Света

“Черт! Как же больно”, — думала я, корчась от боли на ледяной корке снега. Рядом стояли подруги Ната и Вера, и пытались меня хоть как-то укрыть от пронизывающего ветра и хлопьев колючего снега.

Мне казалось, что у меня сломано все тело. Болела каждая косточка, каждая мышца. Я прислушивалась к ощущениям и, как доктор, анализировала свое состояние.

Перелом ноги определенно был, но, кажется, больше серьезных травм я не получила. И на том спасибо.

Надо же было так вляпаться! Зачем мы поехали перед бураном на этих снегоходах? Почему нас никто не остановил? А ведь этот день начинался совершенно обычно.

После завтрака, мы, с моими лучшими подругами Натой и Верой, в сопровождении гида из отеля, отправились на снегоходах в горы, к Поклонному кресту.

Доехали мы до него достаточно быстро, но небо уже стремительно затягивало серыми тучами, а порывы ветра клубами кружили хлопья снега.

Когда все спешились со снегоходов, я попыталась хоть что-то разглядеть, но ничего не получилось.

— Давайте скорее возвращаться! — крикнула Наталья, и я увидела, как она обеспокоенно обернулась к проводнику.

Я перевела взгляд на него и насторожилась: парень был бледнее снега, а губы у него мелко дрожали. Он оглядывал надвигающееся безумие с абсолютно бледным лицом, у него даже губы немного дрожали.

— Вы слышали? — я тронула его за рукав куртки. — Нам нужно возвращаться!

— Да-да, конечно, — он будто очнулся, еще раз осмотрелся, быстро закивал и запрыгнул на снегоход. — Держитесь максимально близко друг к другу, чтобы в буре не потеряться! — крикнул он и дал по газам.

Мы поехали за ним, но я так и не поняла, в какой момент мы сбились с дороги. Проводник резко остановился, мы — следом.

— Мы немного сбились с дороги, — прокричал он, подойдя к нам, — я не знаю, как это получилось, буря не должна была начаться так быстро, дорогу замело и я повернул не туда.

— И что нам делать? — испуганно спросила Ната. — Мы сможем выбраться?

— Да, — он махнул куда-то в серую непроглядную тьму, — проедем через переешеек и выедем к поселку. Либо укроемся в гостевом домике. Нужно торопиться, буря усиливается, если застрянем там, то у нас будут проблемы.

Мы, друг за другом, медленно двинулись в путь, но спустя несколько минут наши снегоходы стали глохнуть, один за одним. Проводник был растерян и дезориентирован, а мы… мы были жутко напуганы.

(Подробности этого происшествия описаны в книге “Бывшие. Из Сибири с любовью”)

Ната с проводником спустились со склона, а мы с Верой остановились почти на его вершине. Паренек нервничал, но велел Наташе оставаться у своего снегохода, а сам пошёл помогать нам спускаться.

Я осторожно шагала за ним, цепляясь за снег и торчащие голые ветки деревьев, как вдруг нога поехала. В следующую секунду я уже летела кубарем вниз. В голове что-то хрустнуло, боль пронзила ногу, и я закричала. Мне показалось, что мой крик перекрыл даже завывания бури.

— Света! Светочка! — Наталья уже была рядом, упала на колени. — Как ты? Что болит?

— Но-о-о-га-а-а, — простонала я, закусывая губу. Боль была адской.

Проводник осмотрел меня, достал рацию, что-то прокричал в неё сквозь шипение, потом велел переносить меня к снегоходу. Едва они оторвали меня от земли, я вскрикнула и вцепилась Наташе в руку, сжав изо всех сил.

— Светик, потерпи, родная, — услышала я ее голос сквозь шум в ушах. — Помощь скоро будет.

— Мы не дождемся! — причитала где-то рядом Верка. — Нас в этой тайге никто не найдет.

— Всё будет хорошо! — строго сказала Наталья и сжала мою руку.

Меня положили прямо на снег. Боль в ноге и голове пульсировала, холод пробирал до костей, но я старалась не кричать. Наташка и Верка встали вокруг, заслоняя меня от ветра, дышали мне на руки, пытаясь отогреть. Я тихонько постанывала и боялась даже шелохнуться.

Время тянулось бесконечно. Я слышала, как Наталья села на снег и привалилась к снегоходу. Потом проводник закричал:

— Не сидите на снегу, замерзнете! — она поднялась и стала прыгать и махать руками, чтобы хоть как-то согреться.

Время тянулось медленно, как застывающая карамель. Мы с Вадимом однажды были на небольшой фабрике, на которой изготавливают эти сладости. Так вот, сотрудники медленно растягивали разноцветные тягучие ленты карамели, чтобы ее смешать, а потом порезать на фигурные кусочки.

Вадим. Почему я о нем вспомнила? Сердце сразу же прострелило от тяжелых воспоминаний. Столько лет прошло, я уже все пережила, переболела, отпустила. И потерю дочери, и его измену. Я собрала себя по кусочкам и начала жизнь с чистого листа.

Тогда почему сейчас, когда мне плохо и больно, я снова его вспомнила?

— Нас нашли! — вдруг прохрипела Верка.

Я попыталась повернуть голову и сквозь пелену увидела в темноте огни. Люди с фонарями шли к нам.

Ко мне подбежали несколько парней. Зафиксировали мою ногу шиной, переложили на большие пластиковые носилки, укрыли пледами и пристегнули ремнями. Я чувствовала каждое их движение, которое отзывалось во всем теле жгучими прострелами боли, но сил сопротивляться не было.

— Светик, как ты? — Наташка взяла меня за руку. Пальцы у неё были ледяные, но я всё равно уцепилась за них, как за соломинку.

— Жить буду, — прошептала я потрескавшимися губами и прикрыла глаза. Говорить было больно, холод обжигал горло.

— Держись, — ее голос дрожал, но она старалась говорить бодро. — Теперь все будет хорошо!

Я хотела ей ответить, но не успела. Ее отодвинули в сторону, а меня укрыли еще несколькими пледами, и резко подняли носилки. Перед глазами поплыли огни фонарей и тени спасателей.

— Ребята, давайте скорее! — скомандовал высокий мужчина в форме. Голос у него был жесткий, наверное, он был у них главным.

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, где Наташка, но меня уже несли вверх по склону. Снег летел в лицо, ветер завывал, но теперь мне было почти все равно — тепло пледов и какое-то странное облегчение от того, что нас нашли, постепенно затягивали меня в дрему.

Вдалеке я слышала обрывки разговора:

— Куда ее повезут? — спросила Наталья у главного спасателя.

— В Новокузнецк, в травматологию.

Носилки мерно покачивались, меня куда-то несли, а я закрыла глаза и позволила себе просто провалиться в темноту, зная, что теперь я в безопасности.

На снегоходах мы добрались до поселка, где нас уже ждала скорая помощь. Меня переложили в нее, быстро осмотрели и что-то вкололи, отчего я отключилась и не помнила, как мы проехали больше ста пятидесяти километров до Новокузнецка.

В себя начала приходить уже в приемном покое больницы. С меня снимали пледы, разрезали на мне горнолыжный костюм. Словно издалека я слышала голоса:

— Что у нас здесь? — пробасил какой-то смутно знакомый, словно из прошлой жизни, голос.

— Пострадавшая Светлана Говорова, тридцать лет, — начала отчитываться молодая девушка звонким поставленным голосом, — получила травму…

— Кто?! — на весь приемный покой заорал мужик, не дав ей договорить.

— Светлана… Говорова, — тихо и растерянно повторила она, но он уже расталкивал своими ручищами склонившихся надо мной докторов.

— Света, Светочка, это ты? — горячая рука легла на мою ледяную щеку.

Я медленно открыла глаза и столкнулась с пронзительным взглядом Вадима Орлова. Человека, с которым я познала величайшее счастье в своей жизни и сокрушающую боль. Взглядом моего бывшего мужа.

Света

— Вадим, — прошептала я потрескавшимися губами, — ты что здесь делаешь?

— Потом, Свет, все потом, — он погладил меня по голове и резко развернулся, — Трифонова! — гаркнул он на медсестру. — Ты чего копаешься, как сонная муха? Быстро оформляй ее!

— Вадим Сергеевич, мне же надо заполнить все правильно, — пролепетала девушка, а я снова прикрыла глаза.

– Заполняй! Дежурного хирурга сюда, живо, — он четко и уверенно отдавал приказы, волнения, которое читалось на его лице еще пару минут назад, как не бывало. Теперь это был профессионал. — Провести доскональный осмотр, взять все анализы, сделать МРТ головы, рентген и готовьте операционную.

— Кто оперирует? — задал вопрос кто-то из врачей.

— Я, — отрезал Орлов, – Зимин ассистирует, — я было открыла рот, чтобы сказать, что не хочу, чтобы бывший меня резал, как он продолжил, — свою жену я никому не доверю.

— Так вы же родственники, — кто-то нерешительно ему возразил, пока мне мерили давление, проверяли реакцию зрачков и брали кровь.

— Формально, нет, мы разведены, — он немного понизил голос, — но разговоров чтобы не было, это ясно?

Сил совсем не было. Ни на что. Даже на выражение эмоций от этой неожиданной встречи. Может, мне почудилось? В бреду у людей бывает измененное сознание. Вот и у меня оно самое. Я приняла кого-то другого за него. Ну откуда взяться Орлову, высококлассному травматологу из столицы, в Новокузнецке?

Внезапно все вокруг пришло в движение, вокруг меня суетились люди с утроенной скоростью. Мне провели все необходимые манипуляции и опять куда-то покатили по длинным пустым коридорам больницы.

Я зажмурилась, чтобы не видеть эти казенные стены, и вспоминала, как три года назад тоже лежала на каталке. В той больнице, где он работал. Только тогда он был моим мужем и держал меня за руку перед операцией.

Я моргнула, прогоняя из своей головы эти воспоминания. Даже спустя столько лет они причиняют мне боль.

— Свет, у тебя оскольчатый перелом, — снова подошел ко мне Вадим, – готовим тебя к операции.

— Может, не надо? — мои потрескавшиеся губы плохо шевелились.

— Надо, все будет хорошо, — он похлопал меня по руке и ушел, громко отдавая кому-то распоряжения…

***

Очнулась я уже в палате. Все тело онемело, во рту пересохло, голова раскалывалась.

Я попыталась пошевелиться и застонала от боли, прострелившей мне правую ногу.

— Тихо, тихо, — услышала я голос откуда-то сбоку. Повернула голову и увидела медсестру.

Не ту, которая была в приемном покое, а другую, постарше, с усталыми глазами и тугими кудряшками, которые выбивались из-под шапочки.

— Лежи, милая, — она подошла ко мне, — операция прошла хорошо, с ногой все будет в порядке.

Я попыталась приподняться на локтях, чтобы осмотреться, но мир поплыл у меня перед глазами — белый потолок, капельница, тонкая трубка, уходящая куда-то в вену, и… да. Она. Нога. Правая нога висела в странной металлической конструкции, похожей на средневековое орудие пытки. Шины, спицы, грузы на блоках — все это выглядело устрашающе. Я сглотнула горькую слюну.

— Вытяжение, — проговорила медсестра, поправляя капельницу. — Не пугайся, так и должно быть. Пара недель — и снимут.

Пара недель. Я смотрела на эту металлическую клетку вокруг своей ноги и понимала, что сейчас разрыдаюсь. Но слез не было — организм был слишком обезвожен, слишком измучен наркозом и болью. Вместо этого меня накрыла тошнотворная волна слабости, и я обессилено упала обратно на подушку.

— Воды… — прошептала я.

— Нельзя пока. Потерпи,чуть позже дадим.

Медсестра возилась возле моей кровати, что-то записывала в планшет, который был прикреплен у изножья, проверяла датчики. Я следила за ней мутным взглядом. Лет под пятьдесят, руки рабочие, с коротко стриженными ногтями, зеленая больничная униформа. Она не суетилась, не охала — делала своё дело спокойно и привычно.

— А ты у нас звездная пациентка, — вдруг усмехнулась она, не поднимая головы от документов, которые заполняла. — Такого переполоха у нас в приемном покое давно не было. Орлов, говорят, орал на всю больницу, пока тебя обследовали и готовили к операции.

Я закрыла глаза. Точно. Орлов. Значит, не почудилось.

— Он… — язык не слушался, — он уехал?

— Операцию тебе сделал, теперь в ординаторской, наверное, — медсестра наконец повернулась ко мне и посмотрела с непонятным выражением. — Скажи, а он правда твой бывший муж?

Вопрос повис в воздухе. Я не знала, что ответить. Правда — да. Три года назад мы развелись, и я думала, что больше никогда не увижу Вадима Орлова. Уволилась из больницы, в которой мы работали, вычеркнула его из своей жизни, пережила, забыла. А теперь встретила его здесь. В этой больнице, в небольшом Сибирском городке.

— Правда, — наконец выдохнула я, потому что врать не было сил. Да и незачем.

Медсестра помолчала пару секунд, потом вздохнула и поправила мне одеяло.

— Отдыхайте, Светлана. Наркоз еще отошел не до конца. Если боль будет сильная, скажешь, укольчик поставлю.

Она ушла, а я осталась одна в палате. Пахло лекарствами и какой-то едой, запах которой доносился из коридора. За окном светлело хотя, хотя я плохо понимала, какое сейчас время суток. Полностью выпала из жизни.

Я смотрела на свою загипсованную ногу и пыталась сообразить, как мне выбраться отсюда. Я не хотела оставаться в этой больнице, рядом с ним. Я не хотела больше его видеть и бередить старые раны. Возможно, он уже женат, у него есть дети…

Дети, которых у нас с ним не случилось. Я почувствовала, как в уголках глаз начали собираться слезы и быстро моргнула пару раз, не давая им пролиться.

Открылась дверь и я услышала шаги, тяжелые, мужские. И я знала их, эти шаги. Пять лет прошло, а я до сих пор помнила, как он ходил по паркету нашей бывшей квартиры: сначала твёрдо на пятку, потом плавно на носок. Как сейчас.

— Не спишь? — голос низкий, чуть хрипловатый.

Я повернула голову. Вадим стоял в дверях, в белоснежном халате, который был накинут сверху на медицинскую форму. Под глазами круги, лицо осунувшееся, будто это ему спицы в ногу вставили, а не мне. В руке стакан с водой и трубочкой.

— Пей маленькими глотками, — он осторожно поднес стакан к моим губам, — только медленно, Света, медленно.

Я смотрела на него снизу вверх. Он почти не изменился, разве складка между бровями стала глубже и вокруг глаз появились тонкие лучики морщин. Ему сейчас тридцать три, самый расцвет для мужчины. Он, в свое время, был самым перспективным травматологом в нашей областной больнице. Ему прочили большое будущее, а теперь он здесь. Но меня это не касается. Наши пути давно разошлись.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он, сканируя меня внимательным взглядом.

— Как будто меня переехал поезд, — прохрипела я и вновь зажмурилась от боли.

— Сейчас обезбол поставят, я сделал назначение, — он положил свою прохладную руку на мой лоб, — температуры нет, — констатировал он, — это радует.

— Вадим, — я слегка отвела голову в сторону, пытаясь освободиться от его руки, — я хочу уехать в другую больницу.

Он на секунду замер, сжал челюсти, убрал свою руку с моего лба и тихо произнес:

— Мы обсудим это позже, — развернулся на пятках и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.

А я лежала, уставившись в белый потолок и вспоминала, как у нас все начиналось и как мы пришли к той разрушительной точке, которая навсегда разделила мою жизнь на до и после.

Света

Мы познакомились с Вадимом в медицинском университете. Он был старше на три года, высокий, статный, красивый. Многие девчонки увивались за ним и мечтали встречаться с этим красавчиком, а я была сосредоточена на учебе. Ничего больше меня не интересовало.

Позже он говорил, что он влюбился в меня с первого взгляда — в ту самую минуту, когда увидел меня на кафедре гистологии. Я сидела, зубрила конспекты перед зачетом, не поднимая глаз и не замечая ничего вокруг.

— Что сдаешь? — он плюхнулся на стул, стоящий рядом со мной и заглянул в мою тетрадь.

— Микроскопическое строение тканей и органов, — пробубнила я, прежде чем подняла на него взгляд.

— Вадим, — он протянул мне раскрытую ладонь и улыбнулся, — третий курс лечфак.

— Света, — я несмело вложила свою руку в его и он тут же сжал мои пальцы. — Пер…первый, — промямлила я, растерявшись и залипла на его лице.

— Первый курс, значит, — он усмехнулся и, кажется, даже и не подумал отпускать мою руку. — А уже такая серьезная. Гистология, — он заглянул в мою тетрадь, — я ее три раза пересдавал.

Я не знала, как мне себя вести. Его ладонь была теплой и большой, и моя рука в ней казалась совсем маленькой. Я чувствовала, как щеки начинают гореть, и не могла отвести глаз от его лица.

— Три раза? — переспросила я, чтобы хоть что-то сказать. — А мне говорили, что на третьем курсе все еще сложнее.

— Сложнее, — он кивнул, но так и не убрал руку. — Поэтому тебе нужен репетитор. Я предлагаю свои услуги.

Я тогда подумала, что он шутит. Такой парень — и вдруг предлагает заниматься с первокурсницей? Зачем ему это? Я ведь обычная скучная первокурсница, с вечно растрепанным хвостом и учебниками под мышкой.

— Я сама справлюсь, — ответила, наверное излишне резко, и наконец выдернула пальцы из его ладони, — благодарю.

— Я не сомневаюсь, — он не обиделся, наоборот, его улыбка стала еще шире. — Тогда просто кофе. Студенческая столовая не в счет, я про нормальный кофе.

Я отказалась. Потом отказалась еще раз. И еще. А он не сдавался.

В тот момент я и не догадывалась, что он будет добиваться меня почти полгода. Полгода! Могла ли я представить, что такой, как Вадим, будет упрямо ждать, пока я, наконец, смогу обратить на него свое внимание?

Когда на третьем курсе я согласилась выйти за него замуж, он сказал, что это был самый счастливый день в его жизни. Я верила ему. Мне казалось, что я выиграла какой-то невероятный приз. Что нашла того самого мужчину, с которым проживу до старости.

Как же глупо я ошибалась.

Свадьба была скромной, на ней присутствовали только самые близкие, мы были невероятно счастливы. А после того, как я получила диплом, задумались о детях.

Забеременела я достаточно быстро. Вадим сам сделал ремонт в детской, поклеил светлые обои с медвежатами, собрал кроватку, пеленальный столик. Я смеялась тогда, говорила, что он торопится. Как же я была права…

Не суждено нам было стать родителями. Моя беременность замерла на двадцатой неделе.

До сих пор не понимаю, как пережила это. Помню, как лежала в палате и смотрела в одну точку на потолке. Врачи говорили что-то про генетику, про случайность, но мне было все равно. Я не чувствовала ничего, кроме звенящей пустоты, которая меня поглотила.

Вадим ходил сам не свой. Я видела, как он мучается, как винит себя, хотя в произошедшем не было его вины. Не досмотрел, не уберег — так он говорил потом сотни раз.

Я замкнулась, отстранилась от всех. Но мои подруги, Вера и Ната, не дали мне уйти в черную депрессию, как могли, вытаскивали меня.

В тот момент между мной и Вадимом будто что-то сломалось.

Не знаю, как это объяснить словами, но мы отдалились друг от друга. Я видела, как он страдает, но не могла ему ничем помочь. А он не мог помочь мне.

Я не выносила нашу квартиру. Там все напоминало о неслучившемся счастье: улыбающиеся медвежата на обоях, кроватка, в которую уже успели купить постельное белье, бортики и балдахин. Я часто заходила в эту комнату, которая никогда не услышит на плача, ни смеха моей дочери. Включала карусель, крутящуюся детскую игрушку, и погружалась в свой персональный ад.

Моя жизнь напоминала фильм ужасов: я сидела на полу, напротив пустой кроватки и не моргая наблюдала, как под монотонную музыку двигаются по кругу разноцветные лошадки. И мне тогда казалось, что моя дочка там, внутри, машет ручками и смеется.

Мы решили разъехаться на время. Я больше не могла находиться в этой квартире, не могла видеть скорбь и вину на лице Вадима. Не могла принять новую для нас реальность. Взяла на работе отпуск без сохранения заработной платы и уехала к родителям.

А спустя месяц заехала в больницу подписать кое-какие документы. Поднимаясь на второй этаж я увидела, как из кабинета моего мужа выходила молодая медсестра. Она спешно застегивала на себе халат, волосы в беспорядке, губы припухли от поцелуев.

Я замерла. Мы встретились взглядами на секунду — и я все поняла. Мне не нужно было ничего объяснять. Тут же из кабинета вышел Вадим, увидел меня, пытался что-то сказать, но я не могла даже смотреть на него.

Резко развернувшись на пятках, я пулей вылетела из коридора и стремглав спустилась по лестнице.

В тот же день подала на развод, уволилась из больницы и поменяла номер телефона. Вадим пытался поговорить со мной — звонил с чужих номеров, приезжал к родителям, ждал меня у подъезда. Но я вычеркнула его из своей жизни. Раз и навсегда.

И сейчас я должна сделать все, чтобы уехать из этой больницы, чтобы никогда больше не вспоминать прошлое и не видеть Орлова, от одного взгляда на которого сердце предательски сжималось.

И уже на следующий день я решительно попыталась воплотить свой план в жизнь.

Света

Утро началось с рутинных процедур. Меня осматривали, измеряли температуру, делали перевязки. Я даже смогла запихать в себя пару ложек отвратительной манной каши с огромными комочками, которая показалась мне пищей богов.

Я постоянно поглядывала на дверь, в ожидании Орлова, но заходили все, кроме него. В итоге к обеду я себя накрутила так, что у меня пар из ушей валил.

К моменту, когда бывший муж наконец переступил порог моей палаты, от обычно спокойной и уравновешенной Светы не осталось и следа.

— Вадим, я приняла решение лечиться в другой больнице, — вместо приветствия решительно выпалила я.

Он лишь удивленно вздернул бровь и с абсолютно невозмутимым лицом подошел к планшету, в который записывали мои показатели. Что-то внимательно изучал, дописывал, вычеркивал.

— Ты слышал меня?! — гаркнула я и приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на его лицо.

Но там был абсолютный покер-фейс. Ни одной эмоции: ни злости, ни удивления, ничего.

— Я услышал тебя, Света, — наконец произнес он, не отрываясь от планшета, — давай сначала закончим с осмотром. Давно у тебя скачет давление?

Я по инерции положила большой палец на свое запястье и начала считать пульс. Он действительно “частил”.

— Нормально все с моим давлением, — огрызнулась я, — это оно на твое присутствие так реагирует.

— Я до сих пор тебя волную? — усмехнулся он и приподнял бровь.

— Ты ненормальный что-ли, Орлов? — прошипела я. — Да я тебя ни видеть ни слышать не могу! Готовь документы на выписку.

— Это совершенно невозможно, — он равнодушно пожал плечами, — как минимум на две недели ты здесь, — он покосился на мою висящую над кроватью ногу, — а может и дольше.

— Я тебе в тысячный раз повторяю: Не буду здесь лечиться! — я чувствовала, как начинаю свирепеть.

Я лихорадочно оглядывалась в поисках чего-то, что можно запустить в его самодовольное лицо. Но, как назло, ничего под рукой не было.

— А я тебе в тысяча первый раз объясняю: вариантов других нет! — невозмутимо парировал Вадим, стоя перед кроватью с этим проклятым планшетом в руках. — Здесь даже Wi-Fi неплохой. Уже прогресс. И кормят отлично.

— Орлов! — взвизгнула я, как бензопила, аж у самой уши заложило. — Я подпишу отказ от госпитализации! Сейчас же!

— Не получится, Орлова! — огрызнулся Вадим, тыча в меня карандашом, зажатым в пальцах. — Ты на вытяжке лежишь. Тебя нельзя транспортировать. Если только на катапульте, но такая в этом месяце бюджетом не предусмотрена.

— Я не Орлова, я Говорова! — выдохнула я, прожигая взглядом бывшего так, что, казалось, дыра в нем вот-вот появится. — И снимите с меня эту штуковину! Я как будто в средневековом орудии пыток!

— Это не штуковина, это аппарат Илизарова, — с непрошибаемым спокойствием поправил Вадим. — И он делает из тебя человека-конструктора. Модно, технологично. Уже все медсёстры завидуют.

— Завидуют?! — фыркнула я и устало откинулась на подушку. — Точно! Прям все мечтают оказаться на моем месте! — я шипела, как простуженная рассерженная кошка, гневно метая молнии глазами. — Я кофе хочу! Я в туалет хочу! Я… — я не успела продолжить все свои хотелки, как Вадим меня перебил:

— Ладно. Кофе. Но только без сиропа. У тебя и так сахар в анализах танцует самбу. А по поводу туалета… — он замолчал, но в его глазах явственно заиграли хищные огоньки.

— Даже не думай! — я подняла руку и скрутила ему комбинацию из трех пальцев. — Спасибо тебе, конечно, за операцию, за заботу, но не приближайся ко мне!

— А то что? — он явно решил довести меня до белого каления. — Снова сбежишь от меня?

— Ну ты и сволочь, Орлов, — прошептала я, откинулась на подушку и устало прикрыла глаза.

— Там Вера приехала, она сейчас тебе поможет, а я, — он кинул взгляд на свои наручные часы, — я зайду позже.

Не говоря больше ни слова, он покинул мою палату, в которую, спустя пару минут, влетели мои подруги Ната и Вера.

— Светик! — Натка подошла к кровати, наклонилась и обняла меня. — Как ты? — она бросила сочувствующий взгляд на мою ногу.

— Как видишь, — горько усмехнулась, — я теперь костяная нога.

— Что ты сделала с Орловым? — хохотнула Вера. — Он как ошпаренный вылетел из палаты.

— Девочки! — Я умоляюще смотрела на подруг. — Эвакуируйте меня отсюда! Пожалуйста! — сложила руки в умоляющем жесте.

— Мы говорили с Орловым, — тихо проговорила Ната, — это самая лучшая в городе больница и он обеспечит тебе первоклассный уход и восстановление.

— Свет, я понимаю, что встреча с ним выбила тебя из колеи, — включилась Вера, — но потерпи, а? Ради своего здоровья.

— А о моем психическом здоровье вы не подумали? — вспыхнула я и поерзала на кровати. — И вообще, у меня от долгого лежания уже вся спина онемела.

— Я тут попыталась заикнуться Вадиму о твоем переводе, — хохотнула Верка, — так он посмотрел на меня так, будто и мне собрался эту железную штуковину прицепить на ногу, а лучше на рот, чтобы я его закрыла.

Я зарычала и закрыла лицо руками. Вот попала так попала. За что мне это все?!

— Как считаешь, — проговорила Наташа с абсолютно серьезным лицом, — что лучше: быть немного хромой или слегка сумасшедшей?

Мы все трое переглянулись и громко рассмеялись. Заливисто, беззаботно, отпуская стресс и напряжение последних суток.

— Давай-ка наведем тебе красоту, — Вера достала из сумки расческу и принялась приводить в порядок мои волосы.

— Пусть Орлов видит тебя и локти кусает, — улыбнулась Ната, — какую женщину потерял.

— Так! — перебила ее я. — Тему с Орловым предлагаю считать закрытой! Это ясно?

Я перевела строгий взгляд с одной на другую. Подруги согласно кивнули и одновременно показали жест, закрывающий рот на замок и выбросили в сторону воображаемый ключ.

Только вот по их лицам было совершенно понятно, что тема нифига не закрыта.

Светлана

Следующие дни превратились для меня в пытку. Орлов, похоже, решил довести меня до белого каления и появлялся в моей палате несколько раз в день.

Сам измерял мне давление, температуру, проверял капельницу. Я молчала, делала вид, что не замечаю его, что мне все равно, приходит он или нет.

Вадим внимательно смотрел на меня и у меня было такое чувство, что он хочет мне что-то сказать, но раз за разом он сдерживал себя и уходил из моей палаты, чтобы через пару часов вернуться вновь.

А я ловила себя на мысли, что жду его. Жду, когда услышу его шаги, когда откроется дверь и он войдет.

Во мне будто боролись две сущности. Одна та, что все еще любила его всем своим израненным сердцем, и другая — которая помнила всю боль, которую мне довелось пережить и которая твердила мне, что измену можно забыть, но простить ее очень сложно.

— Ну что, пациентка Орлова, — Вадим вошел в мою палату с бумажным пакетом, на котором был изображен логотип какого-то ресторана, — я приглашаю вас в ресторан! — торжественно объявил он.

— Сколько тебе можно повторять, я — Говорова! — недовольно пробурчала я и повернула голову к стенке.

Вадим навел порядок на моей тумбочке, пододвинул ее поближе к моей кровати и стал выставлять на нее контейнеры с едой.

По палате поползли божественные ароматы и у меня тут же предательски заурчал желудок.

— Свет, — тихо сказал Орлов, — давай на полчаса зароем топор войны и просто поедим.

— Хорошо, — сдалась я и повернулась, коря себя за то, что променяла свою гордость на порцию пасты.

Меня поймет только тот, кто неделю ел пресную больничную еду, а потом ему предложили отведать любимое блюдо. Все бы отказались? Вот и я не смогла.

— Паста с морепродуктами в сливочном соусе с песто, — Орлов виртуозно пододвинул ко мне столик и поставил передо мной контейнер, — здесь еще фокачча с пармезаном и салат с бураттой.

— Как ты догадался, что я все это просто обожаю? — я в предвкушении распаковывала пакетик с одноразовыми приборами.

— Никак, — он пожал плечами, — я просто это помню, — и добавил тише, — и никогда не забуду.

Вот зачем он все это говорит? Мы же давно чужие люди. Сделав вид, что не расслышала его последних слов, я погрузила вилку в пасту, намотала на нее спагетти, отправила в рот и блаженно закатила глаза.

— Бо-о-оже-е, — простонала я, — это самая вкусная в мире паста.

— На Сардинии была не хуже, — тут же ответил Вадим уплетая свою карбонару, — помнишь?

— Помню, — с улыбкой проговорила я, вспоминая наш отпуск на итальянском острове.

Мы копили на него полгода, но оно того стоило. Я вспомнила, как мы сидели в маленьком ресторанчике на побережье, ели пасту, запивали ее местным вином и смотрели на закат. Тогда мне казалось, что мы непобедимы, что наша любовь выдержит все.

Мы были молодыми, влюбленными и бессовестно счастливыми. Вадим смеялся, кормил меня креветками с вилки, а я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы этот вечер длился вечно.

Сейчас, глядя на него я чувствовала, как внутри что-то щемит. То ли ностальгия, то ли глупая надежда.

— А помнишь, как ты учил меня есть спагетти, чтобы не испачкать рубашку? — спросила я, откусывая кусочек фокаччи. Вадим усмехнулся, качнул головой.

— Ты все равно умудрилась заляпать меня соусом. Я потом полдня ходил с пятном, пока мы гуляли по старому городу. Думал, все итальянцы тыкают в меня пальцем и смеются над грязным туристом.

Я фыркнула, но улыбка сама расползлась по лицу. Он умел любую оплошность или ошибку обернуть в шутку так, чтобы я не расстраивалась.

Я поймала себя на том, что снова рассматриваю его руки — сильные, с аккуратными пальцами, которые когда-то так нежно касались моего лица.

И в груди заворочалось что-то теплое. Я одернула себя: “Света, не смей. Ты знаешь, чем это кончится”.

Орлов закончил есть первым. Он отодвинул пустой контейнер, откинулся на спинку стула и уставился на меня. Он молчал долго, так долго, что я почувствовала себя неуютно. Отложила вилку, вытерла губы салфеткой и подняла на него глаза.

— Что? — спросила я настороженно. — У меня соус на щеке?

— Нет, — тихо ответил он. — Ты просто очень красивая. Даже в больничной пижаме и с растрепанными волосами.

Я замерла. Сердце предательски екнуло, но я тут же вспомнила взгляд той медсестры, которая выходила из его кабинета.

— Вадим, не надо, — сказала я жестче, чем хотела. — Я поела, спасибо.

Он не двинулся с места. Только сжал челюсть и опустил глаза на свои руки, сложенные на коленях. А потом он встал, собрал пустые контейнеры в пакет и направился к двери. Но перед тем как выйти, обернулся.

— Я не сдамся, Света, — сказал он тихо. — Даже если ты меня ненавидишь. Я все равно буду здесь. Каждый день.

Он не отводил от меня глаз, во взгляде которых, было намешано так много всего: вина, отчаяние и решимость. Он всегда знал чего хочет и добивался этого.

Так он добился меня много лет назад. Только вот я сейчас уже не та, наивная девчонка, которой была. Жизнь преподнесла мне слишком много тяжелых уроков.

Не сказав больше ни слова, Орлов вышел из палаты. Дверь за ним закрылась, а я уставилась в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Я злилась на него. И еще больше — на себя. Потому что, вопреки всему, я снова ждала утра, чтобы услышать его шаги в коридоре. Только в тот момент я еще не догадывалась, что меня ждет.

Света

— Как вы себя чувствуете, Светочка? — в палату вошла медсестра с широкой улыбкой на лице.

Хорошая она была, приветливая, заботливая.

— Анна Ивановна, — тяжело вздохнула я, — ну как я могу себя чувствовать? Лежу тут, прикованная к кровати и изучаю трещины на потолке. Они у меня уже сложились в причудливые узоры.

— Не переживайте, голубушка, — она погладила меня по голове, — наш Вадим Сергеевич быстро вас поставит на ноги. Он врач от бога, да и человек золотой.

— Да уж, — пробубнила я себе нос, — золотой.

Анна Ивановна сделала вид, что пропустила мою последнюю реплику мимо ушей и стала обрабатывать мне шов на ноге.

Потом она помогла мне умыться и почистить зубы. Как же я ненавидела свое беспомощное состояние. Самой большой мечтой было расстаться с этим аппаратом, купить билет на самолет и улететь домой.

Назад, в свою тихую, спокойную жизнь, где у меня все налажено: работа, дом, встречи с подругами и никак чувств! Никаких мыслей, никаких сердечных метаний.

— Знаете, Светочка, — вдруг проговорила Анна Ивановна, расчесывая мои волосы, — Вадим Сергеевич взял половину ночных дежурств в этом месяце.

— Зачем? — холодно спросила я. — Зарплаты не хватает, чтобы семью содержать?

— Что вы? — удивилась медсестра. — Какая семья? — она оставила в покое мои волосы, обошла кровать и села на стул. — Он один. Вот как приехал сюда пять лет назад, так с тех пор и холостякует.

— Не похоже на него, — фыркнула я, вновь воскрешая в памяти неприятные воспоминания.

— Кто тут только вокруг него не вился, — продолжила она, вновь не обратив внимания на мою колкость, — и докторицы и сестрички, а он — кремень.

— Так может, у него не из больницы девушка, — пожала я плечами.

— Да Бог с вами, деточка, город-то у нас небольшой, все про всех знают. Один он, как перст один!

Мы замолчали. Я вновь изучала узоры на потолке, а Анна Ивановна не сводила с меня глаз.

— А тут недавно у него день рождения был, — доверительным тоном продолжила она, — так мы ему чего только не желали: здоровья, адекватных пациентов, удачи, ну и найти свою любовь, конечно, — она на секунду замолчала, а потом продолжила, — так он сказал, что уже нашел свою любовь, только потерял ее по глупости. Как-то так.

Анна Ивановна ушла, оставив меня одну. Дверь закрылась, и больничная тишина снова накрыла меня с головой. Чтобы как-то отключить мысли в своей голове, я взяла пухлую книгу с кроссвордами, которую мне принес Вадим и начала разгадывать их, один за другим.

Но голова ничего не соображала, в ней по прежнему крутились слова, сказанные медсестрой. Ну и что тут такого? Один Орлов, женат, меня это не касается. Наша история закончилась грязно и некрасиво много лет назад. Так почему я все еще думаю о нем?

Я отбросила от себя кроссворды, откинулась на подушку и уставилась в потолок.

Трещины.

Их было три. Одна — тонкая, извилистая, похожая на молнию. Вторая — короткая, жирная, разветвляющаяся на конце как дерево без листьев. Третья — едва заметная, тянулась от угла к люстре и терялась где-то в полумраке.

Я знала их все. Изучила вдоль и поперек за эти дни. Могла нарисовать с закрытыми глазами.

— Раз, два, три, — прошептала я, водя пальцем по воздуху в такт своим мыслям. — Три трещины. Семь дней, как я здесь. Пять лет, как мы развелись.

Двадцать недель замершей беременности.

Одна медсестра с припухшими губами.

Ноль объяснений, которые бы что-то изменили.

Цифры. Все, что у меня осталось от той жизни. Холодные, сухие, равнодушные цифры. Они не предадут, не изменят, не скажут «прости, я был дураком». Они просто есть. И я с ними давно смирилась.

Или нет?

Я злилась на себя за то, что слова Анны Ивановны зацепили. «Потерял по глупости». Красивая фраза. Удобная. Как мусорный пакет, в который можно собрать все — измену, боль, развод, пять лет молчания, — и выбросить. С чистой совестью.

— Нет, Вадим, — сказала я в пустоту комнаты. — Не по глупости. А по трусости. Ты испугался моей боли, испугался того, во что превратился наш брак после потери ребенка.

Голос дрогнул, и я замолчала. И тут меня неожиданно пронзила мысль: “Ведь ему тоже было больно. Ведь он тоже тогда потерял дочь”.

Слезы подступили к горлу, но я их сглотнула. Привычка. За пять лет научилась. Не люблю плакать — после слез голова раскалывается, глаза опухают, а окружающие начинают смотреть на тебя с жалостью.

А я ненавидела жалость. Даже сейчас, когда лежала беспомощная, прикрученная к кровати этим чертовым аппаратом, я хотела, чтобы на меня смотрели как на человека, а не как на разбитую вазу.

Я снова посмотрела на ногу. Шины, спицы, грузы на блоках — все это напоминало клетку. Красивую, хирургическую, очень дорогую клетку. Вадим сказал «человек-конструктор». Я тогда не оценила шутку.

А теперь думаю, может, он и прав. Меня разобрали на части пять лет назад. А теперь собрали заново. Только вот сердце собрать заново не удалось. Оно все еще болит. И, кажется, собирается болеть дальше. Долго. Может быть, всегда.

Я повернула голову к окну.

За стеклом темнело. Серое небо, серые дома, серые мысли. Где-то там, за этим окном, моя нормальная жизнь. Работа, привычный ритм, уютная квартира, где никто не смотрит на тебя с больной смесью вины и надежды.

Но туда я вернусь не скоро.

Достала телефон. Экран загорелся холодным светом. Ноль пропущенных. Ноль сообщений. Я отложила телефон и снова уставилась в потолок.

Три трещины. Тишина. И шаги в коридоре — тяжелые, мужские, такие знакомые, что внутри все переворачивается. Я замерла.

Шаги приближались. Сначала медленно, потом быстрее. Кто-то шел по коридору уверенной походкой, не сбавляя шаг. Я знала эту походку, помнила ее. Шаги остановились у моей двери. Секунда. Другая.

Я смотрела на дверь и не дышала.

Он не вошел. Шаги удалились. Медленно, будто через силу. Остановились где-то дальше. Снова пошли. И затихли где-то в конце коридора.

Я выдохнула.

— Идиот, — сказала я неизвестно кому. Ему. Себе. Этой ситуации, в которой мы оба застряли, как в западне.

За окном окончательно стемнело. Где-то за стеной тренькнула сестра на посту, загудел лифт. Больница жила своей привычной, размеренной жизнью, не обращая внимания на то, что внутри меня происходит землетрясение.

Я закрыла глаза и попыталась заснуть. Не получилось.

Потому что в голове крутилась одна и та же фраза: «Я не сдамся, Света. Даже если ты меня ненавидишь».

Сволочь. Устроил тут театр одного актера. А я зрительница, прикованная к креслу. Вернее, к кровати.

И самое ужасное, что я не могла встать и уйти.

Как пять лет назад.

— Черт бы тебя побрал, Вадим Орлов, — прошептала я в темноту. — Черт бы тебя побрал.

Одна из ламп на потолке мигнула раз, другой и погасла. Перегорела, похоже. Я улыбнулась в темноте.

Хоть что-то в этой палате сломалось не у меня.

Света

— Мамочка! — звал меня детский голос.

Я шла по темному коридору и пыталась найти свою дочь. Стены были липкие, мокрые. Шла на ощупь, временами запиналась и падала, хваталась за отвратительные мерзкие стены, вставала и снова шла. Дочь все звала и звала меня, а я никак не могла найти выход из этого темного коридора и увидеть ее.

— Доченька моя, — шептала я, падая и проваливаясь в какую-то бездну, а ее голос был все дальше и дальше, — нет! Нет! Не уходи! — кричала я.

— Света! — словно издалека услышала я голос Орлова. — Света, проснись!

Я резко распахнула глаза, надо мной, склонившись, стоял Вадим. Бледный, растрепанный, в накинутом халате поверх медицинской формы. Его лицо было так близко, что я видела каждую морщинку вокруг глаз, каждую, едва заметную седую ниточку в темных волосах.

— Света, ты меня слышишь? — голос хриплый, взволнованный, словно он сам только что искал выход из этого бесконечного темного коридора. — Ты кричала. Я прибежал с поста, что случилось?

— Сон, — выдохнула я, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Оно никак не могло успокоиться, выпрыгивая из груди. — Мне приснился кошмар. Что-то страшное…

Вадим все понял по моему лицу. Он всегда умел понимать меня без слов.

— Я здесь, — сказал он тихо и сел на край кровати. — Я рядом, Света. Ты не одна.

Его рука легла на мою — горячая, сухая, такая знакомая, что у меня перехватило дыхание.

— Не надо, — прошептала я, пытаясь отдернуть руку. — Пожалуйста, не надо. Уходи.

— Нет, — спокойно ответил он и сжал мои пальцы крепче, — я не уйду.

— Вадим… — отчаянно прошептала, все же выдергивая свою руку из его пальцев.

— Я не уйду, Света, — твердо повторил он, и в его голосе была безумная усталость, боль и тоска, скопившаяся за много лет. — Я пять лет назад ушел. И каждый день после этого я медленно умирал. Каждый раз, когда ты меня прогоняла, когда звонил, а ты сбрасывала вызов, когда приезжал, а ты не выходила, я медленно умирал. Хватит. Я больше не уйду.

— Ты не имеешь права так говорить, — голос дрожал, и я ненавидела себя за свою слабость. — Ты потерял это право. Давно.

— Какое право? — он наклонился ближе, и я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Право любить тебя? Право быть рядом? Право надеяться?

— Все, — я отвернулась к стене. — Ты потерял все.

— А я не согласен, — он осторожно взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе, — я не согласен, Света и никогда не был согласен. Я люблю тебя. Я не переставал любить тебя ни на один день.

— Не надо, — прошептала я, чувствуя, как истерика подступает к горлу. — Пожалуйста, не надо. Мне больно.

— Мне тоже больно, — он провел большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу, которая все же потекла, а я даже не заметила, — мне очень больно, Света. Но я не могу молчать. Я должен…

— Ничего ты мне не должен, — жестко перебила я,— Ты ничего мне не должен. И я не хочу ничего слышать. Не сейчас, не здесь.

Вадим замолчал. Он смотрел на меня долго, так долго, что я успела пожалеть о своих словах, но отступать было поздно. Я приняла решение много лет назад и не собиралась от него отступать.

— Ты даже выслушать меня не хочешь? — тихо спросил он.

— Не хочу, — выдохнула я. — Потому что твои слова ничего не изменят. Слишком много времени прошло, слишком много боли между нами.

— А если я скажу, что та медсестра… — тихо проговорил он.

— Не надо, Вадим! — я почти закричала. — Не надо ворошить прошлое. Я все видела своими глазами и не хочу знать никаких подробностей.

Он сжал челюсть. Я видела, как заходили желваки на его скулах, так сильно он сдерживался. Он хотел что-то сказать, что-то важное, но я не дала ему шанса.

— Уходи, — прошептала я, отворачиваясь.

— Нет, — коротко отрезал он не сводя с меня глаз.

— Вадим…

— Я сказал — нет, — он не повышал голоса, но в его тоне было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Ты можешь ненавидеть меня, не верить мне, можешь выгнать. Но я не уйду. Не сегодня.

Он потянулся ко мне. Медленно. Осторожно. Давая мне время отстраниться, но я не отстранилась. Не смогла или не захотела. Я уже не понимала, что со мной происходит.

В его черных усталых глазах я увидела то, чего не видела пять лет. Не вину, не жалость, а любовь. Такую же огромную, как в первый день, когда он впервые пригласил меня выпить кофе.

— Вадим, не надо… — беспомощно выдохнула я, но он не послушал.

Он поцеловал меня. Жадно, напористо. Так, как целуют, когда боятся, что это в последний раз. Его губы были горячими, сухими, и они пахли горечью, той самой, которой были пропитаны все его пять лет без меня.

На секунду я забыла, кто я, где я, почему мы здесь. На секунду я снова стала той Светой — молодой, влюбленной, верящей, что любовь все преодолеет.

Я почти ответила, почти. Внутри что-то дрогнуло, растаяло, сдалось. Мои пальцы сами собой вцепились в его халат, притягивая ближе. Его рука скользнула мне на затылок, пальцы запутались в волосах, и мир перестал существовать.

Но потом я вспомнила. Все и сразу. Ту медсестру, ее наглую победную улыбку. Свою боль, свои слезы, бессонные ночи. Свою жизнь, которую я собирала по кусочкам, когда он остался в прошлом.

Я уперлась ладонями в его грудь и оттолкнула. Сильно, резко, так, что он не ожидал.

— Нет, — голос дрожал, но я старалась говорить твердо. — Нет, Вадим, не надо.

Он замер. Смотрел на меня — растерянный, разбитый.

— Света, — он снова потянулся ко мне.

— Я сказала нет, — я отвернулась, потому что не могла смотреть в его глаза, — ты не можешь вот так просто взять и поцеловать меня, будто ничего не было. Будто этих лет не существовало.

— Я не притворяюсь, что ничего не было, — тихо сказал он, — я просто не могу больше без тебя, Света. Я хочу все объяснить. И ты должна выслушать меня.

— Не должна, — я покачала головой, не поворачиваясь. — Я ничего тебе больше не должна, Вадим. И не хочу ничего слышать. Просто… уйди. Пожалуйста.

— Я не закончил…

— А я не хочу слушать! — я сорвалась на крик, понимая, что сейчас разрыдаюсь. — Оставь меня в покое! Пожалуйста, просто оставь меня в покое.

Вадим сжал челюсть так сильно, что мне показалось, что у него вот-вот раскрошатся зубы. Он хотел возразить. Хотел остаться. Хотел сказать то, что собирался.

Но в этот момент в кармане его халата зазвонил телефон. Он выругался сквозь зубы, достал трубку, бросил взгляд на экран.

— Да, — сказал коротко. Слушал секунд десять, и с каждой секундой его лицо становилось все более серьезным и сосредоточенным. — Понял. Сейчас буду.

Он убрал телефон и посмотрел на меня. Во взгляде были видны досада, сожаление и какая-то обреченность.

— Света, мне нужно идти, — сказал он, поднимаясь. — ДТП на трассе. Трое пострадавших, одного тяжелого везут к нам.

— Иди, — я кивнула и отвернулась к стене, чтобы не видеть его лица.

— Я вернусь, — он замер у двери. — Я обязательно вернусь, Света. И ты меня выслушаешь. Хочешь ты этого или нет.

Вадим

Я шел по коридору и чувствовал на губах ее вкус, соленый от слез и горький от пяти лет разлуки. Она оттолкнула меня снова, но я не злился, я понимал: она боится. Боится поверить, боится снова упасть в ту же пропасть.

Я помнил тот день, когда впервые увидел Свету. Маленькая первокурсница с растрепанным хвостом, зарывшаяся в конспекты на кафедре гистологии.

На ней был обычный вязаный свитер и синие джинсы. Девчонки вокруг меня были другими — накрашенными, ярко одетыми, а Света… Света была настоящая.

Она отказывала мне полгода. Полгода я таскал ей кофе, «случайно» оказывался рядом. Друзья ржали: «Орлов, ты — главный красавчик вуза, а бегаешь за какой-то серой мышью». А я не мог иначе. Я уже знал — она моя единственная.

Свадьба была скромной. Она в простом белом платье до колена, с венком из живых цветов в волосах. Я смотрел на нее и не верил своему счастью. Наш медовый месяц прошел в крошечной съемной квартирке — денег на море не было. Готовили пельмени по ночам, смотрели старые фильмы, занимались любовью под шум дождя. И я был счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни.

А после того, как Света получила диплом, она забеременела. Света была невероятно красива. Она будто светилась изнутри, а я был самым счастливым парнем на этом свете. Клеил в детской обои с медвежатами, собирал кроватку, крутил карусель с лошадками.

А на двадцатой неделе все рухнуло. Сердцебиения не было. Она не кричала, не плакала, просто смотрела в одну точку и молчала. Я держал ее за руку, гладил по волосам, но она меня не слышала. Она была там — в мире, где наша дочь еще жива.

После больницы она перестала есть, перестала разговаривать, перестала смотреть на меня. Запиралась в детской, включала эту чертову карусель и часами смотрела на крутящихся лошадок.

Я стоял под дверью и сходил с ума. Я — врач, я привык спасать, резать, штопать. Но душу, которую разрывает от боли, спасти не мог.

Мое сердце разрывалось в клочья. Помню, как садился в машину, выезжал в лес и орал там, от боли и безысходности пока не срывал голос к чертям собачьим. Я ведь тоже потерял ребенка, которого любил, ждал. Винил себя, что не предусмотрел все, не уберег.

В тот день, вместе с дочерью, мы потеряли себя. Было такое чувство, что нас больше нет. Наша жизнь разбилась, как хрустальный бокал, упавший на кафельный пол. Бац! И от красоты и счастья остались сотни осколков.

И тогда я совершил главную ошибку — решил дать ей время. Принял ее идею разъехаться, чтобы не давить своим присутствием. Думал, ей станет легче, ведь глядя на меня она снова и снова переживает нашу потерю.

А потом случилась эта дурацкая история с Анжелой, медсестрой, которая полгода вилась вокруг меня, делая непрозрачные намеки. Я осаживал ее, а она приносила мне кофе и просто говорила со мной. Обо всем на свете: о детстве, о профессии, о мечтах.

Я не хотел ее, как женщину, по мне нравилось с ней говорить. Говорить с человеком, который тебя слышит, которому интересно то, о чем ты думаешь и чем живешь.

В тот день она заскочила в ординаторскую и сходу выпалила:

— Вадим, я не могу больше с собой бороться и делать вид, что мы друзья, — она медленно подошла ко мне, — я люблю тебя, давно, — сделала еще один шаг и поцеловала.

А я… я в первые секунды так растерялся, что ответил. Впился в ее сочные пухлые губы, как безумный. Такое чувство, будто произошло помутнение рассудка, сумасшествие какое-то. У меня тогда сработали инстинкты, физиология, но не мозги.

Но практически сразу я пришел в себя. Это было, как выстрел в голову: резко, наотмашь. Как только я поцеловал другую женщину, понял, что люблю только свою жену.

Только ее хочу обнимать и целовать до конца своих дней. Что все другие, по сравнению с ней просто суррогат, подделка.

Даже вспоминать об этом хочу.

Я тут же оторвал ее от себя и выгнал. Вышел следом за этой Анжелой в коридор и увидел Свету.

Она месяц не появлялась в больнице и в моей жизни, а именно сейчас, как в плохом сериале, она стала свидетелем моего падения, стояла передо мной и смотрела своими бездонными глазами, полными презрения.

Я пытался поговорить с ней, объяснить, достучаться, но все было тщетно. Она будто ждала этого повода, чтобы перестать цепляться за то, что уже разбито. Развод, увольнение, смена номера.

Я звонил с чужих номеров, ждал ее у подъезда родителей, к которым она переехала. Но тщетно. Она вычеркнула меня. Каленым железом выжгла из жизни, не дав ни единого шанса оправдаться.

Да и какие могут быть оправдания предательству? Я был виновен по всем статьям. И мне вынесли приговор, который я не смел оспорить.

И я уехал в Новокузнецк. Думал, сбегу в другой город от воспоминаний, от прошлого, от вины и боли, но у меня ничего не вышло. За эти годы я так и не смог построить серьезные отношения ни с одной женщиной.

Пять лет закапывался в работу, брал ночные дежурства, оперировал сутками, подменял коллег. Потому что стоило только закрыть глаза, и передо мной вставала Света, с растрепанным хвостом, в своем любимом свитере, с улыбкой, от которой у меня все внутри переворачивалось.

А потом был тот вечер в приемном покое, когда у меня как раз было очередное дежурство. Едва я услышал: «Светлана Говорова, тридцать лет», кровь отлила от лица, в ушах зашумело, мне даже показалось, что сердце пропустило несколько ударов.

Я увидел носилки, одеяла, и ее знакомый профиль, бледный, в разводах засохшей крови. Мой, и без того мрачный мир рухнул в одночасье. Я орал на медсестер, расталкивал санитаров. А потом увидел ее глаза — мутные, ничего не понимающие, с болью и страхом. Она прошептала:

— Вадим? — и у меня сердце остановилось во второй раз за этот вечер.

Я оперировал ее сам. Руки не дрожали, профессионализм никуда не делся, но внутри все кипело. Я собирал ее ногу по кусочкам, ставил спицы, сшивал сосуды, а в голове билась одна мысль: «Все будет хорошо. Мне так много нужно тебе сказать. Мне нужно тебя вернуть».

Когда она пришла в себя и потребовала перевода в другую больницу, я сказал «нет». Спокойно, но твердо. Потому что не мог отпустить, не сейчас.

Она ненавидела меня — я видел это в каждом взгляде, в каждом взмахе ресниц. Но замечал и кое-что другое. Как учащалось ее дыхание, когда я входил, как она смотрела на меня, думая, что я не вижу. И я был уверен, она все еще что-то чувствовала ко мне.

Когда услышал крики из палаты, ворвался, а она металась в бреду и звала дочку. Я кинулся к ней, пытался разбудить, а она резко открыла глаза и посмотрела на меня так растерянно, что у меня все внутри сжалось. Она была такой нежной, такой беззащитной и потерянной, что моим единственным желанием было прогнать всех демонов из ее головы. Чтобы ни один кошмар больше не приходил к ней ночью. Чтобы ее глаза светились счастьем, а не темнели от боли.

И я не выдержал. Поцеловал. Как единственную женщину в своей жизни, без которой не могу дышать. Она почти ответила, я даже почувствовал, как ее пальцы вцепились в мой халат. На секунду мне показалось, что все, мост через пропасть построен, но она резко оттолкнула меня.

Я хотел остаться. Хотел кричать, трясти ее, рассказать про Анжелу, про то, что ничего у меня с ней не было, про эти проклятые пять лет одиночества, про то, что я не изменял ей даже в мыслях.

Но в кармане завибрировал телефон. ДТП на трассе, тяжелый пациент. Я должен был идти и делать то, что умею лучше всего — спасать жизни.

Я шел по коридору в приемный покой, а внутри меня уже созрело решение: больше не буду ждать, не буду ходить вокруг да около, бояться ее отказа.

Расскажу ей все: и про Анжелу и про то, как я каждую ночь все эти годы представлял, что она рядом, со мной. Я докажу ей, что она для меня все. Даже если это займет всю оставшуюся жизнь.

Она сказала сегодня: «Не хочу ничего слышать». Но она выслушает, потому что я не дам ей выбора. Слишком затянулось молчание, а она слишком долго страдала из-за того, что тогда не узнала правду.

Сейчас я должен выполнить свою работу и спасти жизнь пациенту, а потом — вернуться к ней. И начать спасать нашу.

Потому что обещал ей когда-то: «В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас».

И я не собирался нарушать эту клятву. Даже если Свете понадобится еще пять лет, чтобы вновь в это поверить.

Света

Я проснулась оттого, что кто-то нежно гладил меня по руке. Открыла глаза — в палате было светло, за окном ярко светило солнце, а на стуле рядом с моей кроватью сидела Наташка.

— Привет, соня, — улыбнулась она, но в глазах у нее была тревога. — Я уже пятнадцать минут здесь сижу, боюсь разбудить. Ты так сладко спала, я тебя такой давно не видела.

Я моргнула, пытаясь прийти в себя. Сладко спала? Действительно, сладко. Впервые за много ночей. Не было ни темного коридора, ни детского голоса, ни липких стен. Просто тишина, темнота и покой. Как в вакууме. Как тогда, давно, когда я засыпала в его объятиях.

— Наташ, ты когда приехала? — прохрипела я, приподнимаясь на локтях. — Как Алтай? Как Арсений?

— Потом, все потом, — она отмахнулась и придвинулась поближе, — рассказывай. Что здесь происходит? Мне медсестра в коридоре сказала, что у вас тут чуть ли не любовная драма развернулась. Что с Орловым?

Я отвернулась к окну. Солнечный свет резал глаза, но я смотрела на него, потому что не могла смотреть на Нату. Стоило только встретиться с ней взглядом, и я бы разревелась.

— Он меня поцеловал, — сказала я в пустоту. Сказала, и сама не поверила, что произношу это вслух.

— Что?! — Наталья подалась вперед, и стул под ней жалобно скрипнул. — Когда? Как?

— Ночью. У меня был кошмар, я кричала, он прибежал. А потом… потом просто взял и поцеловал. И я почти ответила, Нат. Я чуть не ответила. А в конце оттолкнула и велела уйти, — мой голос дрогнул, и я наконец посмотрела на подругу. — Я дура?

Наташка молчала несколько секунд, а потом медленно, очень медленно улыбнулась.

— Дура, — сказала она беззлобно, — но не поэтому. А потому, что до сих пор не понимаешь очевидных вещей.

— Каких? — я чувствовала, как внутри снова закипает злость. На него. На себя. На эту ситуацию, в которой я застряла, как муха в варенье.

— Он тебя любит, Света. Я видела его глаза, когда с ним говорила. Я не верю, что у него там что-то было с той медсестрой.

— Я все видела своими глазами! — воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Она выходила из его кабинета с припухшими губами, застегивая халат! Что тут объяснять?

— А ты спросила? — Наталья вдруг стала серьезной, даже суровой, какой я ее редко видела. — Ты дала ему хотя бы слово сказать? Или сразу припечатала, вычеркнула из жизни и сбежала, как всегда?

— Как всегда? — я опешила от такого поворота. — Наташ, ты моя подруга или…

— Твоя, — перебила она. — Поэтому и говорю правду. Ты всегда убегаешь, когда становится больно. От родителей переехала в общагу, когда они хотели разводиться и постоянно ругались, потом и от Вадима сбежала, даже с работы уволилась, чтобы не пересекаться. Ты не даешь себе шанса пережить боль, ты просто прячешься от нее.

Я молчала. Потому что нечего было ответить. В ее словах была правда, та самая, от которой невозможно спрятаться.

— Я не хочу снова страдать, — тихо сказала я, наконец. — Я едва собрала себя по кусочкам. Если я дам ему шанс, а он снова… я не выдержу, Нат. Я просто не выдержу.

— А если не дашь? — она взяла меня за руку. — Если он действительно не виноват в том, в чем ты его обвиняешь? Если эти пять лет он страдал не меньше, а может, и больше? Ты готова прожить всю жизнь, гадая, а что было бы, если бы ты его выслушала?

— Я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Я запуталась. Когда он рядом, я не могу дышать, когда уходит — не могу думать ни о чем другом. Я ненавижу его за это. И себя ненавижу.

— Это называется любовь, Света, — Наташка сжала мои пальцы. — Она не умирает за один день, и даже за пять лет. И если ты сейчас снова сбежишь, то пожалеешь. Я тебе гарантирую.

— Но как я могу доверять ему после всего? — я вытерла слезы свободной рукой. — Как? Он предал меня в самый страшный момент моей жизни. Я переживала потерю ребенка, а он целовался с медсестрой в своем кабинете.

Я закрыла глаза и перед внутренним взором снова всплыло его лицо — растерянное, усталое, с этими черными кругами под глазами.

«Я не переставал любить тебя ни на один день». Что, если это правда? Что, если я все эти годы злилась на призрак, на свою боль, которую спроецировала на него?

— Посмотри на меня, Света, — Наталья легонько тронула меня за руку, — ты сейчас лежишь здесь, в чужом городе, со сломанной ногой. У тебя нет ничего, кроме времени. Используй его с умом, выслушай его. Просто выслушай, а потом решай. Хочешь — прости, хочешь — пошли его куда подальше. Но пусть это будет твой осознанный выбор, а не очередной побег.

— А если я не смогу его простить? — спросила я шепотом. — Если я выслушаю и пойму, что внутри меня ничего не изменилось?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, что сделала все, что могла. И не будешь бегать от прошлого всю оставшуюся жизнь.

Я открыла глаза. Посмотрела на свою ногу в металлической конструкции, на белые больничные стены, и вдруг поняла, что Наташка права. Я столько лет бежала, что забыла, как это — остановиться, оглянуться и спросить себя: а чего я на самом деле хочу?

— Он не вернулся этой ночью, — сказала я тихо. — Сказал, что ДТП, тяжелый пациент. И исчез. И знаешь, а… я ждала. Всю ночь вслушивалась в шаги в коридоре. Дура, да?

— Дура, — согласилась Наталья и улыбнулась. — Красивая, упрямая и очень любимая дура. Он придет, Света. Он сказал, что придет, значит, придет. Ты же знаешь Орлова: если он что-то решил, его не переубедить.

— Как тогда, в университете, — невольно улыбнулась я, вспоминая его упорство. — Полгода добивался.

— Значит, и сейчас добьется. — Натка подмигнула и достала из сумки пакет. — А пока он не пришел, давай-ка есть, а то твоя больничная каша в тумбочке уже остыла. Я тут пирожков привезла, с картошкой и с капустой. Арсений показал мне кафе, где их пекут, и они просто божественные.

Я взяла пирожок, надкусила и чуть не расплакалась снова. Горячий, мягкий, с хрустящей корочкой — он пах домом, детством, чем-то теплым и родным. Тем, чего мне так не хватало все эти дни.

— Наташ, — сказала я, жуя, — а ты не жалеешь, что дала Арсению шанс? После всего, что между вами было?

Она замерла на секунду, потом медленно выдохнула и посмотрела на меня серьезно.

— Ни секунды, — улыбнулась подруга, — я жалею только о том, что мы столько времени потеряли из-за глупости и недосказанности.

В полном молчании я доела пирожок, вытерла руки салфеткой и откинулась на подушку. За окном светило солнце, где-то в коридоре гремели каталками санитары, и жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на то, что внутри меня происходило землетрясение.

Я думала о нем. О том, как он вошел в приемный покой, расталкивая врачей. О том, как держал мою руку. О том, как смотрел на меня вчера, когда я отказалась его слушать. О том, как он сказал: «Я больше не уйду».

— Наташ, — позвала я тихо, когда подруга уже собралась уходить, пообещав заскочить вечером, проведать и принести нормальной еды.

— М?

— А если я дам ему шанс, и у нас ничего не получится? Если мы снова разобьемся, и мне будет еще больнее, чем в первый раз? Я не переживу этого. Честно. Я просто не переживу.

Наталья подошла ко мне, наклонилась и поцеловала в лоб, как маленькую.

— А если получится, Света? Ты об этом думала? Если получится — ты будешь самой счастливой женщиной на земле. И я готова поспорить, что оно того стоит.

Она ушла, а я осталась одна. Смотрела на дверь, слушала шаги в коридоре и думала. Впервые за пять лет не о том, как сбежать, а о том, как остаться.

Остаться и дать себе право на ошибку. Или на счастье.

Часы на стене показывали половину одиннадцатого, когда дверь моей палаты медленно открылась. Я замерла, сердце ушло в пятки, а потом заколотилось где-то в горле.

На пороге стоял Вадим.

Света

Он медленно вошел в палату. Серьезный, собранный и безумно уставший. Волосы были слегка взъерошены, губы сомкнуты в узкую линию, а под глазами залегли темные тени.

— Доброе утро, — тихо проговорил он и подошел к планшету, закрепленному на кровати,

— Привет, — ответила я, не сводя с него глаз.

Вадим проверил назначения, надел перчатки и начал осмотр. Он проверил шов и попросил меня пошевелить пальцами. Когда я выполнила его просьбу, он удовлетворенно кивнул, снял перчатки и сел на стул возле моей кровати.

— Заживает? — спросила я, кивнув на свою ногу.

— Да, — он утвердительно кивнул, — через несколько дней сделаем рентген и, возможно, снимем тебя с этой конструкции.

О! Это была лучшая новость за последние дни. Кто бы знал, как я устала быть недвижимым существом. Я хотела принять горизонтальное положение, размять свои мышцы, сходить в душ, наконец.

— Как твой пациент? — я взяла пульт от кровати и немного приподняла изголовье.

— Вытащили, — коротко ответил он и растер руками лицо, — всю ночь на ногах, — вполголоса продолжил он, — устал, как собака.

Он повернул голову и посмотрел в окно совершенно отсутствующим взглядом. А я неожиданно протянула руку и сжала его пальцы.

Орлов вздрогнул, резко повернул голову, посмотрел на меня, потом на наши сомкнутые руки и слегка улыбнулся.

Так мы и сидели несколько минут, а потом он наклонился и положил голову на мой живот.

— Свет, дай мне себя на пару минут, — торопливо проговорил он, — убить меня ты всегда успеешь.

А я поймала себя на мысли, что больше не чувствую злости, агрессии, неприятия. Только теплоту, разливающуюся внутри. Я словно снова стала цельной.

Медленно подняла руку и зарылась пальцами в его волосах, ловя флэшбэки из нашего прошлого.

Орлов любил вот так лечь на мой живот, обхватить мою талию руками и отпускать события тяжелого дня.

Он всегда говорил, что я зарядное устройство для его батареек.

— Ты не представляешь, как мне тебя не хватало, — прошептал он.

Повернул голову и внимательно посмотрел на меня, слегка прищурившись. Подумал мгновение, а потом поднялся, взял мою руку и поднес ее к губам.

Оставил на ладони несколько легких поцелуев, а потом слегка сжал мои пальцы и начал говорить.

— Знаешь, в том, что случилось с нашей дочерью я винил себя, — я было открыла рот, чтобы возразить, но он покачал головой, призывая меня молча его выслушать, — я старше, опытнее, я, наверное, где-то не доглядел.

— Вадим, — все же подала я голос, — ты травматолог, а не генетик, — а он продолжал, ничего мне не ответив.

— С ума сходил видя, как ты страдаешь, как отдаляешься от меня, я не понимал, что мне сделать, чтобы тебя вернуть.

Я прикрыла глаза, мысленно возвращаясь в то время. Мы ведь практически не общались, не разговаривали. Будто каждый из нас закрылся в своей раковине. Точнее, я закрылась, не подпуская к себе никого.

А он ведь пытался до меня достучаться, быть рядом, разделить на двоих нашу потерю.

Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, что должна была согласиться, когда Вадим предлагал пойти к психологу, но я тогда в очередной раз накричала на него, заперлась в детской и до умопомрачения крутила эту чертову карусель.

— Анжела работала у нас в отделении постовой медсестрой, — продолжил он, внимательно глядя на меня.

Я вздрогнула, услышав ее имя, но решила, наконец, выслушать его.

— Она долго вилась вокруг, какие-то знаки внимания оказывала, но мне было все равно, для меня никогда не существовало других женщин, кроме тебя.

Он замолчал, словно настраиваясь на дальнейшую исповедь, подбирая правильные слова.

— А потом, — немного хриплым голосом продолжил он, — когда у нас случилось несчастье, она приходила в мой кабинет и просто говорила со мной. Ни о чем. О природе, о погоде, о ценах на продукты и прочей ерунде. А мне от этого становилось легче, я будто выходил на несколько минут из адового колеса, в которое превратилась моя жизнь.

— Я настолько замкнулась в себе, что не видела, как ты страдаешь, — прошептала я, слизывая языком с губ соленые слезы, которые катились по моим щекам и губам.

— А в тот день… — он запнулся и на секунду замолчал, — в тот день, она пришла и с порога сказала, что устала притворяться моим другом, потому что любит меня, давно. А потом поцеловала. Так резко, что я поначалу ничего не понял, растерялся, а потом, — он прикрыл глаза, а потом резко распахнул их и продолжил, — Свет, я на секунду поддался, поцеловал ее в ответ.

Я откинулась на подушку и зажмурилась, снова переживая то, что увидела пять лет назад. Словно наяву видя лицо этой женщины.

— Но только на секунду, — продолжил он, — я понял, что люблю только тебя, и не хочу никого другого в своей жизни. Я оттолкнул ее и выгнал из кабинета. Через десять секунд вышел, а в коридоре ты. Свет, я так виноват перед тобой, и не знаю, что мне сделать, чтобы ты простила меня и дала нам еще один шанс.

В палате повисло тягостное молчание. Тяжелое, как наша история любви. Я смотрела в потолок, Орлов смотрел на меня, все еще сжимая мои пальцы в своей руке.

Медленно перевела взгляд на него и впервые за долгое время посмотрела на все произошедшее другими глазами.

Передо мной сидел большой, сильный мужчина. Блестящий доктор и абсолютно несчастный человек. И мы оба тогда не смогли найти пути друг другу, чтобы пережить боль вместе. Ведь по другому нельзя. По-другому еще больнее.

— Ты думаешь, у нас есть шанс все исправить? — наконец прошептала я.

— Пока мы живы, исправить можно все, — прохрипел он, резко подался вперед, обхватил рукой мой затылок и, притянув к себе впился в мои губы.

И время остановилось, я растворилась в этом поцелуе и начала отвечать. Сначала медленно, несмело, почти забыв, как это, целоваться, но с каждой секундой инстинкты брали верх и я сама не заметила, как ухватилась руками за его халат и притянула его еще ближе к себе.

— Ой, простите пожалуйста, — как ушат ледяной воды на нас обрушился голос медсестры, неожиданно вошедшей в палату, — Вадим Сергеевич, вас главный врач вызывает.

Света

— Вадим Сергеевич, вас главный врач вызывает, — пропела медсестра, стрельнув в нашу сторону любопытными глазами.

Орлов отстранился медленно и неохотно, его ладонь все еще лежала на моей щеке, дыхание было сбивчивым.

— Я скоро, — прошептал он, касаясь губами моего лба. — Подожди немного.

Он ушел, а я осталась лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Мои губы горели, пальцы все еще помнили твердость его тела, которую я ощущала через врачебную униформу, а внутри — там, где последние пять лет зияла черная дыра, — вдруг затеплилось что-то трепетное и хрупкое. Наверное, это называется надежда.

Я не хотела ее впускать, я боялась ее, как огня. Но она уже пробралась внутрь, свернулась калачиком где-то в груди и тихонько замурлыкала.

Орлов вернулся через полчаса. Я успела накрутить себя до состояния кипящего чайника, но когда увидела его лицо — хмурое, сосредоточенное, с залегшей между бровей глубокой складкой, — все напряжение вылилось в один вопрос:

— Что случилось? — прошептала я, сверля его взглядом.

Вадим сел на стул, взял меня за руку, сцепил наши пальцы и долго молчал.

— Говори уже, — попросила тихо. — Ты меня пугаешь.

— Завтра я должен лететь в Москву, — наконец выдохнул он. — Всероссийский форум травматологов. Главный сам не может — сердце прихватило. Меня отправил, как заведующего отделением.

— Надолго? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— На три дня, — он поднес мою руку к губам, поцеловал кончики пальцев. — Света, я не хочу уезжать. Не сейчас.

— Ты должен, — перебила я, хотя внутри все кричало: «Нет!», — это работа, Вадим.

— Я боюсь, — он поднял на меня глаза, и в них плескалось отчаяние, — что вернусь, а ты снова возведешь между нами непреодолимую стену. Что ты сбежишь.

— Не бойся, — пообещала я, хотя сама не была до конца уверена. — Куда я денусь-то, с моим аппаратом Илизарова?

Он слабо улыбнулся.

— Анна Ивановна за тобой присмотрит. Я буду звонить каждый день. Ты меня поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Орлов улетел следующим утром. Я смотрела в окно на серое сибирское небо и думала о том, что сейчас он, наверное, садится в такси, едет в аэропорт, сдает багаж.

Телефон завибрировал.

— Привет, я уже в самолете. Скучаю по тебе.

— Лети спокойно. Я в надежных руках, — я улыбнулась, впервые за сегодня.

— Это ненадолго, — тихо проговорил он, — вернусь — сделаем снимок, динамика у тебя хорошая, так что скоро снимем тебя с вытяжки»

— Да ты меня балуешь хорошими новостями, — я рассмеялась в трубку.

— Я тебя буду баловать всю жизнь, — просто, словно само собой разумеющееся сказал он, — привыкай.

Я отложила телефон, чувствуя, как внутри разливается тепло. Черт. Ну почему он такой? Почему я не могу на него злиться? Почему мое сердце снова трепещет даже от обычного телефонного звонка?

Анна Ивановна пришла в обед, принесла домашнего бульона, свежих пирожков, поправила подушки и укутала пледом.

— Вадим Сергеевич звонил? — спросила она, хитро прищурившись.

— Да, перед вылетом, — я невольно улыбнулась. — Сказал, что после снимка меня могут снять с вытяжки.

— Ой, Светочка, это замечательно! — она всплеснула руками. — Я же говорю: три дня пролетят — не заметишь. А он вернется, сделают вам снимок, снимут эту конструкцию, и пойдете на поправку. Еще и заживет быстрее — у нас Вадим Сергеевич лучший хирург. Вот увидите, скоро сами ходить начнете!

Я благодарно улыбнулась, но на душе кошки скребли. Какое-то смутное, неприятное предчувствие ледяными щупальцами сдавливало мое сердце А вечером появилась она. Дверь распахнулась без стука, на пороге плявилась блондинка лет двадцати пяти, с идеальной укладкой, стрелками на глазах и таким выражением лица, будто она зашла в привокзальный туалет, а не в палату к пациенту.

— Вечерний обход, — бросила она, даже не поздоровавшись.

На бейдже было написано: «Лариса Соболева, медицинская сестра».

— А где Анна Ивановна? — спросила я.

— У нее закончилась смена, — Лариса окинула меня взглядом с ног до головы с таким видом, будто оценивала породу скота.

Она переставила что-то на тумбочке, поморщилась, увидев пирожки.

— Вам нельзя мучного, — сказала она и забрала пакет. — Я унесу.

— Это мои пирожки, — я начала закипать. — Я съела всего один.

— А доктор Орлов не одобрил бы, — Лариса поджала губы, поправляя мое одеяло с таким видом, будто касалась чего-то заразного.

Она закончила и вышла, не сказав «до свидания».

Я выдохнула.

— Надеюсь, эта кикимора больше не появится, — проговорила я, глядя на закрывшуюся за ней дверь и попыталась уснуть.

Но Лариса появилась и на следующее утро, когда не было и семи утра. Она делала все формально правильно, но каждое ее движение кричало: «Ты здесь лишняя».

Она не разговаривала со мной, презрительно скривив губы. На мои вопросы отвечала односложно, с легкой брезгливостью. Когда меняла мне положение в кровати, делала это резко, будто я мешок с картошкой.

— Лариса, что ты здесь делаешь? — в палату вошла Анна Ивановна с бумажным пакетом в руке.

— Больную проверяю, — фыркнула она и вновь зыркнула на меня надменным взглядом.

— Ты мне сказки-то не рассказывай, — строго ответила моя медсестра, — иди в свое отделение и не появляйся здесь, иначе жалобу старшей медсестре напишу!

— Ну и пиши, — пожала плечами она и уже выходя из палаты процедила сквозь зубы, — спелись, старая карга и инвалидка.

— Не обращайте внимание на эту выдергу, Светочка, — Анна Ивановна похлопала меня по руке, – вертит хвостом перед Орловым, а он ноль внимания, вот и бесится.

Да уж. Обычная история. Вадим красивый мужчина и всегда пользовался успехом у женщин. Господи, как мне все это вынести? И надо ли?

Я ничего не стала рассказывать Вадиму, не хотела лишний раз его расстраивать. Он звонил каждый день, рассказывал про скучные доклады. Я в ответ врала, что все хорошо, смеялась в нужных местах. Как робот.

— Света, ты точно в порядке? — спросил он однажды вечером. — Голос какой-то не такой.

— Просто устала, — ответила я. — Анна Ивановна говорит, что скоро снимок, я переживаю.

— Не переживай, — его голос стал мягче. — Все будет хорошо. Только бы ты меня дождалась.

— Дождусь, — пообещала я.

А сама смотрела на дверь, за которой слышался приглушенный смех Ларисы с кем-то из коридора.

Но на следующий день Лариса снова вошла ко мне и с порога выплюнула:

— Я не понимаю, что он в вас нашел.

Я замерла.

— Что вы сказали? — я сначала не поняла сути ее реплики.

— Вадим Сергеевич, — она не отвела взгляд. — Вы же обычная, ничего особенного. Ни красоты, ни молодости уже нет. А ему нужна женщина. Красивая, здоровая, которая ему выводок детей родит. А вы — кто?

Она сказала это спокойно, будто констатировала факт. Будто обсуждала погоду.

У меня перехватило дыхание, слова впились под кожу, как занозы. Потому что каждая из них попадала в самое больное место.

Я не родила ему ребенка. Я не смогла.

— Вон отсюда, — выдавила я ледяным тоном.

— С удовольствием, — пожала она плечами, и ушла, не спеша, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А я осталась лежать и разревелась. Впервые за долгое время — навзрыд, в подушку, как маленькая.

Зазвонил телефон.

— Как ты, Светочка? — Вадим позвонил в перерыве конференции. — Не скучаешь? Я без тебя, как без рук.

Я вытерла слезы, глубоко выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Все нормально. Скучаю. Как твои доклады? — максимально бодрым голосом ответила я.

Он не должен ничего узнать. Не сейчас. Я не хотела быть той, кто жалуется, не хотела быть жертвой. Он и так на расстоянии, переживает, рвется обратно.

Если узнает, что какая-то медсестра меня задирает — бросит все и прилетит. Подведет коллег из-за меня.

Ночь прошла в кошмарах. Я снова бежала по темному коридору, снова звала дочку, снова падала и просыпалась в холодном поту.

А утром, когда я уже почти забылась, дверь палаты снова открылась и на пороге женщина, увидеть которую я меньше всего ожидала.

Света

— Ну здравствуй, Света, — голос ледяной, ни капли теплоты. — Не ждала?

Я осталась наедине с женщиной, которая семь лет назад на моей свадьбе сидела с таким лицом, будто на поминки пришла, а не на свадьбу.

И которая, судя по всему, не стала добрее.

— Вы какими судьбами здесь? — выдавила я, чувствуя, как пересохло во рту.

— Прилетела проведать сына, — Валентина Павловна прошла в палату, села на стул, положила ногу на ногу. — А он, оказывается, в Москве, в командировке. А здесь, — она обвела палату взглядом, — здесь ты.

Я молчала. Что я могла сказать женщине, которая никогда меня не принимала?

— Вадим звонил мне вчера, — продолжила она, — сказал, что вы помирились. Что он хочет начать все сначала.

— Это правда, — тихо сказала я.

— Правда? — Валентина Павловна усмехнулась. — А я думала, у тебя хватит совести не ломать ему жизнь второй раз.

Я вскинула голову.

— Я не ломаю, — тихо проговорила я.

— Не ломаешь? — ее глаза сверкнули. — А кто его выгнал пять лет назад? Кто не дал ему объясниться? Ты ведь даже не выслушала, даже шанса не дала! А он страдал, Света, все эти пять лет он страдал. По тебе и из-за тебя. А теперь ты вернулась, и он снова готов броситься в омут с головой. И что ты ему дашь? Сломанную судьбу и старые обиды?

Каждое слово попадало в меня, как камень. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но сдержалась.

— Это наше с Вадимом дело, — сказала я твердо, хотя голос дрожал. — Не ваше.

— Мое, — она поднялась. — Потому что он мой сын. Я не позволю тебе снова разбить ему сердце. Если ты сделаешь ему больно — я найду способ тебя уничтожить. Уж поверь, у меня хватит связей.

Она развернулась и вышла, не попрощавшись.

Я осталась одна. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри снова все рушится. Только начала собирать себя по кусочкам — и снова.

Слова Валентины Павловны засели под кожей, как заноза. Она никогда меня не любила. Всегда считала, что я недостойна ее сына. И может быть может быть, она была права?

Заслуживаю ли я второй шанс? Имею ли я право на него после всего, что было?

С этими мыслями я провалилась в тяжелую, беспокойную темноту.

А следующим утром все завертелось, как в безумной карусели.

— С добрым утром, — раздался знакомый голос, от которого у меня перехватило дыхание.

Я открыла глаза. Он стоял в дверях, заросший щетиной, с темными кругами под глазами, будто не спал несколько суток. Но в больничной форме. Своей форме. Потому что он здесь не гость. Он здесь свой.

Вадим.

— Ты же должен был только завтра, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Поменял билет на самолет до Новосибирска, а там меня друг забрал и привез, — сказал он, подходя к кровати. — Как только узнал, что мать прилетела.

Он сел на край кровати и взял мои пальцы в свои. Сильно сжал, будто боялся, что я исчезну.

— Что она тебе сказала? Света?

Я покачала головой.

— Потом. Пожалуйста, потом.

Вадим сжал зубы, но настаивать не стал, вместо этого поднялся и вышел. Вернулся через десять минут, с медсестрой и передвижным аппаратом.

— Снимок сделаем сейчас, — передо мной был строгий доктор, профессионал своего дела. — Если все хорошо — снимаем тебя с растяжки.

Меня повезли на каталке, а Вадим шел рядом, не отпуская моей руки. На снимок он смотрел долго, подсвечивал, щурился, потом выпрямился и кивнул.

— Хорошо срастается. Быстрее, чем я ожидал.

В палату я вернулась уже без гипса. Вместо него Вадим аккуратно, почти невесомо, надел на мою ногу легкий ортез, проверил, не жмет ли, поправил ремешки.

— Теперь у тебя облегченная конструкция. Три недели не снимать. Нагрузка — минимальная.

— Спасибо, — тихо сказала я, когда он снова сел на край кровати и взял меня за руку.

Он молча смотрел на наши переплетенные пальцы, сжимал их, разжимал, гладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

— Света, — голос хриплый, уставший. — Моя мать наговорила тебе гадостей. Я знаю, она всегда это умела. Но я не хочу, чтобы ты придавала большое значение ее словам. Она все поймет, со временем, — он поднял на меня глаза.

— Для меня сейчас важнее другое, — он замолчал на секунду, — ты готова начать все сначала?

Я долго молчала. Смотрела на его пальцы, на ортез на своей ноге, на щетину, которую он не брил уже несколько дней. В голове крутились слова Валентины Павловны: «Ты сломаешь ему жизнь. Ты сделаешь ему больно».

— Вадим, — сказала я наконец. — Я не могу ответить сразу.

Он замер.

— Мне нужно немного времени, — продолжила я тихо. — Все слишком сложно. Я запуталась. Я боюсь.

— Чего ты боишься? — спросил он, не отпуская моих пальцев.

— Себя, — честно сказала я. — Что снова будет больно. Что твоя мать окажется права. Что что у меня ничего не получится.

Вадим молчал. Смотрел на меня долго, пристально, будто пытался прочитать что-то между строк.

Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Как скажешь.

Никакого нажима, никаких уговоров. Просто одна сухая фраза: «как скажешь», и от этого на душе стало почему-то еще тяжелее.

Он поднялся, поправил одеяло, зачем-то переставил стакан с тумбочки на подоконник.

— Скоро заберу тебя домой, — сказал он уже от двери. — Представляю, как надоели тебе эти больничные стены.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он задержался на пороге на секунду. Обернулся. Посмотрел на меня так, будто хотел что-то добавить, но раздумал. А потом вышел из палаты и в этот день больше не приходил. Неужели это конец?

Света

Следующим утром Орлов вновь не появился и я вся извелась, не зная, что думать. Зато зашла Анна Ивановна и постовая медсестра, которая торжественно катила перед собой инвалидное кресло.

“Да уж, лихо я сменила вид транспорта”, — подумала я, глядя на мое новое средство передвижения, но тем не менее меня переполняла радость. Я, наконец, смогу занять горизонтальное положение и выехать за пределы палаты.

— Доброе утро, Светочка, — тепло улыбнулась мне Анна Ивановна, — ну что, выходим в люди?

— Ох, — я прижала ладошки к щекам, — еще как выходим. Только мне бы в душ, — я посмотрела на нее умоляющим взглядом, — можно это как-то организовать?

— Конечно, моя хорошая! — еще раз улыбнулась медсестра. — Сейчас все приготовим в душевой кабине, и аккуратненько поедем.

Меня осторожно пересадили в кресло. Голова немного кружилась, потому что я много времени провела в горизонтальном положении, но я не обращала на это внимания.

Все мое внимание было приковано к открытой двери санузла, где прозрачным стеклом сияла душевая кабина.

Никогда бы не подумала, что мне до трясущихся рук будет хотеться в душ. Как только представила струи теплой воды, стекающие по моему телу — кожа сразу покрылась мурашками.

Никаких больше влажных салфеток, сухих шампуней и прочей ерунды. Только вода и ароматный гель для душа.

Я аккуратно присела на пластиковый стульчик, установленный в кабине, стянула с себя рубашку и включила воду

После душа я ощущала себя совершенно новым человеком. Надела широкие трикотажные штаны и футболку, которую вчера вечером привезла мне Наташа, зная, что мне разрешили понемногу двигаться.

Немного отдохнув после водных процедур я решила добраться до аппарата с кофе.

Выехала в коридор, остановила коляску у большого окна и несколько минут с улыбкой наблюдала, как по металлическому отливу весело скачут два воробья.

Неожиданно ко мне подошла симпатичная девушка с рыжими волосами, собранными в пучок на затылке.

— Добрый день, — с улыбкой поприветствовала она меня.

— Добрый, — тут же ответила я. — Вы не поможете мне доехать до кофейного автомата? Колесо заедает.

— Конечно, — с улыбкой проговорила она и подошла к моей коляске.

Мы добрались до кофейного автомата, взяли два стаканчика кофе и начали пить его маленькими глотками.

Я бросила взгляд на девушку. На ней был горнолыжный комбинезон и яркая флисовая кофта в тон.

— Тоже из Шерегеша? — улыбнувшись, спросила я.

— Да. Муж повредил ногу. Неудачно упал, когда мы катались на лыжах, — вздохнув ответила она и в ее глазах промелькнула тревога.

— А я на склоне поскользнулась, — я невесело усмехнулась. — Когда наши снегоходы сломались и пришлось идти пешком. Двенадцатый день здесь.

— Меня Маргарита зовут, — девушка протянула мне руку.

— Светлана. Света, — ответила я на ее рукопожатие.

Мы пили кофе, и каждая из нас думала о своем.

— Вы одна? — неожиданно спросила она.

— Одна, — я горько усмехнулась. — Муж бывший меня оперировал. Доктор Орлов. Мы в разводе уже несколько лет.

— Простите — произнесла она и смутилась, явно сожаления о своей бестактности.

— Не извиняйтесь, — я покачала головой. — Знаете, мы с вами как два человека в одном купе поезда, которые изливают друг другу душу, выходят на разных станциях и никогда больше не встречаются.

Я замолчала на несколько минут, а потом продолжила.

— У нас очень болезненная история. Мы не смогли вместе пережить потерю и расстались на долгих пять лет. Я была уверена, что он мне изменил и не хотела его знать.

Девушка молчала, внимательно глядя на меня и в ее глазах было столько сочувствия, что у меня защемило сердце.

— А теперь он вон, меня лечит, — я усмехнулась и посмотрела на свою ногу. — Приходит каждый день, чуть ли не переехал жить в свой кабинет. Смотрит на меня этими своими глазами, полными раскаяния. Знаете, он много раз пытался со мной поговорить, но я не могла.

— Света, — сказала она осторожно. — Вы уверены, что у него было что-то серьезное с этой медсестрой?

Я улыбнулась и покачала головой.

— Теперь я знаю всю правду. Несколько дней назад мы, наконец поговорили и он попросил дать нам еще один шанс.

Неожиданно она взяла меня за руку.

— Я расскажу вам свою историю, — тихо проговорила она, — может быть, она поможет вам понять, что любовь иногда заслуживает второго шанса.

И она рассказала мне про Илью. Про то, как сбежала, поверив его отцу. Про рождение Алисы, про одиночество, про случайную встречу в офисе. Про то, как Илья искал ее долгое время.

— Он не женился, не забыл, не разлюбил, — закончила Рита. — А я украла у него дочь на шесть лет. Только потому, что побоялась его отца.

Я слушала, не перебивая.

— И вы вернулись, — прошептала я.

— Да, — кивнула девушка. — И теперь мы вместе. У нас двое детей и это первый наш отпуск вдвоем за четыре года. И я невероятно счастлива. Потому что мы научились прощать, слушать свое сердце и потому, что наша любовь все еще жива.

Мы замолчали.

— Света, — сказала она, — подумайте. Мы все совершаем ошибки, иногда нам дается второй шанс, чтобы все исправить. Вы ведь все еще любите его — я вижу это по вашим глазам.

Я молчала долго, а потом кивнула.

— Попробую, — прошептала я. — Спасибо вам, Маргарита.

В этот момент из-за угла вышел Орлов. Увидел нас, замер на секунду, потом кивнул и хотел пройти мимо.

— Вадим, — окликнула я его.

Он остановился. Повернулся, и в его глазах я прочитала боль, надежду, страх.

— Да? — глухо ответил он.

— Когда освободишься зайди ко мне в палату. Пожалуйста, — проговорила я, охрипшим от волнения голосом

Он смотрел на меня несколько секунд, а потом кивнул.

— Хорошо, — сказал тихо. — Зайду.

Он ушел, а посмотрела на Риту.

— Спасибо, — повторила я ей и улыбнулась.

— Держитесь, — она сжала ее руку. — Все будет хорошо.

— И я желаю вашему мужу скорейшего выздоровления.

Мы расстались, я медленно покатилась в свою палату и, открыв ноутбук, стала изучать новые статьи по эндокринологии, моей специализации.

Орлов зашел через пару часов. В джинсах и свитере, который подчеркивал все мышцы на его руках и груди. В руках у него были теплые носки и большой пушистый плед.

— Поехали домой, Свет, — тихо сказал он.

Потом молча надел на мои ноги носки, помог мне сесть, завернул в плед, как в кокон и легко подхватив меня на руки вынес из палаты.

Света

Я очень плохо понимала, что происходит, но не высказала ни единого слова недовольства. Все происходило, как само собой разумеющееся.

Мне больше не хотелось жить в своей боли и в своих страхах. Я наконец поняла, что должна окончательно закрыть дверь в прошлое и начать жить.

Здесь и сейчас, с человеком, которого я люблю, и которого не переставала любить ни на минуту, даже когда ненавидела, даже когда злилась и считала его предателем.

Наверное оттого, что любовь жила в моем сердце, боль от нашего расставания была еще острее.

Вадим нес меня по коридору, а мне было так хорошо и уютно в его руках, что я обхватила рукой его мощную шею и уткнулась в нее носом.

Орлов как-то нервно вздохнул и прижал меня к себе крепче.

Мы спустились на лифте в подземный паркинг, он открыл свою машину и аккуратно усадил меня на переднее сиденье. Пока он обходил автомобиль и шел в своему месту я огляделась.

Большой современный внедорожник. Широкие кресла, обтянутые кожей терракотового цвета. Совершенно космическая приборная панель, которая переливалась разными цветами, отбрасывая причудливые тени по салону.

Вадим сел за руль, нажал на кнопку старта и машина тихо завелась. Он бросил на меня быстрый взгляд, пристегнулся и выехал с парковки. Мы ехали по вечерним улицам города, а я крутила головой по сторонам.

Новокузнецк был интересным городом. С большими широкими проспектами и домами, построенным после войны. Их, кажется, называли “сталинскими” — с высокими потолками и большими окнами.

— Простор такой, — вздохнула я, не отрывая взгляда от окна.

— Да, — хмыкнул Вадим, — в Сибири во многих городах так. Они же застраивались, можно сказать, с нуля. Здесь сначала начали строить металлургический завод, а уже потом вокруг него город образовался, Сталинск, который только в шестидесятых переименовали в Новокузнецк.

Мы достаточно быстро миновали центр города, переехали мост через реку и подъехали к воротам охраняемого жилого комплекса. Миновали пост охраны и заехали в подземный паркинг.

— Слушай, тебе можно в тапочках на работу ездить, — с улыбкой проговорила я, — дома подземный паркинг, на работе тоже.

— Да, — кивнул головой Орлов, — я иногда ловлю себя на мысли, что совершенно не бываю на улице. Вроде съездил на работу, а на свежем воздухе фактически не был.

Он заглушил мотор, снова подхватил меня на руки и мы на лифте поднялись к его квартире. Вадим, как фокусник, удерживал меня и одновременно открывал входную дверь.

Мы вошли в большую прихожую, Вадим скинул с себя ботинки, локтем нажал на выключатель и помещение сразу осветилось мягким теплым светом.

Я осмотрелась. Стены в коридоре были отделаны темными панелями, на полу — массивная доска, у стены стояло зеркало в тяжелой раме и консоль, на которой лежала стопка счетов.

Он пронес меня мимо кухни. Я увидела столешницу из черного камня, высокие табуреты, огромный холодильник, и мы оказались в гостиной.

Здесь было просторно. Высокие потолки, панорамные окна, за которыми горели яркие огни вечернего города. Посередине комнаты стоял огромный угловой диван цвета темного шоколада.

Журнальный столик из дерева, на нем стояла чашка с давно остывшим чаем и открытый ноутбук. На стенах висели несколько черно-белых фотографий горных вершин.

Холостяцкая эстетика одинокого мужчины, который слишком много работал и слишком мало жил.

Вадим осторожно опустил меня на диван, поддерживая за спину, чтобы я не упала набок. Его руки замерли на моей талии, и он уже начал отстраняться, чтобы сесть рядом, но я не позволила.

Вместо того чтобы отпустить его шею, я обхватила ее крепче, притянула его лицо к своему и поцеловала. Не так, как в больнице — испуганно и трепетно.

А так, как целуют, когда любишь, скучаешь и очень долго этого ждешь. Жадно, глубоко.

Он замер всего на секунду, а потом с низким гортанным рыком ответил, впиваясь в мои губы. Запустил пальцы в мои волосы, сжал их у корней приподнимая выше мое лицо.

Плед упал с моих плеч и я, не разрывая поцелуя, начала стягивать с него куртку. Мешали пуговицы, мешали молнии, мешали эти долгие пять лет проклятой пустоты.

Он понял сам, рванул ткань в стороны, и куртка полетела на пол.

Его губы спустились на мою шею, на ключицу, туда, где бешено бился пульс. Я выгнулась, вцепившись ногтями в его плечи, и прошептала то, о чем молчала все эти дни:

— Вадим...

Он отстранился на мгновение. Замер. Его глаза — черные, расширенные, с безумным огнем внутри — сканировали мое лицо. Он сдерживал себя из последних сил. Его дыхание обжигало мою кожу.

— Света, — голос сел, превратился в хрип. — Света, тебе нельзя. У тебя нога. Только что из больницы. Мы не можем...

— Плевать, — перебила я, проведя кончиками пальцев по его скуле, по жесткой щетине, по губам, на которых остался след моего поцелуя. — Я хочу тебя, прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Сейчас, Вадим. Пять лет — слишком долго.

Он смотрел на меня несколько секунд. Вглядывался в лицо, проверяя, не шучу ли я, не говорю ли все это на эмоциях, а потом его взгляд изменился. В его глазах зажегся огонь, который я видела раньше, когда мы были вместе, когда любили друг друга.

— Как скажешь, родная, — тихо, почти неслышно выдохнул он, и в этом «родная» было столько тепла, столько нежности и облегчения, что у меня защипало в носу от накрывающих меня эмоций

Ему не пришлось повторять дважды. Орлов снова подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила, прижал к своей груди, и я почувствовала, как колотится его сердце.

Стучит в унисон с моим, отбивая один и тот же ритм: наконец-то, наконец-то, наконец-то.

Коридор был коротким. Всего несколько шагов. Он толкнул дверь ногой, и мы оказались в спальне.

Света

Орлов медленно опустил меня на кровать, и я сразу почувствовала, как прохладная ткань простыни касается моей разгоряченной кожи.

Вадим стоял надо мной, тяжело дыша и смотрел так, будто не мог поверить, что я здесь, что все это происходит на самом деле, что эта проклятая разлука в пять лет наконец осталась где-то там, за дверью этой комнаты.

Он рывком стянул с себя свитер и отбросил его куда-то в сторону. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на своих джинсах, и я видела, как были напряжены его плечи, как ходит ходуном кадык.

Я потянулась к нему, провела кончиками пальцев по его животу, чувствуя, как твердые мышцы сокращаются под моей рукой. Он перехватил мое запястье, поднес к губам и поцеловал внутреннюю сторону ладони, не отрывая от меня взгляда.

— Ты не представляешь, как я скучал, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

Хотела ответить, но он резко наклонился ко мне и накрыл мой рот поцелуем — таким глубоким и жарким, что все слова исчезли, растворились в этом пламени нашей страсти.

Его руки скользнули под мою кофту и я выгнулась навстречу, когда его ладони легли на мою грудь, которая налилась и потяжелела от охватившего меня желания. Как заострились соски, которые он поочередно сжимал своими большими, немного шершавыми пальцами.

Эти руки, привыкшие держать скальпель, сейчас дарили мне какое-то невероятное наслаждение.

При каждом его касании меня будто простреливало током: от груди к позвоночнику, от позвоночника — в самый низ живота, туда, где уже зарождалась тугая, тягучая пульсация.

Орлов был осторожен, слишком осторожен, и я застонала от нетерпения, впиваясь ногтями в его спину.

— Вадим, пожалуйста, — выдохнула я, и он понял.

Он стянул с меня кофту одним движением, потом, медленно и осторожно, снял с меня штаны и трусики.

Я осталась перед ним полностью обнаженной. Его взгляд не спеша прошелся по моему телу, словно он читал самую важную в своей жизни книгу, и я видела, как расширяются его зрачки, как учащается дыхание.

Вадим медленно, словно пробуя меня на вкус, провел губами по шее, спускаясь ниже, к ключице, к груди, оставляя за собой дорожку из мурашек, которые взрывались крошечными фейерверками на моей коже.

Потянулась к нему, запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и закусила губу, чтобы не закричать, когда его язык коснулся моего соска.

Он был везде одновременно — его руки, его губы, его дыхание. Я потеряла счет времени, растворилась в ощущениях, которые накрывали меня волной за волной.

Орлов время от времени поглядывал на мою ногу в этом чертовом ортезе, переживал, чтобы ненароком не навредить мне.

Вадим аккуратно отвел в сторону мою больную ногу, а здоровую закинул себе на поясницу. Его бедро было горячим и твердым. Он впился в мои губы требовательным, почти грубым поцелуем, и наконец вошел в меня.

Я вскрикнула. Нет, мне не было больно, я просто забыла, как это быть с любимым мужчиной.

Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, и я впилась пальцами в его ягодицы, притягивая ближе, глубже.

— Не останавливайся, — прошептала я, глядя ему в глаза.

И Вадим не остановился. Его движения были ритмичными, глубокими, и каждый толчок отзывался во мне дрожью, которая нарастала, закручивалась тугой пружиной внизу живота.

Вцепилась в его плечи, чувствуя, как под моими пальцами перекатываются мышцы, как он напряжен, как старается сдерживаться, чтобы не причинить мне боли.

Но мне не было больно. Мне было хорошо. Так хорошо, что я забыла, как дышать, забыла кто я, где я.

Орлов опустил голову мне на грудь, и я чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Он двигался быстрее, глубже, и я поняла, что больше не выдержу.

Мир вокруг померк, остались только он и я, и это бесконечное, сладкое напряжение, которое вот-вот должно было разорваться.

Я выгнулась, вскрикнув, когда волна оргазма накрыла меня с головой и утянула в теплое, невесомое небытие. Вадим тут же последовал за мной, изливаясь в меня с глухим, почти звериным стоном, уткнувшись лицом в мою шею, кусая кожу там, где бился мой пульс.

Мы долго лежали, тяжело дыша, переплетенные друг с другом, и я чувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим. Он поцеловал меня в висок, в уголок губ, и прошептал:

— Я так люблю тебя, Света, — прошептал он, — ты даже не представляешь, как сильно.

— Я тоже тебя люблю, Вадим, — прошептала, медленно водя носом по его скуле, — и как оказалось, никогда не переставала тебя любить.

Он медленно вышел из меня, взял одну из подушек и аккуратно положил на нее мою ногу. Все же врач в нем был всегда на первом месте — даже в самые интимные моменты.

Потом лег рядом, обнял, прижал к себе так крепко, словно боялся, что я испарюсь, и начал рисовать на моем животе какие-то только ему понятные узоры — круги, спирали, цифры.

Пальцы у него были теплыми и уверенными.

А потом мы долго говорили. Говорили о том, как провели эти пять лет в разлуке, живя, по сути, только работой. Он — спасая чужие жизни в Сибири, оперируя сутками, теряя и снова находя веру в себя.

Я — погружаясь в гормоны и рецепты, в бесконечные приемы пациентов с диабетом и проблемами со щитовидкой.

Каждый из нас строил карьеру и словно ставил глухую стену вокруг своего сердца, совершенно забыв о личной жизни.

Наверное мы оба, неосознанно ждали того момента, когда судьба — эта капризная дама со своеобразным чувством юмора — снова сведет нас вместе.

— Ты же понимаешь, что я больше не отпущу тебя? — тихо сказал Вадим, и в его голосе прозвучала сталь.

Он говорил не как мужчина, делающий комплимент, а как человек, принявший самое важное и правильное решение в своей жизни.

— Я очень на это надеюсь, доктор Орлов, — улыбнулась я, — потому как совершенно не хочу расставаться с тобой. Ни через пять лет, ни через десять. Никогда.

— В нашу больницу требуется хороший эндокринолог, — тут же проговорил он, и я почувствовала, как напряглись его мышцы под моей щекой.

Он будто ждал, что я начну возражать, придумывать причины, ссылаться на маму, друзей, клинику в своем городе. Ждал, что я начну торговаться.

— Вот и отлично, — тут же успокоила его я, даже и не думая спорить. — Мне очень понравилось в Сибири. Думаю, я смогу здесь жить. Точнее — я замолчала на секунду, подбирая правильные слова, и услышала, как он замер, затаил дыхание. — Точнее мне все равно, где жить: в тундре, в тайге или на необитаемом острове. Главное — рядом с тобой. Только на снегоход я больше в жизни не сяду. Даже если ты лично меня привяжешь к нему ремнями безопасности.

Он низко и хрипло засмеялся с явно слышимым облегчением, и я почувствовала вибрацию его смеха всем телом.

— Договорились. Машина, самолет, пешком. Что угодно, кроме снегохода.

Я положила голову на его плечо, накрылась его рукой, как одеялом, и закрыла глаза.

Вдыхала его запах, уже ставший таким родным, таким необходимым, как воздух, и улыбалась в темноту.

Впервые за пять лет я почувствовала себя не просто живой, а по-настоящему счастливой.

Света

Я проснулась от того, что Вадим водил пальцем по моей груди, медленно обрисовывая ареолу соска. Я не открывала глаза — мне хотелось еще немного побыть в этом полусне, где не было ни больницы, ни снегохода, ни пяти лет разлуки. Только тепло его тела рядом и дыхание в моих волосах.

— Я знаю, что ты не спишь, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моего плеча.

— Откуда? — улыбнулась я, все еще не открывая глаз.

— Ты серьезная, когда спишь. А сейчас уголки твоих губ подрагивают, как у кошки, которая стащила сметану.

Я все же открыла глаза и повернула к нему лицо. Вадим лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня с таким выражением, от которого у меня внутри все переворачивалось.

В этом взгляде было что-то новое — не просто страсть, не просто нежность, а какая-то спокойная уверенность. Будто он, наконец, поверил, что я больше никуда не исчезну.

— Ты долго так на меня смотрел? — спросила я, проводя пальцами по его щеке, по жесткой утренней щетине.

— Час или два, не помню. Я потерял счет времени, — с улыбкой проговорил он.

— Это ненормально, Вадим, — прошептала на выдохе я.

— Это нормально, когда ты почти пять лет смотрел только на рентгеновские снимки и операционные раны, — он перехватил мою руку и поцеловал каждый палец по отдельности, — теперь я буду смотреть на тебя столько, сколько захочу.

Я хотела сказать что-то остроумное, но не успела — он накрыл мой рот поцелуем.

Сначала мягким и нежным, но через мгновение поцелуй стал глубже, настойчивее, и я почувствовала, как мое тело отзывается на него, вспыхивая, словно спичка.

Его рука скользнула по моему бедру, притягивая меня ближе, и я запуталась пальцами в его волосах, прижимая к себе еще крепче.

Простыня сбилась где-то в ногах, он приподнялся надо мной и вошел в меня плавно, не спеша, и я выдохнула ему прямо в губы.

В этот раз все было иначе. Не тот голодный, почти дикий секс прошлой ночи, когда мы набрасывались друг на друга, словно боялись, что это в последний раз.

Сейчас была неспешность. Были долгие поцелуи, были его глаза, которые он не закрывал ни на секунду, и мои пальцы, блуждающие по его спине.

Мы двигались в каком-то своем ритме, то ускоряясь, то замирая, и я снова растворилась в нем, в этом мужчине, который много лет назад стал для меня всем

— Слушай, — сказала я, когда мы утомленные нежились в объятиях друг друга, — мне, наверное, пора возвращаться в больницу. Меня же там потеряют.

— Не потеряют, — ответил он спокойно, продолжая гладить меня по волосам. — Как твой лечащий врач, я отпустил тебя на выходные. А в понедельник, после обхода, я тебя полностью выпишу.

— Слишком оптимистично для врача, — хмыкнула я. — Обычно вы перестраховываетесь.

— Обычно я не сплю со своими пациентками, — его голос вибрировал у меня над ухом, и я чувствовала, как он улыбается. — В твоем случае я готов нарушить все правила.

— Доктор Орлов, это неэтично, —я подняла голову и посмотрела на него с притворной строгостью.

— Света, — он вдруг стал серьезным и провел большим пальцем по моей скуле, — мне плевать на этику. Плевать на правила. Ты здесь. Со мной. И впервые за долгие годы я проснулся в субботу утром и понял, что мне не нужно никуда бежать. Я не хочу идти в больницу, чтобы заполнить пустоту в своей жизни. Я просто лежу и смотрю на тебя. И это лучшее, что случалось со мной за последние пять лет.

У меня защипало в глазах, но я не заплакала. Вместо этого я поцеловала его в подбородок и сказала:

— Какой же ты все-таки сентиментальный, доктор Орлов.

— Только с тобой, — ответил он, и прежде чем я успела возразить, он одним движением подхватил меня на руки и поднялся с кровати.

Я взвизгнула от неожиданности и инстинктивно обхватила его за шею.

— Вадим, ну что ты таскаешь меня постоянно на себе! Я же тяжелая!

— Ты весишь, как котенок, — фыркнул он, даже не сбив дыхание. — И вообще, слушай мою команду. На эти дни я твое средство передвижения. Никаких возражений. Будешь возмущаться — привяжу к себе.

— Ты бредишь, — рассмеялась я, но руки не разжала.

Признаться честно, мне нравилось чувствовать себя такой маленькой и беспомощной в его руках.

— У меня десять лет опыта в хирургии за плечами. Я таскал пациентов и тяжелее. Так что сиди смирно.

Он отнес меня в душ. Как только мы оказались в ванной, он аккуратно опустил меня на стиральную машину и включил воду, проверяя температуру локтем — профессиональная привычка, от которой я опять улыбнулась.

Потом мы вместе встали под теплые струи. Он крепко держал меня, чтобы я не поскользнулась. Очень непривычно было принимать душ, стоя на одной ноге, но мы справились.

Он намыливал мои плечи, мою спину, мои руки, а я стояла и смотрела, как вода стекает по его телу, и думала о том, что счастье — это вот так просто стоять под душем с любимым человеком в субботу утром.

Когда мы вышли из ванной, я натянула его футболку, которая доходила мне до середины бедра, и мы отправились на кухню. Вадим усадил меня на стул, сам открыл холодильник и принялся изучать его содержимое.

— Так, — пробормотал он, заглядывая внутрь, — у нас тут творог, сметана, хлеб, сыр, ветчина. И джем. Считать это продуктовым изобилием язык не поворачивается, но завтрак мы сообразим.

— Творог со сметаной — это уже праздник, — подбодрила я его. — И сэндвичи.

— Заканчивай, эндокринолог, — усмехнулся он, доставая миску. — Сейчас я покажу тебе, на что способен хирург в полевых условиях.

Он ловко перемешивал творог со сметаной, нарезал хлеб и сыр, и я смотрела на него и не могла налюбоваться. Он был в одних домашних штанах, босиком, с еще мокрыми волосами, и выглядел таким обычным. Домашним. Моим.

— Ты смотришь на меня так, будто я фокусник, — заметил он, не оборачиваясь.

— Нет. Будто ты мой мужчина, — ответила я, и он замер с ножом в руке.

Повисла тишина и я испугалась, что сказала что-то не то, но потом Вадим положил нож, повернулся ко мне и подошел вплотную.

Он взял мое лицо в ладони и поцеловал так долго и так нежно, что у меня внутри все горело.

Мы позавтракали, сидя напротив друг друга, и это было так просто и так правильно, что сердце щемило.

Творог оказался невероятно вкусным — может, потому что я ела его в компании Орлова, а может, потому, что в маленьких городах продукты вкуснее.

Я уже потянулась за чашкой кофе, когда Вадим отставил свою кружку и посмотрел на меня серьезно.

— Света, я вчера серьезно поговорил с матерью, — проговорил она, а я замерла от неожиданности. — Пора зарывать топор войны. Нам всем нужно нормально поговорить. Она придет сегодня, — сказал он просто. — В гости. Не копать прошлое, не выяснять отношения. Просто поговорить. По-человечески.

— Ты уверен? — спросила я тихо. — Вадим, твоя мать она всегда была против нас. Что изменилось?

— Пять лет прошло, — ответил он, и в его голосе я услышала ту самую нотку, от которой у меня внутри все сжималось. — Она помудрела. Я тоже повзрослел. И она видела, как я убивался работой, как я вообще перестал жить. Она, может, и не говорила этого вслух, но она все понимала. А вчера после нашего разговора, она сказала, что хочет извиниться. Лично перед тобой.

У меня перехватило дыхание. Валентина Павловна — железная леди, как я называла ее про себя, собралась передо мной извиняться? Я не верила своим ушам.

— Ты не обязан был этого делать, — прошептала я.

— Обязан, — он накрыл мою ладонь своей. — Потому что ты — мое будущее, Света. А прошлое должно остаться в прошлом. Вместе со всеми нашими обидами и недопониманием.

Я посмотрела на его руку, на наши переплетенные пальцы и кивнула.

— Хорошо. Я остаюсь. Но если она начнет — начала я.

— Не начнет, — перебил он, — я обещаю. Она очень переживает, что наговорила тебе много лишнего.

Вадим поднялся, убрал посуду в раковину и подошел ко мне сзади, обнимая за плечи.

— Ты у меня самая смелая, — прошептал он мне в макушку. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, доктор Орлов, — ответила я, закрывая глаза, вдыхая его запах, а внутри все сжималось от волнения в ожидании встречи со свекровью.

Света

Вадим уехал в магазин, оставив меня одну. Я сидела в гостиной на большом угловом диване, бесцельно щелкая кнопками пульта телевизора.

Мысли метались, как испуганные птицы.

Валентина Павловна. Женщина, которая никогда не считала меня достойной своего сына. Которая позавчера в больничной палате сказала, что я вновь сломаю ему жизнь.

И теперь мне предстоит еще одна встреча с ней. И я очень сомневаюсь, что она придет с миром.

Когда хлопнула входная дверь, я вздрогнула. Вадим зашел в комнату с двумя огромными пакетами.

— У меня для тебя кое-что есть, — улыбнулся он и начал доставать содержимое.

Из первого пакета появилось мягкое трикотажное платье цвета кофе с молоком. Простое, элегантное, с длинным рукавом.

— Я взял на себя смелость и заехал в магазин, — сказал он, будто оправдываясь. — Надеюсь, не ошибся с размером. Не хочу, чтобы ты встречала мою мать в больничной пижаме и чувствовала себя неуверенно.

Я смотрела на платье и не могла вымолвить ни слова. Он помнил мой стиль в одежде, он не забыл мой размер.

Из других коробок появились теплые носки, домашние штаны, флисовая кофта и даже расческа с резинками для волос.

— Вадим — голос дрогнул.

— Ты — моя жена, — он взял меня за подбородок, заставляя поднять глаза. — Поэтому не возражай пожалуйста, просто поцелуй меня.

Ну какие уж тут могут возражения. Я улыбнулась, обхватила руками шею и поцеловала, притянув к себе.

Платье село идеально. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из зеркала на меня смотрела совсем другая Света. Не сломленная горем, не раздавленная предательством.

А какая-то другая. В отражении я видела молодую, красивую женщину с горящими глазами, которые без страха смотрели в будущее.

Я планировала сама приготовить ужин, но Вадим заказал еду из ресторана, наотрез отказавшись пускать меня на кухню. Я прекрасно понимала, что он прав. Из меня сейчас кухарка так себе, одноногий повар много пользы не принесет.

— Твоя задача — выглядеть сногсшибательно и улыбаться, — сказал он. — Даже если внутри все сжимается от страха.

Звонок в дверь раздался ровно в семь.

Валентина Павловна вошла медленно, будто через силу. Темно-синее платье, гладкая прическа, на лице ни намека на улыбку.

— Добрый вечер, — сухо произнесла она.

— Добрый вечер, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мы сели за стол, Вадим разлил вино.

Свекровь молчала. Сидела, поджимала губы, вертела в руках бокал, но не пила. И не смотрела на меня, будто я была пустым местом.

— Валентина Павловна, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Она внимательно на меня посмотрела.

— Я понимаю, что вам нелегко здесь находиться, — продолжила я. — Понимаю, что вы не принимали меня раньше. Но мне нужно вам кое-что сказать.

Я перевела дыхание и смяла в руке салфетку.

— Знаете, я всегда любила вашего сына. Даже когда думала, что любовь прошла. Даже когда ненавидела его. За эти пять лет я даже не могла допустить, что у меня будет другой мужчина. Не потому, что не встречала достойных, а потому, что сердце не выбирает.

Валентина Павловна замерла. Я видела, как она сжала бокал.

— Тогда, пять лет назад, мы пережили большую трагедию, и не смогли с ней справиться. Каждый из нас совершил ошибки. Но сейчас, когда мы встретились вновь, мы поняли: мы не можем друг без друга.

Я посмотрела прямо на нее.

— И мы бы очень хотели, чтобы вы приняли наше счастье. Чтобы вы стали нашей семьей. По-настоящему.

Повисла тишина. Я слышала, как у соседей работает телевизор, как проезжают машины за окном.

Валентина Павловна медленно поставила бокал на стол. Посмотрела на меня, потом на сына.

Я видела, как внутри нее что-то происходит, ломается лед, все перестраивается.

— Света, — наконец сказала она, и в ее голосе впервые не было металла. — Я, наверное, была несправедлива к тебе. Я боялась, что ты снова сделаешь моему сыну больно. А он он и так уже был сломан.

Она взяла бокал и подняла его. Пальцы дрожали.

— За воссоединение семьи, — сказала она тихо. — За то, чтобы у вас все получилось. И за — она запнулась, — за внуков. Я буду самой счастливой бабушкой.

Она сделала глоток, а я не смогла. Вздрогнула от ее слов, бокал выскользнул из моих пальцев и полетел вниз. Хрусталь, вино, все разлетелось по паркету.

— Света! — Вадим вскочил, подхватил меня. —Ты не поранилась?

Я не могла дышать, слово «внуков» врезалось в меня, как нож.

Потому что за ним стояло все. Та комната с медвежатами на обоях. Та кроватка, которую Вадим собирал своими руками. Та карусель с лошадками, которую я включала снова и снова, сходя с ума от боли.

— Я не могу, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я не могу снова... если я снова потеряю я не переживу.

Валентина Павловна медленно поднялась, ее лицо побелело.

— Света, господи, прости меня, я не хотела я просто

— Я знаю, — перебила я, вытирая слезы. — Но эта боль никуда не ушла. Пять лет прошло, а я до сих пор вижу ту комнату. Ту кроватку, тех лошадок. А моей дочки нет.

Вадим обхватил мое лицо ладонями.

— Посмотри на меня, — его голос был твердым, но пальцы дрожали. — Никто не говорит, что мы должны сразу сейчас начать думать о детях. Сначала ты. А остальное — когда ты будешь готова. Если будешь готова.

Я смотрела в его глаза и видела там правду. Он не врал.

Валентина Павловна тихо всхлипнула, поднялась и вышла, чтобы вернуться через минуту с совком и веником. Она собрала осколки и протерла пол.

— Прости меня, — снова извинилась она, и в ее голосе не осталось холодности. — Я такая дура, я столько лет не видела главного. Вы оба страдали, а я не замечала этого.

Она подошла ко мне и аккуратно взяла меня за руку.

— Света, я не буду больше говорить про внуков. Обещаю. Ни слова, пока ты сама не захочешь. Я просто хочу, чтобы вы были счастливы.

Я смотрела на ее руку, лежащую поверх моей, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

— Спасибо, — прошептала я.

Мы сидели за столом до позднего вечера, разговаривали, о прошлом — осторожно, о настоящем — с надеждой.

Когда Валентина Павловна ушла, Вадим помог мне добраться до кровати, укрыл пледом и лег рядом, обнимая так крепко, будто хотел защитить от всех демонов в моей голове.

— Ты как? — спросил он, целуя меня в макушку.

— Жива, — ответила я. — Кажется.

— Это уже победа, — прошептал он.

Я улыбнулась, прислушиваясь к себе. Смогу ли я когда-нибудь снова решиться стать матерью? Но мои размышления вселенную не волновали, у нее были свои планы.

Света

Три недели спустя

Эти недели пролетели как один миг.

Я и не заметила, как больничные стены остались в прошлом, как я вновь научилась засыпать в объятиях Вадима и просыпаться от того, что он целует меня в плечо.

Орлов сдержал слово. Через пару дней после того памятного ужина он отвез меня в больницу — забрать вещи, подписать документы и взять костыли, на которых мне предстояло передвигаться еще какое-то время.

Анна Ивановна всплакнула, обнимая меня на прощание, а я пообещала, что мы с ней обязательно еще увидимся, вне больничных стен.

Я была в палате и пробовала ходить на костылях, когда дверь неожиданно открылась и вошла моя недавняя знакомая, Рита.

— Света! Как вы?

— Все хорошо, — я кивнула и почувствовала, как щеки заливает румянец. — Мы с Вадимом решили дать нашим отношениям еще один шанс.

Рита радостно обняла меня, мы немного поболтали и обменялись номерами, условившись держать связь.

А потом начался наш медовый месяц. Вадим впервые за пять лет взял отпуск, и три недели мы почти не выходили из квартиры.

Он готовил сам или мы заказывали доставку, пили вино и говорили. Обо всем.

— Я никогда не была так счастлива, — призналась я однажды ночью.

— Я тоже, — ответил он. — И это только начало.

Наконец мне сняли ортез, Вадим внимательно рассмотрел снимок, удовлетворенно кивнул и снял ортез. Нога была тонкой, бледной.

— Будем дома делать упражнения, и скоро ты у меня будешь бегать, — пообещал он.

— Я лучше буду ходить, — улыбнулась я.

В тот же день позвонила Наташка.

— Светик, приезжайте к нам в Шерегеш! Посидим, пообщаемся, пока мужики катаются.

— Натусь, я даже не знаю, мне только сегодня сняли гипс, — я вопросительно посмотрела на Вадима, он тут же согласно кивнул, — хорошо, едем, — с радостью ответила я подруге.

Через два дня мы уже ехали по заснеженной трассе. Вадим вел машину, держа меня за руку, а за окном мелькали сосны.

Дом Наташи и Арсения оказался уютным, с огромными окнами и камином.

— Светик! — Ната помогла мне подняться на крыльцо.

Мужчины переглянулись.

— Ну что, доктор Орлов, на склон? — спросил Арсений, когда мы немного передохнули с дороги.

Вадим поцеловал меня в лоб, и они оставили нас одних.

Я сидела у камина, укутав ногу пледом, а Ната суетилась на кухне и гремела чашками.

— Садись уже, — позвала я ее.

Она пришла с чаем, села напротив и вдруг выпалила:

— Светик, я беременна.

Я замерла, только хлопала глазами, глядя на нее.

— Наташ, это же замечательно! — наконец я пришла в себя и обняла подругу. — Поздравляю!

Она сияла и рассказывала, как узнала, как они с Арсением были счастливы.

— Свет, — вдруг спросила Ната, — а вы с Вадимом не планируете?

Я было открыла рот, чтобы сказать, что мы пока об этом не думаем, но слова застряли в горле, потому что в голове щелкнуло... Календарь. Месячные.

Тут же стала лихорадочно крутить в голове последние недели. Когда они были в последний раз? До поездки в Шерегеш в отпуск с подругами.

По моим подсчетам Две недели задержки.

Как я могла не заметить? Я была так поглощена своим счастьем, что забыла обо всем. О календаре, о предосторожностях, о том, что мы ни разу не предохранялись.

Две недели. Четырнадцать дней.

— Света? — Ната наклонилась ко мне. — Что с тобой, дорогая? Ты побледнела.

— Наташ, — прошептала я, — у меня кажется задержка. Две недели.

Она замерла.

— Это может быть из-за операции? Стресс, наркоз — пыталась успокоить она меня, поглаживая по спине.

— Может. А может и нет.

— Нужно сделать тест, — сказала Ната твердо. — Я сбегаю в аптеку.

— Ни слова Вадиму, — я схватила ее за руку. — Пожалуйста. Я сначала сама должна узнать.

Она кивнула, быстро оделась и выбежала на улицу.

Я осталась сидеть одна у камина. Смотрела на огонь и считала. Две недели. Как я могла пропустить?

Ответ был прост: боялась. Боялась даже думать об этом. Прятала мысли в самый дальний угол.

Ната вернулась через десять минут. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся от мороза и протянула пакет.

Я смотрела на коробку, и пальцы отказывались слушаться.

— Иди, — тихо сказала Ната. — Я подожду.

Я поднялась, опираясь на трость, и пошла в ванную.

Шаг за шагом. Как в тумане.

Мы с Вадимом были так счастливы последние недели. Я впервые чувствовала себя живой, нужной, любимой.

А теперь это счастье зависело от одной тонкой полоски. Я не готова сейчас проходить через это еще раз! Я боюсь! Господи, как же я боюсь!

Через пять минут я вышла из ванной. Ната сидела в кресле, вцепившись в подлокотники.

— Ну? — тихо прошептала она, не сводя с меня внимательного взгляда.

Я молча протянула тест. Две полоски. Яркие, четкие.

— Света — Ната прижала руки к губам.

— Я знаю, — сказала я.

Голос не дрожал, но внутри было какое-то странное чувство. Страх, трепет и какая-то осторожная, боязливая радость. Те ощущения, которые я уже испытывала пять лет назад

— Ты как? Ты плакать будешь? Или радоваться? — Наташка улыбалась.

— Не знаю, — честно ответила я и села на диван. — Не понимаю, что сейчас чувствую.

Ната поднялась с кресла и обняла меня, прижав к себе.

— Тише, тише. Все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — прошептала я. — Ты не знаешь. Я не знаю. Никто не знает.

— Но ты не одна, — сказала Ната. — Запомни это. Что бы ни случилось — ты не одна.

Я кивнула и вытерла глаза.

За окном уже стемнело. Где-то на горе мелькали огни, сигналя о возвращавшихся с гор лыжниках.

— Они скоро придут, — сказала Ната. — Ты справишься?

— Должна, — я выпрямилась и спрятала тест в карман. — Вадим не должен ничего узнать. Не сегодня.

— Он все равно поймет, ты же не сможешь вечно скрывать.

— Не вечно, — согласилась я. — Но сегодня — смогу.

В прихожей хлопнула дверь.

— Мы вернулись! — крикнул Вадим.

Он вошел раскрасневшийся, пахнущий морозом и хвоей, подошел сразу ко мне и поцеловал.

— Как ты?

— Скучала, — ответила я, и это было правдой.

Он сел рядом на пол, положил голову мне на колени. Я запустила пальцы в его волосы.

— Все хорошо? — спросил он, прикрыв глаза.

— Все хорошо, — солгала я, глядя на огонь в камине.

В кармане лежал тест. Две полоски. Новая жизнь, о которой я не знала, как ему сказать, но которую уже боялась потерять.

— Света, — сказал Вадим, не открывая глаз, — ты сегодня какая-то напряженная.

— Просто устала с дороги, — нашлась я.

— Тогда посидим тихо. Я с тобой.

Он взял меня за руку. Я сжала его пальцы и подумала: что я ему скажу? Когда скажу? И что будет, когда он узнает?

Вадим хотел детей всегда. Сильно, до боли. Я знала это, но ведь и я же тоже хотела. Что нас теперь ждет?

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я тебя, — ответила я.

И впервые за долгое время я не знала, радоваться мне или бояться.

Ната принесла нам всем чай, мужчины пили его с ромом, мы с ней — с молоком. Говорили о завтрашнем дне, о погоде, о планах на выходные, которые мы проведем вместе.

Обычный вечер. Обычные разговоры.

Я посмотрела на Вадима. Он улыбался, слушая рассказы Арсения, такой спокойный, счастливый.

А я думала: заслуживаю ли я этого счастья? Выдержу ли я, если история повторится? Имею ли я право радоваться, когда внутри меня — не просто клетки и хромосомы, а будущее. Наше с ним будущее.

Которое может не наступить. Как тогда.

— Свет, ты спать хочешь? — Вадим заметил мой взгляд.

— Да, — кивнула я. — Устала очень.

Он поднялся и помог мне встать. Мы попрощались с Натой и Арсением, и ушли в отведенную нам комнату.

Вадим помог мне раздеться, уложил в кровать, лег рядом и обнял. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его тепло.

— Спокойной ночи, родная, — прошептал он.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Закрыла глаза и положила руку на живот.

Там, внутри, пока ничего не чувствовалось. Ни шевелений, ни толчков — слишком рано. Только тишина. И страх.

Но впервые за пять лет я не убежала. Не спряталась. Я осталась с ним, и с этим новым, нежданным счастьем.

Света

Выходные с Натой и Арсением пролетели, как одно мгновение. Мы много говорили, гуляли, а потом сидели у камина, смотрели, как за окном кружит снег.

Вадим почти не отходил от меня — подавал руку, когда я вставала, подкладывал плед, поправлял подушку.

Арсений и Ната переглядывались, но ничего не говорили, только улыбались.

— Вы как молодожены, — заметила Ната в последний вечер, когда Вадим ушел на кухню за чаем. — Только вот смотрите друг на друга так, будто боитесь, что кто-то исчезнет.

— Потому что мы действительно боимся, — честно ответила я. — Пять лет — это слишком большой срок.

— Но теперь все будет иначе, — Ната сжала мою руку. — Я верю в это.

Я кивнула, но ничего не сказала. Тест лежал в кармане моей кофты, завернутый в салфетку, как улика.

Я так и не рассказала Вадиму, что сделала его. Не смогла. Слова застревали в горле каждый раз, когда я открывала рот.

Обратная дорога была долгой. За окном темнело, сосны мелькали черными силуэтами на фоне багрового заката. Вадим вел машину одной рукой, второй держал меня за руку.

Я смотрела на наши переплетенные пальцы и думала: как сказать? Когда сказать?

— Ты всю дорогу молчишь, — заметил он, сворачивая на трассу к Новокузнецку. — Устала?

— Да, — соврала я. — Немного.

— Дома отдохнешь. Я закажу ужин, а ты немного отдохнешь.

— Вадим, — я посмотрела на него. — Завтра мне нужно в поликлинику. Закрыть больничный.

— Хорошо, — он кивнул, не отрывая глаз от дороги. — Я отвезу тебя.

— Я сама. Ты на работе будешь.

— Тогда Анна Ивановна тебя встретит, я предупрежу.

— Не надо никого предупреждать, — я выдохнула, собираясь с силами. — Вадим, я должна вернуться домой.

Он резко нажал на тормоз, машина вильнула на обочину и остановилась. Хорошо, что трасса была пустынной, а до города оставалось всего ничего.

Вадим медленно повернул ко мне голову. Его лицо побелело, даже в сумерках я видела, как побледнели его губы, как напряглись скулы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих руль.

— Что случилось? Что я сделал не так? — спросил он глухо. — Света, скажи мне.

Он смотрел на меня с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце. Этот сильный, уверенный мужчина, который собирал своих пациентов по кусочкам в операционной, который держал меня в своих объятиях все эти ночи, сейчас сидел за рулем собственной машины и боялся, что я исчезну.

— Вадим, — я коснулась его лица. — Мне нужно уволиться с работы. И решить вопрос с квартирой.

Он замер. Смотрел на меня несколько секунд, не дыша, переваривая услышанное. А потом выдохнул — так, будто все это время не дышал.

— Ты чудовище, Светлана Говорова, — прошептал он.

— Почему это? — я улыбнулась.

— Потому что я сейчас едва не умер от страха, — он прижал меня к себе, и я чувствовала, как колотится его сердце — часто, гулко, как набат. — Никогда больше так не делай. Никогда. Слышишь?

— Слышу, — прошептала я в его плечо.

Мы доехали до дома в тишине. Вадим помог мне выйти из машины, открыл дверь. Я прошла в гостиную, села на диван и начала стягивать с себя теплую кофту.

— Я сейчас, — сказал он и вышел.

Я осталась одна. Сидела, смотрела на огни города за окном, на свои руки, лежащие на коленях, и ждала.

Он вернулся через несколько минут. Подошел ко мне, опустился на одно колено, а в его руке была маленькая бархатная коробочка.

— Я купил его три недели назад, — сказал он тихо. — В Москве, на форуме. Зашел в ювелирный магазин, увидел его и понял, что хочу надеть его на твой палец. Даже если мы больше не будем вместе. Я хотел, чтобы у тебя было это кольцо. Мое кольцо.

Он открыл коробочку. Белое золото, тонкий ободок и маленький бриллиант, который переливался в свете уличных фонарей.

— Светлана Говорова, — его голос дрогнул. — Я любил тебя, люблю и буду любить. Прошу тебя, стань моей женой. Не бывшей. Не той, которую я потерял. А настоящей. Моей. Навсегда.

У меня перехватило дыхание. Слезы навернулись на глаза, но я не стала их сдерживать. Просто протянула руку и сказала:

— Да. Конечно, да.

Он надел кольцо на мой безымянный палец — идеально, будто оно всегда там было. Потом поднялся, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Долго, нежно, так, что у меня закружилась голова.

— Я боюсь тебя отпускать, — прошептал он, касаясь губами моего лба. — Ты не представляешь, как я сейчас переживал.

— Теперь не надо бояться, — я погладила его по щеке. — Я никуда не уйду.

Он обнял меня, прижал к себе, и мы стояли так посреди гостиной и молчали.

— Света, — вдруг сказал он, отстраняясь. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я подняла на него глаза. Внутри все дрожало, но я улыбнулась, положила его ладонь на свой живот и тихо произнесла:

— Хочу. У нас будет ребенок.

Вадим замер. Смотрел на меня, потом на свою руку, потом снова на меня. Его глаза расширились, дыхание перехватило.

— Что? — прошептал он. — Света, что ты сказала?

— Я беременна, — повторила я. — У нас будет ребенок. Наш ребенок, доктор Орлов.

Он подхватил меня на руки, прижал к себе и закружил по комнате, смеясь, как мальчишка.

— Вадим! — я вцепилась ему в шею. — У меня голова кружится, — смеялась я, крепче вцепившись в него.

— Прости, — он тут же опустил меня на диван, но не отпустил. — Прости, я не подумал.

— Вадим, — я провела пальцами по его лицу. — Ты не удивлен? Не напуган?

Он опустился на колени перед диваном и прижался губами к моему животу.

— Я знал, — сказал он тихо. — Я чувствовал.

— Как? — я замерла.

— Не знаю. По-другому стало. Ты вся светилась. А я боялся спросить. Думал, вдруг показалось. Вдруг я схожу с ума, и этого нет. А оно есть, — он поднял на меня глаза — мокрые, счастливые, какие я не видела никогда. — Света, он есть. Наш ребенок.

Я заплакала. Не сдерживаясь, не вытирая слез. Плакала от счастья, от облегчения, от того, что пять лет страха наконец закончились.

— А если я если снова — начала я.

— Нет, — он перебил меня твердо. — Не говори этого. Ничего не случится. Я буду рядом. Каждую минуту, каждый час. Ты не одна, Света. Больше никогда не одна.

Он обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы, и мы сидели так в темной гостиной, пока за окном не погасли огни города. А потом я почувствовала, как его плечи дрожат.

— Вадим, ты плачешь? — прошептала я.

— Нет, — ответил он хрипло. — Я просто счастлив. Впервые за пять лет. По-настоящему.

Я обняла его крепче и закрыла глаза.

В кармане моей куртки все еще лежал тест. Две полоски, которые еще несколько дней назад выбили меня из колеи, испугали, заставили сомневаться. А теперь были началом чего-то нового, светлого, долгожданного.

— Вадим, — позвала я тихо.

— М?

— Ты не боишься?

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Боюсь, — честно сказал он. — До смерти боюсь. Но это хороший страх. Тот, который заставляет жить.

Света

Ночь мы почти не спали. Лежали в темноте, переплетенные, как два дерева, которые проросли друг сквозь друга и теперь не могли существовать порознь.

Вадим гладил мой совершенно плоский живот так осторожно, благоговейно, будто оберегая того, кто там еще даже не начал шевелиться.

— Ты уверена, что не хочешь спать? — в сотый раз спросил он.

— Уверена, — я улыбнулась в темноту. — Я боюсь закрыть глаза. Вдруг проснусь, а это был сон.

— Не сон, — он поцеловал меня в макушку. — Самая настоящая явь.

— Завтра, — сказала я. — Завтра мы пойдем к врачу. Я хочу все узнать. Убедиться, что все хорошо.

— Хорошо, — он кивнул. — Я договорюсь. У нас в отделении есть отличный УЗИ-специалист, Ирина Николаевна, золотые руки. Я ей позвоню с утра.

За тихими разговорами мы сами не заметили, как уснули, а проснулись от звонка будильника. Вадим первым открыл глаза, выключил телефон и повернулся ко мне.

— Доброе утро, будущая мама, — прошептал он.

— Доброе утро, будущий папа, — ответила я.

Через час мы уже ехали в больницу. Вадим с силой сжимал руль, и я видела, как напряжены его плечи.

— Перестань, — я положила ладонь на его колено. — Все будет хорошо.

— Я знаю, — ответил он, но не расслабился.

Ирина Николаевна оказалась именно такой, как описывал Вадим — невысокая, круглолицая, с добрыми глазами и уверенными, спокойными движениями.

Она встретила нас в дверях своего кабинета, улыбнулась мне и подмигнула Вадиму.

— Так вот она какая, та самая Света, — сказала она, пожимая мою руку. — Вадим Сергеевич о вас много рассказывал.

— Надеюсь, не слишком много, — я покосилась на него.

— В меру, — Ирина Николаевна рассмеялась. — Проходите, не стесняйтесь.

Я легла на кушетку, и Вадим сел рядом, сжимая мою руку. Доктор ввела в меня датчик, и на экране появилось черно-белое изображение.

— Так, — доктор нахмурилась, рассматривая изображение. — Хм.

У меня внутри все оборвалось.

— Что? Что-то не так? — я вцепилась в руку Вадима.

— Подождите, подождите, — она внимательно всматривалась в экран, двигала датчик, что-то измеряла. — Не торопите события.

Я задержала дыхание, боясь дышать. Вадим молчал, но я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Ну что ж, — Ирина Николаевна наконец улыбнулась и повернулась к нам. — Поздравляю, будущие родители.

— Спасибо, — выдохнул Вадим, но я видела, что он ждет продолжения.

— Все хорошо? — спросила я, все еще не дыша.

— Лучше некуда, — она кивнула и повернула экран к нам. — Смотрите. Вот здесь — один плод. А здесь — второй.

Я не поняла сначала. Смотрела на экран, на эти две маленькие точки, и не понимала, что она говорит.

— Второй? — переспросил Вадим хрипло.

— Да, — она улыбнулась во весь рот. — У вас двойня. Поздравляю.

В кабинете повисла тишина. До нас с Орловым медленно доходил смысл только услышанного.

— Двойня, — прошептал Вадим. — Света, у нас двойня.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела слезы. Не сдерживаясь, не стесняясь доктора, он обнял меня, прижал к себе и поцеловал в лоб.

— Два, — прошептал он, не веря. — Два ребенка.

Я не могла говорить. Смотрела на экран, на эти две маленькие точки, и не верила. После всех потерь, после пяти лет одиночества, после того, как я похоронила надежду стать матерью — теперь у меня будет сразу двое.

Двое малышей, которые спят внутри меня, которые уже есть, уже живут, растут и развиваются.

— Параметры в норме. Вам, Светлана, нужно беречь себя. Двойня — это двойная нагрузка, — давала наставления доктор.

— Я буду беречь, — выдохнула я, не сводя глаз с экрана. — Я обещаю.

Осмотр закончился. Светлана Николаевна распечатала снимки, протянула их мне, а я смотрела на эти две темные точки, на эти два маленьких сердечка, и не могла надышаться.

Вадим помог мне подняться, поддерживая за талию. Мы вышли из кабинета, прошли по коридору, и только когда оказались на улице, он остановился и прижал меня к себе.

— Ты рад? — спросила я, хотя ответ знала.

— Я счастлив, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Я никогда не был так счастлив.

— Почему? — прошептала я.

— Потому что ты — мое все, Света. А теперь нас будет четверо. Моя семья.

Я не сдержала слез. Стояла посреди больничного двора, опираясь на трость, и плакала. Плакала от счастья, от облегчения, от того, что все эти годы страха и боли были не зря.

— Вадим, — сказала я, когда смогла говорить. — Мы справимся?

— Мы справимся, — ответил он твердо. — Я обещаю тебе. Я буду рядом. Всегда.

Он обнял меня, подхватил на руки, и я снова взвизгнула от неожиданности.

— Вадим! Нога!

— К черту ногу, — сказал он, неся меня к машине. — У меня скоро будет двое детей. Я обязан носить свою жену на руках.

— Я тяжелая, — засмеялась я.

— Ты весишь, как перышко, — ответил он, усаживая меня на пассажирское сиденье. — А скоро будешь весить как два перышка. И я буду носить тебя каждый день.

Он сел за руль, завел машину и посмотрел на меня. В его глазах было столько счастья, что я испугалась — вдруг это правда сон? Вдруг я сейчас проснусь в своей палате, и ничего этого нет?

— Ущипни меня, — сказал он, будто прочитал мои мысли.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что это не сон, — он улыбнулся. — Что это все настоящее.

Я провела ладонью по его щеке, по жесткой щетине, по губам.

— Не сон, — прошептала я.

Мы поехали домой. Я сжимала в руках два снимка — два маленьких черно-белых сердца — и смотрела в окно на заснеженные улицы Новокузнецка.

Этот город, который я почти не знала, стал мне домом. Этот мужчина, которого я когда-то вычеркнула из своей жизни, стал моим будущим. А эти две точки на снимке стали нашей надеждой.

Двойней. Двумя детьми, которых я боялась даже представить.

Вечером мы сидели на диване, пили чай с ромашкой и смотрели на снимки.

— Как ты думаешь, кто там? — спросил Вадим, водя пальцем по двум маленьким точкам.

— Мальчик и девочка, — ответила я, не задумываясь.

— Уверена?

— Чувствую, — я положила его руку на свой живот. — Здесь — девочка. Она будет спокойной, как я. А здесь — мальчик. Такой же упрямый, как ты.

Вадим рассмеялся, притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

— Спорим, ты ошибаешься?

— На что спорим? — я подняла голову.

— На что хочешь, — он усмехнулся. — Я ставлю на двух девчонок. Моих маленьких принцесс.

— А я на мальчика и девочку. Идеальную семью.

— Идеальная семья — это ты и я, — сказал он серьезно. — А дети — это подарок. Какой бы ни был.

Я прижалась к нему и закрыла глаза.

— Вадим, — прошептала я.

— М?

— Я очень счастлива.

Он ничего не ответил. Только обнял крепче. За окном падал снег. Новокузнецк засыпало белым пухом, и город становился похожим на открытку, которую я когда-то держала в руках, мечтая о другой жизни.

Теперь эта жизнь была здесь. С ним. С ними. С нами. Я положила руку на живот и улыбнулась.

— Наши, малыши, — прошептала я. — Мы вас ждали. Очень долго ждали. Но теперь вы здесь, и мы никогда вас не отпустим.

Вадим поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его ресницы щекочут мою кожу.

— Я люблю вас, — сказал он.

Я закрыла глаза и представила: через несколько месяцев мы приедем сюда с двумя маленькими свертками в руках. Будем сидеть на этом же диване, кормить их, укачивать и бояться каждого чиха.

Это будет трудно, страшно, но это будет счастье.

Настоящее, долгожданное, выстраданное.

И я была готова к нему. Наконец-то.

10 лет спустя

Света

Я сидела в шезлонге на веранде и смотрела, как дети носятся по лужайке. Лето в Шерегеше выдалось ласковым — солнце припекало ровно настолько, чтобы хотелось скинуть кофту, но не прятаться от его лучей.

Наши близнецы — Наташа и Сергей — носились, как угорелые. Им уже девять, а казалось, только вчера я держала их на руках и боялась дышать.

Рядом бегали дети Веры и Игоря: Старший Стас и двое их мальчишек-погодков. Новорожденная дочка спала у Веры на руках, пока сидела рядом со мной и громким шепотом командовала:

— Игорь! Мясо переворачивай!

— Верунь, у меня все под контролем, — с улыбкой отозвался Игорь и подошел к мангалу.

Ната с Арсением сидели чуть поодаль, на пледе. Рядом возились их двое деток: дочка Аня, серьезная девочка с косичками, ровесница моих близнецов и сын Саша, непоседа с разбитыми коленками.

Я откинулась на спинку шезлонга.

— Какая красота, — сказала я.

— Что именно? — спросила Вера.

— Все, — улыбнулась я и обвела взглядом подруг. — Жизнь.

Ната кивнула.

— Я до сих пор удивляюсь, как вы решились вернуться из Москвы в Сибирь.

— А нам и решаться долго не пришлось, — улыбнулся подошедший Вадим, протягивая мне лимонад. — Нас убедили. Арсений с Игорем сказали: «Хватит в бетонных джунглях чахнуть, возвращайтесь».

— И ни разу не пожалели, — добавила я.

Через пару лет после рождения близнецов Орлову предложили работу в столице и мы, подумав, переехали. Это был рывок в его карьере, да и в большом городе много возможностей для развития детей.

А два года назад мы вернулись в Сибирь. Мы просто приехали в гости к друзьям и они показали нам санаторий в горах, который недавно купили и начали реставрировать.

Это был для нас вызов, конечно, но Сибирь нас не отпускала, она прочно поселилась в наших сердцах.

Вадим сейчас заведовал медицинским центром при санатории, я вела эндокринологию. Дети ходили в школу, из окон которой открывался волшебный вид на горы.

Запах шашлыка витал по всему участку. Игорь раскладывал мясо, Арсений резал овощи, Вадим накрывал на стол.

— Девчонки, идите за стол! — крикнул Игорь.

Мы все расселись вокруг большого круглого стола, стоящего на открытой веранде.

Я смотрела, как мой муж — мой бывший муж, когда-то потерянный, а теперь найденный навсегда — накладывал детям салат, Наташа поправляла сыну футболку, а Вера, придерживая переноску с дочкой, помогала Ане взять булочку.

Улыбалась и думала: вот оно. Счастье. Не в чем-то большом, дорогом и глобальном, а здесь, в этом дворе, в этих людях, с которыми мы не родственники по крови, но абсолютно родные по состоянию души и отношению к жизни.

Я вспомнила ту ночь в горах. Снег, боль, холод. Как открыла глаза в приемном покое и увидела Вадима — бледного, но собранного и кричащего на медсестер.

Тогда мне казалось, что это самый страшный день. А теперь я понимала: это был первый день моей жизни. Той, новой, настоящей.

Вечер опускался на горы, солнце висело уже низко, подсвечивая верхушки сосен розовым.

В этот момент зазвонил телефон Вадима. Он отошел к березе, принял звонок, вернулся хмурым.

— Что случилось? — спросила Вера.

— Звонил Максим Горелов, мой приятель из полиции. У его знакомой проблемы. Бывший муж устраивает неприятности и ее нужно спрятать, пока майор все не разрулит.

— Так пусть везет ее сюда! — тут же выпалила Вера. — Здесь не найдет никто.

— Мы только за, — добавил Арсений.

— Конечно, пусть едет, — кивнула я.

Через пару часов у ворот послышался шум мотора. Максим вышел из внедорожника первым, а следом выбралась она.

Красивая. Светлые волосы, светлые глаза, бледная кожа. И очень нервная: взгляд бегал, пальцы дрожали.

— Аглая, — представил ее нам Макс.

Вера вышла вперед, протянула руку:

— Не бойтесь, здесь все свои, —Аглая кивнула и слабо улыбнулась.

Игорь показал ей комнату. Макс отошел к Вадиму и они о чем-то коротко переговорили. Он попрощался с нами и направился к своему внедорожнику.

Аглая стояла на крыльце, смотрела на него, и потом не выдержала, окликнула:

— Макс! — он поднял голову.

Он сбежала со ступенек и сделав пару шагов в его сторону резко остановилась, и проговорила:

— Береги себя, не рискуй понапрасну.

— Переживать будешь? — спросил он.

Она посмотрела на него, долго. Потом молча кивнула.

Макс подошел, взял ее за затылок и поцеловал. При всех, не стесняясь.

Аглая не оттолкнула, даже руку подняла, коснувшись его плеча.

— Береги себя, — повторила она, когда он отстранился.

— Теперь есть для кого, — подмигнул он и улыбнулся.

Горелов поблагодарил нас за помощь, попрощался, сел в машину и уехал. Аглая постояла на крыльце, глядя вслед огням, потом скрылась в доме.

Мы с Верой и Натой стояли втроем на лужайке.

— Кажется, здесь еще одна история любви, — сказала Вера, укачивая дочку.

— Определенно, — согласилась Ната.

Я посмотрела на дверь, за которой скрылась Аглая, на дорогу, где давно скрылся Максим, на своих детей, возившихся у качелей, на мужа, который шел ко мне с чаем.

— А вот это мы еще узнаем, — сказала я.

— О чем задумалась? — спросил он, обнял меня и поцеловал в висок.

— О том, что жизнь — удивительная штука. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— И где она тебя отправит на снегоходе в буран, — добавил он с улыбкой.

— И это тоже, — я рассмеялась и прижалась к нему.

Дети бегали по траве. Арсений и Игорь наливали себе что-то в стаканы. Ната раскладывала десерт, а маленькая Аня помогала ей.

Лето. Вечер. Горы. Близкие рядом.

—Идемте чай пить, — позвала Вера, придерживая дверь.

Я взяла Вадима за руку, позвала детей и пошла к дому. Туда, где горел свет, звучали голоса и никого не ждала боль.

Только радость. Только счастье. Только любовь — та самая, за которую мы все когда-то боролись и которую наконец нашли.

Конец