выглядит так, будто пережил самое сильное эмоциональное потрясение в своей жизни. Впрочем, не удивлюсь, если так и есть.

— Ты как? — осторожно так у него спрашиваю.

Рамиль медленно переводит взгляд с котят на меня. И очень тихо признается.

— Мне кажется, я сейчас поседел.

— Нет, — улыбаюсь. — У тебя все те же прекрасные волосы.

— У меня прекрасные волосы? — оживляется Шакиров. Я закатываю глаза. Ну, раз его озаботила собственная внешность, значит, все не так плохо.

Мне кажется, после сегодняшней ночи я уже никогда не смогу смотреть на Марину как раньше. Хотя, если честно, я и раньше-то смотрел на нее совсем не так, как стоило бы. Но сейчас… Сейчас это вообще какой-то другой уровень. После всего случившегося Марина стала для меня в один ряд с божествами. В конце концов, только небожители могут совершать чудеса и даровать жизни.

И на фоне этой богини сам себя я ощущаю как никогда земным…

Это для Марины в произошедшем нет ничего такого. Кошка рожала — кошке помогли. Котенок не дышал — она его оживила. Делов-то. А я… Я просто стоял рядом и ничего не мог. Меня буквально выворачивало от беспомощности и какого-то совершенно священного трепета от соприкосновения с чудом.

— Рамиль, ты почему не идешь ужинать? — раздается за спиной голос матери. Марина напрягается, сворачивает испачканную черт его знает чем пеленку и осторожно расстилает новую, естественно, невольно привлекая внимание матери к содержимому котячьей лежанки. Матери хватает ровно трех секунд, чтобы оценить происходящее и прийти в ужас.

— Боже мой… — выдыхает она. — Это еще что такое? Рамиль!

— Это наша кошка. И она только что родила. Вы могли бы не кричать? Это ее пугает, — отвечает вместо меня Марина.

— Кошка?! Рамиль… Сынок… Откуда у тебя взяться кошке?!

— Мам, ну что ты на ровном месте делаешь трагедию? Взялась и взялась.

И да. Я почти смирился с тем, что она будет жить с нами, еще до того, как выяснилось, что одной кошкой дело не ограничится.

Только теперь доходит, что Марина об этом знала. И спецом ничего не сказала. Вот же зараза, а?! Провела меня?

— Вообще-то у меня аллергия! — мать прижимает ладонь к груди. — А тут целый выводок!

Марина тихо закатывает глаза. У меня начинают ныть зубы — столько обреченной усталости в этом жесте.

— А если блохи? Или какая-нибудь инфекция? Нет-нет, сынок. От них нужно избавиться.

Мать делает шаг к коробке, но тут же замирает, наткнувшись на Маринкин убийственный взгляд.

— Есть же какие-то приюты, я не знаю… — немного смягчает риторику. — В доме этого быть не должно.

Гамби, будто понимая, что ее судьба решается прямо сейчас, настороженно поднимает голову. Марина это замечает и машинально поглаживает ту между ушей, продолжая смотреть исключительно на меня. Она ждет, что я их отстою, да? Дерьмо. Меня бросает в холодный пот. Губы немеют. Но, тем не менее, я едва слышно замечаю:

— Ну, это мне решать.

Мать сводит брови над переносицей, глядя на меня с таким искренним недоумением, будто я вдруг заговорил на каком-то совершенно ей незнакомом наречии.

— Что решать?

— Кто будет жить в моем доме.

Глаза родительницы расширяются, выдавая искреннее непонимание и досаду. Она явно не ожидала, что в этой ситуации я выступлю с Мариной единым фронтом, и просто не знает, как быть.

— Рамиль…

С детства знакомый тон… Я морщусь, но так и не отрываю взгляда от Марины. «Ну же… Дай знать, что все не зря!» — безмолвно требую я. И надо же, Марина чутко улавливает мой посыл. Почесав котенка по животику, она задирает ко мне лицо и мягко улыбается. Давая мне возможность немного перевести дух.

Так, да. Уже хорошо.

— Это наша кошка. Все, — спокойно произношу я.

— Да ты же постоянно в разъездах! Кто будет с ней возиться? Эта девушка?

— Как вариант, — отвечаю я. — А если нам нужно будет уехать вместе, мы что-нибудь придумаем.

Во взгляде Марины мелькает удивление, которое она, впрочем, быстро прячет.

— Ну уж нет. Это никуда не годится!

— Если вас с бабушкой что-то не устраивает, — стою на своем, глядя матери прямо в глаза, — вы можете вернуться домой.

В сарае повисает мертвая тишина. Кажется, даже котята перестают пищать.

— Тебе какая-то кошка важнее собственной матери?!

— Не драматизируй.

Четко ощутив свой предел, отхожу в сторону. Кажется, мать что-то там говорит, но при необходимости я умею отстраняться от шума. Сейчас мне гораздо важнее не ударить лицом в грязь перед Мариной. Становлюсь четко напротив нее, приковывая к себе взглядом.

«Ну?!» — молча интересуюсь я. А она молчит. Так долго молчит, чтоб его! Я все-таки сделал что-то не так?! Что?! Абсолютное непонимание влечет за собой острый приступ отчаяния. Марина молчит, а мне хоть на стены лезь! Выдавая мое волнение, под кожей начинают туда-сюда перекатываться желваки. Стискиваю челюсти — не особо-то помогает.

И вдруг ее лицо озаряет улыбка! Я замираю, с жадностью вглядываясь в ее лицо. В попытке заслужить еще немножечко одобрения, произношу немыслимое:

— Их же можно перенести в дом?

Марина округляет глаза. И начинает так отчаянно трясти головой, что я всерьез опасаюсь, как бы та не отвалилась. Боится, что я передумаю? Да нет же!

Пока мы собираем кошачье барахло, мать продолжает бубнить про аллергию, шерсть и мой режим, но мы с Мариной просто тупо ее игнорируем. Я перетаскиваю в дом кошку с котятами и всем ее богатым приданым.

— Ему спать нужно, а он вон чем занимается… — бормочет мать по десятому кругу. И мне нечего ей возразить. Отдохнуть действительно не мешало бы, но… Ой, да черт с ним!

В гостиной быстро становится тесно. Коробка с Гамби перекочевывает ближе к дивану. В кухне вырастают миски, упаковка пеленок, влажные салфетки, полотенца и шприц без иглы, который Марина зачем-то прихватила с собой из сарая.

— И все же я надеюсь, они не останутся тут навсегда. Рамиль, подумай, ну зачем тебе это?!

— Мам! — повышаю голос. — Вам на какой день купить билеты?

— Ты нас выгоняешь?!

— Понимай как хочешь!

В конце концов, я тоже психую. Надоело! И так ведь весь день на нервах!

Мать уходит, гордо вскинув голову. Я гляжу ей вслед, в бессилии сжимая и разжимая руки.

— Прости. Мне очень жаль, что вам приходится ссориться, — вздыхает Марина.

— Серьезно?

— Да. Я же вижу, как тяжело тебе это дается. И… спасибо.

— За что? — сиплю.

— За то, что, несмотря ни на что, ты встал на нашу защиту.

Смущаюсь. С одной стороны, я тоже собой доволен. С другой… Я ведь понимаю, что, встав на сторону своей женщины, вовсе не совершил подвига. Это — база для любого нормально мужика. И благодаря меня за то, что от любого другого ты бы воспринял как должное, Марина, сама того не желая, подчеркивает, что в ее глазах я все-таки ненормальный… И что хуже всего, я именно такой и есть. Не поспоришь.

Разнервничавшись, молча наблюдаю за тем, как Марина расстилает диван.

— Что это ты делаешь?

— Думаю, лучше мне переночевать здесь. Вдруг Гамби понадобится помощь.

— Ясно. Ну-у-у, я тогда в душ? Или ты первая?

— Нет, иди. Я пока застелю постель.

Киваю. И нарочно при ней стягивая через голову футболку. Кажется, ей нравится мое тело. Да, так и есть. Успеваю заметить, как Маринка обводит меня якобы незаметным взглядом. И конечно, тут же вспоминаю кладовку, ее руки, губы и то, как сладко она сжималась на моих пальцах, кончая.

Р-р-р… Прохладный душ немного приводит в чувство.

Я возвращаюсь в комнату, вытирая волосы полотенцем. Марина сидит на полу возле коробки, поджав под себя ноги. В руках котенок и… шприц.

Меня окатывает волной адреналина:

— Что случилось?

— Похоже, ему не хватает сил питаться самостоятельно, — вздыхает Марина осторожно касаясь пальцем крошечной мордочки, а когда малыш открывает рот, выдавливает в него молоко.

— Но он же поправится?

— Ну, конечно. Спокойно занимайся своими делами. Я за ним прослежу.

Со шприца малыш ест без особой охоты. Мне кажется, это потому, что он все же наелся от матери. Но я решаю оставить свое мнение при себе, полностью доверившись в этом деле Марине.

Минут через десять она поднимается с пола и с тихим стоном хватается за поясницу.

— Господи… Я сейчас развалюсь.

— Горячий душ тебе в помощь. Потереть спинку?

— Ха-ха. Очень смешно.

Да я и не шутил. Провожаю Марину растерянным взглядом и, наконец, открываю ноутбук. Чемпионат в Дохе все ближе. Обычно в такие моменты мир для меня перестает существовать. Остаются только позиции, варианты, бесконечные попытки найти ход сильнее, чище, точнее. Это создает обманчивое ощущение контроля, которое я так люблю. А мне, пережившему такую мощную встряску благодаря хвостатым, это точно не помешает.

Марина возвращается минут через десять. Волосы влажные после душа, щеки раскраснелись от горячей воды. Босая, она проходит через комнату и без малейших сомнений укладывается рядом со мной на диване. Смотрю на нее, скосив взгляд. Сердце разгоняется. А еще меня немного удивляет, что ее присутствие не вызывает ни малейшего дискомфорта. Хотя, безусловно, оно ой как отвлекает.

— Можно спросить? — тихо шепчет Марина, обжигая дыханием кожу у меня на груди.

Посреди партии?! Нет, конечно. Но какого-то черта я киваю.

— Почему ты пошел вот так?

Опускаю взгляд на доску.

На экране зависла позиция из партии одного индуса, с которым мы почти наверняка пересечемся в Дохе. Очень неприятный тип. Терпеливый. Вязкий. Из тех, кто может сорок ходов медленно душить тебя без единой ошибки.

— Потому что иначе черные получают слишком комфортную игру, — машинально отвечаю я.

— Очень исчерпывающе.

Хмыкаю. Марина приподнимается на локте и щурится в экран так сосредоточенно, будто действительно хочет понять.

— Вот смотри… — вздыхаю я, двигая фигуры. — Если белые слишком рано выводят коня на f3, черные получают комфортную сицилианку. Сразу цепляются за центр, начинают давить по диагонали, и у тебя либо позиция схлопывается в пассивную оборону, либо приходится вскрываться раньше времени.

— А это плохо?

— Это опасно.

— Почему?

Я поворачиваюсь к ней, уже нисколько не сомневаясь, что ей действительно интересно. До Марины у меня, конечно, были женщины, которые пытались изобразить, что разделяют мою страсть к шахматам, но в этом было столько фальши, а тут…

— Потому что чем раньше вскрывается позиция, тем меньше у тебя права на ошибку.

Марина задумчиво кивает.

— Как в драке.

— В смысле?

— Ну… Пока вы только кружите друг вокруг друга — еще можно передумать. А когда кто-то зарядил тебе в глаз, все. Назад дороги нет.

Несколько секунд молча смотрю на нее и захожусь в приступе хохота.

— Да, все так. Очень меткая аллегория.

— Значит, ты сейчас пытаешься просчитать не только свои ходы, но и его.

— И его ответы на мои ходы. И мои ответы на его ответы.

— Кошмар.

— Угу.

— И тебе это нравится?

Я пожимаю плечами. Хороший вопрос.

— Это единственное место, где все зависит только от тебя, — произношу медленно.

Марина задумчиво проводит пальцем по моей груди. Очень зря. Потому что я мгновенно перестаю думать о чем-либо, кроме нее. А Марина между тем неожиданно двигает пешку. Это ничего не означает, но я все же уточняю:

— Ты умеешь играть?

— Совсем немного. Во что мы только не играли в детстве. Шахматы, шашки, карты, нарды… Особенно нарды люблю.

Невольно морщусь. Марина, естественно, это замечает.

— Что?

— Ничего.

— Нет уж. Говори.

— Нарды — это несерьезно.

— Какой снобизм!

— Это не снобизм.

— А что?

Я закрываю ноутбук.

Потому что работать уже бессмысленно.

— В нардах слишком много случайности, — объясняю, устраиваясь удобнее. — Ты зависишь от броска. От удачи. Можно идеально все просчитать и все равно проиграть из-за костей.

— В этом и прикол! Можно переложить ответственность. Типа, я не я, и хата не моя. Просто не повезло — и все тут.

— Не понимаю таких приколов.

— Зануда.

— Какой есть. Шахматы честнее.

Марина переворачивается на живот, подпирая подбородок ладонью.

— Поясни.

— Ну… вот смотри… В жизни ты можешь прикинуться кем угодно. Богатым. Красивым. Харизматичным. Можешь произвести впечатление, пустить пыль в глаза. А за доской не спрячешься. И если ты слабее — это сразу видно, как ни понтуйся.

— Но ты сильный.

— Наверное.

— Я серьезно, Рамиль! Ты, блин, второй в мировом рейтинге! Я даже осознать этого не могу! На земле почти девять миллиардов людей, а ты второй.

Она садится, кажется, впервые проникнувшись моими достижениями.

— Второй, — поджимаю губы. — В том-то и дело.

— А тебе прям так важно именно первое место?

Морщусь, потому что вопрос Марины задевает сильнее, чем стоило бы.

— Ты не понимаешь, как работает профессиональный спорт, — усмехаюсь криво. — Никто не помнит вторых.

Провожу ладонью по ее спине. Медленно. Медитативно. Господи, да я ведь даже не помню, когда начал жить в этой гонке. Я словно всегда был в ней. С самого детства. Пока остальные дети играли во дворе, я сидел над партиями. Пока кто-то гулял, влюблялся, творил всякую подростковую дичь, я учился выигрывать. Потому что если у тебя есть талант — его нельзя растрачивать впустую. Так мне говорили.

И я верил. До определенного момента вообще казалось, что вся моя жизнь — это бесконечная лестница вверх. Турнир. Еще турнир. Рейтинг. Победы. Интервью. Сборы. Подготовка.

И вроде бы все не зря. Я действительно хорош. Очень хорош. Но проблема в том, что на вершине всегда тесно. Там нет места расслабленности. Стоит тебе хоть немного сбавить темп — и все. Ты аутсайдер.

— Когда долго находишься наверху, люди перестают замечать твои победы, — говорю тихо. — Они начинают замечать только ошибки.

И это правда. Но гораздо честнее было сказать, что дело вообще не в кубках. И не в деньгах. И даже не в рейтинге. Наверное, я просто боюсь, что остановившись, я не смогу дать ответ, зачем это все было. Наверное, мне проще продолжать гонку дальше…

Такси мягко тормозит у ворот, и я несколько секунд просто сижу в машине, уставившись в окно. День был какой-то бесконечный. Клиенты. Звонки. Дина с ее драмами. Витя с попыткой скормить мне очередную шоколадку «для поддержания угасающей жизни». Подозреваю, я ему нравлюсь, но не очень понимаю, как дать понять, что он-то мне — нет, и не обидеть.

А еще Рамиль, который все утро торпедировал мою личку истеричными очерками из жизни кошек. Господи. Я никогда не встречала настолько тревожного человека. А ведь со стороны Шакиров вообще не производит такого впечатления. С виду холодный, собранный, будто ему на все плевать. Внутри же он такой ранимый...

Выхожу из машины и первым делом иду в гостиную. Только сумку сбрасываю с плеча по пути.

Гамби при виде меня вскакивает на лапы, сбрасывая с себя приникших к груди котят. Те несуразно перебирают лапками, как перевёрнутые на спину жуки. Смеюсь. Все же мамаша она неопытная — и это видно. Чешу Гамби за ушком. Мой любимый задохлик спит отдельно...

Точно ли спит? Словив паничку, трогаю его пальцем — тепленький.

— Ну как вы тут?

Поднимаю малыша осторожно, проверяя животик. Тот копошится. Уже хорошо.

— Ест?

Вздрагиваю. Мать Рамиля стоит в дверях. Господи, как же тихо она умеет подкрадываться!

Сегодня на ней светлый брючный костюм и тонкая нитка жемчуга на шее. Даже дома эта женщина выглядит так, будто через пять минут у нее интервью для Forbes. Зато сразу понятно, в кого Рамиль такой модник.

— Более-менее, — отвечаю осторожно.

Динара Александровна кивает. Берет паузу в пару секунд и вдруг уже совсем другим тоном произносит:

— Марина, мы с вами не очень хорошо начали, и я бы хотела дать нашим отношениям еще один шанс.

Удивленно моргаю. Ничего себе! Кажется, мы вышли на новый уровень дипломатии. Подозрительно? Еще бы. Я не жду от этой женщины ничего хорошего. Но именно поэтому ее нужно внимательно выслушать.

— Правда? Ну… Я только за.

Кажется, не ожидая, что я так быстро соглашусь на перемирие, Динара Александровна вновь берет паузу. Смотрит на лежанку. На копошащихся в ней котят…

— У меня складывается ощущение, будто мой дом оккупировали.

Нет, так-то справедливо.

Кошка, котята, рассада… Кстати, рассада… Мне бы ее полить.

Динара Александровна подходит ближе, не сводя взгляда с котят. И продолжает чуть тише:

— Я понимаю, что ты не желаешь Рамилю зла.

Вот теперь мне становится совсем не по себе.

— Проблема в том, что ты ничего не знаешь о его жизни. Тебе кажется, я слишком давлю… Но ему сейчас нельзя отвлекаться, — говорит она спокойно. — Непосвященному человеку сложно представить, чего ему стоит держаться на таком уровне. Люди думают, что талант — это все. Но нет. Там такая дисциплина… Такой режим… Марина, он живет как машина.

Опускаю взгляд на котенка в руках. Да уж. Я заметила.

— Но рядом с тобой его годами отлаженные системы сбоят, — добивает меня Динара Александровна.

Поджимаю губы, гася порыв с ней поспорить, ведь в моем представлении как раз это и хорошо! Ей богу, ему не помешает немного расслабиться. Но… Опять же, где та невидимая грань между «немного расслабиться» и «пустить свою жизнь под откос»? Не знаю. И возможно, действительно веду себя не слишком правильно, занимая собой столько места.

— Я уже даже не прошу тебя исчезнуть, — продолжает мать Рамиля. — Просто… Не дергай его сейчас. Не отвлекай! Ему нужен покой.

Какое одолжение! Удивительная женщина. Но все же я не могу не признать, что в ее словах есть изрядная доля истины. Я действительно перевернула привычную жизнь Шакирова с ног на голову.

Динара Александровна уходит наверх, а я еще какое-то время сижу возле коробки. Задохлик тычется крохотным розовым носом мне в пальцы.

— Ну что, боец… — бормочу тихо. — Давай поедим?

Докармливаю его из шприца, меняю Гамби воду и только после этого выхожу на улицу.

Вечер теплый. И... румяный из-за разукрасивших небо охрово-розовых бликов. Пахнет высохшей в порох землей и ботвой помидоров. Моя рассада неплохо принялась. Беру шланг. Начинаю поливать грядки. В саду Шакирова установлен автополив, но тот такой навороченный — через приложение, что я не решаюсь его включать, пока хорошенько не изучу инструкцию. Найти бы еще на это время...

Вода тихо журчит, упорядочивая мысли.

Мать Рамиля права. Нам с ним не мешало бы сбавить обороты. Потому что то, что между нами происходит, давно вышло за рамки оговоренных на старте ролей, и зашло так далеко, что даже подумать страшно. Ведь мне реально не нужен такой мужчина. И дело даже не в его тараканах, хотя и они — та еще боль. Скорее меня пугает его потребность каждый свой шаг подчинять логике… Ведь я-то с логикой совсем не дружу. Живу порывом, чувствами… Как скоро он от этого устанет? Я не хочу гадать.

И именно поэтому с этим фарсом пора поскорее заканчивать. Каким был наш уговор? Отвадить мать с бабкой? Ну-у-у… что ж… Судя по лицу Динары Александровны, она уже мысленно пакует чемоданы. Значит, я справилась со своей ролью, и Добби свободен. Наверное…

Поливаю помидоры дольше, чем они того требуют. Просто потому что боюсь возвращаться в дом. Боюсь снова увидеть Рамиля из опасения, что тогда вся моя старательно выстроенная аргументация опять рассыплется к черту.

К счастью, в следующие дни избегать Шакирова оказывается не так уж сложно. Он с головой уходит в подготовку к Дохе. Динара Александровна вовсе не преувеличивала, когда описывала, сколько сил это у него отнимает. Поражает меня другое… Его умение концентрироваться на задаче. Кажется, все остальное — люди, еда, время, сон, просто перестает существовать, когда он погружается в этот процесс.

Иногда я просыпаюсь утром и вижу его за ноутбуком ровно в той же позе, в какой оставила ночью. Только кружек вокруг становится больше. Он гоняет партии, что-то бормочет себе под нос, раздраженно трет переносицу, снова и снова переставляя фигуры на доске.

Если честно, я даже не понимаю, как же у меня все-таки вышло его отвлечь? На грядки эти? На кошку… Может, все дело в том, что тогда до чемпионата оставалось чуть больше времени?

В любом случае, становится очевидным, что быть девушкой чемпиона — это тоже своего рода спорт. Причем не для слабонервных.

Мне приходится учиться существовать с ним таким. Это довольно легко — главное, его лишний раз не трогать. Не отвлекать. Не маячить перед глазами. А когда он все же падает без сил на диван, делать вид, что уже спишь.

Такой номер удается провернуть в среду, четверг, и в пятницу. Но в субботу даже до него начинает что-то доходить.

— Ты меня избегаешь?

— Тебе сейчас не до меня.

— Кто это сказал?

— А то непонятно, — закатываю глаза. Рамиль недобро щурится. Господи! До чего же красивый мужчина…

Шакиров откладывает ноутбук и придвигается ближе. Нос щекочет чистый, звенящий, уже до боли знакомый аромат его тела. Моя стратегия под названием «держать дистанцию» трещит по швам.

— Марина… — тихо произносит он. — Мне до тебя… Еще как до тебя. Я немного увлекся, да, но…

Смущенный Рамиль — это такой секс! Мои колени тут же становятся ватными. Боже, какая же я слабовольная… Он медленно касается губами моей шеи, проверяя реакцию, нащупывая границы. А реакция у меня, к сожалению, как у собаки Павлова на лампочку. Мгновенная. Рамиль это безошибочно считывает. Усмехается, водя носом по коже.

— Нет, Рамиль… Не надо, стой!

— Что не надо, так это делать вид, будто тебе не хочется.

Хочется. Еще как! Но где-то на задворках сознания звучит строгий голос Динары Александровны… Доха. Рейтинг. Первое место. Его бешеная одержимость победой. И мысль о том, что я опять превращаюсь в отвлекающий фактор, со-о-овсем меня не радует.

Поэтому я все-таки собираю в кулак остатки воли и упираюсь ладонью Рамилю в грудь.

— Нет.

Он замирает. Медленно поднимает голову.

— Почему?

Господи! Какой у него сейчас взгляд. Словно я ранила его в самое сердце своим отказом.

— В другой раз, — бормочу я.

— Какой — другой? — сощуривается Шакиров, как будто в самом деле ждет, что я обозначу конкретный срок.

Так. Ладно…

— Когда ты победишь, — пожимаю плечами.

Ерунда, да? Просто чес. Но Рамиль вдруг весь подбирается… И я буквально вижу момент, когда пазлы в его голове складываются в цельную и пипец какую неправильную картину!

О нет. Нет-нет-нет.

Только не это!

— То есть… — произносит он вполне спокойно. Я бы даже сказала — буднично, — второе место тебя не устраивает? Трахаться — так с чемпионом, да?

А-а-а-а! Вот и что тут ответить?! Что я ничего такого не имела в виду?

Ну, зачем? Зачем я это ляпнула, боже! Почему не подумала, что это так хорошо вписывается в его картину мира, где любовь можно лишь заслужить? Да чтоб его!

С другой стороны, если пойду на попятный, он опять попытается затащить меня в койку. Ну и что мне, прикажете, делать?

— Это я в качестве мотивации, — лепечу, окончательно смутившись.

— Детка, да я замотивирован и так, ты уж поверь. Впрочем, ладно. Не дурак. Понял…

Ну, что ты там понял, дурак?! Вот что?!

Шакиров откатывается. Переворачивается на спину.

— Если я выиграю, ты останешься? С концами…

— Да бли-и-и-ин.

Спрятав лицо в ладонях, несколько раз бьюсь лбом о подушку. Как наш разговор вообще дошел до этого?

— Дело ведь не в победе, Рамиль…

— Тщ… — шепчет он. — Молчи. Я это сделаю, и мы будем трахаться, пока у меня не откажут ноги.

— Почему ноги, а не член? — удивляюсь я такой логике. Рамиль приподнимается, опираясь на локоть. Проводит по мне недоверчивым взглядом и начинает ржать. А когда основной приступ отступает, добавляет с решимостью в голосе: — Завтра ты будешь моим спарринг-партнером.

— Это такая шутка?

— Нет. Ты слишком непредсказуема. Это может быть полезно, — парирует Рамиль и осторожно так меня к себе под бочок сгребает. — Почему Драник и Сметанка? — шепчет он. О! Да неужели он узнал о придуманных мной котяткам кличках?

— Потому что мальчик — рыженький, а девочка — беленька. Ну, а вместе они отличная пара.

— Их трое.

«Это пока», — с тоской думаю я.

— На Дранике и Сметанке моя фантазия закончилась. Поэтому Макс — Макс.

— Ясно. Думаешь, он поправится?

Нет. Но это чересчур жестокая правда. А Рамиль слишком чувствительный. Это может выбить его из колеи. Я и так молюсь, чтобы Макс продержался до его отъезда.

— Надеюсь.

— Как-то я не вовремя уезжаю.

— Это всего лишь котята.

Шакиров мажет по мне внимательным взглядом. Да, конечно, я нарочно все упрощаю, но что уж? Это жизнь. Так бывает. Странно, что ему это лишь предстоит понять. Во взрослом возрасте это, наверное, сложнее. Или нет…

Пасхальное воскресенье — последний день перед отлетом Рамиля. Я просыпаюсь одна. Умываюсь и иду на кухню, откуда уже доносятся голоса. Кажется, мать с бабкой опять пилят Рамиля. И хоть после того разговора мы с Динарой Александровной больше не вступали в открытые столкновения, сейчас мы очень к тому близки! Этого парня я готова защищать с кулаками!

Захожу на кухню, корча из себя счастливую дурочку:

— Христос Воскрес!

Лица этой троицы надо видеть!

Первым в себя приходит Рамиль. Лениво подходит ко мне, чмокает в лоб и довольно весело так замечает:

— Любимая, я мусульманин.

Да ты что? А я ж не догадывалась! Призвав на помощь все свое актерское мастерство, ахаю, закидывая руки ему на шею:

— Аллах воскрес, да?! Извини, я такая дурочка…

Тут уж он не выдерживает. Отскакивает от меня и с хохотом сгибается пополам. Страшно довольная собой, забираюсь на стул за барной стойкой, поджав под себя ногу. Пододвигаю хлебницу. Достаю припрятанную накануне пасочку и, перекрестившись три раза, деловито разворачиваю пакет.

Бабка с матерью Рамиля пулей выскакивают из кухни. Будто я не сдобу достала, а килограмм тротила. А Шакиров все не может успокоиться. Ржет и ржет…

— Ты будешь? — бурчу я. — Или тебе религия не позволяет?

— Давай. Всегда было интересно попробовать.

— Жаль, не было времени испечь свои. Магазинная суховата.

— А ты умеешь печь? М-м-м.

— Да я вообще все умею. Тебе со мной знаешь как повезло? — возмущаюсь с набитым ртом.

— Знаю, — на полном серьезе заявляет Шакиров. — Может, ну его — это все, а? Поехали со мной!

— Ну, да! А за выводком нашим кто присмотрит? Нет уж. Я тебя тут буду ждать.

— Будешь? — ловит меня на слове Шакиров.

— Куда я денусь? — вздыхаю я.

Рамиль улетает в понедельник.

Перед этим лично проводив в аэропорт мать с бабушкой. И тут тоже проявляются его нервозность и необходимость все-все контролировать.

— Документы проверили?

— Таблетки взяли?

— Мам, ты опять забыла зарядку.

— Нет, какой эконом? Конечно, я оплатил вам бизнес.

Господи. Я стою чуть в стороне и едва сдерживаю смех.

Перед тем как сесть в такси, Динара Александровна даже снисходит до того, чтобы со мной попрощаться. Невесть какое событие, да? Но с ее уровнем эмоциональной доступности это значит не так уж и мало. Правда, подозреваю, дело не только и не столько во мне. А скорее в том, что я не стала возражать, когда Рамиль без лишних разговоров оплатил им какой-то безумно дорогой санаторий и еще снабдил приличной суммой в дорогу. И, кажется, до них, наконец, стало доходить, что в плане материального благополучия им с моей стороны ничего не угрожает. Во-первых, потому что я Шакирову по большому счету никто, хоть они этого и не знают. Во-вторых, потому что мужчина, который заботится о своих близких, вызывает у меня куда больше уважения, чем недомужики, всеми силами избегающие ответственности и даже с какой-то гордостью делящиеся схемами того, как им это удалось, в трендсах.

С их отъездом в доме становится непривычно тихо. Даже Рамиль с его «чуткостью» это замечает. Несколько раз ловлю на себе его недоуменные взгляды. Будто он лишь сейчас осознал, насколько много места в пространстве занимали его мать с бабкой, и теперь крепко задумался.

Потом улетает и он… А еще через день умирает Макс.

Я знала, что это случится. С самого начала знала. Слишком маленький он был. Слишком слабый. И боялась я лишь одного, что это произойдет, пока я буду на работе, и я буду себя винить за то, что этого можно было бы избежать, будь я дома. Но нет. Макс умирает аккурат в мой выходной. Я докармливаю его из шприца, глажу пальцем крошечную спинку и напоследок командую:

— Ну, давай, мелкий. Не подведи меня.

А потом выхожу во двор разбираться с автополивом, панель которого больше походит на систему управления космическим кораблем и требует нормального разбирательства. Покопавшись в настройках, решаю, что котятам пойдет на пользу прогулка — денек теплый и солнечный, почти лето, и ничего не предвещает беды. Захожу в дом, чтобы их забрать прямо с лежанкой. Напевая под нос, подхожу к коробке. И сразу же… вот сразу все понимаю.

Макс лежит чуть в стороне. Маленький. Неподвижный. Сейчас особенно заметно, что он совсем не прибавил в весе по сравнению с братом или сестрой. Что бы я там ни говорила Рамилю, от этой картины что-то внутри меня с противным треском ломается.

Я выбираю самое красивое кухонное полотенце, осторожно заворачиваю в него котенка и иду в дальний угол участка. Туда, где как раз собиралась разбить еще одну клумбу. Рою могилку. Укладываю в нее крохотное тельце, а когда начинаю закапывать, меня прорывает. Боже, как я реву! Может, и не о котенке даже, за которого столько боролась. Реву так, будто потеряла кого-то близкого — некрасиво икая и судорожно хватая ртом воздух.

На месте могилки высаживаю куст гортензии, который привезла из питомника накануне. Как знала, что пригодится. В дом возвращаюсь с опухшим от слез лицом.

Гамби встречает меня настороженным взглядом. Драник и Сметанка преспокойно продолжают обед… Жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Я шмыгаю носом. Иду в душ, чтобы освежиться, и захожусь в новом приступе слез…

Рамиль звонит ближе к вечеру. Несколько секунд испуганно смотрю на экран. Потом все-таки беру трубку.

— Привет.

Мой голос звучит ужасно. Шакиров это замечает.

— Что случилось?

Вот черт. Пытаюсь быстро вдохнуть. Не выходит.

— Марина.

И от того, как резко меняется его тон, становится только хуже.

— Не обращай на меня внимания. Я смотрела кино…

— И что?

— Ну, оно грустное…

Рамиль с облегчением выдыхает и откидывается головой на спинку кресла, отчего ракурс немного меняется, и мне становятся видны лишь его загорелая шея с выступающим кадыком и красивые четко очерченные губы.

— Ты меня доконаешь, — резюмирует он.

Господи. Как вообще можно выглядеть настолько хорошо после перелета и такой адской подготовительной недели?

— Ну, прости… — бормочу тихо.

— Даже боюсь спрашивать название.

— Вот и не спрашивай.

На фоне что-то негромко объявляют по-английски. Где-то звякает посуда. Только сейчас до меня доходит, что он, скорее всего, сидит в ресторане при отеле. И все равно позвонил. Несмотря на занятость. Несмотря на то, что уже завтра у него первая игра.

— Тебя там хоть вкусно кормят? — шмыгаю носом.

— Да.

— Вкуснее, чем я?! — подпираю бока руками. Рамиль хмыкает.

— Нет, что ты! Ну, как? Я правильно ответил?

— О, да.

Улыбаюсь. Мне на самом деле начинает нравиться его непосредственность. И то, как он старается поступать правильно, соразмерно нормам, хотя не всегда понимает их.

— Уже знаешь, какими будешь играть? Белыми или черными? — спрашиваю, просто чтобы поддержать разговор.

— Черными.

— Это хорошо или плохо?

— Это сложнее.

Он чуть меняет положение телефона, и теперь я вижу его глаза. Усталые. Сосредоточенные. Сейчас передо мной именно Шакиров-шахматист. Второй номер мира. Страшный человек.

— Почему сложнее?

— Потому что белые делают первый ход. У них инициатива. А я не люблю навязанную игру.

Рамиль проводит ладонью по лицу. Вид у него измученный. Но какой-то… довольный. Будто его немного бодрит сам факт разговора со мной.

— А с кем играешь?

Он называет фамилию. Но поскольку она ни о чем мне не говорит, я делаю вывод, что соперник Рамилю попался так себе.

— Боишься? — вырывается у меня. Шакиров надменно приподнимает бровь.

— Почему я должен бояться?

— Так у нас на кону что! — напоминаю я в надежде немного его расслабить. Но, кажется, выходит ровно наоборот! Взгляд Рамиля темнеет, а кадык несколько раз судорожно прокатывается под медовой кожей.

— Марина…

Озабоченный псих!

— А это вообще можно где-то посмотреть? — торопливо перевожу тему. И, кажется, здорово удивляю Шакирова своим вопросом.

— Что именно?

— Что-что… Твою игру!

Рамиль не торопится с ответом, и я вдруг с каким-то странным удовольствием понимаю, что сумела его смутить. Самую малость. Но все же.

— Вообще да, — отвечает уже совсем другим тоном. — Есть онлайн-трансляция.

— С комментатором?

— Угу.

— И люди реально сидят и смотрят, как вы двигаете фигурки? Кстати, сколько это может длиться?

— Марина… — тяжело вздыхает Рамиль.

— Что? Я пытаюсь проникнуться. Ну, и оценить свои шансы.

Он смеется. И от этого смеха у меня внутри опасно теплеет.

— Я тебе скину ссылку.

— Круто. Завтра у меня как раз выходной.

И тут происходит что-то очень забавное.

Рамиль старается сделать вид, будто ничего особенного не услышал. Но глаза у него вспыхивают мгновенно. Господи! Да он польщен. Реально польщен тем, что я хочу посмотреть его партию.

— Только предупреждаю сразу, — кашлянув, произносит он уже подчеркнуто спокойно. — Это может быть скучно.

— Ничего. Я возьму попкорн.

На экране мелькает его белозубая улыбка. Разгоняющая мое сердце…

— Как там мелкие? — вдруг спрашивает Рамиль, будто опомнившись.

— Все хорошо, — вру я. Точнее… Технически это ведь не совсем ложь. Драник и Сметанка действительно в порядке. Просто Макса больше нет. Но говорить об этом сейчас? Перед наверняка ответственным днем? Нет. Точно нет. Не время.

— Гамби, похоже, считает меня личным обслуживающим персоналом, — добавляю бодрее.

— Она умная женщина.

— Ха-ха, — кривлюсь.

— Ладно, мне пора. Не скучай.

— Удачи!

— А поцелуй?

Чувствуя себя ужасно глупо, посылаю воздушный поцелуй и тут же выключаю камеру, чтобы он еще чего не придумал.

Из-за смерти Макса внутри мерзкая пустота. Я ворочаюсь почти до утра. Несколько раз хожу проверять котят. Один раз даже включаю свет, чтобы убедиться, что Драник дышит. Неужели психоз Рамиля заразен?

В итоге засыпаю лишь под утро. А просыпаюсь, когда солнце уже во всю лупит в окна.

Телефон завален уведомлениями. И среди них — ссылка от Рамиля.

«Начинаем через двадцать минут».

Господи. Я чуть не проспала! Трансляция оказывается… странной. Два мужика сидят друг напротив друга и почти не двигаются. Очень интересно! Впрочем, постепенно меня начинает затягивать. И немалая заслуга в этом деле принадлежит комментаторам, которые говорят о Рамиле так, будто он не человек, а бог! И в целом довольно азартно комментируют паузы.

— Очень амбициозная идея от Шакирова.

— Невероятная точность.

— Он явно готовил эту линию.

— Давление колоссальное.

— Позиционно Рамиль уже поджимает соперника.

Некоторых слов я не понимаю, потому что трансляция идет на английском. А как бы хорошо я не знала язык, до носителя мне далеко, но основной посыл я улавливаю. Рамиля здесь уважают и боятся. Соперник начинает чаще вставать из-за стола. Трет лицо. Дольше думает. Комментаторы оживляются.

Хаотично расставленные на шахматном столе фигурки мне все еще ни о чем не говорят, зато я отлично считываю растущее напряжение. Будто смотрю не шахматы. А дуэль. И чем дольше идет партия, тем отчетливее я понимаю: Динара Александровна была права. Рядом с таким человеком действительно очень легко стать помехой. Обнадеживает лишь то, что он ведет, а значит, в этот раз мне удалось этого избежать.

Партия длится почти шесть часов. Шесть! Черт возьми. Это ж надо столько времени сидеть за столом и не сойти с ума! Лично я за это время успеваю выпить кофе, покормить Гамби, поесть сама, проведать котят, высадить еще три куста гортензий, проверить работу автополива и снова вернуться к ноутбуку. А Рамиль сидит, да… И почти не двигается. Только иногда трет большим пальцем подбородок. Или чуть щурится.

— Огромное давление, — продолжают вещать изрядно сдувшиеся за время партии комментаторы.

— Позиция у черных объективно лучше.

— Очень неприятная техника реализации.

— Шакиров просто не отпускает.

А потом, когда я уже почти смиряюсь с мыслью, что это никогда не закончится, соперник Рамиля откидывается на спинку кресла, долго смотрит на доску, и вдруг протягивает руку. Шакиров спокойно ту пожимает, будто вообще ничего особенного не произошло. Хотя только что, судя по реакции всех вокруг, он одержал важную победу!

Я вскакиваю с радостным воплем. Ну, какой же, а?! Вот молодец!

Почему-то жду, что он тут же мне позвонит, но лежащий рядом телефон молчит. Что ж. Он, наверное, занят. Что там у них после партий? Интервью, разборы полета? Встреча со спонсорами? И черт его знает, что еще.

Я это понимаю. Правда понимаю. Но все равно каждые пять минут проверяю телефон, как идиотка. В итоге не выдерживаю и выхожу на улицу.

Весна! Верчу головой по сторонам. В деревне гораздо красивее, чем в городе. Распускаются сады, качают разноцветными головками тюльпаны и белеют нарциссы. Если я задержусь с Рамилем, обязательно высажу их и у нас.

Проходя мимо мусорных баков, невольно притормаживаю, заметив выброшенную кем-то мебель — древнюю резную этажерку и что-то вроде трюмо. Подхожу ближе. Старомодная, с резными боковинами и тонкими ножками. Она пыльная и изрядно потрепанная жизнью, но при этом… такая красивая. Трюмо не в лучшем состоянии. У него не хватает части покрытия, а столешница выглядит так, будто на ней разделывали селедку. Нормальный человек прошел бы мимо. А у меня перед глазами встают миллионы коротких видео по реставрации мебели, на которых я залипала в ТикТоке, в попытке привести в порядок менталочку. Ведь есть что-то приятно успокаивающее в мысли, что даже убитую вещь можно привести в порядок.

Я медленно обхожу этажерку кругом. Трогаю дерево. Это массив. Не фанера. Сейчас такое вообще почти не делают.

— Вот же Рамиль обрадуется! — бормочу себе под нос, уже понимая, чем все закончится.

Через полчаса этажерка занимает свое законное место в сарае, который в мечтах я уже переоборудовала под мастерскую. Еще минут через сорок там оказывается и трюмо. Оно тяжелое — мне приходится приложить кучу усилий к тому, чтобы перетащить его в дом.

Соседский садовник, поливающий тюльпаны, смотрит на меня с откровенным сочувствием. И, если честно, я его понимаю. Потому что со стороны я наверняка выгляжу как городская сумасшедшая. Но мне плевать. Ведь вместе с этими старыми вещами я приношу в дом дурацкую веру в то, что не все сломанное обязательно выбрасывать.

Дом без Рамиля ведет себя подозрительно дружелюбно.

Настолько, что это даже немного пугает. Я ловлю себя на этой мысли в четверг вечером, сидя посреди своей мастерской в старой футболке, перемазанной белой краской, и с кисточкой в зубах. Передо мной — та самая этажерка с помойки. Точнее, уже почти не та. Ведь за последние несколько дней я успела снять с нее старый лак, зашкурить дерево, обработать сколы и опять пройтись шлифмашиной. А теперь вот пытаюсь понять, не промахнулась ли с цветом. Сложный марсаловый оттенок — это норм? Или кич? Впрочем, если мне нравится, какая разница?

Впервые за долгое время я настолько увлечена чем-то, что теряю счет времени. Не думаю о будущем. И не копаюсь в прошлом. А просто сижу на полу, водя наждачкой по тем участкам, куда не достать инструментом, и чувствую себя странно спокойно и абсолютно на своем месте.

Мне лень заниматься даже делами Клуба (прим. автора: речь о «Клубе разбитых сердец», одноименную книгу можно найти на моей странице). Нет, я люблю девчонок. Люблю проводить время с ними. Мы такие разные — начиная с возраста, заканчивая материальным положением и ролью в социуме. В нашем Клубе есть пенсионерка, олимпийская чемпионка, генеральша и даже патологоанатом. От них я наполняюсь, узнаю много нового, здорово расширяя свой кругозор. И потому очень их ценю. Но в последнее время я все чаще ловлю себя на мысли, что с гораздо большим удовольствием осталась бы дома. Красить. Возиться со своим огородиком. Наблюдать за подросшими котятами, попивая кофеек на террасе, как какая-нибудь сорокалетняя старая дева.

Телефон вибрирует. Я машинально тянусь к нему грязной рукой, оставляя на чехле белесый след от грунта. Да блин!

В Дохе сейчас уже поздний вечер. Вытираю руки, прежде чем принять звонок от Шакирова. Но, конечно, тот успевает оборваться. Тогда Рамиль присылает кружок. Этот котяра лежит на кровати в гостиничном номере. В черной футболке. Усталый настолько, что его усталость просачивается даже через экран.

— Почему ты не отвечаешь? — хмурит брови.

Отправляю ему фото испачканных рук.

«Потому что я теперь реставратор. Я же говорила».

«Ты опять притащила в дом рухлядь с помойки?»

От возмущения я аж выпрямляюсь.

«Это винтаж!»

«Это чей-то мусор, Марина».

«У тебя нет вкуса».

«У меня есть зрение».

Фыркаю. И улыбаюсь как идиотка.

Потому что за последние дни эти переписки стали для меня чем-то важным. Настолько, что я теперь повсюду ношу с собой телефон.

Следом прилетает еще один кружок.

«Я вычитал, что котята должны открыть глазки на пятый день. Наши открыли?»

«Драник уже вовсю разглядывает этот мир. А Сметанка пока больше похожа на крота».

Гамби лениво поднимает голову.

«А Макс? Давай созвонимся? Хочу на них посмотреть»…

«Ни за что. Я ужасно выгляжу. Давай в другой раз».

Тяжело вздыхаю и откладываю телефон в надежде, что Рамиль переключится. Ума не приложу, что делать, если он попросит показать ему наш выводок в следующий раз. Мелькает безумная мысль — найти где-то похожего котенка и выдать того за почившего Макса. Я даже открываю наш деревенский чат в надежде найти подходящего. Но, как назло, сообщений о том, что кто-то пристраивает котят, нет. А спросить сама я не могу по понятным причинам.

Телефон снова вибрирует.

«Ты меня игнорируешь?»

Да блин!

Откладываю наждачку и со стоном заваливаюсь спиной на пол. Потолок в сарае, который я приспособила под мастерскую, белый, с деревянными балками. Вечернее солнце медленно ползет по ним золотыми полосами. Где-то рядом возится Гамби с детишками. В последнее время я стала замечать, что она не прочь от них свалить. Ее бы стерилизовать, а то мало ли…

«Я занята».

Печатает. Перестает. Снова печатает…

«Чем?»

«Спасаю мебель с помойки. И если ты напишешь, что это неважно, я обижусь».

«Не буду писать. Дома точно все хорошо?»

«Да. Занимайся своими делами и не переживай».

«Ты меня ждешь?»

«ДА!»

Жду, и сама не знаю зачем. В конце концов, его бабка с матерью уехали. И у меня как будто бы больше нет причин в доме оставаться, но уходить не хочется. Мне здесь нравится. И место это, и то, чем я занимаюсь. И даже Рамиль.

Особенно Рамиль, да. Со всеми его многочисленными тараканами.

Не знаю, как быть. Просто не знаю… С каждым проведенным здесь днем я все сильнее врастаю в эти обстоятельства, в это место, да даже в людей! С некоторыми жителями поселка я просто здороваюсь, с некоторыми уже останавливаюсь перекинуться парой слов. Несмотря на явный достаток, люди здесь живут преимущественно хорошие и простые в общении.

Может, дать нам с Рамилем шанс? В конце концов, тот доказал, что он вовсе не безнадежный.

Беру на руки Драника, прижимаю к щеке и записываю для Шакирова кружочек. Сметанку не показываю специально. Оставляя козырь в рукаве, если он вдруг что-то заподозрит.

«Смотри, Драник, там наш папа. Покажи ему свои красивые глазки!» — воркую я.

«Он подрос», — ответ приходит лишь наутро, когда я уже собираюсь на работу.

«И не только он. Удачной игры, Рамиль. Я сегодня целый день в клубе. Надеюсь, удастся иногда заходить в трансляцию».

На улице сигналит такси. Я подхватываю сумку, закрываю дом и бегу к машине. Поселок наш хоть и находится максимально близко к городу, не имеет с ним автобусного сообщения. Подразумевается, что у каждого его обитателя имеется личный транспорт. У меня колес под боком нет, впрочем, меня полностью устраивает передвижение на такси. Нужно только каждый раз звонить на пост охраны и диктовать номера. Кто попало у нас не ездит.

На работе, как назло, все идет вверх дном. Прорывает трубу в зоне спа. И когда я, наконец, добираюсь до телефона, выясняется, что Рамиль отстрелялся за два часа, так что я все пропустила. Строчу ему поздравления и возвращаюсь к работе. Он по привычке объявляется лишь поздно вечером. На этот раз удается созвониться по видео. Я показываю ему Сметанку. И советуюсь насчет стерилизации Гамби. Впрочем, само это слово настолько выбивает Рамиля из равновесия, что наш разговор я поскорее сворачиваю.

Делаю для себя пометку, что, похоже, очень многие вопросы по жизни мне придется решать самой. Конечно, если я все же решусь строить с ним отношения.

Боже мой, какой же обман это «если»! Какие если, когда меня все больше затягивает эта жизнь? И главное, все так гладко, что я начинаю верить в лучшее. Например, в то, что мне удастся скрывать смерть Макса до победного. И ведь мне действительно удается довольно долгое время держать Рамиля в неведении. Чего я не учитываю, так это того, что когда ты всю жизнь пытаешься предугадать чужие ходы, начинаешь замечать слишком многое. И считываешь малейшую фальшь.

— Так, а Макса ты чего не показываешь? — интересуется Шакиров в один из дней под конец турнира.

— Да он все время спит, — отвожу взгляд, беспечно взмахнув рукой. Рамиль кивает. Но смотрит все так же настороженно.

— Но с ним все хорошо?

— Да…

— Ты могла бы показать мне его спящего.

Я быстро встаю с пола. Начинаю зачем-то собирать кисточки. Переставлять банки. И с остервенением протирать пол…

— Они в доме.

— Врешь. Посмотри на меня. Что случилось?

Посмотри? С ума он, что ли, сошел?! Да я не знаю, куда глаза деть!

— У тебя завтра игра, — бормочу тихо. — Давай потом?

Рамиль послушно кивает. Вроде как со мной соглашаясь. Но сглотнув, все же призывает меня к ответу:

— Я жду.

Нервно откидываю с лица упавшие волосы. Господи… Ну почему все так? Почему?! Почему?!

— Марина. Блядь! Просто скажи, как есть. Твое молчание меня убивает…

— Макс не выжил.

Слова падают в тишину комнаты тяжело и глухо. Рамиль удивленно хлопает глазами.

— Что? — сипит он.

— Он умер почти сразу после твоего отъезда.

— Почему же ты мне врала?!

— Я не врала! Просто недоговаривала, не желая тебя расстраивать перед турниром, — быстро добавляю. — Там изначально все было понятно.

— Понятно… что? — тупо переспрашивает Рамиль.

— Что Макс — не жилец. Он был слишком слабеньким… Ты же видел. Это был лишь вопрос времени.

Голос предательски ломается. Только бы не разреветься!

— Мне ты говорила другое.

— Потому что не хотела тебя волновать! — повторяю я, злясь на его обвиняющий тон. — Ты же у нас очень чувствительная натура. Вдруг эти новости повлияли бы на игру?

— Намекаешь, что я — слабак?

— Господи, да это-то тут при чем?! — в отчаянии сиплю я.

— При том, что ты на меня смотришь так, будто я сейчас развалюсь на части!

— Да я могу вообще никак на тебя не смотреть! Больно надо… — рычу и вырубаю камеру. Немного колотит. Понимаю, что поступаю неправильно. Прижимаю пальцы к вискам. Он молчит. Я молчу… Но никто из нас не решается оборвать связь вовсе, как бы ни кипели страсти. — Я хотела как лучше, — шепчу спустя время. Рамиль шумно вздыхает. Экран слегка дергается. Видимо, он меняет положение телефона. Теперь я вижу только часть его лица — темный взгляд, напряженную скулу, пальцы, которыми он трет переносицу. Дрожащие ресницы…

Почему он молчит?! Я же все объяснила. Переступила через себя и объяснила, да, хотя его наезд был категорически не по делу! То есть я стараюсь, а он наказывает меня молчанием. Ну, класс. Так, конечно, мы далеко уедем.

— Я мужик, Марин. И не нужно меня беречь. Я хочу знать обо всем, что происходит в моем доме. С моими питомцами. Ясно? — он резко замолкает, будто запрещая себе продолжать.

— Меня ты тоже относишь к ним? — поджимаю губы. Рамиль непонимающе моргает. И поправляет камеру, давая мне увидеть чуть больше себя.

— Что ты несешь?

— А ты? Ты почему разговариваешь со мной в таком тоне? Я же сказала, что хотела как лучше! В первую очередь я думала о тебе!

— Нет, Марина. Ты думала вместо меня. А это, согласись, все меняет.

Рамиль обрубает связь, а я в бессилии смотрю на погасший экран. Черт его дери! Это же надо так все вывернуть! Меня такая охватывает злость! Да что он вообще понимает?! Думает, легко мне было с этим всем в одиночку справляться? Держать все в себе, чтобы ничем не выдать произошедшего и, не дай бог, не сбить его настроя?!

Закрываю банку с краской. Подхватываю лежанку с живностью и заношу в дом. Уже совсем стемнело. По полу качаются туда-сюда тени… Плюхаюсь на диван. Какое-то время лежу, варясь в своей обиде. А потом вдруг подскакиваю.

Господи… А ведь он прав. Чем я лучше его матери или бабки, которые всю жизнь пытались им верховодить? Уверена, они тоже убеждены, что лучше Рамиля знают, как будет для него лучше. Разве они не занимаются тем же самым, чем, с какого-то перепуга, решила заняться и я? Контролируя, оберегая, направляя, подсказывая…

Неудивительно, что его так переклинило.

«Прости. Я правда думала, так будет лучше».

Сообщение остается в непрочитанных. И весь вечер потом, и всю ночь я гадаю, успел ли он прочитать его через всплывающий пуш, не заходя в приложение.

Наутро добавляю к отправленному:

«Он умер быстро. Вообще не страдал»… Хотя откуда мне это знать, да?

Второе сообщение в непрочитанных.

Детский сад! А ведь я уже почти решилась дать нам с Шакировым шанс. Выходит, зря. Ну, невозможно строить отношения с настолько незрелым человеком. И что теперь? Начинать заново? Хорошо, что я не отказывалась от комнаты у Дины, и мне есть куда съезжать.

Сглотнув собравшуюся во рту горечь, один черт строчу:

«Удачи тебе. Держу кулачки».

Ноль эмоций.

Ну, наверное, я это заслужила. Не знаю. И если честно, не хочу гадать. На кой мне такие сложности?!

Еду на работу в расстроенных чувствах. Это, кстати, тоже показатель. То, что я думаю о его чувствах в первую очередь, а ему на мои плевать. Иначе я не могу объяснить его инфантильного поведения.

Дела закручивают. Но телефон с уже начавшейся трансляцией так и манит. Я и хочу хоть одним глазком взглянуть, что да как. И боюсь… К тому моменту, как нахожу в себе силы, партия идет уже два часа. Мучительных и тягучих. Если верить комментаторам, Рамиль сопротивляется отчаянно, но совершает одну ошибку за другой. Только подтверждая, что я не зря боялась.

Но все же… Все же я надеюсь на лучшее. Так что когда Шакиров вдруг резко поднимается и подает руку сопернику, это становится для меня полной неожиданностью!

И хоть Рамиль встает из-за доски с идеально спокойным лицом, мне почему-то кажется, что свет внутри него погас...

Свою ошибку я понимаю почти сразу. По крайней мере, в том, что касается шахмат. Может, не в ту секунду, когда отпускаю фигуру, чуть позже. Но когда соперник вдруг перестает ерзать в кресле и едва заметно подается вперед, все становится более чем очевидно.

Внутри резко холодеет. Твою мать!

Теоретически ситуация не безнадежна. Мне есть за что цепляться. Я вытаскивал и не такое. Мог бы пободаться и тут, но мешает какая-то странная внутренняя расфокусировка. Будто одна часть меня продолжает сидеть здесь, за доской, а вторая — даже не в этой комнате.

С силой тру переносицу.

Соберись, Рамиль.

Но нет… Сколько ни пытаюсь, ничего не выходит. Мысли расползаются. И это ужасно непривычно, потому что раньше во время игры весь остальной мир сам собой отступал на второй план. Люди, проблемы, женщины, разговоры — все исчезало, как только запускались часы. Тут же… Какого хрена, спрашивается?!

Следующий ход соперник делает почти сразу. Это плохой знак. Он почувствовал, что я поплыл. И теперь давит очень аккуратно, очень грамотно, не форсируя, наслаждаясь своим превосходством.

Правильно. Я бы на его месте делал то же самое. Смаковал.

Пальцы касаются фигуры. Нет. Не так. Отдергиваю руку и снова начинаю просчитывать варианты. Осторожное возбуждение людей, которые начинают понимать, что у фаворита проблемы, нервирует. Мысли вновь утекают в сторону. Перевожу взгляд на соперника. Тот едва может скрыть свое торжество. Я же, сливая партию, могу думать лишь о том, что накануне с психу разбил телефон, и теперь не могу связаться с Мариной. А если она думает, что я спецом морожусь, и, пока я здесь просиживаю штаны, собирает вещи?!

С трудом давлю в себе желание все бросить и ринуться в первый попавшийся магазин, чтобы купить телефон взамен разбитому. Не самое удачное время, да? Но между турами нас таскали по пресс-конференциям, а потом был обязательный ужин со спонсорами. И у меня просто не было возможности выкроить полчаса на шопинг. Тогда думал — ничего страшного. А сейчас так себя накрутил, что сил нет!

Что если она звонит? Пишет?! Что если опять что-то случилось, а я не на связи? Какие она сделает выводы? Что для меня важнее: партия? Шахматы. Карьера. Да что угодно, кроме нее!

Часы щелкают. Соперник терпеливо ждет. А я вдруг с каким-то ледяным ужасом понимаю, что вполне вероятно, в этот самый момент теряю свой единственный шанс быть с девушкой, которая по-настоящему меня зацепила. От этой мысли перехватывает дыхание. Я резко выпрямляюсь.

Комментаторы наверняка в восторге. Так и слышу их мерзкие голоса: Шакиров плывет. Шакиров нервничает. Шакиров не похож на себя.

Еще бы. Я и сам себя не узнаю, братцы.

Делаю ход. Соперник подбирается… В зале стоит такая тишина, что слышно, как кто-то на дальнем ряду щелкает ручкой. Все ждут. Я тоже. Сам не знаю чего. Возможно, чуда или озарения. Но, если быть честным хотя бы с собой, все мои попытки выкрутиться — просто агония. Так какой смысл растягивать это сомнительное удовольствие?

В такие моменты я жалею, что подался в шахматы, а не, скажем, в какой-нибудь большой теннис, где проиграв, можно разбить ракетку и от души выматериться, не боясь, что твое поведение воспримут как слабость. Здесь же все эмоции приходится держать в себе. Протягиваю руку сопернику, признавая поражение. Встаю и, гордо запрокинув голову, выхожу прочь. На разбор полетов.

— Пошли кого-нибудь купить мне телефон, — рычу на ходу ассистенту по дороге в комнату, где мне предстоит разбор партии. Там меня уже поджидает тренер. На экране — доска. Движок показывает, где именно я начал сыпаться. Я молча смотрю в монитор, потому что и так, сука, это знаю!

Оценка позиции скачет. + 0.3 + 0.7 + 1.8. Потом резко уходит вниз. На разборе полетов моя ошибка кажется еще более глупой. Впрочем, даже после сегодняшнего поражения у меня остаются шансы на первое место. Впереди еще две игры конкурентов. И если индус потеряет очки…

Самое смешное, что мне никогда еще не было так похер на победу, как таковую. И одновременно — никогда еще та не значила так много. Потому что теперь на кону даже не титул. А Марина. Если она действительно психанула и сбежала, то чемпионство станет моим единственным шансом вернуть эту заразу обратно. В конце концов, никто не отменял наш уговор насчет чемпионского секса.

Меня пробивает совершенно иррациональным желанием сорваться в аэропорт. Прямо сейчас, да. Послать к черту оставшиеся туры, спонсоров, журналистов, весь этот гребаный чемпионат — и просто вернуться домой.

Но ведь сейчас крайне важно, как я вернусь. Со щитом. Или на щите. Потому что если со щитом… Возможно, тогда Марина, наконец, поймет, что меня не нужно беречь. Я не развалюсь от плохих новостей на части. Не запью. Не сбегу. Не стану искать виноватых. И не сломаюсь.

Ну, может, попсихую немного, да…

Но это не означает, что меня нужно ограждать от реалий жизни. Тем более моей женщине! Черт возьми, я хочу быть первым человеком, к которому Марина придет, случить с ней какая беда. А для этого нужно, чтобы у нее даже мысли не было, будто я чего-то не вывезу. Потому что я вывезу. Ради нее вывезу что угодно. Я слишком долго и слишком остервенело собирал себя по кускам в мужчину, которым не стыдно быть, чтобы теперь испугаться настоящей ответственности.

Тренер продолжает что-то вещать про качество позиции, потерянный темп и слишком ранний размен. Движок безжалостно прыгает по вариантам, показывая, сколько же я упустил возможностей. А я думаю о Марине, которая в этой жизни привыкла полагаться лишь на себя, и не стала изменять этому правилу даже со мной.

Резко выдыхаю и провожу ладонью по лицу. Вот что меня так взбесило вчера. Не сам факт, что Макс умер. Хотя и это тоже. А то, что Марина даже не подумала прийти с этой бедой ко мне…

Тренер замолкает. Я же, погрузившись в собственные мысли, даже не сразу обращаю внимание, что он уже какое-то время смотрит на меня в ожидании реакции.

— Извини, — хрипло произношу я. — Задумался.

Он хмыкает.

— Заметно.

Новенький телефон мне приносят аккурат тогда, когда становится понятно, что выигрыш в турнире мне не грозит. Я смотрю на экран с турнирной таблицей и чувствую только усталость. Очень глубокую. Такую, после которой хочется уткнуться лицом в подушку и неделю ни с кем не разговаривать.

— Рамиль?

Менеджер осторожно касается моего локтя.

— Через десять минут пресс-конференция.

Конечно. Куда же без нее. И ведь не свалишь. Обязательства, чтоб их…

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Я улыбаюсь фотографам. Жму руки спонсорам. Говорю правильные вещи про важный опыт, сильный состав турнира, необходимость сделать выводы. Торгую ебалом, потому что меня очень любят спонсоры и рекламодатели. А новые рекламные контракты — это деньги, которые, чего уж скрывать, я люблю.

Киваю. Шучу. Даже смеюсь в нужных местах.

На ужине по случаю закрытия турнира один из организаторов долго рассказывает мне про новый контракт и перспективы следующего сезона. Я смотрю на него, и сам с ужасом думаю, что без Маринки мне это все на хрен не сдалось, и кручу на столе юлой новенький телефон, в который так и не вставил симку. Потому что я долбаное ссыкло!

— …так что мы очень рассчитываем увидеть вас в следующем году.

— Разумеется, — автоматически отвечаю я.

Хотя единственное, чего мне сейчас хочется, — оказаться как можно дальше отсюда.

Зал дорогого отеля гудит голосами. Звенят бокалы. Люди обсуждают партии, рейтинги, контракты. А меня от этого шума физически мутит.

С ужасом понимаю, что больше не умею жить только шахматами. Раньше умел. Жил так годами. Для счастья мне вполне хватало турниров, подготовки, побед, рейтинга. Все мое существование было выстроено исключительно вокруг этого. А теперь… всё.

Теперь, даже сидя среди сильнейших шахматистов мира, я думаю не о турнире, а о ней. О том, что если она сейчас психанет и исчезнет из моей жизни, я никогда уже не буду прежним. Эта мысль оказывается настолько страшной, что я резко опрокидываю в себя остатки виски и, поморщившись, велю ассистенту:

— Поменяйте мне билет.

— На когда? — изумляется тот, явно настроившись на неделю халявного отдыха. Раньше я бы тоже не упустил возможности воспользоваться предоставленными организаторами турнира благами, но сейчас…

— На ближайший рейс, Денис. Не тупи.

— Не уверен, что удастся купить бизнес.

— Значит, купи, что получится.

Подливаю себе еще выпивки и под шумок ухожу собираться в дорогу. Весь перелет трясусь как трусливый заяц, запивая это дело отборным виски. К счастью, мне все же находят местечко в бизнесе, а то я боюсь даже представить, что бы мне пришлось пить в экономе.

Домой возвращаюсь измученный, пьяный и злой. Зачем-то плетусь в огород. С удивлением смотрю на изрядно разросшуюся за время, что меня не было, рассаду. Это добрый знак. Впрочем, если Марина ушла, та вряд ли бы захирела так быстро.

Опершись на короб с землей, до боли в глазах вглядываюсь в знакомые окна. Свет не горит, и мое сердце ухает куда-то вниз, хотя на улице ночь, и вполне вероятно, что она просто спит. Тогда почему же мне так хреново? Зачем я стою здесь, продолжая себя накручивать?

Отказываясь продолжать эту пытку, иду к дому. Вставляю ключ в замок только со второго раза — пальцы дрожат, как у алкоголика. Внутри тихо. Даже возни хвостатых не слышно.

— Марин?

Тишина.

Заглядываю в гостиную. Свет с улицы падает на диван, выхватывает из темноты лежанку с кошачьим семейством. В воздухе все еще пахнет кофе и чем-то цветочным. Так пахнет она. Немного приободрившись, иду дальше.

Кухня. Пусто. Ванная. Никого. Хотя понятно, что искать ее надо в спальне, я как могу отсрочиваю этот момент. Сердце гремит в ушах. Спокойно, Рамиль. Ты чего такая, блин, истеричка?!

Поднимаюсь наверх — в спальне никого нет. Растерев лицо, толкаю дверь в гардероб — пусто. Вот так, значит. Я приваливаюсь плечом к косяку и несколько секунд просто стою, глядя на пустые полки. И вдруг как засмеюсь! Тихо. Хрипло. Зло…

Потому что какого черта?

Чему я удивляюсь? Мало того, что я не подарок, так теперь еще и лузер. На кой ей такое счастье?

Медленно спускаюсь вниз, едва переставляя вмиг ставшие будто чужими ноги.

В гостиной котята сонно копошатся в лежанке. Драник уже совсем освоился и нагло забирается на сестру. Сметанка возмущенно отпихивает его лапой.

Горько усмехаюсь. Что ж… По крайней мере, я не один.

Опускаюсь на диван рядом с лежанкой и долго-долго гляжу в одну точку. Потом встаю и достаю из бара виски. Стакан искать лень. Да и незачем. Алкоголь обжигает горло, но внутри все равно холодно. Какого же хрена меня так ломает? Я ведь взрослый мужик и давно не верю в сказки. А Марина сразу дала понять, что я слишком сложный, чтобы тратить на меня время. Ну, и вот, собственно… Все логично.

— Чего вылупились? — бормочу хрипло, почесывая Драника за ухом. За три недели, что меня не было, тот здорово подрос и стал таким хорошеньким. — Давно маманя вас бросила?

Будто понимая мой вопрос, Драник поворачивает мордочку к развалившейся Гамби.

— Я про человеческую мать, — поясняю коту, отхлебывая вискаря, чтобы вытеснить пустоту внутри. — Чего молчишь? Не помнишь, когда она свалила? Ничего… Я её верну. Хрен его знает как, конечно… Но я, знаешь ли, не привык сдаваться. Что-то придумаю.

В конце концов, это не последний турнир. Если ей так важна победа, мне не составит труда выиграть их все.

В какой момент засыпаю — не знаю. Но когда я просыпаюсь, за окнами уже вовсю светит солнце. Голова трещит так, будто ночью мне провели трепанацию. Во рту сухо. Шея затекла от неудобной позы, в которой я уснул.

Медленно разлепляю глаза и несколько секунд вообще не понимаю, где нахожусь. А потом встречаюсь взглядом со Сметанкой. Беленькая, с серым галстучком на грудке — это точно она. Такая хорошенькая… Чешу малышку за ухом. И морщусь, когда ко мне в полном объеме возвращается память.

Твою мать.

Со стоном растираю лицо ладонями, подхватываю Сметанку под животик и соскребаю себя с дивана.

— Побудь тут, — сиплю я и, понимая, что мне больше нельзя терять ни секунды, выхожу из гостиной и плетусь в душ. Как тут дверь открывается, и в дом заходит напевающая что-то Марина…

Мы так и замираем друг напротив друга.

Я — с пакетом из круглосуточного магазина, в котором звенят бутылки с минералкой и банки с кошачьим кормом. Он — растрепанный, помятый после перелета, босой и явно пьяный. У меня внутри разливается щемящее чувство, от которого трудно вдохнуть.

Господи. Я ждала его позже.

— Ого… — выдыхаю я, констатируя: — Да ты в сопли.

Рамиль пропускает мои слова мимо ушей и пытается подняться, опираясь на руку.

— Где ты была? — сипит он.

— На работе, — моргаю я. — Где мне еще быть?

Пошатнувшись, Рамиль бросает на меня недоверчивый взгляд из-под упавшей на лоб челки. И косится на часы, которые не потрудился снять ровно так, как и не удосужился раздеться.

— Ночью?!

— У нас круглосуточный клуб, что тебя удивляет?

Кажется, до него начинает доходить, что я действительно пришла с ночной смены. Интересно, а что он подумал? Факт — ничего хорошего. Потому что выглядит Рамиль так, будто из него разом выпустили весь воздух. М-да.

— То есть ты была на работе? — переспрашивает он еще раз, откашлявшись. — Не помню, чтобы ты работала по ночам.

— Девочек обычно не ставят в ночную. Но сейчас сезон отпусков, и парней не хватает, а ночью платят двойную ставку. Ну, я и не стала отказываться от халявы.

Рамиль возвращается на диван. Растирает лицо ладонями. Мне становится почти физически больно от того, каким потерянным он выглядит.

Боже, да он, никак, решил, что я ушла?! Собрала вещи и исчезла из его жизни, пока он был на турнире? Да за кого он меня принимает?! Сердце сжимается так сильно, что мне физически больно…

Шакиров сейчас совсем не похож на себя. И от этого зрелища все мои тщательно выстроенные аргументы рассыпаются в пыль. Это когда он морозился, мне было легко убедить себя, что с этой комедией пора заканчивать, пока не поздно. Пока я окончательно не втрескалась в человека, отношения с которым не приведут ни к чему хорошему.

Собственно, я не уехала лишь потому, что это было бы как-то по-детски — сбежать, пока человека нет дома, проще всего — ведь в этом случае с ним не придется объясняться. Мне же важно было его дождаться именно для того, чтобы поговорить, как нормальные люди. Решить, что делать дальше. С котятами, огородом. Нашими жизнями. Ну, то есть напоследок показать Рамилю, как строят и заканчивают отношения взрослые, по-настоящему зрелые личности. И тем самым наглядно продемонстрировать, почему у наших отношений не было шансов.

А сейчас, глядя на Рамиля — пьяного, измученного и до смерти напуганного моим возможным исчезновением — я вдруг понимаю, что… не смогу. Поздно.

— Я думал, ты меня кинула, — сощуривается он, вскакивая с дивана и подходя к холодильнику.

— Да я уже поняла, — тихонько хмыкаю я. — Зря. Я бы так никогда не поступила.

— Правда, что ли?

Рамиль жадно отпивает воду прямо из бутылки. Пластик хрустит. Я морщусь.

— Вообще-то я планировала сказать о том, что ухожу, тебе в лицо.

— А ты уходишь? — замирает он. Я зачарованно гляжу, как напрягаются его лопатки…

— Ты не отвечал мне два дня. Это нормально?

— Нет. Абсолютно. Я разбил телефон.

Хлопаю глазами:

— Серьезно? Боже мой, Рамиль, ты такая истеричка… — фыркаю, не зная, плакать мне или смеяться.

Шакиров стремительно разворачивается ко мне всем телом. Я закусываю губы, потому что нельзя… вот нельзя так смотреть на женщину! Особенно в тот момент, когда она изо всех сил пытается убедить себя, что вам не быть вместе.

Рамиль резко выдыхает и откидывается затылком на холодильник, подперев дверцу.

— Наверное. Я весь турнир думал, что ты исчезнешь, пока меня нет.

У меня сердце просто вдребезги. Потому что в его словах нет претензии. Только страх. Настоящий. Неприкрытый. Детский…

Медленно ставлю пакет на стол. Гамби оживляется, скидывает с себя котят, выскакивает из лежанки и начинает требовательно орать, нарезая вокруг сумки круги.

Как в плохом кино, в момент наивысшего накала эмоций, у Рамиля начинает звонить телефон. Шакиров хмурится. Лезет в карман легких, измятых до невозможности брюк, достает айфон, несколько секунд тупо смотрит на экран и, не ответив, сбрасывает вызов. Телефон тут же начинает звонить снова.

Что-то внутри неприятно царапает. Подожди-ка!

— Разбил, говоришь?

Рамиль устало прикрывает глаза.

— Так и есть. Это новый.

Наверное, мне стоило промолчать. Но после всех этих дней тишины у меня внутри скопилось столько невысказанного, что это решительно невозможно.

— И когда же ты его купил?

— Когда понял, что слил турнир…

— А позвонить мне сразу ты, конечно, не мог?

— Не мог.

— Ну, понятно! — я закатываю глаза и с психом поворачиваюсь к нему спиной. Вот только Рамиль не дает мне ступить и шагу.

— Ничего тебе не понятно!

— Ты не позвонил!

— Потому что боялся! Боялся, ясно?!

От его вопля вздрагивают даже котята. Гамби возмущенно шипит и прыгает обратно в лежанку.

— Не ори при детях! — ору теперь я. И, не успев осознать нелепость сложившейся ситуации, затыкаюсь, потому что он обхватывает мой затылок, притягивает к себе и целует. Целует, да… Отчаянно, с силой. Будто пытается удержать. Или… вернуть. А может, убедиться, что я настоящая, и никуда не исчезла.

Ошеломленная его напором, некоторое время я просто позволяю Шакирову делать все, что ему заблагорассудится. Удивительно, но мне даже не противен аромат его перегара. Наверное, мы все же подходим друг другу на каком-то тонком биологическом уровне, раз я принимаю его даже таким. И это же объясняет все остальное…

В какой-то момент его поцелуй становится осторожнее, захват на шее чуть ослабляется. Сквозь грубоватую нервную одержимость в нем вновь проскальзывает необъяснимая беззащитность, которая меня окончательно и доканывает.

Обхватив его небритые щеки, я медленно отвечаю. Рамиль шумно, с явным облегчением, выдыхает мне в губы… Господи. Мы определенно сошли с ума. Его пальцы зарываются в мои волосы. Руки проходятся по спине. А телефон все звонит и звонит… Все же заставляя наши губы разъединиться.

— Ты бы сначала привел себя в порядок, чемпион, — бормочу я, касаясь пальцами его колючей щеки. — А то от тебя несет так, будто ты не в шахматы играл, а не просыхал весь последний месяц.

Как это ни странно, это действует! Рамиль отшатывается от меня как ошпаренный. И даже отступает на шаг. Все же ему важно быть во всем идеальным. Ну, вот и что мне делать с его тараканами?

— Я быстро, — сообщает он и несется к лестнице. — Ты же не уйдешь? — замирает на полпути.

— Нет. Я пока тоже освежусь.

Он резко кивает и уходит наверх. Гамби вопит, не понимая, какого черта ее человек медлит с выдачей завтрака. Я исправляюсь, бурча под нос, что как-то уж слишком быстро она забыла свои помоечные будни и возомнила себя королевой.

Только покормив Гамби, иду в ванную. Горячая вода бьет по плечам, мышцы расслабляются, и меня окончательно размазывает. Кажется, за эти дни я тоже закончилась. Рамиль истощил меня эмоционально. Выпил все соки. Да, не специально. Я это понимаю… Как и то, что теперь, когда мы, вроде бы, все-все выяснили, должно стать ощутимо легче. Но пока мне надо бы хорошенько от этого всего отдохнуть.

Вытираю волосы полотенцем и выхожу из ванной, широко зевая. Надо напоить Гамби. Проверить мелких. Может, кофе меня взбодрит? Да, надо бы сварить. И предложить Рамилю... Но вместо этого я медленно оседаю на край кровати, чтобы немного перевести дух. Матрас так и манит... Последнее, о чем я успеваю подумать перед тем, как провалиться в сон: кажется, никакого расставания у нас все-таки не будет.

Просыпаюсь я медленно. Копошусь под мягеньким одеялом. Чувствую легкий весенний ветерок, ворвавшийся в окно. А потом — взгляд. Тяжелый. Внимательный. Такой осязаемый, что я тут же распахиваю глаза.

Рамиль сидит в кресле возле кровати, опираясь подбородком на сцепленные в замок руки. Волосы еще влажные после душа. Футболка темная. Явно не домашняя. Хотя и дома он не ходит в тряпье.

Он что, смотрел, как я сплю? Со стоном утыкаюсь лицом в подушку. Потому что, с одной стороны, мне ужасно нравится эта мысль. А с другой — вдруг я храпела, пускала слюни или чего похуже?

Маньяк! Но я по нему скучала…

— Не смотри так, я страшная.

— Нет.

Матрас рядом прогибается. Рамиль осторожно проводит ладонью по моим волосам. Блин, у меня узлы внутри скручиваются рядом с ним! Оказывается, я очень… очень по нему скучала.

— Давно сидишь? — бормочу в подушку.

— Не помню. Пришел пригласить тебя на свидание, а ты спишь. Ну, я и решил дождаться, когда ты проснешься.

— На свидание? — уточняю, высунувшись из своего укрытия.

Рамиль чуть заметно улыбается.

— Да. Здесь в поселке есть неплохой грузинский ресторанчик. С верандой. Может, сходим?

— Пойдем, — соглашаюсь я.

— Сколько тебе нужно, чтобы собраться?

— Час.

— Час? Чтобы просто одеться? — изумляется Рамиль.

— Именно столько времени обычно уходит у женщины, да. А ты думал, почему мы живем дольше? Это кешбэк за проведенное у зеркала время.

Рамиль ржет. У меня теплеет на сердце. Господи, как же я встряла!

Когда он уходит, распахиваю гардероб. Свои вещи я перенесла в другой конец комнаты, размежёвывая тем самым наши с Шакировым рейлы. А он, наверное, увидел, что моих вещей нет на привычных местах, и решил, что я сбежала.

Прижимаю руку к колотящемуся сердцу. С каких пор обычный поход в ресторан вызывает во мне столько переживаний? Хотя какой он обычный? Это же наше первое настоящее свидание! Да, так бывает. Мы живем вместе, а на свидании еще не были!

Перебираю свои скудные наряды дольше, чем следовало бы. В итоге останавливаюсь на летнем платье с открытыми плечами — вполне себе вечернем варианте. Волосы укладываю мягкими волнами. Даже крашусь чуть тщательнее обычного.

Мне так хочется ему нравиться… Нет! Я хочу сразить его наповал. Чтобы у него не нашлось слов. Чтобы перехватило дыхание. Чтобы у него встал и стоял все время, пока мы будем есть! И плевать, если это желание делает меня пошлячкой…

Когда я, наконец, спускаюсь вниз, Рамиль стоит у окна и что-то печатает в телефоне. Услышав шаги, поднимает голову. И замирает. Сам того не зная, воплощая в жизнь каждую мою даже самую смелую фантазию.

Останавливаюсь на лестнице, давая ему меня рассмотреть как следует. Он и смотрит, ага… Да еще как!

Я слетаю вниз, потому что наше свидание под угрозой. Что-то мне подсказывает, еще немного, и мы не выйдем из дома вовсе. День… Или два. А может, и всю неделю.

Рамиль так и молчит, не отрывая от меня голодного ищущего взгляда. Но вот ведь — в этом молчании больше глубины, чем в любых, даже самых изощренных, комплиментах.

— Идем? — я все-таки не выдерживаю.

Он медленно выдыхает, берет меня за руку:

— Да, конечно.

Ресторанчик оказывается неожиданно уютным. Небольшая веранда утопает в зелени и цветах. На столах горят лампы. Из открытых окон тянет шашлычком. М-м-м. Что может быть лучше? Теплый, практически летний вечер. Рамиль напротив. Вино… Которое я, впрочем, пью одна, ведь с похмелья Шакирова передергивает от одного его вида.

— Так тебе и надо, пьянчужка, — гаденько хихикаю я. Рамиль бросает на меня очередной голодный взгляд из-под упавшей на глаза челки. Делаем заказ. Болтаем о какой-то ерунде. Я рассказываю про Сметанку, которая научилась залезать в цветочные горшки. Рамиль внимательно слушает. Но вдруг подскакивает и…

— Я отойду на пару минут. Подождешь?

— Конечно, — изумляюсь я.

Рамиль быстро уходит. Смотрю ему вслед с легким недоумением. Минутка затягивается. Проходит десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Я уже начинаю по-настоящему нервничать. Будь на месте Шакирова какой-нибудь левый парень из Тиндера, я бы подумала, что он сбежал, чтобы не оплачивать счет. А тут и вовсе не знаю, что думать.

Вечер испорчен! Я стараюсь не торопиться с выводами, усилием воли останавливая эмоциональные качели, которые Рамиль подтолкнул своим дурацким поведением. Но это вообще непросто!

Возвращается Шакиров, когда я близка к тому, чтобы уйти. Но как он возвращается!

Открыв рот, гляжу на огромный букет розовых пионов, который даже он едва удерживает в руках, что уж говорить обо мне? То есть все это время он просто готовил сюрприз? Уму непостижимо!

Покачав головой, прячу лицо в ладонях, через щелочки между пальцев подглядывая за его приближением. А ему ведь приходится пройти через всю веранду, потому что наш столик в торце, и, естественно, к нам прилипают взгляды других гостей ресторана. Смотрю на Рамиля и чувствую, как у меня внутри будто вечная мерзлота тает. Да, может, он неспособен к красивым признаниям. Но зато он может сорваться посреди ужина и притащить мне пионы, цвет которых один в один повторяет оттенок моего платья. А еще он может смотреть… Смотреть на меня так, будто я для него — самое важное, что вообще случалось в его сознательной жизни. И, если честно, мне кажется, это гораздо важнее любых, даже самых красивых слов.

Из ресторана мы выходим уже ближе к закрытию. Я, наверное, навсегда запомню этот вечер — такой он идеальный. В смысле и сам вечер, и мой спутник. Хотя, наверное, одного просто не случилось бы без другого.

Все еще немного скованный, Шакиров то до икоты меня смешит своими остроумными замечаниями, то поджаривает на медленном огне желания, тлеющего на дне его глаз, то всячески подкалывает и цепляет, заставляя меня дуть губы в притворном возмущении.

— Давай пройдемся? — предлагаю, когда он расплачивается по счету.

Рамиль кивает, встает, предлагая мне локоть. И мы под ручку идем домой через парк, любуясь отражающимися в небольшом озерце огнями. Поселок к вечеру становится особенно красивым. В домах загорается свет. Вдоль заборов вспыхивает подсветка. Будто перешёптываясь между собой, шумят молодой листвой деревья. Плечи ласкает немного остывший к вечеру воздух. Я ежусь, и Рамиль тут же закидывает руку мне на плечо, сильнее прижимая к себе. Так действительно гораздо теплее. Улыбаюсь, уткнувшись носом ему в подмышку. Чудесный аромат самого Шакирова переплетается с ароматом пионов, которые он несет в свободной руке. А я… Я все еще не могу налюбоваться и им самим, да, и своим подарком.

Телефон в кармане Рамиля в который раз вибрирует. Явно не собираясь отвечать, Шакиров только плотнее прижимает меня к себе. Через минуту телефон оживает снова. И снова, и потом еще один раз.

Нетрудно догадаться, кто ему наяривает весь день, но я все равно спрашиваю:

— Кто это такой настойчивый?

— А то ты не знаешь, — закатывает глаза Рамиль. Удивительно, да, но, даже находясь за сотни километров, родственнички Шакирова умудряются присутствовать в его жизни плотнее, чем некоторые люди, находящиеся поблизости.

— И что им на этот раз надо?

— Ничего нового. Вынести мне мозг. Я же облажался…

Он смотрит вперед. Упрямый профиль. Напряженная челюсть. И эта его дурацкая привычка бежать от проблем, вместо того, чтобы их решать. Хотя, конечно, тут еще вопрос, каким образом. Мне кажется, нужно просто свести их общение к минимуму. Но я не уверена, что Рамиль найдет в себе силы на такой решительный шаг.

— Может, они, напротив, хотят тебя поддержать?

Рамиль качает головой из стороны в сторону.

— Нет, Марин. Не хотят. И ты не питай иллюзий.

— Ну, и черт с ними. Значит, тебя буду поддерживать я. Хочешь на ручки?

Изумление, написанное на лице Рамиля, надо видеть! Я толкаю его в бок и захожусь в приступе хохота. Хотя… Если так подумать, ничего смешного в этом нет. Наоборот, все так печально, мамочки... Я могу представить маленького мальчика, который изо всех сил старается выиграть, потому что только в этом случае может рассчитывать на хоть какое-то тепло или похвалу от родных. И который каждый проигрыш воспринимает как личное поражение. За которое его ждет непременное наказание. В виде молчания. Или разочарованных взглядов. Или тяжелых вздохов. Дистанции… Которая, не удивлюсь, если сохранялась аж до следующей его победы.

Меня передергивает от этой мысли. Потому что это так неправильно, господи! Потому что его должны были любить по факту! Ведь любой человек этого достоин, а уж ребенок тем более.

Как же он, должно быть, устал все время что-то доказывать!

— Будешь вытирать мне сопли?

— Если понадобится.

— Лучше давай потрахаемся.

— Давай, — охотно киваю я, нисколько не сомневаясь, что этим ответом переиграю Рамиля на его же поле. Так и происходит. Он резко останавливается, чуть не выронив из рук мой букет. На идеально выбритых скулах проступают желваки…

— Прям здесь? — не верит своему счастью. И он такой ми-и-илый в этот момент. Боже! Откинув голову, хохочу:

— Нет уж, давай доберемся до дома.

Рамиль резко кивает, подхватывает меня под локоток и едва ли не бегом припускает вверх по дорожке.

— Рамиль, — кусая губы, замечаю я, — погоди…

— Ну, что еще? — рявкает в ответ. Надо же, как пробрало мужика! А главное, с чего вдруг? Неужели он и правда не понимал, к чему идет? Похоже на то. А значит, и вечер этот, и цветы, он подарил мне без всякой задней мысли. И это… Это особенно ценно. Господи…

— Может, тебе будет лучше ответить?

— Не хочу.

— Они переживают. Просто ответь, чтобы от нас отстали.

— Я просто выключу телефон.

— Пряча голову в песок, ты не решишь проблему.

— Страусы не прячут голову в песок — это стереотип.

— А у кузнечиков уши на коленках. У нас что — чемпионат бесполезных фактов?

Шакиров бросает на меня мрачный взгляд и молча шагает дальше. Ой, боюсь-боюсь!

— У выдр есть любимый камушек, который они хранят всю жизнь.

Молчание.

— У акул зубы растут в несколько рядов…

— А я на коронку спустил пятьдесят тысяч, — жалуется Рамиль.

— Тридцать лет — и уже коронки?! — ахаю я, не упустив случая его подколоть: — Плохо ты сохранился.

Бросает на меня тяжелый взгляд…

— Медузы появились раньше динозавров. Коровы заводят лучших подруг и стрессуют, когда их разлучают.

— Врешь.

— Клянусь.

— У тебя были коровы?

— К счастью, только коза. И кстати, у осьминога три сердца. А пингвины делают предложение своим подружкам. Прямо как люди, принося самый красивый камушек.

Рамиль останавливается.

— Ты сейчас на что-то намекаешь?

— Да нет же. Очередной бесполезный факт. А касатки…

— Все. Остановись, — вскидывает перед собой руку Шакиров. — Я отвечу.

Вот кто бы мне сказал, что я буду как-то способствовать его общению с матерью? Ни за что бы не поверила! Но ведь очевидно, что, не решив этот вопрос, Рамиль просто не сможет двигаться дальше. Эта вовремя не перерезанная пуповина так и будет оттягивать его назад.

Думаю, он тоже это понимает, потому что, тяжело вздохнув, все-таки мажет пальцем по экрану и прикладывает телефон к уху.

— Да.

Даже я слышу, как громко на том конце связи начинают что-то ему выговаривать. Рамиль морщится. Я фыркаю в кулак, а Шакиров бросает на меня очередной мрачный взгляд.

— Перестань нагнетать! И нет, я не считаю третье место трагедией мирового масштаба, — в итоге замечает он.

Снова поток речи в трубке. Рамиль внимательно и терпеливо слушает, но по мере того, как это продолжается, его челюсть медленно каменеет. А потом Динара Александровна, видимо, добирается до главной причины всех мировых бед. До меня.

— Нет, Марина здесь ни при чем. Я сказал: ни при чем.

Динара Александровна опять что-то тараторит. Но терпение Рамиля заканчивается.

— Нет, мама. Я проиграл не потому, что отвлекся на бабу. А даже если и так, тебя это никаким образом не касается.

Господи. Может, зря я это все затеяла? Так и делай добро!

Шакиров резко и шумно выдыхает через нос.

— Нет, я не собираюсь «гнать ее в шею». Более того, мы вообще-то планируем пожениться.

Что?!

Понимая, как сильно меня огорошил, Рамиль на секунду прикрывает глаза. Поздно, дорогой. Слово — не воробей. Подхожу ближе, вглядываясь в его глаза.

— Не делай глупостей! Приворожила она тебя, что ли?! — отчетливо слышу я. — Рамиль, ты в своем уме?! Она даже не татарка! Мам, ты слышала, что говорит этот сумасброд?! Я завтра же приеду!

— Не стоит. Я никого не жду.

— Я сама решу, что мне делать! Ты сейчас явно не в состоянии трезво оценить ситуацию!

— Как знаешь, но если ты прилетишь — ищи гостиницу.

Мамочки. Он правда это сказал… И сбросил вызов. Замолкаю, не представляя, как комментировать случившееся. Он такой молодец на самом деле. Даже не потому, что смог защитить меня и свой выбор, а потому что прямо сейчас он вырос в своих же собственных глазах.

Рамиль, кажется, сам от себя такого не ожидал. В обращенном на меня взгляде — и злость, и удивление, и усталость, и какая-то совершенно детская эмоция — вроде как, ты вообще видела, что я могу?!

— Этого ты хотела? — хрипло спрашивает он. — Довольна?

Ну, вот как можно быть одновременно таким грозным и настолько потерянным?

— А ты? — негромко интересуюсь я, коснувшись его щеки. Рамиль моргает. И прикрывает глаза, видимо, так сразу не находясь с ответом.

— О, да.

— А я бы предпочла получить предложение как-нибудь поромантичнее, — свожу все к шутке. — Ну, знаешь там, преклоненное колено… Колечко. — Лицо Шакирова вытягивается, и я смеюсь: — Да выдыхай ты. Шучу я! Пойдем…

Домой заходим молча. Дверь за нами захлопывается, отсекая все посторонние звуки. И только сейчас, оставшись в тишине, я вдруг понимаю, сколько внимания на себя перетягивал уличный шум… Шелест ветра, стрекот кузнечиков, лай собак, музыка — кто-то из соседей решил устроить вечеринку, да даже едва слышный здесь шум дорожного трафика.

В доме же — тишина, да. И наше дыхание только. Частое, поверхностное дыхание.

Замираю спиной к Рамилю. Знаю, что сейчас будет, но когда он обхватывает мои плечи ладонями, почему-то все равно вздрагиваю.

— Холодные руки, что ли? — сипит мне в ухо.

— Нет… — шепчу я. — Просто… Я что-то волнуюсь.

Рамиль молчит. Медленно-медленно собирает мои волосы и откидывает их на одно плечо, чтобы иметь возможность прижаться губами к выступающему позвонку на шее. И замирает так, жадно гоняя воздух туда-сюда. Согретый его дыханием, тот скользит по прохладной с улицы коже, и телом бегут мурашки. А дыхание окончательно срывается…

Делаю шаг вперед, к лестнице. Он неотступно идет за мной. Поднимаюсь на ступеньку. Рамиль спускает бретельку с одного плечика и целует. Поднимаюсь выше — то же самое он проделывает с другой. Где-то на середине пути платье теряется. Ближе к концу — куда-то девается и лифчик, который в тот же миг заменяют его обжигающе-горячие ладони.

— М-м-м… Рамиль…

— Ты скажешь, если тебе что-то не понравится? — жарко шепчет он. Я оборачиваюсь, недоуменно хлопнув ресницами. Будто это требует от него немалых усилий, Рамиль поясняет:

— Ты моя первая девушка…

Ну, нет… Не может быть.

— … до этого я трахал исключительно шлюх.

А-а-а… Вот оно в чем дело! Я порядком смущена его признанием. Хотя, наверное, ничуть не удивлена. Чего-то такого я и ожидала.

— Я здоров, если тебя это парит. Абсолютно. Специально на всякий случай проверился и…

— Тщ-щ-щ… — касаюсь губ Рамиля пальцами, потому что чувствую, как усиливается его паника. — Все окей. Я… верю. Все будет хорошо.

Звучит так, будто я его утешаю. Да что там? Наверное, в какой-то мере так и есть. Мамочки… Кто бы меня утешил! Я чувствую такую ответственность…

Рамиль резко кивает. Открывает дверь, ведущую в спальню. Какого-то хрена дергает черт спросить:

— Ты приводил их сюда?

— Не-е-ет! — рявкает так, будто я озвучила какую-то глупость. Ну, может, в его картине мира так и есть. Он такой сложный, что попробуй, пойми. Но меня больше это не пугает. Разберемся.

Киваю, мол, ясно. Поведя корпусом, стряхиваю с себя его руки и поворачиваюсь лицом. Я почти полностью обнажена. И потому немного волнуюсь. Волнуюсь, несмотря на то, что прекрасно отдаю себе отчет в том, что красива. Но одно дело это понимать, и совсем другое — видеть свою красоту его глазами. Абсолютно маньячными и дурными. Господи, помоги!

Шакиров подлетает ко мне, стаскивая на ходу футболку. Прочь летят брюки и трусы. А потом и я лечу на кровать. Застываю мышкой, прижатая к матрасу его сухим тренированным телом. Оказываемся с ним нос к носу.

— Этот лох не объявлялся, пока меня не было?

— Кто? — сиплю я, облизав губы.

— Тёмочка.

— Понятия не имею. Плевать я на него хотела...

— Вот и славно.

Рамиль впивается в мой рот, медленно вращая бедрами и расталкивая мои ноги. Стекает на скулу, ключицу, грудь. Обхватывает и с жадностью прикусывает сосок. Это… Неплохо. Немного хаотично, порывисто. Зато сразу понятно, что у него реально не было секса по любви, потому что он как будто не знает, как ее выразить. Как вообще ко мне подступиться… Где приласкать? Вряд ли же ему приходилось как-то впечатлять эскортниц? А меня он, определенно, старается впечатлить.

Смеюсь, потому что мне достаточно одного осознания этого факта.

— Я… смешон? — мгновенно реагирует он.

— Нет! Ты абсолютно прекрасен. Это от счастья, — шепчу я, почесывая Рамиля за ухом, как большого только-только одомашненного кота. — Продолжай…

Пиздец. Просто пиздец, как меня накрывает. Она такая красивая. Настоящая. Теплая… Я так боюсь облажаться. Р-р-р. Я, как слепец, ее трогаю кончиками пальцев, считывая реакции. К счастью, те у Маринки настолько говорящие, что это как будто бы и нетрудно. Вот если бы от напряжения так не сводило плечи!

Соски… Они у нее безумно красивые и чувствительные. Изумительные. Совершенные. Глаз не оторвать. Губ... А еще, как ни странно, у Марины очень чувствительная кожа на плечах. И на сгибах локтей. И на внутренней стороне бедер. И под коленками…

— Рамиль, Рамиль… М-м-м…

Она сказала, что я прекрасен. Так и сказала, да. Я, эмоционально размотанный вдрызг, покоренный, свалившийся с пьедестала. И надо же, я прекрасен. Может, она что-то попутала? Если так — пусть!

Отрываюсь от ее груди. Жадно облизываю ее тело. Останавливаюсь взглядом на самом сокровенном. В глазах темнеет. Я ее сожру. Точно сожру когда-нибудь. Когда решусь, как к ней подступиться. Потому что пока тупо боюсь налажать.

Пока я мечусь, Марина обхватывает мои щеки ладонями и, заглянув мне в лицо такими же пьяными вдрызг глазищами, сбивчиво шепчет:

— Просто сделай это, да?

Киваю. Обхватываю член и осторожно прохожусь концом по ее складочкам. Спинной мозг будто молния прошивает. Я с шипением выгибаюсь. Жилы на шее натягиваются, пальцы на ногах поджимаются, икры сводит болезненной судорогой.

Не спешить… Главное, не спешить. Даю себе пару секунд, чтобы отдышаться. А когда вновь поднимаю ресницы, наталкиваюсь на совершенно, абсолютно, мать его, выбивающее дух зрелище — её пальчики, скользящие там.

Тело дальше все само делает… Погружаюсь в нее толчком. Тонкие пальцы на секунду замирают и опять начинают теребить тугой узелок. Выхожу с оттяжкой и вновь в нее толкаюсь. Такой кайф… С ума сойти. И минуты не прошло, а я все… Все. И держусь, обламывая себя, только лишь для того, чтобы она первой кончила. Так важно это. Впервые так важно!

Да! Надо же… Это можно почувствовать. Сжатие, дрожь… пульсацию.

Охренеть... Охренеть. Охренеть!

Можно не сдерживаться. И я себя отпускаю. Но вот еще одно, блин, открытие. Даже собственный мощный оргазм уступает по кайфу её! Пережитому вместе.

Это любовь?

Ответить на свой вопрос не успеваю. Потому что меня практически тут же вырубает. Организм, последние недели живший на адреналине и нервяке, в какой-то момент решает, что с него хватит. Предатель... Обломать мне такие грандиозные планы! Нет, я еще успеваю ее обнять, ощутить ладонью дрожь, стекающую по влажной от испарины коже, теплое сорванное дыхание у себя на шее… и все. Темнота.

Просыпаюсь я не от поцелуя. И не от ласки. А от странного грохота. Резко распахиваю глаза, не сразу понимая, где нахожусь. В комнате царит полумрак. Светает... Первое, что я вижу — мечущуюся по спальне Марину. Она выдвигает ящик тумбочки. Достает зарядку. Что-то попутно роняя, чертыхается себе под нос. Запихивает в раскрытую пасть сумки зарядное и еще какое-то важное барахло.

Меня моментально прошибает ледяным ужасом. Нет. Нет-нет-нет! Только не это.

Она уходит. Господи. Она все-таки уходит.

Я лихорадочно пытаюсь понять — что именно сделал не так. Сказал что-то? Поспешил? Может, она решила, что я просто воспользовался моментом? Или все было так плохо? Да, наверное. Дело в этом.

Твою мать. Я же уснул. По классике сразу же после секса. Как пенсионер. Или недостаточно в ней заинтересованный придурок. А надо было поговорить. Всем известно, что женщины очень любят поговорить в постели… Может, она решила, что я к ней остыл? Что мне было плевать? Впрочем, разве не все равно? Важен сам факт — она, блядь, уходит!

От одной только мысли, что я все испортил, тело начинает неметь.

Марина тем временем застегивает сумку и оборачивается, все же замечая, что я проснулся.

— Ой. Прости. Не хотела тебя разбудить.

Нет, она еще и виноватой выглядит! Медленно сажусь на кровати, пытаясь продышаться.

— Что случилось?

Мой голос хриплый то ли со сна, то ли от эмоций. И, кажется, чуть более напряженный, чем мне хотелось бы.

Марина запускает руку в волосы.

— Ты прости, что я не дала тебе отдохнуть… Младший брат влетел. Мне домой надо.

Я моргаю. Не сразу переключаясь с личной катастрофы, которую, похоже, придумал, на дела семейные.

— Влетел? Как?

Объясняя мне ситуацию, Марина продолжает метаться по комнате в поисках паспорта.

— Да попробуй разберись, что там произошло! Мать ревет в трубку. Говорит, была драка. Кто-то написал заявление. Кажется, там еще какой-то мажор замешан… — она резко выдыхает. — Господи, только бы не посадили этого идиота… Он-то у нас вообще неплохой.

Я машинально киваю. И тоже встаю с кровати. В отличие от Маринки, мои вещи собраны. Точнее, я не успел их разобрать. Смущает только, что меня никто не просит о помощи. И вовсе не потому, что она сама собой подразумевается. Нет. Похоже, Марина собирается расхлебывать это дерьмо в одиночку. Как привыкла. Еще не зная, что я черта с два упущу такой шанс — шанс доказать ей делом, что на меня можно положиться.

— Разберемся. Как будем добираться, решила?

Марина замирает со злосчастным паспортом в руках. Недоуменно сводит брови.

— Ты хочешь лететь со мной? — переспрашивает с оскорбительным недоверием.

— Лететь? Значит, самолетом? Вот… — достаю свой документ. — Я пока в душ сгоняю. Купишь нам билеты?

Маринка закусывает болезненно кривящиеся губы и с ревом бросается мне на шею. Подхватываю ее под округлую попку. Ч-черт. Я тоже не камень. И когда она такая…

— Тебе необязательно ехать. Я справлюсь. Честно.

— А мужчина тебе зачем? — сиплю я. — Все. Давай… Я погнал. Быстрей надо это решить.

Вопрос — как решать-то?! Слова словами, а на деле я ума не приложу, что делать. Быстро моюсь, одеваюсь и заглядываю в гостиную, посреди которой сидит Марина, взволнованно скроля что-то в телефоне.

— Билетов нет? — интересуюсь я, заходя в комнату.

— Нет, билеты я купила. Вылет через два с половиной часа. Очень удачно. Надо спешить. Я ищу адвоката.

— Где ищешь? В интернете?!

— Ну, да. А где еще это делать?

— Вызови такси. Я сейчас что-нибудь придумаю.

Марина, которая еще секунду назад страшно спешила, замирает и в нерешительности переступает с ноги на ногу. Я прямо вижу, как внутри нее идет борьба. Привычка справляться самой борется с желанием наконец-то на кого-то опереться. А может, осознанием, что мне как воздух необходим этот шанс.

Господи. Только бы она не отказалась. Потому что мое чертово эго с этим не справится. Нет, я не обижусь. Тут что-то глубже и гаже. Если даже сейчас, когда у нее земля уходит из-под ног, Марина не сможет мне довериться… Я просто не знаю, смогу ли это принять. И простить, как бы глупо это сейчас не звучало.

Марина нервно облизывает губы.

Сжимает телефон. И, наконец, кивает:

— Ладно. Хорошо…

Все. У меня будто крылья за спиной распахиваются. Вот настолько мне, оказывается, было важно заслужить ее доверие.

Набираю своего юриста. Конечно, мне мало чем поможет столичный адвокат, специализирующейся на тонкостях международного спортивного права и рекламных контрактах. Но он хотя бы подскажет, где найти нужного мне человека. И Гоша меня не подводит. Мы не успеваем выйти из дома, а у меня в руках — номер лучшего в тех краях адвоката и гарантия, что он возьмется нам помогать.

Но даже этого мне кажется мало. Поднимаю на уши и своего менеджера. В конце концов, мне столько раз говорили, что я — гордость страны, что не грех хоть раз этим фактом воспользоваться.

— Денис, подними все наши связи в А*.

— Эм… А по какой линии?

— По линии МВД, наверное. Прокуратуры. Да хоть черта лысого. Парень знакомый влетел. Надо бы его по красоте отмазать. Подробности я как раз узнаю. Ты пока покумекай, кого можно будет подключить если что…

Сбрасываю. Марина сидит на диване, прижав к груди подушку, и смотрит на меня так, будто я внезапно превратился в вертолет боевой поддержки. Честно говоря, я и сам себя примерно так ощущаю. И знаете, это крутое чувство.

— Марин, чего сидишь? Там такси еще не подъехало?

— Постой! А Гамби?! И мой огород?! — бормочет, наконец, вспомнив о том, о чем я первым делом подумал.

— У моего ассистента есть ключи. Он живет на соседней улице. Дам ему задание за всем здесь присмотреть. Не переживай.

Из дома выходим почти бегом. Я закрываю дверь, проверяю карманы, документы, телефон… И замираю. Потому что возле калитки стоит такси, да. А рядом — мать и бабушка. Ну, вот какого хрена? Я же все им сказал!

Маришкина рука в моей ладони деревенеет. Она бросает на меня полный отчаяния взгляд, будто даже не сомневаясь, что наши планы вот-вот накроются медным тазом.

— Куда это ты собрался? — сощуривается мать, глядя на наш скудный багаж.

— Летим на родину к Марине. Свататься. У меня встречный вопрос, — рычу, заталкивая чемодан в багажник. — Почему вы здесь, если я четко дал понять, что мне не до вас!

— Как свататься?! Ты с ума сошел?

— Извини, у нас самолет. Обсудим мою вменяемость в другой раз. Шеф, отвезешь их в какую-нибудь хорошую гостиницу?

— Какую гостиницу?! Ты что?! Ты выставляешь нас на улицу? Да мы два часа летели! Потом еще час добирались из аэропорта. Чтобы что?

— Вот именно! Чтобы что?! Я сто раз просил вас не лезть в мою жизнь! Ты в очередной раз не послушалась? Мам, твои проблемы!

Я, ни разу больше не обернувшись, открываю дверь такси для Марины и усаживаюсь рядом сам. По привычке немного потряхивает. Общение с матерью высасывает из меня уйму энергии. Но один раз достав из себя мужика, его не так-то просто запихнуть обратно. Да и не хочу я… запихивать. Я и так слишком долго позволял матери с бабкой отравлять свою жизнь. Почему-то казалось, что спорить с женщинами недостойно мужчины. А они этим беззастенчиво пользовались. Но хватит!

Машина трогается. Боковым зрением наблюдаю за тем, что и такси бабки с матерью выезжает с обочины вслед за нами. А потом мне на плечо ложится головка Маришки и… все. Я вижу только ее доверчиво прижавшуюся ко мне фигурку.

— Это было не смело, а пипец как смело, — хмыкает она. Откидываюсь затылком на кресло, а руку закидываю ей на плечо и, никак не комментируя ее слов, прошу:

— Ты мне лучше в подробностях расскажи, что случилось. Адвокату-то надо обрисовать ситуацию.

— Да подрался он с кем-то! Ну, и вот. Свидетелей куча, что не Ванька первым в драку полез. Но тот второй парень — какой-то мажор. Ой, мне же еще на работу позвонить нужно! — вспоминает Марина. Достает телефон и начинает что-то строчить в рабочий чат. Ну, а я, чтобы не терять времени, связываюсь с адвокатом. Скидываю ему через Марину номер ее матери — Лидии Константиновны, поскольку та знает о случившемся больше. И уже через час мы устраиваемся бок о бок в самолете. Естественно, Маришке и в голову не пришло купить бизнес, так что сидим как селедки в банке. Но я не жалуюсь…

Новости о том, что нашим делом занимается адвокат, Марину здорово успокаивают. По крайней мере, на ее лицо возвращаются краски, а губ касается легкая улыбка.

— Что? — с усмешкой интересуюсь я.

— Ты классный.

Улыбка становится шире. И моя. И ее… Наплевав на свидетелей в лице третьего сидящего в нашем ряду дедка, наклоняюсь к Марине и с удовольствием ее целую. Нет, все же мне решительно непонятно, как я мог уснуть и потерять столько времени! Теперь же вообще неясно, когда мы окажемся наедине. Стояк в штанах намекает, что мне предстоят нелегкие времена.

— Кхе-кхе… — покашливает наш сосед. Марина вздыхает. Виновато закусывает губу и со смешком утыкается мне в грудь.

Она немного дрожит. Мне хочется верить, что от страсти, а не от страха за будущее.

— Все будет хорошо. Вот увидишь. Прилетим, а малой твой уже на свободе.

— Малой. Да там лоб с тебя ростом. Только и того, что вымахал. Дурной ведь… — вздыхает.

— Ну, это ничего. У вас один отец или разные?

— У нас с Иваном один. А вот у Толика с Аней — другой. В любом случае и тот, и другой надолго с нами не задержались.

— Всегда было интересно, как люди живут в больших семьях.

— О, так ты мечтал о братике или сестричке?

— В том-то и дело, что нет, — смеюсь. — Я бы с радостью воспринял, если бы и мама с бабулей куда-нибудь делись. В смысле, я не желал им зла, просто мне хорошо одному.

— Я понимаю, — шепчет Марина с улыбкой.

— К тебе это не относится, — зачем-то уточняю я. И замечаю, как она улыбается шире.

Удивительно, но как Рамиль и обещал, когда мы добираемся домой — Ваньку выпускают без предъявления обвинений. Кажется, с этим справляется дорогостоящий адвокат, которого нам посоветовал юрист Шакирова. Так что даже не приходится поднимать связи Рамиля в верхах. Что, наверное, хорошо. Такие люди наверняка ничего не делают просто так, а я не хочу вгонять своего мужчину в долги… Но все же интересно, к кому бы он обратился? Неужели к самому губернатору? Вот бы он офигел, когда узнал, из-за кого весь этот сыр-бор.

Из аэропорта мы выезжаем ближе к обеду. Южное солнце в зените, душно невероятно. Воздух здесь совсем другой. Не столичный — сухой и вылизанный кондиционерами, а живой. Плотный. Пахнущий нагретой землей, молодой листвой, водой и чем-то сладким, почти медовым.

Вдоль всей трассы то тут, то там стоят ларьки с клубникой, черешней и зеленью. А вокруг, куда ни посмотри, до самого горизонта тянутся бесконечные поля. Где-то озимые, где-то подсолнухи только-только поднимают головы. А над всем этим — огромное чистое небо без единого облачка. Я совсем забыла, какое оно здесь. Высокое, синее до рези в глазах. Необъятное.

Рамиль молчит, глядя в окно. Интересно, о чем он сейчас думает?

От аэропорта до нашего поселка почти полтора часа езды. Сначала нормальная трасса. Потом дорога становится уже. Асфальт — хуже. Просто колдобина на колдобине. По сторонам все чаще попадаются жилые дома. Где-то свежие коттеджи с коваными воротами и камерами видеонаблюдения по периметру. Где-то покосившиеся хатки с синими ставнями и шифером, который держится исключительно на честном слове.

Специфические места. Здесь роскошь и бедность идут рука об руку. Вот тебе особняк в три этажа, а вот бабулечка, продающая зелень у калитки, чтобы подзаработать к копеечной пенсии. Вот новенький внедорожник у магазина. А вот дед на древнем велосипеде с привязанным к багажнику мешком сена.

Мы проезжаем один из рукавов великой реки. Над водой неспешно кружат стрекозы. Ветер доносит запах тины и глея. У берега мальчишки прыгают с мостков прямо в воду. Я невольно улыбаюсь, окунаясь в воспоминания…

— Что? — тут же ловит мое настроение Рамиль.

— Да так… Мы тут в детстве все лето пропадали. Вспомнилось…

— В речке этой?

— Ага.

— И не боялись ничего подцепить? Кажется, сюда стекает канализация…

Кажется ему… Закатываю глаза.

— Рамиль, у нас половина иммунитета выработалась исключительно назло санитарным нормам.

Он смеется. Проходится по мне жарким взглядом. И снова отворачивается к окну. А я начинаю нервничать. Чем ближе мы к дому, тем сильнее. Потому что одно дело — рассказывать Шакирову про свое детство. И совсем другое — показать это все. Дома с облупленной штукатуркой. Саманные завалюшки, которые тут до сих пор не рассыпались исключительно из упрямства. Пыльные улицы. Старые заборы. Огороды. Людей, которые всю жизнь пашут как проклятые и все равно едва сводят концы с концами.

Наш дом, кстати, еще не самый плохой. Из белого кирпича и с посеревшей от времени крышей из шифера.

Украдкой смотрю на Рамиля. На руке дорогие часы — он, кстати, без шуток лицо какого-то швейцарского бренда. Идеальное поло. Я не представляю, мужчина, который живет в доме размером с небольшой отель и обладает связями в долбаном правительстве, впишется в это место? Не посмотрит ли с ужасом? Не усомнится ли, что я ему подхожу, увидев, где я росла?

Мне-то самой никогда не было стыдно за то, как мы жили. Не хуже и не лучше других. Сейчас я особенно остро понимаю, что не хуже… Это благодаря доморощенным коучам и инста-психологам мы с такой охотой все обесцениваем, а ведь если покопаться в прошлом, позволить себе сравнить, или банально вспомнить хорошее вместо того, чтобы бесконечно копаться в плохом, становится понятно, что в целом неплохо же жили!

— Что? — задает свой любимый вопрос Рамиль, уверенно ведя вперед взятого в каршеринге китайца. Улыбаюсь…

— Просто думаю, не офигеешь ли ты от местного колорита.

Он непонимающе вскидывает бровь.

— В смысле?

— Ну… Тут у нас все по-простому. Не понравится — можешь вернуться. Я пойму. Тем более ты и так вон как помог! Я и подумать не могла, что все может так быстро решиться. Считай, зря сорвался.

— Почему зря? Ты с моей семьей знакома. Значит, теперь моя очередь.

Вот он дает! Отчаянный… Качаю головой.

— Что ж. Тогда приготовься. Мой дом, — киваю на виднеющуюся среди цветущих лип крышу.

Машина съезжает на обочину у знакомого забора, и меня вдруг накрывает так сильно, что я несколько секунд просто сижу, глядя перед собой.

Дом, милый дом. Белый кирпич уже не такой белый, конечно. Краска на крыльце облупилась, а калитка, кажется, как скрипела в моем детстве, так и скрипит. Зато пионы у мамы в этом году распустились просто невероятные. Кусты стоят вдоль дорожки плотные, раскидистые, тяжелые от цветов. Белые, розовые, густо-малиновые. И пахнет ими на весь двор. Сладко. Пряно. По-летнему.

Рамиль идет за мной следом, глядя на старую яблоню и виноград, который разросся над дорожкой зеленым навесом. Я же украдкой смотрю на него.

— Мам! — зову я, заходя во двор. — Мам, мы приехали!

Во дворе прохладнее. Виноград закрывает почти весь проход к дому, и солнце пробивается сквозь листья пятнами. На земле пляшут зеленоватые тени. Где-то за сараем истерично вопят индюки. Над ухом зудит муха. Из открытого окна кухни пахнет укропом и жареной картошкой.

— Эй! — ору уже громче. — Где все?

Первым меня встречать выбегает виновник переполоха. Высокий. Лохматый. Загорелый. С приличным таким синяком на скуле.

— Вечер в хату! — фыркаю я, подпирая бока кулаками. Ванька виновато улыбается. Я налетаю на этого придурка, обнимаю так крепко, что он охает, а нанежничавшись, отвешиваю ему оплеуху.

— Ай, да за что?! Я ж не виноват.

— Ничего. Будешь в следующий раз думать, с кем связываешься!

— Я тоже по тебе соскучился, — цокает. Из-за сарая доносится мамин голос:

— Марина?

И через секунду мама появляется в поле зрения. В старом халате, в резиновых тапках, с заколотыми на затылке волосами и руками по локоть в какой-то жиже. Птицу она, что ли, кормила?

­— И не обнять тебя. Вся грязная! Я сейчас… Да вы проходите.

А я не даю ей уйти. Поддавшись порыву, подхожу ближе и осторожно прижимаюсь с боку. Мама пахнет домом, солнцем, кухней и этим извечным крестьянским трудом, который никогда не заканчивается.

— Ну как вы? — сиплю я, вдруг осознав, что во многом была к ней несправедлива.

— Да что нам будет? — бормочет она мне в волосы. — Обошлось, и слава богу. Где вы этого адвоката нашли? Небось, три шкуры содрал с вас? — мать не без любопытства косится на Рамиля. Сводит брови… Судорожно соображаю, что не так. Ах, да… Старый добрый расизм. А что вы думали, одна только Динара Александровна на этот счет парится? Да ладно!

— Кстати, познакомьтесь. Это Рамиль, — говорю я. — Моя мама — Лидия Константиновна. Ну, Ивана ты уже видел. А это… Толик и Аня, — добавляю, увидев выскочивших из дома младших.

Рамиль делает шаг вперед.

— Лидия Константиновна, — произносит он ровно. — Очень рад познакомиться.

Мама, кажется, немного теряется. Ну, я ее понимаю. Рамиль может произвести впечатление.

— Взаимно. Спасибо вам. За Ваню. Я уж думала, придется таскать ему передачки на зону, а оно вон как…

— Ничего, — спокойно отвечает Рамиль. — Дела семейные.

Дела семейные. Вот и все. Две простые фразы. А у меня земля из-под ног уходит. Потому что в них столько всего… Артем никогда бы так не сказал. Никогда. Хотя он тоже был знаком с моей семьей. Вскользь. Чисто для галочки. Даже когда увозил меня, ему и в голову не пришло, что неплохо было бы с моей матерью объясниться. Да хотя бы просто сказать, что у него в отношении меня все серьезно. Заверить, что не обидит!

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он молчал, потому что говорить было не о чем. Планов в отношении меня у него не было. Была я. Удобная. Влюбленная. Временно подходящая. И слепая.

А Рамиль вот так, да… Одной фразой все по местам расставил.

— Семейные, значит? — уточняет мама.

Рамиль кивает.

— Да.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться. Иван рядом выразительно кашляет:

— Мам, иди все же руки помой. Толь, чего стоите? Анька… Обед накрывайте. Люди с дороги.

— Да нас в самолете кормили, — улыбаюсь я, по очереди обнимая младших и тактично умалчивая о том, что там мне по понятным причинам кусок не лез в горло.

— Он такой хорошенький, — шепчет Аня мне в ухо. Щекотно, блин, я смеюсь, из-подо лба наблюдая за расслабленным Шакировым.

— Маринка сказала, ты крутой шахматист. Я погуглил — просто офигеть! — включается в диалог Толик.

Рамиль улыбается, отвечает что-то положенное случаю. Вместе мы заходим в дом.

— Накроем на веранде? Там прохладней.

— А кондиционер что?

— Экономим! — фыркает Иван.

— Ну, вы даете! — изумляюсь. И хоть кондиционер я все же включаю, стол мы накрываем по привычке под виноградным навесом. У родни полно новостей. Хотя гвоздь программы, конечно, Ванька… Увлекшись болтовней, не сразу замечаю, что Рамиль не ест. Хмурюсь, когда доходит, почему.

— Это тушенка из индейки. Вкуснота — пальчики оближешь. Спокойно ешь. Рамиль — мусульманин и не есть свинину. — Поясняю, если кто-то еще не понял.

— Да я уж сообразила, — отмахивается мать. — А деток тоже в мусульманство покрестите?

Рамиль закашливается. Я хмыкаю:

— Там несколько иная процедура, мам. Я над этим еще не думала.

— Баба Сима в гробу, небось, переворачивается.

— Мам!

— Так, а я че? Это ж баба Сима.

С опаской гляжу на Рамиля, как бы тот не обиделся. А тому, напротив, все нипочем. Сидит, зубы скалит. Весело ему, видите ли.

— Да она сама рассказывала, что по молодости с дедом Васо любовь крутила, — вставляет свои пять копеек Толик.

— Дед Васо — армянин.

— И шо? Чем не басурманин? — хохочет этот придурок.

Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы объяснить, в чем затык, когда подает голос Иван:

— А ты только в шахматы рубишься, или в игрушки тоже гоняешь? У меня такая катка на паузе…

— Да как-то компьютерные игры прошли мимо меня, — теряется Рамиль.

— Тогда доедай, и погнали. Буду тебя учить. А то че ты, правда, как басурманин.

— Иван!

— Да что? Я ж любя… Или и ты с нами хочешь?

— Чего я хочу — так это спокойствия и умиротворения, — закатываю глаза.

— Это не к нам, — вздыхает Аннушка.

— Значит, детей вы пока не планируете? — опять заводит свою песню мама. И ведь все говорят практически одновременно! Я привычная, а Рамиль явно в шоке.

— Конечно, нет. Мы же просто встречаемся. Рамиль, скажи…

— Я думала, вы живете вместе, — и слова не дает вставить мама.

— Это тоже. Так получилось, — вздыхаю я. — Долго объяснять.

— Лидия Константиновна, вы не переживайте. У меня к Марине все серьезно, — заявляет Шакиров.

— Так, а свадьба когда? — берет быка за рога мать.

— Да блин! — психую. — Когда я получу предложение, ты узнаешь об этом первой!

Хватаю Рамиля за руку и утаскиваю из-за стола, дальше вглубь двора к огороду, который у нас простирается аж до самой речки, по берегам которой растет раскидистый ивняк.

Вот чего еще ей надо, спрашивается? Рамиль и так ведет себя безупречно. Я даже не ожидала! Зачем на него так давить? Тем более что и ежу понятно, что ни о какой свадьбе в ближайшее время и речи не может быть. По той простой причине, что еще пару дней назад я была твердо уверена, что нам и вовсе лучше расстаться. Да и куда спешить?!

— Что ты делаешь? — только и успевает спросить он.

— Спасаю тебя от моей семейки.

— Поздно. Я уже им понравился.

Ха-ха!

Веду его между грядок баклажанов и мимо поля картошки к реке. Здесь ничего не изменилось — все те же заросли лопуха, все тот же аромат нагретой травы и пыли. День клонится к вечеру. Воздух становится гуще, мягче. Рамиль послушно плетется сзади, вертя головой по сторонам. И мне так хочется понять, как он видит это место!

Речка встречает нас пряным ароматом тины. В закатном свете вода приобретает медный отлив. В камышах шелестит ветер. На противоположном берегу кто-то жарит шашлыки — дым тянется над водой сизой полосой.

— Ну как тебе? — спрашиваю я, спускаясь к старым мосткам. Доски под ногами жалобно поскрипывают, но так было и в детстве. Они еще сто лет простоят.

— Красиво.

Он подходит ближе. Останавливается рядом и кладет руки мне на талию. Я медленно выдыхаю, прижимаясь щекой к его груди. От Рамиля пахнет дорогим парфюмом, солнцем и чем-то очень родным. Если бы у чувства дома и безопасности был запах, я бы сказала, что Рамиль пахнет им.

В кармане его штанов вибрирует телефон.

— Это адвокат. Я отвечу.

Сердце испуганно дергается. А Рамиль, как назло, отходит на несколько шагов в сторону, так что мне ничего не слышно. И возвращается, лишь когда заканчивает разговор.

— Что случилось? Все плохо, да?!

— Нет. Все хорошо. Я завтра отъеду на несколько часов. Надо закрыть вопрос по оплате и все такое.

— Я тебе все верну…

— Угомонись лучше.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он целует меня, и я забываю обо всем на свете!

Как бы уверенно Рамиль ни говорил, что все в порядке, стоит ему уехать, как меня начинает колотить. Я пытаюсь себя урезонить. Ну, в самом деле, что может случиться? Иван дома. Адвокат на месте. Рамиль взрослый мужчина, который умеет решать проблемы куда лучше, чем я от него ожидала.

Но все равно, когда арендованный китаец скрывается за поворотом, я еще долго стою возле калитки и смотрю вслед удаляющейся машине.

Пыль медленно оседает на дороге.

Солнце припекает макушку. И это утро!

— Марин, ты чего застыла? — выглядывает из-под винограда Аня. — Он же не на войну уехал. Пойдем, поболтаем. Я так соскучилась! А ты весь день просидела с ним… Впрочем, я тебя понимаю, — смеется сестренка. Ей четырнадцать, и она ужасно романтическая натура. Наши отношения с Рамилем не на шутку ее впечатлили. Она весь вечер вздыхала, глядя на нас… Мечтая, что у нее однажды тоже случится любовь.

Ох… Я сказала — любовь?

— Кстати, я тут погуглила…

О, начинается! Со смешком отхожу от калитки. Аня идет следом, не затыкаясь ни на секунду:

— Я хотела посмотреть на его бывших. Ну, знаешь… Чтобы знать проблему в лицо…

Смеюсь.

— Ну, почему сразу проблему?

— Потому что бывшие — это всегда проблема, — со знанием дела замечает Анюта. — Ну так вот… В сети об этом нет совершенно никакой информации. Хотя о нем довольно много статей. Рамиль даже давал интервью Д*.

— Ну, может, он из тех, кто не хочет выставлять свою личную жизнь на обозрение.

— Тогда чего он постит фотки с тобой?

— Чего?! — ошалев, выхватываю из рук Ани телефон и, не веря своим глазам, мечусь взглядом по его страничке.

Блин! Как для интроверта, у него слишком много подписчиков. Да он… Он блогер-миллионник! И что-то мне подсказывает, виной тому его полуголые фоточки из спортзала и стальной пресс, а не успехи в шахматах.

Пропустив несколько последних фото со мной (интересно, с чего он взял, что я на них достаточно хорошо получилась для такой публикации?!), мрачно листаю профиль Шакирова дальше. Нет… Если мы будем встречаться, с этим нужно что-то делать. Я не готова к тому, что на моего мужика облизывается весь интернет. С другой стороны, запретить ему селфи из раздевалки — будет преступлением против человечности. Не всем так повезло, как мне, так пусть хоть полюбуются, что ли? Мне не жалко. Один фиг, этот дурачок абсолютно на мне повернут. Да-да, есть в отношениях с Рамилем один жирный плюс. Я точно знаю, что ему даже в голову не придет сходить налево.

Так, стоп. А если на него подписан кто-то из клуба?! Так он, значит, хранит наши отношения в тайне? Там же половина клиенток только и делает, что зависает в телефонах между тренировками.

— Марина-а-а… — тянет Аня с таким удовольствием, что страшно. — Ты не знала, что он тебя выставляет?

— Нет. А ты чего такая довольная?

— Ну, как ты не понимаешь! А еще взрослая... Это значит, что ты для него совершенно особенная!

Закусываю губу. Да, это правда. Совершенно. Не в силах оторваться, листаю профиль Рамиля дальше.

Вот он в аэропорту. Вот на турнире. Вот с каким-то кубком. Вот в спортзале.

Господи, у него что, мышцы даже на мышцах есть?!

Чаще всего один. Реже с тренером. Или на общих фото с фанатами или спонсорами. Много фото, которые я для себя помечаю рекламными. Уж слишком явно на них бросаются в глаза снятые будто невзначай те самые крутые часы, ага… Или элитный алкоголь. Фу, а вот это мог бы и не рекламить.

А среди всего этого… я. На веранде ресторана рядом с огромным букетом пионов. В домашней обстановке с котятами. Спящая! Да, блин. Маньяк… Как есть маньячина. Я его убью. Пусть только вернется. Но, ладно он. Кто наставил пятьдесят тысяч лайков моим объятьям с подушкой?!

Я поспешно возвращаю Аннушке телефон. А то еще немного, и я начну читать комментарии, в которые лучше не лезть, потому что я не готова узнать, достойна ли я пресса Рамиля Шакирова.

— Ты чего такая испуганная? — хихикает Аня. — Наоборот, радуйся, что он тебя не скрывает.

И ведь не поспоришь. Я снова невольно вспоминаю Артема, который никогда не постил со мной фотографий под предлогом того, что это якобы детский сад. «Что? — хотелось спросить, — Ведение соцсетей? Тогда почему ты постишь что угодно, но не меня?»

К Шакирову таких вопросов нет.

Меня окутывает благодарностью к этому невозможному мужчине! Благодарностью и… любовью.

— Я радуюсь, — сиплю.

— А у тебя на страничке нет с ним ни одной фоточки. Исправляйся.

Киваю с улыбкой. Потому что… Да. Как-то это несправедливо. А если меня уволят, значит, так тому и быть. Я найду другое место. Или пойду учиться. Еще не знаю куда, но нисколько не сомневаюсь, что Рамиль предоставит мне такую возможность, закрыв все мои потребности по деньгам.

Кто-то скажет, что я повторяю уже совершенную однажды ошибку. Но… Я точно знаю, что это совсем другое. Как бы ни сложились наши отношения, Рамиль никогда не выбросит меня как ненужную вещь.

Странно растрогавшись, захожу на кухню под непрекращающийся щебет Анюты. Пока нас не было, мама поставила вариться суп. Разложила на полотенце свежие овощи. И замариновала в большой миске мясо.

По радио бубнит какая-то местная станция. Из открытого окна тянет теплым ветром и дурманящим ароматом пионов. Я так жалела, что не успела насладиться подаренным Рамилем букетом, что, кажется, сама судьба надо мной сжалилась — на, мол, Мариночка, полюбуйся.

— Чего копаетесь? — бурчит мама. — Давайте, чистите лук. Рамиль только свинину не ест? Или есть еще какие-то приколы?

— Да нет. Вроде…

Беру нож и устраиваюсь рядом.

— Готовность ему угодить означает, что Рамиль тебе все же понравился?

— Ну а чего? Мужик вроде хороший. Вежливый. Деньгами не трясет, хотя понятно, что те у него водятся. Ваньке помог. За это я ему вообще по гроб жизни обязана. С тебя глаз не сводит. Не как этот твой… Артем… — имя моего бывшего мама буквально выплевывает. — Вот уж где скользкий тип…

Это да. Рамиль совсем не такой. Он, наоборот, прямой, как рельса. Сначала это немного бесит. Но со временем начинаешь ценить то, что если он любит, то это видно. Если злится, или ревнует — тоже. Ох, как он ревнует…

Весь день я помогаю маме, слушаю бесконечные споры братьев и посмеиваюсь над очередным рассказом сестры о соседях… И буквально извожусь — ну, где же он? Почему так долго? Дергаюсь на малейший звук, похожий на шум мотора.

— Да это самосвал Свибловых. У твоего-то хорошая машина, так не грохочет… — закатывает мама глаза.

— Ты про ту, на которой мы приехали? Это каршеринг.

— Чего?

— Машина напрокат, — поясняет для матери более продвинутая Анюта.

— А-а-а, так это не его? — разочарованно протягивает мать. И нет, она вовсе не корыстная. Просто… практичная, наверное. Знает, как тяжело, когда приходится считать каждую копейку, и не хочет для меня такой жизни.

— У Рамиля мерседес. Но мы бы сюда на нем больше суток ехали. А надо было действовать оперативно.

— А-а-а… — тянет мать, довольно кивая. И тут, наконец, за воротами слышится шум мотора.

— Приехал, — констатирует Аня с таким видом, будто лично вызвала его силой мысли.

Мама вытирает руки о полотенце и как бы между делом бросает:

— Ну, слава богу. А то я уже думала, его там перехватила более ушлая дама.

Я нервно усмехаюсь и выбегаю его встречать. Рамиль как раз выходит из машины. Что-то достает с заднего сиденья. Открыв рот, смотрю на… Букет, еще один, и еще. Три огромных букета. Розовые ранункулюсы. Бордовые розы. И еще что-то белое, воздушное и очень дорогое на вид.

А это еще что? Никак смущение, написанное на его красивом лице?

Не зная, что и думать, но очень боясь спугнуть, молча подхожу ближе.

— Помочь?

— Нет. — Рамиль неловко поводит плечом. — Надо было, конечно, при первой встрече купить, но тогда мы слишком спешили.

Аа-а-а… Вот оно в чем дело. Ну… Не знаю, что сказать, да. Просто стою как дурочка, задыхаясь от любви. А Рамиль, наверное, того и не замечая, берет курс к дому. Плетусь за ним. Угадать, какой кому букет предназначен — несложно. Ранункулюсы — это мне. Розы — маме. Самые нежные беленькие цветочки — Ане. Как же хорошо, что он про нее не забыл!

В предвкушении реакции матери и сестры закусываю губу. Заходим в дом, который таких букетов не видел, кажется, никогда. Мама ахает. Анюта, выпучив глаза, смотрит то на меня, то на Рамиля, и смешно поигрывает бровями. Мол, нет, ты это видела?!

Рамиль прочищает горло. И вдруг становится ужасно серьезным.

— Вау! Это мне?! — радуется сестра, утыкаясь носом в бутоны. Шакиров кивает и подходит к маме. А та вдруг теряется совершенно. Я вообще не помню, когда ей в последний раз дарили цветы. Да у нас в поселке сама идея на них тратиться считается слегка идиотской. У каждого дома палисадники цветут буйным цветом — ходи, любуйся, если так хочется. Бесплатно!

— Это вам, Лидия Константиновна.

Мама смущенно поправляет волосы. И забирает протянутый букет, неловко поджимая пальцы с отсутствующим маникюром. Это так трогательно, что у меня на глазах выступают слезы. Но знаете, она все же умница! С таким достоинством принимать подарки не каждому дано.

— Это тебе, Марин… И вот еще, — он всучивает мне ранункулюсы и немного нервно похлопывает по оттопыренному карману. Вздергиваю брови. Мол, что ты придумал? Впрочем, когда он достает красную коробочку от Картье, все становится более чем очевидно, но… Мне все равно не верится. Так это быстро. Ведь… Ну, сколько мы знакомы? А сколько времени надо, чтобы понять, что перед тобой та самая? Разве много? Если по-честному, не пытаясь найти оправдание мужчине, который все никак не решится сделать тот самый шаг, а?!

Анютка взвизгивает и включает камеру на телефоне. Балда. Мама накрывает рот сразу двумя ладонями. А я стою, не в силах поверить, что это происходит по правде. Со мной. И с ним.

Резко поднимаю взгляд от кольца к его лицу. Рамиль морщится, будто у него болят зубы. Я мечусь глазами туда-сюда, не понимая, что не так. Он же сам это затеял!

— Мне обязательно надо вставать на колени? — наконец, немного проясняет ситуацию Шакиров. Я захожусь в приступе смеха. Убить его мало, да?!

— А ты что, такой гордый, что ли? — уточняю я, выпятив подбородок. И тут мама… моя предательница мама возьми да как приложи меня полотенцем!

— Да нет. Просто это… как-то тупо. Не знаю, — бормочет Рамиль и делает странный жест, видно, готовясь все же преклонить колено. Но ведь это, и правда, глупость. Ловлю его на полпути. Обнимаю за пояс и, истерически посмеиваясь, замечаю:

— Ты прав. Обойдемся без пафоса.

Рамиль не без облегчения кивает. Проводит нервно по лбу. И все же догадывается отщелкнуть крышечку, перед тем как спросить:

— Марин, ты выйдешь за меня замуж? Лидия Константиновна, я прошу руки вашей дочери…

— Ага. Ну, так ты, может, послушай, чего она ответит? — подсказывает та. А мне так весело, господи, что я хохочу, как придурочная. Это ужасно мило! Он так старается, и, как на грех, все кувырком. Но от этого я к нему испытываю еще больше трепета.

— Марин? — хмурит брови Рамиль. Как зачарованная, смотрю в его панически расфокусированные глаза. На ходящий туда-сюда кадык, взволнованно вздымающуюся грудь. Наверное, один бог знает, чего интроверту Шакирову стоит такая вот сцена. Что лишний раз доказывает — если мужчина чего-то хочет, ничто его не остановит. Ничто!

— Да.

— Что?

— Да. Я выйду за тебя замуж, Рамиль. Хоть сейчас.

Иногда мне кажется, что Марина, которую однажды выставили с чемоданом за дверь, никогда не существовала. Хотя тот вечер я до сих пор помню в болезненных деталях. Помню холодный ветер. Натертые новыми туфлями ноги. Тяжелые пакеты. И полное непонимание того, что мне делать дальше. Как жить. Куда идти. Если человек, вокруг которого я выстроила всю жизнь, в один момент решил, что ты ему больше не нужна.

Тогда мне казалось, что это конец света. Сейчас я с ужасом думаю, что не случись тех неприятностей, я бы могла никогда не встретить Рамиля…

Не обрести подруг, с которыми сблизилась, наткнувшись на объявление о создании Клуба разбитых сердец на базе элитного фитнеса, который я посещала сначала как клиент, и куда впоследствии устроилась на работу, чтобы не умереть с голоду.

Ива… Честно, не знаю, чем бы закончились те мои приключения, если бы не она.

Господи, как же мы с ней ругались первое время. А потом как-то незаметно стали друзьями. Хотя из фитнес-клуба она меня все-таки уволила. Не из вредности, а потому что правила есть правила. Спать с клиентом — не лучшая идея для администратора. Я вообще не в обиде, тем более что увольнение развязало мне руки и позволило заниматься тем, что мне действительно нравилось — а именно, реставрацией старой мебели.

Зуля… тоже, наконец, счастлива.

Хотя если бы кто-то сказал мне это в день нашего знакомства, я бы решила, что человек перебрал шампанского. Настолько трудно было представить нашу генеральшу влюбленной.

Мама, бабушка Ивы…

Они как раз опять о чем-то спорят. Очередное заседание клуба проходит у нас с Рамилем. Важным словом «заседание» мы называем любой повод собраться вместе, посмеяться, посплетничать, отдохнуть от семьи и, чего скрывать... обожраться чем-нибудь вкусненьким.

За столом шумно. Я отвлекаюсь лишь для того, чтобы прочитать, что там пишет мой чемпион. За два часа, что мы сидим, он настрочил мне с десяток сообщений. Неугомонный! Сказать, что иногда он поддушивает меня своим вниманием — значит, ничего не сказать. Его в моей жизни реально много. Но… Я знала, на что шла. И к тому же… Он столько себя отдает мне взамен, что я ничуть не жалуюсь. Хотя и не прочь немного сместить с себя внимание… Угадайте, на кого.

— А что это ты не пьешь? Мы, наконец, дождались? — поигрывает бровями Зуля. Вот же! Сказано — генеральша, все она замечает.

Примерно через год после свадьбы — на которую мы в целях безопасности решили вообще никого не приглашать, ограничившись лишь родными и близкими — я вдруг поняла, что, наверное, готова стать матерью.

Хотя, если честно, меня саму эта мысль слегка ошарашила. Нет, детей я всегда любила. Особенно чужих. Которых можно было потискать, умилиться, а потом вернуть родителям и спокойно лечь спать. Но тут… Тут что-то изменилось. Может, повлияло то, что и Ива, и Зуля родили. Их пример, отношение к ним мужчин… Это было так трепетно и… В общем, мне хотелось того же. Да и в целом, когда ты чувствуешь себе настолько защищенной, неизбежно захочется не просто свить с любимым гнездышко, но и кем-то его заполнить.

В общем, однажды, в один из долгих зимних вечеров между очередными его очень важными турнирами, я просто взяла и сказала как есть:

— Мне кажется, я хочу ребенка.

Рамиль в этот момент пил воду. Так что я выбрала не самый удачный момент…

Он поперхнулся, отдышался, вытер рот тыльной стороной ладони и так на меня глянул… Кажется, я никогда не забуду его лицо.

— Ребенка? — переспросил он спокойно.

— Ну… да.

Рамиль кивнул. Потом еще раз. И замолчал. Нет, к его чести, он правда старался не выглядеть человеком, которого я своим предложением невольно подтолкнула к нервному срыву. В тот вечер он меня особенно нежно обнимал. И вообще вел себя так, будто совершенно нормально воспринял новость о том, что мы потенциально собираемся произвести на свет нового человека.

Но я-то его уже знала. Знала очень хорошо… Поэтому просто отложила этот разговор на потом, дав ему время как-то привыкнуть к этой мысли.

Зря.

Насколько зря — я поняла ровно через месяц, когда снова подняла эту тему.

Потому что оказалось: все это время Рамиль не привыкал. Он готовился. Господи. За месяц мой слетевший с катушек муж успел прочитать столько литературы о планировании беременности, словно беременность предстояла не мне, а ему. На его ноутбуке были открыты вкладки вроде «подготовка мужчины к зачатию» и «современные протоколы прегравидарной подготовки».

Прегравидарной. Я до этого даже слова такого не знала. Хотя не сказать, что подходила к вопросу планирования беременности спустя рукава.

Но он это слово выучил наизусть. И понеслось.

Оказалось, перед беременностью нам нужно сдать анализы, провериться на дефициты, пройти лечение у стоматолога, скорректировать питание, снизить уровень стресса. Ха-ха. И это учитывая, что стресс я испытывала исключительно при слове «прегравидарный».

Через два месяца подготовки у нас дома появился очиститель воздуха. Потом увлажнитель и бризер. Потом какой-то суперортопедический матрас «для правильного положения позвоночника во время беременности». Судя по стоимости, матрас должен был выносить ребеночка за меня. Иначе, с чего бы ему стоить триста тысяч?

Рамиль пересмотрел наш рацион. Режим сна. Мой кофе.

— Две чашки в день — это много.

— Для кого?

— Для женщины, планирующей беременность.

— Пока я только вынашиваю план убийства.

Он пропустил мои угрозы мимо ушей. И сдал гребаную спермограмму. Покажите мне другого мужика, который пошел бы на это доброй воле! Стойте. Не надо. Нет таких!

— Даже не спрашивай, — предупредил он с порога, вернувшись после «этой унизительной процедуры».

Я и не спрашивала. Потому что смеялась. Долго. Пока не начала икать.

Через полгода подготовки я начала подозревать, что он никогда не согласится с тем, что мы достаточно готовы. Потому что Шакиров просто не умеет делать что-то наполовину. И чем важнее для него происходящее, тем более отчаянно он пытается это все контролировать.

Поэтому однажды я просто решила, что с меня хватит, и перестала пользоваться барьерной контрацепцией. Ну и вот… Я не пью, да. Потому что неделю назад мой тест показал заветные две полоски.

— Девочки, мы дождались! Шакиров таки сделал Марише бэбика… — радостно хлопает в ладоши Зуля. Подружки вскакивают со своих мест. Бросаются меня обнимать.

А я… Конечно, я тактично умалчиваю, что еще непонятно, кто кому сделал. У меня такое чувство, что это я поимела Рамиля. Но что уж… Учитывая его особенности…

Звенят бокалы. Дамы пускаются в воспоминания. У кого и как все проходило, и чем закончилось. Опыт у моих девчонок преимущественно положительный. Если не принимать во внимание бабку Ивы Клару Романовну, которая, впрочем, рожала шестьдесят лет назад, так что думаю, ее негативный опыт не очень релевантен в наше время.

Поскольку среди моих подружек либо совсем пожилые леди, либо молодые мамочки, сильно мы не засиживаемся. Поэтому когда Рамиль возвращается со встречи с матерью и бабкой, которые — о чудо! — происходят все чаще на нейтральной территории, я даже успеваю прибраться за гостями.

Почему Рамиль теперь предпочитал встречаться с матерью и бабушкой в городе, а не дома? Все просто. Он их дрессирует. Почему-то даже после нашей свадьбы Динара Александровна так и не поняла, что не может появляться на пороге нашего дома, когда ей взбредет в голову.

Первый раз они приехали «на пару дней».

Прожили неделю.

Второй — через месяц, «просто повидаться». И как-то незаметно остались почти на месяц.

На третий раз Рамиль не выдержал. Сначала очень спокойно напомнил, что у всех взрослых людей есть телефоны. Потом объяснил, что предупреждать о визите — нормальная практика. А после четвертого внезапного появления, во время которого мы вообще-то были заняты очень важными супружескими делами, принципиально снял им номер в гостинице.

И с тех пор стоял насмерть.

Нет, в открытую они уже почти не конфликтовали. Динара Александровна слишком уважала сына, чтобы идти против него напролом, а я слишком любила Рамиля, чтобы вмешиваться в их разборки. Поэтому у нас сложился своеобразный пакт о ненападении.

С моей семьей, кстати, таких проблем вообще не существовало. И, думаю, именно это в конечном счете утвердило Рамиля в мысли, что внезапные визиты его родни — довольно сомнительная практика. Моим бы и в голову не пришло заявиться без приглашения. Мама до сих пор спрашивала: «Марин, а Рамилю точно удобно, если мы приедем?». Да и на сколько они приезжали? На пару дней. Когда Ане потребовалось обследование.

В общем, вытираю со стола, когда от резкого запаха стоящих на нем цветов меня внезапно начинает мутить. Ух ты! Так вот ты какой — токсикоз?! Опираюсь ладонями о край. Делаю медленный-медленный вдох сквозь зубы, когда слышу шаги.

— Что случилось? — моментально подскакивает ко мне муженек. Да ладно, я что, вот прям так плохо выгляжу?

— Голова закружилась. Наверное, устала просто.

— Или?..

Сердце подскакивает. Поворачиваю голову, скользя по лицу мужа подозрительным взглядом. Да нет… Он не может знать. Я оттягиваю этот момент до победного, понимая, что как только Шакиров узнает про беременность, наша счастливая семейная жизнь неизбежно превратится в спецоперацию по вынашиванию наследника. С графиками. Врачами. И с контролем всего, что можно контролировать.

— Может, дело в задержке?

Да нет! Ну… как так? А собственно, чему я удивляюсь. Он все всегда замечает!

— Может, — сиплю я. — И… как давно ты в курсе?

— Дней семь…

То есть с первого дня. Да блин.

— И молчал?!

Вот это совсем… Совсем на него не похоже!

— Ждал, когда ты сама скажешь.

Я смотрю на него во все глаза. Рамиль устало проводит ладонью по лицу и неожиданно тепло улыбается.

— Вдруг ты хотела сюрприз сделать. Я все испортил?

Трясу головой — нет! Мне такое и в голову не пришло бы. Потому что такими сюрпризами Шакирова можно и в гроб загнать. Ну, я так думала… А он ничего, вон. Держится.

Правда, садится, не доверяя ногам. Но обнимает меня за бедра. И утыкается лбом в живот. И сидит. Просто сидит так несколько секунд…

Молча. У меня внутри в этот момент буквально все плавится.

— Рамиль…

Он медленно выдыхает. Поднимает голову. Какие же у него глаза… Шальные. Счастливые. Испуганные. И абсолютно точно влюбленные.

— Я так сильно тебя люблю, Марин, — говорит он хрипло. — Ты даже не представляешь.

— Почему же? Я тоже тебя люблю. Очень-очень. Ты — лучшее, что со мной случилось.

— До него? — он мягко проводит по моему животику.

— Нет. Не до. Лучшее…

— Он родится, и ты запоешь по-другому.

— Ревнуешь?

— Нет. Так и должно быть. Наверное…

Со смехом сгибаюсь пополам и утыкаюсь в его макушку.

— Даже когда он родится, это будет все равно второе по важности событие в моей жизни. А первым со мной все же случился ты.