© ООО Издательство "Питер", 2026

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Они кажутся нам решительно чуждыми – и странным образом близкими, почти современниками. «Они» – это нацистские преступники, за жизнью и деяниями которых наблюдает историк, специалист по определенному периоду. Читает написанное ими, реконструирует их душевный мир и биографию.

Решительно чужды нам их идеи и жизненный опыт. Мы не солдафоны, не «псы войны», как Дирлевангер[1] или Крюгер[2] – «старые бойцы»[3] в военном смысле этих слов, ставшие настоящими профессионалами в деле истребления и террора. Мы не приверженцы насилия и тотального контроля, не «профессора убийства», как Гейдрих[4] или Гиммлер. Их жестокость, фанатизм – и одновременно заурядность – делают их столь же далекими от нас, как и черно-белая пленка дошедших до нас изображений или покрой их формы.

То же можно сказать и о Герберте Бакке[5]. Бакке – человек из другого времени и другой реальности, чья необычная биография и жизнь, которой мы не знаем и даже не можем себе представить, делают его образ далеким и размытым. Он родился в 1896 году в Российской империи, потому что у его отца, предпринимателя, там был бизнес. Ходил в Тифлисскую гимназию – в столице Грузии, где жил и молодой Сталин. С 1914 по 1918 год находился в лагере из-за своего немецкого происхождения, затем оказался в Германии, где получил высшее образование по специальности, связанной с сельским хозяйством. Самопровозглашенный специалист по России, которую, по его мнению, он хорошо знал, Бакке стал убежденным расистом, не сомневающимся в биологическом и культурном превосходстве немцев, чье призвание в его глазах состояло в господстве над обширными плодородными территориями Восточной Европы. Член нацистской партии, управляющий сельскохозяйственным предприятием, он построил политическую карьеру. Еще будучи руководителем среднего звена, депутатом ландтага Пруссии, он уделял внимание теоретическим изысканиям. В брошюре, опубликованной им в 1931 году под названием «Немецкий крестьянин, проснись!», он призывает к колонизации востока Европы, проповедуя презрение к ее народам, считая их в лучшем случае «вспомогательной силой», обеспечивающей процветание Германии.

За круглыми очками и тонкими чертами лица Бакке скрывался жестокий радикал. Это понравилось Гиммлеру – рейхсфюреру СС – и его специалисту – рейхсминистру продовольствия Рихарду Дарре, с которым Бакке вначале взаимодействовал как статс-секретарь министерства продовольствия и сельского хозяйства, а затем, в 1942 году, сменил его на посту министра. Между тем с 1936 года Бакке был экспертом по аграрным вопросам Управления четырехлетнего плана, возглавляемого Германом Герингом, которому он в 1941-м предложил политику систематичного лишения продовольствия восточных территорий, подлежащих завоеванию и колонизации. Создатель «Плана голода», предполагавшего снабжение рейха продовольствием за счет отъема пищевых ресурсов у советских народов, Герберт Бакке хладнокровно допускал (и даже полагал желательной) гибель в среднесрочной перспективе 30 миллионов человек. Нацист до мозга костей, в нюрнбергской тюрьме он все еще верил словам ободрения и одобрения, которые ранее адресовал ему Гитлер. Рейхсминистр, эсэсовский генерал, руководитель плана по снабжению Германии продовольствием за счет ресурсов востока, Бакке сделал в Третьем рейхе блестящую карьеру и не мог смириться с его падением. Он покончил с собой в тюремной камере в 1947 году, ровно через сорок лет после того, как свел счеты с жизнью его отец.

Подобный жизненный путь, подобные идеи, подобный склад личности чужды нам абсолютно. Даже историк, которому хорошо знакомы эти люди и написанные ими тексты, пытаясь понять, как человеческие существа могут дойти до того, чтобы высказывать подобные мысли и совершать такие поступки, оторвавшись от архивных документов, сняв очки и немного дистанцировавшись от предмета своих исследований, с трудом подавляет приступ тошноты и ужаса, которые вызывают у него слова и портреты этого маленького сухопарого человека – непоколебимого сторонника своей идеологии, специалиста, внимательного к деталям.

Изучение жизни и мира этих людей приводит нас на чуждые, далекие земли, страдающие под гнетом грубой силы, и в эпоху, которой, как часто думают, был положен конец в 1945 году.

Но кое-что в их писаниях предстает вполне современным. Иногда при чтении встречаешь слово или фразу, которые воскрешают прошлое в настоящем. У меня возникало такое чувство несколько лет назад, когда я читал и комментировал один из самых жестоких в своей пронзительной краткости текстов Бакке. Подготавливая завоевание и колонизацию востока, как раз перед нападением на СССР, статс-секретарь Министерства продовольствия и сельского хозяйства рейха составил памятку из двенадцати пунктов на трех страницах – свод инструкций для немецких чиновников из Управления по четырехлетнему плану и из его министерства, отправляющихся служить на Восток[6]. Как мы уже говорили выше, в этом тексте Бакке есть экзотичные для нас черты: его расистское отношение к русским – «диалектикам», лгунам, фанатикам, отсталым; его восхищение немецким «человеком-господином» (Herrenmensch) в сопоставлении с советским «низшим человеком» (Untermensch), его колониальная грубость, наводящая на мысли о насилии и концлагере. Но есть в этой записке и кое-что хорошо нам знакомое, что мы, кажется, слышали или читали где-то еще, в других контекстах. Герберт Бакке требует от своих подчиненных «эффективности»: «Самое важное – это действовать», «принимать решения быстро», «без бюрократических проволочек» (keine Aktenwirtschaft). «Не говорите, действуйте» без «жалоб и сетований вышестоящим (nach oben)». Вышестоящие ставят «цель» (Endziel), которой исполнители должны достичь достаточно быстро, не теряя времени, не запрашивая дополнительных ресурсов, не жалуясь и не отступая перед трудностями. Важно, чтобы цель была достигнута, но не слишком важно – как. Бакке рекомендует проявлять «максимальную гибкость в выборе средств». Эти «средства каждый выбирает по своему усмотрению». В военном деле такой подход к работе с XIX века имеет название Auftragstaktik, то есть «тактика поручения миссии», «тактика постановки целей». Офицеру ставят задачу, а он должен выполнить ее так, как хочет и может, лишь бы цель была достигнута.

«Гибкость» (можно сказать и «адаптивность», и «инициативность», и своего рода «эджайл-администрирование»), «эффективность», «цель», «миссия» – и вот мы уже на знакомой почве. Мастодонт Бакке – древнее, далекое от нас чудовище в форме СС – встраивается в наше время и в нашу реальность, употребляя свойственные им слова, оперируя их категориями, мысля и живя их понятиями. Он видит себя «эффективным человеком» (Leistungsmensch) и ведет себя соответственно, сожалея, что его «опекун» и руководитель Дарре, слишком мягкотелый на его взгляд, оказался «неудачником» (Versager), что вполне можно было бы перевести и как «лузер»[7].

Бакке убежден, что жизнь – борьба, где имеют значение только добрая воля и эффективность. Это «игра с нулевой суммой», где «проигравшие» платят большую цену за свои несовершенства и неудачи. Как и все его товарищи по партии, Бакке был социал-дарвинистом, и мир представлялся ему ареной для боев. Так как количество ресурсов ограниченно, отдельные индивиды и (с его точки зрения, при взгляде сквозь призму расизма) биологические виды бьются насмерть за доступ к ним и возможность ими распоряжаться. Агроном Бакке, чья фамилия ассоциируется с приготовлением пищи (backen по-немецки – «выпекать», «готовить»), говоря о завоевании пространств и снабжении продовольствием, проявляет беспокойство, вполне понятное у немца, чья страна столкнулась с голодом во время Великой войны, но такое далекое от нас, привыкших в изобилии находить все, что нужно, на полках продуктовых магазинов, если только изменения климата не вернут этот вопрос в актуальную повестку. Его беспокойство, его идеи типичны для эпохи нацизма, но изложены языком, который применим и в нашем мире с его характерным социальным и экономическим укладом.

Занимая руководящий пост, Герберт Бакке интересуется вопросами организации труда и управления людьми (Menschenführung) в своей области, то есть тем, что мы назвали бы менеджментом. И далеко не он один. Некоторые нацисты, как мы увидим далее, превратят это в дело своей жизни и построят на этом карьеру уже после войны. В этом нет ничего удивительного. Германия обладала сложной развитой экономикой, где инженеры – консультанты по организации производства (как и во Франции, США, Великобритании и других странах Европы) задавались вопросами оптимизации кадровых ресурсов. История менеджмента начинается задолго до становления нацизма. Но в те двенадцать лет, что просуществовал Третий рейх, эта история получает продолжение и обогащается теоретическими наработками. Это важно для целей администрирования, но это также и закладывает основы теории и практики менеджмента на послевоенный период.

Пришедшее после 1945 года осознание того, что массовые убийства были целой индустрией, вызвало к жизни тяжелые, горькие размышления о капиталистическом строе и нашей современности. Социолог и мыслитель Зигмунт Бауман в своей широко известной книге «Современность и холокост» заставляет читателя задуматься над тем, что безусловный ужас нацистских преступлений – это, возможно, скорее примета современной, нежели архаической эпохи: определенные черты экономического и социального уклада и впечатляющая логистика сделали возможной (если не подготовили непосредственно) серию таких преступлений, которые невольно ассоциировались бы скорее с самой отсталой из варварских культур, чем с цивилизованностью и продуманностью сверхсовременного предприятия. Идеи Баумана или, если взять работы философов, например Джорджо Агамбена, который стремился встроить концлагерь в парадигму социального контроля, иерархизации и овеществления людей, характерную, по его мнению, для наших дней, несомненно, позволили историкам чувствовать себя более свободно в выражении своего интереса к проявлениям нацизма в современности, к путям, которыми этот феномен вписывается в нашу реальность и ее тенденции, оказываясь ее значимым признаком, симптомом. Преступления против человечности стали трактоваться некоторыми авторами, например Гёцем Али[8], как форма реализации политических и экономических проектов, внедрявшихся технократами и – слово, все чаще встречающееся у историков, специализирующихся на этом периоде, – менеджерами, переселявшими огромные группы людей, морившими голодом обширные территории и эксплуатировавшими жизненные силы до полного истощения с поистине выдающимися отстраненностью и хладнокровием («благопристойностью», по выражению Гиммлера). Некоторые изученные нами исследования посвящены именно им: есть работы об Освальде Поле, начальнике Главного административно-хозяйственного управления СС[9], о Гансе Каммлере[10] – главе группы «Строительство» того же управления и с 1943 года ответственного за безопасность стратегических вооружений, производившихся империей концлагерей (в этом качестве он основал завод «Фау-2» при лагере Дора-Миттельбау), а также об Альберте Шпеере, о котором за последнее время вышло несколько биографических книг[11]. Шпеер теперь более интересен не как архитектор или попустительствующий наблюдатель, а как масштабный организатор военной экономики (с 1942 года), специалист, приверженный идеям модернизации, сведущий управленец – в общем, верховный менеджер промышленности рейха.

С учетом этих работ стало возможно расценивать менеджмент и «управление» «человеческими ресурсами» как виды деятельности, содержащие в себе нечто преступное, как это настойчиво и не без таланта подчеркивалось авторами фильма «Человеческий фактор». Это низведение человека до статуса предмета, «материала», «ресурса» или «производственного показателя», его эксплуатация и даже уничтожение, его подчинение логике, в которой концентрационный лагерь – место уничтожения трудом (с 1939 года) и производства материальных благ – является элементом парадигмы.

Эту тему следовало бы развить и обсудить гораздо подробнее, но это сейчас не входит в наши задачи. Наша книга также не задумывалась и как обвинительная речь против менеджеров, менеджмента, руководителей кадровых служб и аудиторов консалтинговых компаний. Среди них есть ужасные люди, но много и тех, кто посвятил жизнь своему делу из гуманистических соображений и делает все возможное, чтобы облегчить страдания сотрудников, которыми управляет или которых консультирует. Некоторые среди них даже стали выдающимися специалистами в сфере социологии труда[12].

Проще говоря, речь идет о том, чтобы в эпоху, когда management занимает в людских умах не меньшее место, чем раньше занимал вопрос спасения души, когда «дирекции по персоналу» превратились в ДУЧР (департаменты «управления» человеческими «ресурсами»[13]), суметь одновременно взглянуть на ситуацию более отстраненно и более глобально: для чего, в каких обстоятельствах, для удовлетворения каких нужд нацисты рассуждали об организации труда, о распределении задач, о формировании структуры государственных учреждений и частных экономических предприятий? Какую идею менеджмента они культивировали? Какими представали в их рассуждениях труд, индивид, государственные организации и само государство?

Эти вопросы интересны уже сами по себе, так как добавляют новые грани тезису о современности нацизма, о его встраивании в наше время и в реальность наших дней. Они становятся еще интереснее, если принять во внимание тот факт, что нацистская концепция менеджмента получила продолжение и продолжателей после 1945 года, как раз во время «немецкого экономического чуда», и что теоретиками (и успешными практиками), осуществившими столь же впечатляющую, сколь и прибыльную перестройку экономики, стали бывшие руководящие чины СС.

Наш подход не является ни эссенциалистским, ни генеалогическим: мы не пытаемся сказать, что истоки менеджмента следует искать в нацизме (это неверно, он на несколько десятилетий старше) или что менеджмент преступен по своей сути.

Мы просто предлагаем проанализировать случаи, имевшие место в жизни, опираясь на два тезиса, интересных для нашего представления о мире, где мы живем и трудимся: в Третьем рейхе молодые юристы, университетские ученые и руководители высшего звена уделяли много внимания вопросам менеджмента, потому что к нацистским предприятиям предъявлялись гигантские требования, связанные с мобилизацией ресурсов и организацией труда. Парадоксально, но они разработали неавторитарную концепцию управления персоналом, в рамках которой рабочие и служащие вели предлагаемый им образ жизни добровольно и оценивали свою деятельность положительно; они существовали в атмосфере определенной свободы и независимости, на первый взгляд несовместимых с дефицитом толерантности, характерным для Третьего рейха. Это была идея труда «с радостью» (durch Freude), распространившаяся после 1945 года и хорошо знакомая нам сегодня, в эпоху, когда «принятие на себя обязательств», «мотивация» и «вовлеченность», по-видимому, вытекают из «удовольствия» трудиться и из «заботы о благополучии» организации.

На исполнителя, уверенного в том, что он располагает свободой в выборе средств, но лишенного возможности участвовать в разработке и постановке задач, ложилась тем бо́льшая ответственность (а значит, в некотором роде и вина) в случае провала миссии.

Но не будем забегать вперед. Рассмотрим шаг за шагом, как юристы и управленцы набирались опыта. Первый вопрос, который очень остро стоял перед ними, – это как управлять рейхом в условиях постоянной экспансии, задействуя мало (и даже «все меньше») средств и людей.

Наступили «исторические» времена. Дискурс нацистов обнаруживает явную склонность к подобным преувеличениям, к бахвальству. Все – если судить по текстам и речам, по картинам и фильмам – теперь стало «историческим», «исключительным» (einmalig), «грандиозным», «решающим» (entscheidend) и так далее. Для определенной категории активных сторонников режима, его представителей, чиновников (высокого ранга) это действительно так. Более того: они полны энтузиазма, так как для военных, управленцев и политиков режима «национального возрождения» открываются новые перспективы в том, что касается карьеры, заработка и интересных профессиональных задач. Например, Эрвин Роммель, который, как и многие, никогда не состоял в партии, в возрасте 42 лет (то есть к 1933 году) был всего лишь командиром батальона, а в 1942-м благодаря гитлеровским войнам уже получил звание маршала. Конечно же, он был этим обязан своей деятельности, своим успехам в командовании бронетанковыми войсками, но, безусловно, и тому факту, что армия, численность которой за несколько лет возросла более чем в пятьдесят раз, остро нуждалась в кадрах. Нацистский гимн «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир» – это гимн подобных людей: он значим прежде всего для этих «кадров», хорошо образованных и жаждущих поощрений, военных и гражданских.

Юрист Вальдемар Эрнст в 1943 году с юмором укажет на этот факт в одном отнюдь не юмористическом журнале, посвященном вопросам геополитики и управления, сравнивая чиновника английского и немецкого. Если раньше первый из них путешествовал по всему миру благодаря открываемым Британской империей вакансиям, последний расценивал как захватывающее приключение уже переезд из Верхнего Рейна в Шварцвальд. Отныне немецкому чиновнику станет доступной служба повсюду – от норвежского Киркенеса до французского Бордо, от Риги до Крита[14]. Это «почти невероятно!»[15]. Какая удача – жить в столь удивительную эпоху!

Гражданские элиты были хорошо образованны: Веймарская республика щедро выделяла средства на нужды университетов и студентов. Она содействовала развитию высшего образования как никакой другой режим в Германии. Но ее дипломированные специалисты и обладатели научных степеней после 1929 года столкнулись с «радостной» перспективой безработицы, вызванной экономическим и социальным кризисом. Единственными, кто пообещал им выход из этой ситуации, стали нацисты, которые боролись за их внимание и охотно нанимали на работу – прежде всего в ряды СС. Таким образом, эти молодые люди занимали самые высокие посты в партии (хотя им и пришлось побороться за это с «плебеями» – членами СА), а затем, с 1933 года, – и в государственных структурах Германии. Это происходило еще до появления идеи о господстве над Европой, отправной точкой для которой стало нападение на Польшу в 1939-м.

Среди подобных «кадров» выделялась группа особенно блестящих университетских ученых и высокопоставленных чиновников, которая занималась амбициозными теоретическими изысканиями, публикуясь, в частности, на страницах журнала Reich, Volksordnung, Lebensraum («Империя, расовый порядок, жизненное пространство»), который они же совместно и издавали с 1941 по 1943 год на базе Института исследований государства (Institut für Staatsforschung) при Берлинском университете. Институт находился в ведении СС, и руководил им молодой профессор Рейнхард Хён, занимающий один из высших постов в СД (Службе безопасности СС). Таким образом, журнал, родившийся вместе с Великой империей, чтобы исчезнуть в момент, когда над ней нависла серьезная, если не неотвратимая угроза краха, вносит вклад в формирование государственного аппарата для нужд будущего. Требования к администрации, отвечающей запросам Великого имперского пространства, в журнальных статьях строятся от самых общих моментов к самым узким, вдаваясь даже в такие подробности, как, например, это воодушевляющее, но не слишком увлекательное рассуждение о «ведении личных дел для целей планирования в управлении»[16].

Самый старший из «кадров» и издателей журнала, о котором мы говорили, совсем молод. Вильгельм Штуккарт родился в 1902 году. В 1933-м, когда его партия пришла к власти, ему едва минуло тридцать. Юрист, доктор права, защитивший диссертацию о торговых реестрах, он был советником НСДАП (Nationalsozialistiche Deutsche Arbeiterpartei – Национал-социалистической немецкой рабочей партии), к которой принадлежал с 1922 года, и адвокатом СА – вместе с другими, которые, как Ганс Франк, Лютгебрун или Роланд Фрейслер, входили в команду защитников – «штурмовиков», обвиняемых в насилии по политическим мотивам. После прихода к власти Гитлера он поднялся на очень значительную высоту в государственных структурах: директор Министерства образования, а затем и государственный секретарь в этом ведомстве в 1933 году, в 1935-м он занял тот же пост в Министерстве внутренних дел рейха. Этот высокопрофессиональный специалист и преданный сторонник нацизма будет отвечать за подготовку двух чрезвычайно важных законопроектов: «Закона о восстановлении государственного аппарата Германии» (принятого в апреле 1933 года и закрывавшего доступ к государственным должностям политическим врагам режима и евреям), а также так называемых Нюрнбергских законов от сентября 1935 года, дающих новую трактовку понятию немецкого гражданства, согласно которым евреи не могли быть гражданами рейха и вступать в сексуальные контакты с неевреями. Этот специалист по арийству и арианизации комментирует текст законов совместно со своим коллегой Гансом Глобке, будущим ближайшим соратником канцлера Аденауэра, добиваясь принятия самых жестких формулировок этого текста. Его интересовали также вопросы экспансии рейха: в 1938 году он составил проект документа, узаконивающего аншлюс Австрии, а затем, с весны до осени 1939-го, – и нормативных актов, определяющих статус Богемии и Моравии, а также Польши. Ярый приверженец нацизма и антисемитизма, он, таким образом, выступает убежденным аннексионистом, представляя собой архетип чиновника высокого уровня и деятельного интеллектуала от нацистского режима.

Именно в качестве управленца и мыслителя, занятого вопросами «большого пространства» (Grossraum), завоеванного немецкой армией, Штуккарт много и увлеченно рассуждал о нарождающейся администрации рейха. Времена, безусловно, наступили исторические, и перспективы открываются воодушевляющие, но сколько еще проблем ждет впереди!

Самого срочного решения требует проблема человеческих ресурсов (Menschenmaterial). Увеличение площадей территорий под немецким суверенитетом приведет к образованию «огромной империи» (Riesenreich), которой нужно будет управлять с помощью не растущего, а уменьшающегося количества кадров, так как все больше и больше чиновников будут призываться в армию. Штуккарт с тревогой говорит об этом в одной из статей сборника к сорокалетию Генриха Гиммлера, составленного в 1941 году, в момент грандиозной эйфории, связанной с победами на востоке[17]. Поэтому необходимы срочные реформы государственного аппарата страны – не только с прицелом на военное время, но и на грядущие века мирного существования[18] немецкой колониальной империи, которая возникнет на руинах СССР, чье поражение и расчленение не вызывают сомнений. Как делать больше, задействуя меньше людей? Да просто нужно делать лучше, и подобные улучшения не предполагают ожидания действий от центральных властей или поиска средств. Задача «делать лучше с меньшим количеством ресурсов» ставится перед немецкими управленцами на местах, которым надлежит изменить (при необходимости радикально) методы своей работы, чтобы достойно отвечать на вызовы сегодняшнего и завтрашнего дня. Длинный текст Штуккарта, несмотря на перегруженность, довольно туманный. В нем нет сносок внизу страниц, он не носит научного характера, не излагает фактов – только предписания. Это набор утверждений и требований в духе «должно быть так» или «нужно сделать эдак». В своей манере Штуккарт усиленно продвигает принципы «гибкости, труда с радостью, близости к жизни и витальности»[19], взывая к «творческой инициативе»[20] чиновников, полностью посвящающих себя решению своих задач и выполнению миссий: каждый чиновник должен располагать «обширным пространством для реализации личных полномочий, выполнения долга, проявления личной инициативы»; у него должна быть способность «развернуться» в новом немецком пространстве, выполняя работу, связанную с его освоением. А для этого, при условии, что центральная власть остается сильной[21], в Führerstaat, где импульс передается по вертикали и все подчинено воле фюрера, нужно организовать работу настолько децентрализованным способом, насколько это возможно: «Духу и самосознанию немецкого народа соответствует», чтобы «все, что не необходимо сохранять в ведении центральной власти, <…> делалось как можно более децентрализованным путем»[22]. Упоминание духа немецкого народа и «децентрализованной» истории Священной Римской империи здесь приходится весьма кстати, так как поддерживает принцип «взаимодополнения» различных структур, снижающий нагрузку на центральный управленческий аппарат и во многом передающий право решать и действовать локальным инстанциям, управленцам среднего звена. По словам Штуккарта, повторяющего здесь расхожее мнение, немецкая традиция противоположна традиции Франции, где чиновники, задыхающиеся под гнетом авторитарной и погрязшей в мелких придирках центральной власти, столь несчастны. «Во Франции, – гласит известный нацистский стереотип, – дух инициативы и радостного труда умер»[23], уступив место «нездоровому и ненужному формализму»[24], «чуждому жизни и забюрократизированному»[25].

Юрист Вальтер Лабс, доктор права и молодой (он родился в 1910 году) чиновник, занимавший высокий пост в «министерстве оккупированных восточных территорий», где он с интересом наблюдал за проводимой СС политикой массового уничтожения людей, с жаром одобрял позицию Штуккарта в своей статье от 1943 года об административном аппарате. Не одни французы столь негибки, советским людям это тоже было свойственно, пока их государство не исчезло с лица земли. В Германии все совсем по-другому.

В Германии ведущий принцип администрирования, напротив, состоит в том, что выработка важнейших для управления решений является прерогативой высших центральных властей, тогда как «центр тяжести» административной деятельности смещен к более низким инстанциям благодаря предоставлению свободы принятия решений на местах и поощрению личной инициативы[26].

Таким образом, германская свобода – старый этнонационалистский топос – имеется в том числе в свободе чиновника (и вообще любого управленца) и выражается через нее. Это свобода подчиняться полученным приказам и любой ценой выполнять доверенную миссию.

В любом случае Штуккарт, Лабс или им подобные повторяют то, что на слуху у всех, просто в более тщательно отточенных и отобранных выражениях. То же мы читаем и в памятке, составленной Гербертом Бакке («Не жалуйтесь вышестоящим, не обращайтесь к ним за помощью»). Здесь имеет место делегирование полномочий, но не ресурсов, и каждый должен выходить из положения, прибегая к изобретательности, проявляя «инициативу», но также и пользуясь ресурсами местного населения. Важно только выполнение миссии, достижение цели.

Для облегчения работы управленцев желательно «упрощение» (Vereinfachung) процедур. Чтобы устранять препоны, нужно иметь свободную энергию и предупреждать заминки в действиях. «Впрочем, – напоминает Вальтер Лабс, – фюрер, в своей великой мудрости, 28 августа 1939 года принял декрет об упрощении администрирования». Его суть ясна из названия и из содержания первой статьи: «Я ожидаю от административных структур всех уровней неустанной деятельности и быстрых решений, которым не препятствуют никакие бюрократические проволочки»[27]. Шокирующе радикальное упрощение на двух страницах и несколько пояснительных слов: сокращение сроков, негласные договоренности, ослабление контроля, личная инициатива и инициатива на местах, сокращение прав и возможностей для того, чтобы пользоваться ресурсами государства… В первом же номере своего собственного журнала Вильгельм Штуккарт заявлял о «необходимости гибкого управления, не скованного косными методами»[28], о здоровых решениях, важных для «более свободной и более гибкой деятельности»[29], избавленной от «застывших схем»[30] и окостенения.

Это настойчивое прибегание к метафорам «жизни», «близости к жизни», «витальности» и отказ от любых процедур или систем, «жизни чуждых», может нас удивить, но образы органического, биологического мира присутствуют всюду. В любом случае совершенно неудивительно встретить их в речи убежденного нациста, уверенного, что время «закона» (абстрактного, зафиксированного на бумаге, рассудочного и мертвого) подошло к концу и что в 1933 году вновь наступила эпоха «права» (конкретного, устного, инстинктивного и живого). Жизнь подобна кровотоку, и любое препятствие, мешающее циркуляции сил и потоков, может привести к опасному, даже смертельному для «расы» тромбозу. Всем управляет естественная необходимость – законы природы, которые следует соблюдать. Мы и сегодня охотно рассуждаем о «жизненных силах» и «высвобождении энергий» – и о сковывающих их «нормах» и «обременениях».

Еще один автор вышеупомянутого сборника статей, преподнесенного к юбилею Генриху Гиммлеру, вторит Вильгельму Штуккарту. Это его друг и коллега Вернер Бест, сын чиновника почтового ведомства, родившийся в 1903 году в Дармштадте. Будучи студентом, а затем и доктором права, Бест оставался активистом национал-консервативных организаций, очень критично настроенных по отношению к нацистам, к которым он тем не менее примкнул в 1929 году. Сотрудник СД (Sicherheitsdienst – Служба безопасности СС), он становится одним из архитекторов гестапо, не прекращая при этом рассуждать с точки зрения правоведа об обществе, полиции, государстве и жизненном пространстве[31].

Вердикт Беста, вынесенный им в статье, озаглавленной «Фундаментальные вопросы немецкого управления большим пространством», идентичен заявлениям Штуккарта: «Быстрое и неуклонное расширение территорий, на которые прямым либо косвенным образом распространяются суверенные права немецкого народа, обязывает нас к пересмотру всех концепций, принципов и форм, в соответствии с которыми замысливалась и строилась реализация таких прав»[32]; необходим «полный и глубокий пересмотр», чтобы отвечать на встающие вызовы и закладывать основы будущего.

Территория, контролируемая Германией, растет, но «немецкий народ не сможет позволить себе удвоить штат»[33] своего государственного аппарата. Так что здесь тоже нужно делать больше меньшими средствами за счет того, чтобы делать лучше.

Символично то, что Вернер Бест считал себя продолжателем дела славных предшественников, взывая к памяти прусских реформаторов 1807–1813 годов: военных и государственных деятелей, которые отреагировали на поражение в противостоянии с Францией (1806), глубоко и основательно преобразовав государственные структуры и армию Пруссии. Своей славой эти люди (Гарденберг, Штейн, Гумбольдт и в военной сфере Шарнхорст, Гнейзенау, Клаузевиц) были обязаны тому факту, что очень скоро после их реформ (в октябре 1813 года) Пруссия в союзе с Австрией и Россией одержала победу над французской армией под Лейпцигом, что стало прологом к победоносной войне, завершившейся битвой при Ватерлоо 18 июня 1815-го.

Виднейший деятель административной реформы барон Карл фом унд цум Штейн сформулировал принципы оптимизации государственного аппарата в одной фразе, которая оказалась очень близка Вернеру Бесту: «Управлять нужно мало, дешево и в интересах народа»[34]. Автор поясняет: «Управлять дешево – значит управлять, расходуя как можно меньше средств»[35]. Таким образом, экзальтация, связанная с историческим моментом основания Великой немецкой империи (Grossdeutsches Reich), не исключала и менее возвышенных мыслей, касавшихся экономики и бюджета. Интеллектуалы, управленцы и чиновники высокого ранга, которые высказывались о «большом пространстве» (Grossraum), о расширении рейха и неизбежных преобразованиях в сфере государственной власти, много говорили о том, чтобы экономить, делая больше, намного больше, но расходуя при этом столько же или меньше ресурсов. В условиях, когда придется проявлять невиданную прежде эффективность перед лицом грандиозных вызовов настоящего времени, требующих адаптивности, быстроты исполнения и гибкости методов, как минимум сравнимых с теми, что демонстрировали прусские реформаторы в 1807 году, возникал вопрос: является ли государство наиболее подходящим для этого инструментом?

Кажется, государственные службы и собственно государство в публикациях, с которыми мы только что бегло ознакомились, предстают в очень невыгодном свете. Тем более что в рассмотренных нами текстах, написанных технократами-реформаторами, много говорится о близких к государству учреждениях и агентствах (таких, как Управление по четырехлетнему плану, возглавлявшееся Германом Герингом, или СД – Служба безопасности рейхсфюрера СС), с которыми эти люди иногда были связаны, а часто даже работали непосредственно на них.

Члены СС прекрасно осознавали всю сложность положения (прежде всего своего собственного). Будучи высшими полицейскими чинами, они в первую очередь получали жалованье из бюджета партии (НСДАП) как сотрудники СД.

Значимость государства действительно снижалась, его как будто потеснили многочисленные специальные службы, организации и в первую очередь сама партия. Слову «партия» (Partei) язык нацистов предпочитает слово «движение» (Bewegung). «Движение» отвечает динамичному ритму жизни и истории, тогда как государство (der Staat) в полном соответствии с этимологией термина (от латинского status[36]) являет собой незыблемое, «статичное» образование, как минимум не способное следовать за потоком инициатив и решений, которые предстоит принимать, а в худшем случае и препятствующее им. Идеологи и юристы Третьего рейха единодушны: у исконных германских народов, организованных в племена и семьи, чтившие законы природы и жизни, государства не было. Государство – изобретение позднеримского (византийского) права, чье появление совпало по времени с деградацией римской расы и с пересмотром первых сводов законов (Кодекса Юстиниана), которые зафиксировали на пергаменте норму абстрактную, «письменную», тогда как исконное право воплощало в себе чистый инстинкт и биение жизни[37]. На смену древнегерманскому праву пришел еврейский закон (кто же сравнится в почитании закона с евреями?), а гарантами его соблюдения стали статичное государство и государственные институты. Одновременно церковь (то же государство) выступила защитницей смертоносной для германской расы догмы о равенстве всех людей и об универсальности нормы, тем самым удушая и разрушая здоровые естественные верования германцев, вынужденных принять новую религию под давлением (иудео)христианских миссионеров, столь же изощренно хитрых, сколь и жестоких.

Таким образом, становление государства стало для германской расы катастрофой. Само его существование и деятельность также принесли пагубные результаты. Немецкие кинорежиссеры эпохи Третьего рейха охотно демонстрируют на экране персонажей, представляющих собой сплав гения и воли – сил, которые сталкиваются с абсурдным, деструктивным сопротивлением чиновников, слишком буквально следующих правилам и законам и никогда не ставящих их под сомнение. Таков, например, Роберт Кох, гениальный врач, открывший бациллу – возбудитель туберкулеза. Геббельсовский кинематограф в 1939 году[38] выпускает о нем биографическую киноэпопею, где Кох клеймит позором «блаженного Бюрократиуса» – святого покровителя прусских властей, чрезмерно придирчивых в мелочах и слишком медлительных в сравнении с его гением. Другой пример – немецкий колонизатор Карл Петерс, брутальный герой одноименного фильма 1941 года[39], противостоящий интригам канцелярских бумагомарателей в ходе борьбы за влияние в странах Восточной Африки. Король Пруссии Фридрих Второй, еще один персонаж фильма, говорит о том же самом: чтобы создать нечто великое, нужно уметь презирать правила, высвобождать энергии и действовать быстро.

Создание профессиональных государственных служб имело разрушительный эффект: правовые нормы и государство как таковое превратились в «самоцель», тогда как любой общественный институт должен быть лишь средством на пути к цели и способствовать развитию и реализации потенциала германской расы. Адольф Гитлер в своей речи на съезде «движения» в Нюрнберге в 1934 году говорит о том же: «Не государство отдает нам приказы, а мы отдаем приказы государству. Не государство создало нас, а мы создаем свое государство». «Государство, – пишет он в Mein Kampf, – средство для достижения цели». И это не какая-нибудь административная или абстрактная цель. Это прекрасная, совершенно конкретная биологическая цель: усиление расы и ее сохранение в веках.

Таким образом, в теории все ясно: к нашему большому удивлению, нацисты предстают убежденными противниками государства. На практике это видно еще более явно. Начиная с 1940-х годов политологов (таких, как Фридрих Науман), а затем и историков удивлял феномен, казавшийся им парадоксом. Притом что Третий рейх стремился представить себя воплощением самого строгого порядка среди когда-либо существовавших, функционирование этого строя, по-видимому, обеспечивалось системой гораздо более зыбкой и хаотичной, чем безупречная хореография его парадов. Образ себя, создававшийся новым режимом, был архитектоничен: поистине религиозное величие неоклассической архитектуры находило отражение в выверенных движениях человеческих колонн – в этой «архитектуре плоти», повторяющей геометрическую правильность сооружений из камня. Фильмы того времени (в частности, работы Лени Рифеншталь) настойчиво подчеркивали этот образ незыблемого порядка: беспорядок Веймарской республики, хаос демократии сменяется упорядоченной геометрией новой Германии, объединенной и сплотившейся волею фюрера – выразителя законов природы и глубинной воли немецкого народа. Дух немецкой нации, в сравнении с романской недисциплинированностью, негритянскими трансами, еврейской анархией, – воплощение порядка и единства: ein Volk, ein Reich, ein Führer[40] (заметим вскользь, что здесь не упоминается ein Staat[41]).

У подобной самопрезентации было одно несомненное достоинство: она вселяла в людей спокойствие. Подобно новому Августу, Гитлер покончил с хаосом гражданских войн, упразднив республику и (вос)создав империю, подчинив себе «могучие колонны нашего движения». За его приходом к власти действительно последовало то, что нацисты сами же назвали Gleichschaltung – «унификацией»: «взаимное подчинение» или, точнее, безукоризненная синхронизация частей немецкой «машины» – общества (после полного уничтожения оппозиции), государства (очищенного от нежелательных чиновников) и партии (после расправы с руководством СА).

В то же время функционирование нового режима гораздо больше было похоже на хаотичную, бессистемную импровизацию, чем на безупречно геометричные образы Лени Рифеншталь. В дополнение к государственному аппарату, основательно потрепанному чистками и репрессиями, но по-прежнему существовавшему, и тесно связанной с ним партии, за двенадцать лет правления нацистов было создано множество организаций, учреждений, специальных агентств, так что процессы принятия и исполнения административных решений порой выглядели практически непрозрачными. Подготовка к войне, а затем и начало вооруженного конфликта усугубили эту тенденцию. Кто в Германии руководил планированием в экономике? Рейхсканцелярия, наделенная небывалой властью после принятия Закона о чрезвычайных полномочиях 23 марта 1933 года? Министерство экономики? Рейхсбанк? Партия? Или Управление по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году, главой которого был Герман Геринг, занимавший, помимо этого, должности председателя рейхстага, рейхсминистра авиации, рейхсъегермейстера, министра внутренних дел Пруссии, главнокомандующего люфтваффе и многие другие, всех и не упомнить…

Под чьим управлением находились территории, завоеванные, когда была развязана война, – польские, а затем и «большое пространство» на востоке? Вермахта? Полиции и СС? Министерства восточных территорий с Розенбергом во главе? Министерства сельского хозяйства, отвечавшего за снабжение рейха продовольствием? Геринга с его четырехлетним планом? Гауляйтеров партии? Министерства вооружений Шпеера, вечно находящегося в поиске рабочей силы? Геббельса – имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации с 1943 года?[42]

Конфликты из-за разграничения сфер ответственности и из-за мест в иерархии возникают постоянно; нередки ссоры между высокими чинами. Не только люди, но и убеждения вступают в непримиримые противостояния. Если вернуться к нашему примеру о новых территориях на востоке, то, пока Гиммлер, СС и многочисленные властные структуры проводили политику бескомпромиссной расовой войны, Альфред Розенберг и его службы при министерстве восточных территорий занимали более взвешенную позицию: надо вести себя дружелюбно с теми из низших народов, которые принимают немцев с радостью из страха перед сталинским режимом. Эта искра здравого смысла – не отталкивать от себя местное население, если оно позитивно настроено по отношению к захватчикам, – почти не находила понимания у Гиммлера и его людей, мало склонных рассматривать славян или «азиатов» как потенциальных политических партнеров или, еще того хуже, как союзников. Третье действующее лицо в этой ситуации – вермахт, который стал вербовать волонтеров из числа советских граждан во вспомогательные подразделения вооруженных сил, не слишком строго следуя принципам межрасовых отношений.

Непрерывные разногласия между мелкими и крупными руководителями приводят к потере времени, энергии и значительных средств. Территория рейха существенно пострадала от этого, когда она оказалась завоеванной, и никто не понимал, кто же отвечает за защиту гражданского населения. Это верно как на местах, так и на высшем уровне. Дневники Геббельса и Гиммлера, признания Геринга и Риббентропа показывают, до какой степени очень быстро дошли взаимная ненависть и жестокая конкуренция между высокопоставленными лицами рейха из-за постоянной неопределенности. Единственный способ решить какую-либо проблему – это получить резолюцию фюрера, что приводило к ожесточенной борьбе за доступ к нему и за его благосклонность, в связи с чем огромное влияние приобрел его личный секретариат, возглавляемый Мартином Борманом.

Историки и политологи дали этому невероятному положению вещей название «поликратия», что описывало особенность Третьего рейха – множественность инстанций власти и принятия решений, которые непрерывно соперничали между собой. Напрашивается удивительный на первый взгляд вывод: «немецкая точность» и «любовь к порядку» не находили воплощения в реальности. То же можно сказать о «тоталитарной» логике единства и об иерархии.

Тем с большей осторожностью следует подходить к интерпретации этого феномена. В этом административном беспорядке усматривают, в частности, следствие лихорадочной спешки. По сути, нацисты не переставая говорили о том, что Германия и германская раса уже потеряли слишком много времени, что гонка за место в истории, упадок и деградация уже начались, что нужно действовать быстро и успевать многое. Спонтанные инициативы множились, тогда как координации и контролю внимания не уделялось. Еще одна правдоподобная причина – это тенденция к формированию сфер личного влияния, когда каждый партийный чин, независимо от ранга, стремится отхватить себе «надел» побольше под безразличным и одновременно лукавым взглядом «слабого диктатора», который охотно «играл в феодала», позволяя продвинуть личные инициативы, но время от времени извлекая из них пользу для себя. На всю эту ситуацию вообще интересно взглянуть как на проявление некоего «административного феодализма»: все, от гауляйтеров до рейхсминистров, защищали свою территорию и свою юрисдикцию, причем самым влиятельным, таким как Геринг или Розенберг, удавалось создавать «под себя» целые структуры. Вспомним Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга), носивший имя своего руководителя. Это ведомство, помимо прочего, систематично занималось грабежом, вывозя из европейских стран художественные и культурные ценности. Но в его деятельность вмешивались то рейхсканцелярия (в поиске экспонатов для музея фюрера в Линце), то Геринг (пополнявший личную коллекцию), то Гиммлер (возглавляющий «Аненербе» – научно-исследовательский центр СС). Даже в грабеже, расхищении, воровстве нацисты постоянно проявляли дезорганизованность, и каждый вступал в борьбу против всех.

В этой конкуренции дублирующих друг друга организаций, выполнявших одни и те же задачи на одних и тех же территориях, можно также усмотреть форму спонтанно возникшего и неосознаваемого «административного дарвинизма». Если государство, с его геометричной структурой, с его инертностью, с его незыблемыми правилами, не способно решить насущные биологические и исторические задачи эпохи, то стремительно, подобно метастазам, множащиеся частные инициативы и развитие конкуренции между разными ведомствами позволяют приходить к решениям наиболее быстрым и наиболее радикальным. С 1933 года на смену медлительности и упорядоченной организации государства пришли столкновение амбиций и отчаянное стремление добиться благосклонности фюрера, которую каждый надеялся получить, интерпретируя его слова и действия самым радикальным образом из возможных. Историю антиеврейской политики Третьего рейха вполне можно рассматривать с этой точки зрения. Выдвигавшиеся принципы были столь же твердыми, сколь неясными – как об этом свидетельствуют знаменитые слоганы типа Juden raus! – «Долой евреев!». Все это – локальные инициативы исполненных рвения гауляйтеров, работа служб и комиссий, спешивших угодить начальству и в итоге принимавших самые суровые решения, к большому удовлетворению рейхсканцелярии. Хороший пример этого – Хрустальная ночь: Геббельс вечером 9 ноября неожиданно для всех отдал приказ о репрессиях против немецких евреев после покушения, жертвой которого стал секретарь посольства рейха в Париже. Это нашло живой отклик у подразделений СА, которые были рады «побывать в деле», полностью удовлетворило ожидания Гитлера и вынудило Гиммлера и Гейдриха присоединиться к его решению. С 1941 года через призму административного дарвинизма может рассматриваться и холокост: инициативы на местах, сами по себе противоречившие друг другу, вызвали одобрение центральной власти. Они следовали логике нарастающего радикализма, которая, с точки зрения Гитлера, Гиммлера, Геббельса и других, например Роберта Лея, руководителя Немецкого рабочего фронта и ярого антисемита, являлась проявлением добродетели.

Ян Кершоу, приведя высказывание одного из высокопоставленных немецких чиновников той эпохи, красноречиво показал стремление организаций «работать в направлении мыслей фюрера» (dem Führer entgegenarbeiten), выполняя его предполагаемые пожелания. Поликратия, за счет свойственного ей административного дарвинизма, приобретала системный характер и особый смысл, занимая в конечном итоге вполне закономерное место в нацистской «картине мира», где жизнь есть борьба, а мир – поле битвы между расами, между различными службами, центральными органами власти и агентствами.

Поликратия была «сконструирована» в режиме реального времени рядом юристов и высокопоставленных чиновников, увлеченных вопросами администрирования. Под ее функционирование была подведена теоретическая база. Она стала продуктом теоретических изысканий юридического и административного характера, которые продвигали альтернативную концепцию государства: отрицающую его ценность и сводящую его роль до роли простого агентства, такого же, как и любое другое, вплоть до перспективы его упразднения.

Как мы наблюдали выше, отрицание ценности государства в эпоху нацизма происходит совершенно явным образом. Из высшего органа власти государство превратилось в средство достижения цели – биологической цели вида: оно было подчинено расе и являлось его «слугой» и «инструментом». Единственная по-настоящему долговечная структура, стабильная в том смысле, в каком это слово связано с латинским глаголом stare, единственная сущность, призванная сохраняться во времени и пребывать вечно, – это не государство (артефакт, искусственно созданный евреями), а раса, незыблемая биологическая реалия. Такое лишение государства значимости сопровождалось рефлексией, обесценивавшей его происхождение и функции, а также комментариями и практиками, враждебными этосу чиновника, связанного по рукам и ногам правилами, неспособного взять на себя «инициативу» и глухого к насущным вопросам эпохи. В сфере правосудия все совершенно ясно: чтобы не зависеть от судей с их предположительно чрезмерной снисходительностью, нацистское «движение», вооружившись нормативными актами от февраля 1933 года, фактически объявляло бессрочное чрезвычайное положение, наделяя полицию невиданными полномочиями в том, что касается политических репрессий. Человек, который был оправдан и избежал тюремного заключения, может оказаться в концентрационном лагере по решению полиции, без судебного контроля. Двадцать шестого апреля 1942 года фюрер и рейхсканцелярия получили право отстранять от исполнения обязанностей и отправлять в отставку любых должностных лиц, в том числе судей, если их действия и решения «не соответствовали исторической и биологической необходимости»: слишком щепетильный чиновник, стремящийся соблюдать нормы и следовать процедурам, или судья, который карает недостаточно сурово, теперь могли быть уволены без права на обжалование такого решения.

Государство и его служители в Третьем рейхе больше не были наделены общепризнанным «иммунитетом». Являясь таким же механизмом принятия политических решений, как и любой другой, государство было вынуждено конкурировать – это следует подчеркнуть – с мириадами специальных служб, имевших статус того, что с XIX века называлось агентствами: органы, выполнявшие определенную миссию, получавшие ее бюджет для ее выполнения и план действий; их существование было ограничено во времени конечностью их задачи. Подобные агентства с 1933 года непрерывно множились, в том числе для удовлетворения потребностей, связанных с войной. Таким было Управление по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году, но продолжившее работу и после 1940-го. Такова была Организация Тодта, основанная в 1938 году инженером Фрицем Тодтом и выполнявшая для нужд рейха множество мелких и крупных строительных работ, от бараков в шталагах до Атлантического вала. Можно припомнить также Главное штабное управление имперского комиссара по вопросам консолидации немецкого народа, созданное в 1939 году и доверенное Гиммлеру. Одной из его задач, выполнявшейся под руководством профессора сельскохозяйственного факультета Берлинского университета Конрада Мейера, была разработка общего плана колонизации восточных территорий. Выполнение этой задачи свелось к разработке нескольких сменявших друг друга версий «Генерального плана “Ост”» в период с 1940 по 1943 год. Взрывной рост количества подобных организаций, исчислявшегося десятками, заставляет задуматься. Разумеется, специалисты в области государственного права рассуждали об агентствах еще в XIX веке как в Германии, так и во Франции, где также пытались решать вопросы администрирования, специфичные для начала индустриальной эпохи, с помощью структур, которые не являлись бы государственными службами в строгом смысле этих слов. Но в XIX веке создание подобных агентств не ставило под сомнение само существование государства, тогда как в Третьем рейхе их беспрерывное появление, конечно же, подтачивало его.

Одним из юристов, глубоко погруженных в эту тему, был Рейнхард Хён, специалист по государственному праву и, как часто бывает в этой области знаний, любитель истории и социологии. Вначале он был близок по взглядам к Карлу Шмитту, внимания которого он настойчиво искал, не получая, однако, признания своих интеллектуальных заслуг от этого корифея конституционного и общественного права в Германии. Позже он существенно выделился своей приверженностью идеям исторической деконструкции и лишения юридической значимости понятия государства, особенно ярко проявившимся в публикации от 1934 года, озаглавленной «Эволюция конституционной мысли»[43].

Там Хён дает новое историческое осмысление идеи государства, чтобы продемонстрировать, что оно является устаревшим институтом. По мнению Хёна, государство тесно связано с властью единоличных правителей, зародившейся в ренессансной Италии и достигшей расцвета и зрелости во Франции времен Ришелье и Людовика XIV. Государство – неотъемлемый атрибут эпохи господства личности (правителя, политика), которая теперь завершилась, а нуждам нынешней эпохи господства «общества» государство не отвечает.

Одержимые властью и властвованием итальянские подеста, а впоследствии и французские короли времен абсолютизма, сделали из государства инструмент, обслуживающий их интересы. Теория права создала иллюзию того, что государство является чем-то, кроме как инструментом власти, и заставила в нее поверить. Как непреложный факт подавалось то, что государство является «невидимой личностью»; его превратили в незыблемую структуру, воплощающую в себе власть, тогда как, по мнению Рейнхарда Хёна, оно является не чем иным, как «аппаратом» (Apparat) на службе у власти. В условиях только что произошедшей «национальной революции» этим государством, этим «аппаратом служб и чиновников»[44] можно пользоваться, хорошо отдавая себе отчет в том, чем оно является, чем не является, а чем – не является больше: «оно больше не стоит на службе у правителя-самодержца или каких-либо неопределенных общих интересов, а служит народу, организованному в общество»[45]. Нацисты в итоге рассматривают это именно так: «Движение получило власть над государством и поставило перед ним новые задачи»[46].

В одном из разделов публикации, написанной коллективом авторов и озаглавленной «Фундаментальные вопросы правосознания»[47], изданием которой Рейнхард Хён руководил в 1938 году, он окончательно дал государству новое определение: «Государство больше не является высшим органом политической власти… Его функция скорее ограничивается выполнением миссий, которые поручает ему власть [Führung], служащая интересам народа. В этом смысле оно теперь всего лишь средство, которым можно воспользоваться, чтобы достичь тех или иных целей тем или иным путем»[48].

Снижение авторитета государства поразительно: из структуры величественной и внушающей почтение, особенно в Пруссии и Германии, где до 1933 года можно было говорить чуть ли не о культе государственных служб, чиновников и армии, оно превратилось в один из инструментов среди прочих. Очень показательно то, насколько Führung (понятие, которое мы здесь неточно переводим как «власть») отлична и отдалена от государства. Führung – это в меньшей степени «власть» в смысле политического управления государством, чем структура, отвечающая за командование, управление или менеджмент для нужд общества, народа, который дает государству те или иные поручения, как дает их и другим структурам, органам, агентствам.

Сущность, возникшая поздно, привнесенная в культуру германских народов при христианизации, в эпоху господства христианства и позднеримского права, государство противостоит германской свободе и ее свободному проявлению, особенно после того, как им завладели абсолютные монархии, которые пользовались им для нужд единолично правящего короля. После 1945 года Хён не сменил ни взглядов, ни направленности: он как был врагом государства, так и остался. В одной из своих работ, опубликованной в 1970 году, он сожалел о том, что «узы взаимной верности», характерные для средневекового общества, превратились в «узы одностороннего подчинения»: «верные вассалы» и «члены цеховых объединений» Средневековья стали «подданными абсолютистского государства»[49]. Им запрещено «рассуждать» перед лицом монарха – воплощения самодержавной власти (и аргументация на этот счет никогда не обходится без приписываемой Людовику XIV фразы «Государство – это я»)[50]. Все, «что делается» в армии, в органах управления, в обществе, делается «по предварительному приказу»[51], утверждал Хён, который, что естественно для хорошего юриста, проявляет номиналистские взгляды и путает слово («абсолютизм») и реалию, дискурс и практику. Работу «машины» обеспечивает не добровольное согласие, не чувство сопричастности, не воодушевление, а «страх перед наказанием»[52]. Длительная история доминирования и угнетения здесь смешивается с историей государства.

В эпоху Третьего рейха этому был положен конец. Но после 1945 года эти времена не вернутся. Необходимо выработать и внедрить такие методы Menschenführung[53], которые отвечали бы запросам XX века и духу германских народов – свободному по своей природе.

Отказ, отречение нацистов от понятия государства и от самого его существования может удивлять, так как «тоталитаризм», само собой, предполагает наличие «тоталитарного государства» – казалось бы, это очевидно.

Здесь же государство оказывается не просто бесполезным, а, более того, вредоносным и даже губительным в глазах всех мыслителей, идеологов, теоретиков, «боевых интеллектуалов» нацистского движения.

Здесь нацисты снова, как практически всегда, демонстрируют зависимость от некой традиции и некоего наследия, связанного с социальным дарвинизмом, расизмом и евгеникой второй половины XIX века, тремя культурными и идеологическими направлениями, процветавшими в синергии, разрушительной для части человечества, которая была объявлена порочной, ущербной и «недостойной того, чтобы жить».

От социального дарвинизма, вышедшего из ультралиберальных концепций Герберта Спенсера, нацисты унаследовали идею о том, что государство вступает в противоречие с логикой и законами развития природы вплоть до того, что совершенно не дает им проявляться. Природа же, как это хорошо известно, оставляет на произвол судьбы или даже активно убивает то, что нежизнеспособно. Государство, перераспределяя материальные блага и задействуя систему социального страхования, рано появившуюся в Германии, напротив, обеспечивает нежизнеспособным выживание. Идя против неумолимой (и здравой) логики «естественного отбора», проявлением которой в жизни человеческого общества является отбор социальный, государство берет на себя функцию воспрепятствования отбору, или «антиотбора», в результате которого процветают больные и бездарные – одним словом, нездоровые – в ущерб здоровым. С 1880-х годов рейхсканцлер Бисмарк, вдохновленный учениями о справедливости протестантов-пиетистов, а также социалистов, которых он стремился раздавить, перетянув к себе их электорат, насаждал в Германии социальное страхование, приводившее к огромному количеству проблем. Безработных – эту праздную часть работающего класса – поощряли в их пороке вместо того, чтобы предоставить их самим себе в ожидании, чтобы бодрящий голод научил их наконец жить и трудиться. Люди с «наследственными заболеваниями» оказались защищены законом, который противно всем постулатам науки обеспечивал и даже навязывал их выживание, рост их количества, их воспроизводство. Пока здоровые и работящие немецкие семьи прозябали в нищете трущоб, «дауны», паралитики и гидроцефалы наслаждались жизнью в роскошных хосписах, которые, правда, финансировались в основном частными благотворительными организациями, но возникли как результат действия государственного законодательства – противоестественного, ибо он противоречил механизмам естественного отбора. Поток нацисткой пропаганды на этот счет неиссякаем.

«Пусть то, что должно умереть, умрет», – провозглашали социальные дарвинисты и продолжатели их дела нацисты. Это касается как нерентабельных видов деятельности, так и «некачественных» умов и тел.

Государство – это, к несчастью, тот самый искусственный институт, который позволяет чернилам закона торжествовать над кровью расы, навязывая выживание и воспроизводство слабых, бесполезных и ни на что не годных. Государство поддерживает существование гангрены, которая в конце концов окажется смертельной для «народного тела» (Volkskörper), – эта органицистская метафора «народного сообщества» до такой степени буквальна, что, в сущности, не является метафорой.

Государство, вредоносное и губительное, проявляет себя как таковое тем сильнее, что, кажется, в итоге находит извращенное удовольствие в том, чтобы сковывать и удушать «жизненные силы» мелочными правилами, которые придумывают все эти лишенные воображения просиживатели чиновничьих кресел, эти раболепные евнухи, наводняющие государственные учреждения. Тромбоз бюрократизма, инфекция администрирования сгущают кровь германской расы, препятствуя ее движению и развитию, вместо того чтобы разжижать ее, стимулируя кровообращение. В таких условиях тромбоз неминуемо ведет к смерти, если только не предпринять спасительного изменения курса. Многочисленные призывы к «упрощению» правил и норм, бесконечные нападки на «дух бюрократизма», яростная стигматизация чиновников и судей, все еще привязанных к порочной практике применения закона, – все это берет истоки в социал-дарвинизме и руководствуется идеалом высвобождения сущности германского народа, все еще слишком скованной законами, составленными и насажденными евреями.

Таким образом, в плане внутреннего правопорядка государство – это то, что сковывает и порабощает германскую расу: оно статично, а значит, отрицает динамизм жизни; сосредоточено на слишком общих, даже универсальных вопросах, а значит, не служит решению вопросов частных (таких, как расовое самосознание); оно искусственно, а значит, противно природе. Это мертвец, хватающий живых.

Но даже если бы государство и не имело всех перечисленных пороков, оно все равно было бы бесполезно: германская раса умеет управлять собой сама, руководствуясь инстинктом и следуя законам природы («размножаться, бороться, доминировать»). И это единственно значимое право совершенно не нуждается в том, чтобы над ним довлела вышестоящая структура, поддерживающая гражданский мир и надзирающая за соблюдением правил. Так как каждый человек, принадлежащий к хорошей расе, здоров духом и следует естественной норме, мир торжествует, дети рождаются, для тел находится пища. «Кодексы» (гражданский и уголовный) излишни там, где предустановленная гармония проникает в тела, дела и души представителей германской расы. Человек расово здоровый может быть только нацистом: следовать приказам фюрера, которые суть заповеди самой жизни. Сообщество представителей расы – это непременно сообщество тела и духа. В этой здоровой вселенной государство как институт, служащий гарантом всеобщего блага, абсолютно бесполезно. Отдельные личности ведут себя естественно, как послушные члены «народного тела», омывающиеся общей кровью и руководствующиеся общим здравым смыслом. Государство – этот Левиафан, этот неповоротливый мамонт – может и должно быть замещено агентствами, которые, как и личности, будут развиваться в гармонии, предустановленной природой, у которой они почерпнут скорость принятия решений и гибкость при их исполнении.

В плане внешнеполитической деятельности государство также представляется избыточным. С XVII века мыслившееся не только как гарант гражданского мира, но также и как структура, олицетворяющая собой национальный суверенитет при взаимодействии с другими государствами, – что было закреплено в Вестфальской системе международных отношений после 1648 года, – государство в нацистском мировоззрении, оперирующем понятиями пространств и видов, биотопов и рас, больше не является необходимым, скорее, наоборот. Международный миропорядок обречен на исчезновение, ибо наций больше нет – только расы. В этой зоологической вселенной высшая раса призвана доминировать над другими, уничтожая их, порабощая или по меньшей мере используя в своих целях: «международное право», «система международных отношений», «нации» и «государства» – это отжившие понятия и отмирающие реалии. Дни Лиги наций, межгосударственных дипломатических отношений и национальных государств сочтены, ибо близится пришествие «большого пространства» (Grossraum), о котором мечтают Штуккарт, Бест, Хён и их друзья.

По самым оптимистичным расчетам нацистов, государству остается жить не более нескольких десятилетий – в течение переходного периода, связанного с войной, и постепенного установления единственного приемлемого порядка: естественного, биологически-расового порядка жизненного пространства, этого биотопа, питающего германскую расу. Внешние связи должны в определенный момент слиться с внутренним правопорядком, так как жизненное пространство германской расы расширится до размеров всего континента. Но на какое-то время немецкое государство еще понадобится: для отвода глаз и урегулирования товарообмена и вообще отношений с другими национальными государствами Европы до того, как их поглотит «большое пространство» рейха, то есть до пришествия нацистского «царствия». Отметим, что слово «рейх» (Reich) не означает «государство» и даже не указывает на его обязательное наличие: в терминологии нацистов Reich вновь обретает свой средневековый и религиозный смысл (от латинского regnum – «царствие», «царствование»), смысл как временно́й, так и пространственный – в ущерб смыслу юридическому, который в наши дни сблизился с обозначением государственных институтов.

Обреченное на постепенное исчезновение в сфере внешних связей, государство и как средство поддержания внутреннего правопорядка должно постепенно утратить свою структуру, уступив место агентствам, которые, в свою очередь, будут множиться, чтобы выполнять его властные функции не в «бюрократическом», а в «динамическом» ключе. В ожидании этой необходимой деструктуризации государство можно еще какое-то время потерпеть, смириться с ним при условии, что оно возьмет на себя функцию поддержки естественного отбора. В те последние десятилетия, что ему остались, государство имеет право на существование лишь в той мере, в какой оно сможет не препятствовать более природе, а содействовать ей. До сего момента затруднявшее отбор (поскольку защищало слабых и больных), оно должно превратиться в бескомпромиссного и единственного в своем роде помощника природы, внедрив профилактически-евгеническое законодательство (стерилизацию «наследственных больных», «асоциальных элементов», «тунеядцев» и других «маргиналов») вплоть до практик умерщвления (в газовой камере, а затем путем смертельной инъекции) «некачественных», «непродуктивных» и «нерентабельных». В качестве помощника природы государство должно позволить умирать или, еще лучше, предавать смерти, гарантируя и даже ускоряя осуществление необходимых для этого процедур, поскольку неумолимым законам природы нет альтернативы. Таким образом, «государство – орудие провидения» подчинится биологической необходимости, причем незамедлительно. А что насчет «государства-жандарма»? Либералы XIX века терпели его без особого труда, раз применение средств принуждения – одна из прерогатив высшей власти наряду с чеканкой монеты и монополией на ведение войны – обеспечивало порядок и стабильность, необходимые для реализации личных свобод и для успешного функционирования экономики. В мире нацистов у него тоже нет будущего: в свое время спонтанная гармония в расово однородном и чистом обществе сделает любое преступное деяние естественным образом невозможным. Какому здоровому члену «народного сообщества» придет в голову украсть у пожилой дамы сумочку или ограбить банк? Войскам СС после «окончательной победы» будет отведена роль скорее военной, нежели полицейской силы: ветераны и кадровые подразделения будут охранять «подступы» к империи у подножия Уральских гор, удерживая «азиатские» и «монголоидные» элементы от искушения совершить набег на германские земли. Volksgemeinschaft (единый германский народ) будет наслаждаться присущим ему, спонтанно поддерживающимся порядком, а отдельные милые шалости в ходе праздничных вечеринок будут рассматриваться местными властями НСДАП с отеческой благожелательностью или в худших случаях наказываться «поркой во благо» силами Hitlerjugend или СА. Пятнадцать – двадцать лет господства евгеники, профилактических полицейских и военных мероприятий позволят подавить преступность в зародыше при верховенстве партии, ее организаций и агентств – таких, как СА, СС, гитлерюгенд, объединявший юношей, Союз немецких девушек (Bund deutscher Mädel, BdM), «Национал-социалистическая благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, NSV), Национал-социалистический механизированный корпус (Nationalsozialistiches Kraftfahrkorps, NSKK), программа Т-4 и другие, – однако без участия неизлечимого «государства-жандарма», закосневшего в утратившей актуальность этике государственного аппарата и глухого к насущным биологическим задачам.

Разжать тиски государственности, обеспечить господство природы, заставить соблюдать законы крови, дать свободу инициативам (непременно благотворным) и новым силам (обязательно животворящим) – таково условие пришествия «германской свободы» во всей ее полноте и цельности.

Понятие «германской свободы» – старый этнонационалистический топос, известный как у немцев, так и у других народов. Германцы под сенью своих лесов никогда не знали деспотизма и диктатуры – об этом свидетельствует Тацит в своей «Германии». Римский историк, знакомый с наводящими страх германскими племенами лишь по слухам, сообщает, что они принимали управленческие решения сообща, по результатам обсуждения на собраниях, именуемых тингами (Thing) – архаичное слово, воскрешенное в Thingstätten Третьего рейха, амфитеатрах по греческому образцу, предназначенных для театрализованных представлений с участием хора; с 1933 года их было построено несколько десятков.

Эта «свобода под сенью лесов» прославляется всеми, кто в Новое время противостоит власти абсолютных монархов, как Буленвилье или Монтескье в XVIII веке. В ходе оккупации Пруссии Францией, после поражения 1806 года, Иоганн Готлиб Фихте в своих «Речах к немецкой нации» так же высоко поставил эту свободу, одновременно исконную и глубинную: французы представляют собой смесь германских, римских и галльских кровей; только немцы сохраняли свою идентичность на протяжении веков, продолжают говорить на издревле принадлежавшем им языке и остаются свободными по духу, тогда как французы – всего лишь подданные тирана, Наполеона, достойного последователя римских цезарей, пап и королей эпохи абсолютизма.

Свободен ли представитель германской расы? Кажется, история свидетельствует совсем об ином: от муштры, господствовавшей в прусской армии, до милитаризма, свойственного вильгельмовской эпохе, похоже, все по ту сторону Рейна замешано на принуждении и наказаниях. «Это совершенно нормально и прекрасно объяснимо», – заявляет рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в тексте о немецкой полиции, опубликованном в 1936 году, составленном коллективом авторов при участии его верных юристов Вернера Беста и Рейнхарда Хёна. Гиммлеру, который теперь является главой немецкой полиции, недавно принятой под централизованное управление, история Германии кажется такой тяжелой и полной невзгод, а немецкий народ – столько вытерпевшим от целой вселенной врагов, всегда готовых на него наброситься, и до такой степени не умеющим защищаться из-за непреодолимой разобщенности, что Германия, выйдя из Средневековья, не удосужилась выработать какие-либо другие профессиональные типажи, кроме солдата и чиновника – высокомерных, грубых, но в силу своей жесткости единственных способных дисциплинировать слишком рассеянных германцев: «Мы, немцы, должны ясно осознать этот момент: у нас нет отважных шевалье или джентльменов, как в других государствах германской расы… Подобных типажей мы не смогли в себе создать. Для этого нам нужны века мира, чтобы нас не тревожили… Мы, немцы, посвятили себя созданию правил – и благодаря правилам, благодаря порядку и дисциплине, которые мы упорно поддерживали, мы выработали два других типажа: это чиновник и солдат»¹; «К счастью, в 1933 году все изменилось. Века разобщенности и слабости закончились в момент, когда Гитлер милостью Провидения пришел к власти. Пришествие нацистского “царствия”, с какой стороны ни посмотреть, создает исторические возможности для мира и процветания, объединения и гармонии, позволяющей германскому народу жить, следуя его природе – гордой и свободной».

Рейнхард Хён не меняет точки зрения, из текста в текст выступая в роли историка, критикующего (более того – громящего) государство. Государство – в основном продукт Нового времени, появившийся, когда концепция абсолютной власти поставила в оппозицию друг другу правителя и подданного (Untertan[54], буквально – «нижестоящего»), как пишет Жан Боден, которого Хён цитирует по-французски: «l’un est seigneur, l’autre est serviteur»[55][56]. Хён усматривает в этом триумф юридического индивидуализма: личность правителя безраздельно властвует над совокупностью подчиненных ей личностей подданных, тогда как государство расценивается теорией права как «юридическое лицо» – и, следовательно, тоже как личность. Личность, новое основание права, как общественного, так и частного, погружает в небытие «сообщество», которое когда-то, заявляют Хён и столь многие из его коллег, было средоточием реальности для каждого немца: семья, приход, цехи, самого разного рода объединения, возникающие в силу естественной необходимости, основанные на интересах «целого», а не «части». В противоположность государствам эпохи абсолютизма, управляемым одним человеком, «германское государство» представляло собой «систему сообществ»[57], которые не знали абсолютной власти деспота, монарха – просвещенного или нет. Этот золотой век окончательно завершился с наступлением Нового времени, в момент, когда на германские земли распространилась разрушительная французская модель централизованного государства, ригидного и скованного администрированием. Это произошло в результате побед, одержанных Людовиком XIV – монстром абсолютизма, преемником деспотической формы правления, – в результате усиления его влияния и значимости.

В качестве меры борьбы с этими чуждыми порядками, с извращением немецкого духа и образа жизни, юристы, наиболее близкие к кругам СС, предлагают возвращение к исконному немецкому сообществу, которое наиболее ярко проявляло себя во времена Средневековья, до того, как этот рай был утрачен из-за нововведений французского политического строя, подкрепляемых действиями церкви и насаждением римского права. Национал-социалистическое «народное сообщество» положит конец царствованию личности: личности-правителя, личности-государства, но также и личности-гражданина – эгоиста и одиночки.

Этот возврат к идее «права сообщества» и человека германской расы – залог свободы для каждого: «Принцип сообщества прямо противоположен индивидуалистскому принципу организации государства, которым единолично правит самодержец. Правления больше нет… есть направление»[58].

Тот, кто «направляет» (führt), есть Führer, и Гитлер выполняет эту миссию по той простой причине, что, выйдя из народа и постигнув законы природы и истории, он способен решать, чего хочет – чаще всего сам того не зная – немецкий народ: «Адольф Гитлер – не правитель-самодержец, он Führer и, следовательно, не может иметь подданных, а лишь следующих за ним товарищей»[59]. Давнее, времен абсолютизма, противопоставление правителя подданному уступает место паре Führer – Genosse, «вождь и товарищ», немыслимой в отношениях подчинения или политического рабства: «Именно в нем воплощается воля сообщества… Он не диктатор, так как его решения обусловлены настроениями сообщества»[60].

То, что применимо в политике (по отношению к немецким гражданам), применимо и в администрировании (к чиновникам[61]), и в экономике (к персоналу).

Поскольку настроения сообщества вновь обретают высокую значимость в момент «национальной революции» 1933 года, представитель германской расы может пользоваться своей свободой во всех сферах своей жизни и деятельности. Он больше не подчинен абстрактной ригидности «правления», унаследованного от эпохи единоличных монархов, а активно участвует (через решения Führer, выражающего его волю) в реализации власти народа: везде, «где мы исходим из идеи народного сообщества, мы больше не управляем им, а ведем его (es wird geführt)»[62].

В сфере экономики это одно из посланий фильма 1937 года «Властитель» (Der Herrscher)[63], снятого Файтом Харланом, где Эмиль Яннингс играет стареющего руководителя крупного предприятия, Маттиаса Клаузена. Этот образцовый босс, всего добившийся в жизни сам, – настоящий Führer, и в конце фильма он решает завещать «Клаузен-Веркен» «народному сообществу». Его преемником станет такой же, как он, рабочий, а не кто-либо из членов его семьи – корыстных паразитов, бессовестных стервятников, с нетерпением ожидающих его смерти.

Про сотрудников Клаузена вполне можно сказать, что они geführt, а значит, свободны, так как служат интересам «продуктивного сообщества» (Betriebsgemeinschaft), которое, в свою очередь, служит «народному сообществу», как можно заключить из нескольких эмоциональных монологов Клаузена, вышедших из-под в высшей степени политизированного пера Теа фон Харбоу – бывшей жены Фрица Ланга, не покинувшей, в отличие от него, Германию.

Фирма Клаузена воплощает в себе архетип того, что в Третьем рейхе называют Betriebsgemeinschaft – сообществом руководителей и рабочих на предприятии. То, что Volksgemeinschaft – «народное сообщество» без классов и классовой борьбы – являет собой в политике, Betriebsgemeinschaft повторяет в экономике: внутри предприятия есть только расовая общность, там больше нет классовой ненависти. Все, и руководители, и подчиненные, свободно и радостно трудятся ради общего блага, то есть блага народного сообщества, германской расы и рейха. Эпоха марксизма, еврейской доктрины, завершилась: врожденное и естественное единство немецкого народа не смогут отрицать или разрушить эти лживые проповедники разобщенности – синдикалисты и идеологи левого движения.

Так что рейх во всех отношениях и во всех областях представляет собой царство свободы. Führer не диктатор и тем более не тиран. Его личность, его жизненный путь, его деятельность – воплощение германской свободы. Он командует не по праву старшинства или рождения, не по указу вышестоящих, не по велению свыше, а потому, что он лучше других понял законы природы и истории, а следовательно, обладает наиболее подходящими качествами для защиты и развития немецкой «крови». На всех уровнях – в военной, полувоенной, политической, экономической, гражданской сферах – действуют мириады фюреров, также избранных самой природой за их таланты и дарования. Те, кто за ними следует (Gefolgschaft), свободны, так как приказы руководителей суть изъявление глубинной воли и необходимости, судьбоносной для германской расы.

Историк Дитер Ребентиш еще в 1980-х годах замечал и подчеркивал, что Третий рейх постепенно отказывался от администрирования (Verwaltung), слишком римского и французского, чтобы решительно шагнуть в эпоху менеджмента, гибкого и проактивного Menschenführung[64]. Verwaltung принадлежит отжившей эпохе самодержавных правителей и личностей, подчиненных правилам, придуманным и утвержденным кем-то другим. Это печальное наследие Поздней Римской империи – настоящей расовой помойки, которая находила опору только в самых застывших и общих письменных нормах, вытекавшей из этого тирании духовенства и французского деспотизма. Menschenführung же, напротив, предполагает, что сообщество (например, сотрудники государственных структур или предприятий) добровольно одобрило приказ или решение и адаптировало их для своих нужд.

Таким образом, Третий рейх – это не деспотический режим, а, как утверждает один из его юристов Ганс Франк, «правовое национал-социалистическое государство», штрих, венчающий картину германской свободы.

До 1933 года господство Verwaltung (администрирования) узаконивало и увековечивало рабство немецкого подданного, зависимого от механистичных и ригидных структур государства, армии, правосудия… Эпоха менеджмента, Menschenführung, дает возможность каждому, будучи geführt (ведомым, направляемым), быть сопричастным выражению воли и свободы фюрера, то есть человека, который наилучшим образом понял и воплотил глубинную волю германской расы, приведя ее в согласие с нею самой и с природой. Это проявляется как на уровне фундаментальных принципов организации национал-социалистического общества, так и в практических и конкретных аспектах экономики и повседневной жизни.

«Третий рейх, – с удовлетворением замечает Рейнхард Хён, – благодаря сообществам и свободе ниспровергает современное государство, наследующее эпохе абсолютизма».

Верный тому, что его коллеги пишут между 1933 и 1945 годами о государстве, о необходимых в нем изменениях и неизбежной трансформации, Хён не отступится от этого никогда, даже после утраты нацистами власти. Зло – это государство, которое со времен Людовика XIV во Франции и «короля-солдата»[65] в Пруссии поработило общество германцев, положив конец его прекрасной жизни, вместо того чтобы позволить ему развиваться. После 1945 года и на протяжении всего его очень долгого карьерного пути – вначале в качестве юриста и одного из высших чинов СС, а затем в сфере менеджмента – он, как мы видим, не устает повторять то же самое, вплоть до того, что, поскольку идея «народного сообщества» после безоговорочной капитуляции рейха более не была актуальной, единственным местом для проявления свободы, креативности и способности развиваться стало предприятие.

Работа юристов Третьего рейха над теорией «управления людьми» (понятие Menschenführung переводит и адаптирует к немецким реалиям американское management) неразрывно связана с одним амбициозным и доходящим до навязчивости желанием: положить конец «классовой борьбе» путем объединения расы и всеобщего труда на благо Германии и Volksgemeinschaft («народного сообщества»). Идея, согласно которой общество состоит из отдельных личностей и расколото классовыми конфликтами, по мнению нацистов, отражает искаженное представление о реальности, свойственное французским революционерам, их вдохновителям (прежде всего Руссо), а также Карлу Марксу, и немецкому и русскому большевистскому еврейству.

На праздновании Дня труда 1 мая 1933 года, на грандиозной церемонии в Темпельхофе, было объявлено об окончании классовой борьбы и о наступлении эры общества «товарищей по расе» (Volksgenossen), участников битвы за выживание, которую приходится вести Германии.

Нацистское видение мира и истории довольно мрачно: жизнь есть вечный бой – против природы, болезней, других народов и других рас. Этот топос социального дарвинизма радикализируется и регулярно использовался при Третьем рейхе, в Германии, постоянно сотрясаемой травмирующими событиями: быстрая и жесткая модернизация с 1871 по 1914 год, Первая мировая война 1914–1918 (1919) и поражение в ней, так называемая гражданская война с 1918-го по 1923-й, гиперинфляция 1922–1923 годов, а затем, с 1929-го, вызванный ею серьезный экономический, социальный и политический кризис, а также культурный и психологический. Изображение Германии как страны, осаждаемой врагом и подвергающейся угрозам со всех сторон, несомненно, находит некоторые подтверждения в реальности – и нацисты знают, что сожаление и нагнетание тревоги в их речах вызывали отклик у современников.

К ним тем более внимательно прислушивались, что они не только жаловались. Они также предлагали «решения» – в социал-дарвинистской логике, смешанной с заявлениями в духе расизма и евгеники. Чтобы немецкий народ выжил в этом враждебном мире, нужно сочетать в себе стойкость (Härte) и здоровье (Heil); нужно также, чтобы Volksgenossen были как можно более «эффективны». Повсеместно используемое в то время понятие leistungsfähig можно перевести как «эффективный», а можно – как «качественный» или «рентабельный». Leistung[66] – это прежде всего действие, факт того, что кто-то что-то делает, подразумевающий, в частности, что делают много (продуктивность) и результативно (рентабельность). Leistung, как и работа, – задача расы. Профессор Людвиг-Фердинанд Клаусс – светило психологии и теоретик учения о расах, утверждает это в своем знаменитом труде «Раса и душа»[67]: только представитель германских народов – человек действия, труда, эффективности (Leistungsmensch). Другие расы ждут спасения и пропитания извне, от иллюзорного трансцендентного мира или от собственной смерти, возвышаемой сомнительной надеждой на вечную жизнь. Германцы, напротив, берут ответственность за свое существование на себя и видоизменяют природу, чтобы обеспечить себе выживание. Этот топос настойчиво повторяется в антисемитских фильмах министерства пропаганды: евреев с их неисправимым «восточным» взглядом на вещи немецким оккупантам удалось заставить работать везде, где восторжествовало оружие рейха. Германец, этот «Прометей человечества» (Гитлер), – кузнец мира, создатель культуры, сельского хозяйства и промышленности. Так что это задача расы – но также и эпохи. Эрнст Юнгер в книге «Труженик» (Der Arbeiter), опубликованной в 1932 году, констатировал и приветствовал рождение человека нового типа: это житель индустриального города, обладающий чувством принадлежности к обществу, который благодаря крупным производственным предприятиям, порожденным промышленной революцией и развившимся в Первой мировой войне, планированию и «всеобщей мобилизации» окончательно заменил собой аристократов и буржуа, а значит, личность как ценность, принцип и цель организации общества. Современность определенно была тем огнем и сталью, тем горнилом, где закалился новый человек, воюющий в окопах, работающий на заводах, гуляющий по улицам или потребляющий продукцию индустрии развлечений.

Юнгер, который во многих отношениях будет дистанцироваться от нацизма, сближался с ним во всем, что у него было общего с «консервативной революцией», которую он восхвалял: в безнадежно разочарованном мире, сведенном к имманентности материи, обмена и денег, личность сама по себе не обладает никакой ценностью, если только это не редко встречающийся тип героя.

Немец находит смысл своего существования в группе, которая дала ему жизнь и обеспечила его выживание, – в «народном сообществе». Только труд нуля, представляющего индивидуальность, на службе у бесконечности, представляющей нацию или расу, делает личность достойной жизни.

Для нацистов и всех, кто разделяет их взгляды, представитель германской расы – это человек «сообщества» (Gemeinschaft) и «труда» (Arbeit). Он стремится производить некий продукт (например, оружие или продукты питания) и детей, чтобы вернуть «народному сообществу» то, что оно дало ему (уход – младенцу, воспитание – ребенку), и вернуть сторицей, действуя эффективно. При необходимости эту эффективность можно подкрепить химией – еще одним примечательным творением германского гения, – о чем свидетельствует массовое употребление метамфетаминов, а именно таблеток под названием «первитин», назначаемых рабочим и солдатам с целью повышения времени бодрствования, остроты психологического восприятия и физических возможностей.

Такой подход к личности, которая не существует «в себе», так как «личность ничто, а ее народ – всё», – одновременно утилитаристский и «материализующий» (овеществляющий). Он превращает каждого в вещь (res), в предмет, который должен быть полезным, чтобы иметь право на жизнь, на существование. Представитель германской расы становится инструментом, материалом (Menschenmaterial), показателем – производства, роста, процветания.

Расизм нацистов оперировал понятиями евгеники: недостаточно обладать нужными генами и нужным цветом кожи, требуется также быть «прибором», полностью пригодным к использованию в производстве и воспроизводстве. Прогнозирование генетических заболеваний до рождения ребенка в те годы еще не было возможным, но время диагностики уже наступило. Все, у кого были выявлены наследственные заболевания, должны быть лишены возможности к продолжению рода (400 000 случаев принудительной стерилизации с 1933 по 1945 год) или даже уничтожены, как делалось с начала войны в 1939 году (200 000 смертей до 1945-го) в рамках проекта Т-4 и последовавших за ним инициатив. Как видим, преступления против человечности и массовое истребление могут быть направлены и на биологию, или – буквально – биомассу, «германцев», когда ее расценивают как неудовлетворительную или деградирующую. Существа «некачественные», «непродуктивные», «нерентабельные» (leistungsunfähige Wesen) – это «существа, недостойные жизни» (lebensunwürdige Menschen), просто «пустые оболочки в виде человеческих тел» (leere Menschenhülsen), которые должны быть исключены из «немецкого генетического наследия» (deutsche Erbmasse). Врачи не сильно страдали от угрызений совести, сотрудничая с этим проектом в сфере биополитической (или в терминологии нацистских юристов «биономической») инженерии, поскольку считали пациентом, нуждающимся в лечении, не личность, а «народное сообщество» в целом, для которого отдельные индивиды – это лишь части тела.

Таким образом, биологическая призма нацистского мировоззрения искажала не только элементы, чужеродные для расы, представляя их как низшие или опасные, но и само немецкое население, заставляя его представлять доказательства своего совершенства. И Гитлер в марте 1945 года охотно допускал, что, так как немцы проиграли войну, весь его народ может погибнуть: ведь он продемонстрировал свою неполноценность.

Социальная, биологическая и медицинская инженерия обрушивается на «некачественных» и «недостойных жизни», а также на «асоциальные элементы»: бродяг, мечтателей, разного рода оригиналов и «супрефектов на лоне природы», чье существование тоже «нерентабельно» для «народного сообщества». С 1936 года полиция и СС проводят многочисленные облавы на тунеядцев или людей, считающихся таковыми, помещая их в трудовые или концентрационные лагеря.

Немец не должен быть ни больным, ни праздным, ни настроенным против новой власти. Как продолжатель рода, он должен обладать здоровой конституцией, поддерживать ее с помощью гигиены и спорта, закалять себя в труде и в бою. Мы уже показали выше, что историческая миссия и биологическое предназначение «германца» описываются с помощью триады «оставлять потомство – сражаться – властвовать». Производство в ходе труда – один из способов вести сражение, тем более в стратегическом контексте, когда экономика определяется грядущей войной и ориентирована на нее. С 1933-го и в еще большей степени с 1936 года немецкая экономика приводится в готовность к войне, которая планируется самое раннее на 1940 год. Переориентация производства носила как качественный характер (нужно производить оружие и его компоненты), так и количественный (нужно производить много). К работникам немецкой тяжелой и химической промышленности, к изготовителям электрооборудования предъявлялись очень значительные[68] требования в том, что касается вложений физических сил и времени. На самом высоком партийном и государственном уровне хорошо осознавали, что эти исключительные производственные усилия требуют компенсации. Риск политической революции по социально-экономическим причинам держал Führung в постоянном напряжении: начиная с восстания силезских ткачей 1844 года, воспетого Генрихом Гейне и прославленного художницей-социалисткой Кете Кольвиц, до революции 1918 года, включая революцию 1848-го все эти события имели экономическую подоплеку. Чтобы подобное не повторилось, нельзя было допускать голода – который во всех упомянутых случаях являлся решающим фактором, – и труда до изнеможения. Надо было также показать немецкому народу, что его трудовые усилия не бесплодны. Рабство – это у других: «большевистский рай» в речах, фильмах, на картинах и выставках изображается как бесконечный ГУЛАГ под открытым небом, где советский «гражданин», новый мужик, задавленный нормами выработки и сгибающийся под ударами кнута, гибнет при постройке каналов, заводов и плотин на потребу новой аристократии – «еврейской» номенклатуре, захватившей власть в стране в 1917 году. Жупел коммунизма, которым беспрерывно потрясает нацистская пропаганда, после 1933-го играет важнейшую роль в психоэкономике страны: он показывает достоверно и наглядно, что, если немцы будут много работать, им удастся избежать этого ужаса. Если верить прессе и речам политиков, которые здесь – впрочем, как это часто бывает – всего лишь подхватывают старые культурные традиции и прочно укоренившиеся предрассудки, советский деспотизм – это современный лик давней ненависти «Азии» и «Востока» к свободе. Уже Гегель представлял Восток территорией рабства (там свободен лишь один человек – царь персидский или фараон, тогда как все остальные порабощены), а земли германцев – территорией свободы (там свободны все благодаря закону). Кричаще вульгарно пресса и кинематограф Третьего рейха, а равно и выставка «Советский рай», которую в 1942 году посетили более миллиона человек, постоянно эксплуатировали и радикализировали эти общие места немецкого культурного наследия.

«Советский раб трудится не по своей воле. Его понуждает к этому бесчеловечный режим – враг собственного народа. Немецкий же труженик, напротив, воплощает в себе и реализует на практике идею свободы, он счастлив вносить вклад в дело возрождения нации». Этот припев, повторяемый на все лады, звучал неубедительно – и в первую очередь для высших чинов режима, которые не обманывались относительно возможностей своей пропаганды и хорошо сознавали, что, если они хотят избежать мятежа, революции или конца, подобного судьбе Вильгельма Второго после 1918 года, им следует вознаграждать тружеников рейха весьма ощутимо, то есть, по выражению историка Гёца Али, «купить немцев»[69]. Это делалось через социальную и налоговую политику, благоприятную для «германских» граждан: налоги снижались, а социальные пособия повышались – и всё это финансировалось за счет экспроприации имущества политических врагов режима и подлежащих депортации евреев, а также за счет грабежа в ходе тогда еще не начатой, но с наслаждением предвкушаемой войны. Налоговая система, социальная сфера и экономика рейха снабжались в кредит, чтобы инвестировать в военный сектор и побуждать немецкого труженика отдавать себя делу, не выражая слишком серьезного недовольства.

В том, что касается труда, экономики и политической повседневности, власти рейха уделяли позитивному настрою немцев повышенное внимание. Одобрение, или даже активная поддержка со стороны населения, – предмет их постоянного беспокойства, проявляемого вплоть до последнего момента: история, а именно опыт революций, произошедших в 1917 году в России и в 1918-м – в Германии, доказывает, что слежка и репрессии полезны лишь в определенных пределах, как дополнение к системной политике формирования лояльности. Столкнувшись с недовольством масс, ни одна власть не продержится долго – ни жестокая, как власть русских царей, ни глубоко укорененная в общество и культуру, как власть Гогенцоллернов в Германии. Кроме того, со времен Бисмарка, падения Франции в 1870 году и Парижской коммуны в 1871-м власть имущих пугал этот феномен революций, следующих сразу за военным поражением. Предупрежден – значит вооружен: долговечность власти не может быть обеспечена простым союзом дубинки и микрофона – надзора и пропаганды. Нужно больше, гораздо больше, чтобы привлечь население и побудить его работать, а затем – сражаться и убивать.

В сфере экономики назревала необходимость срочно внедрить такой менеджмент, Menschenführung, который бы щедро раздавал вознаграждения и обещания, мотивируя и формируя продуктивное сообщество.

И тут-то оказалась исключительно полезной «социалистическая» составляющая (чтобы не сказать: уязвимая сторона) национал-социализма. Она никогда не воспринималась всерьез Гитлером, который, помимо прочего, устранил в политическом, а затем и в физическом смысле всех тех, кто в рядах НСДАП искренне верил в идею национального социализма. Национал-социализм с момента его зарождения в Баварии в 1919–1920 годах был политической ловушкой, обманным словом, призванным обратить к нации помыслы людей, искушаемых идеями социалистического интернационализма или коммунизма. Однако из тактических соображений это обещание было исполнено – прежде всего в интересах немецких тружеников. Фильм Der Herrscher, где изображено превращение простого рабочего в магната, переносит в «производственный» контекст обещание, уже исполнившееся на политическом уровне путем прихода к власти Гитлера. Гитлера постоянно позиционируют как ефрейтора, вышедшего из народа, обычного человека, избранного природой и вставшего благодаря своим дарованиям и своему труду во главе великой нации. Так и старый Клаузен объявляет, что руководство предприятием перейдет к одному из рабочих его мастерских, чей выдающийся Leistung сделает его того достойным.

Таким образом, усилия позволяют продвинуться в жизни: труд будет вознагражден политической властью или руководящим постом в бизнесе. Не каждый сможет войти в высшие эшелоны, но тот же принцип действует на всех уровнях, создавая многочисленных бонз в форме, бригадиров на производстве и мелких начальников. Одна из «валют» Третьего рейха – знаменитая фраза над входом в концентрационный лагерь Бухенвальд: «Каждому свое», или каждому по заслугам (Jedem das Seine): определение справедливости, основанное больше на идее равнозначности воздаяния, чем на идее равенства[70]. Дистанцирование от старого режима (Kaiserreich) здесь очевидно, по крайней мере в выборе слов: теперь продвижение обеспечивают не принадлежность к роду, не связи, не наследство или социальный капитал, а собственные заслуги. Из деятельности немецких инженеров-консультантов в США, направленной на повышение производительности труда, были извлечены уроки: рабочего не нужно лишать надежды – напротив, следует дать ему повод мечтать. Генри Форд – не слишком щепетильный магнат, тейлорист, полновластный владелец предприятий, оснащенных конвейерами и порабощающих человеческие тела, автор антисемитских эссе и к тому же искренний почитатель Третьего рейха – компенсировал это антигуманное «лишение свободы» перспективой доступного всем продвижения по службе и умножения собственности: так, человек, занятый на производстве автомобилей Ford T, в конечном итоге должен оказаться за рулем такой машины!

Помимо этой радужной перспективы изменения положения, связанного с продвижением по службе и по социальной лестнице, помимо благоприятной налоговой и социальной политики, немецкого труженика нужно было умастить и иного рода бальзамом, облегчающим усилия, приносящим удовольствие и даже «радость» труда. Это делалось по итальянской (еще точнее – по фашистской) модели. Именно по образцу Dopolavoro[71] создается «Сила через радость» – Kraft durch Freude (KdF, КДФ), организация, представляющая собой как бы единый гигантский «заводской комитет» в масштабах всего рейха.

Идея проста: созидательная энергия поддерживается радостью – радостью, связанной с удовольствием и досугом. «Досуг» в 1930-е годы повсюду на индустриальном Западе широко обсуждается в прессе; так, французский «Народный фронт» сделал его темой политической повестки и даже создал для нее пост государственного секретаря. В нацистской Германии досуг имел смысл только в привязке к труду: он нужен был только для того, чтобы трудящийся мог расслабиться, отдохнуть и восстановить силы, а затем приступить к работе вновь. Именно с этой целью КДФ интегрируется в Германский трудовой фронт (Deutsche Arbeitsfront, DAF, единственную в Третьем рейхе производственную организацию, подобную профсоюзу), подчиняясь ему и превращаясь в его подразделение. «Сила через радость» поддерживал Германский трудовой фронт и его проекты: со 2 мая 1933 года DAF заменил собой все профсоюзные организации; в его задачи входила оптимизация производительности труда в Германии. Этот единый профсоюз, межпроизводственная структура, таким образом, ставил точку на классовой борьбе и бесплодном противостоянии между руководством и служащими или рабочими. Его подразделение, ответственное за досуг, то есть КДФ, было призвано сделать места работы привлекательными и дарящими счастье, чтобы восстанавливать силы рабочих для дальнейшего труда. Так, например, КДФ организовывала в помещениях заводов концерты классической музыки, предусмотрительно объединенные с показом новинок нацистского кинематографа, притом что оркестром могли дирижировать такие звезды, как Герберт фон Караян. Одна из структур КДФ, Amt Schönheitder Arbeit («Красота труда»), занималась вопросами декорирования, эргономизации, безопасности рабочих мест, а также досуга на рабочих местах. Удивительно современное решение от нацистского режима: время пилинга для ног, занятий йогой и chief happiness officers еще не пришло, но принципы и дух абсолютно те же. Так как удовлетворенность, если не радость, влияет на показатели эффективности и является условием оптимальной производительности, этот момент необходимо контролировать.

В период с 1933 по 1939 год, то есть перед войной, из государственного бюджета расходуется 200 миллионов рейхсмарок (около миллиарда евро в реалиях наших дней) на улучшение освещения, вентиляции, питания трудящихся, а также на создание на производствах буфетов, банкетных залов, библиотек, на проведение конкурсов и спортивных соревнований. Все это было обусловлено не только искренним сочувствием к судьбе рабочих. Эти меры отображали твердое намерение повысить производительность труда. Актуальны были также темы конкуренции и соревновательности: предприятиям, которые строго следовали принципам, насаждаемым «Красотой труда», могли присвоить звание «образцового национал-социалистического предприятия» (NS-Musterbetrieb).

Работника, умиротворенного преображением рабочего места, не оставляли без внимания и за пределами завода или офиса. Нужно было, чтобы и там он укреплял и восстанавливал свои силы так, чтобы вернуться к работе полностью отдохнувшим и подготовленным. КДФ предлагала поездки на природу, морские круизы, путевки по системе «все включено» на горные или бальнеологические курорты, созданные специально для этой цели, такие как гигантский центр Прора на острове Рюген, с отелем 6 км длиной, способным принять 20 000 человек. С 1933 по 1939 год были организованы 36 миллионов коротких поездок, 7 миллионов длительных туров, в том числе 700 000 на «лайнерах КДФ», пассажирских судах, построенных и зафрахтованных самой этой организацией. Но у «социалистических обещаний» есть свои границы: круизы из-за их цены (120 RM) были доступны только служащим и руководящим работникам. Поскольку средняя зарплата рабочего составляла 150 RM, они не могли себе позволить этот вид досуга. Рабочим в основном предлагались туры на несколько дней в горы Баварии – что в то время совсем неплохо, – а также билеты в театры, кино, музеи (почти 40 миллионов посещений до 1939 года).

В 1936-м специально построенная Олимпийская деревня КДФ позволила десяткам тысяч Volksgenossen посетить летние Олимпийские игры в Берлине, ибо зрелище спортивных соревнований должно было возбудить дух соревновательности и в них, приведя, согласно высказанным открытым текстом пожеланиям Гитлера, к укреплению физического здоровья, повышению производственных результатов и готовности воевать.

Высшая награда для немецкого рабочего – «машина КДФ», KdF-Wagen, спроектированная Фердинандом Порше. Ее производство началось в 1938 году, а после 1945-го она получила в народе прозвище «жук». Volkswagen, буквально – «народный транспорт», – одно из обещаний, не сдержанных Третьим рейхом, потому что с 1939 года производство прекратилось из-за войны и заводы КДФ, возведенные с нуля в Вольфсбурге, были переориентированы на Kübelwagen – военные автомобили, сравнимые с американскими джипами. Однако это обещание соблазнило более 300 000 человек, делавших взносы в «Силу через радость». «Народный автомобиль» должен был стать для рейха тем же, что Ford T в Америке: средством мотивации, наградой, движителем моторизации страны.

Эргономизация, банкетные залы, коллективный досуг… все эти радости были предназначены только для членов «народного сообщества», которое надлежало строить, ускоряя его становление, и ни в коей мере не для расово чуждых элементов – иностранных работников, стекавшихся в Германию с 1939 года. По мере того как граждане покидали свою страну, отправляясь на войну, их место занимали иностранцы, приезжавшие на добровольной или принудительной основе: Третий рейх, желавший очистить свою территорию от всего чужеродного, в 1945 году принял 15 000 работающих иностранцев. Их считали источником энергии, который надлежит эксплуатировать до полного истощения, если речь шла о рабочих из Польши и с Востока (Ostarbeiter), а также о заключенных концентрационных лагерей. С биологической точки зрения расцениваемые как люди низшего порядка, они и с точки зрения экономической представляли собой «низшие», «недочеловеческие ресурсы», с которыми надлежит обращаться соответствующим образом. Никакого поддерживающего менеджмента и ни намека на заботу: только принуждение, дополняемое суровыми наказаниями, для тех, кто не принадлежит к «сообществу».

Рефлексия на темы организации труда, оптимизации производственных показателей, наиболее эффективного производящего общества в эпоху Третьего рейха была активной и напряженной. И не только потому, что решала срочные, если не жизненно важные задачи. Дело в том, что в Германии имелась элита молодых университетских ученых, которые охотно объединяли знания и действия, научную мысль и технократию – и которые (по крайней мере несколько десятков из них) естественным образом влились в ряды СД (осведомительной службы СС)[72]. Тем временем другие разошлись по множеству учреждений и специальных агентств, созданных при нацистском правительстве, или воспользовались прекрасным предложением, открывшимся в университетах в результате политических и расовых чисток: после 7 апреля 1933 года были уволены треть штата преподавателей, ассистентов и исследователей, что создало тысячи вакантных мест.

Рейнхард Хён, вместе с некоторыми его коллегами (Вернером Бестом, Вильгельмом Штуккартом, Отто Олендорфом и многими другими), являет собой архетип такого интеллектуала-технократа – в частности, за счет своего радикализма и новаторских идей, самая далекоидущая из которых касается постепенного упразднения государства.

Можно было бы сказать, что Рейнхард Хён – это своего рода Йозеф Менгеле в сфере права или, во всяком случае, равнозначная ему фигура. Там, где один развивает свои профессиональные способности и удовлетворяет честолюбие, истязая близнецов, другой создает и анализирует юридические понятия с целью возродить немецкое сообщество и видоизменить Европу. Притом что «сообщество» и «жизненное пространство» – две основные идеи, которые до 1945 года остаются предметом его особого внимания и рефлексии.

Хён родился в 1904 году в Тюрингии[73]. Его отец собственными силами проложил себе путь в строго иерархизированном судейском мире и даже стал Amtsanwalt – чем-то вроде помощника прокурора. Менгеле был семью годами младше. Он был баварецем, выходцем из семьи промышленников – имя Менгеле как производителей сельскохозяйственной техники хорошо известно и сейчас. И того и другого отличало желание преуспевать в интеллектуальном и социальном плане. Правильные черты лица, безупречный крой одежды, изысканные манеры – они прекрасно чувствовали себя и в торговле людьми, и в обществе, с бокалом в руке или на деловом совещании, хотя их книги, записи и рабочий стол оставались для них любимым прибежищем и самыми надежными орудиями их неутолимой воли к власти.

Усердный труженик, Рейнхард Хён в свои студенческие времена примыкал к самым консервативным правым силам в стране, не будучи нацистом. Изучая право и экономику в Киле, а затем в Мюнхене, он состоял в Младогерманском ордене (Jungdeutscher Orden) – антисемитской и антикоммунистической организации, близкой к НСДАП, но осудившей попытку переворота под предводительством Гитлера в 1923 году. Хён покинул орден поздно, в январе 1932 года, внеся в его деятельность большой вклад как активист, организатор и теоретик. Его амбициозным устремлением было вместе с соратниками по ордену воссоздать традиционное немецкое «сообщество», чтобы противостоять опасностям и заблуждениям современного «общества» с его индивидуализмом, – программа для того времени достаточно банальная, типичная для сторонников «консервативной революции». Первого мая 1933 года он вступил в НСДАП, а затем, в июле, – в СС, где работал на СД, создавал и возглавлял службу Lebensgebiete, задача которой заключалась в исследовании различных «сфер жизни» немецкого народа (университеты, административные структуры, предприятия) и борьбе там с врагами новой власти. Между тем Хён получил степень доктора права, защитив в Йене в 1927 году диссертацию о положении судей уголовного суда во время Великой французской революции[74], а затем, в 1934-м, в Гейдельберге – право научного руководства, представив работу по общественному праву: «Индивидуалистская концепция государства и его правосубъектность»[75]. Именно в Гейдельберге он впервые начал преподавать (вел семинарские занятия). Вероятно, среди его учеников был и молодой студент-юрист[76] Ганс-Мартин Шлейер, в будущем – капитан СС, отвечающий за арианизацию словацкой экономики, а затем, после 1945 года, руководитель предприятия (до того как в 1970-х годах стал президентом Федерального объединения союзов немецких работодателей).

Идея «Сообщества» (Gemeinschaft) была его манией. Он считал ее единственной реалией, действительно существующей и отвечающей соображениям нормы. Не государство создает народ, а народное сообщество создает государство как простой второстепенный инструмент и ни в коем случае не реалию высшего порядка. Хён тем настойчивее подчеркивает это утверждение, что оно полностью соответствует взглядам новых «халифов на час», в первую очередь Гитлера, которые рассматривают государство как реалию, подчиненную Volk и Volksgemeinschaft.

Хён опубликовал многочисленные статьи и эссе о «сообществе» и о реорганизации «большого жизненного пространства» на Востоке. Эти темы были очень близки также Карлу Шмитту, внимания которого Хён одно время искал и карьеру которого, политическую и академическую, он в середине 1930-х годов стремится разрушить. В 1936-м, когда амбиции Шмитта нашли свое выражение на организованном им большом коллоквиуме по теме «Еврейство в юриспруденции»[77], в газете Schwarzes Korps – печатном органе СС – вышла серия статей с критикой того, кто стремится стать «придворным юристом» Третьего рейха. Материалы были предоставлены Рейнхардом Хёном[78], которому удалось привлечь внимание Гиммлера и Гейдриха к исходящей от Шмитта опасности. Вина Шмитта – католика, влюбленного в Италию и Францию, – в том, что он был неизлечимо привязан к государству, этому началу и концу юридической жизни. «Чересчур католик», «чересчур проримский», «чересчур пророманский» и «теолог», в отношении внутреннего права Шмитт проявлял взгляды человека государства, а не расы. В том, что касалось права международного, все по меньшей мере было столь же серьезно: восток в его текстах представал как «большое пространство» (Grossraum), а не как «жизненное пространство» (Lebensraum), биотоп. Его концепция «пространств» слишком «классическая» и «юридическая», она была слишком тесно связана с традиционной теорией международных отношений, она была недостаточно «биологична». Шмитт, таким образом, проявлял себя как человек прошлого, слишком робкий и умеренный в сравнении с молодой легкой кавалерией нацистского радикализма. Он сделал все, чтобы быть идеальным нацистом, он представил доказательства своего национализма и доходящего до мании антисемитизма – и это никогда не будет опровергнуто, скорее, наоборот. Но дал себя обогнать справа кому-то более радикальному, более цельному и более амбициозному, чем он сам.

Хён был одним из самых многообещающих офицеров СД. Его неисчерпаемая интеллектуальная энергия, способность маневрировать и светская ловкость делали его очень значительной фигурой в СС и интриганом самого высокого ранга. Его ценили и защищали Гиммлер и Гейдрих. Но в то же время у него было много врагов, умеющих извлекать из небытия самые компрометирующие цитаты времен его «младогерманской» молодости: речи и статьи перечитывались его оппонентами, которые находили там суровую критику в адрес НСДАП и Гитлера. Его сместили с руководящего поста в СД (после чего его службу возглавил профессор Зикс). Он становится профессором Берлинского университета и директором Института исследований государства (Institut für Staatsforschung), разместившегося в Ванзее, в помещениях СС. Миссия этого института – давать НСДАП, Министерству иностранных дел и вермахту пищу для размышлений, связанную с преобразованием государственных институций для нужд будущего Великого рейха: «Какие нужны структуры и какие реформы?» Хён продолжил свои теоретические изыскания о государстве, сообществе и агентствах, проводил коллоквиумы и издавал публикации, посвященные вопросам сравнительного административного права. Именно в рамках этой деятельности он руководил изданием журнала Reich, Volksordnung, Lebensraum, о котором мы уже говорили.

Работой Рейнхарда Хёна были настолько довольны, что его карьера в СС, несмотря на направленные против него интриги и благодаря протекции Гиммлера, возобновилась: получив звание Standartenführer (полковник) в 1939 году, в 1944-м он стал Oberführer (генерал) и в этом звании подошел к окончанию войны.

Для Хёна, как и для его товарищей, 1945 год – это политическая катастрофа и причина серьезного «пробела в биографии». Им приходится «изобретать самих себя заново», меняя места жительства, карьеру и образ жизни. Бывшие руководящие сотрудники СС понимали «искусство бегства» каждый по-своему. Собственно говоря (и по правде сказать), бегства как такового в жизни Рейнхарда Хёна не случится. Менгеле скрывался в горах, затем бежал в Латинскую Америку, много раз менял имя. Другие коллеги Хёна также проявили чудеса изобретательности и энергии, чтобы их не разоблачили и не нашли. Так было с молодым ученым с докторской степенью по литературе Гансом Шнайдером, капитаном СС, сотрудником «Аненербе», который исчез, не оставив следов, – по заявлению его жены будучи объявленным vermisst, то есть пропавшим без вести или погибшим в бомбардировках, сотрясавших Германию в 1945 году. Шнайдер присвоил себе чужую личность, принадлежавшую человеку, который действительно пропал без вести, и в буквальном смысле построил свою жизнь заново. Он изменил всё: защитил новую диссертацию (уже имея докторскую степень), снова женился на собственной жене, фиктивно получившей статус вдовы военнослужащего… Но и это еще не конец: он получил право научного руководства и звание профессора. Профессор Ганс Шверте, признанный специалист в области современной немецкой литературы, ректор Технического университета Аахена, был раскрыт лишь в 1995 году.

Хён не утруждал себя подобными предосторожностями. Он не уехал на другой континент и жил под собственным именем, за исключением пятилетнего периода, для которого он предусмотрительно попросил бывших коллег из СД сделать ему документы на имя Рудольфа Хеберляйна, или «дяди Руди», каковым он стал на это время для своих двух дочерей. Хён вернул свою фамилию лишь в 1950 году. Подобно Клаусу Барби и многим другим, профессор Хён успешно перевел себя на мирные рельсы, ничего не изменив: после войны он стал тем же, кем был всегда. Это те, кто хочет любой ценой все менять – и сферу деятельности, и образ жизни, как Эйхман или Менгеле, – терпят неудачу.

После падения рейха на первое время он потерял работу, регалии, социальное положение. Безоговорочная капитуляция уничтожила места, где он трудился и строил социальные связи: СС и СД больше не существует, как и его курса в Берлинском университете, где он заведовал кафедрой в рамках своей работы в СД и по воле Генриха Гиммлера. В общей неразберихе Рейнхард Хён исчез и избежал преследования как со стороны союзников, так и со стороны немецкого правосудия: так как он не командовал отрядом убийц на Восточном фронте, он не тот, кем заинтересуются в первую очередь. Настали трудные времена. Хён-Хеберляйн обосновался в Липпштадте, маленьком городке в Вестфалии, и вел деятельность Heilpraktiker, то есть врача нетрадиционной медицины. Эта специальность, учрежденная в Германии законом от 1939 года, признана там и сейчас. Под ней объединены все терапевты, практикующие альтернативные методы лечения. Хён, с подросткового возраста страстно увлеченный буддизмом и получивший посвящение путем возложения рук от своей липпштадтской квартирной хозяйки – пожилой дамы, любительницы таро, – лечил акупунктурой и гомеопатией. Но правоохранительные органы его все-таки побеспокоили, потому что он повесил на дверь своего кабинета табличку, гласящую, что он Professor Doktor, но не уточнявшую, что профессор и доктор права, а не медицины. Эта ложь во спасение, простительный грешок, стоила ему штрафа и обязательства прекратить деятельность. И это был его единственный контакт с правосудием в первые послевоенные годы, до того, как суд в Берлине в 1958 году обязал его уплатить штраф 12 000 немецких марок за распространение нацистских идей среди студентов в годы Третьего рейха[79]. Так что ценой 12 000 марок, то есть 1500 евро, он рассчитался по всем своим обязательствам. Мы вправе считать, что все не так уж и дорого обошлось.

После эпизода с натуропатией положение Рейнхарда Хёна быстро улучшилось благодаря поддержке, которую оказывали друг другу приблизительно 6500 бывших сотрудников СД (учитывая, что в Главном управлении имперской безопасности – Reichssicherheitshauptamt, RSHA, РСХА – работали 50 000 человек). Это была деятельная и мощная поддержка, потому что технократы и интеллектуалы, ранее служившие в СС, теперь обнаруживались повсюду: в государственном администрировании, университетской науке, в юриспруденции и экономике. Бывших управленцев Великого рейха очень охотно принимали в частном секторе экономики, где ценили их прекрасное образование (обычно юридическое) и опыт, полученный во властных структурах рейха, где помнили о блестящих сделках, заключавшихся в те двенадцать лет благодаря перевооружению и плодотворному сотрудничеству между немецкой промышленностью и империей концлагерей СС. Таким образом, после образования ФРГ мы наблюдаем «проникновение национал-социалистических элементов в институты Федеративной Республики»[80] к максимальной выгоде бывших преступников, которым удалось избежать судебного преследования, получить смягчение наказания или сокращение его срока.

Хён воспользовался поддержкой и советами Эрнста Ашенбаха, доктора права и дипломата, в прошлом – руководителя политической службы посольства рейха во Франции, участвовавшего в депортации евреев из этой страны. Став адвокатом в Эссене, доктор Ашенбах очень активно помогал нацистским преступникам, как защищая их перед лицом закона, так и пользуясь своими связями во властных кругах Бонна, открытых для него благодаря его мандатам федерального и европейского депутата от либеральной партии (FDP, СвДП). Именно Ашенбах, тесно связанный с Вернером Бестом, также вовлеченным в защиту своих alte Kameraden[81], провел Хёна тропами легальной реабилитации. Закон об амнистии от 31 декабря 1949 года омыл его, как и 800 000 других нацистов, от его прошлого. Но взаимная поддержка бывших эсэсовцев не ограничивалась помощью в получении документов, справок о благонадежности и об отсутствии судимости за уголовные преступления. Благодаря своей близости к политическим и экономическим властным структурам (вплоть до ближайшего круга Аденауэра), присутствию в лоне канцелярии, в самом сердце советов директоров и управляющих структур крупнейших предприятий, группы поддержки СС добиваются для «бывших» должностей и рабочих мест.

Одни становились бизнес-адвокатами, управленцами, директорами, вошли в состав правлений, тогда как другие, в частности Хён, остались верны своему призванию к интеллектуальному труду и образовательной деятельности.

И старый знакомый, генерал танковых войск Генрих Эбербах, командовавший на Западном фронте 5-й, а затем 7-й танковой армией, а после этого вставший во главе Евангелической академии, известного центра протестантской мысли, пригласил Рейнхарда Хёна читать лекции по военной истории в контексте стратегического мышления, когда в начале 1950-х годов Бонн задумался о воссоздании немецкой армии. Перед лицом советской угрозы полезно вновь вооружиться экономически – с помощью плана Маршалла и Европейского общества угля и стали (ЕОУС), – да и просто вновь вооружиться. Несмотря на невыразимые ужасы войны и первые проекты полного и навечного разоружения Германии, страны-члены вышеупомянутого ЕОУС думают даже о Европейском оборонительном сообществе, где немецкий враг, очень своевременно превратившийся в друга, тоже занял бы достойное место. Известный как автор работ по военной истории с момента публикации его объемной книги Revolution, Heer, Kriegsbild [82] в 1944 году, юрист и бывший офицер СС рассчитывал на этих многочисленных экспертов, которые продвигали идею создания вооруженных сил для нужд сегодняшнего и завтрашнего дня. Хён не заставил себя упрашивать: он поддержал и развивал сеть контактов, которая помогла ему расстаться с нацистским прошлым. Кроме того, в сравнении с большинством своих старых товарищей он обладал бесспорными преимуществами: его университетское образование, обширнейшая культура, способность ставить вопросы, излагать мысли, писать вкупе с его ораторскими и преподавательскими талантами, неисчерпаемой энергией и работоспособностью однозначно указывали на него как на человека с большим потенциалом. Он же не просил ничего более, только бы вновь обрести достойное социальное положение и занятие, которое соответствовало бы его способностям и амбициям. И это не ускользнуло от высокопоставленных немецких бизнес-руководителей.

В 1953 году он в силу этого стал директором Немецкого общества политической экономии (Deutsche Volkswirtschaftliche Gesellschaft, DVG) – организации и интеллектуального центра от бизнеса, который стремился – в контексте идеи о высоком экономическом росте – поощрять наиболее эффективные методы менеджмента. Чтобы «развивать и преподавать форматы управления человеческими ресурсами, наилучшим образом отвечающие нуждам нашего времени»[83], DVG решило открыть бизнес-школу для менеджеров коммерческих предприятий. В свете плана Маршалла, торжествующего трансатлантизма и «миссий продуктивности» по другую сторону Атлантики речь шла о том, чтобы выпускать «менеджеров» в американском стиле, многофункциональных «лидеров», которые отличались бы от прежних специалистов – докторов того или инженеров сего, – какими была наводнена Германия со времен восшествия на престол Вильгельма Второго. За образец, естественно, берется Harvard Business School, подобие которой должно было возникнуть в Германии, как это произошло в 1957 году во Франции с открытием INSEAD[84].

Немецкая версия высшей школы менеджмента была создана в это же время. В 1956-м DVG торжественно открыло кампус в живописном городке Бад-Гарцбург, на отрогах горного массива Гарц в Нижней Саксонии. В том же году, через год после того, как у ФРГ появилась армия (бундесвер), десять лет спустя после оккупации страны войсками союзников, Гарцбургская академия управления (Akademie für Führungskräfte) основывается и управляется тем, кто еще всего одиннадцать лет назад звался SS-Oberführer Professor Dr. Reinhard Höhn.

Это учебное заведение до момента смерти своего основателя в 2000 году выпустило примерно 600 000 управленцев для крупнейших немецких компаний, не считая 100 000 получивших там образование заочно.

Хён преподавал с огромным удовольствием, как и другие бывшие члены СС и СД. Доктор права Юстус Бейер 1910 года рождения, до 1941-го занимавшийся разработкой планов завоевания и колонизации жизненного пространства на востоке, а затем служивший в канцелярии нацистской партии и в июне 1944-го получивший звание оберштурмбанфюрера, преподавал там же в 1970-х годах, а до этого читал лекции по торговому праву в вузе, готовящем инженеров.

Одной из ключевых фигур Гарцбургской академии стал другой бывший коллега Хёна, профессор, доктор Франц-Альфред Зикс, друг Бейера, покровительствующий ему.

Франц Зикс родился в 1909 году, быстро построил блестящую университетскую карьеру в новой на тот момент области знаний – журналистике (Zeitungswissenschaften), предметом изучения которой была пресса, а методы заимствовались из различных гуманитарных и общественных наук. Получив степень доктора в двадцать пять лет, защитив в Гейдельберге диссертацию по теме «Политическая пропаганда национал-социализма» (1934), тремя годами позже он добился также и права научного руководства, завершив исследование о «Прессе национальных меньшинств в немецком рейхе». В том же году он стал невероятно молодым, двадцативосьмилетним, профессором в Кенигсберге. А с 1940-го начал работать в Берлинском университете. Параллельно он столь же быстро построил карьеру в СД, где с 1935 года выполнял функции эксперта по работе с прессой. Затем, в 1939-м, сменил своего коллегу и товарища Хёна на посту заведующего кафедрой исследований оппозиционных настроений (Gegnerforschung – Amt II). А позже, в 1942-м, возглавил кафедру идеологических исследований (Weltanschauliche Forschung – Amt VII). В 1941-м на территории России он руководил зондеркомандой (специальным отрядом немецкой полиции и СС), входившей в состав айнзацгруппы В генерала СС Артура Небе. Этот боевой опыт сделал его военным преступником и преступником против человечности, как это хорошо показал его биограф Лутц Хахмайстер[85]. Он был осужден в Нюрнберге по делу об айнзацгруппах и в 1948 году приговорен к двадцати годам тюремного заключения, но освобожден в 1952-м. Поддержка бывших эсэсовцев, таких как Вернер Бест, позволила ему стать крупным издателем, в каковом качестве он сотрудничал с левоцентристским еженедельником Der Spiegel, и вступить в FDP (СвДП) – настоящую «прачечную» для бывших нацистов. В 1957-м он занимает пост директора по рекламе в Porsche, а затем, с 1963-го, работал как независимый консультант. Одновременно бывший бригадефюрер СС Зикс обучал маркетингу в Гарцбургской академии. При ней же в 1968-м был издан его учебник по маркетингу – квинтэссенция преподаваемых им знаний[86], – который, в силу успеха у читателей, вновь печатается в 1971-м.

Выпускники академии – это специалисты-практики, уже имевшие опыт руководства и направляемые в Бад-Гарцбург их работодателями для дополнительного обучения на несколько недель или месяцев. Академия стала высококлассным учреждением непрерывного образования. Она была похожа на свой французский аналог INSEAD или на любую другую школу бизнес-администрирования, где присваивалась степень MBA. На семинарах Рейнхарда Хёна и его коллег можно было встретить как «сливки», так и «подонки» общества, творящего «немецкое экономическое чудо»: это кадры Aldi, BMW, Hoechst – а также Bayer, Telefunken, Esso, Krupp, Thyssen и Opel… Не забудем Ford, Colgate, Hewlett-Packard и немецкую королеву секс-шопов и порно Beate Uhse International, которая, как и 2500 других компаний, посылала своих менеджеров послушать полезные уроки бывших эсэсовцев. Бундесвер также входил в число клиентов этой бизнес-школы, так как Хён, как всякий хороший обличитель государства, не отказывался от его субсидий, когда оно ему их предлагало: его работы по военной истории интересовали немецкое командование, продвигаемый им принцип «делегирования полномочий» соответствовал по духу образу нового немецкого офицера и культуре новой армии, замешанной на идее innere Führung («самостоятельного принятия решений») ее «гражданами в форме», свободными, пока их не мобилизуют. «Перевод на мирные рельсы» себя самого удался Хёну прекрасно. Харизматичный лектор, преподаватель, производящий большое впечатление на менеджеров частных предприятий, которых завораживали его риторика, культура и юмор, Хён обладал всем, чтобы получить известность в экономических и управленческих кругах, где выдающиеся личности встречаются не так уж часто. Ко второй половине 1950-х он восстановил месячный доход и образ жизни, сравнимые с теми, какие он имел на пике своей нацистской карьеры, в 1942–1943 годах. С 1956-го он зарабатывал 2000 марок в месяц, не считая доходов от авторских прав и разного рода гонораров, то есть эквивалент 5000 евро. Чтобы отметить вновь обретенное процветание, он купил зеленый «мерседес», совсем как в сороковых годах, – зеленый, как любимая им природа и как его охотничья куртка (охотник он был страстный). И так же, как в 1942-м, «мерседес» в этой семье, где, казалось, все нежно любят друг друга, ласково называли «лягушечкой» (Laubfrosch). Хён пользовался успехом благодаря своей харизме, несмотря на манеру говорить слишком много и слишком быстро. Он не брезговал случайными связями. Однако это был Familienmensch и любящий отец двух дочерей, родившихся в конце 30-х. Об их безопасности он пристально заботится и эвакуировал их из Берлина заранее, чтобы они не попали под бомбардировки. Надежно укрытые в Тюрингии, не разлученные с семьей, они пользовались обильными плодами успеха своего отца – усердного труженика, который постепенно стал главным менеджером Федеративной Республики Германия.

Страсть и хобби юриста Рейнхарда Хёна, плодовитого разностороннего автора и великого труженика, – военная история, которой он, по-видимому, посвящал свои вечера и выходные. Его активные изыскания выливались в многочисленные объемные публикации. Весьма обширная библиография юриста, менеджера и Hobbyhistoriker Хёна насчитывает три работы по военной истории. Одна из них, как кажется, превосходит по своему значению другие – как в концептуальном, так и в личном смысле. Она посвящена наследию Шарнхорста (Scharnhorsts Vermächtnis)¹ и вышла в свет в 1952 году, в момент, когда в разгар холодной войны политические элиты молодой Федеративной Республики Германия напряженно обдумывали создание новой немецкой армии с благословения западных держав. Результатом этой мыслительной и организационной работы в 1955-м стал бундесвер – эта федеральная армия, прекрасно вписывающаяся в видение Запада и одновременно в демократические и индивидуалистские принципы новой Германии. Своим эссе о Герхарде фон Шарнхорсте, знаменитом реформаторе прусской армии в «темные годы» (1806–1813), Хён если не предлагал образец для подражания, то по крайней мере заявлял о своем участии в дебатах и рефлексии в этот важный период. Его книга, раскрывая интеллектуальную биографию реформатора, проводит лишь слегка замаскированную аналогию между одним военным поражением (Пруссия, поверженная Наполеоном при Йене и Ауэрштедте) и другим (капитуляция 1945-го). Из этой аналогии можно вывести следующую: вслед за великим Шарнхорстом идут и другие реформаторы, более близкие к современности, и в первую очередь он сам. Предлагаемые им идеи в той же мере применимы к войне как таковой, как и к войне экономической: пристальнейшее внимание, которое Хён уделяет реформе кадров для нужд армии, направлено также и на кадры тех современных армий, какими стали коммерческие предприятия. И наконец, при чтении этого эссе поражает сходство между идеями, темами, настойчиво подчеркиваемыми моментами в публикациях Рейнхарда Хёна 30–40-х годов и теми, что отличают его историческую и «менеджерскую» мысль с 50-х по 90-е: мы нигде не видим отказа от этого сходства, нарушения последовательности в описании его основных прозрений, постулатов и принципов. Совсем наоборот, если только вынести за скобки приверженность расовой теории, «еврейскую опасность» и завоевание «большого пространства».

Первый из этих принципов – внимание, уделяемое практике на примерах из военной истории. Юрист Хён уже в 30-х годах отличался любовью к социологии, по которой он вел семинары у студентов, и к истории. Лестный для него «рассказ в рассказе»: Шарнхорст и Клаузевиц также были поклонниками истории и практики. Нацистские юристы в целом и Хён в частности постоянно призывали обращаться к «реальности», к «случаям, имевшим место в жизни», хвалили «казуальное толкование норм права» (Fallrecht) и «устный обычай», превозносили «конкретные приказы», обожествляли личную интуицию и «здравый смысл народа» – выступая против всякой абстракции, кодификации и книжных знаний. Эссе о Шарнхорсте яростно обличает «военный позитивизм»[87], как был заклеймен Хёном и его коллегами позитивизм юридический, в котором они видели «еврейскую манию».

Абстракция – это правило. Правило – это догма, а догма – это смерть. Хён, продолжая тот же курс, какому следовал в годы нацизма, ставит «жизнь» и «практический опыт» выше «геометричного», «математического» искушения формулировать правила, применимые к любому случаю. Можно и нужно брать за образец Фридриха Второго Прусского и его гений. Но никогда не следует забывать, что своим гением он обязан умению адаптироваться в каждой конкретной ситуации: жизнь – не что иное, как пластичность, гибкость, адаптивность. Кто не меняется, не адаптируется, тот исчезает, как и всякий вид, утративший способность выживать в определенной среде. Иначе говоря, прусская армия в 1806 году погибла оттого, что возвела Фридриха Второго и его тактические принципы в статус неприкосновенной и незыблемой нормы военного искусства. Они превратили в мумию то, что когда-то было жизнью, спонтанностью и непрерывной адаптацией, то есть в конечном итоге «гибкость» (опять это слово!) каждого мгновения: «По-видимому, Фридрих Великий был не выдающимся великим полководцем, а просто великим полководцем. Он ни в коей мере не был догматичным и непогрешимым, он не был святым покровителем искусства войны»[88]. То же верно и для Наполеона, который не был изобретателем какой-либо «системы»[89]. «Гений, которым мы восхищаемся в них, – это нечто совсем другое. Их “великий ум, – пишет Шарнхорст, – не следовал правилам, а изыскивал в самих обстоятельствах средства наиболее благоприятные для каждого конкретного случая”»[90]. Фридрих Второй стал «кумиром военных позитивистов»[91], хотя «абсурдно желать видеть догмы в общих рекомендациях, которые всегда нужно адаптировать к конкретным ситуациям, что и делал сам король»[92].

Превращению мысли в камень можно противопоставить обретение вкуса и воли к инновациям. Чтобы «бороться с военным позитивизмом»[93], нужно освободиться от «традиции»[94], так как она больше не «адаптирована для нового времени»[95].

Абстракция в сочетании с неправомочным преклонением перед авторитетами прошлого приводит к катастрофам такого масштаба, который можно было наблюдать в 1806 году. Успехи Фридриха Второго возвели «линейную тактику» в ранг неоспоримой истины, которой со времен Семилетней войны целые поколения генералов обучали молодых офицеров – с жаром религиозных фанатиков и со скрупулезностью геометров. В результате «армия превратилась просто в машину, внутренняя работа которой стала предметом культа, тогда как искусство войны свелось к системе математических расчетов»[96]. Всё теперь всего лишь «механизмы», «механика» и «математика»[97], «математические формулы и механистические правила»[98]. Армию перемещают с места на место, как «недвижимое тело», так «огромно давление этой позитивистской системы»[99].

В этих страницах просматриваются почти открыто высказываемые Хёном обвинения в адрес нацистского военного искусства – того, что в 1945 году привело к поражению еще более серьезному, чем в 1806-м. Третий рейх в конечном итоге оказался слишком механистичным, слишком приверженным абстракциям, слишком авторитарным в противоположность тем принципам, которые просвещенные юристы, мыслители и менеджеры, такие как Хён и его коллеги, формулировали в своих статьях: дивизии перемещали как пешки, воздвигая иллюзорные линии, играя жизнями множества людей в ходе военно-тактических учений на картах. В разных ситуациях применялись одни и те же методы, Blitzkrieg был скован «приказами об остановке», которые препятствовали продвижению и затягивали начало многих сражений. Кроме того, Volksgenossen тоже не проявляли достаточной вовлеченности или мотивации как на производстве, так и при исполнении воинского долга. Младшие командиры вермахта показали себя столь же негибкими, авторитарными и глупыми, как их предшественники в 1806 году, которые считали солдат простыми винтиками в механизме.

Опровергая эту механистичную концепцию военного дела, согласно которой обязательным условием победы является безупречная согласованность между стратегическим планом, отдельным приказом и его исполнением, французы в эпоху революции изобрели новое искусство войны, основанное на личной мотивации и вовлеченности каждого, а также на удивительной гибкости исполнения как условии тактической ловкости и успеха.

«С 1792 года, – замечает Хён, – французы сражаются не за кабинет, министра или короля, а вполне конкретно за самих себя, за ту форму, которую они желают придать своей жизни… В народном ополчении, – вздыхает он, – мобилизуется весь народ (das Volk)», и каждый представитель этого народа сражается «за очень конкретные политические идеалы»[100]. Именно в борьбе и благодаря ей «подданный становится гражданином»[101]. Французы были движимы «энтузиазмом»[102], тем «энтузиазмом, который являл собой фанатичную волю совершить революцию»[103]. Выражение fanatischer Wille очень часто встречается у нацистов. И так как мы неоднократно сталкиваемся с ним и у Хёна, можно заключить, что глубокие геологические пласты риторики благополучно пережили потрясение 1945 года. Доказательством, помимо многих других примеров, может послужить эта фраза: энтузиазм французов «в военном плане проявлялся в готовности к самопожертвованию, к тому, чтобы идти до конца и задействовать все доступные средства»[104]. Фраза кажется взятой прямо из листовки о «войне до победы», которых нацисты столько печатали в 1945-м. Эти идеалы и добродетели, возвеличиваемые Третьим рейхом, немецкие вооруженные силы не сумели воплотить в полной мере, потому что не сумели достаточно далеко продвинуться в деле «германской свободы», освобождения личности и ее потенциала агрессии и способности к действию. Вместо того чтобы высвобождать энергии, их сдерживали и подавляли: «Солдат оставался не более чем номером. Его дрессировали для чисто механического участия в боевых действиях одним лишь принуждением. Говорили, что чувство духовной сопричастности формирует палка ефрейтора» (имея в виду телесные наказания). Французы же делали ставку на «освобождение личности от любых ограничений абсолютизма»[105].

Войны эпохи революции и империи, шедшие с 1792 по 1815 год, противопоставляли «силу народа регулярным армиям»[106], закосневшим в своих утративших актуальность убеждениях. С тактической точки зрения, продолжает Хён, это противостояние столкнуло между собой регулярные линии, унаследованные от Семилетней войны, имевшей место тридцатью или сорока годами раньше, и тиральеров[107] – мобильных, быстрых, всепроникающих, сеющих смятение в рядах прусской армии, зажатой в корсет дисциплины, насажденной путем самой глупой муштры.

Однако речь не о том, чтобы объявить тиральеров альфой и омегой военного искусства, а о том, чтобы уловить дух этого подхода, что и сделал Наполеон с максимальной чуткостью и эффективностью.

Тиральер – мобильный, подвижный и свободный легкий пехотинец – с тактической точки зрения способен адаптироваться даже на самой сложной местности, тогда как линия подходит для сражения на открытом пространстве. Но не следует впадать в противоположную крайность. Нужно преодолеть оппозицию между рассыпным строем и линией, объединив их: «Гибкость методов ведения боя, характеризующая применение рассыпного строя, должна охватывать армию в целом»[108]. На практике это означает, что «глубокий смысл» «системы рассыпного строя» следует поднять из области тактики в область стратегии: «Оппозиция между линией и рассыпным строем исчезает… и рождается новый вид боевого построения, когда сам дух ведения боевых действий проникнут принципами применения рассыпного строя»[109]. Речь не о том, чтобы принять как догму отказ от линий, а о том, чтобы сделать пехоту столь же мобильной, гибкой и пластичной, как эти новые бойцы революционной армии: линии могут строиться в боевой порядок, когда это нужно, а могут рассыпаться, если необходимо. Наполеон хорошо прочувствовал эту «гибкость» и сделал ее рычагом своего успеха. По его примеру «сражения нужно вести, следуя глубоким принципам применения рассыпного строя»[110], чтобы «смягчить негибкую систему, которая превалировала до этого момента»[111].

Эта негибкость била (в том числе и в буквальном смысле слова) в первую очередь по солдату, судьбой которого Хён, как кажется, очень озабочен – так часто он подчеркивает в своих текстах, что эпоха солдата-машины ушла в прошлое. «Солдата больше нельзя расценивать просто как марширующую и стреляющую машину… Телесные наказания, которые до этого расценивались как необходимый элемент “дрессуры”, становятся бесполезны»[112], как это доказывают спонтанный энтузиазм, мотивация и вовлеченность волонтеров французской революционной армии. Но Рейнхард Хён не задерживается надолго на теме революционной независимости солдата-гражданина. Он констатирует, что тот сражается за самого себя, за свои идеи и свою свободу, но не переносит эту модель на прусского солдата, так как Шарнхорст тоже этого не делает.

Что интересует Шарнхорста и что интересует Хёна в деятельности великого прусского реформатора – это не столько рядовые, основные участники сражений, сколько офицеры и унтер-офицеры (иначе говоря, кадры): «Для Шарнхорста венец его прогрессивного дела – это систематическое переобучение офицерского состава»[113], который должен научиться «думать»[114], denken. Это слово, возможно, здесь стоило бы перевести, скорее, как «размышлять»: требуется не столько думать о целях, сколько размышлять о средствах для выполнения задач, поставленных высшим командованием. Таким образом, «думать», в представлении Шарнхорста и Хёна, означает не участие в мыслительном процессе самого высокого уровня, а навык делать это на уровне более низком. Речь не идет о том, чтобы размышлять о целях и критиковать их. Нужно быть способным достичь их, оптимальным образом адаптируясь на поле боя: «Офицер, который думает, критически оценивает все военные догмы, как и все новые военные идеологические концепции. Он определяет их полезность для применения на практике»[115] и должен «пользоваться своей способностью судить об обстановке на месте»[116]. Таким образом, denken в этом контексте означает не столько «думать» (осмысливая цели), сколько «просчитывать» (выбирая средства).

В противовес «традиционному сопротивлению офицеров любому обучению», вопреки их любви к «рутине, наследовавшейся из поколения в поколение путем муштры»[117], принимается решение создать «военную академию»[118], как в 1956 году Хён создал «академию» для обучения управленцев практике войны экономической.

Обучение должно иметь сугубо практическую, а не теоретическую направленность. Как сами Шарнхорст и Наполеон, молодые офицеры должны воспитываться на военной истории и на изучении примеров из жизни³³, без каких бы то ни было абстракций, «войне не свойственных»[119]. Военные кадры не должны походить на ученых обезьян, их также не надо пичкать университетскими знаниями. В их распоряжении должна быть только информация, строго необходимая, чтобы руководить маневрами и побеждать, – минимальный багаж, не отягощающий обоз схоластикой, представляющей собой искусство ради искусства. Математику, столь превозносимую в прошлом, отнесли к неизбежным потерям и свели к изучению геометрии, необходимой для изучения карт и планирования маневров[120].

Ценой этих усилий и этой реформы военного мышления будет получено «новое поколение, без предрассудков, ориентированное на практику, нацеленное на самостоятельное размышление» благодаря владению «элементарными тактическими знаниями»[121].

«Шарнхорст, – радуется Хён, – увидел воплощение своих проектов на практике с открытием Академии молодых офицеров, директором которой он стал»[122]. И сам он тогда, в начале 1950-х годов, тоже уже думал о том, чтобы руководить академией кадров для бизнеса. Огражденные от «теорий, чуждых жизни», и сосредоточенные на практической реальности, воспитанные в духе «прикладных тактики и стратегии»[123], в будущем они смогут демонстрировать «практику пластичного ведения боя»[124], подобно Наполеону, который сумел создать мобильные, быстрые и гибкие дивизии, располагающие каждая собственным штабом и представляющие собой эквивалент тиральеров[125].

Идеал новой «пластичной стратегии»[126] – гибкой и адаптивной – в меньшей степени воплощают в себе солдаты, чем офицеры и унтер-офицеры, воспитанные в духе гибкости на практике, всякий раз адаптированной к определенным обстоятельствам. Наиболее ценное – это «наметанный глаз, умение выхватить главное» в «каждом конкретном случае»[127], в каждой ситуации: «Таким образом, офицер или унтер-офицер освобождается от цепей, налагавшихся на него однозначными приказами. Отныне ему предоставляется значительное пространство для проявления собственной способности к принятию решений. Он должен самостоятельно найти средства и пути, ведущие к определенной цели через выполнение вверенной ему задачи»[128]. Здесь все сказано самым недвусмысленным и ясным образом: боевой офицер, отдавая приказы, совершенно не участвует в определении цели: она ставится перед ним, ограниченная рамками «задачи», которую нужно выполнить. Не ему надлежит решать, надо ли взять такую-то высоту, достичь такого-то пункта или стоит отказаться от этой цели, как от откровенно абсурдной. Единственный доступный ему вид свободы – это самостоятельно, независимо ни от кого найти способ «взять» или «достичь». Он свободен в том, чтобы подчиняться.

Такое сочетание авторитарного командования, чьи исключительные полномочия неоспоримы и не оспариваются, и свободы принятия решений на местах, предоставляемой офицерам, Шарнхорст и его коллеги-реформаторы окрестили «тактикой поручения миссий» – по-немецки Auftragstaktik. Офицеру или унтер-офицеру доверяют миссию, а он волен выполнять ее, задействуя те или иные средства. Централизованность и однозначность в определении целей и стратегии высшим командованием – и гибкость в исполнении на местах. Этот метод принес свои плоды, если судить по череде впечатляющих побед прусской армии в противостоянии французам (1813–1815), немецким революционерам (1849), датчанам (1864), австрийцам (1866) и снова французам (1870–1871). Прусский унтер-офицер в этих кампаниях обрел репутацию человека-легенды – правда, неся на своих плечах весь груз ответственности за возможное поражение и перекладывая его на своих подчиненных, рядовых на линии огня. Окруженный ореолом славы как победитель, прусский унтер-офицер и офицер в военной практике и в коллективном воображении остался воплощением образа узколобого тирана, командира придирчивого и надменного, бездушного мучителя. Его пронзительная жестокость и солдафонская грубость стали общим местом народной культуры и проникли в литературу, а затем и в кино. Эта жестокость была его естественным уделом, неизбежной составляющей его образа орущего сержанта-инструктора. А может быть, она была проявлением сильнейшего страха – страха перед неудачей у человека, свободного подчиняться и обреченного побеждать? На боевых офицеров и унтер-офицеров обильным, секущим градом сыплются ответственность и презрение – с самого верха, с этого олимпа, где кадеты и выпускники школы офицеров совещаются и дискутируют в штабах, определяя – на этом уровне действительно совершенно свободно – конечные цели. При этом внизу, там, где люди в силу своего положения не обладают эполетами и хлебными должностями, не пользуются престижем и преимуществами, царит лишь изнуряющее сознание собственной ответственности. Эта система командования – «военного менеджмента», – которую теоретически обосновали Шарнхорст и другие реформаторы и которую так хвалит Хён, показала не только свою эффективность, но и свою извращенность. Эффективной она была по меньшей мере до Первой мировой войны. Извращенной она также была, вне всякого сомнения: над офицерами на местах довлела в высшей степени противоречивая установка – быть свободными, не будучи таковыми ни в коей мере. Следствием этого для офицера и унтер-офицера была полная, абсолютная ответственность в ситуациях, когда он ничего не решал.

Рейнхард Хён, как мы уже заметили, оставаясь юристом, любил историю и уделяет большое внимание «реальному», «конкретному». В прусских реформаторах 1806–1813 годов, таких как Шарнхорст, Гнейзенау, Клаузевиц, его восхищала та способность к адаптации, та гибкость, которая позволила им ответить на запросы нового времени, этой новой эры, открытой Великой французской революцией. Пришествие эпохи масс и отдельной личности, появление на сцене «нации» в противовес традиционной монархии не ускользнули от этих проницательных умов.

В 1945 году поражение еще более унизительное и травмирующее, чем то, что имело место в 1806-м, диктовало необходимость новой реформы. Но тот, кто говорил «реформа», не имел в виду разрушения и забвения прошлого во всей его полноте – наоборот. Такие, как Шарнхорст и ему подобные, после 1806 года остались прусскими офицерами старого образца, исполненными чувства «долга» и верности своему королю. Так и Рейнхард Хён не отказывался от своего нацистского прошлого полностью. Отбросив яростный расизм 1930-х годов, антисемитизм и поиск жизненного пространства, он сохранил верность некоторым фундаментальным идеям, которые сумел сформулировать в своих публикациях – книгах и статьях, – вторя своим коллегам. В его представлении, Третий рейх пал, потому что не был в должной степени нацистским, потому что недостаточно внедрял и применял на практике принципы «германской свободы», гибкости, пластичности и «эластичности» для своих агентов и агентств.

После 1945 года и в еще большей степени после основания ФРГ в 1949-м определенно наступило время свободы, свободы масс и отдельной личности. Федеральная демократическая конституция создала новое государство, которое позиционировало себя как форпост демократии на границах Восточного блока. ФРГ выступала в авангарде «свободного мира» против вечного коммунистического врага, который уже вступал в схватку с рейхом. Так же как десятки тысяч других представителей старых «гитлеровских элит»[129] – работники академической сферы, журналисты, руководители предприятий, юристы, врачи, полицейские, военные, – Рейнхард Хён будет усердно служить новым идеалам эпохи: экономическому росту, «экономическому чуду» и триумфу западной свободы.

Очень кстати оказалось, что концепции командования войсками и управления бизнесом, разрабатывавшиеся Хёном и его коллегами с 30-х годов, на удивление хорошо отвечали духу новых времен.

Уроки истории после 1945 года стали еще более актуальными, чем раньше: теперь управлять нужно не так, как в прежние времена. Это касалось и армии, и бизнеса, и даже государственных структур, работой которых неутомимый Хён по-прежнему интересовался.

Бундесвер – армия, которая была создана в 1955-м, – основывался на идеале «граждан в форме». «Подчинению трупа», пропагандируемому главой СС Генрихом Гиммлером и решительно не соответствующему принципам «германской свободы», механической дисциплине вермахта, забывшего уроки Шарнхорста, нужно противопоставить подчинение осмысленное, которое в теории может выливаться в отказ подчиняться незаконным приказам.

Бизнес не заходил так далеко. Сильная сторона Рейнхарда Хёна в том, что он предлагал модель менеджмента, которая, как кажется, прекрасно подходила новой демократической культуре, – «менеджмент путем делегирования полномочий».

Эта методика, получившая название гарцбургской, в течение десятилетий была гордостью ФРГ. В сопоставлении с такими прославленными образцами, как Анри Файоль во Франции и Питер Друкер в Америке, изыскания профессора Хёна были единственной немецкой или германской альтернативой – до появления в немецкой Швейцарии санкт-галленской методики, составившей им конкуренцию в начале 1970-х годов. Гарцбургская модель была воспринята в Германии и во всем германоязычном мире очень позитивно. Ее характер, распространение и применение позволяют проследить всю «историю труда в Германии после 1945 года»[130], где заметна и преемственность по отношению к эпохе нацизма.

Хён изложил ее принципы во впечатляющей серии публикаций, которую этот неисчерпаемый педагог и графоман издавал, дополнял и переиздавал с 1956 по 1995 год: мы насчитали более сорока публикаций (ближе к пятидесяти), которые он выпустил в течение жизни и, видимо, так и не был уверен, что сказал все возможное… Эта бизнес-литература описательного и предписывающего плана небогата идеями. Явно заметен разрыв в стиле и тоне с довоенными публикациями Хёна. Если до 1945 года он еще мог доставить себе удовольствие, украшая свои аналитические выкладки в сфере права экскурсами в историю и культуру, то учебники, созданные после 1956-го, выглядят невыразимо сухими: они изобилуют схемами и описаниями случаев из практики. В сущности, Хён просто излагает свои лекции в письменном виде и наоборот. Эти лекции предназначены для практиков, для руководителей, спешащих скорее вернуться к управлению их подразделениями и не слишком расположенных слушать подробности об истории администрирования в эпоху абсолютизма. Хён, прекрасный педагог, быстро понял, как удовлетворить этот спрос на «продукт, готовый к употреблению». К тому же толстые учебники пересказываются им в форме «кратких руководств» – тонких книжечек, где изложено главное и которые, напечатанные издательством академии, продавались в сотнях тысяч экземпляров в многочисленных переизданиях, как, например, бестселлер под названием «Хлеб насущный менеджмента»[131]. Ни одна из тем, имеющих хоть какое-то отношение к менеджменту, не ускользала от его пера: ни «Секретарша и ее руководитель»[132], ни «Управление открытым акционерным обществом»[133] (переиздавалось в 1995 году), ни множество других, по которым также написаны учебники и приводятся практические «кейсы» – совет директоров, управление в период экономического кризиса (причем эта последняя работа была очень своевременно опубликована в 1974 году)[134]. Интересовало его и личностное развитие, о чем свидетельствует «Техника умственного труда: подниматься над рутиной, повышать свою креативность»[135] (переиздано в 1985-м). Это о том, что менеджер является также и менеджером самого себя. Таким образом, коучинг занимает в Akademie der Führungskräfte прочное место, так как Menschenführung предполагает и качественное Lebensführung. Чтобы научить людей «управлять собственной жизнью» (чудовищная, но адекватная передача немецкого Leben führen), справляться со «стрессом» и с рабочей нагрузкой, их приглашали на семинары профессора, доктора Карла Кётшау. Этот врач предлагал учебные модули по диетологии, техникам расслабления, поддержанию здоровья и занятиям спортом. Член НСДАП и СА, профессор Кётшау посвятил свое первое занятие в Йенском университете, где он создал кафедру «медицинской биологии», «национал-социалистической идее в медицинской биологии». Сторонник «нацистской революции в медицине», Кётшау исповедовал радикально евгенические взгляды, был решительным противником социального страхования и пророком возрождения человека в Германии с помощью новой медицины, освобожденной от слащавого и устаревшего гуманизма. «Национал-социалистический герой – это человек, в котором полностью проявились биологическая и расовая полноценность», – писал этот любитель гомеопатии, который и после 1945 года продолжил свою борьбу с Fürsorge (социальным страхованием) во имя Vorsorge (предупреждения болезней, профилактики). Будучи директором санатория в Бад-Гарцбурге, он дополнительно повышал свой немалый доход, беседуя о тертой моркови и натуропатии с управленцами, стремящимися к более здоровому образу жизни.

В своих многочисленных текстах Хён представлял современный менеджмент как отображение эпохи. Времена абсолютизма и диктатуры ушли в прошлое. В эру демократических масс каждый хочет, чтобы его считали тем, чем он является, – не «подчиненным», а «сотрудником», «личностью, которая мыслит и действует независимо»[136]: «Людьми следует управлять иначе. <…> Изменения в нашем экономическом, техническом и социологическом окружении порождают новый стиль управления»[137].

Работа с «сотрудниками» отвечала одному из важнейших приоритетов Хёна: классовой борьбы не должно существовать – как в экономическом, так и в политическом смыслах. Новая система иерархических отношений предотвращала риск противостояния между «управляющими» и «управляемыми», между руководителями и наемными работниками. Именно в таких выражениях Хён приветствовал в 1942 году одно из крупных достижений нацистского сообщества: «Вместо отношений между государством и подданным <…> возникает народное сообщество», которое зиждется на «фундаментальных жизненных, расовых и почвенных законах» и предполагает «интеграцию трудящегося в сообщество производства и эффективности (Leistungsgemeinschaft) всего народа в целом»[138]. Великий замысел нацистского сообщества был сокрушен поражением 1945 года. Но по-прежнему возможно выстроить гармонию сообщества в отношениях между «руководством» (Führung) и «персоналом» (Gefolgschaft)[139] внутри того «сообщества производства и эффективности», каковым является предприятие. Мирные социальные взаимоотношения позволят оптимизировать производство и укрепить западногерманское общество перед лицом великого врага, идеологического, экономического и геостратегического – Восточного блока и его конкурирующей экономической системы, «социализма», начиная с «развитого социализма» в ГДР.

Так же как Betriebsgemeinschaft – сообщество рабочих и руководства предприятия при Третьем рейхе, предприятие Хёна – с сообществом менеджеров и их свободных сотрудников – утверждало навечно в демократической вселенной ФРГ и ее «социально ориентированной рыночной экономике», ордолиберальной и партисипативной, где, как предполагалось, с момента принятия закона, за который в 1951 году проголосовали Христианско-демократический и Христианско-социальный союз, царят принципы участия работников в управлении предприятием и принятии решений (Mitbestimmung). В экономике в целом участие в управлении должно было помочь избежать конфликтов между руководством и рабочими, предотвратить классовую борьбу и задушить в зародыше малейшие проявления недовольства. В частном бизнесе независимость свободного и «радостного» сотрудника также должна была защитить от формирования противоборствующих групп (бедные и богатые, правые и левые, рабочие и руководство и так далее) и обеспечить единство устремлений, чувств и деятельности на благо производящего сообщества.

В прошлом (навязчивая идея всех националистов и нацистов в частности) в Германии «разделение» в обществе существовало только в формах различий между племенами (Stämme), затем – между государствами из-за раздробления на малые государства (Kleinstaaterei) в результате заключения Вестфальского мира (1648) и, наконец, между социальными классами – в связи с модернизацией немецкого производства и (особенно) с распространением учений марксистских лжепророков. Нацистские власти стремились любой ценой уничтожить основания для раскола: должно было возобладать политическое единство (с 1933 года – единственная партия, с 1934-го, после упразднения представительства немецких земель, – единая центральная политическая власть), а также единство культурное и социальное, обусловленное единством расовым.

Недопущение раскола осталось в числе приоритетов властей ФРГ, которые, помимо того что отказывались признать политическое разделение ФРГ и ГДР (и признали ГДР официально только в 1973 году), стремились любой ценой избежать и разделения социального. В «социально ориентированной» рыночной экономике, где важное место занимало участие работников в управлении, основанное на диалоге почти что на равных между «социальными партнерами», такой менеджмент, каким мыслил его Хён, становился завершающим элементом этого здания – краеугольным камнем в самом его основании, на уровне каждого отдельного предприятия.

Благодаря министру Людвигу Эрхарду – архитектору гармонии и сотрудничества между классами на уровне всей страны – и Рейнхарду Хёну, который проектировал ее на уровне предприятия, настоящее Германии складывалось из формальной свободы, эффективности производства и высоких темпов роста. Будущее же ее, уже предначертанное, должно было стать будущим эталонного образца, маяка свободного мира у границ ГДР и мира советского, с которым она соседствовала очень близко и для которого могла бы выполнять функцию экономической и политической «приманки», а когда придет время – даже и стратегического плацдарма.

Однако отношение к «подчиненным» как к «сотрудникам» и, более того, как к существам, наделенным способностью мыслить и самостоятельно действовать, конечно же, не было чем-то само собой разумеющимся в немецкой экономической вселенной, где культивировалось утрированное внимание к субординации, вдохновленное самыми жесткими проявлениями субординации в армии – вопреки Шарнхорсту. Писатель Генрих Манн, брат Томаса Манна, дал красноречивый пример этого в «Верноподданном» (Der Untertan) – известном сатирическом романе 1913[140] года, описывающем жалкую подражательскую и авторитарную жизнь доктора химии, офицера запаса, почитателя императора Вильгельма Второго и главы предприятия, где действуют драконовские порядки. В этом мире, который экономика военного времени 1936–1945 годов сделала еще менее либеральным, господствовала старая, позаимствованная также из военной среды идея о том, что размышления лучше оставить лошадям – у них головы большие. Хён выглядел там новатором и визионером, если не революционером. Но обращение бывшего эсэсовца к принципам индивидуализма и независимости было лишь кажущимся: между тем, что Хён одобряет в своих публикациях 1933–1945 годов, и тем, чему он учит начиная с 1956-го, нет никаких противоречий, а, напротив, прослеживается впечатляющая преемственность идей.

В течение двенадцати лет пребывания нацистов у власти в Германии режим, свободе враждебный, говоря голосами своих юристов и теоретиков, позиционировал себя как воплощение «германской свободы». Один из этих интеллектуалов после 1945 года сделался теоретиком неавторитарного менеджмента. Это кажется парадоксом для бывшего офицера СС, но действительно лишь кажется для человека, который хотел порвать с абсолютистским государством, да и с государством вообще, во имя свободы инициативы агентов и агентств.

Однако эта свобода предполагала следование противоречивому по своей сути предписанию: в картине менеджмента, нарисованной Хёном, человек свободен подчиняться, свободен выполнять задачи, которые перед ним ставит Führung. Единственное, в чем он свободен по-настоящему, – это в выборе средств, но не в постановке целей. Хён ни в коем случае не либертарий и не анархист, и тысячи предприятий (если точнее, то 2440 в период с 1956 по 1969 год), которые отправляют к нему свои кадры, прекрасно это осознавали.

Работа организации строится на неавторитарных методах. Но в ней в полной мере сохраняется иерархия, и основной тип отношений, который там существует, – это отношения между руководителем и исполнителем. Руководитель, вопреки практикам, применявшимся до этого момента, не предписывает в мельчайших деталях способ, которым должно исполняться поручение. Он ограничивается «указаниями» на уровне «постановки целей». Его роль – отдать приказ (например, обозначить результат), а затем наблюдать, контролировать и оценивать:

«Вышестоящие не принимают никаких решений в сфере компетенций своих сотрудников. Они ограничиваются выполнением своих менеджерских функций, которые состоят главным образом в постановке задач, в предоставлении информации, в координировании и контроле. <…> Иерархия, которая строилась на отдаче приказов, сменяется иерархией сфер полномочий. <…> Таким образом, делегирование полномочий не означает исчезновения иерархии, но связано с изменением ее функций и значения»[141].

Что касается исполнителя, то его при найме знакомят с должностной инструкцией (Stellenbeschreibung), которой Хён отводит очень значимую роль. Там уточняются обязанности, миссия и круг компетенций наемного работника.

Отныне между руководителем и исполнителем устанавливаются «отношения сотрудничества» (Mitarbeiterverhältnis), которые можно охарактеризовать как «делегирование полномочий» (Delegation von Verantwortung).

Если верить Хёну и тому, что он пишет, то его методика состояла из одних достоинств – она обеспечивала согласованность, взаимодополняемость, свободу: «Решения теперь принимаются не одним человеком или группой людей, стоящих во главе предприятия; в этом участвуют и сотрудники – каждый на своем уровне. Сотрудниками больше не управляют с помощью однозначных приказов, исходящих от руководства. Напротив: им предоставляется четко обозначенное поле для деятельности, где они вольны действовать и принимать решения независимо, благодаря набору компетенций, которым они обладают»[142].

Но на руководителе, как это всегда было, лежит обязанность управлять – а теперь также и контролировать и оценивать. На исполнителя же ложится обязанность действовать и добиваться успеха – ответственность тем более масштабная, что он свободен в выборе путей и средств, наиболее подходящих для исполнения его миссии. Хён описывает принцип распределения ответственности совершенно ясно, как будто со вздохом облегчения: «Ответственность теперь затрагивает не одно лишь руководство. Часть этой ответственности по факту передается… на уровень, задачей которого является действие»[143].

Таким образом, противоречия и парадоксы накапливались. Первый очевидный парадокс: бывший эсэсовец создает неавторитарную модель менеджмента. Второй парадокс: противоречивый характер «свободы подчиняться». Этот комплекс противоречий, как кажется, приводил к совершенно реальным, в классическом смысле слова негативным изменениям в человеческом поведении: гарцбургская методика, как и сходные с ней методики «управления по целям», зиждется на откровенной лжи и толкает служащего или любого другого подчиненного из обещанной свободы в неизбежные психологические проблемы. Это, конечно, очень удобно Führung, то есть тому самому «руководству», которое больше не одиноко в своей ответственности за возможный или действительно случающийся провал.

Эти противоречия и их влияние на психологическое состояние людей имеют далеко не умозрительные последствия. Невозможность думать о целях, ограниченность рамками простого просчитывания оптимальных средств – важная составляющая связанных с работой нарушений, психосоциальные симптомы которых хорошо известны: это тревожность, переутомление, выгорание (burn out), а также то «внутреннее отсутствие», которое теперь называют «выгоранием от скуки» (bore out) и которому Рейнхард Хён, в 79 лет еще сохранявший острую наблюдательность, в 1983 году посветил две новаторские работы[144].

Несмотря на этот риск и другие сложности, рецепт доктора Хёна казался панацеей и универсальным решением для всех организационных проблем в любой сфере: как в бизнесе, так и в государственном администрировании. С 1969 года Академия менеджмента проводит «специализированные семинары» (Sonderseminare) для кадров сферы государственного администрирования (на уровне коммун, земель и центральных властей), желающих освоить «современные методы управления»[145]. В поддержку этого проекта издательство академии как раз выпустило серию публикаций по государственному администрированию. А Рейнхард Хён в 1970 году опубликовал объемную книгу в 448 страниц, посвященную тому же кругу вопросов. Возможно, устав издавать и переиздавать учебники и практические руководства, изобилующие схемами и маркированными списками, здесь Хён вновь облачается в мантию Universitätsprofessor, юриста, специалиста по общественному праву, каковым он никогда не переставал быть, позволяя себе роскошь поместить тему государственного управления в широкий исторический контекст и рассказать о длительном пути развития администрирования и органов власти. С его точки зрения, в государственном секторе дела обстоят так же, как еще недавно было в армии и в экономике: «Стиль управления в государственных структурах, – вновь настаивает он, – вышел прямо из мира абсолютизма, откуда родом и современное государство»[146]. Следовательно, нужно «реформировать административные структуры», чтобы они «оказались адаптированными как с точки зрения методов управления, так и с точки зрения своей организации к особенностям современной экономики, которая должна видеть в государственной власти партнера, основывающегося в своей работе на тех же принципах, что и она сама»[147].

Было время, когда зарождающиеся предприятия строили свою внутреннюю иерархию по образцу государственных структур. Это время прошло, образец и подражатель поменялись местами: «Государственная администрация <…> больше не является образцом для экономики»[148]; напротив, она должна «пройти через те преобразования, в которых экономика ее опередила»[149]. Ничто не препятствует тому, чтобы «методы современного бизнес-администрирования были перенесены в государственное управление»[150]. В этом даже есть необходимость – необходимость экономическая и подкрепляемая логикой времени, логикой демократической парламентской конституции, по которой живет ФРГ. Но нужно ли дожидаться парламентской инициативы, закона о реформе? Нужно «ждать или начинать»?[151] Рейнхард Хён выступает за действие и свершение. Как хороший ученик Карла Шмитта (но, конечно же, отрекшийся от него), Хён желает проявления власти, направленного на уничтожение существующих отношений с властью, как Шмитт желал исключения, чтобы восстановить норму: «Ни один руководитель в органах государственного администрирования не обязан ждать, пока сверху будет дан закон. Напротив: он может поступать так, как сам считает необходимым. <…> Он может принять решение о том, чтобы эти новые принципы управления стали обязательны для всех сотрудников его подразделения. И это было бы последним проявлением власти, которое положило бы конец авторитарному управлению»[152].

Пусть эти инициативные и смелые руководители не беспокоятся: они не «маргиналы и могут быть убеждены в том, что их действия отвечают тенденциям (Trend) времени, что они действуют сообразно духу прогресса»[153].

Таким образом, прогресс заключается в растущем стирании различий между властными структурами и бизнесом, между государственным и частным сектором. К этим двум сферам должны применяться одни и те же принципы организации и критерии оценки. На несколько лет опережая британские, американские и скандинавские практики, Хён, который уже в 1930-х годах выступал за упразднение государства и развитие агентств, становится предшественником, если не провидцем, Нового государственного управления (New Public Management), превратившегося в подобие религии в западных странах, начиная с Германии канцлера Коля в начале 1980-х.

Таким образом, государственное администрирование оказывается подчинено тем же принципам, что и частный бизнес. То же самое происходит и в вооруженных силах: руководство бундесвера уже давно высоко оценивает работы Рейнхарда Хёна и их влияние на современные концепции командования – признанный факт. Бывший эсэсовец и адепт Великого рейха выступает в роли spiritus rector[154] для «граждан в форме» демократической Германии. По крайней мере офицеров и младших командиров также отправляют в Бад-Гарцбург, чтобы они могли черпать знания и принципы из первоисточника.

Раскрытие этого факта и глубокое расследование прошлого Рейнхарда Хёна привели к скандалу и стали началом очень серьезных трудностей в жизни этого человека и его академии.

Удар пришел слева, в данном случае – со стороны газеты Vorwärts, еженедельного издания Социал-демократической партии Германии (СДПГ, SPD), имеющего давнюю историю. Однако нельзя сказать, что сама СДПГ была кристально чиста: одна из ее знаковых фигур, «суперминистр» экономики Карл Шиллер, также доктор наук и профессор, имел нацистское прошлое, был членом НСДАП и СА. В конце концов он покинул СДПГ, чтобы примкнуть к СвДП, а закончил и вовсе как крайне правый. На 9 декабря 1971 года прошлое профессора Шиллера еще стыдливо замалчивалось. Зато Vorwärts пролила свет на прошлое профессора Хёна, опубликовав статью под заголовком «Кузница элит. Где боссы учатся командовать. В генеральном штабе в Бад-Гарцбурге бывший генерал Хён исповедует антидемократические взгляды». Автор построил бескомпромиссную обвинительную речь против бизнес-школы и ее создателя, основываясь на материалах, известных с 1950-х годов: они были доступны общественности и публиковались еще до того, как в 1965 году были собраны в издание, вышедшее в Восточном Берлине (ГДР) под названием «Коричневая книга. Военные и нацистские преступники, занимающие высокие посты в ФРГ. Властные структуры, бизнес, вооруженные силы, государственные организации, правоохранительные органы, наука»[155]. Две впечатляющие страницы в ней посвящены Хёну, охарактеризованному как «офицер СС и юрист, близкий к Гиммлеру». В 1966–1967 годах в серии из 21 статьи в Der Spiegel, посвященной СС, Хён упоминался семь раз. В том же 1966 году им заинтересовалась специальная прокуратура города Людвигсбурга, в обязанности которой входили розыск нацистских военных преступников и предъявление им обвинений. Хён подозревался в том, что, будучи руководителем одного из подразделений (Amtschef) СД, 11 сентября 1939 года присутствовал на совещании, где шла речь об убийстве 60 000 представителей польских элит. Хён энергично защищался. За недостатком доказательств после нескольких слушаний специальная прокуратура вынуждена была отказаться от судебного преследования.

Статья 1971 года получила мощнейший резонанс: социально-либеральная коалиция во главе с СДПГ и канцлером Вилли Брандтом – старым борцом с нацизмом – в 1969 году покончила с большой коалицией, возглавляемой бывшим нацистом Куртом Георгом Кизингером, которому Беата Кларсфельд дала пощечину во время конгресса ХДС. Для многих бывших нацистов пришло время платить по счетам. Это было сделано под давлением тех представителей студенческой молодежи, которые призывали к конкретным действиям против «фашизма», а также под давлением их родителей и их Республики (так, Фракцией Красной армии будет убит в 1977 году один из учеников Рейнхарда Хёна Ганс-Мартин Шлейер). Группа известных писателей, куда входили, в частности, Зигфрид Ленц, Эрих Кестнер и Гюнтер Вальраф, написала открытое письмо министру обороны Гельмуту Шмидту. Через несколько месяцев, в марте 1972-го, министр решительно заявил: сотрудничество бундесвера с гарцбургской академией прекращается[156].

К личным неприятностям профессора Хёна, настигнутого эсэсовским прошлым, добавились теоретические и практические возражения к гарцбургской модели, которую в 1970-х годах все чаще оценивали как тяжелую и громоздкую из-за излишней конкретности и забюрократизированности. Действительно: в своих публикациях Хён иногда не довольствовался изложением принципов менеджмента путем делегирования полномочий и восхвалением достоинств Auftragstaktik применительно к деловой сфере. Он также приводил анализ многочисленных «кейсов», чтобы показать, как именно их следует применять. Менеджеры, обучавшиеся в его бизнес-школе, должны были понять и усвоить приблизительно 315 правил применения его методики, начиная с очень строгих требований к оформлению должностных инструкций для сотрудников и различных норм, регулирующих отношения и коммуникацию между работниками и руководителями, также организованными в «команды».

В 1972 году газета Die Zeit посвятила объемную статью новым методам управления, которые конкурировали с моделью «делегирования полномочий»[157] и представляли для нее угрозу. Речь идет о швейцарской и (главным образом) об американской модели.

В 1980-х годах распространение преподавания гарцбургского метода в университетах и иных учебных заведениях существенно снизилось в пользу «управления по целям» – американской методики, разработанной Питером Друкером в 1950-х годах – как раз тогда же, когда создавал свою модель Хён. Управление по целям представлялось облегченной, более гибкой и, коротко говоря, более либеральной версией идей Хёна: профессору и бывшему высокому чину СС так и не удалось полностью искоренить в себе прусскую управленческую традицию, основанную на контроле (как и менеджмент по целям) и богатую разного рода инструкциями, документами, правилами и штампами.

В 1979 году ежемесячное немецкое деловое издание Manager Magazin похоронило Хёна и его модель бесславно и окончательно, заявив, что следовать его рекомендациям – значит пребывать в «каменном веке». В 1974-м, в год его семидесятилетия, этот журнал уже писал о нем в очень критическом тоне, и тогда интервьюер не избавил юбиляра от неудобных вопросов о проблемах и даже тупиковых моментах его методики. Впрочем, высоко оценил он и его преподавательские способности: слабые стороны модели в высокой степени компенсировались тем дидактическим зрелищем, какое ее создатель обеспечивает слушателям во время лекций. Но следует отметить, что «управление путем делегирования полномочий» остается «самой немецкой из всех моделей управления: серьезной и основанной на бюрократии». В 1983-м это издание, по-прежнему имеющее большой вес в деловом мире, продолжало настаивать на своем и вынесло вердикт: бывший эсэсовец, которому на тот момент исполнилось 79 лет, превратился в «коллекционную модель» (Oldtimer)[158].

В 1989-м Гарцбургская академия, существенно пострадавшая из-за репутации своего руководителя, находилась в упадке. Ее деятельность приходится разделить на два направления: юридическое лицо Cognos под управлением Даниэля Пиннова, ученика Хёна, продолжало семинары под брендом Die Akademie, а дистанционное образование осуществлял Wirtschaftsakademie Bad Harzburg. Теперь академии удавалось привлечь 10 000 обучающихся в год – в сравнении с 35 000 на пике известности Рейнхарда Хёна. Бывшего нацистского юриста и эсэсовского генерала там (в том числе и на интернет-сайте академии) по-прежнему с почетом представляли как крупного теоретика менеджмента, непревзойденного основателя бизнес-школы.

В 1990-х Хён больше не преподавал и ограничивался тем, что регулярно переиздавал некоторые из своих публикаций. Последнее переиздание вышло в 1995-м, когда автору исполнился 91 год. Он умер в 2000-м, немного не дожив до библейского возраста 96 лет. Некрологи в крупных немецких СМИ прославляли гениального менеджера, талантливого преподавателя и неутомимого ученого.

Проблемы метода, очевидно, были связаны с личностью его создателя, со ставшим неудобным характером его слишком откровенно нацистского прошлого, а не с невозможностью привить «экономическую культуру» на политическую. В ФРГ последняя охотно восприняла гарцбургскую модель управления, потому что была с ней отлично совместима: ордолиберализм желал для себя свободы, поставленной в определенные рамки, социально ориентированная рыночная экономика стремилась дать «массам» возможность быть акционерами предприятий и участвовать в управлении, чтобы избежать классовой борьбы и соскальзывания в «большевизм». Хён никогда так и не отказался от своей основополагающей системы координат, одновременно служащей основанием всего и представляющей собой идеал, – а именно от идеи сообщества, желательно закрытого. В действительности речь идет о том сообществе – карьерном, идейном и культурном, – которое после 1949 года «восстановило» фундамент экономики, государственной власти и вооруженных сил. Все послевоенные «кадры» начинали свою деятельность при Третьем рейхе, и многие из них прошли через СД СС. Трансформация карьеры и убеждений оказалась для них не таким уж и трудным делом: «германская свобода» стала «свободой» без уточнений, «усилия, необходимые для наращивания военной мощи», преобразовались в «восстановление», а «иудео-большевистский» враг теперь благочестиво именовался просто «советским». Рейнхард Хён всегда будет человеком своего времени – как до, так и после 1945 года.

Это в первую очередь в наши дни возник вопрос о том, как общество, политически либеральное в уникальной, ранее невиданной в истории человечества степени, может мириться с экономическими практиками, настолько явно противоречащими его важнейшим принципам. «Управление путем террора» и почти неизбежные психологические проблемы у людей, сведенных до ранга простого «рабочего показателя», «человеческого ресурса» или «средства производства», прочно укоренились в наших обществах, оправдываемые аргументом (или предлогом) «глобализации» и связанной с ней высокой конкуренции. Этого Рейнхард Хён не предвидел – он, который в сороковые годы мечтал о едином экономическом пространстве в германском Grossraum. Но его метод может быть полезным и в этих условиях.

Не так давно Рейнхард Хён и гарцбургская модель вновь стали объектом внимания общественности. В 2012 году один из менеджеров крупной розничной сети Aldi – символа немецкого потребительского общества с 1950-х годов и подлинного изобретателя дискаунтера – выпустил книгу о своем болезненном опыте руководящей работы в распределительном центре компании. В этой книге под названием «Aldi: просто дешево. Бывший менеджер выкладывает всё»[159] ее автор Андреас Штрауб описывает мир гнетущего контроля и постоянного нарушения личных границ. Со времен своего основания Aldi с гордостью заявляет о том, что работает по гарцбургской методике управления. Это подчеркивается и в корпоративном руководстве, французской версией которого под заголовком «Руководство для менеджеров направлений» мы располагаем. Раздел М4, «Управление сотрудниками», уточняет: «Менеджер направления старается строить коммуникацию со всей командой, применяя гарцбургскую модель (sic!). Эта модель управления основывается на принципе делегирования (то есть сотруднику ставятся задачи и предоставляются полномочия для их решения; при этом сотрудник признает за своим руководителем право контроля и критики). Руководитель ставит для каждого сотрудника индивидуальные цели и сроки их достижения. Его роль предполагает признание и стимулирование способностей сотрудников, а также конструктивную критику, основанную на диалоге»[160].

Этот отрывок текста не отличается высокими литературными достоинствами и даже выдает недостаток элементарного владения языком. Но от этого он не менее показателен: обязательное упоминание о «конструктивности критики» и культуре «диалога» не оставляет сомнений в том, что же на самом деле заимствуется из гарцбургской методики (или, скорее, в том, каким конкретно образом она применяется на практике). Основными моментами представляются постановка «целей», определение «сроков» их достижения и осуществление «контроля». Именно это и описывает Андреас Штрауб, а вслед за ним – немецкий еженедельный журнал Der Spiegel, который 30 апреля 2012 года опубликовал результаты расследования об этой «компании, помешанной на контроле»[161]. В интервью журналу автор книги заявил: «Эта система держится на тотальном контроле и страхе»[162]. Похоже, что все средства хороши, когда речь идет о «максимизации прибыли»: контроль выполнения задач и сроков работы над ними ведется постоянно, в том числе и с помощью камер, снимающих работников. Хотя, ввиду незаконности этого приема, Aldi предпочитает посылать в свои магазины «проверяющих» для совершения «тестовых закупок», с помощью которых оценивается производительность труда кассиров. Все недостатки и упущения фиксируются, – а что-нибудь всегда неизбежно да находится, – и при случае припоминаются в оправдание увольнения. Чтобы «вышвырнуть кого-нибудь на улицу», задействуются результаты контроля за весь период работы. В ходе неприятного разговора «создается ситуация давления», причем хорошо срежиссированная: два или три человека осыпают сотрудника упреками, чтобы он сдался, согласился на «прекращение трудовых отношений по соглашению сторон» (Aufhebungsvertrag), и компании не пришлось бы выплачивать ему пособие при увольнении, а можно было бы ограничиться существенно меньшей суммой. Стратегия постоянного удерживания в напряжении наиболее ярко проявляется как раз в такие эмоциональные моменты, но в действительности применяется постоянно – по словам Штрауба и журналистов Spiegel, «с нарушением личных границ и с серьезным давлением сталкиваются ежедневно».

В Aldi-Süd, где работал Штрауб, «комитетов предприятия» практически не существует, подобные инициативы «под запретом… Руководство ясно высказало свою позицию на этот счет: они не желают, чтобы кто-либо им докучал таким образом». Так что проверять проверяющих некому.

В 1954 году, когда Рейнхард Хён, работая на «интеллектуальный центр» руководителей немецкого бизнеса – Общество политической экономии (Volkswirtschaftliche Gesellschaft), подготовил создание своей бизнес-школы в Бад-Гарцбурге, Морис Папон, бывший в период оккупации генеральным секретарем префектуры Жиронды, а затем – префектом Корсики и Константины, опубликовал эссе о менеджменте под названием «Эра руководителей»[163]. В описательной и маловыразительной манере автор, занимавший на тот момент пост генерального секретаря Парижской префектуры, со скучной серьезностью делится с нами своим опытом управленца, который должен пойти на пользу как государственным структурам, так и частному бизнесу. Возможно, он уже тогда планировал выгодный для себя переход из сферы государственного управления в бизнес, который произойдет позже, в 1967-м. Встретив полное одобрение руководства на посту главы префектуры полиции Парижа – в частности, в связи с успешным подавлением протестов против алжирских «событий» 17 октября 1961 года, – Морис Папон стал президентом Sud Aviation (будущей Aérospatiale), затем начал политическую карьеру в качестве депутата, а позже – министра бюджета в правительстве премьера Раймона Барра (с 1978 по 1981 год, в конце семилетнего президентского срока Валери Жискар д’Эстена).

Менеджмент – то, что ранее во французском языке именовалось «организацией», – это система представлений об оптимальной структуризации труда, распределении задач, определении компетенций и сфер ответственности. Условия для интенсивного развития менеджмента в таком значении этого термина сложились и при либеральном капитализме (например, во Франции Файоля или в США Тейлора с конца XIX века), и в послереволюционной России (СССР), и в нацистской Германии. Можно сказать, что менеджмент так же, как и наука (впрочем, было ли это когда-либо полностью верно для науки?), – это всего лишь инструмент, которым можно воспользоваться как во благо, так и во зло: чтобы поддерживать бесперебойную работу хосписа для больных детей или завода, производящего танки. Вероятно, так и есть, но это немного упрощенный взгляд на вещи.

Менеджмент, превратившийся в отдельный комплекс дисциплин со своей теорией и практикой, преподаваемый в специализированных учебных заведениях (во Франции это «школы коммерции», «бизнес-школы» – или «школы менеджмента»), породивший особое направление консалтинга и новый круг профессиональных компетенций, при этом является также и свидетельством (или «симптомом») особой организации общества. «Эра руководителей», «век начальников»[164], «эпоха рабочих процессов» (англоязычный термин «процесс» обычно предпочитается традиционному «процедура») – это одновременно и время крупных производственных структур, «управления» массами, характерного для индустриальной эпохи, разделения труда (в том числе со второй половины XIX века – на специфические задачи с появлением специфических должностей).

И оказалось, что то, что имело значение в небольшом магазине, в мастерской, да даже и на мануфактуре, – интуиция, межличностные отношения, те или иные формы импровизации – больше ничего не значило на крупных производственных предприятиях с большими коллективами сотрудников. Эра массового производства, несомненно, стала «эрой начальников», но также и инженеров-консультантов[165], а затем – консультантов по вопросам организации труда, управления, менеджмента. В мире больших разочарований, материи, подлежащей преобразованию, и природы, над которой предполагается господствовать, горизонт существенного сужается до вопросов производства и прибыли или, еще точнее, до оптимизации первого и повышения второй. И это так абсолютно везде: от завода Renault в Бийанкуре или Citroën на набережной Жавель до гигантской «кузницы» автомобилей Ford T в Детройте.

Эта последняя дает интересный материал для наблюдения и размышлений о менеджменте и нашей современности. В этой стране, охваченной стремлением воплощать идеологию в действии, сложилась парадоксальная реальность «реакционной современности»[166], в которой на службу отчасти архаичному проекту (с «возвратом к истокам», с «зоологическим» обоснованием войны) были поставлены все современные ресурсы: научные, технические и организационные. Парадоксально выглядит в наших глазах и стремление добиться одобрения и даже поддержки масс в стране, которую после 1933 года мы склонны считать бескрайней тюрьмой под открытым небом, огромным концентрационным лагерем – впрочем, это было так лишь для части населения, а не для его огромного большинства (лишь бы только оно принадлежало к «нужной расе» и вело себя спокойно и миролюбиво в политическом плане). Не следует считать нацистскую Германию простым альянсом микрофона (пропаганды) и полицейской дубинки (репрессий), укрывшимся за колючей проволокой и под сенью наблюдательных вышек; это была сложная структура, в которой власть стремилась купить «одобрение путем умиротворения» и практически постоянно вела торг – по крайней мере молчаливый – со своим народом, вплоть до начала разгула насилия, бившего по неопределившимся, колеблющимся или несогласным с осени 1944 года, в апогее войны и катастрофы.

Эта политическая реальность, основанная скорее на партисипативных, чем на репрессивных принципах, была подчинена идеологическому замыслу: планировалось создать в противовес обществу классовой борьбы сообщество «товарищей по народу (по расе)», то есть Volksgenossen, и Германию, единую в борьбе за жизнь, освобожденную от губительных и одновременно ложных идей либерального индивидуализма или марксизма.

Имела она также и экономическое обоснование: чтобы утвердиться среди других наций, занять достойное место на той арене зоологической борьбы, какой является история, чтобы выжить в конкуренции с другими народами и расами, а также справиться с последствиями промедления в действиях, Германии нужно было производить много и господствовать на больших площадях. Производить много – то есть строить военную мощь и создавать оружие, которое позволит ей возобновить войну с того места, где она в ущерб себе остановилась в 1918–1919 годах. Господствовать на больших площадях – то есть завоевывать «жизненное пространство», а значит, буквально выражаясь, «биотоп» для своего населения, который станет также и безопасной территорией для ее промышленности, тыловой базой, откуда будут поставляться сырье (лес из Польши, русские металлы…) и энергия (нефть с Кавказа, сельскохозяйственная продукция Украины), поскольку рейх, как жаловался Гитлер, был не слишком хорошо обеспечен природными ресурсами и являл собой территорию довольно бедную для воплощения законных амбиций и превосходства германской расы.

Немецкому производству требовались также рабочие и служащие, убежденные в важности своего дела и относящиеся к труду с энтузиазмом. Нацистская концепция Menschenführung (управления людьми) должна была заменить собой Verwaltung (администрирование), негибкий и авторитарный принцип прежних времен; «рабочая сила», «человеческий капитал» или «человеческий материал» (Menschenmaterial) может быть в полной мере эффективным и рентабельным, только если он свободен, счастлив, независим и может активно проявлять инициативу – или по крайней мере у него есть иллюзии на этот счет.

На пересечении идеологии, политики и экономики нацистский Menschenführung, эта «менеджерская мысль», стал одним из ярчайших проявлений той особенности Третьего рейха, на которую уже около тридцати лет указывают историки как в истории культуры[167], так и в истории социума[168]: этот режим был, по сути, партисипативным, поскольку в его цели входило достижение консенсуса.

Поэтому режим, представляющийся самым деспотичным из возможных (и, повторимся, бывший таковым для сотен тысяч немцев, которые стали его жертвами по «политическим» или «расовым» причинам), поощрял и финансировал работы и теоретические изыскания, касавшиеся неавторитарной организации труда. Эта модель, по мнению Рейнхарда Хёна, который никогда от нее не отказывался, была в высшей степени немецкой, а значит, прусской: после сокрушительного поражения 1806 года реформаторы прусской армии разработали «тактику поручения миссии» (Auftragstaktik), чтобы унтер-офицеры и солдаты немного вкусили этого пьянящего чувства независимости, которое было у граждан-солдат французской армии – революционной и имперской. Приказы должны были носить расплывчатый и общий характер и ограничиваться постановкой задач (например, взять такую-то высоту до наступления темноты): получивший такой приказ свободен в выборе путей, средств и методов, подходящих для его успешного исполнения. Это обретение доли независимости влекло за собой и повышение ответственности: успешное выполнение миссии было ожидаемо, а провал говорил о личной несостоятельности того, кто ее выполнить не смог. Таким образом, эта независимость оказывалась чисто внешней: подчиненный был свободен в выборе средств, но, разумеется, не в определении цели, не в постановке задач.

С точки зрения юриста и генерала СС Рейнхарда Хёна, увлеченного вопросами управления и военной истории, реформа с Auftragstaktik предоставляла высшую степень проявления свободы действий. После 1945 года и особенно после открытия его Академии управления в Бад-Гарцбурге в 1956-м он перенес эту военную и административную модель также и в частный бизнес и переквалифицировался в теоретика менеджмента для сферы услуг и промышленности. В десятках публикаций и на тысячах семинаров он преобразовал Auftragstaktik в модель «менеджмента путем делегирования» – казалось бы, антиавторитарную, а следовательно, признанную демократичной и подходящей для федеративной республики. Пока бундесвер усваивал принцип innere Führung (автономии в принятии решений для солдата), в том числе и основываясь на рекомендациях Хёна, «немецкое экономическое чудо» питалось «делегированием полномочий», для чего Хёном и его командой было обучено более 200 000 менеджеров в период с 1956 по 1972 год и около 500 000 позже, вплоть до смерти Хёна в 2000 году.

Его методика управления, иерархичная, но не авторитарная, давала «сотрудникам» возможность пользоваться управляемой свободой, где человек свободен достигать успеха, наилучшим образом выполняя то, о чем не он сам принял решение. В полной согласованности с тем, за что он ратовал до 1945 года, Хён создал организацию на партисипативных принципах. До 1945-го рабочий и служащий были «товарищами» (Betriebsgenosse) руководителя (Führer), не будучи ему больше классовыми врагами. После 1949-го в ФРГ наступает время широкого распространения партисипации, время участия в управлении, поощряемого Конрадом Аденауэром и Людвигом Эрхардом во избежание классового противостояния и малейшего риска искушения коммунизмом. В этих обстоятельствах гарцбургская доктрина становится официальным катехизисом в бизнесе, в вооруженных силах, а затем и в государственном управлении, своего рода религией, общей для заводов и для государственных структур, благодаря независимости и свободе, которую она, казалось, обеспечивает, дополняя новые истины либеральной демократии и либеральной экономики.

Рейнхард Хён – бывший высокопоставленный чиновник СД СС, окончивший войну в звании генерала. Это было известно всем в вооруженных силах и в частном бизнесе, кто посылал своих менеджеров учиться в Бад-Гарцбург, где преподавали и двое других бывших высокопоставленных чиновников СС – Юстус Бейер и Франц-Альфред Зикс, переквалифицировавшийся в профессора маркетинга, а также врач-нацист, фанатичный сторонник евгеники и расизма, профессор Кётшау, теперь щедро одаривавший советами из области диетологии и эргономики изнуренных трудом руководителей. Только когда сменилась эпоха и ушло поколение, когда пришли к власти социал-демократы, в 1971 году, от Рейнхарда Хёна отвернулась удача. Шумная дискуссия вокруг его прошлого навредила его академии, а его модель управления теперь стала казаться негибкой, слишком мало открытой новым соблазнам командной работы и тимбилдингам. Это не помешало Хёну публиковать свои работы, как уже говорилось, до 1995 года (ему тогда исполнился 91), а после его смерти в мае 2000-го в своих некрологах все СМИ, от правых (FAZ) до левых (Süddeutsche Zeitung), в первое время единодушно воздавали ему почести как крупному теоретику современного менеджмента. Такова история радикального идеолога и технократа, который так преуспел в «конверсии» себя самого и в построении карьеры заново. Его жизненный путь многое говорит о Германии и Европе времен холодной войны: отношения взаимной поддержки между бывшими эсэсовцами прекрасно сработали на то, чтобы облегчить деятельность и обеспечить процветание профессору, доктору и оберфюреру СС Рейнхарду Хёну.

Это показательно почти как притча, позволяющая лучше понять мир, в котором мы живем. Хён был достаточно умен и ловок, чтобы отказаться от того, что занимало его мысли до 1945 года, от того, что он говорил о «людях низшего порядка», об этнических меньшинствах и о евреях. В его послевоенных работах больше нет ни следа антисемитизма и расизма, которым уделялось такое внимание в нацистской картине мира. Но одно из своих убеждений этот юрист, увлеченный военной историей, все же сохранил: это идея, согласно которой жизнь есть война, а методы и приемы эффективной продуктивной организации следует заимствовать у немецких теоретиков военного дела. Рейнхард Хён сохранил со времен нацизма идею о том, что в борьбе за жизнь, как и в экономической войне, важно быть эффективным и поощрять эффективность. Это был «нераскаявшийся» социальный дарвинист, который благодаря этому факту чувствовал себя совершенно комфортно в мире «экономического чуда» с 1950 по 1970 год: высокий рост, продуктивность, конкуренция – это были понятия, которые нацисты довели до только им доступной точки накала в своей непрекращающейся гонке за производительностью и доминированием. Быть рентабельным/качественным/продуктивным (Leistungsfähig) и самоутверждаться (sich durchsetzen) во вселенной всеобщей конкуренции (Wettbewerb), чтобы победить (siegen) в борьбе за жизнь (Lebenskampf), – эти выражения, характерные для нацистской мысли, остались в его лексиконе и после 1945 года, как в сегодняшней реальности они часто появляются и в нашем. Нацисты не выдумали их, а унаследовали от военного, экономического и евгенического западного социального дарвинизма 1850–1930 годов. Но они дали им такое воплощение и наполнили их таким содержанием, которые должны и нас заставить задуматься о том, что мы собой представляем, что мы думаем и делаем.

Должны ли мы, машины среди машин, закалять свои тела как сталь (stählern), пользуясь достижениями спортивной индустрии? Должны ли мы «бороться» и быть «активными»? Должны ли «управлять» своей жизнью, своими романтическими отношениями и эмоциями, быть эффективными в экономической войне? Подобные идеи влекут за собой овеществление нас самих, окружающих и всего мира – это происходящее повсеместно превращение любого существа и существования в «объекты» и «показатели» (производственные), ведущее к выгоранию и опустошению.

Пример – причем ярчайший – Рейнхарда Хёна показывает это с очевидностью: «менеджмент» и его господство существуют не сами по себе, а в тесной связи с эпохой масс, производства и разрушения, расцвет которой в Европе и США пришелся на 1890–1970 годы. Первый удар, который она испытала, был связан с нефтяными кризисами 1973 и 1979 годов, а второй был принят ею после 2000 года, с растущим осознанием того, что наша термоиндустриальная цивилизация, наш образ жизни и способы производства способны в короткое время уничтожить жизнь на Земле.

Потеря связей с природой и с подлинной реальностью производства, с подлинной самореализацией человека в труде, постепенная утрата чувства значимости и удовольствия, которые каждый может находить в своем труде по найму, оставляют нашим современникам одну лишь курьезную абстракцию «структуры» и проблем, которые она создает. Земледелец или ремесленник, занимаясь традиционным производством, сталкивался с конкретными и реальными трудностями во взаимодействии с землей или с веществом. В эпоху сферы услуг и стремительно расширяющейся области виртуального организация труда, возможно, стала единственным проявлением реальности: заполучить хорошее «место», где нас потом оценят другие и сами будем оценивать других, – это то, что часто становится единственным измерением «карьеры», полностью замкнутой на самой себе, не имеющей другой цели, кроме себя самой, даже если она не воспринимается работником как нечто совершенно бесполезное, как bullshit job[169], которую надо выполнять, чтобы оплачивать счета, убивать время и соответствовать неким обязательным критериям социальной нормы. В этом мире «менеджмент» – король, а наиболее болезненные проблемы, с которыми приходится сталкиваться (физическая и психологическая боль, иногда доводящая до самоубийства), могут быть вызваны в том числе и им.

Гарцбургская модель была не хуже других. Наоборот, она была многообещающей – по крайней мере давала прочные надежды на менее авторитарное будущее. Она оказалась порочной по своей сути, так же как и (бывший) нацист, воспевающий свободу. Наблюдение за современной управленческой реальностью внушает ненамного больше оптимизма: социальная и юридическая современность, личные драмы мелких руководителей, судебные процессы France Télécom и Amazon рисуют продуктивную организацию труда в чрезвычайно мрачных красках. Насколько это неизбежно? Обязательно ли теория и практика менеджмента связаны с проблемами, вредом, извращенным взглядом на мир? Не приводя ассоциаций с грехопадением и изгнанием из рая, не поднимая темы неизбежного заката человечества в принципе, можно думать, что проблема кроется в той почти слепой вере, с какой в мире труда смотрят на гипостазированный «менеджмент», в котором воплотились «закон и пророки»[170]. «Закон» – поскольку эту работу по подведению теоретической базы под трудовые отношения, часто дающую заурядные, скучные, бедные идеями результаты, постоянно упоминают в обоснование или в оправдание чего-либо. «Пророки» – поскольку понятие «менеджмент» в результате метонимии стало обозначать не только теорию и свод принципов, но и тех, кто их применяет, и превратилось в своего рода тотем или идол, тельца – правда, скорее не золотого, а свинцового.

Если пойти дальше, можно счесть, что проблема состоит в отношениях подчинения, неизбежно заложенных в трудовом контракте и подразумевающих, что исполнитель Х обязан работать над задачей, поставленной ему руководителем Y, каковы бы ни были обстоятельства этой работы и взаимоотношения между тем, кто отдает приказы, и тем, кто действует (авторитарные или либеральные, токсичные или доверительные). Вопрос о степени независимости, которую можно предоставить исполнителю, – это вопрос, очень важный для всех теоретиков организации труда и затрагиваемый во всех теориях – или моделях – управления: от строгой, почти военной субординации, как у Файоля, до новейших практик «освобожденного» предприятия. Он касается всего спектра тонких различий (и всех крайностей) принуждения и заботы об эффективности: авторитарное управление, «управление по целям», через стресс, путем террора – или противопоставляемые им slow management, благожелательный менеджмент, гуманистический и так далее.

Проблема независимости, если не свободы, – это, в сущности, та самая проблема, которая встает перед философами и теоретиками гражданского устройства общества как минимум с XVII века: как выйти из «естественного состояния» с его опасностями, не отрекаясь так уж безоговорочно от «естественной свободы» в создающемся при этом обществе? Основной для контрактуалистской мысли, теорий социального договора и современных обществ, этот вопрос становится неактуальным для мыслителей, пропагандирующих сообщество, таких как Рейнхард Хён и его коллеги-юристы в эпоху Третьего рейха. Сообщество – это естественная и спонтанно возникающая группа свободных людей, свободных по своей природе от самой необходимости подчиняться как таковой, поскольку, подчиняясь Führer, они подчиняются лишь сами себе, совершенно чистому и здоровому инстинкту германской расы. То, что верно в масштабах рейха, верно и в масштабах Betrieb – предприятия, живущего «сообществом» руководителей и их «товарищей» (Genossen) или сотрудников (Mitarbeiter). Вопрос о свободе для уважающего себя менеджера представляется бессмысленным и праздным: каждый свободен по определению, уже благодаря тому, что является членом сообщества, и неважно, Gemeinschaft это или team.

Вопрос о свободе внутри группы и вопреки группе вызвал к жизни активную рефлексию и дебаты о политическом обществе в XVII и XVIII веках – впрочем, не утратив своей остроты, – прежде чем затронул также и общество экономическое, предприятие, ставшее элементом организации масс и «массовой реалией» в XIX столетии как в сфере производства, так и в сфере услуг. Эпоха масс сделала массовым и статус наемного работника. Она увидела пришествие организаций-мастодонтов, внутренняя структуризация которых превратилась в целую «науку», то есть в менеджмент. Представители политической мысли, отметившие это изменение в экономике, очень быстро дали на это ответ: спасение следует искать в отказе – от иерархии, от авторитарности, принуждения и субординации – в общем, в анархии в самом строгом смысле этого слова (как в отказе от принуждающей власти). Их ответ знаменовал собой появление нового политического общества – без обществ экономических, без предприятий (или разве что при их очень ограниченных размерах). Идеалом, который появляется уже у Руссо, представляется образ независимого труженика – часовщика или гранильщика драгоценных камней из Юра, свободного производителя или художника, воспетых Прудоном и дорогих его земляку Курбе, разделявшему его идеи. Этими авторами и этими идеями по-прежнему вдохновляются различные альтернативные практики, основанные на принципе равенства новые сельскохозяйственные кооперативы, уставшие бороться с выгоранием менеджеры, открывающие собственный малый бизнес – наконец-то независимо. Этакая анархическая Аркадия, освободившаяся от субординации и менеджмента, однако не являющаяся безмятежным раем. Рабочие будни, усилия, которые нужно прилагать, определенная тревога за результат сохраняются, но уже не приводят к выгоранию. «Как отрадно работать на себя», – говорят те, кто счастлив, восстанавливая сельский дом и вновь засаживая огород перед ним. Наивный и безответственный солипсизм? Может быть и нет, как показывает успех социальной и солидарной экономики, а также обмен плодами вышеупомянутого огорода: работать на себя и быть полезным другим – это возможно. Это антипод структур, идеалов и мира Рейнхарда Хёна, которому можно предпочесть Гегеля: человеческий труд – это труд без выгорания, который позволяет личности реализоваться и лучше узнать себя в процессе создания каких-либо вещей (res), которые служат ее выражением, которые в чем-то сходны с ней, – будь это выпечка или черенок растения, книга или предмет, сделанный своими руками, – а не та деятельность, что реифицирует человека, превращая его самого в предмет, в «человеческий ресурс», в «производственный показатель», в «трудовые массы», обреченные на бенчмаркинг, собеседования с целью оценки эффективности персонала и на неизбежные совещания с презентациями PowerРoint.

Держать в повиновении мужчин и женщин, расценивая их просто как производственные показатели, и истощать ресурсы Земли, считая ее простым объектом, – это явления одного порядка. Нацисты, практиковавшие разрушение природы и эксплуатацию «жизненных сил» в невиданных масштабах, являют собой искаженный, но обнажающий истину образ сошедшей с ума современности – питающейся иллюзиями («окончательная победа» или «возобновление роста») и лживыми утверждениями («свобода», «независимость»), ловко сработанными теоретиками менеджмента, такими как Рейнхард Хён.

Однако его собственная биография доказывает, что идеи, как и их авторы, имеют свой срок. Хён в конце концов пострадал из-за раскрытия его прошлого и из-за критики его модели управления – критики внутренней, искусно построенной авторами других моделей.

Времена могут измениться и под влиянием обстоятельств более всеобъемлющих и неотвратимых: возможно, наш взгляд на нас самих, на окружающих и на мир, сосредоточенный на «управлении», «борьбе» и «менеджменте», после нескольких десятилетий существования экономики, ориентированной на высокую продуктивность, и соответствующих развлечений (от «Слабого звена» до основанных на конкуренции реалити-шоу) тоже изменится из-за того, что структура нашей экономики и наши «ценности» очень далеки от реальности.

Возможно, нашим детям все это покажется таким же чуждым и далеким, каким нам сейчас представляется молодой эсэсовец и старый профессор Гарцбургской академии, который никак не может смириться с поражением рейха и пытается сублимировать горькие чувства, превращая свою страну в экономического гиганта.

Agamben, Giorgio, Homo sacer. Le pouvoir souverain et la vie nue, trad. Marilène Raiola, Paris, Éditions du Seuil, 1997.

Agamben, Giorgio, Moyens sans fins. Notes sur la politique, trad. Danièle Valin, Paris, Rivages, 2002.

Bajohr, Frank et Wildt, Michael (dir.), Volksgemeinschaft. Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus, Francfort, Fischer Verlag, 2009, 237 p.

Bauman, Zygmunt, Modernity and the Holocaust, Cambridge, Polity Press, 1989, trad. Paule Guivarch, Modernité et holocauste, Paris, La Fabrique, 2002, rééd. Complexe, 2008, 298 p.

Boltanski, Luc et Chiapello, Éve, Le Nouvel Esprit du capitalisme, Paris, Gallimard, coll. NRF Essais, 1999, rééd. coll. Tel n° 380, 2011, 980 p.

Braunbuch. Kriegs-und Naziverbrecher in der Bundesrepublik. Staal, Wirtschaft, Armee, Verwaltung, Justiz, Wissenschaft, Berlin, Nationalrat der nationalen Front des Demokratischen Deutschland und Dokumentationszentrum der Staatlichen Archivverwaltung der DDR, 1965, 387 p.

Car, Ronald, «Community of neighbors vs. society of merchants. The genesis of Reinhard Höhn’s state theory», Politics, Religion and Ideology, vol. 16, n° 1, 2015, p. 1–22.

Chamayou, Grégoire, La Société ingouvernable. Une généalogie du libéralisme autoritaire, Paris, La Fabrique, 2018, 326 p.

Chapoutot, Johann, La Loi du sang. Penser et agir en nazi, Paris, Gallimard, coll. Bibliothéque des Histoires, 2014, 567 p.

Chapoutot, Johann, La Révolution culturelle nazie, Paris, Gallimard, coll. Bibliothéque des Histoires, 2017, 288 p.

Cohen, Yves, Le Siécle des chefs. Une histoire transnationale du commandement et de l’autorité, 1890–1940, Paris, Éditions Amsterdam, 2013, 872 p.

Crawford, Matthew, Shop Class as Soulcraft. An Inquiry Into the Value of Work, Londres-New York, The Penguin Press, 2009; trad. fr. Marc Saint-Upйry, Éloge du carburateur. Essai sur le sens et la valeur du travail, Paris, La Découverte, 2016, 249 p.

Dreier, Horst, Pauly, Walter et alii, Die deutsche Staatsrechtslehre in der Zeit des Nationalsozialismus, Berlin, De Gruyter, 2000, 733 p.

Dujarier, Marie-Anne, Le Management désincarné. Enquête sur les nouveaux cadres du travail, Paris, La Dйcouverte, 2015, 264 p.

Frei, Norbert (dir.), Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945, Francfort-New York, Campus Verlag, 2002, 364 p.

Gall, Lothar et Pohl, Manfred (dir.), Unternehmen im Nationalsozialismus, Munich, Beck Verlag, 1998, 142 p.

Gauléjac, Vincent de, La Société malade de la gestion. Idéologie gestionnaire, pouvoir managérial et harcèlement social, Paris, Éditions du Seuil, 2005, 288 p.

Grünbacher, Armin, «The Americanisation that never was? The first decade of the Baden-Badener Unternehmergespräche, 1954-64 and top management training in 1950s Germany», Business History, vol. 54, n° 2, avril 2012, p. 245–262.

Grünbacher, Armin, West German Industrialists and the Making of an Economic Miracle. A History of Mentality and Recovery, Londres, Bloomsbury, 2017, 207 p.

Hachmeister, Lutz, Der Gegnerforscher. Die Karriere des SS-Führers Franz Alfred Six, Munich, Beck Verlag, 1998, 414 p.

Hachmeister, Lutz, «Die Rolle des SD-Personals in der Nachkriegszeit. Zur nationalsozialistischen Durchdringung der Bundesrepublik», in Michael Wildt (dir.), Nachrichtendienst, politische Elite und Mordeinheit. Der Sicherheitsdienst des Reichsführers SS, Hamburg, Hamburger Edition, 2016, p. 347–369.

Hachmeister, Lutz, Schleyer. Eine deutsche Geschichte, Munich, Beck Verlag, 2004, 447 p.

Henry, Odile, Les Guérisseurs de l’économie. Sociogenèse du métier de consultant, 1900–1944, Paris, CNRS éditions, 2012, 494 p.

Herbert, Ulrich, Best: biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903–1989, Bonn, J.H.W. Dietz, 1996; trad. fr. Dominique Viollet, Werner Best. Un nazi de l’ombre, Paris, Tallandier, 2010, 555 p.

Herbert, Ulrich, «Generation der Sachlichkeit», in Frank Bajohr (dir.), Zivilisation und Barbarei. Die widersprüchlichen Potentiale der Moderne. Detlev Peukert zum Gedenken, Hambourg, Christians, 1991, p. 115–144.

Herf, Jeffrey, Reactionary Modernism. Technology, Culture, and Politics in Weimar and the Third Reich, Cambridge, Cambridge University Press, 1984; trad. fr. Frédéric Joly, Le Modernisme réactionnaire. Haine de la raison et culte de la technologie aux sources du nazisme, Paris, L’Échappée, 2018, 425 p.

Höhn, Reinhard, Revolution, Heer, Kriegsbild, Darmstadt, Wittich, 1944, 714 p.

Ingrao, Christian, Croire et détruire. Les intellectuels dans la machine de guerre SS, Paris, Fayard, 2010, 521 p.

Jouanjan, Olivier, Justifier l’injustifiable. L’ordre du discours juridique nazi, Paris, PUF, 2016, 328 p.

Jouanjan, Olivier, «Reinhard Höhn, juriste, SS, manager», in Marc-Olivier Baruch (dir.), Faire des choix? Les fonctionnaires dans l’Europe des dictatures, 1933–1948, Paris, La Documentation française, 2014, p. 99–125.

Kaienburg, Hermann, Die Wirtschaft der SS, Berlin, Metropol Verlag, 2003, 1200 p.

Klee, Ernst, «Kötschau, Karl, Prof. Dr.», in Das Personenlexikon zum Dritten Reich. Wer war was vor und nach 1945, Francfort, Fischer Taschenbuch Verlag, 2^e éd., 2007, 736 p., p. 327.

Konitzer, Werner et Palme, David (dir.), «Arbeit», «Volk», «Gemeinschaft». Ethik und Ethiken im Nationalsozialismus, Francfort-New York, Campus Verlag, 2016, 284 p.

Legendre, Pierre, Dominium mundi. L’empire du management, Paris, Mille et une nuits / Fayard, 2007, 96 p.

Lindner, Stephan, Hoechst, ein IG Farben Werk im Dritten Reich, Munich, Beck Verlag, 2005; trad. fr. Hervé Joly, Au cœur de l’IG Farben. L’usine chimique de Hoechst sous le Troisième Reich, Paris, Les Belles Lettres, 2010, 414 p.

Linhart, Danièle, La Comédie humaine du travail. De la dés humanisation taylorienne à la sur-humanisation managériale, Toulouse, Érès, 2015, 158 p.

Linhart, Danièle, «La subordination au travail: entre consentement et contrainte?», in Patrick Faugeras (dir.), L’Intime Désaccord. Entre contrainte et consentement, Toulouse, Érès, 2017, 314 p., p. 223–240.

Mantel, Peter, Betriebswirtschaftslehre und Nationalsozialismus. Eine institutionen- und personengeschichtliche Studie, Wiesbaden, Gabler Verlag, 2009, 926 p.

Meinel, Florian, Der Jurist in der industriellen Gesellschaft. Ernst Fortshoff und seine Zeit, Berlin, Akademie Verlag, 2011, 557 p.

Müller, Alexander, Reinhard Höhn. Ein Leben zwischen Kontinuität und Neubeginn, Berlin, Be. Bra Wissenschaft Verlag, 2019, 337 p.

Rebentisch, Dieter, Führerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg. Verfassungsentwicklung und Verwaltungspolitik 1939–1945, Stuttgart, Steiner, 1989, 587 p.

Rebentisch, Dieter et Teppe, Karl (dir.), Verwaltung contra Menschenfьhrung im Staat Hitlers. Studien zum politisch-administrativen System, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1986, 434 p.

Reichel, Peter, Der schöne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus, Munich, Carl Hanser Verlag, 1991; trad. fr. Olivier Mannoni, La Fascination du nazisme, Paris, Odile Jacob, 1993, 455 p.

Reuber, Christian, Der lange Weg an die Spitze. Karrieren von Führungskräften deutscher Grossunternehmen im 20. Jahrhundert, Francfort, Campus Verlag, 2012, 348 p.

Rüthers, Bernd, «Reinhard Hцhn, Carl Schmitt und andere – Geschichten und Legenden aus der NS-Zeit», Neue Juristische Wochenschrift, 39, 2000, p. 2866–2871.

Saldern, Adelheid von, «Das “Harzburger Modell”. Ein Ordnungssystem fьr bundesrepublikanische Unternehmen, 1960–1975», in Thomas Etzemüller (dir.), Die Ordnung der Moderne. Social Engineering im 20. Jahrhundert, Bielefeld, Transcript Verlag, 2009, p. 303–329.

Schmid, Daniel C., «“Quo vadis, Homo harzburgensis?” Aufstiegund Niedergang des “Harzburger Modells”», Zeitschrift fьr Unternehmensgeschichte, vol. 59, n° 1, 2014, p. 73–98.

Schroeder, Klaus-Peter, «Eine Universitдt fьr Juristen und von Juristen». Die Heidelberger juristische Fakultдt im 19. und 20. Jahrhundert, Tübingen, Mohr Siebeck, 2010, 744 p.

Schulte, Jan Erik, Zwangsarbeit und Vernichtung. Das Wirtschaftsimperium der SS. Oswald Pohl und das SSWirtschafts-Verwaltungshauptamt 1933–1945, Paderborn, Schöningh, 2001, 550 p.

Smelser, Ronald et Syring, Enrico (dir.), Die SS: Elite unter dem Totenkopf. 30 Lebensläufe, Paderborn, Schöningh, 2000, 462 p.

Smelser, Ronald, Syring, Enrico et Zitelmann, Rainer (dir.), Die braune Elite II. 21 weitere biographische Skizzen, Darmstadt, Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1993, 323 p.

Stiegler, Barbara, «Il faut s’adapter». Sur un nouvel impératif politique, Paris, Gallimard, coll. NRF Essais, 2019, 336 p.

Stolleis, Michael, Geschichte des öffentlichen Rechts in Deutschland, tome III, Staats- und Verwaltungsrechtswissenschaft in Republik und Diktatur 1914 bis 1945, Munich, Beck Verlag, 1999, 439 p.

Supiot, Alain, Le Travail n’est pas une marchandise. Contenu et sens du travail au XXI^e siècle, Paris, Éditions du Collège de France, 2019, 66 p.

Tooze, Adam, The Wages of Destruction. The Making and Breaking of the Nazi Economy, Londres, Penguin Books, 2007, trad. fr. Pierre-Emmanuel Dauzat, Le Salaire de la destruction. Formation et ruine de l’économie nazie, Paris, Les Belles Lettres, 2012, 806 p.

Wildt, Michael, «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie», in Alexander Gallus et Axel Schildt (dir.), Rückblickend in die Zukunft. Politische Öffentlichkeit und intellektuelle Positionen in Deutschland um 1950 und um 1930, Göttingen, Wallstein Verlag, 2011, p. 254–274.

Wildt, Michael, Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes, Hambourg, Hamburger Edition, 2002, 964 p.

Christian Ingrao, Les Chasseurs noirs. La Brigade Dirlewanger, Paris, Perrin, 2006, 220 p.

Nicolas Patin, Krüger, un bourreau ordinaire, Paris, Fayard, 2017, 300 p.

«Старыми бойцами» (Alter Kämpfer) называли старейших членов НДСАП, вступивших в партию до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 года. – Примеч. пер.

Robert Gerwarth, Hitler’s Hangman. The Life of Heydrich, New Haven, Yale University Press, 2011, 336 p.

Joachim Lehmann, «Herbert Backe, Technokrat und Agrarideologe», in Ronald Smelser, Enrico Syring et Rainer Zitelmann (dir.), Die braune Elite II. 21 weitere biographische Skizzen, Darm- stadt, Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1993, p. 1–12. Herbert Backe, Deutscher Bauer, erwache! Die Agrarkrise, ihre Ursachen und Folgerungen, Munich, Boepple, Nationalsozialistische Agrarfragen, 1931, 31 p.

Herbert Backe, «12 Gebote für das Verhalten der Deutschen im Osten und die Behandlung der Russen», 3 p., 1er juin 1941.

См. Gesine Gerhard, «Food and genocide. Nazi agrarian politics in the occupied territories of the Soviet Union», Contemporary European History, vol. 18, n° 1, février 2009, 1, p. 45–65.

См. Götz Aly, «Endlösung». Völkerverschiebung und der Mord an den europäischenjuden, Francfort, Fischer Verlag, 1995, 446 p.

Michael Allen, The Business of Genocide. The SS, Slave Labor, and the Concentration Camps, Chapel Hill, University of North Carolina Press, 2002, 377 p., а также «Oswald Pohl, Chef der SS-Wirtschaftsunternehmen», in Ronald Smelser et Enrico Syring (dir.), Die SS: Elite unter dem Totenkopf. 30 Lebensläufe, Paderborn, Schöningh, 2000, p. 394–407.

Rainer Fröbe, «Hans Kammler, Technokrat der Vernichtung», ibid., p. 305–319.

См. Magnus Brechtken, Albert Speer. Eine deutsche Karriere, Munich, Siedler Verlag, 2017, и Martin Kitchen, Speer. Hitler’s Architect, New Haven, Yale University Press, 2015, перевод на фр. язык: Martine Devillers-Argouarc’h, Speer. L’architecte d’Hitler, Paris, Perrin, 2017, 637 p.

См. Marie-Anne Dujarier, Le Management désincarné. Enquête sur les nouveaux cadres du travail, Paris, La Découverte, 2015, 258 p.

«Ресурсы», пусть даже и «человеческие», можно тем или иным образом оценивать, учитывать – то есть действительно «управлять» ими. В слове «персонал», употреблявшемся ранее, все же немного яснее слышится оттенок смысла, связанный с «персоной», «личностью».

Waldemar Ernst, «Erlebnis und Gestaltung deutscher Grossraumverwaltung», Reich, Volksordnung, Lebensraum. Zeitschrift für völkische Verfassung und Verwaltung, vol. V, 1943, pp. 269–285, p. 269.

Waldemar Ernst, «Erlebnis und Gestaltung deutscher Grossraumverwaltung», Reich, Volksordnung, Lebensraum. Zeitschrift für völkische Verfassung und Verwaltung, vol. V, 1943, pp. 269–285, p. 270.

Gerhard Rolfs, «Erfassung der Unterlagen für eine planmässige Verwaltungsführung», ibid, pp. 285–295. (Все переводы выполнены автором.)

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., pp. 1–32, p. 2 для предыдущей цитаты.

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 1

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 5

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 7, 31

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 4

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 4

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 5

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p. 5

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, Darmstadt, Wittich, 1941, 292 p., p 6.

Walter Labs, «Die Verwaltung der besetzten Ostgebiete», Reich, Volksordnung, Lebensraum. Zeitschrift für völkische Verfassung und Verwaltung, vol. V, 1943, pp. 132–167, p. 137.

«Erlaß des Führers und Reichskanzlers über die Vereinfachung der Verwaltung vom 28. August 1939», Reichsgesetzblatt, n° 153, 30 августа 1939 г., pp. 1535–1537.

Wilhelm Stuckart, «Die Neuordnung der Kontinente und die Zusammenarbeit auf dem Gebiete der Verwaltung», Reich, Volksordnung, Lebensraum. Zeitschrift für völkische Verfassung und Verwaltung, vol. I, 1941, pp. 3–28, p. 27.

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., p. 13.

Wilhelm Stuckart, «Zentralgewalt, Dezentralisation und Verwaltungseinheit», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., p. 13.

Ulrich Herbert, Best: biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903–1989, Bonn, J.H.W. Dietz, 1996, перевод на фр. язык: Dominique Viollet, Werner Best. Un nazi de l’ombre, Paris, Tallandier, 2010, 555 p.

Werner Best, «Grundfragen einer deutschen Grossraum-Verwaltung», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., pp. 33–60, p. 33.

Werner Best, «Grundfragen einer deutschen Grossraum-Verwaltung», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., pp. 33–60, p. 37.

Werner Best, «Grundfragen einer deutschen Grossraum-Verwaltung», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., pp. 33–60, p. 38–39.

Werner Best, «Grundfragen einer deutschen Grossraum-Verwaltung», in Wilhelm Stuckart, Werner Best et alii, Festgabe für Heinrich Himmler, op. cit., pp. 33–60, p. 40.

Status (лат.) – изначально: «поза, положение тела, позиция» (от stare – «стоять»), затем также – «положение, состояние» в абстрактном смысле, например «гражданское состояние». – Примеч. пер.

См. Johann Chapoutot, La Révolution culturelle nazie, Paris, Gallimard, coll. Bibliothèque des Histoires, 2017, chapitre II: «La dénaturation du droit nordique. Droit germanique et réception du droit “romain”», pp. 53–72.

Robert Koch, Bekämpfer des Todes (Hans Steinhoff), Tobis, 113 min, 1939, BA-FA 187456.

Carl Peters (1941), 117 min, BA-FA 10102. (Автор сценария Эрнст фон Заломон.)

«Один народ, один рейх, один фюрер» (нем.). – Примеч. пер.

«Одно государство». – Примеч. пер.

Ошибка автора. Йозеф Геббельс был назначен уполномоченным по тотальной военной мобилизации 25 июля 1944 года. – Примеч. ред.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, Hambourg, Hanseatische Verlagsanstalt, 1934, 46 p.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, Hambourg, Hanseatische Verlagsanstalt, 1934, 35 p.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, Hambourg, Hanseatische Verlagsanstalt, 1934, 36 p.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, Hambourg, Hanseatische Verlagsanstalt, 1934, 36 p.

Reinhard Höhn, «Volk, Staat und Recht», in Reinhard Höhn, Theodor Maunz et Ernst Swoboda, Grundfragen der Rechtsauffassung, Munich, Duncker & Humblot, 1938, pp. 1–27.

Reinhard Höhn, «Volk, Staat und Recht», in Reinhard Höhn, Theodor Maunz et Ernst Swoboda, Grundfragen der Rechtsauffassung, Munich, Duncker & Humblot, 1938, pp. 26.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute. Autoritäre Führung oder modernes Management?, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 448 p., p.1.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute. Autoritäre Führung oder modernes Management?, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 448 p., p.2.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute. Autoritäre Führung oder modernes Management?, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 448 p., p.3.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute. Autoritäre Führung oder modernes Management?, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 448 p., p.1.

«Управления людьми». – Примеч. пер.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p.9.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 9

«Один является господином, другой – слугой». – Примеч. ред.

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 12

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 10 и 34

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 36

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 42

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 36

Reinhard Höhn, Die Wandlung im staatsrechtlichen Denken, op. cit., p. 34.

Der Herrscher (Veit Harlan), UFA, 1937, 99 min, BA-FA 10274.

См. Dieter Rebentisch et Karl Teppe (dir.), Verwaltung contra Menschenführung im Staat Hitlers. Studien zum politisch-administrativen System, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1986, 434 p., et Dieter Rebentisch, Führerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg. Verfassungsentwicklung und Verwaltungspolitik 1939–1945, Stuttgart, Steiner, 1989, 587 p.

Прозвище Фридриха-Вильгельма Первого (1688–1740). – Примеч. пер.

Leistung – «результат проделанной работы» (нем.). – Примеч. пер.

Ludwig Ferdinand Clauss, Rasse und Seele. Eine Einführung in den Sinn der leiblichen Gestalt, Munich, Lehmann Verlag, 1926, 189 p. См. также: Ludwig Ferdinand Clauss, Die nordische Seele – Eine Einführung in die Rassenseelenkunde, Munich, Lehmann Verlag, 1933, 91 p.

Adam Tooze, The Wages of Destruction. The Making and Breaking of the Nazi Economy, Londres, Penguin Books, 2007, перевод на фр. язык: Pierre-Emmanuel Dauzat, Le Salaire de la destruction. Formation et ruine de l’économie nazie, Paris, Les Belles Lettres, 2012, 806 p.

Götz Aly, Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus, Francfort, Fischer Verlag, 2005, перевод на фр. язык: Marie Gravey, Comment Hitler a acheté les Allemands. Le IIIe Reich, une dictature au service du peuple, Paris, Flammarion, 2005, 373 p.

Johann Chapoutot, «Suum cuique et “justice naturelle” sous le III^e Reich», in Christine Mengès-Le Pape (dir.), La Justice entre théologie et droit, Toulouse, Presses de l’Université Toulouse I Capitole, 2016, pp. 633–640.

«После работы» (итал.). Структура, занимавшаяся организацией досуга трудящихся в Италии. – Примеч. пер.

Wildt W. Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes. Hambourg: Hamburger Edition, 2002. 966 p.; Ingrao Ch., Croire et détruire. Les intellectuels dans la machine de guerre SS. Paris: Fayard, 2010. 521 p.

Биографии Рейнхарда Хёна, сравнимой с биографией Вернера Беста, составленной Ульрихом Гербертом, долгое время не существовало. Затем этой темой заинтересовались два историка (Михаэль Вильдт и Лутц Хахмайстер) и юрист Оливье Жуанжан: Jouanjan O. «Reinhard Höhn, juriste, SS, manager» // Baruch M.-O. (dir.). Faire des choix? Les fonctionnaires dans l’Europe des dictatures, 1933–1948. Paris: La Documentation française, 2014. Pp. 99-125; Hachmeister L. «Die Rolle des SD-Personals in der Nachkriegszeit. Zur nationalsozialistischen Durchdringung der Bundesrepublik» // Wildt M. (dir.), Nachrichtendienst, politische Elite und Mordeinheit. Der Sicherheitsdienst des Reichsführers SS. Hambourg: Hamburger Edition, 2016. Pp. 347–369; Wildt M. «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie» // Gallus A., Schildt A. (dir.). Rückblickend in die Zukunft. Politische Öffentlichkeit und intellektuelle Positionen in Deutschland um 1950 und um 1930. Göttingen: Wallstein Verlag, 2011. Pp. 254–274. Лишь совсем недавно, летом 2019 года, биография Хёна в составе диссертации, защищенной в Хемницком техническом университете, появилась в Германии: Müller A. Reinhard Höhn : ein Leben zwischen Kontinuität und Neubeginn. Berlin: Be. Bra Wissenschaft Verlag, 2019. 337 p.

Höhn R. Die Stellung des Strafrichters in den Gesetzen der französischen Revolutionszeit (1791–1810). Berlin: De Gruyter, 1929. 147 p.

Höhn R. Der individualistische Staatsbegriff und die juristische Staatsperson. Berlin: Heymann, 1935. 230 p.

Hachmeister L. Schleyer, eine deutsche Geschichte. Munich: Beck Verlag, 2004. 447 p.

Schmitt C. (dir.). Das Judentum in der Rechtswissenschaft. Ansprachen, Vorträge und Ergebnisse der Tagung der Reichsgruppe Hochschullehrer des NSRB am 3. und 4. Oktober 1936 – 1 – Die deutsche Rechtswissenschaft im Kampf gegen den jüdischen Geist. Berlin: Deutscher Rechtsverlag, 1936. 35 p.

Wildt M. «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie» // Gallus A., Schildt A. (dir.). Rückblickend in die Zukunft. Op. cit. P. 259.

Wildt M. «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie» // Gallus A., Schildt A. (dir.). Rückblickend in die Zukunft. Op. cit. P. 266.

Hachmeister L. «Die Rolle des SD-Personals in der Nachkriegszeit. Zur nationalsozialistischen Durchdringung der Bundesrepublik» // Wildt M. (dir.). Nachrichtendienst, politische Elite und Mordeinheit. Op. cit. P. 349.

«Старых товарищей» (нем.) – Примеч. пер.

«Революция, армия, общая модель войны». – Примеч. пер.

Hachmeister L. «Die Rolle des SD-Personals in der Nachkriegszeit. Zur nationalsozialistischen Durchdringung der Bundesrepublik» // Wildt M. (dir.). Nachrichtendienst, politische Elite und Mordeinheit. Op. cit. P. 351.

Европейский институт управления бизнесом. – Примеч. пер.

Hachmeister L. Der Gegnerforscher. Die Karriere des SS-Führers Franz Alfred Six. Munich: Beck Verlag, 1998. 414 p.

Six F.-A. Marketing in der Investitionsgüterindustrie. Durchleuchtung, Planung, Erschliessung. Bad Harzburg: Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1971. 161 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Легкие войска, действовавшие в рассыпном строю. – Примеч. ред.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Höhn R. Scharnhorsts Vermächtnis. Bonn: Athenäum Verlag, 1952. 2^e edition.Francfort: Bernard & Graefe Verlag für Wehrwesen, 1972. 387 p.

Norbert Frei (dir.), Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945, Francfort-New York, Campus Verlag, 2002, 364 p.

Nikolas Lelle, «“Firm im Führen”. Das “Harzburger Modell” und eine (Nachkriegs-)Geschichte deutscher Arbeit», in Werner Konitzer et David Palme (dir.), «Arbeit», «Volk», «Gemeinschaft». Ethik und Ethiken im Nationalsozialismus, Francfort-New York, Campus Verlag, 2016, 284 p.

Reinhard Höhn, Das tägliche Brot des Managements. Orientierungshilfen zur erfolgreichen Führung, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1978, 212 p.

Reinhard Höhn, Die Sekretärin und der Chef. Die Sekretärin in der Führungsordnung eines modernen Unternehmens, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1965, 250 p.

Reinhard Höhn, Die Geschäftsleitung der GmbH. Organisation, Führung und Verantwortung, Cologne, Schmidt, 1987, 235 p.

Reinhard Höhn, Das Unternehmen in der Krise. Krisenmanagement und Krisenstab, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1974, 138 p.

Reinhard Höhn, Die Technik der geistigen Arbeit. Bewältigung der Routine, Steigerung der Kreativität, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1979, 325 p.

Reinhard Höhn, Das tägliche Brot des Managements, op. cit., p. 47.

Reinhard Höhn, Das tägliche Brot des Managements, op. cit., p. 47.

Reinhard Höhn, Reich, Grossraum, Grossmacht, Darmstadt, Wittich, 1942, 143 p., p. 85.

Reinhard Höhn, Reich, Grossraum, Grossmacht, Darmstadt, Wittich, 1942, 143 p., p. 85.

Так у автора. В источниках указывают 1914 год. – Примеч. пер.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute. Autoritäre Führung oder modernes Management?, op. cit., Vorwort, p. VIII.

Reinhard Höhn, Das Harzburger Modell in der Praxis, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 82 p., p.6.

Reinhard Höhn, Das Harzburger Modell in der Praxis, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1970, 82 p., p.6.

Reinhard Höhn et Gisela Böhme, Die Sekretärin und die innere Kündigung im Unternehmen. Ihr Verhalten im Spannungsfeld zwischen Chef und Mitarbeitern, Bad Harzburg, Verlag für Wis- senschaft, Wirtschaft und Technik, 1983, 90 p., et Reinhard Höhn, Die innere Kündigung im Unternehmen. Ursachen, Folgen, Gegenmassnahmen, Bad Harzburg, Verlag für Wissenschaft, Wirtschaft und Technik, 1983, 161 p.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit., p. VII.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit., p. VII.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p. VII.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p.X.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p.X.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p. XI.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p. 406.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p. 408.

Reinhard Höhn, Verwaltung heute, op. cit. p. 411.

«Духовного настоятеля». – Примеч. пер.

Braunbuch. Kriegs- und Naziverbrecher in der Bundesrepublik. Staat, Wirtschaft, Armee, Verwaltung, Justiz, Wissenschaft, Berlin, Nationalrat der nationalen Front des Demokratischen Deutschland und Dokumentationszentrum der Staatlichen Archivverwaltung der DDR, 1965, 387 p.

Michael Wildt, «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie», in Alexander Gallus et Axel Schildt (dir.), Rückblickend in die Zukunft, op. cit., pp. 267–268.

Rosemarie Fiedler-Winter, «Management nach Schweizer Art», Die Zeit, 28 juillet 1972.

Michael Wildt, «Der Fall Reinhard Höhn. Vom Reichssicherheitshauptamt zur Harzburger Akademie», in Alexander Gallus et Axel Schildt (dir.), Rückblickend in die Zukunft, op. cit., p. 268–269.

Andreas Straub, Aldi, einfach billig. Ein ehemaliger Manager packt aus, Reinbek, Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2012, 333 p.

Aldi, Manuel Responsable Secteur, s.l.n.d., раздел M4 (без пагинации).

«Konzern im Kontrollrausch», Der Spiegel, 30 апреля 2012 г.

«Das System lebt von totaler Kontrolle und Angst», Der Spiegel, 2 мая 2012 г.

Maurice Papon, L’Ère des responsables. Essai sur une méthodologie de synthèse à l’usage des chefs dans la libre entreprise et dans l’État, Tunis, La Rapide, 1954, 213 p.

Yves Cohen, Le Siècle des chefs. Une histoire transnationale du commandement et de l’autorité, 1890–1940, Paris, Éditions Amsterdam, 2013, 872 p.

Odile Henry, Les Guérisseurs de l’économie. Sociogenèse du métier de consultant, 1900–1944, Paris, CNRS éditions, 2012, 494 p.

Jeffrey Herf, Reactionary Modernism. Technology, Culture, and Politics in Weimar and the Third Reich, Cambridge, Cambridge University Press, 1984, перевод на фр. язык: Frédéric Joly, Le Modernisme réactionnaire. Haine de la raison et culte de la technologie aux sources du nazisme, Paris, L’Échappée, 2018, 425 p.

См. новаторское исследование Петера Райхеля о Третьем рейхе как индустрии зрелищ и соблазнов: Peter Reichel, Der schöne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus, Munich, Carl Hanser Verlag, 1991, перевод на фр. язык: Olivier Mannoni, La Fascination du nazisme, Paris, Odile Jacob, 1993, 455 p.

Frank Bajohr et Michael Wildt (dir.), Volksgemeinschaft. Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus, Francfort, Fischer Verlag, 2009, 237 p.

David Graeber, Bullshit Jobs, New York, Simon & Schuster, 2018; перевод на фр. язык: Élise Roy, Paris, Les Liens qui libèrent, 2018, 416 p.

По-видимому, отсылка к Евангелию от Матфея (Мф 7: 12): «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». – Примеч. пер.