Мы с мамой жили в соседнем со школой доме. Идти – всего пять минут, так что и встать я могла за четверть часа до начала урока. Мама, правда, такой подход не одобряла: «Носишься ураганом по дому, от тебя ветром предметы с полок сдувает». Она не понимала, какой это кайф – проснуться по ЕЕ будильнику и лежать еще полчаса, слушая фен в ванной и шкворчание яичницы на кухне. Однако сколько бы она ни ворчала, а из кровати меня волоком не тащила, за что я ее особенно уважала.

Когда я пришла домой после стычки с Алиной, мама сразу все поняла:

– Что стряслось? – спросила она, глядя на мое мрачное лицо.

– Ерунда, – отмахнулась я. – Просто устала.

– А почему раньше пришла?

– Саныч нас отпустил.

Мама покачала головой, а мне вспомнилась Нинка – бледная моль, а не человек. Что с ней случилось? А что будет со мной из-за ссоры с Алиной? Забудется за каникулы? Вряд ли. Девчонки злопамятные. И зачем я только в это впуталась?

– Я за человека одного заступилась, – призналась я, когда мама налила мне суп.

– Молодец, – одобрила мама. – Слабых нужно защищать.

– Это да, – протянула я. – Только вот теперь из-за этого все остальные против меня сговорились.

Мама приспустила очки на кончик носа и нахмурилась. «Спокойствие, только спокойствие» – вот что я больше всего в ней любила.

– Ты знаешь, хорошие поступки – они в итоге все равно к добру приводят. Может, и не сразу, но приводят. А если против тебя из-за хорошего дела сговорились, то и не стоят они твоего внимания. Людей вокруг много, а ты у себя одна.

Я кивнула, хотя спокойнее мне не стало. Легко ей говорить! Я, конечно, и не собиралась с Алиной дружить, но воевать… Тоже не очень.

После обеда потянуло в сон. Я, сколько могла, сидела за приставкой, убивая монстров, ползущих из-под текстур, но глаза слипались. Еще и Лео пришел, улегся в ногах и давай мурчать, как испорченный холодильник. А плед мягкий, уютный, как кокон, и нет в нем места ни для Нинки, ни для Алины.

И вдруг я снова оказалась в классе. Сижу, зубрю теорему Пифагора, и тут свет на мгновение гаснет, и неизвестно откуда налетает ураганный ветер. Он вздыбливает страницы тетради, он бросает мне волосы на лицо, он царапает кожу песчаной пылью, и когда я открываю глаза, не сразу понимаю, что произошло. У меня почему-то пропали ботинки вместе с носками, а по голой ноге ползет какое-то насекомое. Присматриваюсь – вот же гадость! – а это таракан. Следом за ним другой, за другим – третий. И тут до меня доходит, что пол в классе, обычно розовый, окрасился ржавчиной, и она двигается. Пол двигается. Потому что весь ровным слоем покрыт тараканами.

Я подскакиваю, с ногами забираюсь на парту, ору дурниной. Одноклассники сидят как ни в чем не бывало, усердно переписывают решение теоремы с доски. А входная дверь рябит, будто вода по ней стекает. Ржавая вода…

Я заорала и свалилась с дивана. Плед опутал меня, я билась в нем, как в сети, Лео оторопело таращился с подлокотника, пока я возвращалась в себя. Судя по тишине в квартире, мама ушла в магазин. Я еще несколько минут посидела на полу, а затем рассмеялась. Ну и дура! Так перепугаться какого-то глупого сна, чтобы грохнуться с дивана. Хорошо еще хоть ничего не сломала, вот была бы история, расскажешь – не поверят. Это все дурацкий таракан из столовой, будь он неладен!

Затолкав воспоминание о сне поглубже и прихватив с кухни пару бутербродов с колбасой, я вышла на балкон и, облокотившись на ограждение, стала наблюдать за спортивной площадкой возле школы. Стычка с Алиной уже подзабылась, однако стоило вспомнить ее слова – щекам снова становилось горячо, а сердцу тесно. Надо было ее заткнуть при всех, ох, вот была бы сцена! Увидеть их лица, их изумленные взгляды, но главное – беспомощность Алины и закипающую в ее глазах ненависть.

Но прошлого не вернуть, так что остается только и дальше кусать локти.

С балкона был виден главный фасад школы и несколько окон, подсвеченных желтым светом. Их осталось всего пять – четыре на первом этаже и одно на втором. Последнее принадлежало Михал Санычу – он часто задерживался, проверяя тетради. Личной жизни, как мы знали, у него не было: жена ушла, забрав сына, вроде бы к любовнику, а может и нет. Главное, злобы он не держал и на нас не срывался, как математичка в разводе. Мужик, что тут скажешь.

На окнах колыхались оранжевые занавески, которые мы стирали дома в качестве летней практики. За ними промелькнула квадратная тень, прошла из конца кабинета в начало и скрылась в подсобке с реактивами и пробирками. В навалившейся с неба темноте подсвеченные изнутри предметы читались без труда. Глядя на окно нашего кабинета, я задумалась о Нинке и о том, почему она вечно стучала на нас. Неужели ей так уж не хотелось с нами дружить? Ведь никто не просил ее врать, только помалкивать, разве сложно? Но она упрямо выдавала любую нашу провинность. Может, ей просто нравилось смотреть, как нас отчитывают? Тогда я зря вступилась за нее сегодня. Вот только мама всегда мне говорила – тебе необязательно делать, как все. У тебя может быть свое мнение.

Я уже совсем было ушла в свои мысли, когда в окне вновь появилась тень Михал Саныча. И еще одна, над его головой.

Она походила на тучу, персональную тучу Михал Саныча. Судя по тому, как спокойно он продолжал стоять у окна, он либо еще не заметил этого странного природного явления внутри его кабинета, либо не видел в нем ничего угрожающего. Не прошло и минуты, как из тучи пролились первые капли – черные точки падали вниз, слишком быстро для воды. Михал Саныч вздрогнул, задрал голову и застыл. Странные капли продолжали падать ему на лицо, а туча на глазах уменьшалась.

И вдруг он вцепился руками в лицо, приплясывая на месте, как во время сильного мороза. Туча продолжала осыпаться на него, он побежал в подсобку, но редеющее облако легко последовало за ним. Наконец, оба скрылись, свет в классе погас, и окно сравнялось с остальными соседями.

Я закрыла глаза и зажала рот рукой.

«Мне почудилось, – повторяла я про себя. – Почудилось. Отсюда ничего толком не видно, далеко. Ничего там не было. Это все кошмар, будь он неладен, я все еще сплю, да, точно – это очередной дурацкий сон».

Я сдавила пальцы в кулаки так, что ногти больно впились в ладонь. Нет, не получается проснуться. Значит, все наяву?

И что теперь делать? Позвать на помощь? Но кто мне поверит? А если не поверят, то что – бросить Михал Саныча? Он, конечно, мужик крепкий, но уже немолодой и к тому же прошлого поколения – ни черта не понимает в гаджетах и доверяет только собственным глазам.

Под оглушительный стук сердца в ушах я приоткрыла веки. Руки у меня дрожали, в груди бухал молот, по спине сползла змейка холодного пота.

Окно по-прежнему зияло пустой глазницей. Значит, Михал Саныч так и остался в подсобке, один на один с этой жуткой, напавшей на него тучей! Я вспомнила, как он вцепился в свое лицо, будто хотел отодрать кожу и вырвать себе глаза. Меня затрясло, я вскочила на ноги, еще не зная, чем могу помочь, но точно не собираясь оставаться на месте. Сбежала по лестнице и помчалась к школе, в голове у меня стучало: «Нужно позвать на помощь!»

На входе охранник Пал Палыч перехватил меня за локоть:

– Эй, Морозко, куда летишь?

Он всегда меня так звал – именем сказочной девчонки – и этим раздражал, спасибо хоть не при одноклассниках, а тет-а-тет. Я вывернулась из его мягких пальцев.

– Забыла домашку Михаилу Александровичу сдать. Я быстро.

И полетела дальше. Но мне стало спокойнее: Пал Палыч к нам, девчонкам, был ласков, а мальчишек гонял только так. Говорили, он прошел войну, и я не сомневалась – на него можно положиться.

Коридоры и лестничные пролеты пустовали. По дороге я встретила лишь две парочки старшеклассников, которым, видимо, негде было зажиматься, кроме как по школьным углам. Заслышав грохот моих шагов, они отлипали друг от друга, а увидев, что перед ними всего лишь мелюзга без права голоса, фыркали и вновь переплетались, как две танцующие змеи.

А я летела. Летела сквозь гардероб, через холл первого этажа, вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Ноги несли меня вперед, а в голове ныл противный голосок: «Придумала черт знает что, каких-то монстров, будто они существуют. Ну подумаешь, тень, это могло быть что угодно».

Ну да, что угодно. Только вот что? И тут меня осенило: а что, если Михал Саныч проводил какой-то химический опыт, в результате которого появилась эта туча? Ну вроде как суперзлодей из супергеройских комиксов – он кажется душкой, его любят ученики, а на самом деле он – чокнутый ученый, который под прикрытием разрабатывает какое-нибудь оружие. И вот, эксперимент вышел из-под контроля, а его результат убил ученого и теперь ждет следующую жертву.

То есть меня.

Запоздало я заметила, что трясусь с ног до головы, и врываться в класс, чтобы спасти Михал Саныча резко расхотелось. Вообще вся эта чертовщина с тучей в окне показалась ужасно бредовой – просто разыгралось воображение. Поэтому я подошла к двери и постучала костяшками пальцев, надеясь, что Михал Саныч откроет и удивится моему позднему визиту. Но шагов по ту сторону слышно не было – тишина, нарушаемая шелестом штор. Возможно, Михал Саныч уже ушел, и мы разминулись. Так даже лучше: пусть никто не узнает, какая глупость мне почудилась. Вот постучу еще раз и пойду домой, выпью чай, лягу спать пораньше, может, даже обойдется без кошмаров.

Я постучала, мысленно уже покидая школу. Никаких шагов. Но появился другой звук.

Тихое шебуршание.

В замке двери была круглая замочная скважина. Мне не хотелось в нее заглядывать, все внутри протестовало, сердце маршировало в груди, но я все равно нагнулась и заглянула внутрь.

Сперва мне показалось, что изнутри вставлен ключ, однако темнота была не кромешной. Я вглядывалась в нее пристально, до рези в глазах, пытаясь привыкнуть к мраку, но тщетно. Возможно, там ничего и не было, просто пустота, безвредная, логичная, даже успокаивающая.

А потом в ней что-то зашевелилось, и чья-то хитиновая лапка царапнула мой глаз, приставленный к скважине.

Я заорала так, как не орала, даже когда на меня однажды бросилась бешеная собака. Страх и брезгливость толкнули меня в грудь с такой силой, что я приземлилась на пятую точку и крабом поползла назад. Из скважины на бежевый линолеум выпал таракан – точно такой, как тот, что испортил мою ватрушку. Он проворно побежал ко мне, а следом один за другим его братья повалились из скважины и полезли сквозь щель под дверью. И это полчище шло на меня ровными, как по линейке выстроенными рядами. Они не спешили, но приближались очень быстро, а за спиной у меня белела стена, и чтобы сбежать, мне пришлось бы раздавить их растущую армию.

На ногах у меня были кеды на толстой рифленой подошве – они казались достаточно прочными, но море тараканов разрослось настолько, что они шли волнами и продолжали сыпаться из замочной скважины, как если бы кабинет кишел бы этими тварями до самого потолка. Я набрала воздуха в грудь и приготовилась бежать по хрустящему месиву. Но едва моя нога рухнула на их усатые головы, размазывая хитиновые тельца по линолеуму, они кинулись врассыпную. Я почувствовала копошение возле лодыжки: десяток-другой мерзких тварей заползли в ботинок и щекотали сквозь носок.

Я бросилась наутек.

Силясь не обращать внимания на зуд в лодыжках, я неслась по коридору, думая лишь о том, как выбраться из школы, напрочь забыв о Михал Саныче и о том, что он, возможно, заперт или уже съеден рыжей ордой. Лишь на мгновение я обернулась, чтобы оценить, далеко ли мне удалось оторваться от преследования, и тут же смачно врезалась во что-то костлявое, ойкнувшее и упавшее рядом со мной.

Из глаз у меня посыпались белые звезды, я схватилась за лоб и только тогда сквозь слезы увидела Нинку: она тоже терла голову и растерянно смотрела по сторонам, будто до сих пор не поняла, откуда пришелся удар.

– Нино! – воскликнула я, и в висках у меня зазвенело.

– Мороз? – Нинка прищурилась. – А ты здесь что забыла?

Что я должна была ответить? Уж точно не правду. Зуд в ногах прошел, и на мгновение я почти поверила, что мне все привиделось. В ботинках моих больше никто не копошился, и нигде вокруг не было заметно ни одного таракана.

Но не могла же я все это придумать?

– Хотела домашку Санычу сдать, а его нет, – объяснила я, поскольку Нинка все еще таращилась на меня в ожидании ответа.

В ее бледно-серых глазах мелькнул страх. Но чего она испугалась? Что я сдам ее Алине?

– Он ушел, – пояснила Нинка, имея в виду Саныча. – Я… тоже его искала. Но не застала.

Глаза ее говорили что-то еще, что-то, что нельзя было произносить вслух. Я заметила, как ярко проступили веснушки на ее белом от страха лице, и тогда мне подумалось: а если она тоже видела? Если она…

– Слушай, Нино, – начала я решительно, – а почему ты сегодня?..

– Тсс, – она приложила палец к губам. – Не здесь. Здесь нельзя. ЭТО услышит.

Видимо, в моих глазах еще светился тот ужас, от которого я бежала по коридору, ничего не видя. И Нинка знала, ЧТО я видела. Потому что она тоже столкнулась с ЭТИМ.

Мы кое-как поднялись, потирая ушибленные места, и, не сговариваясь, побрели к лестнице. Там, на пороге мимо меня пробежал маленький рыжий таракан, и я непроизвольно зажала рот рукой.

Нинкин взгляд тоже проводил мелкую тварь, и она бесцветным тоном сказала:

– Идем. Поговорим по дороге.

Никогда прежде мы с ней не разговаривали о чем-то личном. Нинка стала изгоем почти с первого дня в новом классе. После того как наябедничала, что Алина списывает. Тогда и Алине, и Тане-Танку поставили по «паре», но злость обеих обратилась не друг к другу, а упала черной сетью на Нинку.

С тех пор мало что изменилось.

Мне Нинка не мешала: я не списывала, а мои ошибки даром никому не сдались. Но говорить нам было не о чем, да и не хотелось мне демонстративно идти против всего класса. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Пал Палыча видно не было, но в его подсобке ревел телевизор в унисон с раскатистым храпом. Мы с Нинкой незаметно выскочили из школы и побрели к спортивной площадке, где можно было посидеть и поговорить наедине.

– Значит, ты тоже встретила ЭТО? – произнесла Нинка, когда мы подошли к сетке, которая окружала спортивную площадку.

– Сегодня, – призналась я, содрогнувшись от воспоминаний. – Что ЭТО такое?

– Не знаю, – Нинка нахмурилась. – Но только я ЕГО в туалете сегодня в первый раз увидела, когда из медпункта шла. Они там везде сидели, веришь? Везде! И смотрели так, словно решали, что со мной сделать, как будто у них один разум на всех. У тараканов, смешно, да? Думала рассказать кому, но кто поверит?

– Я, – у меня защемило в груди. – Я тебе поверю.

– Теперь-то понятное дело. А до того, как сама увидела? Вот-вот. Тем более МНЕ. Чтобы кто-то поверил МНЕ, должно небо на землю грохнуться.

– Ну, не настолько, – меня неожиданно взяла досада. – Тебе как раз верят. И в этом проблема…

– Думаешь, я специально? – Нинка серьезно взглянула на меня. – Думаешь, мне нравится стучать?

Я ошеломленно на нее уставилась. Она говорила так зло и так горячо одновременно, что мне и жалко ее стало, и как-то противно.

– Если не нравится, то зачем тогда стучишь? – недоумевала я.

Она отвернулась, будто боялась, что я считаю правду по глазам. А затем тихо-тихо, едва слышно спросила:

– Мороз, а у тебя есть тайна, которая может сломать твою жизнь?

Ответить я не успела.

На площадку высыпала стайка девчонок – все, как одна, в капюшонах. Их смех долетал до нас, и я поняла, зачем они здесь собрались.

Нинка, завидев их, остановилась как вкопанная, будто стаю бродячих собак встретила. Площадку огораживала мелкая сетка, и выхода было всего два: вернуться назад, пройдя с половину футбольного поля, или добраться до калитки за маленьким отрядом Алины. Нинка инстинктивно отступила на шаг.

Отряд двинулся на нас.

Я стояла на месте и ждала. Никакого конкретного плана у меня не было: может, позвать на помощь, а может, самой врезать Алине так, чтобы всю спесь из нее выбить. Пусть на секцию бокса я отходила всего три месяца, но это все равно больше, чем у Алины и ее подружек.

Тем временем «банда» выстроилась полукругом, так что я могла заглянуть Алине в глаза и вспомнить, как она цедила: «Откуда бабки?»

Сейчас ты узнаешь откуда.

– Семеро на двоих? – громко крикнула я, предпочитая нападение защите. – А не страшно?

Таня-Танк опешила, глаза у нее расширились и в них ясно читалось: «Мороз, ты совсем рехнулась! Беги отсюда!»

Но я уже решила стоять насмерть.

– Вы посмотрите, кто пришел, – нараспев протянула Алина, надменно глядя на нас сверху вниз. – У тебя, Мороз, весеннее обострение, что ли? Давай, скажи, в чем дело, и мы тебя не тронем.

– А ты попробуй тронь, – огрызнулась я. – Только учти, мелочиться не буду. Новые синяки поверх старых расцветут. Ой, прости! Ты ведь рассказала своим гиенам, кто тебя отделал, правда?

Алина позеленела. Ее красивое лицо перекосило, но глаза заволокло пеленой отчаяния. Она и забыла о том инциденте, и удар оказался для нее внезапным. Наверняка ей бы хотелось переиграть ситуацию и не связываться со мной. Но было поздно.

– Заткнись! – прошипела Рита, стараясь прикрыть собой подругу. – Мы даем тебе последний шанс уйти! И поверь – это щедрое предложение!

– Так кто это был? – продолжила я гнуть свое, а они постепенно замыкали нас в кольцо. – Раз ты никому не сказала, значит, кто-то из своих. Ну, кто? Отец?

Алина сделалась пугающе-бледного цвета. Глаза ее просили остановиться, она молча умоляла, но мне страшно хотелось отомстить ей. За маму, за сплетни о моей семье, которые она распускала, думая, что я ничего не знаю.

– Ну все, Мороз, – рыкнула Рита. – Ты доигралась.

– Нет-нет, не отец, – продолжила я невозмутимо. – Всем известно, что он у вас раз в неделю ночует. Значит, мать?

Алина наконец не выдержала и кинулась на меня с вытянутыми вперед руками и растопыренными пальцами. Она поддалась порыву ненависти, удвоив мое преимущество. Мне не хотелось ее бить, даже не потому, что об этом наверняка донесут маме, а потому, что противно было опускаться до ее уровня. Но теперь я защищалась. И потому вмазала Алине под дых так, чтобы она упала, но и так, чтобы смогла подняться.

Девочки впали в ступор – они не верили, что кто-то мог ударить Алину. Я бы не удивилась, если бы они захлопали. Но вместо аплодисментов над нами повисла зловещая тишина.

Пока я лихорадочно соображала, что дальше, Алина подняла на меня взгляд, от которого мне стало совсем не по себе. Я не боялась, нет, но почувствовала, что переступила грань. И война между нами из холодной на глазах перерастала в горячую и кровопролитную.

– Молоток! – вдруг завопила она. – Молоток!

Он тут же появился, отлепившись от школьного фасада.

Мы все знали Молотка – Петьку Молотова из десятого класса. Учился он в десятом, а должен был – в двенадцатом. Его дважды оставляли на второй год и, по слухам, планировали продлить заключение снова. Он был здоровенный, наголо бритый, вечно в кожаной куртке – и в школе, и на улице. Ходили слухи, что у него при себе всегда имелся нож. И что он занимается борьбой. И что даже старшеклассники обходят его стороной. Но что уж точно было правдой – его всегда сопровождали трое друзей, чуть поменьше ростом и размахом плеч. Они тоже отклеились тенями от стены и вчетвером зашагали на Алинин крик.

У меня в глазах потемнело. Сумрак, и так окутавший площадку, стал совсем густым. В нем я наощупь схватила Нинку за руку, и мы обе бросились бежать.

Из всех звуков остались только наши сбитые дыхания, из всего ландшафта – калитка в сетчатом ограждении. Едва мы остановились перевести дух, раздался зычный бас:

– А ну стоять, лохудры! Хуже будет!

Не знаю, на что рассчитывал Молоток, но только мы с Нинкой припустили еще быстрее. Вылетели за пределы площадки и кинулись к следующей калитке – в решетчатом заборе вокруг школы, – за которой простиралась упоительная свобода. До нее оставалось чуть-чуть, когда из ниоткуда вынырнул друг Молотка и растопырил руки, будто собираясь нас обнять. Я дернула Нинку, и мы снова свернули к школе. Из кустов на нас с гоготом выпрыгнул другой молотковский приятель – мы чудом увернулись от его клешни, схватившей воздух над нашими головами. Нинка пронзительно взвизгнула – на дорогу перед нами выскочил сам Молоток и с удивительным проворством прыгнул на нас.

Все пути оказались отрезаны, мы попали в западню. Круг смыкался, Молоток угрожающе хрустнул суставами. Нинка ногтями впилась в мою ладонь. Мы попятились и чуть не рухнули, запнувшись о ступень крыльца. За нашими спинами оказался центральный вход в школу. Дальше отступать было некуда. Оставался лишь один крохотный шанс, лишь маленький огонек надежды…

– Попались, – поигрывая мускулами, выступил вперед остальных Молоток. – Ух, и получите! Подправим ваши личики, чтобы улыбки пошире стали…

Он был психом – безумие плескалось в его глазах и шипело сквозь стиснутые зубы. Ухмылка скосила рот на одну сторону, пальцы на руках невольно сжимались, будто он уже представлял, как схватит одну из нас за шею, а вторую – за волосы. Но окончательно ужас парализовал меня, когда из-за пазухи Молоток вытащил складной нож, и его лезвие засветилось, поймав отблеск взошедшей луны.

Молоток двинулся на нас – шагов десять ему оставалось пройти, когда я поняла, что нужно использовать все шансы до последнего.

Ощупью я нашла ручку двери за спиной и потянула медленно, чтобы не спровоцировать Молотка на бег. Сердце мое, оглушительно барабанившее в груди, вдруг замолчало. Дверь поддалась, беззвучно, будто покрывала меня. Я искоса взглянула на Нинку – она явно прощалась с жизнью. Отпустив ручку, я, не поворачивая головы, под улюлюканье приятелей Молотка прошипела:

– Насчет «три» заходим внутрь.

Нинка уставилась на меня так, словно я протянула ей лопату и предложила самим выкопать себе по могиле. Но уловив решимость в моих глазах, она кинула.

…раз.

Молоток ступил на крыльцо, покручивая в пальцах рукоять ножа.

…два.

– Я вас под такие матрешки разукрашу, что мать родная в детский дом сдаст, – прихихикивая, пропел он.

…три!

Я рывком распахнула дверь, толкнула Нинку внутрь и схватила стоявшую в углу метлу, которой уборщица по утрам сметала палые листья или снег с крыльца. Метла была тощая, прутья из связки повыпадали, но черенок выглядел крепким. Его-то я и просунула за ручку с обратной стороны двери, и Молоток, дернув ее, остался ни с чем. Сквозь разделявшее нас стекло я видела, как перекосило его лицо, как глаза налились кровью и в них заклокотала ярость проигравшего.

– Идем, – сипло прохрипела я Нинке, и тут черенок затрещал под натиском рук Молота. – Быстрее!

Мы ворвались в холл. Телевизор все еще бормотал, а храп стих. Но это означало главное: Пал Палыч все еще здесь, никуда не ушел, миленький! И в кои-то веки я была готова броситься ему на шею, а не проклинать за то, что он отчитал меня за забытую сменку.

– Спасены! – выдохнула я, улыбнувшись смертельно бледной Нинке. – При нем они нас не тронут.

– Н-не уверена, – пролепетала Нинка, но я уже на всех парах спешила в подсобку.

Сейчас мы разбудим нашего славного Пал Палыча, и он защитит нас. Он большой и сильный – сильнее Молотка уж точно.

– Пал Палыч! – крикнула я, врываясь в его каморку. – Пал Палыч, помогите, за нами гонят…

Последний слог застрял у меня во рту, встал поперек горла. Пал Палыч лежал на своей старенькой кушетке лицом вниз, и рука его безвольно свисала, касаясь пальцами пола. Прямо под ними расплывалось липкое бордовое пятно.

– Пал Палыч… – проскулила я, подходя ближе и зная, что не нужно этого делать. За моей спиной жалобно всхлипнула Нинка. – Пал Палыч, миленький…

Едва я тронула его плечо, он кулем свалился на пол, приложившись головой о ножку тумбочки, на которой стоял телевизор. Я не видела его лица, но никаких сомнений у меня не осталось – ни один живой человек не смог бы продолжить спать после такого падения.

Я попятилась. В ту же секунду раздался оглушительный, похожий на выстрел треск, с которым черенок не устоял перед силой Молотка.

– Мороз, – впервые позвала меня Нинка. – Мороз, бежим, БЕЖИМ!

И мы ринулись вверх по лестнице, на второй этаж. Снизу раздался отчетливый голос Молотка:

– Вано, встань у дверей и забери ключ.

Ключ! Мы настолько обезумели от страха, что не заметили маленький ключик в замочной скважине. Всего одно движение могло бы оставить Молотка на улице, но мы опоздали, и теперь мышеловка захлопнулась.

Я схватила Нинку за плечо, и мы замерли, прислушиваясь. Внизу тоже наступила тишина – Молоток, видимо, пытался определить, где мы прячемся по стуку наших сердец.

– Сиплый, проверь гардероб, Кудрявый – с тебя столовка. Если найдете, не бить – я сам.

Его шаги приближались к нам. Оставаться без движения и дальше больше не имело смысла – он бы наверняка наткнулся на нас. И мы, стараясь не издать ни единого шороха, бесшумно скользнули в коридор рекреации.

Тут мы, конечно, были как на ладони, но кабинеты по обе стороны встречали нас закрытыми дверями и деваться было совершенно некуда. Нинка тронула меня за руку и горячо зашептала:

– У меня есть ключ от нашего кабинета.

Сердце мое радостно встрепенулось, но тут же упало: куда угодно, только не туда! Лучше умереть от рук Молотка, чем позволить мерзким рыжим тварям обглодать наши косточки! Мне показалось, что они вновь заползли в мои ботинки и теперь скребутся там острыми лапками, пытаясь добраться до самого сочного, до теплой плоти, моей плоти…

– Нет! – завертела я головой, выпучив глаза. – Ни за что! Там же…

– Так нас точно убьют, – решительным шепотом ответила Нинка. – А так – есть шанс, что ЭТО ушло или уснуло.

Но я точно знала, что ЭТО там и ждет нас. Более того, я отчего-то не сомневалась, что благодаря ЕМУ мы попали в западню.

Вновь послышались шаги на лестнице, и злобный хриплый голос отчетливо проговорил:

– Ну что же вы, птенчики, куда подевались? Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! Кто не спрятался, тому на лбу вырежу: «Я больше не буду!»

На этот раз Нинка со всей дури дернула меня за рукав так, что чуть не вырвала его с нитками, и мы сломя головы понеслись по коридору, уже не заботясь о шуме.

Молоток нас, конечно, услышал, но он был грузным и неповоротливым, а мы – окрылены ужасом, что дышал нам в спины. Мы взлетели по лестнице, Нинка зачем-то преодолела на один пролет больше, но спрашивать было некогда – я неслась за ней, как разогнавшийся паровоз с отказавшими тормозами. Мы нырнули в коридор между лестницами и успели миновать его прежде, чем Молоток смог нас заметить. Ускользнув от него, мы снова перешли на цыпочки, спустились на один этаж и в полной скрипов и шелеста тишине подкрались к кабинету химии.

Меня передернуло от воспоминаний. И хоть линолеум блестел, я не забыла, как недавно здесь все кишело маленькими злобными тварями, готовыми сожрать меня живьем.

Нинка вставила ключ и неслышно повернула в замке. Я видела, как взмок у нее загривок и как капельки пота сбегали по вискам, но она сделала то, на что я бы никогда не решилась – надавила на ручку и толкнула дверь.

В классе царили темнота и запах хлорки. Мы шагнули в них, и Нинка закрыла за нами замок на ключ, оставив его в скважине.

– Я включу свет, – шепнула я, но Нинка схватила меня за руку и закрутила головой.

– Ты что! – зашипела она рассерженной кошкой. – Молоток же увидит, из-под двери! Нельзя!

– Лучше он, чем ТО, что может сожрать нас в темноте!

– Мне кажется… – Нинка задумалась, и в тишине отчетливо было слышно эхо голоса Молотка, блуждающее в коридорах. – Мне кажется, ЕМУ нужен свет.

Я промолчала, напряженно вслушиваясь, не раздастся ли где-то над самым ухом мерзкое копошение, не поползут ли по коже хитиновые лапки. Но тишину нарушали лишь возгласы этажом ниже. Что ж, нас не убили за первые пять минут в кабинете – можно сказать, повезло.

Мы долго не решались заговорить, думая, мне кажется, об одном и том же – как выбраться? Если я не вернусь домой ночевать, мама все больницы на уши поставит. Но если попадемся Молотку, мамины труды будут не напрасны.

– Он не станет ошиваться здесь всю ночь, – без особой уверенности предположила Нинка. – Его тоже дома ждут.

– Сомневаюсь, – отозвалась я. – Все же знают, что у него родители – алкаши, они и не заметят.

– У меня тоже.

Снова повисла тягучая тишина. Я чувствовала себя одновременно неловко и подавленно – мы застряли здесь, причем по моей вине. На кой черт я полезла к Алине? Зачем мне понадобилось защищать Нинку, до которой мне не было никакого дела? Но ведь что-то меня подтолкнуло? И я даже знаю что: этот вопрос: «А у тебя есть тайна, которая может сломать твою жизнь?»

– Извини, – пробормотала я. – Не хотела обидеть.

– Ничего, я не обижаюсь, – отмахнулась Нинка. – Это ведь правда. Кто на правду обижается?

– Ну, иногда она и впрямь бывает лишней.

Нинка поджала губы. В тусклом лунном свете она походила на мумию, и мне стало жаль ее.

– Если выберемся, пойдем ко мне, – предложила я. – Чипсов купим, в приставку зарубимся. Ага?

– Спасибо, Мороз, – вежливо ответила Нинка. – Но жалеть меня не надо.

– Да кто жалеет? – возмутилась я, однако вышло фальшиво. – Просто… Ты ни с кем особо не разговариваешь. Непонятно почему.

– Как тебе объяснить, – Нинка поерзала, подыскивая ответ. – Мне, наверное, не о чем таком рассказывать, чтобы кто-то понял. То есть… Вот ты что в свободное время делаешь?

– Ну… – я задумалась. – Ну вот в приставку играю, кино смотрю. Рисую еще, но это так, для себя.

– Вот видишь, – вздохнула Нинка. – А я работаю, листовки раздаю в костюме кролика у метро. У мелкой сапоги зимние порвались, мои бывшие, нужно новые купить, а у родителей нет. Рассказать, какие люди за день проходят? Вряд ли ты захочешь. А приставки у меня нет.

Я промолчала. Если Нинка и хотела, чтобы я перестала ее жалеть, то не вышло. Правда, к жалости прибавилось и другое, более чистое чувство – уважение.

– А почему только для себя? – спросила Нинка, не дождавшись ответа.

– Чего?

– Рисуешь. Почему только для себя?

Я покраснела. Ляпнула про рисунки скорее для количества, не думала, что Нинка обратит внимание. А она прицепилась, и теперь деваться мне было некуда.

– Да я так… – замялась я. – Тренируюсь пока. Ничего особенного.

– По-моему, круто, когда можешь создавать что-то уникальное, свое, – с ноткой зависти сказала Нинка. – Я вот ничего такого не умею. Если выберемся, покажешь свои рисунки?

Мне отчего-то стало тепло в груди, и я кивнула. Никто раньше не просил у меня посмотреть, хотя кое-кто знал, что я рисую. Страшно, конечно, но ведь Нинка сама предложила? Больше всего я боялась, что меня заподозрят в хвастовстве и из принципа начнут критиковать. А так получается, я просто выполню просьбу, и будь что будет.

– Только если потом сыграем в «Брофорс», – кивнула я.

Нинка не ответила, но мне показалось – хоть в темноте ничего было не разобрать, – что она улыбнулась, и за этой улыбкой как-то затерялась злость на ее стукачество. Мы же ничего не знаем про внутренние войны друг друга. Ведь может быть такое, что у нее есть причина? И стоит дать ей время оправдаться?

– Осталось только выбраться, – заметила она.

Да уж. Но вариантов у нас оставалось немного.

– Будем ждать, – решила я, поскольку ничего лучше у меня в запасе не было. – Не станет же он нас до утра искать.

Голос Молотка блуждал по этажам, то приближаясь почти вплотную, то рассеиваясь далеко внизу. Вместе с ним путешествовало мое сердце: прыгало в горло и падало в пятки. Я даже забыла о тараканах, поверив Нинке, что в темноте ЭТО нас не тронет. Бродивший по коридорам, словно медведь-шатун, Молоток вызывал куда больше опасений.

– А что ты имела в виду? – спросила я шепотом. – Ну, насчет тайны.

Нинка вздрогнула.

– То и имела.

– Что за тайна? И причем тут мы?

– Притом, – даже в темноте я чувствовала Нинкин взгляд в упор. – Кое-кто узнал обо мне кое-что. И если расскажет – мне крышка.

– Все равно не понимаю.

– Кажется, это называется шантаж.

Мы помолчали. Отчего-то теперь я ей не верила. Наверное, потому, что до этого голос ее звучал иначе, убедительнее что ли. Кому нужно заставлять Нинку стучать, угрожая какой-то там тайной? А такое оправдание даже благородно звучит: она не только не виновата, она еще и жертва.

– Очень удобно, – поддела я.

– Ты спросила, я ответила, – отрезала Нинка, но стало ясно, что она обиделась.

– Я хотела правду. Не думала, что ты струсишь.

– Струшу? – нахмурилась она. – Хочешь правду? Да пожалуйста! Это Ритка-Прилипала, она знает мой секрет. Давно знает. И сказала, что если не хочу, чтобы его на доске почета повесили, то должна стучать, на кого и когда она скажет.

– Зачем? – окончательно запуталась я. – В чем смысл?

– А в том, что общий враг – объединяет. И проверочка на лояльность, которую ты, кстати, сегодня не прошла. Пока Алина меня безнаказанно травит, все за нее, она же – за справедливость. А Ритка у нее – правая рука, тоже теплое местечко.

Я ошеломленно уставилась на нее. Да не может быть, чтобы Ритке пришла в голову такая схема! Она же два двухзначных числа в уме сложить не может, а тут такое? С другой стороны, и на правду похоже – Алина действительно поднялась на том, что «наказывала» Нинку на глазах у, так сказать, потерпевших.

– Что же ты такого натворила, что согласилась? – вырвалось у меня.

– Если расскажу, ни в какую приставку мы с тобой играть не будем, – возразила Нинка.

Я громко фыркнула, намереваясь заспорить, и тут же зажала рот рукой, но было поздно. Молоток, проходивший поблизости, среагировал мгновенно. Нинка бросилась к двери. Ручка затряслась, с той стороны раздался злорадный рык:

– Попались мышки в мышеловку, – Молоток хрястнул кулаком по двери. – Сейчас мы вам хвостики-то повыдергаем.

Я тоже подскочила и жарко прошептала Нинке в самое ухо:

– Не отвечай.

Она схватила меня липкими ладонями за запястье и вторила шепотом:

– Давай в подсобку.

Я не успела бы рассказать ей о том, что видела из окна – а ведь теперь я нисколько не сомневалась, что ничего мне не почудилось и та «туча», накинувшаяся на Михал Саныча, была ЭТИМ. Но хлипкая дверь в кабинет тряслась под напором Молотка, и выбор перед нами уже не стоял.

На цыпочках мы прокрались за неприметную дверь позади стола Саныча. Петли тихо скрипнули, но этот писк потонул в барабанной дроби кулаков Молотка. В подсобке пахло пылью и сгоревшими спичками, без окон ни зги было не разобрать. Мы торопливо скользнули внутрь и поспешно закрыли дверь. Зловещий грохот стал тише.

Я ждала чего угодно: что Михал Саныч прыгнет на нас из темноты, намереваясь задушить голыми руками, что выползет с мольбой о помощи, в разорванном пиджаке и с выцарапанными глазами, или что – ах, как было бы здорово! – просто включит свет и изумленно посмотрит на нас, мол, а вы тут что делаете? Но в подсобке ничто не двигалось и не издавало звуков. Если Михал Саныч и был здесь, то с его спасением мы точно опоздали.

– Что будем делать, если ворвется? – спросила меня Нинка зловещим шепотом.

Я задумалась. Если Молоток снесет одну дверь, то и вторая долго не простоит, а без окон нам деваться некуда. Только чем тут защитишься? Нужно что-то максимально тяжелое, чтобы как дал по голове – и в отключку.

– Огнетушитель, – вдруг озарило меня. – Мы же в кабинете химии! Тут точно должен быть огнетушитель. Есть фонарик?

Мы достали телефоны, и два луча одновременно осветили тесную комнатку, которую я прежде видела только мельком. С каждым движением луча я вздрагивала, опасаясь найти тело Михал Саныча и одновременно боясь не найти его вовсе. Если ЭТО способно пожирать, как саранча, все на своем пути, то от нашего химика могло не остаться даже нелепого пиджака…

Фонарик выхватил из тьмы чугунную раковину, ржавую, с высоким подтекающим краном и потрескавшимися ручками горячей и холодной воды. В раковине стояли немытые колбы с каким-то студенистым на вид осадком. Я перевела луч правее и нашла то, что искала, – красный баллон с черным конусом. У него были холодные гладкие бока, и я почему-то подумала о пистолете: наверное, его холод ощущается примерно так же – успокаивает и вселяет уверенность.

– Нин, – шепотом позвала я. – Нашла…

В ответ не раздалось ни звука. Я обняла огнетушитель двумя руками, чувствуя приятную тяжесть нашего спасителя.

– Нин, – повторила я, не получив ответа. – Слышишь? Мы ему сейчас такое устроим…

Нинка молчала. Волоски у меня на руках приподнялись. Меньше всего мне хотелось оборачиваться – предчувствие орало в оба уха: «БЕГИ!», но я повернулась.

Нинка стояла ко мне спиной, и сперва я не заметила ничего особенного: голова ее была на месте, руки и ноги тоже, даже одежда цела. Но она будто окаменела, кажется, даже дышать перестала, а луч ее фонарика, ослепительно белый, с краями ровными, как лезвие, был направлен на…

Я зажала ладонями рот, но крик все равно вырвался из горла.

В белом свете Михал Саныч сидел за столом, уронив голову на согнутую правую руку. Левая безвольно свисала вдоль тела. Он выглядел как уставший человек – ничего жуткого. Если бы только не то обстоятельство, что всю его руку ровным слоем покрывало рыжее шевелящееся месиво. Тараканы стали ему второй кожей, подвижной и отвратительно блестящей. Они ползли по его спине, копошились в волосах, сидели на ушах. Несколько, как мне показалось, заползли ему в нос. Белый свет не ослепил их и даже не встревожил.

Но они заметили нас.

– Нино, – пролепетала я. – Нино, пойдем…

Мой слабый голос что-то сломал в царившем спокойствии. Михал Саныч конвульсивно задергался, приоткрыл один глаз и уставился на нас с Нинкой. Тараканы побежали из его ноздрей и приоткрытого рта.

– Прочь, – хрустнуло у него во рту, – меня не возьмешь!

Я похолодела. Глаза Михал Саныча закатились, из-под века выбрался крохотный рыжий таракан и присоединился к волне братьев, сбегавших по руке, сжавшейся в кулак. Кулак с трудом приподнялся и ударил по столу, раздавив с десяток ползучих гадов. Затем ослаб и больше уже не шевелился.

Один из тараканов, покрупнее других, неожиданно расправил крылья, о существовании которых я раньше не догадывалась, и прыгнул в мою сторону.

Телефон выпал из моей руки. Раздался хруст, один фонарик погас. Я вцепилась в огнетушитель, словно в спасательный круг, но все равно шла ко дну. И тогда появился звук – негромкое, но внятное жужжание, шелест хитиновых ножек и крылышек, скребущих друг о друга. Рыжая армия заволновалась, и стало ясно – они готовятся к нападению.

На нас.

Они побежали один за другим – из штанин, накладных карманов и рукавов. Они множились и множились, пока не покрыли стол ровным ржавым шевелящимся слоем, который пока еще угрожающе стрекотал, но оставалось недолго.

И тут дверь в кабинет сдалась под напором плеча Молотка.

Грохот, с которым она шлепнулась об пол, вывел нас из оцепенения. Мы, не сговариваясь, бросились прочь из подсобки, я – в обнимку с огнетушителем, Нинка – так и не выключив фонарик на телефоне. Дверь вылетела навстречу Молотку. Увидев нас, он злорадно ухмыльнулся, но явно не ожидал, что мы так дерзко попытаемся проскочить мимо него. Он растопырил руки, думая нас задержать. Мы одновременно пригнулись, но Молоток ловко схватил меня за запястье и радостно зашипел:

– Ну, где твой хвостик, мышка?

Я завизжала, забилась мухой, попавшейся в паутину, но тут раздался истошный крик, с которым Нинка отчаянно бросилась на Молотка и осыпала его градом ударов по спине и затылку. Он отмахнулся от нее и с такой силой толкнул в живот, что она отлетела к стене и сползла по ней, скрючившись эмбрионом. И все же ее подвиг был не напрасен – я воспользовалась замешательством Молотка и вырвалась из его руки.

Опомнившись, он снова двинулся на меня танком, но тут послышалось жужжание – отчетливое, слаженное, будто военный марш. Я обернулась. Рыжее полчище показалось в дверном проеме подсобки. Молоток увидел ЭТО и от изумления застыл на месте. Я едва успела добраться до Нинки, когда тараканы, как по команде, взлетели и молниеносным движением бросились на Молотка.

Он закричал. Я никогда не слышала, чтобы так кричали. Даже когда мой двоюродный брат свалился с крыши и сломал ногу, он орал не так дико – ему было больно, но не страшно. Молоток же кричал от сильнейшего ужаса, но тараканы быстро набились ему в рот, нос и уши. Они проваливались в голову Молотка, а он верещал, слепо размахивая перед собой руками. Нинка поднялась на ноги и, застыв в дверях, светила фонариком, так что мы обе видели, как одно за другим насекомые исчезают внутри Молотка, и он медленно затихает.

Первой не выдержала я, одной рукой схватив Нинку, а другой сжимая под мышкой огнетушитель, бросилась наружу. Я бежала, не разбирая дороги, подальше от этого кошмара наяву. Нинка не отставала.

И тут вслед нам донесся крик:

– Не уйдете!

Я обернулась. Молоток, немного заваливаясь на бок, ковылял за нами. Тараканы сыпались с него на ходу, разбегаясь в стороны. Мы припустили быстрее, но коридор заканчивался, а обратный путь был отрезан.

Впереди оставалось единственное укрытие – женский туалет.

Мы, едва дыша, ворвались в темное, пахнущее сыростью помещение. Кафель на стенах и под ногами покрывали черные трещинки, двери в кабинки давно не закрывались, как, впрочем, и входная – ради нашей же безопасности. И вот теперь, когда наша безопасность оказалась под максимальной угрозой, замок мог бы нас выручить, но нет – Пал Палыч выпилил его, после того как Ритку поймали тут с сигаретой.

Оказавшись внутри, мы судорожно оглядывались. Выпрыгнуть из окна? Второй этаж, авось легко отделаемся. Я выглянула во двор: под окнами лежали врассыпную бордюры, которые должны были поменять за каникулы. Нет, о такие точно насмерть расшибешься. Нужно что-то другое, но что?

Молоток выбил дверь ногой и остановился в проходе. На лбу и губах у него сидели рыжие твари, так уверенно и прочно, будто вросли в его кожу. Он и не пытался избавиться от них.

– Далеко убежали, мышки? – спросил Молоток, оскалив желтые от курения зубы. Из уголка рта его выбежал и свалился на пол еще один таракан.

– Не подходи, – зачем-то сказала я, на что он только рассмеялся и сделал пару шагов к нам.

– А то что? – едко поинтересовался он.

Нинка вжалась поясницей в подоконник. Я успела на нее взглянуть – она явно была готова выпрыгнуть прямо на бордюры и будь что будет. Но я не собиралась сдаваться. Если есть хоть один шанс – нужно его использовать. Иначе не жалуйся потом, что жизнь несправедлива.

– Молоток, у тебя на лице… – я выразительно посмотрела на его щеку.

Он провел ладонью по короткой щетине, но не стал убивать сидевших на ней тварей. Скорее даже любовно погладил, как домашнюю зверушку.

– Нравятся? – спросил Молоток, ухмыльнувшись. – Они здесь ненадолго. Эти тела удобные, но непрактичные.

– Тела?

– Меньше знаешь, спокойней живешь, – промурлыкал Молоток. – Хотя жить вам осталось недолго.

– Осторожней! – заорала я, тыча пальцем в пол. – Раздавишь!

Молоток инстинктивно повелся и посмотрел под ноги. Ну, была не была!

Я размахнулась и со всей, как говорила мама, дури хрястнула огнетушителем по длинной трубе. Она крякнула, чуть прогнулась, но устояла. Я ударила снова. Послышался треск.

С третьего удара труба лопнула, и горячая вода под напором ударила в Молотка.

Он отшатнулся, попытался закрыть лицо руками, но вода хлестала изо всех сил, помогая нам спастись. Молоток потерял равновесие, закачался и упал на спину. Из его рта на ошпаренном лице мгновенно побежали тараканы – они тоже пытались спастись, пока вода прибывала все сильнее и покрывала пол в туалете.

Нинка выпрыгнула из-за моей спины и, ничуть не смущаясь, с размаху зарядила Молотку носком ботинка в висок. Он закатил глаза и отключился.

– Мороз! – крикнула опомнившаяся Нинка. – Дави их, пока не ушли!

Не знаю, почему я послушалась ее и не испугалась, что мерзкие твари проникнут в мой нос или горло. Наверное, адреналин решал за меня, по крайней мере, мы обе сорвались с места и начали наступать на тараканов, беспощадно размазывая их по мокрому кафелю. И когда очередная партия маленьких хрустких тел превращалась в месиво, из-под подошвы моего ботинка выскальзывал тонкий сизый дымок, который я в тот миг еще не заметила.

Мы выбежали в коридор, продолжая уничтожать проклятых насекомых, но они уже разбежались во все стороны. И все же, мы проделали неплохую работу.

– Ну ты даешь! – воскликнула Нинка восхищенно.

Я обняла огнетушитель и погладила его нагретый моими руками бок.

– Идем, он может очнуться, – позвала Нинка, указав на бессознательного Молотка, и я снова послушала ее.

Мы украдкой спустились по лестнице в гардероб и прислушались. Все еще тихо бормотал телевизор, но ни Кудрявого, ни Сиплого слышно не было. Мы миновали колонны вешалок, опустевших перед каникулами. Кое-где встречались забытые пакеты со сменкой, несколько заношенных пиджаков висели на противоположных концах одного ряда.

– Ты видела? – шепотом спросила я Нинку, пока мы, озираясь и замирая от любого шороха, подбирались к выходу. – Получается, ЭТО…

– Да, – мрачно признала Нинка. – Судя по всему ЭТО проникает внутрь и овладевает человеком.

– Но Санычем ЭТОМУ завладеть не удалось! – восхищенно признала я.

– Да, не по зубам оказался орешек, – мстительно согласилась Нинка. – Должно быть, ЭТОМУ мало проникнуть под кожу, нужно еще и «взломать» мозг.

– А мозг у нашего Саныча – что надо, отмычек не напасешься. Не то что у некоторых.

Мы обе подумали о Молотке. Да, он сдался без боя, но что с ним теперь будет? После того как мы вырубили его, тараканы, а значит и ЭТО, разбежались в поиске новой жертвы. И выбор у него, как мы знали, был невелик.

– Но зачем? – продолжала недоумевать я. – Что ЭТОМУ надо?

– Не знаю, – протянула Нинка. – Может, что-то нужно от нас. Может ЭТО прибыло с другой планеты и хочет набрать здесь армию…

– Школьников? – фыркнула я, а Нинка заметно обиделась. – Нет, думаю, все куда проще.

– И что же?

– Возможно, ЭТО просто голодное.

Нинка поежилась. Да, нужно срочно выбираться. Даже если придется выбить стекло в столовой, уж лучше пусть вызовут в школу родителей, но хоть живы останемся.

– Мороз, – прошептала Нинка отчаянно, – а что нам с Санычем делать? Он ведь там остался один. Если ЭТО ушло, нужно проверить, как ему…

– Не знаю, – пожала я плечами и добавила: – Но думаю, Санычу мы уже не поможем, а вот о себе нам стоит позаботиться. Сама подумай, к кому ЭТО принюхается следующим? Нет уж, пусть я лучше буду последним предателем, пусть брошу Саныча в беде, но мне совсем не улыбается, чтобы в моей голове заправлял кто-то, кроме меня.

– Мне кажется, мы ЭТО не интересуем. По крайней мере, в качестве оболочки.

– Это почему? – даже обиделась я, уверенная, что наше спасение – миссия планетарного масштаба.

– Если бы ЭТО хотело, уже давно схватило бы нас.

Резон в ее словах был, и все же…

– Тогда почему мы все еще в себе?

– У меня есть только одно объяснение.

– И какое?

– ЭТО уже сообразило, что мы ему не по зубам. Как Саныч.

Мне было приятно, что она так думает, но проверять ее теорию не хотелось совершенно.

– Давай просто выберемся отсюда, ладно? – предложила я, а Нинка сурово кивнула.

Мы почти добрались до дверей в холл, когда Нинка встала как вкопанная, и лицо у нее вытянулось от страха. Я проследила за ее взглядом и чуть не подпрыгнула на месте. На первые вешалки наша уборщица тетя Даша цепляла все найденные пакеты со сменкой и спортивной формой, забытые куртки и пальто и вообще все возможные находки – от непарных кроссовок до селфистиков. И во всем этом нагромождении предметов уже не бросался в глаза сидящий в углу Сиплый, свесивший голову на грудь. С минуту мы вглядывались в него, замерев, будто антилопы при появлении льва, готовые бежать в любую секунду. Но Сиплый не шевелился – он, кажется, даже не дышал.

– Он что?.. – мой вопрос был понятен, но я боялась произнести его вслух и тем самым сделать предположение реальностью. – Он ведь не?..

Мне вспомнился Пал Палыч – бездыханный, в луже крови. Выходит, ЭТО может не только захватывать разум. Если ЭТО по-настоящему разозлится, оно запросто может убить. Что и светит нам с Нинкой, если мы окажем достойное сопротивление…

– Нужно позвать на помощь, – пробормотала Нинка, клацая зубами от страха. – Мы сами ничего…

И тут Сиплый застонал. Будь вокруг ученики с их суматохой и гомоном, мы бы и не расслышали долгий протяжный вздох. Но в полной тишине он прозвучал так отчетливо, будто стократно усиленный мегафоном.

Я решительно приблизилась к Сиплому, хотя колени у меня дрожали и подламывались. Но у меня уже созрел вполне приличный план, может быть, излишне прагматичный, без всяких там благородных мотивов, но если речь идет о спасении жизни, почему бы не действовать расчетливо?

– Эй, – позвала я, когда между нами оставалось не больше трех шагов. – Эй, Сиплый, ты чего?

– Помоги… – просипел он, будто открытый кран без воды. – Со мной что-то… не то.

Он с усилием оторвал подбородок от груди. Взгляд был мутный, как сквозь воду. Он зачем-то махнул рукой перед лицом, словно отгоняя комара, потом снова, еще раз…

– Давай-ка вставай, – решилась я, сделав еще два шага. – Нужно убираться отсюда. Ты можешь идти?

Сиплый кивнул и повис на моей руке в противовес огнетушителю, тяжелый, как мешок картошки.

– Нинка, помоги, – взвыла я от натуги, и Нино послушно, хоть и с круглыми глазами, скользнула под вторую руку Сиплого.

Ноги его не слушались, но медленно он все же нащупал опору и поплелся, то и дело норовя свалиться без чувств.

– Где этот ваш Вано с ключом? – спросила я, рассчитывая, что за помощь Сиплому нас выпустят из мышеловки. Желательно, не спросив, что случилось с Молотком.

Сиплый неразборчиво замычал. Мы вышли в холл – пустой и безжизненный. Телевизор все еще тараторил мерзким голосом ведущего ток-шоу. Вано не было видно. Мы подошли к двери, и Нинка на всякий случай подергала ручку – заперто.

– Ну, куда он делся? – недоумевала я, а у самой по спине бежали иголочки.

– Мороз, – прошептала Нинка. – Смотри!

Она ткнула в светлую напольную плитку, на которой отпечатались следы какой-то омерзительной на вид желтой слизи. След тянулся налево, в столовую, и извивался как змея.

И тут Сиплый резко закашлялся.

Как по команде мы с Нинкой отпрыгнули в стороны. Я сдавила в объятиях огнетушитель, как тонущий обнимает спасительный буек. Нинка зажала себе рот рукой. Сиплый кулем рухнул на пол, распластавшись крестом с раскинутыми руками. Он кашлял и кашлял, и изо рта у него пошла желтая пена… А затем сквозь нее, как самолет из облака, вынырнула рыжая тварь и приземлилась на кончик носа Сиплого. Деловито заложив крылья за спину, таракан прошелся до переносицы, совершил променад по лбу и уселся на глазное яблоко. Веки Сиплого не дрогнули – он смотрел в потолок стеклянным взглядом.

Нинка попятилась, а я все стояла, глядя на Сиплого. Его потряхивало в конвульсиях, пальцы судорожно скребли по полу, пятки выстукивали чечетку. Затем все резко прекратилось, он обмяк и больше не шевелился. Таракан невозмутимо перебрался с его лба обратно в рот, как в нору. А я отчего-то точно знала, что внутри Сиплого еще десятки этих мерзких тварей, они сидят там в каждой полости и готовятся поднять его на ноги, чтобы…

– Мороз, – позвала меня Нинка из другой Вселенной. – Пойдем. Он, кажется… все.

Я, баюкая огнетушитель, шаг за шагом начала отступать, но внутри меня грыз единственный вопрос – сколько времени нужно ЭТОМУ, чтобы овладеть телом? Чтобы превратить человека в оболочку, которую ЭТО будет носить как костюм? С Молотком у него вышло почти мгновенно, а Саныч так и не поддался. И вот теперь Сиплый – еще борется, но памятуя о его достижениях (задушенная дворовая кошка, петарда, брошенная в окно учительской), я не сомневалась – долго он не протянет.

– Я думаю, – выдавила Нинка, выразительно глядя на желтую слизь на полу, – что их оставил Вано.

Мы обе посмотрели на дверь в столовую. Да, Нинка, скорее всего, была права, и Вано с жизненно необходимым нам ключом скрылся именно в том направлении. Вот только следы, по которым мы его вычислили, означали одно – Вано тоже перестал быть человеком, став оболочкой. И что-то мне подсказывало, что ЭТО так просто с ключом не расстанется.

Я первой шагнула за приоткрытую дверь. В столовой стояла такая же тишина, как во всей школе, если не считать телевизор Пал Палыча. Пустые убранные столы выстроились рядами от входа к прилавку раздачи. Первым делом я взглянула на окна, и весь мой запал вандализма тут же иссяк – совсем недавно здесь установили стеклопакеты. И хоть мои глубокие познания в физике ограничивались «Теорией большого взрыва», даже я поняла, что пробить два толстенных стекла будет непросто, а ручки с них сняли, чтобы младшие не баловались.

За окном стояла темень, хоть глаз выколи. Выгул собак на школьной территории недавно строго запретили, так что рассчитывать на чью-то помощь тоже не приходилось. Придется нам добыть ключ. Не знаю, какой ценой, но если хотим выжить, придется сражаться и всеми доступными средствами.

Огнетушитель, как ни странно, придавал мне уверенности. От моих рук он нагрелся, а его тяжесть стала почти родной.

Нинка тихо заперла дверь за нами и на мой вопросительный взгляд шепотом ответила:

– Сиплый ведь может… вернуться.

Трудно было не признать ее правоту. Щелкнул замок, и мы остались наедине с неизвестностью.

Желтые слизистые следы постепенно сходили на нет, их слабеющая цепочка вела к прилавку раздачи. Я присела и убедилась, что под столами никто не прячется – слава богу, скатертями наши поварихи не заморачивались. Нинка отодвинула стул и тяжело опала на него.

– Все, больше не могу, – плаксиво проныла она. – Я здесь останусь. Сожрут, значит, сожрут.

– Совсем сдурела? – я подошла к ней и встряхнула за плечи, будто пыль хотела из нее выбить. – Надо выбраться отсюда и всем рассказать. Если ЭТО нас обеих сожрет, то как остальные узнают? Вот именно, что никак! А если ЭТО вместо нас домой к нам пойдет? К родителям? Нет, я не шкаф, чтобы в меня кто угодно мог залезть и делать там, что хочется. Так что давай, соберись, вдвоем мы в два раза сильнее!

Нинка посмотрела на меня скептически. Очевидно, моя пламенная речь ее не только не убедила, но и раздосадовала.

– Ты ведь видела, сколько у него тел, – возразила она. – Как нам их всех передавить?

Я замолчала. Да, Нинка была права, но я привыкла биться до последнего. Только до конца, пока не останется сомнений, что планета и моя мама в безопасности.

Я уже собиралась толкнуть новый вдохновляющий (нет) абзац, как вдруг молчание наше нарушил свист – кто-то напевал въедливый мотивчик сквозь зубы. Мы переглянулись и, я думаю, одновременно вспомнили о Кудрявом – его ведь Молоток отправил в столовую. И вот из недр кухни за стойкой раздачи замаячила тень: покачиваясь, как лодка на волнах, она росла и вскоре обрела знакомые черты. Облако курчавых волос зацепилось за высокий лоб, слишком длинные обезьяньи руки свисали вдоль бедер, он зачем-то размахивал плечами, по одному выбрасывая их вперед.

И если по Сиплому было сразу ясно, что он не в порядке, то Кудрявый выглядел здоровым и опасным. И мы никак не ожидали встретить его здесь.

Путь назад был отрезан. Кудрявый оторвал взгляд от своих ног и уставился на нас. Блаженная улыбка растеклась по его лицу.

Так мы окончательно поняли, что нам крышка.

Издавая лишь какое-то утробное рычание, не разжимая губ, он двинулся на нас. Мы с Нинкой так же медленно стали расходиться в разные стороны – это вышло у нас интуитивно, но определенно имело смысл. Даже если одну из нас схватят, вторая сможет попробовать сбежать. Вот только куда?

Кудрявый выбрал Нинку. Может, потому что она тряслась от страха, а может, из-за того, что резко ускорила шаг. Он издал довольное «Гы-гы» и, подволакивая ногу, с тараканьей прытью устремился за Нинкой. Она закричала, бросилась бежать, петляя между столиками, а я безвольно смотрела, как мелькают в проходе ее пятки и как неловко заносит на поворотах Кудрявого. И минуты не прошло, как они оба скрылись на кухне.

Еще было время отступить, вернуться в холл и попробовать выломать дверь. Но там по-прежнему оставался Сиплый, и внутренний голос умолял меня не проверять, что с ним стало. Я посмотрела в темноту, где теперь в кошки-мышки играли Нинка и Кудрявый. Оттуда грохнуло, затем прозвенело битым стеклом. Я выдохнула, перехватила поудобнее огнетушитель и направилась за прилавок раздачи с видом идущего на верную смерть маршала.

Здесь тьма не была кромешной: с улицы проникал слабый свет фонаря, и все предметы в кухне казались больше их настоящего размера. Гигантские кастрюли с кроваво-красными надписями «Гарнир», «Кипяток» и загадочной «III бл.» отбрасывали длинные тени, подобные водонапорным башням, стекла духовых шкафов походили на разинутые пасти, круглые ручки мощности – на слепые глаза. Громко гудело электричество.

Кто-то крался рядом со мной.

Я замерла, прислушиваясь к ощущениям, и почувствовала движение по ту сторону стола, на котором сгрудились кастрюли и ведра. Шаг, другой, сбитое страхом дыхание – Нинка! Я вглядывалась в темноту, присев у ножки стола. Промелькнули тощие Нинкины лодыжки. И минуты не прошло, как им на смену явились джинсы Кудрявого. Когда он шагнул в полосу света, на его штанине я заметила ржавое пятнышко – оно шевелило усами и потирало передние лапки. Кудрявый остановился, выслеживая жертву, и вдруг рванул вперед, будто перед этим хорошенько прицелился.

Нинка взвизгнула. Секундой позже раздался страшный грохот – кто-то опрокинул кастрюлю, и крышка забренчала по полу.

– Пусти! – прошептала Нинка, задыхаясь.

Тогда я встала и твердым шагом бесстрашно направилась на звук. Найти их было несложно – две тени исступленно боролись в темноте, слабо кряхтя. Я медленно приблизилась к ним: Кудрявый сжимал Нинкино горло, а она вцепилась в стол, с которого, судя по всему, и снесла кастрюлю. Кудрявый не слышал моих шагов – он что-то неразборчиво бормотал, упиваясь своей силой. Тогда-то я и подняла огнетушитель, чтобы мгновение спустя обрушить его на кудрявый затылок.

Удар получился что надо: Кудрявый закачался, выпустил Нинку из рук, оступился. Его движения напоминали странный медленный танец, одинокий и оттого печальный. Он обернулся вокруг своей оси, сильно завалился на один бок, но устоял на ногах, затем его занесло в противоположную сторону, и вот, крутанувшись, будто исполняя фуэте, он свалился к моим ногам лицом вниз.

Фонарь осветил неподвижную фигуру на полу, и под прицелом его белого ока мы с Нинкой увидели, что на затылке волосы слиплись от крови. Я оторопело смотрела на него, а затем медленно, с выпрыгивающим сердцем опустилась рядом и приложила палец к шее. Долгую минуту мне ничего не удавалось почувствовать, но наконец пульс дернулся под кожей, и я выдохнула.

Одновременно с моим выдохом из ушей Кудрявого полезли тараканы. Они падали на пол и мгновенно скрывались в тени. Мы с Нинкой взвизгнули, но силы воли не утратили и как по команде бросились давить сбегающих тварей.

Так продолжалось не больше минуты, но мне казалось, что мы вечно будем топтаться на темной кухне, пытаясь предотвратить катастрофу, которая явно была нам не по зубам. Когда тараканов не осталось, Нинка неожиданно обняла меня за плечи и беззвучно затряслась, а я наоборот – преисполнилась силы, как в давно заброшенном доме вдруг проскакивает искра и зажигаются покрытые пылью светильники. Минуту назад внутри меня было холодно и пусто, а теперь там вспыхнул ослепительный огонь, и мне показалось, он даже пролился из моих глаз, но это просто голая луна вынырнула из-за облачной ширмы.

Я потеребила Нинкин локоть и прошептала:

– Нужно найти Вано.

– Ты не думаешь… – трясясь, спросила она, – что он уже… тоже…

– Ну, даже если так, – я постаралась, чтобы голос мой звучал уверенно, – мы ведь знаем, как его остановить.

Мы обе посмотрели на пол: Кудрявый лежал неподвижно с выброшенной вперед правой рукой, будто Супермен. Нет, Суперменом он так и не стал, а ведь мог бы.

– Куда он делся? – спросила я вслух, имея в виду Вано.

Следы из холла вели нас сюда, но будь Вано жив или хотя бы захвачен, он не мог бы не услышать грохота, который мы навели.

– Думаю, туда, – пролепетала Нинка, указывая пальцем в сторону.

Там, между столом, на котором высились вавилонские башни тарелок, и вешалкой с белыми в жирных пятнах халатами зияла прямоугольная дыра. На ее месте была дверь в подвал, догадалась я. Мы подошли ближе и увидели на стене подсохший желтый отпечаток ладони – он липко блестел на свету.

В подвал вела крутая лестница, тонувшая в темноте. Я вооружилась Нинкиным телефонным фонариком, с дрожью вспомнив о том, как в его бледном свете Михал Саныч сидел неподвижно, как будто мертвый. Что ЭТО сделало с ним? И узнаем ли мы когда-нибудь правду?

Нинка вцепилась в мой рукав и не двигалась, будто проросла в кафель и ничто не могло выдернуть ее оттуда.

– Мороз, ты уверена? – спросила она ровным голосом.

Я не смогла выдавить ни слова. Какая там уверенность?! Но лучше об этом вовсе не думать. Я никогда не сдавалась и теперь не стану. Как пелось в моей любимой песне: «We are the bravest ones, we’ll never give in[1]». И мы выберемся. Ну или умрем, но тогда будет уже все равно. Главное, что перед смертью я с уверенностью смогу признать, что использовала все предоставленные шансы.

Первой на лестницу ступила я. Свет фонарика скользнул по ступеням, нащупал склизкий след.

– Не поскользнись, – предупредила я Нинку. – А то тут шею сломать проще простого.

Нинка послушно вцепилась в перила с правой стороны, а у меня одна рука была занята огнетушителем, а другая – телефоном, так что приходилось смотреть в оба. Истончившиеся в столовой, на лестнице следы снова стали жирными и выпуклыми, из чего напрашивался вывод – Вано уже точно не принадлежит себе. Но у него по-прежнему может быть ключ. И если это так, то у меня не дрогнет рука снять его с бессознательного тела.

Ступеньки подошли к концу, и мы с Нинкой оказались во влажной духоте подвала. Пахло плесенью, у подножья лестницы рядами стояли мешки с крупой и картошкой. Я первым делом споткнулась об один из них и чуть не выронила огнетушитель, но Нинка вовремя придержала меня за локоть. Мы остановились. Я боялась поднять фонарик и посветить куда-то, кроме своих ног. Мы знали – ЭТО где-то там, возможно, в углу или стоит в двух шагах от нас, улыбаясь. Я почему-то отчетливо вообразила эту ехидную ухмылку – попались, птенчики.

Кто-то вздохнул в тишине.

Нинка вздрогнула, я сильнее вцепилась в огнетушитель – наше единственное оружие и надежду на спасение.

– Молоток, это ты? – донесся до нас низкий, только сломавшийся голос.

Мы молчали. Наверное, нужно было выключить фонарик, но оставить нас в кромешной тьме я не могла. Вано все равно поймет, что мы – не Молоток. И либо нам повезет, либо нет.

Была не была – я подняла белый луч, и он уперся в грудь Вано.

Вано выглядел совершенно нормально – только смотрел на нас изумленно. Никакой желтой пены на губах, ни съеденных глаз, ни тараканов по всему телу – обычный парень-старшеклассник с жиденькой вьющейся бородкой и зализанными гелем волосами. Неужели ему каким-то образом удалось выставить ЭТО из своей головы? Ему – интеллектом не превосходящему инфузорию-туфельку?

– Вы че? – подтвердил он мою догадку. – Сами пришли?

Я онемела. Когда мы спускались сюда, я не сомневалась, что смогу огреть огнетушителем любое тело, которым завладело ЭТО. Но я никак не ожидала, что Вано будет самим собой, жаждущим нас придушить и отнести Молотку наши безвольные тушки. Убить его я точно не смогу. А вот он, похоже, и колебаться не будет.

– Слушай, – приняла я единственное возможное решение, – не спеши. Молоток уже не придет. Как и Сиплый с Кудрявым.

– Че? – не понял Вано. – Ты че мелешь, курица?

Нет, непостижимым образом он и впрямь не поддался ЭТОМУ. Хотя, почему непостижимым? Просто ЭТО, осознав, что разум не превосходит тараканий, не нашло для себя пользы в подобном обмене. Только вот как ему теперь объяснить? Ведь если удастся, он может просто уйти вместе с нами! В искусстве дипломатии я, правда, особо не практиковалась, если не считать попытку присвоить себе балкон, что мама назвала аннексией и демонстративно переставила на него кухонный стол.

– Просто пойдем наверх, и ты сам все увидишь, – предложила я. – Сначала Кудрявого, потом Сиплого.

Вано задвигал бровями, будто помогая ими работать своим немногочисленным извилинам. Взгляд его перебегал с меня на Нинку и обратно, и, видимо, выражение наших лиц, испуганное, но решительное, заставляло его сомневаться.

– Слышь, – наконец изрек Вано, – отошли в угол. Я вас тут запру и гляну, че вы там мелете. Ну, в угол, живо.

Я почувствовала, будто из меня выдернули стержень. Не было сил придумывать, как перехитрить Вано. Что будет, если он в самом деле закроет нас в подвале и уйдет искать Молотка? Они встретятся, поговорят, и так Молоток выяснит, где мы прячемся. К несчастью, это означало только одно – нас нельзя оставлять в живых, и за нами скоро придут.

Но мы хотя бы успеем подготовиться. И я послушно поплелась в указанный угол.

– А эту штуку давай сюда, – указал Вано на огнетушитель в моих руках. – На хрена ты вообще его притащила?

Но исполнить приказ Вано было все равно, что расстаться с единственным ребенком – я и подумать о таком не могла. Вано, явно имевший безошибочный нюх на человеческий страх, двинулся на меня неумолимой лавиной силы и жестокости. Я попятилась, что-то прыгнуло мне под ноги, и я споткнулась, выронив телефон. Он отлетел фонариком вверх, очертив белый круг на плесневелом потолке. В его свете я видела, как Вано подобрался ко мне.

Я выставила огнетушитель перед собой ровно в то мгновение, когда Вано был готов схватить меня за шею. Мы уставились друг на друга, между нашими лицами оставалось каких-то полметра расстояния, и в свете фонарика я вдруг увидела, как по его правому глазу ползет тень, будто что-то двигалось ЗА хрусталиком. Тень пробежала по диаметру глаза и замерла – шесть ее маленьких ножек перечеркнули радужку.

Ах ты, хитрая гадина!

Вано схватил огнетушитель за красные бока и дернул с такой силой, что я, не успев разжать пальцы, приподнялась над полом и приложилась затылком до снопа белых искр. Сквозь этот ослепительный звездопад я увидела, как Нинка, совершив какой-то неописуемый кошачий прыжок, оказалась на спине Вано и вцепилась ему в волосы. Он взвыл и рывком, будто шкодливого котенка, сбросил тонкую Нинку на пол. Она и опомниться не успела, как он поставил подошву грязного кроссовка ей на горло, и страшно захрипела.

Я бросилась ей на помощь, но Вано не терял меня из виду и встретил хорошенькой оплеухой, от которой лицо полыхнуло огнем. Огнетушитель вырвался из рук и с грохотом укатился в темноту. Нинка покраснела, схватила Вано за нос кроссовка и пыталась глотнуть кислорода хоть на один вздох. С кружащейся головой я кое-как поднялась, собираясь биться с Вано до полной отключки, но тут случилось что-то странное.

Будто где-то в глубине подвала произошел взрыв. Звуковой волной меня сбило с ног и ударило по голове, так что за реальность последующих событий я бы не поручилась, но все равно расскажу, как все случилось в моих глазах.

Сперва Нинка выгнулась дугой, выпятив грудь. Рот ее превратился в черную дыру, поглотив нос и глаза, и оттуда вырвался чудовищный вопль – смесь вороньего карканья, скрежета мела по доске, младенческого плача, визга тормозов и скрипа ломающегося пенопласта. Вано схватился за уши, зажал их ладонями. У меня из глаз сами собой хлынули слезы, в голове зазвенело, будто там разом разбилась тысяча хрустальных ангелов.

Вано вытаращил глаза и попытался вновь дотянуться до Нинки, но звуковая волна не подпускала к ней близко. Тогда Нинка медленно села, и звук ее голоса выстрелил Вано в голову. Он открыл рот, будто надеясь проглотить совершенно необъятный звук, но не осилил его. Щеки раздулись, губы растянулись в линии, и из горла его пулями начали вылетать мерзкие рыжие насекомые. Они падали на пол, а я на открывшемся втором дыхании бросилась давить их.

Из Вано, словно из воздушного шара, выпустили воздух, и он бесформенной кучей опал на пол. Нинкин ор оборвался. Но не успела она закрыть рот, как из него последним аккордом вырвался мотылек с белой пушистой головой и крапчатыми крыльями.

Он порхнул под потолок, облетел вокруг меня и вернулся Нинке в рот. И тогда я, наконец, рухнула в обморок.

Холодная ладонь слегка пошлепала меня по щеке. Я приоткрыла глаза – в темноте, подсвеченное фонариком, плавало белое пятно Нинкиного лица. Она выглядела совершенно нормальной, такой, какой я привыкла видеть ее все годы в школе. Очнувшись, я еще с минуту вглядывалась в Нинкины глаза, боясь обнаружить в них крылатую тень. Но это были самые обычные глаза – серые и блеклые.

– Ну вот, – сказала Нинка, дав мне время прийти в себя. – Теперь ты все знаешь.

– То есть это не галлюцинация? – с надеждой спросила я.

– Ммм, – промычала Нинка. – Об этом я не думала. Хочешь, пусть будет галлюцинация.

Но куда там! Память моя живо извлекла из темного сундука мотылька, вылетевшего из Нинкиного рта. Выходит, она…

– Ты тоже? Как ЭТО?..

– Не совсем, – она покачала головой и села рядом со мной. – Но мы с ЭТИМ знакомы.

– Как это – знакомы?

Нинка вздохнула. Она забрала мой телефон и водила белым пятном фонарика по плесневелому потолку. Тишину нарушали периодическое шуршание и писк – видимо, мышь пробиралась к зерну. Еще вчера от этого звука меня бы передернуло, но теперь он казался даже милым.

– Понимаешь, – доверительным тоном начала Нинка, – в это трудно поверить. И ты уже не поверила.

– Как это? – повторила я, окончательно запутавшись. – Когда?

– Я ведь говорила, ЭТО не с вашей планеты.

– Нашей? – я охрипла.

– Мы встречались во Вселенной, – продолжила Нинка. – Хотя оно вряд ли меня запомнило. Его раса истребила мою. А я летела за ним сквозь черные дыры, чтобы не позволить уничтожить еще одну планету.

– И… – у меня перехватило горло. – И давно… У вас с ним?

– На ваше летоисчисление, кажется, около двух миллионов лет.

Я все вглядывалась в ее глаза, и они больше не казались мне серыми, а скорее цвета космической пыли, проделавшей путь в миллиарды километров. С другой стороны… Оставила ли эта пыль что-то от той Нинки, с которой мы учились с пятого класса? Или ее тоже превратили в удобную маскировку, которая обманула даже меня?

– И как мне теперь тебя звать? – спросила я мрачно, начиная понимать, в какую заваруху попала.

– Как раньше, – улыбнулась Нинка. – И когда я исчезну, все тоже будет как раньше. Только нужно закончить мое дело.

– Как закончить? – Я рывком вернулась в реальность, отбросив фантазии о черных дырах и Млечном пути. – Что нужно сделать?

– Насколько мне известно, ЭТО еще не проникло за пределы вашей школы. И пока ЭТО присматривается к людям, есть шанс удержать его и уничтожить.

– Но если ЭТО истребило твою расу, – осторожно возразила я, – и вы не смогли ему помешать, то как мы с тобой вдвоем должны его одолеть?

– На нашей планете у нас не было таких замечательно упругих, крепких тел, – заговорила Нинка торопливо. – У нас вообще не было тел. А ЭТО имело механизмы, отравившие наши артерии. Мы не могли питаться, нас парализовало, и так продолжалось ужасно долго, пока каким-то чудом мне не удалось вырваться из этого сна. Но было поздно. Изменения на планете оказались не по силам нашим старикам, и они исчезли.

– Как же ты выглядела до того, как попала на Землю? – благоговейным шепотом спросила я.

– По вашим представлениям, я была ничем, движением воздуха, пылью на ветру. Но это сейчас неважно. Я не исчезну, пока не остановлю ЭТО.

– И как мы это сделаем?

– Уничтожим тела, в которые ЭТО успело заселиться.

Я, как ни странно, приняла ее заявление спокойно – уничтожим, значит уничтожим. Да, на вид их сотни, но они хрупкие и в целом не опасные. По крайней мере, куда менее опасные, чем после того, как попали в тело побольше.

– Ты здорово разделалась с Кудрявым, – похвалила меня Нинка. – Если продолжим в том же духе, ему некуда будет деваться.

– А ты с Вано, – вторила я любезностью. – Может, повторишь, и дело с концом?

– Прости, я сама не знала, что способна на такое. Кажется, сработал защитный механизм. Не уверена, что в следующий раз получится то же самое. Во всяком случае, точно не стоит на меня рассчитывать в этом плане.

– Ясно, – смирилась я. – А разве ЭТО не может просто испариться, так же, как попало сюда?

– В том-то и дело, – обнадеживающе улыбнулась Нинка. – Мы не можем существовать на вашей планете в своей первозданной форме. Ваша атмосфера убивает нас. Поэтому мы и заняли первые попавшиеся тела.

– Но как ЭТО действует дальше? – недоумевала я.

– Забирается внутрь, чтобы взломать разум. Если ЕМУ удается, тело на некоторое время отключается. Со мной, как ты видела, было то же самое – тут у нас одна схема.

– То есть вы появились здесь совсем недавно?

– ЭТО высадилось вчера вечером. Я прибыла немного раньше и следила за ним.

– И почему, ты думаешь, нам удастся с ним справиться? – спросила я, одновременно обдумывая, чем мне грозит соседство с некой космической пылью в теле моей одноклассницы.

– Его проблема в том, что эти маленькие тела, которые ЭТО занимает сейчас, не обладают разумом, они переносят его, но ими сложно управлять. Поэтому я думаю, что ЭТО не выйдет из школы без нового, послушного тела. Но ему требуется время для полного подчинения. Поэтому, если мы вырубим все, так сказать, выключатели, ему некуда будет деваться.

Легко ей было говорить! С Кудрявым нам просто-напросто повезло. К тому же, если я правильно поняла, ЭТО еще недавно не знало, с кем имеет дело, а теперь уж точно будет начеку. И одним огнетушителем мы не обойдемся.

– Но ведь Молотка ЭТО осилило почти сразу! – вспомнила я, переваривая слова Нинки.

– Должно быть, его разум настолько мал и примитивен, что сдался мгновенно.

Мне нечем оказалось возразить.

В молчании Нинка залезла рукой в карман и достала маленький ключ на колечке с дешевым брелоком – ключ от ворот в рай или хотя бы от ворот из ада. Она покачала его на указательном пальце вытянутой руки, чтобы мы обе могли насмотреться на его тусклый блеск.

– Возьми, – сказала Нинка и протянула ключ мне. – Если захочешь уйти, я пойму и постараюсь справиться с ЭТИМ одна. Тебе вовсе не обязательно рисковать.

Ах, как мне хотелось взять ключ! От спертого подвального воздуха в груди было тесно, а может, это слезы душили меня, но я их не пустила. Как, должно быть, хорошо снаружи – свежо, но не промозгло. Интересно, ждет ли нас Алина? И который вообще час? Нет, наверняка уже почти ночь, и все девчонки, загнавшие нас сюда, сидят по домам, пьют чай, смотрят «ТНТ» или «Ютуб», переписываются в чатиках и уже давно о нас забыли.

И я могла бы сейчас сидеть в нашей пятиметровой кухне, резать «Докторскую» колбасу кружочками, складывать на неровные ломти хлеба (мама была принципиально против нарезного), залипать в «Доктора Хауса» и беспокоиться об одном – как скрыть от мамы тройку в четверти по английскому…

– Есть конкретный план? – спросила я без особой надежды.

Нинка повернулась ко мне всем корпусом, достала из-за пазухи зажигалку «Зиппо» – тяжелую, черненую, явно принадлежавшую в прошлом Вано, – щелкнула крышкой, прокатила колесико, выпустив язычок пламени.

И неожиданно улыбнулась.

Я рывком распахнула дверь столовой и остановилась на пороге.

Сиплый лежал на прежнем месте, такой же неподвижный, каким мы его оставили. Но никаких иллюзий я не питала: пройдет не больше минуты, прежде чем ЭТО, если захочет, поднимет его на ноги и отправит по наши души. Однако пока глаза его слепо таращились в потолок, у меня оставалось немного времени, которое было необходимо потратить с пользой.

На цыпочках я неслышно преодолела половину расстояния до гардероба и спряталась за широкой колонной, крашенной в поросячье-розовый цвет. Прижалась лопатками к холодной штукатурке, обливаясь потом, как из душа. Огнетушитель остался у Нинки, а из оружия я прихватила из кухни нож для разделки мяса, который запихнула за пояс джинсов и надеялась, что он не распорет мне бок. Любой неожиданный ход хорош своей внезапностью, а предстать перед Сиплым с ножом наперевес было не очень-то неожиданно, так что пришлось жертвовать.

Отдышавшись, я медленно выглянула из-за колонны и похолодела.

Сиплый исчез.

Когда он успел? И куда делся? А что, если… ЭТОМУ ведь не я нужна. По сравнению с НЕЙ, я так – ерунда, с телом Молотка он пришибет меня первым же ударом. Нет, сперва ЭТОМУ нужно избавиться от Нинки, оставшейся в столовой. И возможно… именно сейчас…

Чья-то пятерня с размаху схватила меня за волосы и с грохотом припечатала лбом о розовую штукатурку. Я снова поймала искристый звездопад, но инстинктивно вцепилась в схватившую меня руку, чтобы только уменьшить боль от выдираемых с корнем волос. Рука была твердая, как плотно накаченная автомобильная покрышка. Я заскребла ее ногтями, но она резко дернулась и отбросила меня кулем к стене.

Тогда я снова увидела Сиплого.

В волосах его мне почудилось какое-то движение, и я с отвращением заметила в черных кудрях десяток рыжих усатых тварей. Тараканы ловко лавировали, словно собаки в зарослях кукурузы, а затем спешно забрались Сиплому в ухо. Глаза его полыхнули алчным светом, и он грозовым облаком двинулся на меня, потирая ладони.

Я подумала вытащить нож, но времени хватило бы на что-то одно, и я выбрала БЕЖАТЬ. Собственное сердце оглушило меня, так что я не понимала, насколько далеко или близко от меня Сиплый. В затылке гудело в память о встрече со стеной, холл с его колоннами, лестницей и дешевыми акварельками на стенах немного кружился, так что я на мгновение потеряла из виду дверь в столовую. Сиплый воспользовался моим замешательством и в прыжке сбил меня с ног, повалив на пол.

Он был страшно тяжелый, но я брыкалась изо всех сил. А он, с трудом меня удерживая, нащупал тесак за моим поясом и ловко обезоружил меня. Мне удалось вывернуться и возобновить бегство, когда разделочный нож с невероятной силой и хрустом вошел в хилую дверь и острие его вышло с обратной стороны. Тогда я завизжала громче циркулярной пилы и влетела туда, где встретили свою судьбу Кудрявый и Вано.

Влетев, я отбежала на приличное расстояние от неспешно преследовавшего меня Сиплого. Лицо его освещала широченная ухмылка, которую при жизни он вряд ли себе позволял. Но теперь его мозгу команды отдавала космическая пыль, и потому выглядел он не от мира сего – глаза распахнуты и лезут из орбит, кончик языка зажат между зубами, из уголков рта стекает желтоватая слюна. Хорошо, что я не знала его до этого дня. И хорошо, что Нинка совсем не изменилась.

Сделав шаг мне навстречу, Сиплый остановился, явно размышляя. Затем боком приблизился к стене, медленно присел на корточки и опустил подбородок. Тараканы расползались вокруг него, будто лужа крови под раненым, но вскоре начали забираться на стены и столы, и их было столько, что казалось, они могли затопить собой всю школу. И все они ползли, ползли, ползли…

Едва первый таракан-разведчик подобрался ко мне, я занесла ногу и с хрустом раздавила жесткое тельце. Из него вырвалось еле заметное сизое облачко и тут же рассеялось. Другие из его отряда остановились, шевеля передними лапками, и этот омерзительный звук, хуже скрежета металла по стеклу, заполнил тишину. От него сердце выкручивало из груди, словно лампочку из патрона. Нет, так мы не планировали. Я нащупала за спиной мухобойку, жирную, в темных пятнах. Не бог весть какое оружие, но лучше, чем ничего.

Тараканы тем временем выстроились на полу полукругом и двигались на меня с удивительной синхронностью. Еще несколько десятков немыми зрителями, словно в амфитеатре, расселись по стенам. Я попятилась вглубь кухни. Рыжая орда двинулась за мной, шелестя и похрустывая хитиновыми доспехами, и все это походило на военный марш. На мгновение мне почудилось, что в тишине прозвенел смех – тихий, глумливый. Я продолжала пятиться, выставив перед собой мухобойку, и не переставала думать – что они могут со мной сделать? Если это и впрямь обычные земные тараканы, пусть и до некоторой степени разумные, ни съесть, ни разорвать меня на куски им не удастся. Но их много. Их слишком много.

Я вновь оказалась у входа в подвал, а в полумраке со всех сторон слышалось поскрипывание сложенных крыльев. Я шагнула вниз, спиной вперед, цепляясь за поручень, чтобы не упасть. Теперь оставалось ориентироваться по звуку – на дне подвала царила кромешная тьма, и чем глубже я спускалась, тем плотнее она обнимала меня. Но шелест и хруст – звуки, которые еще долго будут приходить ко мне в кошмарах, – не отдалялись, они следовали за мной, плененные любопытством.

Лестница кончилась. Я продолжала отступать, пока не наткнулась на шуршащий мешок, набитый крупой. Его шелест показался громом в гробовой тишине подвала. На него откликнулось и ЭТО, и тогда я с ужасом почувствовала прикосновение колючих лапок к щеке. Первый таракан приземлился мне на лицо, второй и третий – на голову, еще с десяток поползли по ногам и рукам. Я сдавила губы и закрыла глаза. Считала до десяти. Сквозь шелест копошения просочился едва слышный шепот: «Не спеши, послушай, мы можем объединиться». Я молчала. Мне слышались шаги. Край жесткого крылышка задел мою нижнюю губу, и меня передернуло. Кто-то полз по раковине моего уха, щекоча и одновременно вызывая тошноту. Я изо всех сил старалась не трястись, но тело тряслось в ознобе, и шепот усиливался, он будто бы уже шел не снаружи, а зарождался в моей голове: «Я не причиню зла, только не тебе, не верь ей, верь мне…»

Вспыхнул свет.

Белый луч так резанул по глазам, что, разлепив веки, я увидела только расплывчатый силуэт: человек с ведром в руках. Сердце у меня запело, хотя секунду назад казалось, что оно замолчало навсегда.

– Мороз! – крикнула Нинка, кинув мне ведро. – Давай!

Все остальное заняло секунды: я несколько раз крутанула головой, растерла лицо, избавляясь от тараканов, и нахлобучила на голову ведро, призванное спасти меня от химического отравления. Раздалось оглушительное шипение, будто одновременно открыли два десятка хорошо взболтанных бутылок кока-колы. Что-то брызнуло мне на руки, а затем стало очень мокро и холодно.

Нинка ловко орудовала огнетушителем, поливая тараканов, которые под тяжестью воды опадали на пол, а эмульсионная пленка мешала им бежать. Кажется, и минуты не прошло, как всю их армию придавило к земле, и тогда Нинка крикнула:

– Готово!

Это означало переход ко второй фазе.

Я сняла мокрое ведро, кинулась в угол, пошарила за мешками и извлекла оттуда здоровенный кусок полиэтилена, каким обычно затягивают теплицы на даче. Он был тяжелый и громоздкий, но мне удалось развернуть его, встряхнув, как пододеяльник, готовый к воссоединению с одеялом. Полиэтилен легко укрыл собой все пятно пришпиленных к полу тараканов, мы с Нинкой зафиксировали его, повалив мешки с крупами и сахаром. Ох, вот удивятся наши поварихи, когда вернутся в подвал после каникул. По сравнению с нами, мыши покажутся им самыми воспитанными гостями.

Не теряя времени, мы с Нинкой встали на пленку и методично, шаг за шагом начали давить мерзких, хрустящих, как яичная скорлупа, гадов. Они дергались, пытались выбраться, но и содержимое огнетушителя, и полиэтилен крепко держали их в плену. Пленка изнутри покрылась буро-зеленой жижей, от вида которой меня подташнивало, но главное – мы покончили с этой частью усатой армии. Враг был разбит хотя бы наполовину.

– Что-то пошло не так? – спросила Нинка, отдышавшись. – Где тело?

– Наверху, – откликнулась я, стянув с себя водолазку и отжимая жгутом. – ЭТО, видно, почуяло неладное и решило не рисковать.

– Придется его вырубить, – сурово подытожила Нинка. – Пока он в сознании, им можно управлять.

Мне не хотелось вспоминать, как она поступила с Вано. Стоило ЭТОМУ сбежать, он открыл глаза и уставился на нас, будто в первый раз видел. Один глаз у него косил к переносице, взгляд был затуманен не то растерянностью, не то беспросветной тупостью.

– Вы че? – спросил он, сидя на полу. Ноги у него были широко разбросаны, кожаные штаны чуть не трещали. – Мы ваще где?

– Э-э-э, – протянула я. – В подвале?

– И че мы тут делаем? – недоумевал Вано, почесывая затылок.

– Планету спасаем, – не придумала я ничего умнее.

– Че? – окончательно впал в ступор Вано.

У меня закончились ответы, и в этот момент появилась Нинка с жестким и безжалостным выражением лица. Так выручивший нас, а теперь уже пустой и бесполезный, огнетушитель мелькнул в ее руках. От удара он загудел, как, наверное, загудело в голове у Вано.

– Убью, – пообещал он мне и обмяк.

Нинка отбросила огнетушитель. Победоносно улыбнулась.

– Для его же пользы, – сообщила она невозмутимо.

А у Вано из-под затылка потекла струйка крови, и я подумала, что вряд ли он бы сейчас согласился с Нинкой.

– Думаешь, это все? – дрожаще-сипящим голосом спросила я, не веря, что мы справились и уничтожили ЕГО последнее пристанище.

– ЭТОМУ больше некуда деваться, – облегченно выдохнула Нинка. – Пока все остальные без сознания, ЭТО не может спрятаться. А Вано был последним…

Ее прервал грохот. Что-то свалилось над нами и грязно выругалось. Мы с Нинкой переглянулись.

– Это?..

– Молоток, – обреченно кивнула я, уверенная на все сто процентов.

Нинка отвесила ему ерундовый удар для его-то туши. Скорее всего, он очнулся, едва мы успели смыться. Но ЭТО все силы бросило на Сиплого, Кудрявого и Вано, оставив Молотка на закуску.

И вот пришло его время.

«Скоро все кончится, – с надеждой и тоской думала я, глядя на пустой бесполезный огнетушитель. – И я вернусь домой».

К маме.

Я пойду за ним сама, – упрямо повторила Нинка.

Я не позволила ей провести экзекуцию Сиплого. На кухне мы обнаружили аптечку, а в ней – две упаковки бинтов. Одним я скрепила Сиплому руки за спиной, а вторым на зависть аккуратно обмотала голову так, что уши, рот и нос оказались полностью закрыты от иноземного вторжения.

«Надеюсь, он не задохнется», – подумала я.

Нинка моего решения не одобрила, и мне показалось, что ее обидел сам факт моего отказа.

– Нет, – отрезала я. – Идем вместе.

– Если ЭТО разделается с нами обеими, кто его остановит?

– А если пойдешь ты одна, то шансы на удачу снижаются вдвое. Решено: идем вместе.

Нинка раздосадовано прикусила нижнюю губу. Ей не нравилось, что я спорю с ней, будто с тех пор, как мы разобрались, откуда она взялась, мы поменялись ролями и она стала главной. Меня такое положение дел совершенно не устраивало, так что спорила я отчасти для того, чтобы не дать ей решать за нас двоих.

– Ну и что ты предлагаешь? – смирилась она и сложила руки на груди.

– Я не знаю. Но, что бы мы ни придумали, будем действовать вместе.

Нинка потерла кончик носа, отчего он быстро покраснел. Тогда она перешла к пуговицам на лацкане кофты. Наконец, через пару минут молчания, когда ей удалось отковырять верхнюю из них, она буднично сообщила:

– Хорошо. У меня есть план.

План у нее и вправду был, и вполне пристойный, хотя и не без изъянов. Мне в нем отводилась роль второго плана, а точнее, роль дублера – в случае провала я оставалась на последнем рубеже, чтобы попытаться спасти человечество от внеземного вторжения.

– Слушай, а вы с ЭТИМ… – неловко начала я, когда мы обо всем договорились. – Вы можете размножаться?

Нинка покачала головой:

– Его объем ограничен, а мой – попросту смешон. Нет, больше чем на два-три тела его не хватит… Но ведь иногда и одного человека достаточно, чтобы перевернуть весь мир?

Тут сложно было с ней не согласиться.

Прежде чем отправляться за Молотком, мы решили подкрепиться – ночь уже низко надвинула свою черную широкополую шляпу на лоб города, и жалобный скулеж в моем желудке мог испортить всю операцию.

– Слушай, – жуя подсохшую утреннюю ватрушку, забытую под прилавком раздачи, сказала я. – Ты ведь… Ну, когда мы говорили о тайне и Ритке… Это ведь была уже ТЫ, а не Нинка?

– Да, – согласилась моя новая знакомая.

– Так… Что за тайна, из-за которой она слушается нашу Прилипалу?

– Хочешь, чтобы я рассказала? – удивилась Нинка. – Это же… нечестно, нет?

– Просто хочу понять, можем ли мы быть подругами, – ответила я. – А сама она ни за что не расскажет.

– Ну раз так, то ладно, – Нинка села в позе лотоса на прилавке. – Помнишь, деньги физичке подарили? Юбилейные, все учителя скидывались, и Марта Игоревна расщедрилась, там двадцать косых было.

– А ты откуда знаешь? – удивилась я, поскольку сумма в подарочном конверте, естественно, не оглашалась.

– Так я их украла, – не дрогнув, призналась «Нинка». – И на сапоги сестре хватило, и еще на пуховик осталось.

Я ошеломленно смотрела на нее. Про то, что у физички украли деньги, мы все знали: нас ведь ради такого дела согнали в актовый зал и долго стыдили, надеясь, что вор расколется под давлением слез физички и угроз Марты Игоревны.

Но Нинка не раскололась. Она стояла в первом ряду и ощупывала остальных пытливым взглядом – мы тогда единодушно решили, что если, не дай бог, Нинка узнает, кто спер конверт, разнесет по всей школе. И она знала.

– Вот ведь кремень, – вырвалось у меня.

– Да, страх – он такой, кого-то выдает, а кого-то железным делает.

Я замолчала. Да и что скажешь? Деньги, ясное дело, Нинке нужны были позарез, и ведь не для себя – для сестры. Но красть… Это как-то слишком. А ну как приведу ее к себе, а она сопрет мамины сережки? Они у нас на блюдце в коридоре лежат, никто и не заметит. Только вот нужны ли Нинке сережки после того, как она все-таки купила сестре зимние сапоги?

Мы украдкой выбрались из столовой, чтобы вновь подняться по лестнице туда, откуда сбежали сломя головы. На втором этаже вода из раскуроченной мной трубы поднялась на пару сантиметров и хлюпала под подошвами. Мы старались ступать почти бесшумно и вслушивались в каждый всплеск, но не могли определить, куда пропал Молоток. Так, шаг за шагом, я вслед за Нинкой снова оказалась на пороге кабинета химии. Нинка собиралась было войти, но я придержала ее за локоть.

– Там же Михал Саныч…

– Вот и проверим, – с вызовом бросила Нинка. – Будь начеку. Если что-то пойдет не так…

– Действительно, – буркнула я, – что может пойти не так?

– …Встречаемся в спортивном зале. Все запомнила?

Я кивнула, и она растворилась в полумраке кабинета.

Казалось, стук моего сердца разносился по всем углам, и если только Молоток сунулся бы сюда, нашел бы меня в два счета. Но его не было. Я нащупала за поясом освобожденный из двери тесак – он немного успокоил расшатанные нервы. Что в случае необходимости с ним делать, я не могла и представить, но, наверное, на месте разберусь.

Из кабинета послышалось тихое бряцание склянок: Нинка явно рылась в реактивах. Я на секунду повернулась к двери и заметила, как по косяку скользнул таракан, быстро семеня тремя парами ножек. Один-одинешенек, он выглядел каким-то жалким, но меня вдруг одолела такая злость на все его племя, что я выхватила из-за пояса тесак, намереваясь распополамить мерзкого гада.

– Не надо, – неожиданно на ухо сказал мне грубый голос, и сильная рука перехватила запястье.

Я вскрикнула. Молоток, будто в танце, развернул меня вокруг своей оси и мгновенно схватил за горло, приподняв над полом. Его бесчувственные глаза оказались точно напротив моих, я вцепилась в жилистое запястье, но в голове постепенно перегорали одна за другой все лампочки, и мир погружался во мрак.

– Не трогай нас, – прошипел Молоток. Лицо его дергало судорогой, он то и дело быстро облизывал верхнюю губу, над которой выступил пот. – Мы тебя не трогаем.

Я захрипела. Шею свело, в легких кончался воздух. Ноги болтались на весу, и я мысленно распрощалась с жизнью. И тут вдруг Молоток вскрикнул от боли.

Ладонь, лишавшая меня жизни, разжалась. Я схватилась за шею и начала пить воздух гигантскими глотками, отчего грудь сразу же заныла и взорвалась хриплым кашлем. С минуту я приходила в себя, а рядом со мной творилось что-то странное: Молоток плясал на месте, рыча не то от боли, не то от злости, в двух шагах от него застыла Нинка с какой-то колбой в руке. Едва перед глазами у меня прояснилось, как я увидела то, от чего мне стало нехорошо.

С головы Молотка сползали волосы. Он хватался за затылок ладонью, и длинные русые пряди оставались на ней, обнажая красную кожу. «Кислота», – ахнула я про себя.

– Не тронь ее! – победоносно выкрикнула Нинка, отступая тем не менее вглубь коридора. – Она тут не при чем.

– Ах ты дрянь! – взревел Молоток и бросился за ней.

Нинка оказалась готова. Со всех ног она припустила по воде и вскоре скрылась за поворотом, как и совершенно позабывший обо мне Молоток. А я продолжала рвано дышать, не в силах пошевелиться и хоть чем-то помочь Нинке. Успела ли она сделать то, что собиралась? Мне нужно добраться до спортивного зала. Как можно скорее. Любой ценой.

– Лена? – вдруг раздался знакомый голос за спиной. – Что ты тут делаешь? Ночь на дворе!

Михал Саныч стоял напротив меня и смущенно потирал затылок. Ни следа тараканьей братии я на нем не заметила – только пиджак замялся от лежания за столом и волосы сбоку смешно топорщились. Он смотрел на меня кристально чистыми глазами, разве что слишком круглыми от изумления.

– Здрасте, Михал Саныч, – проговорила я, считая мгновения.

Раз – Нинка минует лестничный пролет. Два – сворачивает в коридор, чтобы оторваться от неповоротливого, плохо управляемого Молотка. Три – устремляется к залу. Она рассчитывает, что я уже там в то время, как на самом деле я стою, пригвожденная к месту вопросом Михал Саныча.

– Так что ты тут делаешь? – недоумевал он, оглядывая темный холодный коридор.

– Тут такое дело… – я понимала, что стоит мне сбежать, и он последует за мной. Он ведь такой – своих в беде не бросает. – Михал Саныч, миленький, можете мне поверить? Просто взять и поверить и ни о чем не спрашивать?

– Могу, – согласился он. – Но что все-таки стряслось?

– Там, в столовой… – я запнулась, вспомнив всех наших с Нинкой «жертв». – В общем, спуститесь в столовую, пожалуйста. Там ребята, трое. Один у двери, второй на кухне, третий в подвале. Запомнили? Их нужно вывести из школы. И, думаю, потребуется скорая…

– Да что вы натворили? – ужаснулся Михал Саныч, и голос его заледенел.

Я порывисто взяла его за руку и заглянула в глаза, как делала всякий раз, когда собиралась рассказать маме о двойке. Он моргнул.

– Я вам все-все расскажу, только позже. Сейчас… Сейчас мне очень нужно кое-что уладить.

Я отскочила от него и бегом бросилась к лестнице. В спину мне донеслось:

– Мороз, стой! Объясни, какого лешего тут происходит?

Но я уже летела вниз, надеясь только на то, что не ошиблась в Михал Саныче, как ошиблось в нем ЭТО.

До зала я все-таки добралась раньше Нинки.

Внутри пахло потными кроссовками, баскетбольными мячами, а еще свежей краской, которой недавно обновили разметку на полу. Эхо моих шагов, гулкое и ритмичное, ударялось о стены и взмывало к высоченному потолку. Я подошла к ящику с инвентарем – мячи, скакалки, ракетки для бадминтона вперемешку с воланчиками, конусы, обручи, канат для перетягивания и наконец – она, гантель! Я достала ее и взвесила на руке – тяжелая. Если мне удалось вырубить Кудрявого огнетушителем, то уж с гантелью я точно договорюсь. Осталось найти тайник и ждать, ждать, ждать.

В качестве убежища я выбрала все тот же ящик для инвентаря, предварительно выкинув из него все лишнее. Внутри было душно, сквозь узкие щели едва проникал кислород, но по сравнению с тем, что я уже пережила, это испытание казалось сущей мелочью.

Я сидела и вслушивалась в каждый шорох, будь то гудение электричества или порыв ветра, ударивший в зарешеченное окно. А где-то там, этажом или двумя выше, Нинка выманивала Молотка на последний бой. Я напрягала слух, и вместе с тем напрягалось мое сердце, будто поднимало невидимую тяжесть, удар за ударом.

Что, если Нинка все-таки проиграет? Если ЭТО обдурит ее? Если просто, в конце концов, одолеет силой? Его тело больше, его тело – машина для убийств, а Нинка хрупкая, как тростинка. И почему-то именно в эту минуту мне стало страшно не за планету, не за всех знакомых и не очень людей, а за Нинку, мою одноклассницу, может, и не самую лучшую, но мою. Она ни в чем не виновата, не виновата, что в нее вселилась космическая пыль и теперь рискует ее телом.

Совсем близко послышались шаги – медленные, шаркающие, как у тяжело больного старика. По мне как будто ток пустили, до того выросло напряжение внутри. Шаги принадлежали одному человеку, в этом не было сомнений. И точно не Нинке. Что он с ней сделал? Убил? А напоследок выпытал, где искать меня? Но Нинка не знает, куда я спряталась, а значит, у меня все еще оставалось преимущество.

Скрипнула первая дверь, ведущая к раздевалкам. Молоток не спешил, да и куда ему было торопиться? ЭТО наверняка упивалось победой, ЭТО праздновало и нагоняло на меня ужас, чтобы я выдала себя. Не дождется! Я сильнее сжала гантель в скользкой ладони. Еще повоюем! Даже если тут я и останусь, то сделаю все, до последнего вздоха буду сражаться с космической дрянью. И ничем ЭТОМУ меня не запугать!..

Половицы в коридорчике между двумя дверями надрывно скрипели, будто рыдали. Я никогда не слышала их плача раньше – обычно здесь стоял такой гвалт, что и голоса физрука не разберешь. А теперь каждый писк, каждый шаг отзывался у меня в груди, как в пустом колодце. Ну, иди сюда, иди, пожалеешь!

Дверь в зал медленно приоткрылась. Я осторожно на миллиметр приподняла крышку ящика, чтобы сперва оценить состояние Молотка – вдруг он серьезно ранен, и драка наша будет недолгой?

Но Молоток не был ранен. Я до того опешила, что с размаху откинула крышку, появившись из ящика, как какой-нибудь сказочный персонаж из волшебного ларца. Мы встретились глазами. Повисло молчание с привкусом жженой резины. И я стояла, по колени окунувшись в спортивный хлам, молча хлопая ресницами, прежде чем раздался тягучий голос:

– Морозко! Ты что тут забыла?

Пал Палыч вылупился на меня, как рыба, внезапно оказавшаяся в аквариуме. Он стоял нетвердо, покачивался, как если бы по залу гулял порывистый ветер. Его костюм «хаки» пропитался чем-то бурым на груди, волосы торчали во все стороны. Но он был вполне цел и, похоже, что невредим.

– Пал Палыч? – икнув, спросила я. – Вы?.. Вы же?..

– Да-а-а, – протянул охранник, стыдливо потупив взгляд. – Перебрал я что-то, грешен. Теща вчера вина домашнего привезла, а тут каникулы на носу… Ты не злись, Морозко…

Так вот что за лужа была на полу! Он не был мертв, нет – он был мертвецки пьян. Валялся в беспамятстве в своей каморке, пока мы с Нинкой разделывались со злом, способным захватить планету! Эх, Пал Палыч, ну как же так? Я думала, на вас можно положиться, а вы…

Тут наше неловкое молчание прервал грохот. Грохот пяток на бегу! Теперь я не сомневалась, бежит Нинка, и она близко, и если бежит, значит, за ней гонятся.

Значит, Молоток с минуты на минуту будет здесь!

– Пал Палыч, – я выпрыгнула из ящика и мгновенно оказалась рядом с охранником. – Пал Палыч, милый, вам нужно уйти. Понимаете? Уходите, пожалуйста, прямо сейчас.

– Ты что, Морозко? – рассеянно почесал затылок Пал Палыч. – Меня прогоняешь, а сама тут остаешься? А сколько времени? – он взглянул на наручные часы. – Ба! Да это ж ночь на дворе! Тебе домой пора.

– Нет, я не могу домой, – сопротивлялась я, понимая, что все равно уже поздно. Нинка приближалась стремительно, и я слышала, как ей вторит гром тяжелых шнурованных ботинок Молотка.

– Как это не можешь? Ну не ночевать же ты здесь собралась? – недоумевал Пал Палыч.

– У вас там телевизор вхолостую работает, электричество переводит! – выпалила я последний аргумент, пришедший в голову.

Пал Палыч задумался. Видно было, что мое поведение настолько не поддавалось никакому объяснению, что он до сих пор не мог выбрать: отругать меня как следует и доложить родителям или лучше поостеречься, чтобы я на него не донесла. И пока он стоял, потерянный и пьяный, я обреченно ждала, сжимая в руке гантель.

Дверь в зал распахнулась и влетела Нинка. Ничего не видя перед собой из-за пота, катившегося по лбу в глаза, она налетела на Пал Палыча, охнула и оттолкнулась от него, как от столба. И только оказавшись на шаг дальше от двери, она, тяжело дыша, уставилась на нашего охранника.

– Нина! – неподдельно изумился он. – И ты здесь?

– Что?.. – Нинка беспомощно уставилась на меня. – Что происходит?

Я не успела и пискнуть, как в зал ввалился Молоток. У него не было ни одышки, ни пота на лбу. Он остановился и медленно закрыл за собой дверь.

Пал Палыч окончательно опешил. Зато от пережитого изумления процесс отрезвления явно пошел быстрее. Он смерил всех нас оценивающим взглядом и резко посуровел.

– Что это вы здесь устроили? – грозно спросил он, приосанившись, как в былые годы военной службы. – А ну стоять, не двигаться, сейчас Марте Игоревне позвоню, пусть она решает, что с вами делать.

Марта Игоревна – наша директриса – была человеком в крайней степени конфликтным, жестким и бескомпромиссным. Если Палыч поднимет ее среди ночи и скажет, что трое учеников шляются по пустой школе с неясными намерениями, нам точно не поздоровится. И даже ЭТО будет умолять о пощаде, когда встретится с Мартой Игоревной.

– Пал Палыч, миленький, не надо звонить, – промямлила я, представления не имея, что делать и как поведет себя Молоток.

Будто откликнувшись на мой мысленный вопрос, Молоток закрыл дверь в зал и защелкнул замок. Тяжелой поступью он двинулся на Нинку, сосредоточенный только на ней и не испытывая интереса к нам с Палычем. Я тем временем осторожно спрятала гантель за спину и придвинулась к охраннику. От него разлило дешевой выпивкой, едким парфюмом и сигаретным дымом – так пахло и от моего отца во времена, когда мы еще жили втроем. Осознав, что Молоток собирается применить к Нинке силу, Пал Палыч выдвинулся вперед вслед за ним, предварительно окликнув:

– Молотов, отставить! Встань по стойке «смирно»!

Молоток никак не среагировал. Нинка пятилась, а я уже могла бы зайти противнику за спину и всадить тяжелую гантель ему в затылок, но из-за Пал Палыча буквально оцепенела. Если он увидит… Ведь не станет же разбираться, что случилось с учениками и почему девчонка огрела гантелью крепкого на вид парня. Нет, он просто вызовет полицию, и меня заберут. А если всплывут Кудрявый и Вано… Есть ли у нас смертная казнь? Вроде, говорили, что нет, но кто знает, не сделают ли ради меня исключение…

Пал Палыч, не найдя отклика в молотковом сердце, дернул его за плечо, приказывая тем самым остановиться. Молоток помедлил, а затем обрушил на охранника такой силы удар, что тот тихо ойкнул и с грохотом свалился на пол там, где стоял.

Я взвизгнула, присела возле него, пытаясь понять, насмерть или нет, но Молоток дернул меня за шкирку и швырнул в дребезжащую длинную скамейку. От удара гантель вылетела у меня из ладони и закатилась под скамейку, совсем близко, рукой подать. За общим шумом Молоток, видимо, не заметил моего оружия, а я поспешила притвориться мертвой, зажмурившись и задержав дыхание. Молоток с полминуты следил за мной, убеждаясь, что его удар пришелся мне впору. Видимо, я его вполне утешила, и он продолжил наступать на Нинку.

– Никуда ты от меня не скроешься, – криво ухмыляясь, приговаривал он. – Это моя планета, я первым ее нашел, и она будет моей по праву первооткрывателя. А если не хочешь, чтобы твоя раса полностью исчезла с лица Галактики, даю десять секунд на то, чтобы уйти. Время пошло.

Нинка добралась до шведской стенки и прижалась к ней спиной. Приоткрыв один глаз, я смотрела, как она привстала на первую ступеньку, пятками назад, с такой решимостью в глазах, будто собиралась драться с Молотком на кулаках. Да он же из нее всю душу выбьет!

Я неслышно выпростала из-под себя руку и потянулась за гантелью. Молоток, слава богу, не обращал на меня ни малейшего внимания. Нинка взобралась на еще одну ступень, но путь ее ограничивал съемный турник, правильным треугольником висевший над ее головой. Молоток остановился напротив, победоносно уперев руки в бока. Он не сомневался в своем превосходстве, оно застило ему глаза.

– Скажи, тебе нравятся их тела? – спросил он, наблюдая, как Нинка пытается отползти выше, к самому потолку. – Такие упругие и теплые. Ими так удобно управлять, они буквально созданы для этой планеты. Я задержусь здесь. А ты отправишься искать свое место в Галактике.

Гантель уже легла в мою ладонь, но я продолжала выжидать. До Молотка мне было шагов десять, не больше. Нужно выждать подходящий момент. Нужно выждать…

Молоток резко вздернул руку и схватил Нинку за щиколотку, со всей силой дернув вниз. Она вскрикнула, вцепилась в турник, как псы вгрызаются в игровые кольца, и повисла на нем, будто вросла в холодное железо. Молоток снова дернул, содрав с Нинки ботинок, стукнувшийся об пол. Нога у нее в одном носке оказалась маленькой, как у Золушки. Молоток схватил ее снова, двумя руками начал выкручивать лодыжку, пока не раздался жуткий хруст, и Нинка душераздирающе взвыла. Видимо, космическая пыль, заселившаяся в нее, стерла не все нервные окончания.

Я рывком вскочила на ноги, готовясь либо огреть Молотка гантелей по голове, либо огрести так, что мама, не горюй обо мне, но не случилось ни того, ни другого. Потому что Нинка напряглась всем телом, вырвала лодыжку из лап Молотка и исполнила настоящий акробатический этюд, задрав ноги выше головы. Затем каким-то чудом повисла на верхней перекладине и лихим размашистым толчком обрушила турник на голову Молотку.

Турник пригвоздил его к полу. Он со всей дури треснулся затылком, и из ушей его посыпались тараканы. Их было уже немного – видимо, большую часть мы уничтожили, – и они кружили по телу Молотка, надеясь как-то привести его в чувство.

– Мороз, уходи! – крикнула Нинка, бешено вращая глазами.

Весь ее план, с которым я так безалаберно согласилась – заманить Молотка в спортивный зал и вырубить гантелей, – пошел крахом. Где-то на подкорке проскользнула мысль: Нинка не рассказала мне и половины того, что задумала.

Я, не расставаясь на всякий случай с гантелью, бросилась к дверям, чуть не споткнувшись о Пал Палыча. Нинка тем временем вытянула из-за пазухи пузатую склянку и швырнула в Молотка. Запахло спиртом. Следом отправилась высунутым язычком пламени вниз зажигалка Вано.

На месте, где лежал Молоток, взметнулся огонь, облизнул шведскую стенку и Нинкины пятки. Тараканы кинулись врассыпную, но пламя съело их одним глотком. Нинка спрыгнула с верхотуры, приземлившись на колени. Дым быстро прибывал, а я пыталась растолкать Пал Палыча, но он все не приходил в себя. Тогда я вцепилась в его плечи, приподняла тяжеленное тело и за подмышки поволокла к двери.

Казалось, прошло не меньше часа, но тут сработали датчики дыма, и я поняла, что действовала почти молниеносно. Из форсунок под потолком брызнула вода и начала заливать разгоравшийся пожар. Огонь не уступал. Я вся взмокла, легкие рвало от едкого дыма, но отступить, бросить Пал Палыча на съедение огню я не могла. А он весил не меньше тонны, и к тому же его то и дело перекашивало набок, а мне приходилось перехватывать его руки. Повсюду слышались треск и шипение, я потеряла Нинку из виду, и в голове у меня билась одна мысль: дотащить, дотащить, дотащить.

Я наощупь нашла защелку замка и повернула ее. Из коридора дохнуло такой возмутительно чистой прохладой, что я испугалась – сейчас точно грохнусь в обморок, а огонь все еще бушевал в зале. Я до конца не понимала, что именно мы наделали и чем нам – то есть мне, поскольку уж космическую пыль вряд ли кто-то отправит в суд, – это грозит. Алина с ее дворняжками видели, как Молоток загнал нас в школу, и не видели, как мы оттуда вышли. А на утро внутри обнаружат пепелище на месте спортивного зала. Впрочем, если огонь не остановится, то, возможно, пепелище будет куда шире… Как она могла?..

– Эй, слышишь меня? – кто-то коснулся моего плеча, и я увидела Нинку.

Она помогла мне вытащить Пал Палыча в коридор и наскоро заперла дверь. Сдержать огонь это, конечно, не поможет, но хотя бы отрежет путь кислороду. А там, глядишь, может и справится пожарная сигнализация.

– Мы так не договаривались! – задыхаясь и кашляя, прорычала я Нинке. – Ты не говорила, что собираешься сжечь школу!

«И Молотка, – похолодела я. – Она убила его, убила навсегда».

– Но ведь мы победили! – прокашляла в ответ Нинка. – ЭТО осталось там и больше не выберется…

Нас прервал тихий стон. Веки у Пал Палыча задрожали, и он взглянул на нас сквозь муть боли и остатков домашнего вина в крови. Мы с Нинкой переглянулись. Ни слова не произнесли, но она кивнула с таким видом, что я поняла: свидетель. Вот только свидетель чего?

«Это все – дурацкий сон! – воскликнула я про себя. – Сейчас проснусь, с минуту на минуту прозвенит будильник, и мама начнет трясти меня за плечо, недовольно приговаривая, что я опять просплю первый урок, потому что допоздна смотрела „Ютуб”. А я отвечу, что не смотрела, а легла рано, но невозможно выспаться, если встал в семь утра. И мы вместе пойдем есть яичницу с помидором и вчерашней колбасой, а на коленях будет мурчать Лео… Ну давай же, Мороз! Проснись!»

Однако сон мой был крепок и нерушим.

– Мы его не тронем, – предупредила я Нинку, пока Палыч, постанывая, приходил в себя.

– Он вызовет полицию, – возразила Нинка. – Мы пожар устроили!

– Ты устроила! – крикнула я отчаянно.

– Меня здесь скоро не будет. Так что пожар устроили ты и твоя ничего не помнящая подруга. Послушай, я не предлагаю это тебе. Я все сделаю сама и к тебе никаких вопросов не будет.

– Зато будут к Нинке, – у меня в голове окончательно прояснилось, и я ужаснулась тому, в какую ситуацию вляпалась. – Нет, мы ничего не будем делать. Я выкручусь.

Нинка посмотрела мне в глаза каким-то новым, незнакомо жестким взглядом, от которого внутри меня выступил иней. Впервые я увидела тень за ее глазами – легкий взмах тонких ажурных крыльев. Что ОНА такое? Да, благодаря ее усилиям мы одолели ЭТО и вывели из-под угрозы планету. Но что она будет делать теперь? У нее нет дома, нет цели, и вот это по-настоящему опасно. Все это время я помогала ей, потому что Молоток был злом очевидным, в то время как рядом со мной укреплялось и росло зло скрытое.

– Не мешай мне, – сказала она.

На несколько мгновений я поддалась, поверила, что это и впрямь не мое дело, как она поступит с Палычем, – до того убедительно звучал ее изменившийся глубокий голос. Но морок, как облака при сильном ветре, быстро схлынул, и я поняла, что ни за что и никому не отдам Палыча. Пусть меня осудят за пожар, пусть будет полиция и даже суд, но Нинка (настоящая Нинка, а не измененное ее содержание!) и Пал Палыч не виноваты в том, что мы здесь устроили. Пусть наказание мое будет заслуженным и неотвратимым, я понесу его с гордо поднятой головой, зная, ради чего все это.

– Я сама разберусь, – сказала я так твердо, что хоть стекло моим голосом режь.

И встала перед охающим Палычем.

Нинка ухмыльнулась, как ухмыляются, разгадав блеф соперника. И хотя я не блефовала, этот взгляд, прямой и бесчувственный, заставил меня усомниться.

– Отойди, – приказала Нинка. – Даю последний шанс.

Но я стояла насмерть.

– А чем это пахнет? – спросил Палыч, потирая ушибленный затылок. – Что-то горит?

Нинка открыла рот, задрала голову и закричала.

Я зажала руками уши. Этот визг был совершенно невыносим, казалось, от него закипает кровь в ушах и лопаются барабанные перепонки. Навзрыд рыдала женщина и выла собака, циркулярная пила вонзалась в сухую неподатливую древесину, сверло бормашины с визгом входило в зуб, одной непрерывной нотой пищал сломанный телевизор. В глазах у меня потемнело, головная боль пекла в затылке, в висках трещало, колени сами собой подгибались, но из последних сил, почти наугад, я выпрыгнула из-за черной завесы мушек перед глазами и сбила Нинку с ног.

Ладонью я зажала ей рот – и крик заглох. На меня уставились огромные, совершенно не Нинкины глаза. И, глядя в них, я проваливалась, будто пол стал болотом – оно засасывало меня, и чем больше я сопротивлялась, тем глубже увязала.

Нинка схватила меня за запястья и рывком развела их в стороны, освободив рот. Я была уверена, что она снова закричит и взорвет мою голову, но она молчала. И мы смотрели друг на друга, человек и космос, и в этот миг мир показался мне таким маленьким, а планета такой незначительной, что все наши попытки защититься потеряли смысл. Мы – крупицы во Вселенной. Ничто не изменится, если нас не станет.

Неожиданно Нинка улыбнулась, а затем открыла рот. И я тоже открыла, хотя вовсе не собиралась.

Мотылек на бледных полупрозрачных крыльях порхнул от Нинки ко мне. Я проглотила его и вдруг почувствовала уютное тепло, будто выпила чашку какао с маршмеллоу и кусочком шоколадки. Будто села у камина, а за окном бушевала метель. Будто обняла маму, а она поцеловала меня в макушку.

Это было чудесное ощущение.

Мама взяла меня за руку и переплела наши пальцы.

Мама тихо пела и свободной рукой гладила меня по волосам. От нее пахло свежим хлебом и черной смородиной, трещинки на кончиках пальцев были красными от ягодного сока, в волосах запутались маленькие веточки. Где-то снаружи заливались песней зяблики и вздыхала кукушка. Морским прибоем шумел лес, его изредка перебивал шелест щебенки под колесами велосипедов и их пронзительные звонки. И как это я вдруг оказалась на даче?

– Все хорошо? – спросила я шепотом.

Мама кивнула и прижала палец к губам. Под ногтями у нее забилась грязь.

– Значит, меня не будут судить? – вновь прервала я молчание.

– Ш-ш-ш, – ответила мама. – Отдыхай. Тебе нужно набраться сил.

Сил? Для чего?

– Прости, мам, – страстно зашептала я, садясь на жесткой тахте. – Все так завертелось! Понимаешь, мы должны были убить ЭТО! ЭТО собиралось… Нас всех…

Мама кивнула. Она мне верила. Она всегда мне верила. Ласково потерла мою щеку сгибом указательного пальца. Тявкнула собака, зацокали когти по дощатому настилу. Это же Жук, соседский пес! Еще щенком он обожал переворачивать носом майских жуков и так получил кличку. Добрая псина, вечно лизала руки, стоило нам с соседом Колей выйти на дорогу, ведущую к песчаному карьеру.

Интересно, где сейчас Коля? Не видела его уже лет пять, а ведь мы были не разлей вода. Он даже подорожник прикладывал к моей разбитой коленке, не забыв послюнявить и то, и другое. Противно было от его слюней, но и приятно тоже. А однажды он просто не приехал на лето, и его бабушка рассказала моей маме, что Коля теперь сирота и пойдет учится в техникум, чтобы поскорее встать на ноги. По мне, так ноги у Коли были отличные и стоял он на них тверже некуда, но с тех пор мы с Колей не виделись. Я даже в соцсетях его не смогла найти – по имени и фамилии с фотографией никто не совпадал.

– Привет болеющим! – вдруг разорвал тишину басовитый голос.

Я приподнялась на локте и с изумлением уставилась на рыжего мужика, в котором с трудом угадывался тот самый мальчик, дувший мне на коленки. Вот это он, конечно, вымахал!

– Ты вернулся? – оторопело спросила я, не веря своим глазам.

– Да вот, на каникулы отпустили, – будто стесняясь, отозвался он.

Так приятно было его видеть, высокого, сильного! И то, что он не забыл про меня – тоже приятно. Вот только про каникулы зачем-то наврал: ведь всем известно, что в техникуме каникулы со школьными не совпадают. Может, просто стесняется признаться, что приехал навестить меня? Тоже приятно.

– Ой, а кто это у нас тут? – раздался еще один голос, и на этот раз я отнюдь не обрадовалась.

В комнату вошел мужчина ростом под потолок. В дверях он пригнулся, чтобы не снести наличник. Хотя кто-кто, а он уже должен был привыкнуть к габаритам дома, где провел по крайней мере пять лет. Но он то ли забыл, то ли сделал вид, что не помнит. Посмотрел на меня с нежностью. Я отчего-то зарделась.

– Вот и мой котик, – ласково обратился мужчина ко мне. – Ты ведь слушаешься маму, правда?

Я хотела сказать, что мне, если он забыл, уже давно не десять и что вообще это не его дело, слушаю я маму или нет. Его дело – побыстрее уйти и не портить нам вечер своим присутствием.

– Что тебе надо, пап?

Он замешкался. Было видно, что мой вопрос его серьезно озадачил. Перекатываясь с пятки на носок, он заложил руки в карманы брюк, оттопырив большие пальцы, и бегал глазами по стене за моим затылком.

– Соскучился, – робко ответил он, отчего у меня глаза на лоб полезли.

– Ты? – я даже села на тахте, высвободив руку из маминых ладоней. – Ты – соскучился?

– Ну да, – он покраснел. – Хотел узнать, как ты тут?

– То есть, – закипая, едко поинтересовалась я, – десять лет ты не скучал, а тут вдруг решил узнать, как мы?

Он совсем смешался, не зная, куда деться от моего пронзающего взгляда.

А затем с ним начало происходить что-то странное.

Сперва он зарябил. Как картинка в старом сломанном телевизоре – его дергало и перекашивало, лицо кривилось, и постепенно он начал просвечивать вместе с курткой и ботинками. Судя по тому, что открывался его рот, какие-то слова рождались, но тут же умирали, будто неспособны были вынести атмосферу снаружи. От этой беззвучной пантомимы я похолодела: что происходит?

Раздался хруст, и трещина проползла по потолку от стены до стены. Дом тряхнуло, будто он был кукольным, а снаружи шаловливый ребенок схватил его за крышу и приподнял над полом. Птичьи трели сменились скрипом ногтей по стеклу, рыжий Коля вжался в стену спиной и утонул в ней, как в губке.

Я посмотрела на маму. Она таяла.

– Нет! – выкрикнула я, хватая ее за исчезающую руку. – Нет, постой! Да что же… Куда ты?

Мама не ответила. Просто смотрела на меня грустными глазами. И только теперь, когда с потолка посыпалась пыль, а стены затрещали, сдавленные невидимой силой, я поняла.

ОНА ошиблась. ОНА вытащила из моей памяти все, что было мне дорого: маму, дачу, давно потерянного, но не забытого Колю, лес, Жука. В этом идеальном паззле не хватало всего одной детали – отца. Но откуда ЕЙ было знать, что отец бросил нас десять лет назад? Я настолько глубоко похоронила все воспоминания о нем, что буквально стерла их из памяти. Но ЕЙ это показалось неправильным. И она дорисовала его таким, каким он должен был быть.

Вот что она сделала с Нинкой – погрузила ее в вымышленный мир, который не хочется покидать. И Нинка сидит в нем, не тревожась, и не знает, что с ней происходит на самом деле.

Неожиданно отключилась гравитация, я приподнялась в воздухе и поплыла, будто в киселе. Я пыталась ухватиться за торшер или ручку двери, но в глазах у меня двоилось, и я все время промахивалась. Наконец каким-то чудом я зацепилась за дверцу шкафа, приложила чудовищное усилие, чтобы забраться внутрь него, в компанию поношенных курток и горы резиновых сапог. Комнату заволокло мраком: он клубился, вихри его ползли изо всех щелей. Я закашлялась – на вкус дым оказался горьким и больно распирал грудь. И чем больше он прибывал, тем труднее становилось дышать, а я поняла – ОНА решила убить меня, присвоив мое тело.

– Не дождешься, – процедила я, выплывая из шкафа, и сквозь тьму устремилась к входной двери.

Плыла на память – темнота стала непроницаемой, и в ней что-то возилось и вздыхало вокруг меня, то и дело касаясь моих ног липким то ли языком, то ли щупальцем. Воздуха практически не осталось, но я продолжала грести, даже когда начало казаться, что я прорываюсь сквозь манную кашу.

Когда пальцы наконец нащупали дверную ручку, я даже сперва не поверила, что справилась. Изо всех сил дернула ее на себя и вдруг вместе с комнатой перевернулась вверх тормашками. Дверь распахнулась, волна густой тьмы выбросила меня, будто на берег, в залитое ослепительным светом помещение. Посреди него, в самом центре, словно подвешенная за ноги, висела незнакомая девчонка, сложив руки крестом на груди и обвившись белым саваном четырех крыльев. Едва я оказалась в комнате, она открыла глаза и уставилась на меня.

– Это мое тело, – сходу заявила я, понимая, с кем имею дело. – Найди свое. А нас оставь в покое.

ОНА распахнула крылья. Я шокированно замолчала. Под вуалью роскошных крыльев скрывалось маленькое тщедушное тело, несоразмерное голове, покрытое густой черной щетиной, с шестью длинными когтистыми лапками. Вполне человеческая голова взглянула на меня устало:

– Я не могу, – ответила она. – Мне нужно тело, чтобы остаться здесь.

Я долго смотрела на нее. Кто ОНА? Несчастное существо, выброшенное в космос, или расчетливое зло, готовое на все, лишь бы выжить? Впрочем, какое это имеет значение? Мне мое тело все равно нужнее, и я имею на него право!

Я шагнула ей навстречу. В ответ ОНА опустилась на все шесть ног и с невероятной скоростью побежала на меня, размахивая когтями, как серпами, в попытке отрезать мне голову. Я еле увернулась и бросилась к стене. ОНА развернулась, ощерилась и снова кинулась на меня. Я лихорадочно соображала, что делать. Лицо ее тем временем изменилось, с двух сторон ото рта появились черные щетинистые жвала, которые при беге издавали леденящее сердце щелканье. ОНА разогналась, собираясь пригвоздить меня к стене, но я успела пригнуться – и когти застряли, дав мне несколько секунд на решение.

Я засунула руку в карман и изо всех сил сжала кулак. Щелкали жвала, скребли по полу тонкие лапки, шуршали обвисшие за спиной ЕЕ крылья. ОНА копошилась, как муха в клее, пытаясь выдернуть когти из стены. С треском один из них освободился.

– Я давала тебе шанс, – просипела ОНА. – Давала шанс остаться, а ты? И ради чего?

Глаза ее переменились, помутнели и покрылись тонкой сеткой, в них больше не было выражения. Жвала раздвинулись, как ножницы, готовясь отрезать мою гудящую голову.

– Я в тебя не верю, – сказала я ровным голосом.

ОНА изумленно уставилась на меня.

– Ты – просто пыль, мусор Вселенной, – продолжала я. – У тебя нет дома, потому что ты нигде не нужна. Ты – паразит и нигде не найдешь покоя.

Ноги ее стали стремительно укорачиваться, жвала сжались, тело скукожилось, как изюм. ОНА уменьшалась и уменьшалась, продолжая размахивать когтями, которые теперь были не больше кошкиных. Я возвышалась над ней. А когда ОНА уменьшилась до размеров мотылька, я схватила ее в кулак и изо всех сил сжала ладонь.

Весь мир схлопнулся.

Меня несло бурной рекой в кромешной тьме, и казалось, путешествие это никогда не кончится. Но вот свет забрезжил впереди, я заморгала, давая глазам привыкнуть. Из темноты выплывали отдельные предметы: пара кроссовок, похоже, Нинкиных, тяжелые военные ботинки Пал Палыча и его внимательные карие глаза. И было удивительно свежо, дул ветерок, тянуло дымом…

– Эй, Морозко, ты как?

Пал Палыч. Живой и почти невредимый. Смотрит на меня испуганно, лоб перечеркнут полоской сажи. Миленький. Пал Палыч.

Нинка таращилась на меня стеклянным взглядом. Она выглядела потерянной, испуганной, но это была она, прежняя. Я закашлялась и огляделась – Пал Палыч, видимо, вывел нас во двор школы, из окон которой валил густой дым. Стекла в спортивном зале разбились, но языков пламени не было видно. Значит, пожарная сигнализация справилась. Ура.

– Все в порядке, – прокашляла я. – В порядке.

– Тогда встаем, – Пал Палыч протянул мне руку и помог подняться. – Я вызвал пожарных. Хотя, может, уже и не понадобятся.

На улице оглушительно стрекотали цикады. Собирался дождь – на черном небе туч было не различить, но в воздухе вместе с запахом гари витал аромат сырой земли. Вдалеке раздавался гром пожарной сирены. Я, покачиваясь от усталости, добрела до поваленного дерева, на котором мы любили просиживать перерывы между уроками и театралкой. Нинка тяжело плюхнулась рядом и шокировано уставилась на школу.

– Не понимаю, – растерянно протянула она. – Я была у бабушки в деревне, собирала малину – целая корзина набралась, а потом раз – и снова в школе, у Палыча кровь на голове, ты без сознания, а в зале пожар. Что произошло?

Я все смотрела в окна спортивного зала. Неужели мы действительно уничтожили все ЕГО маленькие тела, а я раздавила единственную ЕЕ оболочку? Можно гордо, но тихо называть себя спасительницей мира? Хотя по нашей вине сгорел спортивный зал, но разве это – цена за спасение планеты? Только, боюсь, никто не поверит в мою историю. А поскольку на дворе почти что ночь, придется очень постараться, чтобы меня не обвинили в поджоге. И что сказать Нинке? Не начинать же с самого начала?

– Ничего, – буркнула я, поняв, что моя тайна так и останется со мной. – За нами Молоток погнался и стукнул тебя хорошенько, вот ты ничего и не помнишь.

– Странно, а голова не болит.

Я пожала плечами. Пожарная машина въехала на территорию. Оттуда выскочили трое в желто-зеленых костюмах и касках и, не глядя на нас с Нинкой, побежали к школе. Другие трое потянули серый, сдутый, как сброшенная змеиная кожа, шланг. Наверное, скоро явится и полиция.

– А пожар? – спросила Нинка, подумав. – Тоже Молоток?

«А почему бы и нет?» – подумала я. То, что от него осталось, наверняка уже не найдут.

– Я не помню, – соврала я. – Может, и Молоток.

– А как мы вообще здесь оказались?

Я замялась, но тут подъехала полицейская машина, и оттуда резво выскочили двое в форме. Вместе с Пал Палычем они приблизились к нам и посмотрели, как на закоренелых преступниц.

– Что тут произошло? – требовательно спросил один из них. – С чего начался пожар?

Мы с Нинкой молчали. Потом она вдруг ткнула в меня пальцем и объявила:

– Я ничего не помню, меня ударили по голове. Так что спрашивайте ее.

Второй из полицейских уставился на меня, теперь уже точно подозревая в поджоге. Впрочем, что еще ему оставалось? Так что я была не в обиде.

– Ну? – кивнул он мне. – Что случилось?

Я беспомощно молчала. Сейчас меня арестуют и повезут допрашивать. Нужно попросить позвонить маме, предупредить, а то она, наверное, уже морги обзванивает. А сейчас еще дым из окна увидит и точно в обморок упадет.

Все, Мороз, тебе вата. Допрыгалась.

– Это все Молотов, – вдруг ответил за меня Пал Палыч.

– Молотов? – поднял бровь правый полицейский. – Петька, что ли?

– Он самый, – вздохнул Пал Палыч. – Сколько у него уже приводов?

– Многовато, – мрачно ответил левый полицейский.

– Вот он меня по башке и шарахнул, – продолжил Пал Палыч. – Так шарахнул, что я аж вырубился. А Морозко, – он указал в мою сторону, – меня из огня вытащила. Если б не она, я бы там и сгинул.

– Выходит, это Молотов поджигатель? – спросил у меня правый.

Я кивнула, поскольку не сомневалась, что голос выдаст меня с головой.

– Говорил я, под суд его надо, – фыркнул левый полицейский. – Такие отмороженные сидеть должны или лечиться.

Они продолжили говорить между собой, отойдя в сторону. А Пал Палыч задержался, посмотрел на меня и добавил невнятно:

– Спасибо, Морозко, я твой должник.

Я вытаращилась на него и покачала головой. Нет, Пал Палыч, миленький, вы ж не знаете, что это из-за нас вас Молоток чуть не пришиб. Из-за нас зал сгорел со всем инвентарем. Из-за нас, в конце концов, больше нет и никогда не будет Молотка.

– Я сразу понял, – очень серьезно сказал Пал Палыч. – Он вас в зал загнал, чтобы посмотреть, как вы из огня спасаться будете. Отмороженный, как есть.

Я только рот приоткрыла, но Пал Палыч уже заторопился встречать выскочившую из машины Марту Игоревну.

– Сейчас, помимо пожара, еще и взрыв будет, – заметила Нинка, глядя на красное перекошенное лицо директрисы.

А я смотрела на одноклассницу и все пыталась понять. И в голове крутилась мысль, смутная, вязкая, но я все-таки решилась оформить ее в слова:

– Слушай, Нино. Я знаю про конверт физички…

Она вылупилась на меня, побледнев от испуга. Подскочила на ноги, будто увидела что-то настолько мерзкое, что не могла больше оставаться рядом.

– Не понимаю, о чем ты, – фыркнула она, но трясущиеся пальцы, поспешно сжатые в кулаки, выдали ее с головой.

– Я просто хотела сказать… – нерешительно пробормотала я. – В общем, я тебя не сдам.

– По-прежнему не понимаю, о чем ты, Мороз, – отрезала она и поспешила подальше от поваленного бревна и от меня.

Я провожала ее взглядом. Конечно, глупо было рассчитывать, что она вот так возьмет и во всем мне признается. Но кто знает, может, время сточит этот угол, и Нинка поверит мне? Ведь раздавать листовки в костюмах кроликов вдвоем – намного проще? А у мамы скоро день рождения, и сережки у нее потемнели от старости, вот бы новые подарить…

Нинка в десяти шагах от меня обернулась. Мы долго смотрели друг другу в глаза. А затем она коротко кивнула и поспешила к калитке.

На пороге школы неожиданно возникла знакомая фигура. Сердце у меня забилось короткими толчками – Михал Саныч тащил на себе сразу двоих, Вано и Кудрявого, оба были без сознания, но медвежьей силы нашего химика хватило на то, чтобы вытащить обоих. Следом плелся Сиплый, машинально наматывая на ладонь кусок бинта. Периодически он утирал нос и хлопал себя по уху, будто ему вода туда залилась. Взглянув на меня, он моргнул, но ни тени злобы на его лице я не увидела.

Пал Палыч подошел к химику в компании полицейских и Марты Игоревны. Они говорили на повышенных тонах, но неразборчиво. Палыч указал в мою сторону. Все сочувственно закивали. Похоже, я и впрямь превращалась из вредителя в героя.

Михал Саныч сгрузил Кудрявого и Вано в подоспевшую скорую, подошел ко мне и занял Нинкино место. Он смотрел на полицейских и на Марту Игоревну, будто не замечая меня.

– Так что на самом деле случилось, а, Мороз? – спросил он, не поворачивая головы, и тем самым задал шпионский тон нашему объяснению.

– Если скажу правду, вы мне ни за что не поверите, – сокрушенно заметила я.

– А ты попробуй.

Я посмотрела на него, на его руку, упирающуюся в бревно. Вспомнила, как по ней стекали тараканьи ручьи и как они заползали в его уши и рот, будто пчелы в улей. Хорошо, что каникулы, может, мне чуть-чуть полегчает. Но знать о том, что с ним было, ему точно не нужно. Это моя тайна. Может быть, я когда-нибудь раскрою ее Нинке, если она захочет. Но только не Михал Санычу.

– Он и вправду собирался нас убить, – подытожила я. – А эти трое, которых вы вытащили, заперли нас и гоняли по всей школе, чтобы закрыть в зале.

– И после этого ты их спасла? – спросил Михал Саныч.

Я пожала плечами. Когда за тобой гонится ЧТО-ТО из Вселенной, ЧТО-ТО отнюдь не дружественное и весьма опасное, все люди становятся какими-то… нужными. Даже такие, как Сиплый, Кудрявый и Вано.

– А меня, представь себе, сморило, – почесал в лохматом затылке Михал Саныч. – Даже не помню, как в подсобке оказался. И ты мне, кстати, снилась, и Нина тоже. Мол, стоите вы возле стола с перекошенными лицами, а я и не понимаю, что вас так напугало…

Его рассказ меня убаюкал. Я представила, как мы всем классом сидим у огня, Михал Саныч рассказывает страшилку, а потом спрашивает: ну, кто следующий? Я поднимаю руку и говорю: «В одну черную-черную школу занесло черную-черную пыль прямиком из черного-черного Космоса. И эта черная-черная пыль чуть не сделала черной-черной всю нашу планету…»

Никто мне не верит, все смеются, и я смеюсь, потому что и впрямь – кто в такую ерунду всерьез поверит?

– …рыжий сидит, – закончил Михал Саныч.

Я отодвинулась от него и посмотрела в глаза.

– Кто – рыжий? – дрожащим голосом спросила я.

– Таракан! – воскликнул Михал Саныч. – Представляешь? Наглая морда. Прям перед носом у меня, усами шевелит, а убегать и не думает. Совсем уже распоясались, гады.

Я похолодела с ног до головы, меня лихорадочно затрясло, спина взмокла под курткой Пал Палыча, которую он заботливо набросил мне на плечи. Я внимательнее всмотрелась в глаза Михал Саныча, приходя в ужас от мысли, что за ними мелькнут маленькие хитиновые ножки.

– Ты чего, Лена? – испугался он за меня.

– Что вы с ним сделали? – спросила я, будто с упреком. Будто боялась за таракана.

– С кем?!

– С тараканом!

Михал Саныч посмотрел на меня озабоченно, явно подозревая, что прошедший вечер как-то навредил моей бестолковой голове.

– Что-что, – проворчал он. – Пристукнул, и дело с концом. А что, не надо было?

Я выдохнула. И вдруг, сама того не ожидая, обняла Михал Саныча за шею.

– Конечно, надо! Вы молодец, Михал Саныч! Вы лучше всех!

– Ну-ну, Мороз, – смутился он. – Тебе тоже, что ли, по голове досталось? Подумаешь, таракан и таракан. Одним больше, одним меньше.

Я покачала головой, но не ответила. Если бы Михал Саныч знал, по какому краю прошел! Если бы я хоть что-то могла ему объяснить!

Михал Саныч встал, поежился – он по-прежнему был в одном костюме, а ночь упала с неба по-зимнему темная и холодная.

– Скажу Зулейхе, чтобы ловушки расставила, – закончил он мысль. – А то один гад-то все равно удрал.

Он вздохнул и направился к пожарной машине.

Есть тайны, которые мы унесем в могилу.

И у меня теперь такая тоже имеется.

Мы – сильнее всех, мы никогда не сдадимся!