— Спорим, вон та страшненькая в очках за меня пойдет замуж сразу, как позову?

— Ты дурак, что ли, Сивый? Она же из этих… элит, во.

— И что? Мне такая и нужна. Папочка при бабле, девица явно ни с кем до меня не была. В общем, все складывается идеально…

Я женился на Арине Гриневой, той самой «страшненькой в очках». А когда она узнала, что случилось это чуть ли не на спор, решила со мной развестись.

Только я ее отпускать не намерен. Во-первых, она беременна, хотя пока это скрывает. А во-вторых…

Во-вторых, я, кажется, успел очень сильно в нее влюбиться.

Летать на крыльях счастья хотелось вплоть до того момента, пока меня не обрушили с небес на землю слова подруги:

«Ариш, погоди пока с тем, чтобы Алику объявлять о беременности! Я кое-что выяснила!»

Сразу, как только это узнала, я поняла — мой муж что-то натворил. Изменил? Предал? Такое вполне возможно… Сейчас каждый первый брак проходит через испытание под названием «чужая баба в постели». Но почему-то мне хотелось думать, что я ошибаюсь. Сивов не мог — он меня любит, я ведь это чувствую…

Однако внутри уже зашевелился червячок сомнения — а вдруг он реально увлекся другой? Даром, что Алик мужчина красивый, на него многие западают… Взять хотя бы Анжелку Ивецкую — та разве что на общих встречах ему в руки не идет. Но мой муж на нее внимание не обращает, по крайней мере, при мне.

В общем, ожидая прибытия Эллки, я была сама не своя. Даже пришлось применить несколько дыхательных практик — волноваться мне нельзя. Я пару недель назад узнала про беременность, но пока Алику говорить не спешила, почему-то хотелось временно сохранить это в секрете.

Какое-то подспудное чувство будто бы говорило: пока помолчи, Арина… Так будет лучше.

И я молчала.

Элла пришла через двадцать минут. За это время я успела даже выпить успокоительное, выдохнуть и сделать вид, будто смотрю какой-то ролик в телефоне. На самом деле просто скроллила ленту и ничего не видела. В голове был только белый шум.

Она появилась без звонка — я сама оставила дверь незапертой, потому что знала: Элла так и сделает. Влетит, как ураган, тут же начнет сыпать сентенциями.

Однако в этот раз она вошла тихо. Я даже не услышала шагов — просто подняла голову и увидела, как подруга стоит в проходе, мнет в руках ремешок сумки.

— Проходи, — сказала я, бросившись к ней. — И срочно рассказывай!

Элла скинула туфли, прошагала в сторону кухни, села за стол. И принялась молчать. Это было настолько не похоже на нее, что мне стало по-настоящему страшно. Она всегда начинала говорить с порога, выпаливала все залпом, а тут просто смотрела в стол и крутила чашку, которую я перед ней машинально поставила, намереваясь потом плеснуть туда чайку. Или нужно было запасаться чем покрепче?

— Ты меня пугаешь, — призналась честно. — Что случилось?

— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Воды можно?

Я посомневалась в ее «ничего», но воды налила. Элла пила ее мелкими глотками, потом попросила посмотреть, нет ли чего вкусненького в холодильнике, потом спросила, как я себя чувствую. Я отвечала односложно, но внутри все сжималось в преддверии ее признания.

Я понимала: она что-то выяснила, иначе не вела бы себя так.

— Элла, — позвала я, когда пауза слишком уж затянулась. — Ты приехала не ради разговоров о моем самочувствии и не ради вкусненького. Говори уже!

Она подняла на меня глаза и я аж дыхание задержала, ведь во взгляде Эллы была вина… Только за что? Даже нехорошие подозрения в душе зашевелились, но я отогнала их прочь.

— Я не знаю, как тебе сказать, — выдохнула подруга. — И вообще, может, не надо было лезть.

Меня охватило таким состоянием ступора, что сквозь него я только и могла, что вымолвить:

— Что у тебя за новости?

Она помолчала еще минуту. Это были мучительные шестьдесят секунд, и за то время, что они истекали, я чувствовала лишь, как внутри меня нарастает паника.

— Ладно, — сказала Элла наконец. — Но ты сядь… Наверное, в твоем состоянии так лучше.

Я послушалась, хотя от того, что она так невыносимо тянула, мне становилось лишь хуже и хуже… Эллка открыла сумку, достала флешку, положила на стол. Я уставилась на нее, не понимая.

— Помнишь вечеринку у Ярцевых? — спросила подруга. — Ту самую, после которой у вас с Аликом все закрутилось?

Я кивнула. Конечно, помнила… Считала ее стартом для нашей счастливой жизни.

— У них в доме везде камеры, — продолжила неспешно Элла, словно ей было нужно время обдумать каждое слово. — Система безопасности, ты же знаешь. Так вот мне оттуда перепало одно видео… Не спрашивай, откуда. Я обещала не рассказывать. Но оно такое… В общем, сама посмотри и решай, что с этим делать.

Она замолчала, а я ждала. Мне казалось, что воздух в квартире кончился, я дышу через раз, потому что фантазии в голове мелькали одна другой краше.

— Элла, — процедила я сквозь зубы. — Если ты сейчас же не скажешь, что там, я флешку вотку тебе куда-нибудь в интересное место! — пообещала подруге.

Конечно, в шутку, но, как известно, в каждой из них только доля того, над чем хочется посмеяться.

— Там запись с террасы, — выдохнула Элла почти сразу. — На ней были Алик и Мирон — камера их сняла, и звук тоже. Они не знали, наверное, иначе бы о таком не говорили…

Она взяла флешку, повертела в пальцах, потом вернула на мою сторону стола.

— Я посмотрела, — сказала Элла тихо. — Несколько раз. И не знала, как тебе сказать. Думала, может, не надо, но потом решила, что ты должна знать правду.

Я смотрела на флешку и не могла заставить себя взять ее. Вроде как тогда мы с Аликом только-только начали общаться, и даже если окажется, что у него параллельно была женщина… Так, стоп! Об этом я стану думать уже тогда, когда все выяснится.

— Поставь, — попросила я тихо. — У меня ноутбук в спальне.

Элла помедлила, потом встала, принесла ноутбук. Я сидела и смотрела, как она вставляет флешку, открывает папку, находит один файл. Щелкает по нему два раза.

Сначала я не поняла, что на картинке. Она была темной, снятой с угла, но лица различались. Алик. Мирон. Фоном играла музыка из дома. А потом звук стал разборчивым, и я услышала голос мужа.

— Спорим, та страшненькая в очках за меня пойдет замуж сразу, как позову? — спросил он, кивая куда-то на нутро дома.

Я замерла. Смотрела на экран, на его губы, которые произносили эти слова, и не верила, что слышу именно то, что произносилось в данную секунду.

— Ты дурак, что ли, Сивый? Она же из этих… элит, во, — хмыкнул Мирон, лучший друг Алика.

— И что? Мне такая и нужна. Папочка при бабле, девица явно ни с кем до меня не была. В общем, все складывается идеально… — ответил мой муж.

Элла остановила запись. Я смотрела на черный экран, а в ушах все еще звучал его голос. Такой спокойный, уверенный. Будто он действительно обсуждал не меня, а какой-то выгодный контракт.

— В целом, ты понимаешь, о ком там речь… — едва слышно сказала Элла.

Конечно, она опасалась меня ранить. Ведь «страшненькая и в очках» — это я. Арина Гринева, ныне Сивова. И у меня была отличная родословная с теми пунктами, которые и перечислил на видео Алик.

Я сидела и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Тот самый червячок сомнения, который шевелился во мне еще час назад, теперь превратился в змею, которая сжимала горло.

— Значит, правда, — выдохнула я. — Все с самого начала было ложью.

— Ариш…

— Нет, не надо. — Я подняла руку, останавливая ее. — Не надо меня жалеть или заверять, что все не так, как я понимаю.

Я встала, прошла к окну, уперлась ладонями в подоконник. В груди все кипело негодованием. Я вспоминала его взгляды, его слова, ту нежность, с которой он прикасался ко мне в первые недели. Я думала, что это судьба и он разглядел во мне что-то, чего не видели другие.

А он просто заключил пари!

— Теперь понятно, почему он так торопился с кольцом, — сказала я, не оборачиваясь. — Почему хотел как можно скорее повести под венец «страшненькую в очках».

Элла молчала. Я знала, что она смотрит на меня, хочет подойти, обнять, но подруга наверняка чувствовала — я сейчас не могу этого принять. Потому она оставалась на месте.

Я опустила взгляд на свой живот. Там, внутри, еще совсем крошечный, жил человечек, о котором Алик не знал.

И теперь не узнает.

Я развернулась к Элле и сказала спокойно, даже слишком:

— Я ничего не скажу ему о ребенке. Ни сейчас, ни потом.

Даже у самой дрожь по телу прошла от того, как торжественно-мрачно это прозвучало.

— Ариш, но… — начала Эллка, но я ее перебила.

— Он не узнает! — повторила с нажимом. — Я сама справлюсь без всяких спорщиков.

Подруга посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я приняла решение, переубедить меня невозможно.

Я провела ладонью по животу и почувствовала, что поступаю абсолютно правильно. Пусть думает, что я просто ушла, потому что узнала правду о споре. Пусть даже считает, что не выдержала унижения.

Но ребенка он не получит.

Мой малыш будет только моим.

На какое-то время Элла притихла, но я знала ее — долго молчать она не сможет.

— Ариш, — осторожно начала она, чуть подаваясь в мою сторону. — Послушай меня. Я понимаю, это дерьмо полное. Я сама, когда увидела и услышала… у меня руки затряслись. Но может, не стоит рубить с плеча?

Я промолчала — только к окну отвернулась, чтобы смотреть на серое низкое небо.

— Ты же видишь, как он к тебе теперь относится, — продолжила Элла. — Я, может, и не эксперт по мужикам, но тут даже слепой заметит. Он на тебя смотрит так, будто ты… ну, не знаю… самое дорогое, что у него есть. Я несколько раз замечала: когда ты не видишь, он вообще от тебя глаз не отрывает. Это не игра, Арина. Так не играют.

— Отлично даже играют! — глухо ответила я. — Мужики умеют так делать. Особенно, как выяснилось, Алик, раз я до сих пор ни о чем не догадывалась.

— А может, и нет? Может, это уже не роль? — Элла повысила голос, но тут же сбавила тон, заметив, как я недовольно морщусь. — Ну посуди сама. Та запись — ей же сколько времени? Полгода уже, может, больше. Люди меняются. Может, он реально…

— Он женился из-за спора! — перебила я. — И из-за того, что у моего отца есть «бабло». В первый день, в первый час нашего знакомства он смотрел на меня и видел не Арину Гриневу, а выгодную сделку. Страшненькую в очках и с большим приданым. А еще без опыта, чтобы удобнее было под себя перевоспитать!

Слова выходили горькими, но я заставляла себя их произносить. Каждое из них — как пощечина самой себе. За то, что поверила и растаяла от сладких речей Сивова.

Элла вздохнула, поднялась, прошлась по кухне, остановилась у меня за спиной.

— Я просто боюсь, что ты потом жалеть будешь, — сказала она тихо. — Может, стоит хотя бы поговорить с ним? Услышать его версию? Вдруг там что-то не так, вдруг контекст другой…

— Контекст? — Я фыркнула и развернулась к ней. — Элла, на записи четко слышно: «страшненькая в очках», «папочка при бабле», «девица явно ни с кем не была»! Какой еще контекст может оправдать эти слова?

Подруга отвела взгляд. Я знала, что она хочет как лучше, но сейчас ее попытки убедить меня казались почти предательством. Она словно бы вставала не на мою сторону, а на сторону моего муженька…

— Я не красавица, — сказала ей спокойно. — Я это знаю с самого момента, как стала себя осознавать личностью. В школе надо мной порой смеялись, в институте называли «серой мышью». Я привыкла. Но знаешь, чего я никогда не теряла, даже когда было невыносимо больно?

Элла молчала, только смотрела на меня и пыталась послать мне лучи поддержки.

— Достоинство, — ответила я уверенно. — Я всегда знала себе цену, не бегала за мальчиками, которые меня не замечали. Не унижалась, чтобы понравиться. И уж точно не собираюсь сейчас унижаться перед человеком, который сделал из меня пари!

— Это не унижение, Ариш, это разговор двух взрослых людей, — попробовала возразить Элла.

— Разговор будет, — кивнула я. — Когда я подам на развод. А до тех пор мне нечего ему сказать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я знала его, этот взор — смесь восхищения и отчаяния. Она понимала, что меня не переубедить.

— А ребенок? — спросила Эллка почти шепотом. — Ты правда хочешь, чтобы он рос без отца? Может, развод, но папа будет навещать сына или дочь?

— Он будет расти с матерью, которая не позволит никому себя обесценивать! Как и не позволит обесценивать его, — ответила я. — Этого достаточно.

Элла вздохнула, вернулась к столу, забрала флешку и кинула ее обратно в сумку. Потом обернулась:

— Может, все же чаю выпьем? — спросила она с сомнением.

— Не хочется, — помотала я головой.

— Знаю. — Она достала из холодильника йогурт, поставила передо мной. — Тогда хоть это выпей, ты ведь теперь не одна.

Я посмотрела на йогурт, потом на нее. Подруга была на моей стороне, но не только она меня поддержит. У меня есть любящая семья — мама и папа всегда были на моей стороне. А значит, я выплыву, как бы ни было сейчас горько и больно.

— Элл, — позвала я, когда она вздохнула и направилась прочь из кухни.

— М? — обернулась подруга на пороге.

— Спасибо, что сказала, — твердо и уверенно поблагодарила ее за правду.

Она очень глубоко вздохнула, но все же растянула губы в улыбке:

— Ты только помни, что я рядом, ладно?

Я кивнула и через мгновение дверь за ней закрылась, после чего я осталась одна.

Я открыла йогурт, сделала глоток. Потом положила ладонь на живот и пообещала мысленно тому, кто еще даже не родился:

«Мы справимся. Я тебя никому не отдам. И себя тоже».

Я заехал в цветочный уже на автомате. Руки сами вырулили к знакомому магазину, хотя до дома оставалось пять минут, и можно было просто вернуться без букета. Но я уже открывал дверь, и дурацкий колокольчик над головой выдал мое появление.

Я не узнавал сам себя. Еще полгода назад я бы рассмеялся, если бы кто-то сказал, что буду таскаться по цветочным лавкам, выискивая что-то особенное. Для меня цветы всегда были формальностью — купил по пути, сунул в руки, дело сделано. Но сейчас я стоял посреди магазина и всерьез размышлял, что ей больше подойдет. Пионы? Да, она любит пионы. Или эти, нежные, почти прозрачные? В прошлый раз она задержала взгляд на витрине именно с такими.

— Вам помочь? — улыбнулась продавщица, которая меня очень хорошо знала.

— Дайте вон те, — кивнул я на вазу с теми самыми цветами, которые точно понравятся Арине. И добавил, сам не зная зачем: — И добавьте пионов. Белых.

Пока мне упаковывали букет, поймал себя на мысли, что считаю дни. Нет, не до чего-то важного по работе, а до того момента, когда она скажет о беременности.

Я знал, что Арина молчит о ней. Знал уже почти две недели — с того вечера, когда зашел в ванную за зарядкой для бритья и увидел тест, забытый на краю раковины. Две полоски. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри все переворачивается. Сначала растерялся, но потом странное, почти пугающее тепло разлилось в груди. Я тогда положил тест обратно, сделал вид, что ничего не обнаруживал.

Раз пока Арина собиралась молчать — пусть будет так. Значит, ей самой нужно время на то, чтобы свыкнуться с мыслью о материнстве.

Это ожидание было совсем не из того спектра эмоций, которые я планировал изначально. Тогда, полгода назад, я вообще ничего не собирался чувствовать. Брак с Гриневой был вложением. Чистая математика: статус, связи, ее отец, ее репутация. И она сама — тихая, в очках, с идеальным послужным списком без мужчин. Мирон тогда ржал, говорил, что я спятил. А я смотрел на нее через зал и видел идеальную партию. Удобную. Выгодную во всех смыслах этого слова.

Теперь сижу в машине с букетом, который выбрал с такой тщательностью, будто от этого зависит моя жизнь, и понимаю: я влип по-настоящему. Когда она смеется — заливисто, искренне, звонко — я готов слушать этот смех часами. Когда она поправляет очки, у меня внутри что-то щелкает. Когда она засыпает на моем плече… я могу почти не дышать, чтобы только ее не разбудить.

Я не знал, что так бывает. Думал, любовь — это для романтиков, для тех, кто не умеет считать деньги. Оказалось, я просто не умел чувствовать. А сейчас у меня есть моя жена.

Моя.

Жена.

Дома было светло и пахло ее парфюмом. Я вошел, сунул ключи в карман, прошел в сторону гостиной. Арина стояла у окна спиной ко мне, и я не сразу понял, что она слышала, как муж пришел.

— Арин, — позвал, доставая цветы из-за спины. — Это тебе. Те, которые ты в прошлый раз… — начал, но осекся.

Я протянул букет, ожидая, что она обернется, улыбнется, возможно, смущенно скажет, что зря потратился. Я ждал привычного.

Но она даже на меня не взглянула.

— Поставь в вазу, — сказала она ровно. — Потом вернись в комнату. Мне нужно с тобой поговорить.

Меня будто ледяной водой окатили, и дело было даже не в том, что я тут же стал перебирать в памяти, за что конкретно сейчас получу. Таких моментов просто не имелось. Дело было в совершенной холодности, которая буквально лилась в мою сторону…

— Арина, что-то случилось? — выдавил из себя, но она ничего не ответила.

Просто покинула гостиную и прошла в спальню, оставив меня с букетом, который вдруг показался неуместным и глупым.

Я поставил цветы в первую попавшуюся вазу, даже не глядя куда и есть ли там вода. Сердце билось неистово, а желание вызнать у жены, что такое стряслось, было невыносимым. Ну не гормоны же это играли, в самом-то деле!

Я прошел к ней в спальню. Она сидела на краю кровати, руки сцеплены в замок, лицо бледное, но слишком спокойное. Как у королевы, которая готова вот-вот объявить приговор очередному провинившемуся подданному.

— Садись, — сказала она, кивнув на кресло напротив.

Я устроился там, где сказали, не узнавая ту женщину, которая еще утром была моей тихой, уютной Ариной. Казалось, что сейчас я вижу ее впервые.

— Я знаю, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

И эти два слова были такими обтекаемыми, что у меня даже брови на макушку едва не запрыгнули. А жена, меж тем, пояснила:

— Я в курсе вашего разговора с Мироном на вечеринке у Ярцевых. Про пари.

Твою мать! Только не эта сраная глупость, которая сейчас может стоить слишком дорого! Я открыл было рот, но она тут же меня остановила:

— Не надо оправданий! — вскинула Арина руку. — Я все слышала. Слово в слово. И я уже подала на развод — мы не успели разжиться ничем общим, так что разведут нас быстро.

Знаете такое состояние, которое можно обозначить словами «Ни жив — ни мертв»? Вот я, походу, сейчас погрузился в него по самую маковку.

— Развод? — переспросил, и собственный голос показался чужим. — Я не согласен!

Она смотрела на меня с каким-то холодным любопытством, будто изучала насекомое под стеклом. Я вскочил из кресла, сделал шаг к ней, и Арина не отшатнулась — только голову чуть склонила набок, ожидая продолжения.

— Арина, послушай. — Я сцепил зубы, чтобы не наговорить лишнего. — Я знаю, что был… козлом. Да, козлом! Сказал ту херню Мирону по пьяни, это правда. Но все, что было после — это не игра, клянусь тебе!

— Не игра, — повторила она безо всякого выражения, как будто ей нужно было распробовать эти слова на вкус. — Хорошо. Тогда скажи мне: когда женился — ты меня любил?

Вопрос прилетел прямо в лоб. Я мог бы соврать. Сейчас, глядя на ее бледное лицо, сказать «да» и надеяться, что она поверит. Но она смотрела так, будто любой мой ответ уже прочитан.

— Нет, — сказал я честно. — Тогда нет.

Она кивнула, будто подтвердила что-то давно известное ей.

— Но не прошло и месяца, как я по уши втюрился, Ариш… — добавил быстро. — Я не знаю, как это случилось. Просто… я смотрел на тебя и понимал — все! Нет никакой стратегии, нет расчета. Есть только ты и я больше ни в чем другом не нуждаюсь…

Арина подняла бровь, в уголках губ мелькнуло что-то похожее на усмешку, но глаза остались безразличными.

— Ну-ну, — сказала она тихо. — Хорошо любить за деньги отца, который отправил нас в медовый месяц. Удобно получилось: к «страшненькой в очках» прилагался еще и отдых на другом конце Земли. Там вообще можно забыть о том, что всю жизнь мечтал вовсе не о такой жене…

Каждое слово было как пощечина, и я понимал, что заслужил все из них.

— Арина, — я шагнул ближе, чувствуя, как горло сдавливает какая-то когтистая лапа, — прости. За то, что у нас все так началось. За те слова, что сказал Мирону… Но то, что у меня имеется к тебе сейчас, — это правда. Я тебя люблю. Я никогда никого так…

— Не надо, — перебила она и снова поморщилась. — Ты хочешь, чтобы я поверила в правду человека, который поставил на меня в дурацком пари? Который смотрел на меня и видел только папины деньги и отсутствие опыта? Как мне теперь верить хоть одному твоему слову?

Я молчал, потому что не понимал: что же ей сказать, чтобы она мне доверилась? И будет ли возможность это самое доверие вернуть?

Она встала и отошла к окну. Просто прошествовала мимо, делая вид, что я здесь — лишь декорация. И в этом жесте было столько окончательности, что мне захотелось завыть.

— Я знаю про беременность, — выпалил внезапно, даже не успев толком обдумать сказанное.

Она замерла. Превратилась в каменную статую, даже плечи, казалось, закаменели и превратились в нечто, высеченное из гранита.

— Я видел тест в ванной, — продолжил, надеясь, что это хоть что-то изменит.

Да, черт бы все побрал! У нас будет ребенок, и я собираюсь растить его вместе со своей женщиной!

— Это случилось пару недель назад Я ждал, когда ты сама скажешь, думал, тебе нужно время привыкнуть к этой мысли. Побыть с ней наедине. Я очень хочу этого ребенка, Арина. Хочу растить его с тобой, чтобы мы были одной семьей… Пожалуйста…

Она очень медленно повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел такое, от чего сердце пропустило удар.

— Тест? — переспросила она насмешливо. — В ванной?

— Да. На раковине. Я его взял, потом обратно положил, ну чтобы ты не думала, что лезу, куда не нужно… просто…

— Алик, — она прервала мой словопоток, и в голосе Арины прорезалась какая-то странная усталость. — Тот тест сделала Элла, а не я. Она приезжала ко мне в начале прошлой недели, не хотела, чтобы дома знали, вот и… забыла его.

Я не понял сначала. А потом до меня дошло.

— Что? — только и удалось выдавить из себя хрипло.

Если она не лжет мне… это конец… Вся моя радость от того, что жена беременна — это просто мыльный пузырь, который вот-вот лопнет…

— Это не мой тест, — повторила она уверенно. — Я не беременна.

Земля ушла из-под ног. Я не мог поверить в происходящее… Еще несколько минут назад возвращался домой с цветами, довольный и счастливый и считающий, что моя жена тоже счастлива, и вдруг вот это…

— Как… — выдавил я. — Но я был уверен, что тест твой… Это абсурд, когда какая-то Элла делает подобное в чужом доме.

Я говорил какие-то бессвязные вещи и понимал это, но у меня просто не было ничего иного, что просилось бы на ум.

— А вот так. Это ее тест, Сивов. Так что не думай, будто мы чем-то связаны.

Она усмехнулась. И в этой усмешке было столько горечи, что не заметить ее было невозможно.

— В общем, можешь не волноваться, — добавила Арина. — Никаких алиментов, никаких обязательств. Разведемся чисто и быстро.

Она поспешно ушла, а я остался посреди спальни и чувствовал сейчас лишь одно: мир, который я тщательно выстраивал за последние месяцы, рассыпается на куски.

И я даже не знал, с чего начинать собирать его обратно.

Паковала я вещи молча.

Алик метался следом по квартире, пытался перехватить мои руки, заглянуть в глаза, но я каждый раз уворачивалась и даже пару раз треуснула его по запястьям.

Голос мужа то срывался на хрип, то становился умоляющим, но я слышала вовсе не его. А те слова с записи: «Страшненькая в очках… папочка при бабле…»

— Арина, не уезжай, пожалуйста! — взмолился он, когда я собрала самое необходимое. — Мы поговорим, я все объясню тебе, клянусь!

— Ты уже все объяснил, — ответила я, застегивая молнию на сумке. — Больше никаких слов от тебя не требуется.

Сивов попытался забрать у меня сумку, но я просто разжала пальцы, и она упала на пол. Не буду я с ними бороться — отнимет эти вещи, уже завтра разживусь новыми. Не проблема.

— Я сам отвезу тебя к родителям, — буркнул он, когда понял, что воевать со мной бессмысленно.

— Не надо.

— Арина…

— Я сказала — не надо!

Такси я вызвала, пока он стоял в коридоре и смотрел на меня так, будто я уносила с собой что-то жизненно важное. Может, так оно и было на самом деле — мне уже не хотелось об этом думать.

Всю дорогу до родительского дома я смотрела в окно и понимала, что не могу даже расплакаться. Только когда машина заехала в знакомый двор, а мама выбежала на крыльцо, почему-то сразу поняв, что случилось что-то непоправимое, — вот тогда меня стало накрывать.

Она обняла меня прямо у машины, не спрашивая ни о чем. Просто прижала к себе, и я почувствовала запах ее духов, тот самый, из детства, и все внутри стало таким… острым. Что казалось, будто я могу порезаться об острые края этого чувства.

— Девочка моя, — шептала мама, — проходи, проходи. Все расскажешь!

Отец стоял в дверях гостиной, хмурый, с планшетом в руках, но я видела, как он напрягся, когда я вошла в холл. Они с мамой переглянулись, и я поняла, что сейчас придется выкладывать все. Впрочем, это даже хорошо — как пластырь с раны содрать. Нужно быстро, одним движением.

Мама проводила меня к дивану, на котором я и устроилась, сцепила руки на коленях. Когда мама поставила сумку неподалеку, а они с отцом присели напротив, я выдала им все и сразу. Про запись, папу при бабле и «страшненькую в очках». Скрывать ничего не стала — кроме беременности. Но и это расскажу позже, глупо такое утаивать от близких людей в сложившейся ситуации.

Мама слушала, не перебивая, только побелела вся. А отец потемнел лицом, и казалось, что планшет в его руках вот-вот переломается на части.

— Этот… — начал он и осекся, видимо, подбирая слово, которое не стыдно будет произнести при мне и маме. — Этот Сивов, значит, так поступил с моей дочерью? — выдохнул рвано.

Показалось, что его так вообще инсульт разбить может, потому я попыталась его образумить:

— Пап…

— Я ему покажу «папочку при бабле»! — Он встал, прошелся по комнате, тяжело дыша. — Арина, ты у нас одна. Одна! И чтобы кто-то посмел…

Его прямо-таки разрывало от праведного гнева. Бедненький…

— Саш, — мама подошла, мягко положила руку ему на плечо. — Не надо сейчас. Наша девочка и так настрадалась!

— Настрадалась! — Отец замер, как вкопанный, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такую боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Моя малышка… и этот… этот выскочка…

— Папа, я сама виновата, — тихо сказала, опустив взгляд. — Мне нужно было сначала узнать человека…

— Нет! — отрезал он. — Не смей так говорить. Это он виноват, а вовсе не ты. Ты поверила в лучшее, потому что сама — лучшее, что у меня есть! А он… — отец махнул рукой и снова сел, добавив уже тише, устало: — Поделом ему, если что. Даже если теперь он и влюбился, как ты говоришь, — мне плевать. Изначально он тебя не заслуживал!

Мама промолчала, но я заметила, как она отвела взгляд. Через мгновение отец сообщил:

— Не могу сидеть вот так просто!

И ушел на кухню делать чай, но я подозревала, что он просто накапает себе чего-нибудь крепкого. Мама обычно была против, но тут такая оказия — грех не воспользоваться.

Родительница восприняла его отход нормально, даже как возможность обсудить то, что при папе особо не обговоришь. Она присела рядом, взяла меня за руку и спросила негромко:

— Ариш, а ты… ты сама-то как думаешь? Ведь ты же поверила в его любовь, да? Я тебя знаю. Ты не стала бы с ним жить, если бы не чувствовала ответа!

— Мам, какая разница, что я чувствовала?

Я даже чуть руку не высвободила, настолько острые эмоции меня охватили.

— Он с самого начала все просчитал. Сколько я стою, мою родословную, мое… отсутствие опыта. Я для него была выгодным проектом, да и только.

— А потом?

— Потом он, может, и правда влюбился, — выдохнула, не понимая, что думаю в эту сторону. — Но как мне теперь это проверить? Довериться ему, чтобы потом оказалось, что это очередной расчет?

Мама покачала головой, ничего не ответила, но я видела, что ее охватили сомнения — только в чем именно, я не знала. Да и пока уточнять не собиралась.

И без того эмоций было столько, что как бы ребенку не навредить…

— Ладно, пойду чаю все же заварю, — проговорила мама и, поднявшись, покинула мое общество.

А я осталась наедине со своими мыслями, которые были теперь еще более запутанными.

Вечером, когда родители разошлись по своим делам, я окопалась в своей комнате, где все еще висели мои институтские грамоты, а на полке стояли потрепанные книги. Села на кровать, обхватила колени руками и взяла телефон.

Элла ответила после второго гудка.

— Ариш? Ты как? Где ты? У тебя все в порядке? — стала сыпать подруга вопросами, как из рога изобилия.

— У родителей, — сказала я и тут же перешла к делу: — Элл, мне нужно, чтобы ты меня прикрыла.

— Что случилось? — тут же «взяла стойку» Эллка.

— Помнишь, я говорила тебе про тест? — спросила я. Голос чуть дрогнул, но я взяла себя в руки. — Ну, который сделала и выяснила про беременность. Так вот Алик его нашел. В ванной, пару недель назад.

На том конце повисла тишина. Потом Элла издала такой звук, которые сопроводила словом «мамочки!».

— И он… — начала она осторожно.

— Решил, что я беременна, — перебила ее. — Сказал мне сегодня, когда я ему заявила о разводе. А я ответила ему, что тест не мой. Соврала, что это ты оставила, когда приезжала.

— О господи… — Элла задышала чаще. — Значит, теперь беременна я… И что Алик?

— А что Алик? Поверил, наверное. Не знаю. — Я помолчала. — Но если вдруг позвонит и спросит… подтверди, ладно? Что приезжала, сделала, забыла забрать и все такое.

На том конце снова помолчали. Потом Элла выдохнула так, будто готовилась нырять в ледяную воду:

— Ариш… — Она замялась. — Ты уверена? Может, не надо бы так жестко, а? Он же вроде как все же имеет право знать…

— Элла, — перебила я. — Ты со мной или с ним?

Вопрос прозвучал внезапно даже для меня самой. Если еще и подруга меня предаст — я разуверюсь в этом мире навсегда.

— С тобой! Конечно, с тобой, — затараторила она. — Просто… он же теперь будет думать черт знает что…

— Пусть думает что хочет, — отрезала я. — Главное — правда останется при мне. Навсегда.

Я положила руку на живот — мой малыш только моя тайна. И это неизменно. А Сивов может идти к черту!

— Я не говорила ему про то, что это ты принесла флешку, Алику об этом знать необязательно. Ну а тест забыла пару недель назад, когда сильно переволновалась из-за залета, вот и запамятовала. Ты же у нас свободная девушка, тебе не нужно ни перед кем отчитываться.

— Ну да, — хмыкнула Элла насмешливо. — Я же у нас главная холостая. Могу хоть сто тестов по чужим ванным разбросать и забыть.

Я невольно улыбнулась. Элла умела разрядить обстановку даже в самый паршивый момент.

— Спасибо, — сказала я. — Просто большое и искреннее спасибо тебе…

Подруга тут же откликнулась:

— Да ладно тебе! Свои люди — сочтемся. — Она помолчала и добавила тише: — Ариш, а родители? Они знают про малыша?

— Нет, — быстро ответила я. — И не должны. По крайней мере, пока.

— Хорошо. Молчу как рыба.

Мы еще немного поболтали и попрощались, после чего я отключила звонок. Некоторое время сидела, глядя в стену напротив, потом все-таки легла, укрылась с головой и постаралась провалиться в сон. Рука снова устроила на животе.

Мой ребенок не знал, что его мать солгала его отцу. И будет лгать дальше, если понадобится.

А мне — понадобится.

Утром родители уехали на работу. Мама оставила завтрак, папа — записку: «Позвони, если что». Я сидела на кухне, ковыряла творожную запеканку безо всякого интереса и пыталась понять, что делать дальше. Развод — это понятно. Но как жить после — не очень.

Телефон завибрировал, на экране высветился незнакомый номер. Я подняла трубку, хотя обычно старалась не подходить к таким звонящим, но оказалось, что меня набрали не просто так. На том конце связи раздался голос, который теперь уже был мне знаком на все сто. Я ведь слышала его совсем недавно на той записи.

— Арина? Привет. Это Мирон.

Да-да, мне позвонил именно он. Тот самый друг Алика, который ржал, когда мой муж обсуждал, насколько я «выгодная партия».

— Что вам нужно? — спросила я холодно, расставляя сразу все акценты в нашей беседе.

— Поговорить, — просто ответил он. — Я у твоих ворот, можно зайти?

Я выглянула в окно — у кованой калитки и правда стояла черная машина. Мирон вышел из нее, безошибочно нашел меня взглядом и помахал рукой.

Я могла бы сказать «нет», задвинуть шторы и сделать вид, что меня нет дома. Но я была не из тех, кто пасует перед такими встречами.

— Жди, — бросила я в трубку мрачно. И добавила мстительно: — Позавтракаю и открою.

Я доела запеканку безо всякого аппетита, просто чтобы не обижать маму. Она старалась, готовила, а у меня кусок в горло не лез. Но я заставила себя, запила чаем и только потом вышла во двор.

Мирон все это время стоял у калитки — видимо, понял мой замысел и относился к нему как к блажи. И эта его выдержка меня, честно говоря, слегка раздражала — эдакий правильный, терпеливый друг. Я бы даже сказала — сообщник. Что ж, посмотрим, что ты мне скажешь…

— Заходи, — буркнула я, открывая калитку.

Он кивнул, прошел следом за мной. Я вела его через двор, чувствуя спиной его взгляд, и думала: «Зачем я вообще его впустила? Выслушивать оправдания? Смотреть, как он будет выгораживать дружка?»

Поди идет сейчас следом и думает — и ради этой страшилки сейчас Алик готов на все.

Нет уж, не ради меня. А ради «папашиных денег».

В доме я указала на кресло в гостиной, сама села на диван, закинула ногу на ногу и принялась ждать, что мне выдаст Кузьмин.

Мирон огляделся, но вида не подал, что его интересует обстановка. Сел, помялся, потом посмотрел на меня прямо.

— Арина, я понимаю, что ты меня сейчас слушать не хочешь, — начал он весьма себе издалека. — И вообще, наверное, готова меня выгнать.

— Пока нет, — ответила я холодно. — Но это может случиться в любой момент. Так что говори исключительно по делу — у меня мало времени.

Он выдохнул, провел рукой по лицу. Наверно, был готов к тому, что встречу его исключительно так. Впрочем, чего еще от меня ожидать? Каравая и самовара?

— Тот разговор, который ты слышала… Знаю, что я в нем поучаствовал так поучаствовал. И я не оправдываюсь — наоборот, хочу тебе сказать, что тогда подбил Алика. Если бы не подначивал, наверно, все сложилось бы иначе. Мы были идиотами, оба. Но моя вина больше.

Я молчала. Смотрела на него и ждала, когда он выложит главное. Потому что приехал Кузьмин явно не извинения приносить.

— Но Алик, — Мирон сделал ударение на имени, — он изменился, Арина. И я не просто так это говорю. Я его знаю… ну, не с пеленок, но давно. И таким его никогда не видел. Он на тебе женился, я думал, ну окей, партия, все четко. А потом смотрю — он ходит, как привязанный. Цветы выбирает часами. На встречи без тебя ехать не хочет. Я сначала ржал, думал, игру ведет. А потом понял: нет, это не игра. Это он реально влюбился. Причем по уши.

— И что ты хочешь мне этим сказать? — спросила я, приподняв бровь. — Что я должна его простить, потому что он теперь ходит и цветы мне покупает?

— Нет, — Мирон покачал головой. — Я вовсе не про это… — Он немного замялся, подбирая слова. — Я к тому, что сам не ожидал такого. И если б знал, что он так вляпается… ну, в хорошем смысле, — поправился Кузьмин быстро, — я бы тот разговор не затевал. Моя вина в этом есть и она большая, потому я приехал сказать: если что-то нужно, чтобы вы помирились… я готов.

К первой брови присоединилась вторая — я вскинула их, удивляясь тому, что говорил Кузьмин. Интересно, что он подразумевает под готовностью? А хотя вру — не интересно.

— Ничего не нужно, — отрезала я непререкаемым тоном. — Слушать чужих людей я не стану. Да и мужа, каким бы разбирающимся в цветах он ни был, — тоже. Решение я приняла сама и отвечать за него буду тоже сама. Если у тебя все — можешь ехать.

Я поднялась, давая понять, что разговор окончен, однако Мирон не встал. Он сидел, сцепив пальцы, и выглядел так, будто решался на что-то.

— Арина, — сказал он наконец. — Я еще не все сказал.

Я замерла, не понимая, что еще он может выдать. Придумает что-то здесь и сейчас, лишь бы выгородить друга?

— Есть одна вероятность, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Не факт, но… возможно, та запись попала к тебе не просто так.

— В смысле? — спросила я настороженно.

— В смысле — кто-то постарался, чтобы ты ее получила, — вскинул Мир на меня взгляд. — У Ярцевых камеры, запись хранится, но просто так ее никто не достанет. Нужно знать, что искать. И… — он помялся, — есть одна девица. Лиана. Долгая история, но она давно на Алика глаз положила. И нутро у нее, скажем так, не ангельское. Если она узнала про тот разговор и решила, что это хороший способ развести вас… То она на это могла пойти точно.

— Ты хочешь сказать, что кто-то специально подсунул мне эту запись? — задала я вопрос, а у меня внутри все похолодело.

Эллка ведь не могла сыграть на чужой стороне, я права? Или… могла?

— Не хочу, но допускаю. — Мирон пожал плечами. — Я не прошу тебя верить мне на слово, просто говорю: возможно, не все так однозначно. Кому-то очень выгодно, чтобы вы расстались. И я бы на твоем месте задумался: откуда вообще у тебя эта запись? Кто ее принес?

Я молчала. В голове пронеслось: Элла. Флешка. «Не спрашивай, откуда». Я тогда не стала уточнять, не видела в этом никакого смысла. А теперь…

— Я подумаю над твоими словами, — сказала я ровно, не показывая, что внутри все закипело.

Мирон встал, посмотрел на меня еще раз.

— Я не оправдываю Алика. Он был козлом тогда, и я был козлом гораздо большим. Но то, что сейчас между вами, — это не игра. Я бы не приехал, если б не видел, как он мучается. Сивов мне звонил ночью, спрашивал, что делать. Голос такой… я его никогда таким не слышал.

— Он уже все сказал, — ответила я, сцепив пальцы. — Я его услышала и для меня ничего не изменилось.

Мирон какое-то время помедлил, затем кивнул, двинулся к выходу. У двери обернулся:

— Извини, что влез. Но если что — я готов подтвердить, что Алик реально тебя любит.

Я не ответила, хотя мне и хотелось выдать что-нибудь саркастичное в стиле «Ну давайте Алика еще и на детектор лжи сводим». Когда же Мирон уехал, я медленно опустилась на диван и уставилась в одну точку.

Лиана. Я вспомнила эту девицу — она действительно крутилась вокруг Алика на всех вечеринках. Выходит, она могла добыть запись и передать ее мне через Эллу?

Я взяла телефон, посмотрела на экран. Надо было позвонить подруге и выяснить, где она раздобыла ту флешку. Но что-то меня останавливало. Если Мирон прав и кто-то специально подсунул мне это видео, чтобы развалить наш брак… Получается, я сделала именно то, чего от меня ждали?

Нет. Неважно, кто принес запись. Слова Алика на ней — это факт. Он их произнес. Он думал обо мне именно так. И никакие чужие игры этого не отменяют.

Я отложила телефон, обхватила себя руками. Однако внутри уже засела мысль, которую я никак не могла выкинуть: а что, если за всей этой историей действительно стоит кто-то, кому очень нужно, чтобы я ушла?

И это, конечно, не Элла… Она, скорее всего, просто пешка в этой игре. Но я узнаю это позже, если все же захочу… Ведь суть от этого не изменится. Мой муж соблазнил меня и довел до венца на спор.

А уж это простить у меня никак не поднималась рука.

Да и другие части тела — тоже.

Я ждал Мирона в машине у его дома. Сам не знал, зачем приехал — мог бы просто позвонить, но мне нужно было смотреть ему в глаза, когда он скажет, чем закончился его визит к Арине. Понимал, что ничего хорошего, но вдруг… вдруг она хотя бы выслушала.

Мирон вышел через десять минут, сел на пассажирское сидение, закрыл дверь. Я смотрел на его лицо и, кажется, понимал все без слов.

— Ну? — спросил, хотя ответ знал и так.

— Неприступна, — выдохнул друг. — И непримирима. Сказала, что решение приняла сама и слушать никого не будет. Ни меня, ни тебя.

Я откинулся на спинку, уставился в лобовое стекло. Там текла та жизнь, краски в которой уже стали для меня блеклыми.

— Я же тебе говорил, — сказал глухо. — Она меня не простит.

— Похоже на то, — Мирон чуть повернулся ко мне. — Но знаешь, я кое-что заметил. Твоя жена выглядит… не очень.

Я нахмурился. Если сейчас он начнет прокачивать тему со страшненькой, клянусь, я набью ему морду прямо здесь и сейчас!

— В смысле? — процедил мрачно.

— Да в таком — осунувшаяся, бледная, под глазами круги. Я ее такой раньше не видел. И знаешь, что я подумал?

— Что?

— Может, она наврала про тот тест? — Мирон прищурился, будто что-то прикидывал в голове. — Ну сам подумай: зачем Элле делать тест в чужой ванной? Она к ней приехала и забыла тест… Ну такое — прямо слабо верится.

Я молчал. Эта мысль уже крутилась у меня в голове, но я гнал ее, потому что если начать на этом зацикливаться — сойду с ума окончательно.

— Арина сказала, что не беременна, — напомнил Кузьмину.

— Арина много чего сказала, — хмыкнул Мирон. — И разводиться собирается. Но женщина в ее состоянии… ну, в состоянии развода, беременности, всего этого… может и соврать, чтобы ты от нее отвязался.

— Ты предлагаешь мне поверить в то, чего может и не быть? — я уставился на Кузьмина с еще более мрачным выражением лица. — У меня перед глазами — две полоски на тесте. Я этот тест в руках держал, а теперь мне говорят, что он чужой. Если я начну в этом копаться — толку-то? Выяснить правду не смогу — не заставлять же Эллу переделывать при мне этот сраный тест!

Кузьмин очень тяжело вздохнул.

— Да, я реально предлагаю тебе все перепроверить, — спокойно сказал Мирон. — Но не ее слова, а факты. Ты знаешь, к какому врачу она ходила?

Я помедлил с ответом, гадая, на что намекает Мирон.

Врача я знал, конечно. Раз подвозил жену до женской консультации на Ленинском. Арина даже имя врача называла — Светлана Геннадиевна. Я тогда не придал этому значения, а теперь…

— И что я там буду делать? — спросил с долей насмешки. — Скажу: «Здравствуйте, я муж вашей пациентки, скажите, беременна она или нет?» Мне никто ничего не скажет.

— А ты не так зайди.

Мирон растянул губы в том стиле, который я уже знал. Назывался он «Я тут кое-что придумал, слушай!»

— Сделай вид, что жена тебя отправила, — продолжил Кузьмин. — Скажи, что Арина просила забрать результаты анализов. Ну и добавь наобум про постановку на учет. И посмотри на реакцию врача. Если она начнет выдавать тебе документы, значит, беременность есть. Если скажет, что никаких анализов нет — ну, значит, правду Арина сказала.

Я смотрел на него и понимал, что это идиотизм. Идти к врачу, врать, изображать из себя озабоченного мужа. С другой стороны… что я терял?

— А если она не поверит? — спросил у Кузьмина.

— А ты лицо сделай попроще, — Мирон хлопнул меня по плечу. — И скажи, что жена в командировке, просила тебя о помощи. Не впервой трындеть-то о такой хрени.

Я не ответил — как раз потому, что было очень даже «впервой». А еще все внутри сопротивлялось данной феерической задумке.

Но где-то глубоко, под грудой сомнений, затеплилась дурацкая, отчаянная надежда.

Поэтому я решился.

На следующий день стоял перед дверью кабинета на третьем этаже женской консультации. Пахло здесь специфически — лекарствами и чем-то казенным. Вокруг сидели женщины, кто-то с животами, кто-то с озадаченными лицами. Я чувствовал себя чужим, неуместным, но пересилил себя и, когда подошла очередь, постучал.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Я открыл дверь. В кабинете за столом сидела женщина лет пятидесяти, в белом халате, с аккуратной стрижкой. На бейджике значилось: «Светлана Геннадиевна». Ага, значит, все верно.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я муж Арины Сивовой. Она просила забрать результаты анализов.

Врач подняла на меня глаза, чуть прищурилась.

— Анализов? — переспросила она.

— Да, она говорила, что сдавала для постановки на учет, — продолжил я, чувствуя, как душа падает в пятки. — Сказала, что все готово, можно забирать.

Светлана Геннадиевна помолчала секунду, потом кивнула, открыла ящик стола, достала папку.

— Да, действительно, — сказала она спокойно. — Анализы готовы. Можете становиться на учет, все в порядке. Передайте Арине, что я жду ее на следующей неделе, нужно будет оформить все как следует.

Я смотрел на папку, которую она протягивала мне, и не верил своим ушам. Она сказала «становиться на учет»! И еще — что ждет Арину на следующей неделе! Это значило, что Арина беременна.

Беременна!

— Спасибо, — выдавил я, принимая документы. — Обязательно передам.

Врач кивнула и тут же отвернулась к компьютеру, а я вышел из кабинета, держа в руках то, что сейчас мне казалось величайшей ценностью.

В коридоре остановился, прислонился к стене и выдохнул.

Она соврала. Буквально пару дней назад, глядя мне в глаза, жена сказала, что не беременна. Сейчас же у меня в руках были доказательства совсем иного толка!

Я все же открыл папку, пробежал глазами по строчкам. Фамилия: Сивова Арина. Дата. Подписи. Все по-настоящему, все совпадает! Дай бог здоровья бумажным анализам, которые тоже имелись в наличии!

Я закрыл документы, сунул их под мышку и вышел на улицу. Солнце светило в глаза, и я щурился довольно, как мартовский кот, пока внутри разливалось совершенно новое тепло.

У нас будет ребенок. Моя жена носит моего ребенка! И она хотела скрыть это от меня, но я все равно узнал!

Я сел в машину, положил папку на соседнее сиденье и уставился на нее. Теперь нужно было решать, что делать дальше. Идти к Арине снова? Сказать, что я знаю? Или подождать, пока она сама…

Нет. Ждать я больше не мог!

Я не стал звонить. Решил, что если дам о себе знать — Арина просто не откроет или скажет, чтобы я не приезжал. А так… ну, выгонят и выгонят. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Подъехал к дому ее родителей, заглушил мотор. Сидел, смотрел на знакомую калитку и чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, который пришел просить прощения за разбитое окно. Только окно я разбил не чужое — свое собственное.

Выдохнул, вышел из машины, открыл калитку и все же оказался на той территории, которая сейчас была очень даже чужой…

На крыльце меня встретила Анастасия Павловна. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела так, что мне захотелось провалиться сквозь землю. В ее взгляде было все: и обида, и разочарование, и как будто бы знание, что это могло окончиться только так. Но нет, черт бы все подрал! Ничего не завершилось, и я собирался это доказать.

— Арины нет, — сказала теща ровно. — Она уехала с подругой по делам.

И я решился — не уезжать же, не солоно хлебавши? А так хоть побеседую, прощупаю почву, так сказать.

— Я к вам, — проговорил уверенно. — Поговорить, если можно.

Она помолчала, разглядывая меня, потом нехотя, но все же отступила в сторону, распахивая дверь шире.

— Заходи. Раз приехал — поговорим.

Я прошел в гостиную. Присаживаться не стал — остался стоять истуканом, чувствуя себя при этом нашкодившим школьником в кабинете директора. Здесь все дышало уютом, семейным теплом, которые я сейчас, кажется, не имел права разделять.

Анастасия Павловна указала мне на кресло, в котором я и устроился, сама села напротив. Я ждал, что сейчас начнется разнос — она имела на него полное право.

— Ты очень обидел мою дочь, — начала мать Арины без предисловий. — И нас с мужем — тоже. Сильно обидел. Саша вчера вообще спать не мог, ходил по дому, матерился. Это он при мне редко позволяет, а тут…

Я молчал. Что тут скажешь, если все сказанное попадало точно в цель?

— Но я подумала, — продолжила теща, и в голосе появилось что-то более спокойное, — денек поразмышляла и решила: видно, что ты к Арине не равнодушен. Не тот ты человек, чтобы так убиваться, если бы все было игрой.

Я поднял на нее глаза. Она смотрела в ответ внимательно, будто пыталась заглянуть мне в душу.

— Поэтому я тебе помогу, — сказала она и я мысленно аж румбу танцевать начал.

Если мать жены на моей стороне — это уже офигеть как круто!

А Анастасия Павловна, меж тем, продолжила:

— Я дам тебе три совета. Выполнишь — может, еще не все потеряно. Ну а не выполнишь — себя и кори.

Я напрягся. Три совета? О чем она? Что за испытания как в сказках, когда надо было сносить железные сапоги? Впрочем, а я ведь и на это готов.

— Первое, — она загнула палец, — уволься из фирмы моего мужа. Завтра же. Напиши заявление и уйди. Неважно, кем будешь работать дальше. Открой свое дело, пойди в другую компанию, начни мести дворы, наконец — это твоя забота. Но ты не должен быть наемным работником у Арининого отца. Так ты покажешь, что хочешь вернуть ее не ради карьеры.

Я хотел возразить, что уходить сейчас — значит все бросить, что я вложил в это дело силы, что отец Арины сам меня пригласил… Но я закрыл рот. Она права. Как бы я ни старался — всегда буду тем, кого взяли в компанию тестя. Особенно после всего, что случилось.

— Второе, — она загнула следующий палец. — Съезжай из той квартиры, которую мы вам с Ариной подарили. Даже если она вернется, даже если вы помиритесь — пока жить в том, что дали мы, ты не должен. Это тоже даст ей понять, что она тебе нужна не ради жилья и, как ты изволил выразиться, «папиного бабла».

Я поморщился, когда услышал это определение, за которое себя ненавидел уже всей душой. Однако сейчас рефлексировать по данному поводу не собирался. Анастасия Павловна опять права. Если я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез — я должен сам встать на ноги.

— И третье, — Анастасия Павловна замялась, и я впервые увидел в ее глазах что-то похожее на сомнение. — Достань билеты на концерт.

Я моргнул, сразу решив, что это шутка. Весь данный разговор — в принципе.

— На концерт? — переспросил тупо.

— На концерт, — повторила она с таким видом, будто это было самое очевидное в мире. — Арина обожает эту свою японскую певицу. Она все ее песни наизусть знает, у нее все альбомы есть. Она мечтает попасть на ее концерт уже несколько лет. Но билеты раскупают за мгновения, достать их почти невозможно. Особенно когда певица приезжает сюда раз в пару лет.

Я смотрел на тещу и не верил своим ушам. Я приехал поговорить о браке, о разводе, о том, как мне вернуть жену, а она предлагает добыть… билеты на концерт японской певицы?

— Вы серьезно? — спросил у нее.

— Абсолютно, — отрезала она. — Ты думаешь, я шучу? Арина сейчас в таком состоянии, что слова до нее не доходят. Она закрылась, обижена, зла. Если ты придешь с цветами и будешь говорить, как ты ее любишь — она тебя просто выставит. А вот если ты сделаешь то, о чем она мечтала, но не смела попросить… может, моя дочь задумается.

Я молчал, переваривая сказанное и тот список требований, который мне предъявили.

— Это не гарантия, — добавила Анастасия Павловна уже мягче. — Я тебе не обещаю, что она простит. Но если ты не готов даже на такое — то какой из тебя муж?

Я поднялся. В голове крутилось: уволиться, съехать, достать билеты. Последнее казалось самым нереальным. Я даже не знал, как зовут эту певицу — слышал какое-то имя, но не придавал ему значения. Однако если в этом кроется реальный шанс…

— Я понял, — сказал Анастасии Павловне и искренне добавил: — Спасибо.

Она кивнула, встала следом за мной, намереваясь выпроводить из дома.

— Смотри, Сивов. Я верю, что ты не бездушный козел. Но если ты еще раз сделаешь больно моей дочери — я тебя собственными руками придушу!

— Не сделаю, — заверил ее я, вскинув руки в жесте «сдаюсь». — Клянусь.

Она посмотрела мне в глаза, потом вздохнула и махнула рукой:

— Иди уже. И билеты эти достань, хоть убейся!

Я вышел на улицу, сел в машину и долго сидел, глядя на закрывшуюся за мной калитку.

Три совета. Два из них — про работу и квартиру — были трудными, но понятными. А третий…

Я достал телефон, открыл поиск. Набрал что-то вроде «японская певица концерт билеты». Выпала куча ссылок на одно и то же мероприятие в нашем городе, но везде значилось: «ВСЕ БИЛЕТЫ ПРОДАНЫ» или «БРОНИРОВАНИЕ ЗАКРЫТО».

Я откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза.

— Ну и как это достать? — спросил сам у себя и ответа не было.

Однако я понимал, что должен перетряхнуть весь город, но билет достать.

Сейчас это казалось самым важным.

Мы с подругой встретились в небольшой пекарне — нашей с Эллой любимой забегаловке еще с институтских времен. Я пришла первая, села за столик у окна, заказала зеленый чай и уставилась на улицу. Надо было собраться с мыслями, но они, как назло, разбегались, кто куда.

Элла влетела через пятнадцать минут, с порога начала извиняться, что задержалась — всюду пробки, и как вообще люди передвигаются быстро, она не понимала. Я оборвала этот словопоток двумя короткими словами:

— Садись. Есть разговор.

Она посмотрела на мое лицо и сразу перестала щебетать. Села напротив, сложила руки на столе, приготовилась слушать.

— Ко мне вчера Мирон приезжал, — сказала я без предисловий, а сама стала следить за реакцией Эллы.

— Что? — Она очень сильно удивилась. — Этот… друг Алика? Но зачем?

— Затем, чтобы выступить адвокатом, — пожала я плечами. — Рассказывал, какой Алик хороший, как изменился, как цветы мне выбирает часами. И что он сам, Мирон, во всем виноват, потому что подначивал его тогда на спор.

— Ну и… — Элла замялась, — и что ты?

— А что я? Выслушала. И уже собиралась выставить Кузьмина прочь, но он сказал еще кое-что.

Я сделала паузу, глядя на подругу. Она сидела, глядя на меня в упор, и, судя по всему, не понимала вообще, к чему я клоню. Потому я аккуратно, но в то же время без тени сомнения, продолжила:

— Мирон сказал, что запись могли подсунуть специально. Что есть одна девица, Лиана, которая давно на Алика глаз положила. И ей очень выгодно, чтобы мы разбежались.

Я замолчала, давая возможность Элле осознать все то, что я ей поведала. А когда подруга округлила рот и лицо ее изменилось, я спросила медленно:

— Элла, расскажи мне, откуда у тебя появилась та флешка?

Она заерзала на стуле, распахнула губы, но тут же их сомкнула. А я ждала. Молчание затягивалось, но оно говорило мне об обстоятельствах того, как у Эллы появилась информация, красноречивее всяких слов.

— Она меня попросила не говорить, — выдавила наконец из себя Элла. — Сказала, что так будет лучше. Что ты должна знать правду, а если поймешь, от кого эта самая правда пришла… ну, решишь, что она просто мстит или врет.

— Лиана? — уточнила я, хотя ответ знала и так.

Элла кивнула, не глядя на меня.

— Она подошла ко мне после йоги, сказала, что у нее есть кое-что про твоего мужа. Я сначала не хотела даже касаться, думала, вдруг ерунда какая-то. А она говорит: «Твоя подруга заслуживает знать, за кого она вышла замуж». Ну я и… — Элла подняла на меня глаза, полные вины. — Я не подумала, Ариш. Честно. Я увидела эту запись, услышала, как он… и мне стало так обидно за тебя, что я просто хотела, чтобы ты знала! А кто передал — показалось неважным.

Теперь уже настала моя очередь молчать. Я лишь смотрела на остывающий чай, на меню, которого Элла так и не коснулась, на ее руки, нервно сцепленные на столе. Внутри все кипело, но злилась я вовсе не на подругу.

— И ты не подумала, что у Лианы могут быть свои причины? — спросила я тихо. — Что она просто хочет нас с Аликом рассорить?

— До этого разговора — не думала… — Элла вздохнула. — Но я ведь тебя знаю… Ты сама сейчас скажешь: какая разница, кто принес, если слова настоящие? Алик же на самом деле это говорил. Ты сама слышала.

— Слышала, — кивнула я. — И что с того? Кто-то за моей спиной решил, будто мною можно манипулировать, подсовывать записи, играть на моих эмоциях. И знаешь что? У них получилось!

Элла сделала глубокий вдох и попыталась ко мне воззвать:

— Ариш, я не хотела…

— Я знаю, — перебила ее. — Знаю, что ты не со зла и хотела как лучше. Но получается, я сделала ровно то, чего эта Лиана добивалась. Ушла, разозлилась, подала на развод.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как усталость разливается по всему телу. Не хотела об этом размышлять в таком контексте, я ведь все уже решила.

— И что теперь? — спросила Элла осторожно.

— А ничего. — Я пожала плечами. — Причина причиной, а Алика это и впрямь не оправдывает. Он эти слова говорил? Говорил. Смотрел на меня и видел «страшненькую в очках» и «папочку при бабле». Никакая Лиана не заставляла его открывать рот и произносить такое!

Элла промолчала, хотя мне и казалось, что она хочет меня переубедить, но не решается.

— Я не говорю, что никакой вины Лианы здесь нет, — добавила я. — Она та еще гадина. Но это не отменяет того, что мой муж — козел, который женился на мне только благодаря пари.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай давно остыл и был горьким — прямо под мое настроение.

— Просто хочу, чтобы ты знала, — сказала я, глядя в глаза Элле. — Я не злюсь на тебя. Ты попалась на удочку, потому что за меня переживала. Но в следующий раз, прежде чем нести мне «правду», подумай, кому это выгодно в первую очередь.

Она кивнула, и закусила нижнюю губу, чуть ли не плача.

— Не смей, — строго сказала я Эллке. — Я и так на взводе, если еще ты разревешься — я точно не выдержу.

Элла всхлипнула, но улыбнулась через силу.

— Ты жесткая, Гринева.

— Сивова, — поправила я машинально и сама удивилась. — То есть… пока еще Сивова…

Мы сидели в тишине, и я думала о том, что теперь делать с этой новой информацией. Лиана. Девица, которая решила, что может распоряжаться моей жизнью. Алик, который дал ей повод. И я, которая повелась, как последняя дура.

Нет уж. Теперь я буду знать, с кем имею дело. И в следующий раз, когда кто-то попытается мной управлять, они сильно удивятся тому, какую отдачу за это можно получить.

О том, что Алик уволился, я узнала от отца.

Папа позвонил сам, что было странно — обычно в рабочее время он был недоступен для семейных разговоров, однако тут, видимо, случай был особый.

— Арина, — сказал он без предисловий, — Сивов написал заявление на увольнение. Сам. Без намеков, без просьб. Просто пришел и положил его передо мной на стол.

Я замерла с телефоном у уха. Сидела на своей кровати, смотрела в окно на знакомый двор и не знала, что сказать.

— Я не просил его, — добавил отец. — И не намекал — он взаправду сделал это сам.

— Понятно, — выдавила я.

— И еще, — папа замялся, что было на него совсем не похоже, — он освободил квартиру. Ключи передал через курьера. Я сейчас их заберу и привезу тебе.

У меня внутри все сжалось. Та самая квартира, которую мы с Аликом обставляли, где я выбирала шторы, а он делал вид, что ему все равно, но потом часами обсуждал, какой диван удобнее — теперь пуста. Он ушел оттуда, потому что, видимо, хотел показать, что без меня Сивову ничего не нужно.

И почему теперь кажется, что мое решение о разводе было слишком поспешным?

— Арина, ты здесь? — спросил отец.

— Да, пап, — я вынырнула из своих размышлений. — Спасибо, что сказал.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок. В голове мысли метались, как бешеные, но при этом совершенно не складывались во что-то хоть отчасти связное.

Он уволился и съехал из нашей квартиры. Без условий и какой-либо демонстрации. Я добилась того, чего хотела, ведь так? Вроде да. Но почему-то на душе скребли кошки.

Наверно, просто не знала главного: это был мне ответ на то, что да, наш брак закончен, и Алик это подтверждал своими поступками? Или же он имел в виду что-то другое.

Отец приехал через час, вручил мне конверт с ключами и смотрел так, будто хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Если что — звони, — сказал он вместо этого. — Я всегда рядом.

— Знаю, пап.

Он уехал, а я осталась стоять посреди двора с конвертом в руках. Весил он почти ничего, но почему-то казалось, что я ощущаю тяжесть во всем теле. И да, мне действительно было весьма тяжко — на сердце в первую очередь.

На то, чтобы предпринять поездку в квартиру — я решилась не сразу. Вечером сказала маме, что поеду в наш с Аликом дом, посмотрю, как там дела. Она покосилась, но спорить не стала.

— Только осторожно, — сказала родительница. — И ты знаешь, что мы с папой всегда готовы тебя принять обратно с радостью!

Такси я вызвала уже затемно. Ехала молча, сжимая руки до боли, угнездившейся в костяшках. Когда машина остановилась у знакомого подъезда, меня накрыло такой волной воспоминаний, что я на секунду пожалела, что вообще сюда поперлась.

Но я не из тех, кто отступал на полпути, даже понимая, что затея провальна.

Поднявшись на лифте, я открыла дверь в то жилье, которое раньше мне казалось просто раем на Земле. В квартире было тихо и пахло чем-то знакомым — то ли парфюмом Алика, то ли просто тем ароматом, который впитался в стены за месяцы нашей жизни. Я прошла в коридор, заглянула в гостиную.

И замерла.

На столе лежал билет. Один. Яркий, глянцевый, с японскими иероглифами и именем певицы, которую я обожала последние лет пять. Той самой, на которую билеты расхватывали за секунды. Той, о которой я даже мечтать боялась, потому что шансов попасть не было.

Я быстро прошла к столу и схватила эту ценность. Рядом с билетом обнаружился маленький листок бумаги, вырванный из блокнота. На нем аккуратным, чуть нервным почерком было выведено:

«Моей любимой девочке. Пусть все мечты всегда сбываются».

Я смотрела на эти слова и не верила своим глазам. Перечитала раз, другой, третий. Поднесла билет к свету, проверяя, не розыгрыш ли это. Нет. Он был настоящим! С ценой, местом, с датой.

Внутри меня боролись два чувства: одно — дикое, почти детское счастье от того, что у меня в руках находится то, о чем я так долго мечтала. Второе — горькое, тягучее, потому что этот билет положил тот, кто назвал меня когда-то «страшненькой в очках».

Я села на диван, держа билет обеими руками, как будто кто-то мог его у меня отнять. Бумага была такая приятная на ощупь, что хотелось водить по ней пальцами, лишь бы только окончательно увериться в реальности этого подарка.

Вынув из кармана телефон, я посмотрела на него, потом снова на билет, потом — перевела взгляд на записку. Один звонок на знакомый до боли номер. Я могла набрать его, сказать «спасибо», услышать его голос.

Не набрала.

Попросту не была готова.

Не сегодня.

Может, завтра, а может, никогда. Но сейчас я просто хотела побыть с этим ощущением — когда ты настолько счастлив, что даже не знаешь, что с этим счастьем делать.

Я легла на диван, поджав ноги, и положила билет рядом с собой, на подушку. Закрыла глаза и улыбнулась очень-очень радостно.

В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Пахло все так же — им, нами, тем, что было между мною и мужем когда-то…

— Спасибо, — прошептала я в пустоту. — Просто спасибо.

И провалилась в сон — уставшая, счастливая, растерянная и немного сломленная. Но там, во сне, я улыбалась. И впервые за последнее время хотелось обратить эту улыбку весьма конкретному человеку.

Офис я снял на окраине, в старом здании, где раньше, кажется, был склад. Быстрый ремонт сделал сам — побелил стены, купил простую мебель, поставил комп. Никаких секретарш, никаких приемных. Я сам принимал звонки, сам разбирал бумаги, сам заваривал себе кофе в капсульной машинке. И, странное дело, мне это нравилось.

В тот день я сидел и составлял болванки договоров, когда дверь открылась без стука. Я поднял голову и увидел Лиану. Она стояла на пороге, в дорогой одежде, с идеальной укладкой, и рассматривала мое новое пристанище так, будто это была выставка достижений народного хозяйства.

— Ой, — протянула она с деланным удивлением. — А я думала, тут офис какой-то фирмы. А это… ты, оказывается!

Она фыркнула и мне захотелось сделать ровно то же самое. Зашла она сюда случайно — ну-ну, так мы и поверили.

— Я, — сказал в ответ спокойно. — Привет.

Она прошла внутрь, покрутила головой, провела пальцем по стеллажу с папками. На лице появилась смесь брезгливости и злорадства.

— Ну и берлогу ты себе нашел, Сивов!

Лиана без приглашения села на край стола (не то чтобы я пригласил присесть ее именно туда, просто как факт), положила ногу на ногу, поцокала языком.

— Из Гриневского дворца — сюда. Бедненький! — притворно излила она на меня свою никому не нужную жалость.

Я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на Лиану так, как она того заслуживала — с нескрываемым презрением.

— Мне здесь нравится, — ответил ровно. — Работа есть, крыша над головой имеется. Что еще нужно для счастья?

Она улыбнулась, потянулась ко мне, наклонилась, и я почувствовал запах ее духов — резкий, дорогой, навязчивый.

— Алик, ну зачем ты себя так унижаешь? — голос Лианы стал вкрадчивым. — Ты же мужчина и достоин большего. И я могу тебе это дать.

Я смотрел на нее и не верил, что она это серьезно. Ну или делала вид, что серьезно.

— Лиан, — сказал я, не меняя позы. — Я занят. И мне не нужны никакие отношения ни с кем, кроме моей жены.

Она скривилась, будто я сказал что-то неприличное.

— Жены? — переспросила с издевкой. — Ты про ту страшненькую в очках?

Она меня цитировала, и я понимал, откуда ноги растут. А Лиана, меж тем, продолжила:

— Алик, она же тебя бросила. Ты из-за нее все потерял! Работу, квартиру, статус. Сидишь теперь в этой дыре, пашешь тут ради копеек. А она даже не хочет тебя видеть!

Она говорила и говорила, а я слушал и не чувствовал ничего кроме ленивого раздражения. Раньше меня бы это задело. Я начал бы оправдываться, доказывать, что не неудачник. Сейчас мне было просто смешно.

— Знаешь, — сказал я, когда она, наконец, закончила, — я ведь расстался не со статусом, работой или квартирой. Я расстался с иллюзией, что это важно. Однако взамен обрел понимание того, что действительно имеет значение.

Она смотрела на меня, хмуря брови и приоткрыв накаченные бог весть чем губы. И явно ничегошеньки в моих речах не понимая.

— И что же, по-твоему, имеет значение? — спросила Лиана с вызовом.

— Моя жена, — ответил тут же. — И ребенок, которого она носит. Все остальное — наживное.

Лиана замерла. Ее лицо перекосилось. Я видел, как она пытается взять себя в руки, но не может совладать с истинными эмоциями.

— Ты… — начала она, но я перебил:

— Я не знаю, зачем ты пришла. Может, хотела убедиться, что я страдаю. Ну, посмотрела? Как видишь — не страдаю. Я просто живу и жду, когда моя жена меня простит.

Она встала, подхватила сумку. Вся ее напускная нежность, которую она насильно и не слишком успешно пыталась проявить поверх ядовитого злорадства, испарилась. Остались лишь гниль нутра, которое у Лианы всегда было таким.

— Ты идиот, Сивов, — бросила она уже у порога. — Она тебя никогда не простит. Ты для нее — ничто. И останешься здесь один, в этой конуре, и будешь перекладывать с места на место свои дурацкие бумажки до конца жизни!

— Возможно, — кивнул я. — Но это моя жизнь. И я сам ее выбираю. В отличие от некоторых, кто так недоволен своей судьбой, что пытается разрушать чужие.

Лиана посмотрела на меня так, будто хотела прожечь взглядом, но когда ей это по понятным причинам не удалось, развернулась и вылетела вон, громко хлопнув дверью напоследок.

Я посидел еще минуту, потом взял договор, который отложил, когда эта сучка пришла, и продолжил читать.

У меня на душе и впрямь было спокойно, я не соврал. И знал, что сделал правильный выбор.

А еще — очень ждал, что Арина поймет, что мне нужна только она и наш ребенок. Хотя жена пока и считала, что я ничего о нем не знаю.

— Дурацкие бумажки, — повторил я вслух и усмехнулся сам себе. — Ну что ж, дурацкие — так дурацкие. Пусть будет так.

Этот день начался обычно.

Я сидел в своем офисе, разбирал бумаги, пил кофе и чувствовал, что живу правильно. Мне, черт бы все побрал, нравилось все — исключая, конечно, тот факт, что жены рядом не было. Но я уже научился терпеливо ждать… и надеяться на лучшее.

А потом пришел шторм.

Сначала просто потемнело — я выглянул в окно и увидел, как небо затягивает свинцовой тяжестью. Потом ветер — он налетел внезапно, с такой силой, что старые рамы заходили ходуном. Я слышал, как где-то на улице завывает, гудят провода, летят какие-то обломки. Стекло в моем окне задрожало, и я на мгновение испугался, что оно не выдержит.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Мирона: «Ты видел, что творится? Город парализовало. Деревья валит, как спички!»

Я хотел ответить, но вдруг меня накрыло. Арина. Где она?

Набрал ее номер — длинные гудки. Потом сброс, который меня буквально шокировал. Я набрал снова — тишина. Она не брала трубку! И я чувствовал, как внутри все сжимается, а паника подкатывает к горлу.

Нельзя думать о худшем. Но… где она?

Прикрыв глаза, я досчитал до десяти и нашел в контактах тещу. Анастасия Павловна ответила после второго гудка, причем голос у нее был настолько взволнованный, что мне поплохело:

— Сивов? — удивилась теща.

— Где Арина? — спросил я без предисловий. — Звоню ей, звоню, а она не отвечает.

— Арина… — Анастасия Павловна запнулась, и у меня сердце пропустило удар. — Она собиралась с Эллой на набережную. Час назад уехала. Сейчас я попробую ей сама позвонить!

Дальше я не слушал. Уже надевал куртку и вылетал на улицу, не слыша ровным счетом ничего.

Набережная. Зачем она поехала туда в такой день?

Ветер ударил в лицо, едва я оказался за пределами относительной безопасности здания. Он был такой сильный, что меня качнуло. Небо уже стало черным, будто бы наступила ночь, хотя до этого момента было еще долго. Дождь еще не начался, но воздух был плотным, тяжелым, пахло грозой и чем-то еще — то ли озоном, то ли преддверием звездеца.

Я влетел в машину, завел мотор, и руки сами вырулили к набережной. Дороги были пусты — нормальные люди сидели по домам. Только дураки и отчаявшиеся сорвиголовы вылезали на улицу в такую погоду.

Первые капли упали на лобовое стекло, когда я выехал на главную. А потом словно кто-то открыл небесный кран. Ливень обрушился стеной, дворники захлебывались, я почти ничего не видел. Включил аварийку, сбавил скорость, но останавливаться не стал.

Ветер раскачивал машину, как игрушечную. Я сжимал руль, впивался пальцами в кожу, и думал только об одном: чтобы только с Ариной ничего не случилось! Она ведь просто спряталась в каком-то кафе, я верно понимаю?

На подъезде к набережной дорогу перекрыло. Первое дерево лежало поперек асфальта, вырванное с корнем, с торчащими вверх ветками, похожими на щупальца. Я объехал его по газону, молясь, чтобы колеса не провалились в грязь. Получилось. Поехал дальше.

А вот второе дерево упало прямо передо мной.

Я не успел затормозить — колеса заскользили по мокрому асфальту, машину занесло, меня бросило вбок, и я услышал, как что-то огромное, тяжелое, неумолимое врезается в мою дверь.

Удар был такой силы, что меня мотнуло в кресле вперед и я приложился головой о стекло. Мир перевернулся, поплыл. Я слышал хруст металла, звон стекла, какой-то противный скрежет, от которого закладывало уши. Потом все остановилось.

Я висел на ремне, голова гудела, в ушах звенело. Перед глазами все плыло, но я еще соображал. Дернулся — ноги зажаты. Панель навалилась на колени, я не мог пошевелиться. Пахло каким-то противным дымом, а еще чем-то металлическим.

Рука сама потянулась к карману. Я нашарил телефон, нажал на экран. Трещина, зазмеившаяся по стеклу, буквально вопила о том, что мобильник помашет мне ручкой. Однако он работал.

Я вновь набрал Арину, затем еще и еще…

Длинные гудки, потом — голос: «Абонент недоступен».

Я закрыл глаза. Ветер завывал снаружи, дождь барабанил по крыше, где-то рядом что-то трещало и падало. А я сидел в разбитой машине, зажатый между панелью и сиденьем, и не мог пошевелиться.

— Арина, — прошептал я. — Пожалуйста… пусть с тобой и малышом все будет в порядке!

Сознание уходило, но я боролся. Держался за телефон, за последнюю мысль о жене. В темноте, в воющей буре, я думал только об одном: она должна быть в безопасности

Несмотря на то, что я не успел прийти на помощь.

А потом пришла темнота.

Мы с отцом как раз собирались переждать шторм в его кабинете. Я заехала в офис папы, чтобы взять у него ключи от какого-то старого сейфа, который мама обнаружила на антресолях — она решила разобрать их и вот откопала настоящий раритет.

А потом небо рухнуло на землю. В прямом смысле этого слова.

Сначала просто потемнело. Я стояла у окна, смотрела, как ветер гнет деревья на парковке, и думала, что Элла, наверное, уже застряла где-нибудь в пробке. Мы должны были встретиться в пекарне, но я ей написала, что откладываю, — вовремя, как выяснилось.

— Пересидим, — сказал отец, заглядывая мне через плечо. — Такое за полчаса не утихнет. Кофе хочешь?

Я кивнула. Мы сели в его кабинете, я обхватила ладонями горячую кружку и смотрела, как за окном мечутся ветки, как где-то вдалеке мигает аварийка на припаркованной машине. Телефон завибрировал и я ответила на звонок. Это была мама, причем говорила она таким встревоженным голосом, что я напряглась еще до того, как она сказала хоть слово.

— Арина, ты где? — спросила мама быстро.

— У папы в офисе. А что?

— Слава богу! — выдохнула она. — А то мне Сивов звонил, спрашивал, где ты, ты ему не отвечаешь… а я… я сказала, что ты на набережную собиралась с Эллой.

У меня сердце ухнуло вниз. Как я пропустила от него звонки? А, черт! Поставила же на его контакт беззвучный режим…

— И что он ответил? Он думает, будто я на набережной? — выдохнула, вскакивая с места.

— Ну да! Я не знала, что ты все еще у отца! Думала, вы с Эллой гуляете… Он так испугался! Господи, нужно срочно сообщить ему, что с тобой все в порядке!

Дальше я не слушала — сбросила звонок и уже набирала номер Алика.

Он был не в сети! Черт бы все побрал! Нам с ним было не связаться!

— Включи телефон и возьми трубку, — прошептала я. — Ну пожалуйста!

Отец смотрел на меня, отставив кофе.

— Что случилось? — спросил он тем властным голосом, который обычно словно говорил: не стоит переживать! Мы все решим.

— Алик… — я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри все леденеет. — Он подумал, что я на набережной- мама ему сказала. А теперь Сивов не берет трубку.

Я лихорадочно листала телефон и конечно, обнаружила пропущенные от мужа.

— Геопозицию посмотри, — подсказал отец, и его голос прозвучал пугающе спокойно.

Точно! Нужно просто понять, где Алик, и ехать туда! Я открыла приложение трясущимися руками. Мы когда-то настроили семейный доступ, еще когда поженились, но я ни разу им не пользовалась. А сейчас он оказался очень кстати.

— Он на подъезде к набережной, — выдохнула я, глядя на маленькую точку на карте. — Пап, он там. Он не двигается. Он просто… стоит!

Я смотрела на экран, и перед глазами все плыло. Точка была зеленой, но она не двигалась. Вообще. Стояла на месте, как вкопанная, посреди улицы, которая вела к набережной.

— Поехали, — сказал отец, и я возблагодарила небеса за то, что у него внедорожник, а не какая-нибудь низкая иномарка.

Мы вылетели из офиса, ветер раскачивал машины на парковке, а дождь хлестал так, будто кто-то перевернул небо и оно проливало на землю весь свой запас воды. Я сидела на пассажирском, сжимала ремень безопасности и смотрела на карту, не отрываясь. Точка не двигалась.

— Папа, быстрее, — прошептала я. — Пожалуйста!

Отец молчал. Он вел машину сосредоточенно, жестко, объезжая поваленные ветки, перекрестки, где не работали светофоры, и лужи, которые были глубже, чем казалось. Джип пробивался сквозь бурю, а я смотрела на экран и чувствовала, как с каждой минутой сердце сжимается все сильнее.

Мы увидели его издалека. Разбитая машина стояла под углом, врезавшись в огромное дерево, которое перегородило полдороги. И в этот момент мир словно бы замер, хотя все кругом продолжало бушевать.

— Останови, — сказала я. — Папа, останови!

Отец припарковался, и я вылетела из машины, даже не закрыв дверь. Ветер ударил в лицо, дождь моментально промочил куртку, но я не чувствовала ничего. Бежала к нашей разбитой машине, спотыкаясь, едва не падая, но видя перед собой только одну цель…

Через мгновение, показавшееся вечностью, я подскочила к водительской двери. Она была смята, стекло разбито, все пошло «сеточкой», но сквозь него я все равно увидела его. Алик сидел, откинувшись на спинку, голова запрокинута, лицо бледное, на виске кровь.

— Алик! — закричала я, пытаясь открыть дверь. Она не поддавалась. — Алик, пожалуйста, очнись!

Отец подбежал сзади, взял меня за плечи, оттащил в сторону.

— Не трогай, дочка! Мы вызовем спасателей. Слышишь? Ему сейчас нельзя двигаться.

Я рвалась, не понимая, что мне говорят, но отец держал крепко. Я смотрела на Алика, на его закрытые глаза, на эту проклятую дверь, которую не могла открыть, и внутри все разрывалось на части.

— Он из-за меня, — выдохнула рвано. — Пап, он из-за меня сюда поехал!

— Знаю, — ответил отец, и его голос дрогнул. — Знаю, дочка.

Спасатели приехали быстро — может, их уже вызвали прохожие, может, само провидение вмешалось. Я стояла под дождем, дрожа, и смотрела, как они работают. Как режут металл, как открывают дверь, как очень аккуратно вытаскивают его из искореженной машины.

Алик был без сознания. Его лицо было белым, губы сжаты, но когда его переносили на носилки, я услышала даже сквозь шум дождя, вой ветра и треск раций.

— Арина… — прошептал он. — Осторожно… она беременна… осторожно…

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Она… — продолжил Алик словно в бреду. — Моя жена… она беременна… осторожно…

Он мчался спасать меня, попал в аварию, а теперь, без сознания тревожился только об одном: чтобы только со мной ничего не случилось.

— Пожалуйста, — с этим словом я подошла к одному из спасателей, которые уже загружали носилки в скорую. — Я поеду с вами. Я его жена.

Он посмотрел на меня — мокрую, дрожащую, с размазанными по лицу слезами — и кивнул.

— Садитесь. Только быстро! — велел мне и отошел.

Я обернулась к отцу, он стоял в двух шагах, бледный, с перекошенным от тревоги лицом.

— Пап, ты за мной. Я в скорой, — проговорила и забралась внутрь.

Устроилась на откидной скамейке рядом с носилками. Скорая помчалась по пустым улицам, распугивая редкие машины. Дождь барабанил по крыше, дворники стучали в такт, а я сидела и шептала:

— Я здесь, я рядом… Здесь, рядом…

Я посмотрела в заднее окно. Там, сквозь пелену дождя, мелькали фары отцовского джипа. Он ехал следом, не отставая.

— Все будет хорошо, — сказала я себе и ему. — Все будет хорошо.

А в голове звучало: «Осторожно, она беременна». Он помчался спасать меня и разбился потому, что испугался за мою жизнь. И даже в забытьи думал не о себе, а обо мне и о нашем ребенке.

Я сжала его руку и пообещала себе: если он выживет, я больше никогда не буду делать ему больно.

Клянусь.

Палата была маленькой, но очень светлой. Здесь пахло так же, как обычно в больницах — лекарствами и болью. Я сидела на стуле у койки, сжимала руку мужа и смотрела, как он спит. Лицо бледное, под глазом синяк, на лбу повязка. Врач сказал — перелом ключицы, небольшое сотрясение. Ничего страшного — жить будет.

Ничего страшного.

Я мысленно повторила эти слова и мне хотелось истерично рассмеяться. Он врезался в дерево, его пришлось доставать из машины при помощи спасателей, а мне говорят — ничего страшного.

Алик пошевелился, и я замерла. Его веки дрогнули, он поморщился, потом открыл глаза. Осмотрелся кругом мутно, непонимающе. Повел взглядом по потолку, по стенам, наткнулся на меня.

— Арина?

Голос у него был таким хриплым и чужим, что я с трудом его узнала.

— Я здесь, — сказала, подаваясь вперед. — Я здесь, Алик.

Он смотрел на меня, и в его взгляде медленно проступало осознание. Потом Сивов попытался приподняться, но я мигом вскочила и нажала на его плечи, понуждая опуститься:

— Лежи. У тебя перелом. Врач сказал — постельный режим!

— А ты? — спросил он, и в этом вопросе было столько тревоги, что у меня сердце сжалось. — Ты как? А как наш ребенок?

— Все хорошо, — я вновь опустилась на стул и пояснила: — Я не была на набережной — осталась у отца. Мы пережидали шторм в офисе.

Он выдохнул, закрыл глаза, и я увидела, как напряжение отпускает его тело.

— Слава богу, — прошептал Сивов. — А я так испугался. Мама твоя сказала, что ты…

— Знаю, — перебила его. — Дурак ты, Сивов. Зачем туда поехал? В такой шторм? Ты же мог…

Я не договорила — голос сорвался, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Он открыл глаза, посмотрел на меня и в его взоре мелькнула такая серьезность, что я мгновенно забыла обо всем.

— А ты бы на моем месте не поехала? — спросил муж тихо.

Я промолчала, но это молчание было красноречивее любых фраз. Потому что знала я, как знал и Сивов — поехала бы, не задумываясь.

Мы сидели так, держась за руки, и я смотрела на него — помятого, перевязанного, с синяком под глазом, и думала, что никогда в жизни он не казался мне таким красивым.

— Я у врача твоего был, — сказал муж вдруг, и в голосе прорезалась виноватая усмешка. — Сходил на разведку. Светлане Геннадиевне сказал, что ты меня послала за анализами.

Я округлила глаза, не особо понимая, что он вообще такое говорит. Только и смогла, что выдохнуть:

— Что?

— Ну… приехал, говорю — давайте анализы Сивовой, она же беременна. А она мне их и выдала, — продолжил он, и улыбка стала шире. — Сказала, что можно становиться на учет, так что я все знаю, Арина.

Я поджала губы, осознавая услышанное. Он был в курсе, но не давил, не осаждал меня с этим вопросом — просто давал мне возможность побыть наедине с собой и все решить.

— Алик, я… — начала, но он перебил:

— Не надо! Я понимаю, почему ты так сделала. Я заслужил. Но больше так не нужно, ладно? Никаких секретов и «тестов Эллы». Мы теперь вместе… и у нас нет секретов, правда?

Я кивнула, чувствуя, как по щекам потекли слезы, которые я не могла остановить.

— Когда папа сказал, куда ты поехал… я так испугалась, Алик. Я думала, что не успею и потеряю тебя. А я ведь даже не сказала тебе… — затараторила я, но прервалась.

— Что? — спросил он тихо.

Я шмыгнула носом, вытерла лицо свободной рукой.

— Что люблю тебя. Что простила. Что этот дурацкий спор уже не имеет значения. А я…

Он притянул меня к себе, осторожно, несмотря на перелом, и я уткнулась лицом ему в плечо, боясь дышать, чтобы не сделать больно.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, и я чувствовала, как его губы шевелятся у моего виска. — Я, кажется, полюбил тебя еще тогда, когда ты поправляла очки в тот первый вечер. Просто не понял этого сразу. И оказалось…

— Что? — прошептала я.

— Оказалось, что без тебя ничего не нужно. Ни квартира, ни работа, ни какие деньги мира. Только ты. И наш маленький, которого мы теперь будем растить вместе.

Я подняла голову, посмотрела на него. Синяк, повязка, усталые глаза — и такие родные, что у меня дыхание перехватывало.

— А Лиана? — спросила я, вспомнив вдруг об этой стерве. — Ты знаешь, что это она подсунула запись Эллке?

— Знаю, — он поморщился. — Она приходила ко мне в офис на днях. Думала, что без тебя я соглашусь на все, что она предложит.

— И что ты? — нахмурила я брови.

— А что я? — Он усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — Сказал, что мне никто, кроме жены, не нужен. Она ушла, злая как черт. Но я ей даже обрадовался — понял, что окончательно и бесповоротно свободен от всего этого дерьма.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри распускается что-то теплое, большое, всепоглощающее. Я простила его, не потому, что он мчался спасать меня. Не потому, что уволился и съехал. А потому, что он был — настоящим, моим. Тем, кто ошибался, признавал ошибки и способен был сказать это не только себе.

— Знаешь, — сказала я, утыкаясь ему в плечо, — а ведь я подала на развод.

Я почувствовала, что Алик напрягается, потому добавила поспешно:

— Но поняла, что не сумею с тобой развестись…

И муж тут же заверил:

— Не сумеешь. Я просто тебе не дам этого сделать.

Улыбнувшись, я прикрыла глаза и прогнала все плохие мысли прочь. Порой, для того, чтобы почувствовать счастье, нужно так мало. И даже в больнице, пропитанной запахом того, чего бы не хотелось видеть в обычной жизни, можно ощутить себя счастливой.

Просто зная, что ты любишь и любима.

Я испытывала именно это осознание. Остальное решим… Теперь уже точно.

На концерт я все-таки сходила.

Алик тогда еще лежал в больнице, но сам сказал: «Иди. Я с таким трудом его добыл. Потом мне все расскажешь. И только аккуратнее!»

Я послушалась и пошла. И это было… Это было как в детстве, когда веришь в чудо и оно случается. Певица вышла на сцену, зал взорвался, а я стояла, глядя на нее и едва плакала от счастья. Причем не только потому, что я была здесь — а в целом от этого чувства, поселившегося в груди.

Я слушала песни, которые знала наизусть, подпевала, танцевала, и казалось, что внутри меня тоже танцует маленький человечек, который пока не умел даже пинаться, но уже чувствовал, что маме хорошо.

Алика выписали через неделю. Он вышел из больницы бледный, чуть похудевший, с рукой на перевязи, но живой. И улыбался так, будто не аварию попал, а в санатории отдохнул.

— Ну что, Сивова, — сказал он, когда я помогла ему сесть в машину, — домой?

— Домой, — ответила я и улыбнулась тому теплу, которым был буквально пропитан мой голос.

Домой нас вез отец. Он молчал всю дорогу, только иногда поглядывал в зеркало на нас с Аликом. И в его взгляде я читала то, что он не говорил вслух: «Ну, парень, ты дал джазу! И теперь смотри у меня!»

Мы въехали в тот район, где я ни разу не была. Алик попросил остановить у невысокого дома, покосился на меня виновато:

— Я пока такое снял. Ты не думай, это временно.

— Я ничего не думаю, — ответила мужу. — Покажи уже наш дом!

Квартирка оказалась маленькой, но очень уютной. Кухня — семь квадратов, зал — чуть больше, спальня — вообще кровать едва влезла. Но все было чистым, светлым, пахло свежим ремонтом и почему-то корицей. На подоконнике стоял фикус — его сюда будто бы специально поставил Алик, чтобы мне понравилось.

Я прошла, огляделась и сказала:

— Здесь хорошо, мне нравится.

— Правда? — Сивов смотрел на меня с такой надеждой, что у меня сердце сжалось.

— Правда.

Отец помог с вещами, оставил нас, пообещав заехать через пару дней. Мы остались вдвоем. Я усадила Алика на диван, устроилась рядом, и муж начал рассказывать о своих задумках. Серьезно, как бизнес-план на совещании.

— Квартиру нашу я уже выставил в аренду, как и договаривались. Риелтор сказал, что цена хорошая. Все деньги — твои.

— Мои? — удивилась я.

— Твои, — повторил он твердо. — Это не обсуждается. Я не имею права на эти квадратные метры, пусть даже это и подарок от твоих родителей нам обоим.

Я хотела возразить, но он перебил:

— Моя фирма потихоньку раскручивается. Я уже не один — взял двух сотрудников. Пока маленький офис, но дело идет. К тому моменту, как малыш родится, я сделаю так, чтобы у нас было нормальное жилье. Обещаю…

Я смотрела на него и не верила, что этот человек — тот самый, который полгода назад рассуждал о «страшненькой в очках» и «папашиных деньгах». Он изменился. Или я наконец увидела его настоящего — того, кого он прятал за циничной маской.

— Алик, — сказала я, — мне не нужен дворец. Мне нужен ты.

Он обнял меня здоровой рукой, притянул к себе и выдохнул тихо:

— И ты мне нужна, очень сильно.

Мы сидели в этой маленькой съемной квартире, слушали, как за окном шумит город, и я думала о том, как интересно устроена жизнь. Совсем недавно я была готова вычеркнуть его из своей памяти, желала ненавидеть, хотела забыть. А сейчас сижу, прижавшись к его плечу, и чувствую, что это единственно правильный исход событий…

И знаете что? С милым рай и в маленькой квартире, если есть любовь. А любви у нас с Аликом было столько, что хватило бы на целый мир.

— Ты счастлива? — спросил муж, поцеловав меня в висок.

Я подняла голову, посмотрела в его глаза — усталые, но такие родные.

— Счастливее, чем когда-либо, — ответила ему честно.

И это была чистейшая правда. Потому что иногда для счастья нужно просто дождаться, когда буря закончится. И понять, что тот, кто мчался спасать тебя сквозь шторм, — и есть твоя судьба.

Даже если когда-то он был дураком.

Особенно если когда-то он был дураком.

Мы все иногда бываем дураками.

Главное — вовремя это понять.