На трамвайной остановке Доллис Брук слепой шарманщик надтреснутым голосом тянул песенку о счастливой сказочной стране, где все люди братья. Его очочки не прикрывали глазниц, затянутых рубцами отвратительного ярко-розового цвета, в рытвинах и шишках, – слишком уж нарочито выставленных напоказ, а потому наверняка фальшивых.

Прекрасны там горы и долы,

И реки, как степь, широки,

Все дети там учатся в школах

И славно живут старики…

Тони Аллен кинул ему шестипенсовик, выходя на посадочную консоль, – и не стал задумываться, почему это сделал. За спиной лязгнули двери лифта, взвыл подъемный механизм, и лифт провалился на дно серой лондонской окраины, чтобы через минуту взлететь обратно под кровлю с десятком заспанных пролетариев в сапогах, пиджаках и кепи, неизменно серых, как это осеннее утро. Рядом с ними Тони чувствовал себя настоящим денди: его куртка из шерстяного крепа имела не серый, а серо-коричневый цвет, как и платок тонкого сукна, залихватски повязанный на шее галстуком. Пробковый фриц с моноциклетными гогглами (вещи в глазах пролетариев свойские) не спасали от косых взглядов сверху вниз – рабочие видели в нем типичного бездельника. И как бы он ни притворялся, что ему все равно, мнение именно этих серых угрюмых людей его задевало.

Отец Тони тоже когда-то работал на заводе; каждое утро и дети, и взрослые, жившие в холодном, продуваемом всеми ветрами бараке, просыпались по гудку. Тони помнил, как решительно отец сбрасывал с себя лоскутное одеяло и становился босыми ногами на ледяной, иногда покрытый инеем пол, – от одного этого они с братом ежились, зарывались поглубже в тряпье и жались друг к другу, чтобы не растерять крупицы сонного ночного тепла. Отец возвращался поздно вечером – широкий, тяжелый, усталый. И, садясь за ужин, иногда брал кого-нибудь из детей на коленки. Он погиб, когда Тони было семь лет, перед самой войной, – ему оторвало руку станком.

Лифт спустился и поднялся еще раз, становилось тесно и неудобно листать газету – Тони отошел от посадочной консоли в сторону, чтобы не толкаться. Целый разворот «Дейли Телеграф» посвящала маршу Британского союза фашистов, назначенному на будущее воскресенье, – в основном это были призывы не препятствовать шествию. В полицейской хронике также коснулись сей животрепещущей темы, и, наверное, газетчикам слишком хорошо заплатили, потому что о сенсационном преступлении на Уайтчепел-роуд писалось гораздо короче и скромней. В собственном доме убили семью Лейбер, молодых супругов и их пятимесячного малыша, а также друга семьи доктора Джефферса и случайного свидетеля чудовищной резни, после чего дом вместе с телами безжалостно сожгли. Статья называлась «Джон Паяльная Лампа: новое преступление?», а Скотланд-Ярд отказывался от комментариев. Дагер, помещенный под сообщением, к счастью, не очень точно передавал, как выглядят сожженные трупы.

Вообще-то до полной остановки трамвая выходить на консоль запрещалось, и на более престижных маршрутах сапвея станции оборудовались автоматическими решетками, поднимавшимися только после того, как кондуктор откинет подножку на консоль. Но на Доллис Брук эту решетку давно выломали, потому Тони оказался последним в очереди на посадку.

Дрожь монорельса и натянувшийся трос предупредили о приближении трамвая, потом он появился из-за ребра закопченной кровли, дребезжа, чихая выхлопами пара и покачиваясь на подвесном блоке, – пассажиры подались вперед, и Тони сложил газету.

Как всегда, места хватило всем, кроме него, но ждать следующего трамвая он не стал, вскочил на подножку (на которой ехать запрещалось, однако кондукторы этой ветки были снисходительны к нарушителям). И стоял он к пропасти спиной, а потому страха не испытывал, спокойно передал два пенса за проезд… Что произошло напротив дверей, он не понял – то ли поймали вора, то ли кого-то порезали, – раздался женский визг и сдержанный ропот проснувшихся вдруг мужчин, пассажиры отпрянули в стороны, а на Тони опрокинулся стоявший на нижней ступеньке рабочий. И если бы Тони не был готов к такому повороту, если бы не держался одной рукой за поручень, а другой – за полированный наличник трамвайной двери… От толчка пробковый фриц сорвался с головы, Тони оглянулся и посмотрел вниз…

Он сошел на остановке «Воксхолл-гарденс» один – огляделся, подходя к лифту, закурил. Дернул тугую ручку, толкнул легкие деревянные створки… Что-то шло не так. Страх – это не всегда трусость, иногда это предупреждение об опасности. Особенно если кажется, что бояться нечего. Доктор Фрейд выдумал много непристойных финтифлюшек для бесед с нервическими дамочками, вместо того чтобы научить человека управлять собственным чутьем, наитием.

Тони постоял перед распахнутыми дверьми лифта, услышал снизу нетерпеливый звонок и шагнул вперед – никакое это не наитие. Просто вструхнул, едва не сорвавшись с подножки.

А еще он догадывался, кто стал случайным свидетелем преступления на Уайтчепел-роуд… И очень, очень не хотел верить своей догадке.

«Полицейская газета» тоже много писала о марше британских фашистов, но новое преступление Джона Паяльной Лампы осветила подробней, чем «Дейли Телеграф». И дагеры ее куда больше походили на действительность – дагеррографы отсмаковали подробности с присущим им цинизмом, не показав публике лишь обгоревшее тельце младенца. Фрагменты тела хозяина дома на дагерах наводили на мысли о взрыве, а рваное горло его жены не скрыл даже огонь пожара. Скотланд-Ярд выдвинул версию о личности случайного свидетеля: предположительно это был Эрни Кинг, бармен из кофейни «Белая бабочка» на Кенсингтон Палас Гарден. Предположение полиции совпадало с догадкой Тони, но пока оставалось только предположением… Хотя… Зачем же обманывать самого себя? Это был Эрни.

Для внештатного сотрудника английской внешней разведки неподобающих знакомств Тони имел с избытком, и это знакомство нисколько его не компрометировало. Он точно знал, что контрразведка давно за ним не следит, но на заметке держит – как человека с сомнительной репутацией. И ему нравилось иметь сомнительную репутацию и сомнительных знакомцев, нравилось смотреть свысока на условности и чопорные ритуалы – он шел в ногу со временем, даже немного его опережал и мог себе это позволить: вряд ли в Лондоне нашлось бы больше десятка кодеров его уровня и способностей. Да и как криптоаналитика его ценили, к работе в правительственной школе кодирования и шифрования он привлекался до окончания полного курса математики в Кембридже, а за расшифровку сообщений немецкого воздушного флота три года назад получил личное рыцарство из рук Его Величества Георга Пятого (чего вряд ли стоило ожидать от короля Эдуарда Восьмого, благоволившего кайзеровскому рейху) и имел полное право именоваться сэром Энтони. Видимо, Его Величество нашел забавным поощрить талантливого юношу, выходца из далекой колонии. За это Тони недолюбливал Бейнс, директор МИ5, который за двадцать семь лет службы так и не удостоился такой чести, а потому Тони старался не выставлять напоказ столь значительного факта из собственного досье – он знал меру чудачествам и степени раздражения, которое должен вызывать у Секьюрити Сервис.

Но Эрни был не просто знакомцем, в МИ5 об этом догадывались. И на Уайтчепел-роуд он оказался вовсе не случайно.

Что теперь будет с Кейт? Из кофейни ее попросили, как только стал заметным живот, – в Лондоне беременность считали чем-то неприличным, и официантка, ожидающая ребенка, «Белой бабочке» не требовалась. Ей даже не предложили перейти на работу в кухню. Впрочем, удивляться не приходилось – учитывая толпы безработных у ворот лондонских фабрик.

Нет, на Уайтчепел-роуд Эрни оказался не случайно…

Солидные газеты, так любившие преступления Джона Паяльной Лампы, старались не упоминать о новом ночном ужасе Ист-Энда – то ли считали выдумками найденные на узких улочках растерзанные тела, то ли получали указания не сеять панику в рабочих кварталах. Впрочем, указания могли быть какими угодно, результат от этого не менялся… Желтые листки с радостью освещали подробности каждого подобного происшествия, кричали о возвращении Джека-потрошителя, без малого полвека назад избежавшего правосудия. И место совершения преступлений – Уайтчепел, – и их чудовищность располагали к аналогиям. Однако новый Потрошитель не разбирал, продажны ли женщины, которых он убивает, – наверное, считал, что все женщины продаются, вопрос только в цене. Не брезговал он и детьми, в том числе младенцами. И, в отличие от Потрошителя прошедшего ве́ка, пользовался вовсе не скальпелем хирурга, а собственными зубами и… руками. Так, во всяком случае, писали в газетенке «С пылу с жару» – будто глотки жертв были разорваны с нечеловеческой силой. Из этого газетчики делали вывод об одержимости преступника, ведь всем известна нечеловеческая сила безумцев. «Блэкшёт» и «Монинг стар» тоже соревновались в расследовании этих преступлений: понятно, «Блэкшёт» считала Потрошителя евреем, а «Монинг стар» – сумасшедшим чернорубашечником.

Эрни не интересовался Джоном Паяльной Лампой, он искал Потрошителя, кем бы (или чем бы) тот ни был. Его задачей было засветиться в этом деле, обратить на себя внимание. Потому что расследованием преступлений Потрошителя занимался не Скотланд-Ярд, а Секьюрити Сервис.

Нечего сказать, обратить на себя внимание Эрни удалось блестяще…

В скромную штаб-квартиру МИ6 (под не менее скромной вывеской «Бюро экологии») на Рита-роуд Тони вошел в четверть девятого.

– Где твой шлем, Тони? – поприветствовал его сержант у входа, пока стрекотала фискальная машина, отмечая в пропуске время появления Тони на службе.

Дорогого пробкового фрица было жаль, хотя дома и валялось еще три или четыре моноциклетных шлема.

– Канул в небытие, – проворчал он в ответ и взглянул на отметку в пропуске – ровно восемь утра.

Помнится, начальник кадровой службы военного министерства орал и топал ногами, когда догадался, почему Тони всегда является на Рита-роуд вовремя. Тони выслушал его пространную речь от начала до конца, кивая и соглашаясь. Да, он настраивал фискальную машину. Да, для себя он сделал приятное исключение – в его пропусках никогда не отмечались опоздания. Ну и в заключение беседы предложил начальнику кадровой службы найти в Лондоне специалиста, способного изменить существующее положение дел. Этот аргумент позволял ему не только являться на службу с опозданием, не только разгуливать по штаб-квартире (и другим не менее представительным местам) в куртке и штанах вместо черного костюма и в разухабистом шейном платке вместо галстука, но и иметь множество других привилегий – в частности, разговаривать с напыщенными снобами запанибрата. Впрочем, Тони и в этом знал меру, потому и слыл безобидным чудаком, чокнутым гением и представителем нового поколения, отвергающего условности, а также вносил в чопорную жизнь военного министерства некоторое разнообразие. Он обслуживал главную аналитическую машину Сикрет Сервис, всегда находился под подозрением и развлекался тем, что прибавлял работы МИ5 легкомысленным образом жизни.

Его аналитическая «малышка», занимавшая три комнаты первого этажа, ублаготворенно запыхтела, стоило поднять рычаг, пустивший пар по ее многочисленным трубкам и трубочкам. Тони вложил в нее много труда, из груды глупого железа, умевшего лишь складывать и вычитать, превратив в неплохо соображавшую цыпочку.

«Привет, Бебби!» – отстучал он на телетайпе.

«Малышка» ответила шорохом точек и тире: «Доброе утро зпт Тони». У нее был приятный голосок, в отличие от телеграфных аппаратов. Собственно, больше делать на службе ему было нечего – сотрудники МИ6 могли без его помощи обращаться к базам данных «малышки» со своих телетайпов, не отрывая задниц от стульев.

Однако не успел Тони закурить, как дверь в машинный зал распахнулась.

– Ты! – заорал стоявший в дверях Никки Шелтон, старший делопроизводитель штаб-квартиры, самая мелкая из всех мелких сошек военного министерства. – Где ты шляешься? Половина девятого!

– И что? – невозмутимо спросил Тони.

– Тебя ждет мистер Си! – Никки выпучил глаза, будто Тони ждала покойная королева Виктория.

– Никки, я был на месте ровно в восемь. – Тони приподнял и мельком показал пропуск.

– Сэр Николас! – взвизгнул тот. – Сколько раз я говорил, чтобы ты называл меня «сэр Николас»! И тебя не было на месте в восемь утра!

– А может, это вы, сэр Николас, заболтались по дороге ко мне с хорошенькой машинисткой из вашего бюро? – Тони поднялся. Мистер Си – это не старший делопроизводитель. И вызывал он Тони далеко не каждый день.

– Ты! – котом взвыл Никки, не находя лучшего ответа, и от негодования чуть не бегом бросился прочь.

По пути к приемной Тони раскланялся с агентом Маклином, сотрудником разведки Адмиралтейства, в последнее время частенько появлявшимся в штаб-квартире на Рита-роуд, – человеком уважаемым и серьезным без излишней важности. Тони его почему-то побаивался – безотчетным детским страхом, но не так, как боятся учителя, а, скорей, как чудовище в темной комнате или змею в траве.

– Мистер Аллен, когда будет время, загляните ко мне, – походя попросил Маклин и добавил: – Это не срочно.

Тони кивнул – и вспомнил вдруг, как пробковый фриц падал на дно Лондона, в серый туман. Мурашки пробежали по спине то ли от этого воспоминания, то ли от слов агента.

Мистер Си демонстративно открыл крышку брегета – та откинулась с мелодичным звоном, заменившим прямой упрек.

– Доброе утро, Тони, – кашлянул мистер Си. Он имел привычку говорить тихо и вкрадчиво.

– Доброе утро, сэр, – изобразив самое искреннее раскаянье, ответил тот.

– Вот какое дело, Тони… – Мистер Си повертел в руках брегет и будто с сожалением убрал его в карман. – Мы с директором Бейнсом опять не нашли общего языка по одному важному вопросу…

Тони кивнул: мистер Си снова хочет получить информацию с аналитической машины Секьюрити Сервис. Без ведома директора Бейнса, разумеется.

– Не мог бы ты попытаться…

– Разумеется, сэр.

Хороший начальник никогда не отдает приказов – он обращается к подчиненным с просьбами. Понятно, в просьбах ему не отказывают.

– Ты слышал о преступлении на Уайтчепел-роуд? Мне нужно знать все, что могло бы так или иначе касаться этого дела. Никто, конечно, не делал перфокарт с копиями отчетов агентов Бейнса. Но косвенно… К каким картотекам обращались его агенты, какие запросы поступали к аналитической машине, какие телетайпограммы уходили из Темз-хаус. Ты и сам догадаешься, что может относиться к этому делу, а что нет.

– Да, сэр.

Ладно, Секьюрити Сервис, благодаря стараниям Бейнса, занимается не только контрразведкой – он еще и блюдет, в некотором роде, национальную безопасность. И в кое-каких преступлениях может усмотреть угрозу Великой Британии. Но чем Джон Паяльная Лампа может заинтересовать внешнюю разведку? А впрочем… Его не зря прозвали Паяльной Лампой – при поджогах он использует уникальный горючий продукт. Да и система огнеметания отличается от пресловутой паяльной лампы. Уж не подозревает ли мистер Си, что преступник – иностранец? Истинный англичанин будет считать мерзавца иностранцем, пока ему не докажут обратное? Но мистер Си обычно не делает выводы на основании патриотического пыла, чаще он все же опирается на логику и факты.

– Сегодня ночью аналитическая машина в Темз-хаус будет включена, – продолжил мистер Си. – Чтобы никто не заметил твоих обращений, не стоит вести поиски в рабочее время. И пожалуй, не нужно делать этого с Рита-роуд.

– Конечно, сэр.

Автоматон, который стоял у Тони на квартире, вполне позволял общаться с любой аналитической машиной, находись она хоть на краю света, – главное, чтобы на прием был включен ее телеграфный аппарат.

– Сейчас поезжай домой и хорошенько отдохни. И завтра на службу можешь не торопиться: я подожду, скажем, до полудня. Если, конечно, ты не решишь, что информацию следует передать мне срочно. В этом случае я не буду возражать, если ты приедешь на Рита-роуд на своем моноциклете. – Мистер Си по-отечески улыбнулся. Он не имел ничего против фривольной одежды, в которой Тони являлся на службу, но категорически запрещал использовать байк – якобы незачем оповещать весь Лондон о том, когда Тони прибыл на Рита-роуд и когда покинул штаб-квартиру.

– Спасибо, сэр, – кивнул Тони.

– Не нужно так официально, – подмигнул ему мистер Си и продолжил тихим и вкрадчивым голосом: – Директор Бейнс вчера рассказал мне презабавный анекдот. Как у молодого страхового агента где-то в Мидсомере сломался паромобиль и в поисках помощи он набрел на деревеньку, где в маленьком садике симпатичная девушка поливала цветы. Он просит у нее воды, и она ему отвечает: «Разумеется, сэр, но учтите, я честная девушка». – «Ну что вы! Я же джентльмен!»

Этот длиннющий анекдот Тони знал года три как и слышал его многократно. Разумеется, страховой агент сначала пообедал, а потом остался ночевать у честной девушки. И, поскольку он был джентльменом, наутро она оставалась честной девушкой. Интересно, на что намекал мистер Си, развлекая Тони анекдотом?

– «Боже правый! Зачем вам пятнадцать петухов на пятнадцать куриц? На пятнадцать куриц вполне достаточно одного петуха!» – «А здесь всего один петух. Все остальные – джентльмены», – торжествующе закончил мистер Си. В отличие от директора Бейнса, он не имел привычки смеяться над собственными шутками, – видимо, не считал собеседников идиотами.

Тони умел вполне искренне смеяться, когда ему было совсем не до смеха.

Агент Маклин смотрел странно, будто сквозь собеседника, – наверное, потому и вызывал если не страх, то смутную, безотчетную тревогу. Его кабинет был пропитан запахом дорогого одеколона, будто Маклин выставлял напоказ свои финансовые возможности – в части парфюмерии как минимум.

– Вы могли не торопиться, мистер Аллен. Я же сказал, что это не срочно.

Тони пожал плечами и ответил, что сейчас уедет.

– Хорошо. Я не отниму у вас более получаса, – согласился Маклин. – Скажите, вы имеете доступ к данным аналитической машины в Темз-хаус?

Что, и Маклину тоже потребовались данные Секьюрити Сервис?

– Весьма ограниченный.

– И чем он ограничен?

– Договоренностями между мистером Си и директором Бейнсом.

Маклин подумал немного и вскинул взгляд – странный немигающий взгляд, будто у змеи.

– Мистер Аллен, я спрошу более откровенно: вы могли бы получить информацию оттуда, минуя эти соглашения? По просьбе мистера Си, например?

– Когда меня попросит мистер Си, я подумаю над технической стороной этого дела, – ответил Тони уклончиво. Ему не нравился разговор с Маклином.

– А он никогда вас об этом не просил? – Губы Маклина растянулись в подобии улыбки, и стало очевидно, что его пушистые ухоженные усы – фальшивка.

– Если я отвечу «нет», вы мне не поверите. Если скажу, что не имею права отвечать на подобные вопросы, вы решите, будто я это делал, и не раз. Так вот. Я один из лучших криптоаналитиков в Англии и, смею надеяться, гениальный кодер. Неужели вы думаете, что для меня представляет хоть какую-то трудность взлом аналитической машины МИ5? С их смешными паролями и не менее смешными попытками шифровки данных?

– Звучит страшно. И что, любой кодер вашего уровня может сделать то же самое?

– Кодеров моего уровня в Лондоне нет.

– Скажите, а к аналитической машине Адмиралтейства вы тоже имеете доступ?

– Нет. Аналитическая машина Адмиралтейства не имеет приемника телеграфных сообщений, а обратиться к ней я мог бы только по телеграфу.

– Вот что, мистер Аллен… Не могли бы вы к завтрашнему вечеру составить полный список аналитических машин и автоматонов, к которым вы гипотетически можете получить доступ, и отметить в этом списке, куда вы уже обращались?

– Я могу обратиться к любой аналитической машине или автоматону, снабженному включенным телеграфным аппаратом. Для этого мне надо лишь знать его номер в телеграфной сети. Бизнес, знаете ли, дрожит перед профи. То есть я хотел сказать, под рукой мастера дело всегда пойдет. И… агент Маклин, не поймите меня неправильно, но вы не уполномочены требовать от меня отчета.

Тот покивал, будто бы в растерянности.

– Да, разумеется. Но не принимайте мои расспросы на свой счет. Это, скорей, вопрос теоретический: как защитить информацию, доверенную нашим аналитическим машинам.

– Вы могли бы придумать оправдание поинтересней, – усмехнулся Тони. – Защита информации в компетенции МИ5.

Один из лучших криптоаналитиков в Англии и гениальный кодер не может быть дурачком, вот и незачем прикидываться. Иначе Маклин решит, чего доброго, что Тони играет с ним в какие-то игры.

– Вас не проведешь. – Маклин снова поднял глаза и словно всмотрелся в лицо Тони. – Однако о своих истинных намерениях я тоже отчитываться перед вами не стану. Думаю, вы и сами догадаетесь, зачем агенту военно-воздушной разведки знать способы обращения к аналитическим машинам.

Ну-ну. Сначала прокололся, на ходу выдумал новое, более логичное, объяснение и хочет, чтобы ему поверили? Нет, агент Маклин, не выйдет. Слово – не серая птичка. И даже не упавший камушек. Хотя… такие люди, как Маклин, редко допускают ошибки.

– Позже я сформулирую некоторые вопросы к вам. Но и то, что вы сообщили, очень полезно для меня. Благодарю вас, мистер Аллен.

– Всегда к вашим услугам, агент Маклин.

«Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. 45225 66167 85441 96551 81713…»

Директор МИ5 как-то раз заметил, что криптографам внешней разведки США свойственны «мужские созвучия в цифрах» – никто так и не понял, что он имел в виду. «Мужские созвучия» поддавались расшифровке, но скрытая за ними информация была не столь важна контрразведке Великобритании, чтобы тратить на нее время и силы: «Используйте ваши агентурные возможности для сбора информации о переговорах Лондон–Берлин. Центр интересует общая оценка ситуации, а также возможные меры со стороны Лондона по линии новых уступок Берлину в наращивании военного потенциала, военных и экономических поставок в обход договоров с Вашингтоном».

Почтовое отделение на Вапинг-лейн ютилось в одном не очень-то просторном зале; закопченные окошки под тяжелыми решетками почти не пропускали свет, внутри барабанили допотопные телеграфные аппараты, скрипела и бу́хала штамповочная машинка, орали на посетителей обе телеграфистки за стойкой; не выпуская из зубов папирос, сортировали письма клерки в потасканных костюмах (воротнички их некогда были белыми); чадили газовые светильники на стенах, в очередях толпились и переругивались посетители. Тони устроился в углу за низким столиком с чернильницей, вставочками, несколькими телеграфными бланками на рыхлой желтой бумаге и пресс-папье с заскорузлой бархоткой – рядом с раскормленным котом, состоящим на службе ловцом почтовых крыс. Это место не пользовалось здесь популярностью, и оставалось гадать, кто же поломал все перья вставочек, если окрестная публика так не любит писать. Молодежь рабочих кварталов легче осваивала телеграфную азбуку, чем чистописание, что же до людей постарше, то они предпочитали стоять в очередях и диктовать послания родственникам через телеграфисток – со смешной гордостью и в своем праве.

Тони успел выкурить три папиросы (кот, обиженный запахом дыма, ушел – вряд ли ловить крыс, слишком уж толст и ленив был для этого), прежде чем расслышал приближение моноциклета. Рев двигателя на минуту заглушил грохот телеграфных аппаратов, байк как следует рявкнул, останавливаясь перед почтовым отделением, пыхнул паром и умолк. Тони по достоинству оценил остановку – невозможность торможения делала моноциклеты крайне опасными игрушками, несмотря на всяческие ухищрения, вроде парциального реверса (издающего кошмарный звериный рык) и анкерных кондукторов.

Через секунду Кира влетела в зал, на ходу откидывая гогглы на лоб, – спешила получить свои жалкие три шиллинга за развоз утренних газет.

– Собачье дерьмо! Легавые перегородили всю Кристиан-стрит! – оповестила она присутствующих, не дойдя до стойки.

– Тебе телеграмма, – поднял голову один из клерков.

Кира долго ковыряла телеграфную ленточку, шевеля губами и закатывая глаза, – в такие минуты с нее слетала непрошибаемая уверенность в себе и смотреть на нее было особенно приятно. Волосы цвета темной меди она никогда не прятала ни под шляпки, ни под косынки, ни даже под моноциклетный шлем, к ним неплохо подходил шарфик из медных колечек и медные нашивки на дешевой вязаной курточке, полотняных штанах и тяжелых высоких ботинках. В телеграмме было написано: «Я жду тебя за письменным столиком на Вапинг-лейн, 52».

Не менее тридцати секунд ей понадобилось, чтобы сообразить, где находится Вапинг-лэйн, 52, но, догадавшись, она просияла и наконец повернула голову к окну.

– Черт тебя дери, Тони!

Они познакомились при весьма печальных для обоих обстоятельствах, которые Кира (со свойственной ей простотой) любила вспоминать, а он – нет. Это случилось примерно год назад, на узкой улочке в районе доков, средь бела дня, – может быть, обычно эта улочка и не была пустынной, однако отряд чернорубашечников сделал ее таковой. Наверняка наглая девчонка сама напросилась на грубость, плохо представляя, с кем имеет дело, но когда Тони увидел ее в окружении молодчиков сэра Освальда, гонора у нее уже поубавилось – да что говорить, испугалась она и разревелась, хотя и утверждала потом, что вовсе не плакала, что слезы у нее лились от удара в нос, а это не считается… Не то чтобы Тони никогда не видел, как женщин бьют кулаками по лицу. Видел, и не раз. И догадывался, что с ним будет за один только неодобрительный взгляд в сторону молодчиков. Но его веселое «Эй, ребята, вы позорите союз фашистов Великобритании» помогло девчонке сбежать. Прогноз полностью оправдался, и когда девчонка вернулась с друзьями-докерами, ей оставалось только вытирать Тони сопли и ругаться, пока ее товарищи пинками гнали чернорубашечников по улице.

– Ёксель-моксель, деушке уж низзя по улице пройтиться, шоба всякие подонки не пристали… А вы, сэр, зря сунулись, это ж суки те еще! О как наломали-то…

– О, мисс Дулитл, это только ради вас… – пробормотал Тони, сплевывая кровь на мостовую. Ее великолепный, ничем не замутненный кокни привел его в восторг: несмотря на несомненное ирландское происхождение, она родилась и выросла под звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу.

– Я не Дулитл. Вы меня попутали. Я О’Нейл, Кира О’Нейл.

– Пусть будет мисс О’Нейл.

Он заночевал тогда у нее в бараке, с ее родителями, братьями и сестрами, и мать Киры была к нему очень добра – как его собственная мать когда-то. И глава семейства, О’Нейл, чем-то напоминал отца Тони. Они называли его «сэр».

Кира копила деньги на моноциклет и состояла членом коммунистической партии. Когда она в первый раз начала агитировать Тони, он хохотал до слез. Риторика была ее слабым местом, на его смех она разобиделась, и пришлось дать ей несколько уроков английского языка – чтобы она вспомнила хотя бы, как написанные буквы складывать в слова. Азбукой послужил известный манифест, начинавшийся интригующей фразой о привидении. Нет, Кира когда-то училась в школе, но это оставило в ее голове едва заметный след.

С арифметикой она тоже не ладила, Тони за секунду посчитал, сколько времени ей осталось до вожделенной покупки моноциклета: всего каких-то девяносто с небольшим лет. Моноциклеты в доках имели многие – молодые рабочие в основном, которые зарабатывали существенно больше, чем Кира. Байкеры – парни без тормозов… Тони окончательно покорил ее сердце тем, что тоже моноциклист и приезжает в доки погонять по темным улицам с ее товарищами (товарищами в самом коммунистическом смысле слова).

Он не ждал, какое действие произведет его безобидное замечание про девяносто лет, – он не понял даже, почему вдруг изменилось ее настроение. А Кира не пришла на следующий день на встречу – он примчался к ней домой, и ее мать, прикладывая палец к губам, рассказала, что глупая девчонка проревела всю ночь и теперь спит. Тони чувствовал себя негодяем, отобравшим у ребенка светлую мечту.

– Ну хочешь, я куплю тебе этот чертов байк? – Он сидел рядом с ней на кровати – и лицо ее к тому времени стало изнуренным и равнодушным. Похожим на лицо ее матери, и матери Тони, и многих, многих матерей из рабочих кварталов. В этот миг он отчетливо увидел ее будущее во всей его беспросветности.

– Нет! Не хочу! Не хочу! Мне не нужно никаких байков! – Она приподнялась на локтях, но выдохлась сразу, упала обратно на подушку и отвернулась.

– А чего ты хочешь?

– Ничё.

– Совсем?

– Совсем.

Коммунистические убеждения мешали ей пожелать богатства.

Тони не стал дарить ей моноциклет – просто давал покататься свой, и давал так часто, что себе пришлось купить новый.

Он не водил ее в картинные галереи и в оперу – только на некоторые драматические постановки, мюзиклы и в цирк. И не видел ничего странного в том, что она как губка впитывает в себя то, что принято называть культурой, что цирк ей нравится меньше, чем страсти Шекспира, – его тоже провели когда-то этим путем. Но более всего Кире полюбился мюзикл по бессмертной пьесе социалиста Шоу, она смотрела его пять раз и собиралась, по всей видимости, затвердить наизусть.

– Ха, герцогиня! Если б я хотела в герцогини, я б тож расстаралась!

Но Тони видел, как она про себя шевелит губами, пробуя на вкус незнакомое «кап-оф-ти», и повторяет дурацкую скороговорку про дожди в Испании.

– Смысл был вовсе не в том, чтобы стать герцогиней, – заметил Тони ненавязчиво.

– А я чё, дура, по-твоему? Не понимаю, да? Смысл, что любая уличная девчонка не хуже всякой цыпы-дрипы!

Критики иначе трактовали идею мюзикла, но Тони, скорей, был согласен с Кирой. И про себя называл ее своей прекрасной леди.

Получив заработанные три шиллинга с руганью извозчика и нахрапом сутенера, прекрасная леди согласилась прокатиться перекусить вместо того, чтобы пропустить галлончик пива. Тони любил катать ее на моноциклете, любил, когда она крепко держится за его куртку, прижимается щекой к спине и горячо дышит в шею. Если бы он не познакомился в тот злополучный вечер с ее отцом, их отношения, возможно, сложились бы иначе. Но… ему было важно, что о нем думает этот немолодой докер, так похожий на его собственного отца. Он слышал однажды, как, отправляясь на свидание, Кира сказала, стоя в дверях:

– Папаня, ты чё? Он же жентельмен!

И выразительно постучала кулаком по лбу. Вряд ли она могла себе представить, сколько усилий Тони прикладывает к тому, чтобы оставаться джентльменом.

Для ленча он выбрал вполне подходящее место, где на Киру никто не бросал косых взглядов, – в Уайтчепеле, неподалеку от кампуса университета королевы Марии. Там хватало девушек в гогглах, штанах и металлических нашлепках. Это не очень-то обрадовало Киру – ей как раз нравились косые взгляды и шипение кумушек за спиной. Разумеется, ей вовсе не хотелось быть затерянной в толпе таких же, как она. Тони сказал, что она нисколько не похожа на этих ученых селедок и что шарфика из медных колец тут нет ни у кого. И уж конечно, никто из студенток не умеет гонять на байке так же бесстрашно, как она.

Она смягчилась, усевшись за столик, и сделала знак, чтобы Тони нагнулся. А потом сказала тихо-тихо:

– Я скоро уеду. В Испанию. Меня почти что записали в интербригаду, буду воевать с фашистами.

Этого только не хватало!

– А «почти что» – это как?

– Ну, надо, шоба папаня согласился – и все. Поедешь со мной?

– Нет.

Она не ожидала такого ответа и долго обдумывала, что на это сказать. Не придумала ничего лучшего, как разразиться громкой площадной бранью, отчего на их столик оглянулись все присутствующие. Тони отметил, что «ученые селедки» смотрят на его леди с искренним восхищением.

– …Но, черт бы тебя нюхал, почему?! – закончила она и перевела дыхание.

– Не хочу.

– Ты… – дальше последовало невразумительное продолжение тирады, уже с повторами непристойных выражений, – Кира истощилась.

– Ты хотела сказать, что я трус и негодяй?

– Да! И предатель!

– Я не состою в коммунистической партии Великобритании, потому с последним согласиться не могу.

– С каким таким последним? Ты на чё такое мне намекаешь?

– С последним твоим утверждением о том, что я предатель. Трус и негодяй, но не предатель. – Тони рассмеялся.

– Но в воскресенье-то придешь? – уже вполне серьезно и даже немного робко спросила Кира.

– В воскресенье приду.

– Гварят, будет аж десять тыщ легавых!

Вряд ли Его Величеству понравится, если его любимцев забросают булыжниками, вывернутыми из мостовой. Но с каких пор фирма «Виндзор и сыновья» распоряжается лондонской полицией? Дело Виндзоров – красиво смотреться на балконах Букингемского дворца и поздравлять нацию с Рождеством. Да и июньское соглашение о воздушном флоте подписали еще при Георге Пятом, так что не король определяет внешнюю политику Британии. Шествием молодчиков сэра Освальда правительство расшаркивается не перед кайзером – оно готовит оправдания перед британцами за будущий союз с Германией. В результате июньского соглашения немцам позволили в три раза увеличить воздушный флот – вовсе не прогулочными дирижаблями. И наверное, не ради того, чтобы в будущей войне эти дирижабли бомбили Лондон.

Тони долго думал, с какой стороны баррикад примет участие в воскресном представлении. И решил, что примкнет к большинству – антифашистскому, разумеется. Ибо убийствами евреев и избиением оппозиционеров трудно привлечь сторонников; для создания реальной фашистской партии англичанам надо пройти по пути немцев: страшная война на собственной территории, огромные потери, искалеченные и умеющие убивать ветераны, нищета и обесцененные деньги, но главное – горечь поражения и желание реванша. Национализм – удел побежденных, победителям свойственен великодушный патриотизм. Нет, идеи сэра Освальда обречены на провал.

Тони не сомневался: если бы Кира узнала о его раздумьях – только раздумьях, не говоря обо всем остальном, – он бы никогда больше ее не увидел. Разве что издали. Впрочем, Кира – это блажь, и решать что-то, принимая ее во внимание, было бы… недальновидно. Но, черт возьми, эта блажь занозой засела внутри и саднила время от времени весьма ощутимо. Эрни знал от этого верное средство, но Тони не спешил им воспользоваться.

– Ты знаешь, что вчера случилось на Уайтчепел-роуд?

– Дык! Паяльная Лампа спалил весь дом вместе с людями!

– С людьми.

– С людьми, – кротко кивнула Кира. – Я так думаю, он фашист. Они тожа швыряют убитых евреев в Пекло, шоба замести следы.

– Я думаю иначе, но дело не в этом. Ты слышала, вместе с семьей Лейбер погиб случайный свидетель?

– Неа. Про дока слышала. Док Джефф, он у моей мамани принимал Пита, она тада чуть концы не отдала. Она гварит, мы все из нее выскакивали, как пробка из бутылки, а Пит, паскудник, полез вперед ногами и застрял. Док Джефф его вытащил. Маманя мне и рассказала, что его пришили. Поплакала дажа. А чё, Паяльная Лампа еще кого-то укокошил?

– Да. Моего друга Эрни Кинга.

– Вау, Тони…

Может быть, Кира и не умела выразить сочувствие словами. Не знала сентиментальных жестов, не поднимала брови домиком. Зато чувства, которые она испытывала, были искренни и отражались у нее на лице безо всяких преувеличений.

– Понятно, почему ты щас не можешь со мной в Испанию… – угрюмо сказала она. – А хошь, я тожа щас не поеду?

– Хочу, – усмехнулся Тони.

Кира уже приняла решение. За те несколько секунд раздумий она взвесила аргументы за и против – Тони в этом не сомневался. И задала вопрос вовсе не из вежливости. И вовсе не потому, что желание вступить в интербригаду было не слишком велико. Нет, она только что ради него отказалась от очень нужного с ее точки зрения и важного шага… И ответила твердо, взвешенно:

– Тада я потом.

Нет, он не хотел ее смерти. Он боялся ее смерти. Но подумал вдруг, что война в Испании могла бы стать выходом из ее беспросветного будущего. Впрочем, отец бы все равно ее не отпустил.

Кира еще некоторое время с грустью осмысляла принятое решение, вяло пережевывая жареную рыбу, но быстро оживилась.

– И мы будем искать Джона Паяльную Лампу, шоба отомстить за твоего друга?

– Нет. Мы поедем к его жене, чтобы принести соболезнования.

Собственно, Тони рассказал Кире об Эрни только ради того, чтобы вдвоем с ней съездить к Кейт. Потому что если он явится на Питфилд-стрит один, это можно толковать по-разному. А если со своей девчонкой – это будет дружеский визит, возможно – визит вежливости. Но никак иначе.

Место преступления было оцеплено Скотланд-Ярдом, а значит, дело вела полиция, а не МИ5. И если бы не утренняя «просьба» мистера Си, Тони мог бы решить, что никто не усматривает связи между Джоном Паяльной Лампой и возвращением Потрошителя. Предыдущие преступления Джона Паяльной Лампы остались нераскрытыми, и не было оснований надеяться, что на этот раз Скотланд-Ярд чего-нибудь добьется.

Тони посмотрел на обгорелые развалины издали и поехал дальше.

– Он ничего мне не рассказывал. Он говорил, что нам с малышом не нужно знать этих ужасов… – Кейт быстро смахнула слезу из угла глаза, как делала уже не раз и не два. – Я знаю, это было глупо, но он не хотел…

Невыносимо было смотреть на моноциклетный шлем Эрни, похожий на летный или танковый, который Кейт машинально теребила в руках.

В крохотной квартирке Эрни и Кейт было холодновато и сумрачно: приходилось экономить и уголь, и газ. Высокий буфет отгораживал от комнаты жалкое подобие кухни. Кира помалкивала, прихлебывая чай с молоком, и поглядывала на шлем с любопытством ценителя раритетных моноциклетных аксессуаров, но ей вполне хватало такта, чтобы не спрашивать об этом Кейт.

– А записи? Он мог оставить какие-нибудь записи?

Кейт закивала.

– Да-да. Кое-что он записывал. Я думаю, надо разобрать все его бумаги, но сегодня… Я не смогу сегодня…

– Думаю, ты не сможешь и завтра, – вздохнул Тони.

– Там не много бумаг, но я же ничего в этом не понимаю… Страховки, договоры, счета…

– Если ты позволишь, я могу сегодня же все просмотреть и показать тебе, что к чему.

– Да. Да, конечно…

К Кейт приезжали из Скотланд-Ярда с официальным приглашением в морг. Но, увидев, в каком она положении, отказались от этой затеи – нужно совсем не иметь сердца, чтобы заставить женщину на девятом месяце беременности смотреть на обгоревший труп отца ее ребенка.

– Они долго расспрашивали, кто вместо меня может опознать тело моего мужа. Тони, они очень настойчиво меня расспрашивали…

Он кивнул. Кейт умная девочка, она знает, как отвечать на такие вопросы.

– Еще они просили дагерротипы. Они просили его детские дагерротипы.

– Они показывали тебе документы?

– Да, я сейчас напишу фамилии и номера удостоверений.

– Можешь просто сказать, я запомню.

Кейт прикрыла глаза и по памяти воспроизвела содержание двух удостоверений, каждое из которых видела не более секунды. Тони задумался: а стоит ли сообщать фамилии мистеру Си? Или он обойдется без этих подробностей?

– В какое время это было? Примерно? – спросил Тони.

– Они пришли в десять двадцать две.

Мистер Си давал Тони задание в половине девятого… Значит, он минимум на два часа опережает директора Бейнса.

Разбор документов занял довольно много времени, и, сидя за письменным столом, Тони слышал, что происходит в «кухне». Он не сомневался в Кире, и она оправдала его ожидания: через полчаса обе плакали, обнявшись будто сестры. Может, Киру и не воспитывали как леди. Может, риторика и была ее слабым местом, так же как хорошие манеры. Но сочувствовать чужому горю не научит ни один учитель – для этого надо самому узнать, что такое горе.

К каждому найденному счету (за газ, за квартиру, за продукты в лавке на первом этаже, от доктора Кейт, из больницы, где она собиралась рожать, и прочим) Тони приложил денег. Связался с похоронным бюро и нанял агента, который возьмет на себя все хлопоты с погребением, – и оставил чек с назначенной им суммой (и пусть в МИ5 узнают, что он оплатил похороны друга).

Пришлось перетряхнуть все ящички в бюро и все книги на полках, чтобы отыскать блокнот с записями Эрни, – они были короткими и немногочисленными. Адреса, по которым находили растерзанные тела. Даты и примерное время смертей. Места пропажи младенцев – а младенцев Потрошитель всегда уносил с собой, из чего можно было делать самые разные выводы. К сожалению, все это Тони знал и без блокнота Эрни. И запись «Уайтчепел-роуд, Дэвид Лейбер» со знаком вопроса напротив нее немного запоздала… Было и еще одно слово со знаком вопроса: «ветеран». Дэвиду Лейберу едва исполнилось двадцать пять, он никак не мог быть ветераном. А вот слово «Адмиралтейство» Эрни пометил восклицательным знаком.

Агент Маклин тоже спросил про Адмиралтейство. И, кстати, тоже был ветераном.

Полковник Рейс не заметил, как стемнело за окном, продолжая машинально вертеть в руках дагерротип, на котором мальчик лет десяти обнимал огромного пса, сидевшего с ним рядом. Дагеррографы МИ5 хорошо поработали над любительским изображением, верней – над его левым верхним углом, и прочли табличку с названием улицы, случайно попавшую в кадр, хотя это было и нелегко: «…пеникштрассе». Конечно, допускались некоторые варианты прочтения, но и ребенку было ясно, что это нехарактерное для Англии название улицы. Полковник ждал ответа из посольства в Берлине.

Наконец один из многочисленных телеграфных аппаратов оживился, дернул кареткой и застрекотал, толчками выплевывая из себя ленточку. Рейс лишь повернул голову в его сторону – он отлично ловил на слух телеграфные сообщения. Но когда включилась тяжеловесная факсимильная машина, пришлось подняться с места: из посольства отправили изображение, полностью подтвердившее сообщение, посланное телеграфом: дагерротип сделан на Кёпеникштрассе в Берлине, по всей видимости во время войны. Мальчик на фотографии – Эрвин Кинн, сын владельца фирмы, производившей бытовые фонографы.

Телеграф стрекотал и стрекотал, и Рейс вызвал секретаря, чтобы тот распечатал полученный из Берлина текст. Но полковник и на слух успел уловить некоторые детали биографии Эрвина Кинна. Закончил Боннский университет по курсу права, вступил в НСДАП будучи студентом; по непроверенным сведениям, еще в университете сотрудничал с тайной полицией кайзеровского рейха, владел четырьмя языками. Женат на Кэтрин Кинн, урожденной Бок, приехавшей в Берлин из Кенигсберга. По данным берлинской полиции, супруги Кинн погибли при крушении дирижабля LZ121 «Дитрих» семь лет назад.

Факсимильная машина выбросила дагер супругов Кинн, и сомнений не осталось. Конечно, Рейс назначил экспертизу, но и без нее сходство с Эрнстом и Кейтлин Кинг было неоспоримо.

Вот так – потяни за одну тоненькую ниточку… А ведь казалось, что название улицы прочитать невозможно. Одна крохотная ошибка в работе германской разведки… Или это вовсе не ошибка?

Еще днем полковник выяснил, что Кинг для предстоящих родов оплатил жене отдельную палату в родильном отделении Лондонского госпиталя, в то время как семье Кинг такая роскошь была не по средствам – Кейтлин уже несколько месяцев не работала, а заработок ее мужа едва позволял сводить концы с концами. Зачем им потребовалась отдельная палата? Все очень просто: потому что во время родов можно определить национальность любой женщины. Роженицы кричат на родном языке, на диалекте той местности, где родились.

И хотя подтверждений, что супруги Кинг немцы, вполне хватало и без того, Рейс все равно распорядился, чтобы из Лондонского госпиталя сообщили о поступлении миссис Кинг, когда подойдет срок. Ну и дал указания агентам прибыть туда к началу родов. Отдельная палата играла ему на руку.

Это еще не твердое доказательство причастности Аллена к работе на немцев, но твердых доказательств от Рейса никто и не требовал. Бейнс задумал хитрую игру: если Аллен чист, это Бейнсу ничем не грозит; если он немецкий шпион, через него в Берлин пойдет та информация, которую Великобритания сочтет нужным туда передать. И этой информации кайзер поверит скорей, чем полученной официальным путем. Однако что-то подсказывало полковнику, что игра уже идет, а его включили в нее для перестраховки, – всем известна его репутация педанта, подозревающего всех и вся…

Рейс оторвал секретаря от распечатки телетайпограммы и велел посмотреть, включена ли аналитическая машина Темз-хаус, – кодеры МИ5 не отличались немецкой педантичностью. Надо сказать, Аллену неплохо удавалось походить на типичного английского кодера. И хотя светлые волосы теперь ценились в рейхе выше, чем светлые головы, внешне он скорее напоминал англичанина, чем арийца. Впрочем, Аллен мог и не быть немцем, его могли завербовать и здесь, в Лондоне, и в Кембридже, где он учился, и в Калькутте, где он родился и вырос (и это, разумеется, тоже подлежит тщательной проверке, но – утром).

«22 сентября сего года на углу Лоундс-стрит и Белгрейв-плейс утерян бумажник с документами на имя А. Штайна. Нашедшего просим вернуть за денежное вознаграждение». «Отдам в хорошие руки детеныша морской свинки. Ручной ехидный зверек, очень нежный».

Объявления на последней полосе газетенки «С пылу с жару», поданные агентом Второго бюро через подставных лиц, не заинтересовало МИ5, но во французском посольстве прочли их по-своему: «С 22 сентября переговоры Лондон–Берлин в тупике, кайзер хочет предметного подтверждения намерений англичан, и Британия в ближайшее время их предоставит. Операция носит название „Резон“».

От Кейт вышли довольно поздно, уложив ее, накачанную снотворным, в постель. По мнению Тони, Кира заслуживала большего, чем быть быстренько доставленной домой.

– Покатаемся? – спросил он.

Она расцвела и кивнула.

И он не меньше часа носился по опустевшим ночным улицам, задевая плечом мостовую на поворотах, подпрыгивая на трамплинах горбатых мостиков и рискуя взорвать котел сумасшедшим давлением пара. И все это время чувствовал тепло Кириного тела, прижавшегося к нему, и ее дыхание ему в затылок.

Он вылетел к Пеклу случайно: обрадовался открывшемуся вдруг широкому пространству пустыря впереди.

Атомная бомба, на которую так уповал кайзер во время Великой войны, оказалась грязным, но малоэффективным оружием, и теперь в глубине вулканического жерла бесконечная энергия непрерывного ядерного распада продолжала проплавлять себе дорогу к центру Земли, чтобы когда-нибудь обязательно его достигнуть. Живительная радиация сделала Ист-Энд прибежищем множества мертвецов (или некрограждан, как их теперь было принято именовать), и постепенно он становился все более и более презентабельным районом – но не делался от этого более престижным. Сити, куда упала вторая атомная бомба кайзера, со времен Великой войны подрастерял свою элитарность – лондонцы гнушались соседства с мертвецами. Однако там вулкан выглядел приличней, носил красивое имя «Парадиз», в противовес почти ругательству «Пекло», к нему водили туристов и охраняли силами полиции церемониального графства. Здесь же, в Ист-Энде, вокруг Пекла лежал пустырь, поросший клочковатой травой (сочной и зеленой даже зимой) и высоким, кое-где в человеческий рост, бурьяном.

Бродяги давно перестали греться у жерла искусственного вулкана – никому из них не хотелось стать случайным свидетелем какого-нибудь преступления. Только бездомные собаки собирались тут стаями, но и они давно научились потихоньку прятаться во тьме, если возле Пекла появлялись люди, ибо ждать от этих людей не приходилось ничего хорошего.

Тони остановился в тени разросшегося бурьяна и заглушил двигатель.

– Пошли посмотрим?

Смотреть на лаву можно бесконечно, и это служило развлечением для многих молодых парочек и компаний: стоять на самом краю жерла было немного страшновато, что придавало остроту поцелуям и объятиям.

Расплавленная плоть земли в жерле, подернутая застывшими черными корочками, отдавала тепло подобно огромной жаровне, лава кипела нехотя, как густая овсяная каша на медленном огне, и булькала, как каша, выбрасывая вверх светящиеся ложноножки.

Тони обнимал Киру за пояс – лава освещала ее лицо мерцающим красноватым светом, в глазах застыл испуг (и восторг от этого испуга), и он подумал в который раз, что его прекрасная леди в самом деле необычайно красива. И хотя более всего ему нравились ее веснушки – мелкие и частые, покрывавшие нос и щеки, но в свете Пекла они были совсем не видны и лицо ее из трогательного делалось утонченным и женственным. Как у сказочной принцессы.

Он поцеловал ее и шепнул ей на ухо:

– Ты никогда не узнаешь, как сильно на самом деле я тебя люблю.

Кира не была склонная к сантиментам, но жар Пекла делал ее мягкой и расслабленной.

– Да я тожа втрескалась в тебя по уши, – ответила она. И добавила, будто вспомнив: – Но я честная деушка!

– Ну что ты, я же джентльмен, – усмехнулся он.

Он никогда не передразнивал ее кокни, хотя иногда ему очень этого хотелось. Во-первых, она бы не поняла, что ее дразнят. Во-вторых, решила бы, чего доброго, что так и следует говорить. Потому он просто постучал себя кулаком по лбу – и она рассмеялась.

Они уже направлялись к моноциклету, когда заметили на пустыре какое-то движение. Тони остановился и прижал палец к губам – он сделал это из простой предосторожности, не собираясь вовсе выслеживать тех, кто приближался к Пеклу.

В Лондоне, даже в самых укромных его закоулках, никогда не бывает абсолютно темно: свет множества газовых фонарей отражается от стекол кровли, и ночью от нее исходит оранжевое сияние, не создающее теней. В этой неровной сумеречной мгле странная фигура была видна издали, и Тони уповал на то, что моноциклет (и они с Кирой) надежно скрыт от чужих глаз тенью зарослей. Некто, приближавшийся к жерлу, кутался в просторный плащ с капюшоном, но в какой-то миг горячий ветер Пекла вырвал плащ из его рук, и тот взметнулся за спиной, точно крылья демона, открывая долгополое приталенное одеяние. Женщина? Это была женщина? Нескладная, костлявая, с широким разворотом острых, как у летучей мыши, плеч, она шагала широко и уверенно… Тони не удивился бы, если бы заметил косу у нее в руках. Но вместо косы женщина прижимала к себе большую картонную коробку.

Кира сжала его ладонь и придвинулась ближе – она умела прикинуться отважной, но в такие минуты напускное мужество слетало с нее шелухой и на поверхности показывалась женская сущность, которой свойственно искать защиты у того, кто сильней. В отличие от нее, Тони не видел в проявлении женственности ничего дурного: от этого он обычно становился безудержно смелым и сентиментально-нежным. Впрочем, именно в тот раз смелости у него не прибавилось. Нет, он испытывал вовсе не страх, существо в плаще с капюшоном (и без косы!) внушало не страх, а ощущение кошмара, невозможности происходящего и вместе с тем – реальности и ужаса происходящего. Казалось, что творится нечто запредельно дьявольское, и Тони не мог понять, откуда берется это ощущение, – он будто наяву увидел, как старуха с косой ищет жертву, чтобы отправить ее прямо в преисподнюю… В пекло…

Костлявая подошла к самому жерлу, положила коробку под ноги и вдруг широким театральным жестом откинула плащ за спину – его черную тень подхватил ветер и плавно опустил в траву. Нарочитость этого жеста не показалась ни смешной, ни чересчур патетической – от него повеяло еще большей жутью. Мерцающий свет лавы осветил фигуру на краю Пекла – долгополое черное платье и… белый воротничок…

Тони едва не охнул. Стоило посмеяться над собой и своими фантазиями на инфернальные темы – надо же было принять преподобного за старуху с косой! Между тем святой отец упал на колени, воздел руки к небу и начал истово молиться. Молитва его была недолгой: он поднялся с колен, взял коробку и, размахнувшись обеими руками, швырнул ее в жерло, выкрикнув в полный голос:

– Именем Господа, убирайся туда, откуда явился!

Ломая запекшиеся каменные корочки, в стороны, как из-под точильного станка, брызнули искры. Сверток не утонул, а, вмиг охваченный пламенем, будто растворился в расплавленном камне – был съеден голодным расплавленным камнем. Тони передернуло.

Святых отцов, независимо от конфессии, Тони не любил со времен приюта, а потому еще один одержимый борьбой с Дьяволом и дьявольскими «штучками» его не удивил. Впрочем, в Англии священники в большинстве шли в ногу со временем и охотно принимали технические новшества – музыкальные автоматы в церковных дворах привлекали молодежь, автоматоны давно сменили архивариусов, а некрограждане исповедовались в грехах и получали искупление. Но среди священников находились и такие, что шарахались от безобидного ундервуда, усматривая и в печатной машинке происки Дьявола, не говоря о стрекочущих телеграфных аппаратах, антигравитационных механизмах и термоядерных паровых котлах.

Преподобный подобрал валявшийся на траве плащ, накинул его на плечи и, пошатываясь будто от чудовищной усталости, направился прочь.

И вроде бы все разъяснилось, но ощущение кошмара не проходило. Доктор Фрейд, наверное, нашел бы этому рациональное объяснение – что-нибудь вроде желания переспать с собственной матерью, убив прежде отца. «Почему вы думаете о желании с кем-то переспать? – А я только об этом и думаю». Доктор Юнг, возможно, усмотрел бы в этом какой-нибудь архетипический страх. Тони доверял собственному чутью (иногда совершенно напрасно) и точно знал, что никаким врожденным страхом перед преисподней его ощущение не объяснялось – он не чувствовал ни божьего страха, ни страха перед адом.

– Тони, а чё он туда зашвырнул, а? – шепотом спросила Кира.

– Не знаю. – Тони посмотрел вслед удалявшейся фигуре и прикурил. – Фонограф какой-нибудь или арифмометр.

– А чё оно не потонуло сразу же ж?

– Потому что камень – это не вода.

– Зуб даю, эт был черный кот, – сказала Кира. – Черные коты – они ведь от Дьявола, вот он его и зашвырнул…

Тони передернуло еще раз – мысль о том, что в кипящую лаву можно кинуть живое существо, пусть и дьявольского происхождения, ему в голову не приходила.

– Поехали, отвезу тебя домой… – пробормотал он, поглядывая вслед преподобному, маячившему на краю пустыря.

– А пошли лучче пёхом, а?

– И байк, конечно, буду толкать я…

– Не, ну хошь – могу потолкать, – невозмутимо предложила Кира.

– Нет, не хочу.

– Или давай отсюдова до меня доедем и пойдем просто прошвырнемся.

Тони глянул на часы – было пять минут первого. Значит, преподобный совершил свой божественный ритуал ровно в полночь.

– Тебе вставать скоро, – заметил он.

– И чё?

– А мне надо немного поработать.

– Чё, ночью, что ли? – Кира прыснула.

Тони хотел побродить по Уайтчепелу – наудачу, как Эрни. Хотя сомнительная у Эрни получилась удача… Именно поэтому незачем было таскать с собой Киру. И ведь только намекни ей на опасность – тогда она точно не отвяжется.

– Тысячу лет назад таких, как ты, отправляли в крестовые походы, в Палестину… – проворчал он.

– Дык я ж и хотела в Испанию…

– «Так». Надо говорить не «дык», а «так». – Тони всегда поправлял ее терпеливо, без раздражения. – Поехали к тебе, бросим байк.

Кира – это блажь… Тони легко отказывал ей в глупостях вроде Испании, но отказаться погулять, когда она этого хочет…

– А ты мне его оставишь? – спросила она робко. Пожалуй, ему нравилось, что в таких случаях Кира не пускала в ход женские чары, не стреляла глазами и не улыбалась загадочно. Она вообще редко пускала в ход женские чары, в этом и состояло ее очарование.

– Конечно.

– А ты? Как домой-то попрешься? Транваи не ездют.

– Трамваи, – вздохнул Тони. – Доеду на такси.

Холодно. Мокро. Хочется еды, но другой еды. Белой еды, не красной. Когда было много белой еды, хотелось красной, – теперь наоборот. Почему стало мокро и холодно? Было тепло. Злая женщина была злая, но было тепло и была белая еда. Надо тихо. Нельзя громко. Потому что страшно. Раньше было нестрашно и тепло. Теперь страшно и надо тихо. Как снаружи, где красная еда. Спать нельзя. Надо тепло. Надо белой еды. Надо нюхать – белая еда пахнет. Злая женщина пахла. Другие женщины пахнут красной едой. Маленькие и большие. Маленькие мужчины пахнут красной едой, но меньше. Большие мужчины – страшно и надо тихо.

До дома Киры они не добрались – едва выехав на Ретклиффскую дорогу, заметили костер в Сведенборг Гарденс, где обычно собирались байкеры из доков. Кира любила появляться в их компании вместе с Тони – она вообще ужасно им гордилась. Не потому, что он был джентльменом – у докеров-коммунистов это заслугой не считалось, – а потому что ездил на байке лучше многих ее товарищей. И Тони (чтобы порадовать ее, конечно, а вовсе не из собственного тщеславия) подъехал к костру на сумасшедшей скорости, заложил красивый вираж и остановил моноциклет между двумя другими, колесо к колесу. Ребята оценили маневр по заслугам.

– Гребаный ёж, это нежидко, Аллен! – расхохотался Боб Кеннеди1, фабричный староста и признанный лидер «клуба».

Тони пожал плечами, слезая с байка.

Пятеро молодых коммунистов обсуждали не бесправное положение пролетариата, не подготовку к мировой революции и даже не формирование интербригад из числа прогрессивной лондонской молодежи – нет, они обменивались мнениями о произошедшем на Уайтчепел-роуд. И вовсе не с позиций Коминтерна, а в духе обскурантизма и религиозных предрассудков.

Слово взял Сэм Макклафлин по прозвищу Студент (потому что в самом деле был студентом) – лет ему было не больше, чем Кире.

– Здесь места такие, – чуть не полушепотом заговорил он. – Здесь еще до Потрошителя людей убивали. Про убийцу с Ретклиффской дороги слышали? Он, как Паяльная Лампа, людей убивал целыми семьями. Молотком. Вон в том доме, видите? Его повесили и похоронили на перекрестке, тут недалеко. И тело колом проткнули, чтобы не возвращался. Больше ста лет прошло, кол истлел, и он вернулся.

– Инъекцию, что ли, сделал? – на полном серьезе переспросил Боб, обратившись почему-то к Гарри по прозвищу Харлей.

Лицо Гарри-Харлея просветлело от неожиданной догадки.

– Почем я знаю? Мож, и инъекцию.

Тони не стал говорить, что ревитализацию проводят только по завещанию, за деньги и с согласия родственников. А инъекцию делают еще при жизни, во всяком случае не позже чем через десять минут после биологической смерти, пока массаж сердца может обеспечить движение крови по сосудам. Но никак не через сто с лишним лет.

– Да нет же! – горячо возразил умник Сэм. – Я не об этом! Я об ауре этого места, о том, что здесь теряется ценность человеческой жизни! И призраки из прошлого встают из могил…

– А мож, и Потрошитель… того… инъекцию? – задумался Харлей.

– Да не, это ж не Потрошитель, – сплюнул Пол по прозвищу Кочан. – Гварил же папаша Ли, что эт розовый кролик, а никакой не человек. Он его своими глазами видал!

– Папаша Ли еще не то может увидеть… – рассмеялся Тим Фалер. – Кочан, тебе самому-то не смешно? Ну какой розовый кролик? Клыкастый, что ли?

– Не знаю насчет кролика… – Боб медленно обвел взглядом сидевших у костра. – Мож, и кролик. Но сеструха моя, та наплела, что оно мелкое и розовое. Помните, у старухи Пэм сдохла шавка? Ну которая облезла с ног до головы? Ну мы ржали с нее, как она ходит по-дурацки, а у ней просто суставы стали как шарниры и гнулись во все стороны? Вот сеструха мне и гварит, что оно было такое ж – как шавка Пэм, совсем без шерсти, и будто лапы у этого гнулись не туда.

Кочан зажмурился, а потом встряхнул головой.

– Мерзость…

– А что с той шавкой было? – переспросил Сэм (он, как и Тим, появился в этой компании недавно и шавки не видел).

– Да хрен поймет, – пожал плечами Боб. – Болезнь какая-то. Но ржачно – мы кишки надорвали, как она по улицам рассекала: поц-поц, поц-поц. Будто на карачках. И шустро так!

– Вы гондоны рваные, – сквозь зубы процедила Кира. – Она ж живое вещество! Ей же ж плохо было, а вы ржали, как суслики!

– Ага! – обрадовался Харлей и повернулся к Сэму. – Точно, эта сопля ревела, как ей собачку жалко! Я вспомнил.

– Дык, я и думаю… – Боб замолк на секунду, но потом продолжил: – Етить-колотить, мож, эт та шавка и есь? Ну, вернулась. Что мы ржали с нее.

– Ваще? – Харлей постучал кулаком себе по лбу. – Тож инъекцию сделала?

Ревитализация… Конечно, версию сделанной истлевшему трупу инъекции Боб предлагал лишь на основании суеверий и инстинктивного человеческого страха перед мертвым. Но ревитализация животного – наиболее правдоподобная версия появления Потрошителя. Потрошитель оставляет растерзанные трупы на месте преступления, а младенцев уносит с собой. Возможно, потому, что может унести лишь маленькое тело. Но… мертвые не нуждаются в пище, они едят лишь для удовольствия, их метаболизм устроен иначе. Впрочем, животное после ревитализации может сохранить охотничьи инстинкты.

Кочан передернул плечами и тряхнул головой.

– Ох и мерзость…

– А что? – задумчиво произнес Сэм. – Тоже призрак из прошлого. Я же говорю: это аура. Темное место, оно притягивает убийц и чудовищ…

– От чудо-юдо – лысая шавка старухи Пэм! – фыркнул Харлей.

– Однако людей на клочки она рвет тока так, – заметил Кочан, и его снова передернуло.

– Межу прочим, старуха Пэм здесь жила еще при Потрошителе… – пробормотал Боб. – И, болтают, ноги раздвигать за пару монет не брезгала.

– И потому в собаку ейную Потрошитель вселился? – Харлей явно был настроен скептически.

Они долго еще препирались о Потрошителе, лысых шавках и розовых кроликах, потом покатались все вместе по пустынной в этот час Ретклиффской дороге, а когда вернулись, гулять было поздновато, и Тони просто отвез Киру домой.

Прощаясь, она долго крутила пуговицу на его куртке и поправляла узел платка.

– Вот и как ты на своей такси поедешь? Де ты ее возьмешь?

– Найду, не переживай.

– Я просто… вот думаю… А вдруг это не шавка Пэм, а настоящий Потрошитель? А ты один будешь тут ходить-бродить. Пешком.

– Потрошитель не нападает на взрослых мужчин. Или ты, может, сомневаешься, что я справлюсь с Потрошителем? – Тони спрятал улыбку.

– А с Паяльной Лампой? Твой друган не справился…

Тони поцеловал ее в макушку.

Неделю назад они с Эрни вдвоем сидели в уютной гостиной Пола Харта, и разговор их был так же малопонятен для непосвященных, как разговор двух математиков или астрономов.

Пола Харта, австрийского подданного, прибывшего в Лондон с женой три года назад, тем не менее знали здесь как господина Петерсена, голландского банкира. Тони и Эрни был известен его оперативный псевдоним – Манн, – но и они не имели понятия о его настоящем имени. Впрочем, настоящих имен друг друга они не знали тоже.

Манн в последнее время стал слишком много пить, что для руководителя нелегальной резидентуры было попросту недопустимо, и поговаривали, будто он настолько ценный агент-нелегал, что из Центра ему прислали «жену» лишь для того, чтобы она контролировала его пагубное пристрастие. И, надо сказать, свои обязанности фрау Харт исполняла весьма ревностно.

Тони, который сам не брезговал пропустить стаканчик и наделать после этого глупостей, совершенно не переносил пьяного Манна – набравшись, тот неизменно заводил речи о сомнительных способах прихода к власти и ее удержания, в которых он, Манн, принимал непосредственное участие. Впрочем, в чистоте того дела, которому все они служат, он не сомневался. Его покаяния и пьяные слезы не вредили делу, если он пил дома и изливал душу фрау Харт, но ведь пил Манн не только дома… Трезвый Манн разительно от пьяного отличался – и добродушием, и обаянием, и работоспособностью, и редким, цепким умом.

В тот день он сообщил, что из Центра пришел ответ на шифрограммы из Британского посольства в Берлине. В Центре считали, что англичане все же запустят в действие операцию «Резон», иначе переговоры с кайзером окончательно зайдут в тупик. А если и не запустят, то к ней все равно нужно быть готовыми, и потому Центр дает добро на вариант «Мальчик с собакой», давно и тщательно подготовленный как раз на такой случай.

По всей видимости, для «умиротворения» кайзера англичане собирались поделиться с ним некоторыми своими военными секретами, а всем известно, что конек англичан – монстры. Версальскими соглашениями Великобритании запретили производство такого рода оружия, но кто же помешает англичанам нарушить запрет? Однако сделать столь шикарный подарок рейху в открытую никак нельзя, Версальские соглашения – не чих кошачий, и потому немецкая разведка должна как бы самостоятельно добыть этот военный секрет. Ну, а Секьюрити Сервис сделает вид, что тщательно его спрятал, но – вот незадача! – хитрые немецкие агенты контрразведку переиграли.

Вопрос в том, кто из немецких агентов будет играть и переигрывать МИ5. Собственно, вариант «Мальчик с собакой» и состоял в предложении англичанам конкретных кандидатур – Тони и Эрни.

Тони тоже было что сообщить по этому делу: его Бебби делала стойку на слово «резон» и накануне поймала кусок телеграфного сообщения из МИДа в Секьюрити Сервис: «Уймите Скотланд-Ярд, или у наших друзей не будет резона с нами разговаривать». Тони просмотрел полицейскую хронику и газеты, опять же, посоветовался с Малышкой и сделал вывод: с операцией «Резон» связаны преступления в Уайтчепеле.

– Глядите, три дня назад в Уайтчепеле была зверски убита женщина, – рассказывал Тони. – Замечу, зверски – в прямом смысле, ей зубами порвали глотку. Газеты трепали эту тему два дня, утром, днем и вечером, полицейские носились по Ист-Энду толпами. Как же, новый Потрошитель! Ожившие тени прошлого! Новое послание «Из ада»! Кстати, убитая не только была шлюхой, в момент нападения она валялась на мостовой пьяная вусмерть. Вчера ночью находят новый труп, на этот раз – семилетнего мальчика. Тут же вспоминают о пропаже в этом районе четырех младенцев. Утренние газеты вопят громче прежнего, а дневные помалкивают, будто им не нужны деньги… Скотланд-Ярд тоже молчит в тряпочку. Расследование передают в Секьюрити Сервис, который на любые вопросы отвечает: «Не ваше дело».

Понятно, что если какой-нибудь монстр вышел из-под контроля и доблестный Скотланд-Ярд выведет его на чистую воду, у английского военного министерства, и у МИДа, и у кабинета министров начнутся крупные неприятности, а попросту – международный скандал. Вряд ли Секьюрити Сервис настолько циничен, чтобы демонстрировать кайзеру возможности нового оружия на собственных гражданах; скорей всего, монстр вышел из-под контроля случайно и его вскорости обезвредят. Но в течение нескольких дней ни полиция, ни Секьюрити Сервис, ни специальные подразделения, приписанные к Адмиралтейству, сделать этого не сумели, что бросает тень на саму технологию. Зачем кайзеру неуправляемое оружие?

Однако Манн решил, что история с новым Потрошителем им только на руку. Эрни предписывалось обратить на себя внимание Секьюрити Сервис, выяснив заодно, что за монстров обретет великая Германия, а уж через него МИ5 должен был выйти на Тони. И это означало, что из-за ожидаемой тотальной слежки и прослушки они с Эрни уходят в «автономное плавание» – не сдавать же англичанам всю резидентуру, троих агентов вполне достаточно. Так что действовать предстояло лишь по указаниям непосредственно из Центра, а доклады отправлять Максу в Берлин радиотелеграфом.

Пересечение Джона Паяльной Лампы и Потрошителя было совершенно нелогичным, гибель Эрни не вписывалась в рамки операции «Резон», да и вообще – ни в какие рамки не лезла! Тони находил только одно более-менее правдоподобное объяснение этому пересечению – полный провал варианта «Мальчик с собакой», – но очень надеялся, что ошибается. Совпадений не бывает, и тут вероятность случайности ничтожно мала. Джон Паяльная лампа убивал семьи с младенцами – этот факт с особенным удовольствием обсасывали все газеты, рисуя психологический портрет убийцы. Как правило, младенцам было несколько дней от роду, Лейберы явились исключением, их малыш прожил на свете пять месяцев…

Вот написал Эрни в блокнот «Дэвид Лейбер», шел мимо его дома, а тут – раз! – Джон Паяльная Лампа внезапно решил покончить именно с семьей Лейбер… Такого не бывает. А значит, связь между операцией «Резон» и убийством Лейберов существует. Но что это за связь?

Кадавры бродят средь живых и притворяются живыми. Их кормит адское пламя, поднявшееся из пекла сквозь пробитые Дьяволом бреши. Кадавры тянутся к пеклу, сползаются со всех концов к дьявольским топкам, нежатся в невидимых адских лучах, набирают силу, обретают власть. Плоды их блуда, дарованные Князем Тьмы, истинные исчадия ада, пожирают людскую плоть и пьют человеческую кровь. И скоро на земле не останется места живым – кадавры овладеют миром, заполонят города и веси и станут пожирать друг друга, подобно голодным крысам. Но как крысы плодят несметное число себе подобных, так и мертвецы, надругавшись над божественной заповедью, станут плодиться и размножаться, и не иссякнет источник их пищи никогда…

Преподобный Саймон Маккензи часто видел их с колокольни – кадавры грелись у адского пламени и даже не прятали лиц! Он давно научился отличать живых от мертвых, если мертвые и притворялись живыми. Они не могли долго оставаться в церкви, выходили поспешно, кашляя и пригибаясь; колокольный звон, вызывающий умиротворение у живых, повергал мертвых в трепет, но главное – печать Дьявола, одна из тринадцати: нечистый непременно оставлял кадаврам метку. Преподобный давно начал составлять списки притворявшихся живыми мертвецов, из тех, что посещали его церковь или обитали неподалеку, – о, здесь, возле дьявольской топки, их собралось превеликое множество! И самое страшное – кое-кто из них вступал с женами в противоестественную связь, от которой рождались чудовища. И эти жены несли чудовищ в церковь! О, как, наверное, хохотал Сатана, исподтишка наблюдая надругательство над таинством крещения! О, как, должно быть, радовался он свершившемуся святотатству! Какие далеко идущие вынашивал замыслы! Но преподобный Саймон Маккензи слышал сатанинский хохот и лишь усмехался в ответ – ибо не суждено было исполниться дьявольским замыслам.

Доверять (и не доверять) слухам надо с умом. И конечно, розовые кролики и лысые собачки в роли Потрошителя выглядят неправдоподобно. Но вот что удивительно: тот, кто хочет правдоподобно соврать, не станет выдумывать розового кролика. А если один такой и найдется, то ему никто не поверит. Тони же слышал еще про огромную белую крысу и маленького поросенка-людоеда. Конечно, хватало и выдуманных громил, но громилы сильно отличались друг от друга цветом волос, наличием (отсутствием) золотых зубов, механистическими конечностями и деревянными протезами, одеждой, социальным происхождением и многим другим – каждый выдумывал Потрошителя по-своему. Зато животное у всех было одинаковым: небольшим и бело-розовым. И… ревитализация способна превратить неопасного с виду зверька в монстра.

Тони нарочно направился к Уайтчепел-роуд, хотя и не надеялся увидеть там что-нибудь интересное. Преступления Паяльной Лампы отличались тем, что ему под руку редко попадали случайные люди. Для убийства он намечал дни, когда в доме не было гостей и прислуги. А семьи, которые он выбирал, как правило, имели прислугу… Если он убил и гостя, и свидетеля, – значит, с его точки зрения это было необходимо. В отличие от убийцы с Ретклиффской дороги, Джон Паяльная Лампа не производил впечатление безумца. В любом случае вряд ли стоило опасаться, что он караулит случайных прохожих у места своего преступления. Однако чем ближе Тони подходил к сгоревшему дому, тем сильней ощущал тревогу.

Этот час в Уайтчепеле был самым тихим: для полуночных гуляк – слишком поздно, для первых пташек – слишком рано. Фонари горели тускло, а по улицам ползал густой желтоватый туман, но обгоревшие развалины Тони заметил издали – узкий темный провал между других домов.

Он подошел вплотную – Скотланд-Ярд оградил место преступления ленточками, но не оставил полицейских его охранять. Тони приподнял ленточку и шагнул в обвалившийся проем – и тут же услышал шорох в стороне, под лестницей. Впрочем, под ногами было слишком много горелого мусора, в том числе длинные половые доски, – одна из них могла шевельнуться и издать этот звук. Пахло гарью, а под ногами хлюпала вода.

Перекрытия прогорели и рухнули вниз, так же как и крыша, – и, подняв голову, Тони увидел тусклый оранжевый блеск лондонской кровли. Завал разобрали, во всяком случае убрали из-под ног кровельное железо. Один лестничный пролет почему-то уцелел и ненадежно висел над сгустившимся в углу мраком – не очень-то хотелось подходить к нему близко. Но звук раздался именно оттуда. Даже после тусклого света уличных фонарей темнота вокруг казалась кромешной.

Потрошитель не нападает на взрослых мужчин. Но кто же знает этого розового кролика: что он предпримет, если взрослый мужчина загонит его в угол? Тони сделал несколько шагов вперед и снова услышал шорох под лестничным пролетом – верней, не шорох даже, а легкий топоток… Наверное, лысая собачка, передвигавшаяся «как на четвереньках», должна была издавать именно такой звук. Как и огромная крыса. А вот розовый кролик – вряд ли. Тони остановился и подождал, пока глаза привыкнут к темноте, однако под лестницей все равно ничего не увидел. Тронул рукой тетиву лестницы – пролет угрожающе скрипнул. И подумалось еще: а если качнуть его посильней? Пусть упадет и придавит того, кто там прячется… Но делать этого Тони не стал, наоборот – убрал руку.

– Ксс-ксс… – позвал он потихоньку.

Ничто под лестницей не шевельнулось, но, нагибаясь, Тони ждал, что сейчас из темноты ему в лицо бросится розовый кролик… Или поросенок-людоед? Вряд ли поросенок, а вот крысы умеют прыгать очень высоко. Да, пожалуй, он отдавал предпочтение именно крысе-альбиносу – во-первых, они вполне кровожадны, во-вторых, могут расти до чудовищных размеров, в-третьих – умны, хитры и ловки. Ему однажды случилось увидеть крысу размером с откормленного кота – зрелище впечатляло. А будь таких крыс несколько штук, тогда интерес Секьюрити Сервис можно пояснить и угрозой национальной безопасности. Или рассмотреть Потрошителя как оружие массового поражения: нашествие крыс такого размера на любой из городов – катастрофа, сравнимая с Хиросимой. Вот только преступление Джона Паяльной Лампы никак в это не вписывалось. Даже если это была ручная крыса семейства Лейбер…

Она смотрела на него из какого-то укромного уголка, и этот взгляд Тони чувствовал каждой своей клеточкой.

Видимо, под лестницей находилась кладовка – он разглядел наконец покореженные пожаром ведра и остатки металлического стеллажа, похожего на почтовый, – на нем и держался злосчастный лестничный пролет. Под ногами захрустело битое стекло – то ли лопнувшие банки с вареньем, то ли бутылки с вином. Значит, пожар начался на втором этаже, в спальнях? В этом Тони не очень-то разбирался. Дом не был большим – внизу, по-видимому, располагались только просторная гостиная, кухня и комната прислуги. Но лестницы обычно горят хорошо – из-за тяги. И если бы пожар начался внизу, именно по деревянной лестнице огонь быстрей всего добрался бы до верха.

Доктор, как друг семьи, еще мог подняться в спальню. Но Эрни – вряд ли. Он вообще вряд ли заходил в дом, скорей всего наблюдал за ним с улицы. Выследил ручную крысу семейства Лейбер?

Дагерротипа с телом младенца не было среди опубликованных дагеров – по этическим ли соображениям? Или белая крыса утащила маленькое тельце к себе в нору?

– Ксс-ксс… – снова позвал Тони.

Она смотрела на него. Тони всегда знал, когда на него кто-то смотрит. Смотрела и выбирала секунду, чтобы неожиданно кинуться в лицо. И лучше бы она поскорее это сделала, потому что ожидание становилось невыносимым. Тони замер и прислушался – ему показалось, что он слышит чье-то дыхание. Сопение. Но с какой стороны оно доносится, он определить не смог и сделал вперед еще один шаг. Ревитализированные не дышат. Но, вполне возможно, сопят.

Не в лицо – тут Тони ошибся. И не сразу распознал тяжелый, рокочущий звук – да и мудрено было его распознать. Он сперва не понял, что так больно ударило его по ногам, и побоялся вскрикнуть – молча грохнулся на пол, в битое стекло и мокрую сажу. И только краем глаза заметил светлое пятно, метнувшееся к выходу. Размером с небольшую собаку, – например, с шавку старухи Пэм…

В ноги ему скатилась штанга, спортивная, для атлетов. И конечно, под тяжестью его шагов мог накрениться пол, но почему-то подумалось, что штангу толкнули. Причем с большой силой – судя по тому, как быстро она разогналась и как здорово ударила по ногам, особенно по правой. Тони даже засомневался, не сломана ли кость: боль была резкой до слез и не отпускала слишком долго.

Нет, кость осталась целой – он смог подняться и наступить на ногу, хоть и не без труда. Подумалось, что розовый кролик теперь не сочтет его здоровым мужчиной, а впрочем…

Тони еле-еле доковылял до дверного проема, запинаясь на каждом шагу и с трудом перебираясь через не прогоревшие полностью балки. Разумеется, на улице он никого не увидел.

Оптимистичное «То, что не убивает нас, делает нас сильнее» почему-то плохо помогало по пути к стоянке такси – трость пригодилась бы больше. Да еще пришлось сперва показать деньги кэбмену: вид Тони имел не вполне приличный. И конечно, когда он добрался до дома, больше всего ему хотелось спать. Бизнес отличается от волка неспособностью скрыться в лесу, но до начала рабочего дня оставалось всего часа три, а потому он постоял минутку под холодным душем (синяк над правой лодыжкой впечатлял и цветом, и размером), выпил кофе покрепче и уселся за автоматон.

В аналитической машине Секьюрити Сервис его, разумеется, больше интересовала информация о розовом кролике, нежели реакция МИ5 на преступление Джона Паяльной Лампы. И надо ж такому случиться – он ее нашел! Не сразу – пришлось повозиться с паролями и шифровкой данных. И, конечно же, не всю – самый краешек. Несмотря на нестандартный шифр и довольно сложный пароль, почему-то складывалось впечатление, что кто-то ведет Тони за руку. Показывает то, что ему положено увидеть, – но не больше. Этот кто-то – не такой плохой кодер и криптоаналитик, а также отлично знает, на что способен Тони и сколько времени ему потребуется на взлом аналитической машины.

В Секьюрити Сервис Потрошителя ласково называли «Звереныш». Ну да, вот такой забавный зверек… То ли розовый кролик, то ли лысая собачка. Домашний автоматон Тони давно снабдил автотелетайпом – вместо надоедливых ленточек он преобразовывал телеграфный сигнал в связный машинописный текст. Впрочем, Тони неплохо понимал язык Морзе и на слух.

Они загнали в аналитическую машину все опросы свидетелей! Но ничего нового (кроме еще одной версии – о камышовом коте персиковой масти) Тони из них не узнал. Разумеется, машине предложили проанализировать и места преступлений – и она почти угадала, выдав круг радиусом около полумили, а дом супругов Лейбер находился в нескольких ярдах от границы этого круга. Снаружи, разумеется. Особняком стояли точки пропажи младенцев – круг был значительно шире, включал дом Лейберов, и центр его находился неподалеку от Собора Святого Петра (или вулкана Парадиз). Логично. Если мясо нельзя забрать и спрятать, надо искать его поближе к дому. Видимо, младенцы были для забавного зверька лакомством, он разыскивал их с завидным упорством и преодолевал для этого большие расстояния.

Но, пожалуй, более всего времени, сил и денег Секьюрити Сервис потратил не на поиски Звереныша, а на пресечение слухов о Потрошителе. Финансовые отчеты о выплатах газетчикам показались Тони немыслимыми. Указания, отправленные полицейским через министерство внутренних дел, занимали четыре стандартных страницы машинописного текста. И, в общем-то, понятно было, что контрразведка не столько искала Звереныша, сколько пыталась скрыть информацию о нем. В частности, указывалось, что не стоит открывать дела о пропаже грудных детей под любым удобным предлогом. Наверное, речь идет о серьезной игре, если МИ5 дает Скотланд-Ярду столь циничные рекомендации…

Однако самое интересное ожидало Тони именно там, куда мистер Си ткнул его носом, – в ответе МИ5 на преступление Джона Паяльной Лампы. В восемь утра из Секьюрити Сервис был отправлен официальный протест Первому Лорду Адмиралтейства с риторическим требованием объяснить, на каком основании была осуществлена попытка уничтожить Звереныша. Также директор Бейнс настоятельно просил подтвердить или опровергнуть информацию о его уничтожении. Во время вырубки деревьев щепки отскакивают в стороны, но все же щепки, а не тяжелые бревна: забота МИ5 о безопасности государства слишком дорого обходится его гражданам…

Значит, связь между Потрошителем и Паяльной Лампой все-таки есть.

Ответ из Адмиралтейства если и поступил, то не через аналитическую машину. Однако Тони знал ответ и без официальных писем – ноющая лодыжка как нельзя лучше доказывала, что Звереныш не был уничтожен.

МИ5 обратился не в Скотланд-Ярд, занимавшийся расследованием, а в Адмиралтейство… Эрни пометил слово «Адмиралтейство» восклицательным знаком. Про Адмиралтейство спросил агент Маклин. И не надо было иметь лоб высотой в три фута, чтобы вспомнить об особых бригадах, приписанных к воздушному флоту…

Залитые кровью развалины Берлина и выжженная Герника, руины Касабланки и заваленная обрубками тел Хиросима… Оружие массового поражения, запрещенное на все времена международной женевской конвенцией. Фраза «на все времена» почему-то напоминала договоры о вечном мире, обычно нарушаемые быстрей других мирных договоров…

Это потом, уже после Великой войны, ревитализация стала достоянием каждого (у кого достанет на нее средств, разумеется), а начиналось создание сыворотки исключительно в военных целях, ибо универсальный солдат должен быть мертвым солдатом. И те, первые «живые мертвецы» повергли в ужас все человечество – своей бесчеловечностью. Теперь число некрограждан (или людей с альтернативным способом жизнедеятельности) растет с каждым днем, мертвяками их называют только невоспитанные подростки и чернорубашечники, и никакой опасности они из себя не представляют. Но те, первые… Их не уничтожили (наверное, неправильно сказать «убили»), они существуют (живут?) и по сей день. И конечно, свои способности в мирной жизни не применяют. Но они есть, и, возможно, правительство иногда пользуется их услугами. Когда надо уничтожить Звереныша – то ли розового кролика, то ли лысую собачку. Но почему, почему вместе с семьей Лейбер, их гостем и случайным свидетелем?

Нет сомнений, Соединенное Королевство продолжает создавать и совершенствовать оружие массового поражения, и «качество» нынешних некрограждан – следствие военных разработок, успевших устареть. Логично предположить, что Звереныш – новый виток в ревитализации. Но что это – неудачный опыт, поставленный на белой крысе? Или вместо людей теперь предполагается использовать животных, однако пока нет способа ими управлять? И как с этим связан Дэвид Лейбер, если Джон Паяльная Лампа уничтожил не только его самого, но и семью, включая грудного младенца, и друга, и случайного свидетеля? Пощадив при этом прислугу, между прочим… Если бы речь шла о вирусе, уничтожении очага инфекции, прислугу бы не пощадили. А ведь более всего действия Паяльной Лампы похожи именно на зачистку очага инфекции. Может, Звереныш, как вампир или вервольф, с укусом передает человеку какую-то болезнь? И Паяльная Лампа, охотясь за Зверенышем, походя уничтожает тех, кто остался в живых после нападения? И Лейберы – случайные жертвы?

Но тогда почему Эрни записал в блокноте эту фамилию? Нет, Лейберы погибли не случайно. А Звереныш и после пожара вернулся в их дом. Неужели они держали в доме монстра, способного сожрать их ребенка? Или розового кролика просто чем-то привлекала эта семья, как кота привлекает настойка валерьяны? Но чем же тогда?

Напрасно Тони думал, что Джон Паяльная Лампа не вернется на место преступления… Вернется, еще как, – потому что Звереныша проще всего подкараулить именно там.

Интересно, стоит ли ехать на Рита-роуд к началу рабочего дня или мистер Си подождет этой информации до обеда? Нет, не выводов Тони, конечно, – лишь о запросе в Адмиралтейство. Выводы мистер Си сделает и сам.

Прикинуться, что ничего не понял, и поехать к обеду? Нет, гениальный кодер и криптоаналитик не может быть дурачком. Опять же, к обеду придется ехать на трамвае, а к началу рабочего дня мистер Си позволил прибыть на байке. И наверняка сразу отпустит на все четыре стороны.

Тони выпил еще две чашки кофе и начал собираться на Рита-роуд. Но ему не давала покоя мысль, что полученная информация предназначалась вовсе не мистеру Си. А ему, Тони Аллену, лично. Потому что сработал вариант «Мальчик с собакой». И это значит, что в аналитической машине МИ5 стоит поискать то, что ему не предназначается.

Знать бы еще, что искать!

До выезда из дома оставалось около часа, и Тони развлекся тем, что расшифровал списки внештатных агентов МИ5: отцу Киры фамилии стукачей могли бы очень пригодиться. Конечно, немецкой педантичностью Секьюрити Сервис не отличалась, но места работы список все-таки включал, что сузило поиск нужных О’Нейлу фамилий.

Вот тогда Тони и наткнулся на имя «Эрик Блэр». Нет, фамилия ни о чем ему не говорила, просто место работы этого Блэра было обозначено нестандартно коротко, что и бросилось в глаза: «Анимал Фарм»2. И все. И ни слова больше. Вместо полного наименования, адреса, номера банковского счета и прочей ерунды. Должность – разнорабочий. Будто на всю Англию есть только одна ферма, о которой известно каждому.

Разумеется, речь шла о собственном секретном проекте МИ5, а связь с животными наводила на мысли о происхождении Звереныша. О пресловутой Ферме Тони ничего найти не успел, но на всякий случай записал адресок Эрика Блэра, выпускника Итона, который выгребает дерьмо на скотном дворе и потихоньку стучит на своих коллег и начальников, – суммы, ему уплаченные, прилагались к делу. Наверное, стоило с ним подружиться, но почему-то сильно не хотелось…

Полковник Рейс явился на службу пораньше, но его уже ждал отчет о посещении квартиры Кингов. Накануне там побывал Аллен, оставил деньги для оплаты счетов и выписал чек для похоронной конторы. Вот как… Он и не скрывал своей дружбы с Кингами… Оплатил похороны друга именным банковским чеком. Ну что ж, может быть, это и правильней, чем тайные встречи.

Как и ожидалось, миссис Кинг приняла на ночь сильное снотворное, что позволило агентам беспрепятственно осмотреть квартиру. Как и ожидалось, в квартире обнаружили радиотелеграф и осторожно сняли с него отпечатки пальцев.

Однако полковник пришел на службу пораньше, чтобы как следует просмотреть досье Аллена и определить направления проверки. Верней… Нет, с проверкой понятно, да и проверяли Аллена без него, и не один раз. Потому что кодера МИ6, имеющего доступ к засекреченной информации, нельзя не проверить. Рейс хотел другого: понять, изучить, найти слабые и сильные стороны, определить мотивы. Он старался уважать своих противников – если Аллен, конечно, был противником. Его могли просто купить, и тогда это скучно: предателя, продающего военные секреты Великобритании за деньги, Рейс как достойного противника не расценивал. Были и принципиальные предатели, с такими полковник тоже имел дело. Например, коммунисты, прикрывшись красивым лозунгом об объединении пролетариев всех стран, почему-то забывали об интересах своей страны в пользу интересов Советской России. Фашисты точно так же ратовали за кайзеровский рейх, и это было для полковника величайшей загадкой – ведь основным догматом БСФ являлось все же превосходство англичан над другими нациями. Или под другими нациями они понимали только евреев, ирландцев, моро- и некрограждан, а остальных считали «белой расой»?

Однако Рейс склонялся к тому, что Аллен – внедренный немецкий агент, и в этом случае игра представлялась ему наиболее интересной: тогда Аллен противник, а не предатель. Рейс посмеялся над самим собой, вспомнив шутку, которую слышал от одного немца: что-то подсказывало английскому полковнику, что перед ним шпион, – но не волочащийся по земле парашют, не нашивка со свастикой на рукаве, а стальной нордический блеск в глазах истинного борца за дело рейха.

Никакого нордического блеска в глазах Аллена полковник не заметил. Аллен был типичным авантюристом – а эта черта не свойственна ни англичанину, ни немцу, но вполне характерна для выходца из колонии. Великобритания во все времена старалась направить излишне энергичных своих сынов куда-нибудь подальше – в Палестину, Индию или Австралию. Рейс прочувствовал это на себе, потому что дух авантюризма был ему вовсе не чужд. И наверное, в кайзеровском рейхе тоже понимали, что энергию таких людей, как Аллен, надо направить в правильное русло, пока она не обернулась против кайзеровского рейха. В самом деле, полковник с трудом представлял Аллена, марширующего в строю со вскинутой рукой. Так же как самого себя – на какой-нибудь чиновничьей должности. Но дух авантюризма вовсе не исключает любви к собственной стране и веры в ее идеалы, а чаще и наоборот. Немецкий национал-социализм, в отличие от британского фашизма, имеет глубокие психологические корни, и молодого немца, преданного рейху, нетрудно понять. Если Аллен, конечно, немец…

Рейс раскрыл досье, оставив на время собственные домыслы.

Родился в Калькутте, в семье мелкого чиновника колониальной администрации, учился в школе для детей британских подданных, получил стипендию и с отличием закончил колледж Дэвтона при Бенгальском университете, два года был вольным слушателем научного факультета. Дагерротипы из школы и колледжа подтверждали личность Аллена – заключение экспертов прилагалось. И сразу же у Рейса появился вопрос: почему мальчика не отправили учиться в Англию? Колониальные чиновники поступали со своими детьми именно так. Ответ не был очевидным, но вскоре Рейс его нашел: отец Аллена скончался, когда тому было девять лет, оставив вдове с тремя детьми только долги. Мать Аллена перебивалась случайными заработками и помощью друзей. Аллен рано начал проявлять способности к математике, а потому хлопотами коллег отца получил стипендию в колледже. Подавал документы на стипендию в несколько английских университетов, но получал отказы, до тех пор пока с помощью профессоров из Калькутты не представил в Кембридж работу по криптоанализу (не имевшую ничего общего с дешифровкой МИ5 – работа касалась какого-то индийского манускрипта) и был зачислен студентом сразу на второй курс. Рецензия на работу прилагалась к делу. Однако вся эта трогательная история была записана со слов самого Аллена, а учитывая, что Калькутта теперь находилась в руках националистов Махатмы Ганди, проверить рассказ возможным не представлялось: бенгальской агентуре МИ6 было чем заняться и без изучения биографии собственного кодера.

Некоторые косвенные подтверждения имелись в деле: отказы в стипендии из пяти университетов, открытки, которые время от времени приходили из Калькутты от матери и братьев, квитанции за регулярно отправляемые туда деньги (Аллен посылал матери треть своего годового дохода, и делал это довольно аккуратно). Но и ребенку было ясно, что внешней разведке рейха ничего не стоит ни отправка открыток, ни тем более получение денег – учитывая пронемецкие настроения в Бенгалии. Пожалуй, только один факт был установлен достоверно: в колониальной администрации действительно служил некто Бенджамин Аллен, который в означенный год скончался от малярии. Никаких сведений о его жене и детях получить не удалось. Единственным его родственником в Англии был младший брат, погибший на войне. Если бы полковнику потребовалось внедрить агента в Сикрет Сервис, он бы нашел именно такого человека. И… история жизни Аллена гораздо более напоминала легенду разведчика-нелегала, нежели завербованного агента.

Даже если бы Рейс инспирировал проверку в Калькутте, то все равно узнал бы лишь то, что требовалось Аллену: националисты Ганди получали оружие из рук кайзера и вряд ли отказали бы немцам в такой малости, как подтверждение легенды их шпиона.

Проверки Аллена прекратились после раскрытия им шифрограмм немецкого командования воздушного флота, сделанных при помощи новейшей шифровальной машины рейха. Мистер Си, одержавший такую существенную победу в борьбе с директором Бейнсом, трубил о ней довольно громко, и в результате Аллен получил личное рыцарство из рук короля. Скорей всего, это тоже случилось с подачи мистера Си – эдакая шутка с подтекстом: Бейнс так и не удостоился стать рыцарем, хотя давно и с нетерпением этого ждал.

Ни доказать, ни опровергнуть тот факт, что Аллен – внедренный немецкий агент, досье не позволяло. Кроме его дружбы с семьей Кинг, зацепиться было не за что. И полковник не сомневался: если спросить об этом самого Аллена, он ответит, где и когда подружился с Эрни Кингом. Он не имел никаких дел с БСФ и не раз позволял себе негативные высказывания в их адрес (за что однажды был серьезно избит отрядом чернорубашечников, после чего свел дружбу с докерами-коммунистами).

Круг друзей и знакомых Аллена был чрезвычайно широк. Он любил выпить и покуролесить и делал это в самых неожиданных местах, пользовался успехом у женщин, ездил на моноциклете, посещал театры и мюзик-холлы, бывал как в музеях, так и в домах терпимости, играл на скачках, был членом клуба игроков в бридж, но не брезговал и покером (с гораздо меньшим успехом), редко, но все же покуривал травку, а также много читал – отнюдь не беллетристику, в основном немецких философов и психологов (кстати, на языке оригинала). Не посещал дансингов, оперы, светских приемов.

Кроме Кингов, с Германией Аллена связывала еще одна, но чересчур тоненькая ниточка: он состоял в любовной связи с некоей Салли Боулз, певичкой из кабаре, американкой. Мисс Боулз (настоящее имя Сара Джексон-Боулз) прожила в Германии около двух лет, где регулярно встречалась с Максимилианом фон Хёйне (хорошо известным английской контрразведке).

«Я – Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: для судов в квадратах 14, 15, 19 результат гидролокационных сигналов, присланных соответственно 21-го, 23-го и 24 сентября этого года: 424, 847, 341, 51, 892, 24…»

Мирная рыбопромысловая база русских в нейтральных водах Северного моря вместо радиотелеграфа использовала прямую передачу информации в свои загадочные шлемофоны Барченко, не опасаясь расшифровки некоторых сообщений: «До окончания операции „Резон“ переговоры Берлин–Лондон не возобновятся. Со стороны немцев операцию держит на контроле фон Риббентроп, информация идет через У. Симпсон».

Распрощавшись с мистером Си и немного поползав по автоматонам Скотланд-Ярда (от имени своей аналитической малышки), Тони поехал к Кейт – ему совсем не понравилось настроение, в котором они с Кирой ее оставили. Не успел: когда он останавливал байк, над домом, отчаливая, уже размахивала крыльями авиетка скорой помощи. Признаться, Тони на миг подумал о Кейт плохо, но собравшиеся соседки сообщили ему, что у нее попросту начались преждевременные роды. И, конечно, это не очень хорошо, но до срока оставалось не много времени, а потому ребеночек должен родиться здоровым. Они же отговаривали Тони немедленно ехать в больницу – вряд ли он чем-нибудь ей поможет.

Кейт – умная девочка, она все сделает правильно. И незачем волноваться: чему быть, того не миновать. Однако Тони имел самые мрачные представления о процессе рождения детей: для него с самых ранних лет роды означали ужасные и нескончаемые крики за стеной, которые далеко не каждый раз вели к торжествующему плачу младенца. И весь его последующий опыт не противоречил детским воспоминаниям.

Он все равно поехал в больницу – не помогать Кейт, конечно, а потому что счет ей выставил Лондонский госпиталь и именно там, в отделении акушерства, работал доктор Джефферс.

Тони долго плутал по обширной территории госпиталя, прежде чем отыскал родильное отделение – в глубине больничного парка, в стоящем на отлете трехэтажном здании, на крыше которого толпились авиетки скорой помощи.

Лондонский госпиталь никогда не считался фешенебельной больницей и рассчитан был на жителей Ист-Энда со скромными доходами, а потому и порядки там установились довольно либеральные: никто не препятствовал посетителям, навещавшим пациентов, и никто особенно не присматривался, что надето у них на ногах, хотя в вестибюле и висело объявление о часах для посещения и необходимости иметь сменную обувь.

Тони прошел к стойке справочного бюро мимо троих или четверых кандидатов в отцы, где без труда выяснил, что Кейтлин Кинг поступила в госпиталь совсем недавно, роды уже начались, протекают без осложнений, но сколько времени они продлятся, знает только Господь Бог. На вопросы отвечала милая молоденькая девушка, и Тони не сомневался, что сидеть целый день молча ей довольно скучно. Он осведомился, какой врач принимает роды, а потом невзначай заметил:

– Я слышал, что доктор Джефферс – один из лучших врачей…

– Как, сэр? Вы не знаете? Об этом писали все газеты! – Девушка за стойкой драматически закатила глаза. – Его же убили позапрошлой ночью! Джон Паяльная Лампа!

Она вкратце поведала историю убийства на Уайтчепел-роуд и добавила к ней некоторые ужасные подробности (о которых в газетах ни слова не говорилось) – по всей видимости, от себя.

Ее рассказ несколько раз прерывался телеграфными запросами, на которые она отвечала быстро и без запинки: или сообщала рост, вес и пол родившегося ребенка, или передавала, как протекают роды.

– Доктор Джефферс брался только за трудные случаи, обычные его не интересовали. А Алиса Лейбер была его знакомой, потому он за нее и взялся. Она ужасно боялась рожать и все твердила, что во время родов непременно умрет. Ну такое бывает с богатыми леди, они, знаете, очень мнительные. Хотя я думаю, ей просто хотелось, чтобы вокруг нее побегали. Так представьте себе, она собиралась бросить ребенка! Якобы он причинил ей столько страданий, а потому она не желает его знать! Ну, такое тоже случается, называется… как же это называется… нет, не помню, но все равно, – в общем, у Алисы Лейбер было это самое расстройство. Ее муж, конечно, не позволил отдать ребеночка в приют, забрал домой и его, и супругу.

Снова заработал телеграф, и пока девушка отвечала, Тони заметил возле лестницы немолодого доктора с механистической левой рукой, который, как показалось, присматривался к Тони и прислушивался. Однако не этот факт обращал на себя внимание, и никто из окружавших доктора людей, скорей всего, не догадывался об этом – в больницах Лондона практикует немало бывших военных врачей, – но Тони сразу, безошибочно узнал в нем одного из тех, первых, не граждан еще, но… людей с альтернативным способом жизнедеятельности: универсальный солдат, супероружие Великой Британии. Ветеран.

Его лицо было смутно знакомым, но Тони совершенно точно не встречался с ним раньше. Доктор не имел волос, бровей и ресниц, но обладал пышными рыжими усами, наверняка приклеенными (и этот факт роднил его с агентом Маклином). Но в отличие от Маклина, у доктора отсутствовала мимика – признак, по которому Тони и определил, кто перед ним.

Пожалуй, трудно было вообразить более разительное противоречие: идеальный убийца – и вдруг врач, человек, спасающий жизни, да еще и в родильном отделении… И этот идеальный убийца, ветеран, явно интересовался Тони. Хотя Тони посмотрел на него мельком, сквозь ресницы, от доктора это не ускользнуло: он потихоньку, бочком скрылся из дверного проема.

Девушка тем временем отстучала ответ и продолжила:

– Нет, ну одно дело когда какая-нибудь школьница залетает, простите, от своего непутевого дружка, а потом родители гонят ее из дому, – тогда еще можно понять. Или когда бедняжке надо самой зарабатывать и прокормить дитя она просто не в состоянии. Но тут-то, подумайте, какая придурь! У нее и муж, и собственный дом, и денег куры не клюют, а она туда же – бросить ребенка! Ой… – Девушка осеклась. – Что это я… О мертвых так, наверное, говорить нехорошо… Но мы тогда все сильно возмущались, переживали за ребеночка! Бедняжка родился таким здоровеньким, таким хорошеньким – махонькие детки, знаете, редко бывают хорошенькие. А у него были даже два зубика передних, это тоже редко случается, даже очень. Так вот, представьте себе, каково малышечке без материнской любви и ласки? Ой… Ой, мамочка моя, ведь Паяльная Лампа, он же и ребеночка… ребеночка тоже убил…

Девушка прикрыла рот рукой, и на глазах ее выступили непритворные слезы. Неисповедимы пути женской мысли – и в одном доктор Фрейд был, пожалуй, прав: мысль более плод желания, нежели логического размышления. Только человеческие желания Фрейд представлял как-то уж слишком плотски. Куда, например, он отнес бы нехитрое счастье от обладания сенсацией, сплетней или новым анекдотом?

А ведь Тони не задал девушке ни единого вопроса… И чтобы его внимание не показалось никому слишком странным, Тони расспросил, выдержав положенную паузу, что позволено положить в передачу роженице и что женщинам наиболее в это время полезно. Ответ был пространным, и пока девушка разъясняла сложнейшие подробности рациона кормящих матерей, к справочному подошла пожилая санитарка, чтобы передать записанные на листке сведения о роженицах.

Девушка пробежала по листку взглядом.

– Мистер Перкс! Кто тут мистер Уильям Перкс? У вас мальчик, семь фунтов двенадцать унций.

С места вскочил приземистый строитель, давно мявший кепку в руках.

– О, Молли, наконец-то! Парень, вы слыхали? Парень! – Он скрутил кепку в руках еще круче.

– Я вас поздравляю, мистер Перкс. – Девушка радостно улыбнулась. – Вот увидите, он станет богатым и знаменитым.

– Вы так думаете? В самом деле? – Строитель почесал в затылке.

Тони показалось, что он размышляет, не выпить ли по этому поводу.

– Конечно. – Девушка улыбнулась еще шире.

– Виданное ли дело, чтобы сын каменщика стал богатым и знаменитым… – задумчиво пробормотал Перкс, направляясь к выходу, – все же решил выпить.

А девушка, сделав пометки у себя в журнале, вновь повернулась к Тони и продолжила посвящать его в таинства питания молодых матерей. Тогда-то он и увидел двоих «в штатском», скорыми шагами прошедших через вестибюль. Он встречал обоих в Темз-хаус, у него была отличная память на лица, но серые галстуки с красными ромбиками выдавали их место работы гораздо верней. Один из них скользнул взглядом по лицу Тони, но и только, – а ведь наверняка узнал. Впрочем, они всего лишь раз или два случайно сталкивались в коридорах МИ5, не более…

Мало было доктора-ветерана… Ничего, Кейт – умная девочка, она все сделает как надо… От воспоминаний о нескончаемых криках за стеной по спине прошла дрожь.

Насчет Перкса Тони немного ошибся – тот, постояв немного у выхода в парк, вернулся в вестибюль, походил немного возле справочного бюро и, собравшись с мыслями, спросил:

– А… А вот вы сказали: богатым и знаменитым. А вот он мог бы стать банкиром, например?

– Ну почему же обязательно банкиром? – Девушка улыбнулась ему без тени иронии. – Может быть, он станет знаменитым дагеррографом. Или музыкантом.

– Музыкантом?.. – помрачнел Перкс. – Много ли проку в том, чтобы быть музыкантом…

– Тогда он непременно станет банкиром, – тут же поправилась она. – Вы уже придумали мальчику имя?

– Молли хочет Уильяма. А я думал назвать парня Джорджем. Ведь это хорошее имя для парня, правда? Но, сдается мне, Молли не согласится…

– Пусть «Джордж» будет его вторым именем. – Девушка пожала плечами, столь просто с ее точки зрения разрешалась проблема. – Уильям Джордж Перкс3.

– Для банкира звучит неплохо, – мурлыкнул каменщик, прищелкнул пальцами и решительно направился к выходу.

Тони решил, что она просто чудо.

– Ох, простите, сэр. – Девушка снова повернулась к нему. – Вот там на стенке висит список продуктов, что можно и что нельзя. Запишите потом, чтобы не забыть.

– Да-да, я запишу, – пробормотал Тони и задал вопрос, который волновал его гораздо сильней: – Скажите, а ей дадут закись азота?

– Это по обстоятельствам и по желанию. – Девушка с готовностью подхватила новую тему. – Многие отказываются, знаете, считают, что это повредит ребеночку, или по религиозным соображениям, или из-за денег. Вы не переживайте, ваша жена молодая и здоровая женщина, ребеночек лежит правильно, все должно пройти хорошо.

– Нет-нет, миссис Кинг не моя жена… – пробормотал Тони – ему никого не хотелось вводить в заблуждение. И, наверное, Кейт испугается, если до нее дойдет слух о муже, который ждет окончания родов в вестибюле. – Она жена моего друга, он погиб…

Девушка оказалась сообразительней, чем он думал.

– Пресвятая Богородица… – выдохнула она и сунулась в газету. – Миссис Эрнст Кинг! Не может быть… Как тесен, оказывается, мир!

– Ну, не мир, а, скорей, Ист-Энд… – пробормотал Тони, который только что делал вид, будто ничего не знает о смерти доктора Джефферса. – Скажите, а от закиси азота не случается помрачений ума или еще чего-нибудь такого?

– О, сэр, простите, но ум в этом деле совершенно не требуется.

Тони оставил ей денег и номер своего домашнего телеграфа, чтобы она сообщила, чем закончатся роды. И когда выходил из вестибюля, слышал, как бойко она кому-то отстукивает: «Бэт, представь себе, у нас сейчас тут рожает жена того самого Эрни Кинга, который…» Эту маленькую слабость он ей простил.

Из прислуги супруги Лейбер держали только кухарку, горничная приходила три раза в неделю. Это, а также адреса, по которым можно найти обеих, Тони благополучно вытащил из полицейских автоматонов. Горничная жила неподалеку, а вот кухарка, потерявшая не только место, но и комнату, на время перебралась к сестре в Аскот.

По-видимому, Алиса Лейбер не доверяла своему мужу: горничной у нее была девушка из квартала моро, юная, неопытная и трудолюбивая Флаффи-Кун из барсучьей породы. По четвергам в первой половине дня она убирала в одном доме, после ленча – в другом, и Тони поймал ее в перерыве. Вообще-то его опыт общения с моро был весьма небогат, он просто остановился перед ней на улице и сказал:

– Здравствуйте, мисс Флаффи.

– Здравствуйте, сэр! – Она расплылась в широкой глупой улыбке, обрадовавшись встрече. Моро должны были неизменно улыбаться людям, и это «должны» они обычно понимали бесхитростно: раз улыбаться, значит радоваться. Собака не умеет вилять хвостом неискренне…

– Мисс Флаффи, вы любите мороженое?

– Да, сэр! – Она улыбнулась еще шире, ее маленькие, близко посаженные глазки превратились в милые щелочки.

– Пойдемте, я угощу вас мороженым, а вы мне за это кое-что расскажете.

– Хорошо, сэр!

Что бы там ни было, а моро сохраняли некоторое сходство с животными: фигура Флаффи расширялась книзу, она немного косолапила и при ходьбе переваливалась с боку на бок. Ну точно барсучиха, вставшая на задние лапы.

Тони собирался посидеть в маленькой кофейне, где частенько бывал с Кирой, но Флаффи остановилась на пороге:

– Мне сюда нельзя, сэр… – В глазах ее застыло неразрешимое противоречие: с одной стороны, гомогосподин велел идти с ним, а с другой – эта кофейня не предназначалась для таких, как она.

Искать местечко, где «гомогосподин» может поговорить с моро, не хотелось. Тем более что в кофейне было пусто.

– Со мной можно, – кивнул ей Тони.

Хозяин кофейни выкатился им навстречу.

– Нет-нет-нет! Никаких моро! Это приличное заведение, мистер Аллен!

Тони попытался сунуть ему шиллинг, но хозяин еще отчаянней замотал головой.

– Нет, нет и нет! Вы хотите, чтобы тут потом воняло барсуками?

– Не говорите глупости, – проворчал Тони и заменил шиллинг на полкроны. – Девушка прелестно пахнет моющими средствами, а вовсе не барсуками.

Полкроны хозяин взял, но все равно продолжал ворчать:

– Мистер Аллен, никто еще полгода не сядет на стул, где сидела моро… Вы хотите меня разорить…

– А вы не рассказывайте никому, что здесь сидела моро, и не будет никаких проблем.

Тони провел ее в дальний угол, где было поменьше света, и галантно отодвинул стул.

– Садитесь, мисс Флаффи, – кивнул он, а потом устроился напротив нее, так, чтобы видеть входную дверь. – Что бы вы хотели кроме мороженого?

Она растерянно захлопала глазками и облизнулась.

– Я не знаю, сэр… Может быть, морковную похлебку?..

– Сомневаюсь, что здесь подают морковную похлебку, – пробормотал Тони, припоминая, что вроде бы моро нельзя есть мяса. – Хотите омлет?

Она захлопала глазами еще быстрей и закивала часто и неуверенно. До чего же беззащитное и доверчивое существо… «Гомогосподин» позвал – и она пошла, ни о чем не спрашивая и ничего не опасаясь!

Хозяин был уже тут как тут, однако подозрительно принюхивался.

– Омлет с луком и сыром, тосты с джемом, ванильное мороженое и чай с молоком. Девушке. А мне двойной и очень крепкий кофе. Без сахара и без молока.

За столиком Тони быстро потянуло в сон, и он закурил, чтобы не клевать носом, – хозяин немедленно поставил перед ним пепельницу.

– Мисс Флаффи, вы приходили убирать в доме Лейберов, правильно?

– Да, сэр! – с готовностью ответила она.

– Расскажите мне, что вы о них думаете.

Наверное, вопросы стоило формулировать четче – на лице Флаффи появилась растерянность и напряженная работа мысли.

– Они были добры ко мне, сэр… – робко сказала она.

– А ничего странного вы не замечали?

– Нет, сэр.

Да, в госпитале получалось лучше и само собой…

– Они держали какое-нибудь домашнее животное? Собаку или кошку?

– Нет, сэр. Пока не появился маленький мастер, они держали канарейку, но потом ее отдали.

– А вообще, они любили животных? – спросил Тони и прикусил язык, – наверное, вопрос был бестактным по отношению к Флаффи-Кун.

– Я не знаю, сэр. У них не было животных, кроме канарейки, но маленький мастер был им все-таки важней, ведь она мешала ему спать.

Если они избавились от безобидной птички, то вряд ли оставили бы при младенце огромную крысу…

Следующий вопрос Тони задал, чтобы загладить бестактность. Ну и по итогам беседы с девушкой в родильном отделении.

– Скажите, а миссис Лейбер любила своего ребенка?

– Нет, сэр, – просто ответила Флаффи, будто это само собой разумелось.

– И это не показалось вам странным?

– Я не знаю, сэр. Мистрис боялась маленького мастера.

– Боялась? – удивился Тони. – Она говорила, что боится ребенка?

– Нет, сэр. Но страх всегда видно и слышно. А еще страх пахнет.

Ну да. Звериное чутье – та же интуиция, да еще и не ослепленная логикой. И наверное, надо использовать именно это чутье. Знать бы еще, о чем спросить! Чем черт не шутит, может, Алиса Лейбер искала способ избавиться от ребенка и нашла – в Звереныше?

– А почему она его боялась, мисс Флаффи?

– Маленький мастер чуть не убил ее, сэр.

Ну да, конечно… Трудные роды… Но трудные роды – явление вовсе не редкое. Тони опять подумал о Кейт и тряхнул головой, чтобы не отвлекаться.

Подозрение, которое вдруг закралось ему в голову, никак нельзя было считать логичным.

– Скажите, а вы сами как считаете, ей стоило бояться ребенка? – спросил он неуверенно.

– Я не знаю, сэр. Ведь она была его матерью…

Наверное, у моро материнский инстинкт выражен ярче, чем у людей. Или нет? Люди считают, что мать должна любить свое дитя, и не допускают отклонений. А вот кошка запросто съест своих котят, если сочтет нужным…

Тони подумал и переформулировал вопрос:

– А вы не боялись ее ребенка?

– Нет, сэр. Я даже гуляла с ним однажды, меня попросил мастер Дэвид.

– А это было рискованно?

Что-то в ее ответах настораживало. Или Тони пытался найти в них подтверждение своей нелогичной догадке?

– Вовсе нет, сэр. Маленький мастер любил, когда ему поют песенки, он так смешно открывал ротик и глазки, будто от изумления. И слушал так внимательно! А потом засыпал, конечно.

– А вы умеете петь песенки, мисс Флаффи? – удивился Тони.

– Да, сэр! – радостно воскликнула она (видимо, эта способность для нее много значила). – Меня научила миссис Литтл. Еще я пела маленькому мастеру, когда убирала в детской.

Миссис Мортимер Литтл, урожденная Уотсон, бездетная вдова, как следовало из материалов Скотланд-Ярда, была кухаркой семьи Лейбер.

– Мистрис никогда не пела маленькому мастеру, – продолжила Флаффи. – Она его не любила. И, мне так кажется, сэр, маленький мастер тоже ее не любил. Не подумайте, сэр, она не жаловалась, мистрис не была капризной или злой. Однажды маленький мастер укусил ее грудь до крови, так она даже не закричала, не бросила его кормить, только заплакала и потом попросила миссис Литтл принести карболку. Она была очень несчастна, сэр, все время плакала и часто болела. По-настоящему болела, а вовсе не притворялась, как капризные леди.

– А мистер Дэвид? Он не боялся ребенка?

– Нет, сэр. Мастер Дэвид очень любил маленького мастера, играл с ним, когда не видит мистрис. Но я встречалась с ним редко, он же ходил на службу. А еще он часто уезжал.

По данным Скотланд-Ярда, Дэвид Лейбер недавно получил место в американской юридической компании – в лондонском ее офисе, разумеется.

Хозяин поставил перед Флаффи горячий омлет, от его чу́дного запаха захотелось есть, однако с ленчем стоило повременить – после еды будет не справиться со сном.

Флаффи не умела пользоваться ножом и вилкой, ее немыслимые ухищрения избавили Тони от аппетита, и он велел дать ей десертную ложку – дело сразу пошло на лад. Она ела торопливо, оглядываясь по сторонам, – ни дать ни взять зверушка, у которой в любую секунду могут отобрать лакомство.

– А миссис Литтл? У нее не было домашних животных? Кошки или собачки? – спросил Тони, когда с омлетом было покончено и Флаффи принялась намазывать тосты джемом – это у нее получалось неплохо.

Именно в эту минуту дверь в кофейню широко распахнулась и внутрь уверенно протопали трое ребят в черном, с молниями на рукавах. Скорей всего, уверенными они только прикидывались, им было лет по семнадцать-восемнадцать – щенки, вообразившие себя псами. Тони осекся на этой мысли: ему едва исполнилось четырнадцать, когда он перестал чувствовать себя щенком. И, надо сказать, не без оснований – улица учила не столько жить, сколько выживать, и у щенка шансов выжить было меньше.

Вошедшие не производили впечатления опытных бойцов, гонор их подкреплялся лишь политическими убеждениями и, как следствие, ощущением высшей правоты. Они огляделись по сторонам и, конечно, заметили Флаффи – имели наметанный глаз.

Один нарочито принюхался и повернулся к товарищу:

– Тебе не кажется, что здесь воняет барсуками?

– Не уверен. Может, барсуками, а может, и свиньями.

Флаффи не обиделась, лишь испугалась: втянула голову в плечи, ссутулилась, сжалась, будто в самом деле надеялась стать маленькой и незаметной.

Глаза хозяина забегали по сторонам – Тони был его постоянным (и выгодным) клиентом, а вошедшие при желании могли нанести его кофейне серьезный урон, который ну никак не покрывался одним, пусть и очень выгодным, посетителем. Да и симпатии к Флаффи хозяин, похоже, вовсе не испытывал. А вызови он полицию – и молодчики вернутся в другое, более подходящее, время, и не одни, а с единомышленниками.

– Я говорил мистеру Аллену… – пробормотал хозяин заискивающе.

– Да-да, ребята, – кивнул Тони со своего места (не хотелось платить за будущий разгром кофейни). – Все претензии ко мне. Я их внимательно выслушаю.

Молодые фашисты переглянулись, и лидер троицы широким решительным шагом направился к столику со словами:

– Так это ты притащил сюда вонючую барсучиху?

Тони на всякий случай поднялся – все же Флаффи сидела ближе к двери, а молодчики не были джентльменами.

– Я привел сюда не вонючую барсучиху, а юную морогражданку. И, насколько мне известно, закон о сегрегации морограждан в общественных местах был отклонен парламентом. Вы что-нибудь об этом слышали?

Как назло, ушиб на ноге болел сильней всего, если резко подняться, и хромота Тони в таких случаях бросалась в глаза.

– Плевать я хотел на парламент, – ответил молодчик, подходя к Тони вплотную. – Мы сами наводим порядок на улицах.

За лидером пристроились и двое других.

– Так может, тебе пора на улицу? Наводить порядок? – осклабился Тони.

Молодчик нагнулся и повел носом.

– Ба, ребята, да от него тоже воняет барсуком. Он, наверное, сношается с этой барсучихой.

– Потому что ему больше никто не дает! – загоготал один из его однопартийцев.

Лидер троицы не стал смеяться, наоборот, насупил брови и покачал головой.

– Это же нарушение расовой гигиены. Это мерзость и грязь. Неужели мы должны смотреть на эту мерзость и мириться с нею?

Он, наверное, думал, что трое на одного – вполне выигрышная позиция.

– А вас кто-то приглашал посмотреть на эту мерзость? – поинтересовался Тони. – Когда я сношаюсь с барсучихами, мне ни помощники, ни советчики не требуются, я и сам отлично справляюсь. Так что расслабьтесь: вам не придется ни смотреть на эту мерзость, ни мириться с ней.

– Ты грязный недоносок! – взвился молодой фашист, обиженный тем, что его не испугались. – Ты сам, небось, мертвяк или ирландец!

– А может, я еврей? – вкрадчиво спросил Тони – вообще-то его «нордической» внешности могли позавидовать как лидеры кайзеровского рейха, ею в большинстве не отличавшиеся, так и сам сэр Освальд.

– Или коммунист! – сквозь зубы процедил молодчик, сузив глаза. – Ты знаешь, что мы делаем с коммунистами?

– Наверное, за неимением собственного Бухенвальда, сжигаете их в Пекле. Или просто морду бьете?

– Мы их ставим на ножи! – гордо и устрашающе выдал юноша.

Тони постарался не рассмеяться, но, видимо, попытка была неудачной, потому что молодой фашист решил наконец достать свой главный козырь – большой охотничий нож, наверняка тайком взятый у отца. Держать его в руках бедолага не умел, но попробовал изобразить им какие-то грозные движения, и Тони решил, что играть с острыми предметами пареньку пока рановато.

– Ну что? – с кривой улыбкой гангстера спросил молодой фашист. – Припух?

Конечно, можно было развлечься еще немного, но Тони боялся, что дурачок в самом деле кого-нибудь порежет – самого себя в первую очередь, – а расхлебывать кашу придется хозяину заведения.

– Ах ты сявка… – вздохнул Тони и коротким ударом выбил нож из рук молодчика: нож несколько раз перевернулся в воздухе и красиво воткнулся в мишень для игры в дартс, парень завыл и согнулся, зажимая запястье между коленей.

Тони глянул на мишень, на которую с открытыми ртами уставились двое безоружных фашистов. Вообще-то с мишенью получилось случайно, но весьма удачно…

– Тридцать очков. По-моему, неплохо. Как вы считаете, ребята?

Надо отдать им должное, они не испугались. Они восхитились. Молодых и пылких всегда восхищает сила, и, собственно, им почти без разницы, какую идею отстаивать при помощи силы. Молодые коммунисты любили наподдать молодым фашистам, молодые фашисты – молодым коммунистам… Главное – наподдать, а кому и за что – это просто оправдания.

Пострадавшему хватило ума не лезть в бутылку, несмотря на существенный урон, нанесенный его позиции лидера. Тони спокойно вернулся за столик, а трое идейных борцов за дело сэра Освальда убрались восвояси (двое из них, уходя, бросали на Тони восторженные взгляды). Хозяин тоже остался доволен.

Трое щенков – это не отряд из тридцати человек… Или как это у них называется? Взвод?

– Простите, мисс Флаффи, – сказал Тони, усаживаясь на место, – я не хотел вас оскорбить, я просто шутил.

– Нет-нет, сэр! Я на вас не оскорбляюсь. Я даже наоборот… – забормотала она, продолжая сутулиться и прятать голову в плечи.

– Ешьте спокойно, вас никто не обидит.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Миссис Литтл не имела собственных домашних питомцев и не боялась младенца, она пела ему песенки. Ни о каких бродячих животных в доме не говорили, Лейберы не подкармливали ни кошек, ни голубей; хозяйка дома не опасалась ни мышей, ни крыс, и в доме они не водились.

Больше ничего существенного Тони выяснить не сумел – просто не знал, о чем и как правильно спросить мисс Флаффи. А потому, прощаясь, поинтересовался, нельзя ли будет встретиться с ней еще раз. И, разумеется, получил самое искреннее согласие.

– Мисс Флаффи, – вздохнул Тони напоследок. – Вы понимаете, что далеко не каждого человека на улице нужно слушаться?

– Да, сэр! – широко улыбнулась она.

– Тогда скажите, почему вы послушались меня? Ведь так любой может заманить вас в ловушку, обидеть, опозорить, даже убить…

– Нет, сэр. Вы же добрый человек, сразу понятно. А злой человек – это тоже понятно. От него… иначе пахнет.

– Я надеюсь, ваше чутье никогда вас не обманет… – пробормотал Тони, вовсе не уверенный в том, что это так.

Конечно, жаль было уезжать с Уайтчепела, не повидавшись с Кирой, и пришлось напомнить себе, что Кира – это блажь. Не брать же ее на встречу с миссис Литтл – женщина средних лет и строгих правил не оценит ни брюк, ни шарфика из медных колечек, ни гогглов, ни распущенных волос.

Катиться в Аскот пришлось долго, и Тони в который раз подумал, что прямая дорога не всегда самая короткая, особенно для парня без тормозов. Он редко ездил по центру Лондона, тем более днем, и снова убедился, что ни сапвей, ни скоростные авиетки, ни аэропилы не спасают от избытка паромобилей на узких улицах, а семафоры на оживленных перекрестках делают широкие улицы непреодолимыми для байка: Тони дважды сумел остановиться на запрещающий семафорный сигнал, но в большинстве случаев проскакивал перекрестки под заливистые трели регулировщиков, и не без риска для жизни. Это, конечно, бодрило – по меньшей мере неплохо разогнало сон, – но, выбравшись в пригород, Тони заметил, что у него трясутся руки и колени, а рубаха между лопаток намокла и прилипла к спине.

Приближаясь к маленькому домику с крошечным палисадником, он думал, что обидней всего было бы не застать миссис Литтл дома. Однако, на его счастье, хозяйка, открывшая двери, тут же позвала свою сестру.

Тони почему-то представлял миссис Литтл пожилой и полной, но к нему вышла моложавая и стройная женщина весьма приятной наружности, пусть и в скромном домашнем платье.

– Здравствуйте, вы из агентства? – спросила она с улыбкой.

Он старался не врать без необходимости и считал это полезной привычкой, а потому покачал головой.

– Я хотел поговорить с вами о супругах Лейбер. Если вы не возражаете, конечно.

Она остолбенела. Захлопала глазами. Отступила на шаг. Удивилась? Не только – миссис Литтл испугалась.

– А… позвольте… На каком основании?.. Вы полицейский?

– Нет, – честно ответил Тони.

– Извините, молодой человек, но я не могу обсуждать с посторонними личную жизнь своих хозяев, пусть и бывших. Тем более с газетчиками.

И, в общем-то, ее ответ был вполне логичным, если бы не фальшь в голосе и не испуг на лице. И тогда Тони соврал.

– Я работаю в банке Ллойда. На счету Дэвида Лейбера осталась существенная сумма, и мне поручено отыскать его наследников. К вам разве не обращались из страховой компании? Насколько мне известно, у них та же проблема.

Вместо того чтобы расслабиться, миссис Литтл напряглась еще сильней и теперь смотрела на Тони с нескрываемым подозрением, будто он сказал несусветную чушь, чем выдал себя с головой. Между тем Дэвид Лейбер был вовсе не беден и наверняка имел деньги на банковском счете, а дом Лейберов был застрахован на полную его стоимость.

– Меня предупреждали… – то ли всхлипнула, то ли вздохнула миссис Литтл. – Лучше уходите, сэр. Я очень вас прошу: уходите.

На ее лице напряженная работа мысли постепенно сменялась полным отчаянием.

– Вы боитесь Джона Паяльную Лампу? – доверительно спросил Тони.

– Оставьте меня в покое, я ничего не боюсь! – чуть не выкрикнула она. – Уходите, слышите? Я ничего не знаю! И не собираюсь с вами разговаривать!

Если бы дверь открывалась внутрь, она бы точно захлопнула ее у Тони перед носом… И он отступил на шаг, чтобы позволить ей это сделать. Хлопать дверью миссис Литтл не стала, холодно попрощалась, прикрыла дверь потихоньку – Тони расслышал торопливые удаляющиеся шаги и прорвавшиеся наружу рыдания.

Кухарка Лейберов знала и понимала гораздо больше, чем наивная мисс Флаффи, – и не о преступлении Джона Паяльной Лампы, а о том, почему это преступление произошло. Возможно, ей в самом деле было чего опасаться. «Меня предупреждали»… Не пугали, не угрожали – предупреждали. Джон Паяльная Лампа пришел к Лейберам в тот день, когда у прислуги был выходной, как поступал и в предыдущих случаях. Если он считал, что кухарка слишком много знает, почему выбрал именно этот день? Предыдущие убийства исключали совпадение.

МИ5 тратит сумасшедшие деньги на то, чтобы информация о Потрошителе оставалась слухами и домыслами… И если миссис Литтл сообщит прессе о связи между преступлением на Уайтчепел-роуд и Потрошителем, вряд ли это понравится Секьюрити Сервис. Впрочем, солидные газеты этого просто не опубликуют, а желтым листкам никто не поверит. Выходит, у МИ5 нет никаких причин убивать кухарку. Но и болтать ей тоже никто не позволит – убивать необязательно, довольно припугнуть.

Почему слова о банке Ллойда она посчитала откровенной ложью? Потому что Тони не похож на служащего банка? Скорей всего. Его внешний вид пристал газетчику, а не «белому воротничку». И все же оставалось сомнение: она обратилась к Тони «сэр» – не сочла его ровней себе, а прислуга обычно тонко чувствует, кто к какому социальному слою принадлежит. Интуитивно.

Тони с большим удовольствием поехал бы из Аскота домой – кружным путем, – но ему надо было в Сохо.

Повсюду: на улицах, в ресторанах, в театрах, в вагонах сапвея, на вокзалах – появлялся этот маленький, черномазый, хромой отставной лейтенант, странно болтливый, растрепанный и не особенно трезвый – настоящий тип госпитальной, военно-канцелярской или интендантской крысы. Он являлся также по нескольку раз в Темз-хаус, в комитет Ветеранов, в полицейские участки, в комендатуру, в Адмиралтейство и еще в десятки присутственных мест и управлений, раздражая служащих своими бестолковыми жалобами и претензиями, своим унизительным попрошайничеством, армейской грубостью и крикливым патриотизмом.

Время от времени отставной лейтенант из разных почтовых отделений посылал телеграммы в Гонконг, где служил пятнадцать лет назад и был ранен, и все эти телеграммы выражали глубокую заботливость о каком-то тяжело больном ребенке, вероятно, очень близком сердцу отставного лейтенанта по имени Бэ́зил Фи́шмангер.

К пяти вечера из Лондонского госпиталя полковнику Рейсу пришло сообщение, полностью подтвердившее его предположение, а к шести явились и агенты с подробным докладом.

Кейтлин Кинг была немкой. Скорей всего, уроженкой Кенигсберга – один из агентов был лингвистом, специализирующимся на немецких диалектах, и его мнение полностью подтверждало присланные из Берлина сведения. Ничего нового полковник для себя не открыл. Однако в докладе была информация поинтересней: вместо акушерки в помощь врачу госпиталь выделил пожилого доктора, никогда не состоявшего в его штате. И фамилии этого доктора агенты почему-то так и не узнали. Да, Секьюрити Сервис просил неболтливую акушерку, которая не станет распускать по госпиталю сплетни, но не имел в виду дипломированного врача общей практики на заслуженном отдыхе. Полковник подозревал, что доктора к миссис Кинг приставил вовсе не госпиталь, а другая правительственная служба, не менее секретная, чем МИ6.

Полковнику показалось забавным, что первоначально пожилой доктор назвал миссис Кинг телеграфисткой. И конечно, агенты поинтересовались, с чего он это взял, и доктор указал на ее профессиональное заболевание – контрактуру соответствующего сустава. Эта информация тоже полковника не удивила: если внедрять агентов, то профессионалов. Можно было смело писать доклад директору Бейнсу – относительно супругов Кинг, конечно. То, что Аллен приехал в госпиталь и не скрываясь справлялся о Кейтлин Кинг, могло быть истолковано двояко: или он абсолютно чист и понятия не имеет о том, с кем имеет дело, а супруги Кинг завели знакомство с ним, рассчитывая на получение информации, или он работает вместе с ними и не догадывается, что они на крючке у МИ5. Или догадывается?

Полковник склонялся ко второму. Обнаруженный беспроводной телеграф, профессиональное заболевание миссис Кинг – весьма вероятно, что супруги Кинг лишь осуществляли связь Аллена с Берлином. А на случай их провала у немецкого агента должен быть предусмотрен запасной вариант связи. И нетрудно было догадаться, что это за вариант. Рейс усмехнулся и вызвал секретаря: пожалуй, имеет смысл в ближайшие дни присмотреть за Салли Боулз. И начать следует немедленно.

Он уже собирался отправиться домой, удовлетворенный результатами проделанной работы, когда ему сообщили еще один немаловажный факт: в МИ5 поступило сообщение от некой миссис Литтл. Полковник никогда не узнал бы об этом «сигнале», если бы один из агентов не вспомнил, что МИ5 совершенно случайно занимается еще и контрразведкой… И контрразведку интересуют люди, сующие нос в дело Звереныша.

Не было никаких сомнений, что кухарку Лейберов посетил именно Аллен, но полковник все равно отправил к ней человека с дагерротипом: хотя бы эту информацию можно подать Бейнсу как факт, а не как домысел. После встречи Аллена с кухаркой первое предположение (по которому он чист) можно было снять со счетов. Ну или перевести в наименее вероятные.

Полковник засомневался: а не рассмотреть ли третье предположение, мотивирующее поведение Аллена? Еще одно «или». И пожалуй, директору Бейнсу следует об этом «или» узнать.

Салли как всегда, появилась на сцене полуголой – для чопорной Англии, где еще десять лет назад показать щиколотки считалось верхом бесстыдства, ее сценические костюмы отличались редкой смелостью. Танец был не менее непристойным, потому публика и выла восторженно, стоило конферансье объявить ее выход.

Тони заглянул в «Кит-Кат» довольно рано – представление только начиналось – и сидел в темном углу за столиком, потягивая горький коктейль и подумывая о глотке чего-нибудь покрепче. Спать хотелось невыносимо. Салли не могла его видеть – ей в лицо светили мощные газовые лампы.

Вообще-то Тони любил девок покруглей и помягче, но эти подвязки на чулках, выставленные на всеобщее обозрение, в первый раз вскружили ему голову не хуже, чем стакан джина. А зовущие движения и теперь приводили в приподнятое настроение. Махонькая, худенькая, вовсе не красавица – Салли была непостижимо хороша именно первобытным, звериным бесстыдством. Тони не питал иллюзий, отдавая себе отчет в том, что далеко не единственный герой ее романа, но в глубине души ощущал над прочими зрителями некоторое превосходство: в отличие от них, он на Салли не только смотрел. Это заводило: сидеть, покуривать, тянуть коктейль, поглядывая на сцену, – наравне со всеми, а на самом деле ждать, когда она закончит петь для всех.

– Тонкин, привет! – пропела Салли, залетая в гримерку. – У меня сейчас еще один выход, а потом я свободна целых сорок минут. Не вздумай уйти!

Она скинула тряпочку, едва прикрывавшую ее наготу, и принялась прыгать на одной ноге, стягивая чулок. Вдвоем в гримерке они еле помещались, и Тони придержал ее под локоть.

Вблизи ее блеск не так ослеплял, как со сцены, – девушки с таким образом жизни, который вела Салли, быстро увядают. Ей было всего двадцать четыре, а выглядела она на десяток лет старше: желтые от папирос пальцы, худущие сморщенные руки, сухие узловатые мышцы, прикрытые еще не дряблой, но уже и не гладкой кожей, сетка голубых вен на голых ногах. Сценический грим на расстоянии вытянутой руки казался надетой клоунской маской.

Когда-то она мечтала стать театральной звездой и теперь время от времени со смехом говорила о собственной наивности, но Тони знал, что Салли до сих пор ходит на кастинги и просмотры – уже без особенной бравады, но с затаенной в глубине души надеждой. Она давно оставила попытки подцепить какого-нибудь режиссера и переключилась на старых сладострастных меценатов, но и тут не добилась желаемого – меценаты в лучшем случае готовы были заплатить за ужин, но не больше. Будущее Салли было ближе и страшней, чем у Киры, и она прекрасно его себе представляла. Ее неизменный оптимизм становился все более и более циничным – но не иссякал.

– Не уйдешь? Гляди, какая шляпка. Мне идет, правда? – Шляпку она надела раньше всего остального и начала натягивать белые чулки вместо снятых черных. – Можешь тут пока посидеть. Или лучше посмотри, как я буду петь, это возбуждает. Черт, мне надо хоть чуть-чуть выпить. Там под трюмо бутылка, дашь мне глоточек? Иначе я просто умру. Посмотри, швы ровно?

Салли на секунду повернулась к нему спиной, продолжая возиться с подвязками. В бутылке под трюмо был неплохой виски, но, увы, на самом дне. Она успела сделать глоток и выдохнула:

– Все, я бегу.

Из-за кулис смотреть на ее «песенку» было неинтересно, и Тони спустился в зал – чтобы заказать бутылку виски и большое пирожное с кремом.

С пирожным он угадал: вернувшись в гримерку, Салли начала именно с него, а не с выпивки. Она всегда хотела есть – жизнь ее не баловала.

– Тонкин, ты прелесть, – бормотала она с набитым ртом. – Обожаю крем. А чего ты хромаешь? Опять врезался в стенку на своем ужасном байке? Кстати, у меня есть такие сигареты! Один старый херр привез из Голландии специально для меня, представляешь? В ящике лежат, попробуй – это потрясающе.

Тони прикрыл дверь в гримерку – Салли восторженно закатила глаза.

– Мне нравится, как решительно ты это делаешь, – продолжила она, не успев проглотить. – В этом есть что-то варварское. О, я недавно читала комиксы про парня, который все детство провел с обезьянами, – это потрясающе! Он был такой огромный! Не расстраивайся, мой сладкий, ты тоже ничего… Всяко лучше того старого херра, что привез мне сигареты.

Она рассмеялась, и Тони подумал, что успеет вставить два слова в ее звонкий щебет.

– Мне надо кое-что передать Максу.

– Отлично! Мне как раз ужасно нужны деньги. Давай быстренько, пока я не доела пирожное. Или лучше сам сунь это куда-нибудь.

Тони положил рулончик с телеграфной ленточкой в ящик трюмо.

– Тонкин, признайся: ты бы не пришел, если бы не эта ерунда.

– Если бы не эта ерунда, я бы пришел завтра. И попозже вечером.

– Приходи и завтра тоже. Но ты же не уйдешь вот прямо сейчас, правда? Я думала, мы как раз успеем перепихнуться. По-моему, это потрясающе: заниматься любовью в неположенных местах и когда совершенно нет времени! Ты не находишь?

– Я только это и делаю… – проворчал Тони.

– Неправда. Месяц назад мы провалялись в постели целое воскресенье.

– Это было три месяца назад…

– Разве? Ну и пусть три месяца, какая разница?

В отличие от Киры, Салли он блажью не считал, и хотя спать с ней было вовсе необязательно, но, в общем, желательно.

Совсем холодно. Совсем-совсем. Где тепло, там видно, даже если тихо. А где не видно, там холодно. Если тепло, то может стать светло сразу. Нельзя там, где было тепло, а стало холодно и мокро. Злой мужчина ждал опять. Он пахнет неедой. Большие мужчины – страшно. Добрый мужчина тоже пах неедой, но был добрый. Хочется еды. Любой еды, белой или красной. Совсем хочется. Надо спать и нельзя спать, потому что страшно и надо тихо. Надо тепло, надо еды и надо спать. Надо где тепло и не видно. Добрых нет никого. Никого нет добрых! Надо тихо, а хочется громко. Раньше, если громко, были добрые. Только злая женщина была злая. Сейчас надо тихо, потому что добрых нет. Злая женщина, когда громко, закрыла дышать, и стало тихо. Надо дышать всегда. Если не дышать – так нельзя, нельзя! Мокро в глазах и очень хочется громко. Мокро в глазах можно, но надо тихо.

Стоило заехать на Уайтчепел-роуд, попытаться выследить Джона Паяльную Лампу, но Тони так хотел есть и спать, что отложил это на следующую ночь. Он и без того добрался до дома ближе к полуночи.

Кейт родила девочку. Роды прошли без осложнений, и мать, и ребенок здоровы – возле автоматона Тони нашел ленточку телетайпограммы от девушки из Лондонского госпиталя. Но все ли прошло так, как планировали они с Эрни? Подумалось, что доктор с механистической рукой это знает. Так же как парни из МИ5, которых Тони встретил в вестибюле родильного отделения.

Он был уверен, что уснет сразу, едва голова коснется подушки, и почти так и вышло, как вдруг в полусне перед глазами возник образ доктора с механистической рукой, его неподвижное безбровое лицо, внушающее и ужас, и любопытство. Это было похоже на толчок изнутри, от которого слетел сон, и Тони начал думать, почему лицо доктора кажется ему знакомым: это представилось вдруг важным. Он мысленно нарисовал на лице брови и ресницы и…

Старый дагерротип в старой газете. Пожелтевшая от времени бумага, предназначенная на растопку кухонной печи. Тони вырезал статью с дагером и хранил у себя в тумбочке – о знаменитом литераторе W., на весь мир прославившем своего друга-сыщика. Его «Записки» Тони перечитывал с восторгом множество раз – до того, как они попали ему в руки, он не понимал, зачем люди читают книги. Может быть, именно поэтому он поклонялся не столько главному герою «Записок», сколько их автору, совершившему столь серьезный перелом в его образовании. Тони было пятнадцать лет, он давно не чувствовал себя мальчишкой, более того – он им и не был. Он мог рассказать доктору W. о жизни гораздо больше, чем тот знал, о преступлениях и преступниках в том числе, – но истории Тони были серыми, примитивными и прозаическими, полными цинизма, крови и жестокости, потому «Записки» на их фоне выглядели захватывающими, но все же сказками. Прекрасными сказками о джентльменах викторианской Англии, где даже преступления совершались красиво и умно́ – не пьяные драки, не гоп-стоп и не разбой. Хитрые отравители, стрелки́ из духовых ружей, изощренные шантажисты – и никаких форточников, щипачей и мокрушников.

Доктор W. для всех был символом Викторианской эпохи, которая ушла безвозвратно, закончилась больше тридцати лет назад. А значит, ему теперь было далеко за восемьдесят. Однако врач, которого Тони встретил в Лондонском госпитале, выглядел лет на тридцать моложе и мало напоминал старую развалину, даже наоборот. И если доктор W. стал универсальным солдатом еще до войны, то все совпадало, только верилось в это с трудом.

Сна не осталось ни в одном глазу, и Тони сел за автоматон – поискать в справочниках, что сталось с доктором W. и где он теперь проживает. Нашел, и поразительно быстро: доктор жил в двух шагах от Пекла, возле доков – на яхте «Королева Мария», принадлежащей сэру Ш., вместе с самим сэром Ш., его секретарем, мисс Хадсон, и капитаном яхты, мистером Коулом. Тони показалось, что он попал в сказку, – только вовсе не тем путем, каким когда-то хотел в нее попасть…

Предательство проникло и в церковь – Сатана знал, откуда начинать завоевание города. Сам епископ Кентерберийский благословил богопротивные действа: возвращение к жизни мертвых тел – а ведь души их уже взлетели к Господу! – и превращение нечистых скотов, не обладающих душами, в подобие людей. Кто, как не Диавол, способен так надругаться над Божьими замыслами – сотворить тело без души?

Преподобный Саймон не изменил ни вере, ни самому себе. Не поддался дьявольскому искушению, не закрыл глаза на козни Князя мира сего – воистину, имя которому Легион. Преподобный не рассчитывал победить, не питал напрасных надежд и не вынашивал невыполнимых замыслов. Но однажды под звон колоколов услышал глас Бога – Он подсказал, что нужно делать, Он благословил Саймона Маккензи, Он дал ему и право, и силу, и неуязвимость. С тех пор преподобного вела Божья Длань, оберегала от приспешников Нечистого, укрывала от заблудших и обманутых, готовых по недомыслию помешать Его промыслу. Вера содействовала делам его, и делами вера стремилась к совершенству. Преподобный Саймон чуждался гордыни, считая миссию свою малой толикой в борьбе с врагом рода человеческого.

Наутро полковник Рейс получил исчерпывающие доказательства причастности Аллена к немецкой разведке: в телеграфной ленточке, которую он оставил Салли Боулз, содержалась шифрограмма. Ленточку тщательно дагерротипировали, и теперь в Комнате 40 лучшие криптоаналитики Великобритании бились над расшифровкой сообщения Аллена. И хотя полковник не надеялся на результат, его это нисколько не расстраивало: и без содержания шифрограммы информации было достаточно.

Вряд ли Салли Боулз была немецкой шпионкой – скорей всего, Максимилиан фон Хёйне ей просто платил. Профессионал не бросит переданное сообщение в ящике трюмо без присмотра. Профессионал заметит слежку и попытается уйти от «хвоста». Профессионал обладает не только специальными навыками, но и внутренним чутьем, интуицией. Мисс Боулз была пустоголовой шлюшкой, а не шпионкой, а потому в тот же вечер, не дожидаясь подходящего времени, отправилась…

На этом отчет обрывался. В нем был указан лишь факт передачи ленточки с шифровкой, а кому и где – не упоминалось. Полковник вызвал двоих агентов, осуществлявших слежку: один из них вел мисс Боулз до пересечения Риджент-стрит и Пикадилли, а второй лишь пожимал плечами и говорил, что ему приказали молчать, а также испортили сделанные дагеры. О том, от кого поступил приказ, ему приказали молчать тоже. И вряд ли это были сотрудники Секьюрити Сервис, потому что лицо агента выражало ужас, а не опасения потерять место.

Полковника эта история привела в крайнее раздражение, и он решил, что пора лично встретиться с директором Бейнсом: доложить о своих соображениях и о спицах, которые военно-воздушная разведка вставляет в колеса МИ5.

Бейнс не удивился, а расхохотался.

– Остыньте, Рейс! – произнес он сквозь смех. – Сию пикантную сплетню знают все, кроме вас. Ваша шлюшка направилась ни больше ни меньше в Букингемский дворец, где встретилась с Уоллис Симпсон. Здорово, да? Любовница Его Величества передает шифрограммы в Берлин, не вылезая из королевской постели! Но смешно не это – смешно то, что она передает их вместо бывшей официантки, так внезапно решившей родить. И приносит ей шифровку дешевая продажная девка, которая полуголой пляшет перед низкосортной публикой! Скажите, Рейс, о какой государственной безопасности мы после этого говорим? Что мы с вами вообще здесь делаем?

– Но почему тогда Адмиралтейство… – начал полковник, но Бейнс его перебил:

– Они все еще надеются сохранить роль миссис Симпсон в тайне. Потому что господин Уинстон продолжает считать Германию нашим врагом номер один и безуспешно пытается убедить правительство в том, что политика умиротворения кайзера не принесет нам ничего хорошего. Но мы с вами работаем не на Уинстона, а на правительство. А потому закроем глаза на этот маленький пикантный момент и продолжим в том направлении, в котором начинали. Вы отлично поработали, полковник. Я думаю, можно потихоньку начинать операцию «Резон». Для начала дайте необходимые инструкции кухарке Лейберов. Только поговорите с ней сперва, выясните, на что она способна.

– Мне показалось, она не последует нашим инструкциям. Ее напугали люди из Адмиралтейства.

– А знаете что? – Бейнс прищурился. – Давайте подыщем ей место на каком-нибудь нашем объекте. С условием, конечно, но чтобы ей было гораздо легче выполнить наше условие, чем отказаться от места. А? Хорошая идея?

Он потер руки, довольный собой. Но полковник беспокоился о другом.

– Сэр, я должен вас предупредить, – кашлянул он. Ему подумалось вдруг, что Бейнс к нему не прислушается. – Мне кажется, что доказательства сами упали нам в руки – слишком уж легко и быстро это произошло.

– И что? Операция «Резон» в некотором роде двухсторонняя. Не забывайте, что немецкая шпионка спит с нашим королем. Немцы так же заинтересованы в успехе операции «Резон», как и мы, – если они догадываются о наших замыслах, нам это только облегчает задачу. Соблюдем внешний «этикет» и не позволим нашим врагам обвинить нас в пособничестве кайзеру.

– В том-то и дело… – Полковник кашлянул еще раз. – Я думаю, что Аллена нам могли подсунуть нарочно. Выдать его за немецкого агента…

– А заодно супругов Кинг, девку Боулз, Максимилиана фон Хёйне и любовницу короля?

– Не совсем так. Возможно, зная о том, что супруги Кинг немцы, Аллен втерся к ним в доверие, убрал Эрни Кинга и выдал себя за немца его жене.

– А она, такая глупышка, сразу признала в нем нового руководителя? Вы параноик, Рейс. И кого, по-вашему, мог бы представлять Аллен?

– Второе бюро, разумеется. Это наиболее вероятно. Вряд ли американцам захочется сорвать наши переговоры с кайзером.

– Я не сомневаюсь, что лягушатники приложат все усилия, чтобы устроить Великобритании выволочку за нарушение Версальских соглашений. Но посмотрите на Аллена и на любого француза – арийской внешности Аллена позавидует и фон Риббентроп.

– Во Втором бюро сидят не идиоты – они нашли человека с подходящей внешностью, – пожал плечами полковник.

– Аллен является внештатным сотрудником военного министерства уже два года. Вы полагаете, лягушатники прознали об операции «Резон» за несколько лет до ее начала?

– Аллен может быть завербованным агентом.

– Не смешите меня, Рейс. С такой биографией – да еще и завербованный агент? – Бейнс захихикал, считая, что удачно пошутил.

Тони маялся от безделья на Рита-роуд, когда в машинный зал робко протиснулся Чудо-малыш. Они были знакомы еще по Кембриджу, причем формально Малыш учился в Королевском колледже, но посещал лекции университета. Понятно, что студенты относились к нему немного свысока, к тому же мальчик выглядел моложе своих лет и чем-то неуловимо напоминал девочку. Он и теперь напоминал девочку: ужимками и взглядом снизу вверх. Обладая поистине экстраординарными математическими способностями, этот паинька был, мягко говоря, абсолютно неприспособлен к жизни. А если выражаться прямо – иногда вел себя как полный идиот4. Пожалуй, Тони поступил с ним жестоко, но раскаивался не сильно.

– Тони, привет… – робко начал Малыш.

– Привет, привет, – усмехнулся тот.

– Я пришел посоветоваться. Ты сказал, чтобы я советовался с тобой в таких случаях…

Чудо-малыш работал в Комнате 40 и считался там гением криптоаналитики. Впрочем, Тони не отрицал его выдающихся способностей.

– Ну да. Что-то интересное?

– Я не уверен. Думаю, это криптостойкая система со статистически надежным ключом. Но ты ведь говорил, чтобы я советовался…

– Давай посмотрю.

Чудо-малыш принес шифрограмму с телеграфной ленточки, которую Тони оставил у Салли в ящике трюмо. До чего же умница этот пай-мальчик! Верней, до чего же он глуп… Неужели он в самом деле верит в то, что передает Тони информацию, интересную с точки зрения математики? Или у него в глубине души брезжат сомнения насчет мотивов Тони? Несмотря на сексуальные пристрастия, Чудо-малыш был истинным и весьма горячим патриотом, гордился работой в Комнате 40 и считал ее исполнением гражданского долга.

Дело в том, что однажды после лекции этот дурачок попросил Тони проводить его до кампуса – и Тони, уверенный, что речь пойдет о математике, на голубом глазу согласился! А в результате оказался в столь идиотском положении, о котором до сих пор вспоминал с содроганием. Нет, выяснилось, что о математике речь не пойдет, – пай-мальчик заговорил о том, что ему нравятся такие вот неотесанные парни из низов. А Тони-то из кожи лез вон, чтобы никто не счел его «парнем из низов», но выяснилось, что Малыш чует такие штуки сердцем (или другим органом чувств, более соответствующим ситуации). Если бы на месте Тони был менее «отесанный» парень, он бы непременно дал пай-мальчику в зубы – за оскорбление. А джентльмен должен холодно и вежливо раскланяться, не опускаясь до объяснений, – Тони так и поступил. Однако слишком уж лакомым казался кусок, слишком уязвимым и при этом подающим большие надежды был Чудо-малыш, чтобы упустить его из виду. И через два года, застукав пай-мальчика за уголовно наказуемым грехом, Тони прикинулся поборником морали и пообещал сообщить об увиденном в колледж. Чудо-малыш клялся, что сделает для Тони что угодно, лишь бы загладить вину! И вот уже три года ее заглаживал, развлекая Тони шифровками, проходящими через Комнату 40. И делал вид, что верит в исключительно математический интерес и чистую мужскую дружбу между двумя криптоаналитиками.

Если бы о наклонностях Чудо-малыша узнали в МИ5 или военно-воздушной разведке, его карьере как дешифровальщика пришел бы печальный и позорный конец. Потому что нет ничего проще, чем вербовать таких ребят, – за возможность работать на Великобританию они готовы раскрыть врагам любой ее секрет.

Тони сделал вид, что внимательно изучает шифровку. И даже ввел ее в скрипучие мозги аналитической малышки – не башмаком капустный суп черпаем! Рассказал, какие усовершенствования добавил в коды машинного анализа шифрограмм. Выслушал возражения и идеи. В общем, разговор оказался интересным и небесполезным, а также помог скоротать время до конца рабочего дня. Они сошлись на том, что для выводов слишком мало информации. Но Малыш в самом деле был гением (или сумасшедшим, а одно другого не исключает), потому что увидел статистически надежный ключ – что соответствовало действительности. На основании одного короткого сообщения такой вывод нельзя было считать достоверным, но из него вытекало немаловажное предположение: это личный шифр, индивидуальный, для завербованных агентов их обычно не составляли.

Не будь Малыш столь гениальным, Тони мог бы подшутить над ребятами из Комнаты 40, «расшифровав» сообщение, и даже подвел бы под расшифровку какое-нибудь логическое объяснение, но Малыш бы в него не поверил. А директор Бейнс мог бы сделать неверные выводы: все хорошо в меру и незачем переигрывать.

Вообще-то сообщение в Берлин не удивило бы Бейнса – Тони подтверждал, что Великобритания готова к сотрудничеству с рейхом и желает по секретным каналам передать нечто важное для ведения переговоров, но стесняется сделать это в открытую; видимо, речь идет о нарушении Версальского договора или Женевского соглашения. Предположительно, предметом передачи является образец нового британского супероружия: возможно, животное, подвергнутое некротизации.

Пусть Бейнс продолжает ритуальные танцы и изображает случайную утечку информации – в случае провала операции британские политики схватятся за голову и скажут, что сведения попали к немцам безо всякого умысла со стороны правительства.

И все получилось бы как нельзя гладко, красиво и логично, как в шахматной партии из учебника для начинающих, если бы не глупая смерть Эрни. Да, смерть Эрни ускорила события, но всего на несколько дней.

Уинстон не любит наци и не верит в союз Великобритании с кайзером, но не настолько же, чтобы в открытую противостоять правительству, срывая операции Секьюрити Сервис! Конечно, на лбу у Эрни не было написано, что он немец и вот-вот понадобится МИ5, но ведь за Зверенышем мог следить и агент контрразведки. Или именно в ту ночь не мог?

Тепло и не видно, только мокро. Было много красной еды. Было два маленьких мужчины и было страшно. Потом стало много красной еды, а один маленький мужчина убежал громко. Красная еда была теплая, потом стала холодная. А еще потом стала плохая. Теперь нееда и пахнет неедой сильно. Но все равно тепло и не видно. Можно спать и даже можно громко, но все равно громко страшно. Добрых нет никого, и злых тоже нет никого. Можно еще найти много где не видно и тоже тепло. Твердо и колется, но тепло и не видно. Все равно может стать светло сразу. Или не может. Если может, надо спать внимательно. Потому что тогда надо быстро.

Рекламный блок в подвале средней полосы «СтимИнджинс» не привлекал внимания покупателей. И любой, даже не очень опытный, специалист по продажам нашел бы, что блок перегружен техническими характеристиками огнеупорных трубок топочного экрана для прямоточных котлов и нацелен на слишком узкую аудиторию. И тем не менее Второе бюро не расстраивалось о напрасно потраченных деньгах на сообщение своему агенту: «Спецподразделение Адмиралтейства препятствует операции „Резон“, цель – уничтожение животного. На сотрудничество с нами Уинстон не пойдет».

В воскресенье Тони заехал за Кирой пораньше – боялся, что потом не найдет ее в толпе. А толпы текли на Кейбл-стрит со всех концов Лондона. Не только ирландцы, евреи и коммунисты – казалось, половина Лондона едет в Ист-Энд. Забавно выглядели представители кварталов моро: по-кошачьи изящные и знающие себе цену проститутки шли рука об руку со скромными и неуклюжими горничными; напоминающие медведей мусорщики, грузчики и землекопы прикрывали широкими спинами щуплых лакеев. Некрограждане, обычно предпочитавшие маскироваться под обычных людей, на этот раз тоже выступали единым фронтом. Особо выделялись ветераны – как живые, так и не очень. На месте полиции Тони не стал бы с ними связываться: механистические руки легко сминали металлические шлемы. Единого руководства у собравшихся не было, они просто поделили Кейбл-стрит на участки и потихоньку начинали возводить баррикады. Из распахнутых несмотря на сырой промозглый туман окон доносились голоса, между окнами натягивали транспаранты, а кое-где уже стояли подготовленные ящики с гнилыми овощами и ночные вазы – наверняка не пустые. Неплохо Лондон готовился встретить фашистский марш! И это вопреки тому, что все газеты призывали к противоположному… Наверное, Его Величеству доложат о происходящем.

Кира ждала Тони и даже посчитала, что он припозднился, – у нее было чем похвастаться! В первую очередь алый транспарант, который она растягивала на двух деревянных рейках.

– Во, зырь! – она показала лозунг с нескрываемой гордостью. На нем крупными буквами было написано «Смерть фошыстам».

– А посмотреть в газете, как пишется слово «фашист», ты не догадалась? – как можно мягче спросил Тони.

– Какая хрен разница! Смысл же понятный! И папаня проперся.

– Кстати. А где твой отец?

– Он уже на Кабл-стрит давно. Он жа в штабе. Слушай, я придумала себе партийную кличку.

– Зачем?

Она явно ждала другого вопроса, а потому затруднилась с ответом.

– Ну… Нужно ж…

Тони сжалился над ней.

– И какую же ты придумала партийную кличку?

Кира сразу оживилась:

– Стальная Крыса! Зыко, правда жа?

Он не смог удержаться от улыбки, и она, разумеется, надулась.

– Смешно, да? Те вседа смешно! Чё ба я ни сделала – все смешно!

Тони обхватил ее за плечи, преодолевая серьезное сопротивление.

– Ну здорово, здорово! Я не отрицаю. Звучит сурово.

– А чё ты тада ржешь?

– Я не смеюсь. Честное слово. Мне нравится.

– Правда нравится? – Она поверила. Она всегда верила в хорошее больше, чем в плохое. И невозможно было обидеть ее бесхитростное желание казаться взрослей и серьезней.

– Правда. – Тони погладил ее по плечу и поцеловал в макушку. – Ты мой маленький ручной крысенок…

Она расслабилась, перестала отбиваться, уютно скользнула ему под мышку.

– Лана. Те я, можа, и крысенок. Но для врагов я Стальная Крыса.

Ничего стального Тони в ней не находил – наоборот, она была мягкой и теплой, как пушистый зверек, который совсем не похож на крысу. Он на миг ощутил волну щемящей нежности и счастья – от того, что она так доверчиво прижимается к нему, от того, как в руке тонет ее хрупкое плечо, как блестят ее волосы с запутанными в них капельками утреннего тумана… Ее близость всегда сводила его с ума и вызывала желание сделать что-нибудь героическое.

– Пошли? Наши строят баррикаду на Кабл-стрит. Во, это надо с собой. – Кира кивнула на гнилой, но массивный комод, приготовленный к отправке на свалку.

Тони вздохнул – желание сделать что-нибудь героическое не предполагало переноску тяжестей.

– Я под мышкой его, что ли, понесу?

– Чё сразу под мышкой? На горбу. Я те помогать буду, не боись.

Нет, на такой подвиг он готов не был… Тони огляделся.

– А тачки какой-нибудь у тебя нет?

– Те чё, комод не донести? – прыснула Кира: отыгрывалась.

На счастье Тони, из барака вышел ее старший брат и покрутил пальцем у виска.

– Совсем дура, да? Он три сотни фунтов, его с места не сдвинуть. Тони, погодь, щас тачку подгоню – вместе попрем. А Патрик подтолкнет сзади.

– Я ж пошутила… – фыркнула Кира. – Чё сразу дура-то?

На углу Кристиан-стрит работа продвигалась полным ходом, и тяжелый комод пришелся кстати – не фанерная ширма, так просто в сторону не отбросишь. Байкеры во главе с Бобом Кеннеди ломами ковыряли мостовую, и Тони усмехнулся: булыжник – оружие пролетариата. Тони к ним присоединился, подменив выбившегося из сил Студента, а братья Киры подключили к делу освободившуюся тачку. Впрочем, тачка продержалась недолго – под тяжестью камней сломалась ось.

Небывалое для Лондона настроение витало над Кейбл-стрит. Тони оно было хорошо знакомо, но многие, видно, ощущали его впервые. Эйфория? Наверное, его можно было назвать и так, но эйфория предполагает что-то болезненное, неестественное – а в этом настроении ничего болезненного не чувствовалось. Тони назвал бы его душевным подъемом. Не общая ненависть, не решимость победить главенствовали здесь, а единение и презрение к различиям. Да, толпа с ощущением высшей правоты страшна. И далеко не всегда высшая правота является правотой. Но всё прибывающие и прибывающие в Ист-Энд люди принимали решение явиться сюда не под влиянием эйфории, не по чьему-то зову, а только благодаря собственному взвешенному размышлению.

И чем чаще над головами пролетали полицейские авиетки, призывая расходиться, тем крепче становилось это единение.

– Тони, слышь. – Сзади неожиданно подошел старший О’Нейл. – Потолкуй с ветеранами, а? Они свою баррикаду собрались делать, но смысл-то какой? Подтягивались бы сюда, к нам. У них и собрать-то ее не из чего.

– Вы хотите, чтобы герои войны встали рядом с вами под знамена с серпом и молотом? – хмыкнул Тони.

– Да какая, к чертям, разница, под какие знамена? – пожал плечами О’Нейл. – Потолкуй. Чё они, в самом деле, не люди, что ли?

Аргумент, несомненно, был веским. Тони снова хмыкнул и отдал лом О’Нейлу. Кира оказалась тут как тут.

– Я с тобой! – выпалила она почему-то с испугом.

– Ты чего? – удивился Тони.

– Там мертвяки. Вдруг им не того, что ты приперся.

– Так. Все люди братья. – Тони указал на лозунг, натянутый поперек улицы. – Кто писал?

– Наши, конечно, – неуверенно усмехнулась Кира. – Чё, и мертвяки братья?

– Я думаю, их тоже имели в виду.

– Я все равно с тобой, – упрямо повторила она.

Тони решил, что она не помешает. Ветераны – не старые девы с ханжеской моралью, им молодая девчонка должна понравиться.

По дороге он придумал несколько веских аргументов и приготовился искать старых генералов, возглавлявших миссию героев войны, уверенный, что они стоят где-нибудь в стороне, на Бэк-Черч-лейн, и в строительстве баррикады (совершенно жалкой, надо признать) участия не принимают. И надо же было такому случиться, что, свернув за угол, он лицом к лицу столкнулся с агентом Маклином! Но не это на минуту лишило его дара речи, а то, что агент шел ему навстречу вдвоем с доктором W. Доктор только что откинул на лоб большие слишком темные гогглы и держал за руль моноциклет – неплохо для человека, разменявшего девятый десяток…

Маклин тоже не ожидал увидеть Тони – брови у агента поползли вверх, он глупо хлопал глазами и ничего не мог выговорить, потому что ловил ртом воздух. А доктор искал пути отступления, но напрасно – на тротуаре за их спинами никого не было, а бегство в сторону железнодорожных путей с застывшими на них вагонами вызвало бы еще больше вопросов и подозрений. Тем более толкать перед собой моноциклет…

– Здравствуйте, агент Маклин, – наконец выговорил Тони и повернулся к доктору: – Здравствуйте, доктор Уотсон.

– Что вы здесь делаете, Аллен? – Агент забыл поздороваться и смерил Тони взглядом.

– Предположительно то же, что и вы, – усмехнулся Тони.

– Э… – протянул доктор – на его лице не дрогнул ни один мускул. И вовсе не по причине завидной выдержки доктора. – А вы имеете честь меня знать?

– Я читал ваши «Записки» еще подростком. И даже вырезал ваш дагер из газеты. – Тони улыбнулся широко и искренне. В данном случае говорить правду было легко и приятно. – Позвольте представиться, меня зовут Тони Аллен. А это – Кира О’Нейл, моя подружка.

– Драсте, сэр, – почему-то робко пробормотала Кира. И даже изобразила что-то вроде книксена – в брюках не вполне изящного.

– Я пришел сюда по поручению ее отца, – продолжил Тони, не давая им опомниться. – Он из штаба докеров. Представителей компартии, разумеется.

– Вы коммунист, Аллен? – В глазах агента Маклина щелкали мысли, одна за другой.

– Ни в коем случае. – Тони энергично помотал головой. – Я лишь ухаживаю за дочерью коммуниста. Но, вы же понимаете, отказать отцу своей подружки я не могу.

– Я слышал, что вы имеете много сомнительных знакомых. Так в чем же состоит поручение, которое вы взялись выполнить?

– Докеры предлагают ветеранам встретить марш сэра Освальда возле баррикады на Кристиан-стрит. Согласитесь, стратегически это было бы правильно. И – ¡No pasarán!

– Вы говорите по-испански, Аллен? – насупился Маклин.

– Почти нет. Я лишь знаком с лозунгами Республиканской армии. Из газет, конечно.

В это время доктор совершенно бесцеремонно разглядывал Киру. И если мимика на его лице полностью отсутствовала (вблизи это было слишком хорошо заметно и производило жуткое впечатление), то взгляд, напротив, был удивительно живым и выразительным. При всем уважении, захотелось дать доктору по зубам – он годился Кире в прадеды, даже не в деды! Однако Кира осмелела под его взглядом и миленько улыбнулась. Старый, дохлый, вонючий… хм… волокита!

Вонючий. Да. От доктора за версту несло одеколоном. Так же как от агента Маклина. И как Тони не догадался раньше, что агент Маклин не просто так любит дорогой одеколон? Люди с альтернативным способом жизнедеятельности специфически пахнут химикалиями, а потому стараются свой «естественный» запах заглушить.

– А что, Маклин? По-моему, очень здравое предложение, – пробормотал доктор. – Если мы хотим остановить марш, конечно, а не провести ночь в полицейском участке.

– Я не готов соединяться с пролетариями всех стран… – проворчал агент с брезгливым выражением лица.

– Да ладно вам, агент, – усмехнулся Тони, пользуясь неформальной обстановкой. – Против фашистов можно дружить и с пролетариями. Вот увидите, на нашей баррикаде будут сражаться не только коммунисты – это первое серьезное препятствие на пути марша, туда будут отступать все, кто встретится с полицией раньше.

– Видали, чё там написано? – вдруг выпалила Кира, указав пальцем на висевший над баррикадой транспарант. – Что все люди братья. Эт мы написали. И вы тожа братья. А фашисты хотят всех вас сбросить в Пекло.

Лицо агента Маклина брезгливо перекосилось, а вот доктор рассмеялся (как умел).

– Мисс О’Нейл только что пояснила нам, Маклин, что коммунисты вышли на Кейбл-стрит защищать таких, как мы. И ей не откажешь в логике.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня защищали коммунисты, – ответил тот. – И, признаться, не понимаю, какие цели преследует Аллен.

Нарушение осанки можно исправить лишь на смертном одре, а леопард от своих пятен никогда не избавится.

Черная перчатка небрежно торчала из кармана спортивных клетчатых брюк доктора, и Тони посмотрел на механистические пальцы, лежавшие на руле моноциклета. Доктор заметил его взгляд и попытался прикрыть пальцы рукавом куртки. Тони успел рассмотреть безобидную зажигалку на конце указательного пальца, а подумал почему-то о паяльной лампе…

– Бросьте, Маклин. Вам же объяснили: мистер Аллен ищет расположения отца очаровательной мисс, в этом нет ничего странного или предосудительного. Если бы мне было столько же лет, сколько мистеру Аллену, я бы тоже искал этого расположения. – Доктор посмотрел на Тони и подмигнул. Надо же, ни один мускул на его лице не шевельнулся, но глаза смеялись. – Давайте все-таки обсудим его предложение с Советом ветеранов.

Над головой, размахивая крыльями, зависла полицейская авиетка, голос из рупора призывал разойтись, не нарушать общественный порядок, не чинить препятствий маршу и не оказывать сопротивления полиции.

Маклин поморщился – то ли от слов доктора, то ли от призывов полиции.

– Я доложу мистеру Си, в чьей компании вы проводите уик-энд, Аллен, – сказал он и, развернувшись на пятках, направился в сторону жалкой ветеранской баррикады.

– И еще директору Бейнсу, – крикнул Тони ему вслед. – Ему тоже будет интересно.

Кира показала язык в спину Маклину и тихонько проворчала:

– Лысый – сядь пописай…

С чего она взяла, что Маклин лысый?

Доктор собирался к нему присоединиться, развернул моноциклет, но приостановился и оглянулся.

– Бейнсу… Это не тому Бейнсу, что начинал деревенским инспектором в графстве Суррей?

– Я не знаю. Вполне возможно, – пожал плечами Тони.

– Я знал, что он далеко пойдет, – кивнул доктор. – Мой друг когда-то сложил о нем высокое мнение.

Он замешкался, сунул «живую» руку в карман и извлек из него маленькую шоколадку в сверкающей обертке.

– Мисс О’Нейл, не сочтите за навязчивость мой скромный гостинец… – Доктор подал шоколадку Кире.

Кира протянула руку робко и медленно, а потом слишком поспешно выдернула лакомство из рук доктора. И снова сделала неуклюжий книксен.

– Пасибочки, сэр.

Доктор, наверное, улыбнулся (во всяком случае, глаза его выражали именно улыбку) – и направился вслед за Маклином.

– А он милый, этот твой док, – сказала Кира на обратном пути, откусывая кусок шоколада.

– Да ну? – обиженно спросил Тони.

– Ты чё? Ты обиделся, что ли? Ваще, да? – Она покрутила пальцем у виска. – Он жа это… с печки бряк…

– Чего?

– Мертвяк! И старый к тому ж.

Тони насторожился:

– А с чего ты взяла, что он мертвяк?

– А то не видно! – хмыкнула Кира. – Я знаешь как шиколадку брать дрейфила? Но он же ж по-доброму, правда?

– Нет, ты мне объясни: по чему тебе видно, что он мертвяк?

– Ну… Я не знаю. Просто: видно и все. И второй тож… с печки. Он чё, твой босс?

– Нет. Помнишь, я рассказывал тебе историю про пеструю ленту?

– Дык! Еще ба! Я три ночи не спала! – Она засмеялась.

– Ее доктор Уотсон написал.

– В рот конпот! Правда, что ли?

– Ты потом внукам будешь рассказывать, как он угощал тебя шоколадкой, – так что сохрани обертку на память.

– А чё? Можно. – Кира откусила еще кусочек. – Слушай, но ведь твой этот Ватсон, он по-доброму жа, да?

– В смысле?

– Ну, если б там трупный яд был, на шиколадке… Он ба не дал ведь, правда жа?

– Никакого трупного яда у мертвых нет, можешь не опасаться. И конечно, он по-доброму. – Тони ее вовсе не передразнивал, просто случайно поймал себя на том, как безграмотная речь заразительна. – То есть угостил тебя от всего сердца.

Небольшой поворот Кейбл-стрит не позволял участникам марша издали увидеть баррикаду, но и с баррикады приближение чернорубашечников было только слышно – в первую очередь нарочито громкий цокот железных копыт полицейских механоконей, который не заглушили выкрики и свист из окон.

К этому времени у баррикады собралось немало противников марша – и они всё прибывали и прибывали, стекались с прилегающих улочек, отступали со стороны Шадуэлла и спешили с Туэр-Хилл.

Не все отступавшие старались встать позади баррикады, многие выстраивались перед ней вдоль домов, и Кира тоже пролезла вперед – Тони пришлось отправиться вслед за нею. Впрочем, приключение ему нравилось.

Вряд ли ветеранов вдохновили аргументы коммунистов – скорей, решающую роль сыграла разношерстность собравшихся: от джентльменов до мусорщиков-моро, от добропорядочных обывателей до экстремистов ИРА, от врачей и учителей до ювелиров и лавочников. И ветераны строем, печатая шаг, прошагали до баррикады – толпа расступилась не столько из уважения, сколько с опаской. Выглядели их ряды в самом деле устрашающе, хотя ветераны были нарочито безоружны.

Чем громче звенели копыта механоконей, тем уверенней становился недовольный рокот толпы. И когда из-за поворота появились конные полицейские, этот разрозненный, невнятный рокот обратился вдруг грохочущим «¡No pasarán!». И обыватели, и «белые воротнички», и даже ветераны вскидывали вверх кулаки наравне с коммунистами и скандировали «Они не пройдут» – угроза в этих словах остановила бы и танковую дивизию.

Тони телом чувствовал лившиеся из толпы волны силы, они катились вперед будто горящие бревна, плескались между домов, возвращались обратно к толпе, заряжая ее новой энергией. И заметил, как его самого охватывает эта небывалая сила, смешанная с восторгом и полной уверенностью, и вскидывал сжатый кулак, и тоже кричал «¡No pasarán!».

Чуть впереди над домами опять зависла полицейская авиетка, но за грохотом голосов призывов полиции никто не услышал.

Механокони отличались от танков, конечно, но впечатление производили еще более жуткое, из-за сходства не столько с живыми, сколько с мертвыми лошадьми, – верней, их скелетами. А пар из ноздрей делал их похожими еще и на огнедышащих драконов. И какой бы тяжелой живая лошадь ни была, механоконь весил в несколько раз больше. Казался неуязвимым. Ряды конных полицейских не кончались, за ними не видно было виновников торжества – чернорубашечников.

Полицейские не дошли до баррикады – остановились шагах в ста от нее. И сразу стал слышен звон копыт на соседних улицах – протестующих окружали с трех сторон, оставляя им только одно направление для отступления, к Тауэр-Хилл.

Понятно, сперва полиция призывала людей разойтись, но довольно быстро перешла в наступление. Надо отдать должное стражам порядка: сунуться в столь радикально настроенную толпу осмелится не каждый, а дубинка – не оружие против булыжника. Но вот механокони… И правильней было бы отступить под прикрытие баррикады, но разве для этого Кира полезла вперед, чтобы немедленно спрятаться? Разумеется, нет, – ей, в отличие от Тони, хотелось подвигов и славы.

Полицейских пытались стаскивать с механоконей (и иногда это даже удавалось), но вскоре перешли к более серьезным действиям – наваливались на механоконя гуртом и опрокидывали его на мостовую. И хотя тактика имела успех, последствия были гораздо более серьезными: механоконь не мог подняться (как и полицейский под ним) и размахивал железными копытами в воздухе, грозя если не убить одним ударом подошедшего слишком близко, то покалечить точно. В случившейся перед баррикадой давке ничего не стоило попасть под удары копыт.

Кира, конечно, лезла в самую гущу событий, Тони за ней едва поспевал, – верней, едва поспевал прикрывать ей голову от ударов дубинками и оттаскивать в сторону от бьющих по воздуху железных копыт.

В бой вступили пешие бобби, выдергивая из толпы особо рьяных вояк, – но поначалу это удавалось им редко, а если и удавалось, то «пленных» немедленно вызволяли. Однако, несмотря на сопротивление, полиция все же вплотную подкатилась к баррикаде – тут в дело пошло оружие пролетариата: спасибо крепким полицейским шлемам, прикрывшим не менее крепкие головы, иначе вполне мирная попытка остановить марш обернулась бы серьезным кровопролитием.

Полицейских было много, и как-то само собой вдруг получилось, что стоявших перед баррикадой рассеяли, разбили на маленькие группы, и Тони с Кирой оказались в глубоком полицейском тылу вместе с горсткой моро-медведей. Более лояльными к полиции и правительству, нежели морограждане, были разве что ветераны, но, видимо, получив изначальную установку на сопротивление, медведи пока не сдавались, рычали почти как звери и почти как звери раздавали по сторонам тяжелые оплеухи.

Вокруг было слишком шумно: за баррикадой продолжали скандировать «¡No pasarán!», звенел металл о камень (и камень о металл), слышались вопли и гневные крики, ругань, призывы сдаться и требования прекратить марш; из окон с громкими проклятьями летели не только гнилые овощи, но и бутылки (а иногда утюги)… Казалось, за шумом невозможно расслышать ничего, но – именно в эти минуты издалека донесся мелодичный колокольный звон. Он будто перекрыл все прочие звуки, будто звучал прямо в ушах, будто не знал преград и расстояний…

Первыми на колокольный звон стали оборачиваться моро – вот ведь интересный парадокс! Существа, для которых понятия «бог», «вера», «церковь» не значат ничего, у которых нет светлых воспоминаний о первом причастии, рождественских подарках, пасхальных каникулах, раньше других ощутили то, что через несколько минут Тони назвал «умиротворением». Медведи становились все более спокойными, вялыми, заторможенными – быстро перестали рычать, и хотя не бросили сопротивляться, но теперь делали это без энтузиазма.

Вслед за ними к колоколам стали прислушиваться и остальные: тише делались выкрики, слабей замахи, но главное – ощущение непобедимости, правоты и силы рассеивалось, растворялось, таяло, как снежинка на ладони.

Умиротворение – так правительство Британии называло свою политику в отношении рейха. Умиротворение – вот единственное, что могло помочь чернорубашечникам победно завершить марш по Ист-Энду.

На колокольный звон не отозвались только некоторые ветераны. И Тони, пожалуй, догадался, которые из них: те, кто обладал альтернативным способом жизнедеятельности. Впрочем, несмотря на малое их число, они без труда сдержали продвижение полиции и не позволили снести баррикаду.

Значит, не было ни волшебством, ни божественным провидением, ни явленным с небес чудом воздействие на многотысячную толпу колокольного звона, внезапно пробудившее христианское смирение и всепрощающее милосердие к фашистам…

Кира, еще несколько минут назад боевая и отчаянная, вдруг растерялась, оказавшись прямо перед двумя полицейскими, опустила руки, и один из них уже замахнулся дубинкой, чтобы ударить ее по лицу, – а она и не думала прикрыться руками! Тони успел перехватить его запястье, встал с полицейским грудь в грудь, ударил его лбом по носу, толкнул на мостовую – бобби совсем обалдели, им все равно, кто перед ними: женщина, старик, ребенок… Спасибо медведям – оттащили Киру за свои широкие спины: отбиваться от стражей порядка и прикрывать ее было бы гораздо трудней. А Тони вдруг почувствовал кураж – он всегда недолюбливал полицейских, особенно почему-то английских. А еще… Обидно стало: нечестно они, с колокольным звоном. Нечестно.

И он позволил себе… покуражиться… Они не ожидали, не сразу догадались навалиться толпой, не подумали, что не всякий слетит с катушек от зуботычины или испугается полицейской дубинки. Что там их бокс или даже баритсу – ерунда для чистоплюев. Пожалуй, в замешательство бобби привело именно отсутствие щепетильности, которой они ждали от джентльмена; на их месте не растерялись бы разве что тюремные надзиратели.

Конечно, ни о какой победе над десятью тысячами полисменов речь не шла, но пятерых или шестерых Тони точно вывел из строя, прежде чем им удалось его скрутить: ломать руки они умели неплохо – как-никак это включалось в основы профессионального мастерства. Наверное, бобби были не прочь препроводить Тони в полицейский участок, вот только для препровождения куда-либо им нужно было поставить его на ноги, а именно это они сделать как раз опасались. Нет, бить дубинкой по затылку его не стали – а могли бы, – но вообще-то приложили немало усилий к тому, чтобы на ноги он без посторонней помощи не поднялся.

Свои не дали пропасть: из окон на головы бобби полетели увесистые цветочные горшки, а потом, благодаря случившемуся замешательству, Тони втащили в приоткрывшуюся дверь маленькой шляпной мастерской.

Тут собралась веселая компания: большая еврейская семья во главе с хозяином мастерской, несколько проституток-моро, двое здоровенных ирландцев из ИРА (они и помогли Тони подняться и пройти несколько шагов до двери), стайка мальчишек, вооруженных рогатками, пяток фабричных женщин, три джентльмена в безупречных костюмах (уже несколько помятых); кроме того, голоса слышались и наверху, куда прямо от входа вела узкая лестница.

До чего же все-таки глуп сэр Освальд: в Великой войне ИРА поддерживала немцев, воюющих против Англии, и теперь могла бы выступить на стороне любимого фашистами Британии рейха, но чернорубашечники настроили против себя всех – теперь ирландцам было вроде бы как-то и неудобно уважать кайзера и его политику.

Тони утер разбитый нос, повел плечами и потихоньку пошевелил пальцами – дубинки будто нарочно чаще всего попадали по рукам, заломленным за спину. Остальное – ерунда, просто синяки, а пальцы шевелились плохо.

Пацаны с рогатками поднялись на второй этаж и теперь из окон обстреливали ряды полиции. Хозяин чрезвычайно переживал за витрину – стекло такого размера стоило немалых денег, и он бы закрыл его своим телом от летевших в головы полиции булыжников, но, во-первых, опасался выйти наружу, а во-вторых, явно не походил на опытного голкипера. Впрочем, любовь иногда творит чудеса, даже если это любовь к своему имуществу…

Колокольный звон слышался и здесь, однако, вопреки ожиданиям, рокочущее «¡No pasarán!» снова набирало силу. Через широкое стекло витрины была видна баррикада: ветераны живым (или не совсем живым) щитом стояли на пути полиции, и даже стальные лошади не могли поколебать их ряды. Более того, непостижимым образом механокони выходили из строя, лишь приблизившись к баррикаде. Впрочем, почему непостижимым? Достаточно знать устройство механизма, чтобы повредить наиболее уязвимую его часть.

Однако Тони больше интересовала Кира, а не подвиги ветеранов, а ее он никак не находил. Не видно было и медведей-моро, с которыми она оставалась. Выйти за дверь, пожалуй, можно было только с поднятыми руками – никого из своих поблизости не осталось, только полицейские. А из-за угла наконец-то показались и чернорубашечники! Однако не поспешили на помощь бобби – слегка опешили, увидев впереди такое скопление людей. Легко быть храбрецами, наваливаясь гуртом на одного, – в положении явного меньшинства смелости у фашистов поубавилось.

А народ взревел при их появлении – может, и правильно правительство прикрыло чернорубашечников столь многочисленными силами полиции, иначе порвали бы молодчиков сэра Освальда на куски, в прямом смысле слова. И самые умные, и самые образованные, и самые гуманные представители человечества, оказавшиеся в толпе, заражаются от нее силой и ощущением правоты, и чем больше в сердце человека доброты, тем сильней желание придать мучительной смерти ту сволочь, которая призывает гнать, громить, убивать и жечь людей в Пекле.

Тут-то Тони и увидел Киру – двое полисменов за руки тащили ее к себе «в тыл», приближаясь к шляпной мастерской, а она отчаянно упиралась, пинала их тяжелыми ботинками и норовила укусить. Он рванулся к дверям одновременно с ирландцами – те сразу разглядели в ней свою. Бой был коротким и победоносным только из-за близости к двери – высунулись, быстренько врезали двум бобби и, подхватив Киру, снова нырнули за дверь. Тактика всем понравилась, даже трое джентльменов изъявили желание принять участие в следующей вылазке.

Правая рука после этой операции вышла из строя окончательно – Тони не смог хорошенько сжать кулак, и одного удара в крепкую челюсть полицейского хватило, чтобы вместо чужих зубов выбить собственные костяшки. Но Кира была счастлива, а не только спасена: прижималась к его боку, преданно заглядывала в глаза снизу вверх, терлась щекой о плечо, чтобы ни у кого из присутствующих не возникло сомнения, что она подружка этого отважного героя. Она даже молчала – от переполнявших ее чувств. А Тони хотелось куда-нибудь сесть, отдышаться и покурить – едва слезы из глаз не капали, как рука болела. Сам виноват, конечно, – такие штуки только с пацанами случаются.

– Ты это… Вот сюда вот сядь. – Кира кивнула на широкий подоконник, будто прочитала мысли Тони.

Он послушался, а когда сел, она погладила его по голове – он и не думал, что это может выйти у нее столь ласково. И сразу навалилась усталость, которая не ощущалась так остро, как боль, и слабость, и даже сонно закружилась голова. То ли оттого, что Тони приблизился к окну, то ли это случайно совпало, но он снова отчетливо услышал колокольный звон.

– Ну что, Стальная Крыса? Давай ты больше не будешь выходить на улицу сегодня, а? – Он поднял голову и посмотрел на Киру.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она.

– Если хочешь, можешь пострелять из рогатки со второго этажа, – этот аргумент он придумал заранее, не рассчитывая на столь легкое согласие.

– Хорошо, – снова кивнула Кира.

– Ты не знаешь, где это звонят? – спросил он, оглядываясь.

– Неа. Далеко где-то.

Неожиданно в их разговор вступил один из джентльменов:

– Это колокола Сент-Мэри-ле-Боу. Между прочим, больше мили отсюда – а слышно так, будто звонят за углом.

– Колокола Сент-Мэри-ле-Боу слышны за пять миль, – включился другой джентльмен со знанием дела. – Во всяком случае, так принято считать.

«Я – Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: при укладке образцов промысловых пород 9, 13, 14, полученных соответственно 1-го, 2-го и 4 октября этого года, просьба придерживаться стандартов 22, 547, 73, 454, 214, 428…»

Цифр было много, диктор читал их привычно сухо и четко, для него эти цифры были только цифрами – в отличие от того, кому они предназначались.

Они не прошли. Часа три или больше продолжалась катавасия на Кейбл-стрит, в результате полиция сдалась и окольными путями препроводила чернорубашечников (тех, что не разбежались от страха или от скуки) в направлении Гайд-парка, где они могли сколько угодно произносить пылкие речи для самих себя и старушек, обычно кормивших там голубей.

Даже самые консервативные вечерние газеты говорили, что на Кейбл-стрит собралось не менее ста тысяч человек (и это против четырех тысяч чернорубашечников и десяти тысяч приставленных к ним полицейских!), а газеты полиберальней называли цифру в полмиллиона! Однако и ста тысяч было вполне достаточно, чтобы правительство оценило отношение лондонцев к идеям сэра Освальда: если кто-то и сочувствовал Британскому союзу фашистов, то не до такой степени, чтобы в воскресенье встать с утра пораньше и отправиться в Ист-Энд изъявлять свою волю. Разреши правительство марш коммунистов по Пикадилли, они бы тоже не собрали много сторонников, но вряд ли сто тысяч лондонцев вышли бы на улицы, чтобы этот марш остановить.

На месте власть имущих Тони бы всерьез задумался об этом соотношении сил, но ему почему-то казалось, что переговоры с кайзером оно не остановит: правительство Британии не прислушивается к своему народу, когда мнение оного расходится с точкой зрения кабинета министров.

Может быть, и правильно: откуда бы народу знать, что для него лучше? Политика умиротворения рассчитана на то, чтобы англичанам не пришлось воевать с рейхом. Это ли для них не благо? Пусть кайзер воюет с Советской Россией – как лев с крокодилом, – а барон Мюнхгаузен постоит за Ла-Маншем и понаблюдает, как они жрут друг друга. И конечно, Великобритания выступит союзником рейха – будет продавать ему оружие (сказочно на этом богатея) и даже для вида выделит некоторое количество воинских подразделений, которые будут сражаться не за немцев, впрочем, а за британские колонии, где не любят немцев и сочувствуют коммунистам. Опять же, Россия дальше от Англии, нежели Германия, а потому ее иметь врагом безопасней. Вот только что при этом будет с несчастной Францией? А также с Польшей, Венгрией, Чехословакией и другими европейскими странами, лежащими между молотом и наковальней? То есть, конечно, между дьяволом и бездной…

Тони затушил сигарету и оторвался от вечерних газет, которые просматривал, сидя в углу паба на Белл-лейн. Докеры вовсю праздновали победу и громко хвастались своими подвигами; музыкальный автомат, пыхтя, в пятый раз играл Марсельезу (Интернационала в репертуаре не было).

О’Нейла арестовали – обвиняли в подстрекательстве к беспорядкам, – а потому за Кирой приглядывали только братья, и она, видимо, решила этим воспользоваться. Щеки у нее раскраснелись, а в глазах бегали веселые чертики.

– Хошь джину? – загадочно спросила она и осторожно показала под столом початую бутылку.

– Не пей его больше, крысенок… – посоветовал Тони.

– Почему это? Я чё, хужей всех, что ли?

– Хуже, а не хужей.

– Почему это я хуже, а не хужей?

– Ты не хуже. Ты лучше. А юным леди не к лицу сосать джин, как мусорщикам. Леди должна пить шампанское.

Об этом Тони почему-то сразу не подумал, а теперь, после джина, шампанское могло только повредить.

– Тут нету шанпанского… – проворчала она.

– Тогда газировку. И шоколад. Я тебе фокус с шоколадом покажу, хочешь?

– А леди разве пьют газировку? – Веселые чертики в ее глазах облизнулись: может, предложение не очень соответствовало новой ее партийной кличке, но выглядело соблазнительней, чем джин.

– Конечно. И шоколад едят тоже.

– Вот я б ни за что б не согласилась, если б ты сёдня два раза́ меня не спас. Эх, жаль, папане не рассказать! Как думаешь, его из тюряги отпустят?

– Не знаю. Бутылку оставь и пошли за газировкой.

– И шиколадом?

– Ну да, и за шоколадом.

Пожилой бармен широко улыбнулся, получив необычный заказ (себе Тони взял еще пива и соленых орешков), а сперва смотрел на Киру неодобрительно.

– Для мисс О’Нейл могу еще приготовить крем-коктейль и орешки в сахаре, – намекнул он и подмигнул Тони.

– О! Коктель! – Кира посмотрела умоляюще.

– Давайте и то, и другое. Пусть ребенок забавляется, а не ноет…

– А вообще, не дело это для мисс – по пабам шататься. Отец небось не пустил бы.

– Сёдня ба пустил, – с вызовом ответила Кира и проворчала в сторону: – А я гварила, пошлите на Брик-лан, а вы: далеко, далеко…

Конечно, на Брик-лейн бармен не знал докеров в лицо и не стал бы цепляться к Кире. Поразительно, но рядом с ней Тони терял всякое желание напиваться и дурить и вообще превращался в тошнотворно правильного зануду. И вовсе не потому, что уважал мнение О’Нейла, и тем более не потому, что надеялся ему понравиться. Наверное, это было что-то сродни ответственности… До четырнадцати лет Тони отвечал лишь за самого себя, и только потом понял, как это важно, как это поднимает его над самим собой, толкает вперед – ответственность перед теми (и за тех), кто рядом.

– На Брик-лейн все бы перепились и передрались. И Марсельезу там не включают.

– Зато Брик-лан в Спиталфилдсе, там до полдвенадцатого открыто… Ладно, давай тада фокус-покус.

Вернувшись к столу, Тони все-таки хлебнул немного джина – для повышения тонуса, – и собирался показать Кире «фокус» с кусочком шоколада в газировке, но не успел. Музыкальный автомат выключили, и тот обиженно чихнул на полуслове; Боб Кеннеди, вскочив на стол, призвал присутствующих к тишине, – оказывается, Гарри-Харлей собирался спеть новую песню. Вставать на стол Гарри не стал, скромно сел на краешек с гармоникой в руках. Он неплохо пел и играл, а Боб Кеннеди пополнял его репертуар революционными песнями. Переводы были, как правило, скверными, а мелодии перевирались, но это никого не смущало. Тони, конечно, предпочел бы исполнение Поля Робсона, но зато Гарри очень старался.

Верхом мы скакали быстрей, чем стрела,

И песня про яблоко в бой нас вела…

Выговор кокни скрыть было трудновато, но, пожалуй, в этом и таилась особенная прелесть исполнения Гарри – для этой песни. И понятно, почему именно сейчас кто-то ее перевел и передал Бобу Кеннеди: трое из присутствовавших в пабе докеров со дня на день намеревались покинуть дом, чтобы отдать землю крестьянам в далекой Гренаде.

Пойми нас, Манчестер, и Дартмут, поверь:

Не зря на испанском поем мы теперь…

Ребята слушали Гарри затаив дыхание, и по пабу будто пронесся отзвук сегодняшнего «¡No pasarán!». Трудно сказать, понимали ли они, насколько игрушечной была «битва» на Кейбл-стрит по сравнению с войной, которую вела Республиканская армия.

Кира едва не расплакалась – жалела, что не едет в Испанию, – и Тони поспешил обнять ее за плечо. Разумеется, ни в какую Испанию она бы все равно не поехала, но он ценил ее жертву.

– Эту песню сочинил Микаэл Светлофф – пароход и человек, – подвел итог исполнению Боб Кеннеди.

Однако его поправил всезнающий Студент:

– Боб, пароход и человек – это товарищ Нетте, русский дипломат.

– Да?.. – Боб задумался. – Етить-колотить, я, наверно, чё-то попутал… Ну ничё, за такую песнягу можно и товарища Микаэла сделать пароходом.

– Ты сам-то понял, что сказал? – прыснул Тони.

– Ну хорошо, хорошо, не пароходом… – проворчал Боб. – Круизным лайнером, вроде «Графа Цеппелина».

Нет, ничего Боб не понял, и Тони не стал больше смеяться.

В половине десятого их выставили из паба по причине его закрытия, но, возбужденные пением революционных песен под гармонику, молодые коммунисты все же решили продолжить вечер в баре на Брик-лейн. И в другой раз Тони нашел бы это решение интересным, но выбитый кулак и присутствие Киры сводили на нет все достоинства похода в Спиталфилдс.

Вечер выдался холодным, половина редких фонарей на Белл-лейн не горела, а светившиеся так закоптили плафоны, будто не газовыми фонарями были, а сальными свечками. Сырой серо-желтый туман тянулся вдоль улицы саваном призрака, свет ночного Лондона тонул в его клубах и не достигал кровли, потому было темней обычного – грех не вспомнить о Джеке-потрошителе, нескольких жертв которого обнаружили в двух шагах от этих мест. И подкованный в истории Студент, конечно, о нем вспомнил, скрасив дорогу экскурсией по приснопамятным местам. Убийство Мэри Келли он осветил наиболее подробно, во всем его кровавом безобразии, и предлагал на Коммершиал-роуд выйти по Дорсет-стрит, но Боб сказал, что третьего дня там начали ремонт какой-то подземной трубы, а потому поперек улицы прорыли канаву. Провалиться в нее в темноте ничего не стоит, и лучше не рисковать.

Впереди показались задворки Спиталфилдского рынка: приземистые тени складских зданий, полосатый шлагбаум на въезде, а рядом – тусклый, безрадостный огонек в окне деревянной будки сторожа. На перекрестке туман клубился веселее, и в его глубине мерещились тени местных убийц с ножами, молотками и паяльными лампами. Даже Боб хлебнул джина прямо из бутылки, а Кира прижалась к Тони еще тесней – то ли от холода, то ли от страха ей передернуло плечи. Почему-то захотелось замедлить шаг, а лучше всего остановиться или повернуть назад.

И в эту секунду впереди раздался душераздирающий крик – не громкий вовсе, приглушенный, будто придушенный, но от этого еще более жуткий. Признаться, у Тони по спине пробежали мурашки, и не он один приостановился, прислушиваясь и всматриваясь в темноту.

– Ну чё встали? – Шедший впереди Боб быстро оглянулся. – Бегом! Там же стряслось чё-то!

Крик доносился с территории рынка, и, конечно, шлагбаум не стал препятствием для десятка подогретых джином докеров. Но пока они бежали по проезду вдоль складов, крик сменился захлебывавшейся трелью свистка – только вряд ли его могли услышать бобби с Коммершиал-роуд (а может, их там и не было вовсе, после такого тяжелого для полиции дня).

Не сразу стало понятно, что отчаянный свист идет откуда-то снизу, будто из-под земли, и тот, кто дует в свисток, слишком старается, отчего вместо громкой трели наружу чаще рвется тонюсенький сип.

– Эт из подвала! – крикнул Боб, ближе всех подобравшийся к зданию рынка. – Тута, в окошке, а спуск тама!

Тони, пожалуй, догадался, что произошло. И не очень хотел, чтобы Кира спускалась в подвал вместе со всеми, – однако оставить ее одну, разумеется, не мог. Потому что Потрошитель (Звереныш!) не трогает взрослых мужчин, но нападает на женщин. И ему самому непременно надо было спуститься. Непременно. А потому он дернул Киру за руку: они успели подбежать к узкой лесенке сразу за Бобом – не пришлось толкаться с остальными в узком проходе.

Темнотища внизу была кромешная – не видно и вытянутой руки, – но, пожалуй, не тьма остановила у двери всех троих, а невыносимый запах гниющей плоти, от которого едва не слезились глаза. В подвале было тепло и сыро, как в турецкой бане, и вонь только подтверждала догадку Тони.

Спичка, зажженная Бобом, осветила анфиладу пустых помещений с побитыми временем кирпичными стенами – и быстро погасла. Тони щелкнул зажигалкой – с нею и двинулись вперед.

Свистевший обнаружился в третьем или четвертом помещении от входа: он стоял, всем телом прижавшись к стене, запрокинув голову и зажмурив глаза, а на полу валялся керосиновый фонарь с разбитой стеклянной колбой. Увидев людей, человек наконец-то выронил свисток изо рта, закрыл лицо руками и начал медленно сползать по стене на пол. От невыносимого запаха трудно было дышать…

– Ну ты, дядя, ты чё? – спросил Боб.

– Я видал его… – прошептал «дядя». – Я его видал…

– Етить-колотить, кого ты видал?

– Я его видал… – попугаем повторил несчастный.

Тони поднял зажигалку повыше и разглядел у противоположной стены источник запаха.

– Стой тут, – велел он Кире. – Не двигайся с места, поняла?

Она не догадалась, что в темноте ее кивка никто не заметит.

Он подошел ближе и склонился над сгнившим телом, посветив себе зажигалкой, – и надо было это увидеть, и надо было это запомнить, пользуясь натренированной дагерротипической памятью, но вообще-то Тони проклял и дагерротипическую память, и эту чертову надобность… Если бы не выпитый под пиво джин (а также если бы не запах, не вид тела, не тепло и влажность подвала), его бы, может, и не вырвало. Так вот сразу.

Среди докеров нашелся только один слишком любопытный – Студент, разумеется. Он чиркнул спичкой и с секунду смотрел себе под ноги, а потом тоже отвернулся, нагнувшись, – с определенной целью и характерными для такого случая звуками.

– Мэри Келли выглядела хуже, – пробормотал Тони, утирая выступившие слезы.

Он думал, что Студент его не услышит, но тот, проблевавшись, ответил (слабым, впрочем, голосом и стуча зубами):

– Мэри Келли была свежей…

Это было тело мальчика лет восьми или десяти. Судя по росту – потому что плоть на лице расползлась, местами обнажив кости. И не только, похоже, расползлась… Причина смерти не вызывала сомнений даже при беглом взгляде: ребенку порвали глотку, именно порвали, с нечеловеческой силой выхватили несколько кусков мяса вместе с кадыком, трахеей и сонной артерией. Проклятая дагерротипическая память! – в черном провале рта с обглоданными губами были видны огрызки языка, следы двух маленьких передних резцов остались на щеках и подбородке. Кролик? Крыса? Тони не очень хорошо разбирался в грызунах и не умел по следам укусов определить, кто мог их нанести. В любом случае, Зверенышем его назвали недаром.

Не бывает таких случайностей – чтобы вдруг по дороге в бар взять и наткнуться на то, что так необходимо знать.

Докеры молчали и, видимо, чувствовали себя неуютно, только обнаруживший тело человек все так же бормотал себе под нос одно и то же.

Тони прошел в его сторону и присел перед ним на корточки.

– Так, дядя… Прекращай выть. Быстренько скажи мне, чего ради тебя сюда понесло.

– Я его видал, – тоненько пропел «дядя» с плаксивым выражением лица.

Пришлось хлопнуть его по щеке, легонько, чтобы привести в себя, – помогло.

– Так какого черта ты сюда спустился?

Сбивчиво и косноязычно тот объяснил, что служит тут ночным сторожем. И ни за что не полез бы под землю, если бы не двое проверяющих, унюхавших запах тухлятины, что шел из дверей подвала. Пришлось открыть замок и пойти посмотреть. В подвале жарко и сыро всегда, стоят котлы и проходят трубы парового отопления, которые, сколько их ни замазывают и ни закручивают, все равно на стыках парят. Оттого крысы, блохи, тараканы и комарье, как на болоте, круглый год. Ну а если псина забралась туда погреться и издохла – так еще и мухи полетят. Что проверяющие делали на складе среди ночи, сторож не задумался, и куда вдруг подевались, тоже не знал.

– И кого же ты видал? – с опаской, что бедняга снова впадет в истерическое состояние, спросил Тони.

– Потрошителя… – выговорил тот шепотом.

Никто не удивился, только Боб еле слышно охнул.

– И как он выглядел?

– Ну… белый. Безухий. А мож, прижал он ухи… Башка огромадная. Если б не башка, на собаку был ба похож. И бегает быстро так. Как таракан… Или как крыса. Мелкими такими шажками.

На лестнице послышались шумные шаги, в череде дверных проемов мелькнул луч света. Полиция?

– А размера-то какого? – продолжал Тони.

– Ну… фута полтора в длину. И в высоту не больше фута.

Двое бежали в их сторону на свет зажигалки, голоса и запах, и через несколько секунд в лицо уперся луч фонарика с мощной газовой лампочкой перед отражателем. Свет резанул по глазам, Тони прикрылся от него рукой, но все равно ничего не увидел.

– Что вы здесь делаете, Аллен? – неожиданно раздался от двери голос агента Маклина.

– А вы, агент? – усмехнулся Тони.

– Всем. Немедленно. Покинуть это место, – отчеканил Маклин.

– А что это вы раскомандовались? – Тони поднялся.

– Я сказал: немедленно.

– В самом деле, джентльмены, вам лучше отсюда уйти, – послышался голос доктора W. – Это место преступления, здесь ничего нельзя трогать, сейчас сюда прибудет полиция и…

– А полиция не хочет никого допросить по делу об этом преступлении? – поинтересовался Тони.

– Аллен, прекратите пререкаться, – снова включился Маклин. – И подумайте немного: кому-нибудь есть дело до вашей пьяной компании? Никому и никакого. А лично вас даже искать никто не будет. Убирайтесь поскорее и прихватите этого свидетеля – полиция его допросит, но без вашего участия.

– У вас такие широкие полномочия? – не удержался Тони, хотя понимал, что следует помолчать.

Маклин не удостоил его ответом, доктор же тем временем уже разглядывал останки ребенка, направив на него налобный фонарик. Вскрикнула Кира, закашлялся Боб, а Студент рыгнул и зажал рот руками – фонарик светил ярче, чем огонек зажигалки, и кое-что разглядеть можно было и из другого угла небольшого, в общем-то, помещения.

– О, простите, мисс О’Нейл! – смущенно воскликнул доктор, переведя луч фонарика на пол. – Я не предполагал встретиться здесь с юной леди!

Тони нащупал ее руку и обхватил за плечи – похоже, Кира собиралась заплакать, судя по тому, как они вздрагивали.

– Пойдем. – Он подтолкнул ее к выходу.

– Соленый арахис… – между тем пробормотал доктор W. – Как врач я бы рекомендовал тщательней пережевывать пищу, это способствует лучшей ее усвояемости…

Стало светло сразу и пришлось быстро. Сначала где тепло и не видно. Потом где холодно и не видно и где маленькие теплые нелю́ди. Нелюди тоже красная хорошая еда, только маленькая. Был злой мужчина и был еще один не очень злой. Не очень злой не хотел маленькую красную еду и ушел. Злой просто ушел, потому что было не видно.

Надо спать где тепло и иногда может стать светло сразу. Если спать внимательно, то сначала громко, а потом светло сразу, и можно быстро. За красной едой надо где холодно и маленькие теплые нелюди.

Добрых нет никого.

Полковник Рейс в который раз вышел из себя: что себе позволяют люди из Адмиралтейства? Он хотел поговорить с директором Бейнсом еще после инцидента с кухаркой Лейберов, которая искусно прикинулась дурой и ничего кроме «Я не знаю, сэр» выговорить не могла. При этом краснела, бледнела, кусала губы и под конец расплакалась – у полковника не было сомнений, что она сильно напугана.

Потом двое из Адмиралтейства сунулись в великолепно спланированную операцию с демонстрацией способностей Звереныша (хорошо, что немного опоздали). А теперь Адмиралтейство позволило себе не ответить на запрос полковника о поимке монстра.

Рейс вывалил все это директору Бейнсу с порога. Бейнс, как всегда, только посмеялся.

– Полковник, на запрос о Звереныше они не ответили лишь потому, что его не поймали. Вот и конфузятся. А все остальное… – Бейнс вздохнул. – С остальным дела обстоят серьезней. Поперек дороги у нас стоит не совсем Адмиралтейство, а одно его немногочисленное подразделение. И дело даже не в уровне секретности этого подразделения, а в его… кхм… автономии… Формально оно подчинено Первому Лорду Адмиралтейства, но фактически… Как бы вам сказать… Люди, из которого это подразделение состоит… они могут себе позволить плюнуть на лысину Первого Лорда, не говоря о моей лысине. И если еще год назад Его Величество мог служить для них символом государственности, то, простите, король Эдуард не вызывает в их сердцах должного трепета.

– Я не понимаю, сэр, о каких людях вы говорите. Кроме присяги, существует немало способов поддержания дисциплины в рядах Британских вооруженных сил.

– Полковник, вы-то не прикидывайтесь дурачком, вы же знаете, что люди из подразделения… кхм… того самого подразделения не были уничтожены.

Рейс несколько секунд обдумывал услышанное, а потом медленно опустился на стул.

– Этого не может быть… – выговорил он еле слышно.

– Отчего же? – широко улыбнулся Бейнс, довольный, очевидно, произведенным эффектом. – Было бы глупо не использовать таких людей на службе отечеству. Замечу, в это подразделение входят только истинные патриоты Британии.

– Но… ведь правительство не может позволить им диктовать условия кабинету министров…

– Разумеется. Но в нашем случае коса нашла на камень: они не принимают политики умиротворения и не могут согласиться на союз с нацистами. И… поймите, полковник, они плохо представляют себе операцию «Резон» и воображают, видимо, что Британия в самом деле хочет поделиться с наци своими секретными технологиями. Думаю, их это пугает больше, чем нас с вами. По понятной причине.

– Скажите, сэр, а вы не допускаете, что Аллен захочет получить эту секретную технологию, когда узнает о ее существовании?

– Не сомневаюсь, что захочет. Только никто ему технологию не отдаст. – Бейнс захихикал, потер руки и подмигнул Рейсу. – Меня беспокоит другое. Эти люди… условно в Адмиралтействе это подразделение называется «Ветераны»… Так вот, Ветераны ищут Звереныша вовсе не для того, чтобы посадить его в клетку, они хотят его уничтожить. Такого мы допустить никак не можем. Все остальное – пожалуйста, пусть делают что хотят: пугают кухарок, не отвечают на запросы… Даже если убьют Аллена – найдем другого. А вот Звереныша не заменит никто. И я намерен работать именно в этом направлении, полковник. Бог с ней, с кухаркой. Поищите другие способы передачи информации. Пусть, в конце концов, найдет что-нибудь в нашей аналитической машине.

– Может быть, пропустим информацию через Комнату 40?

– Нет. – Бейнс покачал головой. – В Комнате 40 сидит крот, завербованный русскими, а русским о наших играх знать не следует. Думаю, они давно прослышали о переговорах с кайзером и теперь вынюхивают подробности. Вам следует об этом знать, Рейс: рыбопромысловая плавучая база русских за последнюю неделю трижды появлялась в нейтральных водах Северного моря неподалеку от наших территориальных вод – и оба раза мы фиксировали сообщения через шлемофоны Барченко. Понятно, что русские используют свои шлемофоны вместо радиотелеграфа, а потому предъявить Москве претензий мы не можем. Но у меня есть основания полагать, что появление русской базы напрямую связано с переговорами между нами и Берлином.

Полковнику доводилось видеть рогатые шлемофоны Барченко, напоминавшие шлемы тевтонских рыцарей. Немалое количество образцов шлемофона, добытых у русских, пока не прояснило главного: как работает русская информационная сеть. Говорят, в России обращаться со шлемофоном умеет каждый школьник, каждый школьник может пополнить информацию в сети – и это не вносит в нее неразберихи и не вызывает сбоев в работе. Шлемофоны работали только в пределах русских границ и, вывезенные в Европу, становились мертвыми бесполезными игрушками. Лишь иногда, как в случае с появлением русской рыбопромысловой базы у английских берегов, образцы разом оживали на несколько минут, чтобы потом снова замереть на неопределенный срок.

– Хочу обратить ваше внимание, Рейс: способ передачи информации, используемый русскими, весьма недешев и рискован, посланные сообщения закрыты индивидуальным шифром со статистически надежным ключом, прочесть их принципиально невозможно. Разработка таких шифров и сам процесс шифровки недешевы так же. Мы не без оснований предполагаем, что русские шпионы как раз заняты сбором информации о наших переговорах с рейхом. Потому будьте осторожны – в Москве спят и видят срыв переговоров. Если им станут известны подробности операции «Резон», у нас будут большие неприятности.

– Но мы не можем полностью отказаться от работы Комнаты 40… – заметил полковник.

– Никто не говорит о ее закрытии. Мы попросим их составить Очень-сложный-шифр, который сможет прочесть Аллен. А информацию вы зашифруете сами.

– Может, все-таки поручить составление шифра кому-нибудь другому? В Оксфордской лаборатории криптоанализа тоже есть неплохие специалисты…

– Во-первых, в Оксфорде не знают Аллена и его способностей, а для ребят из Комнаты 40 он однокашник по Кембриджу и в некотором роде соперник, они обрадуются этой игре. Но главное, поменять Комнату 40 на оксфордских криптоаналитиков – это менять плохое на худшее. Неприятно вам признаваться, но в Оксфорде, по всей видимости, работает человек из Второго бюро. Нам даже известен его оперативный псевдоним – Урсус. Вычислить его – дело времени, но пока этого не произошло, лучше не рисковать. При этом в Комнате 40 сидят завербованные агенты, получающие конкретные задания от резидента, они запросто пропустят информацию об Аллене мимо ушей. А в Оксфорде работает профессионал, и он мимо ушей такого подарка от нас не пропустит.

«Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. 87745 346921 47233 55441 61412…»

Мужские созвучия в американских цифрах складывались в таблицы, накапливая статистику для криптоаналитиков Комнаты 40…

Тони третьи сутки ничего не ел. Не мог. Стоило глянуть на любой, самый невинный продукт питания, как дагерротипическая память подсовывала ему точнейший цветной дагерротип, на котором было запечатлено обкусанное лицо разложившегося трупа, а вдобавок почему-то слышался запах мертвечины. Ком вставал в горле, и на вопрос, хочет ли он есть, Тони мог смело ответить: нет, наоборот. Сначала было смешно и немного неловко перед самим собой – потом смеяться расхотелось.

В среду утром у него болели голова и желудок, кололо в правом боку, а кроме того, отмечалось легкое дрожание в членах, потому, когда его вызвал к себе мистер Си, Тони даже обрадовался – вдруг опять отправят домой?

– Тони, ты плохо выглядишь. Ты не болен? – по-отечески поинтересовался мистер Си.

– Нет, сэр.

– Присядь. Мне почему-то кажется, что ты сейчас упадешь.

– Нет, сэр. Я хотел сказать, не упаду.

– Все равно присядь. Мне тут удалось перехватить развернутое сообщение в адрес МИ5 из одного исследовательского центра. Его шифровали в Комнате 40, и делали это профессионалы, а не пацаны директора Бейнса.

– Я понял, сэр.

Очень интересно: Исследовательский центр посылает сообщение в Секьюрити Сервис, зачем-то его шифрует, будто нет иного способа передачи документов, кроме телеграфа, да еще и обращается при этом к услугам ребят из Комнаты 40! И сообщение совершенно случайно перехватывает мистер Си! Они сами-то поняли, чего наворотили?

– Вот, посмотри. – Мистер Си подвинул к нему несколько листов с машинописным текстом. – Сколько времени тебе нужно, чтобы это прочесть?

Тони пожал плечами:

– От двадцати минут до двух недель. Если это вообще возможно прочесть, конечно.

– Аяяяй, Тони. – Мистер Си улыбнулся. – Через полмесяца ты придешь ко мне и скажешь, что этого прочесть нельзя?

Ну, вообще-то он был недалек от истины: Тони собирался спросить ключ у Чудо-малыша и, хорошо отдохнув за две недели, принести мистеру Си расшифровку.

– Давай поступим иначе. Если тебе так нужен двухнедельный отдых, я тебе его предоставлю. Сделаешь за три дня – отдыхаешь две недели. За неделю – отдыхаешь десять дней. За две недели – не больше трех рабочих дней. Ну как?

– Я полагаю, под отдыхом вы не подразумеваете использование в октябре моего летнего отпуска?

– Конечно нет. Но, разумеется, ты должен оставаться в Лондоне и в случае проблем с аналитической машиной являться на Рита-роуд по первому зову.

– Хорошо, сэр.

– И все же меня беспокоит твой нездоровый цвет лица… Уж не отравился ли ты чем-нибудь в этом новом бразильском ресторане?

– Нет, сэр, я туда не хожу, мне это не по карману. Я обедаю в фиш-н-чипс.

Мистер Си кашлянул и покачал головой.

– Я понимаю, что ты молод и здоров, но поверь мне, старику: плохое начало ведет к плохому концу.

Предложение мистера Си было как нельзя кстати – Тони даже думал незаметно улизнуть с Рита-роуд, благо запрограммированная им фискальная машина позволяла это сделать. Кейт выписывали из госпиталя, и очень нужно было ее встретить. Не только потому, что больше некому… Накануне Кира купила все, что необходимо малышке (советы миссис О’Нейл стали для Тони откровением), включая коляску и кроватку, и вечером они отвезли подарки к Кейт на квартиру.

В такси он просмотрел Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, который теоретически он должен был прочитать. Во всяком случае, на это рассчитывали и директор Бейнс, и ребята из Комнаты 40, и мистер Си. Конечно, шифр был непрост – игра в поддавки не должна быть слишком откровенна. Но знать, что текст может быть расшифрован, – уже очень много.

Тони любил математику, в самом деле любил, и имел к ней способности (собственно, и приведшие его в Лондон), но в последнее время все реже и реже «разминал мозги» – не до того было.

Его первый учитель арифметики, толстый и глупый монах из приюта, не смог отбить (в прямом смысле) эту любовь, хотя приложил к тому немало усилий. А второй была учительница, уже гораздо позже. Она не казалась молодой (пятнадцатилетнему мальчишке), сильно доброй (хотя несомненно таковою была), но Тони любил ее всей душой, не вполне эту любовь осознавая. И сначала, памятуя о приютском прошлом, он побаивался обнаружить свои способности – нет, не наказания, конечно, опасаясь, а того, что ей это не понравится, как не нравилось глупому монаху. Да и ребят немного стеснялся, не хотел вылезать вперед… Но шила в мешке не утаишь – она сама заметила, и очень быстро, как легко Тони дается математика, она занималась с ним отдельно, а когда исчерпала собственные знания, покупала ему учебники…

Тот, чей путь в дорогую школу, а потом в колледж и университет определен самим рождением, никогда не сможет в полной мере оценить право на образование, понять ощущение той неуверенности и того трепета, которые испытывает сын неграмотных родителей, переступая порог высшего учебного заведения. И как бы Тони ни прикидывался балбесом, как бы ни бравировал перед друзьями напускным равнодушием, а на своем первом экзамене перетрусил до полного ступора и, наверное, утопился бы от отчаяния, если бы его не сдал.

На листах с непрерывными машинописными строчками букв и цифр, казалось, невозможно найти закономерности, – верней, удерживать такое их множество в голове. И конечно, существовали аналитические подходы к расшифровке… И автоматон бы пригодился. А Чудо-малыш так и вовсе мог подарить готовый ключ. Но почему-то хотелось справиться самостоятельно – будто ребята из Комнаты 40 предложили ему пари.

Разумеется, за те полчаса, что парокэб тащился в Ист-Энд, Тони ничего не расшифровал, однако наметил пути дальнейшего продвижения.

Он не только не опоздал, но и прибыл раньше времени. Купил цветы на лотке у ворот госпиталя. Заметил двоих ребят из МИ5, куривших за углом родильного отделения. Решил пошутить, подошел к ним и попросил спички – ему любезно (с легкими ухмылками) протянули зажигалку. Игра с Секьюрити Сервис в одни ворота была легкой, приятной и в чем-то забавной…

Тони вызвал такси с госпитального телеграфа и успел выкурить три папиросы, прежде чем Кейт в сопровождении акушерки вышла на крыльцо корпуса – акушерка держала на руках ребенка и озиралась по сторонам, Кейт была бледна и смотрела в землю. Тони бросил окурок и поспешил им навстречу – акушерка искала, кому бы вручить младенца, наверное по привычке, ведь должны же были ее предупредить о том, что Кейт только что овдовела…

Она слабо улыбнулась, получив из рук Тони букет, покивала молча.

– Папаша, дочь-то возьмете? – недовольно проворчала акушерка.

Тони растерялся немного – не хотелось объяснять, что он не папаша вовсе, – неловко принял сверток с ребенком на руки.

– Не так, не так, папочка… – улыбнулась она и поправила левую руку Тони. – Локоток под голову, чуть повыше. Вот… Учитесь!

– Можно идти? – спросил Тони, глядя в маленькое красное личико ребенка. Просто невозможно маленькое! Как у куклы!

– Куда? Погодите, сейчас дагеррограф свой аппарат поставит как следует…

Тони оглянулся: он и не заметил, что у него за спиной устанавливают штатив дагеррографического аппарата…

– А… это всем положено – дагеры делать? – спросил он неуверенно.

– Ну, знаете, папаша, – хмыкнула акушерка, – если вы за отдельную палату заплатили, то уж дагерротип-то точно можете на память оставить. Не каждый день, небось, такое случается. Некоторые и лимузины заказывают, с ленточками, а один тут был – за авиетку заплатил, всю в цветах и надписях, круг под кровлей сделал, мол, жену с ребеночком домой везу!

– Хочешь авиетку? – спросил Тони у молчавшей Кейт.

Она вымученно улыбнулась и покачала головой. И в эту минуту за стеклянной дверью показался доктор W. в белом халате.

– Погоди-ка. – Тони подмигнул Кейт, сунул ребенка в руки акушерке и бросился к двери.

Доктор W. шел через вестибюль к лестнице скорыми шагами, но Тони его догнал.

– Доктор, погодите. Вы ведь принимали роды у миссис Кинг, не так ли?

Тот остановился и вздохнул обреченно – наверное, не хотел быть замеченным. И с еще одним тяжким вздохом произнес:

– Здравствуйте, мистер Аллен. Я лишь оказывал некоторую помощь врачу, и только.

– А теперь окажите нам честь, сдагеррографируйтесь с миссис Кинг и ее дочерью – девочке будет приятно знать, что к ее появлению на свет приложил руку столь знаменитый человек.

– Право, вы преувеличиваете мою известность… – Доктор смешался, опустил взгляд. – И заслуга моя вовсе не велика – я лишь наблюдатель, а слава по праву должна принадлежать моему гениальному другу…

– К рождению ребенка приложился не ваш друг, гениальность которого я не ставлю под сомнение. Но и ваш талант заслуживает уважения: вы, а вовсе не ваш гениальный друг, привили мне любовь к чтению, – расшаркался Тони, а доктор, смутившись еще сильней, неуверенно направился к выходу.

Они сдагеррографировались вчетвером: Тони с девочкой на руках, Кейт и доктор W. в центре. Дагер им пообещали прислать с курьером дня через три.

По дороге к воротам, где их уже ожидало такси, Кейт пробормотала:

– Боже мой, какой страшный человек… Зачем ты его позвал?

– Это доктор W. Ты его не узнала?

– Как?.. – Кейт приостановилась. – Тот самый? Автор «Записок»?

– Ну да, – усмехнулся Тони. Ему было страшно нести ребенка, он боялся сделать что-нибудь не то, оступиться или споткнуться, и как назло при этом не мог как следует смотреть под ноги…

– Кто бы мог подумать! А я-то считала его… – Кейт замолчала.

– Кем?

– Не смейся надо мной, после родов у женщин бывают странные фантазии… Я думала, что это Джон Паяльная Лампа… Будто он пришел, чтобы убить нас с Урсулой.

– Ты назвала дочь Урсулой? – Тони удивился.

– Да. – Кейт слабо улыбнулась.

– Ты знаешь, что означает это имя?

– Конечно. Медведица. Разве плохо? Мы с Эрни давно так решили. Это сильное имя.

Тони кашлянул.

– Почему ты решила, что доктор – Джон Паяльная Лампа?

– Не знаю. Я же говорю, странные послеродовые фантазии. И механистическая рука… Так и кажется, что под черной перчаткой спрятана паяльная лампа…

– Там зажигалка, всего лишь зажигалка. Под перчаткой.

– Он назвал меня телеграфисткой. И… мне кажется, он не просто так появился рядом со мной…

– Он не любит немцев, это неудивительно для ветерана. И он, конечно, не просто так появился рядом с тобой, и он, конечно, имеет отношение к произошедшему на Уайтчепел-роуд. Так что ты не сильно ошиблась, а может, и вовсе не ошиблась. Как ты себя чувствуешь, малыш?

– О, со мной все в порядке. – Кейт говорила тихо и быстро, будто старалась сообщить необходимую информацию и поскорей замолчать. – И Урсула совершенно здорова, у нее прекрасный аппетит. Мне повезло, она очень спокойная девочка.

– Я волновался.

– Все прошло хорошо. – Она снова улыбнулась. – И спасибо тебе за передачи. И за цветы…

– Не за что. Они включились в игру. В такси наверняка будет фонограф, подыграй мне.

– Да-да, конечно. Если хочешь, я сама понесу Урсулу. Я чувствую себя хорошо.

– Мне не тяжело, только страшновато как-то…

– Когда-нибудь и у тебя будут дети. – Кейт повернулась к нему и улыбнулась. – Та девочка, с которой ты приезжал, у тебя с ней серьезно?

– Нет. Это блажь. Я имею право блажить?

– Хорошая девочка, чистая. Женись на ней, жена-англичанка – хорошее прикрытие.

– Она дочь коммуниста. Жена-англичанка – хорошо, а жена-коммунистка – сомнительная связь, жирная красная галочка в моем досье и снижение уровня доступа к секретной информации. К тому же прикрытие мне уже не нужно, а в рейх я ее не повезу. А так… мало ли с кем я сплю и с кем гуляю?

– А ты не думал о чувствах девочки, когда начинал блажить? – Кейт вовсе не упрекала Тони, скорей иронизировала. – Мне показалось, она очень искренне к тебе привязана.

– Я тоже привязан к ней очень искренне… – проворчал он. – Я… ничего не могу с этим сделать. Эрни советовал с ней переспать и успокоиться.

– Знаешь, становиться негодяем не стоит даже ради самой высокой цели.

– Я подумаю над этими твоими словами.

Кэбмен терпеливо ждал, оглядывая окрестности с высоты своего сиденья и включив счетчик. У дверей Тони снова растерялся: как подняться в парокэб с ребенком на руках? Он пропустил Кейт вперед и помялся, примериваясь…

– Ох, какой же ты медведь! – улыбнулась она и протянула руки. – Давай ребенка мне, а потом садись.

На руках у матери девочка смотрелась органичней.

– Знаешь, если бы меня встречал Эрни, я бы обязательно спросила его: «Не правда ли, она красавица?» – Кейт с умилением склонилась над маленьким личиком.

– Что тебе мешает спросить об этом меня?

– Не знаю. Эрни смотрел бы на нее совсем другими глазами, не объективно, понимаешь?

– Она в самом деле красавица, – соврал Тони. – Объективно.

– Правда? – Кейт расплылась в счастливой материнской улыбке. – Я не могу судить об этом, мне она кажется самой красивой девочкой на свете. И она похожа на Эрни, ты заметил?

– Да. И на тебя тоже. На тебя даже больше.

– Его ямочка на подбородке… – выговорила Кейт и зажмурилась на секунду.

Тони поглядел наверх – вряд ли водитель со своего места расслышит их разговор…

– У тебя в квартире наверняка стоят фонографы, поэтому поговорить мы можем только здесь.

– Ja, ja, ich verstehe, Tonchen…5 – улыбнулась Кейт.

– Нет, это слишком. Мне пришлось воспользоваться запасным каналом связи. Но даже если сообщение и попало к ним в руки, мой шифр прочесть нельзя.

– А ты не переоцениваешь себя?

– Мой шифр нельзя прочесть принципиально. Возьми, отправь завтра Максу. – Тони незаметно сунул ей в руки записку. – Ответа пока не было, но я думаю, тут не о чем говорить: англичане хотят передать нам нечто важное, и отказываться от их подарка глупо. Я пока не понял, что именно они хотят нам передать, но это как-то связано с Потрошителем. Они называют его Зверенышем. Мне довелось увидеть… хм… на что он способен.

– Зачем они убили Эрни? Если теперь сами… хотят что-то передать?

– Ты слышала о битве на Кейбл-стрит? Нас здесь не очень-то любят. Не только обыватели. Ветераны предпочли объединиться с красными против наци. И похоже, Уинстон тоже считает, что союз с Советской Россией лучше союза с рейхом.

– Он так любит славян?

– Вряд ли. И коммунистов он, я думаю, не любит тоже. Но он считает нас врагами более опасными, нежели большевики.

– Что ж… Приятно слышать, – задумчиво сказала Кейт с полуулыбкой.

– Ничего приятного. Люди Уинстона могут нам сильно помешать, их цель – сорвать наши переговоры с англичанами. И это страшные люди, как ты сама заметила.

– И… что же делать?

– Просто быть осторожней.

Такси остановилось возле дома Кейт, Тони расплатился, распахнул перед ней двери парокэба и снова взял у нее ребенка – с еще бо́льшим страхом сделать что-нибудь не так.

– Я думаю, именно Звереныша они и хотят нам передать. Я вправду видел его способности – это их новое супероружие. Несовершенное пока и неуправляемое. Но вряд ли они приложат к нему технологию его создания, а технологию нам получить необходимо.

– В квартире тоже фонографы?

– Разумеется. А может, и в лифте.

Темная и душная лестничная клетка пропахла влажной сыростью подвала, и Тони снова вспомнил запах мертвечины.

– Ты плохо выглядишь, – заметила Кейт в лифте, освещенном тусклой газовой лампочкой. – Мало спишь?

– И мало ем. Ты уже думала о крестинах?

– Нет пока.

– Слушай, я не уверен… Но было бы неплохо окрестить Урсулу в Сент-Мэри-ле-Боу.

– Почему именно там?

– Мне нужна убедительная причина там побывать. Мы могли бы вместе пойти и договориться с преподобным… Обычно ведь о крестинах договариваются заранее? Или нет?

– Думаю, да. Понимаешь, я тоже ни разу не крестила дитя… А ведь еще нужны крестные. Ты и твоя подружка будете крестными?

– Меня уволь, я атеист. Кира тоже, она только в призрак коммунизма верит.

– Разве Тони Аллен не был крещен в Калькутте по англиканскому обряду? А остальное ничего не значит.

– В таком случае Кира, наверное, католичка, но я не уверен.

Пришлось съездить домой за байком; неожиданно освободившееся время было весьма кстати не только из-за Кейт – стоило похлопотать об освобождении О'Нейла. Тони еще накануне связался с некоторыми старыми знакомыми через автоматон, и теперь дома его ждали ответные телеграммы. И лишь в одной, кроме вежливого отказа, содержалась полезная информация – кембриджский однокашник сообщил, что в Лондон ненадолго приехал Мудрый Бернал, который мог бы поспособствовать освобождению докера-коммуниста, и найти его можно на Парк-лейн, где собирается клуб левой книги.

Да, Бернал мог бы помочь О'Нейлу: во-первых, он тоже считался ирландцем, во-вторых, не только сочувствовал коммунистам, но, поговаривали, состоял членом коммунистической партии Британии, а главное – не очень-то скрывал свои политические взгляды, что не мешало его блестящей научной карьере. И хотя Бернал был старше Тони лет на шесть и в бытность того студентом давно преподавал, это не помешало их довольно короткому знакомству.

Так что, связавшись с клубом и получив ответ от Бернала, Тони направился на Парк-лейн. Наверное, отсутствие тормозов (у байка) все же было полезной штукой, потому что в клуб он прибыл на четверть часа раньше назначенного времени и, чтобы не скучать, заглянул в книжную лавку (только для членов клуба и их гостей).

Директор Бейнс должен был заинтересоваться ассортиментом этой книжной лавки – здесь продавали не только левые, но и крайне левые книги. Два отдельных стеллажа занимали переводы с русского, от безобидного в принципе Толстого до буревестника революции Горького и других пролетарских писателей. Тони пробежал глазами по корешкам и с удивлением обнаружил ярлычок «Педагогика и психология» – под ярлычком на полке стояли несколько брошюр и толстенная книга Антона Макаренко «Дорога в жизнь».

Все (включая МИ5) знали, что Тони читает книги по психологии и философии, восполняя пробел в образовании. Все знали… И все-таки он оглянулся – не смотрит ли на него хозяин лавки? Нет, тот сидел за короткой стойкой с кассовым аппаратом, что-то читал, а между ним и Тони стоял стеллаж с книгами левых английских авторов. Даже если за ним следили люди Бейнса, они остались снаружи – в лавке больше никого не было. Тони протянул руку и провел пальцем по корешку, еще раз оглянулся – не смотрят ли за ним из окна? – и только потом снял книгу с полки.

В предисловии к английскому изданию упоминалось, что по-русски книга называется «Педагогическая поэма» и представляет собой беллетризированный рассказ о детской колонии, а Антон Макаренко – русский педагог, использовавший опыт положительного давления (!) коллектива на личность подростка. Особо отмечался отказ Макаренко от физических наказаний (что для английской системы школьного воспитания выглядело или нонсенсом, или революцией в педагогике).

Тони прочел по диагонали десятка три страниц и заметно вздрогнул, когда ему на плечо опустилась чья-то рука. Глупо получилось: все знали, что он читает книги по психологии и философии.

– Извини, я немного опоздал, – сказал Мудрый Бернал, заглядывая Тони через плечо.

– Ничего, я не скучал, – ответил Тони. – Здесь у вас не соскучишься…

– Хорошая книга. – Бернал кивнул на «Дорогу в жизнь». – Я прочел с интересом. Этот Макаренко переворачивает все известные системы воспитания, беспрецедентный опыт. Критикам Советской России стоило бы с ним ознакомиться.

– Я не критик Советской России. – Тони пожал плечами.

– Но, я вижу, тебя заинтересовало? – усмехнулся Мудрый.

– Я интересуюсь психологией. Но, мне кажется, это очень далеко от идей доктора Фрейда.

– Зато работает, в отличие от психоанализа. Однако главное, я думаю, в идеологической составляющей – люди очень мало знают о коллективизме и толкуют его как подавление личности и личной свободы. А Макаренко доказывает, что коллектив, напротив, раскрывает личность, а не принижает. Прочти, мне интересно твое мнение. Здесь необязательно покупать книгу, можно взять ее под залог…

– Это чтобы я непременно приехал сюда снова и взял почитать что-нибудь еще? Неплохой агитационный ход, – кивнул Тони. – Нет уж, я достаточно зарабатываю, чтобы не бояться пролить на книгу кофе…

– Насколько я понял, ты хотел поговорить об освобождении какого-то ирландского коммуниста? – Бернал многозначительно поднял бровь. – Тебе ли бояться левой агитации?

– Это отец моей подружки, докер. Его арестовали как одного из организаторов антифашистского выступления на Кейбл-стрит. Я хотел заплатить залог, но под залог его не выпустили.

– Я займусь его делом. Думаю, нам удастся добиться его освобождения, если это единственное обвинение. Ты не торопишься? Мы могли бы составить партию в бридж, как в старые добрые времена. Я тут один против двух итонцев, Блэра и Смита.

Итонец Блэр? К хорошему охотнику зверь бежит по своей воле? Глупо было бы отказаться.

Тони захлопнул книгу и с секунду раздумывал, не поставить ли ее обратно на полку, но решил, что это невежливо по отношению к Мудрому, и расплатился.

Знакомство с разнорабочим «Анимал Фарм» не обошлось без сюрпризов. Его товарищ, Артур Смит, производил впечатление человека легкомысленного и ничем не выдающегося, сам же Эрик Блэр, напротив, был мрачен, горяч (если не сказать – раздражителен) и почему-то Тони сразу не понравился. Их обоих Бернал представил как молодых талантливых авторов. Разумеется, левых.

– А это Тони Аллен, феноменальный кодер и криптоаналитик. Кстати, Блэр, Аллен тоже родился в Бенгалии.

Этого только не хватало! Конечно, после проверок в МИ5 глупо было опасаться «знакомых» из Калькутты, но всегда оставалась вероятность встречи с человеком из соседнего квартала…

– Я уехал из Бенгалии трехлетним ребенком, – почему-то недовольно ответил Блэр.

Тони вздохнул с облегчением.

– Разве ты не служил в колониальной полиции? – удивился Смит.

– В Бирме! В Бирме, а не в Бенгалии! – с еще большим раздражением сказал Блэр.

Тони не любил полицейских, даже бывших. Интересно, он стучит за деньги или по идейным соображениям?

– По мне, нет никакой разницы: что Бирма, что Бенгалия, – нисколько не смутившись, хмыкнул Смит.

– А между тем разница есть, и она существенна, – проворчал Блэр и, видимо решив быть вежливым, спросил: – Вы, Аллен, я думаю, тоже учились в Англии?

– Нет, я закончил колледж Дэвтона в Калькутте. Моей матери было не под силу оплачивать мое обучение, я получал стипендию.

– Кстати, у Блэра недавно вышел новый роман, что-то о комнатных растениях. Он продается в нашей книжной лавке, – сказал Бернал, но и это Блэра не умиротворило.

– Только не надо его покупать. Я бы ни за что его не опубликовал, если бы мне не нужны были деньги. Это вас, физиков и математиков, ласкает правительство и прощает вам левизну.

– На паровых котлах с термоядерным синтезом не ставят отметок о левизне их создателей, – немного свысока улыбнулся Мудрый.

Бридж закончился позорным и безоговорочным поражением итонцев, и без того нуждавшихся в деньгах. Несправедливо сравнивать школу и университет, но журналистам лучше не садиться играть против физика и математика. Молодые талантливые авторы с многозначительным видом делали глупейшие ходы, с трудом просчитывали расклад и наверняка думали, что Тони и Бернал фокусники (джентльмен не может обвинить в шулерстве другого джентльмена, даже если в глубине души очень этого хочет).

Левизна их тоже вызывала вопросы. Смит вообще не имел убеждений и исходил из глупого девчоночьего желания «чтобы всем было хорошо», а Блэр ненавидел Советскую Россию не меньше рейха – он вообще был склонен ненавидеть – и собирался бороться и с коммунизмом, и с фашизмом. Говорить о Ферме в первый день знакомства Тони не стал – это было бы слишком откровенно и навязчиво, а сам Блэр, похоже, скрывал от товарищей место своей работы. Наивные итонцы надеялись отыграться: договорились о встрече через три дня, в другом клубе – где подают не только книги и идеи, но и виски.

Сбоку лицо отставного лейтенанта было обыкновенным английским лицом: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх черепом, английский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон лица темно-желтый от загара… Но спереди что-то чрезвычайно знакомое чувствовалось в узеньких, зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи, крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица – злобного, насмешливого, умного, пожалуй даже высокомерного, но не человеческого, а скорее звериного, а еще вернее – лица, принадлежащего существу с другой планеты.

Киру пришлось ждать больше часа – она и ее товарищи отправились на русский мюзикл, на который Тони идти наотрез отказался. О прибытии в Лондон труппы из Советской России не очень распространялись в прессе, а если и распространялись, то характеризовали мюзикл негативно – и политические обозреватели, и театральные критики. Только «Монинг стар», разумеется, дала ему высокую оценку, и этого молодым коммунистам было достаточно.

Кира захлебывалась от восторга, пересказывая содержание мюзикла, – на этот раз Тони привез ее к вулкану, но не возле доков, а в Сити. Они сидели на лавочке в волнах тепла, шедшего от огороженной огненной ямы, и на лицо Киры падал и красноватый свет лавы, и отраженный от кровли свет ночного Лондона. С этого места была отлично видна колокольня Сент-Мэри-ле-Боу.

– Ейный продюсир был настоящий немец, наци. Противный такой, с усиками, цирлих-манирлих… А у ней, преставь, был негритенок… Ну, сынок. И она его любила, хоть он и черненький. И вот этот гад решил ее опозорить при всех.

– Негритенок?

– Не, ну он же разве гад? Немец-перец-колбаса, конечно! И говорит: у белой женщины черный ребенок! И там всякое трали-вали. Она убежала плакать, думала, ее теперь все ненавидят. А все ржут с колбасника, что он так орет про черного ребенка, а она думает, что это с нее все ржут. А все наоборот, отобрали негритеночка у немца и стали петь ему песенки.

– Немцу? – переспросил Тони.

– Не, ну ты чё, за каким чертом немцу песенки?

– Не знаю, мало ли…

– Не, негритенку, конечно. Весь цирк, преставь! Все-все!

– Хором?

– Иди ты в задницу! Я ничего не буду гварить! – Кира надулась.

– Ну ладно, ладно… Я молчу.

– Ты вседа ржешь, как суслик! Чё я ни скажу – все те смешно!

– Я не смеюсь, я иронизирую. – Тони попытался ее обнять, но она вывернулась из-под его руки. – Ну не обижайся, крысенок…

– Я не обижаюсь, мне просто обидно… Я те рассказываю, а ты ржешь! А там так отпадно было, я дажа разревелась, как отпадно! И в конце она, вся такая беленькая, на маевку со всеми идет и поет… И музыка такая… такая… торжествующая.

– Торжественная?

– Не. Ну и торжественная тоже. Победная. «Мы любим родину как невесту и бережем ее как заботливую мать».

– А родина-то при чем? – не удержался Тони.

– Ну, в смысле, что у них люди дышат вольно, не как у нас или в Америке.

– Я же говорил – агитация.

– Ничё не агитация! Про любовь и ваще. Про добрых людей, понимаешь?

– Ну да. Все русские добрые, а немцы – злые.

– Ничё и нет. Там, межу прочим, дилектор цирка был самый добрый, а он тож был немец. И звали его как-то по-немецкому. А дочка евоная была Райка, ширли-мырли такая, и по-нашему гварила так ржачно!

– Тоже немка, что ли?

– Не, она была, наверно, русская…

В общем, на Киру мюзикл произвел чрезвычайное впечатление. Она даже собралась покрасить волосы пергидролем, и Тони, пришедший в ужас от этой ее идеи, сначала ляпнул, что от пергидроля могут выпасть все волосы, а когда она заявила, что пойдет в парикмахерскую, где разбираются в таких делах, долго убеждал ее в том, что все блондинки – идиотки. Сработал другой аргумент: повышенный спрос на белокурых невест в рейхе. Одному богу известно, что придумает Кира, когда посмотрит следующий мюзикл русской труппы под названием «Парнишка»…

Кровля светила отраженным светом – и это роднило ее с луной. Лунный свет пугает людей своей безжизненной белизной, но свет, исходящий от кровли, еще более жуткий – то ли зарево далеких пожаров, то ли отблеск адова пламени. Тони помнил зловещие зарева в ночном небе и канонаду, громами гремящую за горизонтом. Ветер тогда пах гарью и порохом.

Призрачный рассеянный свет пульсировал и переливался, и Тони не сразу заметил фигуру на колокольне. Белый воротничок издали был виден лучше, чем темный силуэт преподобного, замершего неподвижно и вперившего взгляд будто бы прямо Тони в глаза.

– Ой, мама… – шепнула вдруг Кира и прижалась к нему поближе. – Зырь, опять двадцать пять. Этот… с печки…

– Где?

– Да вон, за клунбой.

Тони посмотрел по сторонам и в самом деле увидел незнакомца в пальто и шляпе, который хоть и неспешно, но вполне бодро подходил к Пеклу – щегольски опираясь на трость. Ничто не выдавало в нем человека с альтернативным способом жизнедеятельности.

– С чего ты взяла, что он мертвяк?

– Так ведь видно ж… И потом, мертвяки вседа толкутся возле Пекла.

– По-моему, ничего такого не видно… – пробормотал Тони. – Мы тоже тут толчемся – но мы же не мертвяки. Радиация всем полезна, не только мертвякам.

Между тем незнакомец остановился возле самой ограды – будто у пруда в парке – и огляделся с видимым удовольствием. Он был слишком молод, а потому совсем не похож на обывателя, сделавшего инъекцию за круглую сумму. Технология существенно улучшилась за последние несколько лет, некрограждане уже не походили на манекены, лишенные мимики, дыхания и волос, но этот вообще не отличался от живого. Ничем. Ну совершенно ничем. От тепла, шедшего со стороны вулкана, у него появился (!) румянец, а такое в принципе невозможно для человека с альтернативным способом жизнедеятельности.

Словно в ответ на невеселые мысли Тони, Кира сменила тему.

– Преставь себе, у жирной Бетти цыгане скрали младенчика…

– В смысле?

– Ну скрали. Как цыгане детей крадут.

– А цыгане крадут детей? – усмехнулся Тони.

– Дык, в рот конпот! Конечно крадут!

– И зачем им дети? Своих мало?

– Они им руки-ноги из суставов выкручивают и в цирк продают для фигли-мигли, – искренне ответила Кира, нисколько не усомнившись в своей версии пропажи ребенка. – Она к легавым дажа пошла, ревела там. Под парами в зюзю, конечно, была, легавые ее и выгнали. Вот вкеросинить человеку нельзя, что ли? У них бы ребеночка сперли, они б тожа налакались. Был бы папаня, он бы вместо ней пошел бы к легавым.

Звереныш? Скотланд Ярд в точности исполнял инструкции МИ5 – использовал повод, чтобы не заводить дело.

– А муж у нее есть?

– Муж объелся груш! Ты чё, кто ж возьмет жирную Бетти? Он жа это… трудящая в койке… Но ребеночка она любила, наряжала по-всякому, крестины красивые какие забабахала! Папаню крестным брала, но его преподобный отшил – он, грит, католик. А какой папаня к чертям католик, он ваще неверущий!

– А профсоюз что?

– Какой профсоюз, ёксель-моксель? – Кира расхохоталась. – Профсоюз продажных девок?

Сунуться, что ли, в это дело? Назло агенту Маклину. Или слишком будет нарочито – так откровенно подыгрывать МИ5?

– Как это произошло? – спросил он, еще не решив, стоит ли принять участие в судьбе бедной потаскухи.

– Ну как-как? Нараскосяк. Пока у ней клиент был, она ребеночка в коляске на кухне оставляла. У нас же ж в бараке кухня одна на двадцать комнат, вседа кто-нить да пасется. А тут она выходит, оба-на – а коляски и нету. Она думала, коляску сперли, а ребеночка выбросили рядышком где-то, побежала, и тут в рот конпот: на улице коляска стоит, а ребеночка и нету… Ох, она орала так – просто ужас. Мурашки идут… А эта дура Харрис еще ляпнула, что у ейной товарки с фабрики тожа скрали младенчика, и что это не цыгане, а евреи.

– Пьют кровь христианских младенцев, что ли? – нервно хмыкнул Тони.

– Ну да. Цыгане, выходит, еще ничё так – они все ж таки деток не убивают…

– Не болтай ерунду – евреи тоже не убивают деток.

– Эт не я болтаю, это эта дура Харрис сморозила. Гварит, непременно после крещения крадут, потому что до крещения младенчик вроде как еще не христианский. Но все сказали, что эт цыгане, и если поискать хорошенько, то ребеночка можно и найти. Боб с ребятами сёдни намылились к цыганам на байках, шугануть их хорошенько… Я вот и думаю, можа и нам тож рвануть, а?

– Это не в духе пролетарского интернационализма.

– А деток красть в духе, что ли?

– Это расовые предрассудки, коммунисты должны с ними бороться, – хмыкнул Тони.

– И чё, не поедем?

– Я членом вашей компартии не состою, могу и поехать. А тебе стыдно должно быть.

– Стыдно когда видно. А мне вот нисколечко. Поехали тада.

Значит, в церкви О’Нейла сочли католиком…

– А где Бетти ребенка крестила? – переспросил Тони, думая о своем.

– Да вот тута и крестила, в Сент-Мэри. Ну, не хухры-мухры, а штоба солидно.

– Кейт хотела, чтобы ты была крестной ее девочке. Значит, не судьба: у тебя на лбу написано, что ты ирландка.

– Ну и что, что ирланка… Мамане вломно было нас в Холборн таскать, мы все в Спиталфилдсе крещеные.

Шумный наезд на цыган начался с драки, а закончился братанием и пьянкой у костра. Тони знал совсем других цыган, поющих другие песни, в другой одежде, с другими принципами и образом жизни. Но нечто общее все же имелось.

На Киру смотрели неодобрительно – она была единственной особой женского пола, сидевшей с мужчинами у костра. И Тони их неодобрение не нравилось – хлебнув джина, он даже завелся к цыгану, который посмел скривиться и шепнуть грязное цыганское словцо, глянув на Киру.

– А ну-ка повтори, что ты сказал! – рявкнул Тони и потянулся к воротнику негодяя через двух сидевших рядом крепких молодых парней. Тот перехватил запястье Тони и не вполне миролюбиво пояснил, где в этот час надлежит быть женщине, знающей свое место. Вообще-то цыган было больше, чем докеров, и Боб дорожил установленным с ними миром, а потому хлопал глазами, не зная, чью сторону принять.

Тони вырвал руку и таки ухватил негодяя за воротник – пьяным его всегда тянуло на приключения, джин воскрешал в нем темное уличное прошлое и растворял налет джентльменства.

– Это моя женщина. И я решаю, где ей надлежит быть, а не ты, – сказал он на понятном цыгану языке.

Два Кириных брата его поддержали – но под коммунистическим лозунгом «женщина тоже человек», что явно расходилось с менталитетом цыгана. То ли к сожалению, то ли к счастью, но дело закончилось миром. А об исчезновении младенцев цыгане высказались однозначно: нет сомнений, что это дело рук евреев. Впрочем, они не исключали и Потрошителя, которого считали крысиным королем, и моро-оборотней из волчьего квартала, звериная сущность которых проявлялась каждое полнолуние.

Попытка указать на перемещение коляски с кухни на улицу снова повернула уверенное подозрение цыган в сторону евреев.

Тони не сомневался, что Потрошитель имеет к пропаже младенцев самое непосредственное отношение. И если восьмилетнего мальчика он не в состоянии сдвинуть с места, то утащить младенца Зверенышу вполне под силу. Однако напоминание об оборотнях натолкнуло на мысль о моро-происхождении Звереныша, побочном продукте неудачной морофикации, и он твердо решил следующей ночью заглянуть в волчий квартал.

Тони вернулся домой под утро и подумал, что лошади, случается, умирают от работы, а потому даже не заглянул в Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, – завалился спать.

Звонок в дверь вплелся в сновидение органично, разбудил не сразу, а только когда к нему добавился стук в стенку – сосед не выдержал трезвона, надсадного из-за тонкой перегородки.

Тони, как сомнамбула, поднялся с постели и мельком глянул на будильник – он проспал всего полтора часа. Зевая, прошлепал в прихожую, распахнул дверь – не особенно задумываясь, кто так настойчиво хочет к нему войти. И обалдел, смутился – у него не было привычки накидывать халат, и двери он открыл в трусах и майке.

Медленно просыпаясь, Тони предался размышлениям: всякую ли шалаву, которая спит с королем, надо считать королевой? Наверное, нет, – но женщину, на которой король собирается жениться, стоило именовать хотя бы принцессой.

Принцесса была немолода, потаскана и не так уж хороша собой, чтобы потерять от нее голову, – так показалось поначалу. Но стоило ей окинуть Тони взглядом, и он на себе ощутил ее гипнотическую притягательность. В отличие от Салли, которая будила в мужчинах звериные инстинкты, миссис Симпсон возбуждала страсти – до полного отказа мозга. Неудивительно, что Его Величество слетел с катушек… В ней было что-то дьявольское – и вульгарное одновременно.

– Надо же, настоящий арийский мальчик… – сказала она, закончив осмотр, и перешагнула порог.

Тони посторонился и едва успел поймать небрежно соскользнувшее с ее плеч манто.

Принцесса заглянула в кухню и уверенно направилась в комнату, села непринужденно на разложенный диван с раскинутой на нем постелью, оперлась на свой тоненький изящный зонтик. В комнате было сумрачно – пасмурное осеннее утро едва пробивалось сквозь задернутые шторы, – происходящее казалось наваждением, и Тони напряженно думал, спит он или уже не спит?

Натягивать штаны в ее присутствии было бы верхом развязности, сидеть в кресле или за столом в трусах представлялось глупым и унизительным – она будто нарочно заняла единственное подходящее наряду Тони место… Халат был в ванной. Наверное. А может, и нет… И рыскать по квартире в его поисках тоже виделось Тони смешным. Какого черта? Он подумал и плюхнулся в кресло напротив принцессы – как назло, в квартире было холодно…

– Чем обязан? – наконец заговорил Тони.

Она улыбнулась по-матерински тепло – доктор Фрейд уверился бы в своих нелепых предположениях, если бы прознал, какую реакцию может вызвать стимул «материнская улыбка».

– Сейчас не время доверять телеграфу, – сказала она вкрадчиво. – Так случилось, что англичане для проведения операции «Резон» выбрали вас.

Немецкая разведка всегда предпочитала устные сообщения и личные встречи… В особенных, разумеется, случаях.

Миссис Симпсон легонько улыбнулась. Она же американка. Что заставляет ее работать на немцев? Идейные соображения? Право, не деньги же…

– Адольф не доверяет англичанам, – задумчиво произнесла английская принцесса. – И в какой-то степени он прав: здесь многие настроены против Германии, даже на самом верху.

Она называет кайзера по имени? Ну-ну…

– Операцией «Резон» Великобритания подтвердит серьезность своих намерений, неопровержимо докажет, что рассматривает как союзников немцев, а не русских. После передачи в руки Адольфа английского супероружия никто в кабинете министров не заикнется о том, чтобы выступить в будущей войне на стороне Советской России, это будет глупо, не правда ли?

Принцесса говорила о политике с придыханием, тихим бархатным голосом, будто нашептывала слова любви.

– Мне казалось, Великобритания ведет политику умиротворения, а не ищет войны с Россией… – вставил Тони.

– Хочешь мира – готовься к войне. – Миссис Симпсон подарила Тони еще одну материнскую улыбку, и он волей-неволей подумал, что ничем не хуже Его Величества. Во всяком случае, это было бы забавно… – Разумеется, в операции «Резон» Германия заинтересована гораздо более Великобритании, а потому со стороны немцев не должно быть ни одной ошибки. Вы понимаете, какая ответственность ложится на вас? Лично на вас?

– Примерно, – кивнул Тони.

– Вы готовы взять на себя такую ответственность?

Наверное, надо было вскочить с места, вскинуть руку и заорать во все горло «Хайль!». Тони ограничился коротким мужественным кивком, присущим истинному арийцу.

– Надеюсь, вы понимаете, что передача произойдет не на широкой площади под барабанный бой, игра должна быть честно разыграна до самого конца, в противном случае Англии не избежать санкций со стороны участников Версаля. – К материнской улыбке она добавила материнский жест: если бы Тони сидел ближе, она бы ободрительно тронула его колено. – Вы сумеете? Доиграть до конца?

– «До конца» это до расстрела в Тауэре? – скептически осведомился Тони. Нет, он еще не дорос до Его Величества – по меньшей мере не достиг такого всепоглощающего чувства, чтобы с радостью пообещать этой женщине умереть за ее идейные соображения.

– Ну что вы! – Она всплеснула рукой. – Это в военное время шпионов расстреливали по решению трибунала, да еще и с поспешностью. Сейчас при отказе сотрудничать вам грозит лишь тюрьма.

Тони покивал.

– Ну да, конечно. Если казнить по решению суда невозможно, меня застрелят при попытке к бегству. Ведь англичанам совершенно не нужен прямой свидетель нарушения ими Версальских договоренностей.

– Если все пройдет гладко, – сказала принцесса тихо и доверительно, – я обещаю вам свое покровительство. А сейчас слушайте внимательно и запоминайте…

– А вы не боитесь, что у меня в квартире установлены фонографы?

– Нет, не боюсь. Вот тут, – она указала на ручку зонтика, – спрятано устройство, которое блокирует работу любого фонографа.

Сперва она говорила о том, что Тони понимал и без нее, – как МИ5 поведет его, будто бычка на веревочке, к разгадке британских военных секретов. Конечно, они не выложат немцам технологию изготовления супероружия на блюдечке, но образца будет вполне достаточно, чтобы через год-два воспроизвести технологию. Собственно, Тони должен получить образец и переправить его в рейх. Ради инструкции о переправке миссис Симпсон и явилась сюда лично.

И передавая эту инструкцию, она позволила себе еще один истинно материнский жест: поднялась с дивана и накинула Тони на плечи его собственное одеяло – к тому времени от холода у него посинели губы, о чем она не преминула ему сообщить.

Еще миссис Симпсон предупредила, что люди Уинстона будут препятствовать МИ5, несмотря на указания сверху, а потому от Тони потребуется не только ум, но и мужество, и твердость характера, однако в этих его арийских качествах она не сомневается.

– Когда образец окажется у вас в руках, вам нужно вслух упомянуть голубую ленту здесь или в любом другом помещении, где установлены фонографы МИ5. После этого вам забронируют билеты до Копенгагена на ближайший рейс «Графа Цеппелина». Два билета на имя Ричарда Баттлера, во второй класс. Вы должны выкупить оба билета, потому что во втором классе нет одноместных кают, а в первом ваше присутствие вызовет подозрения. Капитан лайнера – доверенный человек сэра Освальда, и команда на нем соответственная. Учтите, «Граф Цеппелин» вылетает из Лондона раз в неделю, по средам в восемь пополуночи, и лучше будет, если вы получите образец во вторник вечером, а не в четверг утром.

Принцесса была слишком умна, чтобы обещать Тони больше, чем покровительство… Хотя каждый ее взгляд и жест говорили об обратном, расчет шел на то, чтобы Тони питал робкие надежды, но не смел ничего потребовать, – с его стороны предполагалось смирение и обожание снизу вверх. Он, конечно, выставил против ее стратегии свою – циничного пренебрежения, но она не возымела действия, миссис Симпсон не повелась за его наживкой, и Тони в свое оправдание решил, что она холодна, как рыба, и бесчувственна, как бревно. Впрочем, он понимал, что ошибается, – чувственность нельзя сыграть, особенно вульгарную чувственность, которая способна будить в мужчинах темные и неконтролируемые страсти. И эту темную страсть Тони прочувствовал вполне… Пожалуй, через неделю-другую регулярного и тесного общения он бы ходил как бычок на веревочке не за МИ5, а за этой потасканной и немолодой особой. Радовало только то, что такого миссис Симпсон не требовалось – она наверняка посчитала, что достаточно мотивировала «настоящего арийского мальчика».

Несмотря на оптимистичные заверения директора Бейнса, полковник Рейс не мог примириться с наглым вмешательством ветеранов Адмиралтейства в дела Секьюрити Сервис. Но… и сделать он ничего не мог тоже. Оставалось только скрежетать зубами и строить нереальные планы мести людям Уинстона.

В ту ночь с квартиры Аллена беспардонно сняли наблюдение – на этот раз не ветераны, а люди из придворной дивизии. И ребенок бы догадался, что к Аллену в эту ночь пришел не Его Величество Эдуард VIII… Жест был столь вызывающим, столь вопиющим, что полковника прошиб холодный пот: куда катится монархия, если любовница короля доказывает причастность Аллена к немецкой разведке!

После этого игра показалась полковнику скучной – нет противника, нет и азарта. Закатывать мяч в пустые ворота – много ли в том интересного?

Он отдавал себе отчет, что ищет в игре подвох только ради того, чтобы вернуть себе азарт – непременную составляющую своей работы в МИ5. И легкость, с которой сложилась операция «Резон», не давала ему покоя по ночам только потому, что он не хотел покоя.

Адмиралтейство – серьезный противник для МИ5. Первому Лорду ничего не стоило подсунуть контрразведке своего человека под видом немецкого агента, в этом случае убийство Кинга выглядело логичным: сначала свести Аллена с немецким шпионом, потом шпиона убрать, чтобы не путался под ногами, – и вот МИ5 не сомневается, что имеет дело с немцем… Эта версия показалась полковнику даже более вероятной, нежели принадлежность Аллена ко Второму бюро.

Полковник принял решение поговорить с Салли Боулз вопреки указаниям Бейнса. Сначала он собирался арестовать ее и как следует напугать, но, посетив заведение, где она работала, и потолковав с ее гримершей, отказался от этого необдуманного шага. Салли Боулз оказалась тщеславной глупышкой – после знакомства с нею у полковника не повернулся бы язык назвать ее тупицей. Будучи человеком благородным, полковник испытал что-то вроде стыда, обманывая наивную и простодушную девушку, – казалось бы, нелегкая жизнь давно должна была развенчать иллюзии, превратить ее в циничную и расчетливую стерву, но… вся расчетливость Салли лежала на поверхности, а вера в лучшее била неиссякаемым ключом жизненной силы.

Полковник принес цветы в ее крохотную гримерку и назвался меценатом, жертвующим деньги на театральные постановки. О, она поверила ему безоговорочно, сразу! Маленькая, худенькая, похожая на обезьянку, она не усомнилась ни на миг, что немолодой меценат нашел ее внешние данные, голос и актерские способности достойными отдельной театральной постановки! Эта поразительная детская непосредственность, наивность, беззащитность перед обманом сразили полковника наповал… Он не смог объяснить, что его чувства к ней более напоминают отношение деда к внучке, а не мужчины к женщине.

Однако о деле он не забыл и прибегнул к новому обману: объяснил, что театральная постановка состоится только в обмен на сведения о Максе фон Хёйне и Тони Аллене, потому что информация нужна его партнеру и без нее тот не согласится выделить деньги. Салли и в это поверила безоговорочно! Надо отдать ей должное, она поколебалась. Но, со свойственной ей непосредственностью, приняла решение в пользу постановки.

– Тонкин, конечно, славный парень, но он ведь в мюзик-холл меня не пристроит, верно? – рассуждала она. – А Максу, например, это ничего не стоило еще в Германии, но он предпочел покупать мне шубы и кормить икрой… А постановка стоит сильно дороже шубы?

Полковник с улыбкой кивнул – ощущая себя подлецом. И можно было придумать себе сотню оправданий, обвинить Салли в глупости, алчности, распутстве – но почему-то оправдания меркли в свете ее искренности и отсутствия хитрости.

Бесчестный поступок был вознагражден. Знакомство Тони Аллена и Макса фон Хёйне произошло на глазах у Салли, три года назад. И, похоже, с подачи Аллена, а не Макса. Возможно, для Салли они разыграли представление, но… вовсе не обязательно. Аллен сам попросил Салли познакомить его с немцем. И не говорить ему об этой просьбе, выдать знакомство за случайность.

Да, их знакомство могло быть спектаклем. И, скорей всего, было спектаклем. Но если на минуту допустить, что это не так, – сложенная полковником (и директором Бейнсом) мозаика разваливалась, Аллен превращался в завербованного немцами осведомителя. А это совсем другая игра – неинтересная полковнику. И только одно предположение возвращало интерес к игре: неужели Аллен искал встречи с фон Хёйне, желая продавать немцам секреты Великобритании? Это было непохоже на Аллена, каким его представлял себе полковник, а в людях он разбирался. А значит… Значит, Аллен работал на Адмиралтейство. Или все-таки на Второе бюро?

И на заявление Салли о том, что в постели она с легкостью определит национальность любовника, полковник Рейс спросил:

– Как вы думаете, Аллен немец или англичанин?

– Уж не африканец точно! – расхохоталась она и рассказала о своем любовнике из Алжира.

Пришлось повторить вопрос, и трудно было сделать это снова, чтобы не показаться навязчивым.

– Тонкин точно не немец. Немцы пускают ветры, когда им заблагорассудится, а Тонкин никогда такого не делал, – заявила Салли со свойственной ей непосредственностью. – К тому же он всегда опаздывает, сорит деньгами и поздно ложится. А его куртка? Вы видели его куртку? Это же черт знает что! В Берлине его бы сочли иностранцем.

– Но согласитесь, мисс, его куртка нетипична и для англичанина… – заметил полковник.

– Ерунда. Все англичане завидуют тем, кто выглядит экстравагантно. А Тонкин – он же не просто англичанин, он из колонии. О, эти его индийские штучки! Я писала кипятком! Я так думаю, хороших любовников из Англии высылают нарочно. Или они сами бегут подальше, чтобы не спать с англичанками. – Она расхохоталась.

Вряд ли Салли хотела выгородить Аллена. Но и Аллену никто не мешал откорректировать поведение и привычки под типичного выходца из колонии. Кроме того, по данным военного министерства Аллен ни разу не опоздал на службу, во всяком случае с тех пор, как там появились фискальные машины…

«Ищу опытного работника скотного двора, обращаться в агентство по адресу: 2-а, Латчмир-роуд, Кингстон Апон Темз».

Агент Второго бюро отправил объявление в газету с наручного телеграфа, приобретенного на чужое имя, и после этого выбросил его в канализационный люк.

Прокатившись по волчьему кварталу, Тони понял, что днем ничего здесь не добьется, кроме грязной ругани в адрес байка и байкеров, – моро волчьей породы, вернувшиеся с ночных смен, спали крепким и праведным сном. Однако после наступления темноты посещать волчий квартал не рекомендовалось, особенно на растущей луне, – ни одна порода моро не имела столько недоочеловеченных (или переочеловеченных) представителей, сколько волчья. Убивать или отпускать обратно в природу моро, страдавших лекантропией, закон когда-то счел негуманным, борцы за права оборотней добились поблажек для правонарушителей из волчьего квартала, и теперь всякий гражданин, оказавшийся на их территории ночью в полнолуние, в случае нападения оборотня мог рассчитывать только на себя и уповать только на Бога.

Тони решил не брать с собой Киру – говорят, инстинкт не позволяет волку, пусть и бывшему, причинить вред женщине, но вряд ли этим инстинктом обладают бывшие волчицы…

По пути домой он купил утренние газеты и немало удивился, просмотрев передовицы: главной новостью дня была шокирующая пресс-конференция Уильяма Честерлея, прошедшая под заголовком «Я горжусь тем, что мертв». Нет, удивило Тони не заявление будущего пэра – гордостью за альтернативный способ жизнедеятельности можно шокировать лишь обывателя, – а портрет молодого мертвяка: это был тот самый щеголь, которого они с Кирой встретили у вулкана Парадиз. В котором Кира безошибочно опознала мертвого, а Тони ей не поверил – из-за появившегося на щеках щеголя румянца.

Провозившись полдня с Очень-Сложным-Шифром и дочитав «Дорогу в жизнь», он направился в волчий квартал на закате и благоразумно оставил байк на стоянке неподалеку, собираясь в каком-нибудь пабе пропустить стаканчик и разговориться с кем-нибудь из волков. Просчитался: моро запрещалось употреблять спиртное, и вместо пабов он обнаружил только три чайные.

Попытка познакомиться на улице с волчицей-моро тоже закончилась неудачно. О, как сильно отличались они от милой и доверчивой Флаффи-кун! В первую очередь – настороженными взглядами прозрачных зеленых глаз… Поджарые, но вовсе не тонкие, с быстрыми, но вовсе не суетливыми движениями, с улыбками, больше напоминавшими оскалы, они с первого взгляда производили впечатление недоступности и холодности. Какое там ущипнуть или облапать – укусит за один только масляный взгляд… Моногамия волков и их поклонение особам женского пола ставились людям в пример, но, в отличие от людей, моро-волчицы привыкли сами стоять за свою честь, а в случае чего и жизнь.

Женщин с детьми Тони предпочел обходить по другой стороне улицы…

Оглядываясь по сторонам, он случайно задел плечом моро мужского пола и, признаться, ждал если не удара в глаз, то как минимум непечатной тирады, однако парень смиренно отступил в сторону и сквозь зубы пробормотал:

– Простите, сэр…

Прозвучало это не совсем искренне, но вполне кротко.

– Да что ты, парень… Это же я тебя толкнул, – честно ответил Тони, – и это я прошу прощения.

Бывший волк на миг вскинул пронзительный взгляд, снова потупился и проворчал куда теплей:

– О, не стоит беспокоиться, сэр, все в порядке… Могу я чем-нибудь вам помочь?

Тони задумался на секунду и решил идти напролом:

– Право, не знаю… Я ищу настоящего ликантропа, хочу предложить ему немного заработать…

– Нет, нет и нет, сэр! – замахал руками парень. – Здесь живут законопослушные моро, а не киллеры!

Он выпалил это так громко, что можно было не сомневаться – киллеры живут именно здесь.

– С чего ты взял, что я ищу киллера? Может, мне нужен телохранитель.

– Телохранителя поищите в собачьем квартале, – усмехнулся моро. На этот раз с искренней издевкой.

– На самом деле я просто хотел его кое о чем расспросить и заплатить за это.

Парень смерил Тони взглядом и холодно ответил:

– Простите, сэр, я не смогу вам помочь. Я, к сожалению, не знаю ни одного настоящего ликантропа…

Моро попятился, развернулся и пошел прочь слишком быстрыми шагами. Тони не стал его догонять.

В чайной тоже ничего не вышло – моро-волки пили чай с видимым отвращением и вполуха слушали двух кураторов квартала, читавших им сонеты Шекспира. По-видимому, посещение чайной было для моро обязательным, их досуг подчинялся жесткому регламенту. Кураторы делали паузы между сонетами, предлагая присутствующим обсудить услышанное, – на лицах моро появлялась неизбывная тоска, от которой впору было выть на луну. Тони подозревал, что вовсе не гений Шекспира будил в них эту тоску, но кураторы, наверное, придерживались другого мнения.

Не может быть, чтобы где-нибудь неподалеку не прятался притон с курением опия, азартными играми и дешевыми моро-кошками. Иначе присутствовавшие в чайной давным-давно должны были удавиться. Или сбежать в леса. Потому что как бы много пищи ни имел волк, ему все равно хочется на природу.

Впрочем, литературные чтения, по всей видимости, формировали правильную речь у моро-волков – никто из них не коверкал английского языка, как выходцы из лондонских низов, и даже наоборот, их язык был иногда литературно-выспренним.

Тони незаметно покинул чайную и направился вглубь квартала поискать подпольный притон. И если центральная улица освещалась множеством газовых фонарей, то в прилегающих к ней узеньких переулках было темно, будто в лесу. Вместо крон деревьев над головой смыкались крыши домов, и даже отраженный от кровли свет не проникал на дно волчьего квартала. Интересно, пройдя морофикацию, теряли волки способность видеть в темноте или нет? Наверное, не совсем…

Тони пожалел, что полиция не пускает чернорубашечников в кварталы моро, – тут молодые фашисты могли бы огрести по первое число… Впрочем, к цыганам они тоже не заглядывали, хотя полиция им этого не запрещала. Но ведь громить безобидных евреев, должно быть, скучно – точно не дождешься сопротивления!

В темноте белая табличка с указателем бросилась в глаза издали, но прочитать, что на ней написано, Тони смог только подойдя вплотную: «Луна». Стрелка указывала направление, и он решил, что это полезный ориентир для возвращения назад.

Указатели вывели его на небольшую площадь, по периметру которой росли невысокие пока ели, – наверное, благими намерениями кураторов, должны были производить впечатление леса, но более напоминали плац с вытянувшимися во фрунт солдатами. Над площадью, как и над прочими лондонскими скверами, не было кровли, но потрясало не это: сложная система зеркал позволяла видеть луну, где бы она в эту минуту ни находилась. Отраженный многократно бледный свет все равно разгонял темноту, и сперва Тони увидел игравших на центральном газоне детей. Картина немного не вязалась с его представлениями о времени и месте для детских игр, к тому же волчата резвились молча, разве что потихоньку поскуливали – то радостно, то обиженно. Моро-волчицы стояли поодаль, с умилением глядя на возню волчат, а в тени елок, тоже молча, моро-волки резались в карты. Наверное, предположение насчет дешевых кошек было ошибочным – моногамия волков предполагала семейный отдых… Всеобщее молчание было пугающим и навевало мысли о кладбище. Не плакали даже младенцы в колясках…

Луна – не полная еще, но близкая к тому – освещала «тайный притон» мертвенным бледным светом, и по спине от увиденного пробежал холодок. Наверное, не надо было с таким упорством искать встречи с ликантропами – и без ликантропии моро-волки безобидными не показались…

Тони уже хотел отступить обратно в темноту узкой улочки, но позади него незаметно и бесшумно появились пятеро мужчин – ни дать ни взять матерый с подросшими сыновьями… Впрочем, один из сыновей при ближайшем рассмотрении оказался дочерью.

– Ты чего здесь вынюхиваешь? – вполголоса спросил матерый. И с издевкой добавил: – Сэр…

Неожиданно вспомнилось детство – именно детство, то время, когда он был щенком и в полной мере себя им ощущал. Четырнадцатилетние бродяги тогда казались матерыми урками… Тони еще не умел воровать, только попрошайничал, и с трудом находил ночлег – а ночи становились морозными… Однажды утром он проснулся и увидел иней на ресницах своего товарища по несчастью, но не догадался сразу, что это значит, долго толкал окоченевшее тело – и с тех пор боялся заснуть и не проснуться. Впрочем, он оценил все преимущества смерти во сне, потому что насмотрелся вскоре на отмороженные руки и ноги. И никак не мог решить, что лучше – оказаться в больнице, где тебе отпилят гниющие конечности, или подождать смерти, которая положит конец мучениям.

В тот день ему повезло отыскать на свалке побитую молью, но вполне еще добротную шерстяную шаль – черную с ярко-красными маками. И надо было повязать ее под куцее приютское пальтишко, но Тони до этого не додумался.

Он направлялся уже к месту ночлега, где провел последние три ночи, – возле парового котла, который приводил в движение лифт доходного дома. Вот в подворотне его и остановили пятеро урок (как ему тогда казалось).

– Ну что, сявка? – тихо спросил тогда самый матерый из них. – Не слишком ли велика тебе эта теплая тряпочка?

Признаться, Тони перетрусил до слабости в коленках. В приюте старшие обычно не церемонились с младшими… Но там у младших отобрать было нечего, а потому нечего было и защищать. Теплой огромной шали было жалко очень, а потому перво-наперво Тони попытался бежать – ему тут же подставили «ножку», и он растянулся на обледеневшей мостовой. После этого надеяться было не на что, но он успел повернуться лицом к нападавшим и решил биться за свою собственность до смерти. И бился – лягался, кусался и царапался. Самый матерый так и не двинулся с места, но и четверых его помощников хватило, чтобы скрутить десятилетнего мальчишку и как следует ему наподдать. Шаль была намотана вокруг пальто и завязана крепким узлом, который в драке затянулся еще крепче, а потому один из урок достал нож – Тони про узел не догадался, уверенный, что его сейчас зарежут, рванулся изо всех сил, освободил руки и схватился за лезвие, отталкивая нож от себя. Кровь хлынула как-то неожиданно быстро и сильно, брызнула на лед и на ноги уркам – на морозе она показалась обжигающе горячей… Они испугались, отступили, нож остался у Тони в руках, а самый матерый пробормотал вдруг:

– Вы чё? Вы какого рожна сявку порезали?

А потом, будто очнувшись, рявкнул:

– Валим отсюда!

Они не увидели в темноте, что Тони всего лишь поранил руки…

Никто не наказал бы их за убийство, на улицах тогда царило полное беззаконие. Они испугались не наказания – содеянного. Крови испугались.

Руки потом заживали долго, до самой весны, – порезы гноились, кровоточили и болели иногда так, что невозможно было уснуть. Но «трофейный» нож и послужившая одеялом шаль того стоили.

Моро-волки сильно напоминали тех «урок», да и убийство в волчьем квартале всегда можно было свалить на ликантропию.

– Я ищу украденного ребенка, – честно ответил Тони на риторический вопрос матерого.

– Не, ну вы видели? – презрительно оскалился старший из волчат. – А что ты у барсуков его не ищешь, а? У собак? Почему чуть что – сразу волки, а?

– Волка обычно бьют не за серый цвет его шерсти, а за то, что он украл и съел барашка… – заметил Тони.

Волчонок, что стоял слева, оскорбился и без лишних слов попытался ударить его в лицо, но Тони легко перехватил его руку.

– А меня-то за что?

Матерый не оценил шутки.

– Вот что, парень… Вали-ка ты отсюда. Пока не наподдали.

– Волки любят своих жен и детей, не правда ли? – Тони сменил тему: раз шуток тут не понимают, надо попытаться говорить серьезно. – Люди тоже. Не вижу ничего предосудительного в моем желании найти пропавшего младенца и вернуть его матери.

– Просто поищи его в другом месте, – криво усмехнулся матерый.

– А если я продолжу поиски именно здесь?

– Парень, нас пятеро, а ты не мертвяк-ветеран. Если идти прямо по этой улице, то быстро выйдешь на Рэдклиффскую дорогу.

В общем-то, на этой мирной ноте и следовало окончить разговор, а потому Тони сделал вид, что направляется по указанному пути. Он отошел шагов на десять, когда его негромко окликнул матерый:

– Эй, погоди… Где ты научился так тихо ходить?

Тони остановился – пожалуй, это было приглашением продолжить разговор. И матерый, оставив своих волчат, подошел поближе.

Известно, что поможет завоевать доверие волка: храброе сердце и учтивая речь.

– Мы с тобой одной крови, ты и я, – усмехнулся Тони.

– Если бы не твой запах, я бы решил, что ты когда-то был волком и прошел усиленную морофикацию.

Тони когда-то был волком… После того как перестал чувствовать себя щенком. И, пожалуй, прошел «усиленную морофикацию».

– Я дам тебе совет, – продолжал матерый. – Нет зверей более лютых, нежели люди. Не то что добропорядочному моро-волку, даже ликантропу не придет в больную голову напасть на ребенка. Поищи этого зверя среди людей.

– Звереныша?.. – с ухмылкой переспросил Тони.

– Нет. Впрочем, Звереныш тоже не из наших.

Прозвище «Звереныш» розовому кролику дали в МИ5, откуда бы моро-волку знать такие подробности операции «Резон»?

– Вы что-то знаете о Звереныше?

– Если ты говоришь о мяснике, который рвет зубами женщин и детей, то это точно не моро. Это мертвяк. Он пахнет мертвяком.

А вот тут к волку стоит прислушаться: запах не может обмануть. Значит, все-таки Ферма? Не надо было обыгрывать Эрика Блэра в бридж…

– Разве младенцев из колясок ворует не Звереныш? – осторожно спросил Тони (доверие волка можно быстро потерять, если задавать слишком много вопросов: волки не лошади и не любят, когда садятся им на шею).

– Нет. Это делает Человек – самый лютый зверь в Лондоне.

– И… вы знаете этого человека?

– Я сказал достаточно, – резко оборвал его матерый, однако, поразмыслив немного, добавил: – А если идти по этой улице, на Рэдклиффскую дорогу, может, так скоро и не выйдешь, но…

Тони вежливо с ним попрощался и поблагодарил – еще не зная, за что конкретно, но предполагая, что намеки такого рода не делаются просто так.

Человек! Самый лютый зверь в Лондоне!

Ну да, евреи пьют кровь христианских младенцев, цыгане воруют их с целью перепродажи, страшные звери – люди – забирают их из колясок с неизвестными целями. Осталось заглянуть в еврейский квартал, чтобы послушать, что с младенцами делают ирландцы. С нацистами и так все ясно: детьми неполноценных народностей они кормят морограждан, но это не здесь, это в Германии.

Улица вышла на небольшую площадь, посреди которой был разбит скромный сквер, – сюда дотянулся красноватый свет лондонской кровли и после непроглядной темноты в глубине квартала показался ярким, будто свет газовых фонарей. Однако, пересекая сквер, Тони не сразу заметил трех волчиц, сидевших на лавочке к нему спиной: две из них держали младенцев на руках, а третья покачивала коляску. Если бы он увидел их заранее, ни за что не направился бы прямиком, обошел бы площадь по кругу, – десяток матерых волков не были столь опасны, сколь кормящие волчицы.

И тут один из младенцев громко заплакал – Тони едва не подпрыгнул от неожиданности, так неестественно в полной тишине прозвучал крик ребенка. Моро-волчицы отшатнулись от товарки, едва не вскочили с мест, но та со спокойной улыбкой накрыла лицо младенца рукой, оборвав его дыхание… Громкий плач сменился хрипом, который вскоре смолк, – и волчица убрала руку.

Тони остановился и замер. Она задушила ребенка? Только что, на его глазах?

– Ах ты лягушонок… – с нежностью сказала волчица младенцу. – Ну разве можно так громко кричать?

– Бедный малыш… – покивала ее соседка. – Люди даже не научили его помалкивать, они вообще не думают о безопасности своих детей…

– Неудивительно, что он едва не погиб… – вздохнула третья, продолжая качать коляску.

Вот зачем матерый послал Тони в эту сторону – внял пылким словам о желании вернуть ребенка матери! Интересно, разделяют ли волчицы мнение матерого?

Если бы не ветер, шевельнувший листья кустов, они могли бы и не заметить Тони. Но заметили, вскочили с мест, ощерились… Высокие, сильные, готовые защищать волчат до последнего вздоха… Ни храброе сердце, ни учтивая речь не могли поколебать их решимости.

– Девушки, я без злого умысла… – пробормотал Тони с примирительным жестом.

– Вынюхиваешь? – оскалилась та, что держала на руках человеческого детеныша.

Моро узнают ложь по запаху. Даже Флаффи-кун, не говоря о недоверчивых волчицах…

– Я ищу ребенка жирной Бетти, потаскухи из доков. – Тони даже зажмурился, произнеся эти слова. От страха. И хотя к его волчьему прошлому это отношения не имело, он бы не смог оказать сопротивления женщинам.

– Пшел вон!… – процедила волчица сквозь зубы. Как зарвавшемуся щенку.

– Девушки, я не волк. Если меня послать, я скулить от восторга не буду. Отдайте ребенка, он не ваш.

– Попробуй возьми, – усмехнулась приемная мать. – Или побежишь к легавым за подмогой?

Стоит только пообещать обращение в полицию или к кураторам, и живым из волчьего квартала будет не выйти.

– Давайте поступим иначе. Я дам слово, что не пойду в полицию. Но завтра приведу жирную Бетти сюда. А вы дадите слово, что посмотрите ей в глаза.

С нее станется: она посмотрит в глаза Бетти и решит, что та недостойна быть матерью… Тогда Бетти отсюда не выйдет, потому что она в полицию обратится совершенно точно, и волчицы это понимают. В темном волчьем квартале – их сила, их власть, их слово.

– Пшел вон. – Волчица смерила Тони взглядом, повернулась к нему спиной и села на лавочку.

Завтра он не найдет ее здесь. Она растворится в глубине квартала вместе с ребенком. И тогда лишь полиция и кураторы помогут ее разыскать. А может, и не помогут, если она уйдет из города. Тони обошел лавочку и встал перед приемной матерью человеческого детеныша. Конечно, нет никаких гарантий, что младенец – ребенок жирной Бетти.

– И как быстро он отучится кричать, если при каждой попытке затыкать ему рот? – спросил Тони вполне миролюбиво.

Волчица глянула на него исподлобья и приподняла верхнюю губу. Она была немолода – в бабушки младенцу пока не годилась, но и для матери казалась чересчур матерой. Чуть-чуть моложе миссис Симпсон… Между ними Тони не нашел ничего общего – кроме высокомерия в отношении к особям мужского пола.

– За несколько часов, – соблаговолила ответить приемная мать с необычайным презрением.

Значит, ребенок попал к ней сегодня… Может, это не тот младенец, которого Тони ищет? Впрочем, разницы никакой – это не моро-волчонок.

– Зачем вам ребенок? Ведь кураторы сразу опознают в нем человеческое дитя…

– Моро-волки считаются самыми лучшими приемными родителями для подкидышей, – фыркнула волчица. – В наш квартал малолетние потаскухи несут детей со всего Лондона, и кураторам это известно. Лучше, чем у нас, ребенку нигде не будет.

– Но жирная Бетти не собиралась отдавать вам ребенка. Она любит его, он – единственное счастье ее жизни.

– Ей стоило лучше за ним присматривать. Если бы не волки, он сейчас был бы мертв, – с негодованием вставила волчица, качавшая коляску, – она была намного моложе свой товарки.

– Бетти слишком хорошо думала о людях, была слишком доверчивой – это единственная ее вина. К сожалению, теперь людям она доверять уже не будет.

– И правильно, – усмехнулась волчица. – Пусть приходит сюда сегодня на рассвете. Я буду ее ждать. Хотелось бы убедиться, что это именно ее ребенок.

– Спасибо. – Тони раскланялся с искренней признательностью. И решил не испытывать судьбу, расспрашивая о том, что произошло с младенцем, – волчица могла и передумать.

Завалившись в барак к Кире в три часа ночи, Тони не собирался будить всех его обитателей, но дверь к О’Нейлам была заперта изнутри: пришлось стучать – и довольно громко. Сначала открылась соседняя дверь, откуда Тони посоветовали пойти проспаться, потом из-за двери напротив донеслось обещание встать, и только после этого миссис О’Нейл тихо спросила, кого к ним принесла нелегкая. Если бы Тони знал, где живет жирная Бетти, то обошелся бы без помощи Киры.

Дверь в комнату жирной Бетти была не заперта, в ней остро воняло мочой, блевотиной и джином. Жирная Бетти, пьяная как сапожник, спала беспробудным сном возле собственной кровати, обнимая задние колеса дешевой детской коляски, по-мещански украшенной многочисленными оборочками и кружевами. Не такая уж она была жирная – пухленькая и упругая.

Разложенные на прибранной кровати ползунки и распашонки – будто в музее – тронули бы сердце самого закоренелого циника.

– Убивается-то как… – пробормотала Кира. – Бедная…

Конечно, убивалась по ребенку Бетти своеобразно, но какая разница, как проявляется человеческое горе, – оно от этого горем быть не перестает.

Первое, что сделал Тони, – одернул задравшуюся чуть не на спину юбку бедняжки. Попытки ее разбудить не дали результата, пришлось повернуть ее лицом к себе – оно было опухшим от джина и слез – и как следует встряхнуть.

– Катитесь ко всем чертям… – пробормотала Бетти, не открывая глаз.

Пожалуй, увидев убитую горем мать в таком виде, волчица ребенка ей не отдаст… До рассвета оставалось часа четыре.

– Ах ты ж дура… – процедил Тони сквозь зубы.

Попытки макнуть ее головой в раковину с холодной водой не сильно помогли, Тони закинул бесчувственное тело на плечо и потащил несчастную мать на первый этаж, в душевые. Поскольку, нажравшись, бедняжка намочила трусики (юбку и чулки), душ был непременной процедурой приведения ее в человеческий вид.

Ни одной ванны в бараках не было, ничего больше не оставалось, как принять холодный душ вместе с жирной Бетти.

– Не, а ты чё, в одежде будешь ее мыть? – спросила по дороге Кира, едва поспевавшая за Тони: может, такой уж жирной Бетти и не была, но вес имела не маленький, отчего он спешил.

– Пожалуй, нет, – хмыкнул Тони.

– А… А как жа?.. Она жа ж женчина…

– Думаю, ей все равно.

– А… А в мужском душе или в женском?

– В том, который ближе.

– А вдруг она проснется? – не унималась Кира.

– Я надеюсь.

– Не, ну а она ж тада тебя увидит.

– Ей не впервой.

– А тебе?

Тони уже хотел небрежно ответить, что ему тоже, но сообразил, к чему ведут расспросы Киры.

– Ревнуешь, что ли?

– Ты чё? К жирной Бетти? Не, я просто. Я думала, можа те помочь надо. Не, ну я тада в колидоре подожду.

– Поможешь ее раздеть.

Бедняжку Бетти вырвало, когда Тони опустил ее с плеча на скамейку в раздевалке, – хорошо, что не раньше. Действие джина на женщину много отвратительней, чем на мужчину, – или так кажется? Как назло, женщины быстрей поддаются пагубному пристрастию к бутылке.

Складывалось впечатление, что водопровод в барак проводили римляне, – такими ржавыми там были краны и трубы, такой битой плитка на полу и стенках. Вода имела подозрительный рыжеватый цвет и слегка попахивала канализацией. Из горячего крана лилась тонкая тепленькая струйка…

От крепких ругательств жирной Бетти покраснел бы не только кэбмен, но и его лошадь… Сопротивляться Бетти не могла, а потому выражала протест лишь словесно – впрочем, довольно вяло, машинально, что производило особенное впечатление. Доктор Фрейд сделал бы из этого выводы о сексуальной подоплеке женского бессознательного, Тони же решил, что грязные словечки давно потеряли для Бетти свой сакральный смысл, стали обыденными, как грязная вода в душе.

Он вытащил ее в раздевалку, когда она окончательно проснулась и разревелась, – сначала потому, что ей было холодно и плохо. У нее посинели губы и зуб на зуб не попадал (так же как и у Тони), но, немного протрезвев, Бетти вспомнила, зачем так надралась, и заплакала совсем иначе – горько и страшно. Тони не хотел ее обнадеживать – жестоко дать человеку надежду, которая может не оправдаться, но без этой надежды привести ее в чувства вряд ли бы удалось.

Прежде чем вытереться самому, он как следует растер Бетти полотенцем: красивая упругая кожа загорелась румянцем, нежным, как бархатные лепестки роз… Надо же, а она продает столь чудное тело за бесценок…

– Прекрати реветь и одевайся, – велел ей Тони, растираясь полотенцем и стуча зубами. – Мы сейчас поедем в волчий квартал, волки вчера спасли украденного ребенка. Я не знаю, твой ли это малыш, но ведь проверить надо, правда?

От Бетти все равно разило перегаром, а на лице четко обозначалось количество выпитого накануне джина. Наверное, жизнь научила ее не питать напрасных надежд, потому что она всеми силами старалась не отдаться надежде. И повторяла время от времени:

– Черт меня дери, чудес не бывает…

Но эта надежда светилась в заплывших от слез глазах, и Тони чувствовал себя негодяем, уготовившим несчастной женщине нечеловеческое испытание. За чашкой горячего крепкого чая, приготовленного Кирой, он попытался объяснить, что волчица может и не отдать ребенка, если Бетти произведет на нее плохое впечатление, и выслушал тираду о вонючих моро, которые должны кланяться каждому гомогосподину, – пришлось провести воспитательную беседу о равенстве и братстве, а также о высоких нравственных качествах волчиц и их трепетном отношении к детям. Вряд ли Бетти прочувствовала сердцем идеи равенства и братства, и Тони имел все основания опасаться скандала в волчьем квартале. Согласилась она лишь выглядеть «как порядочная», для чего ей на помощь поспешили сразу три подруги, несмотря на ранний час. После накрутки волос на бигуди Бетти примеряла предложенные кофточки, юбки, чулки и туфли, нисколько не смущаясь присутствия Тони. Целый час ушел на пудру, румяна и подводку глаз – дело было нелегким, учитывая сизый отлив отечного лица, а также разные представления подруг о том, как подводкой выразить порядочность.

Надо сказать, девушки сотворили настоящее волшебство – с точки зрения Тони, с любопытством наблюдавшего за таинством придания Бетти человеческого облика. Вместо несчастной матери, способной разжалобить волчицу, посреди комнаты стояла уверенная в себе гражданка – ни дать ни взять член профсоюза…

Но когда дело дошло до сбора детских вещей, Бетти едва не испортила подводку глаз, долго моргала и словно боялась притронуться к разложенным на кровати распашонкам.

– Так. Если это мой Абрахам, я, хрен меня дери, брошу пить, – сказала она решительно. – Дьявол, клянусь всеми святыми, капли в рот не возьму до конца дней, и пусть меня разорвет, если нет.

Она собрала с собой целый тюк вещей, включая два одеяла, несчетное количество ленточек, пеленок, распашонок и чепчиков, – Тони показалось, что оборочки и кружева были даже на подгузниках. Учитывая нелегкий плохо оплачиваемый труд потаскухи из доков, было ясно, что все заработанное Бетти тратила на ребенка. Чопорные леди нашли бы обилие кружев мещанской пошлостью – Бетти же наверняка считала приданое своего малыша богатым, красивым и нарядным. Самым лучшим. И пусть чопорные леди отправляются ко всем чертям…

Тони был уверен, что его усилия идут прахом, когда Бетти предстала перед волчицей – гордо задрав подбородок. И заявила с развязностью потомственной шлюхи:

– Покажь ребенка, ты, сука.

Волчица смерила Бетти тяжелым взглядом, усмехнулась и повернула младенца к ней лицом. На секунду.

Тони видел, как у Бетти подогнулись коленки. И даже дернулся в ее сторону, чтобы поддержать ее под руку в случае чего, но этого не потребовалось – Бетти устояла. И тут же шагнула в сторону волчицы, дикой кошкой прошипев сквозь зубы:

– Ну-ка отда́ла быстро!

Данный то ли дьяволу, то ли всем святым зарок возымел волшебное действие – Тони давно не испытывал такого облегчения: надежда не оказалась напрасной.

Волчица не шевельнулась, продолжая скептически разглядывать Бетти сквозь прищур, а к лавочке из кустов тихо и быстро вышли три волчицы помоложе.

– Я чё те, сука, сказала? – Бетти оскалилась. – Я тя в клочки порву, по́няла? И твоих псиц заодно.

Тони увидел, как пальцы Бетти сгибаются, будто выпущенные когти. И ни на миг не усомнился: порвет. Она нисколько не напоминала маленькую птичку, защищающую птенцов, – она была страшна, как горная львица.

Приемная мать улыбнулась загадочно и свысока, покосилась на Тони, стоящего в сторонке, и… неожиданно протянула ребенка Бетти.

– Забирай.

Нет, Бетти не выхватила младенца у нее из рук – приняла с величайшей осторожностью. И с той же осторожностью прижала к себе. А потом молча рухнула на колени – Тони и дернуться не успел. Слезы градом покатились по напудренным щекам, размывая подводку под глазами, Бетти согнувшись целовала маленькое личико, и беззвучные рыдания встряхивали ее плечи. Выглядело это страшно, неестественно и очень мало напоминало радость от счастливой встречи, а потому Тони решил было, что младенец мертв.

Нет, малыш был жив и здоров. Он улыбался матери и гулил. А с Бетти было совсем плохо: она захлебывалась слезами, судорожно пыталась вдохнуть и не могла, заметная дрожь пробегала по ее телу, будто судорога, – даже волчицы обеспокоились, не говоря про Тони, который испугался и растерялся. Она силилась что-то сказать, но вместо слов из горла вырывалось нечленораздельное мычание, как у глухонемых.

Откуда-то принесли стакан воды, потом резко пахшей валерьяновой настойки, но ни одного глотка влить Бетти в рот так и не удалось. Тони хотел помочь ей подняться, но Бетти будто одеревенела, сжалась в тугой комок. Заспанный доктор из квартального медпункта сказал, что у нее просто истерика. Он и хотел бы поставить Бетти успокоительный укол, но не решился сделать это сквозь одежду, зато преуспел с валерианой – умело приоткрыл Бетти рот и влил в него глоток настойки.

Это возымело действие, Бетти закашлялась, вдохнула, всхлипнула и выговорила в полнейшем отчаянье:

– Серая… Пеленка серая!

Интересно, что бы сказал обо всем этом доктор Фрейд?

И пока врач окончательно приводил Бетти в чувство, Тони будто невзначай подошел к приемной матери младенца.

– Я благодарю вас от всего сердца.

– Это не стоит благодарности.

– Вас и тех волков, которые спасли мальчика.

– Я передам им твои слова.

– Скажите, кто все-таки украл ребенка? Кто хотел его убить?

– Скоро полнолуние. – Волчица всего на секунду вскинула зеленые глаза. – Убийца не останется в живых, не беспокойся.

«Я – Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: особое внимание обратить на эхолокационное оборудование района 1С4 в квадратах 29, 33, 43. Стандарты пород: 547, 87, 64, 145, 18…»

Тянуть и дальше с расшифровкой Очень-Сложного-Шифра было бы сущим легкомыслием, а потому Тони, подремав час-другой, уселся за автоматон – на второй холодный душ в это долгое утро силы воли ему не хватило. Вечером его ждала встреча с итонцами и Берналом, и теперь Тони твердо решил быть с Блэром подружелюбней, как следует его подпоить и расспросить о работе.

Все-таки в Комнате 40 работали способные ребята: от Очень-Сложного-Шифра едва не закипели и собственные мозги, а автоматон иногда задумывался так крепко, что его котел перегревался и дрожал, собираясь взорваться.

На девятой чашке кофе дело сдвинулось с мертвой точки, а еще через час перед Тони уже лежала первая страница Ужас-Каких-Секретных-Записей – начало инструкции по обращению со Зверенышем: первичные меры безопасности, способы обездвижить, правила перевозки. Состав парализующей инъекции приводился в приложении за номером 96…

Дальнейшую расшифровку Тони поручил автоматону в надежде, что к его возвращению тот распечатает записи полностью, – пора было собираться на встречу с итонцами. Если бы не надежда на дружбу с Блэром, Тони телеграфировал бы Берналу отказ от встречи – невыносимо хотелось спать, и голова соображала плохо.

Несмотря на наличие бара, выбранный Берналом клуб был в высшей степени клубом английских джентльменов: тихим, чопорным, с белыми салфетками на темных скатертях, приглушенным светом, гобеленами и резной отделкой темного дерева на стенах. Из восьми столов было занято три: проглотившие по колу каждый, джентльмены за игрой в карты негромко беседовали, выражая эмоции сухо и холодно, не потягивали вино – лишь изредка касались губами бокалов. За четвертым столом опоздавшего, как всегда, Тони ждал Бернал, итонцы стояли возле барной стойки, выскребая мелочь из кошельков.

Тони, кивнув Берналу, тоже подошел к бару, поприветствовал бедствующих литераторов и, расшаркавшись, заказал себе и обоим по двойному черному Джонни Уокеру, а когда довольные итонцы направились к столу, потихоньку попросил бармена налить ему двойной бурбон безо льда, который и выпил тут же одним глотком. В голове прояснилось, появилась приятная расслабленность, а с нею – доброе настроение. И дружба с Блэром перестала вызывать отвращения – дружить захотелось со всеми.

За два прошедших дня бриджу итонцы не научились, но на этот раз, чтобы придать игре интерес, Бернал предложил играть двое надвое и делить выигрыш попарно. Тони выбрал в пару Блэра.

Джонни Уокер быстро кончился. Гораздо быстрей, чем у остальных – катавших виски на языке и наслаждавшихся его высокими вкусовыми качествами. Тони так и не понял, что такого высокого может быть во вкусе откровенной сивухи, наслаждения от процесса не испытывал – только делал вид, – однако действие, производимое крепким спиртным напитком на организм и настроение, ценил в полной мере. И потому, подойдя к бару, снова незаметно для остальных выпил сначала двойной бурбон, а к столу вернулся с Джонни Уокером – наслаждаться его высокими вкусовыми качествами. Итонцев на этот раз угостил Бернал.

Играть против Мудрого Бернала было интересно; особенный азарт игре придавали ошибки молодых талантливых авторов, будто соревновавшихся между собой, чей ход будет глупее. Разговоры велись мирные, настроение делалось все лучше и лучше, особенно после третьего бурбона.

– «…Я снова в пику – и он сносит пику, – кривлялся Тони, изображая подсудимого преферансиста. – Я опять в пику, и тут он сносит черву!» В зале раздаются возмущенные вопли, а судья кричит: «Так за это же надо канделябром, канделябром по голове!»

Бернал расхохотался, итонцы недоуменно посмотрели на Тони и вежливо улыбнулись. И если Смит решил, что Бернал тоже смеялся из вежливости, то Блэр догадался, что не понял анекдота, усмотрел в этом камешек в свой огород, зыркнул злобно, с угрозой. Наверное, чтобы подружиться с Блэром, стоило рассказывать анекдоты попроще. Впрочем, Тони и так из кожи лез вон, улыбкой встречая глупейшие ходы разнорабочего «Анимал Фарм».

После четвертого бурбона (запитого Джонни Уокером) Тони вспомнил, что собирался поговорить о животных, но плавно перевести на них разговор никак не получалось, а потому он спросил в лоб:

– Интересно, делают ли животным механистические конечности? Или это только для людей?

Бернал и Смит воззрились на него с вежливым удивлением, а Блэр уткнулся глазами в стол. Значит, Тони был на верном пути, – и поспешил пояснить:

– Это я подумал вдруг о механоконях – не слишком ли много денег налогоплательщиков на них уходит, не проще ли ремонтировать вымирающих лошадей?

– Чего это ты вдруг подумал о механоконях? – спросил Бернал.

– Вспомнил Кейбл-стрит. – Тони пожал плечами.

– Да, кстати, о Кейбл-стрит… – встрепенулся Бернал – разговор опять пошел совершенно не туда. – Полностью снять обвинение с отца твоей подружки не удалось, но мы взялись за дело всерьез, привлекли влиятельных антифашистов, – скорей всего, ему и другим заметным организаторам протеста грозит от трех до шести месяцев каторжных работ, не более. Сейчас мы стараемся затянуть процесс, пребывание в тюрьме вычтут из назначенного срока. Уандсворт не курорт, конечно, но все же лучше каторги.

– Спасибо, – кивнул Тони. Он надеялся на бо́льшую лояльность судей, но не сомневался: Бернал сделал все возможное.

– Нет-нет, это общее дело, произвол властей сдерживать необходимо, иначе они совсем забудут о нашем существовании. Мы еще добьемся инспекции в Уандсворт – там, говорят, жестоко обращаются с заключенными.

– Ты плохо представляешь себе заключенных, – сквозь зубы проворчал Блэр, – если думаешь, что с ними возможно другое обращение.

– Это в тебе говорит бывший полицейский. – Смит похлопал его по плечу, но Блэр на дружеский жест лишь отодвинулся в сторону.

– Я не стану отрицать, что некоторые люди заслуживают наказания более серьезного, нежели сытая и теплая жизнь в тюрьме, – ответил Бернал. – Но система исполнения наказаний должна быть направлена и на исправление преступников, а не только на их изоляцию. Это более конструктивно, ты не находишь?

– Уголовник останется уголовником, и надеяться на исправление преступников – все равно что разбрасывать жемчуг перед свиньями.

– Кстати о свиньях… – попытался вставить Тони, но его не услышали.

Тогда, не желая ссориться с Блэром из-за его полицейского прошлого, он решил дойти до бара еще разок, однако, вернувшись, застал все тот же спор о системе исполнения наказаний. Надо сказать, Тони изрядно качнулся перед тем, как сесть на место, и едва не облил Смита Джонни Уокером.

– Это, конечно, не мое дело, Аллен, но мне кажется, что ты нажрался, – рассмеялся добродушный Смит.

– А почему бы и нет? – весело ответил Тони и, забыв о высоких вкусовых качествах виски, выпил его двумя глотками.

– Ты глушишь виски, как мусорщик, – поморщился Блэр.

– Мусорщики не пьют виски, – парировал Тони. – Они почему-то предпочитают джин.

– Аллен глушит виски так, как мусорщики пьют джин, – подвел итог Смит. – И я не вижу в этом ничего дурного. Чем сильней он пьянеет, тем больше у нас с Берналом шансов на выигрыш. Блэр, признайся, твое недовольство исходит из меркантильных соображений. Бьюсь об заклад, тебе до смерти надоела работа на скотном дворе.

Блэр помрачнел и глянул на Смита с ненавистью.

– А ты работаешь на скотном дворе? – ухватился Тони за нужную ему ниточку разговора.

– Он стыдится своего места работы, – пояснил Смит, – хотя я и в его работе не вижу ничего дурного.

Похоже, Смит вообще не видел дурного – и какой бы инфантильной его способность ни была, Тони она нравилась больше, чем зрелая желчь Блэра.

– Оставьте в покое мою работу. – Блэр скрипнул зубами. – Я хотел бы услышать от Бернала ответ на вопрос, в чем он видит принципиальную разницу между фашизмом и коммунизмом.

Нужная тема опять ускользнула…

– Между коммунизмом и фашизмом есть существенная разница, – кашлянул Бернал, – фашизм – крайне правое течение, он опирается на крупный капитал, и, соответственно, ничего, кроме интересов крупного капитала, его в итоге не волнует. Его лозунги лживы.

– Лозунги Советской России так же лживы! – вскинулся Блэр. – Ее правящая верхушка присвоила плоды революции и установила диктатуру не менее страшную, чем диктатура кайзера.

– Много ты знаешь о Советской России… – Бернал лишь повел бровями.

– По моему мнению, социалист – это тот, кто стремится к свержению тирании, а не ее становлению. В России люди не имеют свободы личности, – прошипел Блэр.

– Ты индивидуалист и социализм понимаешь как индивидуалист. Ты не социализм проповедуешь, а либеральные идеи. Да, таких, как ты, в России подавляют, и иногда подавляют жестоко. Потому что Советская Россия держится не на правах, а на обязанностях, но именно выполнение каждым своих обязанностей позволяет обеспечить всем без исключения гражданам набор прав, который нам и не снился. Права там – как воздух, которого никто не замечает.

– Там нет главного права: права на собственное мнение.

Если бы Блэр помалкивал, Тони мог бы сохранить в душе хрупкое желание с ним подружиться. Но чем больше Блэр говорил, тем сильней хотелось дать ему в зубы.

– Утешь этим правом кого-нибудь в очереди на бирже труда, – хмыкнул Тони. – Уверяю, большинство с радостью отдаст его в пользу права на труд.

– Большинство – это ты верно заметил, – оскалился Блэр. – Тупое большинство.

– Социализм исходит именно из благополучия большинства, жертвуя правами меньшинств, – сонно ответил Тони, всеми силами сдерживая желание врезать ему по морде. И только потом подумал, что слово «тупое» было веским поводом для заводки.

– Ты непоследователен даже в своем либерализме, Эрик, – тепло улыбнулся Бернал. – Ты требуешь свободы лишь лично для себя и таких же, как ты. Права такого меньшинства, как преступники, ты в расчет не берешь.

– Сидя в Кембриджской лаборатории, очень легко говорить о правах преступников. Я же имел с ними дело непосредственно. В их, так сказать, естественной среде. И могу с уверенностью утверждать, что большинство из них проще убить, чем поставить на путь исправления.

Наверное, он стучит по идейным соображениям… Тони мучительно захотелось выпить еще – чтобы трудней было искать повод.

– А я недавно прочел книгу русского педагога, Антона Макаренко. Он разработал метод перевоспитания малолетних преступников, основанный на коллективизме, и я тебе скажу, что коллектив – это великая сила. Кстати, Тони тоже ее читал, а он вовсе не коммунист. Тони, что ты об этом скажешь?

Тони был слишком пьян, чтобы сказать что-нибудь вразумительное и при этом не ошибиться.

– Да, я читал, – пробормотал он. – Я читаю книги по психологии.

– Я тоже читал о так называемой «коммуне» Макаренко. – Блэр едва не потер руки, как ему хотелось об этом поговорить. – Он воспитывает конформистов, его колония – фабрика по производству людей! Она выпускает винтики для машины под названием «Советская Россия»! Покорных рабов коммунистического строя, не способных думать самостоятельно. Весь ее уклад основан на конформизме, на страхе мыслить и действовать иначе, чем большинство!

Судя по тому, как эмоционально Блэр начал брызгать слюной, поднятая тема задевала его весьма болезненно, – во всяком случае, по мнению психоаналитиков. Ненависть к коллективизму как способ оправдать стукачество.

– Ты считаешь, что английская школа в этом отношении лучше? – уточнил Бернал. – А по мне, уклад английских школ мало отличается от казарменного или тюремного. Не в смысле школьной дисциплины, а в том смысле, что ее воспитанники живут по законам волчьей стаи с ее животной иерархией.

– Я ничего не говорил об английской школе. Но волчья стая лучше стада баранов. А Макаренко оперирует стадным чувством и формирует именно стадо! И это понятно: стадом гораздо легче управлять! Чтобы справиться с волчьей стаей, нужно быть волком, а во главе стада баранов вполне может стоять и баран.

Вот будут дятлы рассуждать о волках и баранах! Вместо того чтобы потихоньку посмеяться над апломбом Блэра, Тони неожиданно для себя взял его за воротник и прошипел:

– Немедленно забери свои слова назад. Ты только что назвал Макаренко бараном. Немедленно забери свои слова назад.

– Какого черта, Аллен? Я сказал то, что думаю, и вовсе не намерен менять свою точку зрения!

– Эрик, Тони пьян. Не связывайся с ним, – мягко вставил Бернал.

– Аллен, я же говорю, что ты надрался. – Смит попытался взять его за локоть. – Оставь Блэра в покое.

– Ты, дятел! – продолжал Тони, не глядя по сторонам. – Тебе волчья стая дороже стада баранов? Ты, наверное, мнишь себя честным и справедливым волком? Я сказал, немедленно забери свои слова назад!

– А я ответил, что не заберу! И если ты не уберешь лапы, мне придется поучить тебя хорошим манерам!

Несмотря на малые размеры, клоп все равно издает сильный запах…

– Ну да, колониальная полиция умеет выкручивать руки. Наверное, это и называется «учить хорошим манерам», – ощерился Тони.http://old-rozental.ru/punctuatio.php?sid=122 – _ftn12

Блэр, похоже, не любил, когда ему припоминают полицейское прошлое, – наверное, устал доказывать, что ничем себя не запятнал. Однако служить полицейским в Бирме на пике национально-освободительного движения и ничем себя не запятнать? Лучше бы он твердил об ошибках молодости.

Надо отдать Тони должное – Блэр ударил первым. Эдаким правильным, поставленным полицейским ударом по зубам. Наверное, запуганные бирманцы от таких зуботычин валились навзничь, но Тони еще в детстве научился держать удар.

– А теперь посмотри, с какими баранами имел дело Макаренко… – пробормотал он себе под нос и ответил.

Конечно, служба в колониальной полиции кое-чему Блэра научила. Но уличные драки с ножами и кастетами учили лучше – Тони легко взял верх, хотя и плохо держался на ногах. Их пытались разнять, но не успели, так быстро он оказался сидящим на Блэре, – уложил, что называется, на обе лопатки.

Джентльмены за соседними столами сделали вид, что их это не касается, разве что некоторые коротко покосились на происходящее.

– Запомни, честный и справедливый полицай… Волка нельзя превратить в барана. Но волка можно сделать человеком. Макаренко превращал волчат в людей. В настоящих людей, ты понял? И для этого надо быть человеком, а не волком и не бараном.

Тони выпустил Блэра из захвата и хотел подняться, но пошатнулся, ухватился за скатерть и свернул со стола лампу, три стакана с виски и последний расклад. Ну и придавил Блэра снова – уже не нарочно. И надо же – тот побоялся возразить!

– Очень здорово… – проворчал Смит, помогая Тони встать.

Бернал тем временем протянул руку помощи Блэру.

– Тони, спасибо, конечно, за столь веский аргумент в мою пользу, но, если честно, я не понял, почему ты принял слова Эрика так близко к сердцу. Неужели труд русского педагога произвел на тебя столь сильное впечатление?

Тони плюхнулся на стул – голова слишком кружилась, не надо было так напиваться и делать глупости. И никаких оправданий в нее (голову) не приходило. Не заявлять же прямо, что Блэр стукач, чем и вызывает столь острое желание дать ему в зубы.

– Да. Произвел. Впечатление. – Он перевел дыхание.

Блэр посмотрел на него исподлобья и тихо, со злостью, сказал:

– Ты дерешься как матерый уголовник… Интересно, когда и где ты этому научился? Неужели в Калькутте, в колледже Дэвтона?

– Моя жизнь в Калькутте, хотя тебя это и не касается, не была столь безоблачной, как твоя. А ты, любитель свободы, на месте Макаренко предпочел бы использовать кандалы, дубинки и карцеры. Потому что ты трус и слабак.

– Аллен, хватит, – кашлянул Смит.

– Что, теперь ты еще сильней любишь жестокое обращение с заключенными? – продолжал ворчать Тони, уже вполне удовлетворенно. Доктор Фрейд прав: бороться с подсознанием бесполезно, и если хочется дать кому-то в морду, не надо вместо этого пробовать подружиться. Проще проследить, куда Блэр ходит по утрам.

О драке в клубе «Дама треф» полковнику Рейсу сообщили еще вечером, утром же телеграфом на Аллена пришел подробный донос от внештатного сотрудника МИ5 Эрика Блэра. Полковник не любил стукачей и, читая сей опус, прикусывал губы, чтобы не расхохотаться.

По мнению Блэра, Аллен был не тем, за кого себя выдает: имел богатое уголовное прошлое, выражал сочувствие преступникам, глумился над демократическими ценностями, критиковал английскую систему исполнения наказаний, ратовал за право на труд и поддерживал другие идеи коммуниста Бернала. Кроме того, Аллен встречается с дочерью коммуниста, видного организатора беспорядков на Кейбл-стрит, о защите прав которого он просил коммуниста Бернала.

Но главное, пользуясь доступом к секретной информации и зная о том, что Блэр внештатный сотрудник МИ5, Аллен угрожал ему разоблачением (при всех назвал дятлом).

Полковника заинтересовало только уголовное прошлое Аллена – новый штрих к его характеру, и штрих, никак не вязавшийся с представлением Рейса о немецком резиденте вообще и Аллене в частности. В Германии не жаловали уголовников, имей Аллен хоть один привод в полицию, и он бы сейчас сидел в концлагере, а не катался на моноциклете по Лондону. А два привода – и тебя признают рецидивистом с последующей принудительной стерилизацией, дабы не мутил арийскую кровь великой Германии.

Именно этот пункт Блэр тщательно обосновал, и не доверять бывшему полицейскому у полковника не было повода. Большинство уголовников – самоучки, непрофессионалы, в отличие от военных, спортсменов или полицейских, но самообучение их проходит в условиях жесточайшего естественного отбора и в первую очередь ориентировано на оборону, чаще всего – на защиту нападением. Аллен – спец именно в уличной драке, скоротечной и жестокой, исключающей благородство, где верх берет не столько техника, сколько психологическое превосходство. Такие драки можно наблюдать и в тюрьмах, где преступники с их помощью выстраивают иерархию волчьей стаи. Чтобы скрутить такого заключенного, как Аллен, требуется не менее четырех охранников в соответствующей экипировке. И дело вовсе не в том, что он силен, быстр или владеет хитрыми приемами, – а лишь только в его психологической готовности устоять, несмотря на потери. И полицейские, и охрана считаются с собственными потерями и не готовы платить за победу такую же цену, как и правонарушитель.

Любимым героем полковника с детства был Джон Сильвер…

Если детство Аллена прошло в Германии, а не в Калькутте, у него была возможность научиться уличным дракам – после Великой войны множество немецких детей-сирот оказались на улицах, быстро превращаясь в малолетних преступников; многие из них потом вступали в НСДАП. Но стипендию в колледже Дэвтона малолетний преступник никогда бы не получил.

Личность Артура Смита, вившегося вокруг Блэра и «Анимал Фарм», заинтересовала полковника не меньше уголовного прошлого Аллена. Может быть, снова сработала его подозрительность, но он нарочно выяснил, что по-русски слово «Кузнечик» обозначает не только насекомое, его можно перевести и как «маленький кузнец». Да, Смит – самая распространенная в Англии фамилия, но все же… Артур Смит единственный не принимал участия в обсуждении русского педагога и Советской России, что наталкивало на определенные подозрения… Аллен, например, без зазрения совести якшался с докерами-коммунистами и знать не хотел ребят из БСФ. И книгу русского педагога, в отличие от Смита, прочел, а также вызывающе демонстративно читал еврея Зигмунда Фрейда.

Директор Бейнс сказал, что тут полковник перемудрил, потому что Аллен читал не только еврея Фрейда, но и немца Ницше на языке оригинала.

Тони проснулся в ознобе, с головной болью и отвратительным вкусом во рту. Зачем же он так нажрался? Да еще и в закрытом клубе – поставил пригласившего его Бернала в неловкое положение…

По всей комнате рассыпались отпечатанные автоматоном листки с Ужас-Какими-Секретными-Записями, на которых остались следы ботинок, – вечером Тони протопал по ним к дивану, не заметив. Раздеться и разложить диван он тоже не сумел…

Зачем он подрался с Блэром? Впрочем, трезвая мысль о том, что делать этого не следовало, не могла соперничать с чувством глубокого удовлетворения от содеянного.

Горячей воды не было – в октябре явление редкое. Отопление, как выяснилось, тоже отключили – озноб, оказывается, вовсе не был следствием похмелья, а имел самые что ни на есть объективные причины: холодину в квартире.

Будильник показывал десять утра, следить за Блэром было поздно…

От ледяного душа голова заболела только сильней, от горячего кофе затошнило еще больше… Тони собрал с пола Ужас-Какие-Секретные-Записи, сел в кресло, закутавшись в одеяло, и попытался разложить листы по порядку, но и тут его ждала неприятность: он забыл сообщить автоматону, что страницы следует пронумеровать.

Конечно, распечатанная на три сотни страниц инструкция была необычайно полезна – но только после того, как Звереныш окажется хотя бы в поле зрения… Объемный опус не содержал самого необходимого: как выглядит эта смертельно опасная тварь.

Волки сказали, что Потрошитель – мертвяк, инструкция этому противоречила. Нет, там ни слова не говорилось о происхождении Звереныша, но десяток страниц посвящался его пищевому рациону – тварь нуждалась в еде, преимущественно в животном белке, включая не только мясо, но и молоко (рецепт молочной смеси прилагался). Это означало, что он все-таки охотится, а не рвет свои жертвы на куски в приступах неудержимой злобы.

У взрослого мужчины был шанс справиться со Зверенышем, но Тони предпочел бы сначала его обездвижить, потому что тварь кусалась, – несколько страниц осветили первичную обработку ран, ею нанесенных, и последующее их лечение. Ядовитым змеем Звереныш не был, но бактерии, содержавшиеся в его слюне, могли вызвать тяжелую лихорадку и много других смертельно опасных последствий.

Наверное, полчище таких вот розовых кроликов (лысых шавок) представляло бы опасность для армии потенциального противника, но Великобритания предлагала немцам не полчище, а единственный экземпляр и раскрывать секреты создания Звереныша не собиралась.

Тони сложил в голове сказанное принцессой и переданное мистером Си: по всему выходило, что «настоящий арийский мальчик» должен сам разыскать и изловить Звереныша, пока люди Уинстона его не уничтожили. Нет, инструкция – это прекрасно и полезно, но, например, короткое слово «обездвижить» оказалось емким донельзя и включало в себя непрерывную цепочку врачебных манипуляций, а не единственный выстрел шприцем, как думал Тони изначально. Выстрел лишь расслаблял Звереныша, после этого требовалось подойти и сделать укол, желательно внутривенный. И повторять, повторять инъекции чуть ли не каждые десять минут. А в случае угнетения дыхания колоть под язык еще один препарат с трудно произносимым названием. Впрочем, в инструкции говорилось, что новейшие немецкие технологии в производстве синтетических волокон позволяют выбрать веревку, способную удержать Звереныша связанным (указывалась прочность веревки на разрыв).

И если веревку можно поискать, то где взять средство «расслабить» монстрика? Вряд ли оно продается в аптеке без рецепта. Не говоря о том, что в поисках Звереныша ветераны имеют большие преимущества. Опять же, убить всегда проще, чем взять живьем.

Тони набрался наглости и полез в аналитическую машину МИ5 через автоматон среди бела дня, когда его присутствие там могло быть легко обнаружено. Его автоматон не оставлял номера в телеграфной сети – этой деталью Тони гордился, он когда-то потратил не один день на кодирование столь полезной способности своей вычислительной машинки, но в момент контакта кодер МИ5 мог засечь номер… Впрочем, кодер МИ5 наверняка сидел в кресле, повернувшись к аналитической машине спиной, и плевал в потолок.

Сведения об «Анимал Фарм» были хорошо прикрыты от посторонних – между прочим, статистически надежным ключом. Однако аналитическая машина знала ключ, оставалось только правильно попросить ее этим ключом воспользоваться, а это гораздо проще, нежели разгадывать Очень-Сложные-Шифры.

Ну, что до простоты, то просьбу аналитическая малышка выполнила не сразу, а выполнив, изрядно Тони разочаровала: информация хранилась на автоматоне «Анимал Фарм» и ни одна ссылка не отвечала – телеграфный аппарат автоматона был выключен. Единственное, что удалось узнать у малышки МИ5, так это почтовый адрес Фермы (а значит, следить за Блэром никакой необходимости не было).

Дэвид Лейбер упоминался в базах данных МИ5 только в связи с преступлением на Уайтчепел-роуд. На Ферме он не работал, а работал он в лондонском офисе крупной американской юридической фирмы, которая имела полноценную аналитическую машину Беббиджа, снабженную тремя десятками телеграфных аппаратов. Конечно, в открытом доступе Тони обнаружил только настойчивые призывы пользоваться услугами именно этой компании, но закрытые для просмотра данные были закрыты весьма условно – паролем из шести символов, которыми оказались шесть единиц. Впрочем, балансы, налоговые платежи, списки акционеров и сотрудников, доходы по акциям – все это не представляло никакого секрета и подлежало публикации в периодической печати.

Дэвид Лейбер был принят на работу в лондонский офис примерно год назад, в начале октября прошлого года. Имел диплом Лондонского университета, полученный в Саутгемптоне, в институте Хартли, что само по себе затрудняло его проверку (Тони записал номер диплома), а рекомендацию получил – надо же, какое совпадение! – из английского военного министерства… Имея такую рекомендацию, можно вообще не иметь диплома. Но диплом Тони все-таки проверил: да, он действительно был выдан на имя Дэвида Лейбера четыре года назад, о чем в реестре была сделана соответствующая запись, но студента с таким именем в институте Хартли не значилось.

Взлом аналитической машины налогового управления потребовал времени: до октября прошлого года Дэвид Лейбер не платил налогов. Вообще. Ни на наследство, ни на недвижимость, ни на имущество, ни даже жалких платежей в фонды социального страхования… Зато приобрел собственный дом на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года. И что, налоговое управление не заинтересовалось, откуда он взял деньги?

Свидетельство о рождении Лейбер получил в Саутгемптоне, и ехать туда, чтобы проверить записи в метрических книгах, Тони не очень хотел. Он почему-то не сомневался, что записи в метрических книгах не будет. Свидетельство о браке (с Алисой Лейбер, урожденной Оуэнс) было выдано там же, около трех лет назад. А может, и будут записи. Поди докажи без экспертизы, когда появилась запись и не поверх ли другой она сделана.

Алиса Оуэнс тоже не платила налогов до сентября прошлого года, а в сентябре получила наследство и полностью уплатила с него налог.

Взламывать аналитическую машину банка, откуда поступали платежи на счета налогового управления, Тони не стал – себе дороже, – но обратил внимание, что налоги с доходов Дэвида Лейбера переводились со счета его жены.

В Англии нет законодательно закрепленной программы защиты свидетелей, но когда защита требуется, ее обеспечат и без программы. И конечно, внезапное появление Дэвида Лейбера на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года более всего ее (защиту свидетеля) и напоминало.

И чему же свидетелем он стал?

Время катилось к пятичасовому чаепитию, головная боль прошла, и зверски захотелось есть. На кухне завалялись бутылка кефира и батон, но кефир прыснул во все стороны, стоило только тронуть крышку, при этом сразу стало ясно, что жидкость с таким запахом пить не следует. Батоном можно было забивать гвозди.

Тони подумал и решил поискать веревку нужной прочности (сделанной по новейшей немецкой технологии) и указанный в инструкции мышечный релаксант, а заодно где-нибудь поесть.

С наружной стороны двери висела записка, сообщавшая, что Тони на три дня просрочил квартплату, а потому, если он не пошевелится, с завтрашнего дня ему отключат отопление и горячую воду. Видимо, сегодняшний день и был завтрашним…

Очень, очень надо белой еды. Не просто хочется – очень надо. Где холодно и маленькие теплые нелю́ди, нигде не пахнет белой едой вообще. Где тепло и может стать светло сразу, тоже не пахнет белой едой. Везде много красной еды, но маленькие теплые нелюди не убегают громко, а убегают тихо и быстро. Но их много. Очень надо, чтобы были добрые. Просто надо. Есть только злые, а добрых нет никого. Раньше было не надо так сильно, теперь надо сильно. Очень сильно злые пахнут неедой, они были, где холодно и маленькие теплые нелюди, и были опять. Мокро в глазах часто, потому что очень надо белой еды и чтобы были добрые. Надо слова́ и чтобы трогали. Не хочется спать внимательно, хочется спать просто. Где тепло и мягко сразу. Очень хочется громко, чтобы слова́ и трогали, но добрых нет никого.

Аптекарь продал сильный мышечный релаксант безо всякого рецепта, десять ампул, и шприцы – нужно было лишь заплатить вдвое. И веревка, сделанная по новейшей немецкой технологии, нашлась в первом же крупном магазине, там же Тони купил довольно мощный фонарик с микрокотлом и восьмикратный армейский бинокль, отчего, особенно после еды, почувствовал себя вооруженным до зубов охотником на кровожадных монстров.

Дэвид Лейбер погиб. Много ли свидетелей, защищенных программами, в конечном итоге погибает? Любое государство будет утверждать: очень мало. Тони не видел смысла в убийстве из мести, разве что в назидание другим, – но ведь смерть свидетеля, защищенного соответствующей программой, никогда не станет достоянием гласности, а значит, никакого назидания не будет. Поиски же человека, сменившего имя и документы на самые что ни на есть настоящие, требуют времени, сил и денег. Так к чему ломать копья?

Дэвид Лейбер погиб от руки Джона Паяльной Лампы. Ветерана. Похожи ли ветераны на сицилийских гангстеров, чтобы искать и убивать тех, кто когда-то перешел им дорогу? Ни в коем случае. Действия таких людей должны иметь более веские основания, нежели месть (и даже месть в назидание другим). Значит, сменивший имя Дэвид Лейбер угрожал им и с новыми документами? Ну, не обязательно угрожал – просто не должен был остаться в живых по какой-то веской причине.

Или смерть Лейбера – случайность? Вообще-то таких совпадений не бывает. Итак, военное министерство устраивает его на престижную работу, покупает дом, выдает документы. А ветераны (подразделение, некоторым образом связанное с военным министерством, если не сказать прямо: стоящее в прямом подчинении военного министерства) находят его и убивают.

Ветеранам не впервой идти против военного министерства, МИ5, МИ6 и даже самого короля Эдуарда VIII. И Звереныша они ловят, чтобы уничтожить.

Как Тони ни прикидывал, а связи между Зверенышем и Лейбером не находил. Кроме желания ветеранов убить одного и другого. Ну и того, что Эрни искал Потрошителя возле дома Лейберов.

Мысль о проникновении на территорию «Анимал Фарм» не давала Тони покоя. Ну ладно, проникновение – это он хватил. Посмотреть бы на нее через щелку в заборе… Ферма находилась на юго-западной окраине Лондона, в местечке пустынном и диком, и ехать на байке через весь город Тони на этот раз не решился – направился в объезд.

Он не учел, что темнеет в это время года довольно рано, привык к уличному освещению – и отраженному свету кровли, потому был несколько озадачен тем, что до таких далеких окраин кровля не простирается, а фонарей тут нет и в помине. Мистер Си был прав: незачем извещать о своем прибытии всю округу в радиусе пяти миль – следовало оставить байк где-нибудь поодаль, что Тони и сделал, добравшись до главного ориентира – огромного Ричмонд-парка – с северной его стороны.

То, что на карте гордо именовалось Ричмонд-парком, более напоминало лес – разумеется, ухоженный английский лес с расчищенными тропинками и вырубленным подлеском. Тишина, совершенно невозможная в Лондоне, нарушалась только далеким собачьим лаем, будто Тони оказался в глухой деревне. Держаться южного направления в такой темнотище можно было только по компасу, но вскоре Тони нашел ориентир – зарево над городом с северной стороны.

Если на Ферме разводят Зверенышей-Потрошителей (вроде того, которого никак не могут изловить мертвяки-ветераны – элита элит английских вооруженных сил), то стоит ли разгуливать ночью по темному парку, прилегающему к территории такой фермы? Надо отдать должное Эрику Блэру – не такой уж он трус и слабак, если имеет столь опасное место работы.

Далекий собачий лай почему-то казался зловещим – будто механистическим, неживым… И с каждым шагом звучал все громче.

Парк кончился неожиданно, никакого просвета между деревьями в темноте Тони не заметил – просто вдруг вышел на край широкого пустыря, расчищенного и ухоженного, как гигантская площадка для гольфа. Примерно в пятистах ярдах, немного левее, светился окнами трехэтажный дом в викторианском стиле – менее всего напоминавший скотный двор и чем-то похожий на тюрьму. Наверное, черными решетками на окнах… Собачий лай доносился именно оттуда – из-за глухой и высокой каменной ограды. Территория Фермы охранялась служебными собаками (не просто тюрьма – тюрьма категории А), а дырку в заборе, через которую Тони рассчитывал заглянуть внутрь, можно было пробить разве что десятком бронебойных снарядов крупного калибра. И именно поэтому стало ясно, что пришел он по адресу…

Расчищенный (с постриженной травой) пустырь, разумеется, служил единственной цели: к забору нельзя было подойти незамеченным. Колючая проволока поверху ограды и готовые в любую секунду вспыхнуть прожектора подтверждали эту догадку.

Интересно, все это для охраны Фермы от любопытствующих снаружи или наоборот – для охраны любопытствующих от того, что внутри?

Впрочем, к ограде Тони все-таки подошел: никто его не остановил, ни один прожектор не вспыхнул, не завыла сирена, разве что собаки залаяли громче и предметно – почуяли приближение чужака.

Он двинулся вдоль ограды, но быстро добрался до ворот, подход к которым освещался двумя прожекторами, и повернул назад – поискать подходы потемнее. Территория Фермы была обширна, и на противоположную от ворот сторону Тони шел не меньше пяти минут – сопровождаемый собаками. Да, они лаяли и в самом деле странно – будто запись фонографа. Как заведенные. И чувствительность их носов вызывала уважение – ведь не видели же они через стену, и тем не менее безошибочно угадывали передвижение Тони.

Не могло не быть второго входа – и Тони его нашел. Как раз возле пожарного водоема (с соответствующей табличкой, чтобы никто случайно не принял его за пруд), затянутого ярко-зеленой ряской, – и это во второй половине октября. Постриженная травка под ногами тоже вполне себе зеленела, что наводило на мысли о близком источнике радиации, так необходимой мертвякам…

Волки сказали, что Потрошитель мертвяк и пахнет мертвяком… И хотя расшифрованная инструкция этому противоречила, волчий нюх обмануть было трудно.

К пожарному водоему выходили ворота похлипче и попроще, чем освещенные прожекторами, одна их металлическая сворка даже немного перекосилась, открывая щель, через которую все-таки можно было одним глазком заглянуть внутрь, что Тони и сделал, – и отшатнулся, потому что на створку тут же кинулся здоровенный пес, качнул ворота, скрежетнул когтями по железу… Тони не сразу сообразил, что укусить его собака не сможет, таким неожиданным, напористым был ее выпад…

Это был доберман-пинчер, зверь, по слухам, выведенный для охраны тюрем и концлагерей. Когда Тони снова глянул через щелку в воротах, то увидел четырех псов, круживших неподалеку. Изредка кто-нибудь из них кидался на металлические створки, и Тони машинально отстранялся (сдерживая желание отскочить в сторону) каждый раз, когда перед глазами возникала зубастая собачья пасть.

Звуки, которые они издавали, не совсем соответствовали их темпераментным действиям, но главное – не соответствовала этому и мимика… Пес кидался на ворота с лаем – но нормальный пес должен был брызгать слюной и щериться, показывать клыки. Эти же звери зубов не показывали – ну точно как доктор W., улыбавшийся только глазами! Тони решил было, что собаки напичканы какими-то наркотиками – для пущей злобы, – но тут одному из зверей удалось просунуть в щелку узкий нос, и в лицо ударил не ожидаемый запах псины, а крепкий, терпкий дух химической лаборатории…

Боже правый, это были мертвые собаки!

Тони снова непроизвольно отшатнулся от ворот. Рассуждать о некротизации животных умозрительно – совсем не то, что столкнуться с мертвяком-пинчером. Некротизация людей имеет целью сохранение личности и разума, хотя и появилась в результате опытов по созданию универсального солдата. У собаки нет ни того, ни другого, тем более у собаки служебной, воспитанной для караульной службы в компании себе подобных, – такой пес вовсе не друг человека, привязанный к хозяину узами любви и преданности. У таких обычно и хозяина нет – служители, инструктора, вожатые… Эти псы и живыми-то человеку скорей враги, а мертвые…

Вот уж действительно – исчадия ада. И в чью же больную голову пришло проводить некротизацию таких собак?

Вспомнился разговор о лысой собачке старухи Пэм: каким нелепым показалось тогда предположение докеров о том, что животному можно сделать инъекцию… Пожалуй, это не укладывалось в базовые этические нормы, хоть и показалось очевидным с самого начала. Впрочем, война в принципе не укладывается в базовые этические нормы.

Доберман-пинчеры – красивые, грациозные собаки, и красота их функциональна. Они – совершенство быстроты и силы, как пущенная стрела…

Мертвые пинчеры двигались неуклюже, переваливались с боку на бок, будто имели механистические конечности. Взгляды у них были тусклыми, матовыми – остекленевшими. Некротизация отключает главный инстинкт живого – инстинкт самосохранения (что бы об основных инстинктах ни думал доктор Фрэйд). Интересно, к потере каких основополагающих свойств характера это ведет, если отсутствует разум?

Заглянув в щелку снова, Тони думать забыл об инстинктах мертвых собак… И лучше бы ему никогда не видеть существа, появившегося в узком поле его зрения (и направлявшегося к воротам)…

Страх был парализующим, липким, потным – от него на голове шевельнулись волосы, а ноги приросли к земле. Наверное, существо являло из себя какой-то архетип с самого дна темных закоулков подсознания – это был гибрид человека и собаки, прямоходящий пинчер, псоглавец, очевидно мужского пола, с покрытым шерстью почти человеческим телом. Чепрачного окраса…

Существо двигалось неловко, то приподнималось на носки (и тогда напоминало вставшего на задние лапы пса), то опускалось на пятки, выпячивало колени и шагало мелко, поворачиваясь на каждый шаг всем телом (и напоминало пса в позе «служить»). Пустой взгляд остекленевших, подернутых бельмами глаз смотрел сквозь стену, сквозь лаявших пинчеров, сквозь Тони… Тем не менее уродище добралось до ворот, из пасти его вырвалось что-то вроде храпа – и означало, должно быть, рык, – а потом залаяло. Но лай этот очень мало напоминал собачий – скорей, неумелую, жалкую попытку человека подражать собаке. Он был бы смешон, если бы не был так страшен. И так близок от лица. Тони явственно ощутил предобморочную дурноту (он терял сознание один раз в жизни, но запомнил, с чего это начинается). Пожалуй, некротизация животных не так уж сурово нарушала базовые этические принципы – по сравнению с созданием такого вот чудовищного гибрида…

Именно в эту секунду, когда Тони совершенно не ожидал нападения со спины, сзади на него навалились сразу двое или трое – выломали руки, уложили в грязь лицом, сели на ноги и придушили его собственным шейным платком. Наверное, Тони не услышал их приближения из-за собачьего лая, иначе им вряд ли удалось бы так быстро с ним справиться.

Удар остроносым ботинком под ребра был весьма ощутимым и оборвал дыхание – врезали с чувством и хорошим замахом. И, видимо, со знанием дела, потому что следующие два удара подряд пришлись по сухой кости чуть выше лодыжки, в одно и то же место. Если бы Тони мог вдохнуть, он бы вскрикнул. И, понятно, после этого отбиваться ногами у него бы получилось плохо (ну как минимум в течение часа, а скорей всего и дольше).

– Ну вот, теперь поставьте его на ноги, – произнес над головой смутно знакомый голос. – Но руки не отпускайте.

Тони попытался сопротивляться, но руки выкрутили слишком уж круто, да и на ногу было не наступить. Оставалось только отплевываться грязью, попавшей в рот. Державших было трое – третий натягивал шейный платок, не позволяя согнуться еще ниже, а потом еще и ухватил за челку, дернул к себе неожиданно – в шее что-то щелкнуло…

Четвертым был Эрик Блэр, разнорабочий Фермы по штатному расписанию, хотя экипировкой и походил на тюремного охранника.

Удар открытой ладонью по уху только кажется безобидным – на самом же деле может порвать барабанную перепонку: оглушает, ошеломляет, лишает воли. И не оставляет существенных следов. Наверное, бирманских полицейских где-то учат этому нехитрому и эффективному приему.

Нет, ну не мерзавец ли? И ведь скажет, что в темноте не узнал партнера по бриджу… Ничего личного – только функция охраны секретного объекта МИ5.

– Бэзил, открывайте калитку, – скомандовал Блэр (голос показался далеким и тихим). – Сунем шпиона к собачкам и скажем, что он сам пролез на территорию.

Если Блэр хотел Тони напугать, то удалось ему это блестяще – Тони давно не испытывал такого острого, всепоглощающего страха. Конечно, можно немного посопротивляться четырем мертвым доберман-пинчерам, которые не чувствуют боли и не боятся за свою жизнь, но итог, в общем-то, ясен: разорвут на куски, притом не сразу, а минут за десять-пятнадцать. Можно еще помолиться, чтобы кто-нибудь из них побыстрее порвал тебе сонную артерию, – говорят, потеря сознания наступает через тридцать секунд, – но молитва не очень надежное средство в такой ситуации, работает не всегда.

А помощники приняли слова Блэра всерьез: некто отпустил придушивший Тони шейный платок, за спиной стукнул засов, громыхнул лист железа и потихоньку скрипнули петли.

– Тубо, – рявкнул некто на пинчеров, и петли заскрипели громче.

Вполне возможно – и даже очень вероятно, – что охранники Фермы имеют негласное благословение начальства на столь простой способ расправы с любопытными, но Блэр наверняка рассчитывал на мольбу о пощаде… Ну, чтобы его победа не вызывала сомнений. И, чем черт не шутит, если погромче взмолиться, он хлопнет себя ладошкой по лбу и скажет, что не узнал товарища, принесет искренние извинения, прикинется виноватым и раскаявшимся…

– Блэр, да ты слетел с катушек… – выговорил Тони, когда его дернули назад, к воротам. Ну, чтобы у Блэра не осталось оправданий насчет «не узнал» или «в темноте не разглядел». – Мы же не в Бирме, а в Лондоне.

Надо сказать, Блэр очень артистично изобразил замешательство: приостановился, велел своим подождать, сделал вид, что всматривается Тони в лицо, включил фонарик, висевший на поясе… И, как и предполагалось, воскликнул с удивлением:

– Аллен? Что ты тут, черт возьми, делаешь?

– Вообще-то я искал тебя и собирался извиниться за вчерашнее.

– Это не лучшее место для встречи со мной… – растерянно промямлил Блэр – ответ, очевидно, поставил его в тупик.

Следовало врезать ему еще разок и хорошенько, как только стали свободны руки, но Тони от этого удержался.

В просторном помещении у ворот на КПП, которое было бы неприлично назвать сторожкой, стены сияли белизной; свет, не дающий теней, исходил прямо из потолка, а покрытие пола мгновенно впитывало пыль и грязь. Оборудованию, с помощью которого открывались ворота, позавидовал бы Букингемский дворец: датчики движения подавали сигнал для запуска факсимильной машины, и та отправляла запрос на аналитическую машину МИ5, после чего на прием включался телеграфный аппарат, – без разрешения Секьюрити Сервис ворота просто не открывались.

И вот в этом чистом, светлом и оборудованном по последнему слову техники помещении на столе с клеенчатой скатертью стоял чайник с допотопной газовой горелкой, толпились грязные металлические кружки, валялись шкурки от колбасы и чешуя сушеной рыбы – что несомненно роднило помещение с обычной сторожкой или бытовкой. На изящном стуле (с регулировкой высоты сиденья и наклона спинки) скучал, разложив локти по столу, самый обычный моро-пес, в рабочей куртке и кепи, надвинутом на глаза. И что-то в его лице выдавало доберман-пинчера, задремавшего на солнцепеке. Двое помощников Блэра тоже оказались моро-собаками, самыми обычными, мирными и добродушными, а третий, невысокий, чернявый и хромой, по виду отставной лейтенант с кошачьим именем Бэзил, был им чем-то вроде куратора. Они в сторожку не пошли. В углу на подстилке дремал еще один доберман-пинчер – самый обычный живой пес, лениво приоткрывший глаза, когда Блэр распахнул двери и пропустил Тони вперед.

За полчаса чаепития и разговоров о политике (а Тони очень старался вести честный диспут без перехода на личности и мордобоя) он увидел, как открываются ворота, и догадался, что привратный автоматон является частью установленной где-то на территории мощной аналитической малышки. И очень жалел, что не взял с собой снотворного, чтобы подсыпать его в чай Блэру и в еду двум пинчерам – моро и не моро. Ознакомиться с материалами в базах данных Бебби он бы не смог, но настроить телеграфный аппарат на включение в нужные часы вполне успел бы.

В сверкающем холодильнике хранились не только пищевые брикеты, под действием пара превращавшиеся в добрую еду, но и банки с пивом, соленые орешки, сухие колбаски и собачий корм – для моро и не моро.

– Бинго! – позвал Блэр, подойдя к холодильнику за следующими банками пива.

Пес на подстилке вскинул голову и навострил уши.

– Иди-иди сюда, красавец! – добродушно усмехнулся Блэр и повернулся к Тони. – Чем лучше я узнаю людей, тем сильней люблю собак.

Тони не полез в бутылку.

– Бинго! Включи синюю лампу!

Пес с готовностью поднялся и потрусил к двери, где толкнул лапой один из четырех выключателей на стене, – помещение залил приятный синеватый свет вместо резкого белого.

– Молодец, приятель. – Блэр оглянулся и подмигнул Тони. – Возьми себе косточку номер шесть.

Пес преданно взглянул Блэру в глаза, подошел к холодильнику, открыл дверцу ножной педалью – и взял с нижней полки искусственную желатиновую косточку, над которой висел ярлык с номером шесть…

Закрывать холодильник пес не умел, и это Блэр с торжеством проделал сам.

– А? Видал? Бинго – гордость Фермы. Умнейший пес. И ведь какой красавец, а?

Тони не мог с ним не согласиться – бросалась в глаза разница с неуклюжими мертвыми пинчерами: живые мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, глаза смотрели внимательно и умно, на морде отражались самые разнообразные собачьи эмоции, от ленивого равнодушия до полного счастья обладанием желатиновой костью.

– А выдержка? Какая выдержка! Бинго, нельзя!

Пес буквально выронил кость из пасти и замер над ней, роняя на пол слюну.

– Можно, возьми, – снисходительно скомандовал Блэр. – А какая скорость реакции? Это отдельное направление работы – мгновенный переход от возбуждения к торможению. Он только кажется добродушным. Но одного слова довольно, чтобы Бинго за минуту порвал тебя на куски.

Предупреждение прозвучало угрожающе, с намеком, но Тони не стал заострять на этом внимания.

– Ну, за минуту вряд ли, – отшутился он. – Собака весом в сорок килограммов для взрослого мужчины смертельной опасности не представляет…

Как и Звереныш… Тони насторожился: вряд ли Блэр по своей инициативе станет выбалтывать секреты «Анимал Фарм», но по поручению МИ5…

– Я тебе сейчас покажу еще один трюк, чтобы ты не сомневался, – подмигнул ему Блэр и сунулся под мышку – о том, что там спрятана кобура, Тони догадался еще по дороге к сторожке.

Выхватывать пистолет Блэр умел быстро и стрелял метко. Надо сказать, трюк и вправду поражал воображение, потому что выстрелил он красавцу и умнице пинчеру в глаз…

Не то чтобы Тони любил собак больше, чем людей… Но никогда не испытывал потребности убивать или мучить бессловесных и беззащитных перед человеком тварей. Наверное, надо было ахнуть от удивления, как ребенок в цирке, но Тони только напрягся – даже если это трюк, то чересчур жестокий. Пуля вошла в глаз собаки на самом деле, в этом не было никаких сомнений и никакого обмана зрения, кровь хлынула на специальное покрытие пола и быстро в него впиталась, но пес не упал замертво и по команде подошел к Блэру.

– Можешь убедиться – никакого фокуса. Потрогай – отверстие настоящее, – предложил Блэр.

Пожалуй, вид псоглавца за воротами произвел на Тони меньшее впечатление, чем это предложение. Снова появилось предобморочное головокружение и к горлу подкатила тошнота, что повеселило Блэра.

– Эй, Аллен! Ты же не юная леди, чтобы хлопнуться в обморок из-за такой ерунды! Да не бойся, потрогай!

Наверное, он очень хотел, чтобы Тони таки хлопнулся в обморок, будто юная леди, а потому пришлось принять настойчивое предложение – рана была настоящая. Горячая. Склизкая. Кровавая – и пахшая кровью. Но пес ее словно и не замечал.

Моро-пинчер любезно протянул Тони салфетку – вытереть палец.

– Гляди! Гляди! – толкнул его Блэр. – Не жмурься!

Тони в самом деле зажмурился, опасаясь, что его стошнит.

Рана затягивалась так быстро, что процесс можно было отследить взглядом. Не просто затягивалась келоидным рубцом, на ее месте появлялся новый глаз… Трюк? Может, и трюк… Не прошло и десяти минут, как бедняга Бинго снова превратился в обычного пса с обоими глазами, смотрящими умно и преданно…

– Ну? Убедился? – удовлетворенно рассмеялся Блэр. – Ты до сих пор не веришь, что он порвет тебя на куски за одну минуту?

Тони осторожно пожал плечами и полез в карман за папиросами. Прикурить удалось с третьего раза – руки тряслись и спички ломались одна за другой.

– Я покажу тебе еще один трюк, но не вздумай сблевать на пол!

На этот раз он выстрелил собаке в грудь, и это было бы не так страшно, если бы не последствия: пуля будто взорвалась на широкой, мускулистой собачьей груди, в стороны полетели ошметки плоти, крови и шерсти; наружу, будто отпущенная пружина, вышел обломок ребра – впрочем, пес не чувствовал боли и продолжал с преданной собачьей улыбкой смотреть Блэру в глаза.

Производство разрывных пуль было запрещено Версальским договором, но что Великобритании до Версальского договора, если по улицам Лондона бродит Звереныш? А теперь Тони не сомневался, что демонстрация «трюков» имеет к операции «Резон» самое непосредственное отношение.

– Разрывная? – спросил он, глядя, как затягивается огромная рана на собачьей груди.

– Нет. Вон она, на полу валяется. Видишь? Этот трюк гораздо проще первого – тут не физиология, а чистая механика. У Бинго под ребрами – пластина из кейворита, пуля меняет траекторию и ведет себя как разрывная. На самом же деле повреждения поверхностны и не опасны для жизни. Если хочешь, я покажу этот трюк на Бадди. – Блэр кивнул на моро-пинчера. – Но Бадди чувствует боль и не способен к столь быстрой регенерации тканей.

– Не надо, – оборвал его Тони – потому что Блэр приподнял пистолет.

– Как хочешь, – пожал плечами Блэр.

Пожалуй, Тони было позволено задавать вопросы, и он решил этим воспользоваться.

– Бинго… мертвый?

– Нет. Мертвым был его отец. И, кстати, совершенно не отличался от живого, ну ничем вообще, даже сука принимала его за обычного кобеля. Но к регенерации тканей он был неспособен. Мертвое все же менее устойчиво, чем живое.

Вот оно. Бинго тоже Звереныш? Некро не способны к регенерации тканей, разве что к принудительной, в специальных условиях со специальной аппаратурой, но никак не во время боя. Наверное, отсюда и начинался новый виток в создании английского супероружия: щенки наследуют способности некро-отцов и многократно превосходят их в способности выживать. По меньшей мере, сохранять целостность организма под огнем.

– Бинго, умри! – скомандовал Блэр.

Но вместо того чтобы упасть на пол и протянуть ноги, пес захлопнул пасть и замер.

– Приглядись. Он не дышит. Он может задерживать дыхание на несколько часов, ему не страшны ни завалы, ни газовые атаки, ни пребывание под водой. Говорят, потому он так прожорлив, – без кислорода сжигается в несколько раз больше калорий. Бинго, отомри. А еще он дьявольски силен. Просто дьявольски. И ловок.

Блэр достал из ящика стола гаечный ключ и бросил его собаке в морду. Пес поймал ключ на лету – надо сказать, от звука, с которым железо ударило по песьим зубам, Тони едва не свело челюсть, – а потом, прижав ключ лапой к полу, зубами согнул его под прямым углом…

– Ну? Теперь веришь? Что тебе с ним не справиться? – торжествующе заключил Блэр, и Тони не стал спорить.

– Послушай, а то чудовище, киноцефал, которого я видел за воротами… Он тоже чем-то хорош?

– Не такое он и чудовище. Это Рекс, существо совершенно безобидное и несчастное. Неудачный опыт морофикации некропса. Мертвое не способно развиваться – он даже толком не научился ходить. Некротизация моро – совсем другое дело.

– А… это разве не опыты на людях?

– Юридически моро не считаются людьми, – уклончиво ответил Блэр. – Это в Германии к моро относятся с трепетом и кормят их мясом представителей неполноценных народов.

– То, что ты говоришь, – полная чушь, – проворчал Тони. – В Германии хорошо относятся к моро – как к домашним животным. Но человеческим мясом их никто не кормит, поверь. Это такие же досужие сплетни, как и то, что евреи пьют кровь христианских младенцев.

– Тем не менее, в Германии планомерно уничтожают евреев. И это факт, а не досужая сплетня, – отрезал Блэр.

Тони опять не полез в бутылку и зашел с другой стороны:

– Юридически моро не считаются людьми, но они наделены разумом, а потому и животными юридически не являются. Насколько мне известно, моро лишь ограничены в некоторых гражданских правах, и только. Даже закон о сегрегации не был принят. Я уже не говорю об этической стороне вопроса.

– Моро – довольно тупоголовые существа, подверженные стадному чувству. Поверь, я имел с ними дело, здесь их много.

Судя по экипировке, Блэр имел с ними примерно то же дело, что и с бирманцами… И решил доказать свою точку зрения.

– Бадди, сколько будет шестью пять?

– Я не знаю, мастер… – без тени раскаянья ответил тот, не пошевелившись.

– Бадди, – вскинулся Тони, – а можешь повторить наоборот: пять-семь-три-восемь?

– Восемь-три-семь-пять, – флегматично произнес тот.

– Блэр, а ты? Шесть-два-девять-семь?

– Семь-два-девять… Тьфу… Семь-девять-шесть-два!

– Бадди, а теперь ты: восемь-пять-семь-шесть-три-четыре-два-девять-один-два-семь?

Бадди воспроизвел сказанное в обратном порядке с той же невозмутимостью.

– Способности попугая, – фыркнул Блэр.

– Это один из пунктов шкалы Штерна. Для определения умственных способностей ребенка. Один пункт ни о чем не говорит, так что не расстраивайся. Я уверен, по остальным ты обойдешь Бадди без труда. Ну, вот например: кость, мясо, рыба, варенье, горло. Что лишнее?

– Горло, конечно, – высокомерно ответил Блэр.

– Кость, – задумчиво изрек Бадди.

– Горло не едят.

– Как это «не едят»? – На этот раз Бадди выпрямился и уставился на Блэра с неприкрытым удивлением. Но потом вздохнул и принял прежнюю позу: развалившись локтями на столе с опущенным на глаза кепи. – Едят-едят… Еще как едят…

– Доктор Штерн – еврей, – со злостью процедил Блэр. – Наверняка его шкала сделана с единственной целью: доказать превосходство еврейских детей над детьми гоев.

– Бадди, ты еврей? – спросил Тони.

– Нет, мастер. Я моро-первородок.

– Я почему-то так и думал. Скажи, ты подвержен стадному чувству?

– Чего? – равнодушно переспросил тот.

– Ну, тебе нравится ощущать себя частью стада?

– Не знаю, мастер. А что такое «стадо»?

Надо было задавать вопросы, а не насмехаться над Блэром, – но удержаться от соблазна было слишком трудно. По тому, на какие вопросы он отвечать не станет, можно делать некоторые выводы… И только Тони хотел взять себя в руки и перейти к делу, как раздвижные двери в сторожку с тихим шорохом поехали в стороны и на пороге появился крупный пожилой человек в белом халате, а за его спиной толпились моро-пинчеры (наверняка родные братья Бадди) с автоматическими ружьями системы «Максим» (модели 35SSM – самозарядная скорострельная модифицированная) в руках.

– Блэр, что здесь делает посторонний? – спросил вошедший свысока.

Блэр поднялся и от удивления несколько раз открыл и закрыл рот. Сделал вошедшему непонятный знак, подвигал многозначительно бровями…

– Я, кажется, задал вам вопрос. – Высокий старик смерил Блэра взглядом из-под сросшихся черных бровей, которые плохо сочетались с его благородной совершенной сединой.

– Доктор Сальватор, давайте обсудим ваш вопрос за дверью, без посторонних, – наконец-то нашелся Блэр.

– Не думаю, что в этом есть резон, – свысока ответил доктор, и Тони очень захотелось сказать вместо Блэра: есть-есть, и еще какой – «Резон» с большой буквы! О чем Блэр и хочет сообщить без посторонних, а при Тони сделать это стесняется.

– Доктор… хм… Сальватор, мне кажется, что Блэр получил насчет меня указания от вышестоящего начальства, – сказал Тони, чтобы облегчить Блэру задачу.

Глаза старика сверкнули из-под бровей неприкрытой ненавистью, яркие губы изогнулись презрительно, он молча подвинулся в сторону и кивнул моро-пинчерам на Тони. Они вломились в сторожку с проворством и выучкой группы захвата, распределились так, чтобы держать под прицелом всех присутствующих, включая Бинго, а вслед за ними через порог переступил человек в военной форме с сержантскими нашивками. Он-то и предложил Тони встать и протянуть руки вперед, на которых тут же защелкнул наручники.

Прищуренные глаза Блэра метались по сторонам, лицо искажалось то ли злостью, то ли досадой, и в конце концов он процедил сквозь зубы:

– Вы ответите за это, доктор Сальватор.

– Не волнуйтесь, я всегда отвечаю за свои поступки и теперь тоже к этому готов. Можете строчить донос прямо сейчас, мне к вашим доносам не привыкать. Но знайте: человек, которого вы впустили за ворота, шпион кайзера, нацист. Не вы ли кричали на Кейбл-стрит «¡No pasarán!» и собирались воевать с фашистами в Испании?

Блэр удивленно покосился на Тони.

– Доктор, с чего вы взяли, что я нацист? – осклабился Тони. – У меня в кармане лежит паспорт гражданина Великобритании.

Доктор не удостоил его ответом, а сержант бесцеремонно подтолкнул вперед, к двери. Под прицелом было глупо сопротивляться.

– Я получил приказ, – попытался оправдаться Блэр, – у меня не было сомнений, что он отдан с самого верха!

– Блэр, вам ли не знать, что на самом верху как раз и сидят предатели? – снисходительно покачал головой доктор. – Запомните: чтобы жить по совести, не все приказы нужно выполнять с таким рвением…

Ох, ну надо же – настоящий интеллигент, плохо представляющий себе, что такое приказы и зачем их надо выполнять… Побольше бы таких в вооруженных силах Великобритании, и победить английскую армию сможет и швейцарская гвардия Ватикана.

Во дворе накрапывал дождь – над Фермой не было кровли. Двери закрылись за спиной тихо и плавно, когда почетный эскорт Тони покинул сторожку.

– Доктор, вы когда-нибудь слышали о презумпции невиновности? – Тони попытался оглянуться, но сержант врезал ему дубинкой по плечу – наверное, тоже не любил наци. Стоило порадоваться, что теперь полицейские дубинки делают из резины, а не из дерева, но куртка осталась у Блэра в сторожке, и через тонкую рубаху удар вышел чувствительным.

Доктор не опустился до ответа на поставленный вопрос. В глубине души Тони надеялся, что его просто выставят за ворота, но ошибся – его повели в сторону дома в викторианском стиле. Что ж, не бывает чего-либо дурного без чего-нибудь доброго: взглянуть, что же таится в самом сердце «Анимал Фарм», было бы полезно. Даже мельком.

Тони уверенно шагнул в дверь, открытую доктором при помощи перфокарты, и приостановился на пороге – это было потрясающе… О таком он читал только в научно-фантастических романах: стекло, металл и ослепительно белый пластик, прозрачная шахта лифта… Откуда бы у МИ5 такие деньги? Помещение сперва показалось замкнутым, и только приглядевшись можно было рассмотреть контуры дверей, сливавшихся со стенами. Четверо моро-доберманов остались во дворе, а двое последовали за Тони, держа его на прицеле.

Лифт, сверкая хромированными гранями, опустился с легким шорохом, а не с воем, грохотом и звоном, плавно остановился, двери отъехали в сторону бесшумно. Тони поколебался снова – теперь из-за того, что пол в лифте был совершенно прозрачен: казалось, что сейчас шагнешь в бездну… Подумалось даже, что здесь так принято расправляться с людьми, убеждения которых кажутся доктору Сальватору неправильными, и когда охранник толкнул Тони вперед, тот попытался устоять на месте. После этого между лопаток ударили уже не рукой, не дубинкой, а прикладом автоматического ружья.

Нет, не бездна – всего лишь армированное стекло, и весьма прочное, было под ногами. Но все равно, ехать в лифте с непривычки показалось жутковатым. Управлялся он светившимися в толще стекла кнопками.

К удивлению Тони, лифт поехал вниз, а не вверх. Глубоко вниз – перед глазами проплыли пять уровней, и каждый из них стоил того, чтобы на нем остановиться и рассмотреть подробности. Дагерротипическая память фиксировала всё, на что падал взгляд, и подумалось, что доктор или дурак, который никогда не имел дела с профессиональными шпионами, или… или уверен, что Тони воспользоваться полученной информацией не сможет, потому что никогда с Фермы не выберется…

Особенное впечатление произвели расположенные на третьем сверху уровне клетки с самыми разными животными – от кроликов и крыс до мартышек и орангутангов. Но то, что Тони увидел на уровне ниже, заставило его содрогнуться и всерьез озаботиться собственной судьбой: это были стеклянные боксы с людьми – и моро, и не моро. Безумные взгляды, искаженные лица – или застывшие маски вместо лиц. Наверное, «Анимал Фарм» требовались подопытные, в мирное время с этим всегда есть проблемы, не то что во время войны, когда для опытов используют военнопленных. В Германии дела обстояли проще: там «человеческий материал» всегда был под рукой – из числа представителей неполноценных народов, что убедительно доказывало: врачи-нацисты не сомневаются в том, что все люди устроены одинаково. Четыре мертвых пинчера, готовые разорвать тело нарушителя границы на куски, показались вдруг меньшим злом…

Лифт сполз на шестой сверху уровень и затормозил быстро и осторожно, будто увяз в невидимой овсяной каше. Тут не встретилось ни белого пластика, ни стекла, а металл был преимущественно ржавым. Двери лифта открылись в противоположную сторону, и на этот раз сержант сразу толкнул Тони прикладом, почему-то ожидая сопротивления.

Это был обычный подвал, как в многоквартирных домах: анфилада с проложенными коммуникациями, паровыми котлами, реакторами, разводкой газовых труб. Серая некрашеная штукатурка на стенах и низком потолке, грубый пупырчатый бетонный пол, тусклые газовые лампы… Теплая влага в воздухе, затхлая и душная.

Доктор остался возле лифта, не сказав своим подчиненным ни слова, – проинструктировал их заранее? А может, они водили сюда людей регулярно и знали, как действовать?

В одном из помещений анфилады они свернули и дальше двигались по широкому коридору с проложенными по полу трубами, мимо множества серых металлических дверей без надписей и опознавательных знаков. По какому принципу была выбрана дверь, возле которой сержант велел остановиться, Тони разгадать не смог. А остановиться он велел по всем правилам: слева от двери лицом к стене, после чего обшарил карманы Тони и забрал фонарик, папиросы и спички, будто в насмешку оставив бинокль и кошелек с деньгами.

Врезанный в металл двери замок впечатлял массивностью и надежностью, закрывался на четыре оборота, а связка ключей, которой воспользовался сержант, была весьма увесистой. Как сержант отыскал в ней нужный ключ, осталось загадкой.

Газовые лампы почти не освещали помещения за дверью. Сержант еще раз доказал свою нелюбовь к нацистам, толкнув Тони вперед с такой силой, что тот споткнулся о порог и растянулся на бетонном полу, разбив локти и колени, а заодно ободрав руки от локтей до пальцев (наручники помешали сохранить равновесие). Дверь захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, в замке четыре раза повернулся ключ – темно было так, что Тони решил, будто ослеп от удара об пол.

В приюте изобретательные монахи использовали множество наказаний, и Тони, будучи ребенком подвижным, любопытным, с неистощимой фантазией на шалости, испробовал на себе каждое из них и не по одному разу. Он, конечно, храбрился перед товарищами и проявлял недюжинное упрямство, но, запертый в темном чулане под лестницей наедине с пауками и крысами, быстро терял самообладание, раскисал и ревел от страха, как девчонка, – когда его никто не видел, конечно.

Вряд ли в этом сыром помещении с голыми стенами водились пауки или крысы. Если их, конечно, не подсунули сюда нарочно. Но полная темнота настораживала, давила на нервы, пугала не на осознанном уровне (чего бояться в замкнутом помещении?), а на уровне инстинкта. Когда доктор Фрейд говорил о подсознании, он почему-то думал только об инстинкте продолжения рода и совершенно не интересовался инстинктом самосохранения со всеми вытекающими из него фобиями. Наверное, страх перед темнотой ему бы удалось истолковать как боязнь большого пениса… Притаившегося в темноте… Тони читал о страхах, которые не выходят на сознательный уровень и проявляются необъяснимым плохим самочувствием: сердцебиением, одышкой, тошнотой, ощущением жары или холода, но, право, большой пенис был тут совершенно ни при чем.

Он, конечно, обследовал помещение на ощупь: оно было малюсеньким, три фута в ширину и не более восьми-девяти в длину – чуть больше гроба (с высоким, правда, потолком). В нем не обнаружилось ничего, кроме пола, потолка и стен.

Тони, конечно, изображал равнодушие – перед самим собой, ибо пускать пыль в глаза здесь больше было некому. И если боль в локтях и коленках постепенно сходила на нет, то запястья тянуло наручниками все сильней и муторней. Воздух был тяжелым, влажным и теплым, как протухший бульон, а от пола шел холодок – сидеть, а тем более лежать не следовало. Но не стоять же посреди этого каменного мешка истуканом…

А потом захотелось курить – как и ожидалось. Темнота сводила с ума, и в голову лезли нездоровые мысли о толще земли над головой, о том, что скоро кончится кислород, что наручники вызовут синдром сдавления, что его оставили здесь без пищи и воды нарочно, чтобы он умер от жажды суток так через трое – не раньше, потому что влажность воздуха слишком высока. Посещали его и более трезвые мысли: например, об отправлении естественных потребностей в помещении, для этого не приспособленном. Попытка заснуть ни к чему не привела – ни сидя, ни лежа. Бетон тянул в себя тепло, дышать было нечем, а зубы стучали от холода.

Но больше всего хотелось курить. Так хотелось, что вскоре и здоровые, и нездоровые мысли выветрились из головы. И дрожь от холода сменилась нервной дрожью ожидания, невозможности более здесь находиться, острого желания кричать и стучать в двери руками и ногами. Унять ее было нелегко.

В приютском детстве Тони еще не курил, начал позже, уже на улице, как и большинство его товарищей – не столько ради форсу (хотя и не без этого), сколько для того, чтобы притуплять чувство голода.

Счет времени был потерян – казалось, что прошло уже несколько суток, хотя, если судить объективно, он торчал взаперти не больше двух-трех часов, а то и меньше. Желание курить становилось только сильней, в груди кипело и клокотало что-то вроде истерики, отчего впору было биться головой о стену, но Тони только дергал руки в стороны время от времени – наручники впивались в запястья, и он ненадолго успокаивался.

Вспомнились вдруг кипарисовые парки, зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи у склона могучей горы – и девушка в синих шароварах и майке, с полотенцем в руках спускавшаяся к пляжу.

Она смутилась, когда, выбравшись на горячие камни, к самому берегу, увидела Тони. Но все же поздоровалась, заговорила.

– Скажите, а вы по-нашему совсем не понимаете?

Тони изобразил глупую улыбку – он приехал к морю совершенствовать английский язык, якобы во главе группы бенгальских подростков. Ради него в состав группы вошли трое детей колониальных чиновников, к их речи ему и надлежало прислушиваться. Перед этим он две недели привыкал к солнцу – и все равно мало походил на жителя Калькутты: слишком белая кожа на лице облезала и облезала, а потому имела забавный пятнистый вид, будто он плохо стер с лица налет серовато-коричневой пыли. Впрочем, там, среди своих, разоблачения можно было не опасаться.

Она была милой, эта девушка… Не в смысле «красивой», а светлой, как язычок пламени. И вся жизнь на море, у склона могучей горы, была яркой и чистой, имеющей ясные цели и светлые помыслы, полной детских голосов и счастливого смеха. Тем страшней после этого было увидеть Калькутту, с нищетой, грязью и болезнями бедных кварталов, с вонью гниющих трупов, слегка обжаренных на погребальных кострах и пущенных в теплую, как бульон, воду мутной реки; с влажной жарой на улицах, пропитанных черным выхлопом дешевых паромобилей и толпами, тонущими в этом выхлопе; с неуклюжими картонными авиетками, приводимыми в движение мускульной силой рикш; с грудами мусора и бездомными, целыми семьями живущими под окнами домов-муравейников, сколь высоких, столь и нескладных; с едой, над которой вьются тучи жирных мух, с тощими полуголыми детьми-попрошайками… Да, жизнь уличного мальчишки морозными зимами покажется не в пример страшней – но, будучи подростком, Тони принимал ее как должное и не ужасался своему положению. И продолжал искренне считать, что промороженная горбушка черного хлеба, найденная в помойном баке, много вкусней выловленного из сточной канавы куска мяса, разложившегося и изъеденного опарышами. Впрочем, местные дети находили опарышей деликатесом, с видимым удовольствием раскусывая упругие шкурки червяков и наслаждаясь их сочной внутренностью.

Когда за дверью послышались шаги, Тони ощутил радость и облегчение, хотя дагерротипическая память и подсунула воспоминание о безумцах в стеклянных боксах.

Если не выкурить папиросу в ближайшие часа два-три, можно запросто превратиться в такого же безумца… Нет, ну есть же на свете люди, которые бросают курить и не умирают… В ту минуту в эдакие небылицы верилось с трудом.

Свет, упавший на лицо из открытой двери, показался ярче солнечного – Тони зажмурился и поднял руки, прикрывая глаза.

Это был огромный, оснащенный по последнему слову техники оперблок: несколько операционных столов под мощными лампами, шкафы из матового стекла, высокие столы с разложенными инструментами или расставленными пробирками, кушетки, обтянутые клеенкой с подозрительными пятнами, белоснежные фаянсовые раковины на стенах – и сток в полу рядом с ними. Особенное впечатление на Тони произвели два зубоврачебных кресла, и он даже усмехнулся про себя, настолько глупо в его положении было бояться дантиста.

Два моро-автоматчика за спиной показались не самым большим злом этого мира, когда Тони увидел доктора Сальватора в хирургическом облачении, – не только белый халат, но и брюки, и бахилы, и шапочка, полностью закрывшая благородные седины. Тони заметил, что между ним и доктором (а также оперблоком) стоит стеклянная стена, только когда тот направился в его сторону со шприцем в руке и перед ним сами собой раскрылись двери.

Доктор почему-то был уверен, что направленное в спину автоматическое ружье полностью исключает сопротивление… Сержант, наверное, тоже, потому что они сильно растерялись, когда Тони ударил сержанта ребром ладони по кадыку, а доктора по запястью, – шприц отлетел в стену и сотней осколков осыпался на пол с волшебным покрытием. Жидкость мгновенно впиталась в пол, а стеклышки остались поблескивать радужными гранями. Два моро-автоматчика не имели на такой случай никаких указаний и просто не двинулись с места, когда Тони проскочил меж них назад, к лифту. И двери лифта уже услужливо раскрывались, но в эту секунду раздался сухой щелчок, похожий на выстрел пневматического ружья, и под лопатку впилась тонкая игла. Тони вошел в лифт, мгновенно сориентировался в волшебной (внутри толстого стекла) панели управления и даже протянул руки, чтобы коснуться пальцем кнопки с номером нулевого этажа, – но палец дрогнул, по телу покатились мелкие частые судороги – будто сотня крыс изнутри рвала на куски каждый мускул, – взгляд потерял фокус, перед глазами по кругу поплыли две волшебные панели, то приближаясь, то отдаляясь, пока не поднялись куда-то вверх. Челюсти сжались с такой силой, что стало больно зубам. Было невыносимо жарко, а потом, начавшись на кончиках пальцев, по телу поползло оцепенение, и вслед за ним – холод.

Яд? Мысль не была вялой или отстраненной, наоборот – ясной, импульсивной, будто толкавшей тело изнутри. Но тело не отозвалось, оцепенение подбиралось к солнечному сплетению, и когда добралось до него, Тони понял, что не может вдохнуть. Паника заметалась внутри черепной коробки, но наружу прорваться не могла…

Перед глазами появилось лицо доктора Сальватора – обеспокоенное, а не злорадное. Он попытался разжать Тони зубы при помощи металлической лопатки, но быстро оставил это бесполезное действо и сделал укол под подбородок – игла прошла насквозь и достала корень языка. Что-то знакомое… Про корень языка… Боль была жгучей и долгой.

От нехватки кислорода темнело в глазах, но сознание оставалось ясным. И дурацкая шутка вертелась в голове: забыл, как дышать, и умер…

Вдох вышел хриплым и надрывным, сквозь сжатые зубы, опоясал ребра болью, как от судороги. Но сколько Тони ни старался, а не смог шевельнуть и кончиком мизинца. Воздуха все равно не хватало, хотелось дышать гораздо глубже, чем получалось. Постепенно расслабились мышцы, сжимавшие челюсти…

Моро-пинчеры, закинув автоматические ружья за спины, подхватили его за ноги и под мышки и взгромоздили на высокую каталку, принялись стаскивать с него одежду.

– Он нас слышит? – спросил сержант, заглядывая Тони в лицо.

– Да. Он в сознании, – ответил доктор Сальватор своим певучим голосом и положил ладонь на лоб Тони – мелькнула мысль, что он собирается закрыть ему глаза, будто покойнику.

Сержант кивнул и отошел, рука соскользнула со лба.

Страх был острым, как игла шприца, которая на этот раз вошла в вену на кисти. Такой страх мобилизует тело, замедляет время, заставляет двигаться быстрей и четче – теперь от него лишь заломило в висках; попытки шевельнуться, хотя бы отдернуть руку закончились ничем, отчего страх стал еще сильнее, превратился в снежный ком паники.

Каталка въехала в оперблок. Дыхание явно отставало от потребности в кислороде – Тони в прямом смысле задыхался от ужаса. Он никогда не думал, что беспомощность так страшна… Моро-пинчеры уверенно переместили его с каталки на операционный стол – прикосновение клеенки к голому телу было холодным, она не скользила, спина к ней будто прилипла, и всякая попытка моро-санитаров уложить Тони поровней была неприятной и болезненной. А те привычными им движениями принялись застегивать ремни: на запястьях, выше локтя, через грудь (еще трудней стало дышать), на поясе, на щиколотках, выше колена… Зачем? Если он и так не может шевельнуться?

Неожиданно вспомнилось: укол в корень языка делают после применения мышечного релаксанта, если возникает угнетение дыхания. Это было в инструкции. Значит, не яд, а миорелаксант… В самом деле, обращаются как со Зверенышем. Как с монстром, который ест детей.

Никто не любит нацистов, кроме короля Великобритании… Доктор, судя по его словам, тоже был на Кейбл-стрит. Наверное, как и сержант. Но нелюбовь к нацизму еще не повод уподобиться доктору Менгеле – нельзя же судить обо всех немцах одинаково, большинство из них толкает к нацизму навязчивая и умелая пропаганда кайзера, жмет на кнопки инстинктов, желаний, слабостей, играет на затаенном тщеславии, скрытой от сознания агрессивности, страхе, потребности в одобрении. Объединив людей общей идеей, можно поднять в них самое лучшее, а можно разбудить самое худшее… Чертов Ницше в чем-то бывал и прав насчет великих людей, забыл он только о самом главном: об ответственности великих перед малыми. А потому, что сам-то он великим не был, а был он как Родион Раскольников, уверенный, что главное – убить старушку. Великий не задумается о том, тварь ли он дрожащая, и цель со средством не перепутает…

От умничанья паника не ослабевала, наоборот – круговорот мыслей был ее порождением и продолжением; идеи метались в голове, как пули в каменном мешке, рикошетили и иногда падали на дно – куда-то в глубину затылка. Ощущение наготы в сочетании с беспомощностью возводило ужас в степень t, превращая в быстрорастущую – и бесконечно растущую – функцию… Известно, что нагота – способ деморализовать, заставить ощутить уязвимость, но знание от деморализации не спасало: а вдруг его раздели по другой причине? Для свободного доступа к телу, например…

Еще в инструкции было сказано, что действие мышечного релаксанта весьма кратковременно, надо или давать наркоз, или вязать Звереныша покрепче – немецкой веревкой из синтетического волокна. Наверное, ремни тоже подходят…

К операционному столу со звоном подъехал стеклянный стол с разложенными на нем инструментами, Тони видел его боковым зрением и не мог как следует рассмотреть – то ли к сожалению, то ли к счастью. Доктор Сальватор долго позвякивал инструментами, а потом, выбрав обычный скальпель, склонился над лицом Тони – будто примеривался: сразу перерезать горло или сначала как следует изуродовать лицо? На нем были резиновые перчатки. Секунду назад Тони боялся, что сейчас ему дадут наркоз, после которого он проснется совершенным безумцем или живым мертвецом, а тут вдруг очень захотелось этого наркоза…

– Смотрите-ка, Джон… – задумчиво заговорил доктор. – Это след прививки оспы. Я не знал, что в Германии делается массовая вакцинация.

Сержант, одетый в белый халат и шапочку, подошел с другой стороны.

– Что вы с ним церемонитесь, Сальватор? Они кормят своих моро человеческим мясом, шьют сумочки из человеческой кожи и проводят вивисекцию живых людей. Вам же нужен был материал для пересадки этой вашей сетки для глаз.

– Сетчатки. Пересадка сетчатки от моро человеку, – задумчиво поправил доктор. – Но сначала нужно умертвить собственную сетчатку. Начнем с вживления датчика…

Доктор решительно мазнул мокрой ваткой по плечу Тони, а потом сделал надрез… Нет, это не было так уж больно, как показалось с перепугу. Тони дернулся рефлекторно, но тело не ответило на импульс мозга… Доктор капнул в надрез чем-то едким, ранку зажгло, и прикосновение к ней металла было весьма чувствительным. Прокол толстой иглой с ниткой в широком ушке показался донельзя обидным: за что? Вот за что? Нить стянула ранку, доктор ловко завязал узелок и вздохнул:

– Теперь надо немного подождать, датчик должен начать работу. Не выпить ли нам кофе, Джон?

Способность двигаться начала возвращаться с напряжением мышц, сжимающих зубы. Попытка хотя бы немного приоткрыть рот была болезненной и совершенно бесполезной. Тони наконец-то сглотнул и даже кашлянул, а чтобы проверить, может ли он говорить, как следует выругался. Получилось вполне убедительно. Невозможность двигаться сменялась слабостью и дрожью. Пальцы зашевелились, но медленно и неохотно. Дышать все еще было трудно.

Доктор и сержант бросили пить кофе, услышав голос Тони, – он попытался порвать ремень на правой руке, но это движение, казалось, мгновенно выжало из него все силы.

– Ну что? – Доктор недобро усмехнулся. – Начнем с правого глаза.

В его руке была пипетка с густыми желтоватыми каплями.

– Сержант, подержите ему голову, он уже способен сопротивляться.

Сжатые зубы говорить не мешали.

– Вы так не любите нацистов, что готовы им уподобиться? – Тони очень хотел быть убедительным, но получилось не убедительно, а жалко и жалобно.

– Вы находите в моем желании вам уподобиться что-то предосудительное? – с издевкой спросил доктор.

Сержант встал в изголовье и сжал Тони виски.

– Вы не можете мне уподобиться, вы латинос.

Наверное, не надо было этого говорить. Надо было найти другие аргументы.

– По-вашему, латинос не может считать себя сверхчеловеком, а ариец может? Одна капля в ваш правый глаз – и через три часа отомрет его сетчатка, – заговорил доктор сверху вниз. – И если вы верите в физиологические различия людей разных национальностей и рас, то поможете вновь обрести зрение лишь вашим соотечественникам. Разве это не высокая миссия? Сверхчеловек должен мужественно и безропотно приносить такие жертвы.

– Я не уверен, что вы делаете это для моих соотечественников.

– Я делаю это для всего человечества, я уверен, что между людьми нет физиологических различий. Ваши соотечественники, как ни прискорбно, являются частью человечества.

Миссис Симпсон предлагала доиграть игру до конца. Соблазн прекратить игру был очень велик.

Тони попробовал дернуть шеей, когда доктор пальцем опустил ему нижнее веко, но мышцы работали плохо, а сержант держал крепко. И едкая желтая капля упала в глаз – по ощущениям она была похожа на горящий фосфор и должна была прожечь глазное яблоко до самого мозга. Слезы только размазали ее по роговице…

– Есть надежда, что сетчатка моро приживется и вы вновь обретете зрение, – осклабился доктор, а сержант расхохотался.

Его одели и вернули в подвал, в абсолютно темный каменный мешок, где Тони был уверен, что ослеп на оба глаза. На этот раз наручники на него не надевали, моро-пинчеры не направляли на него автоматических ружей, а тащили его под руки – он с трудом мог передвигать ноги. Зубы не разжимались. Тело напоминало дрожащий на тарелочке пудинг. Ничего, кроме отчаянья, Тони не чувствовал. Курить хотелось, но не так мучительно, как раньше.

Он свернулся в клубок на полу, обхватил плечи руками и ощутил прикосновение к узелку, стянувшему ранку: датчик неизвестного назначения. Он снова сел, расстегнул рубаху и опустил правый рукав. Дотянуться до узелка зубами он не сумел, а если бы и сумел – рот все равно не открывался. Попытки развязать узелок одной рукой закончились ничем. Промучившись минут десять, он ничего не добился, но устал так, будто разгружал вагоны с цементом. В итоге рванул узелок посильней – не так уж это было и больно – и вырвал нитку, что называется, с корнем…

То ли датчик выпал в момент рывка, то ли его вообще не было – Тони только напрасно расковырял ранку грязными пальцами, после чего надел рубаху и снова улегся на пол.

Отчаянье скоро сменилось апатией, вялой и сонной. Может быть, Тони и задремал, потому что не сразу понял, где находится, когда в дверях заскрежетал замок, а потом в помещение хлынул свет, снова показавшийся нестерпимо ярким.

Наверное, апатия была не настолько глубока: первое, что Тони сделал, это прикрыл ладонью левый глаз – правый резало от света, и сквозь зажмуренные веки на пороге был виден силуэт моро-пинчера.

– Что это вы на пол улеглись, мастер? – флегматично спросил моро. – Вставайте, пойдем отсюда.

Это был Бадди. Тони разглядел его правым глазом не хуже, чем левым. Мышцы, изнутри искусанные сотней крыс, одеревенели и болели от каждого движения. Тошнило. Ощущение пудинга на тарелке не проходило.

– Вот, возьмите – это ваше. – Бадди протянул ему фонарик и папиросы. – Но покурить лучше в кухне, а то вы упадете тут, чего доброго.

– А в кухню идти обязательно? – спросил Тони, все еще плохо соображая.

– Да нет. Но там можно позавтракать и покурить.

Есть не хотелось, да и желание курить уже не было таким острым, но подумалось, что в кухне, должно быть, тепло и есть стулья. Или табуретки. Или скамейки – стоять почему-то было трудно.

Проехав в лифте мимо оперблока, Тони вздрогнул и снова прикрыл ладонью левый глаз. Интересно, уже прошло три часа? Пока что никаких изменений он не заметил. Глаз не болел, а вот ранка на плече нехорошо пульсировала, на рубашке осталась запекшаяся кровь. Рот не открывался.

Кухня располагалась на первом этаже, и окна ее выходили на Ричмонд-парк. За окном накрапывал дождь, стена с колючей проволокой, пустырь и голые деревья за ним вполне соответствовали настроению Тони.

Они с Бадди уселись за стол с массивными и удобными деревянными стульями, и Тони с трудом выбил папиросу из пачки – руки тряслись. Бадди тоже угостился папиросой и любезно щелкнул зажигалкой после того, как Тони сломал три отсыревшие спички в попытке добыть огонь.

Сквозь сжатые зубы курить было неудобно, но голову повело после первых же затяжек, Тони откинулся на спинку стула и тут увидел кухарку с подносом – ее лицо было ему смутно знакомо. Черт, что же за дрянь ему вчера кололи, если лица кажутся знакомыми смутно – с его-то дагерротипической памятью? Тони снова прикрыл ладонью левый глаз.

Это была миссис Литтл, бывшая кухарка Лейберов. Она не узнала Тони – наверное, дагерротипической памятью не обладала.

– Что, мальчики, покушать хотите? – спросила она, подходя к столу. – Сегодня у нас рисовый пудинг с молочным соусом и горячий шоколад.

Сначала она поставила на стол пепельницу и только потом – тарелки с пудингом и чашки с горячим шоколадом.

Руки продолжали трястись, и, хотя в кухне было тепло, Тони никак не мог согреться.

– А что это вы, мастер, все время глаз трогаете? Болит, что ли? – участливо спросил Бадди.

– Пока нет. Но, наверное, должен болеть…

– Вы, наверное, доктору поверили. Про эту… сетку, которую выжжет. Не верьте, – Бадди взял в руки ложку и, едва не разбив ею тарелку, отломил кусок пудинга.

– А что, верить не стоит?

– Да это они пошутили. Ну, поглумиться хотели, напугать вас хорошенько. Доктор – он мухи не обидит, он крысят в теплой воде велит топить, так что про опыты это он нарочно вам наврал. Нацистов он не любит сильно. И мастера Эрика тоже не любит. Вот они с мастером Джоном и подшутили над вами, пока не было на Ферме никого. Из конторы телеграмму прислали длиннющую, чтобы вас немедленно отпустить, ругали доктора. Но ему что – без него тут, чай, ничего не будет. А вот мастера Джона уволили. Доктор при мне телеграмму отправлял, что, мол, сделал Аллену прививку от столбняка, потому что у него локти были до крови разбиты, и закапал в глаза витаминные капли. Просил за мастера Джона, но тут его не послушали.

– А про миорелаксант он ничего не докладывал?

– Не. Про релаксант ничего. Да вы ешьте, мастер. Вкусно.

Рот не открывался, но и есть не хотелось совершенно. Он попробовал тянуть сквозь зубы горячий шоколад – получилось неплохо. Согревало.

– Если хочешь, можешь съесть и мой пудинг тоже, – сказал он Бадди, и тот радостно подвинул к себе тарелку. – А что, ваша кухарка тут давно?

– Не, с неделю. А вы хороший человек, мастер. Зря доктор с вами так.

– С чего ты взял, что я хороший человек?

– Так видно же. И запах. У хороших людей хороший запах. А рот у вас от релаксанта не открывается, бывает такое. Недели через две пройдет. Я на мартышках видал.

Перспектива две недели питаться горячим шоколадом обрадовала не сильно.

– А когда у вашей кухарки выходной?

– Пока не знаю.

Фонограф, установленный в газовом фонарике, который благополучно удалось всучить Аллену в магазине, был настоящим чудом техники. И когда полковнику доложили о назойливом собачьем лае, записанном и переданном фонографом, сразу стало понятно, что Аллен отыскал Ферму и находится неподалеку. Конечно, ему не следовало знать обо всех научных разработках, которые там велись, но некоторые достижения «Анимал Фарм» донести до немецкой разведки стоило – оставалось лишь отправить телеграмму на КПП Фермы и отдать необходимые распоряжения.

Но и тут, после блестящей демонстрации способностей Бинго, на хвост МИ5 наступили люди Уинстона… Однако и досадное вмешательство доктора Сальватора полковник в итоге счел полезным. Один из моро, присутствовавший в оперблоке, был немедленно доставлен в штаб-квартиру и допрошен. Аллен держался в трудной ситуации с достоинством, не впадал в панику, не сдавался и не пытался оправдаться – такое поведение, по опыту Рейса, отличало арестованных немецких агентов и в годы Великой войны. Угроза потери зрения – одна из самых действенных угроз, используемых во время допросов, и нужно обладать немалым мужеством, чтобы не начать оправдываться и не запросить пощады. Немецкие агенты редко отказывались от своих убеждений, даже под пытками, а в ситуации, в которую попал Аллен, соблазн был весьма велик: начни он доказывать Сальватору, что не разделяет идей нацизма, и тот бы дрогнул, прекратил игру.

Возможно, Аллен понял, что Сальватор всего лишь разыгрывает комедию, хотя его разговор с моро в кухне этому противоречил. И допрошенный моро утверждал, что Аллен был сильно напуган (моро-пса трудно обмануть, он чувствует запах страха), но ничем страха не выдал.

Конечно, чистым экспериментом была бы потеря одного глаза и угроза потерять другой – но на применение таких методов допроса в мирное время полковник никогда бы разрешения не получил, а доктор Сальватор не пошел бы на это и в военное время.

Но все же Аллен вел себя так, как обычно ведут себя немцы, – необязательно фанатики, всего лишь люди с убеждениями, которые гордятся своими убеждениями и готовы их отстаивать. К тому же сильная воля – добродетель, превозносимая нацистами над остальными добродетелями.

Еще одним существенным плюсом произошедшего явилось увольнение сержанта Доу, ветерана, – ничего не стоило выяснить, что именно он располагал информацией о том, кто такой Аллен (полученной от своих друзей-ветеранов с Джоном Маклином во главе), и именно он рассказал Сальватору, для чего Аллену позволили побывать на Ферме. Разумеется, Доу сразу же приняли на службу в Адмиралтейство, Уинстон не бросал своих людей в беде. Уволить сержанта нужно было давно, потому что не все секреты «Анимал Фарм» стоило доводить до сведения Первого лорда Адмиралтейства, и повод, несомненно, нашли бы и без глупой выходки Сальватора, но получилось все как нельзя лучше. Оставалось закрыть доступ на Ферму Джону Уотсону – хотя бы до окончания операции «Резон», – но это уже не входило в компетенцию полковника.

И все же… Не было ли произошедшее на Ферме спектаклем, нарочно разыгранным людьми Уинстона, чтобы отвести от Аллена подозрения?

Интерес Аллена к кухарке Лейберов, миссис Литтл, полковник тоже счел полезным ходом в игре. Место на Ферме ей предложили, разумеется, не случайно – она, хоть и прикидывалась дурой, прекрасно понимала, кто такой Дэвид Лейбер и почему он погиб. Так зачем множить сущности и брать на Ферму другую кухарку, которой предстоит узнать нечто подобное? Миссис Литтл имела прекрасные рекомендации, нуждалась в работе с жильем и, напуганная людьми Уинстона, крепко держала рот на замке.

Полковник решил, что должен сам встретиться с нею и дать четкие инструкции для разговора с Алленом, но наткнулся на неожиданное препятствие.

Миссис Литтл, доставленная в штаб-квартиру МИ5 на личном паромобиле полковника, посчитала вызов в Секьюрити Сервис если не арестом, то угрозой ареста. Нет, она не рыдала безудержно, но время от времени промокала слезы уголком платка, качала головой и повторяла, что ничего не знает и ничего никому не говорила. Пожалуй, Ветераны немного перегнули палку в стремлении ее запугать… Ни заверения полковника в том, что ей ничто не угрожает, что она под защитой всех спецслужб военного министерства, ни попытки давить на чувство благодарности в связи с получением места на Ферме (весьма доходного и дающего множество льгот и привилегий), ни угроза потерять это место – ничто не поколебало ее глупого упрямства: она ничего не видела и ничего не знает. И Аллену ничего не скажет, даже если тот будет ее пытать. Она будто не слышала Рейса, будто не понимала, что от нее требуют!

По дороге к байку Тони останавливался передохнуть раза четыре: усталость была ненормальной, не соответствующей нагрузке, как и одышка, как и слабость во всем теле. Обычно мышцы, перенапряженные накануне, перестают болеть от интенсивного движения довольно скоро, но тут все было иначе: чем больше Тони двигался, тем сильней была боль. Будто сотня крыс в самом деле искусала его изнутри, и теперь он тревожил нанесенные раны.

Ощущение обиды, и обиды несправедливой, не проходило. Пошутили, значит… Посмеялись…

Рот не открывался, Тони даже вспомнил, как это называется: тризм. Потому что судорога сводила по три жевательные мышцы с каждой стороны. Чтобы когда-нибудь рот открылся, нужно было стараться его открыть, но старания доставляли столько мучений, что Тони отложил попытки на потом.

Добравшись до байка, он понял, что садиться за руль в таком состоянии не стоит – движения запаздывали, а руки не могли толком сжать рычаги на руле. Можно было бросить моноциклет и вызвать такси, но, добравшись до ближайшего телеграфного автомата, Тони сделал иначе: отправил телеграмму Кире – она ответила через несколько минут.

Мелкий дождь промочил куртку и брюки, и к тому времени, когда парокэб с Кирой подъехал к лавочке, на которой Тони коротал время в ее ожидании, он продрог окончательно и чувствовал себя совсем больным. Если доктор Сальватор не соврал, телеграфируя в МИ5, и сделал-таки прививку от столбняка, то и незначительное переохлаждение могло вызвать серьезную простуду.

А Кира оказалась проницательней, чем Тони думал.

– Эт… Можа, те лучче в этой такси домой поехать? А я те байк пригоню.

– С чего ты взяла, что мне лучше ехать в такси?

– Дык, если ж тя так шатает…

Он расплатился и отпустил кэбмена не без сожаления – однако байк бросать не хотелось, увели бы и разобрали на запчасти.

Надо было воспользоваться Кириным предложением – это Тони понял еще в начале пути, когда оценил, скольких усилий стоит не разжать рук, обнимавших Киру за пояс, и как трудно не наваливаться на нее всем весом сзади. Дорога была не близкая, он велел Кире ехать вокруг города, чтобы не тормозить на каждом семафоре, рискуя влететь под какой-нибудь паромобиль, идущий наперерез. Но над дорогами в объезд Лондона не было кровли, а осенний дождь не прекратился ни на минуту. Оставалось надеяться, что в квартире включили отопление.

Тони никогда не приглашал Киру к себе домой. Не столько из опасений навредить ее репутации, сколько избегая соблазна. Одно дело гулять по улицам, и совсем другое – оказаться наедине в закрытой квартире, где есть удобный диван. Но не мог же он отослать ее обратно, поблагодарив за то, что она довезла его до дома…

Кира огляделась на пороге и вздохнула – так, как это делала ее мать.

– Ты давай. Раздевайся и под одеяло быстренько.

Она скинула в прихожей ботинки и курточку и первой прошла в комнату. Без тапок, в белоснежных носочках, и Тони подумал, что впервые видит ее без ботинок. У нее, оказывается, была маленькая ножка, совсем как у герцогини.

– Не, неужта ты тута один вот так вот живешь, а?

– Ну да, – ответил Тони, с трудом расстегивая пуговицы на куртке. Было немного неловко за неубранную постель и беспорядок в комнате.

– Богато, чё…

Пока он снимал ботинки, Кира перестелила простыню, встряхнула одеяло и взбила подушки. Это тронуло его едва ли не до слез, он не ожидал от нее умения (и желания) заботиться, да еще и столь естественного, органичного, ненарочитого.

– Ты тута раздевайся пока, а я те чаю щас нагрею. А бульону потом сварганю, попозжей.

– Да ладно, не надо мне бульона…

– Здрасти-мордасти! А вот мне интересно, чё ты будешь жрать, если бульону те не надо, – фыркнула она, смерила Тони взглядом и, развернувшись, направилась в кухню.

По пути взгляд ее упал на шляпную полку, где валялись моноциклетные шлемы, и она не удержалась, встала на цыпочки, взяла один посмотреть.

– Етить меня в зад! Отпад ваще! Как у танкистов! А чё ты его не одеваешь?

– Я его надеваю только на гонки. Он счастливый.

Шлем в самом деле был похож на танковый или лётный, Тони питал к нему слабость и надевал не без гордости.

– А-а-а… Не, ну отпад… У твоего другана был же такой жа?

– Ну да.

Кира легко справилась с газовым примусом, которого никогда в жизни, наверное, не видела – у них в бараке на общей кухне стояли чугунные дровяные плиты. Сама отыскала чай и сахар, чашки и ложки. И воспользовалась разделочной доской в качестве подноса. Тони, наконец-то раздевшись и нырнув под одеяло, прислушивался к позвякиванию посуды в кухне и ждал появления Киры в комнате со странным трепетом. Впрочем, это, наверное, был просто озноб…

Белые носочки вместо тяжелых ботинок со шнуровкой тоже приводили его в трепет.

– Молока у тя нету, – словно оправдываясь, сказала она, войдя в комнату с приготовленным чаем. – Но если хошь, я сбегаю в лавку.

– Не хочу. Но если ты хочешь чаю непременно с молоком, то деньги лежат в правом кармане куртки.

– Я потом. Надо ведь цыпленка будет купить, штоба бульон.

Аптечку она тоже нашла сама и, чего Тони снова не ожидал, растворила в стакане таблетку гидроперита.

– А это-то зачем? – спросил он, когда Кира поставила на тумбочку рядом с чаем перекись и пузырек с йодом.

– Ты чё? У тя все локти ободраны и в кровище. Меня б маманя укокошила б, если б я в кровать такая полезла.

Ну да, он и забыл, как проехался локтями по шероховатому бетону подвала…

И это снова вызвало в нем странный трепет – когда она придерживала его руку, мокрой ваткой стирая запекшуюся кровь со ссадин. Без сантиментов, но с осторожностью.

– Эт чё, от браслетов, что ли, синяки?

– Ну да.

Она ни о чем больше не спросила. А смазывая ссадины йодом, дула на них потихоньку – и тоже безо всяких сантиментов, потому что так положено, так правильно, меньше жжет. В последний раз на ссадины Тони дула мать, и это было черт знает как давно…

– Я тебя люблю, крысенок, – сказал он, чтобы не пустить слезу от умиления.

– Я тожа, да. Другую руку давай сюда. Мне знаешь как тя щас жалко…

– Чего это тебе меня вдруг так жалко?

– Что ты дрожишь весь. И что зубы. И ваще.

Он едва не сказал «Давай поженимся». В ту минуту ему хотелось только одного: чтобы она никогда не уходила отсюда, каждый день стелила ему постель и звенела посудой на кухне. Миорелаксант, должно быть, расслаблял не только мышцы, потому что о той стороне супружеской жизни, которая так интересовала доктора Фрейда, Тони и не вспомнил.

Кира – это блажь… От этой мысли стало горько.

– У папани тож такое с зубами было один раз. После как ему зуб выдрали. Док велел тада к нему горячие картошки под уши прикладывать и таблетки прописал спецальные. Тока папаня все равно неделю хавал тока овсянку и бульон. Ты не боись, я те овсянки тожа наварю пожиже и побольше, штоба ты тут без меня ел.

– А ты и кашу умеешь варить? – улыбнулся Тони.

– Ну а то…

Да, конечно. У Киры два старших брата, но младших трое – две сестры и брат. Она не может не уметь готовить, стирать, гладить, стелить постели и мазать ссадины йодом… Тони почему-то раньше не задумывался об этом.

Ее белые носочки не выходили у него из головы.

Зверь может получить человеческое обличье лишь дьявольским провидением. Диавол способен поставить зверя на две ноги, лишить звериной шкуры, дать зверю разум, но главного, что отличает человека от зверя, – бессмертной души, – Диавол вдохнуть в него не может. Бездушные твари выходят из логовищ ночами, чтобы под покровом тьмы вершить свой кровавый промысел – и горе человеку, которого изберут они своей добычей.

Саймон Маккензи не брал на себя больше, чем мог совершить. И боролся с искушением, нашептанным гордыней, – как бы ни мерзки были ему двуногие звери, порожденные дьявольским промыслом, не ему определено было судьбой сражаться с ними и побеждать. Не ему. Господь отвел ему другую роль и другое сражение, не менее, а, возможно, более трудное. Ибо распознать зло, что прикрывается невинным обличьем, – лишь малая толика его сражения. Главное, распознав зло, не попустить в свое сердце милосердие ко злу, не позволить обмануть себя личиной невинности.

Разве мог Диавол стоять в стороне от сражения, не бросить против одинокого воина света свои темные легионы – легионы двуногих зверей, беспрекословно ему повинующихся? Но и Господь не оставил своего смиренного раба, дал в руки оружие против дьявольских легионов – и оружие воистину Божественное: колокольный звон.

Саймон Маккензи сверху обозрел пылающий в дьявольском пламени город и торжествующе ударил в колокол.

Жиденькая овсянка, сваренная Кирой, была вполне приятна на вкус, но голода не утоляла, да и тянуть ее сквозь щелку между зубов быстро надоело. А потому Тони несколько часов посвятил мучительным попыткам открыть рот и дошел даже до того, что прикладывал к сведенным жевательным мышцам бутылки с горячей водой. Результат появился, и это обнадежило – вскоре между зубов можно было просунуть палец. Или чайную ложку. Однако кусок вареного цыпленка прожевать удалось с таким трудом, что пришлось пойти в мясную лавку и купить готовых котлет.

Доктор Сальватор, любитель добрых невинных шуток, был слишком стар, чтобы дать ему в глаз…

Разумеется, Тони не валялся на диване, а сидел за автоматоном – в надежде зацепиться за аналитическую машину «Анимал Фарм» в момент ее выхода на связь с МИ5. Удалось ему это лишь на четвертый раз, уже после покупки котлет. Запущенный в мозги Бебби код сделал свое дело, и вскоре появилась возможность почитать кое-что об опытах доктора Сальватора. Впрочем, информация о некро-доберманах и их щенках, которая буквально сама упала Тони в руки, не многим дополнила демонстрацию способностей Бинго.

Дети некро-доберманов имели один существенный недостаток – отсутствие рук. И этот недостаток перечеркивал их достоинства.

Щенки были прожорливы, их обмен веществ предполагал замедленное дыхание (они могли и вообще не дышать), а значит – сожжение в десяток раз большего числа калорий. Способность же к регенерации требовала строительного материала – животного белка, не только молока, но и мяса… Прожорливы и кровожадны: если не дать им мяса, могли запросто куснуть за сиську кормящую суку и сосать кровь с молоком. Обычные щенки зависимы от матери полностью, мать для них не только еда, но тепло и безопасность, – эти твари не нуждались в защите с первых дней жизни и не видели разницы между сукой и бутылкой с молочной смесью. Монстры. Монстрики, отродье живого и мертвого.

Но Тони видел следы зубов Звереныша – это были не собачьи зубы. Впрочем, никто не мешал вывести на Ферме такого же крысенка, напичканного гормонами роста. И с руками у крыс получше, и с мозгами.

Очевидно, Секьюрити Сервис не собирался дарить немцам все свои секреты по разработке супероружия. Но вряд ли кайзер удовлетворился бы одной лишь демонстрацией силы – это было бы больше похоже на угрозу, чем на предложение заключить союз. Один-единственный Звереныш, способный справиться разве что с женщиной или ребенком, вряд ли мог повернуть ход военных действий в чью-либо пользу. Так же как и один-единственный Бинго. И даже тысяча таких, как Бинго.

Миссис Симпсон говорила, что, имея на руках «экземпляр», через несколько лет можно найти технологию. Но, во-первых, можно и не найти, а во-вторых, через несколько лет – тогда Великобритания имеет значительную фору. Наверное, в этом и состоит резон: отдать возможность, шанс… Но на что?

Нет. Не только. Скорей всего, Секьюрити Сервис просто не стал класть все яйца в одну корзину, есть и другая часть операции «Резон» – передача информации о том, как «включить» Звереныша, как из прожорливого и кровожадного щенка превратить его в супероружие. Включить и выключить.

Транспортировка Звереныша в рейх – мероприятие рискованное, судя по расшифрованной инструкции. Требующее физической силы. А передать информацию может и женщина. Например, та, которая спит с королем. И этой информации Тони не видать как своих ушей.

Впрочем, она может храниться даже в аналитической малышке «Анимал Фарм», ведь Бинго произведен именно там. А может, и нет, – кто знает, чем Бинго отличается от Звереныша? Может, Звереныш – следующий этап научных изысканий и производят таких, как он, в другом месте.

Можно было продолжать рыться в бухгалтерских счетах Фермы и отчетах об использованных лампах и расходе угля и газа, но информации явно не хватало. Нужно было если не изловить Звереныша, то хотя бы взглянуть на него, понять, с чем Тони предстоит иметь дело, а уже потом продолжать поиски в аналитической машине.

Если не считать тризма, он уже забыл о вчерашнем плохом самочувствии. И, вполне отдавая себе отчет в том, что влезает в авантюру, подумал и решил сделать попытку. Найти бы следы Звереныша, чтобы опираться на хоть сколько-нибудь логичные предположения, а не на фантастические истории о розовых кроликах или маленьких свинках.

Фонограф, установленный в газовом фонарике Аллена, молчал – Аллен не имел привычки говорить сам с собой. Но последнюю запись полковник прослушал несколько раз – разговоры с подружкой, дочерью коммуниста О’Нейла… Нет сомнений, Аллен был сильным игроком, если столько лет безупречно играл талантливого выходца из колонии, получил личное рыцарство, был принят на работу в МИ6, – обмануть наивную девчонку для него не составило бы никакого труда.

Но он ее не обманул. Какая ирония судьбы, какой поворот сюжета – достойный оперетты, мюзикла или дамского романа! Нацист и дочь коммуниста! Им не суждено быть вместе! Полковник посмеивался про себя, но понимал, что нащупал слабое место противника. Он не сомневался, что Кира О’Нейл – одна из любовниц Аллена, которую тот завел когда-то для отвода глаз от его связи с Салли Боулз, воспользовавшись случайным знакомством. Ну может ли устоять полуграмотная девчонка из доков против джентльмена, да еще и сунувшегося ради нее в драку со взводом фашистов? Она должна была оказаться в его постели если не в ночь знакомства, то не позже, чем у Аллена зажил последний синяк, полученный в той драке.

Этого не произошло. Из разговора очевидно следовало, что Аллен не спит с девчонкой. И его объяснения в любви (судя по интонациям, далеко не первые) не имеют цели уложить ее в постель. Тогда зачем ему девчонка? Конечно, для отвода глаз заводят не только любовниц, но и возлюбленных, но в качестве возлюбленной Аллен мог бы использовать что-нибудь более достоверное и откровенно недоступное. Кира О’Нейл не годилась на эту роль. Ну, или была не самой подходящей кандидатурой. Самой неподходящей. И, поставив себя на место противника, полковник вычленил простейшее объяснение из всех возможных: Аллен в самом деле запал на девчонку. Потому и берег. Нет, полковник не исключал иных мотивов Аллена и даже записал полученную информацию в загадки, но интуитивно чувствовал, что других разгадок не будет.

Бывший уличный мальчишка, по-видимому сирота, поднявшийся до личного рыцарства и получивший диплом Кембриджа (пусть и работая под прикрытием), не должен любить девчонку из доков, которая толком не умеет говорить по-английски и читает по слогам. Ему не позволит снобизм, свойственный выходцам из низов в гораздо большей степени, нежели урожденным аристократам. И немец, воспитанный в кайзеровском рейхе, ничем не отличается в этом от англичанина. Но вполне возможна и обратная ситуация, возврат к корням…

Может быть, угроза потерять глаз не была для Аллена такой уж страшной? Может быть, подозрения полковника имеют основания?

Интересно, напугает ли Аллена потеря возлюбленной? Безусловно напугает, но он – тоже безусловно – останется верным долгу.

Спиталфилдский рынок уже закрылся, но Тони слышал, что вход в катакомбы есть и в стороне от рынка, где-то позади церкви. Не то чтобы без труда, но спуск обнаружился, – правда, к тому времени совсем стемнело.

Надо сказать, кураж слетел, стоило пройти по подземелью с два десятка шагов… Кроме новейшей немецкой веревки для обездвиживания монстров, следовало купить клубок обычной пеньковой – чтобы не заблудиться.

Сюда не долетал шум города, не просачивался свет кровли, но катакомбы полнились звуками, в их глубине шевелились тени – стоило замереть на месте и задержать дыхание, и звуки молкли, а тени прятались по углам. Старинная каменная (а кое-где и кирпичная) кладка обросла склизким черно-зеленым налетом, под ногами хрустела каменная крошка, но думалось почему-то о человеческих костях, и Тони иногда светил под ноги, чтобы удостовериться в обратном.

Из-под луча фонарика время от времени порскали крысы, но вскоре Тони решил его погасить и попытался привыкнуть к темноте – ничего не вышло, темнота была абсолютной, к ней нельзя было привыкнуть, в ней не видно было и собственных ладоней… Как в каменном мешке на нижнем уровне «Анимал Фарм». Впрочем, разница была, и существенная – в каменном мешке можно было не опасаться нападения из-за угла.

С фонариком застать монстрика врасплох будет трудно. Да, Тони умел ходить тихо – но по городу, а не по каменному крошеву. А Звереныш наверняка чуток. Кроме того, имеет острый нюх. В общем, затея оказалась глупой и опасной, но так просто отступать Тони не намеревался и для начала обмотал фонарик своим шейным платком: теперь свет не бил в стены и узкие коридоры между ними, а лишь позволял рассмотреть их очертания, если направить его в пол.

Крысы, может, и боялись яркого света, но присутствие человека их совершенно не пугало, даже наоборот: они поворачивались на звук, замирали и смотрели не мигая и с угрозой. Понятно, что никакой угрозы для человека сотня крыс не представляла, но их уверенность давила на нервы, будто на помощь жалкой сотне зверьков вот-вот явится их многотысячное войско. Сожрут и не подавятся. Опасаться, конечно, следовало не воображаемого многотысячного крысиного войска, а укуса или прикосновения – в этом подземелье наверняка обитали все известные Европе заразные болезни, от проказы до чумы, затаившейся тут еще во времена Черной смерти, и это не считая тифа, оспы и разномастных лихорадок.

Побродив около часа по мрачному подземелью, Тони продрог – не столько холодно тут было, сколько сыро: челка прилипла ко лбу, куртка пропиталась влагой и не держала тепла. Пар от котлов в подвалах Спиталфилдского рынка остывал, оседал на склизких стенах и насыщал воздух изморосью, дышать было тяжело.

Но усилия Тони все же были некоторым образом вознаграждены: в одном месте он нашел следы жизнедеятельности Звереныша – во всяком случае, небольшого существа, потребляющего животную пищу, судя по черному цвету экскрементов. Ни один зверь не станет гадить там, где спит, а потому искать монстрика следовало где угодно, только не вблизи находки.

Еще через четверть часа Тони разглядел на полу дохлую крысу – и не просто дохлую, а со свернутой шеей. Конечно, свернуть крысе шею мог и бродячий кот, но работу кота это мало напоминало – голова крысы была повернута градусов так на двести семьдесят… Ни кот, ни щенок добермана, ни другая, пусть и очень большая, крыса не могли бы сотворить такого. Для этого нужны руки.

Обстановка располагала к ассоциациям с самыми мрачными литературными опусами По, особенно про черного кота, – но чудовище с улицы Морг гораздо больше подходило на роль английского супероружия. Не щенок добермана – детеныш крупной обезьяны. Не надо никаких гормонов роста, передние резцы вполне соответствуют тем укусам, которые видел Тони. И главное – руки, которых нет ни у крыс, ни у розовых кроликов, ни у лысых шавок. Не вписывался только цвет, но крысу-альбиноса Тони предположил с легкостью, почему бы и детенышу орангутанга не быть альбиносом?

На Ферме Тони видел обезьян, в том числе крупных обезьян, – дагерротипическая память запечатлела стоящего на задних ногах орангутанга, обеими руками вцепившегося в толстые прутья клетки.

Признаться, ловить Звереныша расхотелось. Даже мартышка, наделенная способностями Бинго, вселяла серьезные опасения, не говоря об орангутанге, пусть и весьма молодом, размером с собаку. Руки дают такому зверю колоссальное преимущество перед всеми монстрами животного мира. Да, тварь пока не нападала на мужчин, но она тут кормится крысами уже несколько дней и наверняка растет не по дням, а по часам…

Следовало побыстрей выбраться из этого мрачного места со множеством темных углов, из-за которых можно неожиданно броситься на человека…

При таком раскладе вырисовывалась совсем другая версия убийства семьи Лейбер: если монстр каким-то образом проник к ним в дом и оказался загнанным в угол, вполне вероятно, что он расправился с Лейберами, доктором и Эрни, а Джон Паяльная Лампа лишь зачистил место преступления…

Нет, тут Тони, пожалуй, перехватил: троих взрослых мужчин одновременно маленькому орангутангу не одолеть. Впрочем, почему одновременно? Эрни мог попытаться изловить Звереныша, чем и спровоцировал его ярость.

Тони щелкнул зажигалкой и приподнял огонек над головой, чтобы определить направление движения воздуха, – искать выход не обязательно по веревочке.

Мурашки противно щекотали спину, будто в нее вперился чей-то взгляд. Если тварь прыгнет на спину, то голову, может, и не оторвет, но шею свернуть может. Руками. Как крысе. Справа в проходе померещился шорох, Тони замер и посмотрел в темноту – шорох смолк, но мысль о том, что это эхо его собственных шагов, не утешила… И показалось даже, что не тень, а свет промелькнул в глубине коридора. Или не свет, а обезьянка-альбинос?

Тони вытер лоб, уверив себя, что это не холодный пот, а изморось сырого подвала… Хотелось прижаться спиной к камням и двигаться дальше именно так, по стеночке.

С другой стороны раздался отчетливый хруст камня под чьей-то ногой. И поскольку Тони стоял на месте, эхом этот звук никак быть не мог. В лабиринте каменных стен очень трудно верно определить направление, по которому идет звук. Он прислушался, не шевелясь и стараясь не дышать, – вдалеке коротко пискнула крыса, в двух шагах на пол упала капля воды. Шорох! Будто ткань коснулась стены. И снова, совсем с другой стороны – хруст камешка под ногой.

Тони, прислушиваясь, простоял с минуту – не проходило ощущение, что вокруг него сужается неведомый круг шорохов и шагов. Несколько раз в темноте мерещилось тусклое свечение, будто короткий взмах крыла. И если чудовище сужает круг, незачем стоять и ждать, когда оно выберет удобный момент для нападения. Он двинулся вперед осторожно, почти не дыша, не поворачиваясь спиной к проходам, ощупывая углы стен и долго прислушиваясь перед поворотом, не притаился ли за ним монстр…

Щенки мертвых пинчеров могли не дышать довольно продолжительное время…

Оказавшись в квадратном помещении, Тони лицом ощутил ток воздуха – выход был где-то совсем рядом. Наверное, стоило снять платок с фонарика – зверя можно напугать ярким лучом света, – но вместо этого Тони поступил наоборот: выключил фонарик. Глупо это было, но ему казалось, что так он затаился в темноте надежней. Чтобы быстро пересечь открытое пространство помещения, а не ползти вдоль стены с черепашьей скоростью.

Он широко шагнул вперед – и в эту секунду в лицо ударил ослепительный свет. Тони выронил фонарик, глаза резануло до слез, и он прикрылся рукой больше от испуга, чем в надежде рассмотреть, откуда этот свет исходит.

– Что вы здесь делаете, Аллен? – раздался впереди голос агента Маклина.

Змея в траве. Вместо облегчения накатил страх, еще более сильный, чем секунду назад: не надо никаких орангутангов. Человек – самый лютый зверь в Лондоне. Мертвый человек. Имеющий не только руки, но и голову. Ветеран. Самое совершенное оружие, применение которого запрещено Версальскими соглашениями. И если против Звереныша был хоть какой-то шанс устоять, то против мертвого солдата нет шанса и у роты вооруженных морских пехотинцев…

– То же, что и вы, агент Маклин… – ответил Тони, чтобы придать себе уверенности.

А еще у него в рукаве спрятана паяльная лампа, способная сжечь человеческое тело за несколько минут. Как мертвое, так и вполне еще живое. Свет, бивший в глаза, в любую секунду мог смениться огнем…

– Кто это, Джон? – раздалось справа, а слева вспыхнул еще один фонарик. И сзади. И еще один спереди… Маклин был не один: не меньше шести человек – мертвых солдат! – окружали Тони со всех сторон. Ему не показалось, что нечто сужает круг…

– Это молодой наци, шпион кайзера, – едко произнес Маклин, не опуская фонарика. – Именно он должен передать отродье в рейх.

– Э, агент Маклин… Это еще нужно доказать… – пробормотал Тони, продолжая прикрывать лицо локтем. Происходящее почему-то напомнило не уличное, а приютское детство, когда случалось в одиночку наткнуться на ватагу старших, только и ищущих возможности поглумиться над маленькими. Сходство, пожалуй, было в собственных ощущениях – страха, стыда и беспомощности.

– Тут не суд присяжных, чтобы заниматься казуистикой. Мы оба знаем, зачем вы здесь, так что не прикидывайтесь – вам это не поможет.

– Не поможет в чем? Выйти отсюда живым?

Ветераны подступили с обеих сторон неожиданно, взяли за локти – свет опять ударил в глаза со всей силы. Тони попытался дернуться – с тем же успехом можно сопротивляться гидравлическому прессу: локти будто сдавили в тисках. Ощущения из приютского детства значительно укрепились.

Неужели и доктор W. где-то среди них?

– Аллен, вы сейчас подробно расскажете, какую инструкцию вам передала шлюха Его Величества. Отродье вы все равно не получите, но мне надо знать, кто помогает немцам пересекать английские границы.

– На последний вопрос я отвечу легко и с удовольствием: немцам помогает Его Величество король Эдуард VIII. Или вы об этом не догадывались?

– Аллен, взгляните на эту вещицу. Знаете, что это?

– Уберите свет в глаза, тогда я попытаюсь догадаться.

– Эта бензиновая зажигалка – простейший и очень эффективный криптоанализатор. Две минуты криптоанализа – и вам не захочется глумиться над моими национальными чувствами. А еще через десять минут вы будете отвечать на мои вопросы с радостью, захлебываясь от нетерпения все рассказать.

– Вы недооцениваете твердость духа солдат рейха – неужели вы всерьез полагаете, что истинного арийца с его нордическим характером можно напугать бензиновой зажигалкой? – осклабился Тони.

– Напугать – вряд ли. Эффект обычно наступает не от угроз, а от применения этого нехитрого предмета.

– Да ладно вам, Маклин. Давайте спорить, что за пять минут я не издам ни звука, и если я выиграю, то пойду домой.

Нет, он совершенно не понимал юмора. И фонарика не опускал.

– Вы никуда не пойдете, Аллен. Вы подробно изложите мне все, что вам передала миссис Симпсон.

– Может, я после этого еще и останусь в живых? – Говорить и не видеть лица собеседника было неприятно. Впрочем, мимика мертвых солдат скудна и не дает представления об их эмоциях.

– Этого я пока не утверждаю. Я давал присягу убивать врагов Великобритании.

– Агент Маклин, понятие «враг» в мирное время чрезвычайно расплывчато. Может, я, напротив, добрый друг Великобритании. А вы присягали королю, а не Уинстону, чтобы игнорировать мнение Его Величества.

Рука, державшая правый локоть, скользнула к запястью, а другая – видимо, левая – всего лишь вывернула Тони большой палец. Полностью, из сустава. Если бы это не было так неожиданно, можно было бы перетерпеть, но Тони вскрикнул, не успев понять, что произошло, – боль была ослепительна, гораздо ярче света, бьющего в лицо. Из глаз закапали слезы.

– Это нечестно, – выговорил он через несколько секунд, – а потому не считается. Попробуйте еще раз, и вы увидите…

Тони не успел договорить – железная рука вывернула из сустава указательный палец. Он не закричал – выругался по-немецки. Шутить в самом деле расхотелось.

– Киплинг, откуда он родом? – спросил Маклин вполне удовлетворенно.

– Я не уверен, но похоже, из Берлина, – ответил слева молодой голос. Неужели Джон Киплинг?

Надо поехать к Кейт и поцеловать ей руку. Выразить уважение и восхищение. Тони, вспомнив обет жирной Бетти, дал себе слово: если выберется из этой передряги живым и здоровым, непременно поедет к Кейт и поцелует ей руку.

Свет продолжал бить в глаза, и к нему привыкнуть было трудней, чем к темноте. Сильно кружилась голова, до тошноты. Тони не заметил шагов за спиной Маклина и удивился, услышав голос доктора W.

– Что здесь происходит?

– Уотсон, он немец, наци. Совершенно точно, – смешавшись, ответил Маклин.

– Я слышал крик. Это кричал Аллен?

– Да, доктор, это кричал я! – поспешил ответить Тони. – Но только потому, что палец мне вывихнули слишком неожиданно, без предупреждения.

– Маклин, вы с ума сошли? – укоризненно произнес доктор. – Немедленно отпустите Аллена. Это беззаконие. Будь он хоть трижды немец и трижды шпион, никто не давал нам права на насилие. Мы не на фронте, и Аллен безоружен.

– Джон, Уотсон прав, – раздалось сопение за спиной Тони. – Мы не должны опускаться до беззакония. Мы нарушаем Версальский договор только тем, что держим его за руки. Мы применяем… силу.

Джон Киплинг, Джон Маклин, Джон Уотсон…

– Вы чистоплюй, Джон, – сплюнул Маклин, обращаясь к человеку за спиной Тони – еще одному Джону. – Отпустите Аллена, и пусть он катится ко всем чертям. Отродье он все равно не получит.

Руки, сжимавшие локти, разжались одновременно, и Тони едва не упал – голова кружилась и больно было до дурноты. Он прижал руку к себе, придерживая ее за запястье.

– Как врач я обязан оказать вам первую помощь.

Тони не видел доктора, хотя Маклин и опустил фонарик, – в глазах пульсировали красные пятна.

– Вы добрый и благородный человек, доктор, – ответил Тони. Ком встал поперек горла: хотелось расплакаться, как в приютском детстве. От боли, от обиды, от облегчения…

– Должен же я хоть немного соответствовать вашим восторженным представлениям обо мне, – ответил доктор. – Или хотя бы стремиться к этому. Если вам тяжело идти, вы можете опереться на мою руку.

– Что вы с ним цацкаетесь, Уотсон? – проворчал Маклин и сплюнул. – Вам с ним детей не крестить…

– Поймите моих товарищей правильно, – пояснял доктор, вешая фонарик на зубец церковной ограды. – Они воевали с рейхом, теряли на этой войне друзей и близких, для них невозможна мысль о дружбе с нацистами.

Тони сидел на каменном парапете, подпирая спиной решетку.

Доктор был одет в черный прорезиненный плащ, как и все его товарищи, темный моноциклетный подшлемник и тяжелые армейские сапоги – почему-то именно так Тони представлял себе Джона Паяльную Лампу. Кстати, на выходе, когда глаза немного привыкли к темноте, Тони заметил среди ветеранов давешнего сержанта, «мастера Джона», которого только что уволили с Фермы.

– Они поэтому убили Эрни?

Доктор посмотрел на Тони немигающим взглядом.

– Дайте руку, я взгляну.

Тони протянул руку и зажмурился. Нет, все-таки неожиданную боль пережить легче, чем с ужасом ждать неминуемо предстоящую.

– Расслабьте мышцы, расслабьте. Во-первых, сопротивление вам не поможет, а во-вторых – будет гораздо больней.

– У меня с собой есть мышечный релаксант… – зачем-то сказал Тони. Еще раз испытать на себе действие этой дряни ему вовсе не хотелось.

– В самом деле? Позволите взглянуть?

Не так просто было выудить ампулу из-за пазухи левой рукой.

– Нет, это чересчур, – сделал вывод доктор, подняв ампулу поближе к свету. – Не будем колоть орехи кувалдой. По-вашему, палить из пушек по воробьям…

Наверное, Тони вздрогнул, потому что доктор поспешил объясниться:

– Я с самого начала знал, что вы немец, так что пусть это вас не пугает. Мы, ветераны, уважаем своих врагов, как бывших, так и будущих. Ничего личного.

– Меньше всего мне хочется быть вашим врагом, доктор. Тем более личным. Я читал ваши «Записки» в переводе, когда Англия находилась в состоянии войны с нами. Я был ребенком, но подумал тогда, что вряд ли когда-нибудь после прочитанного буду ненавидеть Англию и англичан. Лондон был для меня сказочным городом джентльменов, образованных и благородных.

Доктор издал довольный смешок – несмотря на отсутствие мимики, он умел ярко выражать эмоции. В отличие от Маклина.

– Я рад, что мои записки служили и будут служить укреплению мира, – изрек он с пафосом (вовсе не смешным) и одновременно с этим повернул большой палец Тони на место, пользуясь тем, что тот отвлекся и расслабил руку. Военный хирург…

Боль, хоть и была жестокой, быстро пошла на убыль.

Тугая повязка немного мешала вести байк, но и только, – доктор велел носить ее не меньше двух недель, чтобы избежать осложнений. Тони хотел поехать к Кире, но вспомнил о данном обете и направился к Кейт. Обет был донельзя глупым и несвоевременным.

Она встретила его с радостью, хотя была уставшей (если не сказать вымотанной) и собиралась спать.

– Будешь чай?

– Нет, спасибо, не суетись. – Тони взял ее за руки. – Я дал обет: если выберусь живым из спиталфилдских подземелий, то приеду к тебе и поцелую тебе руку.

Тони, пока Кейт не успела опомниться, опустился перед ней на одно колено и принялся с чувством целовать обе ее руки – очень белые, мягкие, с прозрачной кожей. Слабые. Особенно по сравнению с железными руками ветеранов.

– Ты с ума сошел, – засмеялась она. – Что ты делал в подземельях?

– Я понял, почему женщины во время родов кричат на родном языке. В этом нет никакой мистики.

Кейт улыбнулась и встрепала ему волосы.

Он не мог вслух рассказать ей о произошедшем, а потому, поднявшись с колена, не выпустил ее руку из своей, пальцем отстукивая сообщение на языке Морзе. Молчание выглядело бы подозрительно, потому приходилось время от времени кое-что говорить вслух.

– Ты выглядишь усталой.

– Это нормально для одинокой женщины с ребенком. Тебе что, кто-то дал по зубам?

– Почему ты так решила?

– У тебя плохо двигается нижняя челюсть.

– Это от другого. Я оставлю денег. На молочную кухню там…

– Пока не надо. У меня много молока. Попозже, когда Урсуле понадобится прикорм.

– Все равно оставлю. Мало ли.

– У нас в доме кроме меня три кормящие матери. Представь, двоим предложили бесплатно поехать на побережье, в пансионат, – какая-то благотворительная акция от Лондонского госпиталя. Завтра и мы с Лиз пойдем. Как ты думаешь, я могу на неделю съездить на море? Урсуле был бы полезен морской воздух.

– Конечно поезжай.

– Ты справишься без меня? Всего неделю.

– Я же сказал: поезжай.

– А когда мы пойдем договариваться о крестинах?

– Хочешь – завтра. Я заеду за тобой утром.

– Нет, после полудня. Утром мы с Лиз идем в госпиталь. Да, и еще… Если мы поедем договариваться о крестинах, нужно заехать в Скотланд-Ярд, мне телеграфировали сегодня – можно забрать кое-какие вещи Эрни.

– Мы поедем с ребенком или на байке?

– На байке, Лиз побудет с Урсулой, сегодня я сидела с ее мальчишкой, пока она ходила к врачу.

– Не оставляй ребенка без присмотра. Ни в коем случае. Никогда, ни на минуту.

– Да, конечно. Как тебе пришло в голову, что я могу оставить ребенка без присмотра? Я даже в прачечную спускаюсь с коляской.

Тони закончил стучать на том, что переснял инструкцию по обращению со Зверенышем на микропленку, и Кейт ему ответила: «Передам микропленку через гастролеров тчк вези».

Фонограф, установленный в газовом фонарике, с которым Аллен отправился на поиски Звереныша, сослужил полковнику двойную службу. Во-первых, ему стало известно все о стычке Аллена с ветеранами, а во-вторых, ветераны фонарик у Аллена отобрали и прихватили с собой, в результате чего полковнику удалось услышать обрывки их разговора.

Если бы не отсутствие судебной санкции на прослушку, людям Уинстона следовало бы выкатить серьезное обвинение в превышении служебных полномочий. Разумеется, и разведка, и контрразведка применяли незаконные методы допроса, но делали это не так откровенно и прикрывали беззаконие документами: под видом дисциплинарных наказаний или оказания медпомощи, используя других заключенных, лишением сна, фиксацией в неудобных позах – но никак не ломая подследственным руки. Ветераны пользовались методами фронтовыми, чересчур грубыми, нацеленными на скорейшее получение результата.

Фразу, произнесенную Алленом по-немецки, длинную и совершенно непечатную, полковник предъявил двум экспертам, и оба они с усмешками подтвердили несомненный берлинский акцент, но утверждать, что человек, это сказавший, родился в Берлине, не стали, ибо и попугай может говорить по-немецки без акцента. Однако внештатный психоаналитик Секьюрити Сервис заявил, что непроизвольно выругаться на чужом языке почти невозможно, и не берлинский акцент, а именно то, что фраза буквально сорвалась с языка, имеет решающее значение.

Наверное, подозрения полковника все-таки были беспочвенны.

Но как неузнаваемо изменился голос Аллена, когда тот заговорил по-немецки! Любой иностранный язык меняет голос: полковник долгое время жил за пределами Британии и слышал множество языков и наречий, но ни один язык не делает этого так радикально, так откровенно – будто срывает с человека маску, меняет неузнаваемо не только голос, но и лицо, выражение глаз. Наверное, подозрения полковника были беспочвенны…

А вот разговор ветеранов его серьезно насторожил: отчаявшись выкурить Звереныша из катакомб под Спиталфилдс, они решили убить двух птиц одним камнем: поймать Звереныша на живца и в качестве живца использовать Кейтлин Кинг. При благоприятном стечении обстоятельств Звереныш может убить и Тони Аллена, а если ему это не удастся, то во время зачистки Аллена убьют сами ветераны – и никто никогда не докажет, что с немецким резидентом расправились люди Уинстона. Так же как теперь никто никогда не узнает, при каких обстоятельствах погиб Эрни Кинг. Беспроигрышный ход против немецкой резидентуры…

В планы МИ5 это никак не входило. Конечно, Аллен был не единственным немцем, через которого можно передать Звереныша в рейх, но начинать операцию «Резон» сначала? Разумеется, существовал и запасной вариант (им занимался агент Картер), но переговоры с кайзером и без того топтались на месте, а вариант «Звереныш-2» требовал времени. Как говаривал один молодой немецкий врач: даже если собрать вместе девять беременных женщин, ребенок все равно не родится через месяц.

Полковник счел необходимым доложить о планах Уинстона директору Бейнсу. И о своих подозрениях тоже. Бейнс посмеялся, снова назвал полковника параноиком и заметил, что о фонографе в фонарике ветераны знать никак не могли, а потому не стали бы разыгрывать спектакль.

Колокольня Сент-Мэри-ле-Боу, разрушенная во время кайзеровской бомбардировки, была едва ли не первым зданием, отстроенным заново по окончании Великой войны, но сохранила довоенный облик. Лихому торможению у входа в церковь помешала тугая повязка на руке, и Тони едва не завалил байк, но Кейт только рассмеялась.

– Какой же ты медведь! – Она одернула полу пальто, слезая с моноциклета. – Рука болит?

– Почти нет, повязка мешает.

– Не снимай. Будешь подворачивать пальцы от любого движения, потом не вылечишь.

– Ну, я пока и не снимаю. Одну микропленку просмотри и уничтожь – мало ли… Я ее не кодировал. Вторую передай, она закрыта моим шифром. А то если кого-нибудь из гастролеров заберут с открытым текстом – это будет полный провал операции.

Тони осмотрелся, стараясь делать это не слишком нарочито, и приметил на колокольне что-то вроде механизма – скорей всего, для регулировки высоты подвеса колоколов. Он, конечно, знал механику лучше многих, но в области акустики профессионалом себя не считал, а потому просто запомнил, как механизм выглядит снаружи, и решил при случае проконсультироваться с Берналом.

В тот час в церкви было пусто и гулко, Тони чувствовал себя здесь неуютно – не умел и не знал, как до́лжно себя вести. Попытался изобразить крестное знамение, но, похоже, сделал это справа налево, потому что Кейт дернула его за руку.

– Ох и медведь… Повесь руку на косынку, чтобы больше этого не делать.

– Я атеист, – напомнил Тони.

– В Калькутте разве нет англиканских церквей? Мне кажется, свое первое причастие должен помнить любой атеист.

Тони помнил множество причастий, но первое – вряд ли. Пока родители были живы, он, пожалуй, даже любил воскресное посещение церкви: когда вся семья одевалась «на выход», а после долгой и утомительной службы отец обязательно покупал леденцы – и ничего слаще того воскресного леденца, который Тони получал из отцовских рук, он в жизни еще не пробовал. Отец вручал леденец и матери, отчего она розовела и улыбалась ему, опустив глаза, будто незамужняя девчонка. Потом, в приюте, церковные службы потеряли всякий сакраментальный смысл, превратившись в рутину и наказание, а потому вид даже красивейшей Сент-Мэри-ле-Боу вызывал острое желание поскорей покинуть это место.

Голоса разносились по всей церкви, так же как и шаги, Кейт уверенно направлялась вглубь, и Тони едва за ней поспевал, глазея по сторонам. Не напрасно: в углу возле царских врат, огороженном кованой решеткой, пряталась лестница, ведущая вниз. Конечно, хотелось бы побывать и на колокольне, но, понятно, никто бы его туда не пустил.

Вскоре им навстречу вышел преподобный – в сутане с белым воротничком. Лицо его было строгим, но не пугало и не отталкивало. И Тони мгновенно узнал это лицо, хоть видел его лишь издалека. Именно этого священника он принял за старуху с косой. Возле Пекла. Именно он выбросил в Пекло коробку с неизвестным содержимым. Интересное совпадение… Тони не верил в совпадения и побывать в Сент-Мэри-ле-Боу хотел совсем по другой причине.

Кейт обладала удивительным даром – ей всегда хотелось помочь, и помочь бескорыстно. Она превращала мужчин в рыцарей; даже закоренелые циники и эгоисты рядом с ней готовы были если не совершить подвиг, то отдать последнюю рубашку. Вот и строгий викарий вскоре заулыбался ей ободряюще, поддержал под локоть, в подробностях рассказывая о предстоящем крещении, пока Тони, изображая любопытство, разглядывал убранство церкви.

– Это отец? – спросил викарий у Кейт – даже шепот был слышен в самых дальних уголках.

– Нет-нет, это крестный. Мой муж погиб…

Викарий проникся еще большим сочувствием и желанием помочь, однако вид крестного явно ему не понравился.

– Крещение младенца – важнейший шаг и в вашей жизни, и в жизни вашей дочери. Крестные родители должны отвечать перед Господом за своих крестников, всю жизнь вести их по пути веры и праведности. Стать крестным отцом – большая ответственность.

– Да-да, – ответил Тони, с интересом разглядывая свисавшего с потолка распятого Христа. Ну надо же как натурально они его подвесили… – Я готов принять на себя большую ответственность. И это… вести дитя по пути праведности. И оплатить крестины я тоже готов, чтобы все было по высшему разряду.

Викарий нахмурился, но ничего не сказал.

Крестины должны были состояться через пять дней, и тут в разговор пришлось вступить Тони – викарий торговался за каждую свечку, как биржевой маклер. Тони торговаться не любил, но тут почувствовал азарт – не из-за денег, конечно, а исключительно развлекаясь: забавно поглядеть на торговлю опиумом для народа.

Чтобы рассмотреть колокольню с другой стороны, они с Кейт присели на лавочку в сквере неподалеку.

– А почему через пять дней? Ты же собиралась на море.

– Я не еду на побережье, – сказала Кейт расстроенно. – Лиз едет, а со мной у них вышла какая-то ошибка, они обещали через неделю все выяснить. Признаться, очень хотелось. Отвлечься, подышать воздухом… Я очень устала, Тони. Не знаю, меня мучает какое-то нехорошее предчувствие, я совсем не могу спать. Я все время думаю об Эрни, а это ведь неправильно, я должна думать об Урсуле.

– Хочешь, мы с Кирой будем приезжать к тебе и сидеть с девочкой? Чтобы ты могла куда-нибудь пойти, отвлечься?

– Я хочу только спать.

– Мы можем приезжать, чтобы ты могла поспать.

– Не надо.

– Ну а няня? Не хочешь приходящую няню? Какую-нибудь милую и добрую моро…

– Не выдумывай. Через это проходят тысячи матерей. Это нормально.

В отделении Скотланд-Ярда Кейт отдали личные вещи Эрни – то, что было у него с собой и по какой-то причине не сгорело: кошелек с пятью фунтами и ее дагерром, запонки с выпавшими камнями, серебряная булавка для галстука и изумительной красоты заколка для волос, недорогая, кожаная с серебряными вставками, но сделанная со вкусом и не без претензии.

Кейт вышла из отделения в слезах.

– Это не его кошелек… Эрни не покупал кожаных кошельков, он носил деньги в заднем кармане брюк… И заколка… Они сказали, что заколку он купил мне, что они нашли лавку, где Эрни продали эту заколку, и, по словам лавочника, Эрни выбирал заколку для жены. Лавочник помнил его, потому что заколка рассчитана на длинные густые волосы, и якобы Эрни говорил о том, что у его жены роскошные волосы…

– Не понимаю, почему Эрни не мог купить тебе заколку в подарок… – пробормотал Тони, не зная, что́ скорей утешит Кейт.

– Мог. В том-то и дело, что мог. Он любил делать вот такие маленькие подарки: заколки, брошки, сережки. Я не смогу ее выбросить, ведь если ее вправду купил Эрни, это его прощальный подарок…

– Почему ты считаешь, что ее надо выбросить?

– Не знаю. Кошелек я выброшу. Это не его кошелек. И зачем они вложили туда мой дагерротип? Зачем?

Тони повертел заколку в руках. Вряд ли в нее можно установить фонограф или еще какую-нибудь механистическую ерунду для слежки. Заколка выглядела совершенно безопасной. Как и кошелек.

– Не выбрасывай заколку. Вроде, ничего такого в ней нет. И потом, не забывай, что сейчас игра не идет против нас. Им просто нет никакого смысла причинять тебе вред. Может, с кошельком они просто что-то напутали.

В глубине души осталось сомнение. И опасение. Секьюрити Сервис вряд ли станет строить козни против Кейт, но Ветераны… Тони еще раз осмотрел заколку и снова не нашел в ней никакого подвоха.

– Не выбрасывай. Но и не носи. На всякий случай.

Были злые, сразу много злых, которые пахнут неедой. Один раз и еще два раза. Делали светло и горячо маленьким теплым нелюдям. Они стали горькие, а теперь тоже пахнут неедой сильно. Теперь надо не здесь. Надо любой еды, очень надо. Если наверх, там бывает видно, а бывает, что нет. Наверх надо, когда нет.

Добрых нет никого.

Дома его ждала телеграмма от Бадди: Тони попросил его телеграфировать, если у кухарки появится выходной. Надо же, не обманул… Бадди сообщил, что в половине шестого пополудни миссис Литтл собирается кого-то встречать у задних ворот, очень при этом волнуется и даже плачет. Выходные же она не берет, а копит к отпуску.

Конечно, тащиться через весь город на другой его конец совсем не хотелось. И вообще появляться рядом с Фермой не хотелось. Особенно с плохо работавшей правой рукой. Опять же, получится ли разговориться с миссис Литтл? На минутку вышедшей за ворота, тем более задние. Очень трудно сделать вид, что случайно проходил мимо и решил поздороваться…

Но… кто знает, что́ получится узнать на Ферме в этот раз. И когда выпадет еще один шанс увидеться с кухаркой Лейберов. На сборы времени почти не осталось, и вместо того чтобы сесть за автоматон, Тони решил попытать счастье.

День снова был пасмурным, серым, что неудивительно для октября в Лондоне, а к половине шестого пополудни незаметно спустились сумерки: день из серого стал темно-серым. Тони занял позицию заранее и уже полчаса наблюдал за задними воротами из-за кустов на краю парка. Главных ворот он не видел, но дорога, к ним ведущая, хорошо просматривалась с того места, где он расположился, гораздо лучше, чем с КПП главных ворот.

Тони приготовил «легенду» для знакомства с кухаркой – якобы он заблудился и не знает, как выйти к ближайшей станции сапвея, место безлюдное, и спросить дорогу больше не у кого. Гоглы и моноциклетный подшлемник вполне годились для того, чтобы спрятать лицо.

Бадди не обманул: ровно в половине шестого задние ворота приоткрылись и из них, оглядываясь назад, появилась миссис Литтл (Тони показалось, что ее вытолкали за ворота силком), остановилась в трех шагах от ворот, продолжая поминутно оглядываться. Он уже собрался двигаться в ее сторону, когда услышал шипенье и чавканье паромобилей, – к главным воротам направлялся кортеж из шести черных легковых машин с задернутыми наглухо шторками. Появление машин не могло быть совпадением, и Тони задержался на несколько секунд, чтобы их рассмотреть, и вот тогда…

Он плохо представлял себе мертвых ветеранов в действии. Разве что на Кейбл-стрит, но там они вряд ли использовали все свои возможности. Так же как и давеча в Спиталфилдских подземельях.

Из-за деревьев наперерез паромобилям вышли шесть человек в черных прорезиненных плащах, подшлемниках и тяжелых армейских сапогах – в сумерках они выглядели страшней выходцев из преисподней, почему-то каждое их уверенное движение вызывало безотчетный страх. И не страх живого перед мертвым, а страх червяка перед сапогом. Тони мог поклясться, что ощутил этот страх сразу, едва увидел ветеранов, а не после, когда понял, на что они способны.

Первый из людей в черном остановился посреди дороги, не обращая внимания на истошный вой клаксонов – паромобили не замедлили движения, – а потом уперся руками в капот головной машины, и она беспомощно забуксовала на месте… Точно так же были остановлены и остальные – по ветерану на паромобиль. Почти одновременно с треском лопнули шесть бронированных лобовых стекол – таких, которые не пробивают пули. Судя по голубым облачкам, поднявшимся над шестью капотами, сквозь пробитые отверстия в салоны паромобилей пустили газ. Зачем? Если шестеро таких же мертвых солдат завалили Хиросиму изрубленными телами ее жителей? Таких же – или тех же…

Ветераны с корнем выламывали заблокированные двери машин и выбрасывали на дорогу беспомощные, неподвижные тела пассажиров – будто это были легкие манекены, – когда Тони боковым зрением уловил движение в другой стороне, как раз там, где стояла перепуганная кухарка Лейберов.

Ни с КПП, ни от задних ворот мертвых ветеранов было не видно, а с противоположной от Тони стороны к задним воротам быстрым шагом шли (почти бежали) двое: человек, что называется, «в штатском» и… беременная женщина в светлом пальто. Именно светлое пятно в сгущавшихся сумерках и заставило Тони оглянуться.

Может быть, ветераны видели сквозь стены? Потому что один из них вдруг оставил в покое черный паромобиль и его пассажиров и бегом бросился в сторону Фермы. С чего Тони взял, что его цель – беременная женщина? Он не мог бы толком ответить на этот вопрос. Ни женщина, ни сопровождавший ее сотрудник спецслужбы, ни миссис Литтл видеть ветерана пока не могли, а бежал он быстро, очень быстро, несмотря на тяжелый плащ и размокшую землю пустыря, окружавшего «Анимал Фарм».

И Тони, вместо того чтобы немедленно покинуть это страшное место с его страшными делами, побежал тоже. К задним воротам. Наперерез ветерану и навстречу женщине с сопровождающим. И кричал, чтобы они поторопились, чтобы бежали быстрей. Он всегда безошибочно оценивал скорость и место встречи движущихся машин и теперь видел, что ветеран успевает перерезать женщине дорогу к воротам, но Тони будет на этом месте раньше него. Чуть раньше.

Когда сопровождающий в штатском увидел ветерана, показавшегося из-за забора, он издал нечленораздельный вопль и опрометью кинулся к воротам, оставив сопровождаемую далеко позади. Истошно заорала миссис Литтл, но не за ворота бросилась, а, наоборот, в сторону беременной. Тони оставалось до нее не больше двадцати шагов, ветерану – не более шестидесяти…

Мертвому солдату не надо было дышать. И раскисшая земля ему не мешала – более того, она дрожала под ним, как под тяжелым конем. Машина для убийства. Нечеловеческая сила. Паяльная лампа в рукаве. Впрочем, зачем ему паяльная лампа?

Тони не мог его остановить. Не мог задержать больше чем на секунду – казалось, ветеран на бегу втопчет женщину в грязь, раздавит тяжелыми сапогами, как конь копытами. Хриплые вопли миссис Литтл его не пугали.

И на последних десяти шагах Тони нашел способ его задержать – наверное, единственный возможный, хотя и не такой красиво-героический, как встать у него на пути. Он сгруппировался и кубарем кинулся ветерану под ноги. Как заяц.

Наверное, попасть под моноциклет, идущий на полной скорости, не так страшно. Удар сапогом пришелся в плечо – не самое уязвимое место, – но от сотрясения все равно перехватило дыхание. Второй сапог наступил на ногу ниже колена, и если бы не мягкая земля, переломил бы берцовую кость. Но ветеран на секунду потерял равновесие, пригнулся, замедлил движение, и Тони ухватил его за полу плаща. Как бы силен ни был мертвый солдат, а вес имел человеческий и законам механики подчинялся вполне, потому усилия Тони не оказались напрасными – ветеран задержался, чтобы освободиться, рванул плащ к себе и одновременно ударил Тони сапогом в лицо. Вскользь, без замаха, каблуком – но и этого хватило, чтобы проехать по земле не меньше ярда и увязнуть в ней локтями.

Безнадежный бой занял не больше трех секунд – или не меньше, это с какой стороны посмотреть. Потому что самым умным из всех участников драмы оказался сопровождающий в штатском, распахнувший ворота и выпустивший на пустырь свору доберман-пинчеров. Мертвых и не совсем мертвых – наверняка среди них был Бинго и ему подобные, существа более совершенные, нежели супероружие первого поколения. Пинчеры мгновенно блокировали любые движения ветерана, и сделали это с блестящим профессионализмом и слаженностью. Вслед за пинчерами за ворота выбежали и вооруженные охранники Фермы, и моро, и некро-моро…

Бой ветерана с собаками был страшен. Они рвали на куски его, а он – их. Иногда поднимал над головой вцепившихся в рукава псов и с размаху бил о землю. В полном молчании, под вопли миссис Литтл и рыдания беременной.

Схватка продолжалась, пока в воротах не появился начальник охраны (в звании подполковника) и не отдал пинчерам команду «тубо». Женщины уже скрылись за забором.

Ветеран стоял перед ним как скала, поставив ноги на ширину плеч, – будто памятник самому себе. В изорванном плаще, сквозь дыры в котором проглядывала изорванная плоть. Одна его механистическая рука была погнута, а вторая валялась на земле.

– Я доложу об этом вопиющем нападении в военное министерство, – с тихой угрозой сказал подполковник. – Боюсь, вы представить не можете, сколько стоят эти собаки.

– Это я доложу в военное министерство о том, как на меня натравили собак, – невозмутимо ответил ветеран. – Я, кажется, ни на кого не нападал и никому вреда не причинил.

Боль включилась неожиданно, будто где-то в голове подняли рубильник. Каблук прошелся наискось, задел губы и уперся в скулу снизу и ближе к уху, рассек кожу – одновременно с болью хлынула кровь, заливая глаз. Болью пульсировали и кончики пальцев – острой, как иглы под ногтями. А большой палец, похоже, снова вывернулся из сустава, несмотря на повязку. Тони и хотел бы сказать, кому ветеран причинил вред, но никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха – неровного дыхания хватало только на редкое жалобное поскуливание.

У беременной от пережитого кошмара начались преждевременные роды, весь медицинский персонал «Анимал Фарм» спустился в оперблок, а потому Тони был препоручен заботам миссис Литтл, в углу просторной светлой кухни, оборудованной по последнему слову техники. Правильно было бы назвать это помещение кухней-столовой, а также комнатой отдыха и клубом, потому что именно здесь по вечерам собирались обитатели Фермы – моро (преимущественно первородки) и кое-кто из охраны.

Двое моро-пинчеров, окруженных болельщиками, играли в шахматы, третий перебирал гитарные струны, еще один флегматично листал подшивку газет, три моро-суки, тесно прижавшись друг к другу, с восторженными лицами и возгласами рассматривали комиксы – обстановка была теплой, спокойной, расслабляющей.

Как истинная англичанка, миссис Литтл выражала свои чувства скупо и с достоинством. Но за сдержанностью Тони без труда увидел самую искреннюю благодарность, тревогу и участие.

– Поверните немного голову, мистер Аллен, вот так, к свету правой стороной. Бедняжка Розмари может не разродиться и через сутки, а кому-нибудь из докторов следовало бы взглянуть на вашу щеку – мне кажется, тут нужно наложить два или даже три шва.

– Заживет, – отмахнулся Тони.

– Конечно заживет. Но без швов останется гораздо более заметный шрам. И кровь никак не останавливается, очень глубоко рассечено. Пожалуй, следует воспользоваться кровоостанавливающей смесью доктора Сальватора, вы не возражаете?

– Ну, если от нее мне опять не сведет челюсти…

– Не думаю, что от нее может сводить челюсти. Но она довольно жгучая.

– Я потерплю.

От кровоостанавливающей смеси доктора Сальватора в самом деле едва не свело челюсти – она была не довольно жгучая, а весьма, слишком и чересчур жгучая. По ощущениям напоминала прикосновение паяльной лампы. Тони не мог ни зажмуриться, ни даже сжать кулаки – не только вывернул палец, но и сорвал три ногтя, когда цеплялся за плащ ветерана. С тех пор, как он наподдал Блэру, ему явно не везло. В бога Тони не верил, но если и существует что-нибудь вроде провидения, то оно никак не может стоять на стороне Блэра…

– Вы такой умница, мистер Аллен, – сухо сказала миссис Литтл.

– Да, мои мозги ценит начальство, – пробормотал Тони сквозь зубы.

– Я, конечно, имела в виду другое. А где вы работаете?

– Там же, где и вы, – в военном министерстве.

Она покивала, а потом покачала головой и с еле заметной иронией спросила:

– Зачем же вы представились мне служащим банка?

– Моего друга убили вместе с Лейберами. Я хотел понять, почему это произошло.

Тони неожиданно заметил, что рот открывается совершенно спокойно. Как и когда произошла эта радостная перемена, он не обратил внимания – может, от удара каблуком в скулу, а может, и от волшебной кровоостанавливающей смеси доктора Сальватора.

– Теперь я и сама вижу, что вы не с ними… – скороговоркой пробормотала миссис Литтл, будто бы самой себе.

– С кем? То есть не с кем?

– Признаться, я была уверена, что этот страшный человек убьет вас. Так же как убил вашего друга. – Миссис Литтл поджала губы. – Я каждую секунду ждала появления паяльной лампы у него в руках.

– Я, признаться, надеялся, что этого не случится. Не до такой же степени Ветеранам не писаны законы…

– Однако законы не помешали им убить Лейберов, доктора Джефферса и вашего друга. И в этом моя и только моя вина.

– Ваша?

– Да. Я никому не говорила об этом, но вам скажу: вдруг это поможет вам понять, что произошло с вашим другом? А мне, может быть, станет немного легче… С таким грузом на совести жить очень и очень трудно.

Моро-пинчер в противоположном углу ловко крутанул в руках гитару, словно долго собирался начать и наконец решился, и издал первый тягучий аккорд. Песня его была печальна, а голос пронзителен. Остальные вскинулись и повернули к нему головы. Мелодия была по-испански затейливой: откуда у лондонского моро-первородка испанская грусть?

Бросит рыбак на берег взгляд,

Смуглой махнет рукой…

Если рыбак не пришел назад,

Он в море нашел покой.

Но когда энергичный припев подхватили и моро, включая девушек, и охранники, Тони догадался: песня была не испанская, а латиноамериканская.

Лучше лежать на дне,

В синей прохладной мгле,

Чем мучиться на суровой,

Жестокой, проклятой земле…

Словно прочитав его мысли, миссис Литтл с большим уважением пояснила:

– Этой песне их научил доктор Сальватор, он раньше жил в Буэнос-Айресе. У него был сын, моро-акула, – его замучили в тюрьме. Не до смерти, но он больше не может дышать легкими, только жабрами, и теперь живет в океане. Доктор тоже сидел в тюрьме, но наш Секьюрити Сервис выкупил его и предложил работу в Англии.

А моро-пинчеры грохотали стройным хором – вдохновенно и отчаянно:

Будет шуметь вода,

Будут лететь года,

И в белых туманах скроются

Черные города…

– Доктор Сальватор – выдающийся ученый, – продолжила миссис Литтл. – Я знавала множество кровоостанавливающих средств, но ни одно из них не помогало так, как это. Я попробую стянуть рану пластырем, но потом непременно нужно показать ее кому-нибудь из докторов.

– Вы хотели рассказать мне о смерти Лейберов… – напомнил Тони.

– Да, я не забыла об этом. Но сначала позовем Бена, он служил охранником в тюрьме и умеет вправлять вывихи.

Тони кашлянул: полезное умение для тюремщика…

– В молодости мне приходилось иметь дело с травмами – я работала в доме с четырьмя маленькими сорванцами, но потом поступила кухаркой к Мортимеру, у него не было детей, а сам он вел довольно размеренный образ жизни.

– Мортимер – это ваш покойный муж?

– Да, лорд Литтл сделал мне предложение после двадцати лет моей безупречной службы.

– Так вы леди? – с уважением заметил Тони.

– Ну, я никогда не считала себя леди, Мортимер с некоторых пор был большим либералом.

– Неужели он ничего не оставил вам после смерти?

– Оставил, разумеется. Большую часть наследства у меня отсудили его племянники, оставив мне достойное содержание. Но, во-первых, после кризиса оно перестало быть таким уж достойным, а во-вторых, мне было трудно без работы. До Лейберов я сменила три дома. А Лейберы… Я проработала у них чуть больше года, и это был, наверное, лучший год моей жизни с тех пор, как я овдовела. Чудесная семья, чудесная… Они были молоды и счастливы, несмотря на то, что мистер Дэвид был… ну, вы меня понимаете…

– Нет. Вот именно этого я и не понимаю, – резко оборвал ее Тони, подавшись вперед.

– Мистер Дэвид был мервяком… Ой, я хотела сказать, некрогражданином… – совершенно буднично сообщила миссис Литтл.

Вот это да! Так вот почему все имущество принадлежало его жене!

– Ну да, конечно, вы не знали… Иначе бы догадались рассказать мне другую историю. Когда представились мне служащим банка. Едва я услышала о деньгах на счету мистера Дэвида, я сразу поняла, что вы лжете.

– Мне и в голову не могло прийти, что он некро. Я не видел его живым, но даггеры…

– Да, мистер Дэвид ничем не отличался от живых людей. Но, например, я с первого взгляда могу отличить мертвяка от живого. И как только я вошла к ним в дом в первый раз, я сразу поняла, кто он такой.

– Скажите, а как вам это удается? Моя подружка тоже сразу узнает мертвяков, но как – объяснить не может.

– Я, наверное, тоже не смогу объяснить. Это видно, – сдержанно улыбнулась миссис Литтл. – Я сразу поняла, что Лейберы стараются скрыть это от посторонних. Знаете, люди относятся к некрогражданам предвзято, а потому ничего удивительного в их желании я не усмотрела. Они очень хотели ребенка, и это тоже понятно – в молодой семье должны быть дети. Понятно, что мистер Дэвид не мог иметь детей, и, разумеется, я не интересовалась, как Алиса зачала ребенка. И вот что странно, Алисе трудно дался этот ребенок, а ведь он был ее родным сыном. Иногда для женщины очень важно, кто отец ребенка. Возможно, то, что мальчик не был сыном любимого мужчины, стало для нее решающим. Я не виню Алису, ей просто не хватило сил быть сдержанней. Я видела многих капризных леди, Алиса капризной не была, у нее было настоящее нервное расстройство, так доктор Джефферс объяснил, и я с ним согласна. Такое тоже частенько случается с молодыми мамами, в этом нет ничего удивительного. Но мистер Дэвид любил мальчика самозабвенно, принимал его как родного и был очень внимателен к Алисе, ничем ее не обидел. Добрейший и чистейший был человек…

Миссис Литтл прервала монолог и смахнула набежавшую слезу. А потом все же подозвала Бена – бывшего тюремного охранника. Тот глянул на вывернутый палец с трех сторон и, ни слова не говоря, поставил его на место одним уверенным движением – во второй раз это было намного легче, чем в первый.

– Завязать надо покрепче. Если второй раз вывернулся, будет теперь все время подворачиваться, – посоветовал Бен, похлопал Тони по плечу и вернулся назад, наблюдать за шахматной партией.

Когда миссис Литтл взялась за сорванные ногти, Тони едва не потерял нить разговора, – сосредоточившись на том, чтобы не отдернуть руку. И поблагодарил судьбу за то, что тут не потребовалась кровоостанавливающая смесь доктора Сальватора.

– Так вот, я с уважением относилась к желанию мистера Дэвида скрыть ото всех его… способ жизнедеятельности… Я вообще никогда не обсуждала своих хозяев с посторонними. Но тот человек… Джон Уотсон… Он еще и мой однофамилец, моя девичья фамилия Уотсон… Разумеется, его с живым не перепутает и младенец, но он обаятельнейший человек… К тому же ветеран, а я всегда с уважением относилась к героям войны… Теперь я понимаю, какая это была с его стороны подлость, какое коварство! Он будто бы и не задавал мне вопросов, я выболтала ему все сама, по собственной воле. – Миссис Литтл зажмурилась, как от сильной боли, и непроизвольно надавила Тони на сорванный ноготь, который перевязывала, но тут же опомнилась: – Извините. Бога ради, извините!

– Ничего страшного, продолжайте, – проскрипел он в ответ.

– Вы представить себе не можете, как горько мне это вспоминать… Я сочла, что мистер Уотсон некрогражданин и не может относиться предвзято к такому же, как он, человеку. Он рассказал мне вполне правдоподобную историю о погибшем воспитаннике, на которого сильно похож мистер Дэвид… Совершенно лживую историю, как я теперь понимаю… Вот тогда я и заговорила о том, что мистер Дэвид вполне может быть тем самым воспитанником, получившим альтернативную жизнь. Я хотела подать мистеру Уотсону надежду… Мне не пришло в голову, зачем воспитаннику мистера Уотсона менять имя, я не знала, что мистер Дэвид живет под чужим именем, но подумала тогда, что это естественно – скрыть свою сущность, избавиться от сплетен старых знакомых. Я знала, что Лейберы недавно в Лондоне. Мистер Уотсон хотел встретиться с якобы воспитанником немедленно, но мистер Дэвид был тогда в отъезде, он летал в Соединенные Штаты по работе, а межконтинентальный перелет – это всегда долгая история.

– Мне кажется, вы напрасно себя обвиняете, – заметил Тони. – Если мистер Уотсон начал вас расспрашивать, он уже многое знал. И поверьте, ваши слова не были решающими в этом деле.

– Тем не менее именно после моих слов около дома стали появляться эти мертвяки в черных плащах. Как только мистер Дэвид вернулся из Соединенных Штатов. Алиса тогда болела воспалением легких, доктор Джефферс говорил, что болезнь развилась у нее на нервной почве, – с тех пор, как уехал мистер Дэвид, она не спала спокойно ни одной ночи, и малыш тоже плохо спал, все время плакал. Я, конечно, помогала Алисе, чем могла, и по ночам тоже вставала к малышу, но моя спальня была на первом этаже, я не всегда слышала плач ребенка. А Алиса… Она выдумывала о малыше такое, что я не возьмусь повторять… Она с самого начала считала, что он хочет ее убить… Доктор Джефферс пояснил мистеру Дэвиду, что воспаление легких – это будто бы попытка доказать, что ребенок ее убивает. Мистер Дэвид был возмущен, говорил, что Алиса вовсе не симулянтка, но доктор сказал, что это вроде бы подспудное желание, что Алиса обманывает не мистера Дэвида, а саму себя.

Ну да, доктор Фрейд рассматривал такие случаи, но немного в ином свете…

– Так вот, за день до случившегося мистер Дэвид увидел под окном мертвяка в плаще. Это случилось на моих глазах, я видела, как он испугался: прямо весь побелел, у него даже затрясся подбородок… И он тут же сказал Алисе, что надо немедленно уезжать. И телеграфировал куда-то. Я плохо понимаю Морзе на слух, только урывками, но, вроде бы, ему ответили, что через три дня все будет готово. На следующий день у меня был свободный вечер и я уехала к сестре, в Аскот. Не подумайте, я вовсе не радуюсь, что в тот день меня не было на Уайтчепел-роуд, ведь Джон Паяльная Лампа приходит, когда прислуги в доме нет. Но тогда мне и в голову не пришло, что речь пойдет о Джоне Паяльной Лампе. Если бы я не уехала, все могло бы сложиться иначе… Я не знаю, как и почему там оказался ваш друг, но доктор в тот день приходить не собирался, потому что я оставляла ужин на двоих.

Похоже, миссис Литтл закончила рассказ, потому что продолжала молча перевязывать палец Тони, и молчание затягивалось. Но главного-то он так и не услышал…

– А почему сегодня Ветераны попытались напасть на беременную женщину?

– Этого я тоже не знаю. Меня попросили встретить ее у задней калитки, потому что бедняжка могла испугаться множества людей в форме, прожекторов, КПП и прочего у центральных ворот. Но сейчас я понимаю, что ее хотели провести на Ферму незаметно, не привлекая внимания, ведь я могла встретить ее и у центральных ворот.

Джон Паяльная Лампа всегда выбирал семьи с младенцами – в газетах писали, что он одержим ненавистью к молодым супругам с детьми, и даже выстраивали на этом его психологический портрет. Но он никогда не убивал беременных, на основании чего газеты делали вывод, что, возможно, его жена умерла родами и зависть его направлена именно на тех, чьи дети благополучно появились на свет. Случай Лейберов отличался от прочих только одним: ребенку было уже пять месяцев, обычно младенцам, ставшим жертвами Джона Паяльной Лампы, было несколько дней отроду.

Не потому ли, что Дэвид Лейбер получил новое имя от Секьюрити Сервис? И Ветераны просто не успели найти его раньше? Но почему? Да, в Лондоне не очень много молодых некрограждан, они часто берут приемных детей или поступают так же, как Лейберы, – говорят, что после смерти возникает острая потребность в продолжении рода, и не в том смысле, который вкладывал в это доктор Фрейд, а в самом прямом: иметь детей, много детей…

– Скажите, а о Потрошителе вы ничего не знаете? – спросил Тони напрямик. – Мой друг оказался на Уайтчепел-роуд, потому что выслеживал Потрошителя…

Он сказал это напрасно… Миссис Литтл не только напряглась – она отшатнулась. Будто пожалела о том, что доверилась Тони. И холодно ответила:

– Нет.

Английские леди (и не только леди) умеют сказать «нет» таким тоном, что становится понятно, насколько бесполезны дальнейшие расспросы. Миссис Литтл не просто прикрыла нежелательную для нее тему – она не сказала более ни единого слова. Тони не стал задавать ей неудобных вопросов, но это не помогло – она закончила перевязку в тягостном молчании. Без спешки, без желания побыстрей избавиться от его общества, но никакого участия или благодарности Тони с ее стороны теперь не чувствовал.

Мюзикл «Парнишка» сам по себе не был выдающимся произведением театрального искусства, но песня из него неожиданно навязла на зубах не только у Киры – во-первых, мелодия ее была незатейливой и смутно знакомой, во-вторых, русские потрудились сделать ее стихотворный перевод на английский, а в-третьих (и в-главных), привезли с собой диски для музыкальных автоматов. Так что репертуар паба на Белл-лейн пополнился еще одной революционной песней – молодые коммунисты нестройно, но проникновенно подпевали русскому хору на английском языке:

Орленок, орленок, ты видишь, за нами

Солдаты под шквалом огня.

Лети же в деревню, скажи моей маме –

С утра расстреляют меня.

На этом месте Кире на глаза наворачивались чистые слезы, и оптимистичное продолжение она тянула особенно звонко и трогательно:

Орленок, смотри, поднимается солнце

И флаги дрожат на ветру.

Спешат на подмогу друзья-комсомольцы,

И я ни за что не умру.

Она уже не хотела красить волосы пергидролем, а собралась постричься под мальчика…

Молодым коммунистам мужского пола больше нравился грохочущий финал об идущих эшелонах. За два часа, которые Тони просидел вместе с докерами в пабе на Белл-лейн, «Орленка» включали не менее пяти раз.

После того вечера, который Кира провела у Тони в квартире, что-то переломилось в их отношениях – он думал о ней с болезненной тоской, он желал ее как никогда раньше: до исступления, до дрожи. И одновременно, как никогда раньше, понимал, что не посмеет воспользоваться советом Эрни, что жениться на ней – единственный способ утолить навязчивое желание. Но правильней было бы немедленно порвать с нею всякие отношения, забыть ее, отключиться, не думать о ней больше никогда. Ему уже не хотелось над ней смеяться и смотреть на нее свысока.

Кира – это блажь… Если операция «Резон» пройдет по плану, с ней все равно придется расстаться.

– Кто те морду-то так расквасил? – спросила Кира нежно, когда Тони заявился в паб.

– Джон Паяльная Лампа, – ответил он правдиво, но она почему-то не поверила.

– Чё ты врешь-то? Ну и не гвари, раз не хошь.

И потом все вздыхала сочувственно: «Не, ну фингалище у тя…»

Пальцы с сорванными ногтями почему-то болели гораздо сильней, но Кире он этого говорить не стал.

– Сёдни, прикинь, русского артиста, который в «Цирке» играл самого хорошего, в тюрягу забрали, – сообщила Кира между делом. – Мы завтра все протестовать будем. Пойдешь с нами?

– Нет.

– Почему это? Те жалко? – надулась Кира.

– Потому что от ваших протестов никакого толку. Проблемами русского артиста займется Москва, у нее больше шансов. За что забрали-то?

– Гварят, шпиён.

– Да у них вся труппа шпионы, – хмыкнул Тони. – Бери любого…

– Эй, Тони, ты не прав! – вклинился в разговор политически подкованный Студент. – У нас нет дипломатических отношений с Советской Россией, и Секьюрити Сервис плевать хотел на мнение Москвы. Чем громче будет дело, тем больше у русского шансов выйти на свободу. Мы уже начали собирать деньги на адвокатов. Поучаствуй хотя бы парой монет!

– Ему не потребуются адвокаты, – фыркнул Тони. – Потому что никакого процесса не будет. Или его завтра же вышлют из страны, или через месяц он внезапно умрет от сердечного приступа. Второе вероятней.

Дело русского актера касалось полковника Рейса лишь косвенно, только потому, что совпало по времени с операцией «Резон». Да, получи русские достоверную информацию об операции, и на ней можно ставить крест. Москва поднимет такую шумиху, что ни о каком Звереныше кайзер не посмеет и мечтать. Не говоря о санкциях против Лондона со стороны участников Версаля.

Конечно, арестовали русского на законных основаниях, но основания эти получили вовсе не законным путем, к тому же новость подхватила левая пресса, а потому Москва засыпа́ла МИ5 протестами.

Установить слежку за каждым актером было невозможно, но в отдельных случаях их все же досматривали под каким-нибудь невинным предлогом. В этом случае никакого невинного предлога не нашлось, но в подошве ботинка актера обнаружили набор перфокарт, полученных из Комнаты 40…

Вычислить русского «крота» среди шифровальщиков военного министерства не удавалось уже несколько месяцев, к тому же директор Бейнс подозревал, что в Комнате 40 окопался не один «крот», а двое или даже трое. И наверняка кто-нибудь из них выведет контрразведку на агента с позывным «Кузнечик». Потому МИ5 счел меньшим злом наплевать на протесты Москвы. Полковник же получил доступ к этому делу, поскольку в Комнате 40 только что разрабатывали шифр для инструкции, переданной Аллену. Конечно, даже получив эту инструкцию на руки, Москва не смогла бы доказать существование операции «Резон», но нарушение Англией Версальского договора светилось в инструкции довольно отчетливо. Однако полковник опасался другого: интереса русских к личности Аллена.

Перфокарты, разумеется, были закодированы, и понять, что за информацию попытались передать в Москву, пока было невозможно. Русский упрямо молчал, не пытался соврать или выкрутиться – профессионалом он не был и наверняка опасался неосторожным словом выдать товарищей.

Полковник видел мюзикл с его участием (считая своим долгом понимать противника, изучать психологию чуждой ему идеологии) – его тогда поразил финал пьесы, вполне ожидаемый и незамысловатый, в духе большинства постановок русской труппы. И если бы полковнику просто пересказали содержание мюзикла, пусть и в подробностях, он бы никогда не понял силы этого финала, не заметил волны высоких чувств, катившейся со сцены в зрительный зал.

Не страх – острое чувство опасности ощутил полковник, когда вся труппа во главе с арестованным ныне главным героем пьесы, изображая маевку, слаженным хором запела «Песню о Родине»: как разворачивались плечи русских, с каким торжеством они смотрели в зрительный зал, как счастливо улыбались друг другу! Успех советской пропаганды в том, что ее носители сами безусловно верят в то, что пропагандируют, но напугало полковника не это – его напугала мощь накатившей со сцены волны. Спокойная уверенность в собственной силе – впервые полковник усомнился в том, что эти чувства стоит расценивать как фанатизм. Впрочем, грань между фанатизмом и убежденностью слишком тонка…

Отсутствие дипломатических отношений с Россией развязывало руки Секьюрити Сервис, актера могли бы выслать или осудить по закону, но операция «Резон» не оставила ему ни единого шанса: после недозволенных методов допроса ни о каком судебном процессе, даже закрытом, речи не шло. И ведь как назло актер оказался слишком известной личностью, вокруг его ареста поднялась шумиха – и «шумели» не только коммунисты, но и люди, далекие от политики.

Полковник не мог с уверенностью сказать, принял ли директор Бейнс ответственность за допросы актера на себя или получил «добро» от правительства, но в любом случае пока принятое решение себя не оправдывало – в отличие от волевых целеустремленных немцев, русские более напоминали моро-медведей с их тупым непоследовательным упрямством, неоправданным и ничем непрошибаемым. Профи иногда поддавались перевербовке – в силу того, что понимали сложившийся расклад и не обольщались насчет своего будущего, – актер же верил в правосудие и чудеса дипломатии.

Впрочем, позапрошлой зимой арестованный русский шпион, несомненно профессионал с Лубянки, тоже молчал как устрица, не сдал контрразведке ни свою агентуру, ни своих руководителей. Процесс над ним не занял и двух недель, его вина была бесспорной – микропленки с секретными документами, – и срок ему присудили изрядный. А допрашивали его долго, уже после процесса: сделать жизнь человека в тюрьме невыносимой гораздо проще и безопасней, чем применять недозволенные методы допроса. Но за полгода русский так и не сломался, а потом был убит в драке между заключенными – полковник не знал точно, случилось это по указке сверху или произошло случайно. У МИ5 были причины его убрать – документы, которые он переснял на микропленки, касались колониальной политики и могли поссорить Англию с Соединенными Американскими Штатами.

Вряд ли русский актер владел той информацией, которую передавал, – он, вероятней всего, был всего лишь курьером. Но МИ5 должен был удостовериться в том, что русские ничего не знают об операции «Резон».

Тогда полковнику и пришло в голову познакомиться с Алленом поближе. Гениальный криптоаналитик? Вот и пускай попробует определить, что́ зашифровано на перфокартах, найденных в русском башмаке. Пока неизвестно, что́ закодировано на перфокартах, актеру нельзя предъявить обвинения в шпионаже – нужны доказательства попытки передачи информации, составляющей государственную тайну. И если Аллен это докажет, подозрения полковника можно будет считать несущественными. Хотя и отметать их полностью не стоит. А если нет…

Добрый мужчина пах неедой, но еще пах разным. Не так, как злые. Мокро глазам, потому что пахнет разным, как добрый мужчина. Не сильно, только если нюхать внимательно. Надо тихо, особенно там, где видно. И нюхать внимательно. Надо быстро. Надо хоть кого-нибудь доброго, надо еды и чтобы трогали. Добрый мужчина трогал, он был добрый. Пока не видно, надо быстро!

Разбудить Кейт в два часа ночи было сущим свинством (а именно в это время Тони проводил Киру до дома), но ждать до утра Тони не стал – работа есть работа.

Она открыла неожиданно быстро – видимо, не спала.

– Господи, что у тебя с лицом? – спросила она вместо приветствия.

– Я подрался с Джоном Паяльной Лампой, – честно ответил Тони и, войдя в квартиру, взял Кейт за руку, отстукивая языком Морзе то, что никак нельзя было доверить фонографам, наверняка установленным в ее квартире.

– Шутишь?

– Нет. А ты не веришь, что я такой отчаянный парень?

– Один отчаянный парень уже встретился с Джоном Паяльной Лампой на Уайтчепел-роуд… – сказала она серьезно.

– В моем случае было слишком много свидетелей.

Тони вкратце рассказал, что произошло на Ферме. На сообщение языком Морзе Кейт ответила коротким «Нет», и после этого можно было вздохнуть с облегчением и ехать домой.

– Я прочла инструкцию, – сказала она и предложила прогуляться, потому что Урсула никак не могла заснуть, ей бы не помешал свежий воздух. Если воздух лондонского Ист-Энда можно было считать хоть сколько-нибудь свежим…

Тони рассказал ей о Бинго и щенках мертвых доберманов, о крысе со свернутой шеей, а когда высказал предположение о детеныше крупной обезьяны, Кейт взглянула на него с необычайным удивлением.

– Ну ты и медведь, – рассмеялась она наконец. – Нет, определенно медведь… Ты до сих пор не понял, кто такой Звереныш?

– А ты вот так сразу догадалась? – смутился Тони.

– У меня было преимущество, мне хватило рецепта питательной смеси. Это известный рецепт, его готовят на каждой молочной кухне. Звереныш – это ребенок Лейберов.

Признаться, Тони открыл рот и долго хватал им воздух. И не потому, что не мог поверить, а потому, что это было очевидно. Не розовый кролик и не лысая шавка, не крыса-альбинос и не обезьянка… Если отец Бинго мог зачать щенка, то и Алиса Лейбер могла родить ребенка вовсе не от неизвестного мужчины-донора… И тогда ее нервное расстройство вполне объяснимо: вы́носить ребенка от мертвеца! Монстра.

Человек – самый лютый зверь в Лондоне. Самый лютый зверь на Земле. Зачем использовать обезьян, если есть люди? Которые, кроме рук, имеют еще и разум – не только ум.

Но представить себе пятимесячного малыша, зубами рвущего живую плоть…

– Ты большой ребенок, Тони… – улыбнулась Кейт. – Ты слишком хорошо думаешь о людях.

– Да нет же, честное слово. – Тони вовсе не считал себя ребенком. Давно не считал. – Я очень даже плохо думаю о людях… Но младенец…

Мисс Флаффи говорила, что однажды младенец укусил Алису Лейбер за грудь… Щенки мертвых доберманов делали то же самое – и сосали из материнской груди молоко с кровью.

Тони передернуло плечи, он тряхнул головой – это больше похоже на кошмар, чем на правду. И веревка, созданная по новейшей немецкой технологии, предназначена для пятимесячного малыша? И миорелаксант с множеством побочных эффектов, вроде сведенных челюстей?

Воспоминание о крысе со свернутой шеей и то вызвало рвотный спазм, а воображение уже подсовывало кровавую картинку – дитя человеческое, выгрызающее язык и щеки другого человеческого дитя… Сколько бы косвенных доказательств ни имел Тони, сколько бы фактов ни подталкивало его к решению задачи, такого противоестественного ответа он предположить не мог.

– Ты же математик. Это же очевидно, Тони. – Кейт подтолкнула его вперед – оказывается, он все это время стоял на месте. – Впрочем, математики – самые наивные на свете люди…

– Математики – очень разные люди. Это в книжках они все тронутые. Я лично знаком не менее чем с сотней математиков, потому и знаю, что говорю, – выпалил он одним духом и добавил, помолчав: – А я вовсе не наивный.

– Хорошо-хорошо… – Кейт спрятала улыбку. – Взгляни на это с другой стороны. Со стороны миссис Литтл… Бедный малыш! В одночасье из уютной колыбели попасть на улицу… Вместо материнского молока питаться дохлыми крысами… Он совершенно один, его преследуют ветераны с паяльными лампами! Ему холодно и одиноко!

– Ты полагаешь, миссис Литтл знала, кто такой Потрошитель?

– Думаю, да. Потому она и замкнулась.

Да, в своем рассказе она почти не касалась ребенка. И решила, видимо, что Тони собирается разыскать и убить малыша. Впрочем, желание ветеранов уничтожить «отродье» (вот уж в самом деле отродье!) стало отчасти понятным, стоило только представить два передних резца, разрывающих горло жертве. Малыш родился с двумя передними зубками, это Тони говорила девушка в родильном отделении Лондонского госпиталя. Черт, фактов было слишком много, чтобы не догадаться об этом раньше. Все же доктор Фрейд в чем-то прав: если человек не хочет замечать очевидного, он не будет его замечать.

А отца Бинго суки принимали за живого кобеля… Так же как Дэвид Лейбер ничем не отличался от живого человека.

И что, если выстрелить младенцу в глаз, ему это не повредит? А пластины из кейворита вживлены ему под ребра? Или еще нет?

– Но ведь он… чудовище… Миссис Литтл не показалась мне циничной стервой, которой плевать на случайные жертвы.

– Думаю, она винит в случившемся Ветеранов, – пожала плечами Кейт. – Если бы не они, Дэвид Лейбер продолжал бы контролировать ребенка.

– Он не контролировал ребенка. Нападения Потрошителя на людей начались до того, как были убиты Лейберы. Мы с Эрни занялись этим делом, потому что сразу предположили применение технологий, запрещенных Версалем. Мы тогда не знали, что его преподнесут нам на блюдечке с голубой каемкой. Но я бы скорей заподозрил самого Лейбера, чем его сына…

Ну да, Дэвид Лейбер летал в Штаты… Наверное, тогда младенец и вышел из-под контроля, его метаболизм предполагает бо́льшую, нежели обычно, потребность в пище. Черт возьми, можно пожалеть Алису Лейбер – жить с эдаким чудовищем в одном доме, кормить его грудью… Для щенков вроде Бинго мать ничего не значила, они не зависели от нее.

Ветераны находят и убивают тех мертвых, что осмелились завести собственных детей – монстров.

Резонно было бы предположить, что беременная Розмари должна произвести на свет еще одного Звереныша… И на Ферму ее привезли, чтобы защитить от Ветеранов. Тони лично принял участие в том, чтобы Великобритания получила новый экземпляр супероружия, запрещенного Версалем. В то время как истинные британские патриоты – Ветераны, по сути сами оружие – всеми силами стараются предотвратить его появление. Наверное, они знают, что делают. Наверное, из всех участников трагедии они наиболее… гуманны.

Много ли надо мозгов, мужества, человечности, чтобы защитить беременную женщину от чудовища? Убить беременную женщину, чтобы кошмар Хиросимы никогда не повторился, гораздо трудней. Русский интеллигент Достоевский со своими слезинками ребенка может катиться ко всем чертям – можно подумать, в Хиросиме не плакали дети.

Сначала пахло разным, как добрый мужчина. Потом стала большая женщина, которая пахнет белой едой, и очень маленькая женщина тоже пахнет белой едой. Большой мужчина пахнет красной едой сильно, но он большой и надо тихо.

Очень надо белой еды. Большая женщина еще не сильно пахнет разным, как добрый мужчина. Злая женщина тоже не сильно пахла разным, но была злая. Не все добрые пахнут разным. Но у злой женщины была белая еда, и большая женщина тоже пахнет белой едой.

Надо напасть, чтобы была белая еда. Но большой мужчина большой, и надо тихо…

Звонок в дверь на этот раз разбудил Тони в восемь утра. Учитывая, что он вернулся от Кейт в пять, да еще и не сразу заснул – потому что болели пальцы, – время для визита показалось ему слишком ранним.

На пороге стоял хорошо сложенный, высокий человек с крупной седой головой. В штатском. И серый галстук с красными ромбиками подчеркивал это «в штатском» – будто сотрудники контрразведки договаривались друг с другом о красных ромбиках. Судя по выправке, взгляду и возрасту, человек имел звание не ниже полковника. И имел давно – его продвижение по службе завершилось, не иначе, с возвращением в Великобританию (загар так въелся в его лицо, что не стерся туманами Альбиона).

Тони хлопал глазами, стараясь проснуться и сказать что-нибудь вразумительное.

– Извините, что прервал ваш отдых, мистер Аллен, – нисколько не сожалея о содеянном, начал незнакомец. – Но дело не терпит отлагательств.

Взял, что называется, тепленьким… За мягонькое брюшко…

– Мистер Си сказал, что вы сейчас работаете дома, и я узнал у него ваш адрес. Он должен был телеграфировать вам о моем поручении.

Вернувшись домой в пять утра, Тони не взглянул на пришедшие в его отсутствие телеграммы. Может, и телеграфировал…

– Проходите, – буркнул Тони и, подумав, фамильярно спросил: – Можно, я халат надену?

– Да, конечно… – пробормотал визитер.

Входя в комнату, полковник споткнулся об упавший со шляпной полки моноциклетный шлем (похожий на танковый, который так понравился Кире) – Тони ревниво поднял шлем с пола, отряхнул о колено и закинул обратно на полку.

В ванной он плеснул в лицо холодной водой – тут же зажгло ободранные губы и рассеченную скулу. Впрочем, это помогло проснуться. Халата в ванной не обнаружилось – он валялся на кухне под столом.

– Я не предполагал, что вы поздно ложитесь, – сказал незнакомец, когда Тони вошел в комнату.

– Присаживайтесь. – Тони кивнул на кресло. – Ночь – лучшее время для работы. Никто не мешает.

– Люди недаром считают лентяями тех, кто поздно ложится и поздно встает, – глубокомысленно заметил визитер. – Разрешите представиться: полковник британской внешней разведки Джонатан Рейс. Сейчас я работаю на МИ5 – стал староват для нелегальной работы за рубежом…

Коллега… Надо было прочитать телеграммы и прибрать в квартире.

– Хотите кофе? – спросил Тони, еще разок тряхнув головой, чтобы разогнать сон.

– Нет, благодарю. А что у вас с лицом?

– Я подрался, – лаконично ответил Тони.

– Такое ощущение, что вы подрались с мертвым ветераном… – то ли пошутил, то ли намекнул полковник. – Но к делу. Вот, взгляните. Это оригиналы.

Он протянул Тони пачку перфокарт.

– Я должен что-то ответить? – удивился Тони, перехватив вопрос в глазах полковника.

– Что вы скажете об этих перфокартах навскидку?

– Они сделаны в Комнате 40, их аналитическая машина оставляет дефект в правом верхнем углу карты.

– Неплохо, – кивнул полковник. – Еще что-нибудь?

– В этой пачке около десяти тысяч бит информации. Если это некодированный текст – чуть больше тысячи знаков. Если кодированный – зависит от кодировки, но не более полутысячи значимых слов. Если программно сжатый – не более тысячи значимых слов.

– Неплохо… – Полковник подался вперед. – А расшифровать это вы можете?

– Ну, если скормлю перфокарты своему автоматону. Я, конечно, могу обойтись и без него, но это займет на восемь-десять порядков больше времени.

– А… ско́рмите… Это разрушит перфокарты?

– Боже, конечно нет. Полковник, нельзя же настолько ничего не понимать в аналитических машинах Беббиджа… – Это Тони ввернул исключительно за лентяев, которые поздно встают.

Автоматон удовлетворенно пыхнул паром, когда Тони его «разбудил», – сонливости железо не чувствует, даже радуется, когда его будят. И покушал перфокарт автоматон тоже с удовольствием, мурлыча и чавкая.

Это кодировал Чудо-малыш. Без сомнений. Его любимая шутка со времен учебы в Королевском колледже: расшифровывается без черновика, если знаешь дату рождения младенца Иисуса с точностью до минуты. Нет, Чудо-малыш еще пригодится, сдавать его полковнику никак нельзя…

Впрочем, сначала из расшифровки получилась абракадабра.

– Вы можете предположить, на каком языке написан текст? – спросил Тони полковника.

– Возможно, на русском, – с некоторым вызовом ответил полковник. – Но я не исключаю и других вариантов.

Ба, да эти перфокарты наверняка нашли у арестованного русского артиста… Не исключено, что неприличные предложения Чудо-малыш делал не только Тони и не только Тони этим воспользовался.

– Я плохо знаю русский. Мне придется послать запрос на аналитическую машину МИ6, это не страшно?

– Насколько плохо? – навострил уши полковник.

– Что «насколько»?

– Насколько плохо вы знаете русский?

– Читаю со словарем. Этого недостаточно, чтобы делать криптоанализ текста. Мне нужно послать запрос моей Бебби.

– Открытым текстом?

– Нет, я, конечно, сделаю программное кодирование, но если телеграфное сообщение перехватят, принципиально его могут прочитать.

– Что вы имеете в виду под словом «принципиально»?

– Что если вдруг сейчас несколько десятков шпионских автоматонов подключены к аналитической машине английской разведки и ловят каждую точку и тире, которые туда посылают, что само по себе маловероятно, то в этом случае, выбрав из сотен тысяч запросов именно этот, кодер высокого класса может приложить к нему один из тысячи программных ключей и тогда узнает содержание сообщения, если догадается, на каком языке оно отправлено. Я бы рискнул.

– Хорошо. Отправляйте.

«Привет, Бебби», – отстучал Тони ключом и тут же получил ответ: «Доброе утро зпт Тони. Давно не виделись тчк».

Бебби порылась в дебрях своих железных мозгов и через несколько минут прислала закодированный ответ.

– Что? Уже? – Полковник едва не подскочил с кресла. – В таком случае, вы в самом деле гениальный криптоаналитик…

– Полковник, я гениальный криптоаналитик. Но текст с этих перфокарт расшифрует любой студент Королевского колледжа. Гением для этого быть не нужно.

Сперва Тони пробежал глазами кодированное сообщение Бебби, но быстро успокоился и начал читать по слогам перевод, сделанный малышкой:

– «Поднимайся, целый мир страдающих от голода и рабства, с клеймом проклятья… Наш возмущенный ум кипит от гнева и готовится вступить в смертельную схватку. Мы разрушим мир, который применяет насилие, полностью, а после этого мы построим наш новый мир, где никто превратится во всё…» Полковник, я где-то слышал похожий текст…

– Вы разыгрываете меня, Аллен? – В глазах полковника появился азарт гончей, учуявшей зайца.

– С чего вы взяли? Я приложу ключ к этому тексту. Если не доверяете мне и ребятам из Комнаты 40, съездите в Кембридж – с помощью ключа вам это прочтет любой первокурсник, владеющий русским языком. Или любая более-менее мощная аналитическая машина Беббиджа.

– Вы уверены, что в сам текст не заложен шифр? – переспросил полковник. – Ведь вы не видели оригинала на русском языке.

Тони послал малышке еще один запрос и получил положительный ответ.

– Полковник, в этом сообщении нет больше ничего – текст взят из базы данных национальной Британской библиотеки, потому что повторяет его слово в слово, без отклонений и орфографических ошибок. Тот, кто его кодировал, не потрудился его даже переписать, вогнал в автоматон путем тупого копирования. Базы данных Британской библиотеки находятся в открытом доступе…

Если это перфокарты, в самом деле найденные у русского артиста, МИ5 не сможет предъявить ему обвинения в шпионаже. Потому что информация не составляет государственной тайны. Похоже, Секьюрити Сервис просто облапошили. Вряд ли разыграли – скорей всего, отвлекли внимание. Но, без сомнений, имели помощника из Комнаты 40. И, чтобы узнать, кто в Комнате 40 так весело пошутил, МИ5 будет трясти русского артиста при помощи незаконных методов ведения допроса, а потом он умрет от сердечного приступа или в результате несчастного случая. С русскими контрразведка не церемонится – сейчас Лондон хочет дружить с кайзером, а не с Москвой, – так же как на Лубянке не церемонятся с агентами английской разведки.

Потерять Чудо-малыша было бы жаль… Артисты представлялись Тони людьми с хрупкой нервной организацией и холерическим темпераментом, не способными устоять против допроса с пристрастием. Впрочем, артисты, как и математики, наверняка бывают разные…

– Ну что ж… – пробормотал полковник задумчиво. – Вот теперь я бы выпил кофе…

Это был форменный допрос, а не светская беседа. Полковник вел себя как школьный учитель с нерадивым учеником. Расспрашивал о детстве – Тони рассказал ему несколько правдивых историй из жизни в Калькутте, делая вид, что с интересом участвует в непринужденной беседе. Потом полковник плавно перешел на разговоры о женщинах, вспоминал молодость и своих возлюбленных.

– Скажите, вам когда-нибудь случалось влюбляться романтически? – как бы между делом вкрадчиво спросил он – делая вид, что это риторический вопрос перед новым рассказом о собственной романтической влюбленности.

– Да, в ранней юности я был влюблен в учительницу из школы для девочек. Она была лет на десять старше меня и жила по соседству.

– У меня все случилось с точностью до наоборот, – азартно продолжал полковник. – Мне было лет тридцать, я тогда служил в Южной Африке и влюбился в дочь генерала бурских повстанцев, представьте себе… Она была совсем юной и выросла на свободе… Любила лошадей и ездила верхом, как мальчишка, – тогда брюки на женщине выглядели нонсенсом, чем-то чрезвычайно неприличным. Совершенно отчаянная была девчонка, и ярая сторонница Оранжевой республики. Я же, как вы понимаете, работал под прикрытием и втирался в доверие к ее отцу. А тут совершенно потерял голову…

Ну-ну…

– Я тогда был высоким красавцем, авантюристом и сорвиголовой, и она влюбилась в меня самозабвенно… – Полковник горестно вздохнул.

– И чем же закончилась ваша романтическая любовь?

– Когда она узнала, что я из английской разведки, она отвернулась от меня. Ее политические взгляды взяли верх над романтическими чувствами, представьте себе. Я до сих пор вспоминаю о ней с грустью…

Это угроза? Ненавязчивое предупреждение? Или просто намек на то, что полковник пришел сюда не только за расшифровкой перфокарт?

Он рассказал немного о бурских восстаниях, свидетелем которых был, и плавно перешел к политике умиротворения, с которой согласны не все политические силы Великобритании. И как бы невзначай спросил:

– Вы не были на Кейбл-стрит четвертого октября?

– Был. Сражался бок о бок с агентом Маклином и другими ветеранами, – помог ему Тони.

– Да… С Ветеранами… Главный противник политики умиротворения – Первый лорд Адмиралтейства… – покивал полковник сокрушенно. – Его люди сейчас самостоятельно вычисляют агентов немецкой разведки и убивают их без суда и следствия.

– И зачем они это делают? – поинтересовался Тони, снова помогая полковнику выйти на нужную тему непринужденно. – Уинстон не похож на фанатика, он сильный политик.

– Да, однако не в мирное время: он слишком прямолинеен для переговоров и дипломатических игр. Но, разумеется, он не фанатик и имеет вполне определенную цель – подорвать доверие кайзера к Великобритании, дать понять, что с кайзером ведут двойную политическую игру. Кайзер Адольф – параноик, совершенно неуравновешенный тип, его настроением нетрудно управлять.

– Кайзер Адольф, возможно, и производит впечатление параноика, но он имеет непревзойденное чутье в политических играх, иначе его успехи в области внешней политики не были бы столь поразительны. Ему выгоден союз с Великобританией. Более того, в союзе с Великобританией рейх будет непобедим. Ради этого он простит какому-то Первому лорду Адмиралтейства маленькие провокации.

– И тем не менее Уинстон упрямо гнет свою линию. И пока еще ни разу не удалось напрямую обвинить его людей – они действуют нагло, но расчетливо. Готов побиться об заклад: в ближайшие дни в газетах появится сообщение о том, что жертвой нового Потрошителя стала молодая кормящая мать – и никто не узнает, что она была немецкой телеграфисткой, на которую люди Уинстона вывели Потрошителя путем нехитрых манипуляций.

Наверное, полковник пришел именно для этого – сообщить, что Кейт угрожает опасность. Тони расстался с ней всего пять часов назад, проводив до квартиры. Наверняка она сразу легла спать. И есть надежда, что Звереныш не посмеет напасть на нее средь бела дня – дождется следующей ночи. Но… Звереныш не просто чудовище, он ускользал от Ветеранов множество раз, он умел прятаться, двигаться бесшумно (и даже не дыша), он довольно мал, чтобы пролезть в любую щель, и довольно ловок и силен – кто знает, может, он способен подняться по стене в окно… Черт, полковник не мог начать именно с этого! Надо ему было трепать языком о бабах и о политике!

– И, конечно, ветераны приложат все усилия, чтобы вместе с немецкой телеграфисткой погибли и другие агенты кайзера, найдут способ сообщить ее соратникам о грозящей ей опасности… – продолжал полковник. – Но им не придет в голову, что прочтение телеграмм, пришедших за день, можно отложить на позднее утро следующего дня…

Последние слова полковник произнес столь едко, что Тони решил, будто срывает операцию не Ветеранов, а контрразведки. Впрочем, так оно и было, – наверное, предполагалось, что он должен изловить Звереныша именно в момент нападения того на Кейт… Интересно, сколько агентов МИ5 подняты по тревоге и дежурят у дверей в ее квартиру? Или они рассчитывают, что истинный ариец, вооруженный инструкцией, миорелаксантом и крепкой веревкой из синтетического волокна, с нордическим мужеством повяжет Звереныша без их помощи?

Так и подмывало спросить полковника: не постелют ли агенту кайзера под ноги ковровую дорожку, когда он отправится вязать Звереныша? Раз уж тонкие намеки, Очень-Сложные-Шифры и Ужас-Какие-Секретные-Документы сменились прямыми указаниями прямо на дому… Почетный эскорт, громкие выкрики группы поддержки: «Ганс идет ловить Потрошителя!» и «Давай, колбасник, ты сможешь!»

Впрочем, все агенты МИ5 разом не справятся с одним ветераном, особенно вооруженным паяльной лампой. Или они возьмут с собой парочку доберман-пинчеров, выведенных на Ферме? Наверное, и пинчеры против паяльной лампы не устоят – специальный состав топлива сжигает и живое, и мертвое.

Телеграмма была от доктора W. – вряд ли Тони поверил бы какому-нибудь другому ветерану. И пришла она как раз тогда, когда он сидел в пабе на Белл-лейн. Доктор предлагал по ночам не оставлять Кейт в одиночестве – видимо, именно ночью силы зла властвуют безраздельно. И полковник, и доктор предполагали, что днем Звереныш напасть на Кейт не может, и не было никакого смысла гнать байк на полной скорости, не обращая внимания на семафоры. Но… Тони понимал, что спешит вовсе не на помощь Кейт, а хочет побыстрей убедиться, что она жива, что Звереныш не успел добраться до нее этой ночью и будет ждать следующей. Он хотел выдумать какой-нибудь обет, который поможет обмануть судьбу, но в голову ничего не приходило…

Тони оставил Кейт одну в четыре утра – до рассвета оставалось больше трех часов. Дагерротипическая память услужливо показывала изгрызенное зубами лицо мальчика в подвале Спиталфилдского рынка.

Никакого шума возле дома Кейт не было. Ни полиции, ни любопытных. Но… Ведь она жила одна, и если Звереныш напал нынешней ночью, этого могли пока и не заметить.

Лифт полз с последнего этажа слишком медленно, и Тони не стал ждать – побежал наверх по лестнице. Длинный, слишком длинный (и слишком узкий), хорошо освещенный коридор, в нем негде спрятаться. Ни ветерану, ни агенту МИ5.

На звонок в квартиру Кейт никто не ответил. И Тони собирался ломать дверь, примеривался, куда и как лучше ударить – в совершенном отчаянье, холодея от ужаса и обмирая от чувства вины. Но она неожиданно оказалась открыта…

В квартире никого не было – не было и коляски с Урсулой. Кейт снова ушла гулять? И Звереныш напал на нее не здесь? Потому и нет никакого шума? Тони приостановился на пороге, решая, в какую сторону бежать.

– Она в прачечную пошла, – неожиданно сказала толстая тетка, проходившая по коридору мимо. – Пеленки стирать.

Тони снова не стал дожидаться лифта, скатился по лестнице вниз, к душевым и прачечной – место было темное и в этот час безлюдное… Вполне подходящее и для нападения Звереныша, и для зачистки с помощью паяльной лампы.

Надо сказать, он на секунду замер в нерешительности перед дверью с надписью «Прачечная» – слишком хорошо представил забрызганный кровью пол и изуродованное лицо Кейт…

В прачечной никого не было (и пол был чистым), а из сушилки сквозь шорох мощного вентилятора доносился тихий голос, напевавший простенькую колыбельную.

Тони выдохнул с облегчением – коленки едва не подогнулись. Он прошел мимо стиральных машин, одна из которых работала, – никак не мог отдышаться, отделаться от дрожи в коленях и поверить, что на этот раз все кончилось хорошо.

Кейт, в окружении сохших простыней, пеленок и рубах, сидела на скамеечке, с которой обычно вешают белье на верхние веревки, и качала Урсулу на руках. Глаза Кейт закрывались, колыбельная на секунду оборвалась, она уронила голову на грудь, но от этого проснулась, встряхнулась и продолжила петь.

В целом мире нет сильней

Для тебя защиты.

Сто дорог, сто путей

Для тебя открыты.

Девочка с упоением сосала грудь – более мирной и жизнеутверждающей картинки Тони выдумать не смог.

Он кашлянул, и Кейт приложила палец к губам, улыбнулась, с умилением взглянув на дочь. И в этот миг в коляске захныкал ребенок… Она протянула руку и качнула коляску.

Только тут Тони обратил внимание, что дитя на руках у Кейт не спеленато, а просто завернуто в простыню. И… явно крупней, чем Урсула.

У них в доме еще три кормящие матери, они помогают друг другу. Наверное, на попечение Кейт оставили чужого малыша. Тони подошел ближе, и тут младенец, сосавший грудь, повернулся в его сторону и оскалился… Показал два передних резца…

– Тише, маленький, – шепнула Кейт. – Не бойся, это дядя Тони, он тебя не обидит.

Если бы она не держала его на руках, если бы его передние резцы не были так близко к ее груди (и к горлу), Тони бы непременно с этим поспорил. А тут побоялся шевельнуться – наверняка спровоцировать агрессию монстра можно одним неосторожным движением.

– Бедный малыш… – сказала Кейт и поцеловала младенца в макушку, – он был такой голодный, такой грязный и так замерз… Здесь сухое тепло и чистый воздух, и я пока боюсь нести его наверх. Ты поможешь мне его искупать?

Надо выйти и набрать миорелаксант в шприц… Потом незаметно подобраться сзади…

Младенец будто прочитал мысли Тони и снова показал зубы.

– Нет-нет, маленький! – Кейт погладила ребенка. – Дядя Тони выбросит из головы свои глупые мысли. Он добрый, просто боится за нас с Урсулой. Он не причинит тебе вреда.

– Кейт… – хрипло выдавил Тони и кашлянул. – Ты понимаешь, что делаешь?

– Разумеется.

– Ты не видела мальчика со съеденным лицом.

– Если из винтовки убивают человека, нам не приходит в голову винить в этом винтовку. Это ребенок, Тони. Очень сильный, очень опасный – и совершенно несчастный ребенок. Он не может оторваться от груди уже больше часа. Он очень хочет спать, но никак не насытится.

– Потому что его надо кормить не только молоком, но и мясом.

– Разумеется. Мы его искупаем, и ты пойдешь в лавку за мясом. И, мне кажется, кровь подойдет лучше – у него всего два зубика.

– Меня сейчас стошнит…

– В прачечной есть раковина.

– Кейт, это монстр. Он может напасть на Урсулу, едва ты отвернешься.

– Не выдумывай. Он не причинит вреда ни мне, ни Урсуле.

– Ты в этом так уверена?

– Я в этом уверена полностью. Я ведь не сумасшедшая, чтобы рисковать жизнью дочери. Он милый, ласковый малыш. Как все малыши на свете. И как все малыши на свете, он чувствует любовь и нелюбовь. Если ты сейчас протянешь к нему руку, он тяпнет тебя за палец и будет прав. А потому посмотри на него хорошенько и перестань про себя называть его Зверенышем. Это ребенок Лейберов, а не Звереныш, не Потрошитель, не монстр и не отродье. Это малыш. Сирота. Он потерял родителей в ту же минуту, когда я потеряла мужа.

– Да, кстати… На твои крики должен явиться ветеран. А когда… хм… малыш перегрызет тебе горло, ветеран уничтожит его при помощи паяльной лампы. В идеале я должен оказаться поблизости, чтобы под шумок меня тоже можно было убрать.

– Вот и не шуми. Ветераны никогда не догадаются, что у меня в коляске два ребенка.

– А если они заплачут хором?

– Он не плачет. Верней, он плачет – но молча. Это… Знаешь, меня это потрясло больше всего. Когда я взяла его на руки, у него из глаз покатились слезы. Беззвучно. От радости, что его взяли на руки. Ты не знаешь, как его назвали родители? Мне бы хотелось называть его по имени.

– Люшес Фердинанд Лейбер6… – проворчал Тони.

– Люк, – улыбнулась Кейт. – Пусть будет Люк – похоже на лучик света.

Купание монстрика стало для Тони серьезным испытанием. С одной стороны, Звереныш ничем не отличался от других голеньких младенцев и казался таким же беззащитным. С другой – Тони не мог отделаться от воспоминаний о мертвом мальчике со съеденным лицом. А еще он все время ждал, что его сейчас тяпнут за палец. Собственно, купала ребенка Кейт, Тони было поручено держать наготове сухую пеленку и ждать, когда ему в руки положат маленькое чудовище…

Но Звереныш не проявил агрессивности – умело прикинулся обычным ребенком. Отправляясь в мясную лавку, Тони несколько раз возвращался – подозревал, что хитрый пацан только и ждет его ухода.

Насчет крови Кейт перебдела – Тони в самом деле едва не стошнило, когда дитя человеческое схрумкало кусок сырой говядины и не подавилось. Ну как кролик хрумкает морковку… После этого спеленатый монстрик уснул в одной кроватке с накормленной Урсулой, и Кейт нашла, что рядом с ним Урсула спит крепче и спокойней.

– Кое-чего явно не хватает… – проворчал Тони, взглянув на часы: среда, одиннадцать тридцать пополуночи… Может, и к лучшему.

– Да? Чего же? – спросила Кейт, с умилением глядя на обоих младенцев.

– Голубой ленты с надписью «Кайзеру Адольфу от правительства Великобритании».

Уехать домой было бы верхом беспечности и безответственности.

Добрая женщина очень добрая. У нее много белой еды. Она трогает и говорит слова. От нее хорошо. Можно спать, и не надо спать внимательно. И еще тепло и мягко сразу. Ее маленькая женщина совсем маленькая и очень слабая, не умеет тихо. Маленькую женщину очень надо доброй женщине, ей от нее хорошо. И совсем легко можно сделать плохо, и найти легко, потому что маленькая женщина не умеет тихо и очень слабая. И иногда надо внимательно, потому что злых много.

Большой мужчина не весь злой. Но его уже не страшно, потому что ему страшно. Ему страшно, если доброй женщине плохо или маленькой женщине плохо. Еще ему страшно светло и горячо, как делали злые маленьким теплым нелю́дям. Он приносит красную еду, и ему опять страшно, непонятно чего. Большой мужчина большой, а ему всего страшно. А если злые, и ему страшно злых, а не плохо доброй женщине? Надо все-таки внимательно, потому что злых много.

– Ты помнишь, что завтра утром мы должны крестить Урсулу? – спросила Кейт уже поздним вечером.

Ветераны не особенно скрывали свое присутствие возле ее дома – Тони время от времени поглядывал в окно через бинокль, приоткрывая плотно задернутую штору, и замечал поблизости подозрительных людей с недоразвитой мимикой. И пока они ходили под окном, а не под дверью, была надежда на то, что они не знают о том, что Звереныш лежит в одной кроватке с Урсулой. Или стеснялись применить паяльную лампу в многоквартирном доме? Это не дом Лейберов – картонные перегородки вспыхнут мгновенно, по коридору пожар разнесется со скоростью гоночного паромобиля. Седьмой этаж – многочисленные соседи Кейт не смогут спастись, даже выпрыгивая в окна. И это не дорогие квартиры для среднего класса, вроде той, что снимал Тони, – в этом доме в каждой крохотной квартирке живет по три, а то и по пять человек. Муравейник, коридорная система. Впрочем, почему бы Джону Паяльной Лампе не вооружиться и углекислотным огнетушителем? Наверное, потому, что зажигательную смесь, которую он использует, нельзя потушить и при помощи углекислоты – она горит без доступа кислорода снаружи. А хорошо было бы раздобыть образец их зажигательной смеси… Оружие против супероружия.

– Думаешь, они уже знают, что Люк у нас? – спросила Кейт, когда Тони задернул занавеску.

После сообщения о голубой ленте Тони разыскал установленный в квартире Кейт фонограф и выбросил его в мусорный ящик во дворе. На всякий случай: противно, когда каждое твое слово подвергают тщательному анализу внештатных психологов МИ5.

– Не знаю. Но мне кажется, они не осмелятся применить паяльную лампу в многоквартирном доме. А потому я бы не стал выходить отсюда без особенной нужды.

– Знаешь, чтобы справиться с нами, необязательно использовать паяльную лампу – кухонного ножа вполне достаточно, – усмехнулась Кейт. – Ты же не Дэвид Лейбер.

– Чем это я хуже Дэвида Лейбера?

– Тебя можно убить ударом ножа в сердце.

– Я однажды дрался с Джоном Паяльной Лампой. Целых три секунды. – Тони тронул щеку перевязанной правой рукой. Воспоминание о том, с какой легкостью ветеран выворачивал пальцы из суставов, до сих пор вызывало короткий, но яркий импульс страха – будто вспышку перед глазами, будто ожог.

– Да-да, примерно об этом я и говорю. Трех секунд ветерану будет вполне достаточно, чтобы убить и тебя, и меня. Дэвид Лейбер, несомненно, был более совершенной моделью, нежели ветераны, потому им и требовалось мощное оружие против него. А Люк слишком мал, чтобы оказать сопротивление. Предполагается, что с ним и ты сможешь справиться.

– Очень сильный, но легкий…

– Если мы не поедем крестить Урсулу, это вызовет подозрения.

– Чьи? Они могут рассудить, что мы опасаемся Звереныша, потому не выходим на улицу.

– Тебя же предупредили: ночью. Детям необходимо гулять. Потому мы отправимся в церковь пешком, с коляской. Это будет полезная прогулка и развеет их сомнения. В наше отсутствие они обязательно обыщут квартиру и убедятся, что Люка здесь нет.

Тони спорил с ней только потому, что имел веские причины побывать в Сент-Мэри-ле-Боу: во-первых, еще раз хорошенько рассмотреть, что за механизм управляет колоколами, во-вторых, встретиться с Кирой, а в-третьих, надеялся по дороге в церковь накуриться вволю, потому что детям вредил запах дыма и курить приходилось стоя на стуле перед вентиляционной отдушиной, упираясь головой в потолок.

– Я дам Кире телеграмму… – сказал он, вздохнув. – Завтра на рассвете, она с шести утра разносит утренние газеты.

– Тони… Ты понимаешь, что теперь тебе придется с ней расстаться? – спросила Кейт деликатно. – В ближайшие дни и навсегда?

– Да.

– Может, тогда не стоит с нею встречаться? Исчезни из ее жизни по-английски. Она помучается и забудет тебя.

– Да, – сказал Тони и посмотрел в потолок.

– Что «да»?

– Я исчезну. Но… я бы хотел в последний раз… Ну, попрощаться, что ли… В ресторан ее сводить…

– Если ты решишь на прощание уложить ее в постель, я буду считать тебя подонком.

– А что? Была бы хорошая легенда: негодяй получил, что хотел, и тут же исчез в неизвестном направлении… Все просто, мать объяснит ей, что это закономерный итог и все мужчины сволочи, даже джентльмены.

– Ты серьезно? Ты готов совершить подлость, разрушить веру девочки в любовь только ради удобной легенды?

– Если честно, то нет. Но так было бы правильно. Понимаешь, если я сволочь, она быстрей меня забудет. Злость в таких случаях помогает. Через это проходят тысячи брошенных девушек.

– А сколько из них после этого оказываются на панели или на дне Темзы? Ты подумал?

– Кира не такая, топиться она точно не пойдет.

– А если она забеременеет? Если родители выгонят ее из дома? Или она решится на аборт и умрет от заражения крови? Я видела, в каких условиях здесь делают криминальные аборты.

Это, пожалуй, стало веским аргументом. Кира не пойдет топиться, родители не выгонят ее из дома, но если Тони сволочь и она от него забеременеет, то точно побежит делать аборт. От злости.

– Да ладно, я все равно не собирался. Ну честно. Я… не могу ее обидеть. Я понимаю, сходить с ней в ресторан – это блажь… Мне не стоит оставлять тебя одну с этим… С Люком, я хотел сказать.

– Сходи. Если ветераны поймут, что Люк у меня, совершенно все равно, будешь ты рядом или нет. И лучше бы тебя рядом не было. А Люка можешь не опасаться. Или ты считаешь, что я попала в разведку за день до заброски? Между прочим, в разведшколе я была первой в своей группе по рукопашному бою.

Тони кашлянул и посмотрел на ее мягкие белые руки.

– Не веришь? – Она рассмеялась. – Проверять не будем, тебя и так в последние дни били все кому не лень.

– Не все, а только ветераны.

Проверить бы все равно не вышло – Тони не мог ударить женщину. Даже для самозащиты. Когда-то, когда ему было почти четырнадцать и он чувствовал себя настоящим волком, а не щенком, когда носил финский нож за голенищем ботинка (пусть подошва на нем и была подвязана веревкой, чтобы не отвалилась), когда он уже умел ходить бесшумно, бегать очень быстро, а драться отчаянно и победоносно, после четырех побегов из приемников для детей-правонарушителей, – именно тогда его, помнится, довели до слез две малолетние шалавы, промышлявшие на вокзале древнейшим для женщин способом. Самое обидное, им было не больше чем по двенадцать лет.

Тони уже не клянчил жратву и лазал не по карманам на рынке, а по форточкам, и долю получал марафетом, который умел выгодно сдать.

Помнится, было раннее темное утро, мела метель и он шагал через пути от привокзальных складов, где только что закончился дележ добычи. Девки шли ему навстречу – наверняка где-то там они и ночевали. Верней, дневали.

– Эй, шкет, угости марафетиком, – вроде бы пошутила одна – в цветастом льняном платке, надетом явно не по погоде.

Откуда девки узнали, что у него есть марафет? Может, кто и навел.

– Отвали, – ответил Тони, не останавливаясь.

– Да погоди! – расхохоталась вторая. – Чего законфузился? Хошь любви по-французски?

Тони из разговоров знал, что такое любовь по-французски, но на себе ее пока не испытывал (как и вообще любовь), да и не жаждал особо, маловат был. Разве что для форсу… Чтобы бахвалиться потом – папиросы он курил, спирт пил, марафетом баловался, а вот с девочками пока не получалось. И тут сразу – по-французски. Не всяк таким похвастается…

Он остановился и неуверенно сказал:

– Так холодина ж…

– А мы в подвале. Но, чур, сначала марафетик!

В общем, немного марафета они нюхнули, остальное взяли посмотреть и не отдали, поглумились немного и вытолкали Тони из подвала на мороз ни с чем – весело смеясь. Любой на его месте обеих оставил бы без зубов (чтобы сподручней было любить по-французски) только за попытку отобрать марафет. А Тони даже пригрозить им не посмел, не то что ударить. И хотел, и мог – но как только собирался с духом, внутри все переворачивалось и решимость сходила на нет. Ему почему-то сразу мать представлялась, когда умирала уже, – лицо белей подушки и черные провалы глаз. Тронь – и растает.

А девки сразу смекнули, что он ничего им не сделает, – как моро-суки, учуяли издалека.

Пугать девок он потом научился, а ударить так ни разу в жизни и не посмел.

Операция «Резон» шла к завершению. Аллен пока вполне оправдывал доверие МИ5 и своих руководителей из рейха. Все складывалось как нельзя лучше, особенно с миссис Кинг, которая станет самым лучшим прикрытием для вывоза Звереныша на континент. Опять же, нельзя не порадоваться, что такой ценный агент, как внештатный кодер МИ6, имеющий доступ к засекреченной информации, внедренный с такими ухищрениями и благополучно работавший на германскую разведку более четырех лет, наконец-то выбывает из игры. Он обошелся немцам гораздо дороже, чем русским завербованные «кроты» из Комнаты 40. Конечно, его агентура останется – ее подхватят те, кто придет ему на смену. Но часть агентов отвалится сама собой, личность вербовщика иногда много значит, а Аллен был человеком приятным, располагающим к себе, – даже моро с их чутьем поддавались его обаянию.

Все складывалось как нельзя лучше… Именно потому полковник и не мог успокоиться. Визит к Аллену развеял некоторые его заблуждения. Упавший под ноги моноциклетный шлем. Халат под столом в кухне. Непрочитанные телеграммы. Впрочем, английские кодеры имели примерно такую же репутацию, как свободные художники парижского Монпарнаса, и Аллен мог запросто нахвататься дурных привычек в Кембридже, чтобы как можно лучше играть свою роль, но все-таки… Одно дело играть роль, и совсем другое – не прочесть пришедшие за день телеграммы.

После увиденного (и услышанного) полковник начал опасаться, что разгильдяйство и легкомысленность Аллена (в сочетании с авантюризмом) может сорвать операцию, чему послужит, например, чрезмерное его увлечение девицей О’Нейл. Сейчас, когда Звереныш находится в его руках, коммунистов (даже глупых девчонок из их числа) нельзя подпускать близко к себе – все коммунисты, а тем более докеры, работают под диктовку Москвы. И если девица О’Нейл что-нибудь пронюхает о Звереныше, то об этом запросто станет известно резиденту с позывным «Кузнечик».

Аллен не так глуп, чтобы взять девицу в рейх («расовый экзамен» О’Нейл провалит, рыжие волосы – признак «потерянных немецких корней»), но погулять с нею напоследок он захочет обязательно.

Кира ответственно отнеслась к миссии крестной – надела платье, демисезонные туфли и пальто. И вместо шарфика из медных колечек повязала красный шелковый платок. И приехала на трамвае, а не на байке. Тони потерял дар речи, когда ее увидел. Верней, когда узнал.

– Ну чё ты рот-то раззявил? – Она опустила глаза, пряча улыбку: получилось скромно, а не кокетливо, как ей наверняка хотелось. – Я по всему бараку шмотки клянчила. Маманина только платьишка. Пальтишка ее мне сильно широка получилась. Не, а чулки-то зацени! Фильдиперс…

Она повертела туфелькой на небольшом крепком каблучке. Туфелькой – другая бы показала коленку…

У нее и походка изменилась, и осанка: нет, не холодная леди – милая барышня… И если Кейт строгое темное пальто придавало серьезности и основательности, то Кира порхала в нем бабочкой – наверное, после тяжелых ботинок и куртки с медными нашивками этот наряд казался невесомым.

Увезти ее… Взять третий билет на круизный лайнер «Граф Цеппелин», обвенчаться вот тут же в Сент-Мэри и забрать ее с собой. Научить чужому языку – на чужом языке она заговорит правильно и красиво, особенно если будет читать. Правда, никаких ночных катаний на моноциклетах не будет, но спортивные соревнования не хуже. Учиться пойдет. С детьми можно немного подождать, сначала – учиться.

Это уже не блажь – это дурь. Помечтать немного можно, только не надо забывать, что это глупые мечты.

А до следующей среды нужно еще дожить…

– Вы такая красавица, мисс О’Нейл… – Тони наклонился и легко поцеловал ее в щеку. – Язык не поворачивается назвать тебя крысенком…

– Слышь, а если я такая вся красотка сёдни, пошли потом с тобой в Мюзик-холл…

– Я хотел в ресторан…

– Да на черта эти кабаки сдались? Пошли, ну пожалуйста… Там сёдни про любовь будет русский мюзикл. Наши никто не захотел, гварят – ничё идейного, любовь-морковь. Ну правда, никакой агитации, историческая вещчь. И про любовь.

– Я не могу вечером, мне надо к Кейт дотемна успеть.

– Так как раз не вечером – днем, в четырнадцать часов. А? – Она заглянула в глаза доверчиво, а не кокетливо. Как всегда, когда просила о чем-то.

– Как называется-то?

– «Джуна и Может быть».

– Чего-чего?

– Ну такое вот названьице.

И глазеть надо было не на Киру, а на церковь, – Тони нарочно повел ее от станции сапвея по другой стороне Чипсайда, чтобы рассмотреть колокольню, не задирая голову. Надо обязательно повидаться с Берналом до отъезда. Обязательно. А не шляться по мюзик-холлам и кабакам с девушками. И вообще – надо уходить с квартиры Кейт вместе с нею и Зверенышем в какое-нибудь безопасное место, где их не смогут достать Ветераны. Но есть ли такое место в Лондоне? Они нашли Дэвида Лейбера несмотря на ухищрения Секьюрити Сервис.

Тони махнул рукой Кейт, которая ждала их у входа в церковь, и тут заметил впереди остановившийся моноциклет и его водителя – в шлеме и гоглах. Спортивные клетчатые брюки носили многие моноциклисты – из «белых воротничков», конечно: ни один байкер, например, такие штаны на себя бы не напялил… Но механистическая рука у моноциклиста – случай не рядовой… Да и фигура, и повадка, и появление возле Сент-Мэри… Тони не сомневался, что ветераны следили за ними, и доктор W. здесь вовсе не случайно.

Кейт улыбнулась Кире тепло, а не жалостно, чего Тони более всего опасался. А вот преподобный не оценил Кириных стараний – наверное, счел цвет ее волос печатью дьявола (известное дело, темно-рыжий – самый что ни есть дьявольский цвет!), потому смотрел на нее, не скрывая неприязни.

– Вы католичка? – наконец выговорил преподобный, будто преодолел себя.

– Не, – ответила Кира, съежившись под его взглядом. – Меня тута крестили, в Спиталфилдсе…

– А где же третий крестный? – окинув Тони не менее неприязненным взглядом, спросил святой отец.

Оп… Вот это прокол… Известно, что внедренные агенты прокалываются именно на мелочах, потому что не знают самых простых вещей…

– Мне никогда не приходилось крестить младенцев, – улыбнулась преподобному Кейт. – А три крестных – это обязательно?

– Ну разумеется! – немного смягчившись от ее улыбки, ответил тот.

– И… что же нам делать? – спросила Кейт обезоруживающе. – Где же мы сейчас найдем третьего крестного?

Тони усмехнулся и тронул Кейт за локоть.

– Я знаю, где мы его найдем. Погоди немного, я сейчас…

Доктор W. так и стоял возле моноциклета напротив церкви, не снимая ни шлема, ни гоглов. Перейти Чипсайд в этот час было не так-то просто, ближайший семафор был не менее чем в трехстах ярдах… Впрочем, паромобили и без того сигналили непрерывно, а потому попытка Тони проскочить у них под самым носом не привлекла внимания доктора, который рассматривал что-то в витрине магазина, возле которого остановил моноциклет.

– Здравствуйте, доктор Уотсон, – сказал Тони, остановившись с ним рядом.

Доктор вздрогнул, посмотрел по сторонам и тяжко вздохнул:

– Маскарад никогда не давался мне так, как моему знаменитому другу… Меня всегда узнаю́т!

– Не расстраивайтесь. Я очень рад, что возле церкви из всех ветеранов оказались именно вы. У меня к вам просьба… Не могли бы вы стать третьим крестным для Урсулы? Вы принимали ее, и закономерно было бы…

Доктор хмыкнул:

– У протестантов, если не ошибаюсь, довольно и одного крестного… А?

– Ну да… – Тони не стал отрицать очевидного. – Мы думали, что двух хватит с лихвой…

– Я не религиозен, но считаю, что крестные несут ответственность за крестников… – Доктор замялся. – А потому то, что вы мне предлагаете, накладывает на меня некоторые обязательства…

– Доктор, думаю, Кейт непременно познакомит свою дочь с «Записками» ее знаменитого крестного. И, надеюсь, когда-нибудь ваши «Записки» окажут на нее то же влияние, что оказали когда-то на меня… Как минимум, привьют любовь к чтению.

– Аллен, мне почему-то всегда трудно вам отказывать. Наверное, потому, что ваша лесть кажется такой искренней. – Доктор приподнял гоглы – глаза его улыбались, хотя на лице не шевельнулся ни один мускул.

– Мне будет трудно доказать, что моя искренность вовсе не притворна, – расшаркался Тони.

Третий крестный снова не понравился преподобному. И даже сильней, чем цвет Кириных волос. Если он бросает в Пекло арифмометры, то некрограждане должны вызывать праведный гнев служителя культа… Однако преподобный не возразил – возможно, имел указания сверху. А может, просто скрывал свое отношение к новому времени и новым сущностям нового времени.

Конечно, Тони очень хотелось проникнуть на лестницу, спрятанную за решеткой в углу, и, пока шла подготовка к мракобесному обряду, делал вид, что разглядывает убранство церкви. Надо сказать, непринужденно рассматривать голые стены было несколько неестественно…

– Что вы там ходите? – сварливо спросил преподобный, когда Тони вплотную подобрался к решетке.

– Я? – повернулся к нему Тони.

– Вы, вы, кто же еще?

– Я интересуюсь архитектурой. А ваша церковь – произведение искусства…

Тони сделал вид, что хочет достать из кармана носовой платок, и ненароком выронил золотой соверен, который громко звякнул, прокатился по полу и благополучно упал на лестницу за решеткой, хорошенечко попрыгав по каменным ступенькам.

– Вот дьявол… – пробормотал Тони (превосходная акустика разнесла его голос по всему храму) и прижался лицом к решетке, рассматривая, куда провалился соверен.

Преподобный разразился обличительной речью о непристойности упоминания в церкви врага человеческого рода.

– Послушайте, а что бы вы сказали, если бы ваш золотой соверен закатился туда, откуда его трудно достать?

Преподобный пришел в замешательство – несомненно, соверен представлялся ему довольно крупной суммой, чтобы промолчать. А доктор, скучавший в сторонке, подмигнул Тони, будто разгадал его хитрый план.

Сжав губы и с трудом скрывая раздражение, преподобный все же подошел к решетке, не дожидаясь, когда его об этом попросят, рассмотрел золотую монетку, лежавшую на пятой ступеньке сверху, и вздохнул.

– Если вы зайдете ко мне через неделю, я обещаю вам вернуть эти деньги, – сказал он холодно.

– Не понял? Почему через неделю? Вы что, не можете открыть замок?

– Нет, не могу. У меня нет ключа. И никогда не было.

– Но я не смогу зайти через неделю! – возмутился Тони. – Может, вы согласитесь отдать мне деньги из своего кармана, а через неделю заберете этот соверен?

– У меня нет с собой такой суммы, – пробормотал преподобный.

– Как нет? Мне показалось, или за крещение я заплатил вам в десять раз больше?

– Это не мои деньги – это деньги из церковной кассы. – Преподобный задрал подбородок, гордясь своей щепетильностью. – К тому же вы сами уронили монету, а значит, вина целиком лежит на вас.

– Я своей вины и не отрицаю, но разве помощь ближнему не входит в моральный кодекс английского священника?

Доктор, который в сторонке посмеивался над происходящим, подошел ближе.

– Преподобный, позвольте, я попробую открыть замок. К тому же это спуск в древнюю крипту, и нам было бы интересно осмотреть ее, пока мы ждем начала обряда.

– Туда нельзя… – шепотом, в совершенной растерянности, выговорил святой отец. – Туда нельзя даже мне…

– Вот как? – Доктор, несмотря на отсутствие мимики, очень ясно изобразил недовольное удивление. – А по какой причине, хотелось бы мне знать?

– На это есть специальное распоряжение кабинета министров!

– Ого! – воскликнул доктор. – Мистер Аллен, стоит ли ради одного золотого соверена идти против кабинета министров?

– Ну, это же не ваш соверен, доктор… – Тони посмотрел в потолок, чтобы не расхохотаться.

Требование не только распеленать Урсулу, но и снять с нее крестильную рубашку не вызвало вопросов ни у Тони, ни у Кейт, мало знающих о таинствах англиканской церкви, но на лице Киры появилось некоторое замешательство, а доктор деликатным шепотом поинтересовался:

– Вы уверены, святой отец, что девочке это не повредит? Здесь вовсе не жарко…

– Маловерные! Как обряд крещения может повредить младенцу?! – Преподобный был возмущен искренне, даже доктор стушевался от его уверенности. – По-вашему, Иисус входил в воды Иордана завернутым в одеяло?

– Сдается мне, что на берегу Иордана было немного потеплей, – проворчал Тони.

– Но не голым же купался в Иордане Иисус? – парировал доктор. – Право, это же совершенно непристойно… А я, за всю мою долгую жизнь, ни разу не видел, чтобы с младенцев снимали крестильные рубашки.

Последнее он сказал скорей Тони и Кейт, чем преподобному, но Кейт уже сняла рубашку с плачущей Урсулы, и спорить более было не о чем.

– Прекратите препираться, – тем не менее прошипел святой отец. – Никакого уважения к вере! На ваших глазах совершается таинство!

В общем, обряд прошел под оглушительный рев крещаемой, как это обычно и бывает, и таинство преподобный вершил с таким лицом, будто его заставили мыть отхожее место. Видимо утомившись от праведных трудов, отец Маккензи поспешно скрылся в алтаре, едва обряд был окончен. По пути с ним столкнулась милая женщина в черном, и преподобный бросил ей сквозь зубы:

– Мисс Ригби, приберите здесь все побыстрее…

Немолодая мисс растерялась на миг от ядовитого раздражения, которое ни за что ни про что на нее обрушилось, захлопала глазами, но тут же взяла себя в руки и с готовностью закивала.

Кейт одевала и пеленала Урсулу, Кира ей помогала, а Тони и доктор вышли из церкви перекурить.

– Мистер Аллен, вы не находите желание преподобного раздеть девочку несколько странным?

– Черт его знает… – Тони не нашел в требовании святого отца ничего противоестественного.

– Разве лютеранский обряд крещения включает разоблачение ребенка?

– Если честно, понятия не имею… Я никогда не присутствовал при крещении, разве что в раннем детстве, и воспоминания об этом у меня смутные.

– Да, я слышал, кайзер Адольф недолюбливает христианство… – покивал доктор.

– Не совсем так. Кайзер Адольф умело использует церковь в агитации и пропаганде. Но среди членов партии религиозность не поощряется.

Доктор крепко затянулся сигарой и продолжил:

– Мне кажется, этот викарий нездоров, и нездоров серьезно. Я знавал людей, одержимых страстью к малолетним детям, как девочкам, так и мальчикам, но обычно речь идет о подростках. Крайне редко – о детях в возрасте младше семи лет. Но извращенная страсть к младенцам? Это выходит за рамки моих представлений о половых перверсиях, это глубочайшая патология, а не сексуальное расстройство. Если бы перед нами был католик, я бы еще мог это как-то объяснить данными обетами, невозможностью увидеть женское тело, – тогда и тело девочки-младенца могло бы послужить некоторому удовлетворению любопытства. Но священник англиканской церкви не дает обетов безбрачия…

– Если честно, меня больше занимает запрет кабинета министров на вход в подалтарное помещение этой церковки. Вы видите, какой странный механизм расположен на колокольне?

– Да, мой друг Шерлок Холмс, основываясь на моем рассказе о сражении на Кейбл-стрит, тоже заметил, что колокольный звон сыграл тогда на руку полиции. Я сразу разгадал ваше желание осмотреть крипту, но, как видите, в открытую произвести осмотр не получилось. Думаю, это косвенно свидетельствует о том, что колокольный звон Сент-Мэри-ле-Боу имеет не только символический смысл… А вам бы хотелось передать кайзеру этот секрет английского кабинета министров?

– Признаться, мне бы гораздо больше хотелось разоблачить этот секрет… Предать гласности.

– Вот как? И зачем же вам это нужно? – удивился доктор.

– Даже пропагандистская машина великой Германии не опускается до таких подлостей по отношению к своему народу…

Доктор ничего не ответил, снова затягиваясь сигарным дымом. А потом переменил тему:

– Кстати, мы, как новоиспеченные крестные, должны сделать Урсуле подарки. Вы приготовили что-нибудь?

– Если честно, то нет.

– А как-то отметить это событие вы собираетесь?

– Ну, можно зайти куда-нибудь, пропустить по стаканчику…

– Мистер Аллен, это же крещение младенца, девочки… Мне кажется, «пропустить по стаканчику» звучит в этом контексте немного вульгарно. Давайте пригласим двух милых дам на ланч в хорошем кафе. Я знаю одно неподалеку…

Тони посмотрел на часы: четверть первого. До русского мюзикла можно немного посидеть в кафе. Он, конечно, хотел бы побыть с Кирой наедине, но рядом с Кейт будет чувствовать себя намного спокойней.

Кейт уже уложила Урсулу в коляску – густые кружевные оборки надежно скрыли от чужих глаз второго младенца, лежавшего рядом. Хитрый пацан ни разу не шевельнулся, пока рядом не было Урсулы, и уж конечно не издал ни звука. Совершенная модель, звериное чутье опасности…

Немолодая мисс Ригби протирала пол возле решетки, где наследили Тони и доктор W., в то время как они, вслед за Кейт и Кирой, направлялись к выходу. И когда за спиной раздался металлический щелчок, и Тони, и доктор W. оглянулись одновременно. С совершенной непосредственностью, выверенным привычным движением мисс Ригби открывала тяжелый замок, запиравший вход в крипту ни больше ни меньше распоряжением кабинета министров…

Отца Маккензи не было ни видно, ни слышно. Тони и доктор переглянулись и направились назад, где немолодая мисс проворно вытирала ступени.

Тони остановился на краю лестницы как раз в тот миг, когда она нагнулась к монетке.

– Это мой соверен, – сказал он негромко.

– Конечно-конечно, сэр. – Милая женщина улыбнулась невинно и доброжелательно. – Я как раз собиралась вам его вернуть.

– Мисс… ммм… Ригби… Если вы позволите нам с доктором пройти вниз, то можете забрать соверен себе.

– Да проходите, кто ж мешает?

Наверное, она ничего не слышала о специальном распоряжении кабинета министров. Или срочно забыла о нем – с невинной опять же непосредственностью. Для бедной женщины, прибирающей в церкви, лишний золотой соверен – это сытные обеды на целую неделю и уголь в котле, чтобы не мерзнуть ночами.

Они скатились по ступеням вниз как можно быстрей – мисс Ригби едва успела посторониться. И, разумеется, в крипту вела запертая железная дверь, но доктор отпер ее отмычками примерно за минуту – научился кое-чему у своего знаменитого друга.

Крипта не имела блеска «Анимал Фарм»: не подвал, а подземелье, древние стены, сводчатый потолок из каменной кладки – и блестящие металлические штыри, уходящие вверх; сложный механизм, который приводит их в движение. Доктор неплохо осветил помещение мощным карманным фонарем, и в самом дальнем углу Тони заметил примитивный автоматон, наверняка управляющий механизмом.

Отключив предварительно телеграфный аппарат (чтобы кодеры кабинета министров или какого другого государственного учреждения, под ведомством которого находилась крипта, не встали на уши), Тони включил автоматон и взялся за ключ – клавиатуры у древнего, как стены крипты, автоматона не было, а монохромный дисплей светился допотопным рубином.

Вряд ли механизмом мог управлять любой полисмен… Программа управления была несложной для использования, но показывала только частотные диапазоны и коэффициенты увеличения амплитуды, – по всей видимости, механизм приводил в движение акустические резонаторы, расположенные на колокольне. Написанная еще двоичным кодом (!), программа уместилась бы на три десятка перфокарт нового образца, но автоматон имел выход лишь на телеграф.

– Доктор, а нет ли у вас фонографа? Совершенно случайно?

– У меня есть наручный телеграфный аппарат, в него, возможно, встроен фонограф, но я никогда им не пользовался…

– Если у вас есть наручный телеграфный аппарат, фонограф не требуется, – усмехнулся Тони. – А я-то собирался расшифровывать точки и тире, которые настучит на фонограф эта глупенькая машинка…

С разъемом новейшего наручного телеграфа возникла было проблема, но решилась довольно быстро, и, не потревожив кодеров ни одного государственного учреждения, автоматон благополучно отправил копию программы на яхту «Королева Мария» и Тони на квартиру.

– Ну расскажите же, что здесь происходит, – нетерпеливо потребовал доктор, пока телеграф нежно шуршал точками и тире.

– Я думаю, речь идет о резонаторах звука. Но что это за частотные диапазоны и к чему приводит усиление амплитуды в этих диапазонах, я понятия не имею.

– Позволите взглянуть?

– Конечно. – Тони посторонился, пропуская доктора к дисплею размером с блюдце. – Вот, видите? Три диапазона в области инфразвука, пять – в области слышимости, еще два – ультразвук.

– Хм… – Доктор задумался. – Вот этот инфразвуковой диапазон даже при незначительной амплитуде способен вызвать панический ужас, сей факт широко известен после инцидента в «Лайрике» семь лет назад. А этот вызывает морскую болезнь… Вряд ли я смогу прямо сейчас сказать еще что-нибудь конкретное, я не специалист в области воздействия звуков на мозг. Но я мог бы получить консультацию у своих коллег…

– Я, конечно, знаю физику лучше многих, но не настолько хорошо, чтобы сказать, как работают эти резонаторы. Однако тоже мог бы получить консультацию у знакомых. Ну и программа способна о многом рассказать…

– Аллен, поклянитесь, что не используете полученную информацию в интересах кайзера… Это было бы… неэтично…

Тони хмыкнул и, не покривив душой, ответил:

– Клянусь. А кайзеру эта технология не требуется – его пропагандистская машина действует проще, а потому верней.

Тони поспешил выключить автоматон, и, прощаясь, махонький дисплей на две секунды высветил огненно-красную литеру М из четырех перекрещенных сабель.

Доктор замер, вытянув голову вперед.

– Вы видели это, Аллен? Вы видели? – шепнул он растерянно.

– Литеру М? Да, вам не показалось. Но ваши «Записки» имеют столь широкую известность, что кодер этого автоматона мог просто пошутить. Он-то наверняка понимал, что делает и зачем, вот и обозначил свое детище понятной каждому меткой: воплощенное зло. Не вы ли назвали нынешние времена эрой Мориарти?

– Да, возможно… – рассеянно кивнул доктор. – Возможно. И все же мне бы очень хотелось узнать, что зашифровано в этой программе.

– Когда я прочту код, я вышлю вам перевод с машинного языка на человеческий, – улыбнулся Тони. – Но в ответ и вы могли бы рассказать мне, что разузнаете у специалистов по мозгам об этих частотах.

– Договорились, – доктор протянул Тони руку, и тот ее с удовольствием пожал.

Три крестных: ведьма, безбожник и кадавр. Они даже не скрывали глумливых улыбок, они откровенно потешались над священным таинством – и Диавол смеялся вместе с ними. Кого они могли принести в церковь, чтобы надругаться над ее святостью?

Мать девочки призналась: отец ребенка мертв. Должно быть, она считала, что преподобный Саймон Маккензи не поймет, что это значит? Думала, что ловко подшутила над наивным викарием? Нет, он сразу понял, что́ стоит за ее словами.

Одну из тринадцати печатей Диавола у младенца отец Маккензи заметил сразу: ямочка на подбородке, знак жестокости, – тяжелейшая метка. Но, прежде чем принять на себя высокую миссию – стать карающей рукой Провидения, исполнить Божью волю, – отец Маккензи должен был проверить все. Недаром крестные пытались помешать преподобному разоблачить младенца – испугались, что дьявольская сущность ребенка станет очевидной! Едва с девочки сняли чепчик, в глаза бросилось отсутствие волос – разрыв связи с небом. И третья метка обнаружилась под крестильной рубашкой – пухлый живот, знак кровопийцы.

Теперь отцу Маккензи все было ясно. Диавол не долго будет радоваться свершившемуся святотатству. Сатанинское отродье отправится в пекло – туда, откуда появилось.

Но… Как же это тяжело… Как страшно, как горько – поднять руку на беззащитное с виду существо. Как трудно отрешиться от желания пожалеть, пощадить – звериного инстинкта, присущего несовершенной человеческой природе: беречь малюток, будь то щенки, котята или мышата.

Долгая молитва помогла справиться с сомнением, и в голове (как тихий шепот с небес) прозвучало насмешливое: а что насчет волчат и змеенышей?

Подарок Урсуле заранее приготовила только Кира, тоже наверняка по наущению матери, – маленькую куклу с богатым приданым.

– Во. – Кира протянула Кейт красивую коробку, перевязанную ленточкой. – Вот я вседа такую мечтала, а папаня мне так и не покупал. Потом купил, када я большая стала и хотела байк, а не куклу. Вот и пусь у Урсулы она сразу будет.

Кейт растрогалась, расцеловала Киру в обе щеки, пожелала ей счастья и много своих детей. Доктор по дороге в ресторан успел забежать в книжную лавку и подарил крестнице полное собрание своих «Записок» (в шести томах) с автографами – Кейт расцеловала доктора тоже. Тони сказал, что подарок купит потом, при случае.

Кафе было небольшим, тихим в этот час и уютным; Кейт поинтересовалась, где она может покормить ребенка, и предупредительная официантка помогла ей отвезти коляску в пустующий отдельный кабинет. Кира отправилась помочь Кейт, и доктор с Тони, переглянувшись, немедленно закурили.

– Как ваша рука? – помолчав, спросил доктор.

– Спасибо, хорошо.

– Я вижу, вы серьезно пострадали в схватке с моим… товарищем?

– Во-первых, не так серьезно, как мог бы пострадать. Во-вторых, это было мало похоже на схватку. Доктор, могу я задать вам вопрос?

– Я к вашим услугам…

– После вашей телеграммы я не могу оставить Кейт одну…

– Погодите… После какой телеграммы? Я не посылал вам телеграмм.

– Значит, телеграмму отправил кто-то от вашего имени. О том, что Кейт угрожает опасность. И мы с вами оба знаем, откуда эта опасность исходит. Скажите, доктор, вы уверены, что опасность угрожает ей только ночью?

Доктор смешался и опустил взгляд. Но все же ответил:

– Думаю, да. Ночью или в темных уединенных местах.

– Я могу положиться на ваше мнение? Оставить ее на несколько часов?

– Вы хотите провести это время с мисс О’Нейл?

– Сегодня – да, она хочет посмотреть русский мюзикл о любви, и мне было бы жаль ее разочаровывать. Но кроме того, я все-таки хочу прочитать отправленную ко мне домой программу и встретиться с физиком, который проконсультирует меня о резонаторах звука…

– Не беспокойтесь, Аллен. Я постараюсь быть неподалеку от миссис Кинг, когда вас не будет рядом.

Тони не сомневался, что, в отличие от агента Маклина, доктор никогда не согласится на лишние жертвы. Он, без сомнений, уничтожит Звереныша, если встретит его на своем пути, но Кейт он убивать не станет. По меньшей мере, приложит все усилия к тому, чтобы она осталась жива.

Не стоило ходить на этот спектакль. Авторы, конечно, постарались сделать из мелодрамы социально ориентированную пьесу с твердым идеологическим фундаментом, в том числе о давних дружеских связях между русскими и испанцами. Русские суда героически преодолели путь от Аляски до Калифорнии, где помогли коммунистически настроенным испанцам в борьбе с жадным и богатым губернатором Сан-Франциско. Но Рязанова, изгнанного из России на Аляску за левизну и безбожие, угораздило влюбиться в восемнадцатилетнюю дочь означенного губернатора. Влюбленные были тайно помолвлены, но силы реакции взяли верх, и русские были вынуждены отправиться обратно на Аляску. Рязанов умер на каторге в Сибири, а его возлюбленная верно ждала его до самой своей смерти.

Несмотря на твердый идеологический фундамент, мелодрама пробила себе дорогу наверх, и прочие сюжетные линии померкли на ее фоне. Может, благодаря актерской игре – а актеры явно отдавали предпочтение любовной линии пьесы, но скорей из-за музыки – песни о любви были очевидно сильней, чем песни на революционные темы.

Если бы Тони не собирался расстаться с Кирой в ближайшие дни и навсегда, он бы, наверное, лишь посмеялся над ее чистыми слезами. А тут вдруг история чужой любви больно дернула натянутые в душе струны – будто включила акустический резонатор на особенно чувствительной частоте.

И, обнимая Киру за плечо, Тони думал: «Эх, крысенок… Я не расскажу тебе о России, я не буду посвящать тебя в любовь, но я никогда тебя не увижу. Ты не разбудишь меня на рассвете и не выйдешь меня проводить – ты даже не узнаешь, что я уехал. И лучше бы тебе поскорее забыть обо мне, потому что ты тоже никогда меня не увидишь…»

Глупые мысли о третьем билете на лайнер «Граф Цеппелин» снова появились в голове, и отбросить их было непросто.

Выходя из зала, Кира всхлипывала и утирала слезы (как и прочие особы женского пола, посмотревшие мюзикл), и Тони (назло своим глупым мыслям) постарался ее развеселить.

– А ты говорила – никакой агитации… Сплошная агитация. Во-первых, намекают, что Россия имеет кой-какие права на Аляску и Калифорнию. Во-вторых, как плохо хорошим людям жилось при царе. В-третьих, налицо антирелигиозная пропаганда, но это меня не раздражает. Опять же, все русские – герои, а богатеи – идиоты.

– Ну и чё? – всхлипнула Кира.

Иностранка испуганных лет…

– Да я уверен, что на самом деле все было иначе: русские, как всегда, много пили, били морды испанцам и воровали их барахло, Рязанов по пьяни или на пари соблазнил дочку губернатора и, чтобы замять скандальчик, согласился на помолвку, но их все равно выдворили из Фриско.

– Ну и пусь. Какая, к чертям, разница? Главное, он ее полюбил и она его полюбила. Если б ты был русский и уехал, я б тож тя всю жизнь ба ждала.

– А если не русский, то не ждала бы?

– Да не, я в другом смысле, что если б уехал вот так вот. Или ба в Испанию. Ваще.

– Нет, а вот если бы я был не русский, а, к примеру, немец…

– Ну ты ж не немец. И потом же немцы тож разные-заразные, бывают же немецкие коммунисты, как товарищ Тельман.

– А если бы я был наци?

– Какой же ж ты к чертям собачьим наци? Я б с нацистом ба и по одной улице ходить-бродить побрезгала б. – Кира скорчила рожицу, изобразив отвращение, но в глазах ее вдруг появились тоска и страх. – Да ну нет же… Какой же ты наци… Ну скажи же, что нет!

– Этот твой Рязанов – просто сволочь. Огулял невинную девочку и благополучно смотал удочки. Да еще и повязал этой помолвкой.

– Да ну тя к чертям собачьим… Ты не понимаешь. Она его одного полюбила и больше никого. Она б ни за кого больше замуж не пошла.

– Крысенок, это сказки. В жизни так не бывает. Вот честное слово, на самом деле она бы помучилась месяц-другой, а потом вышла бы за своего Фредерико или как его там… Или за кого-нибудь еще. Ну честно.

– Ни за кого б она не вышла, – упрямо пробормотала Кира и насупилась.

– Ну хорошо, хорошо. Не вышла. – Тони прижал ее к себе покрепче и зажмурился. Не надо было ходить на этот мюзикл. Не надо.

Он отвез ее домой на такси – торопился вернуться к Кейт, потому что злоупотреблять любезностью доктора W. не следовало. Наступали сумерки, и прощаться с Кирой в это время было непривычно, обычно они расставались поздно ночью, когда вокруг никого не было.

– Так у тя синячище и не проходит. – Она вздохнула и прижалась к его плечу щекой. – Сильно болит?

– Да нет, – ответил Тони, поглаживая ее по спине.

– Знаешь, если б ты вот так вот уехал, я б просто умерла.

– Глупости не выдумывай.

Ну с чего она взяла, что он собирается уехать?

– Честно. От тоски.

Она никогда не спрашивала его о будущих встречах. И теперь не спросила.

Опять был не очень злой, который пахнет неедой. Он не очень злой, но с ним надо тихо и не видно. Он не хочет плохо доброй женщине и не хочет плохо маленькой женщине, и не надо внимательно, только тихо и не видно. Потом был злой, который большой мужчина и пахнет красной едой. Он злой и хочет плохо маленькой женщине. Он хочет так же, как злые, которые пахнут неедой, и как не очень злой, но хочет неправильно и маленькой женщине. Он глупый. Но его все равно страшно, потому что он большой мужчина и злой. И если он будет плохо маленькой женщине, все равно его страшно. Большому мужчине, который боится, его не страшно. Он боится много, но не боится большого и злого. И внимательно надо, когда нет большого, который боится. Страшно большого и злого. Очень страшно большого и злого.

На следующее утро, заметив из окна прогуливавшегося неподалеку доктора W., Тони с чистым сердцем отправился к себе домой, где довольно быстро зарисовал алгоритм программы, помеченной литерой «М» из четырех перекрещенных сабель – в двух экземплярах. На его счастье, Бернал был в Лондоне и любезно принял предложение Тони о встрече. Если учесть, чем закончилась их предыдущая встреча, это было в самом деле весьма любезно с его стороны – только на этот раз Мудрый Бернал предложил увидеться в клубе Левой книги, где не наливали спиртного.

Он не был разочарован встречей – рассказ Тони и алгоритм программы чрезвычайно его заинтересовали. Бернал знал физику лучше Тони, но не считал себя специалистом в области акустики – занимался преимущественно термоядерными котлами, – однако подтвердил, что создание таких резонаторов принципиально возможно, тем более что церковные колокола имеют множество обертонов, в том числе за пределами слышимости. А колокола Сент-Мэри-ле-Боу в этом отношении уникальны, недаром считается, что их звон слышен за пять миль от церкви. И недаром именно эти колокола были восстановлены сразу после Великой войны – возможно, с дальним прицелом.

Если доктор W. по причине своей полной лояльности к правительству не захочет дать ход этому делу, то Бернал точно не оставит колокола Сент-Мэри в покое…

Тони немного подумал и решил, что ему нечего терять…

– Ты слышал об аресте русского артиста? – спросил он у Бернала, собираясь прощаться.

– Разумеется. Мы организуем еще один протест – на этот раз с привлечением солидных и уважаемых людей, юристов в том числе. Серию статей в левых газетах мы уже запустили, но, возможно, удастся пробиться и в «Таймс», и в «Дейли Телеграф».

– Я располагаю некоторой информацией по этому делу. Разумеется, я ничем не могу ее подтвердить и плюну тебе в лицо, если ты попробуешь сослаться на меня как на ее источник…

Бернал понимающе кивнул. Тони полез за пазуху и достал пачку перфокарт, нарезанных его автоматоном.

– Это копии тех перфокарт, которые нашли у русского артиста. Здесь простеньким шифром уровня развлечений студентов-первокурсников зашифрован «Интернационал», текст полностью соответствует тексту из национальной Британской библиотеки. При актере не было никакой информации, составляющей государственную тайну.

– Ты хочешь сказать, что ему нельзя предъявить обвинения в шпионаже?

Тони кивнул.

– Это очень ценная информация. Спасибо. Я понимаю, что доказать это будет нелегко, но знать – уже козырь в наших руках. Понятно, на тебя я ссылаться не буду, но… Ты не боишься, что наши последующие действия будут стоить тебе работы?

– Не боюсь. Военное министерство не бросается гениальными кодерами.

– Ты странный человек, Тони… Я никогда не мог тебя разгадать. Вот и теперь ты рискуешь местом ради совершенно незнакомого человека, убеждений которого не разделяешь.

– Моей подружке понравился мюзикл, где этот актер сыграл главную роль. Разве недостаточно?

– Думаю, этого маловато, – хитро прищурился Мудрый Бернал.

– В таком случае, я действую из обостренного чувства справедливости.

О Чудо-малыше он Берналу рассказывать не стал. Как и о том, что место внештатного кодера МИ6 уже, можно сказать, вакантно…

– Между прочим, – заметил Бернал, – для русских этот артист во всех отношениях символ победы социалистического строя. Ты не видел его спектаклей?

– Неа.

– Архетипическая внешность, эдакий богатырь русского героического эпоса. С него лепили их знаменитую статую «Рабочий и колхозница»…

– Что, и колхозницу? – пошутил Тони, чтобы немного охладить пафос Бернала.

– Нет, только рабочего, – рассмеялся шутке Бернал.

– Я знавал актеров – форма редко соответствует содержанию.

– На этот раз ты ошибаешься. Я встречался с ним, это по-настоящему сильный, волевой человек. Он из крестьян, дитя неграмотных родителей, своими силами и талантом поднявшийся на самую вершину славы. Его успех доказывает торжество социалистического строя, работу социальных лифтов. Было бы несправедливо погубить такого человека по прихоти Секьюрити Сервис.

Может, волевой человек не сдаст Чудо-малыша МИ5? И тот благополучно продолжит дарить секреты Великой Британии ее врагам…

Тони уже хотел попрощаться, но в последнюю минуту Бернал его остановил.

– Послушай… Я не хотел тебе говорить: не люблю прислушиваться к сплетням… Но, мне кажется, тебе стоит об этом узнать. Блэр, едва кто-нибудь в его присутствии произносит твое имя, с возмущением кричит, что ты нацист и шпион кайзера.

– Не может быть… – осклабился Тони.

– Я понимаю всю абсурдность его заявления, но некоторые ему верят.

– Да бога ради! – Тони придушил смешок.

– Меня смущает только то, что он внештатный сотрудник МИ5…

– Бернал, я кодер Сикрет Сервис. Неужели ты думаешь, что контрразведку интересует мнение какого-то дятла на мой счет?

Тони расстался с Берналом около часа пополудни, до темноты оставалось слишком много времени, а доктор W. был так любезен… Тони поборолся с собой и проиграл – поехал к Кире, не мог поставить точку на тех словах, которые вчера от нее услышал.

Кейт советовала с Кирой больше не встречаться. И категорически высказалась против идеи подарить ей что-нибудь на память. Кейт не читала трудов доктора Фрейда, но объяснила свое мнение в точности как заправский психоаналитик: если хочешь, чтобы девушка тебя забыла, какого черта оставлять ей что-то на память о себе? И добавила, что все мужчины одинаковые и мечтают о том, чтобы их помнили и ждали всю жизнь. Тони в целом был с нею согласен. К тому же у Киры (на память) оставался его байк, хоть это и не виделось ему слишком романтичным. Он отказался от идеи подарить ей сережки или брошку, не говоря о колечке. А вот «левая книга» из одноименного клуба ни к чему не обязывала и Кире была бы весьма полезна, потому Тони (с самого начала подозревая, что борьбу с самим собой ему не выиграть) прихватил из дома «Дорогу в жизнь». И не оставил на ней никаких памятных надписей.

Он снова ждал ее в почтовом отделении на Вапинг-лейн, заранее отправив туда телеграмму, – в обществе штатного ловца крыс. Предложение сходить-таки в ресторан Кира приняла скептически, но не отказалась, конечно. И пожелала зайти домой переодеться – сама догадалась, Тони ничего такого от нее не требовал.

Девушка в пальто, платье и туфлях, сидящая на заднем сиденье байка, вызывала гораздо более сильные чувства, нежели та же девушка, но в штанах и ботинках. Сколько Тони ни убеждал себя в том, что Кира дорога ему в любой одежде.

Ну и пусть она не умела красиво и правильно пользоваться ножом и вилкой. Ну и пусть говорила громче, чем требовали приличия. Все равно в ресторане не нашлось леди прекрасней ее.

Официант, положивший на стол меню, попытался глянуть на Киру скептически, и Тони едва не дал ему в зубы, но удержался в последний миг и холодно спросил:

– У вас есть девушки-официантки?

– Да, сэр, – смиренно ответил тот.

– Сделай так, чтобы я больше тебя не видел. И пусть наш столик обслуживает девушка.

Девушки обычно умилялись, глядя на Тони и Киру, – наверное, представляли себя на ее месте. Вот и теперь официантка с милой улыбкой поставила на столик свечу и розу в невысокой вазе – официант до такого не додумался, хотя наверняка имел на то распоряжение хозяев.

Кира изучала меню внимательно, облизывая губы, – и будь оно написано языком Морзе, у нее было бы больше шансов с ним разобраться. Наплевав на приличия, Тони сел рядом с нею и, перекинув руку через ее плечо, водил пальцем по крупным буквам с названиями блюд – Кира уверенно читала только цены.

– Не, супы – это неинтересно, – сказала она, когда Тони объяснил ей, что такое «первые блюда». – Салат я тожа не хочу.

– А что же тебе интересно?

– Морожное.

– Здесь не подают мороженое, это приличное заведение. Значит, сразу переходим в раздел «Десерт»?

– Чего-чего?

– Сладкое.

Кейт оказалась права – лишней была эта встреча. Слишком тяжело она Тони давалась – трогательностью своей, близостью. Прикосновением щекой к щеке. Если бы он не думал каждую секунду о том, что видит Киру в последний раз, это была бы одна из самых счастливых с нею встреч. Или от боли счастье ощущалось так остро? Или от счастья такой острой казалась боль?

Официантка подскочила к столику, едва Тони начал искать ее глазами, – в этот час посетителей было не много. Она, конечно, слегка удивилась заказу из трех сладких блюд и шампанского, но Тони пояснил:

– Сейчас девушка покушает сладкого и захочет бифштекс, тогда я к ней и присоединюсь. Мы не торопимся.

– Сэр, я должна предупредить… На пять часов у нас заказано сразу восемь столиков…

– Мы должны уйти раньше?

– Нет-нет, просто будет шумно и… совсем не та обстановка… – Официантка нагнулась и прошептала, будто по секрету: – У нас собираются русские эмигранты, они всегда сдвигают столы, напиваются пьяными и поют хором…

Куда ни плюнь – везде русские. То артисты, то педагоги, то эмигранты. Будто сговорились.

– Ничего, пока они напиваются пьяными, мы успеем поесть.

В ту ли минуту Тони в первый раз посетило нехорошее предчувствие? Или еще при встрече с Берналом? Эх, доктор Фрейд занимался ерундой, вместо того чтобы помочь человеку распознать знаки судьбы, получить ответы от своего подсознания – интуиции…

Нет, в первый раз оно появилось гораздо раньше – на остановке сапвея «Воксхолл-гарденс», когда Тони побоялся сразу зайти в лифт. Вскоре после того, как узнал о гибели Эрни. И нет в этом предчувствии ничего сверхъестественного: вероятность умереть вместе со Зверенышем от рук ветерана вовсе не мала. И трудно представить себе более глупую смерть… Бесполезную, бессмысленную.

– А я тебе книжку принес. Русского педагога. О детской коммуне, – сказал Тони, пока они ждали десертов.

Слово «коммуна» произвело на Киру должное действие, и она пообещала книжку читать. Именно читать, а не прочесть. Что говорить, Манифест коммунистической партии выгодно отличался от «Дороги в жизнь» небольшим объемом. Наверное, для начала надо было подарить ей «Алису в стране чудес» с картинками, а еще лучше – какой-нибудь комикс, но комиксов на коммунистические темы Тони не встречал.

Он остро пожалел о том, что у него нет возможности исправить эту оплошность.

Насчет бифштекса он угадал.

В пять часов начали собираться русские – в самом деле стало шумно. Они пользовались тем, что никто не понимает их речи, и говорили довольно громко, с грохотом двигали столы и стулья, смеялись, звенели бутылками с водкой, выставляя их на столы… С ними пришли и цыгане, двое мужчин с гитарами и девушка-танцовщица – видимо, празднество намечалось нешуточное.

К половине шестого собрались не все – пунктуальностью русские никогда не отличались. И в гардеробе толклись трое, когда Тони забирал куртку и Кирино пальто.

– Так. Погоди, – велел он Кире, пытаясь подать ей пальто. – Просто стой, не надо отодвигать руки за спину. И пихать их в рукава тоже не надо. Все гораздо проще.

– Не, а как ты моими руками в рукава-то тада попадешь?

– Очень легко попаду. Как вчера попал.

Вчера после трогательного спектакля она даже не заметила, что Тони подал ей пальто.

Один из эмигрантов, высокий старик со сросшимися бровями, глянул на них с высоты своего дворянского происхождения, но тут же смешался, когда Тони недвусмысленно уставился на потертые локти его сюртука.

Они уже собирались выйти из ресторана, как вдруг за спиной тихим перезвоном заиграли две гитары, – Тони приостановился в дверях и оглянулся.

Девочка с белой косой старательно выводила тонюсеньким голоском:

В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится.

«Динь-динь-динь» – колокольчиком звенел юный голосок, «динь-динь-динь» – отвечали гитарные струны. Девочка правильно произносила русское «р», но как ни старалась, а английский акцент спрятать не могла. Наверняка она родилась здесь и никогда не видела России, но умела передать светлую грусть простенькой песенки. Эмигранты за сдвинутыми столами глядели на нее, смахивая с глаз слезы.

Предчувствие кольнуло вдруг остро и коротко, а потом растеклось в груди холодной, волчьей, зимней тоской. Стукнуло в голову странное слово «никогда»…

– Те их жалко? – тихо спросила Кира.

– Нисколько, – жестко ответил Тони и направился к выходу.

– Почему? Они здесь жуть как скучают. Все русские скучают по России.

– Их никто не заставлял уезжать из России. И воевать против России их тоже никто не заставлял.

– А чё тада у тя такое лицо?

– У меня? Тебе показалось. Пошли.

– Я знаю, те все равно их жалко… Ты всех жалеешь, я знаю.

– Ты же смотрела спектакль «Парнишка». Старики за этим столом как раз из тех, кто расстрелял Орленка.

– Чё, правда? Вот те самые?

– Может, не те самые, но такие же.

Возле барака их ждали: два старших брата Киры, Боб, Харлей и Студент сидели на лавочке перед входом и, едва завидели байк, поднялись на ноги, как по команде. Тони, как всегда, красиво остановился напротив них и удивился, что никто не выразил восхищения его мастерством. И взгляды их были недоверчивыми и настороженными, будто братья Киры узнали, что Тони соблазнил их сестру и теперь собирается ее бросить. Ну и позвали друзей, чтобы с ним разобраться.

Не угадал.

Едва Кира слезла с байка, один из братьев ухватил ее за руку и перетянул в сторону своей компании – выглядело это нарочито, будто Тони мог чем-нибудь Киру заразить. И получилось так, что теперь их шестеро и между ними и Тони лежит непреодолимая полоса пространства шириной ярда в два. Кира, ничего не понимая, крутила головой, пытаясь заглянуть в их лица, но не сопротивлялась.

– Аллен, это правда? – хмуро, с угрозой спросил Боб.

Он, как всегда, сам не понял, насколько трудно ответить на его вопрос.

– Э-э-э… – протянул Тони. – Что я болен сифилисом? Нет, не правда.

– При чем тут сифилис? – Боб не понял шутки и пришел в раздражение от того, что пафос происходящего резко упал. – Это правда, что ты нацист?

Нет, ну здорово… Осталось повесить на шею деревянную табличку: «Агент немецкой разведки», чтобы в Лондоне точно не осталось ни одного человека, который об этом не знает. От слова «нацист» Кира вздрогнула и снова попыталась заглянуть Бобу в лицо, теперь с испугом.

– А что, похож? – спросил Тони с вызовом.

– Ты на вопрос отвечай, – угрюмо сказал Кирин брат.

И можно было, конечно, объяснить им, что отвечать он вовсе не обязан, а можно было гордо развернуться и уйти с видом оскорбленной добродетели. Впрочем, было много других интересных развязок этого бездарного фарса, в том числе – убедить докеров в том, что Тони оболгали. Но он подумал вдруг, что Кира не захочет любить и помнить нациста. Что это повод исчезнуть из ее жизни по ее инициативе, а не подленько уехать, ничего ей не сказав. Как бы ни хотелось в глубине души, чтобы она вспоминала его с романтической грустью и рассказывала внукам «а вот ухаживал за мной один жентельмен…» – а на самом деле, если быть до конца откровенным, чтобы она помнила его и ждала…

– Какого черта? – Тони оглядел их мрачные лица.

– Не, погодь! – вдруг вмешалась Кира. – Вы чё, ваще? Какой он к чертям собачьим нацист?

– Эт ты погодь, сестренка… Все точно. Нам на ячейке сёдня предупредили, что Аллен казеровский шпиён. Он потому с тобой и крутится, а потом на коммунистов доносит.

– Кайзеру, что ли? – едва не рассмеялся Тони. – Очень кайзера волнуют докеры-коммунисты…

– Не кайзеру, а сэру Освальду, – пояснил Боб. – У него списки коммунистов, которых чернорубашечники будут в Пекло бросать.

Нет, ну какую же чушь «им предупредили» на ячейке… Интересно, чья это работа? Вряд ли полковника Рейса с его романтическими историями любви… Должно быть, сплетни Эрика Блэра добрались и до доков. Впрочем, без разницы и очень вовремя…

– Да не… Вы чё… – Кира растерянно оглядывалась по сторонам. – Он же ж с нами был на Кабл-стрит…

– Прикидвался. В доверие втирался, – пояснил Боб. – В доках опять интербригаду собирают, разные люди записываются. Вот один парень и открыл нам глаза. И доказал – на ячейке дал запись с фонографа послушать, где Аллен гварит, что наци. Аллен, отвечай, это правда?

Вот дятел! И сюда настучал! Наверняка это запись из операционной доктора Сальватора…

– Тебе непременно нужно мое признание? По-моему, у тебя нет никаких сомнений. На ячейке предупредили, первый встречный не соврет…

– Мне признания твои иметь через семь гробов с присвистом. И так ясен хрен. И парень тот ни в одном глазу не первый встречный – он в Испанию едет с фашистами драться. А ты нет. Потому ему я верю, а тебе нет. Но ты не мне, ты деушке правду отвечай. Мозги ей перепачкал, мне она, зуб даю, не поверит.

– А если я скажу «нет»? Бить будете, пока не признаюсь, что ли?

– Аллен, я руки об тебя марать не стану, – очень гордо сказал Боб. – Но если ты мужик, а не сучья гадина, ты мои слова подтвердишь и отвалишь с миром. Но если еще хоть раз здесь появишься…

– Не появлюсь, не надейся.

– Значит, подтверждаешь? – обрадовался Кирин брат. – Ты слыхала, сестренка? Он подтвердил.

Ну, ничего такого Тони не подтверждал, но если им достаточно…

– Ты… чё?.. – Кира посмотрела ему в глаза – с ужасом. Не с болью, не с отчаяньем и даже не со злостью. – Ты чё, правда? Немец? Наци?

Так смотрят на большую ядовитую змею – не столько с отвращением, сколько со страхом.

– А что, немцы не люди? Мне казалось, коммунисты всех людей считают братьями… – усмехнулся Тони.

– Людей считают, – ответил вместо Киры подкованный Студент. – Но нацисты – они не люди.

– Очень удобно, – кивнул Тони. – Нацисты не люди, консерваторы не люди, либералы не люди, а там, глядишь, и лейбористы не люди. Получится в итоге, что люди – только коммунисты, остальные не́люди.

– Не передергивай. Будто ты не знаешь, чем наци отличаются от лейбористов. Лейбористы не кормят моро человеческим мясом и сумочек из человеческой кожи не делают, – продолжил дискуссию Студент. – И не бомбят мирные испанские города.

Пока они обменивались мнениями, Кира достала из сумки «Дорогу в жизнь» и швырнула Тони в лицо – со страхом и отвращением, как в голову большой ядовитой змее. В лицо она не попала, левая книга ударилась ему в грудь и, раскрывшись, шлепнулась в угольную грязь под ногами.

– То есть если я добропорядочный английский джентльмен, ты меня любишь. Если бы я был русским, ты бы меня всю жизнь ждала. А если я немец, то могу катиться ко всем чертям? Правильно я понял твой выразительный жест?

У нее в глазах не было слез. Потом, дня через три, они появятся – Тони не сомневался. Потом (он вдруг догадался) это станет для нее настоящим горем, и позором ничуть не меньшим, чем потеря невинности (если не большим). Потом появятся сомнения, и отчаянье, и боль, и тоска – но первыми ее чувствами стали отвращение и страх. Может, лучше было уехать не прощаясь? Кейт была чертовски права – сегодняшняя встреча оказалась лишней.

– Ты снова передергиваешь. – Студент как бы невзначай прикрыл Киру одним плечом. – Ты же понимаешь, что Кира не сможет тебе ответить. И дело не в том, что ты немец, а в том, что ты нацист. Да еще и под чужой личиной. Доносчик и шпион.

– Вали отсюдова… – тихо сказала Кира, качая головой. – Сейчас же, немедленно убирайся ко всем чертям!

– Как скажешь. – Тони пожал плечами и нагнулся, чтобы поднять «Дорогу в жизнь». Не торопясь расправил страницы, размазав по ним жирную лондонскую грязь угольных выхлопов. И, садясь на моноциклет, положил левую книгу на лавочку.

Хорошо, что она не вспомнила про второй байк, который остался стоять позади барака.

Связь Аллена с Джоном Уотсоном вызывала у полковника все больше и больше опасений. До завершения операции «Резон» оставалось совсем немного времени, и ветераны, без сомнений, готовы были сорвать ее любой ценой.

Полковник всегда слыл перестраховщиком, но на завершающем этапе его «паранойю» поддержал неожиданно и директор Бейнс.

Они просидели в Темз-хаус до двух часов ночи, перебирая возможные варианты провала операции, включая самые невероятные. Впрочем, самой вероятной причине провала – уничтожению Звереныша ветеранами – МИ5 ничего противопоставить не мог.

Даже самые нелепые предположения (вроде того, что Аллен японский шпион, а не немецкий, и собирается переправить Звереныша в Токио) – и те были тщательно проанализированы, на каждый случай был разработан свой вариант действий и противодействий, включая уничтожение Звереныша военными, буде он попадет не в те руки. Особенные опасения вызывали французы как участники Версаля, напрямую заинтересованные в срыве переговоров Лондона и Берлина. Американцы, конечно, хотели бы получить Звереныша, но вряд ли стали бы срывать переговоры англичан. Коминтерн имел желание сорвать переговоры, как и Советская Россия, под диктовку которой он работал, и если Коминтерну Звереныш был не нужен, то в Москве такой подарок приняли бы с распростертыми объятьями.

Лучшие люди Бейнса взяли предложенные варианты в разработку, и лучшим из лучших была поручена защита Звереныша от ветеранов.

Когда Тони приехал к дому Кейт, доктора W. он поблизости не нашел, и на следующее утро, как назло, под окном прохаживался другой ветеран. А Тони, как и обещал, собирался передать доктору алгоритм программы, копию которого вручил Берналу.

Кейт сказала, чтобы он за нее не беспокоился и отправлялся искать доктора на яхту «Королева Мария» с чистым сердцем.

Признаться, Тони направился туда не с чистым, а с сильно бьющимся сердцем – и хотел, и боялся увидеть знаменитого друга доктора W. Опасался, что его визит расценят как навязчивость и невежливое любопытство. Опять же, являться без приглашения было не совсем прилично…

Однако оказавшись поблизости от яхты, поднятой над землей под самую кровлю, Тони неожиданно столкнулся со старой знакомой, имя которой почему-то никак не мог припомнить. Вот где они познакомились, помнил отлично – на курсах кодеров, куда его приглашали рассказать слушателям об особенностях новейших тогда картотечных автоматонов, – а имя почему-то забыл. И ведь не просто слушательница была, Тони даже помогал ей настраивать автоматон и питал надежды на продолжение знакомства, но девушка с негодованием отвергла его невинные ухаживания.

– Аллен? – Она явно обрадовалась встрече. – Как неожиданно! А я как раз думала, у кого бы мне попросить консультацию!

Черт возьми, и как ее поприветствовать, если не помнишь имя? И как вежливо объяснить, что ему сейчас не до консультаций?

– Нет, это определенно судьба! Я ломаю голову, просматриваю справочник телеграфных номеров и тут прямо на улице встречаю тебя! Понимаешь, моя Дороти не справляется с поставленной задачей, а шеф хочет немедленно получить результат!

Тони все еще подбирал слова для вежливого отказа и теребил дагерротипическую память насчет ее имени, когда она решительно взяла его за локоть.

– Пойдем скорей, это не отнимет больше часа. Мы, кодеры, должны друг другу помогать, ты согласен?

– Ну, это вы кодеры, а я так, погулять вышел… – проворчал он себе под нос.

– Брось, Аллен, все знают, что ты гениальный кодер.

Еще все знают, что он нацист и шпион кайзера. Даже странно, что некоторые английские девушки не брезгуют взять его под локоток.

– Сейчас, я только стукну капитану, чтобы опустил яхту. У нас сломался лифт, и он, бедняга, поднял ее меньше пяти минут назад…

– Ты работаешь на яхте «Королева Мария»? – удивился Тони.

– И живу, и работаю, и отдыхаю, – ответила она не без гордости. – Даже таким людям, как мой шеф, нужны помощники, способные справиться с вычислительными машинами. Только она теперь называется не «Королева Мария», а «Бейкер-стрит, 221-б».

Мисс Хадсон. Ее имя, согласно базе данных о проживающих в Лондоне, мисс Хадсон. Тони выяснил это, когда интересовался судьбой доктора W. Давно, в тот день, когда родилась Урсула. Он, правда, понятия не имел, что это его знакомая.

Она «стукнула» капитану по наручному телеграфу (о котором Тони давно мечтал, но приобрести так и не сподобился – говорили, что нет лучшего средства для слежки и прослушки, нежели портативный телеграф).

Яхта – новая, безопасная модель, накачанная гелием вместо водорода, – включила котел, запыхтела, а потом затарахтела компрессором, сжимавшим дорогущий гелий. Медленно колыхалась, опускаясь вниз, будто плыла по волнам. И еще на середине пути начала выпускать складной хромированный трап.

Красивая была яхта. И на том месте, где у яхт обычно крепятся буквы с названием судна, тусклым медным блеском сверкала слегка оплавленная табличка, снятая с жилого дома: «Бейкер-стрит, 221-б».

Капитан Коул ничего не сказал о появлении постороннего на яхте, но проворчал, подавая мисс Хадсон руку при входе на палубу:

– Мисс Изабелла, я опускаю яхту уже третий раз за сегодняшнее утро. Что вы забыли теперь?

– Я не Изабелла, я Диана. Ди-а-на. Неужели так трудно запомнить?

– За завтраком вы назвались Изабеллой, – безо всякого чувства вины парировал капитан.

– Ну и что? А теперь меня зовут Диана. И я ничего не забыла, а привела консультанта по кодированию картотечных автоматонов. Но вам, капитан, этого не понять.

– Да уж куда мне! – закхекал капитан. – Понятное дело, консультант! Но, видит бог, лучше бы вы привели ухажера, а не консультанта.

– Как вам не стыдно! – с негодованием прошипела мисс Хадсон. – Мало того, что вы бесцеремонно лезете в мою личную жизнь, вы еще и предлагаете совершенные непристойности! Ухаживания унижают женщину, топчут ее человеческое достоинство! Аллен, я надеюсь, ты не думаешь за мной ухаживать?

– Ни в коем случае, – серьезно ответил Тони и подмигнул капитану. – Только консультировать по вопросам кодирования картотечных автоматонов.

Понятно, почему он не вспомнил, как ее зовут.

За препирательствами никто не заметил высокого сухого человека, стоявшего в дверях, что вели к каютам яхты. А человек между тем пристально смотрел на Тони цепким взглядом, от которого не ускользала ни одна мелочь. Ну да, наблюдательность – фамильная черта Холмсов…

– Здравствуйте, мистер Аллен, – сказал он скрипучим, весьма характерным голосом, когда Тони подошел ближе.

– Здравствуйте, сэр… – несколько смешавшись (если не сказать «робея») ответил тот.

– Вы, я полагаю, хотели бы видеть Уотсона?

– Нет-нет, – опередила Тони мисс Хадсон. – Аллен пришел ко мне, помочь в настройке Дороти.

– Милочка, подождите несколько минут, мне бы хотелось поговорить с вашим гостем наедине. Если он, конечно, не возражает.

– Я, конечно, не возражаю… А… доктор предупредил вас о моем приходе?

– Нет, напротив – это я предупредил его о вашем приходе. Но он, как всегда, отнесся к моему предупреждению скептически. Пройдем в гостиную. Если вы не боитесь отравиться, я попрошу мисс Хадсон сварить нам кофе.

Ночами кадавры прячут своих детей за крепкими запорами, ибо знают, что тьма есть зло, и сами творят зло во тьме. Но при свете дня они сонны и расслаблены, уверенные в своей неуязвимости. Уверенные, что добро беззубо и не причинит им вреда в силу своей сущности. О, как они заблуждаются!

Но в этот раз все сложилось иначе.

Саймон Маккензи легко узнал, где прячется порождение Диавола в обличии невинного младенца, но мать дьявольского отродья учуяла опасность своим звериным чутьем, укрылась в логове, заперлась на замки и засовы. И кадавр дозором бродил неподалеку от ее скрывища, охраняя родную ему мертвую кровь, ночью же присоединялись к нему и рыщущие волки в человечьем обличье: на этот раз Люцифер в преподобном разглядел себе врага, врага опасного – и выставил стражу вокруг своей наперсницы.

Однако самка наконец высунулась из норы – притворяясь матерью невинного младенца, нельзя не блюсти, пусть и для отвода глаз, положенного образа действия и жизни: она отправилась на прогулку, и никто – никто! – не догадывался, что в коляске лежит вовсе не дитя человеческое, а чудовище с мертвой кровью. Кадавр, как верный страж, не отстал от исчадия Диавола ни на шаг, притворился лукаво нечаянным прохожим.

Преподобный с Божьей помощью нашел путь, чем привлечь хитрую осторожную самку, – золотой соверен, взятый из церковной кассы, который якобы нужно вернуть одному из крестных ее змееныша. Убрать же с дороги кадавра было отцу Маккензи не под силу. А он чувствовал наступление решительной минуты: самку от посторонних глаз вот-вот укроет сень деревьев, и наступит время действовать.

Что, как не молитва, обращенная к Господу, поможет одинокому воину света в трудный час? И Господь дал преподобному и храбрость, и силу, и мудрость, и твердость духа. Без страха вышел преподобный встречь кадавру, заступив ему путь, без трепета взглянул в мертвые глаза и заговорил уверенно и убежденно:

– Знаете ли вы, что в этом доме поселилось само Зло? Знаете ли вы, что за кровожадный монстр прячется за этими стенами? Не сомневаюсь: знаете.

Мертвое лицо кадавра не дрогнуло, лишь взгляд стал пристальней и жестче. Но теперь отступать Саймону Маккензи было некуда.

– Вы… видели его? – с великим подозрением спросил кадавр.

– Да, я видел его. Только что, – дерзко отвечал преподобный.

– Пойдемте, вы должны показать мне, где он прячется. – Кадавр холодной рукой взял отца Маккензи за локоть, и не было силы высвободиться из железного захвата.

Не иначе, сам Господь вложил в уста преподобного произнесенные им слова… И надоумил на дальнейшее действо. Не было сомнений: мертвец лукавил, притворялся, отводил отцу Маккензи глаза и не мог допустить, чтобы его лукавство разоблачили.

– Я никуда не пойду. – Саймон Маккензи гордо поднял голову и воспротивился мертвой железной руке.

– Он напугал вас, святой отец? – продолжал лукавить кадавр. О, он хотел скрыть от всех и пол ребенка!

– Да. Да, он напугал меня, – слукавил и преподобный. – Ищите без меня это исчадие ада – я видел его только что вон в том подвальном окне. Не прошло и минуты, он не мог далеко уйти.

И кадавр, ставший заложником собственной хитрости, был вынужден бежать в сырой и темный подвал дома, который минуту назад покинул монстр в обличии девочки-младенца.

Гостиная выглядела так, как Тони представлял ее себе, читая «Записки» доктора W. И круглый стол, и камин, и лестницы, ведущие в спальни, с тяжелыми балясинами темного дерева. И кресла с изогнутыми спинками и резными деревянными подлокотниками, в одно из которых Тони и предложили сесть.

– Доктор весьма заинтересовал меня рассказом о том, как он стал крестным отцом, – начал знаменитый сыщик, раскуривая трубку. – Сейчас он изучает метрические книги в Сент-Мэри-ле-Боу, проверяя мою гипотезу, но скоро должен вернуться. Он так взволновался, когда я предположил, что вы непременно нанесете нам визит, что поспешил покинуть яхту. Наверное, надеялся, что кричать капитану Коулу снизу вы не станете и наша с вами встреча не состоится. Доктор всегда был наивен, как дитя, и, думаю, таким мой дорогой друг и останется. Он искренне верит, что может что-то от меня утаить, как, например, правду о вашем с ним знакомстве, которое произошло вовсе не вчера. Не подумайте, что я действую за спиной Уотсона и собираюсь выведывать у вас его секреты, – ни в коем случае! Все его секреты я узнаю́ еще до того, как он входит в гостиную с таинственным видом. Вот и теперь мне было достаточно поставить перед нашей милочкой неразрешимую техническую задачу, чтобы через полчаса вы оказались сидящим в этом кресле.

– И… зачем вам это понадобилось? – осмелился спросить Тони.

– Меня попросил об этом мой брат. Неофициально. Он же познакомил меня с вашей биографией.

Провалить операцию за два дня до завершения? Надо было сто раз подумать, прежде чем сюда идти – удовлетворять праздное любопытство…

– И как?

Великий сыщик снисходительно усмехнулся и пыхнул трубкой.

– Я буду с вами откровенен. Если вы не боитесь откровенности.

– Откровенности я не боюсь. Всегда лучше знать, чем догадываться.

– Для начала, молодой человек, вы никогда не бывали в Бенгалии и уж тем более не родились там, – доверительно начал сэр Ш., причмокнув, как будто его беспокоил больной зуб. – Вы родились и выросли на севере, где климат гораздо более суров, нежели в Лондоне, а недостаток солнца сказывается на строении скелета. Ваше детство прошло в большом перенаселенном городе, и это было детство, полное лишений. Вы жили в тесном помещении вместе с множеством других людей, ели скверную пищу, знали голод и постоянно испытывали недостаток тепла. С некоторого момента ваша жизнь изменилась в худшую сторону, я предполагаю, это произошло в начале войны. Некоторое время вы провели в доме общественного призрения, где, по всей видимости, учились писать и читать. После этого, примерно на одиннадцатом году вашей жизни, дом призрения был по каким-то причинам распущен, а его воспитанники оказались на улице, и вы ступили на стезю малолетнего преступника. Надо ли называть причины, по которым на четвертом году войны в перенаселенном северном городе был распущен дом призрения?

Тони покачал головой.

– Жизнь малолетнего преступника, особенно морозными зимами, не назовешь легкой, она не могла не оставить отпечатка на ваших привычках, повадке, жестах. Я думаю, на улице вы пережили не менее трех зим, однако вскоре фортуна повернулась к вам лицом и в вашей жизни появился Наставник, взявший на себя заботу не только о вашем воспитании, но и об образовании. Мне известны имена четырех педагогов, способных за короткий срок превратить уличного мальчишку в джентльмена, если считать эту формулировку уместной в данном случае, но могу с довольно высокой степенью достоверности назвать имя вашего Наставника – он ваш тезка. Из чего можно сделать вывод, что к этому человеку вы до сих пор питаете самые глубокие и искренние чувства. Кстати, мне довелось встречаться с ним лично, я бывал у вас на родине. Обладая незаурядными врожденными способностями, вы с легкостью освоили университетский курс математики, хотя другие дисциплины давались вам с трудом. Но несмотря на это, вы попали в поле зрения соответствующих структур, в первую очередь нуждавшихся в дешифровке перехваченных радио- и телеграфных сообщений. Видимо, это случилось еще во время вашего обучения, потому что для совершенного овладения языком нужно время, а в Лондоне вы появились не позднее четырех лет назад, так как три года назад в Кембридже была закрыта стипендия для выходцев из колоний. Надо ли говорить, с какой целью вы прибыли в Великобританию?

Тони покачал головой.

– Итак, поправьте меня, если я в чем-то ошибся, – знаменитый сыщик откинулся в кресле и торжествующе затянулся. Сзади кресла, на полу, лежали две перекрещенные тени, одна погуще и почернее, другая слабая и серая. Отчетливо была видна на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над спинкою на полу не было теневой головы сэра Ш., равно как под ножками не было ног знаменитого сыщика.

– Я бывал в Бенгалии, – усмехнулся Тони.

– Разве что проездом, – не выпуская трубки изо рта, проворчал сэр Ш.

– Еще мне случилось побывать в Трансильвании. Тоже проездом, разумеется.

Знаменитый сыщик кинул в его сторону короткий взгляд и, конечно, заметил, что Тони смотрит на тень, которую отбрасывает кресло – и только кресло.

– Не беспокойтесь, я не собираюсь делиться полученными сведениями с контрразведкой, хотя я вам этого и не обещал, – почему-то самодовольно ухмыльнулся сэр Ш., и Тони показалось, что его клыки немного длинней, чем до́лжно. – А я мог бы в подробностях рассказать о том, что является вашей конечной целью в деле Потрошителя, для этого не требуется быть «семи ладоней во лбу», так, кажется, у вас говорят о чрезвычайно умном человеке?

– Примерно.

– Вопрос в том, что́ я отвечу брату. Видите ли, мой брат, в отличие от меня, не является в полной мере свободным человеком, он работает на правительство, он не просто лоялен – он сам основа английской государственности. Но я не мой брат и пока не вижу в ваших действиях угрозы для Великобритании, лишь для нынешнего внешнеполитического курса ее правительства, который я не возьмусь ни одобрять, ни критиковать. Думаю, мой добрый друг Уотсон обрадовался бы сделанным мною выводам, чего никак нельзя сказать о моем брате. Расскажи я Майкрофту о том, кто вы такой, и вашему ближайшему будущему не позавидует даже больной саркомой. Если вы, конечно, останетесь верны своим убеждениям, в чем я почти не сомневаюсь, – этим вы мне и симпатичны, а не только редким математическим умом, который могли бы развить до чрезвычайности. В нынешние времена редко встретишь человека с чистыми помыслами и юношеским максимализмом. Вы можете найти для меня причину более вескую, чем мои симпатии, по которой я не стал бы сообщать брату о нашей встрече и ее результатах?

Ну, доктор Фрейд, и для чего же ты писал свои многословные трактаты, если в результате их изучения нельзя безошибочно ответить на подобный вопрос?

– Я не вижу такой причины. Я действую в интересах своей страны, а не вашей. Моих убеждений вы не разделяете и вряд ли поверите, что моя страна в данном случае стремится остановить новую мировую войну. Нарушение Версальского договора вряд ли вызывает у вас внутренний протест, поскольку нарушает его ваша страна в интересах собственных граждан… Вряд ли сэр Освальд придет к власти, он даже сколько-нибудь существенного числа голосов в парламенте не получит, а значит, опасаться законных репрессий с его стороны вам не приходится. Я имею в виду ваш… хм… альтернативный способ жизнедеятельности… Право, не знаю, кого вы больше хотите обрадовать, друга или брата.

– Что ж… Ваш ответ мне нравится. Мой брат ничего не потеряет, если не узнает о нашей встрече. Я имею в виду, лично ничего не потеряет. Никто не мешал ему встретиться с вами без моего участия и сделать те же выводы, что сделал я. И вам я искренне советую не попадаться ему на глаза даже мельком – он человек долга и не примет во внимание личные симпатии. Будем считать, что в этой игре я встал на сторону чистых помыслов Уотсона против холодного разума Майкрофта.

– Спасибо, сэр, – сдержанно кивнул Тони.

– Кстати, Майкрофт тоже высказывался против политики умиротворения, но лишь до того времени, пока его об этом спрашивали.

Последние слова великий сыщик произнес под стрекот портативного телеграфа, лежавшего на каминной полке.

«проверил метрические книги тчк ваше предположение зпт как всегда зпт блестяще подтвердилось тчк», – отстучал симпатичный аппаратик, и сэр Ш., кивнув, не стал подниматься с кресла, чтобы прочесть телеграфную ленточку – тоже понимал язык Морзе на слух.

– А теперь не могли бы вы ответить на некоторые мои вопросы о вашем посещении церкви Сент-Мэри-ле-Боу? – обратился сыщик к Тони.

– Разумеется. Я привез доктору алгоритм программы, которую мне удалось скопировать с автоматона в крипте.

– И в чем основной смысл этого алгоритма?

– Программа управляет движением резонаторов, как и предполагалось, но без консультации специалистов утверждать, что резонаторы действительно оказывают влияние на человеческий мозг, я не возьмусь.

– Будем опираться на это предположение. Кстати, Уотсон за последние годы сильно развил наблюдательность, но так и не научился делать верные выводы из отмеченных фактов и деталей. Вряд ли он мог бы рассказать вашу биографию в тех же подробностях, что и я, но сделать предположение о вашем вероисповедании ему ничего не стоило. Вы считали, что у ребенка должно быть двое крестных, и не удивились требованию раздеть младенца.

– Я атеист. Я мог вообще ничего не знать о крестинах, – попытался возразить Тони.

– Могли, но с ничтожной вероятностью. Не удивлюсь, если, оказавшись в церкви, вы перекреститесь справа налево, – усмехнулся сэр Ш. – Ведь дом призрения, где вы провели несколько лет, наверняка не был светским заведением. Память тела играет с нами злые шутки. Собственно, именно память вашего тела помогла мне выстроить вашу биографию с такой точностью. Я давно расширил свой дедуктивный метод знаниями в области физиогномики, языка тела, фрейдовского и юнговского психоанализа, но более всего – биохимии запахов, к которым стал чересчур чувствителен с некоторых пор… Я вам скажу, это чрезвычайно интересное занятие – находить научное обоснование интуитивному чутью. Но вернемся к крестинам. Уотсон счел интерес преподобного к телу девочки половой перверсией, я же сразу подумал о пропажах младенцев в окрестностях Сент-Мэри-ле-Боу. И вот пожалуйста – Уотсон прислал подтверждение моей догадки: все пропавшие младенцы были крещены именно в этой церкви и именно Саймоном Маккензи.

Тони вспомнил о ребенке жирной Бетти – Кира говорила о роскошных крестинах мальчика именно в Сент-Мэри.

– Мне довелось найти одного из пропавших младенцев, – сказал он сэру Ш.

– Да? – Глаза сыщика вспыхнули. – Немедленно расскажите мне все подробности! Возможно, я в чем-то ошибся. Я не сомневался, что преподобный страдает тяжелейшим психическим расстройством, не имеющим ничего общего с половой перверсией, и причина тому – те самые резонаторы, управление которыми вы обнаружили в крипте. Дело в том, что звук, особенно на низких частотах, имеет свойство быстро затухать.

– Да, я кое-что об этом слышал… – усмехнулся Тони.

– Разумеется, для вас это очевидно. Но для Уотсона этот факт стал новостью. Так вот, в непосредственной близости от колокольни действие низких частот во много раз сильней, чем требуется для воздействия на людей, находящихся, скажем, в ста ярдах от нее. Я думаю, никакие резонаторы не способны усилить звук на низкой частоте так, чтобы его «услышали» на Кейбл-стрит, к примеру. Иначе те, кто в это время идет по Чипсайду, попросту погибнут. Потому во время шествия на Кейбл-стрит воспользовались «умиротворяющей» частотой, в то время как частота, вызывающая панику, могла бы разогнать демонстрацию в считанные минуты. Думаю, эту частоту усиливают крайне редко. Кроме того, не зная устройства резонаторов, трудно сказать, что испытывает человек, находящийся внутри колокольни, а не снаружи. Но я совершенно уверен, что резонаторы не могут не влиять на его мозг и влияние это многократно превосходит воздействие на случайных прохожих. Стал ли звук лишь провокацией психического расстройства святого отца или его первопричиной – не важно. Но я уверен, что преподобный Саймон Маккензи, а не Потрошитель, ворует младенцев из колясок.

– Не может быть… – шепнул Тони. – Это… Нет, этого просто не может быть…

Он рассказал сэру Ш. о том, как возле Пекла принял преподобного за старуху с косой, и о ритуале, совершенном святым отцом в полночь. Но и после этого не поверил, что в коробке, брошенной в лаву, мог находиться ребенок. Он и в черного кота в коробке не верил.

Однако на великого сыщика его рассказ не произвел столь ужасающего впечатления, – наверное, виной тому было отсутствие тени за креслом… Или, прожив столько лет, сэр Ш. перестал удивляться человеческой жестокости?

– Я так и предполагал, – кивнул великий сыщик. – Именно ритуал и именно Пекло. Раздевая ребенка во время крестин, преподобный ищет на нем так называемые метки дьявола. В наше время верующим трудно соотносить христианские догматы с жизненными реалиями. И мое существование, и существование Уотсона, и даже долгая жизнь моего брата – все это расходится с тем, что пишет библия. Я уже не говорю о моро и марсианских резервациях. Вы знаете, что Папа Римский до сих пор отрицает гелиоцентрическую систему мира? В то время как даже я давно убедился в ее соответствии действительности. Нет, я никогда ее не отрицал, считая не менее логичной, чем геоцентрическая. Все же в долгой жизни есть немало преимуществ: можно позволить себе тратить время на вещи ненужные, но вызывающие праздный интерес. Так вот, христианская церковь независимо от конфессии должна изменить догматам, если хочет сохранить свое существование. Что она, собственно, и делает. Но далеко не каждый верующий готов к этому – религиозные войны случались и из-за ничтожных, казалось бы, отступлений от традиции.

– Нет, но бросить в Пекло невинное дитя… – Тони покачал головой.

– Не сочтите меня бесчувственным циником, но в Лондоне построено немало церквей, в фундамент которых живьем вмурованы младенцы, – это я знаю доподлинно, ибо мне доводилось осматривать их мумии. Думаю, такое случалось не только в Лондоне и вовсе не по причине безумства тех, кто это делал, – но Саймон Маккензи, несомненно, безумец. Теперь расскажите мне о найденном ребенке, возможно, я в чем-то ошибся.

Тони рассказал, как посетил квартал моро-волков, сделав упор на том, что́ волки говорили о пропаже детей.

– Н-да… Человек – самый лютый зверь в Лондоне… – покивал сэр Ш., когда рассказ был окончен.

– Однако Саймон Маккензи до сих пор жив, несмотря на обещанное полнолуние, – заметил Тони.

– И в этом нет ничего удивительного. Сам преподобный ничего не знал о резонаторах, иначе бы поостерегся звонить в колокола из чувства самосохранения. Но Уотсон заметил, что на моро во время стычки на Кейбл-стрит колокольный звон действовал раньше и сильней, чем на остальных. Опасаясь нападения моро-волков, Маккензи защищался от них колокольным звоном. И наверняка приписал это воздействие божьему промыслу, счел чудом, явленным ему как верному слуге Бога.

– И как вы намерены поступить с преподобным?

– Я думаю, дело можно передать в Скотланд-Ярд, нашему с Уотсоном давнему приятелю и сопернику – инспектору Лестрейду. Уотсон, конечно, может выступить против – с годами его человеколюбие существенно возросло, он стал чаще вспоминать о своей врачебной клятве. Не буду вдаваться в психологические тонкости чувства вины моего друга, но факт остается фактом: он сочтет Саймона Маккензи больным, нуждающимся в психиатрическом лечении, а не в справедливом возмездии. Но инспектор лишен сантиментов, ни о лечении, ни о возмездии он не подумает. Его волнует порядок на улицах Лондона, и я, пожалуй, не стану интересоваться, как он оградит жителей Ист-Энда от убийства их детей.

– А… инспектор тоже… еще жив?

– Да, и здравствует.

Тут на каминной полке снова заклокотал портативный телеграф, и на этот раз сообщение переполняли эмоции:

«силы небесные вск холмс зпт этот безумец видел своей миссией поиск и убийство детей мертвецов вск вск вск вск вск»

Великий сыщик кашлянул, будто поперхнувшись.

– Потрясающе… Надо же, какое поразительное совпадение… – сказал он телеграфному аппарату и повернулся к Тони: – В нашем случае русская поговорка звучит весьма двусмысленно: преподобный Саймон Маккензи воистину слышал звон… Замечу, наверняка вашу крестницу он тоже причислил к исчадиям ада, присутствия Уотсона на крестинах для этого вполне достаточно.

– Вы… не шутите? – Тони напрягся. Дело не в том, что преподобный может навредить Кейт или украсть у нее Урсулу, – такое маловероятно. Но если он сунется в коляску, то обнаружит там именно то, что ищет. Звереныша. Монстрик будет вынужден защищаться и поднимет шум, на который немедленно явится ветеран, стоящий под окнами Кейт как раз в ожидании шума.

– Не думаю, что с этим стоит шутить.

– В таком случае, я напрасно уехал с Питфилд-стрит… – пробормотал Тони и поднялся. – Вы великий сыщик. Я был счастлив встретиться и говорить с вами и никогда, до самой смерти, не забуду этой встречи. Но если Кейт и Урсуле грозит опасность, я должен быть рядом с ними, а не здесь.

– Мне кажется, что опасность для миссис Кинг вы видите вовсе не в нападении на нее преподобного Саймона Маккензи…

– Что ж, и в этом вы тоже правы. – Тони пожал плечами.

– А уверены ли вы, что ваше присутствие что-то изменит? Защитить женщину с ребенком от сумасшедшего священника не составит для вас труда, но с тем, от кого вы собрались ее защищать, вам не только не справиться – вы не станете ему хоть сколько-нибудь заметной помехой.

– И тем не менее однажды мне удалось защитить от него… в некотором роде женщину с ребенком.

– Я не задерживаю вас и не уговариваю остаться. Я всего лишь хотел уточнить, отдаете ли вы себе отчет в целесообразности присутствия рядом с миссис Кинг.

– Вполне.

– Что ж… В таком случае – помоги вам Бог…

Большой и злой! Большой и злой, которого страшно! Он хочет плохо маленькой женщине, и ему надо плохо доброй женщине! И нет большого, который боится! Мокро глазам, потому что страшно и добрых нет никого. Если плохо доброй женщине, то добрых опять нет никого!

Мокро глазам? Надо внимательно и напасть, чтобы была добрая женщина. И маленькая женщина. Очень надо напасть, но страшно большого и злого очень сильно.

Очень сильно пахнет вдруг неедой, сильно и плохо. У большого и злого есть нееда, чтобы плохо доброй женщине. Мокро глазам, потому что тогда добрых нет никого.

Сначала надо тихо и не видно, а потом напасть. Но очень, очень страшно, и опять мокро глазам.

Кадавр сделал вид, что взял след – ложный след, – и преподобному едва хватило тех нескольких минут, на которые кадавр отвернулся от самки с чудовищем в коляске.

Святой отец настиг ее на пустынной в этот час тропе меж деревьев, спрятанной от посторонних глаз густой зеленью подлесья. Уверенная, что позади нее верный страж-кадавр, самка не оглянулась, заслышав шаги, и преподобный решил заговорить с нею, лишь если она обернется. Господь не дал Саймону Маккензи большой телесной силы, но наградил сноровкой и смекалкой. Это Он нашептал преподобному о чудодейственных способностях серного эфира, и тому оставалось ловко накрыть лицо самки платком, смоченным усыпляющим средством.

И даже теряя сознание, она дралась за свое отродье подобно волчице, заслонившей волчонка. Недолго, к счастью.

От греха пришлось откатить коляску на десяток шагов вперед, за поворот тропинки. Чтобы мерзкое отродье не закричало, призывая кадавра на помощь, довольно было одного мановения платком, на миг коснувшегося якобы невинного лица. Преподобный одним рывком отбросил с коляски полог и кружевные оборки, и в этот миг – не понял, нет! – увидел, ощутил, прочувствовал самыми темными закоулками сознания глубину своей ошибки… Своих ошибок… Множества своих ошибок.

Угрожающий прищур и звериный оскал… Вблизи разница между живым человеческим ребенком и младенцем-кадавром была безусловна…

На глазах Саймона Маккензи, не имевшего сил ни закричать, ни сойти с места, лопнуло ватное одеяльце, перевязанное ленточкой. Диавол не выдал кадавра ни единой своей меткой, но одного признака – двух передних резцов, способных на куски рвать живую плоть, – было довольно с лихвой…

Прыжок монстрика вперед и вверх оттолкнул и едва не опрокинул коляску с Урсулой. Тони видел оцепеневшее, как у мертвеца, лицо преподобного, когда бежал в его сторону по узкой тропинке парка.

Ловкий, как обезьяна, пацан руками (которых так не хватало пинчерам) впился в горло безумца, рванул руки в стороны накрест, ломая преподобному кадык. Шея – то, что наиболее сильно отличает зрелого мужчину от женщины или ребенка. И будь на месте святого отца Кейт, она была бы обречена – один рывок порвал бы ей трахею, а то и сонную артерию. Как бы хил ни был преподобный, а монстрику не хватило сил убить его одним рывком.

Безумцы бывают иногда нечеловечески сильны и ловки – и очнувшийся от оцепенения святой отец издал кошачий вопль (похожий скорей на боевой клич, нежели на крик боли) и попытался свернуть Зверенышу голову, ухватив его за волосы и подбородок. Неизвестно, удалось бы это преподобному или нет, Тони с разбегу ударил его кулаком в переносицу – хотел сразу насмерть, не рассчитывая силу, но бил немного сбоку, чтобы не задеть монстрика, и лишь завалил преподобного на землю. Впрочем, нос он святому отцу наверняка сломал – тот выпустил голову невинного младенца и захрапел, закрыв лицо руками, – сквозь пальцы тут же просочилась кровь. Кровь хлестала из страшной рваной раны на шее, и монстрик, изловчившись (и наверняка опьянев от запаха живой крови), зубами порвал преподобному глотку – за миг до того, как Тони нагнулся и ухватил его под мышки, уверенный, что сейчас Звереныш начнет и его самого рвать на куски. Тут и пригодились бы миорелаксант и крепкая немецкая веревка, но неожиданно пацан не оказал сопротивления. И даже наоборот: расслабился вдруг, обмяк и прижался к Тони всем телом – дрожащим маленьким и теплым телом, – будто хотел спрятаться у него на груди. По щекам монстрика беззвучно катились слезы, и Тони понял, что пацан дрожит от пережитого страха, волнения. И, должно быть, от холода, потому что одет в одну только бумажную распашонку. Он был перепачкан в крови, и подумалось вдруг, что безумец тоже мог его поранить…

Впрочем, святой отец с Божьей помощью оказался живуч: в трахее булькала кровь, воздух входил в легкие со страшным хлюпающим звуком, но преподобный дышал – не совсем так, как люди делают это обычно… Наверное, он что-то говорил: губы его шевелились, но воздух шел мимо голосовых связок.

Тони отвернулся и прижал монстрика к себе, поглаживая по спине, – ни дать ни взять обычный младенец… Он ведь едва не погиб… Он никогда не нападал на взрослых мужчин, потому что не мог с ними справиться.

– А ты отважный парень, я смотрю… – усмехнулся Тони. – Не закутать ли тебя в одеяло?

Малыш сказал неопределенное «гу» и посмотрел в сторону поворота тропинки. Что с Кейт? Почему не плачет Урсула? И где этот чертов ветеран?

Сначала нужно спрятать малыша в коляске, а потом думать обо всем остальном.

Лопнувшее одеяльце поразило Тони сильней, чем порванная глотка преподобного…

Ветеран опоздал. И после того, как он разогнал любопытных, сбежавшихся на шум, ему пришлось довольствоваться объяснениями Тони. Версия выглядела вполне правдоподобно: Звереныш напал на святого отца, Кейт упала в обморок (а какая женщина не упала бы в обморок, увидев столь кровавую сцену?), но, завидев Тони, монстр немедленно скрылся.

Авиетка скорой помощи прибыла быстро и забрала отца Маккензи в больницу – врач заявил, что преподобный, вполне возможно, останется жив, потому что современная медицина, случается, творит чудеса. Трудно сказать, стоило ли ей сотворить чудо в данном конкретном случае…

Судя по поведению ветерана, ему и в голову не приходило, что Звереныш может лежать в коляске рядом с Урсулой. Малыша он именовал тварью или отродьем и чрезвычайно сочувствовал преподобному, говорил, что кровожадная тварь напала на святого отца из мести.

«Я – Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: для судов в квадратах 12, 16, 21 результат гидролокационных сигналов, присланных соответственно 1-го, 3-го и 7-го ноября этого года: 38, 977, 35, 610, 97, 653…»

Никто, будь он даже «семи ладоней во лбу», не смог бы увидеть за десятками цифр связного текста: «Каструб, терминал два, причал одиннадцать. Вариант „Дельта“ не разрешаю. Кузнечик, чертяка, жми!»

Большой мужчина, который боится, стал добрый совсем. Как добрый мужчина, который пах неедой и разным. Этот пахнет красной едой и разным не пахнет вообще, но он добрый. Он напал на большого и злого. У него нет белой еды, но у него есть красная еда и он тоже делает тепло и мягко сразу. Говорит слова и трогает хорошо и даже смешно. Еще он притворяется злыми и хочет напасть, чтобы страшно, и тогда смешно.

– Сейчас я ему сделаю носорога. – Тони приложил ко лбу выставленные вперед пальцы и заревел по-носорожьи. Малыш, сидевший у него на коленях, взвизгнул от восторга и снова засмеялся. – Ну вот, носорогов он тоже не боится. Что уж говорить о козах…

Кейт пеленала Урсулу и с умилением поглядывала на развлечения Тони.

– А знаешь, мне ни разу не удалось его рассмешить, – сказала она. – Мне он только улыбался.

– Ну ты же не делала ему носорогов. А он мужчина, ему нужен адреналин.

– Мне кажется, адреналина ему хватало с лихвой.

– Не скажи. Это же игра, и он понимает, что это игра.

Тони сыграл с малышом в еще одну известную ему игру – «ехали по кочкам», которая заканчивалась провалом между коленей, и финал снова привел Люка в восторг.

– Может, все-таки на «Графа Цеппелина» я сам его повезу? – спросил Тони у Кейт. – Он меня совсем не боится. И даже наоборот: мне показалось, что он мне вполне доверяет.

– Дело не в нем. Если тебя прихватят с Люком на руках, то убьют и тебя, и Люка. Если Люка повезу я, то все решат, что я везу Урсулу.

– А если, увидев меня с ребенком, они не догадаются, что это Урсула?

– Догадаются. Она гораздо меньше. Но меня они ждут с ребенком на руках и на его размер не обратят внимания.

– Как-то сомнительно… – проворчал Тони. – И что они подумают, когда ты одна выйдешь на улицу? Мне кажется, гораздо меньше риска будет, если ты сядешь в парокэб, а я незаметно передам тебе не одного ребенка, а двух. Ну кто там в темноте разглядит, сколько раз я доставал ребенка из коляски? А если добавить два-три свертка с вещами, они и вовсе собьются со счета.

Кейт уложила Урсулу в кроватку и подошла к окну, открыв щелку в плотных шторах.

– Мы скоро будем дома. Это наша последняя ночь в Лондоне. И наверное, мы никогда больше его не увидим. Тебе не жаль?

– Нет, – соврал Тони.

Если бы не Кира, вранье было бы не таким откровенным. Но Кира – это блажь.

– Неужели?

Кейт, конечно, имела в виду именно Киру, но не стала уточнять – спасибо и на этом.

– Я слишком сильно хочу домой. Гораздо сильней, чем сожалею о разлуке с Лондоном. И… знаешь, мне почему-то не верится, что я доберусь до дома. Не знаю почему. Предчувствие.

Кейт трижды плюнула через левое плечо.

– Все будет хорошо, вот увидишь. Мы с тобой непременно должны туда вернуться…

– Слишком гладко все шло. Так не бывает. Я не верю, что нам удалось обмануть ветеранов. Я не верю, что в МИ5 никто не догадывается о том, что происходит.

– Ты не делал ошибок. Почти. И не так уж гладко все шло… Осталось немного. Осталось несколько часов. Если ты будешь нервничать, то можешь ошибиться в последнюю минуту.

– Я совершенно спокоен. Просто тоска какая-то внутри. Непонятная.

У Кейт не было домашнего телеграфа, и в пять утра Тони пошел ловить такси на улице – она должна была спуститься вниз с коляской, когда увидит из окна подъехавший парокэб. В полночь на пост заступил доктор W., и Тони счел это добрым знаком. Как и туман, особенно густой тем холодным утром.

Выйти из дома так, чтобы не заметил доктор (ветеран!), было непросто, и в другой раз Тони нашел бы соревнование забавным, но тут бросать ветеранам вызовы не хотелось. Доктор – добрейшей души человек, однако злоупотреблять его добротой как-то нечестно, не по правилам.

Тони не умел надолго задерживать дыхание и по команде останавливать сердце – оно грохотало в ушах так, что было слышно, наверное, и в соседнем квартале. По три капли масла в каждую дверную петлю – еще вечером дверь на улицу визгливо скрипела, такое запоминается. Его никто не учил ходить бесшумно, он учился сам и не мог с уверенностью сказать, насколько хорошо у него это выходит.

Невозможно несколько часов смотреть в одну точку – на дверь, например… И доктор W. прогуливался вдоль дома, чаще глядя на подвальные окошки. В щелку его было хорошо видно, хотя туман делал тени гуще, тусклые фонари Питфилд-стрит не разгоняли темноту, а свет кровли не достигал земли.

Тони дождался, когда доктор пройдет мимо двери и двинется дальше к ней спиной, – выскользнул наружу, слился со стенкой. Медленно, шаг за шагом, чтобы не привлечь внимания резким движением, двинулся в противоположную от доктора сторону.

Может, доктор его и заметил, но сделал вид, что ничего не происходит. А может, и не заметил. Оказавшись за углом, Тони еще некоторое время не двигался и не дышал, а потом спокойным шагом задворками направился к повороту на Кингсленд-роуд.

В пять пополуночи такси поймать не просто – слишком рано для раннего утра и слишком поздно для позднего вечера. Да и район не располагал к тому, чтобы его жители разъезжали в парокэбах. Но четверти часа оказалось достаточно. Тони пояснил кэбмену, что они едут к причалу круизного лайнера с детьми и коляской, а потому надо будет подождать, пока Кейт спустится вниз, пока Тони передаст ей детей, погрузит вещи, сложит коляску…

Ошибку сделала Кейт. Тони ее не винил – такое случается, особенно в критические минуты. И не такая уж была страшная ошибка…

Доктор W. никак не отреагировал на появление такси за углом дома – мало ли, дом огромный, людей в нем живет много. А вот появление Кейт заставило его поволноваться – он удивился, что она вышла одна, без Тони. Он собирался ее защищать! Он не сомневался, что Звереныш прячется где-то неподалеку!

Кейт столкнулась с доктором неожиданно, ее глаза еще не привыкли к полумраку, а он спешил встать между ней и подвальными окошками… И от неожиданности она выронила сумку, которую несла в руках, – по асфальту рассыпалась ее косметика, бутылочки со сцеженным заранее молоком и бутылочки со свиной кровью, купленные для Люка в дорогу, – не везти же с собой куски сырой говядины?

Доктор, не разобравшись сперва, что к чему, как воспитанный человек бросился помогать Кейт собирать раскатившиеся под ногами вещицы. И только потом, уже передав бутылочки Кейт, понял, что это значит. Он долго не мог прийти в себя от увиденного. И должен был – наверняка должен! – уничтожить и коляску, где лежала Урсула, а не только Люк, и Кейт, и Тони с кэбменом… Но не смог. Наверное, и Тони, и кэбмена он бы убил без сожаления, но невинное дитя – по-настоящему невинное – не смог.

Однако никаких сомнений не было: доктор немедленно телеграфирует своим о том, что произошло. И номер парокэба тоже сообщит своим непременно.

Тони заплатил тройной счетчик, чтобы кэбмен поторопился, – по пустынным ночным улицам парокэб пронесся быстрей моноциклета и к причалу прибыл за два часа до отправления дирижабля. Посадка начиналась за полтора, но «Граф Цеппелин» уже покачивался у причальной мачты. Времени хватило на все: и выкупить забронированные билеты, и пройти регистрацию без очереди, и сдать багаж. Дети вели себя тихо – будто бы Люк умел объяснить Урсуле на их младенческом языке, когда стоит помалкивать. А может быть, она в самом деле рядом с ним чувствовала себя уверенней.

Тони не врал, когда говорил Кейт, что совершенно спокоен, – он не считал минут до подъема на борт, не оглядывался по сторонам, не дрожал от нетерпения. И лишь когда пневматический лифт взлетел вверх, когда коляска выкатилась на палубу роскошного круизного лайнера, когда стюард показал, в какой стороне их каюта, – тогда Тони понял, насколько сильно у него были натянуты нервы в последние несколько часов. С ним так обычно и случалось: напряжения он не замечал, а от облегчения едва не падал.

– Ну вот, – выдохнула Кейт. – Осталось совсем немного. Думаю, до взлета нам не надо выходить из каюты.

По пути в каюту, на палубе, Тони краем глаза заметил знакомое лицо – маленький чернявый отставной лейтенант с кошачьим именем Бэзил, курировавший моро-пинчеров «Анимал Фарм». Ничего удивительного в появлении агента МИ5 на палубе «Графа Цеппелина» Тони не усмотрел, но почему-то насторожился. Не сразу понял, что вызвало его напряжение, и только через несколько минут догадался: в отличие от прочих агентов МИ5, отставной лейтенант не надел галстука с красными ромбами, и вообще, угадать в нем человека в штатском было невозможно. Стоило приглядеться к нему поближе и держать в поле зрения.

Пассажиров пока было мало, и никто из ветеранов на палубе не появлялся. Они не всесильны: найти в Лондоне такси по номеру не так-то просто, а кэбмен, который доставил их в порт, не собирался возвращаться в парк – только что выехал на работу. Его могли бы разыскать по телеграфу, но Тони предусмотрительно вывел его портативный аппарат из строя. И все-таки, отправив Кейт в каюту, он вышел на палубу и занял наблюдательный пост неподалеку от лифтов. С земли его не было видно вообще, а со стороны лифтов он в глаза не бросался – покуривал потихоньку в сторонке.

Причину поднявшегося на земле шума Тони не разгадал – насторожился, сосредоточился, бросил папиросу за борт. Ни один лифт, как нарочно, не поднимался, затягивая ожидание. Тони прислушивался к шуму и не чувствовал в нем ни паники, ни скандала, ни угроз – мирным был шум и, наверное, праздничным. Кого-то провожали – без помпы, но оживленно и, как ни странно, с радостью.

Наконец зашуршал подъемный механизм дорогущего лифта – выкрики снизу ненадолго стали громче, а потом смолкли, обратившись в рокот множества голосов. Автоматические двери, лязгнув, раскрылись, и из лифта в сопровождении трех полисменов вышел высокий красивый мужчина с подзажившим желтоватым синяком под глазом и тремя букетами цветов в руках. Тони видел его дагеры в газетах – русский артист, арестованный за шпионаж. Значит, Берналу удалось добиться его освобождения… Видимо, русского высылали из Лондона, и трое полисменов должны были удостовериться, что он не покинет дирижабль до отлета. Хорошая компания – будет с кем поговорить по пути до Копенгагена.

Нет, ветераны не всесильны. Уверенность крепла с каждой минутой, оставляя позади и напряжение, и дурные предчувствия.

Светало. До окончания посадки оставалось четверть часа, до отлета – чуть больше сорока минут. И в голове крутилась мысль, что Тони мог пропустить, не заметить ветерана – особенно модель более совершенную, нежели доктор W., вроде Дэвида Лейбера, когда в распахнувшихся дверях лифта возник агент Маклин: в черном армейском плаще, подшлемнике и поднятых на лоб гогглах.

Вряд ли ветеран появился здесь ради формальной проверки – он наверняка просмотрел список пассажиров и нашел там Ричарда Баттлера с женой и грудным ребенком.

Кейт права: он не станет стрелять разрывными пулями из твердого кислорода (на дирижабле опасен любой выстрел) и уж тем более не будет использовать паяльную лампу. Зачем? С малышом едва не расправился отец Маккензи, мужчина не самого крепкого телосложения и не самой выдающейся в Лондоне силы. Тони задержит ветерана не более чем на три секунды, если все выйдет так же удачно, как в прошлый раз. Потребовать защиты у капитана, приверженца идей сэра Освальда, верного человека миссис Симпсон? Но агент Маклин не доктор W., с него станется уничтожить и всю команду, и пассажиров заодно – лишь бы сорвать переговоры Великой Британии с великой Германией…

Он не стал дожидаться отлета – сразу направился в сторону каюты Ричарда Баттлера. И довольно скорым (хотя и не торопливым вовсе) шагом.

Времени на раздумья не оставалось. Тони протолкнулся вслед за Маклином – тяжелые черные сапоги ветерана стучали по металлу палубы неумолимо, как обратный отсчет. Он готов на все, лишь бы сорвать переговоры… Лишь бы сорвать переговоры…

Время замерло, остановило большое, как глоток, мгновенье.

Сэр Ш. заметил верно – участи Тони не позавидует и больной саркомой. И, конечно, на вариант «Омега» следовало получить «добро» из Центра, но до конца обратного отсчета оставалось всего несколько широких шагов ветерана.

– Агент Маклин, погодите, – окликнул его Тони. – Остановитесь на одну минуту.

Ветеран замедлил движение и замер, будто что-то заклинило в его механизме. Медленно, очень медленно обернулся – и Тони понял, что он «переключается». Создатели Бинго гордились мгновенным переходом от возбуждения к торможению, менее совершенной модели на это требовалось время. Однако, переключившись, Маклин в три быстрых шага приблизился к Тони вплотную, и в живот тому уперся ствол револьвера. Ощущение было неприятным.

– Погодите стрелять, я никуда не денусь, – поспешил сказать Тони. – Я должен вам кое-что сообщить. Это важно для вас.

– Аллен, вы не можете сообщить мне ничего интересного. Я знаю о вас больше, чем Секьюрити Сервис.

– Не сомневаюсь. И все-таки. – Пришлось сглотнуть, во рту вдруг пересохло и язык ворочался плохо, нехотя. – Я резидент русской разведки, мое имя Сергей Кузнецов, оперативный псевдоним «Кузнечик». Я выполняю задание Центра сорвать переговоры кайзеровского рейха с Великобританией. Миссис Кинг работает под моим началом и везет Звереныша не в рейх, а в Москву.

В глазах агента защелкали мысли – он быстро сложил логическую цепочку, но револьвер не опустил.

– Я вам не верю, Аллен.

– Я готов сделать аналогичное заявление в открытую, но лишь после того, как миссис Кинг благополучно доберется до Копенгагена, пересядет на дирижабль, вылетающий в Москву, и тот пересечет границу Советской России. Более того, я предоставлю доказательства получения мною Звереныша при содействии МИ5. После этого кайзер перестанет верить англичанам, переговоры зайдут в тупик.

Губы агента Маклина исказило подобие усмешки.

– Вот как… Готовы пожертвовать собой ради срыва переговоров?

– У меня нет другого выхода. Я не сомневаюсь, что в Германию все равно будет передан образец вашего новейшего супероружия, так что Советская Россия не получит преимуществ ни перед рейхом, ни тем более перед Великобританией, а потому передача Звереныша Москве не станет поводом к развязыванию войны. Более того – это может стать фактором сдерживания войны.

Ветеран думал не более секунды.

– Я должен получить санкцию Первого лорда Адмиралтейства, – наконец сказал он и опустил револьвер.

– Стучите. Я подожду.

Ответ из Адмиралтейства пришел через долгих двадцать минут – к тому времени закончилась посадка. А одновременно с ответом на борт поднялся доктор W., чего Тони никак не ожидал.

– Аллен, – агент Маклин смерил его долгим и пристальным взглядом, – если вы откажетесь сделать обещанное заявление, или миссис Кинг попытается из Копенгагена лететь в любую точку на карте мира, кроме Москвы, или «Граф Цеппелин» изменит курс – отродье будет уничтожено, очень вероятно вместе с миссис Кинг и ее дочерью. Я буду сопровождать ее до конечного пункта путешествия. А вас будет сопровождать Уотсон, пока вы не сделаете обещанного признания и не окажетесь в руках контрразведки. Эти условия вас устраивают?

– Мне выбирать не приходится. Но дирижабль, на который пересядет миссис Кинг в Копенгагене, идет в Москву под советским флагом и является территорией Советской России. Я не хочу, чтобы, получив мое заявление, вы его уничтожили. А потому настаиваю: вы проводите миссис Кинг до борта советского дирижабля, а заявление я сделаю после того, как дирижабль пересечет границу СССР. Чтобы его не сбили над Прибалтикой.

Агент снова начал отстукивать шифрованное сообщение в Адмиралтейство, но на сей раз ответ не задержался и был в целом положительным.

– Аллен, ваши условия принимаются, но вы проведете это время в Адмиралтействе под охраной нашего подразделения.

– Мне все равно, где провести это время, – кивнул Тони и добавил: – Учтите: капитан «Графа Цеппелина» – доверенный человек миссис Симпсон, он может вам помешать.

Доктор смотрел на Тони пристально и молчал. И особенно выразительно он молчал, застегивая браслет на запястье Тони – а потом и на скобе своей механистической руки. Но взгляд его вовсе не был осуждающим.

– Постарайтесь не напугать миссис Кинг своим появлением, – усмехнулся Тони на прощание. – Упоминание варианта «Омега» ей все разъяснит. Да, и не вздумайте обидеть малыша! Он славный…

– Уотсон, а вы не вздумайте упустить Аллена! Кто его знает – может, он просто спасает свою шкуру.

Отставной лейтенант по имени Бэзил даже не глянул в сторону ветеранов, но лицо его вдруг показалось злобным, насмешливым, умным, пожалуй даже высокомерным, и не человеческим, а скорее звериным. А еще вернее – принадлежащим существу с другой планеты.

Появление ветерана на борту круизного лайнера «Граф Цеппелин» означало провал операции «Резон» – теперь Уинстон не выпустит Звереныша из своих лап. Лучшие работники Секьюрити Сервис расставили множество ловушек для его людей: поломка моноциклета того ветерана, что дежурил на Питфилд-стрит, закрытие телеграфа в таксопарке, запрет на просмотр списка пассажиров «Графа Цеппелина» и исключение из этого списка ребенка Ричарда Баттлера… А главное – кордон у выхода к лифтам, поднимавшим пассажиров на борт дирижабля. Надежду на кордон полковник питал напрасно – ветеран действовал с удивительной наглостью (за которую Первому лорду Адмиралтейства еще предстоит ответить!), на этот раз не скрывая своей истинной сущности, и так напугал полисменов и агентов Секьюрити Сервис, что те без зазрения совести признались в собственной трусости. Впрочем, их отвага вряд ли могла бы что-то изменить.

Полковник сразу понял, что проиграл. И не собирался оправдываться – умение признать свое поражение он считал признаком ума, силы и благородства. А предаваться самобичеванию у него пока что не было времени.

Да, все было готово к варианту «Резон-2», но он не выглядел таким чистым, как первый… Грубая работа агента Картера отчасти оправдывалась поспешностью, но полковник считал, что и запасные варианты надо готовить со всей возможной тщательностью. И работа Картера увенчается успехом – именно благодаря своей топорности, прямолинейности и беззастенчивости.

Если Аллен остался в Лондоне, значит он все же работал на Уинстона. Это наиболее вероятно. А теперь просто подставил немку с ребенком? И то, что Аллена повезли на Уайтхолл, полностью эту версию подтверждало. Но зачем тогда наручники? Почему ветеран, поднявшийся на борт, не уничтожил Звереныша сразу?

Связь с круизным лайнером оборвалась через несколько минут после отлета. Полковник не сомневался в том, что это дело рук ветерана. На секунду мелькнула мысль, что дирижабль уничтожен – вместе со Зверенышем… И в глубине души затеплилась надежда: может быть, Аллену сохранили жизнь для допроса?

Но, обратившись к диспетчерам воздушного порта, полковник быстро получил ответ: «Граф Цеппелин» следует положенным курсом, нет причин говорить о возможности крушения, хотя связь с дирижаблем установить не удалось. Диспетчеры подозревали поломку радиотелеграфа и не углядели в ней никакой опасности. Но ведь агенты МИ5, наблюдавшие за Алленом и Кинг на борту круизного лайнера, тоже не выходили на связь и не отвечали на запросы – а значит, телеграфное сообщение было каким-то образом блокировано.

Конечно, полковник немедленно доложил о случившемся директору Бейнсу. Конечно, за дирижаблем установили наблюдение более пристальное, чем из диспетчерской порта, но время шло, а он двигался прежним курсом.

Снова мелькнула робкая надежда: Аллен придумал что-то такое, что заставило ветеранов отказаться от вмешательства в операцию «Резон». Но что? И как военное министерство может ему помочь в завершении операции?

Полковник не сомневался, что Адмиралтейство только посмеется в ответ на требование МИ5 выдать Аллена, но ошибся, – с Уайтхолла ответили, что Секьюрити Сервис может забирать шпиона прямо сейчас, но ветераны будут его сопровождать во избежание побега.

И тогда полковник предположил, что сбываются самые худшие его подозрения: Аллен работал не на ветеранов, а на Второе бюро. И если Франция заполучит Звереныша, то непременно поднимет колоссальный скандал, который дорого обойдется Великобритании. Полковник не мог говорить об этом наверняка, просто не находил другого логичного объяснения происходящему.

Но ветераны – они же патриоты! Если они и выступали против решений правительства, то все равно всегда действовали в интересах Англии! Не могли же они с чистым сердцем отдать Звереныша лягушатникам? Или нынче они руководствуются лишь интересами человечества и идеями гуманизма, а на родину им наплевать? Или Звереныш все-таки будет уничтожен, и это вопрос времени?

Директор Бейнс всегда смеялся над подозрениями полковника. Попробовал посмеяться и теперь – но уже не так уверенно.

И если раньше, когда ситуацию можно было контролировать, полковник искал подтверждения своим худшим подозрениям, то теперь оставлял себе микроскопическую надежду на победу: вдруг Аллен догадался правильно соврать ветеранам? Он разгильдяй и неряха, но ведь далеко не дурак…

Доктор заговорил только в лифте:

– Вы сегодня дважды чрезвычайно меня удивили. Я не могу не восхититься вашим решением. Конечно, шпионаж в пользу Советской России ничем не лучше шпионажа в пользу нацистской Германии, но получается, что мы делали общее дело. Я истинный патриот Великобритании, но я, несомненно, антифашист, как и большинство моих товарищей. И потому мне бы вовсе не хотелось видеть вас ни на скамье подсудимых, ни в тюрьме. А получается, что я пусть и косвенно, но виновен в вашем плачевном положении.

– Доктор, и вы, и я выполняли свой долг. Я конкретно и сознательно занимался шпионажем в пользу своей страны против вашей. Так что не вините себя в том, в чем не виноваты.

– Если бы вам удалось улететь с миссис Кинг, вы бы сорвали переговоры Англии и Германии, но находясь вне пределов досягаемости как английских, так и немецких спецслужб.

– Ну, в общем-то, я бы предпочел сейчас лететь на «Графе Цеппелине» вместо Маклина, что говорить. Может быть, мне стоило довериться вам и вашему подразделению. Но я не был уверен, что вы станете играть на моей стороне. И из Центра мне это запретили. Кстати, ваш друг разоблачил меня в первые же минуты разговора.

– И ничего мне не сказал?! – Доктор обиделся искренне, как мальчишка.

– Но он ничего не сказал и своему брату…

– Наверное, мои слова прозвучат несколько неэтично… Но я очень рад, что вы не имеете никакого отношения к нацистам. Я уверен, что и среди патриотов Германии есть честные, порядочные люди, но… эта установка о превосходстве одной нации над другими… Даже к коммунистическим идеям я мог бы отнестись с пониманием, но идеи нацизма мне не просто чужды – я считаю своим долгом бороться с носителями нацистских идей…

– А знаете, я тоже рад, что вы об этом узнали.

Лифт открыл двери, и доктор с сожалением посмотрел на наручники.

– Доктор, пусть вас это не смущает. Я не хочу, чтобы вы даже в самой глубине души опасались предательства вашего доверия с моей стороны. Сыграем в игру до конца и по правилам. Согласитесь, если вы снимете браслет, а я сбегу – это будет намного обидней, чем если вы не снимете браслет, а я сбегу.

Доктор рассмеялся – это здорово у него получалось.

Почти у самого лифта их ожидал служебный паромобиль, и они продолжили разговор на заднем сиденье.

– Скажите, я верно угадал: вы изловили и обездвижили монстра, когда он напал на преподобного? – спросил доктор.

– Увы, доктор, – улыбнулся Тони. – Жаль вас разочаровывать. Но я его не ловил, не вязал и уколов ему не делал. Его подобрала Кейт, и случилось это до того, как мы с вами стали крестными. Малыш бросился на преподобного, защищая Урсулу.

– Вы хотите сказать, что монстр не был связан? Обездвижен? Он лежал в одной коляске с младенцем и вы не опасались за жизнь нашей с вами крестницы?

– Я сначала опасался. Но потом перестал. И… он славный малыш. Я не утверждаю, что он управляем, – это неверная формулировка, нечестная. Он способен отвечать на любовь, он ценит доброе к себе отношение. Он не предает доверия. И этим отличается от зверя или машины.

– То, что вы говорите… Пресвятая Богородица! – Доктор прикрыл глаза ладонью, сжал виски. – Это… Нет, я не могу вам не верить, но тогда получается… Понимаете, тогда получается, что Джон Паяльная Лампа убивал людей, а не монстров. Мы не сомневались, что монстры неуправляемы, что им чужды человеческие чувства, что удержать от убийства их можно только силой. А ведь я подозревал… Но тогда я счел это животным поведением. Понимаете, у меня была возможность его убить. Но он предложил мне дохлую крысу, поделился со мной пищей. А я рассудил, что это попытка слабой особи подкупить более сильную.

– Почему нет? В человеке много животного, но я не вижу в этом ничего дурного.

Пять из десяти часов, которые требовались «Графу Цеппелину», чтобы добраться до Копенгагена, Тони благополучно проспал – спасибо доктору W. И проспал бы больше, если бы МИ5 не прислал за ним паромобиль. Лучшего адвоката, чем доктор, найти было трудно – он последовал в Темз-хаус, не отстегнув наручник от скобы на своей механистической руке.

Темз-хаус – не гестапо и не Лубянка, подвалов там нет, но Тони подозревал, что отказ говорить вызовет у агентов Секьюрити Сервис непреодолимое желание получить ответы на свои вопросы любой ценой. Такой поборник законности, как доктор W., немного умерит их патриотический пыл и служебное рвение.

Так и случилось. Со стороны доктор выглядел весьма внушительно: широкий черный плащ, грубые сапоги, подшлемник и тяжелая поступь по коридорам Темз-хаус могли напугать кого угодно. Как тут не вспомнить о Хиросиме?

В небольшом кабинете с серыми стенами и решетками на окнах Тони встретили полковник Рейс, два его помощника и большое зеркало, за которым наверняка скрывались еще несколько агентов.

– Здравствуйте, мистер Аллен, – по-дружески кивнул полковник. – Садитесь.

Тони внимательно оглядел привинченный к полу стул в полутора ярдах от стола, за которым сидели агенты МИ5.

– А доктор что же, стоять будет? – спросил Тони.

– Доктору придется выйти на некоторое время, потому что речь идет о государственной тайне. Наручник можно пристегнуть к стулу, это исключит возможность вашего побега.

– А на каком, позвольте узнать, основании вы собираетесь пристегивать меня к стулу?

– А на каком основании вы пристегнуты наручником к руке доктора Уотсона?

– Знаете, полковник, я счел благоразумным не сопротивляться доктору, когда он мне это предложил. Думаю, и вы на моем месте не стали бы возражать ветерану.

– Вы, Аллен, если не ошибаюсь, сотрудник военного министерства?

– Внештатный, – уточнил Тони.

– И тем не менее вы имеете допуск к информации, составляющей государственную тайну. А чтобы вы понимали всю серьезность своего положения, скажу в присутствии доктора Уотсона: у нас есть основания подозревать вас в шпионаже.

– Никогда не слышал, что подозрения дают право на применение наручников, – фыркнул Тони. – Тем более что на окнах решетки, а я не мертвый ветеран, чтобы быстренько выломать их голыми руками.

Микрофон фонографа, полученного в Адмиралтействе, был спрятан в узле шейного платка Тони, а записывающее устройство вмонтировано в механистическую руку доктора – если полковник начнет задавать вопросы неправильно, у Адмиралтейства появятся доказательства того, что Звереныша Тони получил не без содействия МИ5. Впрочем, ветераны уже изъяли автоматон из квартиры Тони, где он собрал и другие доказательства.

– Учтите, полковник, что я могу сломать любую дверь в этом здании – если сочту необходимым, – намекнул доктор. – А потому искренне советую во время допроса Аллена придерживаться закона.

– Разумеется, доктор Уотсон, – холодно ответил ему Рейс и добавил с откровенной издевкой: – Адмиралтейство не будет возражать, если я оставлю Аллена без наручников?

– Не будет, – в тон ему ответил доктор и снял наручник с запястья Тони.

– Мистер Аллен, потрудитесь объяснить, что вы делали на круизном лайнере «Граф Цеппелин», – немедленно начал полковник, когда доктор вышел за дверь.

– Следовало бы поломаться, полковник, и сказать, что я не обязан давать вам отчет в своих действиях. Это вы должны доказывать мою вину, если имеете подозрения, а не я – оправдываться перед вами. Но я отвечу, потому что скрывать мне нечего: я провожал вдову своего друга, миссис Кинг, на континент.

– А почему, в таком случае, вы купили два билета до Копенгагена?

– Чтобы в каюте она была одна. Это дешевле, чем одноместная каюта в первом классе.

– Но почему билеты были забронированы на имя Ричарда Баттлера?

– Не все ли равно, на чье имя я бронировал билеты? В этом нет ничего незаконного.

– А знаете ли вы, что ваш покойный друг и его вдова – резиденты немецкой разведки в Лондоне?

– Разумеется, нет. – Тони искренне улыбнулся. А на какой еще ответ рассчитывал полковник Рейс?

– А что вы скажете вот на это?.. – полковник пощелкал тумблерами, вмонтированными в стол, и включил сделанную запись – из раструба фонографа в торце стола зазвучал голос агента Маклина – как раз на том самом месте, где он рассказывал Тони об использовании бензиновой зажигалки в качестве простейшего криптоанализатора.

Нет, не может быть, чтобы кто-то из ветеранов работал на Секьюрити Сервис… Но как тогда полковнику удалось заполучить эту запись? Впрочем, теперь это совершенно все равно.

Полковник дождался длинной нецензурной фразы на немецком языке, донесшейся из фонографа, и остановил запись.

– Ну? Что вы можете об этом сказать? – Он посмотрел на Тони с некоторым даже торжеством.

– Неужели у меня такой противный голос? – Тони покачал головой.

– Не паясничайте. Как вы объясните свое столь совершенное знание немецкого языка?

– Да я просто пошутил, полковник. Агенту Маклину так хотелось доказать, что я немецкий шпион, что я решил ему подыграть. А выругаться без акцента я могу на пяти языках – у меня с детства была развита способность к звукоподражанию, я развлекал ею своих однокашников.

– Мне показалось, что в ту минуту вам было не до шуток, Аллен. Или я ошибся? – Полковник сузил глаза.

Пусть пока думает, что Тони работал на Адмиралтейство. А лучше всего – пусть пока теряется в догадках. Вряд ли МИ5 пойдет на такую паскудную штуку, как уничтожение «Графа Цеппелина», и тем не менее…

Телеграмма от агентов, сопровождавших миссис Кинг на континент, не была громом среди ясного неба – скорей, молнией, от которой не спасет и громоотвод. Миссис Кинг под охраной агента Джона Маклина через четверть часа после приземления «Графа Цеппелина» взошла на борт русского судна и оказалась вне юрисдикции как датских властей, так и агентов английской контрразведки. Судно немедленно отчалило из датского порта, агент Маклин остался в Копенгагене.

Значит, все-таки Коминтерн… И Уинстон не мог не знать, в чьи руки отдает Звереныша. А ведь красных он ненавидит не менее сильно, нежели коричневых…

Когда полковник зачитал директору Бейнсу сообщение из Копенгагена, лицо того несколько секунд оставалось неподвижным, но он быстро оценил ситуацию и взял себя в руки.

– Ну что ж… – Бейнс помедлил. – Используем вариант «Заброшенный хутор» – русский дирижабль должен быть уничтожен. Вряд ли Адмиралтейство согласится принять в этом участие, но наши наземные базы в Прибалтике сделают это без труда… Модель дирижабля вам известна?

– Это не дирижабль, сэр. Это samoliote, русская летающая этажерка. Думаю, сбить его не составит труда для наших систем ПВО.

– Говорят, у этих русских samoliote скорость выше, чем у дирижаблей, – заметил Бейнс.

– Не намного. Думаю, не более сотни узлов. До границы Советской России он полетит около пяти-шести часов, мы успеем получить необходимые санкции на «Заброшенный хутор»…

– И все же я бы уточнил детали. Не спросить ли нам об этом мистера Си? Должна же разведка знать основные характеристики вражеских воздушных судов. Модель этого samoliote вы знаете?

– DB-4S. Впрочем, мне эта аббревиатура ни о чем не говорит.

– Я сам поговорю с мистером Си, – кивнул Бейнс, сделав пометку в блокноте. – А вам, я думаю, следует вернутся к допросу Аллена – в несколько ином свете…

– Аллен, неужели вы агент Коминтерна? А я-то считал вас достойным противником…

– Достойные противники не могут быть агентами Коминтерна? – Аллен притворно поднял брови.

Теперь он был арестован, и первое, что предпринял полковник, – отобрал у него папиросы. Ничего противозаконного.

– Достойным противником не может быть завербованный агент, продающий секреты своей страны ее врагам, – процедил полковник как только мог едко – в эту минуту он не испытывал ничего, кроме гадливости. Если бы Аллен работал на Адмиралтейство, он выглядел бы не столь отвратительно. – На вашем месте я бы начал давать показания, это может спасти вам жизнь. Пока я не припер вас к стенке фактами.

– Я подожду, пока вы припрете меня к стенке. – Аллен невозмутимо пожал плечами.

Нет, он не дурак, он должен понимать, что, в отличие от шпионажа в мирное время, измена во всех странах мира карается высшей мерой. И полковник внутренне соглашался с этим законом, считал его справедливым, хотя и был противником смертной казни как таковой. Или Аллен не боится смерти, что маловероятно, или полковник ошибается…

От допроса Аллена теперь мало что зависело, наверное потому полковник и был так раздражен. Разумеется, Аллен даст показания – рано или поздно. Завербованные агенты обычно не долго хранят верность своим хозяевам – даже если их вынудили работать шантажом, это бывал, как правило, мелкий шантаж и разоблачение маленьких пикантных тайн не угрожало жизни.

– Аллен, вас повесят как предателя. – Полковник брезгливо сморщился. – Но если вы согласитесь на сотрудничество и сделаете для своей страны хоть что-нибудь полезное, суд может проявить милосердие…

Аллен снова пожал плечами, оставаясь совершенно спокойным. Его флегматичность тоже раздражала полковника, но он умел держать себя в руках.

– Кстати, у ваших хозяев ничего не получилось: английская контрразведка готова к любому повороту событий. Присланный Москвой samoliote будет сбит над Прибалтикой, и Звереныш в руки русских не попадет.

Как ни странно, это напугало Аллена, и полковник подумал, что, возможно, Аллен работал на Коминтерн не по принуждению, а из идейных соображений. Это объясняло его короткое знакомство с коммунистом Берналом и дружбу с докерами. Впрочем, отношение полковника к Аллену не изменилось: предательство остается предательством независимо от мотивов.

А время шло, русский samoliote находился в пути не менее часа… Полковник ждал сообщения о его уничтожении, нетерпеливо посматривая на наручный телеграф. Аллен смотрел туда же – и явно нервничал. Нет. Нервничал – неверное слово. Был в отчаянье? Скорей, метался между отчаяньем и надеждой, хотя и скрывал это довольно убедительно. Неужели политические убеждения могут так много значить в жизни человека? Или азарт игры настолько захватил Аллена, что проигрыш для него страшней смерти?

Ни увещевания, ни угрозы на него так и не подействовали. А вскоре на руке у полковника наконец-то застрекотал телеграф – Бейнс неосторожно стучал открытым текстом. Но полковник и не подумал выйти, надеясь сразить Аллена сообщением с «заброшенного хутора».

Разведка предоставила исчерпывающие характеристики русского samoliote, и Рейс с каждым телеграфным словом становился все мрачней и мрачней, все сильней сожалея о том, что не вышел из кабинета. DB-4S – модифицированная серийная модель дальнего бомбардировщика, который русские часто (как в данном случае) используют в гражданской авиации. Не этажерка вовсе, как считал полковник, – стальная птица. До трехсот узлов на высоте в пять тысяч ярдов… И дело не в том, что через час с небольшим русский samoliote пересечет границу Советской России, – системы ПВО никогда не собьют воздушное судно, летящее на такой огромной высоте.

Боже правый! Дальний бомбардировщик русских может за четыре часа долететь от Пскова до Лондона! Впервые полковник подумал о том, что Уинстон, должно быть, прав и Советскую Россию лучше иметь в союзниках…

Аллен с легкостью ловил телеграфное сообщение на слух, и по мере того, как мрачнел полковник, плечи Аллена разворачивались и на лице расползалась торжествующая улыбка. Он и хотел ее удержать, прикусывал угол рта, но если скрыть страх и неуверенность ему удавалось вполне, то торжества, непонятной полковнику гордости, радости он скрыть не сумел… К гордости его примешивалась горечь, даже боль – он часто смаргивал и ломал брови.

– Что с вами, Аллен? – съязвил полковник. – Успехи Советской России вам дороже военных секретов Великобритании?

Аллен перестал ломать брови и улыбнулся во весь рот откровенно и беззастенчиво. И тогда полковник вспомнил, что́ напоминает его улыбка и гордый разворот плеч, – финал русского мюзикла, спокойную уверенность в себе… И Аллен в этот миг катил на полковника волну уверенной и гордой силы, которую и хотелось бы назвать фанатизмом, но вблизи она мало напоминала фанатизм. Потому что фанатизм предполагает оголтелую злость, раздражение, брызги слюной, но никак не спокойствие и уверенность.

После этого Аллен молчал до тех пор, пока samoliote не пересек границу Советской России, после чего коротко и сухо сделал заявление, которое полковника уже не удивило.

Тони чертовски устал… Даже сидеть на крепком деревянном стуле. А главное – чертовски хотел курить. Надо было делать выводы раньше, после шутки доктора Сальватора!

Теперь у МИ5 имелись все основания надеть на него браслеты, и полковник своим правом воспользовался. Микрофон, спрятанный в узел галстука, обнаружили при обыске. У доктора не было причин задерживаться в Темз-хаус, и он не без сожаления оставил Тони наедине с Секьюрити Сервис.

Полковник тоже устал (к тому же проигрывать всегда трудней, чем побеждать), но ничем усталости не выдал. Давно отослал своих помощников – время шло к полуночи.

– Аллен, я сейчас выключу фонограф. Вот, можете убедиться – это не игра, я в самом деле говорю искренне. – Полковник щелкнул каким-то тумблером, что вовсе не означало, что он выключил фонограф.

– Я вполне доверяю вам, полковник.

– Вы не можете не понимать, что по закону вам грозит огромный тюремный срок. Адмиралтейство доведет ваше признание до нужных ушей, в этом нет сомнений. И факт передачи Звереныша в Москву наверняка уже известен кайзеру. Москва, возможно, во всеуслышание заявит о нарушении Великобританией Версальских договоренностей, а возможно, подождет с этим заявлением, придержит козырь в рукаве. И вы для нас – опасный свидетель, который может дать показания участникам Версаля.

Допрыгался, Кузнечик…

– Бросьте, полковник. И без моих показаний доказательств вполне достаточно. А если вы отопретесь от переданной мне инструкции и от факта существования Звереныша, то обвинить меня во лжи вам вовсе ничего не стоит.

– Одного того, что вы видели на территории «Анимал Фарм», достаточно, чтобы не оставить вас в живых. Вы понимаете это?

– Я давно передал информацию об увиденном на территории «Анимал Фарм» в Центр.

– Фальсифицировать документ легко, допрос живого свидетеля – совсем другое дело. Не обольщайтесь и не пытайтесь убедить меня в том, что убивать вас вовсе необязательно – вас убьют только для перестраховки.

– Вы, я полагаю, хотите предложить мне альтернативный вариант? – усмехнулся Тони.

– Да. Как бы банально это ни звучало: если вы согласны на сотрудничество с нами, я готов гарантировать вам жизнь, а впоследствии – и свободу.

– А деньги? Может, вы еще и денег мне заплатите?

– Не паясничайте. Вас осудят в ближайшие недели, а потом у нас будет довольно времени на то, чтобы склонить вас к сотрудничеству, и не уговорами вовсе. А в случае согласия для своих товарищей с Лубянки вы станете погибшим героем, никто не узнает вашего нового имени, у вас будет интересная и хорошо оплачиваемая работа – нам нужны и кодеры, и криптоаналитики, и математики.

– Не вижу в этом никакого резона. Вы только что сказали, что я опасный свидетель. И если я дам согласие на сотрудничество, я опасным свидетелем быть не перестану. Вы получите от меня необходимые показания о моей агентуре и моем руководителе в Лондоне, а после этого с чистой совестью убьете.

– Не скажите. Да, нам необходимы сведения и о вашей агентуре, и о ваших руководителях, и о способах передачи информации в Москву, и известные вам шифры, но убивать вас после этого будет глупо – гораздо больше пользы вы принесете своей работой на нас. Говорят, таких кодеров, как вы, в Великобритании не более десятка.

– Полковник, я очень хочу спать. Так же, как и вы. Поэтому я просто скажу «нет» и закончим на этом, а?

– Подумайте, Аллен. Мое предложение взаимовыгодно, и я не вижу причин от него отказываться.

– В самом деле не видите? Или прикидываетесь? Вы даже не допускаете, что я действую в интересах своей страны?

– Все хорошо в меру, Аллен… Нормальный человек учитывает и собственные интересы, не только интересы своей страны, для которой вы и так сделали немало. Превратить жизнь осужденного в ад очень легко, заключенные в тюрьме изнывают от скуки, среди них найдется немало желающих насладиться чужим страданием. К тому же мы, англичане, патриоты и не любим шпионов – и заключенные, и администрация тюрьмы будут считать порученное им дело праведной местью. Через месяц-другой вы превратитесь в полное ничтожество и будете рады смерти, как избавлению. Вы этого добиваетесь?

– Бросьте, я же не юная красотка, чтобы кто-то наслаждался моим страданием. А месть – это глупо, полковник, вам ли не знать.

– Подумайте, Аллен. У вас есть время подумать. А у нас – подождать.

– Нет, полковник. И пока я жив, не будет вам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь.

Неожиданно вспомнилось инопланетное лицо отставного лейтенанта с кошачьим именем. И Тони едва не расхохотался, когда сообразил, что это вовсе не инопланетное лицо, а лицо японца. Что ж, прекрасно: Япония тоже против союза кайзера с англичанами.

Рейх прервал переговоры с Великобританией – от фон Риббентропа, немецкого посла в Великобритании, в кулуарах министерства иностранных дел стало известно, что кайзер топал ногами, плевался ядовитой слюной и собирался разорвать с Лондоном дипломатические отношения. Он всегда подозревал Англию в двойной игре, и никакие доводы на него не действовали, к тому же он был уверен, что союз с Германией нужен англичанам, а немцы без Великобритании вполне обойдутся. Дипломатические отношения сохранить удалось с большим трудом, но о военных соглашениях он и слышать более не хотел – одна только позиция Первого лорда Адмиралтейства и его участие в операции «Резон» привели кайзера в бешенство, что уж говорить о шлемофоне Барченко, обнаруженном у Аллена на квартире! Люди Уинстона представили этот факт в нужном им свете: якобы агенты МИ5, неоднократно обыскивавшие квартиру Аллена, не могли не видеть шлемофона, а значит, английская контрразведка прекрасно знала, что передает информацию в Москву, а не в Берлин.

Полковник хорошо помнил, как споткнулся о моноциклетный шлем, проходя в комнату Аллена. Никто и никогда не опознал бы в нем шлемофон Барченко! Кстати, точно такой же шлемофон имелся и на квартире Кейтлин Кинг, которую тоже неоднократно обыскивали. Что ж, тут русские, несомненно, переиграли МИ5, заранее создав стереотип, – все знали, как должен выглядеть шлемофон Барченко: рога-антенны, прочный и тяжелый металлический корпус, множество сенсорных контактов на многочисленных проводках…

Масла в огонь подлила Япония, рассчитывавшая на союз с немцами против США, который был бы невозможен, заключи кайзер договор с Великобританией. Их агентурные данные, подкрепленные дагерротипами и записями фонографов, подтверждали, что МИ5 сознательно передал в руки Сергея Кузнецова информацию о Звереныше и некоторые другие военные секреты, касающиеся производства оружия массового поражения. Информация была подана японцами мастерски: довольно было подписей под дагерротипами, как то: «Сергей Кузнецов осматривает „Анимал Фарм“». Не Тони Аллен – Сергей Кузнецов. Сразу складывалось впечатление, будто МИ5 знал, что имеет дело с русским. В самом деле, не может же Сергей Кузнецов быть немцем… Дело не в глупости кайзера, а в его неуравновешенности и склонности принимать решения под воздействием эмоций.

Закрытый процесс над Алленом начался через две недели после его заявления и закончился неожиданно для полковника Рейса (он присутствовал там в качестве свидетеля): Его Величество Эдуард VIII обратился к судьям с личной просьбой (!) – приговорить Аллена к расстрелу.

Королям в просьбах не отказывают. Однажды королева Виктория потребовала изменить решение суда, и суд отказался выполнить ее требование – на основании того, что в Великобритании установлена конституционная монархия и суды королеве не подчиняются. Правнук учел ошибку своей прабабки: смиренно просил, а не требовал. Одно дело отказать королю в требовании, на которое он не имеет права, и совсем другое – наплевать на личную просьбу монарха. И суд проявил к королю уважение: смертный приговор Аллену можно было вынести как предателю, ибо личное рыцарство приравнивало его к гражданам Великобритании, и, собственно, просьба Его Величества свелась лишь к замене повешения расстрелом.

Выбирая расстрел, Эдуард VIII ставил Аллена в положение врага, а не предателя, подчеркивал его иностранное происхождение, ибо предателей в Англии обычно вешали, а чужаков расстреливали. Таким образом, личное рыцарство Аллена как бы само собой аннулировалось, признавалось ошибкой – но не вслух, не открыто, а весьма деликатно и некоторым образом символически.

Директор Бейнс сказал, что суд в Англии теперь исполняет прихоти миссис Симпсон. Смертный приговор Аллену играл на руку контрразведке, тем более что время приведения приговора в исполнение никак не оговаривалось.

На суде Аллен держался с достоинством, не отрицал своей вины, но не сказал ни одного лишнего слова. Пресловутый шлемофон Барченко на этот раз сыграл против него; впрочем, доказательств суду хватало и без шлемофона. Приговору Аллен удивился, но принял его спокойно – настолько спокойно, что полковник в ту минуту даже не задумался, что на это требуется немалое мужество. И только потом, по прошествии времени, отдал должное самообладанию Аллена.

По иронии судьбы через несколько дней после судебного заседания король Эдуард отрекся от престола в пользу своего брата. Бейнс смеялся, а полковник качал головой: отречения от короля потребовали потому, что он собирался жениться не на немецкой шпионке, а на дважды разведенной женщине, что никак не соответствовало положению главы англиканской церкви. Трогательная речь Эдуарда VIII перед отречением произвела впечатление на сентиментальных леди – он отказался от престола ради любви! На самом же деле ничто не мешало ему короноваться, а потом жениться на ком он пожелает – ни правительство, ни парламент не имели никакого права указывать королю. Похоже, Его Величество обвели вокруг пальца и вынудили отречься от престола лишь потому, что он совал свой нос в политические дела Великобритании. Полковник предполагал, что личная просьба короля Эдуарда, обращенная к суду, сыграла роль последней капли – король, умеющий ловко манипулировать судебной властью, может перейти к манипуляциям властью исполнительной, а то и законодательной.

Ветераны без устали писали прошения о помиловании Аллена, но Георг VI понимал, как некрасиво выглядит царствование, которое начинается с отмены решений своего предшественника. Да и подаренное его отцом личное рыцарство сыграло не в пользу Аллена. Впрочем, отмена смертного приговора ничего не меняла: или Аллен соглашается сотрудничать, или его убивают – в тюрьме категории Б это сделать нетрудно, тем более в такой огромной тюрьме, как Уандсворт.

Поначалу полковник не сомневался, что Аллен, как человек неглупый и хорошо представляющий свое будущее, поломается и согласится сотрудничать, но с каждым днем уверенность таяла. Возникли и непредвиденные трудности – в отличие от своих предшественников, Аллен с математической четкостью выстроил отношения с другими заключенными. На одном из допросов полковник спросил, как ему это удалось, хотя и не надеялся на откровенность, – но Аллен ответил коротко и емко: «Храброе сердце и учтивая речь». Он, конечно, недоговаривал, – полковнику доложили, что Аллен сразу повел себя как положено матерому сидельцу и встал под покровительство уголовников-рецидивистов. После этого ни один из заключенных, сотрудничавших с администрацией, не осмелился вступить с ним в открытую конфронтацию, а потому тюремщикам пришлось обходиться без их помощи. Ну или почти. Заключенные в тюрьме в самом деле изнывают от скуки, а потому проявляют изобретательность и упорство в травле изгоев, – тюремщики же просто выполняют свою работу. Наверное, жизнь в тюрьме медом Аллену не казалась, но будь он в изоляции, один против всех – против волчьей стаи с ее волчьими законами и волчьей жестокостью, – и довести его до полного отчаянья было бы значительно проще.

Полковник допрашивал его не чаще раза в неделю, допросы эти были скучны и коротки, хотя Рейс иногда позволял себе разговоры на отвлеченные темы – ему хотелось понять, что движет Алленом, почему он с таким упорством отказывается от жизни и свободы. Да, выглядел Аллен все хуже, становился все угрюмей и злей, оставил привычку шутить – разве что иногда в его словах мелькала злая ирония. У него появилось обыкновение смотреть исподлобья и приподнимать плечи, будто в ожидании удара. Но своего решения он менять не собирался.

Однажды он предстал перед полковником сразу после драки, вызов на допрос догнал Аллена по пути в карцер, – наверное, он не очень хотел, чтобы полковник видел его в эту минуту. Тюремщики утверждали, что это была именно драка, которую им с трудом удалось разнять, но полковнику показалось, что сама драка нанесла ее участникам меньший ущерб, нежели вмешательство тюремщиков.

Аллен был мокрым с ног до головы, вода капала с одежды на пол – драку разнимали в том числе при помощи ледяной воды. Левая рука, перебитая в локте, висела вдоль тела и наверняка причиняла Аллену немало страданий, но согнуть ее без посторонней помощи он не мог. У него были выбиты передние зубы, скорей всего несколько минут назад, потому что при попытках заговорить в провале рта появлялась кровь – Аллен вытирал ее мокрым рукавом с разбитых губ и подбородка. Но, несмотря ни на что, вид он имел дерзкий, даже, пожалуй, чересчур: и когда шел от двери к столу, пошатываясь, как матрос во время качки, – видимо, у него кружилась голова, – и когда уселся на стул напротив полковника. Его бил озноб, заметный даже со стороны.

– Аллен, вам не надоели эти глупые игры? – спросил полковник доверительно.

– Что я вам могу сказать, полковник? – Выбитые зубы сделали его речь неразборчивой и даже смешной. – И псу живому лучше, чем мертвому льву.

– Это пока. Вы же понимаете: еще немного, и жизнь здесь покажется вам хуже смерти.

– Неа. Не покажется. Я люблю жизнь.

– Не понимаю, почему вы, в таком случае, ею не дорожите…

– До сих пор не понимаете?

– Вчера директор Бейнс, уставший от вашей несговорчивости, дал добро на передачу вас в руки ученых – для проведения медицинских экспериментов. Вы смертник, здоровье вам не понадобится…

Полковник блефовал, ничего подобного Бейнс не предлагал, к тому же медицинские эксперименты на людях, даже смертниках, были противозаконны. Мелькнул ли страх на лице Аллена? Полковник хотел бы в это верить.

– Не пытайтесь меня напугать, я пуганый, – хрипло сказал он, и полковник понял, что попал в точку.

– Не уверен. Сколько суток карцера вам определили?

– Понятья не имею.

– Аллен, вы в любую минуту можете дать согласие на сотрудничество. И в ваших интересах сделать это до того, как ученые необратимо подорвут ваше здоровье.

Бывшая принцесса пришла не вовремя, будто ждала подходящей минуты. Мало было сломанной руки и выбитых зубов – Тони простыл и подхватил бронхит, если не воспаление легких. В карцере было сыро и холодно, а он попал туда в мокрой насквозь одежде и босиком. Теперь его бил кашель, иногда доходивший до рвоты. Приходил тюремный врач, принес порошков стрептоцида и содовых таблеток, но в тюремный госпиталь переводить Тони не стал. Тони намекнул, что неплохо было бы наложить на сломанную руку гипс или хотя бы шину, но врач проигнорировал намек – наверняка имел указание сверху. Может, и к лучшему – мог ведь превратить вправление кости в эффективную пытку.

Разведенной однажды и ныне замужней невесте герцога Виндзорского для встречи с заключенным предоставили удобный, уютный и теплый кабинет – с условием, что на заключенного наденут наручники. Исключительно ради безопасности невесты герцога. Спасибо, браслеты застегнули спереди, а не сзади, – заводить сломанную руку назад было тяжелей. Тони успел сунуть под язык содовую таблетку – они помогали немного от кашля.

Она смотрела сверху вниз с некоторым презрением, но не опустилась до злорадства.

– Хотите папиросу? – начала она с материнским участием, усаживаясь в кресло.

Тони остался стоять – в кабинете имелось три стула, но все они были задвинуты под стол, да еще и со стороны стены. Не будь на руках браслетов, можно было бы вытащить один из них и сесть напротив бывшей принцессы, корячиться же со сцепленными руками, одна из которых сломана, Тони не стал.

– Нет, спасибо. Я не курю.

– Давно?

– Месяца два.

– Бережете здоровье или в Уандсворте трудно доставать папиросы?

– Нет, доставать папиросы здесь не трудно. Считайте, что я берегу здоровье.

– Зачем вам здоровье? – Она улыбнулась, но снова без злорадства.

– А вдруг пригодится? Мне предлагают много интересных вариантов сотрудничества.

– Не верьте. И не обольщайтесь. Я как раз и пришла сказать вам об этом: из вас выбьют нужные МИ5 сведения, а потом все равно расстреляют. В Тауэре, как вы и предполагали. – В ее глазах мелькнула ирония. – Может быть, герцог Виндзорский – это не английский король, но и не последний человек в Англии. И его маленькие прихоти сто́ят дороже ваших математических способностей.

– А МИ5 знает о том, что вы мне только что сказали? – Тони и хотел бы усмехнуться, но на разбитых губах треснули запекшиеся корки, и усмешка вышла недостаточно убедительной.

– Мне все равно, узнает об этом МИ5 или нет, но подслушать наш разговор они не смогут. – Бывшая принцесса показала глазами на свой зонтик.

Женщины иногда бывают излишне самоуверенны: здесь никто и не думал использовать фонографы – подслушивали через вентиляцию.

– Думаю, что обольщаться не стоит герцогу Виндзорскому: ему в любом случае доложат о том, что меня расстреляли, о настоящей же моей судьбе он просто никогда не узнает. Если, конечно, не пожелает лично присутствовать при казни. Но это как-то не по-герцогски. Да и в лицо он меня не знает.

– А я слышала, вы не собираетесь сотрудничать с МИ5. – Она очаровательно улыбнулась.

– Пока нет. Но кто же знает, я всегда могу передумать. Однако делать этого вам назло я не стану, не надейтесь.

– На это я и не рассчитывала. Но, мне кажется, предложение директора Бейнса передать вас в руки ученых заставит вас если не передумать, то хорошенько задуматься. Не буду скрывать, я вполне удовлетворена этим предложением: вы заслужили не только смерть, но и мучения перед смертью. Никто и никогда безнаказанно не водил меня за нос.

– Не слишком ли много вы о себе воображаете? Уверяю, вы тут совершенно ни при чем. И моя судьба от вас не зависит. Я водил за нос не только вас. И из всех, кого я водил за нос, только вы купились на мою игру столь безусловно. Макс фон Хёйне сильно во мне сомневался, МИ5 устраивал проверку за проверкой, и только вы с чистым сердцем сочли меня арийским мальчиком. Знаете, почему так случилось? Потому что из всех только вы искренне верите бредням кайзера Адольфа о научности расовой теории. Стройная фигура, светлые волосы, прямой нос, высокие скулы, голубые глаза – и вы безоговорочно причисляете меня к арийской расе. А на самом деле я неполноценный восточный славянин.

Говорить было неудобно – и из-за выбитых зубов, и потому что сильно першило в горле, а содовая таблетка давно растаяла. Бывшая принцесса не перебивала, но она явно не была леди, потому что не владела лицом в совершенстве.

– Расовая теория допускает немецкую биологическую наследственность и среди выходцев из Восточной Европы, – сказала она неуверенно.

– Мои предки были крепостными крестьянами, родом с востока Архангельской губернии, – там даже татары никогда не бывали, не то что немцы… – хмыкнул Тони. – Не спорю, фон Риббентроп мужчина интересный, в вашем вкусе, а вот кайзер Адольф вряд ли пройдет расовый экзамен… Почитайте доктора Фрейда, положа руку на сердце: расовую теорию вы принимаете не умом, а детородным органом.

Трудно предположить, как леди должна была бы ответить на эти слова, – потому что леди никто не сказал бы таких слов. Миссис Симпсон даже не покраснела, но поднялась с места резко и решительно, подошла к Тони и хотела влепить ему пощечину, но он прикрыл лицо блоком (больно дернув сломанную руку вслед за здоровой), и красивого гордого жеста у бывшей принцессы не получилось.

Храбриться перед полковником, а тем более перед бывшей принцессой было не так уж трудно и в какой-то степени весело – на миру и смерть красна. В холодном же карцере наедине с самим собой побороть страх и прогнать мысли о ближайшем будущем становилось все тяжелее. В злой шутке доктора Сальватора была, конечно, доля шутки, но ощущение собственной беспомощности и наготы на операционном столе Тони запомнил хорошо. И теперь без труда мог представить, каково находиться в полной власти палача (будь тот врачом или ученым) – особенно если шутить палач не собирается. Перед полковником можно было бы сказать несколько красивых слов о том, что Тони боится своей собственной слабости, боится не выдержать, предать. Но перед самим собой стоило признать, что боится он не собственной слабости, а боли и смерти. И боится до дрожи в коленках.

Вы такой мужественный человек, мистер Аллен, вы выслушали смертный приговор и даже бровью не повели! А вот попробуйте теперь не разреветься, как девчонка, подумав о том, сколько криптоанализаторов, простых и не очень, имеется в распоряжении хирурга-экспериментатора. И каковы будут ваши ощущения, когда вас как следует дернут за правую руку – если и от малейшего движения ею из глаз летят искры. А дантисты? Как много могут дантисты! Сколько зубов у вас осталось? Двадцать четыре? Двух-трех вполне достаточно, чтобы довести вас до полной деморализации, – а это детский лепет по сравнению с вивисекцией. Да что там вивисекция – по сравнению с обычными кусачками детский лепет.

Попытайтесь хотя бы не упираться на выходе из карцера и не хвататься за дверные косяки – это было бы слишком. Умолять о пощаде тюремных охранников тоже не стоит, хотя бы потому, что это бессмысленно. Впрочем, просить пощады у экспериментаторов смысла не многим больше – надо напрямую обращаться в МИ5. Только после этого не останется больше ничего, кроме как повеситься в сортире. Так может, лучше с этого и начать? Жаль, в карцере нет сортира.

Черт бы побрал агента Маклина! Черт бы побрал упавшую сумочку Кейт! И доктора W., который всегда прикидывался ненаблюдательным простофилей!

Вам, мистер Аллен, следовало бы научиться проигрывать – ветераны вас обштопали, объехали на кривой козе. И сумочка Кейт в этой игре ничего не решала. Скажите спасибо, что проиграли вы ветеранам, а не Секьюрити Сервис, – ваша участь была бы столь же незавидной, зато теперь можно тешиться мыслью о том, что какой-то кайзер обиделся на какого-то Уинстона и не стал союзником Англии против СССР. Что, не помогает? Вы ханжа, мистер Аллен. Вам собственная шкура дороже мира на Земле. Признайтесь, как на духу, вам бы хотелось, чтобы миссис Кинг оказалась на вашем месте? Вместо вас, разумеется. Нет? Вы, наверное, лжете самому себе.

– Нет, нет, нет! – Тони втянул воздух сквозь зубы и закашлялся.

Не хотел бы. Ну честно! Это еще страшней. Как крики рожениц за стенкой.

Подумайте, мистер Аллен… Миссис Кинг совершенно чужая вам женщина, вы даже настоящего имени ее не знаете. Если бы речь шла о мисс О’Нейл, тогда еще можно было бы вам поверить, но миссис Кинг? Не беспокойтесь, вы бы не услышали ее криков из-за стены – так же как она не услышит ваших. И, поверьте, она сейчас тоже лжет самой себе, думая, что легче было бы оказаться на вашем месте, чем всю жизнь винить себя в упавшей сумочке. Не легче! Это все красивые слова и красивые мысли. Доктор Фрейд убедительно доказал, что́ за ними стоит.

Ну и пусть не легче. И пусть доказал. Все равно лучше быть расстрелянным в Тауэре, чем повеситься в сортире.

Не лучше, мистер Аллен, – всего лишь красивей.

Это горячка, жар. Наверное, все-таки воспаление легких, а не бронхит…

Директор Бейнс выступил против «медицинских экспериментов» – сказал, что ветераны слишком пристально следят за судьбой Аллена, чтобы МИ5 мог позволить себе столь вопиющее беззаконие. Однако полковник подозревал, что дело в личной неприязни его шефа к миссис Симпсон и нежелании исполнять ее прихоти.

– Как вы считаете, Рейс, Аллен в конце концов сломается или все наши усилия напрасны?

– Сломать можно любого человека, – пожал плечами полковник. – Я видел, как это делается: и в Африке, и в Азии. Надеюсь, вы не хотите последовать примеру дикарей.

– Нет, полковник. И дело не в чистоте моей совести, а в репутации Секьюрити Сервис. Я бы поискал методы цивилизованные, что-нибудь вроде гипноза или наркотиков. «Анимал Фарм», я знаю, ведет фармакологические исследования в области «эликсиров истины». Вот такого рода медицинский эксперимент мы применим без зазрения совести – даже если он и вредит здоровью, это будет очень трудно доказать. Кстати, доктор Сальватор, мне помнится, здорово напугал Аллена – попытаемся сделать нечто подобное. Пусть Аллен думает о калечащих пытках и смертельных болезнях.

– Но согласится ли доктор Сальватор на проведение такого эксперимента? Он весьма щепетилен в вопросах этики… – усомнился полковник.

– Доктора Сальватора мы вытащили из гнилой аргентинской тюрьмы. Это во-первых. Во-вторых, испытывать на моро свои эликсиры он не считает зазорным. А в-третьих, я слышал, красных доктор тоже не жалует, хотя и относится к ним спокойней, чем к наци, но говорить ему, что Аллен русский, пока не стоит – пусть думает, что имеет дело с нацистом.

– Мне кажется, доктору Сальватору не стоит показываться Аллену на глаза – Аллен вполне разобрался, кто такой Сальватор и чего от него можно ждать.

– Пусть пришлет помощников, ассистентов – он же не единственный врач «Анимал Фарм».

Полковник встретился с доктором Сальватором лично, нарочно сам поехал на Ферму – не стал вызывать доктора к себе.

О гипнозе доктор высказался однозначно: нет такого гипноза, который заставит человека делать то, чего тот не хочет. Но иногда человек сам не подозревает о том, чего хочет на самом деле, а потому попытаться стоит, однако рассчитывать на успех не следует.

Что же до эликсиров истины, то «Анимал Фарм» действительно нуждается в испытании препаратов на людях – и не просто на людях, а именно на тех, кому есть что скрывать. Сам Сальватор не углублялся в эти исследования, но руководитель направления наверняка обрадовался бы предложению МИ5.

Руководил разработками Джонатан Челленджер, профессор университета королевы Марии, – сын зоолога, антрополога и спиритиста Джорджа Челленджера от второго брака. В молодости полковник был чрезвычайно увлечен личностью знаменитого профессора и отметил несомненное внешнее сходство отца и сына. Однако по характеру молодой (около сорока лет) профессор, должно быть, пошел в мать, потому что был сдержан, уравновешен, холоден и мыслил чрезвычайно трезво. Он в общих чертах рассказал полковнику о своих разработках и дал инструкции о ведении допроса под воздействием эликсира истины, который намеревался испытать.

Рассказ профессора обнадежил полковника: нет ничего невозможного, современная наука творит чудеса, и у МИ5 найдутся средства против упрямого Аллена. Вторую часть консультации полковник слушал вполуха – право, не фармакологам учить его методам ведения допроса…

Нет, Тони не цеплялся руками за дверной косяк (потому что на руках были наручники, застегнутые на этот раз за спиной) и не упирался на пороге карцера. Даже наоборот – боялся о порог споткнуться, ведь тогда стало бы заметно, что у него подгибаются коленки. На миру и смерть красна… И конечно, была надежда, что его и на этот раз ведут на встречу с полковником или возвращают из карцера в крыло.

Надежда не оправдалась, вели его в тюремный госпиталь, и тогда появилась новая надежда: а вдруг тюремный врач вспомнил о врачебной клятве и решил, что больного воспалением легких нужно держать в больничке?

Не оправдалась и эта надежда. Госпиталь был переполнен – зима, сырость, вши, дурная пища, – и больные лежали не только на двухъярусных койках, но и в коридорах на тощеньких тюфяках. Именно лежали – тех, кто мог самостоятельно идти, сюда не брали.

Едва хватило силы сохранять лицо невозмутимым, особенно на входе в процедурный кабинет, белый и гулкий, как вокзальный сортир (а не как блестящий чистотой оперблок «Анимал Фарм»).

Незнакомый врач в белом халате оглянулся к раскрывшейся двери, но тут же вернулся к прерванному занятию – раскладыванию инструментов на столике возле кресла, подозрительно похожего на зубоврачебное. По-видимому, кресло тюремному госпиталю не принадлежало – слишком было чистым, новым и дорогим, с регулировкой высоты и наклона спинки. И мощная газовая лампа над ним тоже появилась здесь недавно.

Внешне врач-экспериментатор более всего напоминал мясника: невысокий, но чрезвычайно широкий в плечах, с длинными мускулистыми руками, покрытыми жестким черным волосом, – как обычно у мясников, рукава его халата были закатаны до локтей.

Лицом к забранному решеткой окну стоял моро – не в белом, а в серо-голубом рабочем халате, – и за ширмой звенел инструментами еще один врач. Надо сказать, от этого звона повело голову и заболел живот.

Врач, стоявший у кресла, обернулся еще раз, окинул Тони взглядом – и лицо его потемнело. Он уже открыл рот, чтобы начать говорить, но будто опомнился, качнул головой и глубоко вдохнул.

– Подведите заключенного сюда и снимите с него наручники, – сказал он сухо и сдержанно.

– Это опасный тип, – предупредил охранник. – Может, браслеты пока не снимать?

– Делайте, что вам сказали. Если он будет сопротивляться, мы справимся с ним без вас. – Доктор кивнул на моро, смотревшего в окошко.

Охранник пожал плечами и долго возился потом с ключом от наручников, а когда ему удалось их снять, доктор потребовал, чтобы охранники вышли за дверь.

В эту минуту на пороге кабинета неожиданно возник полковник Рейс. Что ж, МИ5 под рукой, есть у кого просить пощады…

– Здравствуйте, господин Рейс, – кивнул врач в ответ на его приветствие. – Подождите, пожалуйста, за дверью. Все будет готово примерно через полчаса.

– Вы уверены? – Тони не удержался от вопроса. Отсутствие сомнений у врача-экспериментатора вызвало вдруг злость и в некотором роде кураж: не на того напали!

Врач снова смерил его взглядом и ответил без вызова, спокойно, буднично:

– Совершенно.

Его спокойствие разозлило Тони еще сильней.

Полковник убрался в коридор вместе с охраной, и врач, несколько раз оглянувшись на дверь, подошел к Тони вплотную.

– Я помогу вам раздеться, – сказал он вполголоса. – Старайтесь не шевелить больной рукой.

Столь деликатное обращение настораживало…

– Уму непостижимо, надеть наручник на сломанную руку… – проворчал врач себе под нос.

И тюремная роба, и нижняя рубаха снимались через голову, но врач проявил удивительную ловкость, не потревожив перелома. То ли от тепла, то ли от страха Тони раскашлялся, и экспериментатор прервался – принес из-за ширмы таблетку, которую велел проглотить, а не положить под язык.

– У вас как минимум бронхит, а возможно, и воспаление легких. Вы получаете какое-то лечение? – спросил он.

– Да, – коротко ответил Тони.

– Садитесь. – Врач поставил спинку кресла в вертикальное положение.

Наверное, если бы не кураж – который едва не прошел от странной заботливости экспериментатора, – Тони не хватило бы силы сесть в это кресло. Нет, хорошо, конечно, что раздели не донага, в штанах он чувствовал себя гораздо уверенней, чем без них… И все же прикосновение холодного дерматина к голой спине обожгло, вызвало дрожь, прокатившуюся по всему телу – и наверняка заметную со стороны.

– Мистер Пинчер, – шутливо обратился врач к моро, стоявшему у окна, – принесите все необходимое для иммобилизации конечности.

– Чего? – переспросил моро.

– Две деревянные планки из нашей аптечки, вату и бинт. Два рулончика бинта. А вы, мистер, положите здоровую руку на подлокотник.

Моро отправился за ширму, где продолжали позвякивать инструменты.

Ремень, туго прижавший запястье к подлокотнику, сильно поколебал и решимость, и кураж. А ремни, застегнутые чуть выше колена и на щиколотках, свели кураж на нет, как Тони за него ни цеплялся. От решимости тоже мало что осталось. В эту минуту из-за ширмы появился моро с дощечками и белыми свертками в руках, и Тони узнал его лицо с первого взгляда.

– Бадди?.. – то ли радостно, то ли удивленно выговорил он.

Тот прижал палец к губам одновременно с врачом, а потом подмигнул и, подойдя поближе, шепнул:

– Я тоже сразу узнал вас, мастер.

Из-за ширмы выглянул молодой симпатичный врач, смахнул густую челку со лба и с каменным лицом сообщил:

– У меня все готово.

– Подождите, доктор. Я должен зафиксировать пациента.

Каменное лицо молодого экспериментатора не изменилось, и Тони подумал, что тот не просто человек с альтернативным способом жизнедеятельности, а стал таковым очень давно – не менее двадцати лет назад. Известно, что внешний вид первых моделей с годами не меняется… Волосы, брови, ресницы, усы – сейчас это не проблема. А тот, кто обрел альтернативный способ жизнедеятельности двадцать лет назад, ныне считается ветераном…

– Прошу меня извинить, но сейчас я не могу тратить время на обезболивание и вправление перелома, – негромко сказал врач. – Я согну вам руку в локте и наложу шину. Потом мы решим этот вопрос. Мистер Пинчер, помогите мне.

Обезболивание? Деликатность экспериментатора вызывала все больше вопросов – верней, все сильней укрепляла надежду, отдаваться которой не следовало. Возможно, это такой хитрый ход: усыпить бдительность, заставить расслабиться…

– Расслабьтесь, – сказал врач будто нарочно. – Не напрягайте руку.

– Да не бойтесь вы так, мастер, – шепнул подошедший Бадди. – Ничего с вами не сделается.

Прибинтовывая руку к телу, врач заговорил тихо и быстро.

– Слушайте внимательно. Мы вынуждены ввести вам препарат, вызывающий расторможенность, желание поговорить и сказать лишнее. Имитировать действие препарата вы не сможете, не сумеете, а потому ввести препарат нам придется. Однако доза будет снижена, потому просто будьте готовы и старайтесь держать себя под контролем. Некоторым удается это и при высоких дозах.

– Ч-ч-черт… – Тони втянул воздух сквозь зубы. Это хуже, чем пытки… То есть медицинские эксперименты… Он и будучи просто выпивши не всегда держал себя под контролем, что уж говорить о спецпрепаратах!

– Вам больно? – удивился врач.

– Нет, – проворчал Тони.

Вариант повеситься в сортире был ничем не хуже… А может, и лучше.

– Есть несколько способов, которые могут помочь противостоять действию препарата. Самый лучший – повторять про себя какую-нибудь песенку или стишок. Знаете, из тех, от которых трудно избавиться, которые сами собой вертятся на языке… Вы кто по профессии?

– Математик.

– Ого! Впрочем, это к лучшему: хорошо помогает устный счет.

– Устный счет мне не поможет – когда я считаю в уме, мне мозг не требуется. Разве что решение дифференциальных уравнений…

– Вот-вот. Что-то такое я и имел в виду, – кивнул экспериментатор и сказал довольно громко, чуть повернув лицо к вентиляционной отдушине: – Введение препарата требует некоторых неприятных и даже болезненных процедур, но вам придется их вытерпеть.

– Сильно болезненных? – так же громко спросил Тони.

– Достаточно. – Врач подмигнул Тони и продолжил гораздо тише: – Детям в таких случаях делают обезболивание.

– Да нет же, мастер, – свистящим шепотом вставил Бадди. – Мне это делали, ничего страшного.

Врач застегнул ремень под мышками Тони, завершив фиксацию, и повернулся в сторону ширмы.

– Доктор, можете приступать.

Молодой врач-ветеран вышел из-за ширмы с подушечкой в руках – на ней лежало стерильное полотенце и шприц. Несмотря на отсутствие мимики, было очевидно, что он волнуется и чувствует себя неуверенно. Он водрузил подушечку на стеклянный стол и несколько раз нажал на рычаг, поднимающий кресло. Взял в руки шприц. Посмотрел в окно. На коллегу, который ему кивнул. На Тони. На Бадди. Снова на коллегу. А потом нагнулся и зашептал:

– Нет, я не могу, я не имею никакого права делать это без вашего разрешения, Аллен…

Аллен? Впрочем, инкогнито молодого врача раскрыло не столько обращение по имени, сколько знакомые интонации в голосе.

Коллега посмотрел на него с укоризной.

– Доктор, вам же никогда не удавался маскарад! – улыбнулся Тони.

– На этот раз мне помогал профессионал высокого класса, – самодовольно ответил доктор W.

– Мистер Пинчер, – поглядел на Бадди врач-экспериментатор. – Будьте так добры, уберите пустые ампулы…

Слово «уберите» он произнес с нажимом, с намеком. Бадди, посвистывая, поплелся за ширму.

– Доктор Уотсон, у нас очень мало времени… – процедил сквозь зубы экспериментатор. – И… мы с вами договаривались: после.

Доктор W. расстегнул ремень, прижимавший руку Тони к подлокотнику, и, перехватывая жгутом плечо, все же высказал сомнение:

– Да-да, конечно, я понимаю… Эликсир истины… И все же это неэтично. Мы собираемся вводить неоттестированную в полной мере, экспериментальную сыворотку…

– Доктор, не переживайте, меня для того и отдали в руки экспериментаторов, чтобы тестировать на мне ваши препараты, – усмехнулся Тони.

А из-за ширмы раздался негромкий голос Бадди:

– Мастер Челленджер, эн эй си эл тоже убрать, как ар ви ти эл восемь? Или можно просто выбросить?

Экспериментатор резко повернул голову к ширме и сжал губы. Если бы он этого не сделал, Тони не обратил бы внимания на прочитанные Бадди аббревиатуры. «Эн эй си эл» – это натрий хлор, физраствор, по всей видимости. А «ар ви ти эл восемь» почему-то смутно напоминал слово «ревитализация»… Или… Или просто слишком хочется в это поверить?

– А вы уверены, что нас не слушают? – задал Тони вопрос, который волновал его с той минуты, как он узнал Бадди.

– Я поставил в вентиляцию заглушку. – Доктор помял вену на сгибе локтя пальцами. – Прибор, имитирующий шум ветра. Громкие голоса будут слышны, а тихие нет. Это надежный, проверенный прибор.

Доктор, посомневавшись еще немного, ввел иглу в вену, нажал осторожно на поршень.

– Если почувствуете что-нибудь, обязательно скажите…

– Это тяжелый укол, несколько дней после него вам будет трудно дышать, появятся загрудинные боли, ломота в костях, покажется, будто что-то давит на ребра, на легкие. Это нормально, пусть вас это не пугает, – сказал коллега доктора W.

Это точно никакой не «эликсир истины». Тот имеет какие угодно побочные действия, только не перечисленные экспериментатором.

– Да и черт бы с ним… – хмыкнул Тони, ощущая, как на глаза наворачиваются слезы. От радости. От облегчения.

– Ну-ну, Ален. – Доктор вынул иглу из вены, легонько похлопал его по плечу и виновато посмотрел на своего коллегу. – Вам сейчас нельзя расслабляться.

Тони шмыгнул носом и кивнул.

– Это целиком и полностью ваша вина, доктор, – проворчал его коллега. – Мне придется снизить дозу до минимума. Препарат непредсказуем, если он не подействует, МИ5 потребует дополнительной дозы.

После этого врач-экспериментатор перехватил у доктора W. инициативу – положил спинку кресла горизонтально, и Тони оказался лежащим, а не сидящим в кресле.

– Я сделаю вам пункцию, введу иглу между ребер, под грудину. Это довольно болезненно: приготовьтесь и постарайтесь не шевелиться. И не кашляйте, как бы вам этого ни хотелось.

Да, теперь сомнений не осталось вообще: это ревитализация. Для применения «эликсира истины» иглы между ребер вводить совершенно необязательно.

Размер шприца и толщина иглы впечатляли, но не шли ни в какое сравнение с клещами, которыми вырывают ногти.

Разумеется, полковник записывал допрос на фонограф и даже не скрывал этого. Мысли в голове у Тони то порхали бабочками (с легким и приятным головокружением), то с шумом взлетали вверх, как стая испуганных птиц, то парили на невообразимой высоте дельтапланами, то с ревом рвались вперед, будто эскадрилья самолетов, – но на землю не опускались. Тони не помнил, о чем его спрашивал Рейс. Его крылатые слова в одно ухо влетали и тут же вылетали из другого. Будто верное, как пес, подсознание блокировало опасную информацию.

– Вы представить себе не можете, полковник, как приятно после стольких лет поговорить на родном языке. Да, я могу крепко и красиво выругаться на пяти языках, это я вам уже говорил, но ни на одном языке, кроме русского, я не могу так им-про-ви-зи-ро-вать. Вы уже послали за переводчиком? Наверняка послали.

Да, вслепую вести допрос полковнику было нелегко, а опыта, похоже, он не имел совершенно. Эта мысль почему-то показалась Тони смешной, и он рассмеялся – ему вообще сильно хотелось смеяться, – а потом закашлялся. Приступ кашля не кончался: Тони был привязан к креслу и не мог ни согнуться, ни прикрыть рот рукой. Полковник (в сильном, но никак не проявленном раздражении) встал, подошел к двери и позвал врача-экспериментатора.

– Дайте ему таблетку от кашля!

– Полковник, я дважды давал ему довольно сильное лекарство, в третий раз оно так эффективно не подействует.

– Сделайте какой-нибудь укол! Дайте таблетку в третий раз!

– Если бы заключенного не держали в холодном карцере и лечили не только стрептоцидом и содой, он был бы здоров, – едко ввернул врач. – Я дам таблетку, а когда ее действие закончится, сделаю укол. Но действовать она будет не более десяти минут.

Тони с трудом проглотил таблетку – это был действительно сильный препарат, потому что помогал почти мгновенно.

– Ну вот, полковник, на десять минут я в порядке. Теперь я спою вам русскую песню. Она как раз из тех песен, которые неотвязно вертятся на языке. У меня ни хрена нет слуха, а тем более голоса, но я все равно вам спою, а вы поте́рпите. Я выучил ее в пабе на Белл-лейн, где, как вы наверняка знаете, собираются докеры-коммунисты. У меня отличная память, я запоминаю песни с одного раза – этому нас учат. На Лубянке. Что это, полковник, вы так оживились? Обрадовались, что я вам спою? А, услышали знакомое слово… Жаль. Я, конечно, знаю и перевод этой песни на английский, но спою на русском, мне так больше нравится. Я очень давно не говорил по-русски, а тут такая возможность!

Тони кашлянул, прочищая горло, но этого оказалось достаточно, чтобы начался новый приступ кашля.

– Ну вот… – тихо продолжил он. – Какое там спеть… В общем, смысл такой: на помощь спешат комсомольцы-орлята и жизнь возвратится ко мне. Но не это главное. Главное в конце: идут эшелоны, победа борьбой решена. Понимаете, полковник, у власти орлиной орлят миллионы – миллионы, понимаете? Как невесту Родину мы любим и бережем, как ласковую мать. Нет, не нас. Мильоны вас – нас тьмы, и тьмы, и тьмы, попробуйте сразиться с нами. Да, скифы мы, да, азиаты мы… Есть могучий секрет у нашей армии, и когда бы вы ни напали, не будет вам победы. Есть и глубокие тайные ходы, по которым, как у нас кликнут, так у вас откликаются, как у нас запоют, так у вас подхватывают, что у нас скажут, над тем у вас задумаются. Есть и неисчислимая помощь, и, сколько бы вы в тюрьмы ни кидали, все равно не перекидаете, и не будет вам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь. Так, это я уже говорил… про темную ночь. Кстати, про глубокие тайные ходы я вам ничего рассказывать не стану. Но ведь в самом деле подхватывают – я сам слышал в пабе на Белл-лейн.

– Вы слышите меня? Я спрашивал вас о вашем руководителе…

Полковник Рейс не умеет задавать вопросы, слишком много слов, за которые можно зацепиться и уйти в сторону. Слышите, меня, спрашивал, вас, о вашем…

– О мистере СИ? Во, опять знакомое вам слово!

– Я спрашивал о руководителе русской резидентуры в Лондоне.

– Про Манна, что ли? Ничего интересного: он пьяница и болтун. Я не знаю, как его зовут, а где он живет, я говорить не буду. Не хочу. Верите? Спросите у экспериментатора, может такое быть, чтобы поговорить хотелось, а выдать своих – не хотелось. У меня от этого сразу начинается кашель. Кх-кх…

Стоило кашлянуть даже совсем легонько, в шутку, как удержать мучительный приступ становилось невозможно. Но, прокашлявшись, Тони с радостью продолжил:

– Я лучше расскажу вам про Макса фон Хёйне. В шпионских романах злодеи перед смертью всегда раскрывают свои секреты и показывают свое истинное лицо. Так вот, про Макса. Как ловко он меня завербовал. Я сказал ему, что моя мать – наполовину немка, и он поверил. Нет-нет, я не предлагал ему себя, – ни в каком смысле. Он сам искал встречи со мной, когда узнал, что я сплю с Салли, это казалось ему таким перспективным – заполучить в информаторы кодера МИ6! Вы даже представить себе не можете, сколько усилий он приложил к моей вербовке! Искал, чем меня можно припереть к стенке, но так и не нашел. Одно это должно было его насторожить. И он меня просто купил. У меня, представьте, есть счет в немецком банке… Жаль, что вы ни слова не понимаете, полковник. Ну ничего, вам потом переведут. Так вот, он поверил, что я хочу жить в рейхе! Нет, я, конечно, не еврей, но в Лондоне значительно спокойней и сытней, чем в Берлине, и на байке там так просто не погонять… А когда через меня пошла информация о Звереныше, он не удивился – почему бы кодеру МИ6 не получить такую информацию? Он, правда, поколебался, прежде чем сделал меня главным героем операции «Резон», но я дал понять, что меня подозревают, а тут и Салли прокололась с шифровкой. Ну и зачем светить резидентуру, если Аллен все равно на крючке? А какие трогательные сообщения он мне присылал! Великая Германия так мною гордилась! Так восхищалась моим мужеством! Он в красках расписывал, как пополняется мой банковский счет. Полковник, неужели я похож на человека, которого пополнение банковского счета восхитит до помрачения ума? А уж когда миссис Симпсон признала во мне истинного арийца… Ей я уже сказал, чем она при этом думала, и вы наверняка мои слова услышали. Про Эрни они вообще ничего не знали, вариант «Мальчик с собакой» готовили… кх… в Центре… Кх… И довольно давно…

Врач-экспериментатор сделал Тони укол, потом еще один, но вскоре лекарства вовсе перестали помогать. К тому времени, когда в Уандсворт прибыл переводчик, Тони уже ничего не мог сказать: от кашля из глаз лились слезы, очень хотелось вытереть нос, раскалывалась голова, за грудиной расползалась холодная ноющая боль, в спине же, под лопатками, наоборот, кололо остро и горячо.

Легкость мыслей не позволяла прийти в отчаяние.

– Да отвяжите же его от кресла! – с перекошенным лицом сказал врач-экспериментатор. – У него, похоже, аллергия на этот препарат, из-за болезни атипичная, он может задохнуться. Я вынужден ввести ему антигистамин.

– Так почему вы его до сих пор не ввели? – Полковник даже привстал от возмущения.

– Потому что антигистамин сведет на нет действие препарата.

– Аллен, русские знают об эликсирах истины?

К великому сожалению, которое едва не переросло в отчаяние, Тони ничего не мог на это сказать, а очень хотел. Что об эликсирах истины русские ничего не знают, но «болтунчик» используют давно и эффективно – и при вербовке агентов, и для пущей продуктивности бесед с информаторами (которые не подозревают, что являются информаторами), и в некоторых других случаях. А то, что он задыхается, вовсе не следствие блока, а работа верного, как пес, подсознания, блока гораздо более мощного и совершенного, который доктор Фрейд называл Über-Ich, а по-русски именуемого совестью. Но полковнику никогда не понять, как и почему это работает. О том, что на Лубянке ему в самом деле могли поставить блок на «болтунчик», Тони полковнику говорить не собирался, и вовсе не потому, что был в этом уверен не до конца. Не будь доза минимальной, до расстрела в Тауэре дело могло и не дойти.

Неудача с применением эликсира истины вывела полковника из себя, чего он обычно себе не позволял. Ему хватило сил признать, что в неудаче (верней, в полном и безоговорочном провале допроса) виноваты не только обстоятельства, но и он сам: во-первых, стоило заранее предусмотреть желание Аллена поговорить на родном языке и взять в Уандсворт переводчика, во-вторых, следовало прислушаться к рекомендациям профессора Челленджера – весь опыт ведения допросов полковника оказался совершенно непригодным для сложившихся обстоятельств.

Если русским давно известен состав эликсиров истины (настолько давно, что они успели разработать методы блокировки их воздействия) – это полбеды, хотя и бросает некоторую тень на первенство Великобритании в области военной фармакологии. Но если это не так, если никакой искусственной блокировки у Аллена не было (что представлялось полковнику более вероятным), то, пожалуй, дела обстояли еще хуже. Конечно, полковник допускал случайное стечение обстоятельств (болезнь Аллена и его аллергию на эликсир), но в глубине души считал, что случайностей не бывает. Приступы кашля начинались у Аллена как раз в те минуты, когда он готов был сообщить полковнику то, чего сообщать не собирался. Неужели внутренний запрет на предательство так глубоко сидит у русских в голове, что против него восстает само тело? В том, что Аллен мог умереть, не окажи ему профессор необходимой медицинской помощи, полковник не сомневался – Аллен задыхался непритворно, сымитировать такое невозможно.

Конечно, развязное поведение Аллена тоже сыграло свою роль в том, что полковник был несдержан в эмоциях, – не надо понимать русский язык, чтобы догадаться: Аллен откровенно глумился над полковником, думая, видимо, что ему нечего терять. Полковник потом стыдился своего распоряжения хорошенько проучить Аллена за эту выходку – когда успокоился и подумал, что под воздействием эликсира человек не владеет собой и не вполне отдает отчет в своих действиях. Но отменять распоряжения не стал.

Профессор Челленджер (так звали врача-экспериментатора) оказался человеком ответственным и упрямым, ему даже в голову не пришло, что Тони можно передать на попечение врачей из тюремного госпиталя, хотя полковник намекал на это недвусмысленно. Кроме того, доктор W. намеревался вправить Тони перелом и наложить на руку гипс, как и было обещано.

Дышал Тони с трудом и очень осторожно, но хотя бы не кашлял. Старался не говорить. Лечь он не мог (иначе давно уснул бы), сидел, откинувшись на спинку пресловутого кресла, но не как на приеме у дантиста, а будто перед горящим камином, расслабившись и ощущая неимоверную усталость. В вену на здоровой руке капало какое-то полезное лекарство.

Полковник, наорав на врачей и охрану, уехал в Темз-хаус переводить запись допроса.

Доктор W. не торопился начинать.

– Несмотря на полное обезболивание, хирургическое вмешательство все равно оказывает негативное воздействие на организм, требует от него напряжения, – пояснял он. – Да и обезболивающие препараты весьма токсичны. Думаю, вам надо отдохнуть еще немного.

Тони не стал говорить, что в этом кресле теплей и мягче, чем на деревянном топчане в карцере.

– Я тем временем расскажу вам одну историю. После долгих колебаний я все же решил, что вам следует ее услышать. Но прежде я считаю своим долгом сделать признание: кроме эликсира истины мы с профессором Челленджером ввели вам сыворотку, которая, в случае вашей смерти, вернет вас к жизни. К альтернативной, разумеется.

Тони кивнул и не сказал, что давно об этом догадался.

– Вы не станете подобным Дэвиду Лейберу или мне, не обретете никаких суперспособностей, просто вернетесь к жизни. Новое в сыворотке – лишь долгосрочное действие. И я приношу извинения за то, что сделал это без вашего согласия.

– Доктор, правильно ли я понял, что за это никаких дополнительных условий с вашей стороны не будет? – на всякий случай переспросил Тони, очень тихо и хрипло.

– Разумеется, никаких! – воскликнул доктор.

– В таком случае я не понимаю: вы что, думали, я стану отказываться? – усмехнулся Тони, в горле подозрительно запершило, и он с огромным трудом удержался от кашля. Нет, говорить пока не стоило.

– Это непростое решение… – философски заметил доктор W.

Ничего непростого в этом решении Тони не видел, ибо и псу живому лучше, чем мертвому льву.

– Я знал: только люди, истинно любящие жизнь, не боятся смерти, – продолжал доктор. – Не отрицайте, я прекрасно понимаю, что любой психически здоровый человек боится смерти. Но вы боитесь смерти не настолько, чтобы купить себе жизнь любой ценой.

– Учтите, если об инъекции узнают, то смогут нейтрализовать сыворотку. Потому ведите себя осторожно, – добавил профессор Челленджер ложку дегтя в мед, щедро источаемый доктором W. – Доктор, вы, кажется, собирались рассказать какую-то историю.

– Да-да, – кивнул тот. – Возможно, она разбередит незажившую, по всей видимости, рану, но мне кажется, что после моего рассказа вы, Аллен, будете чувствовать себя гораздо уверенней и спокойней. Итак, это произошло через месяц после вашего ареста, я уже знал о приговоре, который вам вынес суд.

Доктор прохаживался вдоль кресла и имел вид весьма романтический.

– Я стоял на палубе нашей «Бейкер-стрит» и смотрел на туманный Лондон с высоты птичьего полета, когда увидел внизу юную леди в знакомой мне куртке с медными нашивками… Она поглядывала наверх сколь решительно, столь и робко.

Лучше бы доктор не рассказывал этой истории. Лучше бы он вправил перелом без обезболивания. Не то чтобы это была незажившая рана, но внутри кольнуло здорово…

– Я побоялся ее спугнуть своим неосторожным вмешательством и обратился за помощью к нашей милой мисс Хадсон, резонно полагая, что две девушки быстрей найдут общую почву. Не зная о том, что привело к нам юную леди из доков, я попросил мисс Хадсон под любым предлогом уговорить ее подняться на яхту. Нет сомнений, между ними было много общего, а когда мисс Хадсон увидела моноциклет, на котором приехала ваша подружка, то пришла в восторг и кинулась исполнять мою просьбу с неподдельным энтузиазмом.

Значит, байком она не брезгует… Это хорошо – меньше всего Тони хотел бы лишить Киру любимой игрушки. Он скрипнул зубами и так сильно сжал кулак, что из вены едва не выпала игла. Но доктор, увлеченный рассказом, этого не заметил.

– Я не знаю, о чем они говорили и как мисс Хадсон удалось расположить мисс О’Нейл к себе, но на палубу «Бейкер-стрит» они взошли рука об руку. Может быть, не стоит говорить вам, как бедняжка осунулась за время, прошедшее с нашей последней встречи… Будто перенесла тяжелую болезнь или большое горе. Я не показывался ей на глаза, опасаясь свести на нет усилия мисс Хадсон, тем более что выглядела мисс О’Нейл как осторожный зверек, готовый в любую секунду сорваться с места и убежать.

Да, зверек: его милый маленький ручной крысенок… Тони зажмурился: он один виноват в ее большом горе. И дело не в том, на чем они расстались – а в том, что они вообще встречались. С самого начала было ясно, что эти отношения ничем не кончатся.

Игла все-таки выпала из вены.

– Ее чудный непосредственный говорок всегда приводил меня в умиление, – продолжал доктор как по писаному, – это сочетание грубости с детским лексиконом, такое характерное для лондонских низов, бесхитростные рифмы, которые видятся им забавными…

Очень хотелось сказать: «Доктор, пожалуйста, замолчите», но Тони не посмел его прервать. И вовсе не потому, что опасался нового приступа кашля, а… будто в наказание самому себе: дослушайте, мистер Аллен, и оцените в полной мере, какая вы дрянь.

– Конечно, разница в образовании и воспитании девушек была существенна, но это не помешало им коротко сойтись всего за несколько минут. Будь я моложе хотя бы лет на пятьдесят, и меня, несомненно, смутили бы некоторые подробности беседы двух леди с глазу на глаз, но сейчас (и уже давно) пикантные высказывания вызывают у меня лишь снисходительную отеческую улыбку. Мисс Хадсон, будучи на несколько лет старше вашей подруги и считая себя гораздо более опытной, позволила себе скептическое высказывание о любви девушек к мужчинам, а именно: «И все это из-за потного волосатого прокуренного самца?», однако мисс О’Нейл было не так-то просто сбить с цели, и она своим милым непередаваемым говорком парировала весьма уверенно: «Он вовсе не потный и не волосатый. И папиросы у его хорошие. Мне, например, очень ндравится». Ее твердость заставила мисс Хадсон пойти на попятную, и она со смехом согласилась: «Ладно, ладно. Пусть не потный. Но все равно самец. Запомните, милочка: им от нас нужно только одно, и потакать их низменным потребностям просто глупо». Но мисс О’Нейл на это ответила, что человек, о котором она говорит, джентльмен, – наверное, вам известно, как мило и по-детски она произносит это слово, – и никаких низменных потребностей у него быть не может. Признаться, ее невинность и столь удивительная неискушенность поразили меня в самое сердце.

В другой раз Тони непременно посмеялся бы над этой «удивительной неискушенностью» – как суслик… Слушайте-слушайте, мистер Аллен, скрежещите прореженными зубами. Вовсе вы не потный, и папиросы у вас неплохие, но негодяем вы от этого быть не перестанете.

Выпавшую из вены иглу заметил профессор Челленджер, но не стал отвлекать доктора W. такими пустяками – вернул ее на место сам.

– Мой друг всегда осуждает меня за излишние подробности, когда я передаю ему увиденное и услышанное мною, а потому постараюсь говорить покороче. Мисс О’Нейл собрала свои немногочисленные сбережения и пришла просить помощи у мистера Шерлока Холмса, о котором знала из ваших рассказов. Разумеется, мой друг потребовал подробного изложения проблемы и, как обычно, пригласил в гостиную меня. Она сидела в кресле, как на жердочке, – маленькая нахохлившаяся пташка. Мне затруднительно воспроизвести ее короткую, но проникновенную речь, однако начиналась она словами «гварят, вы можете распутать любое дельце», которые вызвали легкую снисходительную улыбку моего друга. Она рассказала, что у нее был жених, но однажды выяснилось, что он нацист и немецкий шпион. Ее антифашистские убеждения не позволили ей продолжать отношения с нацистом, а ее жених вскоре был арестован за шпионаж. Но прошло некоторое время, и мисс О’Нейл смогла посмотреть на произошедшее более спокойно и взвешенно. Сейчас, я попытаюсь привести ее собственные слова: «Вспоминаю, как с ним было, какой он был хороший, – так сразу реву». Мой друг, несомненно с иронией, переспросил: «Вы хотите сказать, что душевные качества вашего жениха для вас оказались важней его политических убеждений?» Но он ошибся, полагая, что юные девушки готовы жертвовать принципами ради любви. Мисс О’Нейл даже привстала от возмущения и выкрикнула «нет» с таким негодованием, что сэр Шерлок пожалел о своем вопросе. Впрочем, мне показалось, что это негодование как раз и свидетельствовало о некоторой правоте моего проницательного друга… Но, тем не менее, мисс О’Нейл привела множество аргументов в пользу того, что ее жених не может быть нацистом, упомянув и битву на Кейбл-стрит, и спасение младенца некоей жирной Бетти, и схватку со взводом фашистов. Она даже показала оставленную вами в подарок книгу хорошо известного нам с сэром Шерлоком русского педагога…

– Вы знакомы… – осторожно начал Тони, но побоялся снова раскашляться.

Доктор кивнул и продолжил рассказ:

– Мисс О’Нейл было нелегко сформулировать, что же конкретно она хочет от мистера Холмса, но в итоге она выдвинула предположение, что вас кто-то подставил, оговорил, а на самом деле вы вовсе не шпион и, выражаясь ее словами, «зазря сидите в тюряге». И что если мой друг это докажет, то вас выпустят из тюрьмы и вы с мисс О’Нейл поженитесь. Мой друг вначале скептически отнесся к ее предложению, однако проходившая мимо мисс Хадсон так удивилась услышанному из-за двери, что не удержалась и ворвалась к нам в гостиную с возгласом: «Тони Аллен – немецкий шпион?!» Как только мой друг услышал ваше имя, он немного удивился совпадению, что случается с ним крайне редко. Я, к сожалению, связан государственной тайной и не имею никакого права разглашать известные мне по долгу службы факты, но сэра Шерлока не связывает ничто, и потому он ответил: «Мистер Аллен произвел на меня благоприятное впечатление. Но хочу сразу сообщить вам, мисс, что ваш жених, по всей видимости, действительно шпион. Во всяком случае, он совсем не тот, за кого себя выдает». О, если бы вы видели ее глаза в эту минуту! Что может быть тяжелее крушения надежд? Но мой друг немедленно продолжил: «Не знаю, смогу ли вас обнадежить, но ваш жених вовсе не немец. Насчет его политических убеждений я ничего не знаю, но он родился и вырос не в Германии, а в России, и это совершенно точно. Потому я рискну предположить, что он не немецкий, а русский шпион, не нацист, а коммунист».

Интересно, кого девушки быстрее забывают? Погибших героев или отъявленных негодяев?

– Сначала мисс О’Нейл обрадовалась известию, но уже через минуту поняла, что в этом случае вам все равно грозит серьезный тюремный срок. Мой друг не знал о смертном приговоре, а я, даже если бы мог, никогда не сказал бы о нем любящей девушке. И мне, и мистеру Холмсу очень хотелось бы ей помочь, ибо уже несколько десятилетий мы вместе с моим другом считаем своим долгом помогать беспомощным и защищать беззащитных. Я даже думаю, что успех моих «Записок» обусловлен именно этим: люди хотят верить в то, что рядом с ними есть кто-то способный бескорыстно бороться со злом и побеждать, как некогда это делали драконоборцы. И хотя ни я, ни мой друг не похожи на эпических героев, но столь высокая миссия делает нашу долгую жизнь осмысленной, небесполезной. И заставляет соответствовать заявленным душевным качествам – если не ошибаюсь, по-русски об этом говорят так: если ты сообщил всем, что являешься груздем, то должен залезть в лукошко. Мой друг, конечно, заметил, что шпионаж в любой стране мира преследуется по закону, и в вашем, Аллен, случае говорить о несправедливости не приходится. Но, тем не менее, он крепко задумался. Я же, зная всю подноготную вашей истории и не исключая собственной невольной вины в вашем провале, принял решение действовать. К сожалению, я ничего не мог пообещать мисс О’Нейл. Мой друг, обратив внимание на недостаточную начитанность вашей подружки, подтолкнул ее к прочтению подаренной вами книги, сказав, что, возможно, прототипом одного из ее героев были вы. Это восхитило мисс О’Нейл чрезвычайно, и она позволила себе выразить восхищение не вполне уместной в устах леди фразой: «Етить меня в задницу через семь гробов поперек дышла с присвистом». И выраженный столь непосредственно детский восторг на несколько минут заставил мисс О’Нейл забыть большое горе, которым для нее стало ваше тюремное заключение. Она уходила от нас, гордо сдерживая слезы, и обеими руками прижимала подаренную вами книгу к груди. Я проводил ее до оставленного внизу моноциклета, и, прощаясь, она сказала мне, что будет ждать вас из тюрьмы «хоть бы и всю жись».

Перевод записи допроса был тщательно записан в трех вариантах, сделанных тремя разными переводчиками, – полковник считал, что в данном случае языковые тонкости играют первостепенную роль. Он никогда не думал, что русский язык имеет столько двусмысленных формулировок. Полковник тщательно проанализировал все приведенные Алленом цитаты, но не нашел в них ничего интересного.

Позывной руководителя русской резидентуры не давал почти никакой информации о нем, пьяниц и говорунов в Лондоне было слишком много, чтобы хоть сколько-нибудь сузить круг поисков. По сути, много болтая, Аллен не сказал ничего интересного. Да, он гордился своей страной – как все русские, – и выражал свою гордость с большим удовольствием, но ни разу не снизошел до конкретики, ограничиваясь абстракциями.

Выслушав отчет полковника, директор Бейнс сказал, что игры с Алленом пора заканчивать – МИ5 слишком дорого обходятся его допросы. Шифры сменят, агентов отзовут, а работать на Великобританию Аллен, скорей всего, не станет – так зачем тратить деньги на его содержание в тюрьме? При этом смотрел Бейнс на полковника с презрительной жалостью, или это лишь показалось?

Перед тем как подписать распоряжение о переводе Аллена в Тауэр, полковник решил лично сообщить ему о решении директора Бейнса и о назначенном дне казни – иногда конкретная дата может резко изменить поведение приговоренного. Впрочем, полковник понимал, что его попытки взять над Алленом реванш в самом деле заслуживают лишь презрительной жалости…

То ли инъекция, сделанная доктором, имела какие-то лечебные свойства, то ли появившаяся надежда выжить помогла бороться с болезнью, но уже через три дня Тони чувствовал себя значительно лучше: хотя кашель и не давал ему спать по ночам, но не доходил ни до рвоты, ни до удушья. Да, профессор Челленджер не соврал, Тони ощущал иногда боль и тяжесть за грудиной, ломоту в костях – и особенно в ребрах, – но признаки сделанной инъекции скорей радовали его, чем доставляли беспокойство. Он слышал, что инъекция меняет структуру костного мозга, и усмехался про себя: в ребрах мозга нет, а болят они сильней всего.

Его вернули в крыло, где было поуютней, потеплей и повеселее. Тони предполагал, что допрос с применением «болтунчика» не сойдет ему с рук просто так, а потому сидел тише воды ниже травы, чтобы не дать охране повода. Но тюремщики свое дело знали и умели расставлять комбинации – драка во время прогулки не имела к Тони никакого отношения, но случилась слишком близко. Не ответить на удар в лицо было нельзя, после этого здешние уголовники перестанут считать тебя человеком, а это если не смерть, то уже и не жизнь. Понятия о чести в английской тюрьме отличались от русских некоторыми существенными деталями, но принципиальной разницы Тони не увидел: если ты мужчина, воин, тебя уважают и подлостей не делают. Но если ты тряпка, каждый с радостью вытрет о тебя ноги.

Разнимая дерущихся, охрана проявила к Тони особенный и совершенно неадекватный его участию в драке интерес, – наломали дубинками так, что мало не показалось. Расколотили даже гипс, который наложил на сломанную руку доктор W. И, конечно, можно было подать жалобу, тут жалобы не считались зазорными, однако Тони придерживался не только английских, но и собственных понятий о чести.

Даже столь прискорбное событие не ухудшило общего доброго расположения духа. Пожалуй, именно в эти дни Тони в полной мере осознал, как сильно не хотел умирать, – до инъекции он просто старался не думать о смерти, отодвигал мысли о ней подальше. Получив же крепкую надежду на жизнь, пусть и альтернативную, стал задумываться о смерти спокойней, без паники. И понял, что не столько смерти боится, сколько хочет жить. Понял, что есть существенная разница между желанием жить и страхом умереть.

Конечно, оставалась вероятность, что вслед за «болтунчиком» МИ5 перейдет к более эффективным медицинским экспериментам, но и эти мысли уже не вызывали паники: одно дело мучиться перед смертью, и совсем другое – мучиться с надеждой на жизнь, на нормальную честную жизнь. Когда альтернативой повеситься в сортире был расстрел в Тауэре, разница между вариантами ощущалась только в редкие минуты решимости или куража. Но ради того, чтобы остаться жить и вернуться домой, можно было вынести гораздо больше.

Впрочем, эти спокойные размышления сыграли с Тони злую шутку – теперь он боялся, что об инъекции узнают и нейтрализуют ее действие. Теперь ему было что терять.

Полковник явился на следующий день после драки. Разумеется, не случайно, – он старался выбирать именно такие дни, когда Тони чувствовал себя особенно неуверенно. Но тут скверное самочувствие оказалось как нельзя кстати: без него полковник мог разглядеть надежду у Тони на лице и разгадать ее причину.

Может быть, он переиграл. Или, скорей, сыграл неверно, противоречиво. А может, просто переоценил полковника и тот ничего не заметил?

Аллен вел себя как всегда. Он ни одним движением не выдал своей боли, хотя полковника предупредили, что, возможно, он вообще не сможет подняться на ноги. Поднялся, и сидел прямо, и смотрел с вызовом, будто говоря: «Ничего у вас, полковник, не вышло». Как мальчишка. Полковник вспомнил вдруг, что в детстве считалось особенной доблестью сказать противнику гордое «а мне и не больно». Предполагалось, что противника это должно уязвить, свести на нет его победу.

Вызов Аллена полковника не уязвил.

– Я пришел сообщить о переводе вас в Тауэр. Назначена дата приведения приговора в исполнение – двадцать третье февраля сего года. Вам осталось жить чуть больше трех недель.

Лицо Аллена осталось неподвижным. Потом он прищурился с полуулыбкой и спросил:

– А… день вы выбрали, чтобы сделать мне приятное? Или наоборот?

Аллен вел себя как всегда. Примерно такой реакции полковнику и следовало ожидать. И все же показалось, что известие о своей скорой смерти человек должен встречать как-то иначе.

– Учитывая, что известная вам информация с каждым днем обесценивается все более, вы должны отдать должное нашему предложению о сотрудничестве, которое пока остается в силе.

– О, я ценю это в полной мере, – покивал Аллен. – И высокое мнение о моих способностях к криптоанализу, и высокую оценку меня как кодера. Мне лестно. Если, конечно, вы всерьез о том, что информация обесценивается.

Разумеется, полковник покривил душой – кроме шифров, явок, имен руководителей, Аллен располагал и другой информацией. Загадка шлемофона Барченко – кто, как не кодер, должен был понимать принцип его работы? Сведения об эликсирах истины, известных русским. Методики подготовки агентов, применяемые на Лубянке. И не только это.

Аллен вел себя как всегда, именно это казалось полковнику подозрительным. И он решил, что не прервет бессмысленного допроса, пока не поймет, почему сообщение о скорой смерти никак не изменило поведения Аллена. Противника надо измотать – тогда он начнет делать ошибки.

Полковник задавал вопрос за вопросом, на некоторые Аллен отвечать отказывался. И, надо сказать, при всей хитрости полковника ни разу не ошибся. Минут через сорок Аллен в самом деле казался Рейсу вымотанным, усталым, но вовсе не от множества вопросов, на которые ему приходилось отвечать, а попросту от того, что он сидел на табуретке без спинки, а держаться все же предпочел прямо.

Что человеку дороже всего на свете? Жизнь. Ну, в случае с Алленом это было не совсем так, на предательство ради жизни он не пошел. Но что если у него появилась возможность остаться в живых, не совершая предательства? Побег? Удовлетворенное прошение о помиловании? Или в дело вмешались другие силы, пообещавшие Аллену жизнь, но в обмен не потребовавшие предательства своих?

Полковник на всякий случай повторил Аллену сообщение о переводе его в Тауэр и дату приведения приговора в исполнение. Может, теперь Рейс обманывал самого себя, но ему показалось, что Аллен лишь обрадовался столь скорому расстрелу, однако, рассуждая здраво, выдвинул и иное предположение: не расстрелу, а окончанию мучительного для него допроса.

Мудрый Бернал не бросал слов на ветер, и пребывание О’Нейла в тюрьме (вместо каторги) затянулось изрядно. Уандсворт – огромная тюрьма, к тому же переполненная: рассчитанная на две тысячи заключенных, она вмещала не менее четырех. Тони видел О’Нейла издали однажды во время прогулки, но не стал его подставлять – коммунисту-докеру накануне суда не стоило даже смотреть в сторону русского шпиона, не то что с ним говорить. Или О’Нейл понимал это, или тюремная почта не донесла до него известия о пребывании Тони в соседнем крыле, но за два с лишним месяца они ни разу не встретились.

Потому Тони и удивился, когда накануне его перевода в Тауэр один из уголовных передал ему, что в душевой после ужина с ним хочет встретиться человек из крыла «D». Ходить из крыла в крыло заключенные не имели ни права, ни возможности, но, конечно, за деньги или благодаря связям возможность все же появлялась – в случаях редких, исключительных. Тони не любил посещать душевую, и приглашение туда его насторожило: именно в душевой чаще всего и случались непредвиденные инциденты, которые плохо заканчивались. Однако уголовный, передавший приглашение, был человеком верным, его сотрудничество с администрацией полностью исключалось, потому Тони решил рискнуть.

Там было холодно, тихо и темно. Капала вода, звонко разбиваясь о плитку, ржавую и выщербленную. И Тони хотел вернуться в раздевалку, где, по крайней мере, горел свет, но услышал из темноты знакомый голос:

– Это я, сынок…

Обращение было теплым, а не фамильярным. И, пожалуй, рассказало о целях О’Нейла лучше всех последующих слов.

– Здравствуйте, мистер О’Нейл, – ответил Тони.

– Садись, зря я, что ли, припер из раздевалки скамейку?

Глаза вскоре привыкли к темноте, хотя до скамейки Тони двигался ощупью.

– Я знал, что ты здесь. И за что осужден, – начал О’Нейл, закуривая. – Будешь курить?

– Не, я теперь не курю.

Несмотря на то, что прямого желания курить Тони не испытывал, каждый щелчок спичкой вызывал у него тоску и тягу к папиросам – привычка состояла в зависимости не только телесной, но и психологической. С папиросой легче начать разговор, заполнить паузу, спрятать то, что думаешь и чувствуешь, изобразить равнодушие, презрение, спокойствие, вызов, иронию, дружелюбие.

– Я понял, – кивнул О’Нейл. – Это ты правильно. Мне передали, завтра тебя в Тауэр переводят. Меня скоро отпустят, адвокат говорит, что я уже пересидел свой срок. И если тебе надо что-то передать своим, у меня есть такая возможность.

Тони подумал.

– Нет, мне нечего передать. Все, что мне известно, я давно передал.

– Может, что-нибудь личное?

– Нет. Не надо. Разве что… – Тони поморщился. – Кире… Передайте, что мне… Я дрянь, конечно, не надо было дурить ей голову, но я, честное слово, я любил ее искренне, я ни в чем ее не обманул. Я хочу, чтобы она поскорей меня забыла, но не знаю, как это лучше сделать. Вы ее отец. Пожалуйста, помогите мне – сделайте все так, чтобы ей не было больно, чтобы она не мучилась и не думала хранить мне верность.

О’Нейл вздохнул.

– Поначалу я не хотел, чтоб она с тобой встречалась. Понятно, джентльмен на девчонке из доков не женится. Но я тебя зауважал, когда понял, что ты не из таких. Ну, что попользуют девку и смоются. И что байк ты ей не подарил, а вроде как дал покататься… Я после этого тебя зауважал. Я детей воспитывал не в строгости, а в принципах больше, она бы дорогих подарков от тебя не взяла. И я потом жалел очень, что ты джентльмен и на ней не сможешь жениться, и надеялся в глубине души: а вдруг? Вдруг в самом деле полюбил мою девочку всей душой? Бывает же такое на свете, и неравные браки случаются. У меня, конечно, собственная гордость имеется, и такая партия вроде как меня унижает – болтать бы стали, что по расчету дочу замуж отдаю, а сам коммунист вроде… Но вот честно – нравился ты мне, я б наплевал на свою гордость, лишь бы девочка моя счастливой стала. Теперь что говорить…

– Я не джентльмен вовсе. Мой отец был рабочим, как вы. Он погиб, ему руку станком оторвало. Вы похожи на него очень. А прадеды мои были крепостными, это вроде рабов в Америке.

– Вот как? – О’Нейл искренне удивился, и удивился радостно. – Я иногда думаю: а не сказки ли это – про Советскую Россию? Скажи, там на самом деле так, как в прокламациях написано?

– Мой отец читать не умел, а я математик… И не потому вовсе, что я такой умный или целеустремленный – своим умом и целеустремленностью я только драться научился и воровать. Меня против воли заставили учиться и человеком сделали вроде бы против воли. Но я рад, что стал человеком. А что до правдивости прокламаций… Я ведь умереть готов за то, что там написано. Я не фигурально говорю, не умозрительно. Меня завтра в Тауэр переводят…

О’Нейл тронул Тони за руку.

– Страшно тебе умирать, сынок?

Тони подумалось, что он обманывает О’Нейла, кривит душой, – и даже хотел признаться, что у него есть еще надежда на жизнь, пусть и альтернативную. Но приход О’Нейла могли организовать нарочно, чтобы подслушать их разговор, – в гулкой душевой каждое слово, даже сказанное тихим шепотом, было отчетливо слышно в любом углу.

Мертвяк Кире, наверное, не нужен… Но чем черт не шутит – и в этом случае не нужно решать за нее… Надежда показалась вдруг такой сладкой, что сердце замерло на две долгих секунды и заколотилось потом, как картечница Гатлинга.

– Жить хочется. Никогда не думал, что жить так хорошо. Не надо про это, пожалуйста… Я вам лучше о своей стране расскажу. Не как в прокламациях, а по-честному. Хотите?

– Да.

Нельзя отдаваться надежде – слишком тяжело будет от нее отказаться. Но – легко сказать! Вы, мистер Аллен, легкомысленный оптимист, а они обычно плохо кончают…

В первую ночь в Тауэре Тони приснилась Кира. До инъекции и рассказа доктора W. он видел ее во сне только однажды – просыпаться после этого сна было мучительно. Впрочем, ему снилось много снов, после которых трудно возвращаться к реальности. Он стал бояться счастливых снов. Иногда Кира являлась ему на грани сна и яви, и он приходил в себя резко, с бьющимся сердцем, и долго потом не мог уснуть, отгородиться, отбросить мысли о ней, причинявшие только боль и ничего кроме боли. Скрипел зубами, морщился, сжимал кулаки… Надежда на жизнь все перевернула: теперь он мечтал о Кире по ночам – он вообще стал слишком много мечтать, особенно засыпая, и, сколько ни убеждал себя в том, что мечтать в его положении просто опасно, так и не находил силы от этого отказаться.

Одиночная камера была довольно просторной, но неуютной. Маленькое окошко в глубокой нише не давало света, но, в отличие от окон Уандсворта, туда можно было заглянуть. Через него не смог бы пролезть и ребенок, и решетку изображал единственный металлический штырь. Меблировка отличалась от камер Уандсворта в основном прочностью: кондовый стол в полтора квадратных фута, массивная табуретка, тяжелая угловая полка и койка, устроенная по принципу банного полка, – днем ее положено было откидывать на стену. Две газовые лампы – под потолком и над столом. Вполне цивилизованное отхожее место – дырка в полу, плотно прикрытая кондовой же деревянной крышкой. Старинная печь с замурованной топкой, холодная, как вода в Темзе. Несмотря на отсутствие труб парового отопления, в камере не было холодно, – впрочем, у Тони были свои представления о холоде, разительно отличавшиеся от английских. Трубы, должно быть, проходили внутри стены, и это повеселило: здесь, видимо, опасались, что смертник, чего доброго, повесится, не дожидаясь приведения приговора в исполнение.

Неуютной камеру делали грубо (и очень давно) оштукатуренные стены цвета гороховой похлебки, такого же цвета пол и потолок.

Собственно, Тауэр давно не был тюрьмой – более музеем, символом, монетным двором, местом помпезных церемоний. Ряженые бифитеры только изображали из себя дворцовых стражей, а небольшой тюремный блок, гордо именуемый казематами, охраняли обычные тюремщики, разве что развращенные бездельем и немногочисленностью арестантов – не более десятка человек. Почему они содержались именно в Тауэре, осталось для Тони загадкой.

Здесь можно было пользоваться библиотекой. На один час в день выводили на прогулку, но заговаривать с другими заключенными запрещалось, что делало ее такой же унылой, как и тюремный двор. Свет выключали ровно в десять вечера и зажигали в шесть утра. Кормили лучше, чем в Уандсворте, – по крайней мере, не подавали тухлятины. Раскормленные во́роны Тауэра, столь знаменитые на весь мир, оказались похожими на кур – подрезанные крылья свели их существование к прозе унылого Вороньего домика. Жалко их было, они ничем не заслужили пожизненное заключение.

В общем, место было не страшное, а скучное, и только возможность читать немного эту скуку разгоняла. Тони выбирал книги с осторожностью – чтобы не выдать никому надежду на жизнь – и читал в основном беллетристику с нарочито легким содержанием. Старался представить, какие книги выбрал бы, не будь у него этой надежды.

Каждая прочитанная строчка оборачивалась мечтами о будущем. Как нарочно. Он выдумывал, выдумывал, выдумывал свою будущую жизнь, каждый раз разную, но обязательно счастливую и интересную, понимая, что это невозможно и несбыточно, что нужно быть готовым ко всему, предполагать самое худшее. Выдумки эйфорически кружили ему голову, а скепсис бросал в черную яму страха и жалости к себе – в этой черной яме не было места совести, а только лишь одному животному желанию выжить, и выжить любой ценой.

Иногда борьба с собой и со своими мечтами доводила его до исступления, и Тони начал понимать, почему люди сходят с ума на необитаемых островах и в одиночных камерах.

Полковник проверил все: ни одно из прошений о помиловании Аллена не было удовлетворено, никто, кроме МИ5, не интересовался его личностью и не пытался перехватить инициативу у Секьюрити Сервис. Можно было предположить возможность побега по пути в Тауэр (и полковник перестраховался, в последнюю минуту вызвав полицейскую авиетку), но побег из Тауэра – это невероятно.

Удачно подстроенная встреча с коммунистом-докером, отцом девицы О’Нейл, ничего не дала – Аллен вел себя, как положено приговоренному. И директор Бейнс уже считал, что на Аллена не стоит тратить время, даже отчитывал полковника за то, что тот продолжает заниматься делом Аллена (однако приказа прекратить не отдал – из жалости к проигравшему Рейсу, должно быть).

Да, именно желание реванша заставляло полковника снова и снова прослушивать записи с допросами Аллена и внимательно перечитывать варианты переводов его пространных речей под воздействием эликсира.

За этим занятием его и застал заглянувший в кабинет Колин – у полковника вылетело из головы полученное накануне телеграфное сообщение о приезде сына в Лондон на несколько дней по служебным делам.

Они давно не виделись, Колина больше двух лет назад перевели в Дувр, где МИ5 требовались не только умные, но молодые и энергичные парни, а потому в Лондоне сын бывал наездами, нечастыми вовсе.

Полковник выключил запись более по привычке, чем опасаясь утечки информации, но, после обмена приветствиями, Колин все же спросил, кивнув на фонограф:

– Что-то секретное?

– Уже нет. Русский шпион, осужденный. Третий месяц предлагаю ему жизнь, а он, представь себе, с завидным упорством от нее отказывается.

– Это не тот ли парень, которого расстреляют по личной просьбе бывшего короля? – усмехнулся сын.

– Да, именно он, – кивнул полковник. – Эти сплетни дошли и до Дувра?

– Я слышал, невеста короля была любовницей русского, и Его Величество изящно и по-королевски разделался с соперником.

Полковник кашлянул и позволил себе улыбнуться.

– Нет, все было значительно хуже: русский резидент обслуживал аналитическую машину МИ6.

О срыве операции «Резон» он говорить не стал, однако, слово за слово, высказал сыну свои подозрения: человек не может не дорожить жизнью, поведение Аллена выглядит по меньшей мере странно.

Они перекусили в уютной кофейне на набережной и вернулись в Темз-хаус; Колин ожидал встречи с агентом, который должен был явиться еще два часа назад, но задерживался на неопределенный срок. Собственно, Колин изъявил желание послушать записи с допросами Аллена только для того, чтобы убить время…

Результат оказался неожиданным.

– Отец, не мне тебя учить, но… Ты разве не замечаешь отличия между допросами до применения эликсира и после?

– И в чем же, по-твоему, это существенное различие состоит?

– Он потерял уверенность в себе, ощущение неуязвимости. До применения эликсира ему было нечего терять и он вел себя соответственно. А после он стал тебя бояться.

– Я этого не заметил.

– Он напряженно думает над каждым своим словом – раньше этого не было. Он то не знает меры дерзости, то, наоборот, предельно корректен. Никак не может выбрать верный тон, его бросает в крайности. Он не уверен в себе, он боится. Он боится выдать что-то, что очень хочет скрыть. Разумеется, речь не о тех сведениях, которые ты надеешься от него получить.

Колин всегда с успехом опирался на непревзойденное чутье человеческих эмоций, и полковник искренне гордился проницательностью и умом своего сына.

Они вместе перечитали переводы стенограммы допроса под эликсиром и прослушали ее запись. Колин не говорил по-русски, но безошибочно вычленил фразу, сказанную Алленом с особенным сарказмом и самодовольством. Это была цитата, как и все остальное переведенная трижды, – и все три перевода отличались друг от друга. Первый был стихотворным – полковник уже уточнил, что именно в этом стихотворном переводе песню «Орленок» поют в пабе на Белл-лейн: «Спешат на подмогу друзья-комсомольцы, и я ни за что не умру». Разумеется, полковнику перевели всю песню, и он не мог не заметить аналогии между нею и положением Аллена. Однако и процитированная им сказка была того же рода…

Второй перевод цитаты был прозаическим: «Комсомольцы-орлята торопятся помочь мне, и моя жизнь возвратится». Третий мало отличался от второго: «Комсомольцы, прозванные орлятами, спешат мне на помощь, и моя жизнь вернется ко мне».

Колин еле заметно усмехнулся и посмотрел на полковника – говорить ничего не требовалось. Возвращение жизни. Ревитализация.

Директор Бейнс высказался о подозрениях полковника резко и недвусмысленно:

– Рейс, вы параноик.

И сказал он это не с иронией, а с исключительным раздражением. А потом добавил:

– Инъекция делается не раньше, чем за трое суток до предполагаемой смерти. А потому то, что вы напридумывали, полная чушь.

Если бы анализ, выявляющий сделанную инъекцию, не стоил так дорого7, Бейнс, возможно, не возражал бы против его проведения.

– Подумайте о жизни десятка кроликов, которых умертвят, чтобы опровергнуть ваши подозрения, – проворчал он уже с некоторой иронией и без сердца. – И пока у меня нет фактов – фактов, а не домыслов! – никаких проверок мы проводить не будем.

Сыворотка для означенной инъекции стоила больших денег лишь для желающих продлить себе жизнь и имеющих на это средства, но тайну сыворотки оберегали ревностно – в Институте ревитализации работали люди проверенные и весьма ответственные, за двадцать лет никто со стороны секрета не разгадал. А когда полковник попытался получить списки людей, имеющих доступ к сыворотке и способных сделать инъекцию, то получил отказ в грубой форме и обвинение в превышении полномочий. Ему не ответили даже на элементарный вопрос: необходимо ли медицинское образование для того, чтобы сделать инъекцию, или, имея сыворотку на руках, ее может ввести любой, кто умеет обращаться со шприцем?

Ученые «Анимал Фарм» тесно сотрудничали с Институтом ревитализации, вели параллельные исследования и имели доступ к сыворотке. Однако ни профессор Челленджер, ни его ассистент не касались этого направления.

Существовала, конечно, ничтожная вероятность, что инъекцию Аллену сделал кто-то из заключенных или даже кто-то из тюремных врачей, но полковник понимал, что поиски надо вести в другом направлении.

Все Ветераны Уинстона прошли процедуру ревитализации.

В начале войны ходили слухи, что один из врачей, стоявших у истоков этого величайшего открытия, прежде всего испытал сыворотку на себе, – как все сентиментальные истории, она запоминалась и из слухов превратилась в легенду, обросла невероятными подробностями, разными в разных пересказах, и растворилась в сонме прочих лондонских городских легенд. Наверняка доля правды в этой легенде присутствовала.

Полковник отправился к экспериментаторам «Анимал Фарм» настроенным решительно и взял с собой двоих агентов, проверявших документы у профессора Челленджера, его ассистента и помощника-моро. Оба агента утверждали, что ассистент профессора имел альтернативный способ жизнедеятельности, – это не сильно их удивило, так как перспективный молодой ученый мог заслужить ревитализацию за государственный счет.

Не стоило действовать напролом, и вначале полковник обратился к миссис Литтл, знакомой ему лично, с просьбой описать внешность ассистента профессора и моро по кличке Тоби. К досаде полковника, ассистент действительно являлся некрогражданином, а описание моро-пинчера ничего не давало, ибо все они, с точки зрения миссис Литтл, были на одно лицо.

Оба агента в один голос заявили, что ассистент профессора, побывавший в Уандсворте, чем-то похож на того, кого им предъявили на Ферме, но, очевидно, в Уандсворт приезжал другой человек – с отсутствием мимики. И когда полковник, торжествуя, спросил профессора Челленджера, как тот объяснит сей любопытный факт, профессор лишь фыркнул и ответил, что люди полковника ошиблись. Ассистент его бойко отвечал на вопросы, но полковник все же препроводил его во внутреннюю тюрьму Темз-хаус и продолжил допрос на следующий день.

Люди с альтернативным способом жизнедеятельности не имеют страхов обычных людей, на них нелегко надавить, но допрос ассистента убедительно доказал: он никогда не бывал в Уандсворте. Он не признался в этом, продолжая твердить, будто сопровождал профессора Челленджера и помогал ему готовить Аллена к допросу, но не смог сказать с точностью, какая рука была сломана у Аллена, правая или левая. Не знал ассистент и множества других деталей, которые очевидец не мог не запомнить. В допросах без применения эликсиров полковник был мастером.

Возможно, суд счел бы аргументы полковника недостаточным доказательством вины молодого ассистента, но директору Бейнсу их вполне хватило. Однако лицо его было кислым, а голос выражал сарказм:

– Вот все-то вам неймется, Рейс… Кроликов, я так понял, вам не жалко. Но Аллен-то не кролик, а вы у него последний шанс отнимаете.

– Аллен осужден, – заметил полковник.

– Осужден, осужден… По личной просьбе шлюхи бывшего короля. Ветераны так мастерски утерли ей нос, и теперь утерли бы – если бы не ваша настырность.

– Я лишь делаю свою работу, – холодно сказал полковник. – И делаю ее честно.

– А я думал, вы с Алленом в салки играете! – пошутил Бейнс и захихикал – он имел привычку смеяться своим шуткам. – Мне никогда не нравился Аллен, более того – он меня всегда раздражал. Но он вас сделал, Рейс, потому вы никак не успокоитесь. Я, конечно, подпишу вашу бумагу, чтобы вам не пришлось действовать через мою голову, но сделаю это безо всякого энтузиазма.

– Это сломает Аллена. Он даст согласие на сотрудничество, я уверен.

– А я нет, – едко улыбнулся Бейнс.

За две недели до исполнения приговора Тони тщательно осмотрел тюремный врач: прослушал стетоскопом сердце и легкие, заглянул в уши, нос и рот, постучал молоточком по коленкам и локтю, а также измерил вес, рост и объем грудной клетки.

– Это гробовщику? – спросил Тони, когда врач записывал цифры в медкарту.

Тот поднял глаза и воззрился на Тони с задумчивостью сытого кота перед куском мяса, но ничего не ответил. Кровью из вены он наполнил четыре полные пробирки, но и этого ему показалось мало, и он взял на анализ еще и кровь из пальца. Надо сказать, четыре пробирки Тони сильно обеспокоили, но изменить он все равно ничего не мог.

И спросил, когда осмотр закончился:

– Ну как, доктор, допускаете вы меня к расстрелу или я по здоровью к нему негоден?

Врач снова посмотрел на Тони странно и снова промолчал.

Нет, полковник Рейс не потер руки, когда результаты анализа полностью подтвердили догадку Колина, не почувствовал радости или хотя бы удовлетворения, разве что гордость собственным сыном. Директор Бейнс не восхитился его проницательностью и целеустремленностью, а лишь поморщился, подписывая приказ о нейтрализации инъекции, сделанной Аллену. Однако от судебного преследования Ветеранов отказался, мотивируя это недостаточностью доказательств против них. С отречением Эдуарда VIII политический курс Великобритании постепенно отворачивался от Германии, Уинстон был на гребне волны и, весьма вероятно, вскоре мог обрести немалую власть – ссориться с ним не следовало. Именно этим, а не сочувствием к Аллену, руководствовался директор МИ5.

До приведения приговора в исполнение оставалось девять дней, и полковник немедленно приступил к действиям. Теперь он не мог доверять докторам «Анимал Фарм», а Институт ревитализации был слишком тесно связан с ветеранами, потому исполнителя полковник пригласил из ливерпульского Центра альтернативной жизни, и сделал это не телеграфом, а выслав за врачом авиетку с тремя сопровождающими. Если Ветераны успели связаться с профессором Челленджером и уговорили его на столь рискованную аферу за сутки, то могли проделать то же самое и с врачом из Ливерпуля.

За день до прибытия врача полковник нарочно допросил Аллена, делая вид, что ему ничего неизвестно, и, возможно, ему удалось произвести нужное впечатление. Это снова был совершенно пустой разговор с многажды заданными ранее вопросами – и точно такими же, как ранее, ответами. Может, полковник и обольщался, но ему показалось, что напряженный в начале допроса Аллен под конец расслабился и уверился, что полковник не догадывается о его секрете.

О нейтрализации инъекции полковник сообщил Аллену за пять минут до ее осуществления – чтобы не дать опомниться или что-нибудь предпринять. Впрочем, ничего предпринять Аллен все равно не мог.

Он дрогнул. Поморщился и скрипнул зубами. И не сказал ни слова ни во время процедуры, ни после нее. Просто молчал и игнорировал сказанное полковником, не отвечал на вопросы и предложения. Рейс даже спросил врача, не оказывает ли процедура какого-нибудь пагубного влияния на психику, на что ливерпульский доктор, глянув на полковника как на дитя, процедил сквозь зубы:

– А что было бы с вашей психикой, господин Рейс, если бы вам объявили, что через неделю вы умрете?

А не надо было мечтать, мистер Аллен. И расслабляться тоже не стоило. И нечего вести себя, как ребенок, у которого «большие мальчишки» отобрали конфету. Полковник сделал вас, мистер Аллен, и сделал вчера, а не сегодня, – когда вы с восторгом проглотили наживку и забыли о четырех пробирках с кровью.

Тони даже не смог ничего сказать, даже не выругался как следует – язык не ворочался. В ушах до сих пор звенело странно и громко, а сначала казалось, что от надсадного писка вот-вот лопнет голова.

Да ладно вам оправдываться, мистер Аллен. Признайтесь самому себе: силенок не хватило. Взять себя в руки. Скажи вы хоть слово, и сразу стало бы заметно, как у вас трясется подбородок.

Тони валялся на койке, которую днем было положено держать откинутой на стену, и вскоре через глазок об этом напомнил тюремщик.

– На хрен! – рявкнул Тони по-русски.

– Что вы сказали? – переспросил тот.

– Пошел ты!.. – повторил Тони на понятном тюремщику языке – тот кивнул и захлопнул глазок.

А жаль… Очень захотелось вдруг быть несправедливо обиженным, посопротивляться охране, покуражиться, быть избитым и вволю поплакать потом над своей горестной судьбой.

Побейтесь головой о стену, мистер Аллен, полковнику это понравится, а вам полегчает. У вас все еще есть выбор: повеситься в сортире или быть расстрелянным в сарайчике на краю тюремного двора – или как он там у них гордо называется? Выбирайте сарайчик, мистер Аллен, это не только красивей, но и гигиеничней.

Подбородок в самом деле дрожал. Все еще дрожал. И боль за грудиной, утром укреплявшая надежду, теперь была отвратительна и невыносима.

А делает ли нас сильнее то, что нас убивает? Пока что не делает – лишь давит, как сапог червяка, размазывает по земле (по койке, мистер Аллен, по койке размазывает!), превращает в нечто мокрое и склизкое. Чтобы за оставшиеся семь дней это мокрое и склизкое уверилось в собственной ничтожности и решило, что лучше быть мокрым и склизким, чем не быть вообще.

Подберите-ка сопли, мистер Аллен. Вас не бьют, не мучают, не проводят на вас медицинских экспериментов. И хорошо кормят. Примите смерть как данность и успокойтесь. Выбирайте сарайчик – это гигиеничней.

Хотелось свернуться в клубок, подтянуть к животу колени – доктор Фрейд называл это позой эмбриона и объяснял желанием возврата в материнскую утробу. Хорошенькое место! Вот туда вам, мистер Аллен, и дорога.

К утру Тони знал, каким будет его последнее желание, – быть похороненным на родине. Мечты о счастливой жизни сменились мечтами о березке над могилой и показались вдруг необычайно уютными, умиротворяющими. Лежать в родной земле наверняка лучше и спокойней, чем в чужой. А кроме того, пусть-ка Соединенное Королевство подсуетится. Но главное в другом: МИ5 не удастся выставить его предателем, давшим согласие на сотрудничество. И использовать имя Тони Аллена в своей пропаганде и в качестве примера для других разведчиков, буде они окажутся в руках Секьюрити Сервис. Конечно, они вольны не удовлетворить эту просьбу, но почему бы не попытаться?

Полковник пришел ни свет ни заря – наверное, надеялся на что-то. Кабинет для допросов был оборудован в одном из казематов, как тут именовали камеры, только просторней остальных. В «кабинете» кондовый стол имел бо́льшую площадь, полковнику предназначался стул темного дерева с высокой спинкой, а Тони – табурет, заделанный в пол.

Допрос начался как обычно – с предложения о сотрудничестве. Пляжи-вернисажи. Конечно, полковник иногда выдумывал что-нибудь новенькое, но, наверное, протоколы писал под копирку, меняя только дату, время и место. На этот раз он был столь доволен собой, столь преисполнен надеждами и чувством выполненного долга, что позволил себе поставить брови домиком и говорить по-отечески тепло и проникновенно. Так вам и надо, мистер Аллен, нечего было распускать нюни.

Получив прежние ответы на прежние вопросы, полковник немного подумал и все-таки свернул с накатанной дорожки.

– Аллен, я понимаю вас. Слово «честь» для меня тоже кое-что значит, и я тоже не предаю друзей, даже если мне угрожает опасность. А потому я готов предложить вам компромисс. Оставим в покое ваших осведомителей, агентов, начальников и других людей, которые могли бы серьезно пострадать, начни вы сотрудничать с нами. Эта сиюминутная информация для нас стоит недорого. Но, например, работа кодером на Великобританию не причинит никакого вреда ни вашим товарищам, ни вашей стране, тем более что политика Великобритании стремительно меняется и отворачивается от союзничества с рейхом.

– Кайзер больше не хочет с вами дружить? – усмехнулся Тони.

– Не переоценивайте свои заслуги. Изменение английской политики в отношении немцев обусловлено более их методами ведения войны против республиканской армии Испании. Разумеется, одной только работой на нас наше предложение не ограничивается – согласитесь, это было бы слишком.

– Вот что, полковник. Составьте список того, что я буду вам должен, если вы сохраните мне жизнь, а потом мы начнем торговаться по каждому пункту.

– Мне кажется, вы находитесь не в том положении, чтобы торговаться.

– Зато ваше положение ни в чем вас не ограничивает. Я ведь должен точно представлять себе, на что иду, не правда ли?

Полковник купился. И даже в подробностях рассказал о надежности новых документов, о подкупе тюремного врача и командира расстрельной команды, о подъемных и приличном жилье где-нибудь на окраине Глазго или Ньюкасла (в зависимости от того, какой вид из окна Тони предпочтет – на море или горы). И, видимо, предполагалось, что «легенда» будет работать не менее надежно, чем у Дэвида Лейбера. Полковник опять углубился в экипажи-скачки-рауты-вояжи, и пришлось напомнить ему, что не это главное.

Он начал со шлемофона Барченко. То, что английская разведка до сих пор не понимала принципа его действия, стало для Тони новостью. Пришлось торговаться, чтобы уяснить, какие пункты МИ5 ставит выше, а какими готов пренебречь. Полковник говорил с приговоренным и не задумывался о раскрытии государственных тайн, коих Тони и без него знал немало. Шлемофон Барченко стал краеугольным камнем в торге – Секьюрити Сервис готов был сохранить Тони жизнь только за этот маленький советский секрет, а без него жизнь Тони не представляла для них никакого интереса.

На этот разговор надо было раскручивать полковника в Уандсворте! А не предаваться мечтаниям о счастливой семейной жизни с любимой девушкой! Тогда была возможность передать информацию о шлемофоне через О’Нейла!

Конечно, полковник обиделся. Добрых два часа метать бисер перед свиньями! Когда Тони сказал ему, что пошутил, ставить брови домиком полковнику расхотелось. Как и говорить проникновенно и вкрадчиво.

– Ваша шутка вышла не очень-то остроумной, Аллен, – сказал он, смерив Тони взглядом.

– А вы велите тюремщикам наподдать мне еще разок, чтобы я больше так не делал.

Это окончательно вывело полковника из себя.

– Вам и без того недолго осталось шутить.

Мечта о березке над могилой за два прошедших дня окрепла и даже стала навязчивой. И чем навязчивей она становилась, тем отчетливей Тони понимал, что последним желанием надо выбирать письмо на родину. Конечно, информация о шлемофоне не бог весть какая важная, но попытаться ее передать все же стоит.

Сколько он ни убеждал себя в том, что перед смертью не надышишься, все равно подолгу стоял перед крохотным оконцем камеры – разделенным надвое металлическим штырем – и смотрел на небо. Он никогда раньше так подолгу не смотрел на небо – оказалось, это завораживает и дает странное спокойствие, оцепенение даже. Тауэр считался важным музейным комплексом, и кровлю над ним чистили значительно лучше, чем над рабочими кварталами. К окошку можно было подойти вплотную, а потому и обзор был довольно широк.

Через два дня после неудачи полковника к Тони в камеру пришел посетитель, чего раньше не случалось. Лицо его казалось знакомым, но Тони совершенно точно никогда не видел этого человека. Незнакомец был на кого-то похож – и не столько чертами лица, сколько его выражением: жестко сжатыми губами, цепкостью во взгляде близко посаженных глаз, отчего изгиб носа напоминал клюв хищной птицы, от которой не ускользнет ни одно движение, ни одна деталь. Он был грузен и высок, одет в дорогое пальто и цилиндр, имел холеные руки и глубокие залысины. Наверное, залысины и ввели Тони в заблуждение – незнакомец не был некрогражданином, а значит, возраст его не должен был бы превышать пятидесяти лет.

Тони догадался, кто перед ним, едва посетитель заговорил. По знакомым интонациям характерного скрипучего голоса.

– Здравствуйте, мистер Аллен, – сказал вошедший, снимая цилиндр.

– Здравствуйте, мистер Холмс.

Посетитель приподнял брови.

– Ваша наблюдательность делает вам честь. Вы ведь никогда меня не видели.

– Я много о вас читал. – Тони приподнял угол рта, изображая улыбку. – И имел честь быть представленным вашему брату.

– Вы позволите мне присесть?

– Разумеется. Выбирайте: табурет или койка?

– Я, пожалуй, выберу койку. Вам ведь запрещено сидеть на ней днем.

– Охрана смотрит на мои маленькие прихоти сквозь пальцы. Но табурет мне нравится больше – можно положить локоть на стол. Мне вчера сняли гипс, и рука пока не разгибается.

Майкрофт Холмс расстегнул дорогое пальто, под которым обнаружился не менее дорогой костюм – истинно дорогой, а не кричащий о дороговизне, – и уселся, не стараясь устроиться поудобней. Выпрямив спину, как и положено джентльмену, пусть и столь преклонных лет.

– Я пришел к вам по делу, – начал старший Холмс и посмотрел Тони в глаза своим цепким, хищным взглядом. – Мне известно, что доктор Уотсон, близкий друг моего брата, принимает… кхм… участие в вашей судьбе. И более всего этим обусловлен мой сегодняшний визит к вам.

Он смотрел в глаза и лишь на миг оторвал взгляд, скосив его влево. Ну-ну, мистер Холмс… Значит, более всего этим?

– Полковник Рейс, который ведет ваше дело, – лишь винтик государственной машины. Он честно выполняет свои обязанности в рамках отведенных ему полномочий. Мои полномочия немного шире.

Посмотрев в глаза Майкрофта Холмса, Тони отчетливо понял: перед ним не винтик, не блок и не узел, – перед ним сама государственная машина Великобритании. Надо же, какие люди заглядывают к нему на огонек!

– Но, разумеется, я не всесилен, – продолжала государственная машина, снова коротко покосившись влево (всесилен, всесилен!), – и не могу из прихоти моего давнего знакомого просто взять и отпустить вас на все четыре стороны, пожурив за шпионаж, направленный против моей страны.

– Я ничего подобного от вас и не жду, – пожал плечами Тони.

– Да, мне следовало взглянуть на вас пораньше. До того, как вы развалили операцию «Резон». Наверное, мой брат сразу распознал в вас русского? Уроженца Санкт-Петербурга, выходца из рабочей семьи, сироту с семилетнего возраста, воспитывавшегося сначала в православном приюте, затем бездомного воришку и попрошайку? Потом колония, рабфак и… сейчас попробую угадать… Политехнический институт. Угадал?

Тони кивнул.

– Мне сказали, вы увлекаетесь книгами по психологии?

– Увлекался.

– Ну, зачем этот пессимизм? Я давно заметил, что сочетание физико-математического образования с гуманитарным дает впечатляющий результат. Мое предложение к вам разительно отличается от предложений полковника Рейса. Вы, наверное, поняли, что Великобритания постепенно меняет политический курс и все чаще смотрит в сторону Советской России – как на союзника, а не врага. Уже сейчас правительство готово возобновить дипломатические отношения с Москвой.

Тони кивнул снова. Скрипучий голос этого человека расслаблял, нагонял сонливость и ощущение тепла, уюта, спокойствия. Вызывал доверие.

– Я отдаю себе отчет в том, что стать предателем Родины для вас не только равносильно смерти, но и страшнее смерти. И глупо предлагать вам совершить предательство – вы на это не пойдете. Но я знаю о ваших выдающихся математических способностях, блестящем образовании и высоких моральных принципах. Было бы глупо убить такого человека, как вы, просто так, из прихоти… кхм… Его Высочества герцога Виндзорского. Если бы суд приговорил вас к долгосрочному тюремному заключению, рано или поздно правительство нашло бы возможность использовать ваши знания и ум, но расстрел… В отличие от грязных делишек контрразведки, я предлагаю вам совершенно законный путь к сохранению жизни, который к тому же не запятнает вашу совесть и не сделает предателем в глазах ваших товарищей. Его Величество одобрит прошение о вашем помиловании, заменив смертную казнь длительным сроком лишения свободы. Но отбывать этот срок вы будете не в тюрьме, а по месту службы, которую я хочу вам предложить.

– И в чем же ваше предложение состоит? – Тони задал вопрос, потому что от него ждали этого вопроса.

– Как я уже говорил, мы смотрим в сторону Советской России. Ее успехи поразительны: мировая экономика не знает прецедентов такого бешеного экономического роста, такого скачка в развитии науки и новых технологий, не говоря о военной мощи. Вы можете по праву гордиться своей страной.

– Я горжусь ею. – Тони снова приподнял угол рта.

– Согласитесь, перенять некоторый опыт у русских было бы для Великобритании очень полезно. Я не говорю о воровстве технологий и научных изысканий, я говорю об опыте в более широком смысле – в смысле политэкономическом, с точки зрения производственных и общественных отношений. Разумеется, речь идет не о мировой революции, которую, насколько мне известно, Советская Россия уже не ставит своей стратегической целью, но о пересмотре некоторых незыблемых сегодня принципах английской экономики.

Тони кивнул. Соблазнительно. Пока – очень соблазнительно.

– Так вот, с целью изучения российского опыта – или, я бы сказал, попытки понять причины столь поразительных успехов, – мы открываем исследовательский центр советологии. Можете гордиться – мы определили советологию как новое направление обществоведческих дисциплин, которое включит в себя изучение экономики, общества, культуры Советской России. И я предлагаю вам работу в этом исследовательском центре.

– Подопытным кроликом? – не удержался Тони.

Государственная машина искренне рассмеялась.

– Это было бы слишком расточительно. – Майкрофт Холмс, все еще улыбаясь, качнул головой. – Нет, я думаю, вы могли бы возглавить направление образования, педагогики и психологии. Это ни в коей мере не связано с вашей работой на Лубянке, вам не придется раскрывать нам известные вам секреты, заниматься шифровкой и дешифровкой. Наоборот – ваша работа отчасти послужит стратегическим целям коммунистического движения.

Черт. Это в самом деле было соблазнительно. Настолько соблазнительно, что закружилась голова. И если бы государственная машина время от времени не бросала коротких взглядов влево, можно было отдаться новой надежде…

– Вам не придется скрывать своих убеждений, вы даже сможете жениться на девице О’Нейл, дочери известного коммуниста. Я ни в коей мере не сую нос в вашу личную жизнь, я всего лишь сообщаю, что у вас будет право завести семью и детей.

– Я не педагог и не психолог. И имею весьма смутные представления об общественных науках.

– Как человек с большим жизненным опытом могу вам сказать: я не знал гуманитария, между делом получившего дополнительное техническое образование, но у меня немало знакомых физиков и математиков, шутя освоивших университетский курс гуманитарных дисциплин. У вас, Аллен, вся жизнь впереди, а назначенный вам тюремный срок будет долгим, вы успеете подучиться.

Ну как же! Вы еще не жили, вам надо только-только начинать… В этом не может не быть подвоха. Не может не быть. Мистер Аллен, немедленно, сейчас же забудьте о том, что у вас впереди вся жизнь! У вас впереди только сарайчик в углу тюремного двора. Максимум, на который стоит рассчитывать, – березка над могилой.

– Что конкретно будет входить в мои обязанности?

– Нам бы хотелось досконально представлять себе систему образования и воспитания русских, включая школьные программы и их анализ, передовые педагогические методики, моральные ценности, принципы и то, как они прививаются. Комплекс формирования личности советского человека.

Это что-то напоминало. Что-то удивительно знакомое и немного смешное, о чем Тони говорил совсем недавно. Не сосредоточиться. Скрипучий голос не дает сосредоточиться – расслабляет и успокаивает.

– Я должен дать вам ответ немедленно?

– Нет, вы можете подумать. Скажем, двух дней вам хватит? Я бы дал больше, но процедура, связанная с помилованием, займет не один день – не хотелось бы, чтобы бюрократические проволочки имели фатальные последствия.

– Я дам вам ответ завтра утром.

Он снова стоял у окошечка, смотрел на небо и кусал верхнюю губу – без двух передних резцов все время хотелось ее прикусить.

Мистер Аллен, зубы вам не пригодятся. Шепелявить вам осталось четыре дня.

Тони не видел подвоха в предложении государственной машины. Наверное, дома его согласие все же сочли бы предательством. Или нет? Как-то слабо верилось в коммунистический курс, которым дальше пойдет Великобритания, – даже в сколько-нибудь левый курс не верилось. Конечно, беспрецедентный экономический рост вызывает зависть, но вряд ли ради него английский империализм откажется от своих доходов. В правительстве Великобритании судьба рабочих никого не интересует, миром правит не капиталист даже, а капитал, холодный разум, сродни разуму аналитической машины Беббиджа. Он не знает морали – умеет только складывать и вычитать.

Миром правит капитал. Капитал диктует условия, потому что деньги – это кровь мировой экономики. Кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Миром правит капитал, и во главу угла он ставит выгоду.

А если исходить из этого, тогда зачем городить огород и создавать исследовательские центры? Зачем холодному разуму это нужно?

Не надо обольщаться, мировая революция ему пока не угрожает. Однако левые движения уже существенно подвинули законы в левую сторону. Вспомнить хотя бы ограничение рабочего дня, пенсии, пособия и другое, весьма капиталу неприятное и невыгодное. Тред-юнионы, конечно, предатели, но пока существует Советская Россия и миллионы пролетариев смотрят в ее сторону, капиталу приходится идти на уступки, и уступки существенные. Делиться приходится. Доказывать, что в Лондоне рабочему жить не хуже, чем в Москве. Нет, никогда капитал не станет перенимать опыт Советской России в части образования и воспитания. Образование рабочих капиталу, конечно, потребуется – иначе вскоре они просто не смогут работать по тем технологиям, которые с каждым днем становятся все сложней и требуют все больше знаний.

Может, в военных целях? Или есть у капитала еще какая-нибудь выгода в левых начинаниях?

Нет, мысль опять ускользнула. Опять свернула в сторону – в сторону счастливой жизни с любимой девушкой.

Признайтесь, мистер Аллен, вам все еще очень хочется жить. И, как верно предположил доктор Фрейд, вы любой факт сейчас готовы повернуть в пользу спасения собственной шкуры.

А ведь в голове снова мелькнуло что-то удивительно знакомое и немного смешное. И это смешное расставит точки над «i». Отмотайте свои мысли немного назад, мистер Аллен. Где оно у вас ёкнуло, это воспоминание?

Пока существует Советская Россия… Вот где. Пока существует Советская Россия, не будет вам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь.

Черт возьми! А жить в самом деле хотелось.

Тони цитировал сказку полковнику чуть не целиком – во время допроса с «болтунчиком». Он обладал не только дагерротипической, но и прекрасной слуховой памятью. Эту сказку среди кипарисовых парков у склона могучей горы рассказывала милая девушка, похожая на язычок пламени.

Нет, не тюрьмы и не каторги, не рабочее движение. И не тайные ходы. Надо вспомнить, на каких словах государственной машины в голове мелькнула эта сказка.

«Нам бы хотелось досконально представлять себе… Включая школьные программы… моральные ценности… Комплекс формирования личности советского человека».

«Отчего, Мальчиш, бились с Красной армией Сорок Царей да Сорок Королей, бились, бились, да только сами разбились?»

Вот оно. Военная тайна. Которую они хотят узнать досконально. Найти уязвимые места, по которым при случае можно ударить. И ни за что не допустить, чтобы их пролетарии обрели что-то похожее в процессе неизбежного повышения уровня образования.

Мистер Аллен, березка – предел, на который вы можете рассчитывать…

Тони отошел от окна, сел на койку. Лег ничком, чтобы было не подтянуть колени к животу. И с трудом удержался от слез.

Отказ государственную машину не удивил. До уговоров и оправданий мистер Холмс не опустился – даже не спросил, чем вызван отказ. И на прощание сказал:

– Я вас недооценил. Мне жаль, что вас расстреляют.

– Мне тоже, – осклабился Тони.

В тот день к нему на окошко сел ворон. Через час примерно после ухода государственной машины. Тони даже протер глаза – он любил красивые мрачные легенды, но никогда в них не верил. Ворон топтался в окне вполне убедительно, деловито, косил хитрым глазом внутрь камеры и даже выкрикнул свое скрипучее «кра-кра». Очевидно, никто из здешних раскормленных птиц с подрезанными крыльями не мог подняться так высоко. Мрачное предзнаменование – если к узнику Тауэра прилетает ворон, приговор будет приведен в исполнение.

– И что? – спросил Тони у птицы. – Я и без тебя это знаю. Свой последний шанс я сегодня как раз упустил.

Ворон ответил новым «кра-кра», повернулся к Тони хвостом и, примерившись, оттолкнулся от окна и взмахнул широкими крыльями.

Полковник на этот раз тоже пришел в камеру – наверное, решил брать пример с сильных мира сего.

– Аллен, ваша судьба решена. Завтра вы должны написать завещание и выбрать душеприказчика. По сложившейся традиции тела казненных передаются в анатомический театр университета королевы Марии, и традиция эта не раз спасала жизнь достойным людям.

Нет, ну надо! Они даже такой малости ему не оставили!

– Полковник, я так мечтал о березке над могилой… – хмыкнул Тони.

– Вы вольны отказаться. Но вы мне представлялись человеком того склада, которому не безразлична жизнь других людей. Отказываются обычно по религиозным соображениям, но это бывает не часто. К тому же расстрельная команда в случае согласия получает особое распоряжение и стреляет кучно. Чтобы не задеть печень или почки.

Ну-ну. А в случае несогласия расстрельная команда получает распоряжение стрелять куда попало?

– Да нет, полковник, я не отказываюсь. Я атеист, а потому мне без разницы, что будет с моим телом. И если мое тело поможет студентам в изучении анатомии – пусть будет так.

– В таком случае вы должны указать это в завещании. У вас есть какие-нибудь просьбы, требования, жалобы?

– Да. Я хотел бы написать письмо. Личное письмо.

Полковник поколебался.

– Женщине?

– Нет. Я хотел бы написать письмо на родину.

Полковник заколебался еще сильней.

– Кому?

– Человеку, который в некотором роде заменил мне отца. Я же сказал: личное письмо.

Полковник думал не меньше минуты. Но в конце концов ответил:

– Аллен, я позволю вам это сделать с непременным условием: ваше письмо будет прочитано мною и, возможно, не только мною. Я гарантирую вам, что оно будет отправлено, но лишь в том случае, если вы не предпримете попытки передать в Россию сведений, составляющих государственную тайну.

– Давайте иначе, полковник. Вы прошерстите это письмо вдоль и поперек, пропустите его через все аналитические машины, которые найдете, привлечете сколь угодно много экспертов, чтобы отыскать в нем государственную тайну. Но если государственную тайну вы там все же найдете, будьте добры, вычеркните то, что сочтете нужным, и я его перепишу. Мне бы очень хотелось, чтобы письмо было отправлено. Думаю, на ваше слово можно положиться.

Полковник опять задумался. Наверное, они все же не собирались сообщать в Москву о приведении приговора в исполнение.

– Хорошо, – наконец кивнул он. – Я даю вам слово.

На такой случай были предусмотрены пары ключевых слов, между которых содержалась информация. Старая сказка, путь домой, стихи Пушкина, время вперед, мучительная смерть и еще несколько. Пожалуй, со временем вышло чересчур откровенно, но, промучившись до вечера, Тони ничего лучшего не придумал.

Получилось слезно.

Он перечитал письмо и усмехнулся: больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

Накануне приведения приговора в исполнение приходил батюшка. Настоящий православный поп. Предлагал исповедаться и причаститься. Совал крест в лицо для поцелуя. Тони поглумился над ним немного, но батюшка не обиделся, а под конец даже посмеялся богохульному анекдоту. Осекся, правда, – но не потому, что анекдот был богохульным, а только из-за непристойности смеха в камере смертника. И дал Тони «причаститься» кагором прямо из потира.

Обед был неплохой – не богатый, но вкусный. Со стаканом вина. Тони попросил пачку папирос и спички – ему не отказали. От первой же затяжки сладко повело голову.

Он долго стоял в глубокой нише и с наслаждением курил. За махоньким оконцем таял день, небо темнело стремительно – и так же стремительно сквозь пальцы утекало время: наступала ночь на двадцать третье февраля.

Ему снились отец с матерью. Полутемную холодную комнату в бараке Тони много лет вспоминал как самую уютную, самую желанную, самую лучшую комнату на свете – и когда жил в приюте, и когда ночевал на улице. В приюте, пожалуй, он мечтал вернуться туда чаще и надеялся на это верней – должно быть, потому, что был мал и не мог до конца осознать понятия «невозможно». В детстве нет ничего невозможного.

Ему снилось, как отец, вернувшись с завода, садится за стол и мать ставит перед ним чугунок с горячими картошками. Он дует на пальцы, очищая картошку от кожуры, громко хрустит соленым огурцом, отрезает большим ножом толстый ломоть хлеба – и Тони наперегонки с братьями и сестрой подбирает со стола крошки. Отец посмеивается, глядя на их игру (а может и треснуть по затылку, если игра переходит в баловство или драку). Мать гонит их спать, говорит, чтобы не докучали отцу – он устал. Но отец снисходительно машет на нее рукой: пусть посидят, попьют горяченького чайку, – и достает из-за пазухи тряпицу с мелко наколотым сахаром, раздает всем по кусочку размером с ноготь мизинца, но себе сахар не берет, заворачивает остатки в тряпицу и прячет обратно за пазуху. И Тони вместе со всеми гадает: расскажет ли сегодня отец что-нибудь, – например, как он был маленьким, как ходил в ночное и лазал с друзьями на заброшенную мельницу.

Это не только последний, но и счастливый сон, и отец, наверное, знает об этом, а потому говорит ласково:

– Ну иди, Сергунька, сюда… – И поднимает его со скамейки под мышки, усаживает у себя на коленях.

Сидеть у отца на коленях тепло и мягко, но не это главное – главное, что никогда и нигде не бывает так же спокойно и безопасно, нигде и никогда… Нет на свете никого сильней отца, и ты под его защитой… От него пахнет потом, окалиной и смазкой – заводом. Тони прижимается щекой к косоворотке отца и вдыхает его запах полной грудью.

– Ты что это дрожишь, Сергунька? Замерз?

– Не…

– Не дрожи, не бойся ничего. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Нету в ней, в смерти, ничего страшного. Был ты – и нет тебя, всего делов-то.

У отца на коленях и в смерти нет ничего страшного.

– А хочешь, я рядом постою? Для пущей уверенности? Ну, что ты вроде как не один…

– Не, бать, не надо. Я ж не маленький.

– Смотри.

– Ты лучше расскажи что-нибудь. Я так любил, когда ты рассказываешь…

– Ну, тогда держи. – Отец огромной ручищей тянет кружку со стола, и Тони вцепляется в гнутую горячую ручку. Над кружкой вьется парок, он отхлебывает чай и осторожно надкусывает кусочек сахара – сладко. Слушать отца всегда было сладко…

Его разбудили часа за два до рассвета, для бритья принесли тазик с горячей водой, а потом отвели в душевую с хорошо разогретым бойлером – ну прямо как доктор Сальватор, который велел топить крысят в теплой воде! Выдали чистое белье. Вот и не жалко было?

Завтрак оказался еще лучше, чем давешний обед, без вина, но с пудингом. Есть почему-то не хотелось, и Тони спросил, не положен ли ему стаканчик джина – исключительно для храбрости. Ему немедленно принесли стакан русской водки, будто готовились к такому повороту заранее. Целиком стакан Тони пить не стал, но сто граммов сглотнул с большим удовольствием. В этот день Макс Исаев, по его собственным словам, всегда выпивал сто граммов водки – чем Серёга Кузнецов хуже?

В смерти нет ничего страшного: был ты – и нет тебя.

А руки дрожали… С папиросой, зажатой между пальцев, это было особенно хорошо заметно. И в груди тоже что-то подрагивало, как оставленный на блюдце пудинг.

Водка, в отличие от вина, бьет по голове, а не по ногам, – в голове образовалась приятная легкость, коленки не тряслись и не подгибались, и Тони спустился во двор ни разу не споткнувшись. Впервые подумал, что рад особому распоряжению, отданному расстрельной команде, – только за одно это стоило завещать тело университету королевы Марии. Гром не грянет – мужик не перекрестится.

Затянутое тучами небо светлело, и свет его пробивался сквозь кровлю с каждой минутой все уверенней. Тони приостановился и поднял голову, прежде чем шагнуть под крышу «сарайчика», – никто его не поторопил. Перед смертью не надышишься.

В сарайчике, кроме двенадцати человек с винтовками и их командира, присутствовали тюремный врач, давешний батюшка и судья, выносивший приговор. Врач цинично позевывал, батюшка был испуган и растерян, а судья держался строго и величественно, как положено олицетворению британского правосудия.

– Вы можете сесть и выкурить папиросу, – сказал начальник расстрельной команды и указал Тони на скамейку.

– Да, я воспользуюсь этим правом, – кивнул Тони. – Куда мне торопиться?

Курить на глазах у такого скопления народа было забавно – кто-то смотрел в пол, кто-то с любопытством разглядывал Тони, кто-то нарочито отворачивался. Среди расстрельной команды не было ни одного человека моложе тридцати лет – и это тоже показалось хорошим знаком: не мальчики, стрелять будут с открытыми глазами.

Вот и все? Была жизнь – и не будет жизни? Даже березки над могилой – и той не будет.

Тони поднялся со скамейки сам, не дожидаясь приглашения. Ему предложили повязку на глаза, но этим правом он не воспользовался. И, уже стоя напротив двенадцати взведенных ружей, ощутил вдруг полное отчаяние, понял, что до последнего надеялся на чудо, пожалел, что отказался от повязки, – тогда никто не увидел бы страха у него на лице.

Двенадцать выстрелов грянули почти одновременно – наверное, именно из-за «почти» это было донельзя, до смерти больно…

Одинокий удар колокола рвет муть тумана и звоном в ушах повисает над серыми улицами. Парят котлы, коптят хрустальное небо чудовищные их топки, плывут в дыму баллоны, надутые гремучим газом, лязгает металл, дребезжит шестернями; гудят валы, бряцают крючья сцепок, скрипят крученые железные верви… И почти не слышен сквозь дребезг монотонный мальчишеский голос у склона могучей горы.

А крепость Петропавловск-на-Камчатке

Погружена в привычный мирный сон.

Голос поднимается выше, крепнет – и опадает, тает тонкой струйкой в железном лязге, чтобы вновь пробиться сквозь гул и звон:

Построившись кильватерной колонной,

Шли к берегу британские суда.

Но хладное железо властвует над всем, и голос гаснет. Мальчишке скучны эти стихи – в них нет настоящего геройства, битвы, подвига и славы. И он бубнит безо всякого выражения:

Что защищать? Заржавленные пушки,

Клочок не нужной никому земли?

Каменный медведь пьет воду из моря, вокруг него лежат кипарисовые парки и зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи лагеря на берегу – есть что защищать. Не бубни, мальчик: вслед за камчатским гарнизоном с легким сердцем можно отдать и каменного медведя… Главное начать.

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Ни вершка, мальчик. Ни одного вершка. Земля дороже жизни, потому у нас ее так много, а у них так мало.

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Жизнь на море, у склона могучей горы, яркая и чистая, полная детских голосов и счастливого смеха, имеет ясные цели и светлые помыслы. Окинув взглядом лагерь, ребенок набирает в грудь побольше воздуха, и дерзкий его голос перекрывает лязг металла, дребезг шестерней, скрип железных вервей – и умиротворяющий колокольный звон церкви Сент-Мэри-ле-Боу:

«Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!»

«Здравствуйте, Антон Семенович! Теперь я могу писать открытым текстом и потому прошу прощения за „забывчивость“, хотя я не забывал ни Вас, ни нашу колонию ни на один день. Просто не мог дать о себе знать из Лондона, где служил Советской стране, и, надеюсь, служил хорошо. По крайней мере, честно. Неловко хвастаться, но кому кроме Вас интересны мои достижения? Это ведь Ваша заслуга – мои достижения. Я не успел закончить Политехнический, когда меня привлекли к работе в НКВД. А потом выяснилось, что моя несерьезная способность к звукоподражанию, которой я любил смешить ребят, позволяет мне говорить на иностранных языках без акцента. Так я и оказался в Лондоне. Не могу рассказать, что привело к моему провалу, но уверяю Вас, это не было моей ошибкой или небрежностью, я руководствовался служебным долгом и интересами СССР, хотя мог бы сохранить свое инкогнито, но не выполнить задание.

Я читал Вашу „Поэму“ на английском языке. Не знаю, правильно ли в одном из персонажей я узнал себя. В любом случае, эту книгу я читал со слезами на глазах. В Англии ею очень интересуются не только социалисты и коммунисты, но и прогрессивные педагоги и даже политики и военные. Так что Ваш труд и Ваш опыт важен для всего мира.

А еще, когда мне предоставили возможность выбрать себе „новое“ имя (фамилию выбирать не пришлось), я взял Ваше, только на английский манер, конечно. И сначала это казалось мне не дерзостью, но чем-то вроде блефа. Я думал, что не имею права равнять себя с Вами. Но впоследствии это имя и поднимало меня в собственных глазах, и заставляло стремиться к большему, соответствовать ему, не запятнать его. Надеюсь, я его не запятнал.

Через три дня меня расстреляют. Это письмо – мое последнее желание, предоставляемое осужденному на смерть. Я не боюсь смерти, но мне грустно уходить: кажется, что я мог бы сделать еще очень много. И жаль, что я так и не увижу Советский Союз, каким он стал за мое отсутствие.

Да, я хотел бы вернуться домой. Здесь никто не понимает принципов Коминтерна8, но многие хотят понять и готовы дорого заплатить за то, чтобы идти нашим путем.

Я легко и даже с иронией относился к нелегальному своему положению и необходимости скрывать свое прошлое, но то, что я не мог в открытую говорить о Вас и о себе как о Вашем воспитаннике, было для меня мучительным. Я, мне кажется, мог бы рассказывать о Вашем опыте всю жизнь, но, увы, мне пришлось выбрать смерть.

Я не стал предателем, я с честью выполнил свой долг и ухожу с чистой совестью. И я хочу, чтобы Вы знали, что в свои последние минуты я буду думать о Вас и о том, что Вы сделали мою судьбу высокой и осмысленной, имеющей цель, – и эта цель не пропадет с моей смертью, напротив: моя смерть послужит приближению этой цели. В Лондоне я читал много книг по психологии, но не они, а Вы помогли понять мне важную вещь: если людям дать общую для всех цель, они становятся гораздо счастливей, чем люди, озабоченные только собственным благополучием. Потому что у них есть будущее, продолжающееся и после их смерти. Потому что их жизнь, их труд и даже их смерть обретают иной смысл, нежели животная миссия наплодить себе подобных или желание победить в конкурентной борьбе свободных индивидов (пролезть повыше, толкаясь локтями). Главное, чтобы цель эта была высокой и чистой. Такая цель делает человека Человеком и преисполняет его гордостью за то, что он Человек. Это я говорю не о себе, а о миллионах людей в самых разных странах. Здесь, в Лондоне, я видел, как несчастны люди без будущего (те, кто не победил в конкурентной борьбе), и мучился от того, что ничем не могу им помочь.

Пройдет совсем немного времени, и по всему миру откроются научные центры, изучающие нашу, советскую, систему воспитания, – и будут поражены возможностями такой системы. Если бы у нас отняли этот стержень, мы не выиграли бы войны, не развернули столь грандиозное строительство, не шагнули бы так далеко вперед ни в одном нашем начинании.

Прощайте, Антон Семенович. Передайте от меня привет всем моим учителям и всем ребятам, кто помнит меня и кто не помнит. С любовью и низким поклоном, Ваш воспитанник Сергей Кузнецов».

Ни дешифровальщики, ни психологи не обнаружили в письме подвоха – по крайней мере того, который составлял бы государственную тайну. Однако мистер Холмс, пожелавший взглянуть на письмо лично, рассмеялся и велел вырезать фразу о научных центрах.

Полковник Рейс уважал своих врагов, даже если не соглашался с их идеологической позицией. Но тут… Ему сделалось страшно: с этой страной нельзя воевать.

Когда-то, при разработке английского супероружия, было безоговорочно признано, что универсальный солдат должен быть мертвым солдатом. И не только потому, что мертвое тело трудней вывести из строя, а потому, что психологией живого солдата управляет инстинкт самосохранения. Как там поют русские? «Здравствуй, страна героев»? Если все они одержимы этой своей общей целью настолько, что собственная жизнь (и собственная смерть) не имеет для них значения, то не есть ли это то самое супероружие? И не есть ли они сами живые мертвецы, зомби, запрограммированные на достижение цели, и только на него?

Все-таки Первый лорд Адмиралтейства прав, и лучше иметь Советскую Россию в союзниках.

Боль вернулась раньше, чем сознание, – острая, как дюжина гвоздей, вбитых в ребра. На лице лежала дурно пахшая ткань, не только формалином и карболкой, но кровью и тленом.

– Ни звука… Ради всего святого: ни звука! – раздался еле слышный шепот, когда Тони вдохнул, собираясь как минимум охнуть. И тут же услышал, как открылись двери паромобиля, ощутил под собой металлический скрежет и сразу – толчок вперед, от которого впору было не охнуть, а закричать.

Гулкие шаги со всех сторон – по каменному полу. Холод. Тони не сразу понял, что его везут на каталке. И вовсе не головой вперед. Впрочем, путь был недолгим – каталка толкнула двустворчатые двери (от удара, пусть и не сильного, снова хотелось вскрикнуть). Остановилась. Послышался скрежет ключа в старом замке, звякнула откинутая дужка, со скрипом отворилась дверь – из нее дохнуло морозом. С Тони скинули простыню, оставив его совершенно нагим, а потом сразу несколько рук подняли его тело с каталки и, качнув, грубо швырнули на пол. Нет, не на пол – хуже. На что-то твердое, ледяное, неровное, с тупыми выступами. Боль стала невыносимой, из глаз едва не закапали слезы – что удержало Тони от крика? Он плохо соображал – да он вообще не соображал! Лязгнула, захлопываясь, дверь, удалявшиеся шаги сквозь нее были едва различимы.

Вокруг было темно. Абсолютно. И не много требовалось ума, чтобы догадаться: это морг. И под Тони лежат замороженные мертвые тела. Или не совсем морг – там обычно тела держат в холодильных, а не в морозильных камерах. А, ну да… Анатомический театр университета королевы Марии… Красивое название для сваленных горкой промороженных трупов.

Но кто-то же сказал «ни звука». Если бы по тихому шепоту можно было узнать хозяина голоса!

Тони лежал неудобно, шея прогнулась назад, и голова свешивалась куда-то вниз – раны на груди тянуло нестерпимо. Казалось, стоит немного подвинуться, подложить что-нибудь под голову, и станет легче… Он попытался опереться на руки – и под правой ладонью нащупал чужие смерзшиеся волосы.

Вот тогда Тони окончательно пришел в себя. Вот тогда понял, что жив. И – чего совершенно от себя не ожидал – разрыдался. Не столько от радости (хотя не без этого), сколько от боли, холода и отвращения. Его трясло нервной дрожью, рыдания катились по телу снизу вверх и напоминали судороги, он попытался сдвинуться с места, но не смог перешагнуть через боль.

Ах, какой вы мужественный человек, мистер Аллен! Вы можете без страха смотреть в лицо смерти! А теперь подберите-ка сопли и попробуйте пошевелиться с двенадцатью пулями в груди…

Может быть, инъекцию нейтрализовали не полностью и он уже мертв – верней, не совсем жив. Но… некрограждане не чувствуют боли. Или чувствуют, но притупленно, что позволяет ее терпеть? Ох, мама, если бы!..

Тони снова попытался привстать, изо всей силы сжав кулаки и зубы, – нервная дрожь превратилась в дрожь напряжения, слезы хлынули с новой силой. Он лишь немного сдвинулся с места, удобней устроив голову, – и старался не думать о том, на чем она теперь лежит.

Но кто-то же сказал «ни звука»… Значит, кто-то знает о том, что Тони жив, и, наверное, не оставит его здесь, в темноте морозильной камеры, на груде мертвых тел…

А вдруг это «ни звука» шепнули кому-то другому? Тогда он очень быстро замерзнет, гораздо быстрей, чем истечет кровью. Говорят, смерть от холода легка и приятна – засыпаешь и видишь хорошие сны.

Спать пока не захотелось, скорей наоборот… Тони не мог даже сопли утереть, двигать руками было невозможно. Он попробовал опираться на ноги, понемногу сползая вниз, и даже нащупал голой пяткой каменный пол. Двенадцать пуль – неужели ни одна не попала в сердце? Не пробила легкое? Не задела крупных сосудов? Однако, судя по ощущениям, все двенадцать таки влетели в грудь и как минимум прошили ребра.

Ребра… Тони все же потянулся к груди рукой.

– Ай! – Палец гораздо раньше, чем ожидалось, коснулся острого горячего обломка кости, выступавшего вперед, – пожалуй, продолжать не стоило, чтобы не потерять сознание. Но не разрывными же пулями стреляли винтовки расстрельной команды…

Разрывными? Тони видел такое однажды, на КПП «Анимал Фарм», когда Блэр выстрелил в грудь красавцу Бинго… И предложил повторить опыт с Бадди… Неужели? Пластина из кейворита, вживленная под ребра: пуля меняет траекторию и будто взрывается на груди, однако повреждения поверхностны и не опасны для жизни. Но когда и как у Тони под ребрами могла появиться пластина из кейворита?

И тут же вспомнился огромный шприц с толстенной иглой в руках профессора Челленджера: «Я сделаю вам пункцию, введу иглу между ребер, под грудину»… И еще свистящий шепот Бадди: «Мне это делали, ничего страшного». Вот от чего до последнего дня так ныли ребра! Вовсе не от сыворотки доктора W.!

Но тюремный врач должен был констатировать смерть… Его подкупили?

А ведь кейворит был беспроигрышным вариантом. Даже если бы кто-то из присутствовавших при расстреле и заметил, что Тони жив, – второй раз приговоренного не расстреливают. Вряд ли его, подлечив, отпустили бы на свободу, и тем не менее…

Принесли его домой, оказался он живой… От этой глупой мысли хотелось рассмеяться, но из глаз снова закапали слезы: на этот раз точно радостные. Благодарные – людям, которые не бросили его на произвол судьбы, хотя не имели никаких причин считать его несправедливо обиженным…

Это значит, за ним придут, и придут скоро. Невыносимо было представить, что кому-то придется тащить его с груды мертвых тел волоком…

Тони стал продвигаться вбок, в сторону двери, – медленно, слишком медленно. Холод совершенно не притуплял боль, но, наверное, остановил кровь. Плечо нескоро, но коснулось заиндевевшего дверного полотна, теплая кожа прилипла к ледяному металлу, да так на нем и осталась от непроизвольного рывка в сторону – как раз этого и не хватало для полноты ощущений!

Подушечки пальцев тоже немедленно приклеились к железной двери, но Тони, наученный опытом, немного подождал, прежде чем осторожно их оторвать. Даже если ручка есть изнутри, нащупывать ее придется долго…

Тони не заметил приближавшихся шагов – услышал лишь металлический скрежет ключа в висячем замке.

Дверь, на его счастье, открывалась наружу. Свет налобного фонарика ударил в лицо, и Тони не увидел, кто ее открыл.

– Пресвятая дева, зачем же вы двигались? И, черт возьми, как?!