Nicolas Sesma

NI UNA, NI GRANDE, NI LIBRE: LA DICTADURA FRANQUISTA

В апреле 1969 года, спустя тридцать лет после завершения гражданской войны в Испании, во «исполнение воли Его Превосходительства» на кладбище Мингоррубио в мадридском районе Эль-Пардо началось строительство часовни.

Ее аскетический облик и скромные размеры поначалу могли произвести обманчивое впечатление, однако поверхностного знакомства с деталями было достаточно, чтобы понять, что авторы проекта намеревались бросить настоящий вызов времени. Так, при строительстве должны были использоваться материалы «высшей категории», начиная от «хрустящего на ощупь и очищенного от органических примесей» песка до «абсолютно чистой» воды. Этот «кропотливый труд нельзя было доверить первой попавшейся компании», поэтому вместо обычной системы поиска и найма работников необходимо было провести «строжайший конкурсный отбор». Но уже в набросках внутреннего убранства, подробно разработанных в планах второй фазы строительства часовни, со всей ясностью проявилась маниакальная жажда величия инициаторов проекта. Ничто не было случайным: лампы работы Сусаны Полак, кованые изделия от Хосе Луиса Алонсо и, самое главное, «художественная мозаика» для лестницы и сводчатого купола крипты, изготовленная Сантьяго Падросом, который ровно десятью годами ранее закончил свою самую известную и амбициозную работу всего в тридцати километрах от часовни: монументальную мозаику купола базилики Долины Павших[3].

Замалчивание того, что и так всем прекрасно известно, – повседневная реальность любой диктатуры. В проекте часовни-мавзолея и ее убранства нигде не упоминалось имя того, кому суждено было в ней упокоиться, однако не сложно было догадаться, о каком «Его Превосходительстве» идет речь, ведь «вы, сеньор или сеньора, наверняка знаете фамилию погребенного здесь человека». Несмотря на то что Франсиско Франко Баамонде официально не выражал желания быть погребенным и обрести вечный покой – в чем он обычно отказывал своим врагам – именно в Эль-Пардо, на это указывает множество признаков.

Во-первых, в крипте похоронена жена Франко, Кармен Поло-и-Мартинес-Вальдес, умершая в феврале 1988 года. Во-вторых, Мингоррубио можно считать главным кладбищем верхушки режима, поскольку среди его «обитателей» имелись представители практически всего политического и социального состава диктатуры Франко. На кладбище покоятся два председателя его правительства, Луис Карреро Бланко и Карлос Ариас Наварро, несколько гражданских и военных министров, таких как Деметрио Карсельер, Камило Алонсо Вега и Педро Ньето Антунес, а также глава Военного дома Франсиско Франко Сальгадо-Араухо и генерал Карлос Иньеста Кано, значимая фигура Национального движения. Всем этим деятелям был необходим человек, который бы о них писал, поэтому журналист Эмилио Ромеро также обрел приют на одном из участков Эль-Пардо, где кладбище граничит с плотиной и одноименным водохранилищем. Эмилио был одним из тех, кто чествовал и превозносил предпринимателей вроде Хосе Бануса, еще одного известного деятеля, пожелавшего сопровождать своих сиятельных друзей в их последнем путешествии. Не обошло его и внимание семейства Эскрива де Балагер: их знаменитый представитель окончил свой путь в Вечном городе, однако оставил доказательства своих симпатий и желания быть погребенным в семейном пантеоне. Хватило места на вечеринке и Рафаэлю Леонидосу Трухильо, грозному диктатору Доминиканской Республики, признание которого Мадридом повлекло за собой повторное перезахоронение его останков. Без сомнений, это событие стало свидетельством превращения Испании в страну, готовую на долгий период стать местом упокоения сатрапов всех мастей, а также трудностей, которые влечет за собой для любого государства статус точки завершения чужого преступного пути[4].

В-третьих, желание Франко быть похороненным в Эль-Пардо отражают различные завещания и дипломатические документы. Так, 25 октября 1975 года конфиденциальная телеграмма посольства США информировала Государственный департамент о том, что «погребение состоится в Эль-Пардо», поскольку один из главных ответственных за протокол предстоящих похорон каудильо «полностью исключал возможность его захоронения в Долине Павших»[5]. Однако месяц спустя, не до конца понимая происхождение этой инициативы, Ариас Наварро и Хуан Карлос де Бурбон, провозглашенный преемником Франко и королем Испании, приказали опубликовать акт о решении похоронить Франко вместе с основателем испанской фаланги, Хосе Антонио Примо де Риверой, в задней части алтаря бенедиктинской базилики в Куэльгамуросе. Монументальный крест высотой 150 метров придавал захоронению диктатора высочайшую общественную значимость, казавшуюся аномалией для западных европейских демократий.

С наступлением нового тысячелетия, несмотря на сравнительное безразличие общества, начал всерьез рассматриваться вопрос о целесообразности перезахоронения. Однако это вызвало ожесточенное противодействие, которое выявило ряд глубоких проблем, порожденных или же обостренных диктатурой. Среди них – персонализация институций, в результате которой сложно было понять, где заканчивается сфера частной жизни и начинается ответственность государства, как пример – отношения между католической церковью и государством, в то время как Ватикан никак не выражал своего мнения на этот счет.

Эти и другие факторы, такие как наследственная преемственность в «правящей элите» страны – одно из последствий сложного перехода к демократии, – вновь заявили о себе, когда 15 февраля 2019 года Совет министров в конце концов согласовал начало эксгумации. Затем последовала долгая судебная тяжба, которая включала в себя приостановление действия разрешения на строительство административным судом, предупредительное приостановление Верховным судом и даже апелляцию в Страсбургский суд, поданную адвокатом семьи Франко Луисом Фелипе Утрерой Молиной, который посчитал, что эта мера нарушает Европейскую конвенцию о правах человека. В соответствии с историческим значением Конвенции, соблюдение которой является обязательным условием вступления в Совет Европы и, следовательно, представляет собой основную гарантию предотвращения участия автократий в процессе континентальной интеграции, обращение не было принято, как некогда не была признана и сама франкистская Испания.

Когда все юридические средства против перезахоронения были исчерпаны, 24 октября 2019 года, после тринадцати демократических законодательных собраний, правительство приступило к эксгумации останков Франсиско Франко. Если история прямых эфиров в Испании началась с трансляции в 1959 году открытия Долины Павших, в этот раз телевидение удостоило грандиозное событие не менее ярким репортажем. Вертолет поднял гроб с телом и отправился в полет к Мингоррубио, ставший наглядной метафорой переживаемых страной перемен и достойный вступительной сцены к «Сладкой жизни» Феллини. Спустя пятьдесят лет круг замкнулся, и присутствие Франко в Куэльгамуросе больше не бросало тень на демократию.

Осталось задаться вопросом, не была ли Долина Павших одним из тех деревьев, за которыми не видно леса, и не бросало ли тень присутствие там Франко на саму интерпретацию режима, который почти всегда характеризовался как персоналистская, централизованная и уникальная система.

Итак, во-первых, не напоминал ли в большей степени сам характер диктатуры коллективное захоронение в Мингоррубио, нежели уединенную могилу в Долине Павших? Этот вопрос лежит в основе всего нашего исследования, впервые же он поднимался в связи с осмыслением природы фашистских и авторитарных режимов в целом. По словам Роберта О. Пакстона:

Во-вторых, не слишком ли Куэльгамурос с его символической мощью заострил внимание вокруг себя как места памяти, затмив победное шествие диктатуры по всей территории страны? По всей Испании расположилось множество локальных долин павших, от склепа под площадью Апостолов в монастыре Монсеррат, также принадлежащем бенедиктинскому ордену, до могилы генерала Кейпо де Льяно в базилике Макарена в Севилье, от памятника павшим в Памплоне до мавзолея Онисимо Редондо на кладбище Кармен в Вальядолиде. Образ и подобие этих мемориалов и их использование в политической практике режима не отвечали исключительно логике централизации, но отражали сложную систему компромиссов, а также личных, региональных и локальных интересов. Следует признать, что все это было блестяще задокументировано и проанализировано профессиональными историками. Однако эти исследования до недавных пор не были интегрированы в изучение диктатуры во всей ее совокупности, поскольку обычно при подобном анализе внимание сосредотачивалось на Мадриде и Барселоне.

Наконец, не способствовал ли вышеупомянутый феномен Долины Павших и его значение для всего европейского контекста продвижению избитого нарратива об исключительности Испании? Парадоксально, что, как и многие другие режимы, которые заявляли о своей вневременности и утверждали, что они «гордо идут в одиночку», диктатура Франко всегда определяла себя в зависимости от переменчивой международной ситуации. Приход к власти каудильо неотделим от призрака фашизма, который бродил по Европе, а демонтаж режима произошел на фоне волны демократизации. Между этими приливами и отливами режим адаптировал свой дискурс и имидж к эпохе холодной войны, где он был неуместен скорее из-за своего происхождения, чем из-за своей авторитарной природы, сохранявшейся на южной границе Европы, которая на протяжении многих лет оставалась «Диким континентом»[7]. На самом деле гипотеза о полной изоляции Пиренейского полуострова в этот период не выдерживает критики, поскольку повсеместные политические и социокультурные изменения в последующие десятилетия – от деколонизации и сельскохозяйственной революции до борьбы за права женщин и секуляризации, от роста значения университетов до развития атомной энергетики – коснулись и Испании или даже возникали самостоятельно внутри ее. Просто обычно это происходило с опозданием на несколько лет и, что важнее, с гораздо меньшей степенью вовлеченности общества, с меньшим упором на равноправие и прозрачность, причиной чему была авторитарная природа франкистской системы. Это обстоятельство особенно актуально в отношении экономических преобразований 1960-х годов и построения зарождающегося общества потребления, которое в гораздо большей степени обязано крупным многосторонним организациям, опоре «Несокрушимой империи», чем это когда-либо признавалось националистическим нарративом десарольизма[8].

Таковы основные вопросы, которые мы ставили перед собой при написании этой книги. Чтобы попытаться ответить на них и соответствующим образом их контекстуализировать, предлагаем анализ диктатуры Франко в поисках сравнительной перспективы, помещая ее в меняющийся международный ландшафт прошлого века; этот анализ коснется всей национальной территории, поскольку вертикальный и централизованный подход всегда вступал в противоречие с многогранной реальностью страны; этот анализ не позволяет приписывать диктатору абсолютную власть, и, таким образом, мы сможем пересмотреть роль, которую играли в то время правительственная элита, государственные институты и общество в целом, не преуменьшая значения фигуры самого Франко.

В этом смысле на последующих страницах термин «диктатура» или «режим Франко» будет использоваться чаще, чем более персоналистский термин «франкизм». Этот термин «появился лишь в первое десятилетие после смерти Франко» и «в конечном счете был принят […] практически единогласно» для описания как системы власти, так и самого исторического периода[9]. Противоположный путь проделал термин «гитлеризм», очень распространенный в тогдашних источниках и даже в самом «языке Третьего рейха», но постепенно вытесненный упоминаниями о «национал-социалистической Германии» или «диктатуре нацистов»[10]. В любом случае, точно так же, как и при подходе к дискуссии о его политической природе – авторитарной, тоталитарной, фашистской, традиционалистской, военной, фашизированной или бонапартистской – практически невозможно выбрать какой-то один определенный термин[11]. Не зря государства, рожденные в результате кризиса межвоенного периода, сделали динамику и отсутствие программной конкретики одной из своих отличительных черт. Таким образом, диктатура Франко не поддается моментальному анализу, поэтому мы попытаемся дать собственное определение лишь в эпилоге, изучив всю ее историю и в первую очередь учитывая ее необычайную долговечность.

Поскольку одним из основных условий для признания суверенности государства является не только наличие правительства и контроля над определенной территорией и населением, но и дипломатическое признание, началом нашей книги мы выбрали февраль 1939 года. 27-го числа этого месяца Невилл Чемберлен объявил перед палатой общин о признании Великобританией франкистского государства, а Третья Французская республика последовала ее примеру, подписав Двустороннее соглашение Берара – Хорданы. Несомненно, основы политического и социального фундамента, легшего в основу диктатуры Франко, сформировались в период гражданской войны в Испании, и потому мы включили эти годы в наш анализ. Однако перспектива достижения общей цели – победы, которая до того служила оправданием многочисленных мер и способствовала стиранию внутренних разногласий, позволяет нам рассматривать эту дату как начало новой эры, руководствующейся собственной логикой и горизонтами ожиданий.

Дилемма, признавать ли франкистскую Испанию или предоставить ей статус воюющей стороны, породила во время войны реки дипломатических чернил. Уже в самом начале фашистская Италия, нацистская Германия и некоторые латиноамериканские диктатуры, такие как Гватемала, Сальвадор и Никарагуа, официально направили своих представителей в Бургос, в то время как благословение Ватикана было отложено до мая 1938 года. Однако получение одобрения двух основных европейских демократических держав, архитекторов системы безопасности в межвоенный период в лице Лиги Наций, означало признание режима Франко в качестве единственного представителя Испании в международном сообществе. Это понял и президент Второй республики Мануэль Асанья, который в тот же день, 27 февраля 1939 года, сообщил председателю кортесов о своей отставке, поскольку «признание законного правительства в Бургосе мировыми державами, в первую очередь Францией и Англией, лишает меня международно-правового представительства»[12].

Следует упомянуть, что посол Советского Союза в Великобритании Иван Майский записал в своих секретных дневниках, которые считаются одним из ключевых источников для понимания механизмов, приведших ко Второй мировой войне: «Этот день войдет в историю Великобритании и Франции как день позора и безумия: Лондон и Париж признали Франко де-юре»[13]. Так или иначе, это решение не было отменено даже после того, как Генеральная Ассамблея ООН осудила диктатуру в декабре 1946 года. В то же время правительство республиканской Испании в изгнании с трудом заручилось поддержкой горстки стран Латинской Америки (в том числе и охваченной революцией Гватемалы, что показывает, до какой степени «испанский вопрос» стал вопросом внутренней политики) и Восточного блока. Во всем мире только Мексика сохранила свою непоколебимую приверженность республиканским институциям, которые просуществовали вплоть до июня 1977 года, пока не были распущены первыми демократическими выборами, проведенными в Испании за долгих четыре десятилетия[14].

Тот же 1977 год обозначает точные временные рамки нашего исследования именно в связи с подготовкой страны к демократическим выборам, а потому мы решили обозначить завершение политического существования диктатуры 1 апреля, днем принятия королевского декрета, согласно которому «Генеральный секретариат Движения и зависящие от него коллегиальные и единоличные органы политического характера на национальном, провинциальном и местном уровнях ликвидируются». Дело в том, что с 20 апреля 1937 года, когда в начале гражданской войны был принят декрет об объединении всех правых сил в единое националистическое движение, диктатура Франко неизменно оставалась однопартийной системой. Режим определял все: союзы, цели и дискурс. В конце своих дней грозился разорвать связи с религией и даже официально изменил название партии с Испанской традиционалистской фаланги (Falange Española Tradicionalista, FET) и JONS на просто Национальное движение. Но эта институциональная характеристика оставалась неизменной на протяжении всей его истории.

Хотя вопрос о ликвидации единственной партии или поглощении ее государством поднимался неоднократно, Франко так и не смог или не захотел от нее отказаться. Утвержденное законодательством режима как эксклюзивный инструмент для любого политического участия, Движение наперекор всем трудностям сохраняло свое «железное» здоровье вплоть до смерти диктатора и даже после нее. Впрочем, это утверждение не исключает наличия двух обстоятельств. С одной стороны, степень влияния партии и ее органов как на решения правительства, так и на функционирование государственного аппарата была весьма переменчива. Причем чаще всего это непостоянство объяснялось причинами, не зависящими от воли ее лидеров. С другой стороны, как хорошо известно, внутри самой партии сосуществовало множество политических групп и идеологических направлений. В их число входили как старые и новые фалангисты, которые неизменно составляли ядро партии, так и традиционалисты, различные монархические фракции и всевозможные вариации политического католицизма. К ним примкнули также те, чье членство в партии носило чисто номинальный характер или было результатом оппортунизма.

Используя более практичный термин, чем классическая «семья»[15], каждую из этих групп и идеологических направлений мы будем рассматривать как «селекторат». То есть объединение людей, призванных брать на себя ответственность (наиболее показательный пример тому – вход в состав Совета министров, или кортесов) по решению харизматического лидера. При этом лидер обязан обеспечить им достаточную долю политического и материального капитала, чтобы не подвергаться угрозе оспаривания своей позиции[16]. Благодаря сбалансированному распределению квот на власть франкистские селектораты, при всех своих различиях, продемонстрировали полную совместимость друг с другом. Фактически возникло множество типажей партийцев, для которых было логичным принадлежать сразу к нескольким группам или выражать общую лояльность всему Движению. Это были своего рода «идеальные франкисты», на каждом этапе диктатуры способные обеспечить динамику, определяющуюся «направлением, заданным каудильо», ради достижения общей цели[17]. Так они действовали в гражданскую войну вплоть до победы, затем стремились найти свое место в Европе, находившейся под господством стран оси, а после перелома в ходе Второй мировой войны – для того, чтобы гарантировать Франко пожизненное регентство.

Исходя из всех этих предпосылок, наша книга структурирована следующим образом. Первая глава служит прологом и посвящена политическому насилию диктатуры, поскольку мы считаем, что анализ этого процесса во всем его многообразии представляет собой необходимое, хоть и недостаточное условие для понимания необычайной долговечности режима. Основной массив исследования состоит из десяти глав, построенных по хронологическому принципу. Однако речь идет не просто о линейном повествовании, но о поэтапном накоплении опыта и решений, которые в конечном счете прольют свет на глубинную природу режима. В связи с этим мы постарались сделать так, чтобы каждый из аспектов социальной реальности Испании и воздействия на нее франкистских инструментов – от институциональной динамики до экономической политики, включая изменения в обществе, деятельность изгнанников и внутренней оппозиции, а также международные отношения – не рассматривался обособленно, а был включен в единую панораму, отражающую постоянное взаимодействие перечисленных факторов между собой.

Таким образом, наша первая глава посвящена исключительно логике франкистских репрессий в двух ее аспектах. С одной стороны, речь пойдет о прямых и косвенных жертвах разнообразного насилия, развязанного диктатурой. Уже на пороге завершения войны одним из первых шагов победителей стало создание прочной юридической базы с целью наказания нелояльной части населения. Епископ из Саламанки Энрике Пла-и-Дениэль назвал это «хирургической операцией на общественном теле Испании», призванной перекрыть «детям Каина» путь в «Град Божий». С другой стороны, мы рассмотрим феномен вовлеченности – из преданности, мести, необходимости, оппортунизма или социального давления – другой половины населения в выгодах, получаемых от ограбления побежденных и утраты ими прав граждан. Жеральдина Шварц в книге «Амнезики» блестяще описала эту стратегию применительно к событиям в Германии, проведя аналогию с другими авторитарными режимами. Стратегия вовлечения государством населения в свою политику позволяла расширить социальную поддержку режима и укрепить его, превращая общество «в соучастника, сохраняющего свою совесть чистой» путем «легитимации режимом его преступлений»[18].

В этой связи вторая и третья главы сосредоточены на поведении и позиционировании диктатуры накануне Второй мировой войны. Прямое и точное отражение франкистской вселенной, торжественное празднование победы, прошедшее по всей территории страны, позволяет наблюдать любопытное сближение доктринальных и эмоциональных основ режима, а также составить карту его политического состава благодаря наблюдению за участниками шествий. Их расположение на торжественных церемониях свидетельствует об опыте и значимости, которые они заслужили в ходе гражданской войны. Кроме того, центральная роль, которую в этих торжествах отводил себе Франко, почти всегда сопровождаемый Рамоном Серрано Суньером, амбициозным «фаворитом» из числа его окружения, не спешившего восстанавливать монархию, позволяет представить себе в общих чертах личность диктатора и его путь к тому, чтобы стать главой государства и генералиссимусом армии. От установления нового порядка в Испании до возможности участвовать в создании нового континентального порядка был всего один шаг, который казался естественным после поражения ненавистной Франции. И Франко, и Серрано пытались совершить его любыми средствами, но обстоятельства делали их попытки изначально невозможными. И когда шанс наконец выпал, среда окружения Франко уже изменилась, да и сам он убедился в том, что выиграл все свои войны.

Переосмысление, сопротивление и нормализация – таковы звенья, составляющие долгий путь франкистского государства к восстановлению международного признания, к подлинному возрождению режима. Каждое из этих звеньев соответствует четвертой, пятой и шестой главам. Все начинается в 1943 году, когда диктатура оказалась в опасной ситуации, поскольку падение режима Муссолини в Италии, казалось, предвещало конец каудильо. Отсутствие единой альтернативы, а заодно и симпатии союзников, но прежде всего твердость националистического сообщества, объединенного памятью о войне и плодами победы, позволили Франко пережить момент наибольшего риска пусть даже ценой отказа от грез о величии. С этого момента «испанский вопрос» превратился в проблему для всех вовлеченных сторон. Сквозь шумиху общественных мнений доносились напоминания демократическим правительствам о политике примирения, от которой они не переставали отказываться, в то время как Советский Союз быстро решил использовать ее в качестве диалектического оружия для оправдания своих планов господства над Восточной Европой. Меж тем, допустив несколько оплошностей, диктатура умело разыгрывала свои карты. Она плела новые альянсы за границей, прежде всего делая ставку на аргентинский режим Перона, одновременно усиливая превентивные репрессии внутри страны и добиваясь того, чтобы судьба режима ассоциировалась с судьбой нации. Окончательное утверждение франкистской Испании произошло в 1953 году с подписанием конкордата с Ватиканом и двусторонних соглашений с Соединенными Штатами, хотя впереди ее ждали два непростых года, прежде чем снова быть принятой в высшую лигу через вступление в Организацию Объединенных Наций.

Подчиняясь логике холодной войны и поколенчески ослабленные изгнанием республиканцев, социальные опоры режима достигли своей полноты франкистского мира (pax franquista), что мы рассмотрим в блоке, состоящем из седьмой, восьмой и девятой глав. Усвоив урок, извлеченный из искушения войны и изоляции, диктатура не совершила ошибки, ввязавшись в масштабный конфликт деколонизации – ахиллесову пяту своего иберийского аналога и даже Четвертой Французской республики. Воспользовавшись репатриацией капиталов и новой международной специализацией труда, франкистская Испания не просто избежала риска финансового краха, вызванного автаркией: Франко позволил убедить себя в необходимости изменения экономической политики, сочетая риторику победы с новыми словечками, присущими технократии. Присвоив себе исключительное право на консультации у международных организаций и мобилизовав усилия всей правящей элиты, «серые кардиналы» из Opus Dei с наибольшим рвением проповедовали «новомодные слова […] – эффективность, планирование, полюса, дезидеологизация, быстро вошедшие в привычку», – а диктатура отныне стремилась предстать десаррольистской и модернизированной[19]. Однако как раз в тот момент, когда Органический закон государства (Ley Orgánica del Estado, LOE) казался способным стабилизировать политическую систему, реальность трудовых, культурных и социологических изменений породила новые поколения, которые уже не довольствовались ролью ручного потребителя, но стремились к полной эмансипации.

«А что же после Франко?» – этот вопрос повторялся на всех уровнях испанского общества и проходит красной нитью через два последних раздела нашего исследования. Хуан Карлос де Бурбон был назначен преемником с титулом короля, а у руля правительства оставался Луис Карреро Бланко, верный сторонник режима и второй человек после каудильо на протяжении более трех десятилетий. Казалось, все «под контролем». Однако мечта о продолжении старого курса рухнула сразу же вслед за убийством адмирала, что открыло путь к долгой череде событий, в ходе которой все – и свои, и чужие – стремились занять максимально выгодные позиции в ожидании неизбежных перемен. В то же время многие представители традиционных столпов режима – от католической церкви до вооруженных сил и упорного Движения – уже не были уверены, являются ли они по-прежнему его частью. А там, где таких сомнений не было, зато царила полная неопределенность, смыкала ряды антифранкистская оппозиция. После сорока лет под гнетом режима Франко для нее наконец забрезжил рассвет.

Эти незабываемые слова Мануэль Асанья произнес вечером 18 июля 1938 года, во вторую годовщину начала гражданской войны, в Сало-де-Сент Городского совета Барселоны, которая стала столицей Республики в октябре предыдущего года. Этой речью, которая в итоге станет его последним публичным выступлением, президент пытался подготовить почву для гипотетического международного содействия, которое привело бы к приостановке военных действий и к какой-либо форме договорного мира, чтобы впоследствии иметь возможность прояснить политическое будущее страны путем проведения плебисцитарных консультаций. Не зря помимо Хуана Негрина, председателя Совета министров, твердого ядра его администрации и правительства Женералитата, на слушаниях присутствовали видные представители дипломатического корпуса, которым Асанья пытался доказать неразумность политики невмешательства[23].

Несомненно, Асанья осознавал, что любая посредническая инициатива, которой ранее не предшествовала значимая победа или, по крайней мере, вывод всех иностранных военных, столкнется с доктриной «сопротивляться – значит победить», провозглашенной Негрином. Тем не менее он собирался действовать, руководствуясь своей прежней убежденностью в том, что у республики нет шансов добиться мира без помощи демократических стран, а также антикоммунистическими опасениями, усиленными недавними назначениями, которые укрепили влияние Коммунистической партии Испании (КПИ) в Народной армии[24]. Однако в проводимой им стратегии таилась и другая, личная уверенность в том, что Франко на самом деле ничем не отличался от старых генералов XIX века, которые так же любили государственные перевороты, как и не были способны управлять ими политически. Если соглашение не будет достигнуто, то, учитывая тот факт, что генералиссимус был не более чем простой пешкой на доске международной игры фашистских держав и по их команде в любой момент мог к ним примкнуть, «мы просто скатились бы к военной и церковной диктатуре традиционного испанского образца. Сколько бы лозунгов ни было провозглашено и сколько бы громких слов ни было сказано»[25].

Несмотря на все кровавые доказательства против, которые накапливались с лета 1936 года, когда эта «акция» по «захвату власти», которая уже считалась «в высшей степени жестокой»[26], закончилась яростной чисткой, Асанья был не единственным, кто все еще придерживался этого мнения. Его разделяли некоторые старые либеральные учителя в изгнании и бывшие сотрудники Региональной лиги (Lliga Regionalista) Франсеска Камбо, которые грешили классическим интеллектуальным смешением реальности и ожидания. Такие личности, как Рамон Перес де Айала, Хосе Ортега-и-Гассет и Рамон Менендес Пидаль, были уверены, что грядет «умиротворяющая диктатура», новый режим Примо де Риверы, к которому они также рассчитывали адаптироваться с учетом его публичных исправлений, пропагандистского сотрудничества и храбрости сына[27]. Секретарь Института каталонских исследований Жозеп Пижоан сразу после объявления о взятии Барселоны также питал надежду на то, что начнется этап «примирения и восстановления», как в Америке после гражданской войны. В этих кругах только те, кто получил какой-либо прямой сигнал от окружения Франко, такие как Грегорио Мараньон, понимали, что вариант комиссарской диктатуры остался в прошлом и «теперь нас никто не будет слушать», поэтому лучше вести себя в высшей степени осторожно[28].

Еще более удивительным, несомненно, является то, что сходное отношение было распространено и среди многих профессиональных военных и деятелей политического класса республиканской зоны. Среди последних был даже председатель Учредительных кортесов, харизматичный социалистический лидер Хулиан Бестейро. Неслучайно Асанья выбрал его в мае 1937 года в качестве официального представителя для участия в церемонии коронации короля Георга VI, которую он расценивал как идеальный повод незаметно продвинуть планы посредничества, не получившие ни малейшего интереса со стороны британского правительства. Несмотря ни на что, эти круги по-прежнему были убеждены в том, что патриотизм и армейские ценности объединяют враждующие стороны за пределами окопов; росло ощущение, что, как с горечью писал Макс Ауб в «Кампо-дель-Моро», «коммунисты – единственное серьезное препятствие […] военные могут заключить мир с Франко». Как хорошо известно, после отставки президента Асаньи в феврале 1939 года и полковник Сигисмундо Касадо, и сам Бестейро спровоцировали переворот против правительства Негрина и формирование так называемого Национального совета обороны. Под председательством генерала Миахи члены Совета надеялись на честную капитуляцию без преследований или репрессий в отношении комбатантов с надлежащим попечением о вдовах и сиротах, оставшихся после войны, что в итоге снова принесло бы некое удачное решение вроде «Объятия Вергары»[29].

Однако ничего похожего не случилось. То, что приготовили для них националисты, куда больше походило на «расстрел Торрихоса и его спутников», чем на какую-либо форму примирения. Во-первых, потому, что франкистский режим был принципиально иным явлением. Он не был ни классической военной диктатурой, призванной быть переходным периодом в политической жизни страны, ни диктатурой исключительно церковной, хотя католическая церковь играла фундаментальную роль, в то время как лозунги действительно могли быть всего лишь словесной интерпретацией, которая сегодня вызывает смесь недоверия и смущения, но при этом мы не должны забывать, что многие принимали их за чистую монету и заставляли других относиться к ним с той же серьезностью. Во-вторых, характер новой диктатуры был таков, что, согласно франкистской логике, побежденные не заслуживали даже статуса соотечественников. Наоборот, они представляли собой анти-Испанию: красные на службе у Москвы; либералы, увлеченные всем иностранным; сепаратисты, посягающие на единство родины, и, о чем часто забывают, военное командование и сотрудники сил и служб безопасности, сохранявшие верность Республике. Считавшиеся дважды предателями, некоторые из них, такие как генералы Хосе Арангурен Рольдан, Торибио Мартинес Кабрера и Антонио Эскобар Уэрта, стали любимыми игрушками сразу после войны[30].

Не будучи уничтоженными физически, они тем не менее были исключены из национального сообщества, созданного диктатурой. К процессу его строительства могли вернуться лишь те, кто продемонстрировал или вынужден был продемонстрировать твердое намерение исправиться, подтвержденное целым рядом механизмов перевоспитания и искупления «прошлых ошибок». Для осуществления репрессий и сортировки, которая идеально отражает глобальную одержимость государств межвоенного периода идентификацией, маркировкой и чисткой своего населения[31], франкистский режим располагал хорошо отлаженным за период трехлетнего конфликта механизмом и достаточными людскими и финансовыми ресурсами. Как говорил дон Луис своему сыну в фильме «Велосипеды на лето» (1984): «Наступил не мир, Луисито: наступила победа»[32].

Первым в этом убедился сам Хулиан Бестейро. В отличие от остальных членов Совета обороны – за исключением Рафаэля Санчеса Герры – и несмотря на многочисленные полученные им предложения, Бестейро решил не покидать Мадрид, готовый претерпеть судьбу, ожидающую его жителей, а также рассчитывая на относительную безопасность, которую обеспечивали его преклонный возраст и тот факт, что он не участвовал в революционных репрессиях и пользовался поддержкой видных пятиколонников. В среднесрочной перспективе он даже питал надежды – еще одно воспоминание о корпоративизме режима Примо де Риверы – политически возродить Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores, ВСТ). Конечно, это не имело ничего общего с планами оккупационной армии, которая, арестовав его 28 марта в его кабинете в Министерстве финансов, возбудила против него дело № 1 в порядке упрощенного производства, как единственного лидера республиканцев, которого им удалось поймать. Учитывая его статус университетского профессора, дело поручили одному из его бывших учеников, прокурору Фелипе Аседо Колунге, который вопреки всякой логике счел обвинение в «пособничестве военному восстанию», выдвинутое следственными судьями военного трибунала, недостаточным. В качестве парадокса франкистского правосудия миссия Бестейро в Великобритании истолковала его поведение как однозначную «приверженность военному восстанию», что усугублялось еще и его образцовой семейной жизнью, которая способствовала тому, что революционеры приобрели налет респектабельности, а потому Аседо считал целесообразным требовать высшую меру[33]. С учетом последствий на международном уровне, поскольку процесс вызывал большой интерес[34], Бестейро в итоге был приговорен к «пожизненному заключению, замененному тридцатилетним тюремным сроком», обрекшим его на скитания по многочисленным пенитенциарным учреждениям, часть которых были специально подготовлены режимом, поскольку тюрьмы были переполнены и система находилась под угрозой краха[35].

Так, после печально известных мадридских тюрем в Порлиере и на Пасео-дель-Сисне в августе 1939 года Бестейро был переведен в тюрьму при монастыре Дуэньяс в провинции Паленсия. Там его товарищами по заключению стали сорок баскских священников, осужденные за «помощь военному восстанию», поскольку служили капелланами в армии Временного правительства Страны Басков (Euzko Gudarostea). Вместе с ними он продолжил свое странствие по тюрьмам и в конце того же месяца был переведен в тюрьму Кармона (Севилья). Благодаря свидетельствам этих священников, в частности отца Хулио Угарте, а также чудесной переписке, которую Бестейро вел со своей женой Долорес Себриан – настолько яркой представительницей свобод, достигнутых в то время женщинами, что режим вынужден был лишить ее возможности заниматься преподавательской деятельностью, – мы знаем о подробностях его перемещения, в частности о плохих гигиенических условиях в новом месте. Логичным следствием этого стало ухудшение и без того плохого состояния здоровья профессора. Несмотря на постоянные просьбы неутомимой Долорес Себриан об освобождении из-под стражи, а также на то, что дело его по-прежнему вызывало международный интерес, 27 сентября 1940 года Бестейро скончался[36].

Во время переворота Касадо поэт Мигель Эрнандес также находился в Мадриде. Однако, в отличие от Бестейро, автор «Народного ветра» прекрасно осознавал опасность, грозившую ему в том случае, если он останется в столице, учитывая его членство в КПИ и деятельность во время войны в качестве политического комиссара и члена Союза антифашистской интеллигенции. Обойденный партийными деятелями во время эвакуации и лишенный возможности получить убежище в чилийском посольстве, – которое предлагал ему Карлос Морла Линч, однако слишком поздно, – Мигель Эрнандес предпочел укрыться на своей родине, между Коксом и Ориуэлой. Он собирался искать защиты у бывших знакомых, которые с некоторых пор занимали высокие политические должности, таких как викарий Луис Альмарча, а также писатель-фалангист Эдуардо Льосент. Классическая, почти инстинктивная стратегия: вернуться в родные края и заручиться поддержкой коллег. Неслучайно ранее то же самое пытались проделать другие интеллектуалы, например Рамон Х. Сендер, который в начале войны посоветовал своей жене Ампаро Барайон вернуться в родную Самору, уверенный в том, что в кастильском городе «никогда ничего не происходит»[37]. Как известно, Федерико Гарсиа Лорка, летом 1936 года также оказавшийся в Гранаде после государственного переворота, искал защиты у коллеги-поэта Луиса Росалеса и его братьев, местных фалангистов. К сожалению, и в том и в другом случае вскоре стало очевидно, что в своих репрессиях националисты не учитывают былые заслуги или такие обстоятельства, как принадлежность к тому или иному полу, не делая различий между фронтами сражений и тылом, как бы ни были удалены некоторые населенные пункты от мест боевых действий. Наличие поручительств тоже ничего не гарантировало, потому что для различных групп, составлявших франкистскую коалицию, неуважение друг к другу стало способом продемонстрировать мускулы своим же собственным товарищам по «крестовому походу». Без каких-либо веских оснований 10 октября 1936 года Ампаро Барайон была убита у ограды кладбища Самора вместе с двумя другими женщинами, Хулианой Луис Гарсия и Антонией Бланко Луис. К тому времени Гарсиа Лорка уже почти три месяца как пропал без вести, судьба его неизвестна до сих пор.

Все эти прецеденты, о которых он знал или догадывался, неизбежно повлияли на настроение Мигеля Эрнандеса, потому что его следующим шагом было тайное пересечение границы и переход в соседнюю Португалию. Там некий бдительный гражданин сообщил о нем как о подозрительном лице в полицию Нового государства Оливейры Салазара, которая, не колеблясь, передала его в руки гражданской гвардии, среди членов которой, в свою очередь, оказался некий крестьянин, указавший на него как на опасного «красного активиста». С мая 1939 года начался обычный крестный путь допросов и скитаний по тюрьмам – поэт побывал в провинциальных тюрьмах Уэльвы, Севильи, затем в Торрихосе в Мадриде, – прерванный неожиданным освобождением в сентябре в результате дублирования процедур, которым доверчивый поэт не воспользовался, чтобы покинуть страну или уйти в подполье. Вновь задержанный в своей родной Ориуэле и переведенный в мадридскую тюрьму Конде-де-Торено, Мигель Эрнандес был приговорен к смертной казни 18 января 1940 года, после того как военный трибунал всего за пару часов провел коллективный суд над тридцатью обвиняемыми за «участие в военном восстании»[38]. В ожидании «ознакомления» с делом генералиссимусом и благодаря отчаянным усилиям писателя Хосе Марии де Коссио и нового чилийского поверенного Германа Вергара Доносо франкизм из милосердия смягчил его наказание и заменил смертную казнь упомянутыми тридцатью годами тюрьмы, сознавая, что на международном уровне жестокость в отношении великого поэта выставит режим в дурном свете. Таким образом, Мигель Эрнандес «осмотрел», как сам он язвительно писал своей жене Хозефине Манреса, тюрьму Паленсии, тюрьму Оканья и, наконец, исправительное учреждение для взрослых в Аликанте, где лишения, голод и последующий туберкулез привели к его смерти 28 марта 1942 года[39].

Не уехав вовремя из страны, Мигель Эрнандес сорвался в пропасть. Но бегство также не было гарантией спасения от мстительной руки режима. Двум из наиболее заметных фигур, присутствовавших в Барселоне на вышеупомянутом выступлении Мануэля Асаньи в июле 1938 года, которое в то время казалось уже нереально далеким, вскоре предстояло проверить это на себе: это были министр внутренних дел и генеральный секретарь Министерства обороны Хулиан Зугазагойтия и сам президент Женералитата Льюис Компаньс.

Оба они пересекли франко-испанскую границу во время «исхода», трагического паломничества, которое в период с конца января по февраль 1939 года, когда Барселона пала и франкистские войска неудержимо наступали, привело сотни тысяч республиканских беженцев в «лагеря позора». В Аржелес-сюр-Мер, Сен-Сиприене, Ривесале и других местах эти изгнанники пережили настоящий подъем народной солидарности, но заодно убедились, что политика невмешательства официальной Франции не была обычным просчетом. Скорее наоборот, это была идеальная картина глубокого разделения в обществе, которое теперь рассматривало их как потенциальный источник конфликтов, а также препятствие на пути к нормализации отношений с новой Испанией.

К большому неудовольствию парадной консервативной прессы и по образу и подобию других высокопоставленных республиканских чиновников, Зугазагойтия и Компаньс в конечном счете обосновались в Париже. И не в качестве передышки перед последующим переездом в Мексику, а на долгий период. Первый, вовлеченный в ожесточенную внутреннюю борьбу Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), вернулся к профессии журналиста и начал выпускать журнал Norte, а также занялся Службой эвакуации испанских беженцев (Servicio para la Evacuación de Refugiados Españoles, SERE), учрежденной президентом Негрином[40]. Второй, столкнувшись с лавиной критики за свою деятельность во время войны, руководствовался желанием по-прежнему представлять каталонские институции через президентство в Женералитате, к которому он добавил создание фонда Рамона Льюля и Национального совета Каталонии (Consell Nacional de Catalunya). Личные причины также влияли на решение Компаньса, его сын находился в столичном санатории, и его переезд на другую сторону Атлантики был очень непрост. Таким образом, когда отдельные депутаты-консерваторы усилили давление, чтобы республиканские изгнанники покинули Париж, президент и его жена Карме Бальестер решили удалиться на разумное расстояние и поселились в Ла-Боль-ле-Пен, недалеко от Нанта[41].

«Странное поражение»[42] Франции весной 1940 года полностью изменило ситуацию, хотя видимых причин для этого не было[43]. Подписание перемирия с Германией и Италией 22 и 24 июня фактически разделило страну на две территории – зоны, оккупированные армиями оси, и так называемая свободная зона, – а также превратили вишистскую Францию в суверенное государство, источник права, подлежащий международному признанию, что сделала не только франкистская Испания, но также Соединенные Штаты и Советский Союз, в отличие от неизменно предусмотрительного Соединенного Королевства. Таким образом, Французское государство, как оно отныне именовалось, было обладателем прав и обязанностей, предусмотренных режимом Третьей республики, в которые входила защита лиц, «обладающих правом убежища, предоставленным нам французскими властями», как вспоминала Карме Бальестер в своем рассказе о задержании Компаньса[44].

Тем не менее отношение к беженцам-республиканцам служило отражением двуличия, которое было характерно для Франции времен Филиппа Петена, чьим приоритетом была защита колониальных владений и границ автономии от немецких оккупантов, а также отмечено присутствием в ее рядах убежденных сторонников нового порядка[45]. Таким образом, в отношении к Испании, которая воспринималась как союзница Германии и которая, как мы увидим, угрожала ее Североафриканской империи, Франция успешно сочетала примирение со сдерживанием: она обратилась к франкистскому послу Хосе Феликсу де Лекерике с просьбой выступить посредником в запросе перемирия, одновременно дав ему понять, что любое нападение на французское Марокко получит решительное отражение. Двойная игра, превратившая изгнанников-республиканцев в инструмент переговоров, скрытую угрозу и разменную монету. Как следствие, в свободной зоне строго соблюдались протоколы об экстрадиции в отношении личностей, которых запрашивала диктатура. Однако протоколы не предусматривали такое преступление, как мятеж, что спасло жизни, в частности, бывшим министрам Мариано Ансо и Федерике Монтсени, в то время как в оккупированных зонах на теневую итало-германо-испанскую деятельность смотрели сквозь пальцы[46].

Дело в том, что на пике европейской фашистской волны жаждавший мести франкизм не собирался тратить время на юридические формальности. С того дня, как было подписано перемирие, Министерство иностранных дел (МИД) требовало от французского посольства в Мадриде нейтральности и выдачи сотен республиканских лидеров. Если в свободной зоне препятствия были постоянны, то в оккупированной был поспешно приведен в действие своего рода план «Кондор» гитлеровской Европы благодаря сотрудничеству немецкой GFP – Военной тайной полиции, набранной из числа сотрудников гестапо, – зловещим полицейским атташе посольства Испании Педро Уррака Ренделесом и ультраправыми элементами полиции Виши. Стратегия, выработанная еще в межвоенный период, когда координация действий агентов разведки Бенито Муссолини и французских кагуляров (La Cagoule) привела к убийствам изгнанников-антифашистов, таких как братья Росселли, и особенно во время испанской гражданской войны, когда на полуострове обосновалась GFP, прикрепленная непосредственно к легиону «Кондор», для охоты на членов интернациональных бригад и немецких беженцев[47].

В связи с этим в Париже 27 июля 1940 года был арестован Хулиан Зугазагойтия, а затем 13 августа в вышеупомянутом Ла-Боль-ле-Пен Льюис Компаньс. После того как обоих незаконно доставили к испанской границе и передали франкистским властям, судьба их была предрешена. Оба были заключены в подвалах Главного управления безопасности (Dirección General de Seguridad, DGS) в Мадриде, прямо посреди Пуэрта-дель-Соль, затем их пути разошлись, хотя шли параллельно.

Подвергнутый пыткам и унижениям Компаньс был переведен в Барселону, где «за совершение военного мятежа» его в экстренном порядке судил военный трибунал, расположенный в другом крупном структурном эпицентре репрессий – замке Монжуик. Парадоксально, но к тому времени президент официально уже не был даже гражданином Испании, поскольку по приговору суда, вынесенному заочно в декабре 1939 года, был лишен гражданства. Эти юридические противоречия не имели большого значения, как не имели значения и доводы его защитника, капитана артиллерии Рамона де Колуби, который пытался смягчить наказание, напомнив о содействии обвиняемого в помилованиях, выдаче пропусков и обмене пленными – все это некогда помогло и самому Колуби – для смягчения революционных репрессий летом 1936 года. Как напишет Эдуардо Аунос, с благодарностью вспоминая работу первого франкистского гражданского правителя Каталонии Венсеслао Гонсалеса Оливероса, «обстоятельства требовали решительных действий, которые заставили бы понять, что освободительная война была не кровопролитной всеобщей забастовкой, выигранной против рабочих, и не перерывом, после которого Каталония вымышленная могла бы снова подчинить себе Каталонию истинную, приветливую и достойную восхищения, пример и славу Испании»[48]. В качестве последнего жеста неповиновения, поскольку одной из первых мер Гонсалеса Оливероса был запрет на публичное использование каталанского языка, перед расстрелом утром 15 октября 1940 года – «травматическое внутреннее кровотечение» цинично записали в его свидетельстве о смерти, – прощальными словами Льюиса Компаньса были: «Per Catalunya!» (кат., «За Каталонию!»)[49].

Зугазагойтия тем временем оставался в Мадриде, где в октябре того же года его коллективно судили на чрезвычайном и срочном военном трибунале. Несмотря на защиту многих религиозных деятелей, а также оправдательные показания писателя Венсеслао Фернандеса Флореса, укрывшегося во время войны в посольстве Нидерландов в Мадриде и напомнившего о скрупулезном соблюдении баскским социалистом права на убежище – того самого, в котором ему позже было отказано и которым также воспользовался его официальный защитник, – он был приговорен к высшей мере наказания. Переведенный в надежде на возможное помилование в тюрьму Порлиер, Зугазагойтия, как и многие другие осужденные, «в ожидании исполнения смертного приговора» успел написать прощальное послание, адресованное своим детям в виде «морской сказки», прежде чем был расстрелян на столичном кладбище Ла-Альмудена 9 ноября 1940 года[50].

Ни пребывание на своем посту, ни попытки спрятаться, ни изгнание… на самом деле даже смерть, по сути, не избавляла побежденных от преследования победителей. Применение военной юстиции в форме трибуналов и превентивное содержание основной части республиканской армии в концентрационных лагерях, где ее члены ожидали сортировки в соответствии со степенью политического недовольства, привело к увеличению числа специальных судов. Среди двадцати обширных нормативных актов, принятых диктатурой, особую роль играли законы, на основании которых создавались суды по политическим делам и Специальный трибунал по подавлению масонства и коммунизма, которые занимались продолжением или возобновлением многочисленных процессов даже после того, как обвиняемые были убиты[51]. Непрерывность в послевоенный период динамики, характерной для гражданской войны, действительно впечатляет и еще раз демонстрирует полное отсутствие примирительной воли со стороны франкистских властей. В этом смысле особенно характерным является законодательство о политической ответственности, а потому стоит остановиться на его детальном анализе.

Появившийся в Официальном государственном бюллетене (BOE) в решающем феврале 1939 года Закон о политической ответственности (Ley de Responsabilidades Políticas, LRP) носил поистине конституционный характер, поскольку его положения резюмировали социальную модель и проект будущего, задуманный диктатурой Франко[52]. Всесторонне изученный Мануэлем Альваро Дуэньясом, LRP не ограничивался нормативной базой для политической чистки, как это может показаться на первый взгляд, но предусматривал полную реорганизацию, пусть и временную, сосуществования населения, которое де-факто отныне делилось на граждан первой и второй категорий.

Наделенный способностью путешествовать во времени, этот закон отступал назад вплоть до попытки мятежа в октябре 1934 года, дабы установить причину «подрыва всякого порядка», которому подверглась Испания, одновременно возложив вину за развязывание гражданской войны на всех левых и сепаратистов. Следовательно, все, кто состоял в каких-либо организациях такого рода – партиях, профсоюзах и группировках, которые отныне и навек были запрещены, – или выступал против славного Национального движения (действием или бездействием, поскольку предусматривалась также «опасная пассивность» или «пребывание за границей более двух месяцев»), могли быть законно привлечены к ответственности. Осужденных ожидали три вида наказаний, которые варьировались в зависимости от степени тяжести содеянного: частичное или полное лишение права заниматься определенными профессиями с потерей работы не только на государственной службе, но и в частном секторе; невозможность свободного передвижения по стране с наказанием в виде лишения свободы или изгнания с места проживания, а также материальный штраф вплоть до «полной потери имущества». И наконец, чтобы у провинившихся не оставалось никаких сомнений в том, что они исключены из нового национального сообщества, предусматривалась «в случаях крайней серьезности содеянного потеря гражданства для тех, кто не заслуживает чести называться испанцем»[53].

С начала века практически всеми государствами межвоенного периода стало весьма модно – благодаря извечным пионерам, таким как Турция и Советский Союз, а также Швейцария и Соединенные Штаты, – использовать ограничение и лишение гражданства в качестве инструментов для гомогенизирования своего населения, в то время как в тоталитарных странах больше усилий тратилось на установление канонов идеального гражданина. Так, в июле 1933 года гитлеровская Германия разработала первое подобное постановление, которое впоследствии было усилено печально известными Нюрнбергскими законами (1935), в то время как Муссолини пришлось ждать тоталитарного поворота (svolta totalitaria) конца 1930-х годов, чтобы отточить создание нового фашистского человека, руководствуясь, в частности, расистскими законами против коренных народов в колониях (1937) и антисемитскими законами в метрополии (1938). Будучи примерной ученицей тех и других, диктатура Франко, таким образом, присоединилась к режимам, которые лишили часть своих жителей «права иметь права», после чего тысячи республиканских изгнанников пополнили «постоянно растущий новый народ, состоящий из апатридов». По блестящим словам Ханны Арендт, которая сама была лицом без гражданства, это была «самая симптоматичная группа в современной политике», поскольку «начиная с Первой мировой войны каждое политическое событие добавляло новую категорию к группе тех, кто жил вне защиты закона», что, как вскоре убедятся испанские красные, должно было сыграть решающую роль в развязывании Холокоста[54].

Тоталитарный характер LRP проявлялся также в различии, которое, как и в Германии, проводилось на практике между победителями, которые с тех пор считались полноправными гражданами (Reichsbürgerschaft), и побежденными, которые, несмотря на сохранение гражданства, были в определенной степени ограничены в своих трудовых правах и правах передвижения (Staatsangehörigkeit). Кроме того, в отличие от расовых, этнических и религиозных критериев, применяемых в Германии, которые с энтузиазмом узаконивались биомедицинскими науками того времени, почти полное отсутствие подобных меньшинств в Испании вызывало необходимость основываться исключительно на факторах политической активности. Несомненно, определить последние было труднее, несмотря на то что доктор Антонио Вальехо-Нагера был полон решимости продемонстрировать «тесную связь между марксизмом и умственной неполноценностью» с помощью психиатрических экспериментов над членами интербригад в концентрационных лагерях и республиканскими заключенными в тюрьме Малаги, пытаясь таким образом покрыть лаком научного объективизма создание нового общества, изолирующего «антисоциальных психопатов»[55].

Активное присутствие во франкистской репрессивной системе таких фигур, как Вальехо-Нагера, изначально связанный с монархическим консерватизмом, но прежде всего радикализация их позиций – несколькими годами ранее, руководствуясь доктриной Ватикана, он был категорически против любых мер «социальной профилактики», о чем говорил в журнале Acción Española[56], – свидетельствует о важности опыта гражданской войны в политическом единообразии, которое лежало в основе диктатуры. Как отметил Ферран Гальего, война спровоцировала фашизацию традиционных правых в «доктринальном синтезе 18 июля, согласовании действий всех националистических сил путем систематического насилия и создании конкретной формы сплоченности, основанной на боевом опыте и возрождающейся мифологии, которая сопровождала этот процесс»[57].

Таким образом, в LRP, как и во всем изначальном законодательстве диктатуры, элементы тоталитарных инноваций, привнесенные фалангистскими секторами, сочетались с консервативными и католическими антилиберальными традициями. Более того, этот синтез происходил абсолютно естественно как результат переговоров между различными силами. Переговоров, в которых присутствовала напряженность, но в которых не было несоответствий, выявившихся позже[58].

Так, армия и однопартийная система, несомненно, предпочли бы единолично управлять применением этой особой юрисдикции, но обе соглашались с тем, что каждый региональный суд по политическим делам должен состоять из представителей обоих секторов, к которым добавится третий член: профессиональный магистрат. Что касается последних, то и для юридического сообщества – в его наиболее корпоративном и традиционном аспекте, поскольку оно пошло по пути своих наиболее прогрессивных секторов, – не было проблем, которые перестали бы существовать из-за процессуальных помех, таких как презумпция невиновности (в одном из подготовительных постановлений LRP обвиняемого называли «истинным виновником») или понятие наследственной и коллективной вины – «экономические санкции вступят в силу, даже если виновный умрет […] и перейдут к наследникам», – что прямо противоречило либеральной идее индивидуальной ответственности.

Смешанный характер этой юрисдикции, основанный на националистической преемственности и слиянии, давал о себе знать и при определении того, кто будет выдавать отчеты и поручительства, на которых должно основываться решение судов. Во время диктатуры Примо де Риверы местные отряды народного ополчения, куда под военным надзором и с благословения Церкви обычно набирали местные «живые силы», выполняли предварительные задачи по сбору информации о «подозрительных лицах» на соответствующей территории[59]. Во времена франкистской диктатуры к традиционному рецепту «алькальд […] приходской священник и начальник отделения Гражданской гвардии» в качестве нового ингредиента добавлялся «местный вождь традиционной испанской фаланги и из JONS», круг власти, который с этого момента должен был представлять так называемое «общество одобрения»[60].

Самым наглядным доказательством того, что в итоге все одобряли такое распределение функций, является то, что диктатуре никогда не приходилось долго искать исполнителей своего своеобразного правосудия: высшие чины и военные аудиторы охотно сотрудничали, как и фалангисты, для которых долгожданная «судебная революция» стала одной из звездных серий так и не вышедшего сезона «надвигающейся революции». Кроме того, у системы не было недостатка в действующих судьях, руководствующихся своим консерватизмом или строго позитивистским пониманием юридической практики и готовых применять новое законодательство.

Вершину этого созвездия региональных судов венчал Национальный трибунал, председателя которого назначало правительство и чьи должностные лица также были радикальными консерваторами. Избранный первым Энрике Суньер был в этом смысле особенно символической фигурой. Будучи профессором педиатрии и доверенным лицом во время предыдущей диктатуры, Суньер считал, что величайшей ошибкой Примо де Риверы было то, что он проявлял чрезмерную «падкость к кровопролитию»[61], причем уже не по отношению к обычным красным и черным подрывникам, но прежде всего к сотрудникам предательского и чуждого Института свободного образования (Institución Libre de Enseñanza, ILE). Как ясно из прочтения его работы «Интеллектуалы и испанская трагедия» (1937) – Карлос Кастилья дель Пино, чуткий к психологическому дисбалансу, назвал ее «одной из самых подлых книг, которые я когда-либо читал»[62], – это было ошибкой, повторять которую они не собирались. Его назначение в феврале 1939 года стало однозначным предупреждением для тех пребывающих в изгнании либеральных штурманов, которые надеялись, что их помощь потребуется для послевоенного восстановления. Обеспокоенный в первую очередь, как всякий либерал, своим личным положением, встревоженный Ортега-и-Гассет, видимо, наконец понял это, написав Грегорио Мараньону, что «если это подтвердится, это будет самым печальным известием, которое я получил из Испании за последние полтора года […] на данном этапе оно потребует от меня принятия […] важнейших решений относительно моего собственного будущего»[63].

В декабре 1940 года Энрике Суньера сменил другой старый знакомый, Венсеслао Гонсалес Оливерос, также университетский профессор, генеральный директор по образованию при Примо де Ривере, столь же одержимый ILE, и чей ужасный репрессивный послужной список в должности гражданского губернатора Каталонии позволил ему теперь выполнять двойную работу: председателя Национального трибунала по политическим делам и вице-президента Трибунала по подавлению масонства и коммунизма (Tribunal para la Represión de la Masonería y el Comunismo, TRMC)[64]. Последняя должность была учреждена после публикации 1 марта предыдущего года одноименного закона, что оказалось совершенно излишним в отношении LRP, поэтому все указывает на то, что его разработка была ответом на личную одержимость диктатора тайными обществами и Коммунистическим интернационалом. Так, в соответствии с теориями священника Хуана Таскеца – близкого друга падре Хосе Марии Буларта, личного капеллана Франко – и благодаря его собственной подписке на «Бюллетень Международного соглашения против Третьего интернационала» (Bulletin de L’Entente Internationale contre la Troisième Internationale)[65] масонству и коммунизму были официально предъявлены обвинения не в чем ином, как в «упадке Испании […] потере колониальной империи […] потрясениях, ускоривших падение конституционной монархии […] и ужасной атеистической, материалистской, антимилитаристской и антииспанской кампании, которая предполагала сделать нашу Испанию сателлитом и рабом преступной советской тирании»[66].

Состав этого культового трибунала в очередной раз отразил баланс между различными группами франкистской коалиции. Его лидер, назначенный непосредственно каудильо, был окружен «генералом армии, иерархом FET и JONS и двумя юристами». Являясь образцом карлистской традиции, что отразилось на всей судебной концепции диктатуры, первым председателем трибунала стал традиционалист Марселино де Улибарри Эгуилас, которому во время войны было поручено изъятие документации для последующих репрессий – с 1938 года было создано Государственное управление по изъятию документов (Delegación del Estado para la Recuperación de Documentos, DERD), – человек, пользующийся максимальным доверием как Франко, так и Серрано Суньера, которых он знал со времен своего пребывания в Сарагосе. Отладив работу своей организации, в чем ему помогал Луис Карреро Бланко, капитан фрегата, который с некоторых пор проводил больше времени на суше, чем в море, Улибарри вскоре уступил свой пост другому военнослужащему, «по-собачьи верному» генералу Андресу Салике[67], хотя остался в составе трибунала. В любом случае для вице-президента Гонсалеса Оливероса эти перестановки не представляли особой проблемы, поскольку с тех пор, как было принято решение об объединении всех политических сил, «парламентаризма в Испании нет и, даст Бог, никогда больше не будет, а Новая испанская политика может звучать исключительно по-фашистски, хотя и не является собственно „фашизмом“, заимствованным за рубежом»[68].

Что касается последнего предостережения, любое признание того, что диктатура нашла свою модель государства за пределами национальных границ, было политически рискованно, особенно после стольких лет ожесточенной критики ILE за его предполагаемый иностранный характер. Но не было это и изолированным притязанием, поскольку в соответствии со своей ультранационалистической природой каждое фашистское движение и каждый фашистский режим всегда отрицали, что черпали вдохновение в опыте, чуждом их собственным национальным особенностям, несмотря на то что все они отталкивались от первоначальной модели Муссолини. Кроме того, в отношении таких персонажей, как Вальехо-Нагера, Энрике Суньер или Гонсалес Оливерос, утверждение, что испанский путь к тоталитаризму не заимствованная идея, а переосмысление традиционной идеологии, было гораздо более созвучно их личному пути.

И все же внедрение нового в старое и вовлечение армии и судебных органов в фарс фашистского правосудия были обычным явлением во всей Европе. Нельзя забывать, что Tribunale Speciale per la Difesa dello Stato, высший суд итальянского фашизма, учрежденный в ноябре 1926 года, состоял из профессиональных военных и членов фашистской милиции – его первым председателем был генерал Карло Санна, – которых сопровождал инструктор военной магистратуры[69]. Со своей стороны, печально известный Народный суд (Volksgerichtshof), созданный Гитлером в апреле 1934 года, объединял двух профессиональных судей с тремя помощниками из рядов нацистской партии, к тому же был вдохновлен специальными юрисдикциями, созданными в консервативной Баварии после поражения Восстания спартакистов. И в том и в другом случае преобладающий в юридической профессии позитивизм и представление о судьях как о «neutrales funzionari dello Stato» (нейтральных государственных служащих) привели к тому, что фашистское и национал-социалистическое законодательство было разъяснено и применено без каких-либо серьезных сомнений. Даже бывшие консервативные министры юстиции, такие как Франц Гюртнер, приветствовали восстановление смертной казни и поощряли ее применение задним числом в отношении опасных для общества граждан и коммунистов[70].

Логично, что представители обоих отделений единой партии все больше присутствовали в судах этого типа, которые, в свою очередь, заслонили собой обычное правосудие, что было возможно только в радикализованном контексте мировой войны и на колониальных территориях (Триполитания) или оккупированных (Генеральное правительство в Польше)[71]. Фаланга, напротив, всегда сохраняла те же пропорции власти по отношению к другим сословиям правовой структуры, что было истолковано как проявление слабости. Однако в долгосрочной перспективе этот смешанный способ включения в государственный аппарат оказался на самом деле гораздо более эффективным.

Параллели касаются не только происходящего в Италии и Германии, юридическая мимикрия мер, принятых вишистской Францией, впечатляет. Так, сразу после начала национальной революции военные суды Французского государства осудили Шарля де Голля за государственную измену, лишив его всего имущества и даже французского гражданства. Он был не единственным. В июле 1940 года начался процесс пересмотра любой натурализации, выданной с 1927 года, что привело к увеличению числа лиц без гражданства. Тщательно очищенная от своих еврейских членов благодаря новому антисемитскому уставу, судебная власть приветствовала в августе 1941 года создание «специальных секций» в апелляционных судах, которым было поручено задним числом рассматривать дела о преступлениях, связанных с недавно запрещенными тайными обществами, такими как масонство, и подрывными движениями, такими как коммунизм[72]. И все это потому, что, как заявил маршал Петен в августе 1940 года, «невозможен нейтралитет между правдой и ложью, между добром и злом, между здоровьем и болезнью, между порядком и беспорядком, между Францией и анти-Францией»[73]. Несомненно, каждый фашистский режим претендовал на вольный стих, однако все они рифмовались.

В соответствии с биполярной концепцией своих собственных обществ, основанной на «различии друга и врага», придуманном теоретиком Карлом Шмиттом, чистки и особые юрисдикции фашистов имели еще один важный общий элемент: то, что одна рука отбирала у врагов, другая раздавала друзьям[74]. Таким образом, было бы ошибкой интерпретировать LRP, Закон, устанавливающий Правила увольнения государственных служащих (от 10 февраля 1939 г.), или LRMC как исключительно карательные. Многие политические и социальные слои позитивно воспринимали все эти правила, а соответственно и саму диктатуру.

Как мы указывали ранее, одним из основополагающих столпов закона об ответственности была его экономическая составляющая, которая предусматривала широкую программу изъятий, начатых уже во время конфликта и осуществлявшихся в двух направлениях. Одно из них касалось всех запрещенных партий и организаций, чье имущество «полностью переходило в собственность государства». Другая была сосредоточена на отдельных лицах и их семьях, которые, столкнувшись с жесткими санкциями, теряли сбережения, откладываемые в продолжение всей жизни, предприятия и недвижимое имущество, отчужденные или зарегистрированные в качестве гарантии выплат. Само собой разумеется, что франкистское государство использовало весь этот поток экспроприаций, чтобы вознаграждать сторонников, завоевывать доверие колеблющихся и еще больше унижать своих жертв.

Единственная партия была одним из главных бенефициаров при распределении благ, во многих случаях это выглядело как легализация захваченного фалангистскими ополченцами, которые контролировали или оккупировали какую-либо местность во время войны. По мере того как бывшие культурные учреждения, частные дома и штаб-квартиры левых партий превращались в новые местные и провинциальные представительства FET и JONS, эмблема ярма и стрел все более распространялась в городских и сельских районах по всей стране. Аналогичным образом изъятие печатных станков и оборудования у многочисленных рабочих и республиканских типографий способствовало формированию так называемой цепочки прессы Движения, группы примерно из сорока газет и радиостанций, которые служили передаточным ремнем для фалангистских лозунгов и, хотя никогда не пользовались излишним авторитетом, во многих провинциях представляли собой практически единственный источник информации.

Некоторые из этих конфискаций стали символом идеологических последствий такой передачи имущества. Уже во время войны La Voz de Navarra – рупор Баскской националистической партии (PNV) в регионе – был преобразован фалангистами в ¡Arriba España!, они же присвоили газету El Pueblo Gallego, основанную депутатом-либералом и галисийским патриотом Мануэлем Портелой Вальядаресом[75]. Следуя аналогичной модели, в феврале и марте 1939 года ежедневные газеты Solidaridad Obrera в Барселоне и El Sol в Мадриде, представители соответственно анархо-синдикалистской Национальной конфедерации труда (НКТ) и кругов прогрессивной столичной буржуазии, были преобразованы в Solidaridad Nacional во главе с Луйсом Санта Мариной, а орган Вертикального профсоюза (Sindicato Vertical) – в Arriba. Órgano oficial de FET y de las JONS, которым последовательно руководили Хосе Мария Альфаро и Ксавьер де Эчарри[76]. Аналогичным образом Мадридский Атеней, историческая институция либеральной и республиканской интеллигенции, стал Дворцом культуры провинциальной делегации Движения в Мадриде, а также штаб-квартирой фалангистских профсоюзов преподавателей средних и высших учебных заведений[77].

Конечно, не только FET и JONS выиграли от этих махинаций с недвижимостью: тысячи объектов и земель, право собственности на которые оспаривалось между муниципалитетами и католической церковью, особенно после того, как Вторая республика отменила государственный конфессионализм, в итоге достались Граду Божьему, как называли Мадрид. И сделали они это в сопровождении новых знаковых завоеваний, таких как старый «Институт-Школа» (Instituto Escuela) и помещение Студенческого общежития, детища ненавистного ILE. Расположенные напротив мадридской улицы Серрано, оба этих здания в итоге были интегрированы в благородный фасад цитадели Высшего совета по научным исследованиям (Consejo Superior de Investigaciones Científicas, CSIC), обретя гораздо более респектабельное наименование и назначение. Так, Центр среднего образования был переименован в Институт Рамиро де Маэсту, и только название его баскетбольного клуба «Эстудиантес» (1948) косвенно указывало на его происхождение. А зрительный зал, открытый в 1933 году выступлением танцовщицы Ла Архентина, которой подыгрывал на фортепиано Федерико Гарсиа Лорка, был передан «Опус Деи». В соответствии с самим характером CSIC, созданного потому, что «нам нужна католическая наука», он был передан Мигелю Фисаку, звездному архитектору этого проекта, для смелого пространственного преобразования – вера, современность и фашизм никогда не враждовали – в нынешнюю церковь Святого Духа[78].

Захват недвижимости также практиковался высшими иерархами диктатуры, в том числе, как хорошо известно, самим Франсиско Франко. Несмотря на военную строгость и христианский аскетизм, отличавшие диктатора и его политический класс и культивируемые пропагандой режима в течение многих лет, а позже воспроизведенного в лживых мемуарах его министров, выходивших без какой-либо проверки, все они пользовались своим положением для присваивания самых сочных кусков[79]. Во многих случаях им даже не приходилось проявлять инициативу, поскольку они хорошо знали, что сотрудники администрации возьмут на себя организацию необходимых формальностей, рассчитывая им угодить.

Так, в соответствии с популярной формулой «народной поддержки» и убедительных «приглашений» родственников репрессированных с целью содействия продаже зданий и земель в 1938 году алькальд Севильи Рамон де Карранса передал генералу Гонсало Кейпо де Льяно имение Гамбогас. Со своей стороны, городской совет Херес-де-ла-Фронтера в том же году подарил командору Сальвадору Арисону роскошное поместье. А писатель Хосе Мария Пеман руководил строительством и передачей в 1946 году генералу Хосе Энрике Вареле своего кадисского шале. Эта технология возникла в 1938 году, когда по инициативе предпринимателя Педро Баррие де ла Маса была организована Хунта Про-Пасо (Junta Pro Pazo), целью которой стало приобретение для главы государства исторического Пасо-де-Мейрас, бывшей резиденции писательницы Эмилии Пардо Басан. Цель была достигнута в 1941 году, когда виллу зарегистрировали – особым распоряжением, поскольку сделано это было в индивидуальном порядке – на имя Франко. Эти методы, отнюдь не являющиеся результатом восторженной атмосферы войны и раннего послевоенного периода, вскоре начали проводиться регулярно. В августе 1962 года тот же Баррие де ла Маса – мажоритарный акционер банка «Пастор» и благодарный учредитель компании Fenosa после конфискации Electra Popular Coruñesa у убитого республиканского предпринимателя Хосе Миньонеса – купил на аукционе, где могли участвовать только он и один из сотрудников Движения в Ла-Корунье, Дом Корниде, нарядный дворец, собственность на который он немедленно передал донье Кармен Поло, влюбленной в этот особняк с 1950-х годов. Подобные приобретения, по логике вещей, заслуживали соответствующего убранства. Много говорилось о любви Германа Геринга к картинам из французских музеев, но следует также упомянуть и скульптуры пророков Исаака и Авраама из портика Славы собора Сантьяго-де-Компостела, которые переместились в вестибюль Дома Корниде, а затем в часовню в Пасо-де-Мейрас[80].

Наряду с грабежом институционального характера или связанным с лидерами режима существовали и другие процессы, менее заметные, но способные охватывать большую часть населения и прямо или косвенно делать ее соучастницей чистки. Если осужденные на выплату финансовой компенсации и их семьи были вынуждены срочно и невыгодно для себя продавать свое имущество, всегда находились покупатели-оппортунисты, нотариусы и регистраторы, которые выполняли необходимые формальности. Этот мир до сих пор мало изучен историографией, однако накрепко отпечатался в народной памяти и напоминает узурпацию, которой подвергалось еврейское население, поскольку включал в себя также продажу с аукциона имущества, принадлежащего изгнанникам, чья неспособность уплатить налоговые взносы приводила к экспроприации[81].

Покуда тысячи людей исключались из общественной жизни или лишались возможности занимать должности на государственной службе не только в центральной администрации, но и на муниципальном уровне и в сфере образования – в своем исследовании, посвященном чисткам магистратуры, Франсиско Моренте отметил, что каждый четвертый учитель был исключен, отстранен от должности или подвергнут санкциям[82], – для многих других это означало снижение конкуренции за доступ к желанным должностям. А также возможность более быстрого продвижения по службе. Последнее обстоятельство стало особенно очевидным в сфере высшего образования, что свидетельствует об активном участии консервативной профессуры в чистках своих коллег. Так, если исходить из реестров 1935 года, сокращение штата университетов могло составить примерно 50 %, что способствовало активному процессу замены, который еще больше укреплял лояльность режиму. С одной стороны, к бенефициарам присоединились представители «нового поколения, не запятнанного прошлыми ошибками», иными словами, целый ряд достойных молодых людей, продвигаемых различными группами франкистской коалиции, был катапультирован на руководящие должности в академических кругах, начав соревноваться друг с другом в непростой гонке за «штурм кафедр» и завоевание участков идеологического влияния. С другой стороны, произошла своего рода смена поколений, поскольку все большую роль – в частности, благодаря долгожданному переезду с периферии в Центральный университет в Мадриде – играли профессора, которые до того занимали должности, менее значимые для общественности. По свидетельству не заподозренного в антифранкизме проректора Центрального университета Хулио Паласиоса Мартинеса, не обязательно в соответствии с критериями педагогического и исследовательского мастерства:

Поскольку одних только процессов чистки было недостаточно, чтобы склонить материальный баланс на сторону победителей, диктатура позаботилась о том, чтобы юридически закрепить эту конструкцию двухскоростного общества. Декрет-закон от августа 1939 года, позже ратифицированный октябрьским постановлением, предусматривал резервирование 80 % мест в государственных учреждениях для бывших франкистских комбатантов, бывших заключенных и сирот, а также лиц, находящихся на иждивении жертв республиканских репрессий, процент, который, как ожидалось, также будет применяться в частном секторе. Помимо уже упомянутого академического мира, имеющего огромное значение, речь шла о том, чтобы таким образом облегчить политически благонадежным лицам доступ как к государственному аппарату – гарантируя тем самым, что государственный служащий достаточно мотивирован и готов выполнять требования законодательства, – так и к другим видам рабочих мест, требующих более низкой квалификации, к должностям привратников или уличных торговцев прессой, широко представленным в общественных местах[84]. Надо заметить, что изменение статуса этих профессий было связано с мифом, распространенным в послевоенный период в модных литературных жанрах, таких как пугающие брошюры о революционных репрессиях в Мадриде, в которых часто встречались семьи «красных» швейцаров, которые выдавали ЧК владельцев поместья[85]. Для законопослушных обывателей, несомненно, важно было знать, что продавщица в соседской лавке или консьержка – национальная вдова, или что школьный учитель физкультуры, как дон Сальвадор Агирре из пьесы «Цветущий сад» (1994), «искалеченный кабальеро, герой «голубой дивизии», награжденный медалью за заслуги перед Отечеством»[86].

Таким образом, к кровавому договору, подписанному во время гражданской войны, теперь был добавлен договор о разделе добычи, заключенный в послевоенный период. Благодаря этому между режимом и многочисленными слоями населения установилась теснейшая лояльность, которая касалась непосредственно частной жизни, выходя за рамки возможных идеологических убеждений или воспоминаний о республиканских репрессиях. Несомненно, всем тем, кто обеспечил себя работой, выиграл в давних имущественных спорах или нажился на ограблениях, не хотелось, чтобы репрессированные и изгнанные когда-нибудь могли привлечь их к ответственности. Они накрепко связали свою судьбу с выживанием диктатуры, что окажется решающим фактором их сопротивления в моменты наибольшего международного давления.

Для испанского общества в целом результат этого сложного переплетения официальных зеркальных мер, личной мести, взаимных услуг и интересов был разрушителен с социальной и моральной точек зрения в силу разделения общества на победителей и побежденных, а также разрыва традиционных социальных уз, добрососедства, дружбы и даже семейных связей, поскольку, в то время как Мануэль Мачадо в 1941 году ставил в испанском театре пьесу «Человек, который умер в войну», в мае того же года его соавтор и брат Антонио был посмертно лишен должности профессора Института Сервантеса в Мадриде. Разрушительно это было и с экономической точки зрения, поскольку любые стимулы для модернизации производства или инноваций оказывались менее рентабельными, чем инвестиции в обеспечение близости к политической власти и доступу к механизмам извлечения богатства[87].

Как писал поэт Луис Сернуда в сборнике «Развеянные химеры», недостаточно было их убить: в отношении Хулиана Бестейро был официально возбужден судебный процесс о гражданской ответственности, который в 1941 году, через год после его смерти, приговорил его к выплате пятнадцати тысяч песет. И все это в то время, когда его бывшие коллеги по Королевской академии социальных и политических наук не только считали его исключенным де-факто, но и поспешили повторно присвоить его членскую медаль. На Мигеля Эрнандеса и Хулиана Зугазагойтию также были заведены соответствующие дела. Делу поэта не дали ход, поскольку не знали, где можно указать «имущество, оклад или заработную плату, которой пользуется обвиняемый […] супруг и члены семьи», в то время как дело баскского политика было окончательно прекращено из-за несостоятельности в июне 1945 года. Не было недостатка и в тех, кто странствовал по всем специальным юрисдикциям, как в случае с Льюисом Компаньсом, который, как мы уже указывали ранее, помимо лишения гражданства и всего своего имущества на процессе в декабре 1939 года был привлечен к ответственности TRMC в период с июля по сентябрь 1941 года, когда «уголовное преследование было окончательно объявлено прекращенным по факту смерти осужденного».

От юга полуострова до Пиренеев последователи Франко работали над судебной эксгумацией останков погибших в «жаркое лето» 1936 года. Андалузский политик Блас Инфанте, убитый в августе того же года в Севилье, был привлечен к ответственности и приговорен в мае 1940 года к штрафу в размере двух тысяч песет[88]. То же самое было проделано в отношении супругов Рамона Асина и Кончиты Монрас, расстрелянных без причины и следствия «по вине своих добрых соседей из Уэски» в августе того же 1936 года. С их помощью также надеялись заработать, потому что, как указывалось в подробных отчетах, направленных командованием гражданской гвардии, они выиграли «крупную сумму», иными словами, им достался главный выигрыш в Рождественскую лотерею 1932 года. Наверняка победителей постигло сильное разочарование, когда при аресте в апреле 1941 года счета в Банке Арагона на имя Кончиты Монрас они обнаружили всего 2500 песет. Мало того, оказалось, что Асин потратил деньги на финансирование фильма «Лас-Урдес. Земля без хлеба» (1933) другого инакомыслящего, Луиса Бунюэля, в связи с чем в январе 1947 года был объявлен неплатежеспособным[89]. Подобные примеры можно найти в каждой провинции и регионе Испании. В конечном счете речь шла о том, чтобы разрушить политическую и культурную вселенную левых, республиканцев, националистических движений и анархо-синдикализма. После физического устранения их лидеров и руководящих кадров необходимо было разрушить основы их наследия и посыпать солью их память, чтобы она никогда больше не могла возродиться.

Если кто-то все еще допускал, что Франко не намерен оставаться у власти вечно и быстро уступит место монархической реставрации и какой-либо форме политического переходного периода, то создание этих специальных трибуналов было явным признаком обратного. Абсолютно никто не стал бы тратить время на то, чтобы за несколько недель до победы в войне поручить написание такого сложного текста, как LRP, и не запустил бы DERD – с штаб-квартирой в Саламанке, где также был размещен TRMC, – если бы он не собирался руководить судьбами страны в течение долгого периода. Наоборот, Франко и круг его соратников таким образом демонстрировали свою готовность сочетать использование ранее существовавшего законодательства, такого как Кодекс военной юстиции, который применялся в военных трибуналах – что также служило для попытки представить себя воплощением преемственности государства, – с созданием прочного законного основания для нового руководства. Как и в случае с фашистским сквадризмом Муссолини, периодическое насилие со стороны фалангистов и групп гражданского действия на ранних этапах гражданской войны было очень полезно для завоевания власти. Это насилие исправно возобновлялось в моменты неопределенности, но теперь оно должно было уступить место ортодоксальной, «административно-правовой» модели репрессий, следуя предпосылке Макса Вебера о том, что «применение силы считается законным только в той мере, в какой это разрешено государством или же им предписано»[90].

Логично, что всякий раз, ссылаясь на франкистское законодательство, мы будем учитывать два обстоятельства. Во-первых, его легитимность никогда не была законной, поскольку исходила не от представительного органа, свободно и демократически избранного гражданами страны, а от институтов диктатуры или самого диктатора лично. Ни одно государство не может функционировать без нормативно-правовой системы, но, как отмечал Элиас Диас в те годы, простое существование законов автоматически не приводит к тому, что мы сегодня знаем как «правовое государство»[91]. Во-вторых, сам режим, как мы увидим, вынужден был игнорировать положения своего собственного законодательства во всех случаях, когда это было необходимо для защиты его интересов. Эта особенность отличала все диктатуры прошлого столетия. Однако эта слабость в отношении законодательства работала только в одном направлении, поскольку все те группы инакомыслящих или оппозиции, которые хотели добиться малейших уступок диктатуры, должны были неукоснительно придерживаться буквы закона.

История судеб, постигших Хулиана Бестейро, Мигеля Эрнандеса, Льюиса Компаньса, Хулиана Зугазагойтию и их семьи, не отвечает стремлению франкистской репрессивной практики накапливать один пример за другим. Упоминание о них призвано проиллюстрировать на основе конкретных примеров, несомненно, наиболее ярких, наличие ряда элементов, повторение которых приводит нас к выводу о существовании метода, систематической логики, которая направляла действия режима. Исходя из этих предпосылок и с учетом большого количества научной литературы, накопленной по этой теме, мы можем сформулировать по крайней мере шесть характеристик, присущих франкистскому насилию: их сквозной, превентивный, гибкий, многогранный, инкриминирующий и циничный характер.

Ни возрастные, ни классовые критерии не были гарантиями, позволяющими избежать репрессий. Не спасало даже принятие пострига: как мы видели в случае с баскскими капелланами, несмотря на то что защита католической церкви была одним из столпов режима, по их мнению, одни священники были более католиками, чем другие, а неугодных без колебаний сажали в тюрьму[92]. Особого упоминания заслуживает гендерный вопрос, подробно изученный, в частности, Мэри Наш, Моникой Морено, Миртой Нуньес и Пурой Санчес. Все они пришли к единодушному мнению: принадлежность к женскому полу не гарантировала снисхождения победителей. Напротив, если, как в случае с Кончитой Монрас, было доказано, что женщины действовали не «под влиянием мужа», но как сознательные «сторонники крайних идеалов», это вызывало двойное осуждение, поскольку они не просто были «красными», но и отказались от природной женственности. Последнее условие, по мнению режима, было несовместимо с поведением таких фигур, как Долорес Ибаррури, приговоренная в феврале 1941 года к выплате «всего лишь» двадцати пяти миллионов песет, когда ее состояние оценивалось чуть более чем в три тысячи, при этом указывалось, что ее ораторское искусство было отмечено «дерзостью и лексикой, невообразимыми для человека, тем более для женщины»[93]. Исходя из этих предпосылок, неудивительно, что женские тюрьмы и камеры стали одним из мест наибольшей физической и психологической нагрузки в послевоенный период – практика сексуальных домогательств и надругательств была широко распространена и поощрялась властями[94].

Эти унижения, а также продолжающиеся процессы чистки и посмертных взысканий отнюдь не были обычными проявлениями ожесточения: согласно франкистской логике, это был наилучший способ предотвратить стремление к сопротивлению и жажду мести со стороны семей репрессированных. Лишая их материальных средств к существованию, облагая штрафами, присуждая конфискации и отбирая право голоса, режим ожидал, что они будут вынуждены посвятить всю свою энергию элементарному выживанию, к тому же в отдельных случаях у них не останется иного выхода, кроме как заняться теневой экономикой, проституцией, попрошайничеством или преступностью[95]. Как и во время войны, когда предпочтение отдавалось поэтапной оккупации территории, что давало возможность более эффективно очистить ее от врагов[96], конечной целью Франко и диктатуры была не только кратковременная победа, но также и меры против следующего поколения левых активистов. Таким же превентивным был и их наглядный характер. При малейшей угрозе репрессивный ответ был совершенно непропорционален содеянному, зато таким образом удавалось запугать тех, кто думал уйти в подполье и присоединиться к оппозиции.

Как и большая часть фашистских режимов на ранних этапах своего существования, а именно на стадиях радикализации в условиях войны, когда все барьеры рушились, диктатура Франко варьировала степень своего насилия в зависимости от международной ситуации и расчета между самоутверждением для внутреннего пользования и политическими издержками внешнего восприятия. Таким образом, интенсивность и публичность репрессий служат отличным термометром для измерения уверенности в себе режима в каждый момент его существования: чем более сильным он себя чувствовал, тем более безнаказанно действовал. Точно так же, как нацистский режим временно смягчил свою антисемитскую риторику перед проведением Олимпийских игр 1936 года и замедлил программу эвтаназии «операции Т4» перед лицом протестов католических кругов[97], диктатура Франко умела приспосабливаться к требованиям времени. Так, например, в начале своего становления она заменила смертный приговор Хулиану Бестейро и Мигелю Эрнандесу в ответ на зарубежный резонанс. Или когда под давлением послевоенной изоляции в октябре 1945 года предоставила частичное помилование лицам, осужденным за военный мятеж, а в 1946 году была вынуждена отменить некоторые смертные приговоры коммунистическим боевикам, поскольку казни бывших участников Сопротивления вызывали недовольство французского общественного мнения[98]. Или в 1947 году, чтобы угодить посланнице Аргентины Эвите Перон, чья помощь казалась жизненно необходимой и которая проявила интерес к другой исторической подпольной коммунистической активистке, Хуане Донье, получив отчаянное письмо от ее сына Алексиса с просьбой о помиловании[99]. Иными словами, франкистская диктатура была чувствительна к давлению, как внешнему, так и внутреннему, что прямо указывает на ответственность церковной иерархии за отсутствие прощения и стремление отомстить. Чтобы освободить из тюрьмы «не тех» баскских священников, она позволила себе услышать их голос, однако трудно было услышать едва различимый шепот в тюрьмах и концентрационных лагерях.

Помимо прочего, эта зависимость не сильно обременяла режим, поскольку казни были не единственным способом применить насилие. Чтобы устранить неугодных, не обязательно было приговаривать их к смертной казни. Голод, болезни, постоянные переезды, жестокое обращение или сильное социальное давление вполне могли способствовать завершению работы. Так было, как мы видели, с «прощенными» Бестейро и Мигелем Эрнандесом. Участницы «Скованных одной цепью» также не избежали этой участи: Бласа Хименес, ставшая во времена Республики символом женской сельской эмансипации, заняв пост алькальда ла-манчского поселка Альгамбра, была приговорена к смертной казни. И хотя приговор был заменен на упомянутые тридцать лет заключения, в условиях пыток, которым ее подвергали в тюрьме Аморебиета, она не прожила и десяти месяцев[100].

Согласно недавним исследованиям, «можно лишь удивляться, что при перечислении голодающих регионов современности часто упускается из виду Испания […] сороковых годов […] где, по имеющимся цифрам, от голода умерли около 200 000 человек». К этому следует добавить распространение таких болезней, «как авитаминоз, туберкулез или сыпной тиф […] прямое следствие длительного недоедания»[101]. Можно спорить о том, в какой степени эту ситуацию породила собственно диктатура, или же она стала результатом рокового стечения обстоятельств. Но не подлежит сомнению ее использование в качестве политического оружия, а также неравенство в распределении продовольствия, которое напрямую зависело от степени раскаяния народных классов, особенно в крупных республиканских городах – Барселоне, Валенсии и, прежде всего, «затрапезном Мадриде», воспетом певицей Селией Гамес, – вынужденных искупить грех своей эгалитарной дерзости[102]. Эти и другие действия режима, такие как изгнание и депортация, которые влекли за собой появление множества изгоев и непрекращающиеся преследования побежденных даже после их освобождения (унижения и нападения были обычным делом, как в случае бывшей активистки, коммунистки Томасы Куэвас, ставшей после освобождения из тюрьмы в 1945 году объектом подобного преследования, «которое изувечило ее позвоночник на всю оставшуюся жизнь»), отражались и на количестве самоубийств, «значительно возросшем в послевоенные годы»[103].

Во время всех этих репрессий диктатура искала и находила сочувствие в институциях и обществе, которые, таким образом, оставались тесно связанными с новым государством и его дальнейшим существованием. Испанская католическая церковь, устранив несогласные элементы, подобные епископам Франсиску Видалю-и-Барракеру и Матео Мухике, и подстрекаемая антиклерикальными мерами Второй республики и страшными атеистическими настроениями революционеров, была на всех уровнях вовлечена в действия системы и превратилась в основное орудие ее легитимации. По мнению историка и бенедиктинского монаха Хилари Рагера, это была «серьезная оплошность», учитывая степень отождествления, установившуюся между церковной иерархией и элитой режима[104]. То же самое произошло с армией и органами безопасности, такими как Гражданская гвардия, которые ранее отличались гораздо большим внутренним разнообразием, чем принято считать, и которым война и послевоенный период дали возможность провести глубокую чистку и реорганизацию – Гражданская гвардия в сентябре 1939 года перешла в подчинение Военному министерству, что включало ее использование в качестве приоритетного инструмента разведки и судебного преследования, что, несомненно, было способом оценить степень ее послушания и вовлекать структурно[105].

Значительная часть населения также была призвана активно участвовать в репрессивных мероприятиях в качестве информаторов, что сделало донос «главной опорой правосудия Франко»[106]. И наконец, на вершине пирамиды находился сам диктатор, который через одно из своих доверенных лиц, Лоренсо Мартинеса Фусету из военно-юридического корпуса, был осведомлен обо всех смертных приговорах военных трибуналов и должен был лично их утверждать. Однако, прежде чем добраться до штаба генералиссимуса, а затем и до дворца Эль-Пардо, требовалось участие целого легиона следователей, осведомителей, судей и силовиков – целой машины, чьи шестеренки подталкивали имена в направлении каудильо, чтобы он в конечном счете поставил свою подпись в графе «осведомлен».

Кроме того, франкистское насилие, в полном соответствии еще с одной из типичных черт фашистских режимов, основывалось на лжи[107]. Только таким образом можно оценить заявления Франко, сделанные перед неизбежным окончанием гражданской войны, что, «если ваши руки не обагрены кровью, бояться вам нечего», – этот лозунг был приписан премьер-министру Невиллу Чемберлену и упомянут в штаб-квартире британского парламента. Ложью также было использование военных трибуналов, с помощью которых, как отметил Питер Андерсон, предполагалось донести до международного сообщества, что действия осуществляются в рамках Женевской конвенции 1929 года[108], чтобы судить за преступные военные мятежи только тех, кто сдержал свою конституционную клятву служить Республике. «Правосудие наоборот», как назвал его в своих мемуарах сам Рамон Серрано Суньер, тем не менее это знаменитое выражение было всего лишь еще одной ложью, с помощью которой он пытался скрыть свою ответственность, поскольку в 1977 году было гораздо удобнее писать против репрессий, чем признавать, что лично принимал в них активное участие, движимый желанием отомстить за убийство своих братьев, Хосе и Фернандо, в революционном Мадриде[109]. Ложь еще и потому, что он даже не удосужился соблюсти букву закона, который предусматривал возможность освобождения для лиц, достигших семидесятилетнего возраста, что, однако, не распространялось на Хулиана Бестейро, несмотря на постоянные просьбы Долорес Себриан. И наконец, имели место ложные обещания, подобные обещаниям генерала Гонсало Кейпо де Льяно в одном из его безумных выступлений по радио Севильи, в котором он заявил, что Компаньс «выпустил из Барселоны более пяти тысяч правых, что, несомненно, должно снизить лежащую на нем ответственность. Да не забудет этого Бог!»[110]. Можно надеяться, что так оно и оказалось, однако это не помогло бедняге избежать смертного приговора.

Совокупный результат этих многогранных репрессий ужасал, причем как в качественном, так и в количественном отношении. Что касается последнего, необходимость точно установить цифры результатов франкистского насилия представляет собой, если использовать понятие, введенное Примо Леви, подлинный «долг памяти». Это выходит далеко за рамки уничижительной идеи, что в последние годы историография только и занималась подсчетом мертвых. Нельзя забывать, что «цифры имеют первостепенное значение, потому что они сами рассказывают историю»[111]. Если следовать подсчетам специалистов, от 130 000 до 140 000 человек – 3 % из них женщины – были убиты франкистским государством по политическим мотивам с начала гражданской войны, из них около 50 000 приходится на послевоенный период, с 1939 по 1948 год. К этим цифрам следует добавить несколько тысяч жертв голода, лишений и антисанитарных условий в тюрьмах и концентрационных лагерях, смертность в трудовых лагерях в условиях рабской эксплуатации, а также жертвы местных репрессий и погромов, которые обычно не регистрировались официально. Если мы добавим к этому сводные данные об изгнанниках – их было как минимум около трехсот тысяч человек, – мы получим социологический профиль репрессированных, подавляющее большинство которых представляли собой молодые люди трудоспособного возраста, а если учесть, что общая численность населения Испании в 1935 году составляла около двадцати пяти миллионов человек, то история, которую нам рассказывают цифры, это история демографической катастрофы и человеческой декапитализации колоссальных масштабов, которых не знала ни одна другая страна Западной Европы вне учета военного контекста, что до 1939 года могло сравниться, каким бы удивительным это ни казалось нам сегодня, с Италией Муссолини и Германией Гитлера.

Как бы ни старался Франко оправдать свой ответ «чего бы это ни стоило» на заданный Джеем Алленом вопрос, готов ли он «расстрелять половину Испании», чтобы достичь своих целей[112], вместе с остальными ответственными за диктатуру он вскоре обнаружил, что его идеальная модель репрессий оказалась на грани провала. Тюремная система, которой руководил военный пропагандист Максимо Куэрво Радигалес, при изначальной вместимости порядка двадцати тысяч заключенных содержала в 1940 году не менее 270 000 человек – чуть менее 10 % из них составляли женщины, а несовершеннолетние, находящиеся на их иждивении, и вовсе не были учтены. К ним добавились, как мы видели, тысячи заключенных, ожидающих сортировки в концентрационных лагерях, которые функционировали непрерывно с гражданской войны до послевоенного периода, а последний лагерь, Миранда-де-Эбро, был закрыт только в январе 1947 года[113]. В этих условиях, дававших отрицательный логистический и экономический эффект, который усугубляло дальнейшее накопление досье, поступавших из специальных юрисдикций, а администрация работала на пределе своих возможностей, поскольку сама по себе требовала чисток и отладки, у режима оставался единственный выбор: отработать формулу искупления. С этой целью он избрал различные меры по освобождению из-под стражи – например, условно-досрочное освобождение и прежде всего перевоспитание.

Опять же, речь шла не о нововведениях, но о возобновлении и расширении инициатив, начатых еще во время войны, особенно после того, как изначальный государственный переворот превратился в течение 1937 года в длительный конфликт на истощение. В то время власти признали необходимость задействовать все доступные людские ресурсы, что включало в себя – военный прагматизм обязывал – предложение захваченным в плен солдатам-республиканцам «пройти переподготовку» и служить в рядах франкистов, но прежде всего их мобилизация в качестве военизированных рабочих строительных батальонов, если они не считались законченными врагами[114]. Этот вариант стал идеологическим решением, укрепляя священный союз между националистическим движением и католической церковью, чьи заповеди, разумеется, предписывали не только наказание виновных, но и попытки вернуть в лоно Церкви тех заблудших овец, которые готовы были покаяться[115]. В этой связи, какой бы оппортунистической ни была подобная стратегия и каким бы долгим и болезненным ни был путь исправления, назначенный для достижения покаяния, само существование возможности искупления чрезвычайно затрудняет употребление концепции «геноцида» в отношении послевоенных репрессий франкистов. В отличие от истребления, проводимого по этническим и расовым признакам, речь шла о возвращении некоторых блудных сыновей в лоно национальной общности[116].

Поскольку испанский случай, вероятно, лучше, чем какой-либо другой, отражает концептуальные и прежде всего исторические причины того, насколько проблематичной оказывается попытка применить понятия «геноцид» и «преступления против человечности», вытекающие из международного права, к защите прав человека и политической свободы внутри государств, мы считаем необходимым сделать небольшое уточнение.

Как мы уже отмечали ранее, франкистские репрессии уходили своими корнями в контекст гражданской войны и были направлены против врага, по сути, внутреннего, – несмотря на то что упоминались заговоры и «тайные международные силы», – который почти исключительно определялся факторами политической борьбы, что затрудняло точное прослеживание очертаний группы, подлежащей уничтожению. Режим использовал общее наименование «красные» или ссылался в своем законодательстве на Народный фронт, но это были не более чем упрощения, которые никоим образом не отражали идеологического разнообразия антифашизма и оставляли без внимания многочисленные либеральные и националистические силы, которые в равной степени подвергались преследованиям. Фактически во время войны и сразу после ее окончания немецкие и итальянские наблюдатели указывали на такие обстоятельства, как отсутствие внешнего или расового врага и необходимость гражданской войны для завоевания власти, как на слабые стороны построения настоящего фашистского государства. Однако, как это ни парадоксально, очевидные слабости диктатуры Франко в итоге стали ее важнейшей гарантией постоянства и безнаказанности.

Действительно, в конце Второй мировой войны союзные державы, потрясенные масштабами нацистских зверств, впервые включили в Устав Международного военного трибунала в Нюрнберге (1945) понятие «преступления против человечности». Оно было направлено на то, чтобы наказать действия, предпринятые национал-социалистическим режимом против оккупированного населения, а также против его собственных граждан и лиц без гражданства. Параллельно с этим на основе исследований польского юриста Рафаэля Лемкина развивалась концепция «геноцида», отнесенная к «преступлениям против человечности», которая в своей первой официальной формулировке-резолюции 96 Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций (ГА ООН) от 11 декабря 1946 года предусматривала попытки полного или частичного уничтожения «расовых, религиозных, политических или иных групп». Несомненно, и тот и другой подход открывали окно возможностей для судебного преследования франкистского государства, носившего явные признаки фашизма и чьи преступления политического и братоубийственного характера полностью соответствовали упомянутым критериям.

Однако Соединенное Королевство, очень ревностно относившееся к принципу невмешательства во внутренние дела – вероятно, ввиду своих собственных колониальных злодеяний, – установило, что обвинение в «преступлениях против человечности» обязательно должно быть связано с наличием «военных преступлений» и «преступления против мира» (понятия, ранее закрепившиеся в международном праве) и что их применение должно быть ограничено Второй мировой войной и ее непосредственными событиями. Со своей стороны, Советский Союз в ожидании мер, направленных на расширение его зоны влияния в Восточной Европе, при окончательном регулировании понятия «геноцид» – Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него (Резолюция 260 ГА ООН) от 9 декабря 1948 г. – добился исключения упоминания «политических групп», оставив только «национальные, этнические, расовые или религиозные». Кроме того, не было признано и понятие «культурного геноцида», в котором могло найтись место преследованию исторических национальностей[117].

Все эти ограничения в значительной степени повлияли на правовое толкование того, что произошло в Испании. С одной стороны, применяя ту же коварную логику, на которой они основывали доктрину невмешательства, сменявшие друг друга британские правительства неизменно рассматривали гражданскую войну в Испании как исключительно внутреннее дело, не связанное с мировым конфликтом, поэтому они были, по словам Уинстона Черчилля, «против вмешательства в дела других стран, чьи режимы отличаются от наших, если только они нас не беспокоят […] а эта страна не принимала участия в войне». С другой стороны, Советский Союз категорически не разделял зашифрованное в этом прочтении указание на внутренние дела, поскольку, по словам самого Сталина, «режим Франко, навязанный испанцам Гитлером и Муссолини […] установлен извне»[118]. Однако его стремление исключить политические группы из уравнения не позволяло глубже вникнуть в ответственность франкистского государства, даже, как мы увидим позже, в его вспомогательной роли по отношению к испанским жертвам Холокоста.

Эти расчеты интересов и существенные разногласия между великими державами, одинаково представленные как на политическом, так и дипломатическом уровнях, сделали невозможным более решительное вмешательство международного сообщества в «испанский вопрос». Вмешательство, которое, кроме всего прочего, было необходимым условием для того, чтобы диктатура Франко ответила за свои преступления.

Как и в случае с дебатами о природе режима, дискуссия вокруг франкистского «геноцида» в итоге превратилась скорее в моральную оценку, чем в историческую и аналитическую категорию. Вот почему мы должны помнить, что юридические и концептуальные препятствия для отнесения насилия франкизма к категории «преступлений против человечности» ни в коей мере не могут служить преуменьшению злодеяний диктатуры. В ожидании развития доктрины и действий Международного уголовного суда бойня, устроенная режимом Франко, говорит сама за себя, и какие бы термины ни использовались для ее определения, это не отменяет ни одной его жертвы.

Продолжая нашу аргументацию, отметим, что, если бы преследование «политических групп» вновь было признано в качестве особой категории, два основных механизма искупления, поддерживаемые диктатурой, также могли бы увеличить количество ее преступлений против человечности, поскольку речь шла об использовании рабского труда и принудительном перемещении детей в другую дифференцированную группу.

Что касается первого механизма, мы имеем в виду сложную систему искупления вины трудом. Начиная с создания в 1937 году рабочих батальонов, в которых республиканские заключенные использовались для усиления сил националистов, эта инициатива постепенно совершенствовалась вплоть до создания в октябре следующего года под руководством Министерства юстиции так называемого Центрального совета по искуплению вины, к которой теперь привлекались осужденные военными трибуналами. Вовсе не собираясь завершить ее работу с приходом победы, диктатура не только сохранила эту систему, но и еще больше расширила ее за счет исправительных колоний, штрафных отрядов, Главного управления по делам разоренных регионов, тюремных мастерских и, прежде всего, дисциплинарных батальонов солдат-трудящихся, печально известной «милиции Франко», где бывшие солдаты Республиканской армии подвергались принудительному труду в зависимости от степени принадлежности к Новому государству, которая оценивалась в соответствующем военкомате[119].

Такое множество служб и наименований может навести на мысль об организационном хаосе. Однако в реальности все было наоборот. Основываясь на уроках, извлеченных во время войны, режим пришел к выводу, что вместо того, чтобы держать людей в заключении, куда разумнее использовать их в качестве рабочей силы. Так проблема массового содержания заключенных получила максимально безопасное и экономически выгодное решение. Для пущего цинизма его можно было продавать внутри и снаружи как великодушную и спасительную меру, поскольку она предусматривала «сокращение тюремного срока в пользу заключенных […] на столько дней, сколько они проработали». Для ее реализации была разработана институционально децентрализованная модель, которую, следовательно, сложнее было отслеживать. С одной стороны, это была модель идеологическая, основанная главным образом на теориях инженера-иезуита Хосе Агустина Переса дель Пальгара, который восхвалял «искупительную добродетель труда, совершенно новую и гениальную идею, выведенную генералиссимусом из самых недр христианской догмы»[120]. С другой стороны, юридическая, поскольку, несмотря на то что Женевская конвенция запрещала принудительное использование труда военнопленных, специалисты по трудовому праву на службе в высших эшелонах диктатуры, такие как уже упомянутые Эдуардо Аунос и Максимо Куэрво Радигалес – все те же бывшие деятели режима Примо де Риверы, радикализированные и имеющие важные международные контакты, – выдали систему искупления вины как признание за заключенными их права на труд[121]. В самом деле, что может быть большим проявлением щедрости, чем возложение на побежденных «социального долга», который освещали как программные пункты FET-JONS, так и Хартия труда (1938), первый из Основных законов режима. Следовательно, осужденные и политические заключенные, подпадающие под эту систему, должны были получать, как и любой другой «производитель», «справедливую и достойную заработную плату». По крайней мере теоретически, потому что на практике, в отличие от десяти песет в день, которые получал свободный работник, перевоспитываемые получали две песеты, а после вычета расходов на проживание и содержание оставалось всего пятьдесят сантимов[122].

Таким образом, испанская диктатура стала пионером системы, общей для всех фашистских режимов: привлечения на службу государству, а также частных компаний, тесно связанных с властью, большого количества дешевой рабочей силы. Дело в том, что задолго до того, как нацистская Германия ввела обязательную трудовую повинность (ОТП) для народов оккупированной Европы и поработила миллионы рабочих для своих военных нужд – в том числе около 30 000 испанцев, использованных службой государственной трудовой повинности Тодта, стройбатом Третьего рейха, для строительства Атлантической стены[123], – заключенные исправительных колоний уже начали выкапывать для андалузских латифундистов канал нижнего Гвадалквивира. Отряды для подъема разоренных регионов отстраивали разрушенные Брунете и Бельчите. Пиренейская граница была укреплена строительством линии «P»; тысячи людей были использованы для удовлетворения диктаторской мании величия в гигантской каменоломне Долины Павших.

В своих расчетах многие испанские предприниматели рассуждали так же, как промышленник Оскар Шиндлер в знаменитом фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера» (1993), который говорил своему управляющему Ицхаку Штерну, зная, что в его распоряжении есть еврейские рабы, работающие на принадлежавшей ему фабрике по производству эмалированных изделий: «Если поляки стоят дороже, почему я должен нанимать поляков?» Таким образом, такие компании, как Dragados y Construcciones, Carbones Asturianos, Banús, Cementos Portland-Iberia, Cementos Asland или Мадридское метро, широко использовали людские ресурсы Патроната для отбывающих наказание (Patronato para la Redención de Penas). После стольких лет рабочего движения, забастовок, протестов и создания профсоюзов это было похоже на манну небесную[124].

Второй механизм искупления касается вопроса о «детях Социальной помощи» и «украденных детях» диктатуры. Опять же, источником проблемы была гражданская война, а именно массовые казни, проведенные мятежниками. Одним из побочных эффектов гражданской войны было увеличение числа сирот, во многих случаях утративших обоих родителей, – учитывая важность семейных связей в политической культуре. Так было с дочерьми Рамона Асина и Кончиты Монрас: Катей и Соль. Как показали исследования Анхелы Сенарро и Рикарда Виньеса, к этим несовершеннолетним присоединились возвращенные из эвакуации во время конфликта маленькие дети, чьи личности сложно было установить, а также те, чьи родители не были найдены, – все они стали «детьми, брошенными красными», как называла их циничная пропаганда режима, в которую внесла немалый вклад писательница Кармен де Икаса, – а также младенцы, родившиеся и выросшие в женских тюрьмах, многие из которых были отняты у матерей, в первую очередь у приговоренных к смертной казни[125].

Поскольку марксистская идеология, в отличие от расовых критериев, «не передавалась по наследству, вина за антинациональные действия не возлагалась на сироту», которого охотно брали под свою опеку «государство и Движение […] для службы на благо нации». В связи с этим в ноябре 1940 года франкистское государство официально возложило на Социальную помощь (Auxilio Social, AS) – Национальную делегацию FET-JONS, основанную Мерседес Санс-Бачильер и Хавьером Мартинесом де Бедоя, – «опеку и заботу» об «этих детях, осиротевших в результате Национальной революции и войны», лишая опеки над ними близких родственников в тех случаях, когда существовали «веские основания считать ее […] вредной […] для их образования и воспитания»[126]. Все это подчеркивало не только важность партии, но и степень ее совместимости с католической церковью, теоретически ярой защитницей традиционной модели семьи, но отныне подчинявшей семейные узы целям рехристианизации, даже если это означало вмешательство государственных властей в частную жизнь.

Во имя разрешения столь вопиющего противоречия, которое сильно напоминало другие программы социальной инженерии, применяемые по отношению к детям, – например, Законодательство о коренных народах Австралии и положения о предоставлении полноценного гражданства рейха детям смешанной немецкой и еврейской крови, – франкистские правила предусматривали еще одну меру: передачу некоторых оставшихся без попечения несовершеннолетних «лицам с высокими моральными качествами, которые гарантированно обеспечат воспитание сирот в благоприятной семейной среде, безупречной с трех точек зрения: религиозной, этической и национальной». Это открывало дверь для передачи детей на усыновление семьям, активно поддерживающим режим, которые брали их не обязательно в силу альтруизма или бесплодия. Иногда, как отмечал сам национальный представитель AS Мануэль Мартинес де Тена, речь шла о том, чтобы «найти в высшей степени дешевого слугу»[127]. В любом случае эта политика обеспечивала выгоду от того же двойного охвата, доктринального и юридического, на котором режим основывал каждую из своих стратегий. Так, по мнению одного из медицинских советников, Хесуса Эрсиллы, снова была применена теория Вальехо-Нагеры о марксизме, заражение которым происходило преимущественно в результате социальных контактов, в результате чего «изоляция подобных субъектов с детства могла бы избавить общество от страшной чумы»[128]. Между тем закон от 4 декабря 1941 года разрешал регистрацию в загсе тех детей, происхождение которых не удалось – или не возникло желания – установить, что позволяло присвоить им новые имена и фамилии. Разумеется, без каких-либо излишних выкрутасов со святцами, поскольку законодатель строго предупредил, что «имена должны быть самыми обычными»[129].

К счастью, Катю и Соль удочерили их дядя и тетя, Сантос Асин и Роса Солано, которые привили им «правильные» взгляды и сменили их анархистские имена на Ана Мария и Марисоль. Последняя, переживая травму самоидентичности, вызванную перевоспитанием, стала военнослужащей Боевых стрел молодежи и членом Католического движения. «Прошло довольно много времени, пока мне удалось стать самой собой», – отмечала она[130]. Однако многим другим повезло меньше. Точные данные отсутствуют, однако имеющиеся цифры свидетельствуют о том, что в 1943 году в тюрьмах или под опекой государства находилось около 20 000 детей. Сотни из них были отданы на усыновление без каких-либо гарантий; практика изымания из семей не прекратилась и после войны, в то время как тысячи других, к которым присоединились дети, осиротевшие в результате голода, нестабильности и болезней, воспитывались в приютах AS, средстве «поглощения, интеграции и возрождения, которое Новое государство предусматривало для детей анти-Испании»[131]. Достаточно взглянуть в глаза любому из персонажей, нарисованных Карлосом Хименесом в графическом романе «Паракуэльос», чтобы убедиться в сомнительном успехе католизации, которой они были насильственно подвергнуты.

Франкистская диктатура украла апрель у Второй республики. Поскольку провозглашение республиканской демократии было праздником – «почти единодушной радостью», как в свое время признавал Хосе Антонио Примо де Ривера, которого вряд ли можно было заподозрить в симпатиях к 14 апреля[147], – ответственные за новый режим отчетливо понимали, что их окончательное воцарение должно выглядеть столь же «улыбчивым, веселым и жизнерадостным […] без признаков слабости, эдакий новый Апрель». Таким образом, после прочтения знаменитой военной сводки, в которой Франко объявлял, что «Красная армия остановлена и разоружена, национальные войска достигли своих последних военных целей», путь к достижению его политических задач начался с всплеска торжеств по всей стране[148].

Наряду с фалангистскими литургиями, организованными в соответствии с обрядами новой фашистской религии, традиционные праздники и народные гулянья были во время гражданской войны предметом особого внимания, поскольку служили символом восстановления общественного порядка и воссоздания после секуляризаторских споров республиканских лет гегемонии католицизма в общественном пространстве. Удачное совпадение победы и Святой недели, несомненно, ознаменовало высшую точку стратегии узаконивания, поскольку его интерпретировали как знак Провидения, который приравнивал воскресение Христа к возрождению испанской нации благодаря «крестовому походу за религию, родину и цивилизацию»[149].

С разной степенью интенсивности государственные, церковные, военные и партийные власти играли в упомянутых церемониях ведущую роль. По сути, они хотели воспользоваться шансом, чтобы продемонстрировать единство франкистской коалиции и строгую гармонию ее общественной модели. В некоторых населенных пунктах упомянутое притязание соответствовало довоенному политическому ландшафту и внутренней динамике праздников, характерной для сплоченной кастильской Страстной недели. Так, в Вальядолиде исторические деятели фалангизма, такие как Онисимо Редондо, были включены в число членов конгрегаций, принимавших участие в религиозных актах. Неудивительно, что в этой почетной роли Дионисио Ридруэхо, бывший руководитель местной фаланги и глава национальной пропаганды, и Антонио Товар, отвечающий за радиовещательную секцию, выбрали символичные Семь Слов для трансляции по Национальному радио (RNE) в Страстную пятницу 7 апреля[150].

При этом в других регионах, как и в большей части Андалусии, кодификация праздников и проведение их в соответствии с интересами Нового государства оказались процессом более трудоемким, учитывая внутреннюю конкуренцию, влияние местной идентичности и еретический оттенок некоторых практик, вытекающий из народной религиозности, притом что в конечном счете отдельные знаковые моменты причастия брали на себя деятели диктатуры. Так, под председательством самого Франко, который появлялся и исчезал в паллиуме, его жены Кармен Поло и кардинала и архиепископа Педро Сегуры 16 апреля в Севилье состоялась необычная процессия Мадонны де лос Рейес, покровительницы города, украшенной генеральским шелковым поясом и покрытой хоругвью Сан-Фернандо, чей меч нес Рамон Серрано Суньер, министр внутренних дел и лидер единой партии; также принимал участие Раймундо Фернандес-Куэста. Военные были представлены министром обороны Фиделем Давилой и генералом армии Юга Кейпо де Льяно[151]. Никто из них не испытывал неловкость из-за участия в мероприятии. Победа и страна обрели достаточное величие, чтобы позволить себе подобную нескромность.

Очень скоро этот симбиоз стал повсеместным в любой сфере деятельности населения. В учебных классах к возвращенным распятиям добавились портреты Франко и Хосе Антонио, а также фалангистский символ – ярмо и стрелы. На площадях, традиционном центре общественной и административной жизни, установили кресты и скульптурные ансамбли, посвященные памяти борцов-националистов, под сенью которых периодически проводились торжества, призванные напомнить победителям и побежденным об их месте в обществе. И наконец, на стенах соборов, церквей и монастырей всех населенных пунктов были выгравированы имена «павших за Бога и Испанию», неизменно возглавляемые вышеупомянутым Хосе Антонио Примо де Риверой, официальным объектом культа личности с тех пор, как в ноябре 1938 года – через два года после его расстрела в провинциальной тюрьме Аликанте – Франко посвятил ему правительственный указ и речь в RNE о вечной славе «Отсутствующего»[152].

Церемонии не ограничивались объединенной территорией националистов, но и распространялись на города и населенные пункты, завоеванные недавно. Руководящая комиссия Муниципального совета Барселоны, возглавляемая Хосе Марией Мила Кампсом, в частности, воспользовалась особой значимостью апреля для празднования Года Победы, название со временем «заменят на Третий Триумфальный год, используемое в настоящее время […] в официальных документах и сообщениях», как приказал из министерства Серран Суньер, желая подчеркнуть, что 18 июля и установление режима ознаменовали начало новой эры. Точно так же в свое время поступил фашизм в Италии, чей национальный календарь был перезапущен с приходом к власти Муссолини и исчислялся римскими цифрами.

Сходным образом с воскресенья 23-го числа и в течение всей следующей недели в Барселоне отмечался праздник Сан-Хорхе вместо каталонского Сан-Жорди, поскольку, в соответствии с принципом «хорошие книги уничтожают зло, навязанное плохими», произведения на каталанском языке и «убогая марксистская литература» исчезли с прилавков книжных магазинов, ставших объектом особого внимания из-за их способности «непосредственно влиять на рядовую аудиторию». Вместо этого, купив розу и получив две открытки, на которых изображалось «место, столь любимое барселонскими католиками», то есть капелла святого до и после революционных разрушений, прохожие на бульваре Рамблас могли купить новые издания «Хосе Антонио в Каталонии» издательства «Дестино» – основанного в Бургосе каталонской фалангистской интеллигенцией – и переиздания биографии Сиснероса, написанной Луйсом Санта Мариной, популярным в те дни благодаря своему двойному статусу «старой рубашки»[153] и отважного бывшего заключенного, бунтовавшего в республиканских тюрьмах[154].

Книги играли особую роль после вступления франкистских войск в Мадрид, осажденную столицу, ставшую на целых три года всемирным символом антифашизма, над которой должны были сойтись все «победоносные знамена» и чьи шансы на усмирение были настолько сомнительны, что пришлось всерьез задумываться о сохранении министерств в «Саламанкском Бургосе» и «Бургесской Саламанке», которые во время конфликта служили альтернативными центрами националистической администрации. Даже спустя годы, и особенно по случаю празднования 2 мая, Серрано Суньер по-прежнему противопоставлял «милую старую Испанию» «другой Испании, окопавшейся в столице, паразитической, искусственной и заразной»[155]. Чтобы стереть это позорное клеймо и показать, что, как в случае с Дон Кихотом, речь шла об обычном кратковременном помрачении, возникшем по вине дурных книг и скверного влияния, видные пятиколонники, такие как Антонио де Луна, и новые провинциальные правители, например Альберто Алькосер, поспешили назначить столице такое же сервантесовское лечение, которое применялось ко всем населенным пунктам, попавшим под контроль франкистов. Так, после подготовительных репетиций в лавках на улице Либрерос (Книготорговцев) 30 апреля студенты-фалангисты устроили незабываемый Книжный праздник, который состоял из показательного сожжения книг во дворе Центрального университета. Церемониймейстер, вышеупомянутый Антонио де Луна, оправдывал «аутодафе» насущной необходимостью:

Подобный очистительный порыв свидетельствовал не о ненависти к культуре или к интеллигенции как таковым, но к культуре других, тех, кого считали «предательской интеллигенцией», отравившей «народную душу». Не зря сам Антонио де Луна был университетским профессором. И рядом с теми, кто кричал «Смерть интеллигенции!», не было недостатка в писателях и поэтах, расточавших ей хвалу, вроде Хосе Марии Пемана, председателя Комиссии по культуре и образованию, органа, созданного мятежниками в октябре 1936 года и до 1938-го занимавшегося чисткой всех этапов школьного образования. В этой деятельности его с энтузиазмом поддерживали ректоры нескольких университетов, а также католические федерации и ассоциации родителей учащихся[157]. Никто из них не имел ничего против «католической и происпанской книги», точно так же, как Немецкая студенческая ассоциация не имела ничего против литературы, которая была «чистым выражением ее традиций», будучи против той, которая олицетворяла «антигерманский дух» и была предана огню 10 мая 1933 года на Оперной площади в Берлине. Впоследствии эту акцию подхватили другие немецкие университетские города, такие как Фрайбург, во главе с ректором Мартином Хайдеггером, обратившийся к массам с воодушевленной речью[158].

По образу и подобию своих обожаемых нацистов франкистские инквизиторы сосредоточили свое внимание на трудах революционеров (которые также летом 1936 года жгли частные и церковные собрания, например в соборе Куэнки), интеллектуалов-националистов (была уничтожена библиотека Помпеу Фабра и конфисковано собрание Антони Ровира-и-Вирхили и Альфонсо Родригес Кастелао), но особенно на тех, кто пытался построить демократическую Испанию посредством общественного просвещения, что включало инициативы и авторов, связанных с ILE. Речь шла не только об отмененных учебных пособиях для школьников и брошенном в огонь «Платеро и я», но и о разграблении библиотек Хуана Рамона Хименеса, автора последнего, и Мануэля Бартоломе Коссио, бывшего президента Попечительского совета педагогических миссий. Для упомянутых миссий и их сети Народных библиотек Мария Молинер разработала «Инструкции», чтобы использовать их в качестве средства обучения грамоте, но теперь ей пришлось присутствовать при их массовом уничтожении, а должность ее была понижена до сотрудника архива. Тем не менее ей повезло. К тому времени прошло три года с тех пор, как в провинции Луго была убита ее коллега Хуана Капдевиль, главный библиотекарь факультета философии и филологии Центрального университета.

Ампутировав гангренозные члены – «плющ» настолько «разросся», что «наполовину заглушил» испанский «дуб», так что казалось, что «сущность Испании заключается не в могучем дереве, а в обвивавшем его пышном плюще», по выражению Рамиро де Маэсту, который в эти годы набрал большой общественный вес, – испанская нация могла возродиться под предводительством Франко[159]. Неслучайно помимо прочего была изуродована скульптура Христа-Победителя, которая, отныне увенчанная огромным ярмом и стрелами FET и JONS, стояла у алтаря, использованного 7 апреля предыдущего года во время торжественной мессы, которую отслужил епископ епархии Леопольдо Эйхо-и-Гарай. Акция завершилась крестным ходом к Пуэрта-де-Алькала, оскверненной во время войны портретами Сталина, Литвинова и Ворошилова. А новые торжественные мессы, знаменующие возвращение общественного пространства столицы, состоялись в последующие недели у обелиска на площадях Леальдад, Второго мая и на руинах Новых министерств, где особую роль играл командир Первого армейского корпуса и новый военный губернатор Эухенио Эспиноса де лос Монтерос[160].

Все эти действия по «восстановлению эмоциональной поддержки» служили прелюдией и подготовкой к большому параду Победы, который ожидался 19 мая 1939 года. В тот день на бульварах Пасео-дель-Прадо, Реколетос и Ла-Кастельяна – последние два были переименованы, как и практически все национальные улицы, в Пасео-де-Кальво-Сотело и Авенида-дель-Генералиссимус соответственно, – произошло одно из крупнейших развертываний сухопутных войск в межвоенной Европе. Европе, которая, по крайней мере теоретически, все еще регулировалась Версальским договором.

В течение более пяти часов десятки тысяч бойцов из отборных подразделений, представляющих националистическую сторону и ее иностранных союзников и возглавляемых генералом Салике и Армией Центра, за которыми следовали фалангистские формирования, рекетес и Армейский корпус Наварры, регулярные марокканские войска и даже кавалерийское ополчение, где был собран весь цвет андалузской аристократии, – прошли парадом перед четырьмя сотнями тысяч человек. Столь высокой посещаемости способствовало объявление выходного дня, однако все эти люди в любом случае мечтали принять участие в торжествах и покрасоваться перед другими. Стоя на трибуне, специально возведенной по этому случаю в форме триумфальной арки и украшенной символикой, которая пришла, чтобы остаться, – орлом Сан-Хуана, лозунгами «Победа» и «Франко, Франко, Франко», а также саламанкским приветствием, – Франко принимал военный парад, пристегнув к кителю Большой лауреатский крест Сан-Фернандо, высшую военную награду Испании. В небе над мадридскими улицами шестьдесят самолетов образовали имя генералиссимуса, который на следующий день завершил символическое завоевание города молебном, наполненным историческими отсылками, начиная с Лепанто и заканчивая фигурой Родриго Диаса де Вивара, Сида, а затем торжественно вручил меч победы архиепископу Толедскому и кардиналу-примасу Испании Исидро Гоме-и-Томасу. И все это происходило в центральной церкви Санта-Барбары, превращенной в фетиш-храм фалангизма, поскольку именно там крестили Хосе Антонио Примо де Риверу[161].

Так закончился этот во многих отношениях настоящий экономический и логистический подвиг. Двадцать пять линейных километров составила общая протяженность войск, сосредоточенных в городе, и всем им нужно было обеспечить топливо, жилье и питание, а также украсить путь их следования и раздать участникам тысячи флажков из ценного текстильного материала. Своего рода организационный триумф, который, хотя и служил прикрытием растущих трудностей со снабжением – Министерство промышленности и торговли только что ввело «нормирование на всей национальной территории», – также дискредитировал последующие сетования франкистов на непреодолимые трудности, с которыми они столкнулись в послевоенный период, дабы оправдать нищету, в которой жила значительная часть населения. Как показали исследования в области экономической истории, серьезный ущерб был нанесен системе внутреннего транспорта и коммуникаций, а также торговому флоту и животноводческому хозяйству, но «как основные сельскохозяйственные, так и промышленные районы страны извлекали выгоду из своей удаленности от фронта на протяжении большей части войны». Как мы увидим, медленные темпы восстановления были в первую очередь следствием опасных международных контактов диктатуры и способа распределения ресурсов, отличавших ее экономическую политику[162].

Точно так же созерцание парада Победы привело Франко к переоценке своих военных возможностей. Как, вероятно, и личных, поскольку череда неожиданных успехов на пути к государственной вершине наделяла авторитетом вдохновляющую авторитарную пропаганду, которая во всем полагалась на «Торжество воли», как того хотела Лени Рифеншталь (1935). Так или иначе, переданное им послание не было типично для истощенной страны, стремящейся к миру в надежде на самовосстановление. Напротив, в полном соответствии с решением официально покинуть Лигу Наций, объявленным за десять дней до парада 8 мая, Испания была настроена вызывающе и агрессивно перед

Праздники второй половины года продолжались без перерыва, от Сан-Фермина в Памплоне – на котором попытались возродить «чупинасо», «пущенную ракету», обычай, имевший народное происхождение и приобретший отныне большую значимость, поскольку его контролировали чиновники городского совета, – до праздников в честь Девы Марии Пилар в Сарагосе. Именно благодаря своей роли «защитника» во время войны и удачному совпадению его праздника с Днем испанской нации с 1939 года Франко лично переносил официальные мероприятия 12 октября в столицу на Эбро. Логично, что, дабы вместить как можно народу, и прилегающие улицы, и сама площадь базилики, объявленной национальным храмом и святилищем расы, подверглись глубокой градостроительной трансформации и были преобразованы в обширную эспланаду, с восточной стороны замыкаемую собором Ла-Сео, на западной же стороне внушительным «памятником Героям и Мученикам нашего славного крестового похода»[164]. Новое руководство страны торжественно отмечало все значимые события, особенно когда в декабре того же года, как сообщали официальные выпуски новостей, в Торрехон-де-Ардос была проведена «эксгумация тел жертв красного террора и советского атеизма, варварски уничтоженных взводами московских наемных убийц». После того как останки перенесли на кладбище Мучеников в Паракуэльос-де-Харама, где покоились «другие жертвы бескультурья и ресентимента», Серрано Суньер завершил церемонию ритуальными возгласами «Павшие за Испанию!», за которыми последовал коллективный ответ: «Они здесь!» Эта перекличка впечатляла даже тридцать лет спустя, когда ее срежиссировал Басилио Мартин Патино для вступительных кадров своего фильма «Песни после войны» (1971)[165].

Поскольку пламя не должно было угаснуть, приказ Министерства внутренних дел от 9 марта 1940 года окончательно установил новый официальный календарь праздников, составленный в соответствии с «предписаниями католической церкви […] национальными и народными традициями и церемониями, введенными Движением», и ставший важным элементом повседневной жизни. По сути, именно на эту иерархическую и непоколебимую основу должен был опираться ряд «Общих обычаев», обязанностей местного и районного участия, семейных цепочек и обрядов вступления во взрослую жизнь, установивших границы, в которые должно было вписаться само понимание индивидуального жизненного цикла. Разумеется, из календаря изъяли праздники, отмененные во время войны, которые было невозможно вернуть из-за их прогрессивной символики – например, Синкомарсада, День 5 марта в самой Сарагосе, связанный с поражением карлистов, – или из-за их протестного характера. К разочарованию таких городов, как Кадис и Санта-Крус-де-Тенерифе, в январе вездесущий Серрано распорядился сохранить «абсолютный запрет на проведение карнавалов». Новая Испания должна была быть улыбчивой, веселой и жизнерадостной, оставаясь при этом в рамках порядка. Если бы было «допустимо смеяться над всем», тогда «мы могли бы смеяться над Богом» и «мир погрузился бы в хаос». «Смех убивает страх, а без страха нет веры», – как объяснял преподобный Хорхе Вильгельму Баскервильскому в романе Умберто Эко «Имя розы» (1980)[166].

Как мы уже отмечали, в проведении всех этих праздников в значительной степени воплотились отдельные особенности Нового государства. В частности, единство цели, которое смогло преодолеть «разнородность националистического движения» с доктринальной точки зрения, при этом 18 июля было точкой отсчета, а Франко – вершиной пирамиды, олицетворяющей связь между различными устремлениями. В этом смысле присутствие Серрано Суньера, правой руки каудильо в политическом отношении, также было предметом дифференцированного подхода к мероприятиям и их отражению в средствах массовой информации, но, разумеется, более низкого уровня, чем каудильо[167].

Наряду с этим в празднествах стремились отразить «единство судьбы» и кровное братство с остальными фашистскими государствами. Между ними могла существовать разница в синхронизации, например, если в Германии, согласно знаменитому афоризму Генриха Гейне, сожжение книг должно было стать прелюдией к сожжению людей, в Испании времена ускорились, и сожжение тех и других происходило одновременно во время гражданской войны и в послевоенный период. Тем не менее и те и другие с одинаковым рвением предавали огню бестселлер – пацифистский роман «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка (1929), вызывавший яростный гнев фалангистов и замененный отныне в витринах магазинов посредственной книжкой о сражениях и портупеях «Был занят шестой километр… (Ответ Ремарку)» Сесилио Бенитеса де Кастро (1939), а в кинотеатрах, мадридской «Авениде» и барселонском «Колизее», его кинематографическими аналогами, в том числе «Без перемен в Алькасаре» (1940), совместным испано-итальянским фильмом, снятым в студии Cinecittà в Риме. Дело в том, что после того как маскарад невмешательства закончился, отпала необходимость и дальше скрывать сотрудничество, что подтвердил генерал Гастоне Гамбара, занимавший второе место на параде Победы во главе Добровольческого корпуса (CTV), в то время как легион «Кондор» генерала Манфреда фон Рихтгофена и португальский «Вириатос» замыкали шествие – в том же порядке они защищали тылы франкистов во время конфликта[168].

Таким образом, основная задача заключалась в том, чтобы поддерживать эту самую общность интересов с течением времени, поскольку равновесие могло быть хрупким и под маской консенсуса наверняка скрывались важные политические и идеологические разногласия, а также разные взгляды на то, как должно быть организовано собственно государство. Некоторая напряженность возникла еще при подготовке праздников 1939 года, но именно при попытке возродить их стало ясно, что праздновать Победу недостаточно, пришло время ею управлять, а это непростая задача. Хотя бы потому, что не все селектораты, как личности, так и территории, чувствовали себя одинаково признанными и проявляли одинаковую степень участия.

Так, карлистский праздник Мучеников Традиции (10 марта) не был включен в новый календарь в качестве национального праздника, но случилось это в значительной степени добровольно, учитывая слабый энтузиазм традиционалистов по поводу Унификации и, как следствие, желание придержать свои символы и сосредоточиться на баскско-наваррских вотчинах[169]. Опять же в Севилье сцены Страстной недели 1940 года заметно отличались от тех, что были в предыдущем году. Почти столь же безоговорочно поддерживающий Альфонсо XIII, своего личного друга, как и католический фундаментализм в целом, кардинал-архиепископ Педро Сегура, разочарованный отсутствием прогресса в восстановлении монархии, отверг желание Франко и дальше пользоваться привилегией ношения паллиума и отказался высекать имена Хосе Антонио и остальных павших на стенах Севильского собора, посчитав это языческой мерой. Отсутствовал также Кейпо де Льяно, которому подрезали крылья после того, как он попытался продлить свое военное наместничество в Севилье. Франко не желал мириться с региональным баронством и, присудив коллективную премию только городу Вальядолиду, воспользовался его гневной реакцией, чтобы молниеносно сместить его и отстранить от власти. Это был не единственный случай разницы в предпочтениях, поскольку и «каталонцы Франко», Карлос Сентис – один из расхитителей библиотеки Хуана Рамона Хименеса, – и Жоан Эстельрич, не могли объяснить причины повсеместной агрессивности в отношении княжества и его отличительных черт, тем более после пропагандистских услуг, которые они оказывали делу франкизма. По словам самого Эстельрича:

Проблемы носили не только политический характер, все большее значение приобретали экономические вопросы. Однодневная мобилизация или организованное развертывание военных сил могли вопреки прогнозам пройти на ура, но совсем другое дело – превратить дерзкую эфемерную архитектуру парадов Победы во вневременные сооружения. Задуманные для увековечивания «ценности руин», согласно теории Альберта Шпеера, рассуждавшего об общественном имидже Третьего рейха, такие проекты, как строительство Арки Победы и мемориала павшим на въезде в столицу со стороны разрушенного Университетского городка, Дома партии на остатках Горных казарм и нового Министерства авиации на территории бывшей Образцовой тюрьмы, не говоря уже о фараонской Долине Павших, столкнулись со множеством трудностей и острой нехваткой строительных материалов. Для завершения проектов, которые не были заброшены, потребовалось еще много лет[171].

И наконец, как мы увидим, самый злободневный вопрос заключался в совместном продвижении фашистского рассвета для Европы. Некоторые сомнения начали проявляться уже на первых манифестациях. Так, большая часть произведений, брошенных в огонь, были выбраны единодушно, но некоторые породили разногласия, например сжигание франкистами «Черного корсара» Эмилио Сальгари. Знаменитый создатель «Малайзийских пиратов» был одним из авторов, наиболее продвигаемых среди молодежи режимом Муссолини, поскольку Сандокан и его товарищи боролись против ненавистной Британской империи, которую, надо заметить, державы оси стремились не разгромить, а вытеснить. Однако в своей серии романов, действие которых происходит в Карибском море, Сальгари выступал против неэффективной Испанской империи, в борьбе с которой его персонажи одержали победу. Подобное оскорбление считалось неприемлемым для ультранационализма фалангистов, которые в своих имперских мечтах не только претендовали на те же территории, что итальянцы и немцы, но и считали, что Испания имеет на них исторические права. По словам Эрнесто Хименеса Кабальеро, литературного Робинзона, впервые внедрившего фашистскую идеологию: «Мы стали нацией чуть раньше, чем нынешняя новая и гордая Италия и могущественная Германия. Небольшая разница в четыре столетия!»[172]

На переднем плане этой сложной политической и идеологической мозаики, состоящей из пересекающихся интересов, личных пристрастий, обид и амбиций, стоял Франсиско Франко Баамонде (Ферроль, 1892). Он уже привык руководить войсками за годы службы в качестве командующего легионом (1923), «личного технического советника» военного министра во время революции в Астурии (1934) и начальника Центрального штаба армии (1935); во время же конфликта его представление о влиянии на массы и последствиях харизматичного лидерства поднялись на более высокую ступень. Одно дело объединить волеизъявления и потребности в течение ограниченного периода времени и ради конкретной задачи, такой как победа, и совсем другое – суметь удержаться у власти и основать свой собственный режим. То есть, используя терминологию, введенную Карлом Шмиттом, превратить «комиссарскую диктатуру» в «суверенную диктатуру»[173].

Очевидно, что для достижения подобной цели не существовало какого-либо исчерпывающего «справочника диктатора», а потому все свое долгое пребывание у власти он с чистого листа писал свобственную книгу, каждую запись в которой лично опробовал на практике[174]. В этом смысле к апрелю 1939 года его положение грешило отдельными недостатками, хотя имелось в нем и достаточно преимуществ. Среди первых следует отметить, что, несмотря на институциональную поддержку армии, которая признавала его одним из своих, его гражданский руководящий класс в основном ориентировался на преемственность и был чужд его полномочиям, поскольку в течение своей предшествующей карьеры он не был формально связан с какой-либо политической силой. И это могло вызвать более чем обоснованные сомнения в степени его лояльности. При этом среди вторых ему посчастливилось иметь личный близкий и живой пример, а именно диктатора Мигеля Примо де Риверу, чьими наставлениями он всегда руководился при принятии решений[175]. Так, период его бытности военным-африканистом в войнах в Марокко научил его тактике разделять, чтобы властвовать, вознаграждать, чтобы завоевать поддержку, и осознавать ценность коррупции, чтобы покупать тела и честь, как точно описал Артуро Бареа во второй части «Кузницы мятежника» (1941–1946). К этому можно добавить опыт в качестве руководителя Генеральной военной академии (Academia General Militar, AGM) в Сарагосе (1928) и в качестве военного коменданта Балеарских (1933) и Канарских островов (1936), из которых он привел с собой узкий круг доверенных лиц – среди прочих Ладислао Лопес Басса и Лоренсо Мартинес Фусет, в дополнение к упомянутым Миллану Астрею, Николасу Франко и Рамону Серрано Суньеру, – на которых мог опираться до тех пор, пока диктатура не начала ковать свои собственные политические кадры[176].

В общем, главным козырем Франко было то обстоятельство, что он был единственным из фашистских диктаторов, захватившим власть, а не получившим ее из рук главы государства, как любил напоминать сам Гитлер, чтобы подчеркнуть формальную законность – а не избирательную легитимность – его назначения канцлером в январе 1933 года[177]. Испанский каудильо все еще был далек от образа респектабельного государственного деятеля, которым, как это ни удивительно, в глазах консервативной европейской общественности все еще являлись в те времена и дуче, и фюрер. Наоборот, гражданская война и победа дали ему двойное преимущество перед его итальянским и немецким коллегами. С одной стороны, ему не нужно было беспокоиться о признании какой-либо системной оппозиции, иначе говоря, он мог заняться последовательным подавлением любого инакомыслия. С другой стороны, его власть была пронизана аурой успеха на поле боя, что было немаловажно, особенно в течение лет, отмеченных воспоминаниями о Первой мировой войне. Тот факт, что Франко был отлично об этом осведомлен, продемонстрировала эйфория, с которой он встретил назначение Филиппа Петена, победителя в Верденской битве, новым французским послом[178]. Это же интуитивно угадывал и Галеаццо Чиано, министр иностранных дел фашистской Италии и зять Муссолини, когда в заключительных актах испанской битвы он записал в своем дневнике, что «если Франко победит военным путем, он будет обладать авторитетом, необходимым для правления… Престиж вождя, победившего в войне, всегда неоспорим»[179].

18 июля не имело явного монархического значения. В его подготовке и финансировании важную роль сыграли круги роялистов, но необходимость вовлечь в заговор против Народного фронта как можно больше политических сил – фалангистов, карлистов, радикально настроенных правых католиков и самих альфонсистов – побудила его организаторов отказаться от каких-либо компромиссов в отношении будущей формы правления. Единственным предусмотренным горизонтом было установление военной диктатуры неопределенной продолжительности и характеристик[180].

Как хорошо известно, смерть генерала Хосе Санхурхо и быстрое превращение государственного переворота в гражданскую войну не слишком способствовали прояснению ситуации. Собрав несколько восставших офицеров в Хунту национальной обороны – 24 июля 1936 года, – их самый видный представитель, генерал Эмилио Мола, продемонстрировал, до какой степени они не хотят связывать себе руки политически, выслав из националистической зоны Хуана де Бурбона – шестого сына изгнанного Альфонсо XIII и первого по линии преемственности, – когда тот пересек границу и в августе прибыл в Бургос добровольцем, чтобы принять участие в сражениях. Решение было повторно принято уже при Франко в качестве генералиссимуса вооруженных сил и главы правительства Испанского государства – 29 сентября 1936 года – и подтверждено так называемым Государственным техническим советом 3 октября 1936 года. На этот раз в одном из писем Хуан де Бурбон попросил присоединиться в декабре к экипажу круизного лайнера «Балеарес», пообещав воздерживаться от каких-либо политических контактов. Неизменно предусмотрительный Франко, который к тому времени уже лелеял мысль о возможности остаться у власти, не оставил ему ни малейшего шанса. Выражаясь исключительно в условном наклонении: «если когда-нибудь на вершине государства снова будет король», – отныне он исходил из необходимости того, чтобы «ваша персона» сохраняла «по-прежнему статус миротворца» и не числилась среди «победителей». Лживый аргумент, учитывая, что единственными настоящими испанцами он считал своих сторонников, о чем напоминал снова и снова на протяжении почти сорока лет.

Анализируя оба эпизода, севильский журналист Мануэль Чавес Ногалес провел интересную параллель: если немецкие офицеры чувствовали себя обманутыми Вильгельмом II из-за поражения в Первой мировой войне и из-за того, что он отрекся от престола, уступив место Веймарской республике, то аналогичное разочарование испытали испанские военные в отношении либеральной монархии Альфонсо XIII, который бросил Примо де Риверу в беде и отбыл в изгнание, уступив место Второй республике. По этой причине, точно так же, как приход Гитлера к власти не привел к возвращению дома Гогенцоллернов, «монархия не имеет ни малейшего шанса в Испании»[181]. Утверждение распространялось на всю карлистскую династическую ветвь, выступавшую за регентство во главе с Хавьером де Бурбон-Пармой, чьи периодические высылки с франкистской территории во время войны также не сулили ему великого будущего.

Кроме того, ближе к победе Муссолини через различных эмиссаров настоятельно рекомендовал Франко не совершать ошибку, спасая «дискредитированного» Альфонсо XIII или его «беспомощных» наследников. Прежде всего дуче основывался на собственном опыте общения с королем Виктором Эммануилом III, которого он все больше воспринимал как препятствие на пути своих грандиозных планов внутренней радикализации и империалистической экспансии. Итак, к тому времени у каудильо не было необходимости настаивать на этом вопросе. Решение уже было принято. В своих беседах с генералом Гамбарой Франко использовал «категорически антимонархические выражения» и дал ему понять, что «даже если реставрация наступит, то через много лет».

Восстановив гимн Испании и двухцветный флаг, Франко отвергал монархию, одновременно с этим облекая символами и ритуалами свое собственное воцарение в качестве главы государства. Так, была очевидна его любовь к пышности и массовым овациям, которыми отличались его официальные визиты «в провинции», где его всегда сопровождали его преторианцы из Марокканской гвардии, столь же шокирующие своим экзотическим видом, как и пугающими воспоминаниями об их жестокости. Во время победного турне по андалусским землям и восточному побережью каудильо встречали почестями, обычно оказываемыми королям Испании, как уже упомянутый вход и выход в паллиуме и назначение Почетным Старшим братом Севильского братства Святого Погребения, должность, которую он занял в 1940 году[182]. Принятие этой «монархической логики», которая создавала образ главы государства, близкого к народу и в то же время недоступного, отсылало к театральным пьесам Лопе де Веги, таким как «Лучший алькальд – король». Маневр, очень эффективный с политической точки зрения, поскольку он в значительной степени освобождал Франко от ответственности за любые несправедливости или недостатки системы, объясняя их его незнанием конкретной проблемы или некомпетентностью подчиненных.

Этот регализм окончательно закрепился к тому времени, когда он наконец переехал в Мадрид в середине октября 1939 года. Отказавшись занимать Королевский дворец, переименованный в Восточный дворец и предназначенный для торжественных приемов и вручения дипломатических мандатов, Франко и Кармен Поло, которую на официальных церемониях принимали под аккорды гимна как королеву-супругу, разместились во дворце Эль-Пардо, недалеко от столицы, на дороге в Ла-Корунью. Этот бывший охотничий домик, перестроенный Карлом III, отвечал всем возможным требованиям: он был достаточно реваншистским – использовался как канцелярия президента Республики, Мануэль Асанья находился там 18 июля, – соответствовал ложному образу аскетизма, а его королевское прошлое в достаточной степени льстило самолюбию каудильо[183].

Наряду с этими скорее автохтонными элементами фашистские диктатуры оказали заметное влияние на манеру правления Франко. В этой связи в многочисленных исследованиях отмечалось воздействие, оказанное фашистской Италией на институциональную структуру режима и однопартийную систему. Однако многие другие элементы отсылали к немецкому опыту. Так, слияние постов главы правительства и главы государства сильно напоминало маневр, предпринятый Гитлером в августе 1934 года, когда в ожидании неминуемой смерти маршала Гинденбурга он заставил принять так называемый Закон о главе государства рейха, что позволило ему объединить в своем лице канцлерство и президентство Германии, а также Верховное главнокомандование Вооруженными силами (FFAA). Это в точности соответствовало функциям, выполняемым Франко с 1936 года, кодифицированным 31 января 1938 года и ратифицированным Законом о внесении изменений в Организацию Центрального государственного управления от 8 августа 1939 года, который наделял его «высшей властью диктовать правовые нормы общего характера […] даже если им не предшествовало обсуждение в Совете министров»[184]. Эту абсолютную исполнительную власть Франко, в общем и целом, использовал гораздо менее персоналистски, чем Гитлер, поскольку не только пользовался ею в редких случаях, но и, в отличие от немецкого диктатора, никогда не переставал созывать Совет министров[185].

Увлечение нацистской моделью могло вызвать беспокойство в Ватикане, но не рассматривалось как непреодолимое препятствие на пути к достижению двустороннего соглашения. Не зря во время своего пребывания на посту кардинала и государственного секретаря Эудженио Пачелли, недавно избранный папой под именем Пия XII, сумел подписать с тогдашним вице-канцлером и лидером немецких католиков Францем фон Папеном конкордат с Германией (Рейхсконкордат) в июле 1933 года. И если это было возможно с таким убежденным атеистом, как Гитлер, «благороднейшие и истинно христианские чувства, которые недвусмысленно проявляет глава государства и многие кабальеро, его верные соратники», казалось, обеспечили бы еще лучшее урегулирование в случае с Испанией. Отчасти таковы были завуалированные намерения радиосообщения, которое «с огромной радостью» сам Пий XII зачитал 16 апреля 1939 года:

Диктатура Франко, несомненно, была полна решимости восстановить католицизм в качестве официального государственного вероисповедания и способствовать его гегемонии с точки зрения общественной морали. Однако при этом в ее планы входило контролировать, чтобы церковь оставалась в рамках своей компетенции. На политическом и институциональном уровнях это означало прямое вмешательство в назначение новых епископов. Для националистических властей это было очевидно. Они вели войну не для того, чтобы теперь все вернуть на круги своя и допустить появление кандидатов, зараженных вирусом социального сострадания или сепаратизма, широко распространенных среди многочисленного баскского духовенства. Кроме того, право церковного патронажа традиционно было королевской прерогативой, что придавало ему особую привлекательность в глазах Франко.

Со своей стороны, Церковь хотела, чтобы все было как обычно. Она стремилась к отмене светского законодательства Второй республики, но желала сохранить предоставленную ей свободу при назначении епископов. Она хотела спасти финансирование священников за счет государственного бюджета, но выступала против поглощения единой партией всей «ассоциативной инфраструктуры, которая сделала возможным успех CEDA», Испанской конфедерации автономных правых, крупной массовой партии политического католицизма, созданной в республиканское время и теперь относящейся к FET и JONS. В этом смысле Ватикан со страхом констатировал, что теперешняя последовательность была аналогична той, которая произошла в Германии, когда и конфессиональная партия, и партия католического центра (Zentrum), как и вся ее сеть организаций, были дезактивированы под тоталитарным давлением нацизма, что нарушало условия конкордата – в 1937 году Пий XI подчеркнул это в энциклике «Mit brennender Sorge» («С искренним беспокойством»), – но так и не привело к осуждению его самого[187].

Однако франкистский режим, как он уже показал жесткими переговорами о разрешении возвращения иезуитов – объявленных Республикой вне закона в 1932 году, – исходил из позиции силы и не думал прекращать попытки воспользоваться ею. В итоге переговоры затянулись более чем на два года, до июня 1941 года, когда было подписано Соглашение между правительством Испании и Ватиканом, регулирующее целый ряд «смешанных вопросов», в том числе «способ осуществления привилегии внешнего назначения» на вакантные должности епископов и архиепископов. Разработанное, по-видимому, опытным Святым Отцом, оно предусматривало, что апостольский нунций и правительство составляют первый список из полудюжины кандидатов, который затем сокращается до трети по назначению папы и из которого Франко выбирает окончательного избранника[188].

Опираясь на свой уникальный статус, Ватикан продемонстрировал, что не спешит заключать соглашение, и сопротивлялся присвоению ему статуса конкордата. В конце концов он согласился на менее значительный пакт и смирился с предоставлением права патронажа, но лишь в ожидании того, что в какой-то момент сможет выставить счет. Такая возможность представилась в 1950-е годы, когда соотношение сил изменилось на противоположное. Франко, в свою очередь, не стеснялся подрезать крылья Церкви, когда считал это целесообразным ради государственных интересов или в силу своих идеологических пристрастий. Так, когда Министерство внутренних дел запретило обнародование пастырского письма Исидро Гомы «Уроки войны и обязанности мира» от августа 1939 года, которое относительно противоречило политике правительства, каудильо не прислушался к жалобам кардинала-примаса и поддержал решение Серрано Суньера. Однако в конце концов, зная, что министр также готовил списки священников-единомышленников вместе с DGS, Церковь переместила фишку. Точнее сказать, не пожелала ее перемещать, поскольку отказалась инициировать процесс назначения новых епископов до ноября 1942 года – когда прошло уже два месяца после ухода Серрано из правительства, – и это притом, что шестнадцать ее епархий ждали пастора, который возглавил бы соответствующие паствы.

Эти расхождения между Ватиканом и Новым государством не были ни резкими, ни разрушительными. Во многих отношениях они были присущи любой попытке балансировать между троном и алтарем[189]. Несмотря на это, Франко поддерживал прекрасные отношения с верхушкой испанской иерархии, с Леопольдо Эихо-и-Гараем и Энрике Пла-и-Дениэлем в качестве главных опор. Кроме того, Каудильо никогда не доходил до того, чтобы изгнать какого-либо прелата. Он, несомненно, с радостью избавился бы от Педро Сегуры, но это приравняло бы его к деятелям Республики, а потому он ограничился безуспешной просьбой о его переводе и запретом на возвращение Видаля-и-Барракера. В то же время эти разногласия доказывают две вещи. С одной стороны, насколько неточно говорить о национал-католицизме до осени 1942 года. И с другой – как мы увидим, что эта доктринальная ориентация возникла как результат обстоятельств, а не как свободный выбор диктатора.

Рамон Серрано Суньер, фигура номер два в режиме и доверенный советник Франко, был главным создателем двойной стратегии законодательного подражания фашистским государствам и, насколько это возможно, ограничений активности Церкви чисто духовной сферой. Парадокс заключался в том, что Серрано Суньер происходил из CEDA, чьим депутатом был в Конгрессе во времена Второй республики. Именно за то, что он согласился принять участие в парламентской борьбе и не выступил против республиканской демократии, как это сделали члены «Испанского действия» – по словам историка Сантоса Хулиа, одни были «сторонниками поэтапного развития, поэтапниками или постепенниками», в то время как другие называли себя «тоталистами» или «катастрофистами»[190], – CEDA и ее постулаты были в значительной степени дискредитированы в радикализованном контексте гражданской войны. Как и его лидеры, например Хосе Мария Хиль Роблес, который из эталона политического католицизма превратился в некое подобие отверженного, так что ему пришлось отправиться во временное изгнание в Португалию. Во многом из-за обвинений в монархическом заговоре, выдвинутых против него фалангистской прессой, контролируемой к тому времени Серрано Суньером, который радикализировался благодаря своему военному опыту и таким образом стремился отмежеваться от своего собственного политического прошлого[191]. И все это с одобрения генералиссимуса, который видел в Хиле Роблесе утратившего популярность бывшего начальника – в 1935 году министра обороны, по чьему приказу Франко стал начальником Генерального штаба, – одного из немногих, кто в момент победы мог шепнуть ему на ухо: «Следи за собой! Помни, что ты всего лишь человек»[192].

Как хорошо известно, с прибытием в национальную зону в феврале 1937 года и руководствуясь ее новыми параметрами, Серрано Суньер стал политическим архитектором нового государства. Блестящий интеллектуал, эксперт в области административного права, не понаслышке знакомый с фашистской Италией – благодаря своему пребыванию в Испанском Королевском колледже в Болонье – и обладавший обширным политическим опытом, Серрано был «нужным человеком, оказавшимся в нужном месте и в нужное время»[193]. Его помощь сыграла решающую роль в завершении слияния испанской фаланги (FE-JONS) и Традиционалистской общины (Comunión Tradicionalista, CT), а также остальных сил, действующих в националистической зоне (ни одна из них не упоминается по имени), Декретом об объединении от 19 апреля 1937 года. Таким образом, «как и в других странах с тоталитарным режимом, традиционная сила в Испании интегрируется в новую силу», что привело к созданию «единого политического образования», которое «будет называться Испанской традиционалистской фалангой и JONS» (FET-JONS), с Франко в роли национального вождя. Несколькими месяцами позже институционализация того, что до этого было просто «лагерным государством», сделала новый шаг: 31 января 1938 года был сформирован первый кабинет франкистов под председательством каудильо, а Серрано стал министром внутренних дел.

Тоталитарная переквалификация Серрано и его положение сильного человека, отвечающего за политические вопросы, казалось, закрепились окончательно. Однако отчасти такое положение дел вводило в заблуждение, поскольку он опирался не на источник или основу собственной власти, а исключительно на личные связи. Во-первых, решающую роль сыграла его дружба с покойным Хосе Антонио, который назначил его своим душеприказчиком вместе с Раймундо Фернандесом-Куэстой, что Серрано пытался использовать, чтобы создать себе репутацию фалангиста и заявить о себе как о продолжателе его политического проекта. Во-вторых, повлиял его привилегированный «доступ к влиятельным лицам», учитывая, что во время своего пребывания в должности государственного поверенного в Сарагосе он женился на Рамоне Сита Поло и, таким образом, стал зятем Франко. Несомненно, это было главным объяснением его стремительного роста. С одной стороны, родство, хотя и не всегда, было одним из немногих элементов, внушавших доверие диктатору. Следовательно, с другой стороны, «тот, кому удается говорить с власть имущими, уже участвует во власти»[194]. Это стало очевидным начиная с той роли, которую в первые месяцы войны сыграл Николас Франко, отказавшийся теперь от роли «фаворита» своего брата, чтобы занять важную должность в испанском посольстве в Лиссабоне. Как и в случае с итальянским графом Чиано, которого иронично прозвали «зятейшим» (generissimo), народная мудрость не заставила себя долго ждать, чтобы присвоить Серрано Суньеру титул «куньядиссимо» («зятейшего»)[195].

По-прежнему не обращая внимания на свои слабости, Серрано снова использовал свое влияние при формировании «правительства мира», которое было создано 9 августа 1939 года. Наряду с инженером по общественным работам Альфонсо Пеньей Бёфом куньядиссимо был не только единственным, кто сохранил свой портфель в Министерстве внутренних дел, но и значительная часть избранных стала таковыми, заручившись его поддержкой. В этом смысле нередко указывалось, что новый кабинет не отражает преобладание фалангистов, а скорее представляет собой попытку сбалансировать различные элементы режима. В качестве аргумента в пользу этого утверждения обычно ссылаются на назначение Хосе Ибаньеса Мартина и Хосе Ларраса, министров национального образования и финансов соответственно, учитывая их принадлежность к кругам политического католицизма[196]. Однако при назначении и того и другого в первую очередь учитывалось их личное сближение с фалангой во время войны, поскольку некоторое время оба укрывались в посольстве Чили – примерно такую же траекторию проделал и Серрано, – а также технические навыки, нежели статус членов Национальной католической ассоциации пропагандистов (Asociación Católica Nacional de Propagandistas, ACNP).

Эта Ассоциация, основанная падре Анхелем Айялой в 1908 году и преобразованная мирянином Анхелем Эррерой Ориа, президентом до 1935 года и семинаристом во Фрайбурге во время войны, в серого кардинала многочисленных конфессиональных политических инициатив, таких как сама CEDA, упрекала новых министров в том, что они приняли ее, не обсудив компенсации. Так, ACNP практически восстановила контроль над Католической редакцией, частью своей могущественной информационной сети, управление которой было передано во время конфликта ее «катастрофическим» соперникам и только после прямого вмешательства кардинала-примаса Исидро Гомы было возвращено ее владельцам. Не снимая ограничений, поскольку издание газеты El Debate, неотъемлемого символа католической прессы, по-прежнему было заблокировано. Была разрешена только одна из ее второстепенных рубрик, ежедневная газета Ya, редактора которой назначало Министерство внутренних дел в соответствии с Законом о печати 1938 года, возлагавшим на государство «организацию, надзор и контроль за Национальным учреждением периодической печати», – в данном случае также примкнувшего к фалангизму Хуана Хосе Прадеру, сына теоретика карлистов Виктора Прадеры.

Неспособность воспользоваться своим приходом во власть, чтобы попытаться отменить эти ограничения, вызвала ярость нового лидера Ассоциации Фернандо Мартина-Санчеса Хулиа. В беспрецедентном жесте для организации, чьей самой большой гордостью и основным механизмом вербовки была реклама высоких должностей, достигнутых ее членами, оба назначения были проигнорированы в бюллетене ACNP.

Эта напряженность внутри политического класса не влекла за собой непреодолимых доктринальных противоречий. Воплощение типичного «идеального франкиста», Ибаньес Мартин без проблем смешал фалангистов – Хесус Рубио, заместитель госсекретаря – с пропагандистами – Педро Рокамора, директор «Национального журнала образования» – на ответственных должностях. Параллельно он передал «Опус Деи» контроль над CSIC с момента его создания в ноябре 1939 года благодаря назначению Хосе Марии Альбареды генеральным секретарем и Хосе Марии Санчеса де Мунаина директором его журнала Arbor. Сохранил на своих должностях и бывших членов «Испанского действия» – таких как Хосе Пемартин, генеральный директор среднего и высшего образования, – в чьем совете директоров состоял во времена Республики, хотя и пальцем не пошевелил, чтобы способствовать их возвращению, которое также было отложено на неопределенный срок. Этого и не требовалось. Для Ибаньеса Мартина величайшим уроком победы была необходимость совместной борьбы с общим врагом[197].

По логике вещей, возглавляя свою разномастную команду, новый министр посвятил себя завершению чистки педагогического состава, демонтажу республиканского законодательства и превращению образовательной системы, построенной по модели абсолютной вертикали, в инструмент массовой идеологической обработки, основанной на общих ценностях режима: крайнем национализме, католической идентичности и принципе авторитета. Об этом свидетельствует использование испанского патриотического катехизиса, творения доминиканца Менендеса Рейгады, в качестве учебника с 1939 года. Выбор и параметры опять же не означали автоматического главенства сторонников церковного контроля над государственными секторами. Таким образом, положение религиозных орденов – иезуитов и маристов для мальчиков, кармелиток и «Невест сердца Иисусова» для девочек – явно доминировало в системе среднего образования благодаря Закону о регулировании среднего образования от 1938 года. Но в начальном образовании, которое сохраняло свой смешанный характер до 1942 года, этого не было до принятия нового закона в июле 1945 года, в разгар процесса отделения от фашистских систем[198].

Со своей стороны Ларрас предпринял целый ряд финансовых мер, необходимых для восстановления экономики страны, но прежде всего для того, чтобы угодить вкусам победителей. Так было в случае валютного воссоединения – Закон о разблокировке от декабря 1939 года, который был составлен таким образом, что республиканская песета потеряла всю свою ликвидную стоимость, в то время как ее банковские балансы при пересчете в соответствии с инфляцией, рассчитанной для правительственной зоны, подверглись такому обесцениванию, что были потеряны сбережения, которые вкладчики откладывали в течение всей жизни. Решение, несомненно несправедливое и непропорциональное, в первую очередь пагубное для наиболее незащищенных слоев населения, остававшихся до конца конфликта в республиканской зоне Испании, к которому добавились многочисленные проявления произвола, допущенные в ходе этого процесса[199].

Куда меньше повезло новому министру, когда тот убедил остальных членов кабинета в необходимости обратиться за займом, то есть за кредитом на реконструкцию к иностранным государствам или консорциуму частных банков. Разумеется, Франко и Серрано Суньер восприняли это предложение без особого энтузиазма. Это было продиктовано их базовым национализмом и растущим волюнтаристским мессианством, в свете которого небольшой заем означал кабальную зависимость. Однако основная причина, по которой проект в итоге был отклонен, прежде всего была связана с тем, что после недавнего глобального экономического кризиса, начавшегося с краха 1929 года, далеко не все страны и организации располагали достаточными возможностями для предоставления долгосрочных кредитов. Разумеется, у Италии и Германии этой возможности не было. Возможными кредиторами могли стать почти исключительно демократические государства. И это вступало в прямое противоречие с внешней политикой, к которой стремилась диктатура.

Ларрас и некоторые высокопоставленные чиновники делали ставку на переговоры с альянсом британских и голландских банков. А еще с посольством США, способным обеспечить доступ к одному из их официальных кредитных агентств. Все было напрасно, поскольку Министерство промышленности и торговли, возглавляемое Луисом Аларконом де ла Ластрой, не способствовало развитию ни одной из этих инициатив. Таким образом, была упущена прекрасная возможность, с помощью которой можно было бы заключить сделку, очень выгодную для национальной экономики. Генеральный директор Société de Banque Suisse (SBS) Морис Голе, который кое-что знал о переговорах с фашистскими государствами – ему пришлось отвечать за них, выступая перед делегацией союзников в 1945 году, – придерживался того же мнения: «Вы потеряли лучшие послевоенные месяцы». А дело в том, что все эти действия произошли до начала Второй мировой войны и вызванного ею искажения рынка капитала, на которые Серрано Суньер лицемерно ссылался в своих мемуарах, чтобы замаскировать предыдущее решение, носившее строго политический характер[200].

Таким образом, экономическое восстановление и реконструкция были ориентированы на сочетание классического националистического протекционизма – тогдашней доминирующей доктрины, практиковавшейся в большей или меньшей степени всеми европейскими империями и независимыми государствами, – с железной волей к производственной самодостаточности, что привело к формулированию политики автаркии. Однако даже для достижения этой цели – стремления, разделяемого каждой страной, в которой аграрная деятельность преобладала над промышленной, – не все было сделано правильно. Нехватка иностранной валюты, необходимой для импорта машин и оборудования, столь важных для начала процесса импортозамещения, привела к девальвации и доминированию экспортирующих секторов. С другой стороны, из соображений престижа было решено искусственно поддерживать высокий обменный курс национальной валюты – в среднем десять песет за доллар в период с 1939 по 1940 год, тогда как именно потеря золота Банком Испании, заключительное последствие государственного переворота 18 июля, ослабила его прочность на международном уровне. Кроме того, с приходом к власти нефтяного бизнесмена Деметрио Карселлера в качестве нового министра с октября, когда преждевременно сгорел Аларкон, со стороны промышленности и торговли в товарооборот были добавлены новые бюрократические препятствия, такие как сложная система многочисленных лицензий, чтобы попытаться контролировать валютные потоки через Испанский институт иностранной валюты (Instituto Español de Moneda Extranjera, IEME)[201].

В любом случае в стране мало что можно было продать, зато было необходимо много чего купить. Так, помимо каталонского текстиля и основных товаров горнодобывающей промышленности, экспортным товаром того времени были сельскохозяйственные товары – апельсины, оливки и оливковое масло, херес, – которые Германия присваивала в счет военного долга, из-за чего было трудно производить излишки. Наплыв в сельские районы сразу после войны множества людей, которые спасались от голода, царившего в крупных городах, привел к увеличению доли трудоспособного населения в первичном секторе, что, как это ни парадоксально, оказалось контрпродуктивным. Избыток дешевой рабочей силы, лишенной навыков ведения переговоров, снизил производительность, препятствуя любым инновационным и механизированным процессам до такой степени, что некоторые авторы говорят о подлинном «технологическом провале». К тому же после того, как в республиканский период было достигнуто самообеспечение зерновыми культурами, впоследствии производство зерновых резко упало из-за отсутствия химических удобрений, потерь поголовья крупного рогатого скота, а также неблагоприятных погодных условий, сведенных в спасительную формулу «непрекращающаяся засуха», столь же реальную, сколь и недостаточную в качестве единственного объяснения[202].

Большая часть урожая оставалась вне официальных каналов, поскольку цены, установленные Национальной службой пшеницы (Servicio Nacional del Trigo, СНТ), созданной в 1937 году и формально монополизировавшей закупку зерна, были неадекватны, и владельцы и арендаторы перенаправляли продукцию на черный рынок. Конечным результатом была, разумеется, нехватка хлеба. Логично, что Комиссариат снабжения и транспорта был прекрасно осведомлен о ситуации, но коррупционная практика черного рынка была неотъемлемой частью нового общественного договора, молчаливо предложенного диктатурой. Каждый вынужден был обращаться к теневой экономике. Если кто-то этого не делал, значит, по какой-то причине просто не мог. В обществе, которое предположительно руководствовалось католическими ценностями и где фалангистская пропаганда насаждала такие понятия, как «честь», «жертва» и «служение», это вызывало форму морального противоречия, имевшего, как отметила Кончита Мир, серьезные психологические последствия и «разрушительную эффективность» с точки зрения «социального контроля»[203].

Впрочем, правила игры для всех были разными. Мигель Анхель дель Арко описал различия, существующие между малым и «большим черным рынком». Первый был способом выживания. И когда местные и провинциальные власти поднимали крик в своих газетах, делая вид, что они борются со спекулянтами, подвергался риску показательного наказания. Второй же вариант практиковался крупными и средними производителями, объединенными в профсоюзы товариществами фермеров и скотоводов, которые при этом уклонялись от уплаты соответствующих сельских налогов, нуждались в инфраструктуре и пользовались попустительством режима, который благоприятствовал обогащению своих социальных сторонников. В результате, как констатировал корреспондент Daily Telegraph в середине сороковых годов, масло в Восточной Андалусии «возможно было раздобыть только на черном рынке»[204]. Недаром Мигель Эрнандес десять лет назад предупреждал «высокомерных продавцов оливок», что тамошняя земля не может быть рабой «всех твоих оливковых рощ».

В конце этой цепочки продаж неизменно находился потребитель. Но даже голод не распределялся равномерно и зависел от способности выйти за рамки официальных каналов, причем сделать это безнаказанно. Эстер Таскетс, происходившая из семьи крупной барселонской буржуазии, хорошо знавшая, что «мы выиграли войну», резюмировала это одной фразой: «Я помню, что существовали продуктовые карточки, но не помню дома купленные по ним продукты»[205].

Несмотря на всю свою важность в доле национального богатства, аграрные вопросы всегда были для Франко второстепенными по сравнению с усилиями по индустриализации. В этом смысле нехватка пшеницы рассматривалась только в том случае, когда становилась потенциальной проблемой политической дестабилизации. В остальном Франко считал, что выполнил свою миссию, вернув землю в правильные руки, особенно в Эстремадуре и Андалусии. Там крупные землевладельцы, представленные министром сельского хозяйства Хоакином Бенхумеа, переживали новый золотой век. Горный инженер и руководитель профсоюза водопользователей Нижнего Гвадалквивира – для них был построен «канал заключенных», – но прежде всего один из тех аристократов, которым, казалось, нравилось щеголять своим аристократизмом, если воспользоваться известным выражением Луиса Сернуды, Бенхумеа ограничился ратификацией аграрной контрреформы, которая де-факто существовала во время войны. Так, 23 февраля 1940 года был принят закон, отменяющий экспроприации, проведенные Республиканским институтом аграрной реформы. Отныне «крестьянский путь» был закрыт, и любой доступ к мелкой собственности в будущем лежал через освоение необработанных земель. Но подобно тому, что произошло в фашистской Италии с Bonifica Integrale, это становилось результатом серьезных работ по благоустройству, которые в первую очередь приносили пользу владельцам недвижимости и проводились за счет государственной казны через Национальный институт колонизации (Instituto Nacional de Colonización, INC).

Назначение Бенхумеа министром без портфеля, как и Педро Гамеро дель Кастильо, также было наградой за ту роль политического противовеса, которую оба оказали на Кейпо де Льяно в его родной Севилье. То, что Франко не собирался позволять кому-либо из своих соратников выступать в качестве альтернативы, вновь стало ясно после правительственной реорганизации вооруженных сил. Так, Министерство национальной обороны исчезло как таковое, будучи разделено на несколько отдельных ветвей с созданием портфелей армии, флота и авиации, – ловкий маневр, который позволял угодить сразу троим генералам, не позволяя одному из них получить чрезмерную известность и сосредоточить в своих руках слишком много власти. Не имело значения, что это оказалось весьма сомнительным с оперативной точки зрения, поскольку с тех пор несогласованность стала хронической проблемой, которую не удалось решить с введением в действие Главного штаба (Alto Estado Mayor, AEM). Такого рода решения отбрасывали длинную тень гитлеровских стратегий «разделяй и властвуй», поскольку сильно смахивали на упразднение в 1938 году Военного министерства рейха, на смену которому пришло Верховное командование вермахта (OKW) без правительственного ранга, обеспечивавшего баланс между интересами каждого из трех родов войск[206]. На новые должности в министерствах Франко назначил Хосе Энрике Варелу, Сальвадора Морено и Хуана Ягуэ соответственно. Продвижение по службе последнего генерала, харизматичного фалангиста, сыгравшего важную роль во время войны, выглядело неожиданным. Во всяком случае, оно было слишком непрофессиональным и открыто политизированным. Благодаря этому назначению отодвинули на задний план монархиста Альфредо Кинделана, настоящего военного специалиста по воздухоплаванию, но прежде всего оно ублажало фельдмаршала Геринга, с которым Ягуэ подружился и который возглавлял Министерство авиации рейха, независимого от OKW, от которого ожидали консультаций и передачи технологий. На самом деле Ягуэ так часто встречался со своими немецкими знакомыми, что Франко перестал ему доверять, задвинул его в июне 1940 года и поселил в родном городе Сан-Леонардо, который и по сей день имеет несчастье носить его имя.

Что касается концентрации власти, то территориальное структурирование, введенное диктатурой, было точным отражением испанского национализма, который наряду с антикоммунизмом составлял наименьший идеологический знаменатель франкистской коалиции. Несмотря на изменяющуюся геометрию, не ставящую под сомнение централизованную и моноязычную реальность, царившую на полуострове, – африканские владения, со своей стороны, были под контролем Главного управления по делам Марокко и колоний, оно было чем-то средним между президентством и Министерством иностранных дел и представляло собой наглядный образец доктринальных несоответствий и сложности интересов, которые необходимо было объединить для строительства нового государства[207].

Подобно тому как режим мог объявить себя конфессиональным, но затем на практике одни католики считались более подлинными, чем другие, – вспомним те «двести священников, которых я не буду расстреливать, но которых отправлю добиваться автономии на вольные хлеба в Андалусию», – существовали территории, которые подлежали большей централизации, чем другие. Так, диктатура отменила Статуты об автономии, принятые в соответствии с Конституцией 1931 года, но ее Основные законы так и не прояснили, какая именно модель придет на смену республиканскому «целостному государству». Подобное деление намекало, что режим возвращается к порядку Реставрации. Это было не совсем так, поскольку все они отрицали «либеральный централизм», а фаланга также отвергала внешние исторические права во имя «Единой Испании!», потому что только так она могла быть «Великой и Свободной!». Тем не менее Алава и Наварра, направившие большое количество добровольцев для государственного переворота 1936 года, сохранили образовательные и социальные полномочия, которые были присвоены им во время войны через провинциальные советы, а также экономическую систему «в целом», но любой аспект региональной системы безоговорочно отменялся в отношении «провинций-предателей»: Гипускоа и Бискайи. Юридическое противоречие, связанное с этим двойным стандартом, так и не было разрешено, равно как и Гражданский кодекс так и не был унифицирован. Да и можно ли было это сделать, если Томаса Домингеса Аревало, графа Родесно, сменил в Министерстве юстиции другой карлист, Эстебан Бильбао[208].

Согласно той же логике, на полпути между прагматизмом и неопределенностью языки, отличные от кастильского, исчезли из всех сфер образования, из отношений с администрацией и на долгие годы из самой общественной жизни. Но все это было результатом «множества отраслевых положений», поскольку, как отметил Хосе Маноэль Нуньес Сейшас, «общего закона о запрете использования региональных языков никогда не существовало. Языковые репрессии преимущественно состояли из сплетения подозрений, давления и страхов, подкрепленных общей репрессивной атмосферой»[209].

Традиционные элиты – аристократические, католические и военные – были широко представлены в новом правительстве, но с некоторых пор они должны были признавать преобладание фаланги, которая пришла, чтобы остаться, и желала, помимо всего прочего, быть в центре внимания. Ее «убежденные и пылкие» активисты напоминали об этом демонстрацией собственной силы в виде торжественной церемонии – впечатляющей транспортировки останков Хосе Антонио из Аликанте в Сан-Лоренсо-дель-Эскориал, которая состоялась между 20 и 30 ноября 1939 года. Почти пятьсот километров светского крестного пути для мессии испанского фашизма, гроб которого поочередно несли на плечах его камрады, чье появление встречалось колокольным звоном под звуки «Cara al Sol»[210] и при свете ночных факелов. Шествие встречал генералиссимус, кабинет министров в полном составе и военные иерархи, затем гроб передали отцам-августинцам из монастыря, традиционного места вечного упокоения королей Испании.

Судя по образу самого Хосе Антонио, маркиза де Эстельи, «убежденного католика» – если забыть о том, что его модель государства не допускала «вмешательства или махинаций Церкви» – и наследника уходящего в века военного рода, завершившегося его отцом, генералом и диктатором Мигелем Примо де Риверой, разделение власти с фалангистами также не представляло собой проблемы, поскольку в коалиции Франко существовала высокая степень «идеологического сговора». В отношении Ибаньеса Мартина уже было указано: селектораты диктатуры никогда не были изолированы друг от друга[211].

Не была таковой и первоначальная фаланга, основанная в результате объединения ряда небольших группировок в 1933 году и через год объединившаяся с другой фашистской организацией, Советами национального профсоюзного наступления (Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista, JONS). В них, в свою очередь, также сосуществовали различные устремления. Кое-кто из их лидеров, как, например, уже упоминавшийся Онисимо Редондо, был практикующим католиком и даже членом ACNP. Другой их выдающийся деятель, Рамиро Ледесма Рамос, напротив, был человеком подчеркнуто светским. Кроме того, он хотел сосредоточить внимание на расширении партии среди рабочих, в то время как большая часть членов JONS приходилась на средний класс, а группы Хосе Антонио состояли из студентов – выходцев из зажиточных слоев, – а также других аристократов и бывших монархистов. Разногласия были постоянными, и в 1935 году группа Ледесмы и горстки его сторонников распалась. Это отсутствие доктринальной и социологической определенности, характерное для остальных европейских фашистских движений, только усилилось с весны 1936 года и с началом гражданской войны, когда всего за несколько месяцев в движение влился поток новых членов самого разного происхождения. Что, как это ни парадоксально, позволило ему стать массовой партией и принять активное участие в завоевании власти[212].

В этих условиях ставка на своего рода революционную чистоту фалангистов, якобы нарушенная Франко для установления военной и консервативной диктатуры традиционного образца, представляется весьма спорной. Правда в том, что переход от фашизма как движения к фашизму как прочному режиму также не был простым ни в Италии, ни в Германии. В обеих странах харизматичные боевики начальных периодов также чувствовали себя разочарованными «нормализацией» Гитлера и Муссолини и отстаивали необходимость «второй революции»[213].

Особенность испанского варианта фаланги опять же заключается в том, что она возникла в результате гражданской войны. Военный конфликт породил не только Хосе Антонио, но и Онисимо Редондо, а также убитых в Мадриде Рамиро Ледесму и другого основателя, Хулио Руиса де Альда. Фаланга назначила временную командную хунту и поставила во главе Мануэля Хедилью Ларрея, который до этого был провинциальным главой в Сантандере и Бургосе, но по-прежнему оставалась партией, лишенной своих исторических лидеров. Франко, со своей стороны, был прежде всего кадровым военным, но по опыту генерала Примо де Риверы знал, что, если он хочет остаться во главе государства, необходимо стремиться к автономной основе власти. Таким образом, благодаря работе Серрано Суньера и с благословения важнейших немецких и итальянских союзников: «Франко – вождь без партии; фаланга – партия без вождя» – был закреплен прочный, временами счастливый и достаточно искренний брак по расчету.

Попутно появлялись некоторые жертвы, но именно упреждающая суровость, применяемая к инакомыслящим, таким, как упраздненный Мануэль Эдилья, – впрочем, его смертный приговор в итоге был заменен тюремным заключением и ссылкой, – послужила сдерживающим фактором для тех, кто полагал, что ему есть что сказать[214]. Отныне, за очень немногим исключением, никто не мог поставить под сомнение решения национального руководства. Большинство фалангистских «легитимистов» вспомнили о «надвигающейся революции» только тогда, когда смерть разлучила их с Франко, и они приступили к написанию мемуаров. Кроме того, каудильо соблюдал условия контракта, поскольку никогда не переставал напоминать, что «военная жизнь осуществляется и поддерживается армией, а гражданская жизнь осуществляется кадрами фаланги… Все остальное означает идти против Родины, которая нуждается в армии, а армия нуждается в народе, без которого институции рухнут»[215].

Но летом 1939 года у фаланги и ее исторических ветеранов, известных как «старые рубашки», было гораздо больше поводов для радости, чем для разочарования. FET и JONS определили свой устав с поправками, внесенными в конце июля, где они именовались как «Вдохновляющее и базовое движение Испанского государства», а в качестве официальной партийной идеологии были приняты первоначальные «Программные пункты» от ноября 1934 года, за единственным и логичным исключением в последнем из них, где было провозглашено, что «мы не склонны к договору». Также в основном сохранялась командная структура, имеющая вид крупнейшего коллективного совещательного органа режима, Национального совета, наделенного чисто консультативными функциями, и соответствующего ему постоянного представительства, Политического совета.

В отношении последнего и в силу «структурного произвола личной власти» по сравнению с 1937 годом появилось важное новшество. Была восстановлена должность председателя Политического совета, иерархически стоящего выше генерального секретаря и наделенного миссией «поддерживать постоянные отношения государства с FET для надлежащего сотрудничества и гармонии в общей политической цели»[216]. Неудивительно, что на этот пост был избран сам Серрано Суньер. Несомненно, многие «легитимисты» интерпретировали его назначение как чрезмерную почесть для новичка. Однако они не считали, что красная линия пересечена. С одной стороны, Серрано обеспечивал им общение с Франко и политическое продвижение, поскольку куньядиссимо позаботился о том, чтобы выделить им достаточно ответственных должностей, главным образом подальше от Эль-Пардо. С другой стороны, эта должность не обеспечивала ему иммунитет к давлению со стороны старой гвардии.

То, что произошло между Мерседес Санс-Бачильер и Пилар Примо де Риверой, единственными двумя женщинами, избранными в состав II Национального совета, сформированного 26 сентября в монастыре Лас-Уэльгас в Бургосе, является лучшим отражением динамики партии на данном этапе, как во внутреннем распорядке, так и в том, что касается Серрано Суньера и самого Франко. Поэтому стоит снова сделать небольшое отступление, чтобы проанализировать это более подробно.

Санс-Бачильер была вдовой Онисимо Редондо и национальным уполномоченным по Социальной помощи (Auxilio Social). В октябре 1936 года она основала эту организацию вместе с бывшим хонсистом Хавьером Мартинесом де Бедоей по нацистской модели Winterhilfswerk, Зимней помощи, как называлась и испанская служба, пока объединение не превратило ее в постоянную делегацию единой партии. За это время она успела стать одним из важнейших инструментов стратегии фалангистов по привлечению масс за счет своей эффективности и хорошего имиджа, сложившегося благодаря оказанию помощи гражданскому населению в тылу, а также снабжению населенных пунктов, которые завоевывала франкистская армия. Для выполнения этих функций, кульминацией которых стало вступление в голодающий Мадрид, и несмотря на то, что это была делегация смешанного состава, Санс-Бачильер добилась от Франко санкции на создание так называемой Социальной службы женщин (Servicio Social de la mujer). Речь шла о шестимесячном периоде неоплачиваемого труда, который должна была отработать каждая незамужняя испанка в возрасте от семнадцати до тридцати пяти лет – то есть опять же о бесплатной рабочей силе. Отработка была не строго обязательна, но без нее было невозможно получить высшее образование или поступить когда-нибудь в дальнейшем на государственную службу[217].

Со своей стороны, Пилар была родной сестрой «Отсутствующего» и национальным делегатом Женской секции (Sección Femenina, SF), эту должность она занимала еще в довоенной фаланге. Максимально обеспеченная тылом во время конфликта SF также накопила значительный политический и символический капитал, вобрав в себя весь мобилизационный поток правых женщин, сформированный в республиканский период. Это проявилось в грандиозном «национальном митинге», организованном 30 мая 1939 года под лозунгом «Подношение каудильо и его победоносной армии», собравшем более 10 000 женщин в Медине-дель-Кампо. В присутствии самого Франко национальная делегатка объявила, что «после достижения мира мы расширим начатую работу […] чтобы сделать семейную жизнь для мужчин максимально комфортной, чтобы в доме они могли найти все, чего им раньше не хватало… Мы научим женщин заботиться о детях, потому что нет оправдания тому, что столько детей, рабов Божьих и будущих солдат Испании, умирают из-за невежества», на что национальный вождь ответил: «Я помогу вам». Чтобы сдержать свое обещание, в первую очередь он передал секции замок Ла-Мота, ставший для нее настоящим символом благодаря его связи с Изабеллой Католичкой, не чем иным, как «Y», которое дало название их официальному ежемесячному журналу. Однако Примо де Ривера думал не только о присвоении имущества, в первую очередь он мечтал о человеческих ресурсах, для чего требовал наличия в руководящем составе исключительно женщин и, как следствие, слияния Социальной службы с SF[218].

Таким образом, между двумя женщинами-лидерами возникла борьба за укрепление соответствующих властных полномочий, которые различались с точки зрения модели участия женщин, предложенной каждой из них. Первоначально казалось, что чаша весов склонилась на сторону Санс-Бачильер, которая продолжала контролировать эту женскую структуру и, кроме того, рассчитывала на выгодное положение Мартинеса де Бедоя, который совмещал должности в партии и государстве – он был национальным секретарем AS и главой отдела благотворительности в Министерстве внутренних дел – и должен был перейти в Министерство труда с помощью Серрано Суньера во время перестановок в августе 1939 года.

Однако «легитимисты» Хосе Антонио были категорически против этого назначения. Дело в том, что Бедоя был участником вышеупомянутого раскола, возглавляемого Ледесмой Рамосом в 1935 году. Как, несомненно, напомнили Серрано, поддержка исторического фалангизма имела свою цену, и сделать министром отступника от FE оказалось несовместимым с провозглашением себя наследником «Отсутствующего». Кроме того, традиционные элиты выражали согласие потому, что Бедоя не был бывшим комбатантом и продвигал католические идеалы из AS. Едва не выйдя из игры, куньядиссимо отступил, освободил пост министра и назначил своим заместителем верного «легитимиста» Мануэля Вальдеса Ларраньягу.

Однако вопрос об уходе был окончательно решен только в декабре. И в его резолюции снова было много общего с той особой атмосферой года Победы, отмеченной сочетанием воинственного воодушевления, памяти о павших и католической общественной морали. Атмосфера, которую Кармен Мартин Гайте блестяще описала в своей работе «Любовные обычаи в послевоенной Испании»:

В отличие от поведения эрманиссимы (сестрейшей), Санс-Бачильер и Бедоя совершили политическую ошибку, заключив брак в ноябре 1939 года. Возможно, перефразируя слова Гамлета в пьесе Уильяма Шекспира, в эти суровые времена пара всего лишь хотела подать пример того, что «от похоронных пирогов осталось холодное на свадебный обед». Однако не было недостатка в тех, кто обвинил их в неуважении к памяти Онисимо Редондо. Франко положил конец раздорам передачей Социальной службы в ведение SF, что побудило Санс-Бачильер подать в отставку в январе 1940 года, а ее должность во главе AS занял ее юрисконсульт Мануэль Мартинес де Тена[220].

Из этого эпизода можно извлечь некоторые выводы, касающиеся фалангизма в целом. Во-первых, подтверждался бесспорный характер руководства Франко, чьего одобрения все добивались и чье решение никто не ставил под сомнение. Его слово было в партии законом. Во-вторых, эта реальность контрастирует с позицией Серрано Суньера, лишенного ауры неприкосновенности и вынужденного идти на уступки и искать баланс между фракциями. И в-третьих, следует отметить, что в большинстве случаев различные варианты партийной организации были одинаково фалангистскими. Фактически организация, наиболее близкая к католицизму и традиционным ценностям, была также наиболее «легитимистской». И это вовсе не означало стремления отойти от патриархальных итальянской и немецкой моделей. Как вспоминает Карме Милинеро, ставка на дом и заботу о семье, далекая от того, чтобы представлять застенчивый рафинированный фашизм, преследовала «политическую цель». Не зря, как указывалось во внутренней документации SF и публично подчеркивалось Примо де Риверой, позволяя «добраться до последних мест, куда государство не добирается […] оно напрямую влияет на численное превосходство, а также физическое и моральное здоровье нации»[221], в результате чего подрастающее поколение «повернется лицом к морю, чтобы увидеть, как действовать дальше». Этот империалистический порыв в дальнейшем спешно пришлось преобразовать в благочестивую заботу о благополучии семей. Семей, за формирование которых, кроме всего прочего, должны были отвечать другие, поскольку – «парадоксы ортодоксии», как писала Инмакулада Бласко, – сами руководительницы SF часто нарушали то, что проповедовали для своего пола: будучи женщинами, облеченными политической властью, они имели университетские дипломы и часто сохраняли независимость[222].

И последнее, но не менее важное: поражение в одном из этих внутренних споров не означало ни разрыва с режимом, ни вставания на путь «надвигающейся революции», ни тем более перехода на сторону оппозиции. В этом смысле случай Дионисио Ридруэхо, о котором так много говорилось, был скорее исключением, чем общей нормой поведения. К тому же до него было еще много лет. Конечно, все было иначе с Санс-Бачильер, которая продолжала занимать должности и синекуры в институциях и после смерти диктатора. То же произошло и с Бедоей, которого мы снова увидим на ключевых постах в следующих главах.

Утвердив свою опеку над половиной населения Испании, SF была не единственной кадровой структурой FET-JONS, которая усилилась в начальные периоды диктатуры. Так же обстояли дела и с его студенческим ответвлением, Испанским университетским профсоюзом (Sindicato Español Universitario, SEU), которому после войны пришлось пережить сложный переход от романтического авангарда, который выполнял «функцию преследования установленного порядка и применения насилия – к новому статусу „власти“, отождествляющей себя с системой […] что означало адаптацию поведения и потерю популярности среди молодежи». Точно так же, как и в случае с SF, управлять им могли два конкурирующих друг с другом одинаково фалангистских кандидата, Энрике Сотомайор и Хосе Мигель Гитарте. Разочарование тем, что избранным был последний, более дисциплинированный и «легитимистский» кандидат, было смягчено исключительностью, приписываемой SEU, который входил как в Традиционалистскую школьную группировку, так и в могущественную Конфедерацию студентов-католиков, ратифицированную в 1943 году, когда было введено обязательное объединение в профсоюз всех зачисленных в университет[223]. В декабре 1940 года также начал свою деятельность Молодежный фронт (Frente de Juventudes, FJ), «любимое детище режима», как уверял каудильо, который на турбазах и в лагерях отвечал за первичную политическую социализацию детей, классифицированных по возрастам на «флечас» и «пелайос» – Flechas y Pelayos назывался и детский журнал, уступающий по популярности только комиксам Роберто Алькасара-и-Педрина, – в то время как их женские аналоги зависели от SF[224].

Иначе говоря, Испанская профсоюзная организация (Organización Sindical Española, OSE), единственная разрешенная законом нового государства, была настоящим фалангистским бриллиантом в короне, поэтому в 1940 году она приняла в свое лоно Карлистскую Национальную корпоративную организацию и Католико-аграрную Национальную конфедерацию, притом что, официально не навязывая принудительное вступление, которое отвергала как «бюрократическое», фактически именно это она и делала, установив «обязательную профсоюзную квоту» с 1941 года. На бумаге «вертикальный профсоюз», как он был широко известен и как предписывали каноны фашистского и католического корпоративизма, хотел представить «третий путь», отличный от «либерального капитализма и марксистского материализма». Для этого он объединил как «производителей» – особый эвфемизм франкистского новояза для обозначения рабочих, – так и предпринимателей в гармоничное «национал-синдикалистское сообщество». На практике, однако, такие моменты, как запрещение забастовок и свободных переговоров о трудовых отношениях, обнаруживали природу OSE как «важнейший инструмент сдерживания, контроля, устрашения и подавления» рабочего класса[225].

Параллельно с этим партия также разрабатывала свой собственный интеллектуальный аппарат благодаря созданию в сентябре 1939 года Института политических исследований (Instituto de Estudios Políticos, IEP) – возглавляемого Альфонсо Гарсией Вальдекасасом, единственным оставшимся в живых докладчиком учредительного акта FE в Театре комедии – и основанию в ноябре с 1940 года журнала Escorial. Название последнего неслучайно, поскольку оно позволяло его учредителям, Дионисио Ридруэхо и Педро Лаину Энтральго, напомнить о месте захоронения Хосе Антонио, параллельно связав его с двумя авторами, имеющими основополагающее значение для политической культуры фалангистов. С одной стороны, это был уже упоминавшийся Эрнесто Хименес Кабальеро, основатель La Gaceta Literaria, который в рамках проекта по построению эстетических канонов испанского фашизма в своей работе «Искусство и государство» (1935) указал на монастырь Эль-Эскориал в качестве архитектурного образца для подражания. С другой стороны, Ортега-и-Гассет, по преимуществу либеральный интеллектуал, чей модернизирующий и гражданственный национализм, присутствовавший в «Размышлениях об Эскориале» (1915), сделал его постоянным и недостижимым объектом вожделения фалангизма. Однако ситуация изменилась. Молодые партийные теоретики больше не бегали за своими учителями, а высокомерно заявляли, что фалангистская идеология представляет собой окончательный синтез всех этих тенденций. Случалось, они даже позволяли себе пригласить к сотрудничеству с журналом выживших побежденных. Но исключительно тех, кто проявлял раскаяние, соглашался на возвращение в очищенное интеллектуальное сообщество и, следовательно, принимал новое государство. Далекие от великодушия, которое они сами позже себе приписывали и которое породило один из самых живучих фейков – «Либеральную фалангу» диктатуры, – они предусматривали также холодный расчет: фаланге не хватало технических и юридических кадров, необходимых для того, чтобы формировать свою размытую социально-экономическую программу.

А дело в том, что в соответствии со статусом «новичков» на политической арене реалии и содержание всех этих фалангистских делегаций и инициатив были «очень далеки от того, что говорилось в формулировках законов, которые их породили», как и от триумфализма в отношении своей деятельности, «распространяемого прессой и официальной пропагандой, контролируемой Серрано»[226]. Тем не менее, несмотря на все свои недостатки, FET и JONS сумели создать весьма прочную институциональную структуру, которая стабильно финансировалась за счет своего включения с 1940 года в Общий государственный бюджет (PGE), присутствовала физически по всей стране в виде местных и провинциальных делегаций и располагала средствами массовой информации – пресс-службой Движения – на всей территории. Подобные источники обеспечивали им высокую степень контроля над населением, а также весь необходимый потенциал для его мобилизации, если это отвечало их интересам. Ни одно другое учреждение или политическая сила в современной истории Испании – даже католическая церковь через свою приходскую сеть и современное «Католическое действие» (Acción Católica, ACE, 1926) – не пользовались чем-то эквивалентным и в течение такого длительного периода времени, поскольку эта структура оставалась относительно цельной вплоть до вышеупомянутого исчезновения Национального движения еще в один памятный апрель, но на сей раз 1977 года.

В связи с этим, когда встает вопрос, была ли сосредоточена власть главным образом в государственном аппарате или в этих однопартийных делегациях – дискуссия, присутствующая при анализе любой диктатуры фашистского характера, – очевидный ответ заключается в том, что правительство и регулирующие институции всегда сохраняли главенство над «параллельными структурами», зависящими от FET и JONS. Однако более детализированным является предположение, что такой примат был фактором, отличающим Германию и Италию. В этом смысле Энрик Уселай-Да-Кал еще годы назад предупреждал о риске считать, что национал-социалистические и фашистские организации функционировали механически, систематически добивались своих целей и состояли исключительно из преданных своему делу боевиков, тогда как на самом деле при более тщательном изучении они оказываются подверженными противоречиям, неэффективности и оппортунизму, очень похожим на те, от которых страдают фалангистские организмы[227]. Также следует помнить, что «фашистские режимы никогда не были статичны»[228]. Принцип господства тоталитарного типа не был установлен с самого начала, но был результатом постепенного процесса накопления, который достиг своего апогея на заключительном этапе Второй мировой войны, в годы, которые показали окончательные последствия фашистского политического опыта, но которые нельзя экстраполировать ретроспективно как единственный элемент сравнения[229].

Таким образом, возвращаясь к периоду между осенью 1939 года и началом 1940 года, дела у FET не были так уж плохи в сравнении с тем, какое место занимали в своих странах итальянская Национальная фашистская партия (Partito Nazionale Fascista, PNF) и Нацистская партия (НСДАП). В Италии прошло уже несколько лет с тех пор, как Муссолини начал радикализацию, которая обеспечила большее присутствие партии, но католическая церковь продолжала выступать как «остров разделения» и даже сумела переломить некоторые ситуации в пользу католических организаций после подписания Латеранских соглашений (1929). Тем временем в Германии, являющейся наиболее типичной моделью подчинения традиционного государства партийным замыслам, только с конца 1937 года, с заменой Ялмара Шахта на посту министра экономики и фон Нейрата в Министерстве иностранных дел, открылись двери для «полной нацизации правительства». Но, несмотря на это, по словам Иена Кершоу, «у партии никогда не было […] ни последовательной структуры, ни систематической политики, которую она могла бы навязать государственной администрации»[230]. Таким образом, главенство партийных организаций не было завершено в мирное время, пришлось ждать условий, порожденных беспощадной войной[231].

Как мы указывали в отношении системы специальных юрисдикций, чуждый такого рода исключительных обстоятельств испанский путь к фашизму характеризовался не столько борьбой между государством и партией, сколько формой гибридизации обоих. С одной стороны, за счет слияния – не регулируемого законом, а возникшего само по себе – некоторых должностей, чьи полномочия пересекались, с делом гражданских губернаторов и партийных руководителей провинций, к которому мы вернемся позже, в качестве основной отличительной характеристики. В первую очередь потому, что, в отличие от других кратковременных опытов, таких как сближение между DGS и Службой информации и исследований FET, возглавляемых Хосе Финатом и Эскрива де Романи в качестве заместителя, широко распространившись в 1941 году, оно сохранялось до конца диктатуры. С другой стороны, и следуя аналогичной логике, путем увековечивания выдающихся фалангистов в определенных министерствах. Дело в том, что Пилар Примо де Ривера была не единственной, кто «из старой рубашки своего брата» сшила «комбинацию из тех, что служат всю жизнь», о чем свидетельствуют пятнадцать лет работы Бласа Переса в Министерстве внутренних дел (1942–1957) и шестнадцать лет работы Хосе Антонио Хирона де Веласко в Министерстве труда (1941–1957)[232].

В результате за сорок лет правления Франко границы между тем, где начиналось государство, и тем, где начиналось Движение, были очень размыты, а для простых граждан практически неразличимы. Лучшим примером этого было юридическое уравнивание между сотрудниками SGM и государственными служащими, введенное в 1970 году и ратифицированное с передачей их в ведение государственной администрации после исчезновения партии, что позволило фалангизму распространить свое влияние на повседневную жизнь и менталитет населения далеко за пределы жизни диктатора[233].

Эта гибридная формула по логике вещей устраивала не всех. Внутри FET всегда были те, кто пытался пойти дальше, навязать наиболее спорные пункты фалангистской программы и построить более ортодоксальную тоталитарную систему. В послевоенное время такие попытки исходили не от SGM, доверенного Франко и Серрано генералу «синей дивизии» Агустину Муньосу Грандесу, отличному организатору, от которого ожидалось, что он обеспечит взаимопонимание между армией и единой партией, Гамеро дель Кастильо в качестве заместителя секретаря и «солдату Саламины[234]» Рафаэлю Санчесу Масасе в качестве министра без портфеля[235]. Зачинателем фалангистского максимализма была Национальная делегация профсоюзов (Delegación Nacional de Sindicatos, DNS) во главе с Херардо Сальвадором Мерино. Неудивительно, что ее создание стало актом укрепления партии, которой был передан исключительный контроль над OSE в ущерб правительству, учитывая упразднение Министерства организации и деятельности профсоюзов. Пытаясь продолжить в том же духе, DNS подтолкнула нормативное развитие Закона о труде – своеобразную фалангистскую версию итальянской Хартии труда (Carta del Lavoro, 1927), – который в январе и декабре 1940 года нашел свое воплощение в принятии обширных законов: о профсоюзном единстве и основах профсоюзной организации. Сочетание того и другого оставляло открытой возможность установления определенной опеки профсоюза над экономикой страны, которую их национальный представитель также стремился завершить своим назначением новым генеральным секретарем партии. Однако те же «легитимисты», вовсе не желавшие делать его своим знаменосцем, с подозрением отнеслись к стремительному восхождению амбициозного Сальвадора[236].

В конце концов, вся эта фалангистская шайка напоминает рассказ Камило Хосе Села. Его герои знали, что пропитание им обеспечивает некий галисиец. Кое-кто хотел изменить такое положение вещей и упрекал его в том, что он практикует «старомодную корриду», но когда он выходил на арену, они говорили ему одно и то же: «Не волнуйтесь […] мы всегда к вашим услугам»[237].

Модель государства, состав правительства и партийная дисциплина в любом случае указывали на то, что новый франкистский апрель также ознаменовал «primavera di bellezza» для международного дела фашизма. Уже во время гражданской войны националистическая Испания укрепила свое единство с осью Рим – Берлин благодаря подписанию двух секретных договоров о дружбе и сотрудничестве – 28 ноября 1936 года и 31 марта 1939 года, – а также присоединению к Антикоминтерновскому пакту, решение, о котором стало известно через несколько дней после входа в Мадрид. В силу своего скорее политического, нежели подлинно дипломатического характера последний был результатом германо-японской инициативы, которая, несмотря на свою формулировку, имела сильный антибританский привкус. Это стало причиной того, что Португалия, с которой Испания также подписала Договор о дружбе и ненападении, предпочла остаться в стороне. Муссолини, напротив, быстро включил в него Италию, и благодаря его настойчивости страну удалось присоединить к диктатуре Франко, которой было предоставлено положение подчиненное, но необходимое для «продолжения оси в Атлантике», где существовали планы продолжения экспансии за счет Бразилии и испаноязычного мира Америки[238].

Однако подобные амбиции все еще были скорее заявлением о намерениях, чем твердым и связующим обязательством, поскольку ни положения договоров, ни антикоммунистический пакт не предполагали коммерческой исключительности или реальной двусторонности в вопросах обороны. То же самое можно было сказать и о вышеупомянутом выходе франкистов из Лиги Наций, имевшем мало реальных последствий, несмотря на его очевидную символическую нагрузку. Кроме того, выход из Женевской конвенции мог быть оправдан, как это было косвенно передано франко-британским представителям, соображениями внутренней политики, учитывая готовность отказаться от всего, что имело отношение ко Второй республике, которая включила в свою Конституцию ряд принципов Лиги Наций и активно участвовала в работе ее специализированных учреждений. Неслучайно именно Сальвадор де Мадариага, который был постоянным представителем Испании в годы республиканской власти и пользовался большим авторитетом в дипломатических кругах, вскоре после изгнания стал известен как один из главных критиков диктатуры со стороны либерально-консервативных кругов[239].

И хотя на данный момент Франко и его ближайшее окружение старались не рисковать, они, несомненно, стремились стать полноправными партнерами оси. Они считали это единственным возможным путем вернуть Испании ведущую роль на международной арене. Такова была цель, которую генералиссимус публично провозгласил в декабре 1938 года, заявив, что «скорая победа – это не что иное, как этап на пути к будущему и полному испанскому возрождению», и поэтому его запомнили как громкого кастильского оратора, чье сочетание «старой веры с новыми военными машинами» привело к тому, что в Испании прозвучали «первые железные шаги основателей Империи»[240].

Все еще не оправившись от парада Победы, новые демонстрации силы и кровного братства провели по случаю возвращения на родину иностранных воинских частей. Так, 25 мая легион «Кондор» промаршировал через центр Виго, прежде чем погрузиться на пять океанских лайнеров, отправленных нацистской службой «Сила радости» (Kraft durch Freude), которые на следующий день доставили солдат обратно в Германию, в Гамбург, где их ожидала триумфальная встреча. Все это происходило под пристальным вниманием Хуго Йегера, личного фотографа Гитлера, который сделал первые цветные фотографии галисийского города. Со своей стороны, итальянские войска вышли из порта Кадис 1 июня в сопровождении Серрано Суньера, который воспользовался шансом принять ванну фашизма в Неаполе и Риме, где руководил парадом вместе с Муссолини и Чиано, которым выражал свое восхищение и благодарность с такой страстью, что те в итоге убедились, что перед ними «крайний сторонник оси»[241].

Он был не единственным. Выбор в качестве представителя режима в поездке по Италии именно куньядиссимо, а не тогдашнего министра иностранных дел и вице-президента правительства Франсиско Гомеса-Хорданы был весьма симптоматичен для нового курса, который Франко хотел формально придать своей внешней политике. Особенно если учесть, что в задачи Серрано входили государственные встречи на высшем уровне, поскольку он встречался как с королем Виктором Эммануилом III, так и с изгнанным Альфонсом XIII. Эта дипломатическая аномалия в какой-то степени объяснялась напряженностью, существующей между армией и единой партией, главная фигура которой более подходила для поездки в колыбель фашизма и последующего приема Чиано в Барселоне в июле. Однако следует помнить, что для сопровождения легиона «Кондор» и последующего путешествия по Берлину и другим городам был выбран военный генерал Антонио Аранда, герой-националист, прославившийся во время осады Овьедо, и один из самых квалифицированных штабных офицеров. В его случае сыграли роль в первую очередь технические знания: ему предстояло должным образом оценить военные и промышленные возможности Германии.

Такого рода решения опять же отражали растущее влияние, которое оказывал на Франко образ правления Гитлера. Немецкий диктатор отвергал традиционные механизмы дипломатии и заботу о юридическом формализме, которые он считал неподходящими для фашистского динамизма, и делал ставку на более смелые и прямые международные отношения, основанные на свершившихся фактах и осуществляемые не столько послами, сколько своего рода «специальными посланниками». Так было с решением вмешаться в гражданскую войну в Испании, инициированным бизнесменом и членом партии Йоханнесом Бернхардтом, в то время как советники Министерства иностранных дел его не рекомендовали. То же самое произошло и с вышеупомянутым Антикоминтерновским пактом, подготовленным вне официальных дипломатических каналов Иоахимом фон Риббентропом, в награду за что он был назначен министром иностранных дел в феврале 1938 года[242].

Несмотря на то что во время войны в Испании кадровые дипломаты в подавляющем большинстве склонялись на сторону националистов, Франко не доверял их лояльности после ликвидации республиканского проекта. Классово благородному, исторически монархическому и в целом не склонному к изменениям стратегической ориентации, дипломатическому корпусу было бы трудно разделять стремление каудильо к имперскому величию. Это было продемонстрировано в первых докладах – чрезвычайно глубоких аналитически – таких фигур, как Хосе де Рохас-и-Морено, граф де Каса Рохас, который предупреждал о рисках «вовлечь нас в политическую орбиту Германии», поскольку, как заметил граф де Торрельяно, «в условиях войны с франко-английской коалицией можно без всякого преувеличения сказать, что мы были бы полностью окружены врагами… Достаточно открыть атлас, чтобы убедиться в этом»[243].

Подобное сочетание прагматизма и интеллектуального высокомерия было способно вызвать отвращение у любого диктатора, считавшего себя избранником Провидения. То же самое происходило с Муссолини и его зятем, выскочкой, который называл дипломатов Королевства Италия «профессионалами софизма», а также считал, что существует форма «дипломатического интернационала», цель которого предотвратить любое революционное – в том числе фашистское – изменение традиционного консервативного порядка[244].

Тот факт, что Гомес-Хордана, как рука в перчатке, вписался в рамки фашистских предрассудков благодаря своему скрупулезному легализму, дворянскому статусу – камердинера Альфонсо XIII, даровавшего ему титул графа, – и нейтралистскими предпочтениям в случае конфликта в Европе, объяснял его постепенное низведение, кульминацией которого стал уход из правительства и с поста вице-президента в августе 1939 года. Его место занял полковник Хуан Бейгбедер, член фаланги с первых дней гражданской войны, но прежде всего бывший военный атташе в Берлине и агрессивный африканист, поскольку во время своего пребывания на посту верховного комиссара в Марокко он разработал подробные планы, как получить контроль над международным городом Танжер[245].

Характеристики послов в Риме Педро Гарсиа Конде и в Берлине Антонио Магаса также не отвечали интересам Нового государства. Монархические взгляды первого вызывали опасения у Серрано, которому не только удалось выселить его из дворца Боргезе в конце 1940 года, но и сделать эту должность вакантной, чтобы не позволить никому бросить тень на свою работу в качестве посредника. А ранее, в июле 1940 года, маркиза де Магаса сменил генерал Эспиноса де лос Монтерос, самого же Магаса отправили в Буэнос-Айрес. Но больше всего подозрений вызывали полномочия Хакобо Фитц-Джеймс Стюарта, герцога Альба и посла в Лондоне, поскольку ко всему прочему он был одним из меценатов Студенческого общежития. Тем не менее его сеть контактов, обширные знания британской политики и эффективность делали его незаменимым.

Этот волюнтаристский и ревизионистский взгляд на международную политику получил холодный душ 22 августа 1939 года. В этот день официальные информационные агентства Германии и Советского Союза объявили о скором вступлении в силу Договора о ненападении между двумя странами, который был фактически подписан на следующий день в Москве дерзким фон Риббентропом и народным комиссаром иностранных дел Вячеславом Молотовым. «Внезапный сюрприз, ужасающий сюрприз», как заканчивала свою передовицу газета Arriba, которой пришлось повторить это слово, чтобы самой поверить в произошедшее, которое к тому времени стало известно всему миру[246], в первую очередь остальным участникам Антикоминтерновского пакта, буквально раздавленным свершившимся фактом. Возможно, чуть в меньшей степени был потрясен Муссолини, который в марте уже убедился в том, чего стоит слово Гитлера, оккупировавшего Чехословакию, не выполнив соглашения, заключенного в Мюнхене в 1938 году. И конечно, для Франко, который, несмотря ни на что, сохранял неоднозначное и сочувственное отношение к действиям немцев. Так с горечью констатировал Педро Теотонио Перейра, посол Португалии, который оказался на шаг впереди в своем понимании мировой ситуации, шокированный тем, что каудильо не воспринимал договор как «нечто возмутительное»[247]. И это притом, что он не знал о «секретном дополнительном протоколе», по которому – как предсказывали в своих докладах и Магас, и герцог Альба – СССР и Германия договорились о разделе Польши и присвоении отдельных зон влияния в остальной части Восточной Европы.

Франко, однако, был не единственным, кто отрицал очевидное. Коммунистические партии были вынуждены пытаться оправдать то, что оправданию не подлежало. Что говорить о КПИ, которая только что развязала беспощадную войну против международного фашизма и чьи устои были потрясены, но чьи лидеры вступили в спираль дискурсивных пируэтов, которая даже спустя десятилетия продолжает, что называется, вгонять в краску[248].

Помимо прочего, Гитлер не соблюдал сроки, требуемые его потенциальными союзниками – «по крайней мере до 1943 года», напомнил ему Муссолини, подписывая Стальной пакт в мае предыдущего года; «по крайней мере, в течение пяти лет», потребовал со своей стороны Франко, – чтобы завершить к тому времени экономические и военные приготовления, необходимые для противостояния европейскому конфликту. 1 сентября 1939 года Германия начала свою агрессию против Польши и спровоцировала объявление войны Францией и Великобританией. Франко и его зятю оставалось совсем немного, чтобы примкнуть к оси, и все же это было непросто. Скрепя сердце каудильо выступил в эфире с речью, в которой с бесконечным цинизмом призывал к ответственности и предлагал не затягивать боевые действия, что отвечало интересам Германии, «руководствуясь полномочиями, которые дает мне то, что я в течение трех лет нес бремя войны за освобождение моей Родины». 5 сентября в BOE был опубликован указ, предписывающий «строжайший нейтралитет испанским подданным в соответствии с действующими законами и принципами международного публичного права»[249].

Упоминание международного права, понятия, которое особенно ценилось и культивировалось в испанских провластных институциях, поскольку его истоки восходили к праву народов бывшей Испанской империи, было особенно болезненным. Фашистские государства в Маньчжурии, Абиссинии и во время невмешательства грубо нарушали нормы, регулирующие сообщество наций. И их отношение к новому конфликту не должно было стать исключением. В связи с этим Италия охарактеризовала себя «невоюющей» державой, несуществующим юридическим термином, чьи контуры были весьма расплывчаты. Теоретически он служил для выражения близости к одной из двух воюющих сторон. На практике же это было лишь печальным риторическим утешением, придуманным Муссолини, который пытался доказать самому себе, что он по-прежнему достоин духа Сандокана.

Будучи преисполнены воинственности, но не торопясь переходить к действию, Французская и Британская империи воспользовались ситуацией, чтобы «восстановить свою гегемонию во внешней торговле Испании». Владелец и повелитель морских путей, Адмиралтейство Уинстона Черчилля ввело строгую морскую блокаду, чтобы задушить экономику Германии. А чтобы предотвратить возможный реэкспорт из нейтральных стран, был составлен список запрещенных товаров и введено требование, чтобы каждое торговое судно имело сертификат, который гарантировал законность перевозимого им груза и конечного пункта назначения, которое также подвергалось особому надзору, особенно если капитан совершал оплошность и обнаруживал германофильские настроения. Также прерванное сухопутное сообщение с Германией оставляло франкистским властям не слишком много альтернатив. В январе 1940 года было подписано торговое соглашение с Францией, а два месяца спустя – еще одно торговое и финансовое соглашение с вероломным Альбионом. Согласно блестящему исследованию Энрике Морадьельоса, это положило начало британской стратегии использования «кнута и пряника» в отношении националистической Испании, которой было выдано достаточно сертификатов на поставку североамериканской и аргентинской пшеницы, что было крайне важно в условиях растущих потребностей в ряде товаров – хлопке, топливе и промышленных товаров, но поступать они должны были точечно, чтобы страна не накапливала излишки и всегда чувствовала угрозу того, что ее запасы могут быть истощены. Такова была форма «экономического умиротворения», которую считали достаточной, чтобы уберечь Испанию от соблазна вступить в войну[250].

Таким образом, в течение следующих месяцев настроения, благоприятствующие странам оси, должны были сосредоточиться в основном на прессе, которая искренне восхищалась победами Германии и выражала свою солидарность с Финляндией в связи с так называемой зимней войной, которая продолжалась с ноября. Однако, испробовав мед победы, было сложно не только согласиться на его заменители, но, прежде всего, смириться с тем, что они поступали от ненавистных демократий.

Повод высказаться представился довольно неожиданно снова в апреле, но на этот раз в городе Валенсия, и не по случаю Победы, а по случаю празднования годовщины Унификации. Исмаил Сас прекрасно рассказал об этом эпизоде, резюмирующем большую часть внутренней напряженности и дилемм, с которыми режиму пришлось столкнуться в первый год своего существования. Диктатуре нравились массовые скопления людей в бывших оплотах республиканцев – недаром финал футбольного Кубка генералиссимуса проходил в Барселоне, – а Валенсия была столицей Республики до конца 1937 года. Однако, как мы указывали ранее, празднование Первого апреля в 1940 году не отличалось таким же единодушием между различными франкистскими деятелями, как в предыдущем. На этот раз армия претендовала на ведущую роль, настаивая на том, что город был освобожден военными, в то время как валенсийские фалангисты приводили в пример восстание в конце марта 1939 года, возглавляемое Луйсом Санта-Мариной, заявляя, что Валенсия восстала сама по себе против красного владычества.

Военный губернатор Антонио Аранда в конце концов навязал преимущество военных. Фаланга смогла провести впечатляющий ночной марш с факелами в чистейшем национал-социалистическом духе, но все же хотела большего. Затем провинциальный лидер FET Адольфо Ринкон де Арельяно предложил оставшиеся неиспользованными ресурсы Серрано Суньеру для проведения демонстрации силы, которая могла бы повысить боевой дух партии и продемонстрировать ее империалистические амбиции. Так оно и случилось. После того как была выбрана дата 21 апреля 1940 года, произошло еще одно впечатляющее логистическое развертывание. По меньшей мере удивительно, что такая маргинальная и демобилизованная партия смогла и сумела организовать подобное мероприятие: около 300 000 человек прошли маршем по Пасео-де-ла-Аламеда перед партийными иерархами.

Один из них, Дионисио Ридруэхо, придя в восторг от этого зрелища, произнес речь, не оставлявшую места сомнениям. Пришло время перейти к новому этапу радикализации, и если это требует применения силы в результате вступления в европейскую войну, они не собирались останавливаться перед насилием: «…более, чем хлеба, комфорта и справедливости, фаланга жаждет для Испании оружия, кораблей, пушек»[251].

21 октября 1940 года в США выходит первое издание романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Книга стала результатом переживаний писателя во время гражданской войны в Испании, в которой, как и у многих других его современников, личное, политическое и профессиональное оказались тесно переплетены. Будучи сценаристом документального фильма «Земля Испании» (1937), а также корреспондентом Североамериканского газетного альянса North American Newspaper Alliance (NANA), Хемингуэй пытался повлиять на общественное мнение своей страны в пользу Республики, чтобы увеличить таким образом давление на администрацию Рузвельта с требованием пересмотреть свою приверженность невмешательству.

Роман вновь был рассчитан на североамериканского читателя. Американцем был его главный герой, член интернациональных бригад, которому было поручено совершить диверсию в тылу франкистов, Роберт Джордан, чей образ был вдохновлен бывшим учителем автора, ставшим его альтер эго. Для выполнения этой миссии Джордан связался с отрядом республиканских партизан. Среди них была Мария, отважная женщина, ставшая жертвой изнасилования группой фалангистов, которые, следуя своему репрессивному сценарию, впоследствии обрили ей волосы. С помощью всех этих персонажей и внутреннего путешествия, вытекающего из истории любви Марии и Роберта, Хемингуэй пытался представить публике сложную идеологическую и политическую картину испанской войны. Несмотря на то что в книге не раз упомянуты убийства, совершенные республиканцами, в итоге симпатии автора явно склонялись на сторону Республики, а не на сторону «фашистов», как он регулярно называл членов националистической партии.

Всего за несколько месяцев было продано более полумиллиона экземпляров, роман вышел слишком поздно для дела испанской демократии, однако полностью соответствовал открытой дискуссии о целесообразности вмешательства в новый конфликт. Прошло уже более года с тех пор, как в Европе разразилась война, а Соединенные Штаты все еще колебались между сторонниками дальнейшей изоляции от иностранных проблем и теми, кто, считая политику умиротворения ошибочной, предпочитал более активное участие на стороне демократических держав. То, что Хемингуэй был одним из вторых и считал Испанию не просто тревожным звоночком, но первым сражением в борьбе с осью, легко понять из слов поэта Джона Донна, которые дали название книге и послужили ее вступлением:

Изоляционистов, однако, по-прежнему хватало, и они были самыми разными и иногда чрезвычайно могущественными – так, среди них была историческая Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки (КП США), которая выступала за мир после заключения соглашения между Германией и СССР, для чего опубликовала еще один роман, «Джонни, взявший в руки винтовку» (1939) Далтона Трамбо. Хотя работа Хемингуэя была единогласно рекомендована комитетом экспертов для присуждения Пулитцеровской премии 1941 года, на это решение было наложено вето Николасом Мюрреем Батлером, президентом прокатолического Колумбийского университета – институции, управляющей присуждением премии, – преисполненным безграничных симпатий как к делу франкистов, так и в первую очередь к Бенито Муссолини и итальянскому фашизму[256].

Разумеется, ничто из этого не вызывало особого интереса в высших эшелонах франкистской Испании. Дискуссия о возможном вмешательстве в европейскую войну, казалось, была ими окончательно разрешена, и более того, в положительном смысле, так что отождествление с фашизмом не только было принято диктатурой с готовностью, но и стало поводом для гордости. В связи с этим 23 октября 1940 года, всего через два дня после публикации книги «По ком звонит колокол», Адольф Гитлер и Франсиско Франко провели решающую встречу, чтобы обсудить условия присоединения Испании к оси. Неслучайно встреча произошла во французском городе Андай: неожиданное поражение и оккупация Франции ускорили события и поставили режим на грань вступления в войну. Делить шкуру неубитого медведя еще никто не решался, но посольства в Мадриде уже разрывались от потока заявлений на получение виз, а газета Arriba повторяла ожидания, порожденные встречей на высшем уровне между двумя диктаторами:

Но вопреки всем прогнозам франкистская Испания официально осталась в стороне от войны. Напротив, в декабре 1941 года Соединенные Штаты стали еще одной воюющей стороной, союзником Великобритании и Советского Союза. Такой поворот событий заставил утихнуть голоса изоляционистов. Мало того, он открыл дверь для приема в американскую армию и секретные службы республиканцев в изгнании и бывших членов интернациональных бригад, внезапно востребованных благодаря своей мотивации и боевому опыту. Среди них был интеллектуал Густаво Дюран и бывший командир батальона «Линкольн» Милтон Вольф[258]. Надо заметить, что и тот и другой были упомянуты в военных записках Эрнестом Хемингуэем, чья литература внезапно вызвала необычайный интерес у высокопоставленных франкистских чиновников, присутствующих в Соединенных Штатах.

Итак, несмотря на то что Paramount Pictures приобрела права на экранизацию фильма «По ком звонит колокол», который они намеревались сделать своей главной картиной на 1943 год, испанский консул в Сан-Франциско Франсиско де Амат написал в мае 1942 года послу в Вашингтоне Хуану Франсиско де Карденасу тревожное письмо, в котором сообщал, что, «учитывая предмет произведения и принимая во внимание левые взгляды его автора, этот фильм в случае его создания может стать антииспанским пропагандистским документом, крайне вредным для целей нашего правительства». Дипломат с многолетним опытом и отличный знаток американского общества, осознающий роль, которую играло кино в формировании общественного мнения, Карденас выразил свое согласие с обоснованностью «попыток добиться того, чтобы его производство было прекращено или […] чтобы некое доверенное лицо внесло в него необходимые поправки». Но беспокойство консула только усилилось, когда «после долгих переговоров с Сэмом Вудом и директорами Paramount» ему удалось заполучить копию сценария, который он назвал «отвратительным; в тысячу раз хуже, чем книга: красные бандиты, описанные Хемингуэем, выглядят как ангелы, умеренные республиканцы с высокими демократическими идеалами. Напротив, солдаты франкистской армии, которых постоянно называют фашистами, кажутся отвратительными существами без чести и достоинства, которые насилуют, а затем наголо стригут женщин […] а в небе в это время летают самолеты, пилотируемые немцами и итальянцами».

Встревоженный посол решил обратиться не к кому иному, как к помощнику государственного секретаря Соединенных Штатов и советнику президента по внешней политике Самнеру Уэллсу, которому 7 октября 1942 года был направлен меморандум с такими словами:

Таким образом, хотя вовлеченные субъекты остались точно такими же, как и осенью 1940 года, за два года интересы и позиции каждого из них существенно изменились. Чтобы это понять, необходимо вернуться к немецкому наступлению на Третью Французскую республику, падение которой вызвало сильное искушение во всех сословиях и прослойках диктатуры Франко[260].

Мануэль Чавес Ногалес был одним из почти десяти миллионов перемещенных лиц, которые вызвали коллапс французских автомобильных и железных дорог перед лицом неудержимого наступления Германии в мае и июне 1940 года. Для всех этих людей агония Франции означала крах, столь же окончательный, сколь и абсолютно неожиданный. Прежде всего, таковым он был с военной точки зрения, поскольку французская армия считалась в то время самой мощной в мире. Но ход политических событий, ознаменованных предоставлением Филиппу Петену всех полномочий и прекращением парламентского правления, окончательно сбил с толку как своих, так и чужих. И если первых в какой-то степени утешало то, что маршал не переставал быть одним из их национальных героев, для «тысяч чехов, австрийцев, поляков, румын, русских, немцев и евреев всех гражданств […] итальянцев» и «полумиллиона испанцев», которые, подобно Чавесу, искали во Франции убежища «из-за преданности мифу о демократии», назначение Петена означало конец эпохи. По неизменно точным словам севильского журналиста, до тех пор «вера во Францию была слепой, всеобщей верой. В нее верили те, кто ее знал досконально, и те, кто не знал вовсе; даже ее враги; даже дикари. […] Франция, та самая Франция, которую мы считали бессмертной, пала, возможно, навсегда»[261].

Те самые враги, которых упоминал Чавес, не ждали ни секунды, чтобы броситься в атаку на то, что они теперь воспринимали как легкую добычу. 10 июня Бенито Муссолини воспользовался своим особым «золотым шансом» и объявил об отказе от «невоюющей позиции» и вступлении Италии в войну. Эффектная подача этого решения в виде пламенной речи, произнесенной перед толпой с балкона палаццо Венеция, едва ли помогла скрыть, что это рискованный маневр, ставший в значительной степени результатом личных устремлений итальянского диктатора, поскольку его ни в коей мере не разделяли ни население, ни остальные члены руководящей верхушки. Ему противостояло высшее военное командование во главе с маршалом Пьетро Бадольо, начальником Генерального штаба, последнему вторил министр иностранных дел Галеаццо Чиано, который опасался, что война против Великобритании приведет к «гибели страны, гибели фашизма и гибели самого дуче». И это несмотря на то, что он был одним из тех, кто нес ответственность за ситуацию, неизменно поощряя имперские авантюры своего тестя. Наконец, против этого выступил даже глава Итальянского государства Виктор Эммануил III, командующий Вооруженными силами и считавший, что «мы совершенно не в состоянии вести войну». Муссолини рассчитывал убедить их всех благодаря территориальной выгоде, полученной в результате неминуемого поражения Франции. Однако в ходе предварительных переговоров о перемирии вскоре стало ясно, что любое согласование границ будет происходить на местах, и наступление итальянских альпийских войск не продвинулось «ни на шаг». Это была первая демонстрация того, что не все члены оси находились на одинаковом уровне военной подготовки[262].

В общих чертах план действий франкистской Испании перед лицом пересмотра стратегического курса напоминал путь фашистской Италии. Так, 12 июня она официально отменила нейтралитет, чтобы приобрести статус «невоюющей страны», который считался «фактически подготовительным этапом к вступлению в войну», как подчеркивалось во внутреннем отчете генерального директора по внешней политике Хосе Марии Дуссинаги, в котором указывалось на возможность получения «больших уступок […] о которых мы еще недавно и мечтать не могли», в том числе «возвращение Гибралтара Испании». И поскольку слова должны были подкрепляться конкретными делами, Хуан Бейгбедер на следующий день сообщил французскому и британскому послам об оккупации вожделенного Танжера, что вызвало энтузиазм франкистских СМИ в то время, как сапоги вермахта гремели под Триумфальной аркой Парижа. Генерал Карлос Асенсио, верховный комиссар в Марокко, получил приказ без промедления начать подготовку к наступлению на французскую зону протектората. Поскольку этот последний шаг означал достижение точки невозврата, а значит, требовал благословения фашистских крестных отцов, послы в Риме и Берлине 18 и 19-го числа представили меморандумы, в которых заявили, что «Испания теперь может объявить о своей готовности к войне после подготовки общественного мнения и необходимой помощи […] тяжелой техникой и вооружением». Кроме того, к тому времени генерал Хуан Вигон Суэро-Диас, глава AEM, побывал в оккупированной Бельгии, чтобы встретиться с Гитлером и передать ему личное письмо Франко, в котором тот предлагал «услуги, которые вы сочтете наиболее ценными»[263].

Далекие, весьма далекие от нейтралитета, за который они стояли горой, Франко и диктатура, таким образом, настойчиво стучались в двери войны. Надо заметить, это решение, в отличие от итальянского случая, породило широкое одобрение политической и военной элиты режима, чье видение конфликта радикально изменилось после поражения Франции. Не зря указ о переходе к «невоенному режиму» был опубликован в BOE[264] как результат «соглашения Совета министров»[265]. Учитывая мнение некоторых высокопоставленных лиц, таких как генералы Карлос Мартинес Кампос и Альфредо Кинделан, к тому времени генерал-капитан Балеарских островов, единственным, кто продолжал высказывать свои условия, был Сальвадор Морено, обладатель решающего портфеля военно-морского флота. Несомненно, по своему опыту на крейсере «Канариас» во время испанской войны Морено знал, что гораздо проще убивать беззащитных мирных жителей по пути из Малаги в Альмерию под надежной защитой немецких и итальянских линкоров и подводных лодок, чем противостоять вместе с ними мощному Британскому королевскому флоту[266].

Цели, которые преследовались гипотетическим вступлением в европейскую войну, разделяла вся националистическая коалиция. Притязания на «Гибралтар […] объединение Марокко под протекторатом […] Орана; расширение Испанской Сахары и владений в Гвинейском заливе» полностью соответствовали колониальным устремлениям, как консервативным, так и обновленческим, первой трети XX века. В то же время эти захватнические амбиции обеспечили путь взаимопонимания и сотрудничества между армией как институцией и FET-JONS как единой партией, объединив военный африканизм с имперской волей фалангизма[267]. Будучи третьей мощной опорой диктатуры, католическая церковь вплоть до 1942 года соблюдала строгий обет молчания в вопросах внешней политики. Отчасти потому, что архиепископство Толедо – институция, входящая в Архиепископскую конференцию, – освободилось после смерти Исидро Гомы в августе 1940 года и было занято только в октябре 1941 года, что лишало иерархию единого и согласованного голоса. А отчасти еще и потому, что, как писал его преемник Энрике Пла-и-Дениэль в своем пасторском послании «Триумф града Божьего и воскресение Испании» (1939), были отвергнуты «принципы доктринального либерализма», которые «привели к гибели» столь многие нации, а потому борьба с упадочными демократиями тоже не казалась такой уж плохой идеей[268]. Тем более что фалангистская интеллигенция публично провозгласила, что при отсутствии танков и самолетов главный вклад Испании в военные усилия оси будет заключаться в том, чтобы наделить ее необходимым духовным измерением через католицизм. Таким и должен был быть «испанский проект нового порядка», как беззастенчиво заявил Педро Лаин Энтральго[269].

Презрение к либерально-демократическим системам действительно было главной идеологической движущей силой воинственных настроений наряду с фашистской гордостью фаланги, воображающей, что она марширует плечом к плечу со своими старшими братьями. За все это время антикоммунистические идеи полностью испарились из официального дискурса, что вполне логично с учетом процветающего союза между нацистской Германией и СССР, который пользовался тем, что западный фронт продолжал присваивать территории, чтобы оккупировать и аннексировать Эстонию, Латвию и Литву в период с июня по август 1940 года. К доктринальному уравнению в случаях Франко и Серрано Суньера, которые отвечали за принятие решений, добавились также мощные мотивации личного характера. Как неоднократно отмечали его биографы, Франко питал глубокую неприязнь к Франции и Великобритании, «плутократиям», «ложным демократиям», контролируемым масонством, которых он прямо обвинял в столетнем международном подчинении Испании, в трудностях колонизации Марокко и соучастии в заговоре на стороне республиканцев во время гражданской войны[270]. Со своей стороны, Серрано Суньер, как мы указывали ранее, был убежден, что, «спасаясь от преследования, оба его брата, видимо, попросили убежища в британском посольстве в Мадриде, и что оно им не было предоставлено». Это вызвало у министра внутренних дел «антибританские настроения» с непредсказуемыми последствиями[271].

В довершение надо добавить, что, как и при любой политике колониального экстрактивизма, в равной степени действовал фактор материального вознаграждения и усиления национального сообщества благодаря обещанию будущего раздела добычи. Эрнесто Хименес Кабальеро выразил это в публикации «Испанского гения» со своей обычной горячностью:

Это уже не было обычной красивой декларацией, направленной на то, чтобы получить оценку «при литературном дворе Хосе Антонио»[273]. Отныне речи сопровождались военными директивами, дипломатической мобилизацией, определением четких, географически точных и реальных целей, соответствующих логистическому планированию и приведению в готовность боевых сил – все это противоречит исключительно духовному аспекту экспансионистских амбиций режима. В этой связи помимо бесхитростности и поэтичности, которые так часто приписываются фалангистам, необходимо помнить, что испанский фашизм был единственным, кто участвовал в «тотальной войне» до начала европейского конфликта[274]. Дело не только в том, что некоторые из его лидеров имели личный опыт сражений в Первой мировой войне, но и в том, что багаж итальянского и немецкого режимов ограничивался интервенциями колониального типа в Ливии и Эфиопии и участием в гражданской войне в Испании. Точно так же, в отличие от самоучки Гитлера, не имевшего опыта верховного главнокомандующего, Франко был профессиональным военным и успешно вел многолетний конфликт. Когда франкистская диктатура говорила о вступлении в войну, она прекрасно понимала, что имеет в виду.

Именно для того, чтобы устранить любую двусмысленность, газета Arriba очень четко сформулировала этот вопрос в редакционной статье «Риторическая империя», опубликованной накануне четвертой годовщины государственного переворота, предупредив: «„Остерегайтесь этого“. Ибо точно так же, как мы не желаем жить только воспоминаниями о былых подвигах, об истории прошлого, мы так же не желаем сложа руки наблюдать за пренебрежением обязанностями, наложенными на нас будущим, которое осуществляется нашими руками. […] Испания нуждается в своей Империи»[275]. На следующий день, 17 июля 1940 года, Франко упомянул перед Национальным советом завещание Изабеллы Кастильской – один из его любимых примеров, разделяемый SF, – чтобы пункт за пунктом подтвердить эти тезисы и, таким образом, составить одно из своих самых откровенных воззваний:

Тем не менее Гитлер и его генералы не считали необходимым вводить в бой такое количество испанских воинов. Вместе с поражением Франции прогнозы длительной войны на истощение, которую вели в основном сухопутные армии, – сценарий, делавший желанным любой вклад человеческого капитала, подобного тому, который готов был внести франкистский режим, – уступили место противостоянию между такой военно-морской державой, как Великобритания, и державой по-прежнему исключительно сухопутной, Германией[277]. Ожидалось, что вступление в войну Италии сможет частично сгладить этот дисбаланс в Средиземном море – Королевский флот был четвертым по величине флотом в мире, но ось жаждала вмешательства в атлантические маршруты, которые позволяли Великобритании обеспечивать ресурсы своей империи, а также получать помощь от другой военно-морской державы – Соединенных Штатов. В любом случае казалось, все указывало на то, что англичане не собирались продолжать борьбу в одиночку, иначе они будут быстро подавлены[278]. В этих условиях не стоило усложнять ситуацию, втягивая Испанию, которая требовала многого и могла предложить очень мало взамен. Выводы посольства Германии и разведывательных служб вооруженных сил, возглавляемых таким хорошим знатоком страны, как адмирал Вильгельм Канарис, не оставляли места для сомнений: «Последствия того, что столь непредсказуемая нация станет союзником, невозможно просчитать. Такой союзник обошелся бы нам очень дорого»[279].

Разочарование франкистов в недостаточной заинтересованности, проявленной их обожаемым Третьим рейхом, было очень глубоко. Их предложение вступить в войну едва удостоили подтверждением о получении (его ждали более десяти дней), в котором заявляли, что приняли к сведению притязания и отложат их рассмотрение до тех пор, когда «военная ситуация прояснится после заключения французского перемирия». В суматохе тех летних дней были четко очерчены три основных препятствия – все они были взаимозависимы, – которые закрывали Испании доступ к имперским путям. Во-первых, по-прежнему ощущалась нехватка в авиации, механизированных частях и, прежде всего, в военно-морских силах. Во-вторых, становилась очевидной неспособность Германии осуществлять комплексное лидерство, призванное гармонизировать различные интересы ее официальных и потенциальных союзников. Наконец, в-третьих, прозвучало неожиданно коллаборационистское воззвание Петена и нового Французского государства, авторитарное переосмысление которого в очередной раз разрушило надежды испанского национализма[280].

Отсутствие мощной эскадры было структурной проблемой для дипломатии и оборонной политики после катастрофы 1898 года. В этом была главная причина зависимости от франко-британской Антанты, как и нейтралитета во время Первой мировой войны. Мануэль Асанья считал это объяснением политики невмешательства, которая не позволяла суверенному государству осуществлять свое законное право на покупку оружия перед лицом пассивной Лиги Наций, предпочитавшей смотреть в другую сторону.

Парадоксально, но, несмотря на противоположные идеологические цели, Франко оказался на том же перекрестке, что и его заклятый политический враг. Требование того, что он считал историческими правами Испании как матерого колониалиста и пионера нового континентального порядка, не принесло бы ему никакой пользы. Чтобы быть услышанным, в данном случае высшими фашистскими иерархами, ее единственным шансом было усиление военного потенциала или переговоры – как считал и Асанья – об отказе от национального суверенитета с предоставлением льготных условий на военно-морских базах Картахены и Маона или путем прямой уступки какого-либо острова Канарского архипелага, – словом, нечто такое, что могло склонить стратегические весы в решающей битве за Атлантику.

Франкистские официальные лица были хорошо осведомлены об этих обстоятельствах. Неслучайно еще до окончания гражданской войны в Бургосе был разработан подробный «Предварительный проект национального флота», в котором были определены меры и инвестиции, необходимые для того, чтобы снова стать влиятельным игроком на международной арене. Стремясь воплотить этот план в жизнь, Франко ратифицировал его 8 сентября 1939 года, одобрив в конфиденциальном порядке амбициозную программу строительства новых военно-морских подразделений. При прогнозируемом годовом капитале пятьсот миллионов песет не менее четырех линкоров и полсотни подводных лодок, а также другие мелкие единицы, среди которых вследствие недальновидности не было ни единого авианосца, должны были вступить в строй всего за десять лет[282].

Помимо своей неосуществимости, подобная программа служит наглядным опровержением двух широко распространенных мифов о диктатуре Франко. С одной стороны, как мы уже отмечали ранее, предполагаемая осмотрительность, которая якобы отмечала всю его внешнюю политику, была результатом его неприятия фашистской активности и собственного стремления к «порядку и спокойствию»[283]. Как можно видеть, его первоначальные намерения были значительно более агрессивными, так что ограниченная международная проекция была в большей степени обязана беспомощности и стечению обстоятельств, чем нежеланию выступать за пределы своих границ. С другой стороны, сыграло роль предполагаемое желание режима навязать Испании реакционную социально-экономическую модель, основанную на культурной изоляции и поддержании аграрной и традиционной модели, которая отвергала современность в любой ее форме[284]. В диаметрально противоположном смысле Франко и его ближайшее окружение очень хорошо знали, что промышленное развитие страны – единственный путь, который поможет осуществить их мечты о завоеваниях и национальном величии. Превозносимая ими модернизация не была направлена на улучшение условий жизни населения, как это происходит в большинстве демократических стран. Это был проект альтернативной современности, подобный тем, что были реализованы в фашистской Италии и нацистской Германии, которые рассматривали индустриализацию, технологии и мобилизацию интеллектуальных ресурсов как инструменты для создания настоящего фашиста, «нового человека», и континентального «нового порядка». Мало кто из современников выразил это с прозорливостью Джорджа Оруэлла: «Современная Германия продвинулась по пути науки куда дальше, чем Англия. […] Порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку[285]»[286].

Таким образом, страсть к десаррольизму активно присутствовала в лоне режима еще до прихода технократов. Другое дело, что в те времена это было невозможно по ряду причин. Действительно, существовали элементы правящего класса и влиятельные группы, выступавшие за направление ресурсов на расширение и преобразование сырьевого сектора. Но главное, Испании не хватало сырья, промышленного потенциала и технологий, необходимых для выполнения ее планов по производству новых военных единиц. Фактически у нее не было даже необходимого топлива, чтобы привести их в действие, если бы они были созданы. Чтобы решить все эти проблемы, диктатура планировала положиться на передачу знаний и всестороннюю помощь, предоставляемую теми, кого она считала своими партнерами по оси. Однако, как мы увидим, ни Германия не была готова способствовать индустриализации своей периферии, ни Италия не располагала для этого возможностями, в то время как обе рассматривали просьбы Франко о прямых поставках как невыполнимые для их военных усилий.

В этих условиях зависимость от британских разрешений на судоходство и поставок горюче-смазочных материалов Соединенными Штатами оказалась практически полной. Все вовлеченные стороны знали об этом, о чем свидетельствует одна из телеграмм, отправленных Арминдо Монтейро, послом Португалии в Лондоне, Оливейре Салазару, все более обеспокоенному агрессивностью фалангистов, которые публично призывали к объединению Пиренейского полуострова. Что касается позиции Великобритании, заверил португальский представитель, «нет никакого желания идти на компромисс, к тому же зная, что сегодня вся жизнь Испании зависит от моря». То, что британцы, несмотря ни на что, не возлагали на это больших надежд, понимая, что вступление Испании в войну может поставить под угрозу их стратегическое положение, стало ясно после замены на посту главы посольства сэра Мориса Петерсона, сочтенного слишком сговорчивым по отношению к Франко. Вместо него в Мадрид со специальной миссией был отправлен видный политический деятель сэр Сэмюэль Хор, который ранее был первым лордом Адмиралтейства, а также министром внутренних и иностранных дел. Один из архитекторов «экономического умиротворения», Хор с июня 1940 года развернул обширную программу мероприятий, направленных на сохранение нейтралитета Испании[287]. Помимо прочего, среди них была программа подкупа высокопоставленных чиновников и армейских офицеров, способных нашептать правильные вещи на ухо каудильо, и сделать это с определенным резонансом, отражающим коллегиальный процесс принятия решений. Средства направлялись через майоркского предпринимателя Жоана Марча, который распределял деньги заинтересованным лицам, выдавая их за пожертвования других бизнесменов, любящих стабильность. Среди тех, кто наблюдал за ростом своего текущего счета, были, с большой вероятностью, такие фигуры, как Луис Оргас, Хосе Энрике Варела, Карлос Мартинес Кампос и Альфредо Кинделан[288].

В свою очередь, еще со времен заключительных тактов гражданской войны враждебное поведение, опасная дружба и невыполненные обещания о помиловании ухудшили отношения с Соединенными Штатами настолько, что, в отличие от позиции Франции и Великобритании, президент Рузвельт намеренно отложил дипломатическое признание франкистской Испании до самого дня победы[289]. Кроме того, автаркические притязания диктатуры вскоре открыли дверь для нового типа конфликтов между странами. Не привыкшие к контрреволюционной корпоративной доброжелательности – Торкильд Рибер, президент Texas Oil Company (Texaco) и яростный антикоммунист, заливал националистическую сторону нефтью по себестоимости, – Франко и Серрано Суньер решили поднять ставку и сохранить под своим контролем Telefónica (Национальная телефонная компания Испании). Официально этот шаг был обусловлен сохранением военного положения, но на практике речь шла о денонсировании концессии, предоставленной диктатурой Примо де Риверы, которой компания пользовалась на всей территории, и национализации. Именно с этого и начались проблемы, поскольку ее мажоритарным акционером была американская International Telephone & Telegraph Corporation (ITT), чьи интересы защищали посольство и Вашингтон и которая всерьез восприняла фашистскую угрозу и больше не была готова продолжать с ней церемониться – в августе 1940 года Рибер был вынужден уйти в отставку из-за своих пронацистских симпатий. Чтобы решить эти и другие проблемы, президент отправил в Мадрид человека, которому доверял: Александра У. Уэдделла. Столкнувшись с воинственным энтузиазмом властей, Сэмюэль Хор без особого труда убедил его в необходимости в малом масштабе повторить общую политику сотрудничества между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Как убедились в одном и другом случае Энрике Морадьельос и Джоан Мария Томас, англосаксонские державы с тех пор действовали согласованно, чередуя роли «хорошего и плохого следователя», чтобы предоставить франкистской Испании достаточные квоты на поставки, но при необходимости вовремя «перекрывать краник»[290].

Чтобы обойти контроль англичан и американцев над возможностями военного развертывания и транспортной системой страны, нужно было найти новые источники поставок – Румыния короля Карла II была наиболее вероятным кандидатом, но ее нефть вскоре была монополизирована Германией – или с помощью передовых технологий попытаться получить синтетическое топливо. Однако в отношении последнего, как и в случае с любым другим процессом технологических инноваций, заключение в тюрьму и отправка в изгнание значительной части испанских ученых – от физика Бласа Кабреры до химика Энрике Молеса, а также военного и аэрокосмического инженера Эмилио Эрреры – тоже не было лучшей идеей. Тем не менее она ни в коем случае не была отвергнута или поставлена под сомнение, поскольку именно такова была цена за сознательную зачистку национального сообщества от его врагов. Как и в случае с Италией и Германией, это соображение было высшим приоритетом фашистских государств, даже если оно представало контрпродуктивным для достижения других целей, таких, например, как вышеупомянутая экономическая и научная модернизация, хотя это укрепляло университетские и исследовательские программы других стран и имело решающие последствия для будущих воюющих сторон, таких как Соединенные Штаты, которые использовали беглецов от фашизма, например Энрико Ферми и Ганса Бете, в Манхэттенском проекте, и грозило серьезной потерей национального потенциала и престижа, как это произошло с испанскими изгнанниками-республиканцами, осевшими в нейтральных странах, Мексике и всей Латинской Америке.

Насущные нужды автаркии и интеллектуальный дефицит привели к тому, что в начальные периоды правления франкистского режима возникали ситуации, напоминающие «Великого диктатора» Чарльза Чаплина, премьера которого состоялась как раз в конце 1940 года и ежедневно подвергалась нападкам Arriba, несмотря на то что сам фильм не был показан в Испании, – например, чтобы придать достоверность псевдогеологическим исследованиям, в которых говорилось о больших запасах золота в недрах Эстремадуры или возможности получения синтетического бензина из смеси растительных отходов и воды реки Харама. И это вовсе не анекдот. Такого рода проекты были упомянуты Франко в его радиосообщении от 31 декабря 1939 года, в котором каудильо собственной персоной заявил: «Я рад сообщить вам, что Испания владеет месторождениями золота, чьи огромные запасы намного превышают те, которые отняли у нас красные вместе с заграницей, что сулит нам надежды на счастливое будущее». Особенно оглушительным в этом отношении было «заявление о необходимости срочных монтажных работ по возведению Национального топливного завода, изобретателем которого является дон Альберто Эдлер фон Филек». Этот австрийский шарлатан, один из многих, до середины 1940 года заполнял первые полосы серьезной прессы, объявляя о решительном шаге «к национальной автаркии в топливной сфере. Через восемь месяцев Испания будет производить три миллиона литров в день». Как рассказал Игнасио Мартинес де Писон, Филек даже стал первым бенефициаром законов «О защите новых отраслей промышленности, представляющих национальный интерес» и «Об упорядочении и защите промышленности», принятых в октябре и ноябре 1939 года с целью «иметь на своей родине промышленные предприятия, необходимые для участия в войне, и природные ресурсы, необходимые для жизни»[291].

Помимо многочисленных ошибок, оба этих законодательных положения привели к заметным сбоям в функционировании национальной экономики. С одной стороны, они привели к перераспределению имеющихся скудных ресурсов в пользу тяжелой промышленности, получающей финансовую выгоду и имеющей приоритет при получении разрешений на импорт производящего оборудования, в ущерб легкой промышленности и переработке сельскохозяйственной продукции, что оказало разрушительное воздействие на традиционное потребление и экспорт. Последующее сокращение притока иностранной валюты, кроме того, усугублялось существенным ограничением доли иностранного капитала, разрешенного для предприятий, что отпугивало иностранных инвесторов, и без того слабо мотивированных перспективой, что им придется делать ставку на производство, не имеющее международной конкурентоспособности. С другой стороны, свобода действий, предоставляемая администрации при одобрении создания новых отраслей и присвоении ярлыка «национальный интерес», способствовала коррупции и торговле влиянием. Для некоторых, особенно для определенных личностей, проще было активировать какой-либо из их контактов на высоком уровне – как для получения разрешений в собственных интересах, так и для предотвращения появления чужих, – чем работать над снижением затрат, внедрением инноваций и улучшением конечного продукта[292].

Еще одним побочным эффектом, который принесли с собой эти законы, было усиление приступов беспокойства министра финансов Хосе Ларраса, который, как мы видели, был инициатором валютного воссоединения и выступал за программу строгой либеральной ортодоксии для послевоенного восстановления. Обладая мягким характером, Ларрас пришел в отчаяние из-за отсутствия реализма в запросах, исходящих от каждого департамента на составление государственного бюджета на 1940 год, которые не могли закрыть до конца лета. К тому же они делали это намеренно: будучи задуманы министерством для того, чтобы перевернуть экономическую страницу гражданской войны и «обозначить отправную точку в финансовом процессе Нового государства», отражая природу и политическую динамику режима, в конечном счете они означали, по выражению Франсиска Комина, «поддержание военного бюджета при автаркии». Так, наряду с оплатой услуг, оказанных внешними союзниками (военный долг перед Италией и Германией) и внутренними («духовенство возвращалось к бюджету»), наибольшие суммы были выделены на структуру, ответственную за продолжение репрессий – «как бы быстро ни выполнялась работа правосудия и наказания, она ляжет тяжелым бременем на государственные расходы», – и на оплату чрезмерно раздутого личного состава и «материальное обеспечение трех армий»[293].

Это отсутствие строгости в бухгалтерском учете подпитывалось самим Франко, который был непреклонен в ускорении своих грандиозных планов военной мощи и индустриализации, для чего требовал бесконтрольной печати бумажных денег, руководствуясь принципом, что «деньги, потраченные на общественные работы, не вызывают инфляции», еще одна из суперидей, озвученных в упомянутом радиосообщении, которое было им зачитано в конце года. Однако было бы неточно сводить несогласованность послевоенной финансовой политики к карикатуре, основанной на бесспорных экономических пробелах Франко. Все еще ослепленный империалистическими амбициями и победой в гражданской войне, которая заставила его почувствовать себя избранником Божьим, Франко был далек от того, чтобы достаточно внимательно прислушиваться к советам, которые ему не нравились. Однако основной причиной того, что он не принял совет Ларраса, был главным образом недостаток доверия.

Вступив в 1938 году в FET и JONS, министр финансов находился под влиянием Анхеля Эрреры Ориа, ACNP и CEDA. Сам каудильо еще не осознавал, в какой степени гражданская война привела к изменению менталитета этих традиционных элит, которые будут к нему гораздо более лояльны, чем он сам мог рассчитывать. Он опасался, что они продолжат приравнивать его к Примо де Ривере и его диктатуре. То есть переходный период, временной промежуток, наступивший после очистки страны от политических врагов, а заодно и опустошения ее счетов, должен был уступить место более традиционной институциональной модели, вероятно, путем монархической реставрации. Франко был преисполнен решимости превратить свое правление в систему и никогда больше не впадать в то, что считал ошибками прошлого, к числу которых, помимо прочего, относился либерализм в любой его форме, включая экономическую. По логике вещей, это были его первые шаги, и ему требовался опыт этих технических кадров, но он чувствовал, что они работают не в его интересах. Он не считал их своими.

В этих условиях Ларрас также быстро обнаружил, что «моя финансовая политика плохо согласуется с грандиозными планами Его Превосходительства». Разногласия еще больше усилились после того, как в декабре 1940 года была принята его ограниченная налоговая реформа, которая провалилась, когда дело дошло до возобновления скромного подоходного налога, сведясь к простому перераспределению косвенных налогов, что в конечном счете убедило его подать в отставку: «Мой генерал […] я прошу вашу милость освободить меня от занимаемой должности». Таким образом, была непреднамеренно создана неписаная традиция, действовавшая вплоть до шестидесятых годов, которая заключалась в том, что из всего политического класса уходили в отставку только те, кто отвечал за государственные счета[294].

Франко не соглашался на отставку Ларраса до мая 1941 года, даты, которая ознаменовала дальнейшие изменения в организационной структуре правительства. Многие из этих перемен, как мы увидим, связаны с долей политической власти, которой пользовалась единая партия, и соотношением сил внутри ее. Другие на первый взгляд имели второстепенное значение, однако в итоге оказались решающими для укрепления и сохранения диктатуры, например назначение Луиса Карреро Бланко заместителем секретаря Президиума правительства[295]. К тому времени капитан фрегата и национальный советник FET и JONS Карреро Бланко имел официальный доступ – по-прежнему без министерского ранга – к механизмам принятия решений режима, что стало первым шагом на пути, превратившем его в доверенное лицо Франко, которым он оставался на протяжении более тридцати лет. Причины этого повышения нужно было искать – и это позволяет нам продолжить нашу аргументацию – в отчетах, которые он составлял в качестве начальника оперативного отдела Главного штаба ВМФ, должность, занимаемая им с августа 1939 года. Всего два месяца спустя по просьбе министра Морского флота Сальвадора Морено он составил один из этих отчетов, посвященный возможностям Испании участвовать в европейской войне. И, несомненно, привлек внимание начальства своим непреклонным прагматизмом:

Последнее представляло собой такое же стратегическое заключение, к которому пришли в Министерстве иностранных дел фон Риббентропа и в Оперативном отделе OKW, руководимом генералом Альфредом Йодлем, ближайшим военным советником Гитлера. К тому времени, находясь на пике карьеры, Риббентроп сам придумал понятие «континентальный блок», чтобы резюмировать свои усилия по «созданию мощного мирового альянса, включающего как Советский Союз, так и Японию, которые будут настроены против Великобритании, нейтрализуя в то же время Соединенные Штаты». Неожиданное сопротивление военного кабинета, который в то время возглавлял Уинстон Черчилль, а также растущая очевидность того, что вторжение в Англию в краткосрочной перспективе было неосуществимо, вынудили этот блок консолидироваться и быть максимально продуктивным, чтобы сохранять военную инициативу и гарантировать, что баланс сил по-прежнему склоняется на сторону Германии[297].

В этой связи у Гитлера не было особых сомнений в том, как продвигаться к восточному направлению. Пакт с Советским Союзом обеспечивал хорошие поставки сырья, топлива и продовольствия, но прямая добыча ресурсов могла увеличить их в геометрической прогрессии, одновременно устраняя любую форму зависимости от готовности Сталина к сотрудничеству. Основываясь на этих рассуждениях, которые вполне соответствовали внутренней ненависти к большевизму и его предполагаемым связям с еврейством, а также классической теории «жизненного пространства», 31 июля 1940 года Гитлер начал планировать нападение на СССР. Это эпохальное решение в декабре того же года превратилось в решительную установку на войну. Однако с западным направлением все оказалось не так просто. Как ни парадоксально, военные успехи обеспечили неожиданные материальные богатства и логистические возможности, но теперь ими нужно было разумно управлять, при этом у Германии не было определенной теоретической модели, о чем свидетельствует существование различных форм контроля над завоеванными государствами, начиная от ассоциативных формул, как в Дании, и заканчивая созданием марионеточных администраций, как в Голландии и Норвегии. По словам ведущего специалиста по специфической гитлеровской империи Марка Мазовера, «без какой-либо предварительной подготовки Третьему рейху необходимо было выработать политическую стратегию, чтобы отстоять то, что он получил на Западе, и сформировать будущий Новый порядок для всей Европы»[298].

Франкистская Испания выстроилась на этом сложном западном фронте, стремясь к инновациям. Несомненно, она занимала второстепенное место в общем плане Германии, но ее участие было необходимо для достижения определенных целей, таких как закрытие Гибралтарского пролива, а также для поставок стратегических полезных ископаемых – сначала пиритов и железной руды, затем вольфрама, – а в плане глобальной идеологической борьбы в качестве платформы для нацистской пропаганды в Латинской Америке[299]. Тем не менее разрыв между тем значением, которое придавали ей немецкие стратеги, и восприятием себя самим режимом был значительным. Из-за исторической значимости Испании как бывшей трансатлантической державы, а также из-за международных последствий и культового характера гражданской войны диктатура Франко считалась привилегированным партнером стран оси, в то время как в глазах национал-социалистической элиты она была лишь дополнительным сателлитом. Еще одной из стран, которые вместо того, чтобы просто поблагодарить нацизм за его помощь и за то, что он покончил с ненавистной Версальской системой, выстроились в очередь, требуя, чтобы нацисты осуществили их ирредентизм. Все они хотели поживиться на французской агонии благодаря арбитражу Германии – не только Италия и Испания, но также Венгрия и Болгария, которые преследовали традиционно франкофильскую Румынию, – не понимая, что Гитлер не желал возглавлять широкую коалицию суверенных государств, а просто хотел навязывать свои планы гегемонии в одностороннем порядке.

Это было очевидно из прогнозов экономической организации этого нового континентального порядка, задуманного крупным германским капиталом и бюрократией немецких министерств исключительно как «сфера экономического господства». Конечной целью Германии было превращение Берлина в финансовый и торговый центр Европы, зависящей от ее промышленных товаров, что должно было быть достигнуто путем «„примаризации“ его окружения» в соответствии с рядом двусторонних соглашений, которые позволили бы руководителям рейха определять для каждой страны характер ее производства, монополизировать ее экспорт и даже импортировать рабочую силу, необходимую для промышленности. Таким образом, это не имело ничего общего с надеждами Франко на ускоренную автаркическую модернизацию, основанную на сотрудничестве стран оси. Как с горечью констатировал Хосе Мария де Лапуэрта, ответственный за испанскую комиссию, прибывшую в Берлин в сентябре 1940 года для обсуждения окончательного размера военного долга, немецкая стратегия была совершенно противоположной: размахивать непогашенными платежами, чтобы обеспечить непрерывность корпоративному конгломерату, созданному в 1936 году для обхода механизмов невмешательства, HISMA-Sofindus (Испано-марокканской транспортно-финансовой компании), возглавляемой Йоханнесом Бернхардтом, и теперь использовать ее для изменения экономической структуры Испании в соответствии со своими потребностями[300].

Речь шла не просто о рационализации имеющихся ресурсов для военных нужд. Для нацистского режима это было также непосредственным отражением его идеологии, основанной на расовом превосходстве и, как следствие, континентальном подчинении интересам немецкого народа. Такое отношение предполагало фундаментальное отличие сначала от союза демократических стран, а затем от Великого союза, созданного позже вместе с СССР и США. Несмотря на их огромные разногласия и взаимное недоверие, они были способны сотрудничать. Мало того что Черчилль предложил Франции объединиться с Великобританией, чтобы предотвратить ее капитуляцию, но и Рузвельт впоследствии добился того, чтобы Советы были включены в действие закона о ленд-лизе, принятого в марте 1941 года и ставшего «арсеналом демократий». Как заявил в 1945 году генерал Джордж К. Маршалл: «Наш величайший триумф заключается в том, что мы достигли невозможного – единства военных действий союзников»[301].

Такого рода сотрудничество было невозможно внутри оси, учитывая саму природу входящих в нее режимов. Максимальное удовлетворение своих амбиций фашистские государства всегда ставили выше достижения согласия, которое позволило бы им коллективно одержать победу в войне, чтобы затем вместе поделить добычу. В этом смысле было бы ошибкой думать, что Франко и Серрано Суньер были готовы вступить в войну любой ценой. Это означало бы считать их в меньшей степени фашистами, чем предусматривал их ультранационализм. Слепой эгоизм участников Трехстороннего пакта, политического соглашения, подписанного в Берлине 27 сентября 1940 года Королевством Италия, нацистской Германией и Японской империей, помешал им предпринимать действительно скоординированные действия. Ситуация не улучшилась с присоединением сателлитов – Венгрии (1940), Словакии (1940), Болгарии (1941) и Югославии (1941). В меру своих возможностей каждая из подписавших сторон пыталась вести свои собственные «параллельные войны». Даже между собой, о чем свидетельствует расчленение вышеупомянутой Югославии и создание Независимого государства Хорватия, которое, в свою очередь, присоединилось к оси в июне 1941 года. Согласно той же логике, невозможность достичь соглашения о разделе Северной Африки, в котором также были заинтересованы итальянцы и немцы, в конечном счете помешала присоединению к пакту националистической Испании, представленной в то время в столице Германии Серрано Суньером. Фактически 27 сентября того же года куньядиссимо передал послу Германии Эберхарду фон Штореру меморандум, в котором заявлял о своей «солидарности с политикой оси», но предлагал продолжить переговоры о «заключении военного союза»[302]. Парадоксально, но чувство ущемленности позволило диктатуре Франко выжить, не позволив вступить в войну с катастрофическими последствиями.

Чтобы окончательно усложнить уравнение возможного вступления Испании в войну, вишистская Франция быстро приближала свои позиции к оси. Благодаря стечению обстоятельств, французскому оппортунизму и авторитарным убеждениям Петена и его вице-президента Пьера Лаваля она временами заигрывала с вступлением в войну против Великобритании. Разумеется, это интересовало Гитлера в гораздо большей степени, чем любой вклад Пиренейского полуострова.

Могущество Франции заключалось в территориях, составлявших ее колониальную империю. Ее военная мощь осталась там практически нетронутой, и французы были готовы использовать ее для сдерживания любого, кто попытается извлечь выгоду из ситуации, о чем комиссар-резидент Франции в Марокко Шарль Ногес сообщил генералу Асенсио ввиду его подозрительных перемещений возле границы. Ногес был как раз одним из колониальных администраторов, которые сомневались, сохранять ли верность Петену или примкнуть к мятежному де Голлю, находившемуся в Лондоне, чья стратегия заключалась в том, чтобы призывать своих товарищей по оружию продолжать борьбу внутри империи. Большинство из них проигнорировали этот призыв, но существование подобной угрозы смягчало требования Германии в отношении перемирия, обсуждаемого, как мы знаем, при посредничестве посла франкистской Испании, вовремя привлеченного для смягчения ее воинственности. Среди обсуждаемых условий была нейтрализация мощной французской эскадры, которая на время войны должна была оставаться на якоре в алжирском порту Мазалквивир. Однако в июле 1940 года, опасаясь, что Германия попытается восполнить свои военно-морские пробелы с помощью французского флота, британцы нанесли по нему упреждающий удар, в результате которого погибли сотни человек, а несколько линкоров были выведены из строя. Французские вооруженные силы охватило возмущение, но его последствия проявились два месяца спустя, когда де Голль попытался высадиться в Дакаре во главе франко-британской операции и был отброшен без каких-либо уступок. Верность режима Виши взятым обязательствам, несомненно, порадовала Гитлера. Для Муссолини же и Франко это стало новым препятствием на пути к вожделенному будущему в качестве «императоров Средиземноморья»[303].

Все описанные трудности, конечно, не изменили уверенную ориентацию диктатуры Франко на страны оси и против демократий. Как исчерпывающе задокументировал Мануэль Рос Агудо, с июня 1940 и по июнь 1942 года немецкие подводные лодки имели возможность пополнить все виды припасов в портах испанского атлантического фасада, таких как Виго, Ферроль, Кадис и Лас-Пальмас, в то время как итальянцы располагали аналогичными логистическими возможностями в Средиземном море. На осторожный запрос трансальпийской авиации о дозаправке их бомбардировщиков в ходе операции над Гибралтаром Серрано Суньер с согласия Франко ответил, что «не только в этот раз, но и всегда, когда пожелаете». Чтобы замкнуть этот круг, секретные службы обеих стран сделали Мадрид одним из своих излюбленных центров деятельности, не зря они пользовались бескорыстным сотрудничеством франкистских властей в своих миссиях по шпионажу и саботажу интересов союзников[304].

Эта военная сфера была дополнена пропагандистским и интеллектуальным аспектом, в обоих измерениях режим стремился продемонстрировать свою степень интеграции в культурные сети нового порядка. В этом смысле такие центры, как Итальянский институт культуры и Испано-германская ассоциация монополизировали культурную жизнь столицы в первые годы европейской войны, что нашло отражение в тщательном освещении их деятельности прессой, на что оказывал влияние Ганс Лазар, человек Геббельса в Испании. По приглашению указанных учреждений и IEP Мадрид посетили Луиджи Федерцони, президент Итальянской академии, которого встретили как «носителя абсолютной истины фашизма», и Карл Шмитт, член нацистской партии и один из самых известных теоретиков права своего времени, который в 1943 году представил свою доктрину «правового порядка больших пространств». В свою очередь, многочисленные интеллектуалы-фалангисты, такие как Альфонсо Гарсия Вальдекасас, Антонио Товар и Педро Лаин Энтральго, выступили в Иберо-Американском институте в Берлине. Также с расчетом на Иберо-Америку, к большому разочарованию Соединенных Штатов, в ноябре 1940 года был создан Совет Латинской Америки, который стремился осуществлять форму духовной опеки над территориями бывшей колониальной империи[305].

Помимо франкистского коллаборационизма с осью анализ участия Испании в европейской войне обязательно должен включать республиканскую диаспору. Фактически около тысячи испанцев приняли участие в битве при Нарвике (Норвегия), одном из первых столкновений между нацистскими войсками и силами западных союзников. Для этого они вступили во Французский иностранный легион, таков был один из немногих вариантов, предложенных в течение 1939 года испанским беженцам, желавшим иметь возможность остаться в стране и избежать репатриации, а также вступить в Маршевые полки иностранных добровольцев (RMVE), ориентироваться на рынок труда, получив частный трудовой договор, или вступить в Компании иностранных рабочих (CTE, 12 апреля 1939), которые в основном занимались логистическим обеспечением, строительством инфраструктуры и укреплений для французской армии.

К сожалению, испанские изгнанники, участвовавшие в этой деятельности, не имели единой институциональной базы, с помощью которой они могли бы и дальше проявлять свою политическую лояльность. Внутренние разногласия, порожденные переворотом Касадо, окончанием гражданской войны и смещением Асаньи с поста президента Республики, все еще сохранялись. Так, в прямом противостоянии с SERE, контролируемой Негрином и его сторонниками, Постоянный комитет республиканских кортесов, Диего Мартинес Баррио в качестве временного президента и Индалесио Прието от имени ИСРП управляли из Мексики Советом помощи испанским республиканцам (Junta de Auxilio a los Republicanos Españoles, JARE), в то время как КПИ сосредоточила свои структуры и лидеров в Советском Союзе. Анархистское движение (Movimiento Libertario, ML) и институции, характерные для Каталонии и Страны Басков, также имели свои собственные штаб-квартиры и административные службы[306].

Создание унитарного правительства в изгнании абсолютно ничего не гарантировало. Однако это, по крайней мере, сделало бы законное дело республиканцев более заметным и целостным, позволив ему быстро принять модель Комитетов национального освобождения и руководства в изгнании, которые получили широкое распространение – Чехословакия, Норвегия, Нидерланды – в результате немецкой оккупации. В конце концов, это могло бы позволить им восстановить вооруженный корпус и, отбросив «отказ от войны как инструмента национальной политики», вступить в войну против Германии и Италии. Не зря оба пришли к власти благодаря режиму Франко, который даже не признавал их соотечественниками.

Следуя в этой связи рассуждению Ханны Арендт о том, что безопаснее руководствоваться правами своей собственной страны, чем «обращаться к другим с просьбой о защите и правосудии» во имя «прав человека»[307], изгнанники-республиканцы в итоге оказались втянутыми в преступную логику нацистской политики безопасности, которая к тому времени предпринимала первые шаги по уничтожению в промышленных масштабах населения, считающегося неполноценным или негодным. Хотя Холокост был направлен на уничтожение европейских евреев, известно, что на практике геноциду подвергались также и другие группы, такие как цыгане, гомосексуалисты, свидетели Иеговы, лица без гражданства и политические оппоненты, среди последних двух категорий были «испанские красные» (Rotspanier, Republikanische Spanier, Rotspanierkämpfer), обозначаемые буквой S, расположенной в центре перевернутого синего треугольника.

И снова поражение Франции весной 1940 года ускорило события. Первоначально находившиеся в центрах содержания под стражей (шталагах) в качестве военнопленных – а значит, под защитой Женевской конвенции – республиканские изгнанники, прибывшие из CTE, оказались в своего рода правовом вакууме. Немецкое и Испанское государства не пребывали в состоянии войны, а французские и франкистские власти не обращали внимания на их положение, а также на судьбу невоенных беженцев, что привело к их перемещению в концентрационную систему, контролируемую «отрядами охраны» (Schutzstaffel, SS), в первую очередь в лагерь Маутхаузен, расположенный в двадцати километрах от австрийского города Линц, в регионе Обердонау. В июньской речи 1941 года, подготовленной секретными службами США, ответственный за нацистскую партию (гауляйтер) в указанном административном районе Август Эйгрубер так резюмировал их путь к депортации:

Этот вопрос предполагал лишь один печальный ответ: уничтожение этих людей путем истощения и лишений. Такова была ужасная функция концентрационных лагерей (Konzentationslager, KL), таких как Маутхаузен и его вспомогательный лагерь в Гузене, где депортированных подвергали рабскому труду, полностью истощая их силы и доводя до гибели. Во многих других лагерях, таких как Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк, Заксенхаузен или Освенцим, тоже были испанки и испанцы, но ни один не мог сравниться с Маутхаузеном и его гранитным карьером, чьи блоки, предназначенные для подпитки нацистской мании величия, переносились вручную по лестнице из 186 ступенек, залитых республиканской кровью. Примерно половина из 10 000 человек, носивших синий треугольник с буквой S, не выжили, чтобы иметь возможность их сосчитать[309].

Будь то действие или же бездействие, ответственность франкистского государства за депортацию и убийство тысяч испанцев неоспорима. Оккупационные власти и посольство Германии в Мадриде своевременно проинформировали МИД о присутствии изгнанников в различных лагерях для интернированных, например Лез-Алье, недалеко от Ангулема. Как рассказали Монтсе Арменгу и Рикар Белис в «Конвое 927» (2004), оттуда в конце августа 1940 года отправился один из первых поездов в Маутхаузен, на которых затем перевозили множество «испанских подданных» после приказа Центрального управления безопасности рейха (RSHA) Рейнхарда Гейдриха от 25 сентября 1940 года. В тот же день франкистская делегация во главе с Серрано Суньером, специальным посланником Франко, которому было поручено подготовить совместно с нацистской иерархией детали его предстоящей встречи с Гитлером, завершила свою поездку по Германии. Хотя прямых документальных подтверждений того, что ситуация с «испанскими красными» рассматривалась во время их визита, обнаружено не было, нельзя утверждать, что они были не в курсе происходящего. Будучи министром иностранных дел, Серрано Суньер лично проявил интерес к небольшой горстке депортированных, одновременно приказав «сдавать в архив» любые дальнейшие сообщения по этому вопросу, учитывая, что «не представляется целесообразным что-либо предпринимать в пользу интернированных». Сотрудники дипломатического корпуса, в рядах которого, как мы увидим, были те, кто мобилизовался для предотвращения убийств евреев, пальцем не пошевелили, чтобы помочь «помещенным в концентрационные лагеря» испанцам, упомянутым в докладах и записках как Хосе Феликса де Лекерики, так и Гильермо Пекера-и-Кардона, испанского консула в Вене[310].

В сущности, такое поведение диктатуры полностью соответствовало ее принципам. С одной стороны, следуя репрессивной логике, она добивалась выдачи видных деятелей изгнания, чтобы иметь возможность подвергнуть их примерному наказанию, но ликвидацию безвестных республиканских бойцов было гораздо удобнее поручить партнерам по оси. С другой стороны, с доктринальной точки зрения по своим идеологическим параметрам изгнанники не были частью национального сообщества. Напротив, они были не чем иным, как анти-Испанией.

В то время как в лагеря смерти прибывали новые транспорты, главный ответственный за функционирование этой системы, Генрих Гиммлер, нанес ответный визит Серрано Суньеру и своему испанскому коллеге Хосе Финату-и-Эскриве де Романи, с которым он подписывал возобновление Пакта о сотрудничестве полиции, заключенного между двумя странами в 1938 году. После пересечения границы через Ирун 19 октября лидер СС остановился в Сан-Себастьяне и Бургосе, где пообедал с Франко, а затем прибыл в Мадрид, чтобы принять участие в корриде в Лас-Вентасе, совершить поездку к руинам Алькасара в Толедо и с интересом послушать доклад Хулио Мартинеса Санта Олальи – главного теоретика «арианизации» полуострова в результате германского вторжения – о вестготских коронах, хранящихся в Национальном археологическом музее. Неудивительно, поскольку страстный поиск археологических предметов был одной из навязчивых идей Гиммлера, который затем отправился, как и в «Индиане Джонсе» и «Последнем крестовом походе» (1989), в аббатство Монтсеррат в уверенности, что в его архивах сможет найти подсказки о местонахождении Святого Грааля. Не получив вестей от Бога, 24 октября 1940 года он вылетел из Барселоны, чтобы вернуться в рейх, чей фюрер накануне встретился с каудильо, чтобы попытаться закрыть Испании путь к вступлению в войну против демократии.

В период с 4 октября 1940 по 2 июня 1941 года состоялось восемь встреч на высшем уровне, в которых в различных комбинациях участвовали Гитлер и три диктатора Западносредиземноморской Европы: Муссолини, Франко и Петен. Вопреки тому, что всегда пытались донести сторонники франкистского режима, встречу, состоявшуюся в Андае между фюрером и каудильо 23 октября 1940 года, нельзя анализировать в отрыве от всего остального. Напротив, ее результаты понятны только в рамках этой «великой сидячей забастовки» авторитаризма, организованной по инициативе немецкого диктатора с целью примирения амбиций и интересов этой группы государств. Гитлер полностью отдавал себе отчет, что перед ним стоит непростая задача. Фактически в узком кругу он выразил свою убежденность в том, что успехов можно добиться только путем «колоссального мошенничества»[311].

Как мы уже упоминали ранее, немецкие стратеги изучали альтернативы после неудачных результатов битвы за Британию летом 1940 года. В этой связи, придерживаясь идеи «континентального блока», Военно-морское оперативное командование делало ставку на углубление «войны на периферии», которая заключалась в распространении морской блокады на Великобританию, перекрывая тем самым ее пути снабжения и получая контроль над обоими проливами в Средиземноморье, что, кроме прочего, защищало их южный фланг в случае нападения на Советский Союз. В этом сценарии участие Франции и Испании вновь приобрело основополагающее значение, поэтому Гитлер и фон Риббентроп отправились в турне по Южной Европе. После встречи с Муссолини и Чиано на перевале Бреннер (4 октября) в Монтуаре их ожидал Пьер Лаваль (22 октября), затем они дошли до границы, чтобы пожать руку Франко и его министру иностранных дел Серрано Суньеру, уже официально вступившему в должность, и вернулись тем же маршрутом, дабы познакомиться с Филиппом Петеном (24 октября) и подвести итоги во Флоренции вместе с Муссолини (28 октября), который тем временем подорвал германскую стратегию односторонним наступлением на Грецию, закончившимся полным провалом.

Ход беседы в Андае в целом хорошо известен, хотя отсутствие стенограммы или аудиозаписи переговоров не позволяет делать окончательных выводов. Как свидетельствуют кадры, снятые корреспондентами UFA для немецкого еженедельного выпуска новостей Deutsche Wochenschau, атмосфера встречи соответствовала эстетическим канонам, установленным для других встреч с участием глав государств и правительств Трехстороннего пакта, таких как прием, устроенный императором Хирохито императору Маньчжоу-го Пу и недавнее совещание на высшем уровне Гитлера и Муссолини. Все они включали прибытие на железнодорожный вокзал – символ власти, связи и индустриализации, – встречу у вагона и совместный смотр войск в окружении многочисленной атрибутики. Все это сопровождала радушная теплая атмосфера, как и в случае с Франко, что было логично, учитывая помощь Германии во время гражданской войны.

Оказавшись в салоне-вагоне официального поезда фюрера в обществе фон Риббентропа, Серрано Суньера, переводчика Гросса – таков был псевдоним заместителя обычного переводчика Гитлера Пауля Отто Шмидта, который не говорил по-испански, – и Луиса Альвареса де Эстрады, барона де лас Торреса, все настроились более серьезно. Недостаток немецких документов и подозрительное исчезновение каких-либо официальных испанских актов привели к тому, что беседу можно восстановить только на основе показаний некоторых из участников, полученных спустя долгое время после описанных событий. В большей или меньшей степени все сходятся во мнении, что дискуссия состояла в основном из длинных монологов Гитлера и Франко, которые безуспешно пытались привести те же аргументы, что и в июне 1940 года, с той разницей, что «очень большой фронт против Англии», который планировала Германия, теперь включал вишистскую Францию. Несомненно, это тревожило каудильо, чьи территориальные притязания сводились к совместному завоеванию Гибралтара, да и то в обмен на уступку баз и одного из Канарских островов. Несмотря на отсутствие согласия немедленно присоединиться к Трехстороннему пакту, в своих прощальных словах Франко, вероятно, выразил твердую приверженность делу оси[312].

Отсутствие взаимопонимания между Гитлером и Франко вполне объяснимо. Согласно различным итальянским и немецким источникам, Риббентроп назвал испанского диктатора «неблагодарным трусом», в то время как сам Гитлер пошел еще дальше и назвал его «иезуитской свиньей», заверив при этом, что, «прежде чем я снова пройду через это, я бы предпочел, чтобы мне выбили три или четыре зуба». Широко распространяемые франкистской пропагандой после окончания войны попытки объяснить этими проявлениями презрения, полностью соответствующими предрассудкам нацистской идеологии, выход Испании из конфликта, кажутся ребячеством. То же самое относится и к предполагаемой некомпетентности, которую Серрано Суньер приписывал немецкому переводчику, однако такое объяснение опровергается знанием языка Гете, продемонстрированным бароном де лас Торресом. И в том и в другом отношении следует помнить, что Гитлера окружали только квалифицированные кадры и что он не отличался личной симпатией или проявлением сочувствия к собеседнику. Напротив, чтобы далеко не ходить за примером, отношения между Франко и Петеном всегда основывались на определенном уважении, что ни в коем случае не мешало им защищать соответствующие интересы, противоположность которых могла привести их к вооруженной конфронтации, что оба прекрасно осознавали.

Единственным ощутимым результатом встречи в Андае стала новая встреча фон Риббентропа и Серрано Суньера, где по инициативе Германии был подготовлен «секретный протокол», который впоследствии был принят Франко и подписан его министром иностранных дел. Документ, появившийся в архивах Государственного департамента США в шестидесятые годы, стал предметом нескольких перекрестных писем, а его окончательная редакция была завершена только в начале ноября, после того как правительство Муссолини также включило дополнительные положения. Согласно этому протоколу франкистская Испания заявила о своей готовности присоединиться к Трехстороннему пакту от сентября 1940 года:

Расчетливая двусмысленность, с которой излагались испанские территориальные претензии, поскольку говорилось об «определенных областях в Африке такой же протяженности, в качестве компенсации за которые Франция могла бы получить другие равноценные территориальные уступки в Африке», и все это при условии «общего урегулирования», которое учитывало бы интересы Италии и Германии, категорически никого не устраивала. Вероятно, в этом причина того, что Франко, чей опыт ведения переговоров с немцами во время гражданской войны также не следует недооценивать, поскольку имелись несомненные доказательства его склонности к односторонности, не желал уточнять дату начала войны. Однако поскольку впоследствии он удосужился подтвердить свои намерения в письмах как Муссолини, так и Гитлеру – который не дал ему письменного ответа, движимый предубеждением против способности испанцев хранить тайны, и ограничился новой встречей с Серрано в Берхтесгадене, – он был более чем готов пойти на решительный шаг. Было несколько моментов, когда вступление в войну казалось неизбежным, но соглашение о дате так и не было достигнуто[313].

Один из таких моментов относится к началу декабря 1940 года. На первый взгляд все складывалось так, что день «Д» и час «Ч» испанской войны были определены. С одной стороны, Гитлер был преисполнен решимости перекрыть Средиземное море, поэтому его специальные подразделения усилили подготовку к штурму Гибралтара (операция «Феликс»), а после встречи с Командным отделом решил запросить у Испании право прохода для своих войск к 10 января 1941 года. В то же время, с другой стороны, франкистский AEM представил на подпись каудильо подробный «Проект директивы Сухопутным, Морским и Воздушным армиям» для вторжения в соседнюю и теоретически дружественную Португалию. Планируя в одностороннем порядке разорвать Договор о дружбе и ненападении, диктатура Франко продемонстрировала, в какой степени она руководствовалась той же логикой, что и герои фильма «Плоть и кровь» Пола Верховена. Понимая, что нападение на Гибралтар означало бы ответные действия со стороны Великобритании, традиционного союзника Португалии, лидеры Франко стремились предотвратить потенциальное использование ее портов в качестве десантной платформы на Пиренейском полуострове. Но прежде всего они стремились, снова следуя итальянской модели и ее стратегии «параллельной войны», обеспечить себе зону влияния и территориальное вознаграждение независимо от согласия Германии их предоставить.

Однако при тщательном анализе план по-прежнему содержал слишком много неопределенностей, как отметил Карреро Бланко в решающем отчете, в котором готовность Испании вступить в войну ставилась в прямую зависимость от захвата Суэцкого канала странами оси[314]. Кроме того, немецкие участники переговоров настаивали на том, чтобы рассматривать завоевание Гибралтара как изолированную операцию, не связанную обязательствами предоставления непрерывной материальной помощи. К этому добавлялась настойчивая политика «экономического умиротворения», проводимая британским правительством, которое по-прежнему разрешало только «самые необходимые поставки», в то время как неурожаи быстро ухудшали ситуацию и усиливали недовольство. Об этом свидетельствовали разведывательные службы самой армии, в чьих казармах появились плакаты с требованием «больше еды и меньше фашизации». К тому же испанское перепутье сильно напоминало об ошибках, допущенных во время Наполеоновских войн – широко изучаемых в европейских военных академиях того времени, – когда континентальная держава запросила право прохода для усиления морской блокады Великобритании, а Португалия должна была быть нейтрализована. Неслучайно накануне встречи в Андае Черчилль остроумно провел эти параллели:

Но прежде всего итальянское фиаско, которое накапливало поражение за поражением – Таранто, Греция, Албания, Ливия, – советовало перестать следовать примеру этой страны, в результате чего Мадрид отказался дать зеленый свет операции.

Таким образом, Муссолини вряд ли смог бы «вернуть испанского блудного сына домой», что Гитлер поручил ему на очередном совещании на высшем уровне в Бергхофе, а граф Чиано отмечал в своем дневнике, что считает эту миссию «по-настоящему трудной, на мой взгляд». Он не ошибся. Во время своего предпоследнего выезда за границу каудильо в сопровождении, помимо прочих, Серрано Суньера, Москардо и Антонио Товара был принят дуче 12 февраля 1941 года в городке Бордигера на прекрасной Итальянской Ривьере. Как и ожидалось, позиции оставались прежними. Франко был прозрачен в своих условиях: «Вступление Испании в войну зависит от Германии больше, чем от самой Испании. Чем скорее Германия пришлет свою помощь, тем скорее Испания внесет свой вклад в дело мирового фашизма». Пионеры этого дела тоже не слишком настаивали, поскольку имперские мечты франкистов по-прежнему противоречили их злонамеренным амбициям[316].

На следующий день на обратном пути домой – по шоссе, учитывая понятный отказ Франко лететь самолетом, – замыкая круг, испанский кортеж ненадолго остановился в Монпелье, чтобы принять радушное приглашение Петена, увидеть восторженную толпу и слушать «Марсельезу» с поднятой рукой. Не желая навлекать на себя какие-либо упреки, французские власти позаботились о каждой детали поездки Франко туда и обратно, от обеда в ресторане «Юлий Цезарь» в Арле до предварительного задержания испанских республиканцев на протяжении всего пути. Масштабы подготовки контрастировали с кажущейся незначительностью самого совещания, о котором также не сохранилось ни одного протокола и которое, по всей видимости, прошло благоприятно, потому что рядом со старым маршалом сидел уже не воинственный Пьер Лаваль, а адмирал Франсуа Дарлан, недавно назначенный вице-президентом, министром Военно-морского флота и иностранных дел. Убежденный коллаборационист, Дарлан тем не менее был сторонником строгого соблюдения границ, установленных перемирием, что исключало возможность вступления в войну Франции[317]. И снова словами Марка Мазовера:

Как итог разочарования франкистов по поводу того, что они остались в стороне от конфликта и не были, как это обычно считалось, отправной точкой для переговоров со странами оси, в апреле 1941 года была опубликована работа «Притязания Испании». В этой книге, представлявшей собой ирредентистское аутодафе и написанной двумя бискайскими неофалангистами, Хосе Марией де Арейлса и Фернандо Марией де Кастиэлья, публично признавались чаяния в отношении Гибралтара, Марокко, Орана, Экваториальной Африки и даже «полуостровного симбиоза с Португалией». Больше не имело смысла держать их в секрете. Если кто-то собирался узнать больше о воинственности Испании или сохранении ее нейтралитета, он знал, на что рассчитывать и где к чему обратиться, как, опережая вопросы, объясняли авторы:

Каждая война ведется на двух фронтах: на поле боя и в тылу. Так же обстоит дело и в официально нейтральных странах, поскольку выбор в пользу воинственности или отказ от нее – это решение, имеющее глубокие последствия с точки зрения внутренней политики. Таким образом, «как Гитлер, так и Муссолини сознательно выбрали войну в качестве необходимого шага для полной реализации потенциала своих режимов»[320]. Динамика конфликта позволила освободиться от догматических и процедурных ограничений, которые традиционные государственные институты все еще сохраняли в отношении своих лидеров и соответствующих партий, чей произвол и оперативные методы больше соответствовали потребностям тотальной мобилизации и рационального использования ресурсов. Этот «радикализирующий порыв» был особенно востребован Муссолини, который истолковал нежелание монарха, военной элиты и крупной буржуазии вступать в войну как проявление неблагодарности после двадцати лет поддерживаемого фашистами общественного порядка[321].

Как мы уже отмечали, Франко и его режим исходили из другой ситуации. В отличие от своих итальянских и немецких коллег, которые пришли к власти законным путем, благодаря прямому назначению руководства государства и с одобрения консервативных сил, Франко для завоевания власти потребовалась гражданская война. В ней выковались узы крови, соучастия и солидарности, которые привели к созданию «сообщества 18 июля». Традиционные элиты были максимально вовлечены в конфликт, поэтому Франко мог испытывать сомнения в их приверженности сохранению диктатуры, но не обиду. Со своей стороны, для этих консервативных кругов каудильо всегда будет лидером, который привел их к победе перед лицом республиканской и революционной угрозы. Это вменялось ему в огромную заслугу. Нельзя было исключать, что в какой-то момент от него потребуют отказаться от обязанностей правителя, однако было гораздо труднее пойти на этот шаг и немыслимо сделать это без его согласия. Нечто подобное происходило и с фалангой. Именно благодаря Франко из маргинальной силы она превратилась в обладателя привилегий даже притом, что ей пришлось согласиться на Унификацию и распределение властных полномочий.

Исходя из этих предпосылок, возможность расширения колониальной империи путем ведения войны была общей целью внутри националистической коалиции, но не стоила того, чтобы поставить под угрозу все здание. Точно так же фалангисты снова и снова пытались навязать свою идеологическую гегемонию, но так и не пошли на конфликт с франкистами. На самом деле многие из них были более чем удовлетворены достигнутым. Как и сам каудильо, они чувствовали, что выиграли войну, которую должны были выиграть.

Таким образом, парадоксально, что «старые рубашки» фаланги по-прежнему автоматически идентифицируются как главные сторонники воинственности. Помимо уже упомянутого Ридруэхо, значительная часть радикальной интеллигенции (Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Луис Диес дель Корраль, Хосе Антонио Маравалль, сам Фернандо Мария Кастиэлья), которая со страниц Arriba и Escorial яростно требовала участия в войне, вступила в партию уже после государственного переворота 1936 года[322]. И речь не шла о сравнении с Италией и Германией, поскольку такие личности, как Луиджи Федерцони и Карл Шмитт, также не были активистами изначально. Их стремление к построению нового континентального порядка во многих отношениях стало способом доказать искренность их обращения в фашистскую веру.

Серрано Суньер был представителем этой части фаланги, столь же воинственной, сколь и вторичной. Как мы уже имели возможность убедиться, «легитимисты» Пилар и Мигель Примо де Ривера, Хосе Антонио Хирон де Веласко, Хосе Мария Альфаро, Мануэль Вальдес Ларраньяга, Хосе Луис Арресе до некоторых пор мирились с ведущей ролью куньядиссимо, но всем было бы проще, если бы он перестал быть посредником и можно было бы иметь дело напрямую с национальным вождем. В глубине души они не забывали, что ставка Серрано Суньера на FET-JONS содержала мощную долю оппортунизма и личных амбиций, заключавшихся в желании использовать партию в качестве платформы, чтобы стать президентом правительства и сместить Франко с символического поста главы государства. Во многих отношениях эта ситуация напоминает вишистскую Францию, где германофильские элементы оказывали давление на Петена с целью смещения с должности и назначения главы правительства, чего они добились с возвращением Пьера Лаваля в апреле 1942 года.

К такому решению подталкивали фалангистские СМИ, твердо контролируемые Серрано. Неслучайно в редакционных статьях Arriba его уже давно регулярно именовали «министром-президентом», намеренно создавая путаницу между его обязанностями в кабинете министров и присутствием во главе Политического совета. Именно последний в середине 1940 года разработал предварительный проект Закона об организации государства, который предусматривал разделение функций главы правительства и главы государства, в дополнение к созданию Совета национальной экономики и законодательного органа – кортесов, задуманных по образцу Палаты фасций и корпораций, заменившей в Италии в 1939 году нижнюю палату парламента. Однако предварительный проект не был даже допущен к рассмотрению, в частности, из-за решительного противодействия министра юстиции Эстебана Бильбао, что было наглядным примером доктринальных возражений традиционализма, а также его растущего недовольства низведением себя до рядов единой партии. В армии, в которой не было недостатка в «голубых генералах», но которая по-прежнему отличалась сильным корпоративным мышлением, также косо смотрели на то, что FET превышает свои полномочия в качестве гражданской ветви диктатуры. Кроме того, Бильбао был одним из тех, кого в Министерстве иностранных дел сместил Серрано, который был даже не бывшим комбатантом, а обычным высокомерным выскочкой, чрезмерно расположенным к Италии.

В фашистском Риме, которым так восхищался куньядиссимо, в те же дни произошла еще одна цепочка событий, которые напрямую повлияли на внутреннюю политику Испании. В январе 1941 года Альфонсо XIII перенес в Вечном городе тяжелый инфаркт, который привел его к отречению от престола в пользу Хуана де Бурбона 15-го числа того же месяца и, наконец, к смерти 28 февраля. До этого упорное стремление изгнанного короля сохранить свои династические права и его относительная молодость – ему едва перевалило за пятьдесят – служили гарантией безопасности перед лицом реставрации, учитывая его дурную славу и непопулярность. Он по-прежнему не мог прийти к соглашению с карлистской ветвью, однако наличие претендента, свободного от обусловленности Альфонсо XIII и не принимавшего участия в гражданской войне, могло перегруппировать монархические круги. За этой возможностью пристально следили за границей, особенно в Великобритании, чье решение любого национального вопроса состояло в его коронации, особенно если кандидат, принявший титул графа Барселонского, был к тому же родственником британской королевской семьи.

Имев неосторожность довериться послам оси, Серрано Суньер начинал понимать, что в этих обстоятельствах без радикализирующего импульса, который может спровоцировать вступление в войну, он вряд ли достигнет своих целей[323]. Таким образом, при внешней координации с «легитимистами» – некоторые из них единовременно покинули свои посты – весной 1941 года началось наступление с требованием не допустить срыва «великого дела национальной революции», чтобы «победа» была использована «для новых политических начинаний», возглавляемых «теми, кто понимает и любит фалангу». Таковы были слова самого Серрано, произнесенные 2 мая 1941 года (опять же ссылка на войну за «национальную независимость») в городе Мота-дель-Куэрво в провинции Куэнка. Будучи убежденным антимонархистом – «я не верю, что кто-либо может всерьез думать о восстановлении того, что безнадежно устарело», – Серрано считал, что такая «политическая линия внутри страны является лучшим оружием в руках Испании для ее внешней политики», которая должна отвергать «плутократически-демократическое вмешательство» и руководствоваться «нашими национальными интересами […] и императивами нашей совести и чести по отношению к дружественным народам»[324].

Франко, однако, не хотел, чтобы кто-то покровительствовал ему в процессе принятия решений, не говоря уже о том, чтобы быть низведенным до чисто символического поста главы государства. Фактически он начинал чувствовать себя политически более уверенно, и все указывало на то, что растущие амбиции Серрано, чьи внебрачные связи также стоили ему доверия Кармен Поло, раздражали его все больше. Заручившись поддержкой полковника Валентина Галарсы, назначенного министром внутренних дел, он остановил наступление фалангистского «легитимизма» предложением, от которого никто из них не смог отказаться, а именно повышением до министерского ранга: Мигель Примо де Ривера занял место в Министерстве сельского хозяйства, Хирон де Веласко в Министерстве труда и Хосе Луис Арресе стал генеральным секретарем Движения – в результате смены правительства, которая в итоге произошла 19 мая 1941 года. Серрано, который несколькими днями ранее угрожал подать в отставку, быстро отказался от своих намерений, обнаружив, что старая гвардия полностью от него отвернулась, а ущерб его положению в системе был нанесен.

Скудный охват воспаленной риторики фалангистов был очень хорошо знаком каудильо. В 1937 году, чтобы навязать Унификацию, ему все еще приходилось прибегать к репрессиям в отношении некоторых из ее лидеров – в том числе, как это ни парадоксально, самого Арресе, который на всю жизнь был проучен этим опытом, – но на сей раз в этом даже не было необходимости. Их достаточно было купить, и цена не была чрезмерно высока. Шаг за шагом Арресе смещал Серрано Суньера и перестраивал по своему вкусу партию, внутренняя структура которой полностью изменилась с созданием четырех заместителей министра – генерального, народного образования, Социальных и Сервисных служб, каждая из которых отвечала за различные департаменты – и чьи активисты были подвергнуты процессу очистки. По-своему амбициозный, Арресе никогда не отказывался от попыток укрепить власть FET-JONS в системе, не бросая при этом вызов и не пытаясь сместить Франко, но силясь заручиться его одобрением.

Исход кризиса сильно отличался от того, что произошло в странах с аналогичной ситуацией, таких как вышеупомянутая Румыния. Там в январе 1941 года другая фашистская партия, «Железная гвардия», объявившая себя единственной партией, бросила вызов маршалу Иону Антонеску, которого несколькими месяцами ранее новый король Михай I назначил «главнокомандующим Румынского государства». Ответ Антонеску заключался в формировании строго военного кабинета и безжалостном разгроме фашистских легионеров. Напротив, Франко мог быть спокоен. Ему никогда не приходилось задумываться об исчезновении FET-JONS по внутриполитическим причинам, что представляло собой постоянную гарантию жизни перед лицом монархических притязаний и давления со стороны его товарищей по оружию[325].

Напряженность, вызванная контролем единственной партии и злободневной проблемой вступления в войну, вновь обострилась в июне 1941 года. Ранним утром 22-го числа, в тот самый день, когда Наполеон в 1812 году допустил аналогичную ошибку и начал вторжение в Россию[326], Гитлер в одностороннем порядке нарушил Германо-советский пакт о ненападении и предпринял грандиозный штурм под названием операция «Барбаросса». На фронте протяженностью около трех тысяч километров и с участием трех миллионов бойцов с каждой стороны началась жестокая битва, окончательно определившая ход Второй мировой войны.

В рядах франкистской диктатуры все согласились с тем, что нападение Германии означало возвращение к идеологической нормальности, положив конец союзу, противоречащему самой природе оси. То, что «Россия виновата!» и что «истребление России является требованием Истории и будущего Европы», как вопил разгоряченный Серрано Суньер на митинге, организованном фалангой в Мадриде и завершившемся у штаб-квартиры партии на улице Алькала, также было единодушным мнением. Идея «взять реванш над интербригадами» тоже не была поставлена под сомнение. Разногласия были только по поводу того, как это осуществить и в каких масштабах это должно быть сделано с политической и дипломатической точек зрения. Министр армии Хосе Энрике Варела выступал за отправку регулярного подразделения для участия в боевых действиях на стороне вермахта, в то время как Серрано Суньер выступал за вариант создания экспедиционного корпуса добровольцев-фалангистов, надеясь, что интервенция в среднесрочной перспективе приведет к полноценному вступлению в войну. В том и другом случае они могли рассчитывать на благословение католической иерархии. Если война против демократий уже казалась им законной, то что говорить о том, что Экклезия назвала «новым эпизодом нашего крестового похода… продолжением дела защиты Креста»[327].

Чтобы бывшие враги помнили, что они по-прежнему находятся на мушке у режима, организаторы марша не забыли привлечь некоторых своих участников, чтобы те забросали камнями британское посольство – подобные инциденты повторились в консульствах в столицах провинций, где FET также организовал массовые мероприятия, – практика, ставшая обрядом вступления во взрослую жизнь для студентов мадридских университетов на протяжении всей диктатуры. Если верить анекдоту, рассказанному Хулио Каро Барохой, завсегдатаем Британского института, созданного в 1940 году атташе по культуре, чтобы попытаться противостоять растущему влиянию Германии в сфере образования, в один из тех дней Сэмюэль Хор, набравшись храбрости, позвонил Серрано Суньеру, выразил протест по поводу инцидента и на предложение куньядиссимо направить к посольству гражданскую гвардию в качестве защитной меры ответил, что достаточно посылать меньше протестующих.

В одной из своих самых безрассудных речей Франко не отмежевался от радикальности Серрано Суньера, выступая перед Национальным советом 17 июля 1941 года. Он заключил, что «жребий брошен […] война была продумана неправильно и союзники ее проиграли», в то же время еще раз напомнив, что «на наших полях были даны и выиграны первые сражения». Подобная провокация вызвала ужесточение экономической блокады со стороны Соединенных Штатов и Великобритании, правительство которой было очень близко к тому, чтобы активировать свои резервные планы на Канарских островах, что привело к страданиям населения, лишенного основных продуктов питания. Под давлением генералов Высшего армейского совета, обеспеченных достаточным количеством фунтов стерлингов, и осознавая, что на самом деле Германия теряет интерес к Средиземноморью, Франко тем не менее был достаточно осторожен, чтобы отделить свое участие на Востоке от официального вступления в войну.

Между тем Испанская добровольческая дивизия, отправленная четырьмя днями ранее после впечатляющей демонстрации братства с нацизмом на Северном вокзале Мадрида, в итоге стала боевой группой смешанного характера, укомплектованной профессиональными армейскими офицерами, но состоящей в основном из фалангистов, завербованных партией во всех провинциях Испании. С тех пор, к большому неудовольствию военных, она стала широко известна как «голубая дивизия»[328]. Во главе ее стояла столь же гибридная фигура: Агустин Муньос Грандес, бывший генеральный секретарь FET. Подобно остальным добровольческим войскам из Северной и Западной Европы, перед наплывом которых нацистское Министерство иностранных дел могло в своей пропаганде говорить о «европейском крестовом походе против большевизма», дивизия была интегрирована в состав вермахта, поскольку, несмотря на настойчивые требования фон Шторера, ее подготовка не сопровождалась официальным объявлением войны СССР. Избежав его – ему невероятно повезло, что Сталин тоже не объявлял войну Испании, – Франко всего лишь воспроизвел, с оттенком горькой иронии, практику остальных участников Трехстороннего пакта, свободных от действия международного права и неспособных определить совместную стратегию. Отсутствие дипломатического учитывания интересов Советского Союза, отношения с которым не поддерживались, идеально подходило для такого маневра. Каудильо полагал, что его вклад в военные усилия стран оси – с учетом как его возможностей, так и потребностей в человеческом капитале такого географически широкого фронта – гарантировал ему присутствие за столом победителей без риска подвергнуться репрессиям со стороны Великобритании.

Именно в силу своих пропорций – около 50 000 человек[329], самый многочисленный среди западных добровольческих контингентов, – культовой значимости и умения действовать на местах – в основном ее использовали для блокады Ленинграда, прославилась она также битвой за Красный Бор, – но прежде всего из-за отсутствия у Испании антифашистского консенсуса, на котором была построена послевоенная Европа, «голубая дивизия» стала объектом откровенной мифологии. Таким образом, в процессе, аналогичном тому, который произошел с бывшими комбатантами из воюющих стран, таких как Италия и Финляндия – поглощенная продолжающейся войной с СССР, но нейтральная по отношению к Великобритании, – а также антисоветскими партизанами, как украинец Степан Бандера, вокруг бойцов дивизии создается особая испанская версия так называемого «мифа о хорошем итальянце», примером которого стал популярный фильм «Средиземное море» (1991). В соответствии с этой подслащенной картиной, которая, к сожалению, сегодня все еще широко распространена, члены «голубой дивизии» не участвовали в зверствах немцев по отношению к гражданскому населению и, конечно же, не имели никакого отношения к машине Холокоста. Как показала историография, обе эти претензии несостоятельны. Как и распространенное утверждение, что добровольцы были движимы исключительно антикоммунизмом, сводя такие элементы, как клятва верности фюреру, к разряду досадных мелочей.

Наряду с этим коллективным аспектом опыт «голубой дивизии» оказался не менее важен в свете последующей военной и политической карьеры многих ее ветеранов. Неудивительно, что среди множества мотивов для вступления в нее, перечисленных профессором Нуньесом Сейшасом, было использование опыта дивизии в качестве платформы для индивидуального и профессионального продвижения. Так это понимали, в частности, такие выдающиеся люди, как Фернандо Мария Кастиэлья, который пытался доказать, что его «Притязания»[330] могут быть перенесены из теории в практику. Или Дионисио Ридруэхо, который, разочаровавшись в фалангистском конформизме и пытаясь избавиться от заслуженной славы отсиживающегося во время гражданской войны, сменил пограничный ландшафт своей родной Сории на бескрайние равнины России, что отразилось в его сборнике «Поэзия в бою»[331].

Пока первые полосы газет занимала информация о продвижении Германии на Восточном фронте, Франко и его военные и «легитимистские» соратники воспользовались ситуацией, чтобы завершить реструктуризацию единой партии благодаря смещению, коллективно одобренному Советом министров, Херардо Сальвадора Мерино с поста главы DNS. С этой целью они смахнули пыль с обвинения в его принадлежности к масонству, которое генерал Салике уже давно тушил на медленном огне и которое он лично поручил провести через TRMC, результатом чего, после утверждения кабинета министров, стал приговор, предусматривающий двенадцать лет заключения и дисквалификацию. Так Сальвадор Мерино расплачивался за свое чрезмерное стремление быть в центре внимания и свою радикальность, нашедшие выражение в вызове, который его профсоюзные законы бросали интересам могущественных торгово-промышленных палат. Любой риск такого рода теперь отпадал благодаря его окончательной замене Фермином Санс-Оррио, лишенным харизмы, зато настоящей «старой рубашкой», основателем Наваррской фаланги и посредником с карлистским ответвлением Движения. Иначе и быть не могло, недаром двое из его братьев пали за Бога и за Испанию вместе с терциями рекете (карлистов-ополченцев).

Опять же, устранение потенциальных ядер личной оппозиции власти, способных не подчиняться равновесию диктатора и действовать относительно автономно, было фашистской нормой и касалось не только Испании. Стремление к институциональной стабильности, расположенность к консервативным попутчикам и наличие личного соперничества стояли и за другими громкими увольнениями. В 1928 году Муссолини сместил радикала Эдмондо Россони с поста главы профсоюзов, поскольку могущественное объединение итальянских предпринимателей выступило против его притязаний на регулирование национальной экономической деятельности. А претензии регулярной армии стояли за чисткой Штурмовых отрядов (SA) и убийством Эрнста Рёма в Германии в 1934 году, которые к тому времени уже получили одобрение первоначальной фаланги в журнале F.E.[332]

Два месяца спустя международные новости снова затмили эти перемены на внутреннем фронте. 7 декабря 1941 года императорская Япония внезапно напала на Перл-Харбор, главную базу Тихоокеанского флота США, спровоцировав не только немедленное вступление Соединенных Штатов в войну, но и, в соответствии с положениями Трехстороннего пакта, объявление войны Германией и Италией Вашингтону. С присоединением американского гиганта конфликт приобрел поистине глобальное значение и развеял всякую надежду на быстрое разрешение.

Симпатии франкистов, естественно, склонялись на сторону Японии, чье завоевание Филиппинских островов было истолковано как «запоздалая и мрачная испанская месть» за унижения, перенесенные во время войны 1898 года, еще одна из обычных фиксаций националистического воображения. В разгар японских завоеваний за счет колониальных территорий европейских демократий фактически вспыхнула новая волна интервенционистского энтузиазма. Даже отдельные представители фалангистской интеллигенции, как черным по белому написал Лаин Энтральго в журнале Escorial в своих «Испанских размышлениях о Японии», разочаровавшись поведением Германии, хотели увидеть истинный образец для подражания, который помог бы запустить быстрый процесс модернизации и индустриализации, помогающий в то же время сохранить систему традиционных ценностей[333].

Кроме того, подобного рода иллюзии теперь были подкреплены гораздо более прочной основой благодаря созданию Национального института промышленности (INI) 25 сентября 1941 года. Во главе его стоял не какой-нибудь шарлатан, а бывший министр промышленности и торговли Хуан Антонио Суансес, выходец из корпуса военно-морских инженеров ВМФ и человек, пользующийся максимальным доверием Франко. Его назначение никоим образом не ставило под сомнение автаркическую модель, которая оставалась неоспоримой как для каудильо – INI находился под прямой ответственностью президентства, – так и для самого Суансеса, который готов был финансировать его и управлять им в системе государственного участия, разработанной итальянским фашизмом с помощью Института промышленной реконструкции (IRI).

Вдохновленные инженерными достижениями, продемонстрированными военными, отвечавшими за материальное обеспечение, проекты INI по-прежнему были направлены на достижение сомнительного энергетического суверенитета, особенно в области топлива. Так, усилия были сосредоточены на получении углеводородов путем дистилляции горючих сланцев и бурого угля, а также на их последующей переработке, для чего была создана государственная компания Encaso (Национальная компания жидких и газообразных топлив имени Кальво Сотело)[334], которой было поручено вводить в эксплуатацию и управлять различными объектами, такими как тепловые электростанции Эскатрон и Ас-Понтес, крупный нефтеперерабатывающий завод в Картахене и нефтехимический завод в Пуэрто-Льяно. Инвестиции, необходимые для этого проекта, ложились на государственный бюджет тяжелым бременем, что наносило ущерб потребительским отраслям и доступности иностранной валюты, поскольку INI поглощал ресурсы IEME. Однако поиск чудодейственных формул был отложен. Не зря сами руководители холдинга предупреждали, что пройдет много лет, прежде чем он сможет создать минимально конкурентоспособный военно-промышленный комплекс[335].

В этой связи для военного, политического и дипломатического руководства диктатуры Франко не мог остаться незамеченным тот факт, что «в 1941 году Соединенные Штаты произвели больше стали, алюминия, нефти и транспортных средств, чем все другие крупные государства, вместе взятые»[336]. Точно так же Франко и его соратники вскоре получили возможность убедиться в «неспособности Германии и Японии координировать свои военные усилия», поскольку немцы уклонялись от передачи технологий своему восточному союзнику, который, в свою очередь, отказался от наступления на ослабленный тогда Советский Союз, что продемонстрировало бы готовность членов оси к совместным действиям[337].

Как следствие, хладнокровный анализ новой ситуации мог лишь рекомендовать сохранение невоюющей позиции, о чем снова заявил Карреро Бланко в другом важном отчете от 12 декабря 1941 года. Прочитав его, легко понять, что, имея мало общего с образом, созданным впоследствии пропагандой режима, этот секретарь Президиума правительства, примечательный своими антисемитскими взглядами, был сторонником политики нейтралитета не по убеждениям, но в силу абсолютной беспомощности и настоятельной необходимости:

Через несколько недель после Перл-Харбора военно-морской инцидент окончательно показал, что франкистская Испания, если только она не подвергнется прямому нападению, останется вне войны. В январе 1942 года британское командование провело в порту Санта-Исабель на острове Фернандо-Пу в Испанской Гвинее – в настоящее время Малабо, Биоко и Экваториальная Гвинея – операцию по захвату двух немецких и одного итальянского кораблей, стоявших там на якоре и, возможно, участвовавших в обеспечении подводных лодок для сражения в Атлантике. Во время знаменитых диверсионных акций в Норвегии и на других фронтах войны смелость главных героев, среди которых было несколько республиканцев в изгнании, вдохновила Яна Флеминга, в то время помощника Отдела военно-морской разведки, на создание своего персонажа Джеймса Бонда.

Менее вдохновленный этим вопиющим нарушением права на неучастие в войне и суверенитета Испании Серрано Суньер, согласно британским источникам, назвал произошедшее недопустимым актом пиратства и предупредил, что в ответ может заговорить оружие. Действительно, во многих других случаях – как, например, при потоплении броненосца «Мэн» и океанского лайнера «Лузитания» – именно морской конфликт был спусковым крючком или предлогом, которые привели к объявлению войны. Однако, несмотря на протесты Италии и Германии, для франкистских властей все эти заявления оставались всего лишь позой. Это очень напоминало ситуацию во время Первой мировой войны, когда испанские торговые суда подвергались нападениям со стороны противников и испанское правительство угрожало начать войну, а затем признало, что у него просто не было необходимых средств для осуществления репрессий[339].

Обеспокоенные целостностью своих атлантических архипелагов, столь желанной для обеих сторон в условиях растущей глобализации конфликта, и осознавая политическую привлекательность раздела полуострова, иберийские диктаторы встретились в королевском Алькасаре в Севилье 12 февраля 1942 года. Преисполненные сомнений и упреков, особенно на коммерческом уровне, но движимые решимостью избегать любого внутреннего инакомыслия или иностранного вмешательства, которые могли бы создать проблемы для соответствующих режимов, Салазар и Франко, таким образом, вернулись на путь Договора о дружбе и ненападении от 1939 года. Тем не менее только после отстранения Серрано Суньера и ввиду дополнительных гарантий, которых добился от Лиссабона Франсиско Гомес-Хордана, вновь возглавивший Министерство иностранных дел, Новое государство согласилось в декабре провозгласить так называемый Иберийский блок. Эта доктрина негласно подразумевала взаимную защиту не только в военном, но и в идеологическом отношении, поскольку утверждалось, что они разделяют одни и те же католические и антикоммунистические убеждения[340].

Чем бы ни объяснялся переход от планирования вторжения в соседнюю Португалию к очередному объявлению себя друзьями навек, который представлял собой важнейший поворот, вызывавший одновременно растерянность и недовольство, особенно в рядах фалангистов, Франко чувствовал необходимость упрочить германофильские решения, принятые на этот момент. Так, на военном приеме, состоявшемся в той же Севилье и в присутствии всех своих живых сил, включая кардинала Сегуру и алькальда Мигеля Ибарру, он выступил перед «своими вчерашними, сегодняшними и завтрашними товарищами» с прочувствованной речью в честь «голубой дивизии». Однако следует заметить, что по сравнению с его воззванием от 18 июля 1940 года количество испанских воинов, готовых сражаться, подозрительно сократилось вдвое.

Итак, степень отождествления с осью постепенно уступала место дифференциации и попытке подчеркнуть своеобразие режима, его единственной партии и каудильо. Эту работу предстояло выполнить также и с интеллектуальной точки зрения. Несомненно, отрицание собственной природы – задача непростая, но решение было найдено внутри самой коалиции, которая сформировала франкистский вариант фашизма, чьи компоненты можно было перегруппировать, чтобы создать другой образ, не изменив сущности конечного продукта. Так, настойчивое внедрение католицизма в качестве основного испанского вклада в рецепт нового порядка, как утверждали и Карреро Бланко, и фалангисты, теперь парадоксальным образом оказалось важным средством для отхода от оси.

С тех же страниц REP (Revista Española de Pedagogía), которые ранее использовались для попытки «создать общее сознание» между «Испанией и воюющими сторонами», Альфонсо Гарсия Вальдекасас в мае 1942 года изложил основные направления нового нарратива в знаменитой статье «Тоталитарные государства и Испанское государство». В ней отмечалось, что «испанская политическая концепция имеет оригинальные черты, не теряя при этом горизонтов универсальности», что подразумевало отказ от государства, народа или социального класса как «высшей политической ценности» в пользу «нравственного порядка истин». Параллельно с этим со страниц газеты Arriba по случаю монархических турне Франко, на этот раз по землям Каталонии, Франсиско Хавьер Конде пытался укрепить симбиоз между его личностью и государством, возникший в результате гражданской войны, служивший также попыткой отогнать призрак реставрации, благодаря чему выковалась особая «доктрина харизматичного лидерства»[342]. А Пилар Примо де Ривера во время своей аж пятой поездки в Германский рейх с 1938 года отвечала за закрепление этого нового позиционирования на международном уровне. Сопровождаемая национальным делегатом FJ Хосе Антонио Элола-Оласо сестрейшая, таким образом, выступила за включение традиционной католической морали в Учредительный конгресс европейской молодежи, организованный руководителями гитлерюгенда в Вене в сентябре 1942 года.

Ставка диктатуры на сублимацию своего католического компонента была правильной стратегией, использованной в нужный момент. Существовало множество примеров – от Словакии, возглавляемой католическим священником Йозефом Тисо, до объявления католицизма официальной религией Независимого государства Хорватия, – которые категорически опровергали предполагаемую аллергию католиков на фашизм, которая впоследствии стала популярной. Тем не менее этот дискурс идеально соответствовал собственному внутреннему дрейфу оси, когда Италия все сильнее теряла свое значение, а немецкий нацизм переживал испытание абсолютной радикализации из-за военной динамики, которая затмевала остатки традиционного государства в пользу вездесущих СС. Опережая время, франкистская Испания, таким образом, указала путь к искуплению для всех тех политических групп, которые в послевоенный период утверждали, что проникли в правительства и администрации коллаборационистов исключительно для того, чтобы спросить, как им оттуда выбраться.

Издания и деятели фалангистов были не одиноки в создании нового франкистского нарратива. Католическая пропаганда была наконец окончательно реабилитирована, и ее члены приобретали все большую известность, хотя возобновление выпуска газеты El Debate продолжалось без разрешения. Ее директор и эталонный деятель ACNP[343] Анхель Эррера Ориа, вернувшийся в Испанию чуть ли не тайно в 1941 году после рукоположения в священники и потихоньку служивший в рыбацкой церквушке в Малианьо в Сантандере, под защитой епископа Хосе Эгино Треку, начал проявляться публично с января 1942 года[344].

Опять же, вдохновленные Эррерой Ориа и его связями в британском и американском посольствах, где у него сохранились контакты с республиканских времен, до этого лишь отдельные голоса, критиковавшие нацизм, такие как голос епископа Калаорры Фиделя Гарсии Мартинеса, начали множиться. В мае 1942 года апостольский нунций Гаэтано Чиконьяни призвал церковную иерархию более открыто выступить против антирелигиозного дрейфа Германии. Конференция митрополитов единодушно осудила предстоящий перевод на испанский язык бестселлера нацистского язычества «Миф XX века» Альфреда Розенберга. А в связи с отказом от «языческой концепции абсолютного государства» журнал Ecclesia начал менять свою редакционную линию. Он даже начал приводить аргументы, знакомые каждому, кто, будучи счастливым обладателем радиоприемника, тайно настраивал его на коротковолновые передачи British Broadcasting Corporation (Би-би-си). Неудивительно, что ее новостные выпуски и программа «Голос Лондона», которую вел Рафаэль Мартинес Надаль, он же «Антонио Торрес», при участии Артуро Бареа и Хосе Кастильехо, стали основным альтернативным источником, информирующим о ходе войны, к которым позднее, особенно с декабря 1941 года, добавились программы «Голоса Америки»[345][346].

Сам президент Рузвельт подталкивал это франкистское дистанцирование от оси рука об руку с американским католицизмом, оказывающим влияние на Демократическую партию и определение ее политики в отношении Испании. В марте 1942 года он назначил новым послом в Мадриде Карлтона Дж. Хейса, профессора истории Колумбийского университета и одного из тех, кто подписал в октябре 1937 года манифест профессоров, поддерживающих сторону франкистов, поскольку считал, что в случае победы в гражданской войне республиканцы установят диктатуру советского образца[347]. Колумбийский университет был одним из основных источников кадров для Государственного секретариата и дипломатии Соединенных Штатов, особенно в расчете на Старый Континент, о странах которого, включая франкистскую Испанию, она имела обширные знания.

В этом смысле наиболее вероятным сценарием, разработанным для послевоенной Европы в высших эшелонах власти Вашингтона, был переход к представительным политическим системам с преобладанием христианско-демократических сил. Ситуация, в которой рассматривалась возможность прогрессивного развития испанского режима – именно такой была поставленная перед Хейсом задача. А на случай, если это преобразование потерпит неудачу, несколькими месяцами ранее Колумбийский университет сам проявил благоразумие, наняв в качестве ведущего профессора европейской истории Хосе Антонио Агирре, первого лендакари в изгнании. При поддержке Государственного секретариата Агирре совершил поездку по Латинской Америке, перегруппировал все баскское правительство и попытался добиться дипломатического признания. Протягивая правую руку диктатуре, а левую оппозиции, Соединенные Штаты гарантировали себе непременный успех, вне зависимости от хода событий[348].

Тем временем Франко продолжал снижать свой военный пыл. В своем выступлении 17 июля 1942 года перед Национальным советом FET-JONS число проверенных сторонников лозунга «Испания может мобилизовать свои войска» снова увеличилось «до трех миллионов», однако они больше не собирались защищать дорогу на Берлин и готовы были отправиться воевать лишь при том условии, «если судьба приблизит к нашим границам коммунизм или другие связанные с ним опасности». В тот же день было объявлено о создании испанских кортесов. Корпоративная палата повторяла основные положения, изложенные Серрано Суньером в его предварительном проекте 1940 года, в то время как сам куньядиссимо терял влияние в пользу Арресе, уполномоченного публично представить новый закон, с помощью которого он пытался избавиться от постоянного чувства временности, которое сопровождало диктатуру с конца гражданской войны[349].

Названные «высшим органом участия испанского народа в государственных делах» франкистские кортесы состояли из различного числа прокурадоров. Таково было официальное название, которое стремилось избежать каких-либо намеков на политическую культуру либерализма XIX века, полученное совокупностью его членов, назначаемых непосредственно Франко, представителей городских общин и муниципалитетов, различных экономических институций – профессиональных колледжей, университетов и единого профсоюза – и собственно прокурадоров в силу занимаемой должности, как членов Национального совета и кабинета министров. Их функция была законодательной, но, поскольку Франко сохранил за собой право «диктовать правовые нормы общего характера», они представляли собой скорее «инструмент сотрудничества», нежели основной движущий фактор. Кроме того, по крайней мере до их реформы в середине шестидесятых годов, вся работа по «подготовке и разработке законов» выполнялась в «соответствующих комиссиях», а не в ходе открытых дебатов. Основная причина заключалась в нежелании самого Франко придерживаться какой-либо формы парламентской практики. В этом смысле, если верить мемуарам Мартинеса де Бедоя, каудильо лично передал министру юстиции Эстебану Бильбао следующий приказ: «Я не хочу видеть Виктора Прадеру в Ассамблее Примо де Риверы». Иными словами, он хотел избежать проблем, которые порождала любая дискуссия на пленарном заседании, иной раз непреднамеренно, как это было в случае с теоретиком карлистов во время предыдущей военной диктатуры[350].

За короткий промежуток времени режим публично понизил степень своей идентификации с осью и заложил минимальные основы для ее институционализации. Однако и то и другое движение происходило в ответ на внешние события, а не в результате внутренней эволюции, направленной на создание открытого общества, сближение с политическими позициями союзников или принижение реальной власти диктатора[351]. А чтобы никто не впадал в заблуждение, франкистские власти, не колеблясь, взяли себе за правило регулярно показывать зубы. Так, 24 июля 1942 года они казнили анархиста и бывшего министра промышленности республиканца Жоана Пейро, незаконно экстрадированного из Франции в феврале 1941 года, а 8 августа пала на печально известную стену Патерна Мария ла Хабалина, бывшая ополченка Железной колонны. Не удовлетворившись этим, 11 августа 1942 года они вынесли предупреждение новым морякам, казнив в Альмерии восемь человек, осужденных за «преступление, заключавшееся в участии в мятеже в рамках подпольной организации марксистского толка для пропаганды, агитации, действий и помощи красным».

Под такими серьезными обвинениями оказалась группа оппозиционных студентов, которые в начале 1941 года занимались расшифровкой новостных выпусков Би-би-си, переводом и распространением их по провинции и Кампо-де-Гибралтар, одна из ее членов, Энкарнасьон Маганья, работала в местном английском книжном магазине. Как мы замечали ранее, режиму было прекрасно известно, что британское радио прослушивается подпольно. Но одно дело позволить представителям среднего и высшего классов потихоньку отводить душу, и совсем другое – допустить, чтобы информация доходила до более широкого круга населения и способствовала созданию сети сопротивления. После доноса военный трибунал осудил многие сотни задержанных под личным наблюдением военного губернатора Рикардо Алонсо Веги, брата другого офицера, пользующегося наибольшим доверием Франко, Камило Алонсо Веги, заместителя секретаря и сторожевого пса Хосе Энрике Варелы в Министерстве обороны. Вероятно, ввиду молодости осужденных смертные приговоры временно остались без исполнения. Семеро из задержанных были заключены в тюрьму Инхенио в Альмерии, а Энкарнасьон Маганья была помещена в провинциальную женскую тюрьму, широко известную как «Гачас Колорас»[352].

Однако несколько месяцев спустя ситуация изменилась. Столкнувшись с ростом популярности дела союзников, глава государства сам одобрил чрезвычайные статьи для контрпропагандистских групп, предупредив при этом о последствиях, которые «некоторые иностранные радиопередачи могут вызвать в сознании тех, кто из-за недостаточной твердости убеждений представляет собой подходящую почву для прорастания идей, противоречащих доброму имени Испании и ее институций»[353]. Исполнение приговоров по делу «Английской стороны» по-прежнему оставалось до ужаса несоразмерным, тем не менее это был лучший способ показать твердость своей руки. Согласно франкистской логике, превентивные репрессии предотвращали последующее столкновение с нежелательными ситуациями.

Строгий контроль за информацией должен был стать определяющим всего несколько дней спустя, 16 августа 1942 года, когда стало известно об инциденте, произошедшем в храме Богоматери Бегонья, возвышающемся над городом Бильбао. Празднование Успения Пресвятой Богородицы в базилике, пользующейся большой популярностью, но имеющей политическое значение, поскольку оттуда Сумалакарреги окружил виллу Нервион, должно было превратиться в демонстрацию сил традиционалистов. Для этого съехались представители всех отрядов карлистов, ветераны гражданской войны во главе с заместителем министра внутренних дел Антонио Итурменди, министром авиации Хуаном Вигоном и под председательством Хосе Энрике Варелы, тесно связанного с Бильбао благодаря браку с богатой наследницей, проживающей в элитном районе Негури. Зная о намерениях карлистов, твердое ядро баскского фалангизма поклялось испортить им праздник на фоне сильной напряженности между селекторатами из-за снижения шансов на участие в войне. Неслучайно несколько участников беспорядков, которые были организованы на выходе с религиозного мероприятия, закончившегося тем, что в присутствующих бросили две ручные бомбы, только что вернулись в Испанию после службы на Восточном фронте в составе «голубой дивизии».

Доложив Франко о случившемся, экономически мотивированный Варела сообщил генерал-капитанам, что речь идет о нападении фалангистов на армию, в то время как Галарса телеграфировал в том же духе гражданским властям. Однако фалангизм выдвинул военачальнику свою собственную версию, в которой говорилось о криках против правительства и «да здравствует король» как о причине, вызвавшей противостояние. Во время управления кризисом Карреро Бланко проявил себя как умелый советник не только по военным вопросам, но и по вопросам внутренней политики. Он высказал предположение, что отставка Варелы и Галарсы – отправляя свои послания, они действовали без соблюдения субординации и сделали инцидент достоянием общественности, и то и другое Франко не прощал – должна быть уравновешена принесением в жертву какого-нибудь деятеля единой партии. В противном случае недовольство охватит армию, а этого каудильо позволить себе не мог. То, что начиналось как кризис, в итоге превратилось в удачный шанс. Вот уже некоторое время Франко хотел отделаться от своего зятя в политическом плане, и все вовлеченные в это стороны, включая страны оси и союзников, приветствовали это решение, поскольку всем надоел самонадеянный министр иностранных дел, которого никто не счел нужным защищать. По словам Пола Престона, «для Франко храм Богоматери Бегонья означал политическое совершеннолетие. Он никогда больше не будет зависеть от кого-либо так, как зависел от Серрано Суньера»[354].

Конец пути Серрано повлек за собой укрепление политической карьеры Карреро Бланко. Новый «любимец» Франко обладал рядом основных характеристик своего предшественника. Как и многие из тех, кто всегда был верен Франко, Карреро также потерял во время гражданской войны близких родственников – его брат Хосе был застрелен в Альмерии, в результате чего у отца случился сердечный приступ, в то время как другой брат, Камило, умер в 1947 году от последствий ранений, – и скрывался в революционном Мадриде. У него, таким образом, были хорошие связи в различных кругах селекторатов, поскольку его военный статус, который, несомненно, нравился Франко, связывал его лично с Альберто Мартином-Артахо, одним из влиятельных людей ACNP, с которым он познакомился, получив убежище во французском посольстве во время войны. Не был он чужд и FET-JONS, как утверждают некоторые свидетели. Так, благодаря неофалангисту Гамеро дель Кастильо он получил свое первое назначение на политическую должность, а именно в качестве национального советника Движения. Его сомнения относительно партии в большей степени были связаны с ее интеллектуальным превосходством и стремлением увеличить свою долю власти – оба этих обстоятельства он считал проявлением недисциплинированности. В этом отношении его главное отличие от Серрано Суньера заключалось именно в отсутствии личных амбиций и абсолютном уважении к иерархии Франко[355]. Отныне никто уже не мог подвергнуть ее сомнению, поскольку, еще не осознавая важности этого жеста, каудильо воспользовался отставкой Серрано, чтобы претендовать на пост руководителя Политического совета хунты, единственного коллегиального органа, который он не контролировал полностью. 4 сентября 1942 года, с началом политического курса, было объявлено обо всех этих изменениях, с уточнением, что они не означают «ни малейшей перемены во внутренней или международной политике»[356].

И снова Франко повезло. Поскольку этот процесс был уже запущен, вполне вероятно, что поворот к нейтралитету мог завершиться водворением Серрано Суньера во дворце Санта-Крус. Но это стало невозможным, особенно из-за эмоциональной связи куньядиссимо с итальянским фашизмом, к тому же его отставка позволила франкистской пропаганде назначить козла отпущения, которого можно было бы обвинить в первоначальной германофилии режима. В любом случае решительное отстранение его от должности по внутриполитическим соображениям прекрасно сочеталось с международными событиями. А некоторые из них могли напрямую повлиять на испанский протекторат в Марокко, например высадка англо-американцев в Северной Африке 8 ноября 1942 года.

За несколько часов до начала операции «Факел» Карлтон Дж. Х. Хейс рано утром попросил о встрече Франсиско Гомеса Хордану, вновь отвечающего за внешние связи, и потребовал аудиенции у Франко. Обострились все опасения в связи с возможным нападением на национальную территорию. Однако необстрелянная американская армия 1942 года слабо напоминала военную машину 1944 и 1945 годов. До того как она впервые была «награждена красным знаком отличия за доблесть», она не могла позволить себе тратить силы на нового врага, тем более что командный центр союзников находился на Гибралтаре. Таким образом, посол просто хотел передать диктатору письмо президента Рузвельта, в котором гарантировалось уважение невоюющей позиции Испании:

В отличие от того, что произошло в Дакаре двумя годами ранее, командиры Виши, которым было поручено дать отпор союзникам, проявили гораздо меньшую убежденность. Погруженные в экзистенциальный кризис, не лишенный амбиций и личных расчетов, в итоге они переменили мнение после известия, что Гитлер приказал оккупировать свободную зону в метрополии Франции, разместив вермахт на границе с Испанией. Адмирал Франсуа Дарлан, находившийся в Алжире по семейным обстоятельствам, 11 ноября объявил о прекращении сопротивления и своем переходе на сторону союзников. Столкнувшись с перспективой того, что немецкие войска не остановятся в Пиренеях и попытаются дойти до Гибралтара, а также с возможными англо-американскими превентивными действиями, на следующий день Франко приказал провести всеобщую мобилизацию своей армии. Однако перспектива нападения и оккупации готовой защищаться страны с огромной территорией, сложной географией и враждебно настроенным населением, абсолютно никого не прельщала. Для спокойствия франкистов воюющие стороны согласились, что для всех было бы лучше, если бы Испания оставалась нейтральной территорией[358].

Поскольку, как своевременно сообщил герцог Альба, британские власти исключали какие-либо маневры с представителями Республики в изгнании, наибольший риск для Франко и его режима заключался в потенциальном монархическом выступлении, начатом со стороны протектората Марокко[359]. Этот страх был обоснован. В тот же день, 11-го числа, генерал-капитан Каталонии и самый высокопоставленный действующий военный Альфредо Кинделан призвали его восстановить монархию и объявить себя регентом – вариант, который бы в равной степени приветствовался другими высшими военными командирами. Большинство из них также участвовали в событиях 18 июля и не переставали рассматривать Франко как лидера, но находящегося на том же иерархическом уровне, что и они.

Были даже те, кто мог претендовать на место каудильо на посту регента. В этом отношении все внимание было сосредоточено на Луисе Оргасе, тогдашнем верховном комиссаре в Марокко, также имевшем большой опыт в заговорах. Какой бы традиционной ни была версия адмирала Дарлана, перспектива подчиниться Хуану де Бурбону и указать путь к монархии из Северной Африки, несомненно, соблазняла генерала Оргаса. Однако тонкое чутье Франко на запах предательства быстро подрезало ему крылья. И сделал он это к тому же достаточно умело, чтобы избежать прямого столкновения и попутно обезвредить еще одну возможную угрозу. Таким образом, он реабилитировал генерала Ягуэ и немедленно поставил его командовать Десятым армейским корпусом, дислоцированным в Мелилье. В ожидании выгоды от припрятанных в шкафу трупов участников резни в Бадахосе Ягуэ не был заинтересован в том, чтобы позволить Оргасу достичь соглашения, которое могло бы привести к непредсказуемой смене режима, одновременно дистанцируя его от полуострова и прогерманских кругов.

Последние по-прежнему имели большое представительство в высших эшелонах власти франкистов, хотя их члены все менее верили в победу Германии. В середине января 1943 года делегация фалангистов во главе с Хосе Луисом Арресе совершила продолжительный визит в Германию, где встретилась с Гитлером, Геббельсом и фон Риббентропом, но без каких-либо ощутимых результатов, кроме символической компенсации недавней поездки Гомес-Хорданы в Португалию. Весьма показательным в этой растущей неуверенности было то, что произошло с Франсиско Ларго Кабальеро. Благодаря немецкой оккупации свободной зоны он оказался в руках гестапо, и все наводило на мысль, что испанская диктатура снова потребует его экстрадиции, что она уже безуспешно сделала в мае 1941 года. Однако режим, как всегда, приспосабливал свои репрессии к обстоятельствам, а идея репатриации, суда и казни исторического лидера ВСТ и ИСРП казалась в те времена крайне невыгодной на международном уровне. Кроме того, франкистские власти были уверены, что нацисты проделают эту работу за них. Таким образом, никто не затребовал Кабальеро, который был депортирован в июле 1943 года в Заксенхаузен, откуда был освобожден Красной армией в апреле 1945 года.

Победа Красной армии определила разницу между судьбой Жоана Пейро и Ларго Кабальеро. Сталинградская битва завершилась в феврале 1943 года и изменила соотношение сил на Восточном фронте, в то время как падение Туниса – «тунисграда» – в мае следующего года означало конец немецкого Африканского корпуса. Судьба нацистов была предрешена, несмотря на то что Антонио Товар, приводя, как обычно, параллели с Античностью, призывал в журнале Escorial превратить Берлин и территорию Германии в новую Нумансию[360]. Классических образов и надежд придерживалась и обычно умеренная и консервативная газета ABC, на первой полосе которой упоминался «героизм солдат из Европы […] заставляющий вспомнить Фермопильское ущелье и обожженные, но непреклонные стены нашего Толедского алькасара»[361]. В менее поэтичной манере, но в равной степени играя на символическом капитале Алькасара, Франко использовал генерала Москардо, чтобы заменить ненадежного Кинделана на посту генерал-капитана Каталонии в марте 1943 года. А поскольку это назначение освободило пост главы военного ведомства, никто не подходил для него лучше, чем генерал Муньос Грандес, только что вернувшийся со своей миссии во главе «голубой дивизии» в качестве героя международного фашизма. Гитлер лично назначил его кавалером Рыцарского ордена Железного креста с дубовыми листьями и был уверен, что его престиж поможет удержать Франко на стороне оси. Следуя принципу, согласно которому надлежит держаться ближе к друзьям, но еще ближе к врагам, каудильо повысил его до генерал-лейтенанта, наградил фалангистской Серебряной пальмовой ветвью и обезвредил как потенциального германофильского заговорщика переводом в Эль-Пардо, поскольку новая должность не предполагала прямого командования войсками[362].

Как можно видеть, преодоление кризисов мая 1941 и сентября 1942 годов, а также обретение в лице Карреро Бланко и Бласа Переса Гонсалеса советников, которым можно было по-настоящему доверять, позволяли Франко чувствовать себя все более комфортно в роли распорядителя политическими амбициями и интересами. В этом смысле в его ближайшие планы входило продолжение поддержки определенного баланса между воюющими сторонами, которые он, помимо прочего, пытался обобрать, как и в случае с подписанием секретного протокола о поставках Германией оружия, одновременно поощряя этот более католический и отчасти монархический имидж, но неустанно присматривая, чтобы сторонники какого-либо из этих имиджей не нажали на газ и не захотели сместить его с трона. Таковы были намерения Хуана де Бурбона, который в марте 1943 года в письме потребовал от него положить конец «нынешнему временному и случайному режиму», чтобы вскоре уступить место «традиционной католической монархии […] свободной от обязательств и последствий, вредных для концепции строгого нейтралитета».

Однако, как отозвался Франко в своем ответном послании – «самом дерзком письме, которое он когда-либо получал», по признанию адресата, – «после того, как он спас Испанию от разорения», именно он имеет право принимать решения. И не собирается ни на миллиметр отклоняться «от великого политического дела, которое стало возможным благодаря крестовому походу»[363]. Опять же, самым эффективным средством оправдания его пребывания у власти было поддержание памяти о гражданской войне. И делать это, кроме прочего, предстояло в двух аспектах. С одной стороны, в память о павших в боях и убитых в республиканской зоне, которая вновь стала актуальна благодаря своевременной публикации «Красного господства в Испании», предварительного обзора результатов так называемого «Общего дела», процесса, начатого в апреле 1940 года Министерством юстиции для сбора «полной и всесторонней информации о преступлениях, совершенных при марксистском правлении»[364]. С другой стороны, в качестве коллективной силы, способной создать политическое сообщество, сообщество каудильо, которое вновь показалось в свете с открытием кортесов 17 марта 1943 года. Его возглавлял Эстебан Бильбао, а его уполномоченные были идеальным представительством всех селекторатов, сгруппированных вокруг Франко, который в своей инаугурационной речи цинично подчеркнул желание жить в условиях «свободы, но порядка».

В этом отношении отголоски, доносившиеся извне, по-прежнему обнадеживали. Особенно в том, что касалось позиции Соединенных Штатов, которые к тому времени становились доминирующей сверхдержавой послевоенного периода. В феврале 1943 года влиятельный архиепископ Нью-Йорка Фрэнсис Дж. Спеллман, настоящая звезда средств массовой информации, посредник президента Рузвельта с Ватиканом и личный друг Пия XII, совершил остановку вежливости в Мадриде, чтобы встретиться с Франко, которого он уже поддерживал во время гражданской войны. В апреле 1943 года популярная репортерская серия «The March of Time», имевшая решающее значение для формирования общественного мнения в Северной Америке, посвятила один из своих выпусков теме «Внутри фашистской Испании». В нем она обрушилась на испанскую доктрину, открыто называла режим тоталитарной автократией и отметила, что Франко «не друг демократии», но все это для того, чтобы сделать вывод, столь же недвусмысленный, сколь и прагматичный, что «в Вашингтоне люди, которые формируют внешнюю политику Соединенных Штатов, не стремятся добавить еще одного врага в список наций, с которыми Соединенные Штаты должны будут сражаться в 1943 году»[365].

Хорошие новости продолжали поступать в течение всего лета. 14 июля в кинотеатрах Нью-Йорка состоялась премьера фильма «По ком звонит колокол». «Успешные шаги, предпринятые консулом Испании в Сан-Франциско», по-видимому, дали о себе знать при окончательном монтаже фильма, поскольку, как критиковала прогрессивная пресса, сцены изнасилования Марии были удалены, а члены франкистской партии были квалифицированы как «повстанцы» и ни в коем случае как «фашисты». Язвительное, антисемитское и восторженное письмо, отправленное неделю спустя Хуану Франсиско де Карденасу франкистским консулом города Мигелем Эспиносом, подтвердило столь восторженные ожидания:

Однако спокойствие дипломатов каудильо вскоре сменилось неуверенностью. Буквально через несколько дней колокола зазвонили по фашистской Италии. И многие в Испании и за ее пределами допускали, что вскоре они зазвонят и по франкистской диктатуре.

Летом 1944 года издательство «Атлас» опубликовало книгу «Италия вне боя»[369], посвященную обзору тех решающих дней, начиная с англо-американской высадки в Северной Африке и вторжения на Сицилию и заканчивая объявлением перемирия, подписанного между союзниками и Королевством Италия 8 сентября 1943 года, а также последовавшей за этим немецкой оккупацией Рима, о чем идет речь в фильме «Рим, открытый город» режиссера Роберто Росселлини. Однако кульминационный момент книги пришелся на события, имевшие место ранее, а именно – решающее заседание Большого фашистского совета в ночь с 24 на 25 июля 1943 года, на котором было принято решение об отстранении от власти и последующем аресте Бенито Муссолини.

Автором произведения был журналист Исмаэль Эрраис, второстепенная фигура в литературном сообществе фалангистов, больше интересовавшемся политическим анализом, чем праздным и неуместным «культурологическим и бессвязным журнализмом», столь характерным для партийных писцов[370], не внес он большого вклада и в качестве корреспондента Arriba до своих поездок в Берлин (1940) и вышеупомянутый Рим (1942). Однако как в хрониках, где он описывал ход событий, так и в свидетельствах, которые теперь были представлены в виде монографии, Эрраис передал саму суть происходящего. Мало того что капитуляция Италии была задокументирована во всех подробностях, но и темп книги был настолько наэлектризован, что читатель невольно переносился в коридоры Венецианского дворца и слышал грозный грохот сапог, когда вермахт проходил по Виа-Венето.

Однако с идеологической и политической точек зрения эта правдивость превращала книгу в отдельный большой парадокс. Эрраис открыто исповедовал «искреннюю преданность» фашистской религии, тем сильнее его возмущало происходящее и тем явственнее можно было осознать поражение режима Муссолини на всех фронтах. Практически ни одна государственная институция или социальный сектор не избежали критики фалангистского автора, который отмечал, что «ничто из того, что мы видели в те дни, никогда не будет забыто теми, кто предупреждал о смертельном оцепенении, в котором находилась историческая совесть фашистской нации».

Так, было установлено, что после нападения союзников на Сицилию «страх и деморализация захлестнули всех, как волна». Короля Виктора Эммануила III беспокоила только «опасность для Савойского дома», в то время как маршал Пьетро Бадольо и остальные офицеры Генерального штаба изображались как «обуржуазившийся клуб», лживый и коррумпированный, неспособный руководить армией солдат, «равнодушных к своим обязанностям и к воззванию своей родины». В результате заговора против Муссолини эти предатели были профинансированы некоторыми ведущими промышленниками и поддержаны такими либеральными интеллектуалами, как Бенедетто Кроче. Даже Фашистская партия не была свободна от вины, поскольку в заговоре участвовали несколько иерархов, в том числе Галеаццо Чиано, а боевики и «партийные ополченцы» вместо того, чтобы прийти на защиту своего вождя, быстро сбросили свои знаки отличия или предпочли «пассивность». Тем временем «толпа […] такая же грязная, злобная […] как и в наше 14 апреля», крушила символы режима, а коммунисты тайком готовили репрессии. Всего за несколько дней «новое Королевское правительство демонтировало фашистский аппарат […] от всего этого впечатляющего алтаря, который казался шедевром политики, не осталось ни символа, ни декрета, абсолютно ничего»[371]. Вывод был как нельзя более очевиден: изначальное и вызывающее восхищение муссолиниевское государство было колоссом на глиняных ногах.

Как и прочие источники, освещающие крах Италии, опубликованная книга стала предметом обсуждений на самом высоком уровне[372]. Так, давление со стороны американского посольства с целью предания гласности совокупности событий натолкнулось на сопротивление прессы и фалангистских иерархов, которые абсурдным образом замалчивали исповедь фашистов, готовых признать упадок, который переживал фашизм. Только после того, как Гомес Хордана прямо заявил Франко, что «мне кажется самоубийственным поведение нашей партии и ее непонимание, что она не делает со своей стороны все возможное, чтобы изменить собственное обличье и отказаться от связи с павшим фашизмом»[373], тон СМИ изменился, и фалангисты начали понимать необходимость ускорения обособления режима. Итак, после своего появления на свет книга Эррайса в течение нескольких месяцев была переиздана целых шестнадцать раз, а также вызвала гневные отклики трансальпийских интеллектуальных кругов, обосновавшихся в Испании[374]. По-видимому, ее прочитал даже сам Муссолини, освобожденный к тому времени из плена в Апеннинах немецкой парашютной командой во главе со знаменитым Отто Скорцени 12 сентября 1943 года. Десять дней спустя обиженный дуче был поставлен во главе Итальянской Социальной Республики (República Social Italiana, RSI), еще одного государства-сателлита рейха со столицей в небольшом курортном городке Сало[375].

Трагедия фашизма, описанная Эррайсом, по логике вещей, была хорошо известна в Эль-Пардо по дипломатическим каналам[376]. Действительно, само поведение тогдашнего посла в Риме Раймундо Фернандеса-Куэсты, которого перемещали с одного поста на другой, чтобы он поменьше мешал, было идеальным примером поведения лидеров Фашистской партии и четким предупреждением о том, что может произойти в Испании, если она утратит контроль над ситуацией. Так, Фернандес-Куэста не только позволил своему секретарю описать сцены возмездия и народного ликования в письме, которое широко распространилось среди напуганных мадридских фалангистов, но и, как того требуют каноны хорошего капитана, продемонстрировал уверенность в происходящем, переместив свою семью в Швейцарию, куда он приехал, чтобы встретиться с Хуаном де Бурбоном, и искал первый возможный предлог, чтобы сбежать из Вечного города. Гнев Франко перед таким скоплением негодяев был монументален. В своих мемуарах, надо заметить совершенно бесцветных, Фернандес-Куэста даже не пытался скрыть, что неуклюжее объяснение произошедшего «не могло его успокоить»[377].

Франко, который никогда не забывал, что Италия Муссолини «двадцать лет готовилась» к тому, чтобы стать уважаемым игроком на международной арене[378], и что, несмотря на это, она рухнула, как карточный домик, имел все основания для беспокойства. В Европе нового порядка все режимы, созданные немецкими оккупантами или рожденные под их опекой, хотели быть такими же прочными, как Третий рейх, но их реальность и возможности гораздо более напоминали в лучшем случае фашистское государство. Например, франкистская Испания и ее единственная партия всегда смотрели в сторону Италии, надеясь найти свое собственное отражение, но теперь, как и в рассказе Натальи Гинзбург, «зеркало было разбито», и восстановить его было уже невозможно[379]. Как раз наоборот, все понимали, что аналогии с непростой ситуацией в Испании очевидны, и притом вдвойне: исторически и потенциально.

Во-первых, то, что произошло в Италии, сильно напоминало внезапный конец диктатуры Примо де Риверы в 1930 году. Так, когда были преодолены колониальный кризис и социальный протест, который побудил его прийти к власти, не в силах справиться с новыми проблемами страны, Мигель Примо де Ривера убедился, что все, кто приветствовал его как необходимого «железного хирурга», покинули его без малейших угрызений совести: от короля Альфонсо XIII, который с пророческой иронией назвал его в присутствии Виктора Эммануила III «моим Муссолини», до интеллигенции и корпоративного мира, включая его собственных соратников[380]. То, что испанский пример, конкретизированный уходом Примо и его заменой на генерала Дамасо Беренгера, был путем для подражания для Рима, свидетельствовали утверждения, что диктатура Муссолини была всего лишь временным периодом, комиссарской диктатурой, которой был положен конец с назначением маршала Бадольо, призванным организовать контролируемое возвращение к порядку либерального периода. Не хватало только, чтобы итальянские дипломатические круги публично опровергли тот факт, что это была «беренгерия», чтобы все указывало именно в этом направлении[381].

Во-вторых, было очевидно, что трансальпийский сценарий может быть воспроизведен в Испании. Недаром многие высшие армейские чины, чуждые пропаганде, которая стремилась показать Франко как судьбоносную фигуру, по-прежнему воспринимали его всего лишь как primus inter pares[382], чья роль во время гражданской войны была полностью оправдана, но который теперь незаконно удерживал делегированные ему комиссарские полномочия. У многих традиционных секторов вновь возник соблазн пожертвовать им, сердечно отблагодарив за оказанные услуги. Это был не самый предпочтительный вариант, но он позволял сохранить завоеванное социальное главенство, обеспечить скорейшее восстановление монархии и, попутно, избавиться от врожденной вульгарности фалангистов. По словам генерала Латорре Рока,

Несомненно, Франко был хорошо осведомлен об этой угрозе. В отличие от многих других диктаторов, из личных библиотек которых можно было сделать выводы об их стратегиях и процессах принятия решений[384], каудильо никогда не проявлял особого интереса к тому, чтобы иметь свою собственную библиотеку, и в любом случае она не сохранилась как таковая. Но можно предположить, что один из отрывков хроник Эррайса он должен был тщательно подчеркнуть:

Фактически первое предупреждение о такого рода маневрах было сделано еще до свержения дуче. 15 июня 1943 года группа из двадцати семи деятелей и членов недавно созданных испанских кортесов, наглядно представлявших властную элиту, поскольку среди них были такие аристократы, как герцог Альба и граф Ибарра; военные, как генерал Мигель Понте и полковник Валентин Галарса; представители промышленного и финансового мира, например бывший министр Луис Аларкон де ла Ластра и Жоан Вентоса, соучредитель Регионалистской лиги Каталонии; и даже фалангисты, такие как Хуан Мануэль Фанхуль, Педро Гамеро дель Кастильо и сам Гарсия Вальдекасас, – обратилась с петицией к диктатору, чтобы указать ему на «неотложную целесообразность» приступить к «реставрации монархии», творца «исторического величия» Испании и воплощения подлинной «политики строгого нейтралитета». Привыкшие в большей степени к пороку повелевать, нежели к добродетели просить, эти импровизированные нижеподписавшиеся тем не менее пытались плыть к «традиционной католической монархии», сохраняя при этом свою франкистскую наружность, деталь, которую, несомненно, Франко воспринял должным образом. Во-первых, несмотря на то что их аргументы соответствовали тем, что Хуан де Бурбон изложил в своем письме от марта прошлого года, заявители старались не упоминать напрямую графа Барселонского в качестве преемника, зная, что диктатора крайне раздражало, когда ему указывали, на кого должны быть обращены его назначения – последнее было исключительно его личной прерогативой, которую он считал добытой на поле сражения[386]. Во-вторых, восстановление короны не представлялось наложением швов на раны гражданской войны, но с точки зрения преемственности служило «естественным завершением» «работы, начатой его милостью Генералиссимусом армий и творцом Победы».

По мере того как крах фашистской Италии близился к завершению, тон претензий становился все более настойчивым. В августе Хуан де Бурбон посредством телеграммы, носившей форму настоящего ультиматума, снова связался с Франко для «высочайшего призыва предотвратить надвигающуюся опасность», о которой «события в Италии могут послужить нам предупреждением», и уже открыто потребовать «процесс срочного перехода от фалангистского режима к монархической реставрации». Спустя годы граф Барселонский был убежден, что эта просьба навеки осудила его в глазах Франко, который так и не простил ему того, что считал предательством, даже если на тот момент ему пришлось ограничиться уклончивым ответом в быстрой ответной телеграмме, в которой он уверял, что «случай Испании не имеет аналогов» с Италией, в то же время умоляя претендента не совершать ошибку, публично порвав с режимом, поскольку речь идет об «отношениях, представляющих такой большой интерес для нашей Родины».

Тем не менее монархическая волна продолжала нарастать, пока в сентябре не достигла своего апогея, когда возникла внутренняя угроза, которая задним числом оказалась самой большой из тех, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться диктатору. После серии встреч, проведенных в Севилье, восемь из двенадцати генерал-лейтенантов – Кинделан, Варела, Оргас, Давила, Сольчага, Салике, Монастерио и Понте – направили Франко письмо, в котором, следуя формуле, давшей впоследствии название фильму Алехандро Аменабара, напомнили о том, что ему были предоставлены все полномочия «Пока идет война», но эти полномочия длятся «более того срока, на который они были рассчитаны». В чрезвычайно уважительной манере, поскольку упоминались «верность, уважение и любовь к нашему Генералиссимусу», они позволяли себе поинтересоваться, не пора ли «вернуться к тем истинно испанским формам правления, которые создали величие нашей родины и от которых он отклонился, следуя заграничной моде», – нарочитая двусмысленность последнего утверждения в отношении фалангизма явно указывала на нейтрализацию единственной партии[387].

Скорее всего, именно 1943, а не 1945 год был временем наибольшего риска для пребывания Франко у власти[388]. Однако видя, как разворачиваются события, Франко и его самый близкий круг соратников – в первую очередь Карреро Бланко, чье влияние росло в геометрической прогрессии, – не поддались панике и смогли хладнокровно проанализировать свои шансы. Было ясно, что поражение фашистов положило конец имперским надеждам диктатуры, что тем не менее было реальным ударом для каудильо, который с 1936 года практически непрерывно шел по восходящей траектории. Но что касается самого выживания режима, то парадокс заключался в том, что в разгар осени 1943 года он все еще был жизнеспособен, хотя для этого необходимо было решительно действовать как внутри страны, так и во внешней политике.

На внутреннем фронте, с одной стороны, необходимо было ускорить открытое институциональное укрепление с созданием кортесов, сомкнуть ряды благодаря воспоминаниям о гражданской войне и угрозе ее повторения и, наконец, пресечь в зародыше любые проявления инакомыслия, но не сжигая мосты, которые допускали возвращение усомнившихся в лоно диктатуры. В этом отношении, как и на протяжении всей своей карьеры, Франко продемонстрировал способность правильно оценивать сценарии, которые навязывали ему как обстоятельства, так и его собственные первоначальные ошибки.

Так, он был очень осторожен в своем ответе на настойчивое наступление монархии, чтобы вернуть ее на свою территорию. Во-первых, он избегал коллективного противостояния своим критикам, особенно в институциональных рамках, что могло вызвать нежелательный «эффект Муссолини». Вместо этого он встречался индивидуально или парами с генералами-подписантами, которым сообщил чувство, описанное персонажем Хосе Сасаторниля в фильме «Жди меня на небесах»: «Когда Франко пристально смотрит на кого-то, он читает его мысли и… так точно, мой генерал!» За исключением случаев Кинделана, Оргаса и Понте, все прочие отказались от своих действий, и даже послушный Саликет, по-видимому, заявил, что петицию он поддержал под давлением. Во-вторых, он не преминул наложить своего рода санкции как на генералов, так и на уполномоченных прокурадоров, высказавшихся в пользу монархии, но значительно меньшего характера. Фактически некоторые из них – например, герцог Альба в испанском посольстве в Лондоне – продолжали занимать свои должности, от которых они и сами не имели особого желания отказываться.

А дело в том, что, хотя во многих случаях монархическую оппозицию пытались приравнять к остальным антифранкистским группировкам[389], ее члены неизменно подвергались совершенно иному обращению. В отличие от жестокости, с которой подавлялось любое движение слева, репрессии против хуанистов и традиционалистов, которые через Фаль Конде также выдвинули в августе 1943 года свои требования о восстановлении традиционной монархии, были скорее сдерживающего характера. Таким образом, их сторонники практически не сталкивались с необходимостью перейти Рубикон, отделяющий их от истинного антифранкизма. Напротив, мягкость их просьб свидетельствовала о том, что больше, чем преданность делу монархии, они боялись потерять вновь приобретенные привилегии и быть привлеченными к ответственности за свое поведение. Как писал в те же дни профессор и католический юрист Мануэль Хименес Фернандес Хосе Марии Хилю Роблесу, ставшему к тому времени главным политическим советником Хуана де Бурбона, этими призывами к восстановлению элита режима преследовала одну цель: добиться «безнаказанности, которая необходима им […] чтобы избежать справедливого наказания за убийства […] и спокойно пользоваться награбленным»[390]. Если Франко удастся убедить их, что лучшей гарантией для этого по-прежнему является он, а не слабая монархия, которая уже капитулировала в 1931 году, у них не было причин отказываться от «франкистской лавочки»[391].

С другой стороны, поскольку обнаружились растущие трудности, с которыми предстояло столкнуться нацистской Германии, – сам Карреро Бланко публично заявил в мае 1943 года, что «на море господствует сторона Англии»[392], – на внешнем фронте необходимо было продолжать отделяться от идентификации с осью. Речь шла не о том, чтобы немедленно броситься в объятия союзников, как собиралась поступить в августе салазаровская Португалия, уступив Азорские острова – помимо прочего, не посоветовавшись со своим партнером по Иберийскому блоку, – но о том, чтобы и дальше сидеть на двух стульях и в итоге иметь возможность в нужное время переметнуться на правильную сторону.

В связи с этим в своей речи перед Национальным советом по случаю Дня Каудильо 1 октября 1943 года Франко говорил о том, что Испания подает «миру величайший пример мудрости и выдержки, сохраняя бдительный нейтралитет, позволяющий нашему народу держаться вдали от ужасов войны», декларация, которая предполагала фактический отказ от «участия в войне»[393]. В том же месяце, после сильного давления со стороны дипломатии союзников, было официально объявлено о выводе «голубой дивизии», хотя в конце концов было решено заменить ее подразделением меньшего размера, состоящим только из добровольцев, «голубым легионом»[394]. В основе этого последнего решения, с трудом поддающегося рациональному объяснению, скрывались одновременно желание и реальность. Во-первых, это была надежда на то, что упорное сопротивление Германии, в которое были бы вовлечены пусть и не обещанные два миллиона бойцов, но горстка фанатиков, приведет конфликт к согласованному завершению, а не к безоговорочной капитуляции. Во-вторых, убежденность в том, что поворот в позиции Испании должен быть осуществлен без каких-либо существенных уступок, поскольку это может быть истолковано как признак слабости.

Как исчерпывающе описал Пол Престон, в течение следующих нескольких месяцев Франко проводил эту двойную стратегию со смесью «хитрого лицемерия […] личного упрямства […] и самообладания», что приводило в отчаяние не только британского и североамериканского послов, но и членов его политического штаба, наиболее приверженных истинному нейтралитету[395]. Подвергнутый сильнейшему давлению, которое побудило его записать в своих дневниках выразительное «какая отвратительная жизнь и сколько патриотизма требуется, чтобы работать при таком ничтожном стимуле», неудивительно, Гомес-Хордана отстал по дороге, пав жертвой стенокардии в августе 1944 года. В знак того, что побочные жертвы амбиций мало его заботили, Франко поблагодарил за оказанные услуги, но не присутствовал на похоронах[396].

А дело в том, что при всей сложности ситуации Франко мог даже позволить себе определенную степень самоутверждения. Если смотреть чуть шире, даже притом, что за безрассудства во внешней политике все еще приходилось расплачиваться, некоторые решения, принятые на внутренней арене, оказались правильными. Самое важное из них – в очередной раз не дрогнуть перед возможным возвращением Хуана де Бурбона, и не только на трон, но и на саму национальную территорию. Отсутствие монарха, институциональной фигуры, способной олицетворять преемственность государства и гарантировать консервативный выход для диктатуры, было серьезным препятствием для отстранения Франко от власти. Хорошо осознавая это, сам Франко напомнил графу Барселонскому в новом обмене письмами, который произошел в период с января по февраль 1944 года и стал их первым публичным разрывом, что «мы восстали против республиканской ситуации […] наше Движение имело не монархическое, но испанское и католическое значение». Таким образом, как это ни парадоксально, ненавистный республиканский период между двумя диктатурами отныне стал его спасительной нитью, избавив от неудобного присутствия короля на посту главы государства, что, несомненно, было желанной альтернативой для британцев, что они продемонстрировали в недолговечном королевстве в Южной Италии и далее своим поведением в Греции[397].

Это впечатление только усилилось, когда итальянская политическая схема почти в точности повторилась на Восточном фронте. В Румынии маршала Иона Антонеску, чье сходство с франкистской Испанией уже было отмечено, поражение под Сталинградом также заметно стимулировало стремление правящего класса изменить политический курс. С этого момента румынские дипломатические круги активизировали число контактов с командованием союзников, хотя и осторожно, чтобы избежать вмешательства Гитлера и установления марионеточного правительства во главе с каким-нибудь изгнанным легионером. Наконец, в том же августе 1944 года король Михай I отправил в отставку маршала Антонеску и способствовал его капитуляции перед Коммунистической партией, одновременно сопротивляясь немецкому контрнаступлению и объявив о перемирии с союзниками – все это в тщетной надежде избежать советского вторжения на свою территорию[398].

Вероятность смещения в результате переворота и замены его некой формой военного директората (недавно произошло неудавшееся покушение фон Штауффенберга на жизнь Гитлера) также, казалось, была окончательно нейтрализована. Хорошо осведомленный об обстановке в казармах, Франко был уверен, что может рассчитывать на лояльность среднего звена сухопутных войск – среди них было почти 10 000 бывших временных вторых лейтенантов, принятых на службу с 1939 года, – для которых, в отличие от восприятия его партнеров по продвижению по службе, он навсегда оставался генералиссимусом, который привел их к победе в гражданской войне[399]. Кроме того, повышение до генерал-лейтенантов реабилитированных Ягуэ и Хосе Монастерио уравновесило ряды в отношении монархистов, подписавших манифест, среди которых также не было ни одной фигуры, способной говорить от имени всей армии и нации, как генерал де Голль или генерал де Анри Жиро – любимец американцев – в случае с Францией[400]. Участие в аппарате франкистского режима привело к тому, что у всех кандидатов было слишком много коррупционных скандалов или же их руки были слишком запачканы кровью, чтобы выполнять эту роль.

Это обстоятельство играло роль как в отношении гипотетического прогерманского переворота, который становился все менее вероятным, так и в отношении требований союзников ограничить поток стратегических полезных ископаемых в рейх. Маневр семейного предательства по примеру графа Чиано также был невозможен, поскольку отставка ненавидимого всеми Серрано Суньера оказалась донельзя своевременной и попутно привела к роспуску Политического совета FET и JONS, единственного политического органа, который таил в себе опасный «эффект Муссолини», то есть мог поставить Франко перед лицом открытого коллективного собрания с неопределенным результатом[401]. Надо заметить, что Политический совет не обладал подобными полномочиями, но в 1943 году не имел их и Большой фашистский совет, который, кроме всего прочего, не проводил собраний с декабря 1939 года и служил всего лишь институциональным каналом, чтобы избежать ощущения вакуума власти[402].

Во всей этой картине, выражаясь макиавеллиевским языком, со стороны Франко было больше везения, чем личных заслуг. Однако по мере подтверждения правильности его суждений укреплялась его убежденность в том, что ему суждено оставаться у руля страны, что побудило его продолжать свой путь в управлении внешними связями и политическим персоналом. Так, прогрессивный шаг к нейтралитету продолжал сочетаться с увеличением числа благоприятных жестов в направлении немцев, в отношениях с которыми статус последнего верного друга по аналогии с тем, что произошло в период после Первой мировой войны, мог обеспечить лучшую позицию для будущих торговых отношений и передачи технологий. Когда же дело дошло до замены Гомеса-Хорданы на посту министра иностранных дел и все размышляли о предпочтениях союзников, Франко выбрал посла в Виши и ярого германофила Хосе Феликса де Лекерику, как мы видели, одного из инициаторов экстрадиции республиканских лидеров из оккупированной Франции. Хотя в первую очередь это назначение удивило самого Лекерику, который считал себя «обреченным исчезнуть из международного мира» и уже готовился вернуться в свой дворец в стиле neomontañés в Гечо, оно идеально соответствовало столь же коварной, сколь и практичной логике франкистов. С одной стороны, оно позволяло ему отозвать дипломатическое представительство умирающего государства Виши, но с черного хода и не вызывая возможных упреков со стороны Германии, поскольку дело ограничилось бесконечными проволочками в назначении нового посла. С другой стороны, с подозрением относясь к дипломатическому корпусу, слишком приверженному монархии, – что хорошо продемонстрировал ему герцог Альба, – Лекерика следил за тем, чтобы новый глава Министерства иностранных дел не поддался тому же искушению, что и его итальянские или румынские коллеги, и не начал за его спиной пробные переговоры с союзниками. Гораздо безопаснее было иметь министра с парой трупов в анамнезе, чтобы его лояльность содержала «элемент беспокойства о личном будущем»[403].

Такого рода решения, несомненно, были рискованными. А их прозорливость и символическая дерзость не раз были на грани того, чтобы дорого обойтись Франко. В январе 1944 года, сытые по горло непрекращающимся экспортом вольфрама в Германию – с его помощью Карсельер, преуспевающий ученик Жоана Марча, повышал международные цены на этот продукт и попутно погашал долги времен гражданской войны[404], – свободным передвижением агентов немецкой разведывательной службы, существованием «голубого легиона» и даже тем, что Франко заигрывал с признанием марионеточного государства Сало и правительства Хосе Лореля на Филиппинах, Соединенные Штаты установили жесткое торговое эмбарго. Лишенная жизненно важных нефтепродуктов и продуктов питания, а также сырья, необходимого для промышленности, экономика Испании была практически на грани краха, пока 2 мая 1944 года новое и тщательно разработанное трехстороннее соглашение с англичанами и американцами не положило конец ограничениям[405]. Условия предполагали принятие практически всех требований союзников, но диктатор и его соратники не преминули сделать свои собственные выводы относительно того, что их действительно интересовало, а именно – выживание. В этой связи, несмотря ни на что, имелись положительные элементы: вместо широкомасштабного маневра политической дестабилизации или опасного военного вмешательства американцы и британцы предпочли чисто экономическое и торговое наступление. Главным результатом стали страдания испанского народа, но за этим не только не последовало никаких заметных протестов, но и умелая кампания в прессе превратила позицию диктатуры в героическую защиту независимости страны перед лицом требований, навязываемых извне.

Таким образом, нить отношений с союзниками могла натянуться до предела, но вряд ли могла лопнуть. Фактически с лета 1943 года США и Великобритания множили сигналы о том, что, хотя нацистская паутина по-прежнему прочна, одновременно с поражением Германии готовился послевоенный миропорядок. В этом смысле уверения Уинстона Черчилля в отношении того, что Южная Италия выбрана для создания второго фронта, потому что это самое слабое звено в «крепости Европы» – «под брюхом крокодила», по другому выражению английского премьер-министра, которое обрело популярность[406], – не могли скрыть, что одновременно предпринималась попытка предотвратить возможный выход Советского Союза в теплые воды Средиземного моря. С помощью этого стратегического видения британцы ясно давали понять, что их приоритетом остается защита морских путей империи и что, несмотря на нынешний союз с СССР, они не забыли значение германо-советского пакта. Таким образом, поскольку Гибралтару больше не угрожала опасность и антикоммунистический компонент был полностью обозначен, выживание франкистского режима могло перестать противоречить интересам правительства Его Величества.

Неслучайно через несколько недель после заключения соглашения о прекращении торгового эмбарго Черчилль подтвердил эти впечатления в палате общин решительной внешнеполитической речью, в которой основное внимание было уделено странам Средиземноморского побережья, а не только Испании, как объявила франкистская пресса. Так, Черчилль одобрял решение Турции прекратить экспорт хрома в Германию, обратил внимание на сложность ситуации в Югославии, подтвердил свою поддержку короля Греции Георга II и в то же время подверг резкой критике действия ELAS[407], вооруженного крыла коммунистического Сопротивления, и выразил одобрение в адрес нового правительства национального единства, сформированного в Италии. О политическом будущем последней он не высказывался, отметив только, что «в любой стране, которая находилась с нами в состоянии войны», он не допустит реставрации фашизма в какой бы то ни было форме. Конкретизация была совсем не случайной.

Британское правительство предоставило франкистской диктатуре выигрышный козырь. Чтобы использовать его должным образом, нужно было продолжать создавать образ стабильности, который оказался бы более привлекательным для союзников с точки зрения защиты их экономических и геостратегических интересов, чем альтернатива, предлагаемая монархизмом или республиканскими изгнанниками, которые, разумеется, также не сидели сложа руки.

Так, после иллюзии завершения войны и последовавшего за этим отчаянного беспорядка падение Муссолини и ветры перемен в Европе вызвали перегруппировку бывших членов Республиканской партии. В Гаване на Кубе, имевшей в свое время репутацию «Республики профессоров», в октябре 1943 года состоялось собрание Союза испанских университетских профессоров в изгнании (Unión de Profesores Universitarios Españoles en el Exilio, UPUEE). Декларация, принятая участниками, не только выражала их приверженность принципам Атлантической хартии (1941), но и попыталась отстаивать права испанцев как первых борцов в международной борьбе за демократию и против «нацистско-фашистских идей»[409]. Движимый тем же импульсом, широкий круг партий и организаций антифранкизма месяц спустя сформировал Испанскую хунту освобождения (Junta Española de Liberación, JEL) во главе с Диего Мартинесом Баррио и стремился стать сторонником республиканской законности перед союзными властями.

Опять же, как уже отмечалось, испанский случай был вовсе не единственным. Напротив, международная агрессия и экспансия фашизма привели к увеличению числа правительств в изгнании еще до мировой войны. Во время конфликта все они изо всех сил пытались отстаивать свои права в качестве представителей национального суверенитета. Иногда не только перед лицом коллаборационистских правительств – случай Норвегии, разделенной между королем Хоконом VII и национальным правительством Квислинга, – но и перед альтернативами, возникшими в результате сопротивления внутри страны, которые, в свою очередь, создали собственные представительства в изгнании, обычно расположенные в орбите влияния Советского Союза. Таким образом, союзные страны играли на мировой арене огромную политическую роль, обусловленную различными соглашениями, по которым, независимо от воли населения, были разделены сферы влияния в послевоенный период. В конце 1944 года отказ Великобритании поддержать польское правительство в изгнании, выступавшее против просоветского Польского национального освободительного комитета, несмотря на его военное участие – популяризированное фигурой генерала Сосабовского, которого сыграл Джин Хэкман в фильме «Слишком далекий мост» (1977), – и дипломатическое признание, нашел свое эквивалентное выражение в отказе СССР от поддержки Греческого национально-освободительного фронта (EAM) и ELAS в Греции.

Слишком уверенная в неизбежности падения Франко, Испанская хунта освобождения столкнулась, исходя из этих предпосылок, с двумя препятствиями, которые в итоге оказались непреодолимыми. Во-первых, продвижение демократических систем никоим образом не было приоритетом Великобритании, в то время как Соединенные Штаты по-прежнему считали гражданскую войну внутренним конфликтом, а не международной войной фашистского характера. Во-вторых, оппозиционные движения, далеко не являясь полностью единым фронтом перед лицом общего врага – франкистов, представляли собой сценарий, который, казалось, возник из «Жития Брайана» Монти Пайтона (1979). Так, JEL не рассчитывала на участие баскского правительства в изгнании – не признав его права на самоопределение, – не рассчитывала и на Коммунистическую партию, которая со своей стороны сформировала Испанский национальный союз (Unión Nacional Española, UNE). Не следовало также забывать о существовании монархических альтернатив: основной из них руководил Хуан де Бурбон, но были и второстепенные, такие как союз Хавьера де Бурбона-Пармского, который защищал Традиционалистское сообщество, а также союз, спонсируемый карлистской стороной, который принимал Унификацию, своевременно возрожденную Франко и Карреро Бланко в лице Карла Габсбургского и Бурбона[410].

В этих условиях разжигание страха перед вакуумом власти и риском новой гражданской войны, которая бы дестабилизировала западную часть Средиземноморья, стало основой аргументации диктатуры, дополненной, помимо прочего, вышеупомянутой задачей идеологической сингуляризации и институциональной эволюции режима. Однако, опять же для разработки этой политики и ее реализации, было недостаточно только личной воли диктатора, необходимо было также приложить значительные коллективные усилия, способные мобилизовать все ресурсы для работы под руководством Франко.

Одним из требований, чаще всего доносившихся до обитателя дворца Эль-Пардо, исходившим как от тех, кто хотел его сместить, так и от тех, кто хотел, чтобы он оставался у власти, было упразднение единой партии, FET и JONS. Однако Франко никогда не ставил под сомнение необходимость наличия единой фаланги. Более того, он даже не рассматривал это как возможность. Напротив, как и в каждом случае, когда ему приходилось сталкиваться с кризисом, большая часть адаптации режима к новым обстоятельствам ложилась именно на нее. Наученный опытом генерала Примо де Риверы, Франко хорошо осознавал необходимость иметь прочную автономную основу власти, роль, которую традиционные элиты не могли и не намеревались выполнять.

Как мы уже указывали, молодые офицеры – ветераны гражданской войны, назначенные на должности среднего звена и быстро переведенные в высший квартиль, выполнили эту задачу в армии. FET и JONS играли эту же функцию с политической точки зрения, особенно с тех пор, как окончательно стали фалангой Франко[411]. Далекие от принудительного приручения, различные партийные круги в итоге поняли, что это их единственный вариант выживания, и тем самым бросились опровергать любые сомнения, которые могли возникнуть по этому поводу у рядовых членов, одновременно пытаясь доказать Франко свою полезность для системы в целом. Помня о судьбе итальянского фашизма, принятие ряда доктринальных и символических корректив было ценой, которую стоило заплатить. Таким образом, с сентября 1943 года FET стал называться Национальным движением, а не единой партией. А два месяца спустя его пресс-служба запретила проводить параллели с «иностранными текстами, идеологией и примерами… Основу нашего государства всегда следует искать в оригинальных текстах основателей и в доктрине, установленной каудильо»[412].

Возрождение периодического насилия было еще одной услугой, оказанной FET выживанию диктатуры. И снова речь шла не о спонтанной реакции, обусловленной обстоятельствами, а о действиях с явным политическим подтекстом. Во-первых, воссоздавалась атмосфера террора времен войны и послевоенного периода, направленного на то, чтобы запугать слои населения, поддерживающие союзников – недаром несколько подписчиков информационных бюллетеней своих посольств подверглись нападениям – и подпольную оппозицию[413]. Во-вторых, в соответствии с канонами фашистской логики, чтобы добиться целей, для которых не годилось официальное насилие. С одной стороны, сами дипломатические представительства, такие как британское вице-консульство в Сарагосе и американское консульство в Валенсии, в апреле 1944 года в изящной форме показывали им, что они дорого продадут свое поражение в случае интервенции. С другой стороны, это был выпад против интеллектуалов и аристократов, строптивых монархистов, которые продолжали подписывать и распространять манифесты в поддержку Реставрации. В то же время молчаливое одобрение этих действий помогало дать выход разочарованию в связи с поражением нацистов и закрытием имперских маршрутов. Неслучайно инициаторами этих нападений были в основном ветераны «голубой дивизии» и молодые боевики, с лета 1944 года входившие в новую военизированную организацию – Гвардию Франко[414].

Поддерживая симпатию фалангистов к Донселю из Сигуэнсы[415], наряду с использованием военных партия также должна была и дальше использовать перо для переориентации и переосмысления режима. Если Франко и питал какие-либо сомнения в пригодности фалангистов для выполнения этой задачи, празднование в Бургосе тысячелетия Кастилии, одного из тех исторических праздников, которые так ценились диктатурами, в конечном итоге их развеяло. Так, в своей речи от 8 сентября 1943 года Хосе Луис Арресе не только продемонстрировал готовность партии отмежеваться от фашистской доктрины, отрицая, что фаланга была всего лишь имитацией иностранных движений, но и повысить степень ее отождествления со всей системой и самим Франко; нетрудно было провести аналогии, когда он называл средневекового воина Фернана Гонсалеса «мятежным каудильо, придумавшим 18 июля для Кастилии»[416].

С другой стороны, несколькими днями ранее состоялась важнейшая юбилейная конференция, организованная Рамоном Менендесом Пидалем, который в заключение своего выступления на тему «Исконного характера Кастилии» отметил, что «только великодушие может привести народы к прочному мирному сосуществованию». Столь же прозрачным был завуалированный намек именитого историка на просьбы о политической амнистии, содержавшиеся в монархических манифестах. С франкистской точки зрения, было ясно, что у этих бывших интеллектуалов-институционалистов и их покровителей – самого герцога Альбы – не было выбора. Они возвращались к своей идее «умиротворяющей диктатуры» и восстановления утраченного бурбонского рая[417]. По соображениям международного авторитета, диктатор больше не мог избавиться от них насильственным путем, но было очевидно, что он не должен возлагать на них какую-либо ответственность. То же самое происходило и с некоторыми бывшими представителями испанской интеллигенции из организации «Испанское действие» (Acción Española), выступавшими за «Послание дону Хуану де Бурбону», составленное в марте 1944 года и получившее распространение среди профессоров Центрального университета[418]. Натравив на них своих фалангистских псов, Франко отправил зачинщиков как следует поразмышлять в различные места: Хулио Паласиоса – в Альмансу (Альбасете), Хесуса Пабона – в Тордесильяс (Вальядолид) и Альфонсо Гарсию Вальдекасаса – в Альканьис (Теруэль)[419]. Если это их огорчало, они всегда могли, как поет Хавьер Крае в «Мандрагоре», посоветоваться «с доктором Лопесом Ибором», которого он отправил в Барбастро (Уэска), отличное место для стяжания умиротворения и занятий духовными упражнениями. Неслучайно это был родной город амбициозного священника Хосемарии Эскрива де Балагера, который к тому времени начинал продвигаться в высших эшелонах режима.

Недовольство Гарсии Вальдекасаса было исключительно символическим, учитывая его статус основателя FE и первого директора мозгового центра режима, Института политических исследований (IEP), чья деятельность после его ухода летом 1942 года была практически парализована. Однако вскоре IEP должен был вернуть свою роль благодаря новому директору Фернандо Марии Кастиэлье, чье руководство центром позволило ему заложить основу для многолетней карьеры в качестве международного представителя диктатуры[420].

Назначенный на этот пост весной 1943 года Хосе Луисом Арресе, учитывавшим престиж, который обеспечило ему внутри партии пребывание в «синей дивизии», Кастиэлья изначально был убежденным германофилом и с большой неприязнью относился к повороту внешней политики в сторону нейтралитета. Однако, стоило возникнуть предположению, что ход войны неизбежно приведет к поражению Германии, он продемонстрировал отличную способность приспосабливаться к обстоятельствам и в итоге превратил IEP и REP в доктринальные оплоты индивидуализации режима, а также в кузницу кадров, с помощью которых можно было вынести новый имидж на международную арену, особенно в Латинскую Америку.

В этом смысле карьера Кастиэльи, по нашему мнению, является ярким примером сплочения рядов, осуществлявшегося с осени 1943 года различными селекторатами, объединенными в рамках режима. Выживание диктатуры и ее внешний облик были общей целью для всех них, минимальным общим знаменателем, ради которого стоило, как и в 1936 году, закрыть глаза на идеологические разногласия. Этот «своего рода синдром концентрации франкистских националистов и католиков»[421] имел основополагающее значение для окончательной кристаллизации политической личности, непосредственно связанной с диктатурой, воплощенной в ряде фигур, способных сделать совместимыми различные пристрастия, особенно между фалангизмом и политическим католицизмом.

Таким образом, при анализе профиля Кастиэльи неверно идентифицировать его исключительно как католика из-за его юношеской активности в ACNP, как будто его последующий переход в FET и «голубую дивизию» был чем-то несущественным. То же самое происходит с его товарищем по несчастью и соавтором «Притязаний Испании» Хосе Марией де Ареилса, чья первоначальная приверженность фалангизму, в свою очередь, игнорируется, чтобы подчеркнуть исключительно его монархический и демократический уклон в период позднего франкизма. На самом деле оба они наглядно символизировали франкистский синкретизм, а также характерную сочетаемость, индивидуальную и коллективную, пропагандизма и фалангизма, не исключая, что, как группа, те и другие пытались увеличить свою долю власти. И они были не единственными, кто был способен различать «Существенное и эпизодическое», как сам Ареилса в 1944 году озаглавил свою грозную статью[422]. Другие ключевые личности в годы изоляции придерживались той же позиции: Альфредо Санчес Белья, Торкуато Фернандес-Миранда, а также Хоакин Руис-Хименес, систематически причисляемый к католикам, но с юностью и докторской диссертацией, связанными с увлечением идеями Хосе Антонио Примо де Риверы. Неслучайно значительная часть его ближайших соратников – Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Хоакин Перес Вильянуэва, Антонио Лаго Карбальо – вышли из рядов фалангистов[423].

Исходя из этих предпосылок, доктринеры IEP разработали целый перечень аргументов, призванных продемонстрировать оригинальность и исключительно испанский характер режима. Изложенные по принципу «Отсутствующего» Хосе Антонио, согласно которому человек был провозглашен «носителем вечных ценностей» – то, что теоретически отличало его мышление от государственного культа фашизма и приближало к христианскому идеалу, – эти аргументы были представлены в первую очередь в «Журнале политических исследований». Затем была предпринята попытка распространить их через такие издания, как El Español, возглавляемые Хуаном Апарисио, и прежде всего через газету Arriba, с тем чтобы создать общественное мнение, благоприятное для новой доктринальной ориентации среди фалангистской милиции.

Очень скоро усилия Кастиэльи были вознаграждены доверием высших кругов. В конце июля 1943 года был принят Закон об управлении университетами (Ley de Ordenación Universitaria, LOU), формулировка которого представляла собой новое компромиссное решение между различными группами франкистской коалиции. Таким образом, традиционные католические вотчины, основанные на университетской модели Реставрации, были сохранены, но фалангисты также захватили важные участки власти. Среди них новый факультет политических и экономических наук (Facultad de Ciencias Políticas y Económicas, FCPE), созданный по образу и подобию факультетов фашистской Италии, но, как это ни парадоксально, призванный от них отличаться. Неслучайно деканом нового факультета был назначен сам Кастиэлья, а одним из его первых публичных мероприятий была конференция Раймундо Фернандеса-Куэсты, – восстановленного в должности, на этот раз для воссозданного Государственного совета, – на которой защищалось существование «совершенно самобытных и оригинальных фалангистских целей», достигнутых «благодаря мудрости и авторитету» каудильо Франко[424].

В том же духе несколько месяцев спустя Министерство юстиции поручило IEP разработать предварительный проект закона о «правах личности», с помощью которого оно намеревалось достичь на политическом уровне того же эффекта, который законы о труде предполагали в социально-экономической сфере в рамках институционализации режима. Этот проект был в значительной степени результатом согласованности, установленной между Генеральным секретариатом FET-JONS во главе с Арресе и новым министром юстиции Эдуардо Ауносом, которые были полны решимости разработать пакет мер, направленных на реализацию фалангистской программной триады «семья, община, профсоюз», предполагающей «участие народа в решении государственных задач». Так, в октябре 1944 года под строгим партийным контролем были проведены профсоюзные выборы в рамках CNS – первый избирательный опыт, который принес много уступок предполагаемому союзнику, – а также были объявлены муниципальные выборы для советников, избираемых главами семей[425]. Однако горькая память о выборах в апреле 1931 года была еще очень свежа, поэтому референдум состоялся только в 1948 году[426].

По планам Ауноса, этот процесс политического укрепления должен был завершиться принятием в той или иной форме конституционного текста. Однако, как мы убедимся далее, увидела свет только вышеупомянутая декларация прав, получившая название Закона испанцев и ставшая в течение следующих двух десятилетий основным юридическим выражением «органической демократии». Эту концепцию диктатор начал публично применять в отношении режима, что доказывает интервью United Press в ноябре 1944 года:

В результате работы комиссий по разработке закона в последующие годы возникла еще одна ключевая фигура режима: Альберто Мартин-Артахо. К тому времени президент Национального совета «Католического действия», классического порождения Анхеля Эрреры Ориа и ACNP, Артахо был привлечен Кастиэльей как в IEP, так и в FCPE, где он занимал кафедру социальной политики. Намереваясь продвинуть его со временем в Министерство труда, Кастиэлья попросил его написать для REP тематическую статью, в которой тот изложил бы позиции католического корпоративизма, с уважением относясь при этом к доктрине фалангистов. Как рассказывал в свое время Хавьер Тусель, «парадоксальность этого случая заключалась в том, что Франко понял, что Мартин-Артахо, благодаря своим международным католическим связям, может быть ему более полезен в Министерстве иностранных дел», поскольку он казался гораздо более презентабельным в качестве государственного министра, чем сам Кастиэлья, который стремился к назначению на этот пост и теперь вынужден был вновь дожидаться своей очереди[428].

В IEP находился и другой старый знакомый, Хавьер Мартинес де Бедоя, который сыграл любопытную роль в одной из самых оппортунистических, но и наиболее выгодных для его имиджа в среднесрочной и долгосрочной перспективе инициатив нейтралистского курса диктатуры. Столкнувшись с ужесточением преследования еврейского населения на оккупированных территориях после начала «окончательного решения вопроса», в конце 1942 года союзные державы обратились к нейтральным странам с призывом облегчить эвакуацию и получение транзитных виз в безопасные районы. В связи с этим идея участия в этих спасательных операциях стала восприниматься в дипломатических кругах – в частности, послом в Вашингтоне Хуаном Франсиско де Карденасом и генеральным директором по внешней политике Хосе Марией Доуссинаге – как отличная пиар-операция для маскировки коллаборационизма франкистов с новым порядком.

Кроме того, положение Испании было идеальным, чтобы облегчить эту спасательную операцию. С одной стороны, будучи единственным сухопутным путем, ведущим к порту Лиссабона, она стала центром эвакуации в Новый Свет всех этих «Потерпевших кораблекрушение» (1941), как назвал их Эрих Мария Ремарк в трилогии, где он рассказывал о своем собственном отъезде в изгнание – вместе с «Триумфальной аркой» (1946) и «Ночью в Лиссабоне» (1962), романах, которые фалангисты уже приговорили к публичному сожжению. С другой стороны, из-за ситуации в протекторате Марокко, где существовала влиятельная еврейская община с налаженными контактами в высших эшелонах власти – в частности, с Луисом Оргасом, неизменно стремившимся заручиться поддержкой союзников, – а также из-за Танжера, настоящей «Касабланки» Хамфри Богарта и Ингрид Бергман (1942), чей международный статус, несмотря на испанское вмешательство, привел к принятию большого числа беженцев, которым не удалось отплыть в Америку. Среди них в качестве примера был талантливый венгерский фотограф Николас Мюллер, который, как это ни парадоксально, в итоге стал эталонным портретистом как для IEP, так и для интеллектуальной элиты послевоенного Мадрида.

Поскольку Бедоя отличился в REP во время отмежевания фалангизма от ствола тоталитаризма[429], министр Гомес Хордана в ноябре 1943 года отправил его в важнейшее посольство Испании, в Лиссабон. Официально он занимал должность пресс-атташе, но на самом деле отвечал за координацию работ по эвакуации из Франции и Венгрии с еврейскими гуманитарными организациями и консорциумами по оказанию помощи беженцам, в основном следующим в США.

Режим руководствовался для этой операции методологией, разработанной несколькими дипломатами – в частности, использованием декрета о натурализации сефардов, принятого в 1924 году Мигелем Примо де Риверой, для выдачи паспортов и документов о защите – за спиной министерства, которое фактически устроило им выговор за это в начале мировой войны. С присущим им цинизмом те самые лидеры, которые отказались от собственных граждан в 1940 году; согласились на их депортацию в жернова нацистской машины геноцида в Маутхаузене; уволили в феврале 1941 года Эдуарда Проппера де Кальехона, консула в Бордо, за то, что он «служил интересам французского еврейства», выдавая специальные визы во время «Французской сюиты» 1940 года[430]; и позволили уничтожить сефардов из Салоник, многие из которых имели испанский паспорт, попутно наказав консула Себастьяна Ромеро Радигалеса за то, что он мужественно их защищал, сейчас пытались создать Франко репутацию «спасителя евреев». И даже если какой-нибудь ученик чародея взялся бы утверждать, что спасательные операции проводились «от имени Франко», реальность была гораздо сложнее, поскольку режим интересовало в первую очередь его собственное выживание[431].

Так или иначе, в марте 1944 года нацистская Германия оккупировала Венгрию, чей регент адмирал Миклош Хорти заигрывал с повторением формулы итальянского перемирия[432]. Сразу же после оккупации начались массовые депортации под руководством печально известного Адольфа Эйхмана, а также массовые убийства евреев венгерскими фашистами Партии скрещенных стрел. На этот раз с ведома своего начальства поверенный в делах посольства Испании в Венгрии Анхель Санс Брис умножил количество выданных поддельных документов и создание консульских учреждений, что спасло от истребления около пяти тысяч человек. За все это «Будапештский ангел» был признан мемориальной институцией «Яд Вашем» Праведником народов Мира в 1989 году.

Диктатура Франко, как и в каждом случае, когда ей приходилось сталкиваться с проблемами на внешнем фронте, извлекла выгоду из того, что смогла воплотить курс и распорядиться ресурсами многовекового государства. В отличие от других фашистских режимов, установившихся в недавно созданных государствах, которые не находились под прямым контролем немецких оккупантов или чья администрация была разделена между коллаборационистами и правительствами в изгнании, Испания была бывшей империей, имевшей очень обширную консульскую и посольскую сеть. Дипломатический персонал, обслуживавший эту сеть, был хорошо образован, имел контакты и опыт подобной работы, такой как консульская регистрация сефардов во время Первой мировой войны, описанная журналистом Агусти Кальветом (Газиэль) в «Из Парижа в Монастир» (1917). Но прежде всего, как бы ни воспринимал он диктатуру Франко – с энтузиазмом или как меньшее зло, – корпоративный дух подсказывал ему, что участие в спасении этих общин, еврейских в целом и сефардских в частности, выходит далеко за рамки репутации Франко, поскольку окажет положительное и долгосрочное влияние на национальный престиж государства.

В то время как в Венгрии завершалось исчезновение одной из важнейших еврейских общин Центральной Европы, на другом конце континента уже начался обратный отсчет времени до освобождения от нацистского ига. Во-первых, благодаря высадке в Нормандии в июне 1944 года, где в последующих боях должна была принять участие знаменитая девятая рота – «Девятка» – дивизии Леклерка, сформированная в основном из испанских республиканцев, которая, как блестяще изобразил Пако Рока в своем графическом романе «Борозды судьбы» (2013), в итоге возглавила вступление союзников в Париж. Во-вторых, благодаря высадке в Провансе в августе 1944 года, гораздо менее известной, чем ее предшественница, но столь же решающей с тактической точки зрения, где также присутствовали испанцы благодаря участию 13-й полубригады I Французской освободительной армии[433].

С прибытием союзников на пляжи Лазурного Берега франкистские лидеры, несомненно, вздохнули с облегчением. География снова пришла им на помощь: когда французские и американские войска поднимались по долине Роны – неслучайно следуя по тому же маршруту, который сто лет назад использовал Наполеон для своего возвращения из изгнания с острова Эльба, – они окружали немцев, вынужденных отступать к границам рейха, что, в свою очередь, отдаляло войну от Пиренеев и, казалось, окончательно сводило на нет возможность вооруженного вторжения на полуостров.

В общем, маневр союзников мог в итоге стать обоюдоострым мечом для интересов франкизма. По мере быстрого продвижения регулярных армий на север многочисленные города и даже целые департаменты юго-востока Франции были освобождены от оккупантов и коллаборационистов группами Сопротивления, объединенными во Французские внутренние силы (Fuerzas Francesas del Interior, FFI). Несмотря на то что испанские республиканцы занимали в них видное место – Группировка испанских партизан (Agrupación de Guerrilleros Españoles, AGE), сформированная в мае 1944 года и интегрированная в FFI, будучи автономной организацией, насчитывала около 9000 членов, – их сближение с многочисленными членами вышеупомянутых боевых подразделений могло представлять реальную военную угрозу диктатуре, поскольку было очевидно, что с антифашистской точки зрения борьба с нацизмом обязательно должна была привести к свержению Франко.

Вытянувшись вдоль «дикой границы» и избрав город Тулузу в качестве оперативного центра, под руководством коммунистов из UNE – Хесуса Муссона, ответственного за политический аспект, и Висенте Лопеса Товара, бывшего командующего Народной армией, отвечающего за военный, – антифранкистские партизаны начали вторжение в долину Валь д’Аран 19 октября 1944 года. Эта «операция по отвоеванию Испании» преследовала цель вызвать цепную реакцию как извне, так и внутри страны. Так, возможность создать плацдарм в Пиренейской зоне, своего рода освобожденную территорию, где республиканское дело снова займет должное место, призвана была служить связующим звеном в усилиях по освобождению Европы и сделать неизбежными акции солидарности союзных армий. Точно так же, руководствуясь убеждением, что они будут иметь массовую народную поддержку, поскольку «90 % просто ждут, когда придет время восстать против Франко и фаланги», атака должна была дать старт «национальному восстанию», которое окончательно свергнет франкистский режим[434].

Ввиду ужасающего провала, который они потерпели, партизанские действия с затухающей интенсивностью продолжались до середины пятидесятых годов и неоднократно оценивались как несбыточная мечта. Действительно, некоторые из наиболее опытных в военном отношении коммунистических кадров предупреждали о риске провала операции. Однако многие боевики, которые только что участвовали в разгроме немецкой военной машины и были охвачены волной народного энтузиазма, склонны были полагать, что их встретят как освободителей[435]. В их расчеты не входила хроническая разобщенность оппозиции. Так, JEL выступала против вооруженного пути, в то время как в октябре того же года внутри страны был создан Национальный альянс демократических сил (Alianza Nacional de Fuerzas Democráticas, ANFD), куда не вошла КПИ и в котором Сантьяго Каррильо вскоре воспользовался провалом партизан, чтобы обвинить Муссона и оправдать своих внутренних сторонников. Партизаны также не рассчитывали на отсутствие поддержки со стороны Сталина, решившего уважать зоны влияния, согласованные с англичанами. Но прежде всего, они не брали в расчет неблагодарность французов и стойкость франкистской диктатуры.

А дело в том, что параллельно с борьбой с немецкими оккупантами генерал де Голль вел свою собственную битву за то, чтобы его признали истинным воплощением Франции и преемником во главе государства. Для этого было крайне важно, чтобы власти Виши не подписали перемирие в итальянском стиле с союзными державами, а торжественно и упорядоченно передали власть временному правительству, которое еще не было признано американцами. Было ясно, что этот захват власти ни в коем случае не должен был происходить в результате восстания, возглавляемого нерегулярными силами, зараженными влиянием коммунистов, которые ко всему прочему были вовлечены в неприятное сведение счетов с коллаборационистами, а должен был осуществиться гораздо более респектабельным образом. В этом смысле еще менее выгодным было признание того, что сопротивление, несомненно, носит международный, многонациональный и многоэтнический характер. Возможно, для руководителей Французской коммунистической партии «восстановление свободы во Франции и Испании – это одна и та же проблема», но де Голль вовсе не чувствовал себя связанным этими обещаниями. Как он признается Сержу Раванелю, главнокомандующему Сопротивлением в Тулузе, по случаю своего первого визита в город: «С какой стати эти испанцы мешаются под ногами, маршируя с FFI?»[436]

Стремление к респектабельному имиджу, по логике вещей, включало и внешние сношения. В августе 1944 года временное правительство генерала де Голля направило Жака Труэля, одного из тех деятелей, которые сильно напоминают Вариса, советника по слухам из «Игры престолов», в посольство в Мадриде. Искалеченный Первой мировой войной – с 1914 года он всегда путешествовал с чемоданом, в котором носил протез ноги, – Трюэль был очень ярким представителем структурной преемственности французской администрации, поскольку изначально согласился служить режиму Виши. Точно так же, как он доказал во время недавней миссии в Румынию, его коньком было восстановление отношений со странами континентальной периферии, представляющими приоритетный интерес для Франции[437].

Франкистский ответ был не менее эффективным и основывался на тщательном отборе кадров, призванный изменить условия двусторонних отношений. В этой связи представительство испанских интересов в Париже было возложено на Микеля Матеу-и-Пла, который был первым франкистским алькальдом Барселоны и президентом Испано-швейцарской компании, авторитетной фигурой в европейских деловых кругах с обширной программой контактов по обе стороны границы, племянником Энрике Пла и Дениэля, и пользовался полным доверием Франко. К его услугам, наряду с официальной сетью консульств, предоставлялись многочисленные франкистские агенты под прикрытием и симпатии части французской жандармерии. Результатом такого сочетания факторов стало то, что франкистские власти располагали более чем достаточной информацией для подготовки своего ответа на партизанское нападение, о чем свидетельствует отчет, подготовленный по этому поводу AEM в октябре 1944 года, в котором отмечалось:

Что касается того, чтобы не позволить им добиться легких успехов, то об этом позаботятся генералы Москардо, Ягуэ и Монастерио, – недаром все трое представляли собой стойких приверженцев режима, – которые ожидали их на дне долины во главе объединенных сил армейских батальонов, Гражданской гвардии и легионов. Тех, кто смог избежать разгрома и не отступил во Францию, преследовали антипартизанские отряды, сформированные из сотрудников сил безопасности и усиленные фалангистскими элементами, гвардией Франко и даже местными землевладельцами, которые вспомнили времена соматенов Примо де Риверы[439]. Что касается международной поддержки, очень скоро французские власти вынудили их отступить на двадцать километров от границы, проведя при этом целую серию планерок со своими испанскими коллегами, в частности генерал-лейтенантом Лагия, начальником пограничного управления, майором Мануэлем Гутьерресом Мелладо из информационного отдела AEM и генералом Хосе Унгрией Хименесом, первым руководителем DGS и бывшим соратником генерала де Голля по Военной школе в Париже. Фактически для одной из этих встреч Микель Матеу и Пла, утвержденный 15 ноября временным правительством Французской Республики в качестве посла и законного представителя Испании, без колебаний предложил свою частную резиденцию, замок Пералада[440].

В разгар провала партизанского наступления множились сигналы о международном признании диктатуры на форумах высокого политического и технического уровня. С 10 по 19 ноября 1944 года созванная американским отделением Международной торговой палаты (ICC, 1919) в Рае (Нью-Йорк) состоялась Международная экономическая конференция, направленная на изучение ситуации с частной инициативой и мировой доступностью сырья после завершения войны, на которую была приглашена многочисленная испанская делегация. От имени своих официальных торговых палат и с одобрения Министерства промышленности процессию возглавили Антонио Мария Льопис и Антонио Тиффон-и-Вила – президент и секретарь соответственно Торговой палаты Барселоны, – которые напомнили присутствующим, что Испания «предлагает хороший рынок […] нуждающийся в машинах, удобрениях и текстильных волокнах», требуя при этом, чтобы североамериканский рынок предлагал «более широкие возможности для испанской продукции»[441].

В конце месяца, 27-го числа, и снова недалеко от Нью-Йорка, в Атлантик-Сити, состоялось внеочередное заседание Всемирного еврейского конгресса (WJC, 1936), посвященное чрезвычайным ситуациям, вызванным войной. На него было не только приглашено представительство еврейской общины испанского протектората Марокко, настроенное на то, чтобы подчеркнуть равные права, которыми они пользовались при франкистском строе, но на заключительном заседании была принята резолюция, в которой выражалась «благодарность от собравшихся здесь Ватикану и правительствам Испании, Швеции и Швейцарии за защиту, которую они предоставили в трудных условиях евреям, преследуемым в Европе, где доминировала Германия»[442]. По сути, эти демонстрации могли бы помочь заручиться поддержкой в палате представителей и Государственном департаменте США, как и предполагал Мартинес де Бедоя в своих докладах во дворце Санта-Крус, в которых он подчеркивал, что присутствие на такого рода форумах было прекрасной возможностью, «чтобы сильно смутить наших врагов, завоевать большую симпатию и не скомпрометировать себя ни перед кем»[443].

Чтобы замкнуть круг, одно из самых важных технических совещаний по подготовке к послевоенном миру, Конвенция о международной гражданской авиации, состоявшаяся в декабре в Чикаго, также пригласила принять участие делегацию от диктатуры, возглавляемую на этот раз каталонским инженером Эстеве Террадасом-и-Илья[444]. На этой встрече в 1944 году была создана Международная организация гражданской авиации (Organización de Aviación Civil Internacional, ICAO), которая на глобальном уровне регулировала пассажирские и грузовые перевозки по воздушным маршрутам – испанская государственная компания «Иберия» была создана в 1943 году, – для чего, как отмечал полковник Хакобо де Армихо, первый директор аэропорта Барахас, было необходимо, чтобы правительство эффективно контролировало территорию и воздушное пространство полуострова[445].

Как бы ни шокировал сам факт, что франкистские делегации безнаказанно разгуливали в 1944 году по улицам самых антифашистских городов Соединенных Штатов, правда в том, что якобы отверженная диктатура вовсе не подвергалась чрезмерно суровому обращению. И хотя заманчиво думать, что режим был представлен исключительно некомпетентными бюрократами и грубыми фалангистами в своего рода чистой версии «банальности зла», можно также констатировать, что Франко и его соратники тщательно отбирали тех, кто представлял их за границей. Среди них были видные деятели каталонской промышленной и финансовой буржуазии, чье отношение, особенно с учетом самого факта их участия, выходило далеко за рамки пассивного принятия диктатуры[446].

Понятно, что прагматизм побудил британцев и американцев согласиться с существованием франкистского государства, однако это не означало, что оно приходилось им по душе. Каждый раз, когда, воодушевленный своим пребыванием у власти, Франко пытался сделать еще один шаг вперед, ему напоминали о его месте. Например, в том же ноябре 1944 года диктатор имел неосторожность направить Черчиллю личное письмо, в котором предлагал ему сформировать антикоммунистический испано-британский союз в послевоенный период. На самом деле это была попытка использовать идеологическое алиби, которое франкистские круги представили как «теорию трех войн»: между Великобританией и Германией, в которой Испания была нейтральна; между Германией и СССР, в которой она вела войну против Советов; и между Японией и Соединенными Штатами, в которой она делала ставку на американцев. Как промедление с ответом Великобритании, так и содержание самого письма, которое было доведено до сведения Кремля и Госдепартамента – своего рода предварительный просмотр позиции, позднее согласованной на Ялтинской конференции, – расставили в отношении режима все точки над i:

Динамика прагматичного невмешательства в сочетании с публичными призывами к политическим изменениям сохранялась до конца войны в Европе. В течение этого периода диктатура, не колеблясь, продолжала дистанцироваться от оси – в апреле 1945 года отношения с Японией были разорваны после резни в испанском консульстве в Маниле, однако отношения с Германией продолжались практически до дня ее поражения – и соглашалась практически на все требования союзников, хотя неизменно сопровождала их жестами самоутверждения, что мы могли бы назвать политикой «болезненных щипков». Например, после бегства в Барселону в мае главы правительства Виши Пьера Лаваля франкистские власти уступили давлению союзников и в итоге передали его через несколько месяцев де Голлю. Однако по инициативе Лекерики они одновременно предоставили политическое убежище двум министрам его кабинета, Морису Габольду – ключевому деятелю в создании «Специальных секций», о которых мы упоминали ранее, – и Абелю Боннару, который закончил свои дни, прогуливаясь по центру Мадрида вместе с бельгийцем Леоном Дегрелем, высокопоставленным командующим СС и основателем Рексистской партии, а также самому Отто Скорцени. Настоящий вызов достоинству союзников, особенно учитывая совпадение по времени с освобождением нацистских лагерей смерти – очередь до Маутхаузена дошла 5 мая, – превосходное выражение того, в какой степени американская пропаганда попала в цель со своим лозунгом «Почему мы сражаемся».

Однако в течение весны и лета 1945 года плохие новости для режима начали накапливаться, что вызвало опасения по поводу неожиданного поворота, способного вызвать невыносимое политическое и дипломатическое давление. 19 марта Хуан де Бурбон опубликовал так называемый «Лозаннский манифест», в котором открыто выразил требования, выдвигаемые до этого в частной переписке, и в итоге «торжественно потребовал от генерала Франко, чтобы, признавая провал тоталитарной концепции государства, тот оставил власть и способствовал восстановлению традиционного режима Испании». По сути, ничего нового, но налицо явная перемена в формах, которые стремились к более резкому разрыву с диктатурой – монархистов мягко просили уйти со своих руководящих постов – и получили молчаливую поддержку британцев после того, как текст транслировался по Би-би-си. Со своей стороны, JEL должна была добиться наибольшего успеха в апреле, когда ее пригласили в качестве делегации наблюдателей – хотя и не в качестве единственного представителя антифранкизма, поскольку приверженцы Негрина, Национальный совет Каталонии и правительство Страны Басков в изгнании также имели своих представителей, – на конференцию в Сан-Франциско, направленную на разработку Учредительной хартии Организации Объединенных Наций (ООН), нового органа, призванного регулировать международные отношения в послевоенном мире. Поданная через делегацию Мексики просьба о блокировании доступа к институту тех режимов, которые были установлены с «помощью вооруженных сил стран, которые воевали против Объединенных Наций», была удовлетворена, что придало новый импульс восстановлению республиканских институтов. На гостеприимной мексиканской земле с 17 августа произошло восстановление кортесов, Диего Мартинес Баррио был утвержден в качестве президента Республики, а Хосе Хиралю было поручено формирование нового правительства – последнее оказалось чрезвычайно трудоемким процессом, что привело к потере нескольких решающих месяцев, которые были бы необходимы для представления единого фронта против режима.

Между тем также в апреле 1945 года скончался президент США Франклин Делано Рузвельт, и его место занял неизвестный ранее вице-президент Гарри Трумэн. Отношение нового хозяина Белого дома к диктатуре было в значительной степени неопределенным – вероятно, он сам никогда о нем не задумывался, – но его статус протестанта-баптиста и масона, а также его образование – явная противоположность сентиментальному воспитанию Франко – на стереотипах испано-американской войны 1898 года не предвещали ничего хорошего[448]. В том же смысле победа Клемента Эттли на июльских выборах в Великобритании явно указывала на усиление давления на диктатуру, не зря Лейбористская партия всегда выступала за Республику. Таким образом, Эттли пришел на смену Черчиллю в качестве британского представителя на Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа), где так называемый испанский вопрос вызвал первые разногласия между Сталиным и его западными союзниками, недовольными Франко, но не желающими принимать более решительные меры, чтобы вынудить его уйти. Тем не менее, продолжая то, что было согласовано в отношении Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско, они согласились прямо упомянуть об этом в заключительной декларации конференции:

Как и в течение последних двух лет, перед лицом этой новой волны Франко и его соратники пытались сохранить невозмутимость, хотя в то же время возобновили укрепление внутренней поддержки и продолжали политику умеренных реформ, направленных на то, чтобы угодить иностранным канцеляриям. В связи с этим, как только стало известно о новом движении Хуана де Бурбона, Франко заменил Оргаса на Варелу в протекторате Марокко и председательствовал на решающем заседании Высшего совета армии, на котором сочетал угрозы с обещаниями реставрации, чтобы заручиться поддержкой генералитета. Отмежевались только вышеупомянутый Кинделан и Альфонсо Орлеанский, возможно, единственный, кто настраивал Би-би-си вместе с герцогом Альбой, поскольку претендент получил отказы от обоих. Католической иерархии даже не пришлось ничего просить: примас Испании Энрике Пла-и-Дениэль поспешил обнародовать в мае 1945 года пастырское письмо, в котором указывалось на различия между Второй мировой войной и «крестовым походом за Бога и за Испанию», который некоторые невежды из «коммунистической кровавой анархии» осмеливались называть гражданской войной. То, что сам Франко по-прежнему остро осознавал судьбу, постигшую других диктаторов-комиссаров, также стало очевидным для всех, кто хотел его услышать: начиная с его «я не совершу глупости, которую совершил Примо де Ривера. Я не уйду в отставку», заявленного генералу Мартинесу Кампосу, до «пока я жив, я никогда не стану королевой-матерью», сказанное генералу Кинделану, и признательного: «Послушай, Николас, если что-то пойдет не так, я закончу как Муссолини, потому что я буду сопротивляться до последней капли крови»[449].

Чтобы попытаться предотвратить этот возможный исход, режим укреплял свои институциональные позиции 17 и 18 июля 1945 года. Во-первых, окончательным утверждением в кортесах «Хартии испанцев». В итоговой формулировке были сохранены явно фалангистские концепции, такие как идея «национального сообщества» и «человек как носитель вечных ценностей». Но их позаботились окружить заповедями, изложенными папой Пием XII в его рождественском послании 1944 года под названием «Истинное значение демократий», в котором подчеркивалась идея «общего блага» (предварительное название) и концепция «человеческой личности» – противопоставленная понятию «гражданина» – как «обладателя обязанностей и прав» (раздел I), тем самым намереваясь продемонстрировать «цельный и католический характер демократии» диктатуры. Таким образом, в хартии был закреплен ряд основных гражданских свобод, свойственных любому демократическому государству, но в то же время они не только не получили законодательного развития, но и все их осуществление было обусловлено тем, что они не противоречили «основополагающим принципам государства».

Во-вторых, перестановкой в правительстве, которая, в свою очередь, содержала двойное послание. С одной стороны, она означала конец министерских полномочий для Генерального секретариата FET и JONS, из которого был уволен верный Арресе, чья должность, что примечательно, оставалась вакантна. Уступка, направленная на ослабление тоталитарного имиджа режима, была компенсирована сохранением в кабинете Хирона де Веласко как министра труда, назначением Карлоса Рейнсегуры министром сельского хозяйства и невесть каким по счету перемещением Фернандеса-Куэсты – на сей раз его назначили министром юстиции. С другой стороны, как хорошо известно, уже отмеченным присутствием Альберто Мартина-Артахо на посту главы Министерства иностранных дел. Как мы увидим в следующей главе, Артахо прибыл во дворец Санта-Крус со своей собственной политической программой, которая предполагала быструю реформу режима в корпоративном отношении. Однако с франкистской точки зрения его выбор был рассчитан исключительно на международную публику. Как позже обнаружат многие другие националистические авторитарные режимы, назначение католика в правительство, особенно министром иностранных дел, неизменно обеспечивало кредит доверия.

Однако очень скоро стало очевидно, что прямое вмешательство союзных держав по-прежнему было исключено. Как вспоминали в сериале «Корона», Черчилль не был разочарован, когда считал Эттли «ягненком в овечьей шкуре», по крайней мере в международных вопросах. Несмотря на влияние на лейбористов и следуя советам Виктора Малле, назначенного послом в «эту несчастную страну», новый глава Министерства иностранных дел Эрнест Бевин заявил в августе 1945 года в палате общин, что его правительство не будет предпринимать «никаких инициатив, которые поощряют или поддерживают гражданскую войну». Ни имперские интересы, ни двусторонние отношения не предполагали иного. Трумэн, со своей стороны, руководствуясь внутренними приоритетами, которые были направлены на быструю демобилизацию воюющих войск, высказывался в том же духе:

Спасение империи и восстановление национального единства, в свою очередь, были приоритетами Франции. Было ясно, что последнее, что ей было нужно в этой связи, – начать неопределенную авантюру в соседней стране, чьи проблемы в прошлом уже привели к серьезному социальному расколу. Республиканское дело по-прежнему будоражило левые круги, но не пользовалось такими же симпатиями в консервативной Франции, которая после чистки, очень эффектной по форме – Пьер Лаваль был расстрелян 15 октября, – но довольно поверхностной по сути, предприняла попытку быстро включиться в реконструкцию. Что касается вышеупомянутого участия многих испанцев во французском Сопротивлении, то они уже получили достаточную награду в виде статуса беженцев, предоставленного им правительством 15 марта 1945 года. Некоторые герои-партизаны даже получили французское гражданство. По мнению французов, этого было более чем достаточно. Недаром многие колониальные войска также участвовали в «странной войне» и освобождении, и теперь не было особых препятствий для того, чтобы расправиться с ними – в декабре 1944 года в Тиаруе (Сенегал); в мае 1945 года в Сетифе, Гельме и Херрате (Алжир), – если бы им пришло в голову требовать те же права, которые они отстаивали в Европе. Генерал де Голль не упускал случая напомнить об этом. Так, когда осенью 1945 года его упрекнули в том, что возобновление торговых связей с южным соседом укрепило позиции генерала Франко, его ответ не оставлял места для сомнений: «Испания сегодня имеет экономические отношения с большим количеством государств мира, и это вполне естественно, потому что экономические средства Испании являются частью мировой экономики. Пирит неподвластен декретам»[450].

Сознавая, что чем большим будет энтузиазм по поводу победы, тем сильнее окажется позиция режима, в конце августа 1945 года Карреро Бланко, окончательно утвердившийся на завершающем этапе конфликта в качестве нового придворного советника, направил Франко свой самый знаменитый отчет. «Записки о политической ситуации», написанные тогдашним капитаном фрегата, по своей суровой ясности скорее иезуитские, чем макиавеллистские, в значительной степени представляли собой не что иное, как точную компиляцию уроков, извлеченных с лета 1943 года:

3 сентября, на следующий день после подписания капитуляции Японии, его предшественник на посту серого кардинала Рамон Серрано Суньер снова появился, чтобы в письме обратиться к своему зятю с просьбой о проведении ряда реформ. В нем опять же присутствовали все элементы, упомянутые два года назад: роспуск – «почетное увольнение» – фаланги; формирование «национального правительства» с «мировыми именами», такими как основатель Регионалистской лиги Франсеск Камбо и известные либеральные интеллектуалы Грегорио Мараньон и Ортега-и-Гассет, который на всякий случай впервые вернулся из изгнания в августе прошлого года; «народного плебисцита» и «Национальной монархии». Он даже отрицал, что все это было формой «стадии Беренгера»[452]. Получив письмо, Франко не мог не заметить, что от него больше не требуют, его снова просят. Рядом с предложенными именами он указал: «Хе, хе, хе». Что касается фаланги, то 11 сентября он запретил приветствие с поднятой рукой. В том же месяце испанские войска были выведены из Танжера, и город восстановил свой международный статус.

Из-за границы приходили обнадеживающие новости. В ноябре, когда Хосе Хиралю наконец удалось окончательно сформировать новое демократическое правительство в изгнании, ни Организация Объединенных Наций, ни какая-либо из великих держав – Великобритания, Соединенные Штаты, а также Советский Союз – не решились предоставить ему дипломатическое признание. Конец империалистических надежд Франко начинал превращаться, как напишет безымянный боец Сопротивления в трагическом завершении романа «Конец надежд» Андре Мальро, в «конец надежд» республиканцев[453].

На рассвете 21 февраля 1946 года Кристино Гарсия был расстрелян на полигоне в Кампаменто к юго-западу от Мадрида вместе с одиннадцатью другими антифранкистскими партизанами. Активистом КПИ он был с юности, его биография представляет собой историю непрекращающейся борьбы, начиная с революции 1934 года в Астурии, на его родине, включая все возможные сценарии гражданской войны вплоть до «ухода» и вступления в Сопротивление. В апреле 1945 года КПИ отправила его обратно во внутренние районы Испании с приказом активизировать партизанское движение в центральном районе и провести, как предписывали внутренние партийные каноны, пару чисток боевиков, обвиненных в «монсонизме». После столкновения с Гражданской гвардией в горах Гвадаррама он был завербован партизанской группой в столице, где проводил эффектные диверсионные акции, прежде чем был арестован в конце октября посреди Пласа-Майор.

Разумеется, Кристино Гарсия был не первым высокопоставленным сотрудником КПИ, захваченным франкистской полицией. Несколькими месяцами ранее были арестованы и подвергнуты пыткам в Главном управлении следственных служб (DGS), а затем приговорены к смертной казни военно-полевым судом еще двое видных деятелей, направленные для реорганизации подпольных сетей столицы, Сантьяго Альварес и Себастьян Сапираин. Яростные протесты, которые начались после оглашения приговора внутри страны, – социолог Хесус Ибаньес вспоминал, какое впечатление произвело на него наблюдение за тем, «как фалангисты выбрасывали из окон рабочих района Вальекас во время очередной демонстрации»[455], – но особенно за ее пределами с помощью обширной кампании, снова возглавляемой Ирен Жолио-Кюри, которая добилась смягчения аналогичного приговора в отношении блестящего исследователя Марии Терезы Тораль[456], – напугали диктатуру, которая в очередной раз сдержала свою репрессивную реакцию и не привела в исполнение смертную казнь. Однако, несмотря на усиление протестов, франкистское правительство было полно решимости идти до конца.

Для осуществления лицемерного процесса, которому были подвергнуты задержанные, диктатура выбрала звездного судью – полковника Энрике Эймара Фернандеса, который, как это ни парадоксально, вскоре также проведет расследование дела против Хесуса Монсона[457]. Хотя приговор был вынесен заранее, официальный защитник попытался представить их суду как жертв коммунистического обмана, на что Кристино Гарсия возразил:

Но режим впустую растратил свои силы. Кристино Гарсия был не просто партизаном. Он был подполковником Французских внутренних войск, командовал XIV Корпусом испанских партизан при освобождении город Фуа и разбил немцев в битве при Ла-Мадлене. Франция присвоила ему звание «национального героя». Кроме того, де Голль ушел в отставку с поста председателя Временного правительства 20 января предыдущего года, и в стране проходило Учредительное собрание. Французские левые, которые уже тогда проецировали на Испанию все свои внутренние разочарования, настаивали на разрыве дипломатических отношений, в то время как католические политики рассчитывали, что антифранкистские уступки могут спасти их дома от больших бед. На первых страницах газет были напечатаны возмущенные телеграммы Долорес Ибаррури, адресованные Бевину и Бидо[458].

Одно из таких изданий, журнал Regards, опубликовало предыдущим летом «сенсационный и неизданный документ» однозначной антифранкистской направленности: фотографии нацистского концлагеря, сделанные другим республиканцем, Франсеском Бойшем, «фотографом из Маутхаузена». Как хорошо известно, с серьезным риском для жизни Бойш и группа товарищей из Объединенной социалистической молодежи и КПИ, таких как Хесус Грау, Хасинто Кортес, Хосе Алькубьерре и Рамон Баргеньо, похитили из лагерной фотолаборатории и спрятали в разных местах с помощью сочувствующей австрийки Анны Пойтнер, многочисленные негативы, на которых были изображены массовые убийства в лагере и их исполнители. Репортаж произвел такое впечатление, что Франсеска Бойша вызвали для дачи показаний в Международный военный трибунал в Нюрнберге, который начал свою работу 20 ноября 1945 года.

Изначально другие выжившие «испанские красные», такие как Мариано Константе, также должны были дать показания. Однако их вызов не был одобрен западными державами. С одной стороны, их статус активистов КПИ был неудобен в период растущих разногласий с СССР. Но прежде всего проблема заключалась в их национальности. Нюрнбергские процессы были зарезервированы для участников Второй мировой войны. То, что для дачи показаний были вызваны испанские республиканцы, опровергало аргумент, что гражданская война была чисто внутренним конфликтом, и было неоспоримым доказательством ее международного характера, который распространялся даже на лагеря смерти и свидетельствовал о сотрудничестве франкистских властей со странами оси[459].

Однако свидетельства Бойша были слишком ценны, чтобы сбрасывать их со счетов. Прокурор Шарль Дюбо вызвал его для дачи показаний от имени французского обвинения 28 и 29 января 1946 года, и его спокойное выступление оказало заметное влияние на общественное мнение[460]. 9 февраля Генеральная Ассамблея ООН ратифицировала Потсдамскую декларацию о диктатуре Франко. Ненависть снова росла. Неудивительно: это был единственный фашистский режим, оставшийся в живых после Второй мировой войны. Казнь Кристино Гарсии стала последней каплей, которая переполнила чашу весов. 28 февраля 1946 года Франция закрыла свою сухопутную границу с полуостровом.

Ставшая своего рода фашистским островом Баратария[461], франкистская диктатура снова оказалась в окружении противников, которые воспользовались ситуацией, чтобы взять ее в клещи, как будто географическая близость служила условием для эффективного политического восстановления.

Так, на севере республиканское правительство в изгнании переехало из Мексики в Париж в том же феврале 1946 года. Испанский вопрос по-прежнему стоял на первом месте в повестке дня ООН, а Хосе Хираль стремился придать организации образ надежности, создав жизнеспособную альтернативу франкистскому режиму. Личными заслугами, такими как включение в свой кабинет Сантьяго Каррильо, представляющего КПИ, и Альфонсо Родригеса Кастелао, представителя галисийского национализма, он продемонстрировал свою способность к объединению. Но прежде всего воплотил политические обещания союзникам, согласно которым послевоенные правительства должны были основываться на результатах свободных выборов, в связи с чем напомнил, что его правительство было единственным «лояльным и законным […] получившим народную поддержку на выборах 1936 года». В связи со всем этим, раздраженный цинизмом демократических стран, которые быстро забывали о своей собственной пропаганде, незадолго до своего приезда он сделал неудачное предупреждение: он хотел, чтобы отстранение Франко от власти произошло мирными средствами, чтобы не «разразилась еще одна гражданская война, но, возможно, мы будем вынуждены прибегнуть к таким крайностям, если демократические державы мира нам не помогут»[462].

На западе также в феврале Хуан де Бурбон высадился в португальском городке Эшторил, превращенном Оливейрой Салазаром в живописный заповедник для глав государств в изгнании, как адмирал Миклош Хорти из Венгрии или Карл II Румынский. Переезд туда сына Альфонсо XIII изначально был согласован с режимом, но на практике все оказалось сложнее, и франкистские посредники безуспешно пытались его отложить.

Как бы то ни было, по обе стороны границы хуанисты вскоре стали заметными фигурами. Почти пятьсот деятелей внутри страны во главе с неугомонным Менендесом Пидалем 13-го числа в честь возвращения на полуостров графа Барселонского опубликовали «приветствие», в котором, помимо прочего, выразили свою уверенность в скорейшем восстановлении монархии. Текст вызвал гнев Франко, который, увидев список подписавшихся, заявил, что их нужно «раздавить, как букашек». Тем не менее он в очередной раз позволил себе выслушать советы своего кабинета. Политические издержки, к которым привели бы чрезмерно жесткие меры на международном уровне, представлялись слишком опасными. Лучше было воспользоваться обычным рецептом: фалангистские псы из SEU сорвали лекции подписавших профессоров, а генерала Кинделана отправили в вынужденный отпуск на Канарские острова. В конце концов, одного Хуана де Бурбона и его морально устаревших советников – помимо Хиль Роблеса, среди них были Педро Сайнс Родригес, Вегас Латапье и граф Родесно – было достаточно, чтобы разрушить его потенциальную репутацию демократической альтернативы любому канцлерству. Когда под воздействием обстоятельств они поспешили представить «Институциональные основы испанской монархии», то сдвиг, с помощью которого они пытались успокоить тех, кто боялся расстаться с Франко (модель представительства была ближе к царской Думе, чем к либеральному парламенту), оказался настолько традиционалистским, что им удалось лишь подчеркнуть политическую несостоятельность бурбонского претендента[463].

Опять же, в США и Великобритании восприятие испанского дела общественным мнением и соответствующими правительствами разделяла пропасть[464]. Там, где первые видели очевидную необходимость свержения последнего европейского фашистского диктатора, вторые не находили оппозиционный вариант, который дал бы им достаточно гарантий. И уж тем более возможность заменить режим, который был не способен вести международную «агрессивную войну», но чья внутренняя дестабилизация могла втянуть континент в новый конфликт. По словам высокопоставленного сотрудника Министерства иностранных дел Великобритании:

Как ясно показывает это последнее утверждение, зарождающаяся холодная война уже начинала навязывать свою логику при принятии решений и даже привела к тому, что сведение счетов с эпохой фашизма все чаще рассматривалось как обуза, а не как вопрос справедливости. Неслучайно в своем фильме о дополнительных Нюрнбергских процессах «Победители или побежденные?» режиссер Стэнли Крамер вложил такого рода аргументы в уста политических и военных властей, пытавшихся оказать давление на судью, которого сыграл Спенсер Трейси: «Коммунисты продвигаются вперед на всех фронтах […] наше дело – судебные процессы […] но нам понадобится вся возможная помощь». Антикоммунистические полномочия Франко и собственное остаточное значение Испании на мировой политической арене сделали все остальное. Британцам и американцам пришлось преодолеть сопротивление французов, но убедить их также не составило большого труда. Была закрыта пиренейская граница, но не граница с протекторатом Марокко, где генерал Варела старательно поддерживал контакты с новым генеральным комиссаром-резидентом Франции Эйриком Лабонном[466]. Этот старый знакомый, который был представителем французов в Испании чуть более года гражданской войны[467], присутствовал в качестве посла в Барселоне на выступлении Мануэля Асаньи, которым мы открывали первую главу. Но тогда они не прислушались к его предупреждениям, а теперь не испытывали угрызений совести[468].

Так или иначе, 4 марта 1946 года была обнародована трехсторонняя нота, выпущенная правительствами Великобритании, Соединенных Штатов и Франции – отсутствие соглашения с Советским Союзом было уже ощутимым, – в которой подтверждалось, что «до тех пор, пока генерал Франко будет оставаться у власти […] испанский народ не сможет рассчитывать на полное и искреннее партнерство с мировыми державами». Однако для решения этой проблемы никто ничего не предпринимал, поскольку так диктовала доктрина невмешательства «во внутренние дела Испании». Парадоксально, но та же самая доктрина не препятствовала тому, чтобы республиканское правительство в изгнании де-факто было исключено из уравнения. Наряду с уроками, которые державы предписывали испанским подмастерьям демократии в качестве домашнего задания, в ней четко указывалось, какой результат был бы для них единственно приемлемым:

На случай возникновения каких-либо сомнений на следующий день Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую речь «Столпы мира» в Фултоне (штат Миссури), в которой фактически предупредил о «железном занавесе», который «опустился на континент», и что «древние государства Центральной и Восточной Европы попадают в советскую сферу», а значит, «за исключением Чехословакии не существует подлинной демократии». Тем не менее, неизменно руководствуясь обязательствами, согласованными в отношении различных зон своего влияния, он делал ставку на решение проблем путем «доброго соглашения с Россией». Что касается «значительного числа стран», где не соблюдались «свободы, которыми пользуется каждый из граждан всей Британской империи», он ограничился замечанием: «Мы не обязаны насильственно вмешиваться во внутренние дела государств, которые мы не завоевали в войне»[469].

Следуя линии, обозначенной их политическим лидером, другие влиятельные британские консерваторы поддержали эту позицию. Например, не кто иной, как сэр Уильям Беверидж, принял приглашение поехать в Испанию в конце того же марта 1946 года. Визит был личной инициативой Фернандо Марии Кастиэльи, который прекрасно осознавал, что обещание реализовать более амбициозную «социальную политику» – основу концепции «Государства всеобщего благосостояния», имеющую ключевое значение для восстановления демократической Европы, – было одной из осей мобилизации населения в военных усилиях, и что сам Беверидж был его главным воплощением после того, как представил свой доклад «Социальное страхование и сопутствующие услуги» британскому парламенту в 1942 году[470].

Логично, что социальное обеспечение, предоставляемое франкистским государством, не имело абсолютно ничего общего – ни по объему, ни по самой своей природе, организованной посредством взаимного страхования и основанной на традиционной христианской благотворительности, – с обеспечением, создаваемым в демократических странах. Однако особенно после того, как республиканцы в изгнании присоединились к союзническим принципам, речь шла о борьбе за репутацию режима, а не за его реалии. В связи с этим и в координации с Мартином-Артахо и Луисом Хорданой де Посасом, директором Национального института прогнозирования (Instituto Nacional de Previsión, INP), Кастиэлья в марте 1946 года создал кафедру социального обеспечения в FCPE. Ее торжественное открытие, которое приписывают Педро Кантеро, военному капеллану и национальному советнику по вопросам социальной помощи (опять же одновременно католику и фалангисту), должно было вызвать международный резонанс благодаря присутствию Бевериджа.

В прямой связи с таким пропагандистским явлением, как «военный туризм», и с ныне замалчиваемым приемом деятелей нового континентального порядка власти диктатуры усовершенствовали формулу «визита», которую использовали на протяжении всего периода международной изоляции и даже после него[471]. Внешне простая и до ужаса демагогичная, она тем не менее служила весьма эффективной стратегией: выбиралась подходящая личность, расположенная к режиму, ей направлялось приглашение, обычно личного свойства, а затем ее потчевали всевозможными местными продуктами и заботились о том, чтобы она стала свидетелем, по чистой случайности, какой-нибудь спонтанной демонстрации народной поддержки диктатора. Очарованный посетитель впоследствии свидетельствовал о том, насколько приятным было его пребывание и насколько несправедлива критика в адрес «Испании», автоматически отождествляемой с франкистским режимом. Разумеется, это была не оригинальная стратегия, и применялась она не только в испанском случае, широко используясь всевозможными авторитаризмами, но правда в том, что франкистские лидеры владели ею весьма искусно, что подтвердят в последующие годы группы американских конгрессменов и военных, христианско-демократические политики и голливудские звезды. Проведение этих мероприятий и отбор посетителей, кроме прочего, во многом зависели от отраслевой инициативы и ранее существовавших личных контактов, что стало новой демонстрацией способности политического класса работать автономно под руководством Франко. Следуя духу времени, следующее поколение лидеров-франкистов, хрестоматийным примером которого был Мануэль Фрага, развило эту модель, сместив акцент с политической и идеологической элиты на распространение среди среднего класса посредством массового туризма.

На первый взгляд пилотный проект с Бевериджем сработал безупречно. Шотландский социолог заявил, что его большое путешествие по Испании носило «исключительно личный характер», хотя сам факт его участия предполагал очевидную политическую поддержку продолжения диктатуры. Пользуясь широким освещением в прессе, он прочитал три лекции в аудиториях Центрального университета и CSIC (при содействии Хуана Антонио Суансеса и Фернандеса-Куэсты[472]), посетил окрестности Мадрида и даже стал свидетелем парада Победы 1 апреля, превратившегося в тот год, по словам Пола Престона, в «грандиозную демонстрацию поддержки Франко». По возвращении в Великобританию, столкнувшись с критикой со стороны советских властей и эмигрантских кругов, в различных средствах массовой информации, таких как The Times, Беверидж заявил что его «опыт был необычайно свободным и критическим по отношению к правительству», отметив при этом, что «испанское правительство по крайней мере не совершает […] преступления по подготовке основ будущих войн […] большинство же людей, даже если им не нравится правительство Франко, благодарны ему хотя бы за то, что при нем соблюдается порядок и нет анархистских убийств»[473]. Несколько недель спустя он рекомендовал демократическим странам проявлять больше «дружелюбия в наших отношениях с Испанией», поскольку «в Испании гораздо больше свободы, чем в Польше и России», что может роковым образом измениться с возвращением правительства Хираля, которого он обвинял в военных преступлениях, а значит, «предположение, что возглавляемое им правительство может принести мир в Испанию, является не чем иным, как опасной химерой»[474].

Эти последние заявления были сделаны в связи с изучением «испанского вопроса» СБ ООН. Действительно, по предложению польской делегации от 17 апреля 1946 года эта организация столкнулась со своим первым серьезным решением по вопросу, который представлял взаимные интересы великих держав, и обязана была продемонстрировать, что преодолела неэффективность, характерную для прекратившей свое существование Лиги Наций. В порядке исследования, поскольку еще не существовало устоявшейся доктрины относительно его истинных полномочий, Совет Безопасности должен был принять резолюцию о трениях, вызванных ситуацией во франкистской Испании, и о том, в какой степени они могут привести к нарушению международного мира и безопасности. Такая возможность предусматривалась статьями 34 и 35 Устава ООН, тесно связанными с преступлением «заговора против мира», введенными TMI, именно ими обосновывал свою просьбу Оскар Ланге, авторитетный представитель Польши.

В первой резолюции (СБ ООН 4, 29 апреля) этот вопрос был принят к рассмотрению «с учетом единодушного морального осуждения», которое вызывал режим Франко в различных случаях и инстанциях. Для проведения «новых расследований» по выдвинутому обвинению был назначен подкомитет в составе пяти членов – Бразилии, Китая, Польши, Франции и Австралии, чей представитель лейборист Герберт В. Эватт будет исполнять обязанности председателя, который обязан был сделать выводы в течение месяца. На заседаниях были заслушаны аргументы Хосе Хираля, полностью поддержанного на этот раз баскским правительством Хосе Антонио Агирре и Женералитатом в лице Жозепа Ирла, который пытался доказать, что диктатура представляет собой «угрозу миру, опасность нарушения мира». Представителю республиканской законности, однако, пришлось столкнуться не только с кампанией по дискредитации, которую содержали заявления таких консерваторов, как Беверидж и Черчилль, но также, как это ни парадоксально, с действиями некоторых из тех «либерально настроенных» испанцев, которых называли альтернативой Франко. Так, в частном порядке сам Сальвадор де Мадариага советовал Эрнесту Бевину проявлять осторожность в санкциях против режима, будучи убежден в намерениях СССР спровоцировать новую гражданскую войну[475]. Тем временем 4 мая 1946 года Ортега-и-Гассет открыто разгуливал по мадридскому Атенею. Там под председательством изваяний Франко и Хосе Антонио он не только прочитал одну из своих самых бессодержательных лекций, но и сделал это после своего заявления, что «после периода бедствий и напастей Испании повезло… В то время как почти все другие народы больны, испанский народ, полный недостатков и нелепых привычек, до неприличия здоров»[476].

В своем заключительном докладе подкомитет рассмотрел по пунктам все уже известные обвинения, выдвинутые против режима, от его фашистского характера и деятельности фаланги до казней политических оппонентов, но не выявил неминуемого риска того, что он замышляет проведение каких-либо военных действий. Тем не менее, учитывая присутствие военных преступников, скрывающихся от международного правосудия, и непропорциональный размер испанских вооруженных сил, он все-таки рассматривал диктатуру как «потенциальную угрозу миру» и поднимал вопрос о возможности введения экономических и дипломатических санкций. После нескольких жарких заседаний, на которых СССР, США и Великобритания занимали противоположные позиции, Совет Безопасности принял новую резолюцию (СБ ООН, 7, от 26 июня 1946), в которой обязался «продолжать постоянный контроль ситуации, в которой находится Испания, и поддерживать этот вопрос в списке приоритетных задач». Таким образом, дискуссии зашли в тупик, и стало очевидно, что по прошествии нескольких месяцев этот вопрос окончательно сойдет с повестки[477]. Констатация этого факта, вероятно, была особенно болезненной для ответственного за внешнюю политику республиканского правительства в изгнании Фернандо де лос Риоса. Если двадцать пять лет назад, будучи специальным делегатом ИСРП, он знал, как выкручивались в Советском Союзе, когда Ленин бросил свое знаменитое «Свобода для чего?», теперь настала его очередь проверить, как ведут себя имперские демократии, когда один из делегатов Совета Безопасности заметил ему: «Вы прекрасно знаете, что, когда у вас было золото, вам помогали мало и плохо, а теперь, когда у вас нет ни золота, ни серебра, вам никто не поможет»[478].

С наступлением осени 1946 года разочарование антифранкизма в связи с длительным бездействием «международных государственных деятелей» проявилось не только через институции в изгнании, но и «изнутри Испании», как называл «призыв интеллектуалов» подпольный журнал Independencia, в котором говорилось, что «никакое зло не может быть преодолено, пока существует тирания». Были упомянуты времена мировой войны, когда «мы, испанцы, слышали тревожные призывы Би-би-си […] а информационные бюллетени, распространяемые британским посольством, переходили из рук в руки». Он с горечью задавался вопросом, не ошиблась ли демократическая оппозиция «в выборе своих друзей»[479]. Но все было безрезультатно. В своей последней резолюции по этому вопросу (СБ ООН, 10, 4 ноября 1946) Совет постановил «исключить из списка вопросов, представленных на его рассмотрение, пункт, касающийся ситуации в Испании», и передать его вместе с тонной соответствующих докладов Генеральной Ассамблее, чтобы она высказала свое собственное мнение.

Столкнувшись с неизбежностью принятия резолюции, которая, хотя и не могла поставить под угрозу ее существование, несомненно, официально ее осудила бы, диктатура предвосхитила свой ответ актом возмещения, которому суждено было стать еще одной классикой франкизма: большим собранием на мадридской площади Пласа-де-Ориенте.

Опять же, действие это было неоригинально, но чрезвычайно эффективно. Для режимов любого рода «площадь» была в полном смысле слова публичным политическим пространством, местом, где правительства демонстрировали степень народной поддержки. В случае франкизма площадь также напоминала о начальных моментах гражданской войны, когда в некоторых городах, таких как Памплона – о чем писатель Рафаэль Гарсия Серрано расскажет в своем романе «Площадь замка» (1951), – она стала местом встречи военных мятежников с добровольцами-фалангистами и карлистами, которых пропаганда режима превратила в один из источников предполагаемой легитимности, объявляя их «вооруженным плебисцитом»[480].

Происходящее сейчас в значительной степени представляло собой воссоздание этого основополагающего момента режима. С этой целью франкистские лидеры в течение нескольких недель подогревали атмосферу умелой кампанией в прессе, которая представляла обсуждения в ООН как посягательство на национальный суверенитет, сговор иностранных держав, направленный на то, чтобы диктовать испанцам, как ими следует управлять, что могло означать возвращение войны и ужасов коммунизма. Нечто такое, против чего в любом случае должен был выступить каждый порядочный патриот, хотя бы из соображений собственного достоинства и гордости. Когда пришло время превратить это общественное мнение в мобилизацию, режим обладал двойным мастерством, которое он уже использовал в своих массовых мероприятиях по празднованию окончания гражданской войны. С одной стороны, в основе его лежит католическая традиция, привыкшая к демонстрации силы с тех пор, как зарождающийся либерализм угрожал ее общественной гегемонии, как это было с освящением в Испании Святого Сердца Иисусова в 1919 году. С другой стороны, фалангистская театральность, которая применяла фашистскую модель крупных демонстраций, где харизматичный лидер напрямую общался с народом.

Сочетание обеих моделей привело к идеально организованной постановке с высокой эмоциональной отдачей. 9 декабря 1946 года профсоюзы фалангистов и ассоциации бывших комбатантов стекались со всей страны в столицу, чьи магазины оставались закрытыми весь день. Хорошо подготовленные и обученные организаторы – во главе с другим «либерально настроенным» испанцем, Грегорио Мараньоном, и лауреатом Нобелевской премии Хасинто Бенавенте – заменили приветствия с поднятой рукой, а также фашистские лозунги и символы традиционным размахиванием платком и транспарантами, чьи послания вращались исключительно вокруг поддержки Франко и защиты национальной независимости. В целом посещаемость митинга, насчитывающего несколько сотен тысяч человек, превзошла, вероятно, самые оптимистичные прогнозы. Снимки с воздуха, распространяемые документальной хроникой, попали в эфир за границей, где их транслировали выпуски новостей, а послушная режиму пресса могла, таким образом, говорить о «воле плебисцита» и «антикоммунистическом плебисците», организованном населением[481].

Затем явно удовлетворенный Франко выступил с балкона Национального дворца с одной из своих классических речей: без особых риторических приемов, зато с нужными упоминаниями и точно отмеренной долей национализма, чтобы расположить к себе аудиторию. Опираясь на память о войне и упрощая многообразие оппонентов до единственной категории «красных», он делал очевидным, что прения в ООН были не чем иным, как очередной главой в черной легенде, сплетенной против Испании ее врагами:

Три дня спустя Генеральная Ассамблея приняла резолюцию 39 об «Отношениях членов Организации Объединенных Наций с Испанией». В ходе сложной балансирующей деятельности главный форум восстановленного международного сообщества пытался облегчить переход к более представительному режиму, при этом стараясь не дестабилизировать ситуацию на полуострове. В очередной раз подтверждалось, что «фашистское правительство Франко […] было силой навязано испанскому народу с помощью держав оси», что привело к ее исключению «из международных органов, учрежденных Организацией Объединенных Наций». Однако при выработке решений Ассамблея тщательно следила за тем, чтобы не выходить за рамки своих полномочий, к тому же в них говорилось, что она не может требовать от стран-членов принятия определенных мер, может только их рекомендовать. Таким образом, были вынесены две рекомендации: во-первых, Совету Безопасности следует вернуться к рассмотрению вопроса о применении санкций, если ряд основных свобод по-прежнему не будет соблюдаться и выборы не будут проводиться «в разумные сроки»; и, во-вторых, государства, не достигшие полного консенсуса по вопросу о санкциях, должны будут принять решение о разрыве дипломатических отношений (как предлагала польская делегация), «немедленно отозвать своих послов и полномочных министров»[483].

Франкистская Испания была окончательно обособлена и официально исключена из институциональных механизмов, призванных построить новый мировой порядок, со всеми вытекающими отсюда последствиями на политическом, экономическом и культурном уровнях. Изоляция, однако, никогда не была полной, поскольку британцы и американцы продолжали поддерживать торговые отношения, а об их дипломатических интересах заботились поверенные в делах. Кроме того, хотя резолюция была принята значительным большинством голосов, полдюжины латиноамериканских республик проголосовали против, в то время как европейский берег Восточного Средиземноморья – Греция и Турция – и несколько стран недавно созданной Лиги арабских государств воздержались.

Аналогичным образом, учитывая, что гражданская война 1936–1939 годов и Вторая мировая война следовали друг за другом практически без перерыва, нельзя сказать, что дипломатическая жизнь в Мадриде так и не вернулась в нормальное русло. При всем желании отозвать своих послов у многих стран не было аккредитованных представителей на таком высоком уровне. Согласно данным, собранным Генеральным секретариатом ООН в июле 1947 года, только Нидерланды, Сальвадор, Турция и Великобритания отозвали своих послов; Либерия хотела, но не могла; около двадцати государств ранее были представлены должностными лицами более низкого ранга; Доминиканская Республика Трухильо все еще думала об этом, но так и не отозвала, а еще тридцать стран, принадлежащих прежде всего к Восточному блоку, не поддерживали дипломатических отношений с Испанией. Аргентина была единственной, кто отказался. Она не только поддержала назначение консерватора Педро Радио новым послом (он представил свои верительные грамоты в январе 1947 года), но даже не подтвердила получение запроса на информацию[484].

Хотя обычно утверждается, что Швейцария, Ватикан, Португалия и Ирландия также не следовали рекомендациям резолюции, на самом деле ни одна из этих стран не была членом ООН в начале 1946 года. Первые две были наблюдателями, в то время как две другие вошли вместе с Испанией в декабре 1955 года, поэтому ничто не заставляло их следовать ее указаниям, о чем им в индивидуальном порядке намекал сам Мартин-Артахо. В любом случае каждый из членов квинтета, который они сформировали совместно с Аргентиной, в достаточной степени отражал те пути, которые оставались открытыми для диктатуры Франко. Еще один оставшийся в живых авторитарный пережиток в Западной Европе, Португалия, представленная бывшим германофилом Антониу Карнейро Пачеко, должна была стать главным окном режима во внешний мир и его связующим звеном с многочисленными министерствами иностранных дел. Швейцарию представлял Эжен Бройе, который защищал ее важные двусторонние финансовые интересы – Швейцария была одним из основных поставщиков кредитов режиму, в первую очередь через банки SBS и Crédit Suisse, – а также сам принцип невмешательства, который помогал этой стране уклоняться от критики за асимметричный нейтралитет во время войны[485]. Католическое благословение символизировала Ирландия с Джоном А. Белтоном в качестве полномочного министра – до своего провозглашения суверенной республикой в 1949 году Ирландия не могла назначать послов – и Ватикан с Гаэтано Чиконьяни в качестве апостольского нунция. Наконец, Аргентина, как мы рассмотрим в следующем разделе, символизировала путь в Латинскую Америку.

Дипломатическое давление, установленное резолюцией, вскоре прекратилось, поскольку не сопровождалось более агрессивными торговыми мерами и блокадой. Европейская политическая конъюнктура этому не благоприятствовала. После проведения выборов в законодательные органы во многих странах в течение 1946 года маневры СССР и Соединенных Штатов, стремящихся переориентировать результаты в соответствии со своими интересами в каждой из зон влияния, вызвали шквал обвинений и перекрестных реакций, которые быстро приняли вид «первой холодной войны».

Будучи одаренным учеником британцев, Соединенные Штаты с удивлением обнаруживали свою собственную склонность к системам ограниченной демократии и переходным монархиям. Перед лицом растущей советской угрозы амбициозные программы денацификации, разработанные в их оккупационных зонах, были ускорены, в то время как количество прекращенных дел начало увеличиваться. На Тихом океане верховный главнокомандующий оккупированной Японии генерал Дуглас Макартур, стремясь способствовать принятию населением нового политического устройства, решил не привлекать императора Хирохито к ответственности перед Международным военным уголовным трибуналом по Дальнему Востоку, который начал свои заседания в августе 1946 года. Наконец, 12 марта 1947 года президент Трумэн запросил у Конгресса четыреста миллионов долларов на помощь правительствам Греции и Турции в их внутренних конфликтах с коммунистическими партизанами, обозначив тем самым свою «доктрину сдерживания». Два месяца спустя коалиционные правительства Франции и Италии изгнали своих членов-коммунистов, в то время как в Болгарии, Румынии и особенно в Венгрии СССР и местные коммунистические партии устраняли препятствия на пути создания так называемых «народных республик».

Во многих отношениях судьба, постигшая диктатуру Франко, напоминала эволюцию процессов денацификации. Ее виновность как фашистского государства и попутчика оси была очевидна, однако ее теоретический нейтралитет и ограниченная международная значимость ставили ее в более низкую категорию в сравнении с итальянским и немецким режимами. Сразу после окончания мировой войны все, казалось, указывало на то, что судить ее будут сурово, но по мере того, как возникали новые геостратегические потребности, очистительный пыл уступал место политическому расчету. Гораздо удобнее было смягчить смертный приговор и просто обречь ее на несколько лет остракизма, пока время и забывчивое общественное мнение не дадут ей возможности исправиться или реабилитироваться, пусть даже частично.

В ноябре 1947 года польская делегация предприняла новую попытку решения испанского вопроса. Ввиду отсутствия демократического прогресса она обратилась с просьбой передать дело на рассмотрение Совету Безопасности. Однако Соединенные Штаты на основании меморандума, составленного Джорджем Ф. Кеннаном, проголосовали против, и необходимое большинство голосов достигнуто не было. Тем не менее, как и в 1944 году, диктатура доказала, что быть воспринимаемым как меньшее зло не означает быть желанным. На поправку, внесенную в марте 1948 года конгрессменом-республиканцем Элвином О’Конски, которая позволяла включить Испанию – единственную, по его словам, страну, которая способна проявить сопротивление советскому вторжению, – в Программу восстановления Европы, принятую прошлым летом, было наложено вето лично Трумэном. Таким образом, режим окончательно остался за пределами того, что вскоре стало известно как План Маршалла, и органа, созданного для его управления, Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР)[486].

Дипломатическая изоляция от крупных европейских стран, несомненно, представляла проблему для диктатуры, но исключение из планов экономического восстановления и продовольственной помощи было еще более серьезной проблемой, особенно в краткосрочной перспективе. Провал автаркической стратегии в целом и аграрной политики в частности привел народные классы в драматичное положение. В полном противоречии с девизом фалангистов «Ни дома без света, ни испанца без хлеба» нехватка электроэнергии была ежедневной, что тормозило работу промышленности и приводило к невыплате заработной платы из-за локаутов работодателей, в то время как нормы хлеба, указанные в продовольственных карточках, составляли от 100 до 150 граммов в день на душу населения, что фактически означало недоедание. Протесты по поводу нехватки продовольствия и плохих условий жизни массово проходили в промышленных районах Каталонии и Валенсии уже с начала 1946 года. Приобретение ими решительного политического характера было лишь вопросом времени[487]. Так было и весной 1947 года, в первом послевоенном цикле крупных забастовок в текстильных центрах Каталонии, среди металлургов Мадрида и сталелитейщиков Бискайи, включая призыв, поддержанный Баскской националистической партией, к всеобщей забастовке с 1 по 7 мая, которая была жестко подавлена режимом, находившимся на грани дестабилизации[488].

Как известно, в то время Аргентина Хуана Доминго Перона представляла собой последнюю надежду для франкистской диктатуры. Обе страны расширили свои торговые связи еще во время Второй мировой войны во многом благодаря работе Эдуардо Ауноса, но после президентских выборов полковника Перона в 1946 году был окончательно сформирован стратегический двусторонний союз, ратифицированный Соглашением о торговле и платежах от октября 1946 года и протоколом Франко – Перона от апреля 1948 года. Франкистская Испания получила от Аргентины тысячи тонн пшеницы, кукурузы, хлопка, яиц и мясных продуктов, а также кредиты, необходимые для их приобретения, что стало ключевым фактором ее внутренней стабилизации.

Причины, по которым перонизм пришел на помощь Франко, были разнообразны. С одной стороны, это были причины чисто экономического характера, поскольку соглашения гарантировали ему точку сбыта сельскохозяйственных излишков, оплачиваемых к тому же по цене золота. Аргентина также получала различные промышленные товары, необходимые для ее индустриализации, возможность использования испанских верфей и, что особенно символично, учитывая его прежнее значение для колониальной торговли, запланированное превращение Кадиса в свободный порт для экспорта в Европу[489]. С другой стороны, существовали тесно связанные друг с другом причины политического характера, как внутренние, так и касающиеся международного престижа. Перон был привержен построению режима третьего пути, своего рода «авторитарной популистской демократии», основанной на союзе национализма и христианского социального дискурса в рамках единой перонистской Хустисиалистской партии (дословно – «партии справедливости»), гегемонистской, но периодически легитимизируемой на избирательных участках. Поддержка диктатуры Франко была способом продемонстрировать амбициозность этой политической модели, а также доказать, что вмешательство или покровительство со стороны Соединенных Штатов или новых многосторонних организаций неприемлемы[490].

Все эти аспекты представляются интересными, поскольку они показали франкистскому режиму путь отхода к постфашизму. Неудивительно, что некоторые из этих политических предписаний, соответственно переформулированные теоретиками Движения, в итоге были включены в дискурс диктатуры на протяжении 1950–1960-х годов. Точно так же условия соглашения с Аргентиной наглядно демонстрировали, как далеко готов был зайти Франко, чтобы остаться у власти. Наконец, что уже рассматривалось в ходе переговоров о вступлении в войну, но так и не было доведено до конца, Испании предлагалось отказаться от суверенитета над одним из главных портов страны. Любопытный способ утвердить национальную гордость и возобновить «имперские маршруты», как было обещано. И это было не в последний раз.

Отношения с Аргентиной, таким образом, стали фундаментом, на котором держалась вся внешняя политика Франко в начальный период изоляции. Характеризуемая как «дипломатия замещения», «промежуточная политика» или «политика замещения», эта внешняя политика заключалась в поиске, особенно в контексте голосований и инициатив в ООН, новой поддержки, альтернативной поддержке традиционных европейских партнеров, двери которых оставались закрыты. Эти усилия были сосредоточены на двух географических регионах: Латинской Америке и странах Лиги арабских государств, с которыми существовали особые исторические, языковые и культурные связи; а также на цели сквозного типа: католическом общественном мнении.

Что касается первой географической зоны, то переименование Испаноязычного совета в Институт испаноязычной культуры (ICH) в декабре 1945 года было полноправной декларацией о намерениях, поскольку оно предполагало отказ от нелепых притязаний на идеологическую опеку над латиноамериканскими странами, носившую явно фашистский привкус, и ставку на обновление дискурса, в которой подчеркивалось религиозное и культурное братство испаноговорящих[491]. Однако, как это ни парадоксально, этот культуралистский поворот был осуществлен в значительной степени теми же политическими кадрами, которые до 1943 года отстаивали интервенционистскую внешнюю политику.

Если в послевоенный период речь шла о том, чтобы затушевать роль Движения в режиме, о чем неоднократно говорилось, то отбор дипломатических представителей и членов культурных миссий представлял собой настоящее политическое самоубийство. Так, среди прочих, Хуан Мануэль Кастро Риаль, Антонио де Луна, Педро Лаин Энтральго и Антонио Товар были отправлены в турне по нескольким латиноамериканским университетам; Хосе Мария Альфаро, который стоял у истоков газеты Arriba, был назначен послом в Колумбии (1947–1955); сам Фернандо Мария Кастиэлья – послом в Перу (1948–1951), а Хосе Мария Доуссинаге – в Чили (1949–1959); в то время как Хосе Мария Ареилса получил в 1947 году самую важную должность: посольство в Аргентине. Перед вылетом в Буэнос-Айрес Франко дал ему инструкции, которые еще раз подчеркивают как необходимость делегировать полномочия, так и уверенность в способности своих селекторатов работать автономно «под руководством каудильо»:

Несмотря на то что в какой-то момент им пришлось столкнуться с антифранкистскими протестами, в целом все они благополучно связались с националистическими и ультракатолическими секторами назначенных им стран. Их профиль мог смутить европейские государства и консолидированные иберо-американские демократии, такие как Уругвай, но не консервативные и военные режимы, которые также процветали в то время в Латинской Америке, например в Перу генерала Одрии или в ранее упомянутой Доминиканской Республике Трухильо. Они добились того, что некоторые страны вновь направили в Мадрид глав миссий, как это было в случае Парагвая и Перу, и представляли испанские интересы на некоторых форумах технического характера, как Всемирный почтовый союз и Международная конференция телекоммуникаций.

И наконец, ставка на Латинскую Америку обеспечила режиму один из его эстетически кульминационных моментов. Сочетание двух его стратегий по улучшению связей с общественностью, визита и площади, никогда прежде не выглядело так эффектно, как в случае визита Эвы Марии Дуарте де Перон, «Эвиты», 9 июня 1947 года. Приземлившись накануне на самолете компании Iberia, национализированной в 1944 году и установившей первое регулярное сообщение между двумя столицами Европы и Южной Америки, получившее название «Линия Платы», Эва Перон была принята в Королевском дворце, награждена Большим крестом Изабеллы Кастильской и наконец появилась на Пласа-де-Ориенте. Как и на протяжении всего ее путешествия по разным испанским городам, ее приветствовали тысячи людей, которые радовались очередному выходному дню и жаждали увидеть что-то отличное от серой повседневной реальности. Затем она произнесла:

Что касается второй географической зоны, то притязания Франко на решительную поддержку со стороны арабских стран зиждились на гораздо менее прочной основе, антикоммунизме и возрождении дискурса борьбы «против безбожников», который использовался на начальных этапах гражданской войны для вербовки боевиков в марокканских кабилах. К этой шаткой платформе добавлялось продолжение колониального господства над Протекторатом, чему активно отвечал панарабистский национализм. Тем не менее интенсивная работа в Египте Карлоса де Миранды – одного из ключевых дипломатов режима, заместителя министра иностранных дел с 1947 года – смогла обеспечить их воздержание при последовательных осуждениях диктатуры. Возникновение «палестинского вопроса» и создание Государства Израиль (1948), но прежде всего отказ последнего отменить санкции против Испании из-за ее симпатий к нацистской Германии, о чем напомнил на Ассамблее израильский делегат Абба Эбан, быстро сблизили их позиции. Имея общего врага и помогая интернационализировать дело палестинцев в Иберо-Америке, члены Лиги арабских государств проголосовали в 1950 году за нормализацию диктатуры, а в 1952 году Мартин-Артахо совершил от имени главы государства благодарственное турне по нескольким странам Ближнего Востока[494].

Наряду с разработкой этой региональной политики и взаимоотношения с ней Артахо и его команда поставили на службу дворцу Санта-Крус все свои транснациональные сети контактов с католическим миром, влиятельные члены которого воспринимали их как неформальных представителей диктатуры. Лучшим примером такой линии действий стало то, что произошло с Pax Romana, организацией католических студентов и интеллектуалов – настоящим «интернационалом католицизма», – основанной в 1920-е годы и официально признанной Лигой Наций.

Международным президентом Pax Romana был, несмотря на свою молодость, наш старый знакомый Хоакин Руис-Хименес. Он был избран на ежегодном всемирном собрании, проходившем в Вашингтоне в сентябре 1939 года, когда также единогласно – что уже знаменательно – было решено, что следующая встреча состоится в Испании. После отсрочек, вызванных войной, в августе 1945 года президент поддержал это решение, и XIX конгресс организации был проведен в Папском университете Саламанки и частной резиденции августинцев в Эскориале летом 1946 года, так что французская сторона и баскское правительство в изгнании ничего не смогли возразить. Предварительно, в соответствии со своей должностью, Руис-Хименес в конце 1945 года совершил поездку по Соединенным Штатам, где его принимали тамошние церковные иерархи, такие как архиепископ Фрэнсис Дж. Спеллман, и прочел лекции в различных католических учебных заведениях, в том числе в Колумбийском университете, где он подчеркнул

Успех подобных инициатив, а также таких, как Иберо-Американский университет Санта-Мария-де-ла-Рабида, возглавляемый Висенте Родригесом Касадо и находящийся на орбите Opus Dei, способствовал проведению встреч на высоком уровне с парламентариями и представителями интеллигенции, а также позволил привлечь сотрудников для наполнения содержанием Института испаноязычной культуры. Неслучайно Хоакин Руис-Хименес был назначен председателем в сентябре 1946 года, а после его назначения послом в Ватикане в 1948 году его заменил человек того же профиля, Альфредо Санчес Белья[496].

Но если на внешнем фронте Альберто Мартин-Артахо с избытком выполнил порученные ему обязательства, чтобы согласиться на его вступление в правительство, гораздо сложнее было заставить Франко выполнить свою часть соглашения. Как указывалось выше, Артахо получил заверения в том, что будет проведен ряд внутренних реформ. Его конечной целью было создание не демократической системы, но политической структуры, более соответствующей идеалам корпоративного католицизма, с штатной палатой представителей, наделенной большими полномочиями, ограниченными муниципальными выборами, менее строгим законом о печати – в этой связи он никогда не забывал о возможном возвращении El Debate – и постепенной передачей государству наиболее динамичных организмов Движения, уменьшение численности которого в лучшем случае привело бы к его фактическому исчезновению. Реставрация монархии означала бы, скорее по традиции, чем по убеждениям, завершение этой программы[497].

После многообещающего начала, принятия новых законов от 1945 года и перевода вице-секретариата народного образования из FET в Министерство образования, реформы вскоре были заморожены. Наученные кризисом 1943 года и находясь в непосредственной зависимости от событий на международной арене, Франко и Карреро Бланко были в состоянии лучше контролировать ситуацию и применяли к своему министру иностранных дел политику «выжидательной тактики». И речь шла не о том, чтобы сойти с монархической сковороды и угодить в угли католической пропаганды, которую они считали слабой перед лицом левых и которой они так и не простили ее акцидентализма во время Второй республики, но о том, чтобы остаться у власти и укрепить диктатуру. С этой целью они готовили неожиданный поворот: Закон о наследовании поста главы государства.

Проведение плебисцита по форме правления и главе государства не было исключением, оно стало повторяющейся практикой легитимации в политическом ландшафте послевоенной Европы. Подъем фашизма также означал кризис монархического принципа. Когда фашистские лидеры требовали, чтобы их позвали в правительство, либеральные монархи сталкивались с постоянным искушением вернуться на путь личной власти и суверенитета в принятии решений. Все те, кто не соблюдал конституционные ограничения своих полномочий, рано или поздно должны были ответить за свои действия перед избирательными урнами или новыми ассамблеями, что приводило к новой волне республиканских деклараций.

Хрестоматийным примером опять же была Италия в соответствии с ее статусом колыбели фашизма. Как мы видели в предыдущей главе, король Виктор Эммануил III попытался отменить свое решение о свержении Муссолини без консультации и одобрения парламента, но гражданская война между партизанами и фашистами в Сало (1943–1945) в конечном счете решила судьбу монархии. 2 июня 1946 года был проведен референдум об институциональной форме государства, и Италия стала Республикой. Ее случай был пробным камнем, но также представлял собой исключение, поскольку при голосовании была допущена высокая степень свободы. В Греции, где Георг II поддерживал в свое время диктатуру Иоанниса Метаксаса, 1 сентября 1946 года также состоялся референдум о сохранении монархии. Его бойкотировала Коммунистическая партия Греции, консервативное правительство тщательно проанализировало список избирателей, даже Союзная миссия наблюдателей признала, что имело место бесчисленное количество нарушений, что не помешало подтверждению победы монархии. Реставрация, признанная большинством голосов, так что подтасовок результатов выборов не потребовалось, соответствовала англосаксонским геостратегическим интересам, но сыграла ключевую роль в обострении гражданской войны до 1949 года. Наконец, в Бельгии так называемый королевский вопрос держал страну в напряжении с мая 1945 по март 1950 года, когда был проведен совещательный референдум по вопросу о владении короной, который оказался благоприятным для преемственности короля Леопольда III, что не помешало ему годом позже, в 1945-м, отречься от престола в пользу своего сына Бодуэна[498].

Тем временем на юго-востоке Европы сводились аналогичные счеты. В одних случаях это происходило без особых церемоний, как, например, в Югославии и Румынии, где на ассамблеях в ноябре 1945 года был свергнут Петр II, а в декабре 1947 года – упомянутый Михай I. В других – также путем референдума, подобного проведенному 8 сентября 1946 года в Болгарии, который показал крайне подозрительные 95 % голосов против короля Симеона II. Свергнутый монарх, которому тогда было всего девять лет, сначала отправился в изгнание в Александрию вместе с Виктором Эммануилом III, но благодаря усилиям уже упомянутого Карлоса де Миранды, бывшего генерала-агента националистического правительства в Болгарии, получил убежище во франкистской Испании[499].

Нет сомнений, что диктатор и его соратники внимательно следили за всеми этими пертурбациями. В перекрестной переписке с Хуаном де Бурбоном в начале 1944 года Франко упоминал о положении некоторых из этих монархов, чтобы попытаться отговорить претендента от публичного разрыва с режимом:

В условиях, когда диктатура оборонялась, а угроза интервенции все еще существовала, это звучало скорее как просьба, нежели как уверенность. Однако три года спустя, воодушевленные событиями и ветром холодной войны, дувшим в их пользу, франкистские лидеры не замедлили воспользоваться представившейся возможностью решить несколько проблем одним махом.

Гипотеза о проведении некой формы общенационального плебисцита по вопросу о политическом будущем страны высказывалась в различных кругах. И республиканское правительство в изгнании, и сам Хуан де Бурбон в какой-то момент публично рассматривали его, но в основном как подтверждение своего предварительного восстановления во власти, одни во имя демократической законности, а другие в силу своего монархического происхождения. Кроме того, изнутри режима и под давлением, направленным на то, чтобы вынудить Франко уйти в отставку, несколько раз предлагался вариант организации консультаций по его преемственности и демонстрации степени народной поддержки. Реакцией на это стала разработка Закона о национальном референдуме от октября 1945 года. Годом позже в одном из своих уже ставших привычными меморандумов Карреро Бланко – лидер, наиболее поддерживающий эту формулу легитимации, – снова настаивал на этой возможности в русле благоприятного течения, созданного количеством народа, собравшегося на Пласа-де-Ориенте. Кроме того, требование о проведении свободных выборов содержалось в резолюциях как великих держав, так и Генеральной Ассамблеи ООН[500].

Международные события открывали двери для объединения всех этих вопросов – политической формы государства, а также преемственности Франко и его предполагаемой «демократической» легитимации – в единую консультацию, построенную как хартия потребностей диктатора по гибридной формуле. Согласно ей, режим черпал вдохновение не в случае с Италией, а скорее в контролируемых процессах на Востоке и в достижении согласия Великобритании и США, аналогичного тому, которое было предоставлено греческому антикоммунизму[501]. Подход был явно оппортунистическим, интеллектуально незрелым и политически неуклюжим, но достаточно эффективным. Когда поступала критика со стороны партий и делегатов-коммунистов, могли ли они утверждать, что не вели себя так же дерзко? Когда было справедливо отмечено, что подобные консультации никоим образом не заменяют свободных выборов, разве обещанные выборы в Польше, чей представитель в ООН был так вовлечен в «испанский вопрос», не были заменены так называемым народным референдумом, проведенным 30 июня 1946 года? Разве этот референдум не включал в себя также три вопроса различного политического характера?[502]

Так или иначе, вскоре завершилась разработка Закона о наследовании поста главы государства, который был подготовлен в конце марта 1947 года. Проведя практически десять лет во временном статусе, режим в пятнадцати статьях изложил целый ряд ключевых элементов, необходимых для его институционализации. В них провозглашалось возвращение монархической системы: «Испания как политическая единица является католическим, социальным и конституционным государством, которое в соответствии со своей традицией объявляет себя (sic) Королевством». Но делалось это рукой самопровозглашенного пожизненного регента: «Главой государства является Каудильо Испании и крестового похода, Генералиссимус армии дон Франсиско Франко Баамонде», который оставлял за собой право «в любое время […] предложить кортесам лицо, которое, по его мнению, должно быть призвано в свое время сменить его в качестве короля или регента». В рамках его осуществления кандидат на указанную должность мог быть отозван даже после принятия кортесами и должен был «обладать необходимыми качествами», из которых были указаны только пол и возраст, в дополнение к «присяге Основным законам, а также верности принципам, лежащим в основе Национального движения»[503].

Для оказания помощи главе государства, а также обеспечения процесса наследования в случае его смерти без соответствующих назначений закон также учредил два новых коллегиальных органа: Совет Королевства и ответственный за переходный период между главами государства Регентский совет (статьи 3 и 4). Состав каждого из них, особенно первого, представлял собой идеальный справочник силового блока диктатуры, в котором, казалось, становилось все труднее найти хоть какую-то трещину[504]. В этом смысле, по сути, поправки, представленные в кортесы, предоставили Франко существенное изменение первоначального проекта, который предусматривал включение в Регентский совет наряду с председателем кортесов и самым высокопоставленным и старшим генерал-лейтенантом «примаса Испании или самого старшего архиепископа», заменив его на «высшего прелата в Совете Королевства», что требовало предварительного назначения в качестве прокурадора. Возмущенная поведением таких фигур, как кардинал Педро Сегура – «крест, который послал мне Бог», по словам самого Франко, – элита режима предвидела, что Ватикан однажды может отказаться от своих симпатий к диктатуре, назначит более боеспособного примаса и столь авторитетная фигура окажется вне их контроля[505].

Всего за несколько часов до того, как содержание проекта было обнародовано – благодаря его прочтению в RNE[506] под руководством Матиаса Пратса, голоса режима, – Карреро Бланко лично встретился в Эшториле с Хуаном де Бурбоном, чтобы представить ему новый закон. Претендент, который после отставки Хосе Хираля в январе того же года, следуя рекомендациям, указанным ему британской дипломатией, позволил завершить переговоры с оппозицией, чтобы предстать единым фронтом перед упершимся диктатором, вскоре убедился в том, что Франко снова просчитал его действия. Он столкнулся не только со свершившимся фактом установления «выборной монархии», что для него уже само по себе было неприемлемо, но и с новым внутренним расколом среди своих же сторонников. Вполне предсказуемо, что часть подписантов уже далекого «официального послания» была бы удовлетворена возвращением монархической формы правления, ставшей идеальным предлогом, чтобы не искать проблем с режимом и иметь возможность сохранять и дальше свои привилегии. Политически загнанный в угол, Хуан де Бурбон обнародовал несколько дней спустя, 7 апреля, так называемый Эшторильский манифест, в котором отверг маневр франкистов, подтвердил законность «наследственной монархии» и выразил свое «величайшее желание быть королем всех испанцев, которые захотят добросовестно соблюдать верховенство закона». Однако эти демократические намерения были заявлены слишком поздно, к тому же, как выяснилось спустя несколько месяцев, источали безошибочный аромат оппортунизма[507].

Между тем после утверждения кортесами 7 июня, дата особого франкистского Брюмера была назначена на 6 июля – 18 мессидора по революционно-республиканскому календарю – 1947 года. Имея на руках все карты, начиная с информации о стартовой ситуации, контроле за списком избирателей и избирательной кампанией и заканчивая подсчетом голосов и подтверждением результатов голосования, диктатура едва ли подвергалась риску столкнуться с неблагоприятным исходом. В общем, режим хотел не просто победы, а «римского триумфа» для своего конкретного цезаря, поэтому каждый этап этого события был тщательно подготовлен.

С тех пор как почти год назад начала формироваться возможность проведения референдума, провинциальные отделения Движения изучали настроения на улице. Так, в мае 1946 года было начато «совещание по поводу предстоящего референдума», которое заключалось в создании «активными товарищами, разбирающимися в избирательных вопросах», «истинного избирательного досье», которое определяло бы степень поддержки на провинциальном, региональном и местном уровнях. На основании полученных данных, в которых настроение населения было классифицировано по цвету – синему и красному, неопределившиеся указывались серым, – был сделан вывод, что положительное голосование в гипотетическом опросе может составить чуть более 60 %. Результат, который не следует автоматически экстраполировать на восторженное принятие режима, поскольку в нем также играла роль изрядная доля смирения, отсутствие четкой альтернативы и, как признавалось в различных отчетах, «простого эгоизма» мелких землевладельцев, «довольных миром и спокойствием, которые обеспечивает ему этот режим, несмотря на то что […] экономика страдает». Кроме того, более низкий уровень поддержки продемонстрировали некоторые территории, такие как Алава, Наварра, Теруэль, Севилья, Малага, Лерида и особенно Бискайя и Гипускоа, провинции с карлистскими и регионалистскими традициями, рабочим населением и красными изгнанниками, баскской и каталонской националистической идентичностью или комбинацией всего вышеперечисленного. В любом случае такова была информация, которая предоставляла властям первый сигнал о состоянии общественного мнения, над которым предстояло работать[508]. К тому же она снова исходила из единственной партии, которую можно было бы отодвинуть на второй план, но это ни в коем случае не было маргинализацией, поскольку это продемонстрировало, что ее территориальное присутствие имеет решающее значение для выполнения определенных политических функций.

Кроме того, активная роль в референдуме не ставила перед фалангизмом никаких проблем с политической культурой. Неудивительно, что и фашизм, и нацизм использовали плебисцит для своей консолидации у власти – Муссолини в 1929 и 1934-м, Гитлер в 1933 и 1934 годах – и территориальной экспансии – воссоединение Саара в 1935-м, аншлюс в 1938 году[509]. В соответствии с их эталонными моделями единственное, что могло помешать фалангистам в этих избирательных процессах, была бы невозможность их контролировать. Что же касается собственно содержания референдума, то, учитывая теоретический республиканизм фалангизма, было достигнуто не только то, что будущая монархия должна была принести присягу принципам Движения, но и то, что включение возможного регентства, осуществляемого личностью «престижной и способной», представляло собой соломинку, за которую голубые боевики и интеллектуалы могли ухватиться в течение следующих двух десятилетий.

Исходя из этих предварительных данных, франкистская политическая и административная машина сориентировала свои дальнейшие шаги. Во-первых, это была чистка списка избирателей, из которого были исключены все лица, приговоренные к утрате своих гражданских прав от имени LRP, что позволило подавить несколько сотен тысяч потенциальных противников принятия закона. Во-вторых, гарантирование массового участия, для чего были объединены классические меры эпохи вождизма, такие как регулирование голосования временно находящихся на территории страны – людей, перемещенных из своей обычной провинции, которые как по волшебству попадали в наиболее неблагоприятные районы – с другими, напрямую связанными с послевоенным контекстом. В этой связи стоит отметить вопрос о предоставлении личных данных. Несмотря на то что создание национального удостоверения личности (DNI) уже было одобрено (21 марта 1944 г. сам Франко стал держателем DNI № 1), его использование не было нормализовано вплоть до 1960-х годов[510], вместо него указывалось, что «может потребоваться […] белая продовольственная карточка, чьи данные будут указаны при голосовании». Несомненно, в те по-прежнему голодные годы калории, которые гарантировала карточка нормирования с печатью, стали самым мощным инструментом предвыборной мобилизации.

Наряду с мерами запугивания режим повторил стратегию националистического дискурса и чувства единодушия, которые принесли ему такие хорошие результаты в декабре 1946 года, особенно благодаря пропагандистской кампании, сделавшей «да» повсеместным в эфире и в общественном пространстве. Помимо прочего, это свидетельствует о том, что режим начал осознавать политическую ценность опроса общественного мнения, поскольку в ряде его действий и сообщений, четко разделенных по признаку целевой аудитории, использовалась информация, собранная провинциальными штабами Движения. Так, находящийся в изгнании PNV с горечью отмечал, что баскский язык начал использоваться в листовках, рекламных щитах и радиосообщениях в поддержку референдума. В мае 1947 года в епископство Малаги был направлен Анхель Эррера Орья, исторический представитель социального католицизма и ACNP. Даже сам Франко включил «эгоистичный ген» в свою речь, отметив, что голосование за Закон о преемственности служит не только «интересам нации, но и интересам каждого». Ставший центром кампании, Франко тем не менее оставлял за собой основную часть своего послания, чтобы опровергнуть аргументы как республиканцев в изгнании, так и резолюций Организации Объединенных Наций:

Католическая церковь также осталась верной диктатору. Через десять лет после «Коллективного письма Испанского епископата епископам мира» (1 июля 1937), призванного склонить чашу весов мирового католического общественного мнения на сторону Франко, было решено повторить этот ход. Будучи примасом архиепископа, Энрике Пла-и-Дениэль обнародовал 13 июня 1947 года – неслучайно в праздник Святого Сердца Иисуса – пастырское письмо о референдуме. Как и во время войны, не все епископы пожелали присоединиться к инициативе, их отказ был вызван теми же причинами. Из десятка тех, кто не поддержал пастырскую речь, вновь стоит отметить кардинала Педро Сегуру, архиепископа Севильи, чья нескрываемая неприязнь к Франко была настолько сильна, что, сославшись на плохое самочувствие, он даже не явился голосовать 6 июля. Так же поступил и архиепископ Валенсии Марселино Олаэчеа, который заявил, что не может участвовать в выборах, потому что «считает себя отцом и монархистов, и республиканцев», как он объяснил разъяренному Рамону Лапорте, левантийскому гражданскому губернатору и фалангистской «старой рубашке», который подозревал, что его нерешительность объясняется известными симпатиями к баскскому национализму. Со своей стороны, тогдашний самый молодой епископ Испании Висенте Энрике-и-Тарансон, находясь в Сольсоне, утверждал, что в его компетенцию входят только религиозные, а не политические вопросы, к которым относится референдум. Все это были подготовительные этапы, по которым должен был пройти его будущий путь в качестве кардинала-примаса, а именно преемника Пла-и-Дениэля, и он старался не портить отношения с франкизмом, учитывая будущее вхождение в состав Регентского совета.

Тем не менее подавляющее большинство епископов выполнили свои легитимирующие и ораторские функции, активно распространяя через прессу и зачитывая с кафедр пастырское письмо, чья мотивировка ясно давала понять, каких результатов голосования ожидала Церковь:

Что касается результатов, которые порадовали бы Харапельехоса или любого другого касика времен Реставрации, в голосовании официально приняли участие 88 % опрошенных (пятнадцать миллионов человек из общих семнадцати), и из них положительно проголосовало подавляющее большинство – 93 %. Ничего особенно неожиданного в этом не было, поскольку в «Инструкциях для председателей совета» было четко указано, что при любом сценарии как минимум восемь из каждых десяти голосов должны учитываться как положительные и что в случае каких-либо претензий урна для голосования будет просто «разбита». Похвальная верность идеалам Хосе Антонио, поскольку в своей речи об основании испанской фаланги он отметил, что «уничтожение было бы самой достойной судьбой всех избирательных урн»[513].

Если учесть, что списки голосующих были очищены от врагов и что в некоторых провинциях число воздержавшихся было довольно высоким – 30 % в Астурии и Мадриде, 20 % в Барселоне, – значительную роль играла мобилизация убежденных и менее политизированных секторов. В этом смысле, как показывают различные региональные исследования, которыми мы располагаем, режим в очередной раз добился заметной явки, которая, возможно, вновь превзошла его ожидания. То, что по прошествии стольких лет народ призвали на выборы, пусть даже сфальсифицированные, несомненно, вызвало то, что мы могли бы назвать «волнением голосования», тот самый нематериальный эффект, который Алексис де Токвиль ощутил в своем родном городе во время первых проходящих в нем выборов и который он описал в своих трогательных «Мемуарах»[514]. Как и в случае с аэрофотоснимками площади Пласа-де-Ориенте в декабре предшествовавшего года, тщательно отобранные кадры, изображающие воодушевленных мужчин и женщин – еще один успех франкистского аппарата, предоставившего право голоса всем лицам старше двадцати одного, – стоящих в длинных очередях у дверей избирательных участков (восстановленные в документальном фильме телеканала DMAX «Испания после войны: франкизм в цвете»), произвели настоящий пропагандистский фурор.

Внешнее восприятие режима также никоим образом не изменилось, поскольку международное сообщество прекрасно понимало, что сессия прошла в условиях полного отсутствия гарантий. Но все это послужило еще одним доказательством того, что диктатура пользуется поддержкой значительной части населения. Таким образом, принуждение к замене Франко было предприятием, которое, по крайней мере в краткосрочной перспективе, представляло слишком много неудобств. Как резюмировалось в дипломатических отчетах страны, которая прошла такой же референдум, как и Италия, в пользу диктатуры были мобилизованы

Два заключительных элемента позволят нам завершить этот затянувшийся, но, на наш взгляд, необходимый анализ процесса становления преемственности Франко. Благодаря своему утверждению и десятой статье новый закон послужил официальным учреждением так называемой «системы Основных законов», выражения семантического конституционализма, использованного диктатурой для выживания после падения фашистских режимов. Так, вместо того чтобы получить единый кодекс или какую-либо форму хартии, предназначенной для выполнения функции, аналогичной функции конституции в либерально-демократической системе, режим определил, что вершиной его правовой системы является свод законов, которые из-за их особой важности и значимости заслуживают эту роль. Наряду с текстом о наследовании постфактум были возведены в ранг основополагающих следующие законы: Хартия труда, Хартия испанцев, Закон о создании кортесов и Закон о национальном референдуме – перечень, который оставался открытым для новых дополнений и для изменения которого был «необходим, в дополнение к согласию кортесов, референдум нации».

И последнее, но не менее важное: с вступлением в силу Закона о наследовании поста главы государства и в качестве фактического регента королевства Франко с 1947 года получил право присваивать дворянские титулы. Благодаря этому шагу, которым он еще больше унизил Хуана де Бурбона, диктатор получил возможность воплотить в жизнь одно из постоянных чаяний мелкой и средней испанской буржуазии, исторически одержимой приобретением дворянского статуса, который он интерпретировал как необходимый ритуал для закрепления власти страны за элитой. Таким образом, каудильо продолжал культивировать популистские симпатии (воспитание чувств и восприятие справедливости широкими слоями населения, сформированные театром золотого века, канонизировали фигуру простого человека, чьи заслуги позволяли ему продвигаться по социальной лестнице, не подвергая сомнению основы системы), внедрив новый инструмент, с помощью которого можно было укрепить его «монархическую логику», когда дело доходит до власти и управления своими политическими селекторатами.

Как и в случае с проблемой коррупции, Франко чередовал кнут с пряником, используя свои королевские полномочия. Так, он превратил своих попутчиков по гражданской войне в новую властную группу внутри герметичной испанской аристократической касты благодаря созданию герцогств Кальво Сотело, Примо де Ривера и Мола, а также назначению генерала Москардо графом Алькасар де Толедо. Аналогичная категория была затем пожалована семьям карлиста Виктора Прадеры и основателя JONS Онисимо Редондо. Франко всегда выплачивал свои долги: две трети членов Совета национальной обороны, назначившие его главой государства в 1936 году, в итоге получили дворянские титулы[516]. Все это свидетельствует о наградах, на которые могли рассчитывать те, кто проявлял к нему верность. В то же время возможность удостоиться этих почестей помогла ему расколоть сторонников монархического легитимизма и проверить степень их приверженности, поскольку, отказавшись от назначения, они бы потеряли престиж внутри режима, а приняв его, предали претендента из Эшторила. В связи с этим в 1961 году Франко позволил себе напомнить, что на его острове Баратария преобладало особое чувство юмора, когда предложил титул маркиза генералу Кинделану, самому упорному монархическому заговорщику, с которым ему приходилось сталкиваться; и, получив разрешение Хуана де Бурбона, Кинделан все-таки принял это назначение.

Разумеется, Франко был достаточно умен, чтобы не присваивать себе вышеупомянутый дворянский статус напрямую. Чтобы получить его и сохранить для своей фамилии в будущем, было гораздо безопаснее следовать путем, освященным обычаями и Церковью. В апреле 1950 года его единственная дочь Кармен Франко Поло вышла замуж за потомка арагонской линии Луна Кристобаля Мартинеса-Бордиу на церемонии, которую возглавили совместно кардинал Примас Пла и Дениэль и епископ Мадрид-Алькала Эйхо и Гарай. В лучших традициях королевских семей получила развитие целая сеть распределения недвижимости и финансов вокруг так называемого «клана Эль-Пардо», в которой Кармен Поло стала приобретать известность, а ее политическое влияние на решения диктатора с годами также росло.

Параллельно с «системой Основных законов» политической сферы режим также создавал свою систему Основных законов репрессивной сферы. Так, в апреле 1947 года появился третий текст, дополняющий работу, начатую LRP и LRMC, – Декрет-закон о пресечении преступлений бандитизма и терроризма (Represión de los Delitos de Bandidaje y Terrorismo, LRBT). С его помощью франкистские власти приняли специальное законодательство для борьбы с антифранкистскими партизанскими группировками, которым, как заявил Кристино Гарсия, предполагалось отказать в статусе политического врага, навесив на них ярлык «бандитизм», но которые в то же время теперь подпадали под «военную юрисдикцию»[517].

Понятно, что режим был заинтересован не в том, чтобы быть последовательным с юридической точки зрения, а в том, чтобы иметь законное прикрытие, к которому он мог бы обратиться перед лицом новых обвинений извне, и прежде всего в том, чтобы иметь возможность повысить свою эффективность перед лицом действий маки[518]. Несмотря на провал вторжения 1944 года, связь между кадрами, отправленными КПИ во внутренние районы, – такими как злополучный Кристино Гарсия – и образовавшимися после окончания гражданской войны группами беглецов, которые обеспечивали связи на местах, привели к заметному распространению партизанского феномена. Лишенные международной помощи и неспособные спровоцировать падение диктатуры, различные партизанские группировки, возникшие в результате этого процесса, представляли собой тем не менее постоянный источник дестабилизации режима как продолжатели антифашистских усилий и катализаторы недовольства экономической и социальной ситуацией, особенно среди сельского населения[519].

Аналогичным образом действия городского Сопротивления, как анархистского, так и коммунистического толка, также давали о себе знать с конца 1944 года. Так, с легкой руки горстки боевиков Кико Сабате, Хосе Луиса Фасериаса и братьев Витини в Барселоне и Мадриде были предприняты нашумевшие акции, направленные на привлечение внимания общественности: убийство доверенных лиц полиции, закладка бомбы в посольстве Аргентины и знаменитое нападение на отделение фаланги в столичном районе Куатро-Каминос. Тем не менее это возрождение «пропаганды действием» оказалось обоюдоострой стратегией, поскольку в равной степени не нравилось консервативному среднему классу и иностранным представительствам, которые не считали его респектабельным и отождествляли с анархистскими нападениями, совершавшимися в конце прошлого века. К этому имевшемуся субстрату и апеллировала диктатура, превращая похороны Мартина Мора и Давида Лары, фалангистов «Ночи Куатро-Каминос», в «траурную демонстрацию […] всех социальных слоев […] и спонтанный плебисцит […] вокруг Франко», а также включая понятие «терроризм» в свой новый репрессивный декрет[520].

В соответствии с этими же параметрами LRBT стремился к активному сотрудничеству с консервативным сельским населением, которое он поощрял к доносу «без промедления в правоохранительные органы», и не только на «преступников и чужаков», которые непосредственно участвовали в актах саботажа, но и на их возможных соучастников и укрывателей. Тем самым он метил в спинной хребет Сопротивления, широкую сеть вспомогательных и снабженческих звеньев, состоящую в основном из женщин и несовершеннолетних, родственников или сочувствующих, которая связывала партизан с местным населением. И для тех и для других предусматривались меры неслыханной жесткости, включая смертную казнь, носящую практически произвольный характер, по логике, более свойственной антипартизанским методам Восточного фронта, нежели любым видам полицейских действий. Наделенные карт-бланшем и под руководством начальника Гражданской гвардии генерал-лейтенанта Камило Алонсо Веги, контрагенты начали кампанию преследований, пыток, сексуального насилия и выжженной земли такой жестокости, что период с 1947 по 1949 год известен как «трехлетие террора»[521]. Переполненные франкистскими агентами, покинутые дезертирами и все более изолированные, к тому времени, когда в начале пятидесятых годов КПИ объявила об изменении стратегии, партизанские отряды Андалусии были уже практически истреблены, оставаясь лишь в романе Альмудены Грандес «Читатель Жюля Верна»; партизаны в горах Леона и Астурии эвакуированы исполнительной властью ИСРП после резни в Посу-Фунересе в 1948 году; а участники группировки Леванта и Арагона (Agrupación de Levante y Aragón, AGLA) смертельно ранены после неравной битвы при Серро-Морено в муниципальном районе Санта-Крус-де-Мойя, где сегодня стоит один из немногих памятников, отдающих дань антифранкистской борьбе[522].

В начале 1948 года на внешнем фронте стали накапливаться хорошие для режима новости. Благодаря взаимопониманию, достигнутому в Марокко генералом Варелой с новым французским комиссаром генералом Альфонсом Жюни, в конце января между ними состоялась официальная встреча, которая сыграла ключевую роль в решении французских властей вновь открыть пиренейскую границу 10 февраля, после почти двух лет изоляции[523]. Всего несколько недель спустя Пражский переворот вынудил президента Бенеша передать всю власть Коммунистической партии Чехословакии, центральноевропейскому зеркалу, отражающему двойное – межвоенное и послевоенное – пренебрежение малыми демократиями со стороны великих держав. Воодушевленная своим статусом антикоммунистической разменной монеты, диктатура Франко 7 апреля 1948 года позволила себе отменить военное положение, действовавшее в стране с тех пор, как в июле 1936 года было введено декретом, который пока никто не удосужился упразднить[524]. И это был не единственный признак, подтверждающий, насколько все более уверенным чувствовал себя режим.

Таким образом, в ноябре 1948 года произошло двойное движение большой политической значимости. Во-первых, было завершено формирование Генерального секретариата FET и JONS, куда, к всеобщему удивлению, Франко назначил должностным лицом Раймундо Фернандеса-Куэсту, который одновременно оставался министром юстиции. Хотя единственная партия не вернет себе свое место в кабинете до 1951 года, ее исчезновение изначально было минимальным требованием со стороны союзников и максимальным со стороны Мартина-Артахо, по сути же ей не только удалось выжить, но изоляция окончательно закрепила ее единство с фигурой диктатора. Во-вторых, и вновь при активном участии партии, в том же ноябре состоялись отложенные с 1945 года и неизменно вызывавшие опасения муниципальные выборы[525]. Фактически за этот отрезок времени в результате референдума о плебисците 1947 года местные и провинциальные иерархи научились ценить выгоды, которые могли предоставить диктатуре полностью контролируемые корпоративные выборы. В их число входило создание сетей по интересам, организационное обучение и, прежде всего, выявление потенциально проблемных личностей, пытавшихся продвигать кандидатуры, отличные от официальных. Надо заметить, что при достижении определенного порога риска того, что они добьются хороших результатов, всегда оставалась возможность аннулировать голосование – в случае Теруэля, обетованной земли изгнанников, где выборы не проводились до 1957 года, – или напомнить им, как это делал гражданский губернатор Барселоны Эдуардо Баэса Алегрия, что «если это понадобится, я выиграю выборы дубинками и выстрелами»[526].

Откровенно говоря, сложно утверждать, что фалангисты никогда не прибегали к крайностям. В октябре 1945 года Мария де Миранда, главный специалист по физическому воспитанию в SF, осталась безнаказанной после того, как публично назвала губернатора Севильи Фернандо де Кока «трусом» за то, что он выполнил инструкции и уклонился от приветствия с поднятой рукой на церемонии награждения. Логичным следствием этого является тот факт, что в пылу политической переоценки интеллектуалы-фалангисты также перестали заботиться о том, чтобы оставлять письменные следы своей интеллектуальной деятельности. Так, Антонио Товар обрушился с критикой на Нюрнбергский процесс и объяснил «ужасы концентрационных лагерей» тем, что нацисты «потеряли самообладание»[527]. Возвращаясь вновь к поискам культурной гегемонии и следуя курсу, отточенному в Эскориале, они рассчитывали «ассимилировать» с националистическим нарративом целый ряд авторов, принадлежащих к политическим культурам, которые они считали инакомыслящими. Этой задаче отвечала публикация работы Педро Лаина Энтральго «Испания как проблема» (1949), на которую с энтузиазмом откликнулся Рафаэль Кальво Серер, профессор историософии Центрального университета Мадрида. В своей работе «Испания без проблем» (1949) этот член «Опус Деи» противопоставил национал-католическое видение, восторжествовавшее в конце концов в гражданской войне, но особенно в свете итогов мировой войны, предложениям найти в идеологии фалангистов превосходящий синтез различий внутри национального сообщества[528].

В любом случае это был жанр размышлений, очень популярный в различных европейских историографиях, вызванный кризисом идентичности, в который был погружен континент, пытавшийся интеллектуально перевооружиться с проведением Гаагского конгресса в мае 1948 года. На эту знаменательную встречу, инициированную Международным европейским движением (Movimiento Europeo Internacional, MEI) и заложившую основу для декларации Шумана и основания Совета Европы (1949) и Европейского сообщества угля и стали, не был приглашен ни один представитель франкистской Испании, в то время как его комиссию по культуре возглавлял Сальвадор де Мадариага. По-прежнему пользовавшееся определенным престижем, республиканское изгнание продолжало считаться истинным воплощением испанской культуры, о чем свидетельствует международный перечень видных имен, где, в частности, фигурируют Мариа Самбрано, Блас Кабрера, Маруха Мальо, Франсиско Айала, Эрнестина де Шампурсин, Пау Казальс, Хосе Медина Эчаварриа и Пере Бош-Гимпер. Даже во время разговора о том, что означает «быть из Испании», дебаты между Лаином и Кальво Серером бледнели перед резонансом, достигнутым дискуссией пребывавших за пределами своей страны историков Америко Кастро и Клаудио Санчеса-Альборноса.

Кстати, летом 1948 года к последнему присоединился в Аргентине его сын Николас Санчес-Альборнос, который не без приключений бежал из Испании вместе с писателем Мануэлем Ламаной. Будучи студентами французского лицея в Мадриде, оба были арестованы после попытки возродить республиканскую Федерацию испанских университетов (Federación Universitaria Española, FUE) и нанести антифашистские надписи на фасад Факультета философии и литературы Центрального университета в Мадриде. Следуя своей превентивной и гибкой логике, диктатура хотела превратить их случай в очередное предупреждение всем сочувствующим Сопротивлению: после упрощенного процесса, открытого для общественности, игнорируя дипломатические протесты французов и следуя указанию Энрике Эймара Фернандеса, в мае 1947 года их приговорили к нескольким годам каторжных работ в Долине Павших. К счастью для них, две отважные американки-активистки, проживающие в Париже, Барбара Пробст и Барбара Мейлер, при логистической поддержке Пако Бенета помогли им бежать из Куэльгамуроса и довезли до границы; впоследствии история этого побега была экранизирована Фернандо Коломо в фильме «Варварские годы» (1998)[529].

Но, несмотря на эти маленькие великие победы и сохранившийся культурный престиж, республиканское изгнание пребывало в упадке. После отставки Хосе Хираля в начале 1947 года и недолгого пребывания на посту председателя правительства социалиста Родольфо Льописа его место занял республиканец Альваро де Альборнос, но летом того же года КПИ вышла из состава исполнительной власти, чтобы сосредоточить свои усилия на поддержке СССР. Вскоре после этого ИСРП покинула институции Второй республики, чтобы присоединиться к стратегии Индалесио Прието, исторического деятеля партии и сторонника взаимопонимания с монархистами, которое позволило бы, согласно рекомендациям ООН, отстранить Франко от власти. Таким образом, после длительных переговоров с Хосе Марией Хиль Роблес социалисты и хуанисты достигли в конце августа 1948 года базового соглашения: амнистии, временного правительства широкого спектра полномочий и плебисцита о форме государства – известного как Пакт Сан-Хуан-де-Лус.

Однако к тому времени было уже слишком поздно. Выказывая очередное проявление дезориентации, всего в нескольких километрах по берегу, неподалеку от города Сан-Себастьян, Хуан де Бурбон бойкотировал своих собственных советников, согласившись тайно встретиться с Франко несколькими днями ранее, 25 августа. На борту яхты «Асор», предоставленной в распоряжение диктатора военно-морским флотом в качестве прогулочного судна, Франко и претендент договорились, что обучение принца Хуана Карлоса будет проходить в Испании. Это решение было окончательно утверждено в октябре 1948 года, а вместе с ним пришло молчаливое признание того, что без согласия диктатора нет никаких шансов восстановить монархию.

Наступил 1949 год, после окончания гражданской войны прошло десять лет, и стало окончательно ясно, что Франко прочно обосновался во власти. Единственным горизонтом для широких слоев населения, включая представителей среднего класса, которые в свое время поддерживали мятежников, казалось смирение и разочарование. Это означало конец не только внешним авантюрам, но также и надеждам на любое возвращение демократии или реставрацию Бурбонов, по крайней мере в среднесрочной перспективе. Единственным проектом страны, который предлагал режим, было вечное воспроизведение застывшей фотографии на политическом и социальном уровнях. Абсолютная неподвижность, «Ничто», как назвала в 1944 году свой первый роман Кармен Лафорет, жертва экзистенциальной тоски, порожденной угнетающей средой, не имеющей публичных свобод, но сумевшей проникнуть в частную сферу и оказавшейся разрушительной для любой чувствительной души, чьи личные устремления не укладывались в рамки тогдашней рутины и косности[530].

Тем не менее в наиболее динамичных городских центрах постепенно формировались элементы, позволяющие воссоздать имитацию культурной жизни. Мало того что в Барселоне вручалась премия Надаля, чьим неожиданным победителем стала сама Лафорет, с тех пор поглощенная непростыми попытками сочетать литературную карьеру с преобладающей моделью идеальной семьи, но к издательству «Дестино» добавилось в 1949 году издательство «Планета», которое вскоре создаст свою собственную литературную награду. Между тем мир искусства уже годом ранее отказался от имперского апломба благодаря основанию журнала Dau al set, среди инициаторов создания которого были Жоан Бросса и Антони Тапиес.

Это возрождение языка авангардного искусства, отношения которого с лицами, ответственными за диктатуру, должны были характеризоваться напряженной двусмысленностью, и попытки воссоединиться с европейскими течениями, имели место и в других городах, чья буржуазия извлекала выгоду из терпимости, приобретенной благодаря их приверженности делу националистов. Мы имеем в виду инициативу, реализуемую в Сарагосе группой «Портико» или в Сантандере Школой Альтамиры, создание которой в 1949 году было поддержано критиком ABC Хосе Камоном Аснаром из Международного университета Менендеса Пелайо, еще одной институции, преобразованной в очередную витрину франкистской культуры для ее нормализации в глазах зарубежных консервативных академических кругов. А в Леоне был выпущен первый поэтический журнал Espadaña, с которым, помимо многих других, сотрудничали Хосе Йерро, Блас де Отеро, Мигель Лабордета и Габриэль Селайя, отказавшийся от напыщенной риторики, чтобы снова заняться повседневным опытом.

А в Мадрид, где диктатура желала продемонстрировать автаркическую силу, продлив ось, ведущую от Гран-Виа к улице Принцесса, – после завершения строительства здания «Лопе де Вега» братья Отаменди в 1948 году приступили к строительству культового здания «Испания», – в 1947 году вернулся Леон Санчес-Куэста, великий книготорговец блестящего литературного поколения двадцатилетней давности. Несмотря на невозможность рассчитывать на клиентуру Студенческого общежития, закрытого и занятого CSIC, он решил вновь открыть свой Международный книжный магазин, на этот раз не на Калье-Майор, а на гораздо более соответствующей духу этих лет своим названием улице Десенганьо (исп., разочарование). С ним он претерпел весь круг хождений по мукам, который отмечал коммерческую деятельность в стране: продажи были на 60 % ниже довоенного уровня; бюрократия для получения импортных лицензий и иностранной валюты IEME была изнурительной; а перебои с электроснабжением вынуждали владельцев и клиентов то и дело проделывать по лестнице подъем на один из пяти этажей[531]. Кто знает, не это ли вдохновило Антонио Буэро Вальехо написать в 1949 году соответствующую моменту театральную пьесу «История одной лестницы». После того как он был приговорен к смертной казни и прошел, в частности, через тюрьму Конде-де-Торено, где в то время пребывал Мигель Эрнандес, успех Буэро Вальехо не переставал быть признаком выживания некоторых важнейших элементов культурного мира, существовавшего до диктатуры.

Ситуация в других городах и регионах, особенно в южной и юго-западной части полуострова, не отражала никаких признаков социальных послаблений и экономического улучшения. В том же 1949 году Гэмел Вулси и Джеральд Бренан вернулись из Малаги, и последний оставил свои впечатления в виде книги заметок «Лицо Испании», в которой утверждал, что «был потрясен такой ужасающей нищетой»[532]. Действительно, практически все показатели крайней бедности, начиная с уровня потребления калорий и данных о детской смертности и заканчивая количеством трущоб, по-прежнему значительно превышали данные по ближайшим странам. Это сравнение оказалось еще более удручающим, если учесть, что Франция и особенно послевоенная Британия вопреки обычным предположениям тоже не купались в изобилии, а большинство потребительских товаров было строго нормировано до начала пятидесятых годов[533]. Эти недостатки признавались в самой внутренней документации режима. Так, в Плане социально-экономического управления, разработанном в Бадахосе в 1948 году, отмечалось, что «трудно представить себе большее сужение горизонтов для сельских жителей этой провинции», что затрагивало примерно 75 % работающего населения[534].

В 1949 году в Кордове проживал психиатр Карлос Кастилья дель Пино, занявший пост главы Провинциальной службы психической гигиены и наркозависимости, хотя это помпезное название не освобождало его от необходимости содержать свой частный кабинет, служивший дополнением к нищенской официальной зарплате, как обычно поступали большинство практикующих врачей в те годы[535]. Плодом этого опыта, а также сетованиями на лишения и злоупотребления в области общественного здравоохранения стало одно из лучших описаний повседневной жизни столицы провинции во времена франкизма, которое оставил нам Кастилья дель Пино. Жизнь, отмеченная присутствием ряда «действующих, но неписаных норм», с «максимально кодифицированными […] социальными пространствами», что привело к образованию стратифицированного города, разделенного на «редуты, каждый из которых располагает относительной автономией по отношению к другим», и в котором имущие и неимущие не смешивались даже во время досуга, поскольку последние редко посещали исторический центр. Как метко предположил психиатр, эта динамика в итоге привела к тому, что привилегированные социальные слои стали рассматривать город как исключительно их собственность, принадлежащую им по праву, – штрих, который вполне мог быть применен в национальном масштабе:

В этой ситуации было бы излишне говорить о пассивности или вынужденном консенсусе. Многочисленные местные и провинциальные исследования напоминали об интенсивности протестов в связи с коррупцией партийных бюрократов и некомпетентностью администрации, а также недостаточностью и низким качеством снабжения, имея в виду, в частности, выдаваемый по карточкам Pa negre[537] (исп., черный хлеб), который Эмили Тейшидор запомнил из времен своего детства и который в Малаге в 1947 году был «очень дефицитным», а в 1949 году о нем говорилось, что он «хуже, чем когда-либо»[538]. Некоторые ограничения в конце 1940-х годов даже усугубились – например, были введены запреты на поездки на два и даже три дня в неделю из-за нехватки бензина в связи с ограничениями поставок из США в результате его использования для ослабления блокады Берлина (1948–1949) и пополнения стратегического резерва перед угрозой новой войны. Что не мешало при этом победителям постоянно «нагло хвастаться» своими служебными автомобилями. Реакция «низших классов» заключалась в отождествлении сопротивления с выживанием, что приводило к увеличению числа «преступлений, связанных с добычей средств к существованию», и «преступлений против собственности» – неслучайно тщательно классифицированных в новом Уголовном кодексе 1944 года, который жестоко наказывал выявленных рецидивистов, – к мелким спекуляциям, в которых очень важную роль играли женщины, особенно в сельской местности, а также к стремлению поддержать адекватные политические культуры[539].

В значительной степени это были вспышки возмущения, в которых было много «моральной экономики бедноты», если использовать классический термин, придуманный Э. П. Томпсоном, и чьи масштабы ограничивались небольшими географическими пределами, как кварталы – мастерски изображенными Пако Рокой в фильме «Возвращение в Эдем» и Карлосом Хименесом в сериале, озаглавленном непосредственно «Квартал», – поскольку распад профсоюзов и рабочих и крестьянских организаций препятствовал более обширной координации. Аналогичным образом, как только исчезла любая возможность союзнического вмешательства, также участились попытки выживания, в большей степени индивидуального и семейного, нежели коллективного, за счет внутренних миграционных потоков в северные столицы, особенно в Барселону и промышленные районы в ее окрестностях. И даже эмиграции за границу, все еще подпольной, но приобретавшей все более широкие масштабы к концу десятилетия. Так, несколько тысяч человек из приграничных провинций пытались перебраться во Францию в качестве «экономических беженцев», в то время как канарцы, галисийцы и прежде всего баски, многие из которых были квалифицированной рабочей силой и логистически поддерживались сетью ассоциаций, связанных с PNV, устремлялись за море, в процветающую в ту пору Венесуэлу[540]. Все это происходило при полном понимании со стороны франкистских властей, осознававших невозможность препятствовать этому оттоку, дабы не провоцировать социальные взрывы. Но, по-прежнему тяготея к профашистской логике, которая связывала силу нации с ее способностью увеличивать и удерживать свое население, власти пытались, как могли, заглушить миграционные потоки.

Молчание, по сути, было еще одним неотъемлемым элементом послевоенной эпохи. Молчала вся страна. Власти, как мы уже видели, молчали не только об эмиграции, но и в отношении любых событий, которые могли бы противоречить их пропаганде, например о случившемся по неосторожности подрыве военно-морского склада взрывчатых веществ, разрушившем город Кадис летом 1947 года. Молчали и многочисленные интеллектуалы, как, например, вышеупомянутый Газиэль, бывший руководитель La Vanguardia, который поверял начатому в 1946 году дневнику, что хранить молчание – единственное возможное убежище для демократического разума, чтобы попытаться понять произошедшее и извлечь соответствующие уроки[541]. Упомянутая логика побудила Жорди Грасию блестяще доказать существование молчаливого сопротивления либерального толка, хотя, как мы видели, его наиболее выдающиеся представители замолчали только после того, как обнаружили, что никто не обращает на них ни малейшего внимания[542]. И, наконец, молчали народные слои, те самые пассажиры третьего класса, от которых удивленный Джеральд Бренан по возвращении на полуостров не смог добиться ни единого слова, что резко контрастировало с его предыдущим опытом. Все тот же Кастилья дель Пино увидел более глубокие причины такой перемены в поведении:

Действительно, по мере того как недолгий период «Нарушенного молчания», организованного антифранкистскими партизанами, подходил к концу, лишь немногие отчетливые голоса изнутри режима осмеливались нарушить этот неписаный закон. Среди них – голос епископа Висенте Энрике и Таранкона, который в 1950 году опубликовал нашумевшее пастырское письмо «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…», в котором обрушился на нехватку продовольствия и спекуляцию на черном рынке, перед лицом которых «мы не можем молчать. Мы не должны больше молчать. Вопли народа доносятся до Наших ушей […] и неизбежный долг вкладывает Нам в руки перо». Несмотря на непонимание со стороны начальства, Таранкон действовал не с оппозиционной целью полной рехристианизации испанского общества, а просто потому, что понимал, что некритичный союз между Церковью и диктатурой порождает новую волну недовольства. Пренебрежение потребностями общества и навязывание «религиозности по принуждению» «никоим образом не может стать эффективной и долгосрочной религиозной стратегией»[544].

Более озабоченный положением дел здесь и сейчас, франкистский режим, напротив, получал многочисленные политические выгоды благодаря своему конфессионализму. И не только на внутреннем плане, но и во внешнем театре, где он чувствовал себя вполне уверенно, особенно после объявления о том, что Советский Союз располагает атомной бомбой, и начале холодной войны.

В этом смысле антикоммунистическое устремление религиозного характера стало постоянным фоном для первого визита главы государства, принятого Испанией с республиканских времен. После нескольких месяцев отсрочек, вызванных арабо-израильской войной, 5 сентября 1949 года король Абдалла I высадился в порту Ла-Коруньи во время турне по Европе, направленного на содействие признания Иорданского Хашимитского королевства, на вступление которого в Организацию Объединенных Наций наложил вето СССР, что лишь усугубило восхищение «первым победителем в мире большевизма на полях сражений». После аллегорического залпа хозяин радушно приветствовал его в окружении Марокканской гвардии, популярного францисканского священника брата Хосе Вильяронги из братства Десенклаво – намек для посвященных на защиту святых мест, исторически возложенную на Испанию Ватиканом, – и еще одним святым отцом из тех либералов, которые хорошо ладят с диктатурой, арабистом Эмилио Гарсией Гомесом, который познакомился с королем Абдаллой I во время академической пропагандистской поездки, состоявшейся в 1947 году, и который в течение следующих двух десятилетий будет выступать в качестве франкистского посла в Багдаде, Бейруте и Анкаре[545].

Без решения проблемы преемственности антикоммунизм, католицизм и культурная дипломатия в равной степени характеризовали следующую государственную поездку, на этот раз с участием самого Франко, который в октябре 1949 года уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы совершить третий и последний выезд за границу. Разумеется, визит к доктору Салазару в соседнюю страну носил особый характер, тем более после широких приготовлений, проведенных его братом Николасом, а также атташе по прессе и культуре Хавьером Мартинесом де Бедоей и писателем-фалангистом Эухенио Монтесом. В новом проявлении символизма, призванном продемонстрировать прочность Иберийского пакта, Франко использовал недавно присвоенный ему титул гранд-адмирала Кастилии, чтобы совершить морскую остановку в устье реки Тахо, а затем устроить упомянутое всенародное чествование на площади Комерсио, впечатляющее прибытие по морю в Лиссабон и штаб-квартиру главы правительства Португалии. Позволив себе в очередной раз занять место Хуана де Бурбона, который отклонил его требования посетить вместе с ним дворец Келуш, и дав единственную в своей жизни пресс-конференцию, Франко был удовлетворен званием почетного доктора, присвоенным ему Университетом Коимбры, традиционной школой профессиональной подготовки бюрократической и политической элиты, включая самого Антониу ди Оливейру Салазара[546].

Сценический успех и почести со стороны диктатора Португалии не могли компенсировать того, что эта последняя поездка была тем не менее окрашена оттенком горечи и личной мести, поскольку состоялась после того, как западные державы снова напомнили франкистскому режиму о его отверженном маргинальном статусе. В апреле 1949 года была создана Организация Североатлантического договора (НАТО), и, несмотря на ее геостратегическое значение для Средиземноморья, подчеркнутое высокопоставленными представителями Военно-морского флота США, франкистская Испания осталась в стороне еще от одного влиятельного органа послевоенного мира. Путешествие франкистов по анклавам иберийских имперских держав было тщетной попыткой продемонстрировать, что у них имеется окно, предоставленное Португалией, их сторонницей на переговорах по Вашингтонскому договору, в ходе которых она поступилась собственными интересами ради помощи авторитетному коллеге. Дело в том, что, вопреки бытовавшему мнению, у Нового государства было много резервов – в вопросах суверенитета и в связи с применением гарантий безопасности к своим колониям – в отношении связей с НАТО, куда его пригласили, а затем слегка подтолкнули к вступлению – это обстоятельство опровергает избитые демократические аргументы для оправдания непринятия диктатуры Франко. Как и в случае с Планом Маршалла, в котором, помимо салазарского режима, участвовала также и Югославия Тито – причины исключения режима следует искать не в его недемократическом характере, но в нежелательном фашистском происхождении и природе.

Даже в то время, когда в рамках глобальной оборонительной структуры Соединенные Штаты постепенно включали в себя более чем сомнительные развивающиеся демократии, такие как Королевство Греция, посткемалистская Турция, Республика Южная Корея и Филиппины, которым они предоставили полный суверенитет, среди их союзов на дипломатическом уровне и в вопросах безопасности специалисты по военно-морскому планированию и стратеги Пентагона не позволили администрации Трумэна пересмотреть ситуацию с Испанией. Во-первых, из-за личной оппозиции самого президента, категорически не любящего Испанию, что он сам признавал всякий раз, когда имел в виду страну, которую отождествлял с католическим стереотипом и отсутствием религиозной свободы. Во-вторых, по причине сентиментальной: хотя изучение Гэллапа показало тенденцию к снижению их воздействия, в памяти прогрессивных и умеренных избирателей все еще оставались воспоминания о гражданской войне. Когда журналисты годом ранее спросили Трумэна о причинах его негибкого отношения к Франко, он просто ответил: «Выборы». В-третьих и в-последних, из-за того, что дело Испании и республиканского изгнания использовалось международной коммунистической пропагандой, координируемой недавно созданным Информационным бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ). Неслучайно также в апреле 1949 года, когда в Париже под его эгидой проходил I Всемирный конгресс защитников мира под председательством Фредерика Жолио-Кюри, символом, выбранным для его рекламного плаката, был голубь, нарисованный по этому случаю Пабло Руисом Пикассо.

Однако все это могло измениться в любой момент. 1 октября 1949 года так называемая «потеря Китая» стала серьезным потрясением для американского общества и политического класса. Укрепление националистического Китая сыграло решающую роль в формировании мирового порядка, задуманного Государственным департаментом, из-за его геостратегического значения и статуса – с тех пор и до 1971 года оспариваемого – постоянного члена Совета Безопасности Организации Объединенных Наций. Победа Мао Цзэдуна и провозглашение Китайской Народной Республики (КНР) ознаменовали один из поворотных моментов холодной войны. С этого времени набирали силу голоса, призывающие к большей агрессивности в вопросах обороны, особым образом учитывалось отношение к тем, кого считали постфашистскими режимами, такими как постимперская Япония, с которой в 1951 году был подписан Сан-Францисский договор, – а также и франкистская диктатура[547]. Невзирая на более или менее вынужденные институциональные параллели, которые были проведены между Куминтангом и FET-JONS, а также общее наименование «генералиссимус», присвоенное как Франко, так и Чан Кайши, неслучайно, что некоторые из военных ястребов и деятелей американских правых, наиболее вовлеченных в азиатские дела, такие как генерал-майор Чарльз А. Уиллоуби, глава разведывательной службы генерала Макартура, стали знаменосцами восстановления отношений с Испанией. Как мы увидим в следующей главе, для этого они также пользовались покровительством влиятельного франкистского лобби в Вашингтоне, организованного Хосе Феликсом де Лекерикой в его вымышленной должности «генерального инспектора посольств».

Как бы то ни было, вплоть до 1950-х годов риторика и работа КПИ в изгнании делали все возможное, чтобы способствовать восстановлению диктатуры на пути антикоммунизма. Когда 21 декабря 1949 года Сталин и Мао обнародовали свою очевидную связь братским выступлением по случаю семидесятилетия советского лидера – кадры в Большом театре в Москве открывали новостные выпуски по всему миру[548], – тот факт, что Долорес Ибаррури находилась в самом первом ряду, отделенная от Сталина лишь Никитой Хрущевым, должно быть, с ликованием встретили в Эль-Пардо. Для советских лидеров Пассионария была не чем иным, как символом, связующим звеном с антифашизмом 1930-х годов, поскольку на практике она не имела никакого влияния на принятие решений, и ее присутствие не означало, что Испания была приоритетом для социалистического блока. Однако, как не уставал повторять Франко в каждой своей речи, для диктатуры ее присутствие было идеальным предупреждением Западному блоку, отображением ложной дихотомии, установленной режимом: «Или Франко, или коммунизм».

Несколько месяцев спустя, 25 июня 1950 года, начало корейской войны окончательно подтвердило изменение тенденции в политике США. С одной стороны, менялось распределение сил внутри страны, поскольку Пентагон и его предостережения влияли на Государственный департамент – который, согласно федеральной традиции, не поддерживал содержание большой армии в мирное время, – что способствовало нормализации отношений с диктатурой Франко[549]. С другой стороны, и хотя речь шла о странах, практически не имеющих прямых связей друг с другом, в глазах значительной части консервативных кругов и общественного мнения оба случая имели много общего: антикоммунистические режимы, расположенные в первом радиусе оборонительного периметра, со значительным католическим компонентом – его символизировал министр иностранных дел католик Чан Мен, создатель столь же активного южнокорейского лобби в Вашингтоне, – и очень хорошими отношениями с Ватиканом[550].

По логике вещей, после того как представители Перу, Доминиканской Республики и Сальвадора призвали к пересмотру ситуации в Испании на Ассамблее ООН, Соединенные Штаты были одной из 39 стран, проголосовавших за, – в сравнении с десятью против – Израилем, Уругваем, Мексикой и Восточным блоком – и при воздержавшихся Великобритании и Франции – о резолюции 386 об «Отношения государств – членов Организации и специализированных учреждений с Испанией» (4 ноября 1950). Ее принятие означало «отмену рекомендации об отзыве послов […] и членство в международных организациях, учрежденных Организацией Объединенных Наций». Решение, которое оправдывалось тем (хотя на самом деле никто об этом не просил), что поддержание дипломатических отношений «с правительством не подразумевает какого-либо суждения о национальной политике этого правительства», в то время как специализированные учреждения ООН «являются техническими и в значительной степени не имеют политического характера […] были созданы на благо народов всех наций»[551].

Еще двумя днями ранее Трумэн заявлял, что пройдет «много-много времени, прежде чем в Испании появится посол». Тем не менее всего несколько недель спустя, в конце декабря, Стэнтон Гриффис, бывший представитель в Аргентине, стал новым голосом Соединенных Штатов в Мадриде, в то время как Хосе Феликс де Лекерика сумел отказаться от алиби фиктивной должности и предъявить свои верительные грамоты. США не стали исключением. Франция сделала то же самое, обменявшись послами Бернаром Хардионом и Мануэлем Агирре де Карсером; а Великобритания, со своей стороны, также назначила своего бывшего посла в Буэнос-Айресе Джона Бальфура, но отказала в агремане в ответ на провокационное предложение принять в Лондоне Фернандо Марию Кастиэлью, ветерана «голубой дивизии», только для того, чтобы взвалить на себя другое бремя – признать брата основателя фаланги, герцога Мигеля Примо де Риверу[552].

Посетив Кубу в начале 1952 года, Агустин де Фокса, член одной из тех культурных миссий, которые были отправлены в Латинскую Америку, чтобы попытаться обелить образ диктатуры, – а именно «поэтического посольства», организованного на Рождество 1949 года, – с иронией вспоминал перемены, произошедшие за этот промежуток времени. Если во время его первой поездки у публики преобладали обвинения в том, что они «убийцы Гарсиа Лорки» – поэт Луис Росалес был частью сопровождения, – то теперь он, наоборот, констатировал:

Американец Уильям Юджин Смит, один из ведущих представителей золотого века фотожурналистики, посетил франкистскую Испанию в мае и июле 1950 года, чтобы сделать один из своих репортажей. Результат его работы, посвященной эстремадурскому муниципалитету Делейтоса, был опубликован в журнале Life Magazine в апреле 1951 года под незамысловатым названием «Испанская деревня»[557]. Его мгновенный успех у критиков и публики в итоге открыл ему двери легендарного агентства Magnum, среди основателей которого был другой фотограф, Эндре Эрнё Фридманн, который много лет назад также увековечил суровую испанскую действительность вместе со своей партнершей Гердой Таро, объединившись под псевдонимом Роберт Капа[558].

Подобно тому как в свое время Луис Бунюэль и Рамон Асин выбирали локацию для уже упомянутого «Лас-Урдес. Земля без хлеба» (1933), выбор изолированного анклава в эстремадурской глуши отнюдь не случаен и мотивирован не стремлением к романтической и банальной живописности, но желанием передать и осудить суровые условия жизни народных классов[559]. Вполне логично, что Смит не объявил о своих намерениях при получении необходимых разрешений на поездку в посольстве Испании в Париже. Однако, как он объяснял в письме своей жене Кармен Мартинес, его цель состояла в том, чтобы «проникнуть в испанскую глубинку и задокументировать в полной мере бедность и страх, порожденные Франко». В этом смысле в его фотографиях чередовались сцены из повседневной жизни с психологическими портретами характерных представителей Делейтосы, такими как священник или трое гражданских гвардейцев. Последних Смит ухитрился заставить позировать, как того требовали каноны, лицом к солнцу и на фоне побеленной стены. Получившаяся в результате знаменитая работа не только подчеркивала контраст черного и белого, намекая – как позже это сделает Карлос Саура в своей «Охоте» – на существование двух Испаний, но и поймала свирепый взгляд гвардейцев, свидетельствовавший о жесткости, с которой будет подавлено любое проявление несогласия[560].

Несомненно, фоторепортаж Юджина Смита, но прежде всего обстоятельства, которые сделали возможным его появление, представляли собой наглядное описание ситуации в Испании Франко в 1950-е годы. С одной стороны, худший период международной изоляции миновал, послы вернулись, а вместе с ними начало увеличиваться количество иностранных посетителей. Как правило, они были расположены к режиму, что характерно для многих американских конгрессменов и сенаторов, военных и бизнесменов, таких как Джеймс Фарли, президент корпорации Coca-Cola. Другие разыгрывали карту ложной объективности, например, французский фотограф венгерского происхождения Гьюл Халаш, Брассай, который в те же даты, что и Смит, делал репортаж о Страстной неделе и Апрельской ярмарке для Harper’s Bazaar. Появившийся в под названием Séville en fête, итог его работы резко отличался от проекта американского коллеги, поскольку переносил читателей в привлекательный мир, далекий и в то же время близкий, в котором традиции, праздники и религиозность проживались настолько естественно, что представляли собой «единственный замысел андалузского города, саму причину его существования»[561]. Наконец, были и другие путешественники, менее сговорчивые, например британский историк Эрик Хобсбаум, чьи воспоминания рассказывали о «бедной и голодной стране, возможно, голодной настолько, что ни одно живое существо не может себе представить»[562].

С другой стороны, политический и идеологический контроль по-прежнему был неизбежен. Именно в ожидании так называемого эффекта «открытых дверей», который могли вызвать образы, подобные работам Брассая, католическая акция в том же 1951 году способствовала проведению I Конгресса по вопросам морали на пляжах и в бассейнах, где предупреждала о необходимости не расслабляться перед лицом возможной утраты молодежи. А последним гарантом в свете различных соблазнов, которые поступали извне, а также главной опорой социального порядка, продолжавшего оставаться вопиюще несправедливым, были репрессии. Репрессии, осуществляемые с помощью аппарата безопасности, изображенного на снимке Смита.

Таковы были эти неоднозначные и противоречивые годы построения франкистского мира, орел и решка одной и той же монеты, на которой Франсиско Франко был отчеканен как «Каудильо Испании милостью Божьей». Это иллюстрирует парадоксальная продовольственная дихотомия, возникшая в 1952 году: улучшение экономической и торговой ситуации позволило окончательно отменить нормировочную карточку, действовавшую с 1939 года, но в том же году пришлось срочно импортировать партию пшеницы из Уругвая, чтобы иметь возможность причастить облатками всех, кто приехал на Международный евхаристический конгресс в Барселоне.

Город чудес, как называли Барселону, служил наглядным примером социально-политической реальности первых лет десятилетия. Потрясенная своей быстрой капитуляцией во время гражданской войны и масштабами репрессий, осуществляемых самопровозглашенной «оккупационной армией» во главе с генералом Элисео Альваресом Аренасом, послевоенная Барселона очень отличалась от того города, которые впечатлил Джорджа Оруэлла в Рождество 1936 года. Пятнадцать лет спустя те самые «состоятельные классы», которые, казалось, прекратили свое существование, «держали бразды правления», в то время как «рабочий класс» «просто ждал в тени», исчезнув из публичного пространства, которое новые власти пытались переопределить[563]. Этим объяснялись демонстрации силы на представлениях в театре «Лисеу» и городские проекты, такие как реставрация площади Пласа-дель-Рей, где республиканскую и каталонскую символику заменили аллегориями победы франкистов, как в случае с обелиском на площади Синк д’Орос, на перекрестке Диагонали и Пасео-де-Грасия.

Для достижения всех этих целей диктатура передала муниципальную власть, и не только в Барселоне, но и в Каталонии в целом, сложной группе политических деятелей. В ней были представлены все, разумеется, от членов первоначальной фаланги – Карлоса Триаса, Хосе Рибаса, Хосе Марии Фонтаны – и деятелей традиционализма и аристократических семей испанского Возрождения, таких как Альфонс Сала-и-Аржеми, граф де Эгара, – до отрекшихся от Регионалистской лиги (Жозеп Мария Марсет и Коль-и-Щавье де Салас). Восприятие последних очень напоминало отношение к старым мадридским либералам, таким как Грегорио Мараньон и Менендес Пидаль. Сам Франко всегда относился к ним с подозрением, тем не менее режим осознавал их важность как для своего международного имиджа, так и для прикрытия своих действий по созданию территориальной надежности. Однако их деятельность терпели именно в той мере, в какой они проявляли приверженность и исповедовали «дискурс „ложного пути“ Вальса и Тавернера», а не какую-либо разновидность «прикрытого каталонизма»[564].

Именно это «сообщество Победы», свидетелем которого была вездесущая «лейка» Карлоса Переса де Росаса, устроило диктатору торжественный банкет в Сало-де-Сент в Аюнтамиенто – тот самый, на котором Асанья произнес свою последнюю речь – по случаю его визита в 1942 году. Три года спустя, в качестве преемника Микеля Матеу и Пла Франко назначил алькальдом другого типичного представителя этих секторов, Хосе Марию де Альбера Деспужоля, барона де Террасеса – известного хлопковода и президента Национальной федерации труда.

Кроме того, на эту муниципальную власть, а также на все провинции страны и их столицы диктатура централизованно и иерархически проецировала прочную систему институциональных должностей. От них фактически зависела динамика политической и социальной жизни, поскольку в их функции входило утверждение назначений в консистории и депутации, управление сетями снабжения, контроль за информацией и, в частности, поддержание общественного порядка. Последнее исторически было основополагающим для консервативных социальных групп, что отразил Рамон Х. Сендер в 1930-е годы, рассказав, что в отчетах о заключенных типовой тюрьмы «там, где должно быть указано преступление, в котором их обвиняют, неизменно указывалось обозначение О. П.»[565]. В целом речь шла о политико-административной конфигурации, уходящей корнями в модель Реставрации, но которую диктатура сублимировала с помощью политического персонала, исключив саму возможность минимально либеральной и умеренной альтернативы.

В этой сложной сети первым и главным был гражданский губернатор. Ключевое звено во франкистской политической системе, он совмещал правительственную должность с должностью провинциального главы FET и JONS с начала 1940-х годов. Это слияние, как мы видели, традиционно рассматривалось как проявление подчиненности партии и затирание роли фаланги в соответствии с требованиями победы союзников. Однако, как показали исследования Марти Марина и Хулиана Санса Хойи, реальные данные скорее указывают на вышеупомянутый симбиоз между Движением и государством. Таким образом, подавляющий процент – от 40 до 60 на постоянной основе, нечто недостижимое для остальных селекторатов – из тех, кто был назначен «товарищем губернатором – главой провинции», были «старыми рубашками» и «действующими боевиками» Объединенной фаланги – многие из них бывшие комбатанты и бывшие пленники, смененные позже кадрами, вышедшими из SEU и Молодежного фронта, что в итоге закрепило преобладание фалангистов в местной и провинциальной политической сфере до конца диктатуры[566].

На втором месте оказался высший военный авторитет, капитан-генерал. Звание, восстановленное диктатурой наряду с званиями генерал-лейтенанта и адмирала после отмены реформы Асаньи. Он стоял во главе каждого из восьми в свою очередь восстановленных военных округов – Мадрид, Севилья, Валенсия, Барселона, Сарагоса, Бургос, Вальядолид и Ла-Корунья, в дополнение к Канарским и Балеарским островам и испанскому протекторату Марокко, – к которым в марте 1944 года был добавлен девятый, Гранада. Это административное деление страны, проводившееся в рамках реорганизации, которой Франко и его соратники подвергли всю армию, преследовало двойную цель. С одной стороны, позволяло диктатору раздавать синекуры, с помощью которых можно было польстить тщеславию своих соратников и повысить их лояльность, но при этом всегда тщательно следить за тем, чтобы они оставались нескоординированными как между собой, так и с остальными родами войск – морскими и авиационными. Таким образом не только предотвращалось формирование потенциально заговорщической противоборствующей силы, но и усиливалась зависимость соответствующих министерств в новом применении принципа «преобладания политической целесообразности над чисто профессиональной» в отношении вооруженных сил[567]. С другой стороны, сохранялось наличие своего рода военной опеки над гражданскими институтами, поскольку они служили последним рубежом перед лицом любой угрозы, исходящей от внутренних врагов режима. Характерная черта идеологии, господствующей в секторах африканистов, которые в итоге взяли под свой контроль государство. Как резюмировал один из их ведущих теоретиков тех лет, генерал Хорхе Вигон: «Армия всегда является единственной прочной опорой любого социального порядка»[568].

К этим двум основным должностям добавлялись еще две, которые изначально были субъектами канонического и частного права, но которые мы включили в официальную структуру в той мере, в какой центральная власть принимала решающее участие в их назначении. Таким, в-третьих, был епископ или архиепископ каждой из церковных епархий, на вакансии которых Франко, как мы видели, имел «привилегию выдвигать епископов» в соответствии с конвенцией 1941 года. Излишне говорить, что это была должность первостепенной важности, обусловленная доктринальной силой «ораторской функции», выполняемой Церковью, а также ее географическим охватом. А дело в том, что раздававшийся через приходские ответвления голос епископов был одним из немногих голосов, способных охватить всю территорию[569].

Наконец, в-четвертых, в рамках того, что Эдмунд Берк назвал «четвертой властью» – концепция, которую франкистские руководители считали «анахронизмом», поскольку «нельзя было допустить, чтобы журналистика продолжала жить за пределами государства», – был «руководящий состав» прессы. Также в соответствии с вышеупомянутым законом от 22 апреля 1938 года, который учредил Официальный реестр журналистов, чье удостоверение личности № 1, как ни странно, было присвоено Франсиско Франко, «соответствующее министерство и Национальная пресс-служба» и их провинциальные отделения были ответственны за назначение редакторов газет, не только в пресс-службе Движения, но и в частных средствах массовой информации, многие из которых являются историческими институциями на соответствующих территориях[570].

На протяжении всей истории режима персонал, назначенный на эти должности, подвергался тщательному отбору, в котором, помимо самого Франко, участвовали Министерство внутренних дел и Генеральный секретариат Движения; Военное министерство; церковные иерархи и заместитель министра народного образования – с 1951 года Министерство информации и туризма (Ministerio de Información y Turismo, MIT) – соответственно. Этот механизм привел к постепенному формированию группы лиц соответствующего профиля, которые, особенно в случае провинциальных губернаторов, сменялись непрерывно один за другим в различных провинциях – Антонио Корреа Веглисон, Диего Салас Помбо, Франсиско Лабадие Отермин, Хосе Утрера Молина, Виктор Фрагосо дель Торо, Франсиско Саенс де Техада, Томас Ромохаро Санчес, Игнасио Гарсия Лопес. К тому же, по крайней мере до появления планов развития, назначенные лица не обязаны были иметь тесные связи с территориями, которыми они должны были управлять, что объясняет существование единой и централизованной логики, расположенной на более высоком иерархическом уровне, чем реалии периферии. Последнее положение было особенно применимо к назначению епископов, например в Стране Басков. Таким образом, режим не только пытался принизить влияние могущественной епархии Витории, оказывая давление на церковные власти, пока не добился создания в 1950 году епархий Бильбао и Сан-Себастьяна, но и в одной из самых религиозных общин страны стремился перекрыть их должностными лицами из других областей, среди которых арагонец Хосе Мария Буэно Монреаль, мадридец Касимиро Морсильо и каталонец Жауме Фон Андреу.

Причина в том, что одни провинции считались более податливыми в управлении, другие же воспринимались как более проблемные. Среди последних, продолжая тему нашего рассуждения, Барселона занимала видное место. Неудивительно, что конфликты, возникающие в столице Каталонии, всегда заканчивались эскалацией на национальном уровне и к тому же привлекали большое внимание за рубежом, как это было продемонстрировано в прошлом благодаря таким событиям, как Трагическая неделя (1909) или забастовка на предприятии La Canadiense (1919), популярное название компании Barcelona Traction Light & Power, которая снабжала электроэнергией весь мегаполис. Кстати, именно в конце сороковых при поддержке властей, которые не забывали о его решающей роли в подготовке государственного переворота, Жоан Марч стал основным кредитором вышеупомянутой Barcelona Traction. Этот маневр спровоцировал один из самых громких финансовых скандалов за всю историю диктатуры, поскольку иностранные акционеры обвинили его в злоупотреблении влиянием в корыстных целях, но в итоге он был оправдан спорным решением Международного суда в 1970 году[571].

Таким образом, в силу своей заслуженной репутации Rosa de foc, «Огненная роза», – прозвище, данное Барселоне во время Трагической недели в 1909 году, когда анархисты устраивали поджоги, особенно церквей и монастырей, – находилась под пристальным наблюдением центрального правительства. В этой связи неслучайно, что в 1951 году институциональные руководители, обосновавшиеся в Барселоне, предварительно бдели над оружием в провинции Сарагоса, что стало своего рода генеральной репетицией, успех которой открывал двери в Средиземноморье. Так обстояло дело с провинциальным губернатором, уже упомянутым Эдуардо Баэсой Алегрией, который жестко подавил акции городского терроризма CNT и попытки восстановления Объединенной социалистической партии Каталонии (Partit Socialista Unificat de Catalunya, PSUC), прежде чем переключить свое внимание на другую свою соотечественницу, знаменитую актрису и певицу из театра «Параллель» Кармен де Лири[572]. Из командования военным округом на Пласа-де-Арагон также происходил Хуан Баутиста Санчес Гонсалес, один из самых влиятельных генералов-монархистов, который быстро установил связи с аристократическими альфонсистскими и традиционалистскими слоями каталонского высшего общества. Более сложными оказались перипетии еще одного сарагосца – Грегорио Модрего, подписавшего Коллективную хартию 1937 года и реакционного епископа Барселоны с 1942 года; а также картахенца Луиса Мартинеса де Галинсоги, ответственного за ABC в Севилье во время войны и назначенного в 1939 году редактором La Vanguardia, переименованной с очевидной целью в La Vanguardia Española[573].

Однако в марте того же 1951 года нити этого полотна натянулись практически до предела. В скрытом недовольстве, накопившемся за долгие годы из-за дороговизны жизни, вспыхнула искра, когда в феврале было объявлено о повышении стоимости проездного на трамвай, конечная цена которого – семьдесят сентимо – практически вдвое превышала стоимость проезда в других крупных городах, включая столицу. Первоначальные призывы бойкотировать транспортное сообщение, ставшие очередным всплеском «моральной экономики толпы», уступили место целой серии протестов, которые продолжались до тех пор, пока не была объявлена всеобщая забастовка, запланированная на 12 марта. Столкнувшись с ее широким распространением как в городе, так и в промышленном поясе – Сабадель, Серданьола, Сан-Бой, Террасса, Бадалона, Манреса, – власти с изумлением обнаружили, что в приподнятой атмосфере, связанной с восстановлением ее протестной традиции, «масса овладела улицей»[574].

Замешательство и неудачные попытки справиться с кризисом со стороны франкистских лидеров были обусловлены несколькими факторами. Во-первых, был очевиден в основном мирный и спонтанный характер начальных этапов протеста, что затрудняло его подавление. Граждане ограничивались тем, что следовали указаниям листовок и флаеров: «Следуй пешком к своим обычным занятиям», что не противоречило напрямую священному принципу общественного порядка. Во-вторых, бросалась в глаза трансверсальность его участников, среди которых важную роль занимали женщины и студенты университетов; беспорядки сосредоточились в центрах снабжения, таких как рынок Сан-Антони, где социальное давление оказывалось столь же эффективным, сколь и сложным для отслеживания. Когда организации работодателей и единый профсоюз собрались отреагировать, в том числе приостановить «раздутую плату за проезд» на трамвае, было уже слишком поздно. К народному протесту присоединились новые группы, некоторые из которых были неожиданными, например часть барселонского фалангизма, недовольная Баэсой Алегрией, или члены Рабочего братства Католического действия (Hermandad Obrera de Acción Católica, HOAC), основанного несколькими годами ранее Гильермо Ровиросой. Все они пытались извлечь выгоду из мобилизации, но к тому времени забастовка развивалась уже сама по себе[575]. В-третьих, стала очевидна неэффективность классической антисубверсивной реакции, заключающейся в задержании обычных подозреваемых. Так, когда в апреле франкистская полиция захватила лидера PSUC Грегорио Лопеса Раймундо, сочтя его одним из главарей восстания, и подвергла пыткам в полицейском участке на Виа-Лайетана – еще одно важное место в картографии франкистского террора, – удалось установить только одно: в течение предыдущих месяцев он даже не появлялся в столице Каталонии.

Ярость народных классов застала врасплох не только власти, но и основные организации антифранкистской оппозиции, которые внезапно обнаружили, что старые лозунги войны больше не вызывают у населения такого интереса, как проблемы, связанные со стоимостью жизни. В этом смысле только анархистам или коммунистическим активистам низового уровня, которые личным усилием сумели зарекомендовать себя в качестве связующих звеньев на профсоюзных выборах 1950 года, в том числе на той же забастовке «барселонских трамваев», удалось повлиять на ход событий.

Все эти элементы способствовали ускоренному пересмотру тактики подпольной борьбы, которая до этого применялась КПИ. С 1948 года в ходе протестов разгорелись жаркие дебаты между теми, кто выступал за продолжение концентрации усилий на партизанской войне, и теми, кто, следуя указаниям из Москвы, выступал за возвращение к политике инфильтрации, применявшейся сразу после войны. В итоге протесты 1951 года склонили чашу весов в пользу так называемых тактических изменений. Отныне в поисках более среднесрочных и долгосрочных результатов лозунгом нового поколения активистов станет энтризм, то есть попытка проникнуть в самое сердце OSE и остальных организаций системы, чтобы подорвать ее изнутри[576].

Режиму удалось восстановить контроль над ситуацией, хотя и ценой развертывания огромных ресурсов – сотен вооруженных полицейских и сотрудников Гражданской гвардии, а также нескольких кораблей ВМС, пришвартованных в порту города, – и молчаливо признать некоторые свои ошибки, о чем свидетельствует отстранение от должности Хосе Марии де Альберта и ранее упомянутого Эдуардо Баэсы Алегрии. Для их замены, будто бы речь шла об открытии суммарного процесса в отношении всей народной Барселоны, был выбран двойной юридический профиль. Антони Мария Симарро и Пуйч, декан Коллегии адвокатов и доверенное лицо Министерства внутренних дел, был избран на пост алькальда, в то время как гражданское правительство было поручено Фелипе Аседо Колунге, который был обвинителем в военном трибунале против Хулиана Бестейро, что заставляло думать о жесткой политике в отношении неисправимого княжества.

Но, несмотря на то что в течение следующих восьми лет выступления рабочих и студентов подавлялись без церемоний, Аседо Колунга продемонстрировал замечательный прагматизм в своем взаимодействии с гражданским обществом Каталонии. Так, он обхаживал деловые круги посредством эффективного диалога с центральной администрацией, одновременно пытаясь расширить базу поддержки режима и включив в нее некоторых деятелей наиболее консервативного каталонизма. Обе стратегии способствовали вхождению в 1954 году в городской совет Барселоны нескольких доверенных людей, таких как Сантьяго де Круильес де Ператальяда и Бош (барон де Круильес), Сантьяго Удина Марторелль, Хуан Антонио Самаранч Торелльо и Нарсис де Каррерас Гитерас. Успехи в будущей реализации планов развития как на государственном уровне, так и в самой столице Каталонии особенно подчеркивало наличие душеприказчика Франсеска Камбо, умершего в Буэнос-Айресе в 1947 году, Нарсиса де Каррераса, который в последний период диктатуры возглавил нечто «большее, чем клуб» (més que un club) и сберегательный банк: футбольный клуб Барселоны (1968) и Пенсионно-сберегательный банк по старости (La Caixa de Pensions per a la Vellesa i d’Estalvis) (1972)[577].

В любом случае, Аседо Колунгой двигало отнюдь не искреннее желание найти взаимопонимание с миром каталонизма, как это могло быть в случае с генералом Баутистой Санчесом, который так и не покинул генерал-капитанство, несмотря на двойственное отношение к забастовке трамваев, во время которой он удерживал свои войска в казармах, а затем заступился за некоторых задержанных, например за тогдашнего студента юридического факультета Илари Рагера. Иными словами, после цикла протестов, с которыми режим так и не справился, требовалось всеми возможными средствами поддерживать стабильность и общественный порядок. Как заявил сам провинциальный губернатор, когда в связи с наступлением советских танков на Будапешт в 1956 году у него потребовали разрешение на антикоммунистическую демонстрацию: «Даже ради Франко я не хочу, чтобы люди выходили на улицы»[578].

Взрывная волна барселонских событий достигла остальной части страны, и на протяжении весны 1951 года последовали забастовки предприятий тяжелой промышленности в Стране Басков, а также транспортной отрасли и гостиничного хозяйства в Наварре и Мадриде[579]. Тем не менее в этот раз их международное значение было политически ограничено. Мобилизация получила отражение в европейских средствах массовой информации, но западные правительства не проявили интереса к ужесточению своих отношений с диктатурой. Отсутствие осуждения со стороны Организации Объединенных Наций годом ранее означало, что франкистская Испания была принята в клуб государств, и хотя до сих пор никто не осмелился публично усаживать ее за свой стол, не следовало также полностью исключать ее в контексте холодной войны.

Пропасть, которая разверзлась между общественным мнением демократических стран и их правящей элитой, вскоре ощутилась в соседней Франции. Уже в сентябре 1950 года операция Болеро-Паприка, начатая французской исполнительной властью, привела к объявлению вне закона КПИ, PSUC и Коммунистической партии басков, а также к аресту и высылке почти четырехсот иностранных граждан – половина из них испанцы, многие из которых нашли приют в ГДР, – и запрету на публикации и организации бывших участников Сопротивления, симпатизирующих коммунистам[580]. 27 июня 1951 года, едва закончилась забастовка в Барселоне, республиканская диаспора получила новый удар. Не собираясь отменять решений вишистских трибуналов во время немецкой оккупации, французская юстиция в тот день ратифицировала два постановления от 1943 и 1944 годов и приступила к выселению баскского правительства в изгнании из его центральной резиденции на авеню Марсо в Париже, которая считалась собственностью франкистского государства, несмотря на то что была приобретена компанией, учрежденной PNV в 1937 году. В то время как новоназначенный Агирре де Карсер помпезно переходил улицу, чтобы вступить во владение культовым дворцом, расположенным напротив здания франкистского посольства, – лендакари Агирре мог только с горечью констатировать перед французскими СМИ:

Месяц спустя режим окончательно закрепил уроки, извлеченные в Барселоне, проведя широкое преобразование правительства. Как уже констатировал Карреро Бланко, назначенный секретарем нового кабинета и чей пост секретаря Президиума правительства был наконец повышен до уровня министерства, «даже самые восторженные и увлеченные люди в целом убеждены, что правительство устарело»[582]. Чтобы обновить его, Франко и его верный «фаворит» выбрали двойную стратегию. С одной стороны, они сделали первые шаги к рационализации экономики. В сельском хозяйстве был назначен Рафаэль Кавестани, человек, решивший улучшить процессы распределения ресурсов, создатель законодательства о консолидации земель. Торговлю, которая была отделена от сектора индустрии – в этой связи Хоакин Планель, ранее вице-президент INI и верный приверженец инженеризма, отражал, до какой степени прочны были старые экономические догмы, – отныне представлял Мануэль Арбуруа, решительный сторонник политики либерализации. В этом смысле ему не потребовалось много времени, чтобы стать одним из излюбленных партнеров посольства Соединенных Штатов: подписание с ними широкомасштабного соглашения гарантировало франкистской Испании ее новое место в мире.

С другой стороны, режим стремился к упрочению с политической точки зрения, ясно давая понять, что изменения ограничиваются экономической сферой и доктринальные принципы Движения остаются неизменными. Для примера достаточно было одного Фернандеса-Куэсты, который снова заседал в Совете министров в качестве генерального секретаря FET-JONS, в то время как портфель Министерства юстиции вернулся в руки традиционалистов благодаря назначению Антонио Итурменди. А в Военное министерство назначили Муньоса Грандеса, чтобы никто не забывал, что у них нет ни малейшего намека на сожаление по поводу опасной дружбы с осью. Объяснить эти решения своим и чужим было поручено еще одному «идеальному франкисту», Габриэлю Ариасу-Сальгадо, главе нового Министерства информации и туризма, которое заимствовало структуры бывшего фалангистского вице-секретариата народного образования.

Поскольку Карреро Бланко планировал «просить у епископа Эрреры совета относительно людей», для сочетания с этими синеватыми тонами ACNP также получила удовлетворение. Продолжал свою деятельность не только Мартин-Артахо, но и Ариас-Сальгадо, склонный к католическому фундаментализму и не чуждый его интересов и претензий. Это было продемонстрировано в июне 1952 года, когда совет директоров Editorial Católica смог восстановить контроль над руководством газеты Ya, из которой был отстранен Хуан Хосе Прадера (его сын Хавьер вскоре доставил ему еще больше неприятностей), и назначить Акилино Морсильо, ранее работавшего в гранадской газете Ideal[583]. Однако главным завоеванием политического католицизма был портфель Министерства образования, который впоследствии достался Хоакину Руису-Хименесу. С этой должностью он, как всегда, справлялся вполне сносно, хотя, возможно, и с некоторой горечью, что привело к чрезмерной реакции, поскольку вынудило его покинуть посольство в Ватикане как раз в тот момент, когда его усилия по достижению конкордата, казалось, вот-вот принесут плоды.

История повторялась то в виде трагедии, то в виде фарса. В период Реставрации влияние «закона о замке» и Трагической недели пытались нейтрализовать проведением Международного евхаристического конгресса в Мадриде (1911). Теперь, когда угроза забастовки трамваев миновала и франкистский порядок был восстановлен, «другая» Барселона снова продемонстрировала мускулы и взяла под свой контроль общественное пространство благодаря проведению в 1952 году Международного евхаристического конгресса, широко известного как «Олимпиада облатки».

Этот конгресс, первое крупное событие для франкистской Испании с тех пор, как был отменен приговор Организации Объединенных Наций, тщательно готовился диктатурой, которая не пожалела средств – более семидесяти миллионов песет, притом что, например, годовой бюджет Института испаноязычной культуры составлял около двадцати миллионов – на то, чтобы в очередной раз пустить в ход весь свой памятный арсенал. Тут было и триумфальное прибытие Франко через морской фасад города, и прославленные посетители – Фрэнсисе Дж. Спеллман и одиннадцать других кардиналов, триста епископов из 77 стран и 15 000 священников и семинаристов, не говоря уже об огромных скоплениях верующих: на заключительную мессу собралось около полутора миллионов человек. Тесно объединенные своим антикоммунизмом, Ватикан и режим воспользовались этим событием для распространения взаимодополняющих посланий. Первый из них в большей степени сосредоточился на продолжающейся культурной битве холодной войны, о чем свидетельствует девиз встречи: «Евхаристия и мир», что явно противоречило программам тех конгрессов за мир, которые регулярно проводились международным коммунистическим движением. Второй утверждал свой новаторский характер благодаря воспоминанию о «крестовом походе за освобождение», для чего в нем участвовал Федерико Тедескини, папский легат и бывший нунций Ватикана во время Второй республики и гражданской войны, и Поль Клодель, написавший в 1937 году резонансную поэму «Испанским мученикам». Мученикам предполагалось отдать дань рукоположением в священники около восьмисот семинаристов на стадионе «Монжуик», а также коллективным причастием нового правительства в полном составе, включая фалангистов, которые особо почитали евхаристию[584].

Также напоминало о ритуалах победы использование временных конструкций в эклектичном стиле – гигантского алтаря, спроектированного по этому случаю Жозепом Сотерасом. Воздвигнутый на предназначенной для этого мероприятия площади Пия XII, на перекрестке все тех же проспектов Диагональ и авенида Де-Педральбес, алтарь представлял собой культовое сооружение с большим крестом высотой 35 метров – привет от его старшего брата в Куэльгамуросе, – который сочетался с современными сборными материалами, люминесцентным освещением и великолепной функциональностью, все это предвосхищало архитектуру церковного брутализма, столь характерную для испанского городского пейзажа.

Однако за этим величественным национально-католическим фасадом открывались новые реалии, зародыши перемен, на прорастание которых уйдет еще целое десятилетие, но чьи семена были посеяны в эти противоречивые 1950-е годы. Так, конгресс смог способствовать формированию еще одного ультраконсервативного и профранкистского лобби, действующего в континентальных христианско-демократических кругах, таких как Европейский центр документации и информации (Centro Europeo de Documentación e Información, CEDI)[585]. Но присутствовали в Барселоне и некоторые обновленческие круги, в частности французский социальный и рабочий католицизм. Их помощь послужила усилению отклика, который начали получать в Испании благодаря международным католическим переговорам в Сан-Себастьяне, вновь организованным пропагандистом Карлосом Сантамарией в 1947 году при поддержке MAE, которые, как это ни парадоксально, наряду с католическими переговорами в Гредосе, в конечном итоге стали входными воротами для идей о необходимости демократического обновления Церкви[586].

В самом профиле участников конгресса уже содержались характерные признаки. Начнем с того, что их численность составляла около трехсот тысяч человек, что свидетельствовало о том, что старая модель религиозного паломничества уступает место все более популярной модели массового туризма. Отличалось и поведение участников, которые скупали всевозможные местные и культовые сувениры – почтовые открытки, медали, статуэтки, плакаты, что указывало на зарождение новой, типично индивидуалистической культуры потребления, что было бы трудно совместить с традиционным коллективистским посланием Церкви.

Наследие урбанистической перестройки, которой подвергся город, также указывало на новое направление. И не только потому, что футбольный клуб «Барселона» приобрел в те дни территорию Лес-Кортс и поручил строительство своего «Камп Ноу» непосредственно Жозепу Сотерасу. Переселение жителей этого района, которые жили в бараках, в домах Вердума и Кан-Клоса, а затем возведение и заселение архиепископского квартала Конгресс было косвенным способом признания острейшей проблемы доступности жилья, существовавшей в больших городах. Проблема усугублялась внутренней эмиграцией, перед лицом которой диктатура не имела адекватной государственной политики, а движимый близоруким представлением о чистоте аграрного мира фалангистский интеллектуализм пытался воспрепятствовать ей с помощью таких продуктов, как фильм Хосе Антонио Ньевеса Конде «Борозды» (1951). Таким образом, опыт Барселоны открыл путь для распространения кварталов и групп дешевого жилья, которое в середине десятилетия распространилось на другие испанские города – в частности, в Леоне, Ла-Корунье, Паленсии, Уэске и Авилесе, – многие из которых широко известны под уничижительным названием «эль Кореа», намекая на их внешний вид, напоминающий зону военных действий в Корее из-за недостатка асфальтирования, освещения и канализации.

Среди жителей этих кварталов явно преобладала секуляризация. Несмотря на то что они жили под крылом Церкви, чья опека была повсеместно распространена в обществе от колыбели до могилы, степень повторной христианизации была довольно низкой среди тех слоев испанского общества, которые до гражданской войны отвергали религиозную практику. В любом случае она была относительно поверхностна. Так, соблюдение определенных «обрядов перехода» – крещения, причастия, церковного бракосочетания – и соблюдение классических ритуалов – посещение воскресной или пасхальной мессы, регулярность причастия, – значительно возросли в послевоенный период. Однако, как вскоре отметила новая европейская школа религиозной социологии, сосредоточение внимания исключительно на этих статистических данных о повседневном соблюдении церковных предписаний не давало полной картины, поскольку не учитывались такие факторы, как важность местных обычаев и страх перед репрессиями со стороны церковных и гражданских властей. Наряду с этим «дискурсивным христианством»[587] другие показатели, которые считались более надежными при оценке воцерковленности населения, такие как соборование, свидетельствовали о сохранении традиционных региональных, поколенческих и классовых различий. Таким образом, в то время как в местах со строгим соблюдением католических обрядов, таких как Тьерра-де-Кампос, в самом сердце небольших кастильских пшеничных поместий, в 1958 году соборование было востребовано 95 % жителей, однако этот процент снижался до 50 % при сборе данных по рабочим кварталам и кварталам белых воротничков Мадрида и Барселоны. А в андалузских епархиях, за исключением Гранады, цифры были еще ниже[588]. Несмотря на то что красная Испания была сломлена и обезоружена, она была похожа на камень, который в сцене из третьей части «Крестного отца» кардинал Ламберто вытащил из фонтана и показал Майклу Корлеоне: внутри он был сух, что позволяло сделать вывод, что с людьми происходит то же самое: «На протяжении веков они были окружены христианством, но Христос в них не проник. Христос в них не живет».

Непревзойденный в использовании ситуаций и управлении временем, однако менее надежный в выборе попутчиков, Ватикан принял к сведению успех Евхаристического конгресса, но в то же время заметил и первые признаки перемен. Знал он и об улучшении международного положения режима после принятия Резолюции ООН от ноября 1950 года. Чтобы франкистская Испания по-прежнему проявляла интерес к социальным переменам и не упустила благоприятный шанс, дипломатия Ватикана наконец соизволила услышать григорианские песнопения сирены, доносившиеся из посольства на Пьяцца-ди-Спанья, где в течение многих лет предлагали возобновить переговоры о подписании нового конкордата, то есть соглашения об упорядочении отношений между Святым престолом и Испанским государством, имеющего статус международного договора, чтобы один из участников мог продемонстрировать католическую поддержку его политической системе, в то время как другой закреплял свое присутствие в обществе и пытался увековечить пребенды[589], который обеспечивал статус официальной религии.

К тому времени, однако, щедрые условия первоначального предложения набожного Хоакина Руиса Хименеса, которого хулители режима с горечью называли «послом Ватикана в Ватикане», уступили место менее «пораженческому» проекту со стороны диктатуры, которые выдвигал гораздо более жесткий переговорщик, Фернандо Мария Кастиэлья[590]. Ставший одной из восходящих звезд диктатуры после своей работы в руководстве IEP и испанском представительстве в Перу, новый посол руководствовался не конфессиональной, а националистической логикой. Это обстоятельство побудило его защищать устойчивость франкистского государства в целом, а также репутацию и интересы диктатора перед лицом чрезмерных требований Церкви. В связи с этим в течение зимы 1952 и весны 1953 года, предчувствуя взаимное непонимание, которое должно было осложнить его пребывание на посту министра иностранных дел, Кастиэлья не переставал упрекать испанских епископов в нежелании сотрудничать в оказании помощи режиму, который вернул их в силовой блок. Вот что сообщил он Мартину-Артаху в письме, отправленном из Рима, в котором он открыто говорил, что

После почти пятилетнего перетягивания каната в начале августа 1953 года новый конкордат был наконец заключен. Окончательное содержание соглашения было точным отражением приоритетов двух подписавших его «совершенных обществ […] Церкви и государства», как назвал их Франко в своей вступительной речи перед кортесами, но гораздо более сиюминутных, чем долгосрочных. Так, непреклонный во всем, что касалось предоставления прерогатив личной власти, и необычайно щедрый в достижении этой цели, используя свой национальный суверенитет, Франко сохранял привилегии в процессе назначения епископов. Как мы уже описывали выше, его концепция единоначалия приводила к тому, что любое отступление в этой связи оказывалось немыслимым, поскольку, по его мнению, «позволить папе назначать епископов это все равно, что позволить ему назначать провинциальных губернаторов»[592].

В свою очередь, и как уже указывалось в переговорах с Аргентиной по поводу порта Кадис, Франко предоставлял Ватикану важные уступки в вопросах территориальности и юрисдикции. Таким образом, статья XXII Договора закрепила неприкосновенность церквей и религиозных зданий всех типов, в которые доступ полицейским силам будет запрещен, если они не получат надлежащего разрешения от ответственного священнослужителя или если это является «неотложной необходимостью». Аналогичным образом в случае, если священнослужителю или религиозному деятелю предъявлено обвинение в совершении какого-либо преступления, статья XVI предусматривала, что дело должно рассматриваться обычными судами государства, но при условии, что они получат однозначное согласие судьи первой инстанции. Если же их признают виновными, наказание должно отбываться в церковном доме или в каком-либо помещении, специально предназначенном для этой цели, а не в одной из тюрем Франко, чьи искупительные качества настолько ценились Церковью, что в акте своей бесконечной щедрости она предпочитала, чтобы они предназначались для светских преступников.

В 1953 году эти положения можно было интерпретировать как вполне приемлемую с политической точки зрения цену, поскольку, за исключением постоянно вызывающих беспокойство баскских священников – как вскоре напомнит статья о свободе прессы редактора Ecclesia падре Хесуса Ирибаррена[593], – режим не ожидал, что ему придется проводить рейды во многих церквях или массово арестовывать священнослужителей. Однако хорошо известно, что это обновленное «право церковного убежища», как и преследование религиозных деятелей, в конечном счете стали одним из слабых мест позднего франкизма, поскольку распространение феномена рабочих и низовых священников привело к тому, что эти привилегии использовались для облегчения тайных собраний оппозиции в ее различных вариантах: профсоюзной, общинной и националистической. Столкнувшись с растущим числом осужденных священников, пришлось даже оборудовать для них специальный корпус тюрьмы Самора, который впоследствии стал широко известен как «конкордатная тюрьма».

Прежде всего гораздо более обременительным показался вопрос о финансировании, предоставляемом испанской Церкви. Практически полное освобождение от налогов в сочетании с перечислениями, поступающими непосредственно из государственной казны, – пожертвования духовенству, содержание и строительство церквей и семинарий, епархиальные расходы, – превратили Испанию в настоящий налоговый рай для церковников. Были и другие вливания, например при распределении помощи и субсидий различными институциями, как было в случае с Генеральным управлением кинематографии, которое могло поддерживать популистскую демагогию «Борозд», но сосредоточило основную часть своих ресурсов на содействии так называемому «золотому веку испанского католического кино». Следует вспомнить такие картины, как «Рядом с небом» (1951), где главную роль епископа Ансельмо Поланко играл популярный радиоведущий священник Венансио Маркос и которая запечатлела его убийство во время гражданской войны, или незабываемый фильм «Марселино, хлеб и вино» (1954) режиссера Ладислао Вайды, получивший многочисленные международные награды – «Серебряный медведь» Берлинале и приз Каннского кинофестиваля за роль Паблито Кальво. Именно с целью утверждения этого жанра, по образцу Международной недели кино в Сан-Себастьяне, учрежденной в 1953 году, три года спустя родилась Неделя религиозного кино в Вальядолиде, переименованная в семидесятые годы в Seminci[594].

Несомненно, Церковь хорошо осознавала социальную силу, которую получала как благодаря кино, так и через средства массовой информации. Конкордат предусматривал, что «в программах радиовещания и телевидения» должна защищаться «религиозная истина с помощью священников и религиозных деятелей, назначаемых соответствующим Ординарием», для чего в 1956 году была создана Епископальная комиссия по кино, радио и телевидению. Однако именно с помощью контроля над образованием Церковь рассчитывала, что ее привилегии никогда не будут поставлены под сомнение. В этом смысле положения, включенные между статьями XXVI и XXXI, подтвердили их подавляющую власть над образовательной инфраструктурой страны, – и дело касалось не только начального образования, в 1955 году 80 % учащихся получали полное среднее образование в религиозных центрах, – а также над ее содержанием, которое должно было в обязательном порядке соответствовать «основам догмы и морали католической церкви». Только университеты, тоже официально католические, оставались в стороне от жесткой национал-католической модели. Возможно, поэтому конкордат также предусматривал открытие крупного католического университета, давней мечты церковных иерархов. Его идея заключалась в создании федерации, которая объединила бы иезуитский центр Деусто с университетским колледжем августинцев в Эскориале. Однако в итоге эталоном конфессионального высшего образования стал Общий лицей Наварры (Estudio General de Navarra), основанный в 1952 году Эскрива де Балагером, возглавляемый Исмаэлем Санчесом Бельей и признанный Святым престолом университетом в 1960 году[595].

Спустя двадцать пять лет после подписания конкордата с муссолиниевской Италией, содержащегося в Латеранских соглашениях (1929), которые также включали финансовую конвенцию и договор о разрешении «римского вопроса», – и несколько менее проблемного Рейхсконкордата (1933) с нацистской Германией, Ватикан снова заключил сделку с дьяволом. После мировой войны и последующего Холокоста для Святого престола главным врагом оставалось «атеистическое варварство русского коммунизма», поскольку, «если бы пришлось выбирать между двумя крайностями, пришлось бы выбирать меньшее зло, то есть фашизм», как утверждал журнал La Civiltà cattolica в 1931 году и теперь ратифицировала Священная конгрегация Святой канцелярии, снова осудив коммунизм и запретив собрания между католиками и некатоликами. Накануне заключения соглашения с франкистской Испанией в марте 1953 года и устами ее просекретаря кардинала Альфредо Оттавиани остальным католическим странам рекомендовалось принять конституционную модель, воплощенную в Хартии испанцев[596]. Всего год спустя конкордат с Франко послужил ориентиром для достижения взаимопонимания с другим образцом христианства, доминиканским диктатором Рафаэлем Леонидасом Трухильо.

Ватикан поддался тем же соблазнам: социальная и символическая реституция, контроль над образованием, экономическая компенсация имущественных потерь, понесенных за либеральный период и войну, – которые предлагал ему в свое время Муссолини[597]. Только в одном он, казалось, усвоил урок. В отличие от помпезной Латеранской базилики, где были заключены носящие ее имя договоры, на этот раз франкистским властям было дано указание проявлять максимальную осмотрительность, как если бы речь шла о секретном соглашении. Логично, что это вызвало возмущение также завзятого католика, но тем не менее министра и лица диктатуры Альберто Мартина-Артахо, который в невольном проявлении мелочности в том числе потребовал:

Хотя в конце концов государственный просекретарь Доменико Тардини и Альберто Мартин-Артахо сдержанно подписали конкордат в испанском посольстве, не было недостатка в публичных проявлениях уважения и благодарности диктатору. Если Пий XI заявлял, что Муссолини был послан Провидением: «нам тоже нужен был такой человек, найденный самим Провидением», – то Пий XII также не остался в стороне и по просьбе Кастиэльи наградил Франко высшей наградой Ватикана, Верховным орденом Христа. Испанская церковь тоже присоединилась к этим признаниям. Помимо ежедневного вознесения молитв за главу государства, как это предусматривалось буквой конкордата, в мае 1954 года она наградила его новым званием, на этот раз почетной докторской степенью по каноническому праву Папского университета Саламанки.

Хотя вечное спасение было обеспечено конкордатом с Ватиканом, спасение временное и земное гарантировало только достижение соглашения с Соединенными Штатами. Поскольку отношения с пероновской Аргентиной с 1949 года резко прекратились из-за серьезного ухудшения ее экономического положения и, таким образом, подрыва амбиций в качестве великой державы[599], франкистский режим нуждался в другом старшем брате, к которому можно было бы обратиться за кредитом и защитой. И единственным жизнеспособным вариантом был Вашингтон.

Как уже отмечалось выше, идея углубления двусторонних отношений не вызывала энтузиазма ни в Белом доме, где Трумэн возобновил полномочия после своей победы на выборах 1948 года, ни в Государственном департаменте. Последнему традиционно принадлежало руководство внешней политикой, которая должна была быть двухпартийной и предполагала руководствоваться интересами страны в среднесрочной и долгосрочной перспективе, что в принципе исключало возможность сближения с испанской диктатурой. Примерно так же выглядела позиция Дина Ачесона, избрание которого новым государственным секретарем вызвало серьезное беспокойство в Мадриде, которое едва ли рассеялось, когда Лекерика посоветовал приветствовать его назначение с «выжидательным спокойствием»[600]. Не в последнюю очередь потому, что, отдавая должное его славе одного из «мудрецов», ответственных за дешифровку международной политики для сменявших друг друга президентов[601], Ачесон не замедлил публично продемонстрировать, в какой степени он осознает типичный франкистский цинизм:

Эти слова Ачесон произнес в январе 1950 года по случаю одного из заседаний влиятельного Сенатского комитета по иностранным делам (Comité de Relaciones Exteriores del Senado, USFRC), посвященного обзору ситуации в мире, и в рамках которого его прямо спросили о ценности Испании как союзника. По сути, не было недостатка и в тех, кто критиковал стратегию изоляции режима и делал ставку на ее полную отмену, с тем чтобы Испания была полностью интегрирована в американскую оборонную систему. Среди них имелась горстка сенаторов и конгрессменов, выходцев из обеих партий, имеющих созвучные мотивы – деятельный католицизм, представительство экономических интересов и, конечно же, глубинный антикоммунизм, – например, республиканец из Мичигана Артур Ванденберг, президент USFRC и ключевой деятель в создании НАТО, или демократ из Нью-Йорка Джеймс Дж. Мерфи. Военные круги также оказывали давление, чтобы обеспечить лояльность всего Пиренейского полуострова Атлантике, поскольку он считался ключом к выходу в Средиземноморье и последним оплотом континентального сопротивления против гипотетического внезапного нападения с другой стороны железного занавеса. Этот сценарий предусматривался Пентагоном и Сухопутными и Воздушными войсками США, но в Военно-морском флоте он нашел своих самых ярых сторонников, которых в равной степени подстегивало то, что именно их ведомство наиболее пострадало от бюджетных сокращений в результате послевоенного процесса демобилизации, так что любой предлог был хорош, чтобы выступить против планов Трумэна. Логичным следствием этого стало то, что платежная ведомость знатных морских гостей франкистской Испании начала резко расти. В период с февраля 1948 по сентябрь 1949 года в стране побывали не менее трех адмиралов: Форрест П. Шерман, главнокомандующий VI флотом, теоретически прибывший с частным визитом к Джону Фитцпатрику, заместителю военно-морского атташе посольства в Мадриде; Томас Б. Инглис, глава военно-морской разведывательной службы США, и Ричард Л. Конолли, командующий Военно-морским флотом в Восточной Атлантике и Средиземном море, который на несколько дней пришвартовался в порту Эль-Ферроль, встретился с Франко в Эль-Пасо-де-Мейрас, а затем предстал перед палатой представителей с просьбой разрешить Соединенным Штатам размещать базы в Испании.

Как бы то ни было, и самому Трумэну, и Ачесону удавалось сдерживать эти претензии и подтвердить свое решение сохранить политический статус-кво. То есть они не собирались допускать дестабилизации на полуострове или краха режима в результате голода – двадцать пять миллионов долларов кредита, выданного в 1949 году Chase National Bank, первым из тех, кому было дозволено сотрудничество с Испанией, были в значительной степени компенсацией за отказ от аргентинской помощи, однако и речи не шло о том, чтобы приветствовать Испанию в Западном блоке, если она не проведет серию реформ в области гражданских и религиозных свобод. Это было отмечено и в самой администрации Франко, поскольку директор по американской политике в Министерстве иностранных дел маркиз Прат де Нантуйе указал на возможность улучшить дипломатическое положение с помощью незначительных законодательных изменений, тем не менее правительство диктатуры, возможно гибкое по форме, но принципиально непоколебимое в своей авторитарной природе, благополучно проигнорировало эту возможность.

Однако все еще медленное размораживание двусторонних отношений резко ускорилось всего за несколько месяцев. Как указывалось ранее, после «потери Китая» корейская война стала решающим моментом в балансе между гражданской и военной властью при принятии решений во внешней политике. Кроме того, на протяжении 1950 года позиция Ачесона была сильно ослаблена последовательной вспышкой просоветских шпионских скандалов – в частности, процессом Элджера Хисса и казнью супругов Розенберг, – которые придали ореол достоверности обвинениям сенатора-республиканца Джозефа Маккарти в адрес Государственного департамента, оцененным подкомиссией того же Комитета по иностранным делам, и способствовали созданию атмосферы страха перед повсеместным распространением коммунизма. В этих обстоятельствах нас интересует тот факт, что общественное мнение о возможном сотрудничестве с диктатурой Франко существенно изменилось, и Трумэн в конечном счете дал зеленый свет ознакомительным миссиям и началу переговоров, которые предстояло проводить военным. Разумеется, сделал он это неохотно и обозначил четкие границы, которые стремились свести к минимуму их политическое значение[603].

Не только президент Трумэн чувствовал инстинктивное неприятие перспективы достижения соглашения обеими странами. Родившийся в декабре 1892 года, молодой Франко сформировался в атмосфере антиамериканизма, которая сопровождала кубинскую войну и потерю последних колониальных владений. Влияние этого эпизода на его основную идеологию проявилось в сентиментальном автобиографическом фильме «Раса» (1942) режиссера Хосе Луиса Саенса де Эредиа, снятого по сценарию, частично написанному самим Франко, где вымышленный отец, капитан корабля Педро Чуррука, героически гибнет во время самоубийственной миссии против американского флота. Решающим фактором в том, чтобы заставить его отказаться от своих предубеждений и понять, что заключение соглашения с Соединенными Штатами наилучшая из возможных альтернатив – почти единственная на самом деле – для обеспечения преемственности режима, было, несомненно, влияние другого капитана корабля, на сей раз вполне реального, Луиса Карреро Бланко. Для этого ему пришлось приложить все усилия, а также разрешить осенью 1950 года некоторые семейные проблемы, из-за которых он впал в немилость в глазах Кармен Поло, и добился он этого только с помощью меморандумов, позволивших ему констатировать враждебность потенциальных европейских партнеров, а также благодаря информации и утечкам, полученным от его ценных контактов среди американских военных, например самих Шермана и Фитцпатрика[604].

Учитывая энтузиазм, с которым Франко впоследствии обхаживал «американского друга», трудно поверить, что политика сближения с США возникла не по его личной инициативе. Это была схема, которую пришлось повторять много раз с конца 1940-х годов: диктатор не был главным разработчиком будущих стратегий и политики, которым предстояло следовать, но как только его заставили принять их, он знал, как использовать их в своих интересах и извлечь из них все возможные политические и пропагандистские выгоды. Таким образом, в 1950 году очень вовремя появилась новая версия «Расы», переименованная в «Дух расы», чей антиамериканский пафос был существенно снижен, приветствия с поднятыми руками были упразднены, а все нападки на республиканцев, масонов, либералов и анархистов были переориентированы на единственного врага – коммунистический материализм[605].

Аналогично в феврале 1951 года Франко заявлял о своем восхищении мощью и промышленным превосходством Соединенных Штатов, а также о предпочтении «прямого соглашения о сотрудничестве с Северной Америкой»[606]. Как это ни парадоксально, но газетой, в которой он делал эти заявления, была Hearst Communications, основанная Уильямом Рэндольфом Херстом, магнатом, который в свое время оказывал наибольшее давление на разжигание испано-североамериканской войны 1898 года и послужил Орсону Уэллсу источником вдохновения для его «Гражданина Кейна». Однако к тому времени каудильо полностью проникся одной из наиболее типичных сентенций американской популярной культуры – nothing personal, it’s just business» («ничего личного, это просто бизнес»). В том же июле у него состоялась решающая встреча с Форрестом П. Шерманом, теперь уже назначенным начальником военно-морских операций, который открыто изложил ему возможность «соглашения о сотрудничестве между Испанией и Соединенными Штатами для защиты Запада от опасности агрессии со стороны коммунистической России». Таким образом, был дан по-прежнему в сдержанный форме зеленый свет для начала двусторонних переговоров, которые проходили в течение следующих нескольких месяцев и в которых, как это ни парадоксально, сам Шерман не мог принять участие. Всего через три дня после того, как он завершил свою миссию и покинул полуостров, он скоропостижно скончался от сердечного приступа в Неаполе.

Необходимость, вытекающая из требований холодной войны, а также из экономической и дипломатической целесообразности, была основным путем к сближению интересов Соединенных Штатов и франкистской Испании. Однако речь шла о совершенно асимметричных потребностях, что будет иметь огромное значение для развития вышеупомянутых переговоров. Иными словами, несмотря на то что последний шаг к сближению исходил от администрации США и что в Министерстве иностранных дел делали вид, что позволяют любить себя, пытаясь увеличить компенсации, Мадриду требовалось от соглашения гораздо больше, чем Вашингтону, чьи предложения экономической помощи и гарантии взаимной обороны всегда оставались очень далекими от ожиданий франкистской власти.

Испания никогда не входила в группу привилегированных партнеров Соединенных Штатов, но принадлежала ко второму ряду стран – назначение в январе 1952 года новым послом Линкольна Маквея, бывшего американского представителя в Греции во время гражданской войны, было очень наглядным подтверждением этого соображения, – геостратегически полезных, но политически токсичных для их международной репутации защитников западных демократий. Хотя она больше не вызывала враждебности, как в послевоенный период, необходимо было подготовить достаточно веское обоснование предстоящих соглашений перед лицом мирового общественного мнения. В то же время, несмотря на то что голос улицы был едва слышен под гнетом диктатуры, франкистские власти также отдавали себе отчет в том, что испанской общественности было нелегко смириться с тем, что теперь она пойдет на сделку с одной из тех масонских демократий, которые столько критиковали. По обе стороны Атлантики дипломатические и культурные структуры удвоили усилия, чтобы попытаться улучшить взаимный имидж обеих стран.

Один из основных инструментов, испанское лобби, уже давно действовал. Хотя его значение, возможно, было преувеличено, правда в том, что Лекерика располагал щедрыми бюджетными средствами, чтобы его поддержать. Несомненно, услуги различных агентств и консалтинговых кабинетов, таких как Cummings, Truit and Cross и юридическая контора Чарльза Патрика Кларка – бывшего соратника Трумэна по Сенату, – помогли придать политическую последовательность и необходимую аргументацию американским сторонникам установления более тесных отношений с Франко, располагавшим доступом к высшим уровням администрации и представителям обеих палат. Кроме того, некоторые из их соратников были искренне убеждены в антикоммунистических достоинствах диктатуры. Среди галереи запоминающихся персонажей, входящих в лоббистскую группу, были такие личности, как Роберт Маккормик, полковник, владелец влиятельной газеты Chicago Tribune, прозванный за свои экстравагантные выходки Полковником Маккосмиком, а также кинематографист Пэт Маккарран, который отчасти послужил прототипом одного из политиков, состоявших на жалованье у Майкла Корлеоне во второй части «Крестного отца». Не зря он был сенатором от штата Невада – в честь него много лет назывался международный аэропорт Лас-Вегаса, – хотя его настойчивое стремление нормализовать отношения с франкистской Испанией привело к тому, что его стали называть «сенатор из Мадрида».

Параллельно с работой в коридорах высшей политики одним из второстепенных путей, наиболее часто используемых диктатурой для попытки обновить свой международный имидж, был мир искусства. Привилегированное поле битвы в рамках культурной холодной войны, в которой США и СССР соревновались друг с другом, чтобы продемонстрировать полноту и изощренность соответствующих моделей общества, франкистские лидеры стремились интегрировать в структуры Западного блока, в частности продвигая абстрактную живопись и скульптуру, особенно ценимую влиятельной интеллектуальной элитой североамериканского Восточного побережья. Так, ставка диктатуры заключалась в том, чтобы отойти от классического фольклорного образа, тесно связанного с мракобесием и экономической отсталостью, и облечься в ореол современности, который можно было бы распространить на все государство и общество в целом.

Для этого на внутреннем уровне они опирались на нефигуративное искусство, основы которого были заложены благодаря уже упомянутым Школе Альтамиры и журналу Dau al set, к которым в 1957 году присоединилась мадридская группа El Paso. На внешнем уровне, со своей стороны, они извлекали выгоду из увеличения числа художественных конкурсов международного уровня, таких как биеннале – к классическому венецианскому присоединились мероприятия в Сан-Паулу, Париже, испано-американские и средиземноморские, – проведение которых осуществлялось «в национальных секциях, организованных с помощью различных посольств и превращенных в настоящие витрины художественного порядка», в результате чего «процесс идентификации между художественной и политико-культурной реальностью был незамедлительным»[607]. Последовательные успехи нефигуративного искусства, начиная с Первой испано-американской биеннале искусств (Мадрид, 1951), особенно в Венеции в 1958 году, когда Эдуардо Чиллида получил Гран-при в области скульптуры, а Антони Тапиес вторую премию в области живописи, открыли двери для проведения в 1960 году отдельных выставок в Нью-Йорке: New Spanish Painting and Sculpture в MoMA и Before Picasso, after Miró в Музее Гуггенхайма. Несмотря на то что главным художественным символом социализма был другой испанский автор, Пикассо, который в январе 1951 года безуспешно пытался воспроизвести влияние Герники в своей работе «Резня в Корее», диктатура позволила даже приписать себе великого антикоммуниста, а также его заклятого врага в искусстве Сальвадора Дали. В ноябре того же года каталонец выразил свою поддержку Франко и Испано-американской биеннале, прочитав лекцию в мадридском театре Марии Герреро, где произнес свою знаменитую фразу: «Пикассо – коммунист, я тоже нет», и подписал телеграмму, в которой призывал его отказаться от коммунизма, на что художник из Малаги ответил своим: «Дали протягивает руку, но я вижу только фалангу»[608].

С учетом подобных инициатив и их использования с точки зрения имиджа становится ясно, что продвижение авангардного искусства было одним из козырей, которые режим пытался разыграть на глобальной идеологической доске. Пора было окончательно отказаться от объяснений такого рода: «Поскольку это произведения абстрактного содержания, въедливый критик категорически не улавливает заключенного в них революционного пафоса и не понимает, какой смысл может иметь искусство без изображения»[609]. Эти почти ребяческие оправдания могли показаться утешительными, предоставляя возможность насладиться предполагаемой посредственностью культурных структур Франко, на самом же деле они лишь дискредитировали антифранкизм, хотя это было довольно рискованным занятием. Некоторые из этих художников убедились в этом, попытавшись отвергнуть их эксплуатацию со стороны диктатуры и заняв «диссидентскую, нелепую и неблагодарную позицию», по мнению атташе по культуре в Вашингтоне.

То, что произошло в Испании, также не было чем-то исключительным, поскольку франкистские лидеры всего лишь следовали методу отбеливания, используемому другими странами, чтобы заставить забыть свое недавнее фашистское прошлое (в нашем случае настоящее); ярким примером тому служила Италия. Вновь в тесном сотрудничестве с властями США MoMA сыграл точно такую же роль, организовав в 1949 году выставку Twentieth-Century Italian Art, на которой опасная дружба между футуристическим модернизмом и фашизмом была полностью заретуширована, чтобы представить авангард как аполитичное и символическое движение новой трансальпийской демократии[610]. Наконец, хотя и не в последнюю очередь из-за этого, институциональное отношение, полученное нефигуративным искусством, подтверждает существование ряда промежуточных кадров, таких как Луис Гонсалес Роблес, куратор выставок Генеральной дирекции изящных искусств, знающих международные реалии и способных действовать автономно «под руководством каудильо»[611]. Конечно, в задачи Франко не входило продвижение художников, которых он наверняка не знал и которых, вероятно, презирал, хотя правдивость историй о том, что он смеялся над самыми передовыми картинами, проверить невозможно. К счастью для диктатора, выживание режима было общей целью как для директора музея Прадо Фернандо Альвареса де Сотомайора, который называл абстрактные произведения «абсурдом и уродством», так и для интеллектуалов, которые защищали «новое искусство» и его продвижение за рубежом, в чье число входили Луис Фелипе Виванко и Дионисио Ридруэхо, которые тем не менее, не колеблясь, провозгласили себя «людьми Франко, Испании и Христа»[612].

За этими медийными и живописными фасадами вели переговоры другие люди из той же триады франкистов, националистов и христиан. Среди них снова выделялся генерал-лейтенант Хуан Вигон, глава МИДа, человек, пользующийся максимальным доверием Франко и имевший опыт общения с Гитлером, бывший министр авиации; председатель Совета по ядерной энергетике и вице-президент Совета по национальной экономике, он имел наглядное представление о структурных потребностях и материальных устремлениях военного сословия. В определенный момент Генеральный штаб разделял свой офис на Пасео-де-ла-Кастельяна с кабинетом заместителя секретаря Президиума правительства Карреро Бланко, который пристально следил за всем процессом и отвечал за информирование Франко, чья разработка директив и специфическое утверждение некоторых чувствительных моментов кажется бесспорной, по крайней мере в соответствии с документами, рассекреченными Соединенными Штатами[613]. Помимо участия Хайме Аргуэльеса, заместителя министра внешней экономики, одновременно находящегося в подчинении у министра торговли Мануэля Арбуруа, сотрудники МИДа на протяжении большей части переговоров подвергались нападкам – очередная демонстрация недоверия Франко к тем, кто думал о долгосрочных национальных интересах, а не только служили удобству режима, – а Мартин-Артахо вступил в игру только на последнем отрезке, когда пришло время иметь дело непосредственно с Линкольном Маквеем.

Вместе с послом подготовкой соглашения с американской стороны занималась рабочая группа по экономическим вопросам, возглавляемая Джорджем Ф. Трейном, бывшим администратором Плана Маршалла в Португалии (он отвечал за экономическую сторону), а также еще одна группа, возглавляемая генералом ВВС Августом В. Кисснером – креатурой Кёртиса Лемея, идеолога кампании бомбардировок Японии во время мировой войны, вдохновившего Стэнли Кубрика на создание фильма «Доктор Стрейнджлав», – отвечавшего за военную сферу. Эта последняя группа была создана по образцу Military Assistance Advisory Groups (MAAGs), созданных Соединенными Штатами для координации действий с армиями каждого из их союзников в НАТО и в Юго-Восточной Азии, а также для управления их программами военной помощи в двойном аспекте – предоставление и продажа вооружений и обучение и подготовка к их использованию. Кисснер фактически стал без перерыва главой US Military Group Spain, отвечавшей за строительство и эксплуатацию американских объектов на полуострове, так и уже официально созданной MAAG для Испании, чья организационная зависимость, однако, в отличие от остальных европейских участников и по прямой рекомендации Госдепартамента, оставалась вне командных структур Атлантического альянса[614].

Трудности, связанные с регулированием такого рода особенностей, взаимное недоверие и более или менее преднамеренные проволочки – чтобы опередить подписание конкордата с Ватиканом или проверить результаты президентских выборов в ноябре 1952 года, – задерживали заключение соглашений до такой степени, что они были заключены уже при Дуайте Д. Эйзенхауэре и Республиканской партии в Белом доме, Джоне Фостере Даллесе в Государственном секретариате и Джеймсе Клементе Данне в качестве посла. При этой администрации Мадрид, несомненно, чувствовал себя более непринужденно – и Даллес, и Данн выражали симпатии франкистам во время гражданской войны, – тем не менее ее представители были куда менее расположены вкладывать деньги в европейскую реконструкцию, в результате чего Испания упустила возможность получить большие экономические выгоды. Диктатура Франко в итоге получила меньшие суммы, чем те, которые были утверждены с 1950 года для инакомыслящей Югославии Тито. В соответствии с формулой Исполнительного соглашения (Executive Agreement), а не международного договора, имеющего более высокий юридический и политический статус и для ратификации которого потребовалось бы положительное голосование двух третей Сената, так называемые Мадридские пакты, состоящие из Оборонительной конвенции, Пакта о помощи во взаимной обороне и экономической помощи, были окончательно подписаны 26 сентября 1953 года. Как и в предыдущем случае, крещение этого младенца прошло довольно обыденно, в отличие от коллективной режиссуры вступления Греции и Турции в НАТО: организованная во дворце Санта-Крус и проводимая самими Артахо и Данном «церемония длилась ровно пять минут», которых оказалось достаточно, чтобы заложить «основу для прочной дружбы во имя поддержки политики, укрепляющей обороноспособность Запада»[615].

Схема, отрепетированная на переговорах с Аргентиной и разработанная в конкордате с Ватиканом, повторилась еще раз. Диктатура получала от американской сверхдержавы своего рода политический сертификат хорошего поведения, доступ, пусть и через черный ход, к системе атлантической безопасности и техническую и экономическую помощь – в течение первых десяти лет действия соглашений чуть более полутора миллиардов долларов в качестве кредитов и прямых переводов – достаточную, чтобы избежать финансового краха, получить значительные инвестиции в инфраструктуру и возможность обновить обветшалое оборудование своих вооруженных сил. Хотя в различных отчетах MAAG указывалось, что они были «fanatically loyal» диктатору, этот последний аспект не преминул стать способом гарантировать верность себе нового военного поколения, в дополнение к поощрению ветеранов гражданской войны, которые начали занимать высшие эшелоны офицерского состава.

В качестве разменной монеты режим предлагал отказаться от национального суверенитета как с территориальной, так и с юрисдикционной точки зрения. Что касается первого вопроса, Вашингтон получил право создать и оборудовать на полуострове целый ряд военных объектов, в частности военно-морскую базу в городе Рота в провинции Кадис и три авиабазы, расположенные в Торрехон-де-Ардос (Мадрид), Морон-де-ла-Фронтера (Севилья) и Сарагосе, к которым добавлялось различное дополнительное оборудование – метеорологическое и логистическое. Несмотря на то что теоретически указанные объекты были совместными базами, а «время и способ использования указанных зон и объектов в военных целях определялись по взаимному согласию» (статья III Оборонительной конвенции), в прилагаемом секретном пункте были определены два случая, при которых американское командование могло их задействовать в одностороннем порядке, с единственным требованием сообщить об этом правительству Испании в кратчайшие сроки. Во-первых, противостояние «явной коммунистической агрессии» против западного мира. Во-вторых, угроза «безопасности Запада» в случае любой другой чрезвычайной ситуации или угрозы. Подобная формулировка – с упоминанием Запада в целом – означала, что Соединенные Штаты оставляют за собой возможность распоряжаться базами практически по своему усмотрению и, что еще более вызывающе, без каких-либо обязательств о взаимности со стороны франкистской Испании, за исключением случая прямого нападения со стороны Советского Союза.

Что касается второго вопроса, то он был связан со статутом, который должен был регулировать поведение военного и гражданского контингента, около 7000 человек, предназначенного для этих «четырех гибралтарцев внутри страны», как вскоре стали называть базы в кругах, наиболее разочарованных новым международным планом диктатуры. В отличие от того, что происходило на оккупированных территориях, например в Японии и Германии, бывших таковыми на протяжении многих лет и где американский персонал действовал непосредственно по законам США, в суверенных странах, к тому же в мирное время велись переговоры о принятии специального протокола, в котором регулировались различные правовые аспекты – такие, как юрисдикция в случае совершения преступлений, признание дипломов и водительских прав, налоговые вопросы и свобода передвижения – обычно с помощью сочетания законодательства страны происхождения и принимающей страны. Все это регулировалось в рамках НАТО, которое в июне 1951 года созвало с этой целью многостороннюю конвенцию, на основе которой было подписано Status of Forces Agreement (SOFA), принятое всеми и каждым из его членов. Однако поскольку фашистское происхождение режима (а не его диктаторский характер, о чем свидетельствует включение в OTAN-SOFA Португалии) делало признание ее законодательства политически невозможным, американские переговорщики настояли на том, чтобы их персонал пользовался юрисдикцией по запросу, весьма близкой к дипломатическому иммунитету. Подобный отказ мог быть приемлем для франкизма как системы, поскольку от этого зависело его выживание, но принижал права любого из его граждан в случае возникновения частных претензий к персоналу баз и их семьям. Вероятно, он даже об этом бы не узнал, поскольку этот статут был секретной статьей, приложенной к Оборонительной конвенции (статьи XVII и XVIII)[616].

Не ведая о такого рода проблемах, большинство жителей городов, выбранных для размещения баз, восприняли их появление со смесью любопытства и предвкушения, ожидая появление возможностей для бизнеса, которые, казалось, открывались с приходом американцев. Имело место и определенное удовлетворение от непосредственного участия в реализации соглашения, столь охотно заключенного режимом; это чувство проистекало из прочтения политических событий в национальном ключе, широко распространенного в начале 1950-х годов. По мере того как делалась очевидной незначительность экономического воздействия на местном уровне, при этом возникали нарушения общественного порядка со стороны военных, а потенциальный риск стать жертвой ядерного удара стал более ощутимым – расположение баз вблизи густонаселенных пунктов противоречило всем протоколам, которым следовали страны НАТО, что свидетельствовало не столько об отсутствии у диктатуры навыков ведения переговоров, сколько о недостаточном внимании к собственному населению – недовольство не только росло, но и уступило место ответным действиям. К тому же все это происходило на фоне растущей переоценки факторов регионального и муниципального характера.

Тем не менее, как и в других городах мира, где размещались военные базы США или НАТО, вокруг них постепенно формировались микрокосмы культурного влияния и проникновения – публикации, радиостанции, кафедры американистики, а также центры общения, которые пытались воспроизвести американский образ жизни, – рестораны, музыкальные клубы, боулинг, – очень привлекательные для той части молодежи, которая происходила из местной элиты или имела профессиональный доступ к объектам. Это сочетание «мягкой силы» с «жесткой силой» было неизбежным следствием Мадридских соглашений, и на самом деле власти Соединенных Штатов прекрасно осознавали, что базы служат авангардом общей американизации Старого Света. Так, на почве интеграции в западную оборонительную систему открылись двери для заключения других соглашений, таких как испано-американские соглашения в области кинематографа от января 1952 и ноября 1953 года, очень похожие на те, которые были заключены с Великобританей или Данией, верное отражение политической стратегии, отраженной в слогане «Все следует за фильмом»[617]. А также для участия в важных программах подготовки технических и интеллектуальных кадров, таких как «Программа для иностранных лидеров» и знаменитая программа Фулбрайта, которые способствовали тому, что традиционный филогерманизм национальных академических кругов перешел на англосаксонскую орбиту[618]. В этом отношении, опять же, Испания ничем не отличалась от других стран. Ее культурные привычки и стандарты потребления, как мы увидим в следующих главах, также быстро приспособились к требованиям «Непреодолимой империи», по меткому выражению Виктории де Грация.

Логично, что были и те слои, которые после объявления о Мадридских соглашениях ясно давали понять, что не желают американизироваться. С одной стороны, к ним относились практически все антифранкистские круги, как в мире, связанном с КПИ, так и в либеральных слоях, и среди некоммунистических левых. Для первых соглашение между обоими правительствами означало не что иное, как подтверждение тезиса, что ради защиты своих незаконных интересов капитализм готов отказаться от своего хрупкого демократического облика. Они осуждали то обстоятельство, что «независимость отечества была позорно продана империалистам-янки», и призывали отказаться от «декадентской литературы» и «морфинистов, дегенеративных интеллектуалов, извращенцев […] которые ставят в пример нашему народу переводы и фильмы янки»[619]. Для вторых разочарование было еще большим, и после невмешательства во время гражданской войны и ложных обещаний поправок, которые были сформулированы во время мировой войны, это было продолжением все той же печальной истории. Для этих прогрессивных сил, мало интересовавшихся политическими тонкостями, которые отличали вступление в НАТО от двустороннего соглашения, обеление диктатуры означало непоправимый ущерб (в значительной степени длящийся и по сей день) имиджу сверхдержавы. Такова была цена, о которой американская дипломатия прекрасно знала, поскольку сам Стэнтон Гриффис предупреждал в 1951 году, что «не исключено, что помощь режиму Франко будет стоить Соединенным Штатам, по крайней мере временно, уважения и доброго расположения тех испанцев, которые были нашими друзьями на протяжении последних пятнадцати лет»[620].

Однако было бы неточно приписывать нежелание американского присутствия исключительно демократической оппозиции. Как мы уже отмечали ранее, значительная часть франкистской элиты, воспитанная на ультранационализме и стремлении к испанскому мировому влиянию, управляемому с полуострова, а не из Вашингтона, также противилась обнадеживающей формуле: «Мы с радостью приветствуем вас, американцы»[621]. Поскольку политическая и экономическая реальность режима требовала принятия подобного международного вассалитета, эти элиты пытались утешить себя, культивируя во всех видах культурных продуктов стереотипы, традиционно приписываемые среднему американцу – условным персонажам «Бэббита» Синклера Льюиса с его критикой маркеров американского прогресса, – такие как отсутствие рефлексии и чрезмерный материализм. Таков был способ заявить о предполагаемом моральном и культурном превосходстве, более чем сомнительный, однако очень понравившийся испанской публике. Нечто из всего этого было в возрожденной фигуре идальго дона Луиса и в капюшонах ку-клукс-клана, которые были показаны в знаменитом фильме Луиса Гарсии Берланги «Добро пожаловать, мистер Маршалл!» (1953), получившем награду за лучшую комедию на Каннском кинофестивале, неизменно восприимчивом к европейской самобытности, который только выигрывал от того факта, что его практически невозможно было перевести, так что до недавнего времени в нем не было английских субтитров[622].

Как и в случае с абстрактным искусством, сложно предположить, что франкистская цензура была недостаточно умна, чтобы оценить критическое содержание фильма Берланги[623]. Напротив, его создатели отлично понимали, что такого рода осторожные националистические высказывания безвредны и в то же время необходимы. Помимо точечных жалоб – актер Эдвард Г. Робинсон, председатель жюри в Каннах, назвал сатиру «нападкой на Америку», – его нулевой оборот на международном рынке и ничтожный критический характер исключали его как потенциальный источник дипломатических проблем. Напротив, его массовое внутреннее потребление создавало образ гордости и идеологического самоутверждения, который заставлял задуматься о стойкой позиции в отношении внешнего воздействия даже перед лицом всемогущего нового союзника.

Эта стратегия «двойного дискурса» и дифференцированного подхода ко внешней и внутренней сферам должна была стать, по сути, одним из ключей к политическому равновесию диктатуры с 1950-х и вплоть до 1960-х годов. Подчинение требованиям американской сверхдержавы, а также, как мы увидим, требованиям других участников международного сообщества, таких как многосторонние экономические организации или Организация Объединенных Наций в области деколонизации, было образцом реальных действий режима, что тем не менее сочеталось с целым рядом жестов самоутверждения. Направленные на то, чтобы угодить католической церкви и фалангистам, а также общественному мнению, не имеющему доступа к другим источникам информации, кроме официальных, эти сенсации были сосредоточены, в частности, на прошлых связях с осью и опыте «голубой дивизии», которые вызывали смущение в любой другой стране Западной Европы и которыми Испания хвасталась с надлежащей периодичностью. Вот почему, если привести лишь несколько примеров, Муньос Грандес щеголял Железным крестом на каждой из своих встреч с американскими военными; бельгийскому правительству не только было отказано в неоднократных просьбах об экстрадиции в Бельгию Леона Дегреля, но последний как ни в чем не бывало появлялся в светском разделе ABC; а Карл Шмитт был избавлен от академического остракизма после допроса на Нюрнбергском процессе и даже получил приглашение выступить с лекцией по антипартизанской борьбе на кафедре генерала Палафокса Университета Сарагосы, города, в котором размещалась Главная военная академия (AGM) и одна из баз Соединенных Штатов[624].

Однако порой диктатуре оказывалось крайне сложно поддерживать согласованность между этим «публичным дискурсом», свойственным подчиненной нации, и «дискурсом скрытым», который ставил под сомнение эту позицию. Тогда возникали громкие диссонансы, которые свидетельствовали о фальшивости франкистского нарратива[625]. В этом плане уже возникли проблемы, например, из-за противоречий, вызванных переговорами с преимущественно протестантской державой, во время которых подчеркивался национал-католический характер режима. Весной 1952 года, после того как во всех севильских церквях было зачитано пасторское послание воинствующего кардинала Педро Сегуры «Тем, кто стоек в вере», широко известное как проповедь «Долларов ереси», настроение прихожан поднялось настолько, что группа молодых людей решила поджечь лютеранскую часовню, расположенную на улице Релатор, недалеко от базилики Ла-Макарена. Аналогичные инциденты произошли несколькими днями позже в городе Бадахос. Как президент Трумэн, особенно критически, как мы видели, относившийся к отсутствию религиозной свободы в Испании, так и широкие американские круги подняли крик до небес, и диктатуре пришлось произвести несколько арестов и внести поправки, которые были негативно восприняты католическим фундаментализмом, считавшим себя неуязвимым.

Однако самый наглядный эпизод произошел в Мадриде в январе 1954 года. Сообщение о визите недавно коронованной Елизаветы II на Гибралтарскую скалу вызвало обоснованно, как полагали ее участники, гневную демонстрацию студентов в центре столицы, организованную SEU, с конечной остановкой перед посольством Великобритании, куда должен был даже подъехать грузовик с мусором, который надлежало швырять в такт крикам «Гибралтар испанский!». Любопытное совпадение: в то время как министр иностранных дел встречал студентов перед дворцом Санта-Крус, британского посла успокаивал по телефону министр внутренних дел. Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, последний попытался разрешить противоречия, и «без предварительного уведомления конная и пешая полиция, которая охраняла официальное мероприятие, без лишних раздумий атаковала демонстрантов… Началась суматоха, паника и ожесточенные избиения дубинками, наконец некоторые из самых стойких отреагировали и вступили в ожесточенную схватку со своими охранителями. Содержимое грузовика использовалось совсем по другому назначению, чем предполагалось заранее. Вскоре он опустел». Несмотря на то что впоследствии испанское консульство в Гибралтаре было закрыто, ощущение того, что их «прискорбно предали», полученная взбучка и, прежде всего, «абсолютно искаженная версия событий», опубликованная на следующий день в газете Arriba, стали для многих из этих студентов поворотным моментом в отношении доверия профсоюзу фалангистов и самому режиму Франко[626].

То, что произошло в тот день в Мадриде, не было заурядным событием, поскольку главным элементом идеологического самоутверждения и политической сингуляризации диктатуры было прежде всего сохранение единой партии – название Национальное движение еще не получило широкое распространение – FET и JONS. В начале 1950-х годов фалангизм не просто выжил, но и вновь обрел политическую значимость.

Делал он это по прямому желанию Франко, который никогда не забывал, что фаланга представляет собой незаменимую опору режима как сама по себе, так и благодаря своей роли противовеса монархическим кругам и церковной иерархии, весьма воодушевленной успехом конкордата. Таким образом, в дополнение к вышеупомянутому восстановлению министерского ранга SGM и его включению в правительственный доклад, который защищал переговоры с Ватиканом, диктатор умножил жесты и заявления, обращенные к голубой галерее. Например, в годовщину расстрела Хосе Антонио в 1950 году на Франко была фалангистская форма национального лидера, а во время визита в Гранаду в октябре 1952 года он провозгласил, что «фаланга необходима в жизни Испании и с распростертыми объятиями ждет всю Испанию»[627].

Но делал он это, опираясь на собственную институциональную мощь и поддержку своей партии, численность которой в начале десятилетия составляла около девятисот тысяч человек. Сегодня большинство из них воспринимается как группа циников или пассивных членов, которые более или менее автоматически включались в партийные списки. Всего этого действительно было в избытке, особенно на высоких должностях. Однако, как признавалось в неизменно скептических отчетах британского посольства – и регулярно доказывалось в виде камней, – в рядах фаланги также существовала значительная масса преданных своему делу боевиков, которых называли «профашистски настроенными фанатиками», которые верили партийным лозунгам и считали, что пришло время их реализовать и заявить о себе. Неудивительно: период изоляции был преодолен, сумев сохранить практически всю свою организационную схему, медийную власть и территориальную структуру. Более того, в те годы ответственные должности начинали занимать представители поколения, уже полностью социализированного в этих органах, и по убеждениям или из корысти – в дипломатических документах те и другие упоминались как «доктринеры – социальные реформаторы» и «эгоистичные оппортунисты» – членство в фаланге было вполне выгодно. По словам Мигеля Анхеля Руиса Карнисера:

Как и в каждом случае, когда они чувствовали себя политически уверенно, теоретики-фалангисты вскоре возобновляли свой проект единого интеллектуального сообщества. Помимо прочего, для этого у них имелись важные платформы институциональной власти, поскольку Хоакин Руис Хименес – министр, склонный дополнять папские энциклики обильными цитатами из Хосе Антонио, – доверил им контроль над университетами. Вместе с Хоакином Пересом Вильянуэвой, генеральным директором по университетскому образованию, а также Антонио Товаром, Торкуато Фернандесом-Мирандой, Луисом Санчесом Агестой и Педро Лаином Энтральго в качестве ректоров Саламанки, Овьедо, Гранады и Мадрида соответственно, они попытались провести диагностику проблем высшего образования – с этой целью в июле 1953 года было созвано собрание университетов, на основе которого могла быть разработана новая модель, гарантирующая большее присутствие и влияние академической деятельности в общественной жизни.

Очевидно, что эта инициатива обусловливалась не педагогическими соображениями, а явной политической мотивацией, поскольку переосмысление Миссии Университета, выражаясь ортегианским языком, соответствовало фундаментальным принципам проекта культурной гегемонии фалангистов. Примечательно, что это включало в себя идею снабдить националистической и идеологической остротой произведения некоторых либеральных авторов, таких как Мигель де Унамуно, Менендес Пидаль, Антонио Мачадо и прежде всего сам Ортега-и-Гассет, ловко пропустив их через партийное сито. Обосновавшись в эти годы в избранном международном кружке антикоммунистической культуры – Свободном университете Берлина, Институте Аспена, – философ, таким образом, стал в Испании предметом ожесточенных споров между церковными и фалангистскими кругами, а его похороны в 1955 году стали символом дезориентации молодежи, которая, как в дальнейшем рассказывал Луис Мартин-Сантос во «Времени молчания», не знала, пересмотреть ли его наследие или отречься от него, а может быть, и то и другое одновременно.

Пока что министерство Руиса Хименеса позволило себе даже сделать пару смелых для контекста фалангизма шагов. С одной стороны, оно робко попыталось включить баскскую и каталонскую литературу и языки в официальные инстанции. Так, были созданы кафедры Ларраменди в Саламанке, Боскан в Центральном Мадридском университете и Мила-и-Фонтанальс в Барселоне, а также была проведена целая серия встреч – Сеговия (1952), Саламанка (1953) и Сантьяго-де-Компостела (1954) – между поэтами на испанском и обоих национальных языках[629]. С другой стороны, имела место еще более робкая попытка восстановления в должности некоторых республиканских ученых, изгнанных или лишенных права голоса, как было с выдающимся физиком Артуро Дюперье и историком права Хосе Марией Отсом, а также, на этот раз в сотрудничестве с IEP, юристом и политологом Мануэлем Гарсией Пелайо.

Во всех этих усилиях важную вдохновляющую роль сыграл Дионисио Ридруэхо, который в качестве корреспондента ежедневной газеты Arriba (1949–1951) проводил отпуск в Риме вместе с Руисом Хименесом, в то время как его пребывание в Маресме и женитьба на Глории де Рос-и-Рибас глубоко и искренне сблизили его с каталонской культурой. Промышленник Альберт Пуч Палау – «дядя Альберто», как пел Жоан Мануэль Серрат, – помог ему организовать новое издание, издаваемое в каталонской столице, Revista. Semanario de Actualidades, Arte y Letras («Журнал. Еженедельник текущих событий, искусства и литературы», 1952), в котором он собрал многие из наиболее значимых фигур того «барселонизма [который] стал заменой гонимому каталонизму»[630]. Дизайн его обложки разрабатывал Сальвадор Дали, на его страницах писал Жауме Висенс Вивес, который вскоре возобновил в своих очерках «Приближение к истории Испании» (1952) и «Новости Каталонии» (1954) историографическую дискуссию о национальных конструкциях[631].

Приняв вызов, с самого первого номера Ридруэхо стремился установить рамки борьбы, в которой на карту было поставлено культурное будущее страны и в которой, в отличие от «исключающих» католических фундаменталистов, он и его товарищи – фалангисты и соратники, такие как Хосе Луис Лопес Арангурен, – считали себя «понимающими». Но чего поэт из Сории так и не понял, это то, что вряд ли побежденные политические культуры будут «обращены, убеждены, интегрированы и спасены» «победителем-искупителем», тем более если в качестве отправной точки будут взяты «Франсиско Франко» и «18 июля»[632]. Они жаждали быть принятыми и признанными бескомпромиссно и на равных условиях. В противном случае, как вспоминал Рамон Х. Сендер из своего изгнания в Соединенных Штатах и через Cuadernos del Congreso por la Libertad de la Cultura («Тетради Конгресса за свободу культуры», CLC) – издание, финансируемое ЦРУ как антикоммунистическая культурная платформа, направленная на завоевание интеллектуальной воли всех слоев общества, – установить мост между одними и другими было бы «невозможно»[633].

В любом случае у «сочувствующей» стратегии не было больших шансов на уровне режима в целом. Каким бы ограниченным ни был ее охват и как бы он ни потакал победе франкистов и ни был полезен для международного имиджа, любую двусмысленность в дискурсе обвиняли в том, что она является уступкой «анти-Испании» и признаком слабости. Ответом на интеллектуализм фалангистов вновь руководил Рафаэль Кальво Серер, сумевший объединить вокруг себя важный политико-культурный конгломерат, в котором особенно выделялся журнал Arbor, органически зависящий от CSIC Хосе Марии Альбареды, издательство «Библиотека современной мысли» и еженедельник Ateneo, возглавляемый Флорентино Пересом Эмбидом. Так, при поддержке Главного информационного управления MIT была сформирована ценная группа сотрудников – Висенте Марреро, Раймундо Паникер, Висенте Паласио или уже классические Хорхе Вигон и Лопес Ибор, которые, в отличие от фалангизма и ACNP, называли себя «третьей силой» и, будучи монархистами, были тем не менее глубоко связаны с «Опус Деи» и отличались неистовым франкизмом, так что, не колеблясь, открыто предложили свои кандидатуры для процесса замены политического персонала[634].

Однако Кальво Серер совершил серьезную ошибку, выйдя на международную арену и опубликовав статью для французского журнала Écrits de Paris, органа выражения мнения интеллектуалов, поддерживающих режим Виши. В октябре 1953 года он был отстранен от всех своих должностей в CSIC, и в итоге ему пришлось на несколько месяцев переехать в Лондон[635]. Фалангисты ошибочно истолковали, что Франко принял чью-то сторону в своей стратегии. На самом деле каудильо вся эта культурная борьба нисколько не интересовала, в течение сорока лет у него хватало благоразумия не сажать интеллектуалов в Совет министров; прежде всего он стремился не допустить, чтобы у стороннего наблюдателя могло закрасться подозрение, что диктатура не есть однородная гранитная глыба. Следующее поколение католических фундаменталистов извлекло из этих событий подлинные уроки: во-первых, грязное белье всегда следует стирать вдали от посторонних. И во-вторых, попытка прийти к политической власти с помощью интеллектуальных платформ обречена на провал.

Тем временем Движение продолжило свое движение вперед, организовав в Мадриде первый Национальный конгресс фаланги, даты проведения которого, с 24 по 29 октября 1953 года, были приурочены к двадцатой годовщине слияния FE Хосе Антонио и JONS Онисимо Редондо и Рамиро Ледесмы. «Тот день Д в нашей истории», как его назвала партийная пресса. Встреча состоялась после длительной подготовки, которая включала организацию II Совета глав провинций (1949) и целой серии окружных и провинциальных ассамблей, участники которых устремились в столицу, как будто речь шла о новом «Походе на Рим». Впечатление повторилось, когда после невероятного скопления масс на новом стадионе «Чамартин», который служил для закрытия конгресса и где присутствовали 150 000 человек и главы государства, фалангизм почувствовал необходимость перенести эту демонстрацию силы на улицы города, который он никогда не чувствовал по-настоящему своим. С неистовым фашистским динамизмом описывал это Хосе Луис Гомес Тельо:

Однако ни хвастливая журналистика, ни литература о крестовых походах, ни даже обычная фалангистская смесь того и другого больше не были единственными жанрами, культивируемыми молодыми партийными руководителями. Как мы указывали ранее, в отличие от нехватки кадров в первой фаланге, из FCPE Центрального университета и IEP к тому времени вышли первые выпускники – экономисты, социологи, специалисты по административному праву, торговле и другие эксперты, которые теперь требовали поставить свои знания на службу Движению и государству[637]. В этой связи среди решений, принятых конгрессом, особое внимание уделялось экономическим и налоговым вопросам. Решения по ним были разработаны амбициозной группой, которой Исмаэль Эрраис поручил вести экономический раздел ежедневной газеты Arriba под руководством Хуана Веларде Фуэртеса и Энрике Фуэнтеса Кинтаны, для которых была очевидна

Хотя кейнсианское звучание подобных утверждений могло бы заставить задуматься о социальной политике демократических стран, речь шла скорее о чистой фалангистской последовательности. Стратегия национализации масс и активная внешняя политика, то есть политика химически чистого фашизма, были невозможны без сильного государства. И не было другого способа добиться этого, кроме как увеличить свои ресурсы, для чего требовалось собрать больше налогов. Беглый просмотр любого из печатных органов, которые SEU щедро спонсировал в эти годы, таких как La Hora, Alférez, Laye и Alcalá, не только показывает схожую степень обеспокоенности «социальным вопросом», как его стали называть, и ролью, которую государство должно играть в национальной экономике: все они приходят к очень похожим выводам о перераспределении[639].

Перед режимом вновь встала серьезная проблема «двойного дискурса». Его юным детенышам нужно было объяснить, что «имперские маршруты», «Родина, хлеб и справедливость» и национализация банков – все это прекрасно, как лозунги, которые можно скандировать на лагерных кострах Молодежного фронта, но к ним не следует относиться так уж серьезно. По словам Роберта О. Пакстона, «ни в одной области предложения первоначального фашизма не отличаются от поведения фашистских режимов на практике больше, чем в экономической политике»[640]. Амбициозные стремления к налоговой реформе и социальной справедливости, продвигаемые группой экономистов из Arriba, неизбежно должны были столкнуться с реальностью диктатуры и послевоенного периода. Гражданскую войну выиграли не для того, чтобы в итоге заплатить прямые налоги, с помощью которых можно было финансировать общественные услуги для народных классов, как это было определено западноевропейской социал-демократической и христианско-демократической моделью. Режим Франко не первым столкнулся с этой проблемой. С середины XIX века обсуждение прогрессивности налогообложения приводило к яростным дискуссиям и заканчивалось провалом любых попыток модернизации в демократическом ключе, неспособных убедить традиционные элиты, что котировка – единственный способ избежать конфликта. Как только империалистические амбиции были подавлены поражением оси и антикоммунистическое сдерживание обеспечено пактом с Соединенными Штатами, диктатура ограничилась продолжением светской асимметрии: она была одной из немногих европейских стран, в которых подоходный налог практически отсутствовал.

Подобно «сочувствующим» на интеллектуальном фронте, группа экономистов-фалангистов изначально полагала, что выиграла партию. В рамках налоговой реформы, которую готовило Министерство финансов – с учетом того, что за десять лет уклонение от уплаты налогов увеличилось на 30 %, вопрос заключался не в том, следует ли изменять систему сбора, а в том, в каком смысле это следует делать, – они добились, что было отклонено первое предложение, которое еще больше благоприятствовало банковскому сектору и частным инвестициям, разработанным главой технического кабинета Хосе Марией Наарро Мора. Чтобы заменить его, Франсиско Гомес де Льяно решил полностью пересмотреть свой подход и положиться на декана FCPE и члена IEP Мануэля де Торреса, чьи взгляды совпадали, по крайней мере теоретически, с амбициями Движения.

Однако, когда в конце 1954 года был принят закон о реформе подоходного налога, а также правила его применения, это вызвало разочарование у экономистов Arriba. К щедрости налоговой амнистии, предусмотренной законодателями, присоединялось восстановление оценки доходов через «внешние признаки» богатства, механизм, который делал очевидными недостатки в управлении и отсутствие воли, чтобы проводить реальную работу инспекции. Как будто этого было недостаточно, установленные критерии освобождения от уплаты налогов также не отличались жесткостью, как повторял Хуан Веларде в серии горьких редакционных статей, которые в то же время составили точный портрет «Уродливой буржуазии», написанный Мигелем Эспиносой:

Финансовое фиаско (следуя традиции, Гомес де Льяно безуспешно ходатайствовал о его замене) было всего лишь еще одним звеном, как и протест в Гибралтаре, в цепи разочарований, которые новые поколения студентов университетов копили на протяжении многих лет в связи с режимом. Контраст между идеологической обработкой революционных качеств молодежи и «консервативным, старческим недоверием ко всем формам молодежного самовыражения», как констатировал Хуан Ф. Марсаль перед лицом практики, закрепленной в терминах 18 июля, со всем ее бременем политической и социальной ригидности, сеял первые сомнения среди детей победителей. В этой связи очевидна параллель с тем, что происходило в фашистской Италии при участии молодых людей, «духовно оснащенных для того, чтобы быть штурмовиками», как вспоминал Индро Монтанелли, но которым приходилось довольствоваться «ролью швейцарских гвардейцев установленного порядка»[642].

Защищенные отсутствием цензуры, а также своим миноритарным характером, журналы и кружки SEU отражали это растущее недовольство, все еще бессвязное, выражавшееся скорее как критика конкретных недостатков, нежели вызов системе. Так, например, вел себя Хуан Антонио Бардем в отношении испанского кино, что неудивительно: это один из секторов, наиболее пострадавших от Соглашения с США. Так, представив «Смерть велосипедиста» в рамках кинематографических бесед, организованных Басилио Мартином Патино в Саламанке (1955), многообещающий режиссер поставил сокрушительный диагноз: «Нынешнее испанское кино: политически неэффективное, социально ложное, интеллектуально убогое, эстетически ничтожное, индустриально рахитичное»[643]. Также изначально отраслевым начинанием было создание священником-иезуитом Хосе Марией Льяносом Университетской службы труда (Servicio Universitario del Trabajo, SUT). Благодаря этой инициативе он пытался дать выход озабоченности студентов «социальным вопросом», что сопровождалось установлением контакта с реалиями мира труда – летом в трудовых лагерях, в кампании по распространению грамотности или так называемой воскресной работы в кварталах с наибольшим числом эмиграции. Вдохновленный феноменом французских и итальянских «рабочих священников», этот вид опыта, однако, мог быстро превратиться в школы идеологического инакомыслия, напрямую связанные с подпольными оппозиционными группами, как это было в случае с такими деятелями, как Хавьер Прадера, Альфонсо Карлос Комин и Хесус Лопес Пачеко[644].

Однако не все выпускники университетов пошли по пути, ведущему к отделению от режима. Многие руководствовались идеологическими убеждениями, личным расчетом или разумным сочетанием того и другого, и после тщательного изучения того, как все работало, выбирали путь, ведущий к верхним этажам здания на Калье-де-Алькала и к учреждениям диктатуры, которой они таким образом обеспечивали достойную смену политических кадров. Мы имеем в виду так называемое поколение SEU, также известное как поколение Фраги, поскольку оно было символически представлено активным галисийским политиком – последний сам был студентом FCPE и IEP в конце 1940-х годов, – и в котором были представлены ключевые личности 1960-х и 1970-х годов, такие как Родольфо Мартин Вилья, Хесус Фуэйо и Родриго Фернандес-Карвахаль. Лучше подготовленные технически и столь же циничные, как и исторические партийные лидеры, они посвятили себя обучению ремеслу под их крылом, ожидая, когда придет их время, приступить к обязанностям в правительстве[645].

На данный момент старой и официозной фаланге все еще было достаточно по-прежнему подпитывать ностальгию по победе и героизму своих безнадежных дел, которые, позволив ей снова пройти парадом по центру Мадрида, также обеспечили минуту славы Барселоне тех лет благодаря возвращению 2 апреля 1954 года бывших членов «голубой дивизии», которые все еще оставались заключенными в СССР. Поскольку любое событие можно было превратить в пропагандистский акт и демонстрацию силы с помощью масштабной мобилизации – и особенно после выступлений католиков и оппозиционных групп в столице Каталонии, – вместо незаметной репатриации по воздуху возвращение решено было обставить максимально театрализованно. В стране объявили выходной день, в полдень судно «Семирамис», спущенное на воду французским Красным Крестом, подошло к морскому фасаду города, заполненному возбужденной толпой – как изображено на последней фотографии Карлоса Переса де Росаса, который умер в тот же день от сердечного приступа – во главе с Раймундо Фернандесом-Куэстой и Агустином Муньосом Грандесом, символом преемственности дивизий после мировой войны, а затем епископ Грегорио Модрего отслужил мессу в церкви Ла-Мерсе. Все это увековечено документальной хроникой в подробном репортаже «Возвращение на Родину», ставшем источником вдохновения для нескольких режиссеров, таких как Педро Ласага, Висенте Льюйч и Хосе Мария Форке, чьи многочисленные фильмы, выпущенные в последующие годы, превратили «голубую дивизию» в эпическую легенду.

Вызволение из «красных застенков» пленных бойцов дивизии стало ответом не на хлопоты и старания всемогущего Франко, как подчеркивала его пропаганда, но на вступление холодной войны в стадию оттепели после смерти Сталина и подписания перемирия в Корее в марте и июле 1953 года соответственно. Наряду с переговорами о репатриации последних военнопленных, в рамках которой были возвращены испанцы, диктатура Франко в итоге извлекла выгоду еще из одного последствия «мирного сосуществования» между СССР и Соединенными Штатами: разблокирования вступления новых членов в ООН.

Под гнетом перекрестных вето в Совете Безопасности и неопределенности собственных полномочий ООН включила едва ли десяток стран в число первоначальных подписантов конференции в Сан-Франциско – и ни одной с тех пор, как в 1950 году в нее была принята Индонезия. Расположенные по ту и другую сторону железного занавеса, бывшие союзники по оси, такие как Венгрия, Румыния и Болгария, но также Финляндия и сама Италия, которая ожидала с мая 1947 года, обнаружили, что их доступ к руководящему органу мировой дипломатии невозможен. В таких обстоятельствах, несмотря на отмену международного осуждения, диктатура даже не удосужилась выдвинуть свою кандидатуру. Фалангистская пресса могла публично хвастаться, что причиной было безразличие, но в инструкциях, переданных Главным управлением внешней политики всем представительствам за рубежом, говорилось о стремлении достичь этой цели, хотя и ясно давалось понять, что шаг этот должен быть сделан только в том случае, если будут получены достаточные гарантии «принятия без вето от любой страны»[646].

Тем временем, как указано в резолюции от ноября 1950 года, режим готовил почву, присоединяясь к специализированным многосторонним организациям. С одобрения Экономического и Социального Совета ООН или непосредственно по приглашению британской, французской и североамериканской делегаций в течение первых месяцев 1951 года франкистская Испания была включена в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию (ФАО), Всемирный почтовый союз, Международный союз электросвязи (МСЭ) и Международный союз телекоммуникаций и Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ), в то время как в конце 1952 года было ратифицировано вступление в Организацию по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), а в 1954 году – в Детский фонд (ЮНИСЕФ). В каждой из этих областей диктатура с этого момента имела доступ к важным программам подготовки кадров и техническим консультациям, необходимым для решения проблемы постепенной реорганизации своих служб, неэффективных и фрагментированных между государственными учреждениями и однопартийными делегациями. Эта рационализационная работа, которая помогла заложить основы последующего экономического роста, намеренно замалчивалась в годы технократии. Несомненно, после стольких нападок на ILE за попытки добиться передачи знаний из-за границы известие о том, что «франкистское чудо» также потребовало иностранной помощи, оказалось опасным для националистического нарратива «десаррольизма» (развития)[647].

В отличие от вступления в ООН прием в эти органы проходил более или менее автоматически, и в любом случае диктатура была уверена, что получит необходимую поддержку. Однако каждый процесс включал в себя небольшую политическую и идеологическую битву не столько внутри институтов, сколько в средствах массовой информации, отражающих разделение внутри мирового общественного мнения. Особенно показательной в этом смысле была полемика, вызванная интеграцией франкистской Испании в ЮНЕСКО, организации однозначно менее выраженного технического профиля, чья приверженность человеческому развитию посредством межкультурного диалога и сохранения наследия привела к тому, что присутствие режима, порожденного фашизмом, воспринималось как нечто вопиющее. И снова все та же мобилизация, манифесты и подписи интеллектуалов в различных западных демократиях. Будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Альбер Камю, каталонский виолончелист в изгнании Пау Казальс и писатель Ричард Райт объявили это решение «скандальным» и прекратили свое сотрудничество с ЮНЕСКО. Однако, как много лет назад предупреждал Рафаэль Альберти, когда в игру вступают интересы великих держав, «слова бесполезны: это всего лишь слова… Манифесты, статьи, комментарии, споры, струи дыма потерянные, туманы, что стелются под ноги»[648].

Зная, что официальная битва выиграна, но борьба за международные СМИ заранее проиграна, франкистские лидеры сосредоточили свою стратегию на двух фронтах. С одной стороны, на внутренней пропаганде, где в соответствии с указаниями Подсекретариата народного образования предлагалось высмеивать как антииспанца любого противника вступления режима, к большому удовольствию провинциального читателя, а также «умалчивать о допуске» других стран на том же голосовании. Хотя франкистская пресса представляла это как индивидуальный процесс, почти как услугу, которую диктатура оказывала миру, «Испания узнала, что ЮНЕСКО существует… Испания поверила, что не может отказать ей в своем присутствии», – правда в том, что США и СССР договорились об одновременном вступлении групп стран обоих блоков, среди которых была франкистская Испания. Однако, с другой стороны, режим стремился к тщательному отбору лиц, ответственных за руководство национальной делегацией, для чего отдавал предпочтение сложным профилям с тщательно отмеренной долей идеологического инакомыслия, что обеспечивало достойный прием у международных чиновников. В получившем широкую огласку деле ЮНЕСКО выбор сделали в пользу майоркинца Жоана Эстельрича, одного из членов Регионалистской лиги, преобразованного социальной революцией в пропагандиста франкизма и имевшего обширный опыт в качестве инициатора культурных начинаний и связи каталонизма с Лигой Наций. Чрезвычайно компетентный, Эстельрич действовал автономно, и, несмотря на ограниченные финансовые ресурсы, которые имелись в его распоряжении, к 1954 году ему удалось быть избранным в Исполнительный совет институции[649].

Как и во время Второй мировой войны, имея в своем распоряжении обширную сеть консульств, режим извлек выгоду из завоевания государства, которое ранее было членом вышеупомянутой Лиги Наций, а также из дополнительной сети договоров и организаций – Международного института интеллектуального сотрудничества, Бернской конвенции и самой Международной организации труда (МОТ), – которые послужили прецедентом для специализированных учреждений ООН. Хотя многие из главных героев этих новаторских начинаний, такие как Сальвадор де Мадариага, теперь выступали против франкизма, другие, как Эстельрич и Мануэль Амблес, возобновили свои прежние контакты и очень скоро, пользуясь своим официальным статусом, заявили, что представляют на многочисленных форумах исключительно испанскую культуру. Наблюдатели и интеллигенция в изгнании практически утратили эти функции. Кроме того, все это происходило за пределами осведомленности диктатора и без малейшего интереса со стороны культурной и научной дипломатии. Проще говоря, Франко мог рассчитывать на то, что политический персонал выполнит свою работу и будет трудиться на его благо.

Под давлением бурного развития процессов деколонизации – Камбоджи, Лаоса, Вьетнама – связанное с этим создание Движения неприсоединения – Бандунгская конференция – и восстановление суверенитета такими странами, как Австрия и Япония, вопрос о новом приеме в ООН активно обсуждался на протяжении всего 1955 года. Наконец, 19 сентября был дан зеленый свет его расширению за счет принятия принципа универсальности. После апробации в специализированных агентствах США и СССР отдали предпочтение формуле «пакетного предложения», хотя во избежание новых ситуаций блокады было согласовано исключение как для Японии, чей мирный договор с союзниками не был подписан Советским Союзом, так и для тех стран, у которых имелись нерешенные проблемы с воссоединением.

Франкистская Испания, у которой с января уже имелся свой наблюдатель, Хосе Себастьян де Эрисе, выдвинула свою кандидатуру всего через три дня. 14 декабря Резолюция 995 ратифицировала ее присоединение вместе с пятнадцатью другими государствами – в частности, Португалией, Ирландией, Иорданией, Венгрией, Румынией, Болгарией, Финляндией, Австрией и Италией, – при этом на предыдущем голосовании в Совете Безопасности воздержалась только Бельгия, дипломатически возмущенная делом Дегрелля и судебным иском Barcelona Traction, поскольку бельгийцы являлись мажоритарными акционерами компании, а также Мексика в Генеральной Ассамблее[650].

Таким образом, для международного сообщества – неизменно за почетным исключением Мексики – могли существовать два Китая, две Кореи и два Вьетнама, все эти страны были разделены гражданской войной, но республиканская Испания окончательно погрузилась в забвение. Несомненно, с точки зрения гипотетического процесса национального примирения вступление в ООН было прекрасной возможностью оставить позади раскол в войне и предложить некоторую форму реинтеграции законным институтам Второй республики. Однако франкистская диктатура не рассматривала такой возможности. Для победителей, чью постоянную делегацию возглавлял бывший посол в некогда столь же разделенной войной Франции Жозеф Феликс де Лекерика, вопрос о воссоединении не стоял на повестке дня. Более того, в самой внутренней франкистской документации говорилось о неотложной задаче очистить «испанских эмигрантов», работавших в агентствах ООН, таких как выдающийся историк Пере Бош-Гимпера, и побыстрее заменить их «настоящими испанцами». По мнению франкизма, перефразируя догму его союзника Ватикана: за пределами франкистской Испании спасения не было.

28 октября 1956 года оборудование, расположенное на Пасео-де-ла-Гавана в Мадриде, официально начало вещание испанского телевидения (TVE). Первоначально телевизионное вещание, ограниченное ночными эфирами, страдало серьезными техническими недостатками. А также концептуальными, так как в значительной степени зависело от других коммуникативных и художественных форматов, таких как театр и прежде всего радио. Оно в то время находилось в самом разгаре расширения, о чем свидетельствует увеличение числа как частных радиостанций, обычно связанных с Испанским обществом радиовещания (Sociedad Española de Radiodifusión, SER), с партией через Сеть радиостанций Движения (Red de Emisoras del Movimiento, REM) и с Церковью, объединенными в сеть местных радиостанций, вскоре переименованных в Канал популярных радиоволн Испании (COPE). В этом смысле телевидение даже заимствовало звездного диктора национального радио Давида Кубедо для своих информационных передач, его задача заключалась в простом перечитывании наиболее актуальных новостей, отобранных для вездесущей программы Diario Hablado, широко известной как «отчет»[654].

Однако всего три года спустя два важных для режима Франко события позволили TVE начать использовать свои возможности на полную мощность. Первое носило принципиально внутренний характер: это было открытие Долины Павших. Оно отмечалось 1 апреля, в двадцатую годовщину Победы, накануне же в алтарь базилики из Эскориала перенесли останки Хосе Антонио Примо де Риверы. На этот раз, однако, факелы уступили место большому параду техники, в котором приняли участие несколько съемочных групп кинооператоров и передвижная установка, что сделало возможным, как мы уже объявляли, провести первую прямую трансляцию в истории сети[655].

Второе было призвано проецировать внешнюю нормализацию диктатуры: визит в Испанию президента США Дуайта Д. Эйзенхауэра. Это произошло 21 и 22 декабря и было предметом пристального внимания, которое достигает своей кульминации во время автомобильной прогулки вместе с Франко по центру столицы и знаковому прощальному объятию между ними на взлетно-посадочной полосе аэродрома Торрехон-де-Ардос. Оба события были запечатлены парой съемочных групп и дюжиной операторов, мобилизованных по этому случаю TVE, быстро переданы студии Miramar в Барселоне, созданной всего несколькими месяцами ранее и представляющей собой единственный центр производства, альтернативный контенту, транслируемому из Мадрида, перезаписаны кинетоскопом, предоставленным в аренду итальянским телевидением, и доставлены самолетом в Марсель, где их можно было проявить и смонтировать, чтобы через Париж в тот же вечер транслировать по сети Евровидения[656].

Сами по себе эти события не представляли ничего принципиально нового. По логике вещей, монументальность Долины Павших превосходила масштаб архитектурных сооружений послевоенного периода, но воспоминание о победе и чрезмерные попытки связать ее с великими событиями имперской эпохи – аналогии с Филиппом II и строительством Эскориала очевидны – были постоянным явлением режима с момента его утверждения, как и ритуалы поминовения мучеников крестового похода, в частности, как говорилось в хоте, «лучшего человека Испании»[657]. Точно так же присутствие впервые на полуострове президента США представляло собой качественный скачок с точки зрения международного имиджа, но не переставало быть кульминацией формулы «визит», существующей в репертуаре стратегий Франко уже несколько лет. Что только что вошло в другое измерение, так это способ донести их до населения: освещение обоих событий превратило их в «телевизионные церемонии»[658].

Таким образом, телевидение демонстрировало свою идеальную адаптированность к обществу, которое оно само помогало перестраивать, выступая и как объект потребления и символ современности, и как механизм убеждения и идеологической обработки. По сравнению с традиционными печатными медиа телевидение передавало аутентичность. Эффект близости и непосредственной мгновенности трансляций создавал у зрителей ощущение активного участия в событиях, даже если они находились на сотни километров от места их проведения.

Начиная с этого момента ключом к взаимодействию с населением становились не живые встречи с харизматическим лидером на массовых мероприятиях, хотя они по-прежнему имели место, когда было необходимо продемонстрировать политическую силу, например, для встречи Эйзенхауэра, которую Франко назвал «настоящим плебисцитом и референдумом народа в поддержку моей внешней политики»[659]. Приоритетом отныне стала способность обращаться к населению и доставлять сообщения самым прямым и непосредственным образом. Сначала все еще в коллективной форме, транслируя эфир ставшим символом эпохи собраниям соседей вокруг единственного телевизора в доме или районе, в барах, кафе или деревенских телеклубах, созданных Министерством информации и туризма (MIT)[660]. Позже, когда покупка телевизора в рассрочку стала одним из главных обрядов посвящения для желающих вступить в средний класс – с четверти миллиона телевизоров в 1960 году, за десятилетие количество телевизоров выросло почти до шести миллионов, многие из которых были увенчаны куклой фламенко на вязанной крючком салфетке, – телевизор звучал в уединении гостиной одного из похожих на улей многоквартирных домов, которые размножались на окраинах крупных городов. Наподобие той маленькой квартирки, о которой мечтали Петрита и Рудольфо в незабываемом фильме, также снятом в 1959 году режиссером Марко Феррери, – в русле растущего индивидуализма и сокращения числа членов семьи[661]. Все это отражало экономические и идеологические процессы в стране на пути ее становления как общества потребления.

Опять же, ничто из этого не было уникальным только для Испании и не зависело исключительно от инициативы Франко. Распространение телевидения было общеевропейским явлением. Благодаря своей способности «собирать вокруг очага родителей и детей» телевидение даже получило одобрение папы Пия XII в его энциклике 1957 года Miranda prorsus[662]. В то же время ни экспериментальные демонстрации, ни первые проекты по созданию испанского телевидения, начавшиеся в начале 1950-х годов, не вызвали большого энтузиазма со стороны каудильо. Так, в своем рождественском послании 1955 года он однозначно предостерег испанцев от «распущенности телевидения», заявив, что есть «множество других нужд», требующих ресурсов, вместо того чтобы тратить их на технологию, которую он считал простым развлечением[663]. Однако Франко, как и во многих случаях до этого, прислушался к своим советникам и позволил продолжить проект тем, кто понимал, что «мощь телевидения неоспорима и должна быть поставлена на службу любым способом», как утверждал генеральный директор радиовещания Хесус Суэвос, открыто признавая, что он «всегда видел в радио и телевидении инструмент на службе Франко и Национальному движению»[664]. Эти принципы не изменились и с приходом в 1962 году в MIT Мануэля Фраги Ирибарне, который максимально оптимизировал использование ящика как инструмента культурного дирижизма, пассивного досуга и оправдания режима.

Таково было потенциальное идеологическое применение нового средства массовой информации, о которых не уставал говорить Пьер Паоло Пазолини, будучи, возможно, самым критически настроенным европейским интеллектуалом по отношению к смене парадигмы, вызванной появлением телевидения. По его мнению, культурная Унификация, которой так и не смог в полной мере достичь в Италии поверженный «фашизм фашистский», чьи организации не сумели полностью подавить все пространства свободы народных масс, теперь происходила под эгидой нового «христианско-демократического фашизма»: «Никакой фашистский центризм не смог сделать того, что сделал центризм потребительской цивилизации. […] Именно через дух телевидения виден дух новой власти». Если продолжать эту логику, вызывает озноб тот факт, что в Испании эпохи Франко не только разворачивалась эта новая форма медийной власти, но в значительной степени неизменными сохранялись старая репрессивная структура и система контроля единой партии[665].

Несмотря на все это, полагать, что испанское общество тех лет безапелляционно принимало пропаганду и решения режима, означало бы впасть в излишний детерминизм. На самом деле существовало множество признаков, указывающих на временные и, что важнее, доктринальные ограничения поверхностного консенсуса, достигнутого франкизмом в 1950-е годы. Например, 1956 год стал годом университетских волнений, которые продемонстрировали сложности диктатуры перед задачей справиться с нарастающим недовольством среди молодежи. Для самых трезвых сторонников режима ощущение анахронизма и истощения риторики победы было настолько очевидным, что в контексте открытия комплекса Долины Павших впервые прозвучали нотки сострадания, хотя и не примирения по отношению к побежденным, выраженные, например, в предоставлении возможности перезахоронения их останков в крипте памятника. Пожалуй, это был зародыш усилий нескольких франкистских лидеров по обновлению и модернизации своего политического имиджа и языка. Тем не менее манера, с которой проводились эти перезахоронения – без разрешения и даже уведомления родственников, делая исключения только для республиканцев «католической веры», – и то, что сам Франко в своей речи упомянул об «анти-Испании […] побежденной и уничтоженной», ясно показывали неизменную исключительность природы диктатуры[666].

Точно так же находились и те, кто смертельно скучал от телевизионных программ, ведь «там показывают только священников и иерархов режима да пропагандистскую рекламу», как гневно жаловался анонимный гражданин через «Ла Пиренаика», подпольную радиостанцию КПИ, известную как «Радио независимой Испании», Radio España Independiente (REI). Ее слушали по вечерам сотни людей, находя способы отправлять на станцию письма с предложениями и критикой, рискуя при этом быть выданными соседями. С 1941 года КПИ вела с ее помощью свою радиобитву[667]. Однако, как и в случае с официальным нарративом режима, в ее программах и форматах также можно было заметить, что стратегии и риторика оппозиционных сил вынуждены были эволюционировать в ритме событий – признанию франкистской Испании в ООН и все большему дистанцированию общества от гражданской войны.

Так, в 1956 году, с оттепелью в СССР, начавшейся после развенчания Никитой Хрущевым культа личности Сталина на XX съезде КПСС, КПИ под руководством Долорес Ибаррури и набирающего влияние Сантьяго Каррильо наконец начала долгий путь к десталинизации. Вдохновленная амнистией, которую десять лет назад предоставили Пальмиро Тольятти и Итальянская коммунистическая партия (ИКП) побежденному фашизму, в июне партия опубликовала программу, которая стала декларативной: «За национальное примирение, за демократическое и мирное решение испанской проблемы»[668].

Практически одновременно, на XIX съезде (VI в изгнании) ИСРП, состоявшемся в Тулузе в августе 1955 года, была принята очень похожая резолюция. В ее выводах, собранных под формулой «Послания к Испании», авторы напоминали, что «мы такие же испанцы, как и все остальные», и потому «наш долг побуждает нас сотрудничать во имя мира в Испании». Несмотря на кажущуюся противоречивость некоторых решений – например, отказ восстановить в партии Хуана Негрина, исключенного в 1946 году и умершего в Париже в ноябре 1956 года, – эта декларация также отражала стремление преодолеть раскол, вызванный конфликтом. Даже президент Республики в изгнании Диего Мартинес Баррио в своем послании 1956 года, приуроченном к годовщине 14 апреля, заявил о необходимости «запереть воспоминания о гражданской войне на замок и засов»[669].

Со своей стороны, далеко от Куэльгамуроса и еще дальше, как по сути, так и по стратегической форме, от Москвы, Тулузы и Парижа в конце 1958 и в середине 1959 года происходил процесс, который в итоге привел к основанию организации «Страна Басков и свобода» (Euskadi Ta Askatasuna, ETA). Это также стало следствием недовольства нескольких поколений политикой Баскской националистической партии (PNV), которая оставалась единственной опорой баскского национализма и вскоре потеряла харизматического лидера Хосе Антонио Агирре. Новая организация сделала ставку на вооруженную террористическую борьбу против диктатуры[670]. Она вдохновлялась различными движениями за национальное освобождение, возникшими в послевоенном мире, а также – уже в 1960-е годы – радикально левыми интеллектуальными кругами Западной Европы, которые чувствовали себя преданными традиционными партиями, особенно в тех странах, где авторитарное прошлое, по их мнению, было свернуто быстро и недостаточно честно, как, например, в ФРГ и в Италии.

Все эти отсылки к Италии вовсе не случайны. Франкистская диктатура приближалась к своему двадцатилетнему юбилею – ventennio, сроку, сопоставимому с возрастом итальянского фашизма накануне краха. Несмотря на временные и другие различия между двумя режимами, Испания Франко сталкивалась с теми же трудностями, которые когда-то испытывал Муссолини и его соратники. Прежде всего, с задачей удержать молодое поколение, чтобы «дети не отреклись от дел своих отцов», как отмечалось в главном идеологическом журнале режима Critica Fascista. Молодежь, не свидетельствовавшая завоевание власти, не чувствовала своей причастности, так как единственной перспективой для нее оставалось поддержание памяти о прошлом.

С чем-то похожим столкнулся и франкистский режим, что стало очевидно в связи с появлением множества протестных манифестаций по случаю двадцатилетия начала гражданской войны. От Мадрида до Барселоны и включая Вальядолид, университетские оппозиционеры, сторонники возрожденного каталонизма и даже группы фалангистских студентов единым фронтом критиковали разделение общества на граждан «первого» и «второго» сорта. «Мы, дети победителей и побежденных», «Мы не признаём ни победителей, ни побежденных»), «Каины, никогда!» – лозунги объединили представителей абсолютно разных регионов и идеологий. Эта удивительная консолидация вскоре нашла отражение в трудах интеллектуальной группы, включавшей Жозепа М. Кастельета, братьев Феррате, Гойтисоло и Эстебана Пинилью де лас Эрас, последнего редактора важного «Свидетельства поколений, не связанных с гражданской войной»[671].

С разочарованием молодежи, вылившимся в протест, франкистская диктатура оказалась перед кажущимся неразрешимым парадоксом. Международный контекст, который обеспечивал ее стабильность и продолжение, одновременно обрекал режим на незначительность. Муссолини, столкнувшись с подобной ситуацией, выбрал путь радикализации: империалистическая агрессия в Эфиопии и Албании, укрепление Национальной фашистской партии (PNF), введение антисемитских законов, участие в гражданской войне в Испании и, наконец, полная мобилизация для обернувшегося катастрофой участия во Второй мировой войне. А какую эпическую историю могла предложить франкистская Испания рядом с итальянским «сердцем» фашизма? Воспитание в духе великих подвигов, постулат о «народе, избранном Богом» для выполнения «имперской миссии», как утверждалось в популярной «Энциклопедии Альвареса» – 20 миллионов экземпляров продано с 1952 по 1973 год, – сильно контрастировали с самодовольством, все более заметным у ветеранов и высокопоставленных чиновников режима, вроде безвкусного Фернандеса-Куэсты, восстановленного в должности благодаря его статусу «ветерана-фалангиста» и чьи посредственность и раболепие никак не соответствовали идеалу харизматического лидера.

Некоторые круги внутри франкистского режима пытались выйти из инерции, столь ярко отраженной в образах персонажей романа Камило Хосе Селы «Улей», в котором каждый день казался «вечно повторяющимся завтра»[672]. Как мы упоминали ранее, Хоакин Руис Хименес, назначенный министром национального образования, стремился предложить перспективы обновления. Однако даже осторожные реформы, проводимые человеком, известным своей лояльностью к Церкви и фаланге, вызвали серьезное сопротивление на всех уровнях власти. Его попытки минимально модернизировать и унифицировать преподавание в средней школе – совместно с Хосе Марией Санчесом Муниаином, католиком с безупречной репутацией и членом «Опус Деи», а также бывшим директором журнала Arbor – столкнулись с жесткой оппозицией со стороны церковных иерархов.

Еще более единодушным оказался отказ от его инициатив в области высокой культуры, которые рассматривались как опасная разновидность ереси, хотя в действительности были направлены на передачу эстафеты новому поколению и смену «стражей звезд». Так, Педро Лаин Энтральго в своем известном докладе о молодежи отметил, что «жесткая цензура […] в наш век необоснованна и контрпродуктивна», и предложил «умную и гибкую открытость для всего важного, что происходит в интеллектуальном, литературном и художественном мире как внутри, так и за пределами наших границ», а также предупреждал: «Каковы бы ни были тенденции, заметные сегодня среди студенческого меньшинства – фалангистского, монархического или демократически-радикального, – все эти группы разделяют разочарование и критическое отношение», и из этого: «Существование движения марксистского толка пока не очевидно, но весьма вероятно, что оно может зародиться»[673].

Именно над этой задачей работала КПИ, вновь приятно удивленная и одновременно стратегически озадаченная недавними акциями протеста с участием студентов. Чтобы лучше понять протест и направить его в нужное русло, что включало восстановление минимальной сети контактов в интеллектуальных кругах столицы, в 1954 году партия направила туда одного из своих молодых активистов. Этим человеком стал Хорхе Семпрун, хорошо знавший город, прошедший суровую школу Сопротивления, концентрационный лагерь Бухенвальд и переживший увольнение с работы в ЮНЕСКО как «испанский эмигрант». Под псевдонимом Федерико Санчес он быстро наладил контакт с Энрике Мухикой, студентом-юристом, уже снискавшим репутацию оппозиционера. Они встретились во время одного из тайных переходов границы в Сан-Себастьяне в доме писателя Габриэля Селайи, который в те годы еще был достаточно оптимистичен, чтобы утверждать: «Поэзия – это оружие, заряженное будущим» (1954).

Вокруг этой пары активистов быстро сформировалось ядро студентов и интеллектуалов, как правило уже имеющих опыт участия в движениях, вызванных различными поводами для разочарования, упомянутыми ранее, такими как SUT (Трудовой университетский синдикат) отца Льяноса, участниками которого были Хесус Лопес Пачеко и Хавьер Прадера; Французский лицей – Хулиан Маркос и Рамон Тамамес; киноклубы – Хуан Антонио Бардем и Хулио Диаманте; или обычные университетские аудитории, где завязывались знакомства, как это было с Эмилио Санс Уртадо. Все они, отдавая себе отчет в том, что работают как коммунистические организаторы внутри Центрального Мадридского университета, согласились с тем, что наилучший способ действий – это работа изнутри официальных платформ и институтов, ресурсы и возможности которых следовало использовать для подрыва режима из его собственных оснований.

В этом контексте и учитывая, что министерство Руиса Хименеса продолжало продвигать культурные мероприятия и встречи, надеясь вернуть энтузиазм, вызванный Ассамблеей университетов и Национальным конгрессом студентов 1953 года, группа Мухики и Семпруна откликнулась на призыв Селайи. Они организовали серию «Встреч поэзии и университета», что позволило значительно расширить круг контактов и наладить связь с такими фигурами, как Дионисио Ридруэхо, Луис Росалес и Херардо Диего. Когда позже была предложена идея проведения Университетского конгресса молодых писателей, запланированного на конец 1955 года, она даже получила поддержку ректората Лаина и некоторых реформаторских элементов из испанского студенческого профсоюза SEU, таких как Габриэль Элорриага, которые надеялись таким образом восстановить утраченное доверие студентов после инцидента в Гибралтаре.

Однако не все были рады проведению конгресса. Министр внутренних дел Блас Перес, хитрая старая лиса режима, опасался, что мероприятие может выйти из-под контроля и превратиться в столкновение «между полицией и университетом». Под давлением академические власти отменили литературное собрание. С этого момента события начали развиваться стремительно. В январе 1956 года коммунистическая ячейка открыто предложила провести национальный студенческий конгресс с представительским и демократическим характером, и тогда в начале февраля его организация была сорвана группой фалангистов из Гвардии Франко, что привело к жесткому столкновению с участниками[674].

Ситуация в университете была скользкой почвой для применения регламентированного насилия из-за самой природы учебного заведения и социологического профиля его студентов. Однако SEU и Министерство внутренних дел спланировали неформальную карательную акцию, сосредоточенную на юридическом факультете. Эта операция, столь похожая на аналогичные репрессии последних лет Второй мировой войны, столкнулась с неожиданным уровнем сопротивления. 9 февраля, в особенно символичную для фалангистского мартирология дату – День павшего студента, – демонстрация студентов, двигавшаяся по улице Сан-Бернардо, вновь столкнулась с членами Гвардии Франко и «Фронта молодежи», которые собрались для празднования годовщины. Итогом стало тяжелое огнестрельное ранение молодого фалангиста Мигеля Альвареса, по иронии судьбы подстреленного своими же товарищами, и первая волна арестов: среди задержанных оказались Энрике Мухика, Хавьер Прадера, Дионисио Ридруэхо, Рамон Тамамес, Хосе Мария Руис Гальярдон, Габриэль Элорриага и Мигель Санчес Масас[675].

На фоне слухов о новых репрессиях, угрозах вмешательства армии и составления списков для сведения счетов Франко, всегда внимательный к любым признакам потери контроля, когда обстоятельства напоминали ему о конце режима Мигеля Примо де Риверы и последующую опалу, решил взять дело в свои руки. 10 февраля Совет министров постановил закрыть Центральный Мадридский университет и приостановить действие статей 14 и 18 Хартии испанцев, касающихся свободы проживания и передачи под юрисдикцию судебной власти. Тем же образом за неспособность контролировать свои ведомства министр Движения и министр образования были отправлены в отставку. Яркое отражение их личностей: если Фернандеса-Куэсту «идеальный шторм» застал вне игры во время официальной поездки в Бразилию, а его неуклюжие оправдания были жестко отрезаны Франко, то прилежный католик Руис Хименес с пониманием воспринял ситуацию и даже облегчил процесс, сам предложив добровольно уйти в отставку[676]. С ней завершился и робкий эксперимент по обновлению министерства, начатый пятью годами ранее. Хотя значение этого эксперимента, возможно, было несколько преувеличено из-за последующей политической карьеры вовлеченных лиц, которые благодаря своему фалангистскому и традиционалистскому происхождению получили относительно легкие сроки, итог продемонстрировал глубокую пропасть между отцами-основателями диктатуры и их одаренными отпрысками, которые в теории должны были стремиться к ее продолжению.

После провала Руиса Хименеса была еще одна попытка реализовать проект политической реформы. Ее предпринял Хосе Луис Арресе, человек, верный фалангистской идеологии, вновь занявший пост генерального секретаря фаланги 15 февраля 1956 года. Арресе действовал, отталкиваясь от опыта подготовки Хартии испанцев и с учетом неудач Муссолини. В этом смысле, несмотря на то что его подход можно рассматривать как забег вперед, Арресе был убежден, что сможет перестроить Движение и государственные институты в духе «тоталитарного поворота», одновременно нейтрализуя механизмы, приведшие к падению итальянского фашизма.

Арресе исходил из ясной предпосылки. Как он вновь убедился, когда Франко доверил ему руководство партией, каудильо никогда не собирался отказываться от Движения. Более того, в периоды неопределенности и нестабильности, например вызванных студенческими протестами, их взаимозависимость становилась особенно очевидной. Главная проблема, однако, могла возникнуть при реализации закона о преемственности поста главы государства, принятого в 1947 году. Будущий глава государства, предположительно в статусе короля, должен был унаследовать исполнительные полномочия Франко, но без того исключительного контекста войны и послевоенного времени, который окружал «магистратуру каудильо». В таких условиях, как показал итальянский опыт 1943 года, будущий монарх мог в любой момент попытаться фундаментально изменить устройство «государства 18 июля». Следовательно, задача состояла не столько в том, чтобы предотвратить возвращение монархии, сколько в том, чтобы юридически обезопасить Движение и его генерального секретаря от возможного желания преемника Франко избавиться от партии. Выражаясь терминами любимого юриста интеллектуального фалангизма Карла Шмитта, необходимо было лишить короля «монополии на последнее решение»[677].

Арресе находился на новой должности всего несколько недель, когда ежегодное празднование слияния Испанской фаланги и JONS предоставило ему лучшую из всех возможных площадок для презентации проекта. Выступая 4 марта 1956 года в театре Кальдерона в Вальядолиде, генеральный секретарь начал с отголосков текущих событий и обратился к молодым людям,

И молодежи, и ветеранам Арресе предписал две цели на будущее. Первая из них была лишь очередной формулировкой одного из его популистских лозунгов: «завоевать улицу». Но по-настоящему важной целью, которой он посвятил основную часть своей речи, была вторая: «создать правовую структуру, которая предотвратит манипуляции и спекуляции относительно будущего». Таким образом, поскольку, по его мнению, «вся Испания желает, чтобы дело Франко, эта прекрасная мечта 18 июля […] не исчезла за первым же поворотом», он обратил внимание в речи, что уже существует ряд фундаментальных законов, но лишь для того, чтобы заключить: «и нам предстоит создать еще множество других». Более конкретно: создать «законы, которые сформируют преемственность исполнительной власти в главенстве правительства и преемственность политической власти в руководстве Движения»[678].

«Не теряя времени, которое дал нам Господь», в последующие месяцы Арресе сконцентрировался на оттачивании стратегии, сосредоточившись на прямой работе с Франко, от которого он чувствовал восприимчивость к своим предложениям, и на попытке отдать приоритет юридическим инструментам партии перед службами Министерства юстиции. Как он убедился во время принятия Хартии испанцев, ключ к успеху заключался не в ведении риторической и доктринальной борьбы с остальными группами националистической коалиции, а в том, чтобы быстро разработать технически безупречный и максимально полный вариант законодательных проектов, чтобы защитить их от искажений поправками. В соответствии с этим подходом в качестве мозгового центра партии IEP отвечал за подготовку новых документов, которых в итоге оказалось три: обновленный Закон о принципах национального движения (LPMN), Органический закон национального движения (LOMN) и Закон об организации правительства (LOG). Первоначально возглавляемая директором IEP и теоретиком каудилизма Франсиско Хавьером Конде, которого вскоре, к большому облегчению как местных, так и сторонних наблюдателей, сменил более трезвый Эмилио Ламо де Эспиноса, редакторская комиссия также включала младших Карлоса Оллеро и Мануэля Фрагу, а также двух членов кабинета, министра юстиции Антонио Итурменди, представителя традиционализма, и самого Луиса Карреро Бланко, которого Арресе безуспешно пытался отправить куда-нибудь послом, но чье участие Франко считал несомненно незаменимым[679].

Очень скоро оба министра совместно довели до сведения дворца Эль-Пардо свою обеспокоенность характером, который приобретали законодательные проекты, считая их нарушением политического баланса и опасным возвратом к подходам межвоенного периода. Франко, однако, отнюдь не был встревожен и, похоже, продемонстрировал свое согласие с выбранным курсом в традиционной речи 18 июля того же года, когда, выступая перед Национальным советом, он высказался за «придание конституционного статуса этой исторической реальности Испании […] структурировать Национальное движение как источник власти, который обеспечил бы, вне зависимости от человеческих прихотей и капризов, преемственность режима, установив полномочия, которыми должны обладать главы государства […] создав систему политических гарантий, которые обеспечили бы соответствие управления правительством этим незыблемым принципам»[680].

Все это и многое другое фактически предусматривали предварительные проекты Арресе, лишавшие будущего главу государства какой-либо власти над Движением, в котором глава служил лишь для назначения небольшой квоты национальных советников и протокольной ратификации генерального секретаря, который автоматически становился вице-президентом Совета министров и получал право вето на законодательные инициативы. Более того, генеральный секретарь был подотчетен не кортесам, а только всесильному Национальному совету, который становился главной опорой всей институциональной системы, получал право смещать председателя правительства путем трех последовательных вотумов недоверия и приобретал полномочия, обычно присущие Конституционному суду; совет должен был следить за соответствием законодательства принципам Движения и мог по своему усмотрению аннулировать любой законопроект, рассматриваемый кортесами[681].

Понятно, что по мере того как эти положения начали просачиваться, остальные представители режима подняли шум и потребовали их немедленного отзыва. Особенно воинственными были члены ACNP, чья взаимодополняемость с фалангизмом в обеспечении выживания режима была прямо пропорциональна неприятию, которое вызывало то, что один из двух игроков становился гегемоном. В конечном счете это лишь отражало исчерпанность их политического ресурса[682].

Таким образом, в своем последнем значимом выступлении в качестве члена правительства Альберто Мартин-Артахо подготовил и передал Франко меморандум с обвинениями против реформ Арресе. Этот документ был поддержан другими видными представителями правящего класса – от Фернандо Марии Кастиэльи до самого Антонио Итурменди, монархического министра общественных работ Фернандо Суареса, графа де Вальельяно, но самое главное, он получил одобрение церковной иерархии, подтвержденное на аудиенции у папы Пия XII 3 ноября. К середине следующего месяца еще трое испанских кардиналов – Пла и Дениэль, Фернандо Кирога Паласиос и Бенхамин де Арриба – нанесли визит каудильо, чтобы выразить лично, а также в письменной форме свое несогласие с разрабатываемыми законами. Выступив против новых законов, они ратовали за дальнейшее развитие Хартии испанцев, документа, тщательно проработанного, сбалансированного, соответствующего естественному и церковному праву, исключающего ошибки либерализма и защищающего все подлинные права человека»[683].

Перед такой всесторонней оппозицией, которую Франко описал Арресе как «очень неприятный и очень серьезный» вопрос (если поменять местами роли в сервантесовской паре, это было все равно что сказать своему фалангистскому Дон Кихоту: «Мы наткнулись на Церковь»), не осталось никаких возможностей двигаться дальше с проектом. Генеральный секретарь попытался контратаковать, апеллировал к нуждам государства, поручил Институту политических исследований (IEP) пересмотреть тексты, но уже остались в прошлом его первые чудесные годы с Серрано Суньером. Работа над законами была приостановлена на неопределенный срок. И всякая надежда на ее возобновление исчезла с назначением нового правительства в начале февраля 1957 года, как мы увидим в следующей главе[684].

В конце концов, единственным фундаментальным законом, принятым в последующие месяцы, стала обновленная версия, пропущенная через фильтр «технократо-авторитаризма», но всегда имеющая своей отправной точкой 18 июля и принципы Национального движения, в которых оно определялось как «единство испанцев в идеалах, воплотивших в жизнь крестовый поход». В этих принципах также однозначно утверждалось, что политической формой для национального государства является «монархия». Конечно, не любая, а именно та, что была охарактеризована как «традиционная, католическая, социальная и представительная»[685].

Несмотря на эту обновленную веру в монархическую систему, оставались непроясненными многие аспекты институциональной формы, которую в конце концов должен принять режим. По крайней мере, хотя сомнения относительно его зрелости все еще сохранялись, достижение совершеннолетия означало, что диктатура оставила позади некоторые из проблем своей юности. В том числе угрозу быстрой реставрации монархии в лице Хуана де Бурбона.

После встречи с Франко на яхте каудильо «Азор» летом 1948 года претендент каждый раз проявлял все большую непоследовательность, представляя себя в качестве уже не только демократической, но и традиционно-монархической альтернативы франкистским планам по преемственности. Хотя монархическое движение было внутренне расколото на многочисленные небольшие группы, время от времени оно демонстрировало высокую социальную и политическую стойкость. Празднование совершеннолетия инфанты Марии дель Пилар в октябре 1954 года собрало в Эшториле около 3000 сторонников из Испании. А месяц спустя группа известных монархистов, обладающих медийным и финансовым весом – Хоакин Сатрустеги, Торкуато Лука де Тена, Хоакин Кальво Сотело и Хуан Мануэль Фаньуль, – бросила вызов Движению, выдвинув «независимую кандидатуру» на муниципальных выборах в Мадриде, которая получила столько голосов, что власти прибегли к фальсификации, причем настолько вопиющей, что ее обсуждали даже в Совете министров.

Однако вместо того, чтобы развить эти события, Хуан де Бурбон будто сам бойкотировал их своими решениями, избегая прямой конфронтации в попытках завоевать расположение диктатора. Движимый этой тщетной надеждой, той же осенью 1954 года он запретил принцу Хуану Карлосу после окончания бакалавриата продолжить обучение в Католическом университете Лёвена, как это изначально предполагалось. Вместо этого он настоял, чтобы принц остался в Испании и поступил в Военную академию в Сарагосе, дабы «народ привык видеть принца рядом с каудильо», как сказал о себе в третьем лице сам Франко.

В последующие месяцы, придерживаясь той же тактики, граф Барселонский сумел свести на нет любой эффект от успеха монархической кандидатуры на выборах в Мадриде, встретившись с диктатором лично второй раз. Это произошло в эстремадурском поместье Лас-Кабесас, принадлежавшем одному из тех аристократов, кто умел протягивать правую руку претенденту, а левую Франко – Хуану Клаудио Гёлю, графу де Руисеньяда.

Однако главной ошибкой претендента на королевский титул стали заявления в газете ABC, в которых он хвалил «достижения каудильо Франко во главе нации» и утверждал, что ради служения «делу Запада должны объединиться все испанцы, вдохновленные идеалами Национального движения». Устав повторять, что подобные лесть и угодничество не принесут ему уважения диктатора, а скорее наоборот, Хиль Роблес летом 1955 года подал в отставку с поста члена частного совета графа Барселонского. С тех пор, не отказываясь от монархического проекта, бывший лидер CEDA сосредоточил свои усилия на создании политической группы – поскольку политические партии были строго запрещены, среди более или менее терпимых режимом лидеров мнений начали множиться подобные частные ассоциативные форматы – под названием Христианская социал-демократия (Democracia Social Cristiana, DSC), в своем адвокатском бюро в Мадриде, а позже на посту президента Испанской ассоциации европейского сотрудничества (Asociación Española de Cooperación Europea, AECE)[686].

Настоящая лебединая песня хуанизма наступила со смертью генерала Хуана Баутисты Санчеса Гонсалеса 30 января 1957 года. Годом ранее на фоне планов Арресе и взволнованного Франко, заявившего в одной из своих поездок по Андалусии: «Все должны знать, что фаланга может жить без монархии, но монархия никогда не сможет жить без фаланги», монархические круги охватила тревога. Одно дело терпеть регентство каудильо, и совсем другое – получить монархию, связанную по рукам и ногам законами, подчинявшими ее Национальному движению. В этом контексте граф де Руисеньяда обсуждал с высшим военным командованием возможность поворота штурвала, то есть переворота, наподобие путча Мигеля Примо де Риверы 1923 года. Это не случайная отсылка, поскольку лидером вновь должен был стать генерал Санчес Гонсалес, командующий Каталонским военным округом. И одной из причин, на которую можно было бы сослаться для мобилизации войск, как и в 1923 году, была социальная обстановка в Барселоне, с начала 1957 года охваченной очередной трамвайной забастовкой, на этот раз выраженно антифранкистского характера, в ходе которой гражданская администрация вновь обвинила военное командование в недостаточном сотрудничестве. Заговору, однако, так никогда и не суждено было состояться: среди гула городских сплетен, доносов службы безопасности и давления со стороны министра Муньоса Грандеса на Санчеса Гонсалеса с целью добиться от того подтверждения лояльности жизнь монархистского генерала оборвалась из-за приступа стенокардии во время визита в военные укрепления в Пиренеях[687].

Потрясающая удача Франко, даже помощь небес, раз за разом убирающих с доски вражеские фигурки, больше подходила главному герою фильма «Парфюмер», чем политической реальности любого диктатора XX века. Конечно, эта удачливость породила все разновидности спекуляций, указывающих на убийство, в пользу которого, однако, до сих пор не существует никаких документальных доказательств. Так или иначе, после смерти генерала Хосе Энрике Варелы в 1951 году оставался один несомненный факт: с гибелью Санчеса Гонсалеса исчез последний крупный игрок, представляющий так называемую монархическую армию, на которую так часто ссылаются, ошибочно и зачастую предвзято, применительно ко всему периоду существования диктатуры. Начиная с конца пятидесятых годов по своему социальному составу, доктрине и менталитету – в соответствии с «Генеральским Духом», ссылающимся на ценности, прививаемые в Генеральной военной академии (AGM), куда как раз тогда поступал Хуан Карлос де Бурбон[688], – 38-я армия представляла собой как никогда прежде армию 18 июля.

И чтобы все оставалось именно так, ведь режим не переставал учиться на своих ошибках, здание власти укреплялось от самой вершины до фундамента. При назначении нового ответственного за военный округ со столицей в Барселоне в секретном отчете, датированном следующим днем после смерти Санчеса Гонсалеса, отмечалось, что претендент

На должность был выбран соответствующий всем этим качествам Пабло Мартин Алонсо, начальник военного кабинета Франко. Немного позже, 27 апреля 1958 года, в месте, обладающем сильным военным символизмом – на холме Гарабитас в парке Каса-де-Кампо в Мадриде, одном из центров битвы за столицу – было основано «Национальное братство временных прапорщиков», основная цель которого заключалась в «удержании духа фаланги и гражданской войны среди офицерства»[690].

Во многом фигура Хуана Батисты Санчеса Гонсалеса была заново открыта широкой аудиторией благодаря великолепному графическому роману «Сломанное крыло» (2017). В этой работе Антонио Альтаррибы-и-Кима рассказывается история Петры, матери первого из авторов, которая во времена монархистского генерала в Сарагосе была управляющей Генеральным капитанством[691]. Путешествие Петры из небольшой деревни в провинции Вальядолид в мегаполис на работу в качестве домашней прислуги в обеспеченной семье очень репрезентативно как стремление к социальному росту и воля к эмансипации целого поколения женщин, уставших быть «вечно несовершеннолетними», как удачно сформулировала Росарио Руис Франко в своем рассказе о положении женщин во время диктатур[692].

Таким образом, несмотря на очевидные политические, доктринальные и практические ограничения, наложенные франкистскими рамками на обеспечение полноценными гражданскими правами, Испания оказалась подвержена еще одной мировой тенденции. После жертв, принесенных женщинами во время войны и послевоенного периода, этот процесс требовал конкретных шагов для обеспечения независимости и юридического признания их полноправия, как это было закреплено во Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в 1948 году. И это давление со стороны «Второго пола», как годом позже Симона де Бовуар назвала свою ключевую работу, ощущалось во всех социальных слоях.

В первую очередь оно исходило из рабочего и крестьянского классов, особенно в таких отраслях, как текстильная промышленность и консервная индустрия, где подавляющее большинство работников составляли женщины; текстильное законодательство, продиктованное логикой предпринимательской выгоды, благоприятствующей использованию дешевой рабочей силы, не подпадало под действие нормы, обязывавшей замужних женщин увольняться с работы. Эти работницы возглавили многочисленные демонстрации, требуя равной оплаты и улучшений условий труда[693]. Они делали это при поддержке все более специализированных платформ, таких как женская группа Молодых христианских рабочих (JOCF), отделения «Католического действия», ориентированного на молодежные сектора мира трудящихся, которое организовало свой первый национальный конгресс в 1957 году[694].

Эта активность, в общем новаторская для рабочего класса франкистской Испании, была широко распространена среди упомянутых выше «молодых женщин, которые пошли на службу в середине и конце 1950-х годов». Новые домработницы уже не «бежали от голода и репрессий; они отправлялись в города, чтобы работать на улучшение своих перспектив», и отказывались так легко принимать установившиеся иерархические практики, вроде «разграничения меню между хозяевами и горничными»[695]. Отличительные черты этого нового вида протестов, очень феминизированных, отмечались даже верхушкой режима, чьи представители, проявляя свой пресловутый мачизм, считали, что «чрезвычайно трудно убедить [женщин] доводами или вступать с ними в дискуссии на основании аргументов […] по причине их пола и особого способа реагировать»[696].

Во-вторых, эта динамика исходила из среднего класса, находящегося в закономерном процессе расширения, поскольку к его традиционным представителям теперь присоединялись появившиеся на волне роста урбанизма и развития сектора услуг. В любом случае для женщин, независимо от среды происхождения, уже было недостаточно просто наблюдать за жизнью «Из-за занавески» (название дебютного романа Кармен Мартин Гайте 1957 года). Этот факт становился очевидным благодаря стремительному росту числа студенток университетов, особенно с начала 1960-х годов, но прежде всего благодаря изменившемуся образу мышления, с которым они воспринимали эту возможность социального и профессионального продвижения. Когда писательница из Саламанки получила премию Надаля, у нее, в отличие от Кармен Лафорет в свое время, не возникло ни малейших сомнений перед тем, чтобы продолжать доказывать своими произведениями, что она – один из самых ярких умов своего поколения.

Довольно часто на стороне таких женщин, как Кармен Мартин Гайте, было наличие у них семейного культурного багажа либерального толка. В ее случае он формировался в кругу Институции свободного образования (ILE), который направил ее в Государственный женский институт в то время, когда, по словам самих участниц событий, «было обычным делом получить бакалавриат в монастырских школах, где больше преподавали религию и хорошие манеры и не было […] смешения с девушками из скромных семей»[697]. Для других ее сверстниц, сформированных годами религиозной индоктринации и происходящих из гораздо более консервативных семей, по-прежнему было очень трудно проявить свой талант за пределами приватной жизни, состоящей из «круглого столика со скатертью, радио, шкатулки с шитьем, кресла с ушами и лампы-керосинки»[698]. Тем не менее похожим образом с организациями трудящихся женщин что-то менялось и в лоне католической молодежи, ориентированной на девушек из среднего класса[699]. Волонтерские проекты в рабочих трущобах и инициативы, такие как «воскресный труд» и «кампании по обучению грамоте» Службы сельскохозяйственного труда (SUT) – популяризированные как способ зачесть обязательную женскую Социальную службу и избежать контроля со стороны Женской секции (SF), – в итоге превращались в настоящие школы политического образования. Они позволяли разорвать «семейное окружение» и упрощали расширение коллективных прав и возможностей женщин.

Наконец, в-третьих, требование глубокого пересмотра официальной парадигмы женщины в обществе исходило из влиятельных женских кругов в высших слоях. Связанные брачными узами с аристократическими кругами, такие женщины, как Мария Лаффитт, графиня Кампо-де-Аланхе, и Лили Альварес, графиня Валден, ни в коей мере не ставя под сомнение политическую преемственность режима, не собирались ограничивать свою жизнь только сферой домашнего очага и материнства. Недаром к тому времени обе они уже имели значительную карьеру. Лаффитт была признанной писательницей и защитницей равных прав, что подтверждало издание ее книги «Тайная война полов» издательством Revista de Occidente в 1948 году. В свою очередь, Лили Альварес была пионеркой женского спорта не только в Испании, но и на международном уровне, будучи участницей Олимпийский игр в Париже в 1924 году, победительницей чемпионата Каталонии и трехкратной финалисткой турнира Уимблдон. Благодаря их двойному усилию в 1960 году появился Семинар социологических исследований женщины (SESM), в который вошла группа единомышленниц, в основном связанных с университетской средой и Ассоциацией культурного обмена (ACE) – среди них Консуэло де ла Гандера, Елена Катена, Консепсьон Борреруэро, Мария Хименес де Обиспо дель Валье, Пура Салас Ларрасабаль и ее сестра Мари, автор книги «Мы, незамужние». Семинар ставил перед собой цель «выяснить, как развивается процесс интеграции женщины в модернизацию страны»[700]. В последующие годы, несмотря на неоднократные отказы в официальном признании в качестве ассоциации, SESM провела целую серию важных исследований о положении женщин в обществе.

Феминистские проблемы межклассового характера получили воплощение в таких фильмах, как «Девушки Красного Креста» (1958), но их непосредственный перевод в мир политики был осуществлен под руководством адвоката из Кадиса Мерседес Формики. «Старая рубашка» фаланги и с 1944 года директор еженедельника Medina, издававшегося Женской секцией, Формика была также одной из немногих женщин – около десяти примерно из трехсот членов, – сотрудничавших с Институтом политических исследований. Именно для их журнала она написала хвалебную рецензию на упомянутую выше работу Симоны де Бовуар, в которой, к собственному удивлению, писала о «связи, существующей, несмотря на фундаментальные различия, между французской экзистенциалисткой и испанской католичкой»[701]. По поручению Пилар Примо де Риверы и под эгидой IEP, где ей удалось собрать ценную рабочую группу, включавшую, среди прочих, Кармен Йорку, Матильде Уселай и Кармен Вернер, она занималась подготовкой доклада о «Женщине в свободных профессиях» для I Женского конгресса Испанской Америки и Филиппин (Мадрид, 1951). Однако текст так и не был представлен, поскольку как Примо де Ривера, так и комитет организаторов конгресса сочли его чрезмерно феминистским для модели «испанской женщины», которую они пытались продвигать.

Постепенно дистанцируясь от SF, к середине 1950-х годов Формика сосредоточила свою профессиональную деятельность на публицистической работе в газете ABC. Именно в этой газете в ноябре 1953 года она опубликовала статью «Супружеское жилище», ставшую ответом на убийство Антонии Пернии Обрадор своим мужем. В одном из первых в истории страны публичных призывов обратить внимание на гендерное насилие Формика напрямую связала факты, которые сильно напомнили ей прошлое ее матери, с несправедливостью закона, который, даже при наличии уважительной причины для раздельного проживания, систематически заставлял женщин покинуть так называемый дом мужа[702]. Эта статья вызвала мощную политическую и медийную бурю, вышедшую далеко за пределы Испании. Резонанс был так силен, что агентство Magnum направило в Мадрид Инге Морат – свою первую женщину-фотографа в штате, времена менялись во всех сферах, – чтобы снять портрет Формики и написать о ней в репортаже для журнала Holiday под заголовком «Мир женщин»[703].

Окончательным результатом этой полемики и последующей кампании в пользу пересмотра правового положения женщины стало принятие весной 1958 года первой реформы Гражданского кодекса. Очень ограниченное частным правом и ориентированное на замужних женщин со средним и высоким доходом, чьи представления о собственности и наследовании все более признавались в условиях растущего индивидуализма, и с ощутимым национал-католическим привкусом – реформа под названием «общее жилье» не изменяла традиционного распределения ролей между полами, но все же означала неоспоримую эволюцию. Женщины, вышедшие замуж второй раз, не теряли родительских прав в отношении детей от первого брака, уравнивался юридический статус измены, сокращалась односторонность в распоряжении недвижимым имуществом и нажитой собственности. Тем не менее сохранялась необходимость получения разрешения мужа для участия в судебном разбирательстве, принятии наследства и исполнении завещания[704].

Переход к публичному праву откладывался еще на три года, до окончательного принятия Закона о политических, профессиональных и трудовых правах женщины 22 июля 1961 года, и в этом случае ключевую роль сыграла Пилар Примо де Ривера, представившая законопроект на пленарном заседании франкистских кортесов.

Причины, объясняющие изменение отношения SF и ее национального представителя к такого рода инициативам, носили различный характер. С одной стороны, речь шла о попытке утвердить свою гегемонию в видении и формировании женской части населения, поскольку было отмечено благоприятное отношение общественного мнения к предыдущим реформам, а также сохранить растущий приток преданных активисток в организации AC. С другой стороны, речь шла о том, чтобы дополнить свои постулаты новой экономической политикой в области развития – стимулирование оплачиваемого женского труда могло способствовать росту семейного потребления, – а также продолжать формировать за рубежом более благоприятный образ режима; область, в которой SF всегда была очень активна, теперь требовала определенной корректировки в соответствии с законодательствами других стран.

В этом смысле новый закон, который, по сути, был не более чем возобновлением проектов, подготовленных десятью годами ранее Мерседес Формикой, но без какого-либо упоминания о ней, гарантировал женщинам доступ ко всем уровням образования, а также возможность быть избранными на любые публичные должности. Аналогичным образом он смягчал разрешение на вступление в брак, по-прежнему сохранявшееся как основной элемент франкистского патриархата, которое теперь можно было обжаловать в суде, и разрешал свободное подписание трудового договора, при осуществлении которого женщина должна была иметь «те же права, что и мужчина». Несмотря на это, мужчины по-прежнему сохраняли исключительные права на определенные профессии, такие как военные, судьи и прокуроры, за исключением областей трудового законодательства и опеки над несовершеннолетними[705].

Ни по духу, ни по содержанию, как иногда утверждается, принятый текст не означал изменения идеологической ориентации Женской секции. Об этом прямо заявила сама Пилар Примо де Ривера в своем выступлении в палате, подчеркнув: «Мы ни в коем случае не хотим сделать мужчину и женщину двумя равными существами; ни по природе, ни по целям, которые они должны выполнить в жизни, они никогда не смогут быть равны… Это ни в коем случае не феминистский закон; мы были бы неверны Хосе Антонио, если бы поступили так»[706].

Таким образом, как в этом конкретном случае, так и при оценке совокупности реформ франкистского законодательства тех лет, «нельзя судить о лесе по одному дереву». Новый порядок предполагал очевидный прогресс на пути правовой защиты женщин, но правда заключается в том, что он просто восстановил небольшую часть достижений, ранее уничтоженных самой диктатурой. Это особенно очевидно в сравнении с положением, достигнутым во времена Второй республики, чья Конституция и дополняющее ее законодательство установили высокий уровень гендерного равенства – драгоценный плод работы феминистских активисток и женщин-политиков с начала века. Именно в эти годы две главные героини дебатов 1931 года о предоставлении женщинам избирательного права, Виктория Кент и Клара Кампоамор, находясь в изгнании, демонстрировали преемственность этой борьбы на двух направлениях, крепко связанных между собой: феминистском и антифранкистском. Виктория Кент действовала через издание в 1953–1974 годах журнала Ibérica (por la libertad) («Иберия (за свободу)»), финансируемого ее партнершей, американской филантропкой и активисткой Луиз Крейн. Клара Кампоамор работала посредством встреч и частных переписок, в которых, с ностальгией по «той боевой молодежи, среди которой я бы двигалась так, как мне заблагорассудится», она общалась с новыми активистками внутри страны, своими преемницами, такими как Мария Тело Нуньес, одна из ответственных за возрождение Ассоциации женщин-студенток и заметная фигура Международной федерации женщин юридических профессий[707].

В сравнении со штормовой ситуацией внутри страны, после заключения двойного соглашения 1953 года и благодаря постепенному включению в структуру ООН, на внешнем фронте в течение нескольких месяцев диктатура наслаждалась затишьем. Однако очень скоро франкистские власти поняли, что полное признание в международном сообществе еще далеко не достигнуто, а членство в многосторонних организациях влечет за собой новую ответственность.

Как в одном, так и в другом смысле подъем движения деколонизации и продвижение процесса европейской интеграции – Римские договоры, положившие начало Европейскому экономическому сообществу (ЕЭС) и Европейскому сообществу по атомной энергии (Евратом), были подписаны в марте 1957 года – ставили режим, учитывая его политическую природу, перед непростым выбором. Антидемократические основы оставили его вне усилий по европейской консолидации, и изменить эту ситуацию при его инертности было непростой задачей, усугубленной тем, что на карте стоял доступ к основному рынку для экспорта. Точно так же в силу своего происхождения и фашизма в Африке отказ от своих скудных колониальных владений означал бы для диктатуры официальное признание окончательного поражения его «имперской воли». Но и продолжение старой стратегии также ставило под сомнение правдивость риторики о «традиционной испано-арабской дружбе» и «испанско-марокканском братстве». Тем более сами братья тоже устали от того, что их опекали как незрелых – в случае с Испанской Гвинеей буквально благодаря доктрине homo infantilis[708] – и теперь требовали национальной эмансипации.

Разумеется, ситуация была деликатной, но по крайней мере внешне ее опасность не была сопоставимой с трудностями, через которые прошел режим в 1940-е годы. Фактически, как только была достигнута общая цель обеспечения выживания режима, единство внутри правящего класса франкистов уступило место расхождениям в отношении направлений внешней политики.

С одной стороны, существовало разделение идеологического характера, вытекавшее из уже упомянутой двойственной риторики диктатуры. В то время как большая часть правительства, военные и экономические руководители ставили на поддержание отношений с Западным блоком и его сверхдержавой, фаланга желала противоположного: усиления самоутверждения постфашистского характера. Это вылилось в попытки наладить связи с новыми националистическими режимами, входящими в Движение неприсоединения. Для решения этой задачи Испания пошла на поиск достаточно нетрадиционных союзов. Произошло сближение с Египтом Гамаля Абдель Насера, поддерживаемое Хосе Луисом Арресе и сопровождаемое резкой критикой Франции и Великобритании в прессе Движения во время Суэцкого кризиса 1956 года. Кроме того, журналисту Антонио Д. Олано из газеты Pueblo, являвшейся инструментом фалангистских профсоюзов под руководством Эмилио Ромеро, было поручено принять Эрнесто Че Гевару в Мадриде в июне 1959 года. Журналист поставил Че на фоне Арки Победы в Университетском городке, а фотограф Сезар Лукас провел фотосессию. Хороший пример интереса, который революция Фиделя Кастро и Куба пробудили в интеллектуальных кругах партии, настроенных резко антиамерикански и которые без колебаний квалифицировали Че как «великого представителя испанской расы, потрясающее воплощение испанскости»[709]. Тем не менее эта группа внешнеполитических инициатив так и не получила необходимого продолжения. Нехватка промышленной, военной и финансовой мощи мешала подкрепить риторику инвестициями, интервенцией или массовой продажей вооружений, а быстрое сближение Насера и Кастро с орбитой СССР вскоре сделало их потенциально неприемлемыми союзниками в глазах Соединенных Штатов.

С другой стороны, как уже было продемонстрировано в процессе переговоров с США, между ведомствами, ответственными за внешние дела, рос раскол. С одной стороны был МИД, а с другой – министерство Карреро Бланко, которому напрямую подчинялось управление африканскими владениями через Генеральное управление по делам Марокко и колоний во главе с генералом Хосе Диасом де Вильегасом. Причем речь шла не просто о распределении обязанностей, а о глубоком расхождении по существу. Дипломаты из дворца Санта-Крус умели отделять долгосрочные интересы государства от сиюминутных политических нужд диктатуры, хотя и старались делать их совместимыми, тогда как для Карреро и его подчиненных интересы нации и интересы Франко были полностью тождественны. Это расхождение усилилось с 1957 года, с назначением Фернандо Марии Кастиэльи министром иностранных дел, его разногласия с адмиралом годами влияли на принятие ключевых решений.

Таким образом, по точным словам Росы Пардо, в середине 1950-х годов «у испанской дипломатии не было проекта: она представляла собой клубок пафосных инициатив, основанных на дискурсе железного антикоммунизма как основы в комбинации с креном в сторону «Третьего пути» (производные от фалангистского национализма и ресентимента, вызванного изоляцией), и всегда на фундаменте доверия, порожденного пактами 1953 года. Эта «политика сдержанности», как ее охарактеризовала французская дипломатическая служба […] не способствовала сближению с Западной Европой»[710].

Нехватка единой стратегии и отсутствие координации с другой вовлеченной европейской метрополией – в данном случае с Францией – фактически определили процесс деколонизации Марокко. В феврале 1956 года, в соответствии с положениями Устава Организации Объединенных Наций, Даг Хаммаршельд официально задал Испании вопрос о существовании неавтономных территорий, находящихся под ее управлением. Но в знак уважения к национальности генерального секретаря франкистский режим предпочел «сыграть в шведа» и поручил Хосе Феликсу де Лекерике тянуть время и максимально оттягивать ответ.

Если бы ответ был подготовлен в должное время и должным образом, испанский делегат сообщил бы, что в тот момент колонии, контролируемые из Мадрида, делились на три основные юрисдикционные зоны. Во-первых, это была уже упомянутая Испанская Гвинея, включавшая в себя остров Фернандо-По и материковую часть Рио-Муни. Эти территории были организованы для систематической добычи ресурсов – лесных продуктов, бананов, кофе, какао и пальмового масла – посредством принудительного труда местного населения и нигерийских наемных рабочих, управляемых по классической испанской модели административных концессий и делегирования полномочий католической церкви, которая установила систему сегрегации через так называемый Попечительский совет коренных народов (Patronato de Indígenas). Высшая власть находилась в руках генерального губернатора, пост которого в этот период последовательно занимали адмиралы Фаустино Руис Гонсалес и Франсиско Нуньес Родригес. Это отражало важность значения колонии для флота, поскольку она позволяла обосновывать увеличение его доли в государственном бюджете[711].

Во-вторых, существовала так называемая Испанская Западная Африка (AOE), группировавшая зоны Испанской Сахары, мыса Жуби к югу от Французского протектората над Марокко, и небольшой прибрежной полосы, находившейся среди французских владений, – анклава Ифни. Это были территории с преимущественно кочевым населением и слаборазвитой инфраструктурой, по крайней мере до тех пор, пока в середине 1960-х годов не начались инвестиции в добычу фосфатов и не были открыты богатые месторождения Бу-Краа в Сахаре. Основной интерес к этим колониям имел стратегический характер, они служили прибрежным щитом для Канарских островов. Об этом свидетельствовал также военный статус различных генеральных губернаторов, таких как Мариано Гомес-Самальоа, Хосе Эктор Васкес, Мариано Альонсо и Педро Латорре.

Наконец, третьим колониальным владением, и важнейшим с политической, экономической, стратегической, а также символической точек зрения был протекторат Марокко, всегда находящийся под руководством верховного комиссара, должность которого с 1951 года занимал генерал-лейтенант Рафаэль Гарсия Валиньо. С молчаливого согласия Франко и Карреро Бланко именно Гарсия Вальиньо и испанские власти уже несколько лет вели очень рискованную политическую и дипломатическую игру. Ослепленные собственной пропагандой о «испанско-арабском братстве» и стремясь стать незаменимыми посредниками для всех сторон, локальные франкистские руководители предоставляли свободу действий и поддержку независимым группам, таким как Реформистская партия Абдельджалека Торреса и партия «Истикляль» в случае с Марокко, которые подрывали французское колониальное господство в Магрибе. Причем делалось это без особой скрытности, как в случае церемонии, организованной в январе 1955 года Гарсией Вальиньо в конном клубе «Тетуан» в честь султана Мохаммеда бен Юсефа – будущего короля Мухаммеда V, депортированного французами на Мадагаскар летом 1953 года[712].

Такой была расстановка сил, когда правительство Эдгара Фора решило следовать иезуитскому принципу и пришло к выводу: «чтобы спасти тело – Алжир, имеющий статус французской провинции, – нужно пожертвовать конечностями – Тунисом и Марокко, находившимися под протекторатом», и в соответствии с этим репатриировало султана и быстро договорилось о предоставлении независимости, объявленной в марте 1956 года. Франкистская Испания оказалась полностью выведена из игры.

Как и следовало ожидать, все деколонизационное давление – как внутреннее, так и внешнее, исходившее от Лиги арабских государств, – вскоре перенеслось в испанскую зону. Воспринятое военным африканизмом как неотъемлемая часть его сущности, оно вызвало череду громогласных заявлений вроде «Мы никогда не уйдем, несмотря ни на что», тревожно перекликавшихся со словами элит эпохи Реставрации накануне катастрофы 1898 года. Однако довольно быстро восторжествовал принцип реальности. Франко, осознавая внутреннюю политическую цену, которую страна платила за массовые отправки войск в протекторат, отказался от этой битвы, по-фарисейски устранил Гарсию Вальиньо и согласился на переговоры с Мухаммедом V. 7 апреля 1956 года была согласована совместная декларация, которая объявляла, что «режим, установленный в Марокко в 1912 году, не соответствует нынешней реальности», поэтому «испанское правительство признает независимость Марокко»[713].

Если у наиболее проницательных представителей режима еще оставались сомнения в правильности этого решения, то уже через несколько месяцев они окончательно подтвердились. Поспешность в достижении соглашения с династией Алауитов привела к неясности в определении двусторонних границ, и марокканские нерегулярные силы при молчаливой поддержке своей новой национальной армии и партии «Истикляль» начали атаки на испанские войска в анклаве Ифни. Хотя официально этого никогда не признавали, ситуация с конца ноября 1957 года была открытой войной. За шесть месяцев продолжительности конфликта – одной из этих «тихих войн», как назвал ее Хайме Мартин в графической новелле о военной службе своего отца в Сиди-Ифни, – наглядно проявились серьезные проблемы вооруженных сил Испании, полностью лишенных координации между собой, в значительной степени из-за персоналистских амбиций и раздробленности по различным департаментам с локальными политическими целями. Также проявились пределы союза с Соединенными Штатами, очень заинтересованными в поддержании хороших отношений с Королевством Марокко, которые максимально ограничили использование военной техники, поставленной в рамках оборонительных соглашений. Лишь военное сотрудничество с Францией, продиктованное собственными интересами последней в Алжире, позволило изменить ход противостояния[714].

В очередной раз, как и в начале XX века, судьба испанского оружия в Африке зависела почти исключительно от позиции Франции – факт, который лишь подтверждал неспособность диктатуры проводить внешнюю политику, основанную на собственной повестке, даже на региональном уровне. После более двухсот погибших и в условиях почти полного информационного затишья Синтрское соглашение, подписанное в апреле 1958 года, положило конец последней из войн Испании. Она сохраняла контроль над своей «последней колониальной авантюрой», как называли Ифни, но в обмен на уступку Кабо-Жуби Марокко[715].

Диктатура вновь начала чередовать реальность с официальным желаемым. Так, Министерство иностранных дел предупреждало, что процесс деколонизации неизбежен, и противодействие ему может привести к новой волне маргинализации страны, а также помешать благоприятному решению вопроса Гибралтара, который уже стал одним из приоритетов министра Фернандо М. Кастиэльи. Несмотря на это, министерство Карреро Бланко продолжало политику «провинциализации» – по образцу того, что пыталась делать Франция в Алжире и Португалия Салазара в Анголе, Мозамбике и Гвинее-Бисау, – которая заключалась в представлении колоний как неотъемлемой части национальной территории, что Испания и попыталась продемонстрировать, сменив в августе 1956 года название «Главное управление Марокко и колоний» на «Главное управление африканских территорий и провинций»[716].

В результате, когда больше нельзя было тянуть с ответом Генеральному Секретарю ООН, Лекерике было приказано сообщить, что Испания не управляет колониальными владениями, и в то же время поддержать позиции Франции и Португалии при голосованиях на Генеральной Ассамблее. Сам Франко, высоко ценивший испано-португальскую связь, фактически благословлял такую позицию в своих выступлениях, например в речи перед кортесами, произнесенной по случаю двадцатипятилетия его прихода к власти, в которой он называл колонизацию

Однако на практике, пусть даже с вывернутой рукой, под угрозами и с затягиванием до последнего, франкистская диктатура в конце уступала и никогда не была готова доводить ситуацию до новой войны. В этом вновь ключевую роль сыграли некоторые представители правящих кругов, которые принимали соответствующие решения по собственной инициативе, порой даже вопреки указаниям самого Совета министров. Так, был случай, когда Хосе Феликс де Лекерика, поддерживая прямой контакт с Кастиэльей, в нескольких случаях переступал через инструкции правительства, выигрывая время и политический кредит, скрытно передавая информацию Генеральному секретариату ООН – все это, конечно же, «на благо Испании и каудильо»[718].

Таким образом, в 1960 году Испания наконец согласилась участвовать в Комиссии ООН по информации о неавтономных территориях. В 1962 году министерство Карреро Бланко приняло курс на признание самоуправления, в 1963 году был вынесен на референдум автономный режим для Гвинеи, который вступил в силу в следующем году и стал прелюдией к ее независимости в октябре 1968 года – уже через несколько месяцев в стране установилась диктатура Франсиско Масияса Нгуемы, – в то время как в июне 1969 года завершилась так называемая передача Ифни Королевству Марокко. Как мы увидим позже, хотя и в совершенно ином контексте, стремление избежать военной эскалации и внутренней дестабилизации также легло в основу позорного ухода из Западной Сахары в ноябре 1975 года[719].

Попытка Испании играть роль региональной державы в Средиземноморье свелась к политике умиротворения, «болезненным щипкам» и уже привычным жестам самоутверждения. Только в свете этой двойной логики можно понять такие решения, как открытие в Мадриде почти одновременно одного из первых зарубежных представительств Алжирского фронта национального освобождения (ФНО), и также прием его злейших врагов – генерала Рауля Салана и других высокопоставленных французских военных, основателей Организации секретной армии (OAS). Эпизод все еще мало изученный: именно из испанской столицы благодаря бесценной помощи нашего старого знакомого Рамона Серрано Суньера вылетел самолет, доставивший Салана в Алжир для попытки государственного переворота в апреле 1961 года. Несомненно, это стало красивым способом вернуть Франции должок за политику предоставления убежища республиканским изгнанникам, а также продемонстрировать, что Испания все еще обладает сильными инструментами для переговоров с ней. В том же смысле, хотя и в этот раз в отношении Бельгии, можно интерпретировать приветствие Мадридом Моиза Чомбе – недолговечного президента такого же мимолетного Государства Катанга и ключевого участника печально известного убийства Патриса Лумумбы в рамках деколонизации Конго.

На этом каталог международных интриг и политических деятелей, нашедших убежище под крылом Франко в эти годы, не заканчивается; некоторые районы Мадрида, побережья Малаги и Аликанте в те годы стали настоящими убежищами транснациональных ультраправых[720]. Желая обрести влияние в испаноязычном мире, ведомый фашистским наследием или желанием показать в стиле Ланнистеров, что он всегда оплачивает долги, в январе 1960 года в Испанию наконец прибыл в изгнание Хуан Доминго Перон, который в течение двенадцати лет пребывания в стране сохранял относительно сдержанный политический профиль[721]. Его свержение в 1955 году уже спровоцировало бегство из Аргентины Анте Павелича – основателя кровавого движения усташей и диктатора Независимого государства Хорватия во время Второй мировой войны, разыскиваемого Югославией для суда за совершенные преступления. Он умер в Мадриде в конце 1959 года.

За год до этого, на президентских выборах Нового государства в Португалии, массовые фальсификации сорвали кандидатуру генерала Умберту да Силвы Делгаду, который обещал сместить Салазара в случае победы. После этого, находясь в эмиграции в Алжире, он организовал неудачную попытку государственного переворота в том же 1961 году. Несколько лет спустя ситуация вокруг Делгаду была воспринята как удобный повод сделать жест в адрес режима Салазара, чье упрямое стремление сохранять свои колонии с помощью вооруженной силы вызывало, по выражению Хуана Карлоса Хименеса Редондо, «закат дружбы между иберийскими диктатурами». Таким образом, франкистская полиция закрыла глаза на деятельность Португальской международной и охранной полиции (PIDE) на территории Испании, которая при помощи одного из своих агентов под прикрытием выманила Делгаду к испано-португальской границе в 1965 году и убила его вместе с его секретаршей, Аражарир Морейрой де Кампуш, в эстремадурском городке Вильянуэва-дель-Фресно[722].

С учетом изложенного общий итог, который можно подвести под траекторией диктатуры в эпоху деколонизации, оказывается довольно противоречивым. Если мы принимаем, что единственной целью внешней политики диктатуры было выживание, то прагматичный путь, который в итоге взял верх, без сомнения, был адекватным выбором. Колониализм, хотя иногда его склонны преуменьшать, был одним из основополагающих элементов в зарождении фашизма и сопутствующей ему культуры насилия. В этом отношении Ханна Арендт предупреждала об «эффекте возвращения бумеранга империализма в метрополию», который проявился во многих европейских странах, где «администраторы насилия» «вскоре сформировали новый класс внутри нации, и, хотя их поле деятельности находилось далеко от родины, они пользовались значительным влиянием в ее политическом организме»[723]. Это определение идеально ложится на испанский опыт в марокканских войнах, колыбели военного африканизма, в котором Франко ковал свой менталитет и карьеру. Недаром большинство его биографов подчеркивали важность этих лет и эмоциональную ниточку, связывающую диктатора с Марокко.

Именно поэтому вызывает удивление относительная легкость, с которой диктатура отказалась от военного пути в попытке сохранить свои колониальные владения. Особенно если мы сравним это с тем, что произошло в соседних странах, например в демократической Франции, которой катастрофы в Индокитае и Алжире обошлись в тысячи жизней, падение Четвертой республики и попытку государственного переворота. Что уж говорить об уже упомянутом Новом государстве – португальском режиме, дошедшем до точки невозврата в результате колониальной войны (1961–1974). К тому же у Испании едва ли был удачный опыт, который мог бы служить примером в вопросе деколонизации. В режиме, основанном на строгом персонализме, диктатор вполне мог бы принять ошибочное решение, приведшее к военной эскалации с непредсказуемыми последствиями. Однако, несмотря на множество допущенных ошибок, франкистская система в целом извлекла урок из 1940-х годов и вновь сумела избежать перехода к радикализации.

Однако если перенести фокус анализа на перспективу национальных интересов, то результат будет явно отрицательным. Несогласованность между различными ведомствами, сопротивление со стороны администрации президента и зависимость от режима Салазара в Португалии препятствовали Испании включиться в международное сообщество и занять активную позицию в ООН, равно как и создать институциональные механизмы связи с бывшими колониями, что позволило бы сохранить более прочные культурные и экономические связи с ними. И наоборот, затягивание привело к тому, что процесс деколонизации проходил в атмосфере недоверия, оно обусловило напряженные двусторонние отношения на годы вперед и заложило основы конфликта в Западной Сахаре – тяжелого наследия для международного имиджа страны, учитывая, что это одна из тех территорий, которые ООН по-прежнему считает деколонизированными не до конца.

Проблема обновления поколений затрагивала не только диктатуру. Как мы уже отмечали ранее, с неумолимым ходом времени столкнулась и антифранкистская оппозиция. В подполье внутри Испании это означало, что новые поколения, только вступавшие в трудовую жизнь и которые стремились привлечь к участию в политической борьбе, уже не были тотально парализованы страхом террора, царившего в послевоенные годы. Но традиции рабочей политической культуры и профсоюзной борьбы 1920–1930-х годов были для них достаточно чужды. И даже когда багаж опыта переходил по семейным каналам или через дружеские круги и соседское общение, молодежь сталкивалась с трудовой средой, находившейся в процессе всеобъемлющей трансформации, сосредоточенной на новых отраслях промышленности. Эти отрасли были технологически оснащеннее и обладали большей доступностью, что было вызвано массовым прибытием в город бывших сельскохозяйственных рабочих. Новая ситуация требовала новых решений и мобилизационных стратегий[724].

Аналогичным образом, на международном уровне испанская гражданская война все еще оставалась очень живой в памяти прогрессивной интеллигенции и лидеров левых партий как опыт пробуждения сознания. Но ее значение все больше затмевали новые события и иконы, такие как уже упомянутая Кубинская революция с ее харизматичными бородатыми лидерами, увековеченными другим фотожурналистом агентства Magnum, начавшим карьеру в Испании, Анри Картье-Брессоном, и набиравшая обороты война во Вьетнаме. Оба этих события хорошо отражали смещение центра тяжести холодной войны в сторону Латинской Америки и азиатских и африканских стран, возникших в результате процессов деколонизации. Тем временем в Европе, по крайней мере до строительства Берлинской стены в 1961 году, окончательно утвердились концепция «мирного сосуществования» и принцип невмешательства во внутренние дела стран в рамках соответствующих блоков.

Для антифранкистской оппозиции, следовательно, становилось немыслимым рассчитывать не только на какую-либо прямую интервенцию извне – надежду, угасшую уже много лет назад, – но даже на формальное и решительное осуждение со стороны демократических правительств или минимальное дипломатическое давление, которое могло бы способствовать хоть какой-то либерализации. Как в зеркальном отражении с другой стороны железного занавеса, это подтвердила абсолютная пассивность Запада в ответ на ввод советских танков в Будапешт в 1956 году и подавление венгерской революции[725].

В этом сценарии соперничество за успех и демонстрация силы между двумя сферами влияния перенеслись в области, более банальные с политической точки зрения, но обладающие сильным символизмом и широкой публичной видимостью, такие как спортивные соревнования и шахматные турниры, международные музыкальные конкурсы, а также научные и культурные достижения в борьбе за Нобелевскую премию. Не оставалась в стороне от этой тенденции и испанская диктатура. Она принимала участие в гонке, хоть и делала это, конечно, в меньших масштабах, в соответствии со своими возможностями и с прицелом на свою собственную аудиторию, сосредоточенную в испаноязычном мире и международных католических кругах. Тем не менее диктатуре удавалось действовать достаточно активно и эффективно. Так, наряду с гуманитарными жестами, такими как прием примерно 6000 беженцев из Венгрии, франкистский режим присоединился к символической политике, отказавшись участвовать в Олимпийских играх в Мельбурне в 1956 году, если из них не будет исключен Советский Союз. Этот бойкот впоследствии поддержали Швейцария и Нидерланды, и он лишил медали знаменитого гимнаста Хоакина Блуме, считавшегося одним из фаворитов[726].

Что касается борьбы за Нобелевские премии, особенно по литературе, те, кто отвечал за культурную деятельность режима – снова без каких-либо указаний со стороны самого Франко, больше занятого культивированием себя как сценариста кино, чем литературой, – прекрасно понимали, какие последствия могла бы повлечь за собой престижная премия для испанской литературы. Это был бы новый шаг в международной нормализации режима, но только в случае, если ее получит писатель, живущий в самой Испании. И напротив, это стало бы напоминанием об испанском вопросе и обо всем, что мир потерял со старой Испанией, в случае, если премия достанется изгнаннику-республиканцу. Чтобы не допустить этой последней возможности, франкистская дипломатия, действуя заодно с некоторыми латиноамериканскими диктатурами, уже предпринимала маневры по срыву отдельных кандидатур, как кандидатура дважды номинированного в 1952 году на Нобелевскую премию мира и по литературе Сальвадора де Мадарьяги. Она блокировала возникновение других потенциальных возможностей, например идеи о совместной награде Хосе Ортеги-и-Гассета и венесуэльского писателя Ромуло Гальегоса, против чего был направлен заказ для писателя Камило Хосе Села на роман «Катира»[727]. Дело в том, что пусть республиканская институализированная Испания уходила в небытие, каждый шаг франкистской диктатуры перед лицом мира – даже прием венгерских беженцев, в котором явно ощущалась нотка возмездия за присутствие антифранкистских сил в социалистическом лагере, – всегда содержал компонент реакции на деятельность испанского изгнания.

Шведская академия в любом случае не собиралась долго медлить с тем, чтобы склонить баланс в ту или иную сторону, ведь прошло уже слишком много времени – конкретно с 1922 года, когда награды был удостоен Хасинто Бенавенте, – что испанская литература оставалась без премий. В результате произошло нечто ставшее своего рода испанским вариантом дела Бориса Пастернака, когда в 1956 году на Нобелевскую премию по литературе были выдвинуты две противоположные кандидатуры. С одной стороны, Рамон Менендес Пидаль, не обязательно любимец режима, но кандидат, который пользовался поддержкой «всей официальной Испании»: его кандидатуру выдвинула Королевская академия, практически все университеты страны, а также Аргентинская академия литературы и Чилийская академия языка. На другой стороне был Хуан Рамон Хименес, который едва рассчитывал на поддержку Университета Мэриленда, в стенах которого над подготовкой заявки работали его жена, писательница Зенобия Кампруби, и исследовательница Матика Гулар.

В октябре 1956 года был объявлен победитель, и вопреки всем ожиданиям им стал Хуан Рамон Хименес. Победы удалось достичь в значительной степени благодаря влиянию, которое возымел доклад писателя Хьялмара Гулльберга – переводчика Габриэлы Мистраль, Федерико Гарсиа Лорки и самого поэта из Могера, – подготовленного к пленарному заседанию академии, на котором должно было состояться окончательное голосование. В своем выступлении Гулльберг не отрицал заслуг Менендеса Пидаля, «великого декана испанских гуманитарных наук», но указывал, что, по его мнению, еще более поразительным достижением было то, что такое произведение, как «Платеро и я», брошенное в очищающее пламя в Мадриде в 1939 году, читают в средних школах половины земного шара, причем без какой-либо поддержки со стороны институций:

Как если бы он мог тайно присутствовать на этом решающем и секретном собрании, Макс Ауб всего через два месяца воображал, «больше с тоской, чем с сарказмом», «церемонию своего вступления в академию с речью под названием «Испанский театр, выведенный на свет из тьмы нашего времени». В этом упражнении в духе магического реализма в стенах Королевской академии Хуан Чабас назначен отвечать на выступление Ауба. И к присутствующим на церемонии, вместе с интеллектуалами из лагеря победителей, такими как Эрнесто Хименес Кабальеро, Хосе Мария Пеман и сам Камило Хосе Села, присоединились бы вернувшиеся из небытия репрессированные, некоторые из которых упомянуты на предыдущих страницах: Мигель Эрнандес и Федерико Гарсиа Лорка и изгнанники: Луис Сернуда, Альфонсо Родригес Кастелао, Рафаэль Альберти и Рамон Х. Сендер[729].

Во многих смыслах эта параллельная реальности мечта Макса Ауба представляла собой не что иное, как лебединую песнь целого поколения республиканской и прогрессивной культуры. Как Ауб писал Дионисио Ридруэхо в письме, открывающем эту главу, – тому, кого он также воображал академиком, занимающим кресло «буква l строчная»[730], – изгнанники уже были списаны со счетов в отношении будущего Испании. Ни прямо, ни косвенно они больше не обладали достаточной способностью влиять на ситуацию. Хотя признание Шведской академией Хуана Рамона Хименеса – и Северо Очоа, получившего образование в лабораториях Института свободного образования и удостоившегося Нобелевской премии тремя годами позже, – и означало, что нормализация диктатуры никогда не будет закончена и что «огромное меньшинство» европейского и американского населения всегда будет хранить память о гражданской войне в Испании и борьбе интернационалистов, несмотря на это, необходимый импульс, способный поднять новую волну антифранкистской оппозиции, должен был исходить в первую очередь изнутри страны[731]. Именно так это понял Ридруэхо, который, неслучайно оказавшись вынужденным опубликовать в Буэнос-Айресе свою новую книгу – в ней он подвергал резкой самокритике свое фашистское прошлое и уже ясно заявлял о себе как о противнике режима, – тщательно проследил за тем, чтобы на ней было указано: «Написано в Испании»[732].

К тем же выводам в итоге пришло и политбюро КПИ, внутри которого также происходила своего рода смена поколений, благодаря устранению из партии Висенте Урибе и постепенному оттеснению – зафиксированному на VI съезде партии в Праге – исторической фигуры Долорес Ибаррури в пользу Сантьяго Каррильо и его соратников, таких как Фернандо Клаудина, Симона Санчеас Монтеро и Хорхе Семпруна. Последний в своих интерпретациях университетских событий в феврале 1956 года настаивал на необходимости отойти от логики гражданской войны, включающей защиту республиканской формы правления, и усилить контакты с диссидентами из политической среды победителей. В этом контексте для него уже не имело большого значения, что мобилизация студентов закончилась арестами многих коммунистических активистов, – прежде всего потому, что он сам не был арестован, – по-настоящему важно было то, что авангард партии смог спровоцировать кризис в министерствах. И в этом процессе представители других идеологий также подверглись репрессиям со стороны режима, что, выражаясь театральными терминами Шекспира, облагородило их статус и возвело их в ранг «братьев по крови»[733]. Несомненно, именно такого рода рассуждения проложили путь к формулированию доктрины «национального примирения», в которой утверждалось:

Очень корректная в плане оценки смены поколений, эта новая тактика тем не менее оставалась скорее в плоскости воображения и планирования, нежели реальности, с чисто политической точки зрения, поскольку она чрезмерно преувеличивала вдохновляющую роль, которую могла бы сыграть сама КПИ, по крайней мере в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Нет сомнений, что ее участие было ключевым для разжигания студенческих протестов, но эти протесты стали результатом весьма специфических обстоятельств и объединили группы с очень разными мотивациями, которые вряд ли можно было экстраполировать на общую ситуацию в стране. Кроме того, такая интерпретация событий игнорировала внутриполитические маневры, которые стояли за изменениями в кабинете министров Франко, а также базовый антикоммунизм большинства политических групп, к сотрудничеству с которыми призывала партия.

Как вскоре станет ясно, гораздо труднее было реализовать и возглавить «национальное примирение на практике», по выражению самого Фернандо Клаудина, чем теоретизировать об этом в Центральном комитете. Начиная с того, что, как это ни парадоксально, даже внутри самого студенческого движения, в котором КПИ оставалась ведущей подпольной организацией, ей пришлось столкнуться с критикой за оппортунизм своей новой тактики, за фундаментализм – особенно после поддержки советской интервенции в Венгрию – и вертикальность своих структур, что привело многих молодых активистов к альтернативным формам сопротивления. Среди наиболее приспособленных к новой концепции социализма, которая постепенно утверждалась среди континентальной интеллигенции, более открытым и в то же время более решительно революционным был Народный фронт освобождения (FLP), организованный по конфедеративному принципу, на основе автономных группировок, таких как «Новые университетские левые» в Мадриде и журнал El Ciervo в Барселоне, а также Баскская социалистическая организация Батасуна (Euskal Sozialista Batasuna, ESBA) в Стране Басков оказывала влияние скорее благодаря интеллектуальному уровню своих участников, среди которых были Иисус Ибаньес, Хосе Рамон Рекальде, Альфонсо Карлос Комин, Николас Сарториус, чем численности. «Фелипе» – под таким названием он стал широко известен – появился из кругов базового католицизма после протестов 1956 года и стал идеальным отражением экзистенциальных страданий новых поколений, которые требовали комплексного ответа на политические и идентификационные проблемы постколониального общества[735].

Но еще сложнее, как для КПИ, так и для Народного фронта освобождения, было донести такого рода послания до всего пласта рабочего класса. И это несмотря на то, что агитации как раз таки не было недостаточно. Вследствие провала инициированной фалангистами налоговой реформы 1954 года и на фоне стремительного роста стоимости жизни министр труда Хосе Антонио Хирон де Веласко возобновил свою «пролетарскую риторику» после многих лет замыкания в политике очень символических, но паллиативных жестов, типа создания знаменитых Университетов труда, которые не сумели решить проблемы образования народных масс, несмотря на монументальность их корпусов со зданием в Хихоне в качестве флагмана такой архитектуры. После публичного заявления о том, что «пришло время жертвовать другими», ведь «национальную экономику нельзя путать с экономикой привилегированной группы», между мартом и октябрем 1956 года он навязал демагогически одностороннее повышение зарплат более чем на 30 % по всей стране. Инфляционная спираль, вызванная этой мерой, быстро привела к усугублению положения рабочих семей и, как следствие, создала почву для новой волны забастовок и протестов[736].

С весны 1956 и до первых месяцев 1958 года во всей северной части Пиренейского полуострова, от обувной промышленности Памплоны до горнодобывающего бассейна Астурии, включая каталонскую металлургию и доменные печи Бискайи, проходили масштабные протестные мобилизации, основные требования которых сводились к улучшению экономических и трудовых условий. Во многих из них проявилось и закрепление новых протестных стратегий. В частности, рабочие начали избирать или назначать в обход структурам Вертикального профсоюза некоторых своих товарищей представителями для прямых переговоров с владельцами или руководством фабрик и компаний по ряду конкретных требований. Эти «рабочие комиссии», завершив процесс переговоров и отчитавшись о результатах перед остальными работниками, сразу же распускались. Учитывая нормативную жесткость и репрессивный контекст, навязанный диктатурой, гибкость такой организационной модели оказалась очень эффективной. В отличие от кейсов исторических профсоюзов, попытки восстановления которых оказались бесплодными, в том числе из-за устаревших методов, уже чуждых новым поколениям рабочих, в рамках комиссий ответственность становилась размытой. И хотя участие подпольных активистов-коммунистов, социалистов и представителей христианского рабочего апостольства было заметным и общеизвестным, это позволяло, по крайней мере отчасти, избежать личной направленности репрессий. Даже сектор предпринимателей, все еще находящийся в меньшинстве и в основном состоящий из мелких и средних представителей, проявил прагматизм и в итоге признал этот путь как куда более оперативный способ разрешения трудовых конфликтов[737].

Придать явно политическую направленность подобного рода притязаниям, однако, по-прежнему оставалось крайне проблематичным. Это объяснялось как жестокостью репрессивного аппарата диктатуры – 14 марта 1958 года вновь были приостановлены гарантийные статьи Хартии испанцев, а множество участников забастовок подверглись ссылке или предстали перед судом по ускоренным процедурам, – так и отсутствием «горизонта ожидания», то есть целостной и правдоподобной альтернативы франкистской системе. Именно поэтому, когда КПИ решила принять ту же схему протестов, что и в университетах, а затем попыталась удвоить мобилизацию и направить ее в чисто антифранкистское русло, она потерпела полный провал. Призывы к проведению Дня национального примирения 5 мая 1958 года и Всеобщей мирной забастовки 19 июня 1959 года были встречены низкой явкой, несмотря на усилия партийных связей на местах. Мобилизации были оторваны от изначального экономического запроса и в результате привели к аресту Симона Санчеса Монтеро и основателя Народного фронта освобождения Хулио Серона, согласившегося сотрудничать. Первый был приговорен военным трибуналом к двадцати годам тюремного заключения. Второй предстал перед недавно созданным Специальным военным судом по борьбе с экстремистской деятельностью (JEMAE), где следователем выступал полковник Эймар, а адвокатом защиты – Хосе Мария Хиль-Роблес. Хотя он и привлек к своему делу широкое международное внимание, это не помешало признать Серона виновным в преступлении против государственной безопасности[738].

Таким образом, на протяжении десятилетия постепенно формировались «черты, которые впредь должны были характеризовать новое рабочее движение. Среди этих черт: выдвижение конкретных трудовых требований при избегании политической пропаганды, формирование рабочих комиссий для их продвижения, использование законных каналов, насколько это возможно, выдвижение кандидатов, недовольных вертикализмом, на профсоюзные выборы». И, несмотря на появление этих новых витков рабочего движения, им не хватало корректной регуляции всех компонентов. Она придет на более зрелом этапе, в конце 1960-х годов[739].

Наряду с рабочим движением, находившимся в процессе реорганизации, мир антифранкистской оппозиции тоже начинал утверждаться на основе медленного возвращения гражданского общества, разрушенного во время франкистской ночи первых послевоенных лет и вновь сотканного из новых материалов и тонких лоскутков, которые все еще оставались связующим звеном с довоенным прошлым. Этот процесс, с разной степенью интенсивности, происходил практически во всех провинциальных столицах, при особом участии университетских кафедр и небольших интеллектуальных кружков. Также, пользуясь своей малочисленностью и профессиональной возможностью иметь доступ к запрещенным научным и литературным произведениям, некоторые представители дисциплин с высоким идеологическим значением – таких, как психология, история и философия права, – создали группы для размышлений и дискуссий, которые стали зачатками восстановления подлинного общественного мнения. В качестве показательных примеров можно упомянуть как Энрике Тьерно Гальвана, сумевшего добиться национального резонанса со своей кафедры политического права в Университете Саламанки, так и Хосе Аументе, инициатора первых диалогов между марксизмом и христианством в Кордове благодаря журналу Praxis (1960) и культурному кружку Хуана XXIII[740].

Но именно в двух городах, Мадриде и, прежде всего, Барселоне, было достаточно критической массы и финансовых возможностей, чтобы перейти на следующий этап. В столице это почти всегда происходило благодаря наследию Института свободного образования, сторонники которого осторожно сохраняли свои социальные контакты и собирались всегда в характерных зданиях столичного района Чамбери. Они полемизировали с критиками Ортеги со стороны интегризма и праздновали двадцатую годовщину смерти Антонио Мачадо – причем не единожды, в Коллиуре, Сеговии, Баэсе и Париже. Уже в 1960 году им даже удалось вырвать у франкистских властей разрешение на перенос останков Хулиана Бестейро на гражданский участок кладбища Ла-Альмудена.

В столице Каталонии эти годы были временем «глубокого и определяющего возрождения каталонизма». На каталонский ренессанс, конечно, влияли университетские кафедры, например кафедра новой и новейшей истории Университета Барселоны, которую возглавлял Висенс Вивес, в то время как на юридическом факультете, но уже с совершенно другой, монархической позиции действовал Мануэль Хименес де Парга. Но настоящим стержнем нового движения было аббатство Монсеррат под руководством Аурели М. Эскарре. В тепле волшебной горы кристаллизовались новые лидеры, рожденные в кругах каталонской христианской молодежи, как, например, Жорди Пуйоль, и продолжалось возрождение публичного использования каталанского языка. Эта динамика, начатая с восстановления Академии каталанского языка (1954), получила импульс с запуском второго сезона журнала Serra d’Or (1959). Впоследствии популяризация каталанского языка продолжилась с созданием издательства Edicions, первая книга которого, текст Жоана Фустера «Мы, валенсийцы», стала важной вехой в формировании идентичности Валенсийского края.

Более органичный, обладающий алиби в виде своего католического облика, а также связями в промышленной и финансовой буржуазии, преемник Жузепа Ирлы на посту президента Женералитата в изгнании, Жузеп Тарраделлас быстро идентифицировал эту формулу как победную и тоже стремился наладить контакт с представителями изнутри – обновленный каталонизм осмелился бросить вызов системе официальных властных структур, которые тяготели над каждой из провинций. Первый сигнал подал аббат Эскарре в декабре 1958 года, произнеся проповедь, в которой он упрекнул гражданского губернатора Фелипе Аседо Колунгу за его критику Ренашенсы. Но настоящий вызов власти начался с кампанией за смещение Луиса Мартинеса де Галинсоги после того, как директор газеты Vanguardia Española вновь продемонстрировал свою утонченную чувствительность, возмутившись проведением в церкви Сант Ильдефонс летом 1959 года мессы на каталанском языке. Тогда же он произнес печально известную фразу: «Все каталонцы – дерьмо». Важной деталью было то, что листовка, распространявшаяся с призывом к бойкоту газеты, также включала обращение к мигрантам в Каталонии: «Не каталонцам, которые работают и живут в Каталонии […] земле, которая их принимает и считает своими, как родных детей», – без участия которых уже невозможно было представить будущее графства. Это хорошо понимал автор листовки, уже упомянутый Жорди Пуйоль, посвятивший целую серию размышлений, многие из которых получили неудачный оттенок покровительственного пафоса, изучению влияния на каталонскую идентичность, которое мог возыметь массовый наплыв рабочей силы с юга Пиренейского полуострова. То же подтверждал Serra d’Or в 1962 году, когда после разрушительных наводнений в регионе Вальес-Оксиденталь, главном районе расселения мигрантов, призвал к солидарности с пострадавшими и восприятию трагедии как общей для Каталонии.

После успешной кампании против Галинсоги каталонистская оппозиция окрепла. Галинсога покинул пост директора газеты в феврале 1960 года, причем предлог для увольнения был найден графом де Годó и Министерством информации и туризма, что позволило сохранить лицо обеим сторонам конфликта. Поэтому, когда был анонсирован предстоящий визит Франко в Барселону, оппозиция решила повторить прием с листовкой и символическими информационными атаками, такими как исполнение «Песни знаменосца» на концерте во Дворце музыки, полном официальных лиц. Но в этот раз оппозиция перешла черту. Как только зазвучали первые ноты, полиция немедленно очистила зал, щедро, по старой традиции, раздавая удары дубинками всем присутствующим. Автором листовки снова оказался Жорди Пуйоль. Его арестовали, пытали, и в итоге он предстал перед военным трибуналом в порядке ускоренного производства. Приговоренный к восьми годам тюремного заключения, он отсидел два из них, прежде чем вышел на свободу, окончательно став символом «нового поколения», которое, по словам Жузепа Бенета, не только достигло совершеннолетия, но и взяло бразды правления в свои руки:

24 июля 1959 года произошел один из самых ярких эпизодов нового этапа, в который вступала холодная война: так называемые кухонные дебаты между генеральным секретарем КПСС Никитой Хрущевым и вице-президентом США Ричардом Никсоном. Годом ранее сверхдержавы подписали культурное соглашение, которое включало проведение национальных выставок, что было свидетельством взаимного признания, но и знаменовало собой более или менее мирное соперничество между двумя моделями общества. На выставках были представлены достижения, которые в наибольшей степени отражали представление о мире и прогрессе противоборствующих сторон. Поскольку каждая выставка должна была проводиться на территории соперника, в июне 1959 года в нью-йоркском Колизее открылась советская экспозиция, на которой демонстрировались полноразмерные макеты космического аппарата «Спутник-1», техника для использования атомной энергии в сельском хозяйстве и в гражданских целях, а также образец автомобиля советского производства.

В противоположность этой демонстрации тяжелой промышленности и новейших технологий американская выставка, открывшаяся месяц спустя в московском парке «Сокольники», была организована вокруг предметов повседневного бытового пользования, представленных как межклассовый образец «американского стиля жизни». Особую роль в ней играли три модели кухонь с полуавтоматической бытовой техникой, специально установленных компаниями General Foods, Whirlpool и General Electric. Именно на стенде последней состоялся диалог между двумя лидерами, запечатленный для потомков с помощью еще одной инновации из Соединенных Штатов – цветного телевидения.

Не прекращая энергично трясти протянутую руку Никсона, недоверчивый Хрущев никак не мог понять, как американцы рассчитывают противопоставить «эту кучу банальностей», «ненужных» и «бесполезных», мощи технологий, представленных СССР. Однако, как отмечают основные исследования этого периода, к тому времени «способность обеспечивать население потребительскими товарами стала политически значимым вопросом огромной важности», а весомая часть растущего недовольства населения стран социалистического блока была связана с дефицитом легкой промышленности и отсутствием эффективных систем распределения. Это выделялось на фоне образа благосостояния и личного комфорта, активно транслируемого с другой стороны железного занавеса. Нельзя недооценивать силу легитимации, которую политическая система получает за счет повышения материального уровня жизни. Конечно, вооружение и средства ядерного сдерживания оставались важны, как показал Карибский кризис спустя несколько лет, но при этом уже нельзя было забывать и о калорийности сливочного масла, как уже тогда наглядно продемонстрировало строительство Берлинской стены в августе 1961 года[746].

Всего за четыре дня до знаменитой встречи Никсона и Хрущева франкистское правительство приняло новый законодательный акт, направленный как раз на то, чтобы «начать новый этап, который позволит вывести нашу экономику в ситуацию большей свободы […] решены бесконечные проблемы, и теперь приходится сталкиваться с другими, производными от ныне достигнутого уровня жизни и связанными с развитием мировой экономики, особенно экономики стран Запада». Решающее воздействие комплекса предусмотренных мер, впрочем, не находило адекватной корреляции с его официальным названием, которое очень сдержанно декларировало в рамках закона-декрета лишь «экономическое управление». Именно поэтому, вероятно, закон стал известен по его неофициальному наименованию – План стабилизации[747].

Инициатива по созданию плана и непосредственная ответственность за его разработку принадлежали двум министерствам – финансов и торговли, которые с февраля 1957 года возглавляли соответственно юрист и профсоюзный технический специалист Мариано Наварро Рубио и юрист и специалист по торговле Альберто Ульястрес – оба члены «Опус Деи», очень скоро ставшие известными как «технократы». Однако Boletín Oficial del Estado опубликовал декрет как прямое постановление главы государства, поскольку Франко обнародовал его в силу своей «верховной власти на утверждение законов комплексного характера». В данном случае еще и с припиской «по предложению Совета министров», что ясно указывало: это не реформа в отдельной отрасли, а решение, касающееся всей политической системы.

Эта формулировка, контрастирующая с обычным приписыванием плана исключительно вышеупомянутым «технократам», на самом деле гораздо точнее отражала настроение, преобладающее в широких кругах государственной машины режима. Высокопоставленные лица и чиновники – и не только из министерств финансов и торговли, но также из других ведомств, таких как Министерство иностранных дел, Министерство сельского хозяйства, а также из самого Банка Испании, – все они, известные как «маленький командный пункт», уже давно и регулярно предупреждали о необходимости пересмотра настроек национальной экономической политики.

Параллельно с этим наиболее проницательные представители руководящего класса режима также осознавали, что с политической точки зрения постоянные ссылки на 18 июля и «легитимность происхождения» по-прежнему работали, но теряли свою силу, как мы уже видели в предыдущей главе, в качестве знамени, за которым пойдут следующие поколения. Парадоксально, что обе составляющие необходимо было дополнить новыми элементами, чтобы все оставить по-старому. И попытка повысить уровень экономического благосостояния казалась в этом смысле не только привлекательной, но и осуществимой опцией. С одной стороны, франкисты рассчитывали этого добиться с помощью, предложенной североамериканским союзником, – который считал продвижение общества потребления наилучшим в долгосрочной перспективе противоядием против распространения коммунизма[748], – направляемой через международные финансовые организации, проводившие политику предоставления кредитов и технической помощи без предварительного требования демократических реформ[749]. С другой стороны, они надеялись, что это позволит установить своего рода негласное социальное соглашение с большинством населения, в рамках которого продолжался бы отказ от демократических свобод в обмен на улучшение условий жизни. Однако это уравнение оказалось не совсем верным: в краткосрочной перспективе оно вызвало отклик, даже превзошедший ожидания диктатуры, – долгие годы нищеты и лишений сделали испанское общество особенно восприимчивым к потребительским посылам, что было характерно и для других европейских стран послевоенного периода. Но в долгосрочной перспективе ставка на развитие потребления привела к тому, что все социальные слои «яснее, чем прежде, осознали разницу между своим материальным положением и культурно-политическим статусом»[750].

Вопреки тому, что обычно считают само собой разумеющимся, возможность частичной переориентации официальной риторики и практики в сторону уровня жизни не вызывала резкой реакции в ядре Движения. Такой тип стратегий не был чем-то абсолютно чуждым для авторитарных политических культур, даже для мифологизированного изначального фашизма, все еще бьющегося в сердцах фалангистов. Недаром в так называемые годы согласия или времена «реакционных масс» в Италии Муссолини – которые историк Ренцо де Феличе и оппозиционер Пальмиро Тольятти относили к периоду с 1929 по 1936 год, до ее вступления в период империалистической радикализации, – фашистский режим в значительной степени основывал свой публичный дискурс и успешную международную самопрезентацию на таких понятиях, как «социальный мир», «эффективность» и «экономическое процветание». Все это должно было контрастировать с либеральной эпохой, представленной как квинтэссенция беспорядка и конфликтов[751]. Об этом напоминала популярная поговорка: «С тех пор как Он у власти, поезда приходят по расписанию!»[752]

В контексте таких обнадеживающих прецедентов, если бы новые экономические меры испанской диктатуры оказались успешными, франкистским пропагандистам оставалось бы лишь снова и снова повторять один и тот же месседж, адаптированный к истории и национальным особенностям. Он состоял из нескольких частей. Во-первых, конечно, представление воплощающей хаос Второй республики в качестве контрпримера. Во-вторых, замена итальянской одержимости пунктуальностью на железных дорогах на открытие водохранилищ, способных смягчить «непрекращающуюся засуху». Вдобавок к этим двум частям, как напоминалось в самом законе-декрете, видимо, для собственного спокойствия партии: «Та высокая степень экономической гибкости, к которой мы идем, никоим образом не будет означать, что государство откажется от права и обязанности контролировать и стимулировать экономическое развитие страны». Таким образом обстояли дела, и именно попытка, уже в глубокие 1960-е годы, приписать успех деидеологизации режима, а не собственно его политическому содержанию и вызвала гневную бурю со стороны фалангистов.

На самом деле главным препятствием для экономической переориентации и сопутствующей ей модели политической легитимации были сомнения самого Франко: и то и другое противоречило его идеологическим принципам и армейскому менталитету. Так, в разгар октября 1957 года, именно в контексте запуска «Спутника» на орбиту Земли, диктатор произнес настоящую оду централизованному дирижизму и техническому развитию автаркической модели, даже сделав неожиданный комплимент в адрес Советского Союза:

Кроме того, Франко был не единственным, кто изначально негативно относился к национальной экономике, более открытой для внешнего рынка и частной инициативы – впрочем, его личные счета говорили совсем о другом. Карреро Бланко придерживался взгляда на экономику своего шефа, рассматривая ее сквозь призму крупных государственных инвестиций в гражданскую и военную промышленность. До прихода технократов он был хорошо известен в Совете министров как яростный защитник проектов Национального института промышленности (INI). И, как с сожалением признавал в частной беседе тогдашний министр общественных работ Фернандо Суарес: «Проекты Суансеса по-прежнему священны». Даже в конце 1957 года Карреро распространил среди экономических агентов предложение о «скоординированном плане увеличения национального производства», который носил явные черты автаркии[753].

Тем не менее Франко вновь сумел изменить курс и тем самым продлить жизнь своему режиму. Вслед за ним это сделал и Карреро Бланко. Оба были вынуждены уступить перед лицом чрезвычайных обстоятельств: к годами накапливавшимся проблемам стагнации и инфляции добавилась суровая зима февраля 1956 года. Серия сильнейших морозов погубила урожай цитрусовых и других экспортных сельскохозяйственных культур, продажа которых была одним из основных источников пополнения бюджета, что поставило государство на грань финансового краха и дефолта. В таких условиях срочные меры становились неизбежными, как прямо заявлял один из неофициальных представителей компаний Альфонсо Марти Мичелена, редактор экономического отдела La Vanguardia Española:

Однако главной причиной этой перемены стало доверие, которое Франко начал испытывать к своему политическому окружению. Хотя он и всегда сохранял осторожность, на этом этапе развития режима диктатор был уже более уверен, что все причастные действуют в интересах сохранения его власти. Карреро Бланко доказал свою верность с лихвой. То же самое можно было сказать и об экономических министрах, которых он рекомендовал. И пусть Франко, вероятно, не вполне понимал все преобразования, предлагаемые Наварро Рубио и Альберто Уйастресом, трудно было представить, что эти два ветерана из первых рядов Национального движения попытались бы навредить режиму, тем более что речь шла о мерах, которых добивались и другие идеологически благонадежные персонажи. Решение дать зеленый свет Плану стабилизации 1959 года стало, таким образом, не только точкой отсчета новой экономической политики, но и кульминацией многолетнего давления на Франко с целью побудить его к этому шагу. И пусть Наварро Рубио впоследствии в своих мемуарах пытался представить это решение как озарение, к которому он лично подвел диктатора точным вопросом: «Мой генерал, а что будет, если после возврата к продовольственным карточкам у нас вдруг замерзнет апельсин?»[755] – на деле все было куда прозаичнее.

Как и во многих других случаях на протяжении своей карьеры, Франко оказался последним, кто примкнул к инициативе, в данном случае, экономического развития, но впоследствии сумел настолько присвоить ее себе и воплотить с такой убежденностью, что казалось, будто он придерживался этой линии с самого начала и едва ли не сам предложил идею. Так же и его мощная пропагандистская машина сумела извлечь выгоду из новой модели, основанной на экономическом росте, и превратить ее в неотъемлемую часть диктатуры и личного образа самого вождя в памяти миллионов испанцев. Абсолютно не отказываясь от мифологии военного мятежа лета 1936 года, теперь режим утверждал, что Франко с самого начала желал модернизации страны. Причем не ради усиления военной мощи или проведения агрессивной внешней политики, а чтобы построить собственнический средний класс, который обеспечил бы политическую стабильность. Массовые репрессии против республиканской городской буржуазии и препятствование созданию сельского среднего класса посредством аграрной реформы были ненужными деталями, о которых можно и умолчать. Верный глашатай своего хозяина, Луис Мартинес де Галинсога, незадолго до того, как его спокойно уволили, охотно подхватил на страницах La Vanguardia Española эту фантазию о

К концу 1956 года франкистский режим оказался в определенном доктринальном и институциональном тупике. Дело было не в новой внешней угрозе или активности внутренней оппозиции, способной пошатнуть режим. Проблема была в том, что его политическое развитие рисковало зайти в тупик, в то время как упорство в автократической стратегии неминуемо вело к финансовому коллапсу, а совокупность обеих тенденций вполне могла вызвать дестабилизацию с непредсказуемыми последствиями.

Из западных канцелярий, особенно из США, за этим дрейфом наблюдали с обеспокоенностью. Вместо того чтобы рассматривать его как возможность для продвижения к восстановлению в Испании демократической системы, логика краткосрочных интересов холодной войны диктовала, что единственным приоритетом должно быть укрепление южного звена периметра безопасности. Таким образом, был проигнорирован призыв, прозвучавший практически от всех организаций испанской эмиграции, с преднамеренным исключением КПИ, в Парижских соглашениях февраля 1957 года, в которых впервые отказывались от легитимного требования восстановления республики ради «переходной ситуации без определенного институционального характера […] вопрос, который должен быть решен суверенной волей нации»[757]. В противоположном духе ведущие демократические державы сделали еще один шаг в многосторонней реинтеграции франкизма, предоставляя ему в рекордно короткие сроки доступ к институтам, возникшим по итогам Бреттон-Вудских соглашений, – Международному валютному фонду (МВФ) и институциональному конгломерату Всемирного банка, – параллельно усилив поддержку тех секторов режима, которые выступали за либерализацию финансовой и торговой политики, особенно влиятельных после правительственной реформы в решающем феврале 1957 года[758].

В этих обстоятельствах, как мы знаем, диктатура в конечном счете нашла свое спасение в переориентации экономического либретто. Это, в свою очередь, позволило ей политически переродиться, добавив к вечной «легитимности происхождения», плоду победы в гражданской войне, своего рода «легитимность исполнения», основанную на экономическом росте и улучшении жизненного уровня населения[759]. Испания Франко, таким образом, симулировала отречение от фашистской шкуры и стремилась попасть в более респектабельную категорию «развивающихся диктатур» – термин, который все чаще употребляли американские университеты, государственные агентства и аналитические центры. Теоретически это определение описывало режимы, которые все еще не могли пользоваться реальной репрезентативной системой из-за недостаточной модернизации, но находящиеся на пути к демолиберализму. На практике же оно служило оправданием поддержки антикомунистических диктатур – от Южного Вьетнама Нго Динь Зьема (1955–1963) до Южной Кореи Пак Чон Хи (1963–1979), от аргентинской и чилийской хунт (1976–1983) до Пиночета (1973–1988). Всех их объединяло преклонение перед сомнительными референдумами, католическими министрами иностранных дел и дискурсом об особой роли нации в спасении цивилизации[760].

Запуск и последующее развитие новой, развивающейся Испании был процессом сложным и противоречивым, полным столкновений интересов, идеологических распрей и конфликтов личных амбиций. Тем не менее, несмотря на накал страстей, ни одна из этих линий конфликта не ставила под сомнение фундаментальный порядок диктатуры. Хотя без международной поддержки все это было бы невозможно, модернизация не была какой-то внешней инъекцией волшебного осовременивания. Необходимо было существование внутреннего течения, основы, которая оформилась в доктрину и была превращена в политический стяг новыми министрами-экономистами и командой Карреро Бланко в правительстве – так называемых технократов, почти все они состояли в «Опус Деи». Эта религиозная организация не была, как того хотела националистическая версия «развитого франкизма», чем-то вроде инородного тела в организме диктатуры, внезапно призванного к выполнению управленческих функций. Ее члены не были, перефразируя апостола Павла, «посланниками Бога», движимыми «бескорыстной» целью провозгласить новое экономическое евангелие. В таком случае Франко никогда бы им не доверился. На самом деле «Опус Деи» всегда была рядом, и потому стоит остановиться, чтобы кратко изложить «Путь», пройденный этой организацией с конца гражданской войны, а также причины, по которым ее нумерарии стали ядром правящей элиты, причем именно в годы, которые оказались решающими для выживания режима.

С конца гражданской войны многочисленные члены «Опус Деи» постепенно занимали различные посты и выстраивали сети влияния внутри структуры власти диктатуры, особенно в академической и культурной сферах. Это обстоятельство было полностью созвучно с основополагающими целями, поставленными основателем организации Хосемарией Эскрива де Балагером, который стремился к глубокой христианизации общества путем включения членов «Опус Деи» во все профессиональные уровни, но с особенным вниманием к руководящим должностям. В отличие от аналогичных инициатив, вроде Национальной ассоциации католических пропагандистов, растущее влияние этой новой католической элиты никогда не воспринималось как коллективная цель или как нечто обладающее заранее определенной общей политической позицией. Оно рассматривалось исключительно как результат личного выбора каждого человека и его индивидуальных решений. Как отмечал сам Эскрива при открытии академии DYA, первого университетского общежития «Опус Деи» в Мадриде, этот центр был «средством привлечения интеллектуалов к светскому апостольству и инструментом подготовки наших людей, которым предстоит занять официальные кафедры, но никогда не самоцелью Д[ела]», поскольку «действует не Дело […] действуют люди, которые, руководствуясь своей личной свободой, будут стремиться получить университетское образование»[761].

Первоначально воспринимавшаяся с подозрением, эта организационная гибкость должна была стать ключом к успеху «Опус Деи». Как и тот факт, что в политическом плане, несмотря на систематическую склонность организации к консервативному авторитаризму, она официально придерживалась позиции «пусть твоя левая рука не знает, что делает правая»[762]. Поэтому было трудно представить, что неудача или потеря доверия к какой-либо из крупных фигур фалангизма или католической пропаганды, такой как Арресе, Руис Хименес или Мартин-Артахо, не бросит тень на всю «Опус Деи». Однако позорное падение в немилость Рафаэля Кальво Серера в начале 1950-х годов и его сближение с миром монархической оппозиции, включая участие в Тайном совете Хуана де Бурбона, не имело зеркальных последствий для самого «Дела».

Другой из его членов, Лауреано Лопес Родó, тоже прошедший через этот успешный «штурм кафедр», профессор административного права в Университете Сантьяго-де-Компостела и юридический консультант Высшего совета научных исследований (CSIC) с 1945 года, поднимался по служебной лестнице, пока не стал одним из главных советников министра юстиции Антонио Итурменди[763]. Именно через министра юстиции и благодаря союзу, который они сформировали вместе с Карреро Бланко в противостоянии законодательным инициативам Арресе, Лопес Родó смог установить более тесный контакт с «приближенным», шептавшим на ухо каудильо. Он быстро завоевал доверие Франко, что подтверждалось его назначением в декабре 1956 года на пост технического генерального секретаря при председателе правительства (SGTPG)[764].

Учитывая конкретную политическую ситуацию, через которую проходил режим, для Карреро Бланко, а следовательно, и для самого Франко было очень сподручно опереться на тип руководящих кадров, подобный тому, что формировался в среде «Опус Деи». В отличие от католических пропагандистов (ACNP), которые, будучи «неотъемлемой частью „Католического действия“ […] напрямую подчинялись власти епископов», «мирские» члены «Опус Деи», признанной Ватиканом в 1947 году как Светский институт, благодаря этому статусу пользовались гораздо большей свободой действий. Таким образом, не теряя ни капли своей католической идентичности, ставка на опусдеистов позволяла ослабить политическое влияние церковной иерархии, некоторым представителям которой вменялось чрезмерное сочувствие к локальным религиозным движениям, становившимся все более проблематичными, или могли проявить нежелание сотрудничать после фактического ухода Мартина-Артахо из правительства[765].

Наряду с этим акцентом на чисто личной ответственности в пользу превращения «Опус Деи» в новую базу кадров для диктатуры сыграло также отсутствие четко сформулированного доктринального корпуса; его слабая социальная база – всего около 3000 членов в 1950 году и слабая географическая распространенность: за исключением расширения сети резиденций и университетских центров в Наварре, Барселоне, Валенсии и Вальядолиде, его присутствие в большинстве провинций носило скорее символический характер[766]. И действительно, как отмечает Альфонсо Ботти, парадоксальным образом «именно политическая бедность “Опус Деи” объясняет ее положение и роль при франкизме», поскольку все эти недостатки делали организацию в глазах Франко неспособной представить собой альтернативу его пребыванию у власти[767].

Слабости с точки зрения классической политической теории тем не менее социально приближали «Опус Деи» к национальному и международному контексту Испании конца 1950-х годов. С одной стороны, прислушиваться к предложениям «Опус Деи» по авторитарной модернизации не означало для режима активного участия организации в партийной деятельности и постоянной политической мобилизованности. Достаточно было простого принятия их норм морального поведения и капиталистической, внешне лишенной идеологии социальной модели, чего и ждало население Испании после долгих лет откровенной идеологической обработки и крайних материальных лишений. Несмотря на элитарную природу, обращение к личностной самореализации и повседневному трудовому успеху придавало посланию «Опус Деи» более равноправный, социальный облик, поскольку любой человек мог почувствовать, что это обращение адресовано и ему лично. Оно находилось в согласии с волной растущего индивидуализма, охватывавшей Европу. Оно включало вдобавок и женскую проблематику. Эскрива в 1930 году основал для женщин собственную секцию внутри «Дела», где женщин поощряли к гораздо более активному общественному участию, чем это предусматривали другие сектора католического движения, о чем свидетельствует открытие двух женских университетских кампусов и центра профессионального обучения в Мадриде в конце 1940-х годов[768].

С другой стороны, именно благодаря более динамической концепции апостольства «Опус Деи» не отвергала новшеств, продвигаемых из США, в особенности передовых теорий управления, применяемых в экономике и рационализации производственных процессов. Далекие от фундаменталистского антиамериканизма и страха перед модернизацией, присущих традиционному католическому интегризму, участники «Дела» знали, что технологическое и экономическое развитие полностью совместимо с сохранением консервативной морали.

В этом отношении Национальная ассоциация католических пропагандистов в свое время была пионером включения экономики в свои образовательные программы, но именно «Опус Деи» смогла лучше всего адаптироваться к эволюции экономики в прикладную дисциплину, что подтвердилось созданием в 1958 году Института высших исследований бизнеса (IESE) в Барселоне. Обратившись к новому стилю и языку, акцентировавшим внимание на таких понятиях, как «эффективность», «рост» и «ВВП», они вскоре привлекли в свою орбиту новые профессиональные кадры – инженеров, предпринимателей, экономистов, – призванных играть ключевую роль в индустриальном обществе. Этот новый класс «управленцев, которые выглядят довольно неуместно в величественных и сонных цитаделях мадридской бюрократии», как их позднее охарактеризовала The New York Times[769], не только улучшал образ франкистского режима по ту сторону Атлантики, что особенно высоко ценил Карреро Бланко, всегда внимательный к главному союзнику режима, но и открывал путь к сближению с технократическими кругами католических и ультраконсервативных партий Италии, Франции и ФРГ, стран, игравших ключевую роль в строительстве Европы[770].

Однако то, что профиль членов «Опус Деи» оказался уместным по времени и форме для вхождения во франкистские кабинеты, вовсе не означает, что они открыли Америку – или, точнее, «открыли Средиземное море», – и тем более не означает, что они были единственными, кто отстаивал программу структурных реформ в противовес застою других секторов режима. А еще меньше это говорит о том, что упомянутые реформы имели четкую цель либерализации. Тем не менее все эти утверждения часто встречаются в многочисленных исследованиях, единственным основанием которых является полностью некритичное и вырванное из контекста воспроизведение мемуаров участников событий – как уже упомянутых воспоминаний Наварро Рубио, но прежде всего многочисленных томов воспоминаний, написанных самим Лауреано Лопесом Родó[771]. Забыв уроки Эскрива де Балагера: «Ты далек от Иисуса, если не обладаешь смирением»[772], барселонский профессор приписывает себе практически все заслуги прошлого за попытку «построения монархического правового государства» благодаря «разработке ряда законов, касающихся правительства и администрации, а также правового обеспечения граждан». Однако нам представляется сомнительной мысль, что пара человек, запертых с пачкой бумаги в каком-нибудь туристическом парадоре на просторах нашей привилегированной географии, чуть больше чем за выходные способна разработать законодательство. И тем более продумать законы, что были приняты в последующее десятилетие, то есть отличающиеся огромной технической сложностью и серьезным влиянием на политическую историю[773].

На самом деле как ключевой процесс реорганизации государственного бюрократического аппарата, начатый в период с 1956 по 1962 год, так и решающая переориентация экономической политики, символом которой стал План стабилизации 1959 года, были «коллективным трудом, плодом многолетних рефлексий национальных и международных экспертов»[774]. Первая инициатива опиралась на доктринальную работу, проделанную с конца 1940-х годов секцией государственной администрации Испанского института политических исследований (IEP), в частности группой юристов, сформировавшейся вокруг профессора Эдуардо Гарсии де Энтерриа[775]. Вторая стала возможной благодаря совместной работе нескольких институциональных команд, возглавляемых такими экономистами, как Жоан Сарда и Дексус, директор исследовательской службы Банка Испании; Хосе Мигель Руис Моралес, торговый атташе испанского посольства в Вашингтоне; Фабиан Эстапе, профессор экономической политики Барселонского университета, и Алехандро Бермудес из IEME. В ней даже приняли участие несколько экономистов-фалангистов, которые, как Энрике Фуэнтес Кинтана, в свое время стояли за провалившейся налоговой реформой 1954 года, частично восстановленной в 1957 году – особенно в отношении борьбы с мошенничеством, благодаря введению системы «объективной оценки». Хотя они и не разделяли полностью предложения технократических реформ, но по крайней мере считали их проведение более последовательным, чем продолжение автаркической системы[776].

Дело в том, что границы между Движением и «Опус Деи» были куда более размытыми, чем принято считать. Неслучайно сама оригинальная технократическая триада имела многочисленные связи с FET и JONS. Так, Лопес Родо числился членом «Дела» еще с октября 1939 года. Наварро Рубио был прокурором в кортесах от профсоюзов и также входил в состав ACE. А к их аналитическому центру – Испанскому институту политических исследований (IEP)[777] – с 1943 года принадлежал Альберто Уйастрес. Этот же эклектичный характер воспроизводился и в следующих поколениях политического класса диктатуры. Это вполне объяснимо, учитывая, что университетская система страны не обладала неограниченными возможностями для подготовки будущих управленцев, и поэтому лучших студентов активно опекали, в результате чего устанавливались связи практически со всеми группами селектората.

Таким образом, в случае самого Фуэнтеса Кинтаны Национальная ассоциация католических пропагандистов пыталась привлечь его через Федерико Сильву Муньоса, будущего министра общественных работ (1965–1970), который сделал его своим ассистентом на кафедре экономики и, заметив: «Не думаю, что ему чужды политические амбиции», предложил вступить в ассоциацию. Однако это не увенчалось успехом, поскольку он уже состоял в «Опус Деи», откуда позже ушел, чтобы вступить в ряды сторонников Хавьера Конде и Института политических исследований (IEP)[778]. Подобные перекрестные назначения были распространенным явлением в мире административного права – Фернандо Гарридо, Хосе Луис Вийяр Паласи и Луис Хордана де Позас, – и, что немаловажно, в управлении радио и телевидением, через которые прошли такие гибридные персонажи, как Хесус Апарисио Берналь, Рафаэль Орбе Кано и молодой Адольфо Суарес, которых спонсировал Фернандо Эрреро Техедор, заместитель генерального секретаря Движения, фалангист и человек «Опус Деи»[779].

Логично, что напряженность между ядром Движения и технократами возникала не из-за самих проводимых реформ, как это часто утверждается. Какой смысл был фалангистам выступать против повышения эффективности того, что в конце концов являлось их собственным государством? Как гласил лозунг Муссолини: «Всё в рамках государства, ничего вне государства, ничего против государства»[780] – и административная рационализация как раз служила этой формуле. Кроме того, они не высказывались против умеренной либерализации экономической системы, особенно после ухода Хирона де Веласко из министерства. Фактически, когда Наварро Рубио и его команда в министерстве разослали опросник о своих планах реформ основным институциональным акторам страны, как Институт политических исследований (IEP), который еще в 1939 году выступал за возможность получения внешнего займа, так и Общество экономических исследований (OSE) выразили однозначную поддержку реформам. Противоположную позицию заняли Хуан Антонио Суансес и другие руководители Национального института промышленности (INI)[781].

Проблема, таким образом, заключалась в том, чтобы определить, кто будет контролировать внедрение этих реформ и, следовательно, сможет извлечь из них политическую выгоду. Пользуясь словами Макса Вебера: «Вопрос всегда в следующем: кто управляет существующим бюрократическим аппаратом?»[782] Для фалангистов в соответствии с законодательными проектами Арресе именно Секретариату генерального Движения (SGM) надлежало осуществлять координацию, его доктринальным органам – адаптировать идеологический дискурс диктатуры, а Обществу экономических исследований – взять на себя принятие решений в экономике. Технократы, напротив, предполагали сосредоточение власти в аппарате Президиума, при политической поддержке со стороны Карреро Бланко, который становился их главным покровителем. Оттуда задачи управления государственными делами должны были перейти к ряду корпоративных институтов, находящихся в государственной собственности – модели, близкой к португальскому Новому государству или Rechtsstaat, продвигаемому наиболее консервативными секторами в Германии, оба из которых оказали сильное влияние на Лопеса Родо[783]. Реализация такого способа управления означала практически полное отстранение Движения как канала политического участия и посредника между государством и обществом.

Точно таким же образом возникали разногласия вокруг вопроса о преемственности. Как мы знаем, предпочтения фалангистов склонялись к регентству, хотя монархическое решение тоже представлялось им приемлемым, но при условии, что процесс передачи власти будет проходить под контролем Национального совета. Члены «Опус Деи» под протекцией Карреро выступали за установление той самой «традиционной, католической, социальной и представительной монархии», о которой говорилось в Законе об основополагающих принципах Национального движения 1958 года, поскольку считали ее более соответствующей национальной традиции и логическим продолжением режима 18 июля[784]. Их согласие в вопросе преемственности стало одним из немногих факторов, придавших технократической группе внутреннюю сплоченность, несмотря на личное соперничество между Наварро Рубио и Лопесом Родо. Кроме того, именно это стало глубоким отличием их взглядов от правовой монархии, они выступали за преемника «с титулом короля», свободно «назначенного» каудильо[785].

В силу всего изложенного едва ли можно рассматривать формирование кабинета министров в феврале 1957 года как форму всеобъемлющего переосмысления диктатуры и традиционного баланса сил в ней. По самой своей природе режим был не способен на внезапную трансформацию своей политической динамики. Таким образом, в 1957 году были лишь заложены основы постепенного процесса перемен, который во многом был обусловлен обстоятельствами и окончательно оформился лишь при так называемом однородном правительстве 1969 года и к тому же не носил необратимого характера, поскольку в последние месяцы жизни диктатора был скорректирован в сторону фалангистской линии[786].

Прежде всего, как он доверительно писал верному Пакону, Франко по-прежнему воспринимал формирование Совета министров как распределение квот между различными силами националистической коалиции, возникшей в результате гражданской войны. Просто после потрясений предыдущего года он, казалось, был настроен способствовать определенной смене поколений. Но эти устремления абсолютно не предполагали, даже чисто риторически, принятия формулы «деидеологизированного» или «нейтрального» государства, которая впоследствии обрела успех. На самом деле следует помнить, что тринадцать из семнадцати членов правительства активно декларировали свой ветеранский статус, многие из них имели государственные награды. Речь шла не о том, чтобы исключить определенные группы влияния из уравнения, а о выборе внутри этих групп лиц с меньшим политическим весом и большей степенью специализации[787].

В этом смысле назначение таких экспертов, как Наварро Рубио и Альберто Уйастрес, на экономические портфели нельзя было рассматривать как абсолютную новинку, поскольку Франко всегда прибегал к использованию технических кадров для выполнения подобных функций; в соответствии с университетской структурой страны и их политической надежностью, как правило, это были инженеры или государственные юристы. Первоначально, как мы уже видели, эти министры-технократы не имели «ни связной теоретической модели, ни общей интегрированной политики», поэтому в течение следующих месяцев они занимались этими вещами[788]. Со своей стороны, фалангистское ядро Движения сохраняло не меньше четырех министерств, хотя и теряло вес в качественном отношении, поскольку его также подталкивали к специализации, в его случае на социальных вопросах. Об этом свидетельствует назначение Хосе Солиса Руиса на пост генерального секретаря Движения (SGM), полностью отождествленного с его деятельностью в профсоюзной сфере – он был национальным делегатом Организации синдикальной структуры (BOO) с 1951 года, – а также то, что Хосе Луис Арресе, чье пребывание в правительстве стало взаимным жестом в адрес партийного актива после отклонения его проектов, получил новое Министерство жилищного строительства. Это министерство было не таким незначительным, как традиционно считается, по крайней мере в среднесрочной перспективе, поскольку оно не только касалось главной заботы широких слоев населения, но и позволило партии расширять городскую географию башнями социальных многоквартирных домов, каждый из которых был снабжен металлической табличкой с изображением ярма и стрел – настоящим девелоперским эквивалентом крестов павших в первые послевоенные годы, – что врезалось в коллективную память как якобы свидетельство заботы фалангизма о благосостоянии народных масс[789].

В свою очередь, традиционалисты сохраняли за собой юрисдикцию в Министерстве юстиции, возглавляемом Антонио Итурменди, тогда как уже отыгравший свою роль Мартин-Артахо уступал Министерство иностранных дел Фернандо Марии Кастиэлье, тоже важному представителю католического селектората, но прежде всего националисту, который всегда оставался близким к Движению. Последнее, но не менее важное: увеличивалось присутствие военных министров – как каждый раз, когда предстояло столкнуться с относительно нестабильной ситуацией. В этом отношении особенно следует отметить назначение на пост министра внутренних дел еще одного верного соратника каудильо, бывшего генерального директора Гражданской гвардии Камило Альонсо Веги, чья утонченность в поддержании священного общественного порядка – благодаря новому фундаментальному закону о репрессиях, принятому в июле 1959 года, – принесла ему в народе прозвище «Дон Камуло»[790].

Безусловно, большинство этих назначений было инициировано Карреро Бланко, который к тому моменту уже решил выйти из тени, занимаясь контролем над кризисами, и стремился взять политическую инициативу в свои руки и курировать окончательную институционализацию режима. В этом направлении министр-субсекретарь, несомненно, способствовал выходу из правительства всех, кто по старшинству или символической значимости продолжал оказывать определенное влияние на Франко; в случае Арресе пришлось дождаться его отставки в 1960 году. Кроме того, впервые он располагал собственной политической клиентурой, выстроенной вокруг аппарата Президиума правительства и экономических министерств, с которыми он действовал скоординированно, несмотря на то что их интересы совпадали далеко не во всем[791].

Укрепление политических позиций ставшего после повышения вице-адмиралом Карреро, но также и ограничения, установленные ему самим Франко, проявились в реформах бюрократического аппарата: в декрете-законе о реорганизации Центральной администрации государства и дополняющем Законе о правовом режиме, сопровождавших формирование нового правительства. С помощью этих положений, незаметно и без длительной процедуры, необходимой для принятия основных законов, Карреро Бланко и Лопес Родо внедряли важные изменения в функционирование исполнительной власти. С одной стороны, они ставили заместителя министра при Президиуме на более высокий уровень, чем в остальных министерствах, поскольку он брал на себя задачи по глобальной координации и мог возглавить ключевую Делегированную комиссию по экономическим вопросам. С другой стороны, закладывалась возможность, что эта должность в будущем может быть преобразована в пост премьер-министра, поскольку в соответствии со вторым законом проводилось различие между административными прерогативами главы государства[792] и председателя правительства[793].

Начиная с давно минувших дней мировой войны Франко всегда выступал против того, чтобы допустить кого-либо, способного умалить его роль арбитра. Однако на этот раз он согласился, чтобы министр-секретарь взял на себя эти новые функции – так же как вскоре согласился пожертвовать и автаркическим протекционизмом, – руководствуясь своей уверенностью в отсутствии у Карреро личных политических амбиций, а также в качестве необходимого шага для адаптации к обстоятельствам конца 1950-х годов. Разумеется, он сделал это, зная, что может в любой момент дать заднюю, что и продемонстрировал позже, назначив генерала Муньоса Грандеса вице-председателем правительства в 1962 году.

Предшествовавшая налоговым и административным реформам правовая архитектура новой экономической политики была полностью утверждена Планом стабилизации. Несмотря на сложившееся четкое восприятие этого плана в массовом сознании как события исключительно франкистского характера, на самом деле его суть заключалась во включении испанской экономики в международную систему[794].

Как отмечается в специализированной литературе, меры, представленные в кортесах в июле 1959 года министрами Уйастресом и Наварро Рубио, в точности соответствовали тому же рецепту бюджетной строгости и либерально-капиталистической ортодоксальности, которые институты Бреттон-Вудской системы предписали практически всем странам западной сферы влияния. Неслучайно всего тремя годами ранее, при консультациях как с Международным валютным фондом (МВФ), так и с американскими дипломатами, националистическая Боливия утвердила Декрет о денежной стабилизации – План Эдера, – а диктатура генерала Стресснера в Парагвае реализовала аналогичную программу через Центральный банк страны. Не решив вопрос о преемственности собственного режима, в 1958 году президент Артуро Фрондиси объявил о запуске Плана стабилизации и развития для Аргентины, недавно присоединившейся к МВФ и Всемирному банку, институтам, которые также оказывали сдержанное, но постоянное давление на Францию, чтобы в декабре того же года новоучрежденная Пятая республика под руководством де Голля осуществила собственную программу стабилизации и развития, получившую название План Пине – Рюэффа. Наконец, в апреле 1959 года Чили в результате консультационной миссии американской фирмы Klein-Saks тоже обязалась выполнить жесткую программу экономической стабилизации[795].

План испанских технократов, разработанный на основе ряда рекомендаций и встреч на высоком уровне с официальными лицами США, кульминацией которых стала встреча самого Франко с государственным секретарем Джоном Фостером Даллесом в декабре 1957 года, начал реализовываться по схеме, очень похожей на ту, что применялась в латиноамериканских республиках. И неудивительно: экономики этих стран страдали от тех же проблем – инфляция и дефицит платежного баланса, – которые угрожали усугубиться, если бы их экспорт сельскохозяйственной продукции пострадал в результате вступления в силу Общей сельскохозяйственной политики Европейского экономического сообщества. Однако франкистская Испания исходила из нескольких преимуществ: уже существующие в разных аспектах взаимозависимости с остальной Европой, географическая близость с ней, позволявшая обеспечить приток валюты за счет туризма и денежных переводов в результате массовой эмиграции, а также из большой развитой промышленной и энергетической базы. Все это обеспечило гораздо более успешную стабилизацию экономики и в конечном итоге позволило достичь результатов, сопоставимых в пределах возможностей страны с французским процессом, который рассматривался как основной ориентир в самых оптимистичных прогнозах.

На протяжении всего этого структурного переосмысления министерские команды франкистского режима пользовались отчетами и техническим инструктажем со стороны вышеупомянутых международных органов. В течение 1958 года Испания последовательно присоединялась или устанавливала сотрудничество со всеми ними: сначала с ОЕЭС, которая спустя три года, после вступления в нее США и Канады, преобразовалась в Организацию экономического сотрудничества и развития, затем с МВФ, которая находилась в Мадриде с консультационной миссией с февраля по март 1959 года, а также с Международным банком реконструкции и развития Всемирного банка. Ко всему этому добавлялись внеочередные кредиты, о которых Уйастрес договорился с Вашингтоном и американским частным банковским сектором[796].

Таким образом, хотя было бы преувеличением утверждать, что «мы стали проводить стабилизацию из-за границы», как утверждал сам Жоан Сарда, пытаясь тем самым смягчить политические противоречия, возникшие из-за того, что он работал на диктатуру, трудно представить, что оздоровление финансов страны могло бы состояться без этих примерно пятисот миллионов долларов внешней помощи. Эта сумма была эквивалентом половины всех доходов, которые на тот момент получало государство за полный фискальный год. Имплицитное признание этого обстоятельства, а также благожелательного положения франкистского режима среди его международных партнеров, таких как Пер Якобссон и Габриэль Феррас, управляющий директор и ответственный за Европу в МВФ соответственно, отражено в преамбуле Плана стабилизации. В ней говорилось о слиянии с «развитием мировой экономики, особенно экономики западных стран, в чьи экономические сообщества интегрирована Испания», и, соответственно, принимались «обязательства» как «полноценного члена ОЕЭС».

В том же смысле «успех испанского Плана стабилизации», но прежде всего тот факт, что он был «реализован в сотрудничестве с международными организациями», вскоре стал использоваться Фернандо Марией Кастиэльей – еще одним ключевым игроком в переориентации экономической политики, хотя обычно его фигура опускается в нарративах об экономическом развитии, – чтобы попытаться достичь следующей международной цели режима: сближения с Европейским экономическим сообществом (ЕЭС). Действительно, этот «обнадеживающий опыт» стал стержневым аргументом письма, которое министр иностранных дел направил председателю Совета министров ЕЭС Морису Кув де Мюрвилю 9 февраля 1962 года, в котором он просил «от имени моего правительства начать переговоры с целью обсудить возможные отношения моей страны с Европейским экономическим сообществом». Однако, как мы увидим, и к счастью для демократического будущего Иберийского полуострова, процесс интеграции в Европу, который, будучи успешным, означал бы окончательную политическую нормализацию франкистской диктатуры, должен был пойти совершенно другими путями[797].

Что касается конкретного содержания Плана стабилизации, то три направления деятельности явно выделялись над остальными, и на первом месте стояли меры в сфере финансово-кредитной политики. И снова в ней не было ничего по-настоящему оригинального, поскольку распад Европейского платежного союза, запланированный на декабрь 1958 года, обязывал все национальные валюты в Европе пересмотреть свою конвертируемость по отношению к доллару и отказаться от систем мультивалютных обменов. В этом контексте произошла еще одна волна девальвации национальной валюты, начавшаяся в 1957 году, проведенная по образу и подобию процентных ставок, предусмотренных Планом Пине – Рюффа, который привел к созданию нового французского франка. Курс был установлен на уровне шестидесяти песет за доллар – примерно в пять раз больше, чем в 1948 году. Одновременно Банк Испании, национализированный в 1962 году, повысил процентные ставки и сократил объемы банковского кредитования, в то время как Министерство финансов прекратило постоянное прибегание к выпуску государственных облигаций как основному источнику производства денежной массы[798].

Во-вторых, произошла определенная либерализация торговли. Во внутреннем рынке было упразднено множество контролирующих органов, и, хотя государство сохранило за собой возможность вмешаться, оно предоставило частной инициативе значительную свободу действий. Что касается международной торговли, было принято решение заменить неэффективную систему индивидуальных импортных лицензий новым единым таможенным тарифом, первым после знаменитой протекционистской «китайской стены», утвержденной Франсеском Камбо в 1922 году. Так называемый «тариф Уйастреса», введенный в 1960 году, был во многом результатом работы сотрудников Таможенной технической школы, а в частности человека, ставшего министром промышленности в будущем, когда Испания начнет переходить к демократии, Карлоса Переса де Брисио. Превосходный знаток работы международных экономических организаций, с 1955 года он занимал пост председателя Комитета номенклатуры Совета таможенного сотрудничества в Брюсселе. По его указаниям тариф вводился с довольно высокими ставками, чтобы обеспечить адаптацию наименее конкурентоспособных отраслей промышленности после «стольких лет комфортной, но разрушительной автаркии», – что было поздним отражением влияния каталонского хлопкового лобби, – чтобы в дальнейшем сильно снизить уровень протекционизма таким образом, что к концу 1963 года франкистская Испания уже была в состоянии подписать протокол о присоединении к Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ)[799].

Третьим столпом, на котором основывался План стабилизации, была нейтрализация препятствий на пути получения иностранных инвестиций. В отличие от многочисленных рамок в прошлом, с этого момента иностранному капиталу разрешалось составлять до половины объема инвестиций в одну испанскую компанию в дополнение к щедрой ставке на репатриацию дивидендов.

Существуют представления об этой политике, согласно которым речь якобы шла лишь о возвращении к базовой рациональности в экономике, которой следует придерживаться просто по определению. Но такие представления иллюзорны; эти меры – точно так же, как и жесткие ограничения в прошлом – были напрямую обусловлены позиционированием режима к внутренней и внешней ситуации. К концу 1950-х годов было уже вполне очевидно не только то, что франкистская диктатура не собирается ни с кем воевать, но и отсутствие угрозы со стороны окружающих стран, чья собственная ситуация диктовала необходимость максимально открыть финансовые двери – по крайней мере, по двум взаимодополняющим причинам. С одной стороны, в результате процессов деколонизации империй и последующей за ней репатриации капиталов, а также благодаря собственной динамике экономического развития европейские инвесторы располагали высокой ликвидностью и нуждались в новых территориях для вложений. Именно поэтому, с другой стороны, как мы уже отмечали выше, франкистская Испания представлялась идеальным направлением: благодаря своему географическому положению на периферии континента, отсутствию экологического или культурного законодательства и прежде всего тому, что консолидировавшаяся диктатура гарантировала стабильность, отсутствие забастовок, низкие траты на рабочую силу и высокую, не облагаемую налогами прибыль.

Полное отсутствие демократических принципов и требований политической компенсации в обмен на осуществление таких инвестиций в свое время получило огласку со стороны различных секторов гражданского общества. На слушаниях в Комиссии Сената США по иностранным отношениям (USFRC) организация Committee for a Democratic Spain (Комитет за демократическую Испанию), созданная по инициативе активистки Фриды Кирквей из Международной лиги женщин за мир и свободу, с горечью заявила: «Без иностранных денег режим бы рухнул, а единственными возможными источниками наличных были Америка и страны ОЕЭС»[800]. Аналогичный анализ провел британский журналист Ян Гилмор на страницах журнала The Spectator: «Если демократия не считает своей обязанностью попытаться устранить тиранию, то по крайней мере она должна отказаться от ее субсидирования и сохранения. Режим Франко сохраняется и субсидируется за деньги демократий»[801].

Конечно, главные сомнения относительно участия испанских компаний возникали не вокруг вопроса о соблюдении ими прав человека – несмотря на то что Европейский суд по правам человека, находящийся в ведении Совета Европы, был создан в январе того самого 1959 года, – а относились скорее к показателям рентабельности, таким как уровень производительности труда, остававшийся минимальным в сравнении с соседями по материку. И как могло быть иначе, задавался вопросом ветеран металлургии и коммунист Марселино Камачо, избранный в 1957 году профсоюзным представителем на заводе Perkins Hispania в Мадриде, при таких низких зарплатах и полном отсутствии стимулов к освоению новых технологий и методов производства?[802]

И снова речь шла не о том, что План стабилизации поставил перед обществом совершенно новый вопрос, или о том, что в испанском уравнении ранее отсутствовал международный аспект. Напротив, тема производительности уже давно находилась в поле зрения как Министерства труда, так и Вертикального профсоюза, которые задумывали ее как часть пакета мер, направленных на то, чтобы попытаться смягчить протестную динамику, установившуюся в рабочей среде[803]. В свою очередь, поскольку франкистская Испания в рамках процесса вступления в специализированные международные организации вновь в мае 1967 года стала членом МОТ и поскольку на этой площадке множились жалобы на отсутствие профсоюзной свободы в стране, американец Дэвид А. Морс, многолетний генеральный директор организации, призвал режим ратифицировать положения, касающиеся права на добровольные коллективные переговоры, одного из факторов, которые, по его мнению, в наибольшей степени способствовали развитию профсоюзов и институционализации «классового антагонизма»[804].

Из всей этой сложной переплетенной сети интересов в конечном счете и возник Закон о профсоюзных коллективных договорах от апреля 1958 года, принятие которого представляло собой «самое значительное изменение, произошедшее в сфере трудовых отношений» после установления диктатуры[805]. И действительно, новый закон фактически означал признание фиаско идеалов о братстве, постулируемых национал-синдикализмом и католическим корпоративизмом, поскольку в этом законе в конечном счете признавалось существование противоречий в интересах между предпринимателем и рабочим. Таким образом, хотя и все еще в рамках Организации профсоюзов Испании (OSE), переговоры между социальными субъектами – производственными секторами, отдельными предприятиями и конкретными географическими зонами – заменяли трудовые регламенты и постановления, ранее централизованно издаваемые министерством, которое, впрочем, все еще сохраняло за собой окончательное право ратификации каждого из соглашений. Таким образом открывался путь к согласованию повышения заработной платы (символично, в частности, что впервые минимальная заработная плата была урегулирована в январе 1963 года) и улучшения условий труда. Но прежде всего, возрождалась определенная идея «коллективного действия» – никогда полностью не искорененная благодаря работе по установлению преемственности с довоенным положением дел в рабочем мире, которой занимались такие фигуры, как сам Марселино Камачо, – что стало ключом к стратегии «энтризма» КПИ и развитию параллельных и полулегальных профсоюзных организаций, в частности Рабочих комиссий[806].

Усугубленные накопившимся в послевоенный период отставанием и сохранявшимся отсутствием демократических механизмов диалога и передачи знаний, социальные издержки этого процесса трансформации тем не менее оставались очень высокими. Как напомнил Хосе Бабиано в своих исследованиях мадридской индустриальной зоны, рост производительности и заработных плат происходил не столько за счет повышения конкурентоспособности, сколько за счет увеличения количества рабочих часов – благодаря введению непрозрачных премий за производительность и выполнение планов и расширению практики совместительства, а также чрезмерному использованию сверхурочной работы. Все это разрушало ежедневный распорядок дня и семейную жизнь рабочих[807]. Справедливая оплата этих сверхурочных часов стала одним из главных требований на переговорах по заключению корпоративных соглашений, чего добивались герои Хосе Луиса Лопеса Васкеса и Граситы Моралес в фильме «Ограбление в три часа», снятом Хосе Марией Форке в 1962 году. В любом случае, с точки зрения внутриполитической борьбы принятие Закона о коллективных договорах стало новым доказательством того, что Движение и Организация профсоюзов Испании не были оторваны от реальности на местах. Равно как и не были против экономической переориентации, пока могли извлекать из нее политическую выгоду. Реконверсия трудового мира была неизбежной, поэтому в ожидании более благоприятных политических ветров руководители диктатуры стремились использовать этот процесс, чтобы вновь утвердить OSE в роли незаменимого социального актора, превратить ее в самостоятельный источник влияния и тем самым сформировать более привлекательный и позитивный образ партии. Этот образ активно продвигался благодаря так называемой стратегии улыбок, которыми прославился Хосе Солис в своих публичных выступлениях.

Расцвет коллективных договоров привел к тому, что между 1958 и 1964 годами было зарегистрировано более 4000 соглашений, в основном в сельскохозяйственном секторе и металлургии, обеспечивавших защиту прав порядка семи миллионов работников. Наряду с этими договорами, либерализацией торговли, внутренними и внешними инвестициями в эти годы также наблюдался значительный рост импорта оборудования и новых контрактов на передачу технологий, что оказалось фундаментально важным для полноценного функционирования промышленной инфраструктуры, созданной непосредственно Национальным институтом промышленности (INI) или при его поддержке в предыдущие два десятилетия. Сразу несколько отраслей получили от этого пользу: металлургия, где были запущены доменные печи компании Ensidesa в Авилесе, городе, который вместе с Вальядолидом стал центром производства алюминия государственной компанией Endasa[808]; нефтехимия благодаря созданию промышленности фирм Encaso и Repesa в Пуэртольяно и Картахене; авиастроение от Hispano Aviación в Севилье, а также судостроение, развитие которого шло силами Национальной судоходной компании Elcano, верфи Bazán в Эль-Ферроле и судостроительных заводов Кадиса.

Тем не менее самым репрезентативным прорывом новых времен стал опыт, пережитый автомобильной промышленностью уже с середины 1950-х годов. Национальная компания грузовых автомобилей (Enasa), которая выходила на рынок под маркой Pegaso и обладала собственной корпоративной колонией в мадридском районе Сан-Блас, в 1957 году начала закупать двигатели у британской компании Leyland, чтобы стать самым главным поставщиком промышленных транспортных средств. В том же направлении двигалась и группа компаний, базировавшаяся в Вальядолиде, в которой, как и во многих других финансовых конгломератах, подчеркнутую роль играл Николас Франко. Эта группа способствовала созданию компании Fabricación de Automóviles S.A. (FASA, 1951), вскоре заключившей соглашение с Renault на сборку и продажу некоторых из ее наиболее успешных моделей, таких как 4CV, популярного «четырехцилиндровика». Тем временем другой французский бренд – Citroën – в 1957 году открыл испанский филиал в Виго, а два года спустя запустил современный завод в Балаидосе для производства легендарного 2CV. Изначально ориентированное на экспорт, производство обеих фабрик очень быстро пустило все силы на внутренний рынок, где рост покупательной способности вытеснял с городских улиц микромобили вроде Biscúter от AutoNacional S.A. в пользу моделей среднего класса. Но настоящей звездой рынка с 1957 года стал автомобиль, сходивший с конвейеров свободной экономической зоны Барселоны, где SEAT совместно с итальянской FIAT в качестве технологического партнера наладила массовое производство машины, ставшей символом моторизации испанского среднего класса, вездесущего Seiscientos, количество выпущенных экземпляров которого превысило 800 000 к 1973 году[809].

Социально-экономические преобразования, вызванные высадкой столь массового автомобильного десанта, едва ли можно приуменьшать. Во-первых, с точки зрения менталитета, в эволюции которого стремительно укреплял свои позиции индивидуализм. Доступ к личному автомобилю становился символом личного и профессионального успеха, позволяя ездить на работу без необходимости пользоваться общественным транспортом и даря семье возможность выехать куда-нибудь на выходные или отправиться в путешествие на летние каникулы. Во-вторых, для того чтобы сделать возможной эту новую модель городской и межобластной мобильности – регулируемую созданием в 1959 году Центрального управления дорожным движением, – происходила радикальная трансформация самого представления о пространстве и ландшафте страны. Этому способствовало утверждение в 1961 году Генерального плана автомобильных дорог. Этот план, который в том числе стал катализатором новых экономических синергий, особенно в строительстве, производстве материалов, гражданской инженерии и туризме, опять-таки следовал международной тенденции, ориентированной на продвижение автотранспорта как основного средства передвижения людей и грузов. Эта мировая тенденция была закреплена Законом о межштатных и оборонных автомагистралях в США, принятым администрацией Эйзенхауэра в 1956 году[810].

Сочетание административной рационализации, реформы трудовых отношений и процесса стабилизации выложило дорожку к необычайному росту, который пережила испанская экономика в 1960-е годы. Безусловно, стартовые позиции были весьма скромными – в 1960 году ВВП на душу населения составлял лишь около 40 % от среднего показателя в Италии, Франции и Федеративной Германии. Но в течение следующего десятилетия ни одна другая страна ОЭСР, за исключением восставшей из пепла Японии, не демонстрировала более высоких годовых темпов роста – порядка 7 % вплоть до 1973 года. К тому времени разрыв значительно сократился, и уровень доходов в Испании достиг примерно 70 % от среднего показателя стран Европейской рыночной зоны[811].

Этот период экономического роста был, по сути, логичным продолжением и проекцией процесса, охватившего Западную Европу в 1950-е годы, и, безусловно, основывался на применении тех же рецептов. Даже само его наименование, «испанское экономическое чудо» или «золотой век», явно отсылало к аналогичным явлениям в других уголках Старого Света, где говорили о «немецком экономическом чуде» (Wirtschaftswunder) или о «Славном тридцатилетии» во Франции в период с 1945 по 1975 год. Однако, хотя использование подобных эпитетов вполне понятно для тех, кто знает эту эпоху не понаслышке, оно, по крайней мере на наш взгляд, не вполне уместно для академической историографии. Сознательно или нет, такой ярлык порождает ложное равенство между преобразованиями, произошедшими в странах Европейского экономического сообщества, где они шли рука об руку с демократическими методами, и опытом Испании, который был вынужден пройти через препятствия и барьеры, которые ставила диктатура.

Начиная с середины 1960-х годов стабилизация стала приносить обнадеживающие результаты. Призрак государственного дефолта был окончательно отогнан, темпы притока иностранных инвестиций стремительно росли, а количество туристов почти удвоилось по сравнению с предыдущими пятью годами, превысив отметку шесть миллионов человек в год. Вероятно, нельзя найти лучшего отражения этой привлекательности, вызванной сочетанием скромных трат с природным и культурным разнообразием, чем растущий интерес со стороны голливудских киностудий. Обеспеченные защитой двусторонних соглашений, они все чаще искали площадки на Пиренейском полуострове.

Среди всех кинопроектов тех лет ни один не вызвал такого ажиотажа, как «Эль Сид» (1961) – эпическая драма режиссера Энтони Манна, в которой он снял сразу двух суперзвезд, находившихся на пике своей славы: Софию Лорен и Чарлтона Хестона. Продвижение образа Родриго Диаса де Вивара не было анекдотичной пародией на Дон Кихота: речь шла об открытии и декларировании перед мировой публикой героического, романтического и пронизанного духом крестового похода образа Испании – очень во вкусе диктатуры[812]. В особенности персонаж понравился самому Франко, который хотел видеть в себе отражение такого мифического воителя. Это было понятно еще в Мадриде в 1939 году и подтверждено в 1955-м, когда Франко открыл в Бургосе памятник Кампеадору, заявив при этом с характерным полунамеком: «В это памятнике сокрыта великая тайна главных испанских эпосов»[813]. В контексте вживания в свою роль в фильме Чарлтон Хестон лично встретился с крупнейшим мировым специалистом по образу кастильского рыцаря, великим филологом Рамоном Менендесом Пидалем, которого впоследствии пригласили на съемки в качестве исторического консультанта. К команде присоединился и молодой Феликс Родригес де ла Фуэнте, отвечавший за реконструкцию соколиной охоты. В ноябре того же 1960 года кандидат на Нобелевскую премию Менендес Пидаль согласился, надо полагать, по личной просьбе Кармен Поло и при финансовой поддержке Жоана Марча, передать его рукописный экземпляр «Песни о моем Сиде» в дар Национальной библиотеке Испании[814].

Таким образом, в преддверии масштабных торжеств по случаю празднования двадцатипятилетия Национального движения и 25-й годовщины возведения генерала Франко на пост главы государства режим едва ли мог скрыть свое удовлетворение[815]. Экономическая ситуация улучшалась, Наварро Рубио анонсировал создание будущих Планов развития, а сам Франко снова напоминал: «Тот, кто взял на себя бремя каудильо, никогда не может рассчитывать ни на замену, ни на отдых». Даже девяностолетний Рамон Менендес Пидаль, последний из людей ушедшей эпохи, казалось, смирился с положением вещей. С этим исчезала и последняя тень угрозы режиму со стороны Института свободного образования, который, как мы видели, продолжал чтить память своих ушедших деятелей, но был не способен выигрывать битвы без них.

И все же совсем скоро череда событий, как внутренних, так и внешних, продемонстрировала, до какой степени идол и его система стояли на глиняных ногах. Первый тревожный звонок прозвучал перед Рождеством 1961 года и был связан с одним из любимых Франко способов проведения досуга – охотой. Но не той охотой, которую воспевал Мигель Делибес как символ суровой жизни сельской Испании: «Подъем ранним ненастным утром, изнурительные переходы и холодные перекусы среди враждебной природы», – а охотой как спектаклем, светским мероприятием и разыгрыванием социального статуса[816]. Прекрасное отражение менталитета мещанина, возомнившего себя монархом, охота в этом обличье приобрела огромное значение в распорядке дня каудильо. Она превратилась в обязательный элемент социальной жизни диктатуры: предприниматели, льстецы и оппортунисты соперничали за организацию дорогостоящей загонной охоты, стремясь получить несколько заветных минут доступа «к сильным мира сего», заключить выгодные сделки с министрами и генеральными директорами, плести политические интриги и засветиться на страницах светской хроники. Этот мир с блестящей точностью изобразил Луис Гарсиа Берланга в фильме «Национальное ружье» 1978 года.

24 декабря охотничье ружье Франко было не «национального», а британского производства. Дробовик марки Purdey взорвался в руках диктатора, когда он охотился на голубей на холмах, окружающих дворец Эль-Пардо. Но, несмотря на то что инцидент не перешел во что-то серьезное – полученные раны не ставили под угрозу жизнь каудильо, а первоначальное медицинское заключение с неудачной формулировкой «перелом фаланги» было оперативно откорректировано, – этого было достаточно, чтобы вызвать настоящую панику в правящем классе. Для многих этот эпизод стал болезненным осознанием того, что Франко не бессмертен. Более того, ему было уже почти семьдесят лет, а процесс институционализации режима так и оставался незаконченным и прерывистым. Коллегиальные органы, предусмотренные Законом о преемственности поста главы государства 1947 года, гарантировали теоретически возможность выдвижения кандидатуры на титул короля или регента в кортесах. Однако было очевидно: быть номинированным при жизни Франко означало получить фактически обязательный знак одобрения, необходимый для принятия всеми группами внутри националистической коалиции. Находились даже те, кто спекулировал возможностью покушения. Никаких улик в пользу этой версии не существовало, но если бы она оказалась правдой, это подтвердило бы пророческий дар Макса Ауба, который всего за несколько месяцев до происшествия написал рассказ «Подлинная история смерти Франсиско Франко». В этом восхитительном произведении мексиканский трактирщик Игнасио Хурадо Мартинес, уставший от необходимости выслушивать в своем кабаке испанских изгнанников с их вечным «когда падет Франко», решает отправиться в Мадрид и лично убить диктатора во время парада Победы, переодевшись в военного советника посольства США[817].

Вопрос о преемственности так и не был решен, когда весной 1962 года в горнодобывающем бассейне Астурии вспыхнула так называемая huelgona (большая забастовка), крупнейшая волна мобилизации рабочих, с которой диктатуре Франко пришлось столкнуться за всю ее уже более чем двадцатипятилетнюю историю.

Подобно тому как Барселона в 1951 году вновь напомнила о себе почти через тридцать лет после революционного восстания, сделавшего ее международным символом рабочей борьбы и в то же время символом угрозы социализма, коммунизма и антиклерикального насилия для консерваторов, – Астурия возвращалась к своей протестной традиции. Последовательность событий во многом повторяла то, что произошло в столице графства[818]. На почве, удобренной тяжелыми условиями труда и дороговизной жизни, а также растущей угрозой замены национального угля более дешевой импортной нефтью, достаточно было на первый взгляд рутинного и локального инцидента, чтобы вспыхнул пожар. Им послужило дисциплинарное взыскание – отстранение от работы и лишения зарплаты, – наложенное на семерых проходчиков шахты Николаса, принадлежащей компании Fábrica de Mieres. 6 апреля 1962 года их обвинили в том, что они устроили забастовку против односторонней реорганизации графика смен, затруднившей перемещение шахтеров между добывающими участками. В ответ на это их товарищи выразили солидарность, и пожар быстро охватил весь муниципалитет, а затем распространился на бассейны Турон, Альер и Налон, достигнув даже судостроительных предприятий Хихона. В общей сложности забастовку поддержали десятки тысяч человек[819].

И вновь этот массовый, по своей сути спонтанный характер протестов чрезвычайно усложнял их подавление. Несмотря на то что полиция, Гражданская гвардия и государственные власти – губернатором был арагонский фалангист Маркос Пенья Ройо, постоянно консультировавшийся со своим предшественником и земляком Франсиско Лабади Отермином – незамедлительно приступили к «арестам ключевых трудовых и политических элементов», в основном связанных с Коммунистической партией Испании, но также и с социалистами, забастовка продолжалась почти восемь недель, сменяя более активные фазы на относительное затишье. Конечно, репрессии режима могли уничтожить профсоюзные организации и лишить протесты явной политической окраски, но социально-экономические и материальные корни конфликта оставались неизменными на протяжении многих лет.

Вдобавок шахтеры, вопреки образу диких подрывников-динамитчиков, который выковала и активно подпитывала франкистская пропаганда с 1934 года, проявили удивительную способность адаптироваться к обстоятельствам. С одной стороны, их протесты развивались по модели ненасильственного сопротивления, причем до такой степени, что забастовка 1962 года стала известной как «забастовка молчания». С другой стороны, из повестки полностью исчез антиклерикализм, и даже наоборот, католические рабочие организации HOAC и JOC опубликовали доклад под названием «Перед лицом трудовых конфликтов», который был тут же запрещен архиепископством Овьедо, что сразу же дало основания для протеста. Вдвойне озадаченные, власти вынужденно констатировали, что едва ли протесты сводились к повторению набора действий, в котором малозаметные жесты выступали в роли лозунгов, столь трудно поддающихся расшифровке для посторонних, незнакомых с шахтерской культурой, передающейся из поколения в поколение: «шахтеры обычно приходят на шахты, переодевают одежду, во многих случаях берут лампы, чтобы затем тут же их вернуть, переодеться обратно и пойти домой […] чтобы не дать повода для вмешательства сил правопорядка»[820].

Женщины в этом контексте вновь сыграли фундаментальную роль в поддержке и расширении забастовки. На локальном уровне они организовывали сбор продуктов и средств, устраивали пикеты – например, засеивали кукурузой дороги и скважины, что служило метафорическим упреком потенциальным штрейкбрехерам, которых называли «курицами», – а также проводили акции протеста и ночные бдения у полицейских участков, где удерживали задержанных шахтеров. При этом женщины стремились добиться и более широкого резонанса, выходя за рамки локального масштаба: так, например, они участвовали в маршах и митингах, в том числе у здания правительства в Овьедо. Результаты не заставили себя ждать. В июле 1962 года, «объединенные высоким чувством солидарности и гражданской ответственности» и действуя исключительно с помощью телефонных звонков, которые в те годы было еще крайне трудно отследить, группа известных деятельниц культуры – например, актриса и театральная режиссер Нурия Эсперт, а также писательница Хосефина Альдекоа и Конча Алос – смогла собрать около сотни участниц у здания Главного управления безопасности (DGS) на мадридской Пуэрта-дель-Соль. Половина из них провела затем ночь в его подвалах[821]. Некоторые, например писательница Долорес Медио, даже на короткое время оказались в тюрьме[822].

Понимая, что ситуация может выйти из-под контроля, ведь, по словам самого Лабади Отермина, «астурийский шахтер, пожалуй, – это особенно чувствительный барометр нашего политического климата, и его нонконформизм […] – это симптом […] игнорировать который было бы безумием», – франкистское правительство и партия решили прибегнуть к принципу кнута и пряника. Министр Солис отправился в астурийское княжество, чтобы лично встретиться с несколькими рабочими комиссиями, что само по себе предполагало победу забастовщиков, и на правительственном уровне обещал повышение заработной платы и освобождение их задержанных товарищей. Это дало возможность начать разрядку конфликта. Перед возвращением в столицу Солис, к слову, позаботился, чтобы обо всех этих шагах было заявлено в эфире нескольких провинциальных радиостанций SER, ведь все стороны прекрасно понимали: борьба велась также и в эфире, где среди прочих звучало и «Радио независимой Испании», «передачи которого, несомненно, слушает большинство жителей горного бассейна»[823].

К тому времени шахтеры подняли настоящую волну солидарности и рабочих протестов как внутри страны – в Леоне, Пуэртольяно, Картахене, Мадриде, Барселоне и особенно в Вискае и Гипуское, так и на международном уровне, где эффект многократно усилился благодаря креативной пропагандистской кампании, организованной КПИ, которая преподносила эти забастовки как начало «пути к решению испанской политической проблемы». В регион прибыли делегации британских, бельгийских и французских шахтеров; крупные профсоюзы, включая ВСТ, снова выступили против присутствия франкистов в Международной организации труда, и обо всем этом рассказывали первые полосы ведущих мировых СМИ[824].

И именно в контексте информационной огласки, которую получили эти забастовки в испанских СМИ, или, вернее сказать, ее отсутствия в книге «Ярость и тишина» Хорхе Мартинес Реверте напоминал людям, которые становились членами «Альянс Франсез»[825] в Овьедо, чтобы иметь доступ к новостям из Le Monde, что группа интеллектуалов решила подготовить «коллективное письмо с требованием свободы информации и переговорных решений трудовых конфликтов»[826]. Письмо было направлено Мануэлю Фраге Ирибарне, тогдашнему директору Института политических исследований[827], и апеллировало к его «чувствительности» как человека из университетской среды. Авторы хотели добиться мощного эффекта, поэтому первым среди подписавших значился не кто иной, как Рамон Менендес Пидаль. Камео в знаменитой картине не означало, что старый ученый предал свое дело и утратил ясность взгляда, и его подпись подтверждала одно: институционализм могли победить, но убедить – никогда. Первое из множества других, это письмо стало началом так называемой подписной борьбы, одной из самых распространенных форм выражения протеста интеллектуалов против диктатуры[828].

Чтобы окончательно омрачить фон режима, 7 и 8 июня 1962 года в Мюнхене состоялся IV Конгресс Международного европейского движения – координирующей организации, давшей импульс к началу процесса европейской интеграции, – созванный с целью выработки общей позиции перед вопросом расширения объединенной Европы. Выделялось участие испанской делегации, а главное – ее столь необычный, но обнадеживающе демократический состав, благодаря которому это событие вошло в историю под названием, которым его наградила франкистская пресса: «мюнхенский сговор». Драматичность этого названия ясно давала понять, что на карту поставлено не что иное, как непосредственный характер отношений между Испанией и Западной Европой, уже демонстрировавшей масштабность своего интеграционного проекта. Диктатура отлично осознавала потенциальные последствия, и именно поэтому, как упоминалось ранее, «Письмо Кастиэльи», направленное несколькими месяцами ранее, содержало просьбу о «форме ассоциации, которая в перспективе могла бы привести к полноправной интеграции» в ЕЭС. Режим, учитывая свои интересы и опираясь на прецедент Плана стабилизации, стремился подать все это в сугубо технократических терминах: дескать, прохождение ряда этапов позволит «испанской экономике привести себя в соответствие с условиями Общего рынка».

И наоборот, как прекрасно знали все и каждый из вовлеченных участников, то, что решалось с франкистской кандидатурой, было вовсе не только вопросом торговых отношений: речь шла о политическом решении с глубокими дипломатическими последствиями и способном создать опасный прецедент. Если судить с точки зрения последующего развития европейских институтов, кажется немыслимым, что диктатура вообще могла питать хоть какие-либо надежды на одобрение своей заявки. Однако ЕЭС все еще находилось в зачаточном состоянии. Критерии вступления в организацию еще не были окончательно определены, и, хотя было почти очевидно, что такие ее члены-основатели, как Бельгия и Нидерланды, воспользуются своим правом вето, нужно вспомнить 1945 год, когда тоже казалось безумным, что франкистский режим когда-либо сможет войти в Организацию Объединенных Наций. На всякий случай Министерство иностранных дел готовилось вновь прибегнуть к хорошо зарекомендовавшей себя тактике свершившихся фактов. Первым шагом в этом направлении стало подписание ряда технических протоколов о взаимопонимании на техническом уровне – в сфере культурных отношений, патентов, юридического сотрудничества, – что автоматически означало участие представителей франкистского режима в многочисленных международных встречах в качестве наблюдателей.

Эти маневры вызвали серьезную тревогу в рядах убежденных сторонников Европы в изгнании, которые, как никогда ранее, думали, что «последней надеждой на демократическую Испанию остается Европа», – как утверждал Энрике Адроэр Хиронелья, генеральный секретарь Испанского федерального совета Международного европейского движения (MEI), председателем которого был все еще пользующийся авторитетом западных дипломатов Сальвадор де Мадариага. Чтобы противодействовать режиму, на основе кропотливой работы, проделанной еще в 1957 году по сближению различных политических сил – либералов, социалистов, христианских демократов, а также баскских и каталонских националистов, – возникла идея организовать встречу между проевропейскими организациями не только в изгнании, но и внутри самой Испании. Среди последних были, например, крошечная Социал-демократическая партия действия Дионисио Ридруэхо и уже упомянутая AECE под руководством Хосе Марии Хиль Роблеса. На самом деле этот проект во многом стал продолжением переговоров 1948 года между самим Роблесом и Индалесио Прието – к слову, последний скончался всего через два дня после отправки «Письма Кастиэльи», словно подчеркивая символизм момента. Как и тогда, участники молчаливо принимали возможность восстановления монархии: генеральный секретарь социалистов Родольфо Льопис в беседе с Хоакином Сатрустеги «вне протокола» подтвердил, что если Хуан де Бурбон поспособствует «мирному переходу к демократии, ИСРП поддержит корону»[829]. При этом КПИ, вызывавшая единодушное отторжение у всех участников, была полностью исключена из процесса. Как бы то ни было, собравшись в Мюнхене за несколько дней до начала самого конгресса, все эти разнородные силы пришли к консенсусной резолюции. В ней, как в целом, так и конкретно применительно к «испанскому случаю», утверждалось, что вступление в ЕЭС возможно только при наличии «подлинно представительных и демократических институтов […] отмены государственной цензуры […] признания индивидуальности различных естественных сообществ […] свободы профсоюзов […] и политических партий». И все это исключительно «при обязательстве отказаться от любого насилия».

Если способность достигнуть консенсуса и представить совместную резолюцию уже сама по себе посылала мощный сигнал международному сообществу, то с точки зрения внутренней политики Мюнхен означал настоящий вызов самой основе франкистской диктатуры, системе, основанной на разделении испанского общества на граждан первого и второго сорта. Несмотря на постоянное отсутствие КПИ, впервые стало возможно представить себе путь к преодолению раскола между победителями и побежденными в гражданской войне. И не через подчинение и ассимиляцию, которые еще в 1940 году предлагал сам Ридруэхо на встрече в Эскориале и повторял в своих статьях спустя десятилетие, а путем подлинного примирения.

Тем временем, разумеется, режим не сидел сложа руки. Получив предупреждение о подготовке соглашения, он активизировал свою внешнеполитическую машину, которая выделила группу дипломатов и направила ее на конгресс. Группу возглавил маркиз Вальдейглесиас, Хосе Игнасио Эскобар Киркпатрик, который в то время руководил испанским отделением Европейского центра документации и информации (CEDI). Искусно посеяв сомнения в независимости проекта резолюции среди консервативных делегатов, все еще придерживающихся стратегии невмешательства, франкистскому посольству удалось заблокировать его включение в выводы конгресса. Тем не менее резолюцию все же удалось представить на пленарном заседании благодаря Сальвадору де Мадариаге, который напомнил, что точно так же, как и во время войны в Испании, речь идет вовсе не о вмешательстве, а о принципе: «то, что сегодня у меня, завтра будет у тебя».

Ответ на всю это совокупность вызовов был поистине франкистским. Во-первых, в вопросе институционализации режима Франко совершил маневр, достойный босса мафии Тони Сопрано, который, едва выйдя из больницы, ощутил необходимость устроить демонстрацию силы, чтобы напомнить всем, кто здесь хозяин и кто задает темп. Как мы упоминали ранее, 10 июля 1962 года Франко провел перестановки в правительстве и назначил заместителем председателя не кого-нибудь, а самого Муньоса Грандеса. Без сомнений, это назначение служило сигналом для штурманов монархизма как в Испании, так и в изгнании, чьи порывы реставрировать монархию теперь оказывались под тенью угрозы регентства во главе с «голубым генералом». Часть историографии склонна недооценивать это назначение, считая само собой разумеющимся, что Франко уже давно начертил дорожную карту преемственности с планом передачи власти Хуану Карлосу де Бурбону. Однако трудно игнорировать тот факт, что у Франко не было вице-президента с 9 августа 1939 года, и теперь, случись что-то с самим каудильо, процесс преемственности оказался бы в руках не какого-нибудь бюрократа, а ветерана Второй мировой войны, лично награжденного Гитлером. Еще до официального назначения в отчетах Национальной службы безопасности США указывалось, что, хотя харизматический капитал, накопленный Франко, не может быть унаследован никем, «наиболее вероятный вариант» для сохранения режима как военной диктатуры – «капитан-генерал Муньос Грандес, старший военный офицер после Франко»[831].

Что касается внутренних врагов и инакомыслящих, рецепт франкистов остался, по сути, тем же. Для шахтеров и забастовщиков, пошедших по пути, проложенному Астурией, и вопреки примирительной риторике Солиса на переговорах власти приняли решение вновь приостановить действие гарантий, предусмотренных Хартией испанцев, включая свободу проживания, в результате чего произошли депортации сотен арестованных активистов вместе с их семьями подальше от родных провинций. Обычно их ссылали в небольшие населенные пункты сельской Эстремадуры и Кастилии, а также в Вальядолид, живя в котором они оставили такое приятное впечатление – особенно по контрасту со стереотипами о красных шахтерах, – что среди жителей зародились сомнения в авторитете режима.

Опасаясь потенциального объединения рабочего и студенческого движений, режим применял превентивную доктрину, и любое публичное выражение солидарности со стороны университетов, сколь бы незначительным оно ни было, он пытался пресечь в зародыше. Так, за клич «„Опус“ – нет, шахтерам – да» и исполнение песни «Астурия, любимая родина» («Asturias, patria querida») в университетах Мадрида и Барселоны в полицейские участки были доставлены, среди прочих, Ирене Кастельс, Ана Мария Матуте, Сальвадор Клотас, Анна Сальес и Мануэль Васкес Монтальбан – последний уже давно находился под наблюдением полиции. С этого же ареста начался его формообразующий путь сквозь допросы и военные трибуналы, которые в итоге приговорили его к трем годам заключения в тюрьме города Льейда[832].

Как бы то ни было, показательная порка не принесла ожидаемого эффекта; франкистам не удалось унять астурийскую искру, которая вновь вспыхивала летом 1962 и летом 1963 годов, и тогда режим решил еще сильнее закрутить гайки в своем репрессивном сценарии. Наиболее наглядным свидетельством этого стало вновь появившееся нерегулярное насилие со стороны полиции и фалангистов типа Национального братства временных прапорщиков и группы ветеранов комбатантов, которые давно ждали твердую руку. Они без колебаний трусливо избивали известных коммунисток, таких как Анита Сирго, Тина Перес и Селестина Маррон. Эти женщины стали жертвами практик, указавших на суть диктатуры, все под той же технократической одежкой. Насильственное острижение волос (некоторые из женщин уже проходили через это унижение во время гражданской войны) и принудительное вливание касторового масла – лишь некоторые из карательных практик, о которых рассказывает, в частности, шокирующий короткометражный фильм Аманды Кастро «Стук каблуков» (2007).

С «демократами в мокасинах», как называл Васкес Монтальбан участников «мюнхенского сговора», было неудобно заходить так далеко. Очевидно, сам Франко, как и в случае с монархистами в феврале 1946 года, не прочь был бы применить те же карательные меры, что и к рабочим демонстрантам. Однако и в этот раз политические издержки навязали диктатуре холодный расчет: цена репрессий была слишком высока перед лицом международного сообщества. Таким образом, вопреки возможным представлениям и учитывая принятые в условиях холодной войны пороги допустимого наказания – напомним, бывший венгерский премьер Имре Надь только что был казнен, а кардинал Йожеф Миндсенти уже шесть лет в качестве беженца скрывался в посольстве США в Будапеште, к большому скандалу в католическом мире – франкистская реакция была нарочито сдержанной: лишения полномочий, ссылки на Канарские острова и, конечно же, масштабная кампания дискредитации, насмешек и травли в прессе. То, что самым видным оппозиционерам даже не разрешили вернуться в страну, либо же они сами предпочли на время остаться в эмиграции, как это было с Хосе Марией Хиль Роблесом и Дионисио Ридруэхо, получившими тогда финансовую поддержку от CLC (американского фонда, позволявшего Вашингтону выходить сухим из воды), – лишь облегчило задачу диктатуре.

Ответственные за эти меры осознавали, что они вызовут резонанс в ведущих международных СМИ и протесты со стороны Европейского движения, как это и произошло. Однако они также понимали, что резонанс вряд ли приведет к массовым демонстрациям, изменению официальных позиций правительств, разрыву дипломатических отношений или сокращению торговых потоков. Исходя из этих предпосылок, замена Ариаса-Сальгадо на Мануэля Фрагу во главе Министерства информации и туризма в ходе уже упомянутой июльской перестановки в правительстве скорее свидетельствовала о стремлении улучшить международную коммуникацию и создать обновленный имидж режима, нежели об осознании допущенных ошибок в освещении «мюнхенского заговора».

Неслучайно сам Мануэль Фрага задолго до описываемых событий на заседании Совета Европы декларировал, что «единственная проблема – это плохая информированность мира об Испании». А поскольку нет худа без добра, внутри страны даже существовало мнение, что несколько полемик типа мюнхенской при отсутствии кровопролития могут оказать службу режиму. Мюнхенский случай сработал как своего рода стадная прививка для европейских обществ от излишней чувствительности к постоянным нарушениям прав человека. Переписка, которую в ноябре 1962 года вело Министерство иностранных дел с Карлосом де Мирандой, главой испанской дипломатической миссии при ЕЭС в Брюсселе, подтверждает доверие Франко к этой стратегической линии:

Тем не менее что-то менялось и в тех самых западноевропейских обществах, которые франкистская диктатура воспринимала как подчиненных своим правителям пассивных наблюдателей и которых она надеялась убедить в своей технократической мягкости с помощью официальных заявлений и избирательной трансляции внутренних событий. Дело в том, что политическая модель послевоенного периода, безусловно демократическая, но все еще очень вертикальная, с ограниченными каналами участия населения за пределами избирательных пунктов, как это блестяще проанализировал Мартин Конвей, постепенно уступала дальнейшему развитию демократии. Появлялось все больше гражданских инициатив, стремившихся к автономности, избавлению от биполярного манихейства и поиску альтернативных источников информации и самовыражения[834].

В этом контексте организация, созданная для защиты прав человека и универсализации процессуальных гарантий в системе правосудия, Международная комиссия юристов (CIJ), в том же ноябре 1962 года опубликовала сокрушительный доклад «Власть закона в Испании». Документ входил в серию отчетов, посвященных положению дел в разных странах – от Венгрии (1957) до Южной Африки времен апартеида (1960), включая также Италию (1958) и ФРГ (1958) – и составленных на основе единого «Опросника о правовом государстве». При этом CIJ сознательно избегала привычных штампов и «обобщений», оценивая ситуацию в Испании. Таким образом, доклад ясно дал понять, что в его задачу «не входит вынесение суждений о глубоких разногласиях, которые раскололи Испанию в 1936 году», и его главным интересом было «выяснить, в какой степени в стране соблюдается принцип верховенства закона в период с 1936 года по настоящее время». Неудивительно, что с учетом сильной склонности режима к упрощенным ускоренным делопроизводствам и спецсудам – особенно после создания в 1958 году Военно-юридического совета по делам антигосударственной деятельности (JEMAE), принятия нового декрет-закона о военном мятеже, бандитизме и терроризме в сентябре 1960 года, а также начала судебного процесса над Энрике Тьерно Гальваном в 1961 году – выводы доклада были недвусмысленны:

Такому холодному душу для франкистских притязаний как на возможную ассоциацию с ЕЭС, так и на признание Испании в качестве правового государства, какой она была согласно своей декларации 1957 года, было очень трудно противостоять. У Международной комиссии юристов (CIJ) не было министра иностранных дел, у которого можно было бы потребовать объяснений, у него не было посла, которого можно было бы вызвать на консультацию, и не было торговых отношений, разрывом которых можно было бы пригрозить[835].

Неудивительно, что и CIJ, и само ЕЭС представляли собой яркие примеры игроков нового типа, все чаще присутствующих на арене международной политики. Они были ответом на бездействие национальных правительств, где государственный интерес подавлял демократический под личиной обязательств в сферах экономики, торговли или безопасности. В противостоянии государству весь этот гражданский активизм, вместе с некоторыми влиятельными политиками западных стран, стремился расширить границы возможного. Он делал это, с одной стороны, сверху, продвигая развитие наднациональных институтов, менее привязанных к ежедневной ситуации и потому способных задавать общие правила участия, соответствующие принципам представительности и демократии[836]. С другой стороны, расширение происходило снизу, благодаря созданию неправительственных организаций (НПО), признанных формой «дипломатии второго пути» после их включения в Устав ООН, экономический и социальный совет которого занялся их нормативизацией в 1950 году. В результате они окончательно утвердились как лоббистские группы, ориентированные на защиту конкретных дел транснационального характера[837].

Для неправительственных организаций, занимающихся защитой прав человека, теперь с опорой на Декларацию ООН 1948 года, было особенно актуально реагировать на происходящее в Португалии Салазара и Испании Франко. Настоящие аномалии западноевропейского мира, иберийские диктатуры позволяли не ограничиваться критикой нарушений и несправедливостей, имевших место в советском блоке, как это делала, например, CIJ в первые годы своей деятельности. Тем самым укреплялся авторитет таких организаций как действительно независимых. Более того, разоблачения репрессивных практик в Испании и Португалии позволяли провести линию преемственности с гражданской мобилизацией 1930-х годов, важнейшим историческим основанием, необходимым для вовлечения нового поколения активистов. Неслучайно в зарождении Amnesty International[838] (AI) ключевую вдохновляющую роль сыграла именно кампания «Призыв к амнистии в Испании», инициированная в Великобритании в августе 1959 года группой общественных деятелей, среди которых были коммунистка Айлин Тёрнер и историк Хью Тревор-Ропера. Их инициатива, приуроченная к двадцатилетию окончания гражданской войны и совпавшая с миссиями наблюдателей на судебных процессах над участниками прошлогодних забастовок, подверглась критике за «левый уклон», что лишь отразило живучесть франкистской интерпретации конфликта среди консервативных европейских СМИ. Однако кампания быстро расширилась и охватила политических заключенных не только в Испании и Португалии, но и в Греции, где, например, уже много лет содержался в заключении лидер Коммунистической партии Тони Амбатиэлос, участник гражданской войны. Компании удалось добиться первых освобождений, например поэта-коммуниста Маркоса Аны в ноябре 1961 года. Весь этот импульс был подхвачен Питером Бененсеном, который при создании AI использовал формулу «узник совести», позволившую избежать обвинений в политической предвзятости. Amnesty International неизменно включала франкистскую диктатуру в каждый из своих отчетов[839].

Наряду с организациями по защите прав человека одними из первых транснациональных сообществ, выделивших франкистскую Испанию среди своих основных направлений деятельности, стали организации, занимающиеся защитой окружающей среды, такие как Международный союз охраны природы (UICN), действовавший под эгидой ЮНЕСКО. Это произошло, поскольку изначально связанное в основном с локальными интересами природоохранное движение также сделало скачок в сторону логики глобального мышления в соответствии с мировым ростом сектора услуг, расширением городских агломераций и механизацией сельского хозяйства, процессами, от которых Пиренейский полуостров вовсе не был в стороне. Напротив, накопленное в годы автаркии отставание режим стремился компенсировать с помощью агрессивного внедрения политики развития, аналогичного той, что проводилась в других странах Европы, но в более ускоренном темпе и, что особенно важно, без тех правовых норм, механизмов контроля и участия гражданского общества, которые существовали в демократических государствах.

Разумеется, у технократической трансформации ландшафта и методов ведения сельского хозяйства были и свои положительные аспекты. Именно через их призму и воспринимало эти изменения большинство населения, особенно в той мере, в какой они способствовали улучшению нестабильного экономического положения тех провинций страны, которые раньше были обречены на нищету. Задуманное на рубеже веков и выношенное в годы диктатуры Примо де Риверы и Второй республики (даже если всю славу присвоила себе франкистская диктатура), строительство крупных гидротехнических проектов и расширение ирригационных систем начало приносить плоды уже с середины 1950-х годов. Под опекой Национального института колонизации (INC) и в рамках специальных законодательных инициатив, таких как План Бадахос (1952), План Хаэн (1953), а позже и План Тьерра-де-Кампос (1965), освоение этих земель, приобретенных государством, как правило, после щедрейших компенсаций традиционным латифундистам, осуществлялось через создание знаменитых колонизационных деревень[840]. Эти новые населенные пункты, многие из которых гордо носили в названии дополнительное имя «Каудильо»[841], после тщательного отбора заселялись семьями, которым вручались дом и участок земли. Однако и жилье, и участок необходимо было выкупать и обрабатывать в рамках крайне вертикальной модели социальной организации.

К 1971 году по этой модели переселили порядка 50 000 семей. Они были расселены практически по всей территории Пиренейского полуострова, половина из них между Андалусией и Эстремадурой, при этом со значительным присутствием в символически важных регионах, таких как Лос-Монегрос в Арагоне и болотистые места Ла-Манчи-Умеда. Для этого было построено примерно триста новых поселений, вроде Вегавиана, Мираэльрио и Каньяда-де-Агра, спроектированных выдающимися архитекторами – в частности, Хосе Луисом Фернандесом дель Амо, Карлосом Арничесом и Фернандо де Тераном, – которым было предоставлено определенное пространство для маневра в изучении новых градостроительных моделей и креативных решений проблем сельского жилья. Обо всех этих социальных преобразованиях и аграрных новшествах косвенно сообщает житель Барселоны Хуан Гойтисоло в своем сновидческом рассказе о путешествиях по Кампос-де-Нихар (1959). Именно там, среди «охристой равнины», по которой проезжал автобус маршрута Альмерия – Эль-Алькиан, его попутчик, «мужчина лет сорока», который произнес «несколько слов по-каталански», так как «проработал там почти десять лет», указывал на «экспериментальный огород», основанный на использовании песка и новой ирригационной системы.

Обратной стороной этого жилья и денег, однако, стали градостроительные излишества, практически необратимо разрушившие побережье Средиземного моря, чрезмерная эксплуатация водоносных горизонтов, бесконтрольное строительство, не учитывающее русла рек и зону их естественного распространения, а также продвижение практик, укорененных в Планах развития. Среди них – лесовосстановительные программы с использованием быстрорастущих видов ради краткосрочной выгоды, а также осушение болот для нужд интенсивного земледелия. В нескольких северных провинциях, особенно в Галисии и Астурии, уже существовала прочная традиция общинного сопротивления подобным мерам, которые во времена диктатуры продвигались через так называемое Государственное лесное наследие (Patrimonio Forestal del Estado, PFE)[843]. Однако с появлением Планов развития давление на отдельные экосистемы, такие как болота Гвадалквивира, достигло таких масштабов, что только международные усилия могли остановить их разрушение. Так, после сигнала тревоги, поднятого пионерами природоохранного движения – Франсиско Бернисом, Маурисио Гонсалесом-Гордоном и Хосе Антонио Вальверде, основателями Испанского орнитологического общества (SEO), – в 1961 году был создан Всемирный фонд дикой природы (WWF)[844], который собрал деньги для выкупа заповедника Кото-де-Доньяна и его последующей передачи Высшему совету научных исследований (CSIC) с целью создания биологической станции. В контексте растущей гражданской осведомленности, в чем большую роль сыграли телевизионные выступления самого Феликса Родригеса де ла Фуэнте в передачах «Выходные», «Дикая жизнь», а позднее «Человек и Земля», Доньяна была окончательно объявлена национальным парком в 1969 году[845].

Когда заявка на ассоциацию с Общим рынком была отложена – после первоначальной устной ноты ЕЭС позволило себе даже не подтвердить получение франкистского предложения до тех пор, пока в феврале 1964 года испанское правительство не направило новое письмо, – национальные средне- и долгосрочные экономические перспективы оказались под серьезной угрозой. Аналогичным образом информационные кампании и критические заметки, исходящие со стороны новых независимых надгосударственных организаций, показывали, что исключительно технократическим и модернизационным путем добиться полного политического принятия диктатуры будет крайне сложно.

Что касается апостольского благословения, то и здесь убежденность начала уступать место неопределенности, особенно с тех пор, как Иоанн XXIII, сменивший долгожителя Пия XII и ошибочно воспринятый, в силу скромности в амбициях и преклонного возраста, как переходный понтифик, объявил о своем намерении совершить aggiornamento – обновление Церкви в ее отношениях с современным миром, для чего созвал Второй Ватиканский собор в январе 1959 года. Хотя Совет митрополитов, прямой предшественник Испанской епископальной конференции, созданной именно в результате собора, в большинстве своем был консервативным и имел представления, схожие с теми, которые были у режима, очень скоро подготовительные работы к сессиям показали, что собор будет иметь другой характер. Энциклики Mater et Magistra (1961) и особенно Pacem in terris (1963), популярные и комментируемые интеллектуалами в испанских католических СМИ, намечали курс, явно расходящийся с ценностями государства 18 июля. Они ставили под сомнение действенность принципа «справедливой войны», жестко отстаивали понятие «социальной справедливости» и подчеркивали необходимость уважения «основных прав человека», таких как «право почитать Бога согласно справедливому голосу собственной совести» и «право активно участвовать в общественной жизни и вносить вклад в общее благо».

Руководствуясь этими постулатами, а также ставкой понтифика на право «выражать и распространять свои взгляды и […] располагать объективной информацией о публичных событиях», наиболее социально сознательные представители церковного духовенства и мирян сделали шаг вперед. В Севилье под патронажем кардинала Буэно Монреаля, очень близкого к Франко, но при этом не раз критиковавшего эксплуатацию труда сельских рабочих, издание El Correo de Andalucía начало публиковать серию статей на тему трудового права. Среди авторов был многообещающий студент юридического факультета Севильского университета – Фелипе Гонсалес[846]. Тем временем в Мадриде, где наследники Института свободного образования только что возродили Revista de Occidente (1963), превратив его в место встречи либеральной интеллектуальной элиты[847], Хоакин Руис Хименес возобновил свой проект доктринального обновления и диалога между поколениями. На этот раз вдали от институтов диктатуры и с гораздо более искренним стремлением к открытости. Это наглядно отразилось в первой редакторской статье «Причина существования», в которой он представил новый журнал:

Тем не менее ни позиции новых европейских институтов, ни враждебности неправительственных организаций, ни даже все более ощутимого дистанцирования Ватикана – всего этого самого по себе было недостаточно, чтобы открыть путь к либерализации. Ничто из этого не ставило под угрозу политическую жизнеспособность режима, пока для него сохранялась поддержка США. В связи с этим победа Джона Ф. Кеннеди на выборах в ноябре 1960 года и последующее формирование демократической администрации вызвали тревогу в Эль-Пардо. И не столько из-за фигуры самого президента – все-таки он стал первым католиком в Белом доме, – сколько, по словам самого Франко, из-за того, что тот оказался «в окружении левых и врагов испанского режима»[849].

Однако вскоре стало очевидно, что новой линией Белого дома будет курс на преемственность с администрацией Эйзенхауэра, а продление двусторонних соглашений было практически гарантировано – по прошествии десяти лет после их подписания наступал срок, в течение которого оба правительства могли их денонсировать, или же договориться о продлении. И неудивительно: в своих докладах новому президенту ответственные за национальную безопасность подчеркивали важность сохранения американских баз на Пиренейском полуострове, в результате чего любые политические или дипломатические соображения относительно Испании были поставлены в зависимость от этой цели[850]. Даже ключевой вопрос о «форме и характере постфранкистского правительства» анализировался по этой логике. В соответствии с ней, в случае если на смену режиму придет новая военная диктатура, рекомендация избегать публичной поддержки такого развития событий объяснялась не приверженностью к восстановлению представительной системы, а тем, что это могло вызвать «отказ от кооперации со стороны следующего правительства»[851].

Вдобавок к этой благоприятной предпосылке режим мог наслаждаться относительно спокойными временами правления Демократической партии в США благодаря привычному сочетанию удачи и добродетели. Как и прежде, кадровая политика режима оказалась весьма удачной: в апреле 1962 года Кастиэлья направил в посольство в Вашингтоне Антонио Гарригеса Диас-Каньабате, человека, идеально вписывавшегося в профиль тех представителей гражданского общества, которых Кеннеди стремился привлечь в свою администрацию. Подобно своеобразному испанскому Роберту Макнамаре, Антонио Гарригес обладал абсолютной идеологической надежностью – его брат Хоакин отвечал за новую редакцию Закона об акционерных обществах (1951) и был одним из самых влиятельных людей Института политических исследований, через который и был налажен контакт с Кастиэльей. Одновременно Гарригес создавал образ независимой фигуры: он не был профессиональным дипломатом, а происходил из деловых кругов и практиковал как юрист в семейной адвокатской фирме. Кроме того, он поддерживал прямые контакты с важными американскими инвесторами – его зять представлял ITT в Испании – и лично знал окружение президента, поскольку во время гражданской войны принимал в Мадриде брата Кеннеди, Джозефа. В течение следующих двух лет Гарригес сумел войти в частные круги Белого дома, где он, в частности, представил новобрачных принца Хуана Карлоса и Софию Греческую, обеспечивал МИД ценными сведениями и вел решающие переговоры по продлению двусторонних соглашений. Неслучайно, став одной из ключевых фигур на заключительном этапе диктатуры, впоследствии Гарригес возглавил все более проблемное посольство Испании при Святом престоле[852].

Но удача, которая всегда благоволила режиму, вновь явила себя в самый нужный момент, и снова благодаря уникальным обстоятельствам холодной войны. В октябре 1962 года, на пике эскалации ракетного кризиса между США, СССР и Кубой Фиделя Кастро, базы в Мороне и Торрехон-де-Ардос были приведены в состояние повышенной боевой готовности. В соответствии с соглашениями 1953 года для этого требовалось только коротко уведомить франкистское правительство. Парадоксальным образом эта слабость в вопросах национального суверенитета обернулась выгодой для диктатуры: американские планировщики восприняли ситуацию как практическое подтверждение выгодной и гибкой позиции, которой США пользовались на Пиренейском полуострове. Несмотря на то что ядерное сдерживание уже начинало смещаться от стратегических бомбардировщиков к подводным лодкам, оснащенным ракетами Polaris, значение испанских авиабаз внезапно выросло. И только хроническое отсутствие координации и взаимопонимания между МИДом и военными помешало в полной мере воспользоваться этим преимуществом, а также растущей важностью порта Рота при переговорах о пересмотре двусторонних соглашений[853].

Параллельно с этим факт, что Куба оставалась одной из главных забот Соединенных Штатов, в конце концов тоже сыграл на руку режиму. Испания, как бывшая метрополия, никогда не разрывала ни дипломатических, ни торговых отношений с островом, в то время как администрация Кеннеди ввела полное эмбарго в начале 1962 года. Несмотря на это и протесты Госдепартамента, президенту был необходим открытый контакт с режимом Кастро, и это стало обстоятельством, которым искусно пользовался Антонио Гарригес. Конечно, службы безопасности США внимательно следили за тем, чтобы такая терпимость не стала источником политического вдохновения на будущее: «в Испании существует множество оснований для законного недовольства текущими политическими, экономическими и социальными условиями. […] Богатство сосредоточено в руках нескольких сотен семей, а улучшение социальных и экономических условий, особенно в сельской местности, происходит крайне медленно». В этом контексте «коммунисты […] при потенциальной поддержке со стороны […] рабочего класса, части студенчества и радикальных фалангистов» могли попытаться установить «левую диктатуру кастристского типа». И пусть такая перспектива считалась крайне маловероятной, США ни при каких обстоятельствах не собирались ее допускать.

Сам факт, что подобный сценарий вообще рассматривался, показал, в какой степени антикоммунизм стал мерилом оценки любой политической ситуации даже в ретроспективе. Последствия такой логики для общественного мнения отличались в США и Европе. Для американцев, за исключением интеллектуальной элиты Нью-Йорка, память о гражданской войне в Испании и антифашистской мобилизации, некогда возглавляемой гражданским обществом, окончательно размылась. Члены ассоциации ветеранов бригады Авраама Линкольна, далекой от образа героических искателей приключений, воплощенного в книге «По ком звонит колокол», воспринимались как простая лоббистская группа, симпатизирующая красным. Более того, организация официально числилась в списке подрывных структур, составленном Генпрокуратурой США. Сам Франко же представлялся еще одним strongman, твердой рукой, союзником в борьбе с международным коммунизмом[855]. Настолько прочно укоренилась эта перспектива, что в 1963 году, когда Columbia Pictures готовила к выходу один из своих крупных релизов следующего года, фильм «И пришел день мести», вдохновленный жизнью анархиста и городского партизана Кико Сабате, «врага № 1 режима», убитого под Барселоной в 1960 году, продюсеры решили, что зрителю нужно дать хоть какой-то исторический контекст. В результате в фильм включили сцены из французского документального фильма «Умереть в Мадриде» (Mourir à Madrid, 1963) в качестве вступления. Однако и это не помогло: несмотря на звездный актерский состав – Грегори Пек, Омар Шариф и Энтони Куинн, – фильм провалился в прокате. Как спустя некоторое время вспоминал режиссер картины Фред Циннеман: «Я думал, что гражданская война в Испании все еще между нами, но, по-видимому, она была мертва»[856].

Война, казалось, стала для всех очень далеким воспоминанием. Но правда ли для всех? Нет, оставались те, кто по-прежнему, и всегда, настаивал на том, чтобы удерживать 18 июля на первой линии как оправдание самого своего существования, как альфу и омегу всех законов и принимаемых решений: это была сама франкистская диктатура. Она решила напомнить об этом всему миру 20 апреля 1963 года, казнив коммуниста Хулиана Гримау. Его судил военный трибунал в рамках процедуры упрощенного производства по обвинению в убийствах и пытках, якобы совершенных им 25 лет назад, когда он работал в республиканской полиции в Барселоне. Вина так и не была доказана в ходе процесса. В августе того же года режим вновь проявил свою репрессивную сущность: на этот раз руками Гражданской гвардии был убит Рамон Вила Капдевила, известный как Caracremada, последний действующий партизан из НКТ. За этой расправой последовали новые по итогам еще одного коллективного приговора. Казнили Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, обвиненных в закладке бомб в Мадриде, в штаб-квартире Вертикальных профсоюзов и в здании Главного управления безопасности. Эти акции на самом деле были совершены другими членами анархистской организации, Resistencia Interior, но казнены были именно Дельгадо и Гранадос. Приговор был исполнен с помощью гарроты в тюрьме Карабанчель[857].

Хулиан Гримау, член ЦК КПИ с 1954 года, три года спустя тайно проник в страну. После ареста Симона Санчеса Монтеро именно он, вместе с Хорхе Семпруном и Франсиско Ромеро, был назначен ответственным за внутреннюю деятельность партии. Будучи очень активным в рабочих кварталах Мадрида, он был арестован в ноябре 1962 года по доносу. Что касается Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, то они были частью попыток анархистского движения в изгнании возродить вооруженную борьбу и доктрину «прямого действия» после смерти вышеупомянутого Кико Сабате. Эта стратегия вылилась в волну нападений на знаковые учреждения режима и туристические объекты франкистской Испании. На практике такие действия оказались неэффективными и контрпродуктивными с точки зрения общественной поддержки из-за их неизбирательного характера. Дельгадо и Гранадос были направлены в Мадрид с задачей подготовки покушения на самого Франко в июле 1963 года. Неопытность сделала их легкой добычей для Бюро политической безопасности (BPS), которое арестовало их всего несколькими неделями позже.

В атмосфере напряженности, вызванной ростом активности оппозиции с предыдущего года, все они, как когда-то социалистический лидер Томас Сентено вплоть до своей смерти в 1953 году, были подвергнуты жестоким и методичным пыткам в Главном управлении безопасности (DGS). Чтобы скрыть следы пыток, Хулиана Гримау попросту выбросили из окна здания Королевского дома почты. Министру информации и туризма Мануэлю Фраге пришлось устраивать унизительную пресс-конференцию, чтобы отстаивать официальную версию о самоубийстве. Любопытное совпадение или мода эпохи – то же самое произошло через несколько недель с писателем Мануэлем Морено Баранко, арестованным BPS за симпатии к коммунистам. Согласно заявлениям властей, он спрыгнул с перил тюрьмы в его родном Хересе. И снова Мануэлю Фраге было поручено объясняться, на этот раз в письме, адресованном писателю Хосе Мануэлю Кабальеро Бональду, который возглавил отважный манифест с требованием расследования инцидента. Министр ответил, что дело «не представляет общественного интереса». Что же касается Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, то для них не стали придумывать легенду о самоубийстве. «Кропотливая работа следователей», как говорилось во внутренних отчетах DGS, позволила вырвать признания, которые стали единственным доказательством в деле, расследованном полковником Энрике Эймаром Фернандесом – все тем же, кто уже неоднократно выступал прелюдией к очередному судебному фарсу[858].

Для всего нового поколения европейцев и американцев, вошедших в общественную жизнь после Второй мировой войны, которые стремились мобилизовать такие организации, как Amnesty International и Международная комиссия юристов (CIJ), процессы 1962 и 1963 годов стали либо подтверждением, либо откровением: западные демократии так и не завершили начатое на Пиренейском полуострове. Здесь, в неприступной фашистской вотчине Франко, все еще периодически показывалось истинное лицо диктатуры. Неверие в то, что кого-то можно приговорить к смертной казни спустя 25 лет за преступление вроде «продолжающегося военного мятежа», быстро сменилось всеобщим возмущением. «Это в некотором смысле как заново убить всех мертвых», – писал из Парижа в Le Monde Дионисио Ридруэхо[859]. Эта фраза, одновременно литературная и политическая, как нельзя лучше передавала атмосферу ужаса и недоумения. Ответом стали массовые протесты и манифестации: посольство Испании в Брюсселе подверглось штурму, а к режиму поступили самые разные прошения о помиловании – от королевы Елизаветы II и премьер-министра Харольда Уилсона, от Никиты Хрущева, тем самым впервые прервавшего абсолютную изоляцию между двумя государствами, а также от Иоанна XXIII и влиятельного архиепископа Милана Энрико Антонио Марии Монтини. Последний, избранный папой под именем Павел VI в середине 1963 года, ранее был невольным героем антиклерикальных контрманифестаций, организованных студентами из SEU в Мадриде с известным плакатом: «Софи Лорен – да, Монтини – нет»[860].

Со своей стороны, Франко прекрасно осознавал, что повторяет то, что уже случилось в 1946 году с казнью Кристино Гарсии. На этот раз негативные международные последствия – как для имиджа режима, так и для заявки на ассоциацию с ЕЭС – были отмечены прямо на заседании Совета министров самим Фернандо Марией Кастиэльей и Мануэлем Фрагой. Не зря с момента своего назначения оба, каждый в своей сфере, стремились придать диктатуре более приемлемый облик для окружающих стран – в сентябре 1963 года по инициативе Министерства информации и туризма была создана межминистерская комиссия по организации празднования «25 лет мира», – и в точности то же самое, но в сфере экономики делали министры-технократы, работая над проектом «легитимности выполнения». Возможно, именно это было проблемой в глазах диктатора. Диверсификация его опорных элит, пересекающиеся амбиции и противоречащие друг другу проекты будущего разрушали внутреннюю сплоченность кабинета. Уверенный в том, что, несмотря на протесты, буря за рубежом скоро утихнет и не приведет к новой изоляции Испании – к слову, в том же сентябре 1963 года, когда тела казненных еще не успели остыть, были подписаны обновленные Соглашения с США, в которых в совместной декларации подчеркивалась «важность Испании для безопасности, благополучия и развития регионов Атлантики и Средиземноморья»[861], – Франко имел ясную цель сосредоточиться на внутреннем фронте. И он очень хорошо знал, что лучший способ заставить каждого из своих министров сплотиться, сдержать искушение индивидуализма и почувствовать солидарность – сделать их соучастниками репрессий. Именно поэтому он добился беспрецедентного шага: провел в Совете министров индивидуальное и обязательное голосование за ратификацию «закона о смертной казни». С его единодушным одобрением произошло обновление кровавого пакта, навсегда связавшего судьбу каждого присутствующего с их коллективным решением.

После серии казней, как проявление абсолютного цинизма, в декабре 1963 года был наконец разблокирован один из ключевых проектов, направленных на смягчение международного имиджа диктатуры: создание так называемого Трибунала общественного порядка (TOP). Этот новый специальный суд, находившийся на стадии разработки с марта того же года, формально должен был сузить полномочия военной юрисдикции – шаг, который, по сути, подтверждал правоту критики, изложенной в отчете Международной комиссии юристов (CIJ). TOP получал исключительную компетенцию по делам о «преступлениях, совершенных на территории всей страны, и характеризующихся стремлением […] ниспровергнуть основные принципы государства, нарушить общественный порядок или сеять смуту в национальном сознании». К числу таких деяний относились посягательства «на внешнюю безопасность государства […] на главу государства, кортесы, Совет министров и форму правления […] мятеж […] подстрекательство к мятежу […] общественные беспорядки […] незаконная пропаганда […] раскрытие и разглашение секретов». Это позволяло ограничить действия военных трибуналов, оставив за ними дела, касающиеся исключительно армии и силовиков, и одновременно означало упразднение печально известного TRMC (Трибунала по делам мятежа и бандитизма). Работа, конечно, не миновала последующих председателей – Энрике Амата Касадо, Хосе де Ихаса Паласиоса и Хосе Франсиско Матеу Кановеса. В течение следующих четырнадцати лет существования трибунала через него прошли около 9000 человек по более 20 000 дел, и как минимум треть из них были приговорены новым репрессивным инструментом диктатуры Франко[862].

Сюжет, будто бы взятый из сценария вечернего воскресного фильма: ударом головой Марселино забил гол в ворота сборной СССР и исполнил мечту – в 1964 году сборная Испании стала чемпионом Европы по футболу. Триумф сборной совпал не только с кульминационным моментом празднований 25 лет мира, но и во многих отношениях с пиком самой франкистской диктатуры. Во времена, когда холодная война велась во всех сферах политической, социальной и культурной жизни, для Франко, «Этого человека»[865] – по названию документального фильма, снятого в том же году Хосе Луисом Саэнсом де Эредиа, – считавшего себя «первым победителем большевизма в мире на полях сражений», победа над коварным Советским Союзом на стадионе «Сантьяго Бернабеу», тем более со сборной, одетой целиком в синюю форму, стала эффектным символическим повтором победы 1939 года. Недаром в частной беседе каудильо не скрывал восторга от результата финала: «Наше единство и патриотизм явили себя перед миллионами и миллионами людей по всему миру, которые видели этот великий матч по телевизору»[866].

К великому удовлетворению режима, футбол, не столько как активная практика, сколько как зрелище, неконфликтная форма регионального соперничества и пространство социализации, вышел за рамки уличной культуры и при поддержке официальных СМИ, таких как Carrusel Deportivo Висенте Марко, газеты Marca и всей прессы Движения, стал одним из любимых развлечений нового среднего класса. Возможность позволить себе купить абонемент и смотреть матчи по выходным стала массовым символом социального подъема, что нашло отражение в фильме «Трое из Красного Креста», где герои Хосе Луис Лопес Васкес, Маноло Гомес Бур и Тони Лебланк, не имея ни профессии, ни особых целей, записываются добровольцами в Красный Крест, только чтобы бесплатно ходить на стадион. Потом они, конечно, находят христианское искупление, открыв для себя радость служения ближнему. На внешнем же уровне международные соревнования пробуждали чувство национальной гордости благодаря победам ФК Барселоны, Валенсии и «Реал» Сарагосы времен «Великолепных» в Кубке Ярмарок[867], а также легендарной победе «Реал Мадрид» эпохи «Йе-йе»[868] в Кубке европейских чемпионов 1966 года, которая сменила эпоху Ди Стефано[869]. Эта страсть разжигалась от побед и в других видах спорта: триумф Маноло Сантаны на турнирах Большого шлема, ничья в шахматах между Артурито Помаром и Бобби Фишером, золотая медаль Пакито Фернандеса Очоа на зимних Олимпийских играх в Саппоро – уже во времена, когда Хуан Антонио Самаранч занимал высокий пост в Международном олимпийском комитете (МОК)[870].

Золотая эпоха испанского спорта выгодно сочеталась с другими «трансляциями с высоким зарядом патриотизма», такими как Евровидение, принесшее Испании две победы подряд: благодаря песне «La, la, la» в исполнении Массиэль в 1968 году и «Vivo cantando» в исполнении Саломе, одетой дизайнером Мануэлем Пертегасом, в 1969 году[871]. Именно по образцу Евровидения и фестиваля итальянской песни в Сан-Ремо в 1959 году был создан Испанский фестиваль песни в Бенидорме, тогда еще небольшом рыбацком поселке на побережье Аликанте, который постепенно превращался в город, куда стекался средний класс «в поисках солнца и песка». Они приезжали со «своими кожаными чемоданами» на Seat 600, приобретенных после появления опции покупки машины в рассрочку, с удобными ежемесячными платежами вплоть до полной оплаты 60 000 песет (примерно 14 минимальных месячных зарплат). Именно здесь, в Бенидорме, испанский средний класс впервые массово столкнулся с миллионами европейских туристов, которые каждое лето приезжали на побережье Средиземного моря.

Идея увенчать таким медийным событием вертикальную трансформацию города принадлежала его мэру Педро Сарагосе Ортсу, фалангисту, главному архитектору урбанистской и экономической переориентации города в сторону сектора услуг. В рамках этой стратегии он, в частности, дал разрешение иностранным туристкам одеваться в бикини на западном и восточном пляжах, не беспокоясь насчет Гражданской гвардии. Столкнувшись с угрозами отлучения от церкви со стороны архиепископа Олаэчеа – ведь можно или быть фалангистом, или совершать непотребства, – харизматичному мэру пришлось лично отправиться в Мадрид на мотороллере Vespa, чтобы встретиться с Франко и заручиться его протекцией. Эль-Пардо решил закрыть глаза на бикини из-за нужды в иностранной валюте, и вопрос был улажен к концу 1961 года с помощью организации «великой миссии искупления»: на вершине гор Сьерра-Элада, возвышающейся над «грешным городом», в День прощения (Día del Perdón) был воздвигнут большой крест. Об этом эпизоде рассказывает документальный фильм Оскара Бернасера «Человек, который разлил солнце по бутылкам» (El hombre que embotelló el sol, 2016).

В это время было еще относительно немного испанских женщин, которые осмеливались носить «полосатое бикини», в отличие от «этих развратниц», как ласково определила британских туристок Кармен в одной из лучших сцен фильма «Палач» (1963) Луиса Гарсиа Берланги. В ней муж Кармен, дон Хосе Луис Родригес, фотографирует британок в очереди на посадку на корабль экскурсии в пещеры Драха на Майорке[872]. И все же экономический подъем того времени действительно способствовал более активному присутствию женщин в общественном пространстве, причем как минимум в двух образах.

С одной стороны, продолжал доминировать традиционный архетип ангела домашнего очага, хотя теперь он был глубоко переосмыслен в духе новой парадигмы. Женщина превращалась в «госпожу-потребительницу», по определению Виктории де Грации: рациональную распределительницу домашнего бюджета и постоянную клиентку растущей сети универмагов. За пятнадцать лет в стране открылось более 150 таких магазинов. Они становились витринами экономического чуда эпохи развития, и их главными символами выступали Galerías Preciados и El Corte Inglés. Завоевать внимание такой женщины стало приоритетом рекламных агентств, в которых креативщики в стиле Mad Men[873] создавали агрессивные кампании для продвижения товаров массового потребления. Среди них стиральный порошок Ariel, вышедший на испанский рынок в 1968 году благодаря американскому гиганту Procter & Gamble. Его рекламные ролики настолько прочно вошли в повседневность, что стали вдохновением для альтернативных версий текста испанского гимна, написанного Хосе Марией Пеманом[874].

С другой стороны, на сцену выходил гораздо более дерзкий образ современной женщины – публичной, медиатизированной и все активнее преодолевающей последние профессиональные барьеры благодаря поправке к Закону о правах женщин, принятой в 1966 году, которая впервые позволила женщинам занимать «должности магистратов, судей и прокуроров». Как мы видели, запреты на эти должности в прошлом должны были обеспечить «защиту чувств женщин от определенных действий, которые исполнение служебного долга делает неизбежными». Теперь формулировки изменились: «эти причины преодолены самой социальной реальностью», поскольку «возможность самореализации […] компенсирует возможные страдания»[875]. В продолжение этой линии в августе 1970 года был принят закон, официально положивший конец обязательству прекратить профессиональную деятельность при вступлении в брак. Женское присутствие на высоких должностях стало не таким экстраординарным, как двадцать лет назад. Таким образом, Мария Анхелес Галино Каррильо в 1969 году стала первой женщиной, возглавившей франкистское министерство – Управление среднего образования. В 1971 году Кончита дель Кармен Венеро была назначена судьей в Суде по делам опеки над совершеннолетними, а в кортесах к тому времени заседали уже три женщины – Ана Байенилья, Хосефина Веглисон и Белен Ландабуру, избранные прокурорами в рамках Терции семей, формировавшейся «главами семей и замужними женщинами» старше 21 года (для мужчин) и 23 лет (для женщин), обладающими «полными гражданскими и политическими правами»[876]. Назначения женщин происходили даже по настоянию членов правительства. Так было в случае Пилар Кареаги Басабе, которую Камило Алонсо Вега рекомендовал назначить депутатом от провинции Бискайя и национальной советницей Движения в 1964 году. Пять лет спустя, после того как Кареага посоветовалась «с мужем, потому что я, как вы знаете, замужняя женщина», она стала первой женщиной – мэром провинциальной столицы времен диктатуры, возглавив город Бильбао, и занимала эту должность до 1975 года[877].

Кто мог восстать против такой волны процветания? Кто бы осмелился нарушить повседневную жизнь в тихой гавани мира и спокойствия, в которую превратилось испанское общество, нашедшее способ простить мошенников – вновь Тони Лебланк, наставляемый на путь истинный Кончей Веласко в фильме «Мошенники Педро Ласаги» (1959) – и даже начавшее применять инклюзивный подход ко «второму полу»? Внешне сплоченное национальное сообщество, объединенное прочными моральными ценностями и обещанием материального благополучия, стало очень мощным политическим оружием. В этом счастливом мире те, кто высказывал несогласие с этой моделью, воспринимались не как политические активисты, носители социально-экономической альтернативы, а как неадаптированные лузеры, в лучшем случае бунтари, которые сами себя исключили из системы и должны были нести личную ответственность за свои чисто индивидуальные решения.

Перед лицом «исключительной безмятежности», в которой, казалось, окончательно укрепился режим во второй половине 1960-х годов, больше не было постоянной необходимости так часто прибегать к армии, Гражданской гвардии или упрощенным военным трибуналам[878]. Для поддержания общественного порядка было достаточно полиции, которая все больше специализировалась на борьбе с уличными беспорядками, во многом благодаря быстрому заимствованию методических пособий и наработок французской полиции, появившихся во время волнений мая 1968 года. Это вылилось в создание в следующем году по образу и подобию французских Республиканских рот безопасности (CRS), Резервных рот общего назначения (CRG)[879]. С социальной и профессиональной точек зрения служба в рядах «серых» становилась довольно привлекательным вариантом социального лифта для некоторых мигрантов из сельских районов, что мастерски описали художник Карлос Хименес и сценарист Ива в своем комиксе G-Men[880].

Таким образом, возник парадокс, характерный для всех стран Западной Европы, но обостренный в случае испанской диктатуры: многие из тех, кто оказался вырванным с корнем в результате политики развития, внесли свой вклад в защиту тех же технократических правительств. И снова Пьер Паоло Пазолини лучше всех отразил сложность ситуации в своих стихах о студенческих протестах 1968 года в Риме: «Полицейские – дети бедняков. Выходцы с периферии, сельской или городской […] за каких-то сорок тысяч лир в месяц […] и вы, друзья (хоть и стояли за праведное дело), представляли богатых, в то время как полицейские (стоявшие за неправедное дело) представляли бедных. […] В таких случаях полицейским дарят цветы, друзья»[881][882]. В ожидании, пока португальская Революция гвоздик не воплотила в реальность это пророчество о цветах, все правые силы континента – и вслед за ними франкистская Испания, как будто получившая тем самым подтверждение своей правоты – использовали эти обстоятельства, чтобы попытаться дискредитировать тех, кто выступал за демократизацию общественной и институциональной жизни. Их представляли как избалованных юнцов, праздных и оторванных от реальности привилегированных студентов, не имеющих контакта с реальным миром.

Что же касалось борьбы с организованной оппозицией, будь она коммунистической, националистической, социалистической или анархистской, сил Бюро политической безопасности (BPS) было достаточно. Его сотрудники, наиболее преданные идеологии и «влюбленные в свою профессию», представляли собой последний и наиболее верный элемент в той цепи отождествления режима с нацией, к которому стремится всякая диктатура: «Во благо Нации», как завершали свои отчеты агенты португальской PIDE[883]. С их точки зрения, любой, кто посягал на диктатуру, на самом деле посягал на общественное благополучие[884]. Чтобы поддерживать постоянный поток информации об оппозиции и инакомыслии в культурной и профессиональной среде, BPS опиралось на разветвленную сеть осведомителей и доверенных лиц, охватывавшую все слои населения, одна часть которого шла на сотрудничество по искренним идейным убеждениям, а другая под принуждением. Если же ситуация вынуждала сделать следующий шаг, с наиболее активными подпольными активистами, упрямыми оппозиционерами или теми, кто только потенциально мог стать врагом государства, дело имели уже следователи и палачи. Среди самых известных – Роберто Конеса, братья Крейш, Мелитон Мансанас и Антонио Гонсалес Пачеко, более известный под прозвищем Билли «Эль Ниньо» (Billy el Niño). Эти типажи и репрессивные механизмы мастерски описаны Игнасио Мартинесом де Писоном в романе «Завтрашний день» (El día de mañana)[885].

И все же в схемах и планах диктатуры надежно подготовить свое будущее что-то начинало сбоить. Как и в остальной части Старого Света, для нового среднего класса была характерна двоякость. Люди отказались от насилия и были уверены в социальном росте своих детей через образование, но это не было синонимично автоматической деполитизации. Таким образом, каждый из инструментов, использовавшихся режимом для демобилизации населения, оказывался палкой о двух концах и неожиданно мог оказаться рупором, из которого звучали требования о расширении свобод.

Футбол, далеко не будучи лишь опиумом для народа, был идеальным средством для восстановления альтернативных национальных идентичностей, в частности в Каталонии и Стране Басков, а также витриной для выражения несогласия. Так это поняли в сентябре 1975 года «Атлетик Бильбао» во главе с капитаном Хосе Анхелем Ирибаром и еще два игрока «Расинга Сантандер» – Айтор Агирре и Серхио Мансанера, когда вышли на поле «Лос Карменес» (Гранада) и «Сардинеро» в черных повязках и таких же шнурках, чтобы выразить непринятие новых расстрелов диктатуры[886]. То же самое происходило в музыкальном мире. В уже упомянутом Евровидении 1968 года представлять Испанию должен был Жоан Мануэль Серат, однако его упорство петь на каталанском языке было воспринято испанским телевидением (TVE) как недопустимая попытка придать выступлению «политическую окраску». В результате его заменили на певицу Массиэль. Этот эпизод предвосхитил антифранкистский настрой, к которому вскоре пришли исполнители «нова кансó» и многие другие артисты, такие как Пако Ибаньес, сумевший в декабре 1969 года собрать аншлаг в парижской «Олимпии»[887].

Женщины могли бы улучшить свое положение в правовом пространстве, но многие из них все еще ощущали глубокую личную идентификацию с образом, воплощенным Ауророй Баутистой в экранизации «Тетя Тула» (1964) режиссера Мигеля Пикасо. Как чувствовала сама актриса, которую можно назвать музой режима благодаря таким фильмам, как «Безумие любви» (1948) и «Агустина Арагонская» (1950), хотя на самом деле она была воспитана в Институте свободного образования и была дочерью республиканца-изгнанника, – несколько «ангелов домашнего очага» в момент вдруг осознали, до какой степени их жизнь состояла из подавления эмоций и воли. Чтобы внести свой вклад в изменение этой ситуации, Мария Тело Нуньес в 1971 году основала Ассоциацию женщин-юристов[888]. Даже социальные скрепы, на которых держалась верхушка режима, начинали давать трещину. Стартовый выстрел прозвучал в 1960 году, когда триста баскских священников подписали письмо протеста против отсутствия свобод. Затем в 1962 году журнал Ecclesia открыто выступил в поддержку права на забастовку, а окончательно все стало явным в мае 1966 года в Барселоне, когда свыше сотни священнослужителей вышли на улицы и устроили демонстрацию перед зданием Главного управления полиции «в знак протеста против пыток над студентом»[889].

Точно так же рабочий класс, от которого ожидалось, что он будет трудиться на фабриках и стройках, обеспечивая выпуск потребительских товаров и воплощая в жизнь давнюю мечту Хосе Луиса Арресе: «Мы не хотим Испанию пролетариев, мы хотим Испанию собственников», – чувствовал себя полностью исключенным из этой мечты о развитии. Это неудивительно, учитывая условия жизни некоторых районов, например мадридского Посо-дель-Тио-Раймундо, в котором люди начинали побеждать страх и объединяться вокруг профсоюзных и районных лидеров, а также таких фигур, как отец Льянос, чтобы добиваться элементарного технологического оснащения производства[890]. Кроме того, когда кого-то из активистов арестовывали и передавали в распоряжение Трибунала общественного порядка, именно профессиональные юристы, преимущественно представители среднего класса, добровольно брались за их защиту. Эти адвокатские группы были далеки от того, чтобы ограничиваться индивидуальными инициативами. Они «стали движущей силой демократизации внутри профессиональных коллегий, создавая пространства свободы», которые затем начали распространяться на все гражданское общество, накапливающее демократический потенциал не по дням, а по часам[891].

Если блага экономического «развития» (desarrollismo) едва ощущались на городских окраинах, то до сельской местности они и вовсе не доходили. Именно на теме испанской сельской жизни была сосредоточена, пожалуй, самая пронзительная работа о моральной и материальной нищете франкистской эпохи – роман «Святые невинные» (Los santos inocentes, 1981) Мигеля Делибеса. Незабвенные персонажи книги стали источником коллективной памяти, в том числе и в визуальном плане, благодаря экранизации Марио Камуса, вышедшей в 1984 году.

Для всех тех, кто двадцать лет назад воочию познакомился с суровой действительностью испанской деревни, было трудно не восхититься игрой Альфредо Ланды и Пако Рабаля, получивших за свои роли призы на Каннском кинофестивале. На экране они передавали трагическую беспомощность Пако эль Бахо и Азарии. Не менее проникновенной была Тэреле Павес в роли Регулы, чье двойное подчинение, классовое и гендерное, лучше всего передавала ее повторяющаяся фраза: «Подчиняться – для этого мы и существуем». Тем не менее глубина повествования Делибеса позволяла уловить, что даже в затерянной латифундии в Юго-Западной Испании уже ощущался ветер перемен. Его приносило новое поколение, не знавшее войны, которое по-прежнему находилось в подчинении, но больше не испытывало страха. Пока что это была скорее интуиция, чем реальность, но именно представители господствующих классов, в лице сеньорито Ивана, первыми замечали эти мелкие признаки: служанка, которая хотела учиться и причащаться; крестьяне, мечтающие уехать «в столицу или за границу» – все это были сигналы, что что-то меняется. Особенно раздражала его реакция сына Пако на подачку, в которой тот видел унизительную милость:

Альфредо Ланда, впрочем, не всегда исполнял столь рискованные и социально ответственные роли, как образ Пако эль Бахо. Всего за несколько лет до этого он был также героем таких фильмов, как «Одиночка и мать в жизни» (Soltera y madre en la vida, 1969), с Линой Морган в главной роли, «Поехали клеить девчонок на Запад» (Vente a ligar al Oeste, 1972) и «Маноло ночью» (Manolo la nuit, 1973) – костюмированных комедий, которые под видом непринужденности и поиска приключений эффективно транслировали на большой экран моральные ценности режима. «Ландизм» служил воплощением нового мужского идеала той эпохи, столь же лицемерного, сколь и недостижимого для большинства. Это был образ мужчины, который мог использовать приезжих девушек как альтернативу традиционной сексуальной инициации в замызганном борделе[893]. Бордели, к слову, легально существовали вплоть до законодательной отмены проституции в марте 1956 года, но и этот закон, как многие другие, был ближе к фикции, чем к реальности. Однако все это имело конечную цель – остепениться и встретить порядочную, самоотверженную, трудолюбивую девушку, в общем, испанку, не такую, как иностранки, и не такую, как все остальные: свою, родную, похожую только на саму Родину, с которой можно создать что-то наподобие «Большой семьи» (La gran familia, 1962) Фернандо Палациоса, ту самую, которая сжимала сердца зрителей в сцене, где Ченчо теряется на рождественской ярмарке на Пласа-Майор в Мадриде. Несомненно, сложному языку оппозиции было трудно соперничать с такими кассовыми успехами и национальными архетипами[894]. Тем не менее, как вспоминал графический юморист Форхес по поводу журнала Cuadernos para el Diálogo, пусть это и был только «кирпичик […] от стремления к знаниям, которое разъедало мое поколение», в конечном счете он привел к тому, что демократический лексикон наконец прорвался[895].

И именно Альфредо Ланда был выбран представлять всех тех, кто пересек границу не как турист, а по совершенно иным причинам – в фильме «Поезжай в Германию, Пепе!» (¡Vente a Alemania, Pepe! 1971). Рост экономической эмиграции стал еще одним следствием изменения стратегии, вызванного стабилизацией, которая привела к включению франкистской Испании в поток человеческого капитала с периферии Средиземноморья на север Европы. Так, после Италии и Греции, в 1960 году настала очередь Испании подписать соглашение «о миграции, найме и трудоустройстве испанских рабочих в ФРГ», к которому уже в следующем году присоединился аналогичный договор со Швейцарией, причем авторитарный характер испанского режима не представлял особой проблемы. Как и во многих других технических институтах, возникших в послевоенную эпоху и функционировавших затем по логике холодной войны, франкистская Испания была принята в 1956 году в Межправительственный комитет по европейским миграциям (ICEM, основан в 1951 году).

Таким образом, под эгидой созданного в те годы Испанского института эмиграции (IEE) за следующие пятнадцать лет страну официально покинули не менее миллиона работников, с пиковым показателем 120 000 человек в 1964 году. На самом деле их было намного больше, вероятно, вдвое больше, чем отражено в официальной статистике, поскольку, помимо эмигрантов, прошедших через IEE и Общество эмиграционного обслуживания (OSE), необходимо учитывать также незафиксированные случаи, например сезонных рабочих, которые ежегодно уезжали во Францию на сбор винограда, и прежде всего нелегальных эмигрантов. Жертвы медлительности бюрократии, жадности работодателей, они использовали уже устроившихся на новых местах родственников, их связи в посольствах и консульствах. Были и те, кто хотел избежать политического контроля со стороны IEE. Тысячи испанцев решались на риск: они пересекали границы всего лишь с туристической визой и небольшой суммой наличных – в Германии, основном направлении, на таможне требовалось предъявить минимум пятьсот марок – либо передавали себя в руки мафий, занимавшихся торговлей людьми, с риском оказаться обманутыми и быть брошенными на полпути.

Экспортировать вновь возникшую сельскохозяйственную безработицу, вызванную механизацией, за что и ратовали технократы, без сомнений, было куда более интересно режиму, чем истреблять поденщиков, как в 1930-е годы. В дополнение к этому вплоть до нефтяного кризиса 1973 года денежные переводы, отправляемые как легальными, так и нелегальными эмигрантами, позволяли компенсировать дефицит торгового баланса Испании. Франкистское экономическое чудо в итоге держалось на трудоспособности и самопожертвовании эмигрантов, в основном выходцев из Андалусии и Галисии. Последняя оказалась погружена в «Долгую ночь из камня» (Longa noite de pedra), как писал в 1962 году Сельсо Эмилио Феррейро, чтобы описать судьбу множества обезлюдевших галисийских мест, где рвались семейные связи. Особенно трагично это выглядело в свете того, что галисийцы нередко собирали свои чемоданы, чтобы отправиться на другой берег Атлантики, о чем свидетельствовал душераздирающий снимок «Отец и сын» (El Padre y el Hijo) Мануэля Феррола.

Некоторые из этих проблем нашли отражение в картине с Альфредо Ландой в главной роли, где его персонаж сталкивался с суровой реальностью изгнания, языковыми трудностями и изменением привычек после полулегального прибытия в Германию, поддавшись раздутым обещаниям героя Хосе Сакристана. Тем не менее в картине присутствовали и продуманные умолчания. Например, в ней видны следы многочисленной женской эмиграции, сосредоточенной в сфере домашнего труда, – французская буржуазия даже придумала уничижительное прозвище кончитас для обозначения «испанских женщин в Париже», как это показано в фильме «Испанки в Париже» (Españolas en París, 1971). Их жизненные ожидания и социальный профиль плохо вписывались в официальную пропаганду режима: это, как правило, была более молодая и в основном незамужняя часть, в принципе в меньшей степени склонная к возвращению на родину, чем мужчины, что иронично контрастировало с образом Ланды, которого вдруг охватывает приступ ностальгии при звуках арагонской хоты в исполнении участниц Женской секции фаланги. Но главное искажение заключалось в том, что вся эмигрантская история сводилась к индивидуальной борьбе за выживание, лишенной коллективного измерения. Это касалось даже персонажа политэмигранта в исполнении Антонио Феррандиса. В реальности же, как подчеркивает главный исследователь испанской эмиграции тех лет Карлос Санс Диас, многие соотечественники открывали для себя в принимающих странах действенность профсоюзной борьбы и, вернувшись, вступали в контакт с организациями эмигрантского или подпольного Сопротивления, поскольку

Это стремление к профсоюзной активности со стороны испанских эмигрантов со временем стало «явным раздражающим фактором в официальных отношениях между Испанией и ФРГ», хотя двусторонние контакты продолжали оставаться очень живыми: немецкие предприниматели высоко ценили испанских рабочих, и то же самое наблюдалось у немецкой общественности – особенно в туристических регионах, – которая испытывала явную симпатию к Испании. Прежде всего это касалось Канарских островов, которые навсегда изменили свою судьбу благодаря туризму. До этого «счастливые острова» оставались во многом забытыми центром и, соответственно, рекламой – сигналы RNE и TVE дошли туда только в 1964 году. В глазах режима архипелаг в основном воспринимался как стратегический форпост и место ссылки для инакомыслящих. В этом могли убедиться многие, от Унамуно, сосланного туда во времена диктатуры Примо де Риверы, до самого Франко, временно переведенного на острова во времена Республики, а позже и мюнхенских заговорщиков. Политика режима Салазара в Португалии не слишком отличалась от этого подхода. Азоры и Кабо-Верде точно так же использовались соседним режимом как отдаленные места изоляции. В Кабо-Верде находилась зловещая тюрьма Таррафал. Конечно, мало кто из туристов мог представить, что на Фуэртевентуре, всего в нескольких километрах от волшебных пейзажей Тиндайи, испанская диктатура создала концентрационный лагерь для гомосексуалов[897]: Сельскохозяйственную исправительную колонию Тефия (Colonia Agrícola Penitenciaria de Tefía).

Созданная в 1954 году, колония стала следствием франкистской модификации печально известного Закона о бродягах и преступниках (Ley de Vagos y Maleantes, 1933). До этого времени «гомосексуалы» были объектом публичного риторического осуждения и произвольного преследования без четких правовых оснований, но после внесенных изменений они официально были включены в число так называемых «опасных категорий», фигурирующих в законодательстве наравне с «сутенерами и сводниками […] профессиональными нищими и теми, кто живет за счет чужого попрошайничества, эксплуатирует несовершеннолетних, душевнобольных или инвалидов». Объединенные в обвинении, но разделенные в наказании: закон предписывал, что «гомосексуалы должны быть заключены в специальные учреждения, при этом обязательно отдельно от остальных категорий». В течение последующих нескольких лет тысячи человек – причем известно только о двух женских случаях, поскольку лесбийская любовь полностью пребывала «вне зоны видимости», – были задержаны или осуждены по этому закону. Примерно сотня из них, признанные «лицами, опустившимися на самый низкий уровень морали», оказались в Тефии, где подвергались условиям рабского труда, постоянным побоям и психологическому насилию в течение срока, представленного как мера по защите «мира в социуме», – от одного до трех лет. И все это несмотря на то, что их деятельность не могла быть «немедленно доказана», а была просто констатирована в глазах властей[898].

Закрытие лагеря в 1966 году не положило конец репрессиям в отношении гомосексуального сообщества. На самом деле в ритме с «изменением обычаев […] нормативных представлений о приличном поведении» и с появлением новых явлений, таких как туризм и оборот наркотиков, было проведено еще одно обновление законодательства. В августе 1970 года был принят Закон о социальной опасности и социальной реабилитации (Ley sobre Peligrosidad y Rehabilitación Social, LPRS). Это законодательство стало напоминать аналогичные, действовавшие в ряде демократических стран, в которых определенные сексуальные ориентации и практики были сначала декриминализованы, а затем легализованы лишь в конце XX века.

Разные критерии при применении закона лишь подчеркивали фундаментальное лицемерие диктатуры и ее постоянные расчеты в поисках выгоды. С другой стороны, так и предписывали каноны испанской правой традиции: гомосексуализм мог стать отягчающим обстоятельством для любого художника или интеллектуала, близкого к оппозиции, что привело, например, к изгнанию Мигеля де Молины. Однако это в той же степени не касалось тех, кто был лоялен режиму, как Хасинто Бенавенте. Во имя притока валюты режим закрывал глаза на гомосексуализм в модных туристических зонах Средиземноморья и при визитах VI флота США. Что касается средних и высших классов, государство делегировало семьям решение их судьбы: многие из этих людей вели двойную жизнь, как герой новаторского фильма «Иной» (Diferente, 1961) Луиса Марии Дельгадо, или были вынуждены проходить электрошоковые процедуры. Унижения и аресты в основном применялись к представителям низших классов, особенно в барселонском Баррио-Чино. Многих из них отправляли либо в специальные отделения тюрем, таких как тюрьмы Уэльвы и Бадахоса, либо напрямую в психиатрические клиники[899].

Именно в ответ на принятие Закона о социальной опасности и социальной реабилитации на фоне расширения движения за права ЛГБТ[900] после волнений в Стоунволле, а главное – в контексте восстановления гражданского общества через ассоциативную самоорганизацию часто при неожиданной поддержке отдельных групп внутри Церкви индивидуальные инициативы уступили место коллективным действиям[901]. В период между 1970 и 1972 годами в Барселоне, при участии Армана де Флувья и Франсеска Франсино, появляется Испанское движение за освобождение гомосексуалов (Movimiento Español de Liberación Homosexual, MELH), сыгравшее ключевую роль как в декриминализации, так и в организации первого неофициального Прайда в июне 1977 года[902].

Однако ЛГБТ не были единственной исторически маргинализованной группой, решившейся на мобилизацию. Цыганская община, принужденная жить в оседлости в ужасающих трущобах на окраинах крупных городов, также начала организовываться и заявлять о себе, во многом благодаря буму туризма и фламенко, олицетворяемого такими фигурами, как многогранная артистка Лола Флорес. Под покровительством архиепископа Модрего в 1965 году в Барселоне создан Цыганский секретариат (Secretariado Gitano), а также начинается издание журнала Pomezia, названного в честь одноименного итальянского города, где в том же году под патронажем папы Павла VI проходит Первое международное паломничество цыган[903].

Нелегальные эмигранты, внешние и внутренние, меньшинства, мелкие преступники и элементы, признанные асоциальными, – все они составляли изнанку фасада «эпохи развития». На первых полосах СМИ они появились, лишь когда режиму стало нужно облечь их в концептуальную угрозу для установленного порядка, как, например, в случае со скрывающимся от правосудия Элеутерио Санчесом, известным как Эль Луте. Этой официальной интерпретации довольно скоро бросила вызов новая волна социального реализма в литературе. Такие писатели, как Хуана Марсе и Кончи Алос, начали включать этих неудобных персонажей в свои тексты, где они разделяли моральную нищету потомков зажиточной буржуазии. Таким образом, Алос помещает действие своего новаторского романа «Костры» (Las hogueras, 1964) на Майорку – один из островов, кардинально измененных туристическим бумом. В ее повествовании описания лазурного моря и зелени сосен чередуются со сценами, в которых фигурируют персонажи

По шоссе бесконечным потоком курсировали «большие автобусы, набитые туристами», которые, в свою очередь, отказывались от каких-либо угрызений совести, отправляясь на отдых в страну, находящуюся поблизости, но управляемую диктатурой. Последняя активно способствовала этому, используя разнообразие своих пейзажей для того, чтобы, в духе времени, превратить изначально элитарную стратегию «визита» в массовую индустрию. С конца 1960-х годов упомянутые правозащитные организации безуспешно пытались повысить осведомленность европейской общественности о ситуации. В 1970 году Amnistía Internacional размещала рядом с аэропортами Великобритании эффектные плакаты с изображением лица за решеткой на фоне песка и голубого неба, сопровождавшиеся надписью: «Отдохните хорошо, но помните: амнистия испанским политзаключенным»[904]. Вариации на ту же тему предлагало и Христианское миротворческое движение (Mouvement Chrétien pour la Paix) во Франции, напоминая: «Турист, в испанских тюрьмах нет солнца».

Однако интернационалистская солидарность меркла перед обещанием гедонистских удовольствий, которые гарантировала хорошая погода и низкие цены. Соблазну поддались даже самые популярные персонажи мировых комиксов – Астерикс и Обеликс, которые посетили Испанию в 1969 году в очередном выпуске своих приключений: они пили питорро на постоялом дворе, танцевали ночами под фламенко и бегали от быков на арене в Севилье. И все это после того, как в устах другого французского путешественника, застрявшего, как и положено, на легендарной автомагистрали A-63, прозвучали причины, по которым он пересекает границу:

То обстоятельство, что даже знаменитые на весь мир галльские герои подхватили этот рекламный лозунг, наглядно показывало, что Министерству информации и туризма удалось превратить такую аномалию, как существование диктатуры в Западной Европе после войны, в конкурентное преимущество перед другими государствами. Идея, что Испания не похожа ни на одно другое место, но при этом предлагает все гарантии и удобства стран Старого Света, использовалась официальными структурами для продвижения туризма еще в счастливые двадцатые годы[906]. Теперь, однако, дело не ограничивалось игрой на вкусе к экзотике у британских и французских путешественников. Речь шла о более масштабной задаче – оправдать перед миллионами европейцев тот факт, что особенности характера и истории Испании не позволяют реализовать у нее демократическую модель. И не стоит слишком об этом сожалеть, потому что благодаря этому, как утверждал популярный путеводитель того времени, полуострову удалось сохранить свое «первобытное величие», а его страстные жители были все так же счастливы и гостеприимны. Так что можно было наслаждаться отдыхом в Испании без малейших угрызений совести[907].

Убедившись в колоссальном политическом и коммуникативном потенциале этого лозунга, именно Мануэль Фрага утвердил «Испания другая» как символ режима. Эта формула, насколько лживая и корыстная, настолько эффективная, распространялась в кампаниях и на плакатах, пока не стала неотделима от имиджа страны. Она превратилась в часть самих испанцев, что делает ее одним из самых гнусных и живучих проявлений франкистской идентичности. Для многих испанцев она до сих пор остается поводом либо для гордости, либо для стыда, в зависимости от конкретной идеологической принадлежности.

Это был далеко не единичный случай. «Команда Фраги», как с издевкой называли галисийского политика и ядро, состоящее из его людей, в которое входили среди прочих Карлос Роблес Пикер, Пио Кабанильяс, Мануэль Хименес Килес и более опытный Хуан Бенейто, стояла за большинством инновационных инициатив, реализованных с конца 1950-х годов[908]. Через эти проекты они стремились направить социальные перемены узкими путями режима, одновременно пытаясь наделить франкизм новым языком, обновить имидж и политическую форму, никогда не затрагивая ее содержания, а также модернизировать его институциональные механизмы. Именно они стояли за первыми попытками сформировать новую мезократию через создание Национальной делегации по ассоциациям (1957), проведение Конгрессов испанской семьи (1959 и 1961) и интеграцию испанской делегации в Международном институте по делам среднего класса (1959). По их заказу Институт политических исследований подготовил сборник «Испания, правовое государство. Ответ на доклад Международной комиссии юристов» (1964), в котором авторы не только не защищались от критики, но сами открыто критиковали законы о поддержании общественного порядка в демократических странах, выставляя в выгодном свете франкистское административное право, которое «заметно превосходит нормы большинства других стран», и, «вероятно, именно испанский гражданин располагает наибольшим количеством средств, чтобы противостоять злоупотреблениям со стороны власти». Именно «команда Фраги» была автором гигантской внутренней пропагандистской кампании и внешнего имиджевого ребрендинга – «25 лет мира», – попавших во все СМИ и даже в пространство города благодаря передвижной выставке España en paz («Мирная Испания»), которая охватила все провинции страны. Центральная экспозиция была торжественно открыта Франко в мае 1964 года в вестибюле Новых министерств в Мадриде[909]. Чтобы навсегда вписать эту дату в городскую ткань столицы, Министерство информации и туризма объявило международный конкурс на продолжение оси, проспекта Кастельяна, с постройкой нового дворца конгрессов на участке, расположенном напротив стадиона «Сантьяго Бернабеу». Проект, реализованный Пабло Пинтадо-и-Рибой, парадоксальным образом одним из студентов, осужденных за антифашистские граффити в Центральном университете в 1947 году, был завершен в 1970 году. Этот дворец стал высшей точкой стратегии «визита», ведь именно здесь в мае 1975 года прошла I Генеральная ассамблея Всемирной туристской организации, которая, будучи «глубоко удовлетворена» и «крайне впечатлена ролью Испании в мировой туристической деятельности», приняла решение, еще при жизни диктатора, перенести свою штаб-квартиру как специализированного учреждения ООН из Женевы в Мадрид[910].

Игра Фраги, однако, не заканчивалась на роли верного слуги и инноватора режима. Успехи на внешнеполитическом фронте могли помочь привлечь внимание каудильо и отличиться в кабинете министров, но для формирования прочной базы власти было необходимо заручиться поддержкой католического и фалангистского ядра Движения. И министр прекрасно осознавал это с самых ранних этапов своей многообещающей карьеры. Фрага тщательно культивировал логику «двойного дискурса» и практиковал жесты идеологического самоутверждения. Достаточно привести один характерный пример: во время его пребывания на посту директора Института политических исследований (IEP, 1961–1962) был учрежден особый статус Почетного члена (Miembro de Honor), что было своего рода авторитарной версией степени почетного доктора в мире науки. Первыми лауреатами стали: Карл Шмитт, юрист, чьи «работы сыграли решающую роль в зарождении в Испании […] яркого расцвета политических исследований»; Марселу Каэтану, профессор, будущий преемник Оливейры Салазара на посту премьер-министра Нового государства в Португалии, которого за его борьбу против деколонизации называли «авангардом Запада». Каэтану, к слову, был объектом восхищения Лопеса Родо и всего технократического крыла, а потому с помощью таких выборов Фрага стремился одновременно удовлетворить разные фракции внутри диктатуры и укрепить свою позицию как универсального игрока, говорящего на разных идеологических языках.

Фрага, впрочем, не стеснялся испачкаться в грязи, когда это было необходимо. В том числе публично, беря на себя сложные пресс-конференции, такие как уже упомянутая встреча, посвященная пыткам и казни Хулиана Гримау, сопровождавшаяся брошюрой «Хулиан Гримау, специалист по ЧК». Или та, на которой требовалось оправдать жестокое обращение с бастовавшей Астурией, когда Фрага назвал протест «полным вздором», что было характерно для его легендарной словесной несдержанности. Но он действовал и за кулисами. Будучи анонимным, Фрага поручил издать и распространить еще одну брошюру, на этот раз направленную на критику ряда интеллектуалов, таких как Дионисио Ридруэхо, Хосе Луис Лопес Арангурен и Хосе Антонио Мараваль, которые перешли в лагерь инакомыслящих. Брошюра под названием «Новые либералы. Антология политической идеологии» (Los Nuevos Liberales. Florilegio de un ideario político) основывалась на парадоксальной логике: диктатура, чье рождение стало возможным благодаря Гитлеру и Муссолини, стремилась дискредитировать своих оппонентов, собирая подборку их фашистских высказываний в юности[911].

Балансируя между пряником либеральной открытости и кнутом авторитарной жесткости, Фрага отвечал и за создание других служб и публикаций ограниченного характера, рассчитанных на долгосрочную перспективу, таких как «Бюллетень библиографической ориентации» (Boletín de Orientación Bibliográfica, 1963) и «Служба исследований Испанской войны» (Servicio de Estudios sobre la Guerra de España, 1965). Обе инициативы были интегрированы в структуры Министерства информации и туризма, и их запуск был мотивирован созданием в Париже в 1961 году издательства Ruedo Ibérico, ставшего любимым проектом разнородной группы анархистов и левых в изгнании во главе с Хосе Мартинесом Геррикабейтией, которые поставили перед собой двойную задачу. С одной стороны, подвергнуть критическому анализу новую реальность Испании «эпохи развития» и тем самым деконструировать триумфалистский нарратив режима, как они это сделали в книге «Испания сегодня» (España hoy, 1963), а впоследствии продолжили через выпуск журнала Cuadernos de Ruedo Ibérico (1965). С другой стороны, издавать на испанском языке и подпольно распространять внутри страны первые научные исследования о гражданской войне и испанском фашизме, появившиеся как ответ на глобальный интерес новых поколений к честному и точному осмыслению недавней истории. Этот интерес подталкивали такие события, как процесс над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме, проанализированный Ханной Арендт, и обострившимся поколенческим конфликтом, проявившимся в студенческих протестах 1968 года. Чаще всего эти исследования принадлежали англоязычным испанистам: Хью Томасу, Габриэлю Джексону, Джеральду Бренану, Стэнли Пейну, Иану Гибсону и Герберту Р. Саусворту[912].

Стратегия Министерства информации и туризма заключалась не в том, чтобы заблокировать ввоз этих текстов на полуостров. И они стали классикой «задних комнат» книжных магазинов, а визит в штаб-квартиру Ruedo Ibérico в Латинском квартале Парижа был настоящим обрядом посвящения для оппозиции. Тем же самым стало для нового поколения испанских историков участие в коллоквиумах в По, которые начиная с 1970 года организовывал изгнанник Мануэль Туньон де Лара. Для Фраги и его команды главной задачей было противодействие растущему влиянию этих интерпретаций гражданской войны. И не только с помощью ставшей классической тактики оскорблений и дискредитации, но также посредством комментариев и критики, маскирующихся под объективность и историографический профессионализм. В них особенно подчеркивалось, что «иностранцу чрезвычайно трудно понять чужую страну, а тем более такую сложную, как наша» – еще один вариант Spain is Different. Согласно этой логике, гражданская война была неизбежной, коллективной трагедией и злом, но злом необходимым, позволившим впоследствии наслаждаться экономическим процветанием и благами развитого общества. Ведь так же, как режиму понадобилось дополнить свою легитимность происхождения легитимностью исполнения и как дискурс «победы» был со временем подменен на дискурс «мира», так и рассказ о «священном крестовом походе» нуждался в обновлении. Его нужно было сделать более приемлемым для молодежи поколения 1960-х годов и более удобоваримым для международной публики. С такой задачей успешно справлялись литературные бестселлеры, укреплявшие нужный образ, такие как «Миллион мертвых» (1961) и «Мир взорвался» (1966), продолжения начатой еще в 1953 году трилогии Хосе Марии Хиронельи «Кипарисы верят в Бога». Именно в этих структурах MIT вели скрытую войну такие авторы, как Рамон Салас Ларрасабаль и прежде всего Рикардо де ла Сьерва, популярный автор хвалебных агиографий Франко и диктатуры, ловко замаскированных под научные исследования[913].

Уже в следующем десятилетии логическое продолжение этой стратегии побудило Фрагу, выступая в качестве редактора сборника «Испания 1970-х годов» (La España de los años 70), заказать перевод на испанский язык программной статьи Хуана Хосе Линца «Теория авторитарного режима: случай Испании». Определение, предложенное испано-немецким политологом, которого в 1950 году IEP и МИД направили учиться на факультет социологии Колумбийского университета, обрело большой успех в англосаксонском университетском мире. Согласно Линцу, авторитаризм представлял собой промежуточную политическую форму между демократией и тоталитаризмом. Покровительство Фраги публикации этой статьи не означало автоматическое признание всех аргументов автора, но, безусловно, было выгодно для режима: гораздо интереснее было представить диктатуру как политическую систему, способную к эволюции и либерализации, чем придерживаться определения ООН от 1946 года: «режим Франко – это режим фашистского характера». Особенно важно это было в перспективе неизбежной адаптации политических структур в стране после смерти каудильо[914].

Макиавеллизм этих маневров Фраги уходил корнями к его собственному становлению, к годам, которые он провел между католической пропагандой и фалангистскими институциями. Именно в период его работы заместителем директора Испанского института политических исследований, первого учреждения в стране, внедрившего методы эмпирической социологии и социальных коммуникаций, Фрага окончательно убедился в потенциале так называемой техники общественных связей. Эта техника среди прочего рекомендовала заменить обязательные официальные лозунги контролируемой внушаемостью, реализуемой через пресс-конференции и заявления «не для протокола», а также через создание «замаскированных публикаций» и инициирование «управляемых дискуссий», выстроенных «таким образом, чтобы публика приходила к заранее заданным нами выводам, считая их результатом собственных размышлений»[915]. Чтобы проверить эффективность подобного рода мер, вскоре после вступления Фраги в должность министра информации и туризма было создано Государственное бюро общественного мнения (Instituto de Opinión Pública, IOP), которое стало предшественником нынешнего Центра социологических исследований (CIS). Руководство им было поручено его верному соратнику, социологу Луису Гонсалесу Сеаре.

Что касается католического следа в действиях Фраги, он всегда держал в уме наставления епископа Малаги Анхеля Эрреры Ории, неизменно главного голоса церковной иерархии по вопросам СМИ, регулярно вдохновлявшего редакционные статьи журнала Ecclesia. Именно он в свое время выработал для газеты El Debate правило, согласно которому достоверность информации основывается на том, чтобы облечь глубочайшие похвалы в форму поверхностной критики, и наоборот. Как мы уже видели в предыдущей главе, новый министр смог воочию убедиться в этом на собственном опыте во время забастовок в Астурии. И тогда, и в другие моменты диктатура стремилась скрывать любые формы социально-трудового конфликта. Однако эхо протестов все равно доходило до общественного мнения, которое, не находя ответов в официальной прессе, начинало обращаться к альтернативным источникам информации – в крупные зарубежных медиа, подпольные издания и радиостанции. Поэтому для франкистских властей гораздо выгоднее было представлять события с минимальной долей правдоподобия, интерпретируя их в конечном счете в свою пользу, чем топорно отрицать само их существование. Неслучайно именно ключевой рупор антифранкизма – радио «Ла Пиренаика» – первый обратил внимание на эту новую медиастратегию, выстроенную Фрагой: заменить «молчание, навязанное его предшественником, на манипуляцию»[916]. И именно эта логика легла в основу главного проекта Фраги на посту министра – Закона о прессе и печати 1966 года.

Принятый на пленарном заседании кортесов 15 марта, новый закон прошел через многочисленные поправки и трудоемкий процесс предварительного согласования, который включал и реформу самого кабинета министров в июле 1965 года. Закон о печати скорее переизобрел или заново интерпретировал, чем упразднил, государственный контроль над «решающим органом в формировании народной культуры и […] в создании коллективного сознания», как гласило прежнее законодательство 1938 года. Согласно новой норме, издания и монографии больше не подлежали обязательному предварительному согласованию или цензуре, однако администрация оставляла за собой право вмешательства задним числом – своего рода «игра с повтором». Если власти усматривали в опубликованном «факте признаки преступления» – под этим подразумевалось все: от нарушения Основных законов государства и «Принципов Движения» до нарушения «уважения к истине и морали» (естественно, в интерпретации режима), – то они могли до возбуждения судебного дела распорядиться о конфискации печатной продукции в любом месте, где бы она ни находилась, включая типографские формы, чтобы пресечь дальнейшее распространение.

Очень похожая ситуация наблюдалась и в вопросе назначения директоров в частных средствах массовой информации. Как наглядно показали случаи увольнения Хуана Хосе Прадеры и Луиса Мартинеса де Галинсоги, та модель, когда кандидатуры навязывали министерства, утратила свою эффективность, поскольку редакции и сами выпускающие предприятия воспринимали назначенцев как чужеродные и враждебные элементы, а обход их контроля становился дополнительным стимулом для журналистской деятельности. В ответ на это Министерство информации и туризма решило перекинуть мяч обратно на сторону профессионального сообщества. Новый закон гласил: «директор назначается компанией свободно» – разумеется, только в том случае, если избранный кандидат обладает полной гражданской дееспособностью. Однако при этом Министерство подчеркивало: в случае наложения санкций ответственность несут не только непосредственные авторы спорного материала, но и директор издания, поскольку именно он отвечает за все нарушения своего СМИ.

В этом смог убедиться Мигель Делибес, чьи попытки вернуть газете El Norte de Castilla более независимую позицию и восстановить ее связь с гражданским обществом через такие инициативы, как Aula de Cultura, новая литературная вкладка и активный киноклуб в Вальядолиде, систематически саботировались с приходом Мануэля Фраги в Министерство информации и туризма. После того как в 1963 году Делибесу пришлось уйти с поста директора одного из старейших испанских изданий, а в 1966 году – отказаться даже от участия в редакционном совете, неудивительно, что писатель прибегнул к иронии в духе Унамуно, отвечая на вопрос о возможностях, которые открыла для журналистики новая законодательная реформа:

И последнее, но не менее важное: особое внимание в тексте закона уделялось иностранным корреспондентам, которые всегда имели решающее значение для международного восприятия любой страны и событий в ней. Но помимо этого, как мы уже видели, они играли ключевую роль и в формировании внутреннего общественного мнения, особенно в условиях диктатуры, когда именно их репортажи имели наибольший спрос, чтобы заполнить пробелы в официальной хронике и увидеть альтернативные версии происходящего. В этом контексте после отъезда в конце 1950-х харизматичного Херберта Мэттьюса, которого New York Times в духе новой «гибридной» связки между Гаваной и Мадридом отправила в горы Сьерра-Маэстра на встречу с Фиделем Кастро (его почти сразу же «догнал» Мануэль Бланко Тобио из газеты Pueblo, что показывало: франкистская диктатура также начинала выстраивать собственные инструменты влияния), роль ведущих формирователей общественного вкуса перешла к французским корреспондентам. Особенно выделялись такие журналисты, как Жак Гийем-Брюлон из Le Figaro – автор серии интервью с ключевыми фигурами эпохи, от Эскрива де Балагера и аббата Эскарре до европейски переосмысленного Хосе Ларраса и самого Франко – и Хосе Антонио Новаис из Le Monde, про которого говорили: «Все знали, что именно ему надо сообщать информацию, чтобы протесты вызвали политический резонанс и чтобы сдержать репрессии режима»[918]. Как раз этих журналистов и стремилось держать в узде Министерство информации и туризма, обязывая их регистрироваться и угрожая отзывом аккредитации в случае, если их «сообщения будут признаны ложными или тенденциозными», причем последнее, как и многое в системе, определялось исключительно усмотрением компетентной власти. Хотя, строго говоря, Фраге особо и не нужно было «читать между строк», чтобы уловить критику со стороны Гийема-Брюлона, особенно после того, как тот пригласил к участию в одном из своих интервью самого Сантьяго Каррильо. В своем репортаже от 8 марта 1967 года о выступлении министра юстиции Антонио Марии де Ориоля, на которой неожиданно присутствовал и Фрага, он писал:

После выхода этого текста Гийем-Брюлон был немедленно выдворен из страны, что вызвало резкий международный резонанс и усилило критику в адрес режима Франко. Этот эпизод в очередной раз продемонстрировал ложность предполагаемого либерального характера нового закона, который оставался крайне ограничивающим, несмотря на все потуги усмотреть в нем элементы либерализации, якобы намеренно завуалированные Мануэлем Фрагой. Подобная трактовка, неустанно повторяемая его многочисленными апологетами с начала переходного периода[920], объясняется политической целесообразностью создания образа Фраги как предтечи демократии, хотя на самом деле он оказался одним из последних, кто к ней присоединился. При этом, разумеется, указание на данный факт вовсе не обязательно ставит под сомнение искренность его последующей приверженности действительно представительной системе. Впрочем, вне всяких сомнений, в 1966 году его намерения были иными: укрепить институционализацию режима и подпереть его риторику авторитарной модернизации. Для достижения этой цели было крайне важно успокоить требования концилиарных кругов в Церкви и попытаться перехватить у интеллектуального диссидентства знамя свободы информации – это еще один урок, извлеченный из астурийских забастовок и письма, возглавленного Менендесом Пидалем. Примерно так же, как уже было сделано ранее с созданием Трибунала общественного порядка (TOP) в ответ на критику со стороны Международной комиссии юристов (CIJ) в отношении военной юстиции. Как метко подытожила Элиса Чулиа, главный специалист по новой реформе прессы: «Речь шла не столько о том, чтобы пойти навстречу оппозиции, сколько о том, чтобы лишить смысла ее самые разумные требования еще до того, как они смогли бы привлечь новых сторонников»[921].

Как и любая мера, носящая лампедузский (по названию романа «Леопард» Лампедузы) характер, то есть направленная на изменение формы без затрагивания сути, это изменение модели должно было преодолеть непонимание со стороны значительной части правящей элиты. Таким образом, оставаясь верными традиционному репрессивному сценарию, Карреро Бланко и Камило Альонсо Вега никак не могли понять, насколько проще будет контролировать информацию, придав ее циркуляции большую свободу. И они были не единственными. Прокурор и национальный советник Блас Пиньяр, интеллектуальная ограниченность которого уже стоила ему поста директора Института гуманитарных наук (ICH) – он оказался неспособным овладеть искусством «двойного дискурса» и назвал США «лицемерными» на страницах широкой прессы, – также категорически отвергал возрастание риторики мирного времени перед риторикой победы. По его мнению, как он ясно дал понять, «мир начинался никогда», – именно так назывался роман, за который Эмилио Ромеро получил премию «Планета» в 1957 году[922].

Перед лицом этих опасений ключевым фактором, позволившим Фраге продвинуть свой проект, вновь стала уверенность Франко, тщательно культивируемая молодым министром посредством целого ряда институциональных и пропагандистских мероприятий, направленных на совершенствование коммуникативного облика режима. На самом деле всего за неделю до принятия закона о печати Фрага исполнил свою, пожалуй, самую яркую роль с точки зрения публичного имиджа. Это было его подлинное признание как главного актера позднего франкизма, и произошло оно, как и следовало ожидать, в Альмерии. Правда, в отличие от Питера О’Тула в «Лоуренсе Аравийском» (1962) и Элизабет Тейлор в «Клеопатре» (1963), съемки проходили не в пустыне Тавернас, известной как «европейский Голливуд», а примерно в семидесяти километрах оттуда, на пляже Китапельехос, принадлежащем поселку Паломарес.

Появление Фраги перед камерами имело все необходимые элементы для большого кинопроекта. Во-первых, был сценарий, основанный на аварии, способной вызвать ядерную катастрофу – потеря четырех водородных бомб после столкновения в воздухе бензовоза и стратегического бомбардировщика В-52, которое произошло 17 января 1966 года. Во-вторых, удалось привлечь талантливых второстепенных актеров, таких как посол США Энджир Биддл Дюк. В-третьих, была обеспечена отличная техническая сторона благодаря большому штату сотрудников NO-DO и MIT, мобилизованных для этого случая, а также активной телевизионной промокампании, которая, кроме того, смогла превратить вымышленный счастливый финал ядерного кризиса в возможность для туристической рекламы. И дело в том, что выход дона Мануэля из воды нельзя сравнить с появлением Брижит Бардо в Сен-Тропе в фильме «И Бог создал женщину» (1956), но он не только «продемонстрировал на деле, что «радиационной опасности нет», но и показал, что даже вне сезона в Испании возможно «хорошее купание, поскольку климат позволяет плавать даже зимой»[923].

Однако за позорным купанием Фраги и Дюка скрывалась куда менее прозаическая реальность. Быстро мобилизованные, американские команды извлекли все три сброшенные бомбы, упавшие на сушу, но спасение четвертой из-под воды при содействии местного рыбака Франсиско Симо, известного с тех пор как «Пако с бомбой», заняло еще почти три месяца. Ни одна из бомб не сдетонировала, но их падение вызвало выброс мелких частиц высокоактивного радиоактивного плутония. Несмотря на то что посольство США и диктатура пытались, вновь безуспешно, целиком скрыть инцидент, международные агентства и СМИ быстро сообщили об аварии и очевидных рисках загрязнения территории. На самом деле окончательная очистка зоны до сих пор не завершена, поскольку американские специалисты и гражданская гвардия, направленные в район, почти не тронули верхний слой почвы и делали это без какой-либо защиты, что стало очередным проявлением пренебрежения франкистов к здоровью собственных граждан.

Паломарес стал важным эпизодом для осознания рисков ядерной эпохи, а также для понимания непрозрачности в вопросах двусторонних соглашений с Соединенными Штатами, чье поведение во время всего инцидента показало, что они могут пренебрегать принятыми нормами и действовать по своему усмотрению. Все это отразилось в растущем недовольстве в городах, где располагались военные базы, – даже сам Франко, будто внезапно спохватившись, выразил Дюку свою озабоченность по поводу близости Торрехона к столице, – а также в некоторых экологических протестах со стороны пострадавших фермеров, включая нелегальную демонстрацию, организованную Луисой Исабель Альварес де Толедо, «красной герцогиней» Медина-Сидонии, которая уже проявила себя на протесте на площади Пуэрта-дель-Соль в поддержку астурийских шахтеров и была приговорена к году тюремного заключения[924].

Помимо отмены полетов с ядерным оружием над территорией Пиренейского полуострова, единственного требования Испании, выполненного американскими военными, главным последствием инцидента в Паломаресе стало усиление воли Фернандо Марии Кастиэльи более жестко вести переговоры о втором пятилетнем продлении действия Мадридских соглашений, которые должны были быть подписаны до сентября 1968 года.

Подпитываемое националистическими амбициями, постоянно уязвленными тем фактом, что Пентагон «считает Испанию и испанскую дружбу делом решенным», стремление министра иностранных дел в середине 1960-х годов опиралось сразу на два благоприятных обстоятельства, позволяющие требовать более высокую цену за использование баз, причем делать это в рамках более сбалансированных отношений. Первым обстоятельством было улучшение экономического и дипломатического положения Испании, освободившейся от кризисов прошлых лет и вновь начавшей мечтать о более независимой позиции в отношении определенных регионов, таких как традиционно присутствующие в испанском поле Латинская Америка и арабский мир. Последний как раз находился в стадии реорганизации после Шестидневной войны, во время которой режим, в пределах своих возможностей, умело лавировал: с одной стороны, принимая еврейское население из Магриба, а с другой – придерживаясь прежнего арабского дискурса.

Вторым обстоятельством была суверенная оборонная политика де Голля во Франции, который в марте 1966 года объявил о выходе страны из объединенного командования НАТО, хотя не из самой организации, и о демонтаже всех иностранных военных объектов на своей территории. В контексте растущей экономической взаимосвязи между Испанией и Францией, равно как их политического сближения, в значительной степени оппортунистического характера – в духе голлистской формулы «Европа отечеств» и корпоративистской трансформации республиканских институтов – послание, которое пытался донести до внешнего мира дворец Санта-Крус, заключалось в том, что Испания вполне в состоянии оставить Дядюшку Сэма и укрыться под крылышком французского петуха[925].

К тому же как первое, так и второе обстоятельство были должным образом обработаны и преподнесены общественности Министерством информации и туризма, столь же восторженного по части публикаций об ибероамериканской идентичности, сколь терпимого к критике со стороны местной прессы присутствия янки, несмотря на отправку группы военных медиков в 1966 году во Вьетнам[926].

В этих условиях, после попытки заручиться согласием Франко и наладить координацию с военными ведомствами, чью переговорную группу должен был возглавить генерал-лейтенант Мануэль Диэс-Алегрия, директор Высшего центра исследований в области национальной обороны (CESEDEN), осторожный сторонник обновления[927], Кастиэлья категорично потребовал не только увеличения поставок военной техники, но и выхода политических и дипломатических компромиссов на следующий уровень. Иными словами, он хотел, чтобы медовая риторика супердержавы перешла в конкретную помощь в достижении стратегических целей режима, таких как вступление в ослабленное НАТО или по крайней мере получение статуса наблюдателя в блоке; сближение с ЕЭС и запуск процесса деколонизации Гибралтара, который должен завершиться его возвращением в Испанию.

Этот последний вопрос стал настоящим личным крестовым походом Кастиэльи, который с его помощью пробил брешь в классическом разделении дискурсов между внешней и внутренней политикой, что вызвало опасения у некоторых представителей правящей элиты. В частности, у Карреро Бланко, считавшего этот вопрос пустой тратой сил и источником ненужных проблем. Но в то же время это принесло министру огромную популярность. Опираясь на 1-ю резолюцию ООН, в мае 1966 года он направил официальную петицию о возвращении Гибралтара в рамках раунда переговоров с британским правительством, одновременно разжигая внимание общественности с помощью издания «Красной книги о Гибралтаре» и манифеста «Испанские доводы по вопросу Гибралтара», название которого очевидно отсылало к его юношеской и имперской работе «Претензии Испании» 1941 года. Любопытно, что его соавтор и постоянный партнер Хосе Мария де Арейльса, который оказал диктатуре столь ценные услуги в качестве посла в Буэнос-Айресе (1947–1949), Вашингтоне (1954–1960) и Париже (1960–1964), не сопровождал своего товарища в этом предприятии. Завершая франкистский эпизод, баск одним из первых начал думать о жизни после каудильо и примкнул к Тайному совету Хуана де Бурбона. По его интерпретации, причиной тому были постоянные блокировки проектов, направленных на институциональное развитие режима, что закрывало для Испании двери в европейский процесс сближения[928].

Именно в ожидании ответа на свою вторую заявку на вступление в ЕЭС, на которую в конечном счете вновь наложил вето де Голль, тогда находилась сама Великобритания, которая без колебаний сослалась на антидемократическую природу франкистского режима, чтобы отказаться вступать в переговоры по вопросу Гибралтара, где в сентябре 1967 года прошел сомнительный референдум, подтвердивший лояльность анклава британской короне. Далекий от мысли на этом моменте сдаться и уступить, Кастиэлья удвоил свое наступление в рамках ООН, Генеральная Ассамблея которой в декабре приняла новую резолюцию – UNGAR 2353 (XXII), осуждавшую проведение плебисцита и призывавшую «положить конец колониальной ситуации в Гибралтаре». Таким образом, спустя двадцать лет после того, как эта же палата формально предала режим остракизму, диктатура наслаждалась моментом, получая поддержку своей позиции, причем подавляющим большинством голосов и вопреки воле страны-победительницы во Второй мировой войне. Этот имиджевый успех был закреплен избранием Испании в ноябре 1968 года в качестве одного из непостоянных членов Совета Безопасности ООН на следующий двухгодичный период. Но как имиджевый успех не предполагал конкретных практических достижений, о чем знала лучше остальных правящая верхушка режима, включая Кастиэлью. Ничто из того, что могла сказать Генеральная Ассамблея, не могло изменить позицию Великобритании. В июне 1969 года дипломатическое напряжение достигло своего апогея с известным «закрытием границы», принятым испанскими властями, в результате чего Гибралтар оказался изолирован от остальной части полуострова почти на пятнадцать лет[929] с колоссальными социально-экономическими последствиями для населения соседнего района Кадис.

Аналогичная динамика, с активным символическим шумом и скромными плодами на практике в конечном счете привела к пересмотру Соглашения с США. Воодушевленный собственной риторикой и зная, что его политический износ может повлиять на шансы сохранить кресло при следующей перестановке в правительстве – вопрос, который вскоре возник очень остро и повлиял на внешнеполитическую доктрину страны, – Кастиэлья освободил своего внутреннего националиста и фалангиста – сторонника третьего пути и отверг все предложения администрации Линдона Джонсона о продлении соглашения на менее выгодных условиях. В этих обстоятельствах, когда Белый дом заняли Никсон и советник по национальной безопасности Генри Киссинджер, обе стороны решили сохранить лицо, подписав в июне 1969 года договор о пролонгации соглашения с обратной силой, который продлевал переговорный процесс до сентября 1970 года. Хотя американских переговорщиков из Пентагона и Госдепартамента удивила степень накала ситуации, до которого довел дело Кастиэлья, они с самого начала считали, что его угрозы сблизиться с Францией или выбрать путь нейтралитета были блефом. С их точки зрения, подобные варианты были не близки верхушке военного командования диктатуры, на которой США и сосредоточили свои усилия давления[930]. Они не ошиблись. Ни Карреро Бланко, ни военные министры никогда всерьез не рассматривали отказ Испании от американского оборонного зонтика, а технократические министры напомнили адмиралу о важности американских инвестиций для крупных испанских компаний. Столкнувшись с тем, что он интерпретировал как вызов, аналогичный тому, что представляли в свое время неудавшиеся законодательные проекты Арресе во внутренней политике, Карреро Бланко без колебаний применил те же меры, что и в тот раз. Как будет показано далее, он воспользовался правительственным кризисом 1969 года, чтобы убедить Франко наконец избавиться от Кастиэльи, вместо которого он поставил представителя «Опус Деи» – Грегорио Лопеса-Браво, занимавшего ранее пост министра промышленности и подписавшего 6 августа 1970 года новый пятилетний Договор дружбы и сотрудничества с Вашингтоном.

Выбор Лопеса-Браво был не случайным. Именно в контексте инвестиций, промышленной инфраструктуры, «мирного атома» и обогащенного урана компания Westinghouse Electric заключила контракт на сумму десять миллионов долларов на строительство первой испанской атомной электростанции. Ее размещение в муниципалитете Альмонасид-де-Сорита в Ла-Манче идеально символизировало особое сочетание традиции и модерна, столь характерное для фашистских режимов: станция возвышалась под безмятежным взором археологических остатков вестготского города Рекополис, раскопанного в 1940-е годы Хуаном Кабре. Опровергая знаменитую фразу Камило Хосе Селы, утверждавшего, что Алькаррия – «прекрасная страна, куда никто не хочет ехать», сам Франко отправился туда на открытие станции в декабре 1968 года[931].

Таким образом, всего через пятнадцать лет после запуска первой гражданской АЭС в мире в советском научном городке Обнинск Испания при франкистском режиме вступала в престижный клуб государств, обладающих ядерной энергетикой. Завершались усилия, начатые в 1948 году с созданием Совета по атомным исследованиям, в 1951 году переименованного в Ядерный энергетический совет (JEN), формально возглавляемый генералом Хуаном Вигоном, но ключевую роль в котором играл инженер Хосе Мария Отеро де Наваскес. Благодаря его личным контактам и лидерству была выстроена гетеродоксальная, но всеобъемлющая программа, от государственной монополии на урановые месторождения, вербовки немецких ученых, связанных с нацистской системой, до зарезервированных территорий в Западной Сахаре для проведения испытаний. Эта программа имела своей конечной целью создание ядерной бомбы[932].

Может показаться, что это утопия, особенно учитывая столь же избитое, сколь и неверное представление о франкистском режиме как реакционном и неэффективном. Но в действительности цель по созданию ядерного оружия оказалась вполне осуществимой в среднесрочной перспективе. Во внутреннем отчете CESEDEN от 1971 года с учетом достигнутого уровня технических знаний, ускоренного благодаря анализу водородных бомб, упавших при аварии в Паломаресе, проведенному генералом Гильермо Веларде, и показателей уже действующих или планируемых объектов первого поколения, таких как Санта-Мария-де-Гаронья (1971, General Electric) и Вандельос I (1972, французская технология), был сделан вывод, что «военная ядерная опция может быть успешно реализована». Но в первую очередь это засекли американские разведывательные службы, осознававшие, что амбиции Испании имитировать оборонную автономию Франции могут стать гораздо более реалистичными, если у нее появится собственное ядерное сдерживание. Так, в 1974 году ЦРУ оценивало: «Испания – одна из европейских стран, заслуживающих особого внимания с точки зрения возможного распространения ядерного оружия в ближайшие годы», одновременно напоминая о систематическом отказе франкистов подписать Договор о нераспространении ядерного оружия 1968 года[933].

Фрага и Кастиэлья, наряду с Хосе Солисом, руководствовались политическим расчетом, когда сама политика и государство стремились облечься в одежды научной предопределенности и управленческой нейтральности постидеологического характера[934]. Это был тренд, охвативший весь западный мир, приправленный в испанском варианте цитатами из Франсиско Суареса и Рамиро де Маэсту, и сформулированный в характерном ключе дипломатом-монархистом Гонсало Фернандесом де ла Морой в его книге «Закат идеологий» (1965)[935]. Хотя сам Франко никогда не придавал особого значения теоретическим построениям такого рода – его мировоззренческий идеал всегда казался ему единственным возможным «здравым смыслом», – он начал все же вплетать эти параметры в свои выступления, как, например, на открытии кортесов в преддверии политического сезона 1967 года. Несомненно, это был подход, который позволял ему оставаться верным своим традиционным антиинтеллектуалистским убеждениям – с уколом в адрес Ортеги-и-Гассета времен Второй республики – и, конечно же, не отказываться от своего безукоризненно деидеологизированного, как всем известно, завоевания власти.

В этих условиях неудивительно, что Карреро Бланко истолковывал желание своих коллег в правительстве продолжать доктринальную политику как симптом ереси, и в нескольких меморандумах, адресованных каудильо, обвинял их в «левизне» и попытке «захвата власти»[937]. Именно это восприятие привело к тому, что франкистская элита разделилась на «апертуристов» и «иммобилистов», хотя на самом деле и те и другие в равной степени стремились к одной цели: обеспечить выживание режима после смерти Франко. Различались они лишь в средствах ее достижения[938]. Первые, как мы уже видели на примере закона о печати, исходили из того, что режим не должен полностью пренебрегать идеологическим фронтом, иначе в образовавшуюся пустоту придут другие силы. На их взгляд, экономическое развитие должно сопровождаться некой формой «политического развития». Оно выражалось в расширении ограниченных механизмов участия – в 1964 году был подготовлен первый предварительный проект, допускавший создание ассоциаций внутри Национального движения. Но участия не интегративного характера, а чисто оппортунистического, как выражение фиктивного плюрализма, который можно было бы продать как внутри страны, так и прежде всего за ее пределами.

Для вторых же, всегда «исходя из нового понимания Испании, рожденного 18 июля 1936 года», подобные эксперименты были не только контрпродуктивны, но и абсолютно излишни: им казалось достаточным сохранение общественного порядка и устойчивого экономического роста, чтобы легитимировать преемственность власти, чьим лучшим политическим месседжем служило накопление макроэкономических показателей, сравнений ВВП и индексов потребления. Эта концепция государственного управления, ложно представлявшаяся как «стерильная» и «техническая», как уже тогда отмечали некоторые социологи, сопровождалась умелой «обжаркой» официальных данных, проводимой Национальным институтом статистики[939]. Тем не менее она настолько укоренилась, что временами создается впечатление, будто вся история 1960-х годов сводится к таблицам, графикам и процентам. И действительно, как торжественно провозглашал перед кортесами Лауреано Лопес Родо:

«Осёл Лопеса покатился» – так дерзко, в форме рискованного ребуса, называл его сатирический журнал La Codorniz. Лауреано Лопес Родо предстал перед кортесами уже в ранге министра после перестановки 1965 года, пусть и без официального портфеля, но фактически в качестве главы Комиссариата по Плану развития (CPD). Этот орган был создан тремя годами ранее, после завершения процесса стабилизации, когда было принято решение продолжить новое направление экономической политики через принятие так называемого индикативного планирования. Речь шла о гибридной формуле, способной объединить «существование модели рыночной экономики с определенной степенью государственного дирижизма», поскольку ее директивы были «обязательными для государственного сектора и исключительно рекомендательными для частного»[941].

Очевидно, что контроль над разработкой и реализацией последующих экономических и социальных Планов развития (1964–1967, 1968–1971 и 1972–1975) сразу же стал предметом желания и ожесточенной борьбы. Уже в начале 1962 года в качестве ведущего политического архитектора экономического поворота Мариано Наварро Рубио считал само собой разумеющимся, что наилучшим местом для комиссариата станет Министерство финансов, а его руководитель должен совмещать обе должности. Его гнев, вызванный назначением Лопеса Родо и подчинением CPD аппарату Председательства правительства, был грандиозным. Продолжая традиции Королевского дома таможни, он подал в отставку, хотя и согласился, чтобы она вступила в силу только после упомянутой правительственной перестановки 1965 года, когда ему в качестве компенсации предложили хорошо оплачиваемую должность главы Банка Испании. Амбиции занять эту должность также лелеял и Альберто Уйастрес, но его в итоге направили в Брюссель в качестве потенциально лучшего посла при ЕЭС с трудной миссией добиться какого-либо официального партнерства с европейскими структурами, а не ограничиваться исключительно коммерческими отношениями, как это следовало из ответа, полученного в 1964 году. Для обоих были найдены преемники, повторяющие их профиль как две капли святой воды: Хуан Хосе Эспиноса Сан Мартин и Фаустино Гарсия-Монко, оба члены Opus Dei, оба тесно связанные с Национальным движением – через IEP и SEU в первом случае и через карлистское крыло во втором, – и оба ветераны-добровольцы гражданской войны. Реализация и организационная структура комиссариата наконец оставили на обочине одного из исторических деятелей режима, Хуана Антонио Суансеса, который, почувствовав, что роль Национального института промышленности недооценена, безвозвратно подал в отставку и так никогда и не наладил отношения с Франко.

Как и в случае со стабилизацией, ставка на индикативное планирование не отличала Испанию от других стран в ее окружении. Скорее все было наоборот. В Нидерландах уже с 1945 года существовало ведомство, занимающееся координацией и анализом экономической политики (Centraal Planbureau), а в очень консервативной Великобритании при Гарольде Макмиллане в 1962 году был создан Национальный совет экономического развития (NEDC). Однако основным образцом для подражания, как и прежде, оставалась Франция с ее успешными Планами модернизации и оснащения, которыми с 1946 года управлял орган, находящийся в прямом подчинении правительству – Генеральный комиссариат планирования (CGP). Возглавляемый Жаном Монне, комиссариат восстановил модель государственного экономического дирижизма, внедренного еще при режиме Виши через Генеральную делегацию по национальному оборудованию (DGEN, 1941), а также унаследовал значительную часть ее кадрового состава, хотя и адаптированную теперь к демократии, поскольку его деятельность подлежала политическому контролю и согласованию с социальными субъектами, в частности с влиятельными профсоюзами[942].

По-настоящему особенной Испанию вновь делала диктаторская природа ее политического устройства, которая препятствовала или искажала функционирование механизмов контроля и социального согласования. Это отсутствие институциональных сдержек также характеризовало и Планы содействия развитию (Planes de Fomento, 1953–1958, 1959–1964 и 1968–1973), реализуемые в Португалии времен Нового государства[943]. Без этих механизмов и несмотря на слова Лауреано Лопеса Родо об «образце демократического планирования», экономическая модель 1960-х годов едва ли могла быть признана проявлением либерализации. Более того, она содержала ровно такую меру авторитарного многообразия, которая позволяла ей оставаться приемлемой для всех членов франкистской коалиции. Руководящая роль государства сохраняла принципы фашистского корпоративизма, тогда как весомость и возможности, отводимые частной инициативе, сближали модель с католической корпоративистской теорией, одновременно дистанцируя ее от советской модели планирования, на которую опирались коммунистические диктатуры Восточной Европы. Поэтому расхожая фраза каталонского экономиста Фабиана Эстапе, согласно которой при разработке Планов развития «нас не просили изобретать велосипед, а просто дословно скопировать французскую систему», оказывается намеренно неточной[944]. Как и в случае с Жоаном Сардой, участвовавшим в разработке Плана стабилизации 1959 года, у Эстапе срабатывало чувство вины, заставлявшее его забывать, что французская система действовала в условиях демократического режима, что было неотделимо не только от ее целей и результатов, но прежде всего от средств, применяемых для их достижения[945].

Как и в 1959 году, переход к модели индикативного планирования во многом стал следствием рекомендаций, исходящих от многосторонних международных организаций. На этот раз ключевую роль сыграл Всемирный банк, который направил миссию исследователей на полуостров в марте–июне 1961 года. Ее итоговый доклад «Экономическое развитие Испании» был опубликован в конце 1962 года и получил широкое обсуждение[946]. И, как это уже происходило в случае с финансовой перестройкой в предыдущее десятилетие, несмотря на то что Лауреано Лопес Родо своей фигурой практически монополизировал историческую память о Планах развития, их подготовка и реализация на местах были делом коллективным. В этом процессе участвовали многие из тех, кто уже приложил руку к стабилизации, включая вышеупомянутого Фабиана Эстапе.

Следуя той же схеме, что и в вопросе административной реформы и рационализации, Лопес Родо распознал огромный политический потенциал концепта «развития», позитивная коннотация которого делала его внешне свободным от идеологических ограничений и представляла сугубо технической задачей, против которой могли возражать только просто глупцы или злонамеренные глупцы. И подобно тому, как успех французской модели воплотился в Жане Монне, получившем пост председателя ЕОУС и признанным одним из «отцов Европы», Лопес Родо понимал, что руководство Комиссариатом по Плану развития представляет собой исключительный шанс для личного продвижения и укрепления власти, хотя в его случае речь шла об институционализации не демократической конфедерации, а диктатуры.

Таким образом, в течение почти десяти лет его руководства комиссариатом, с 1962 по 1973 год, до его преобразования в министерство и назначения во главе Круса Мартинеса Эстеруэласа, он постепенно готовил различные подготовительные работы, посвященные «развитию как высшей стадии стабилизации», которые проводились в различных учреждениях: в Национальном экономическом совете, в Офисе по координации и программированию экономики (OCYPE) – в котором действовал корпус государственных экономистов, созданный по инициативе профессора Мануэля де Торреса, – и секций национальной экономики Института политических исследований (IEP). Он превратил весь этот труд в «политический продукт, хорошо продаваемый на массовом рынке и гарантированно востребованный в Эль-Пардо». Спустя несколько лет, уже в период перехода к демократии, некоторые из этих специалистов с горечью и определенными нотками оправдания заявляли:

Именно контроль Лопеса Родо над институциональными рычагами, а не сама идея планирования как таковая вызвала критику со стороны фалангистов. Разумеется, Движение также извлекло всю возможную политическую выгоду из развития, от жестких перестроечных мер которого оно пыталось отмежеваться в той же степени, в которой старалось приписать себе все материальные плоды этой политики. Уже в конце 1963 года Министерство труда под руководством Хесуса Ромеро Горрии стало ярким примером этой тактики, добившись одобрения кортесами Закона об основах системы социального обеспечения (Ley de Bases de la Seguridad Social). С небольшим опозданием, почти на двадцать лет по сравнению с торжественным учреждением одноименной кафедры в Национальной школе профсоюзов (FCPE), призванной стать ее теоретическим обоснованием, франкистское государство, казалось, наконец-то обзавелось одним из характерных инструментов послевоенной Западной Европы в сфере социальной защиты. При этом делалось это по образу и подобию налоговых и административных реформ и было скорее унификацией и рационализацией уже существовавшей сложной системы институтов взаимного страхования, многие из которых восходили к созданию Национального института пенсионного обеспечения (INP) в начале XX века, нежели созданием совершенно новой системы. Но более всего закон стал следствием требований, продиктованных процессом индустриализации, в рамках которого человеческий капитал страны нуждался в улучшении условий жизни, чтобы «выполнять свои социальные функции». Эту реформу сопровождала разработка Плана санитарной деятельности 1964 года, автором которого в значительной степени стал выдающийся врач Родриго Варо Уранга, вернувшийся на родину из изгнания в Венесуэле. Обе инициативы были проверены со стороны другого авторитетного специалиста, британского профессора социальной медицины Фрейзера Брокингтона, последователя сэра Уильяма Бевериджа. Однако на этот раз «визит» был организован не по приглашению диктатуры, а в рамках консультационной миссии Всемирной организации здравоохранения. По итогам трехмесячного пребывания в Испании окончательный отчет миссии вновь указывал на пропасть между амбициозным текстом франкистского законодательства и крайне низкой степенью его исполнения. В своих личных записях сам Брокингтон отмечал: «Состояние общественного здравоохранения было хуже, чем во многих развивающихся странах. Испания, обладая всеми атрибутами высокоразвитого цивилизованного государства, потерпела крах в одном из важнейших аспектов»[948].

Параллельно с этим социальным аспектом Движение никогда не отказывалось от попыток усилить свое влияние на процесс принятия решений в Комиссариате по планированию. Так, учитывая, что во французской модели в структуре комиссариата действовали так называемые комиссии модернизации с широким представительством рабочих, партийные издания в Испании с жаром настаивали на том, чтобы Экономико-социальный совет ОНС выполнял аналогичную функцию в Испании. Недаром, как мы уже упоминали ранее, Хосе Солис в качестве генерального секретаря Движения сделал усиление профсоюзов краеугольным камнем своего проекта, видя в этом фалангистский путь к достижению «политического развития».

Под эгидой Организации национальных синдикатов (ОНС) Солис надеялся, что сможет охватить сразу три направления. Во-первых, внутреннее: восстановить роль и популярность профсоюзов было вполне осуществимой задачей, учитывая динамику роста численности наемных работников и существование коллективных переговоров. Восстановление профсоюзов могло способствовать консолидации исключительного пространства власти, которое использовалось бы при надобности как «группа давления» в институциональной игре. Во-вторых, внешнее направление: мечта достигнуть признания со стороны профсоюзов демократических стран в рамках Международной организации труда (МОТ) – ради чего Солис и Кастиэлья организовывали многочисленные «визиты» в Испанию, включая приезд самого Давида А. Морса в декабре 1965 года, – могла быть использована как средство улучшения международного имиджа режима. Это подтверждало полезность партийных органов для всей системы диктатуры. И наконец, в-третьих, в качестве синтеза первых двух стратегической целью оставалось обеспечение выживания режима после Франко. Новая идея для достижения этой неизменной задачи заключалась в «строительстве социальной силы, способной создать „национальных левых“ внутри Движения и Режима», что позволило бы подражать некоторым латиноамериканским моделям, вроде аргентинского хустисиализма или мексиканской «революционной семьи», а также опыту стран Движения неприсоединения[949]. Эти модели активно продвигали такие издания, как Pueblo под руководством Эмилио Ромеро и Diario SP Родриго Ройо (1967). Они рассматривались как оптимальный путь для оправдания фалангистской преемственности после смерти того, кто спустя тридцать лет после 18 июля по-прежнему оставался основным гарантом режима, ясно осознавая: «я не могу обойтись без организации Движения»[950].

Однако ни одна из этих целей не была достижима без подавления нарастающего протеста рабочих, страдающих от инфляции. Таким образом, жизнеспособность концепции «профсоюзного участия», за которую выступал Солис, зависела от того, удастся ли добиться хотя бы минимального включения «рабочего апостолата» и «политического профсоюзного движения» в структуру ОНС[951]. Им предлагались определенные реформы и роли, схожие с той, что играла ВСТ в паритетных структурах времен Примо де Риверы, стремясь вновь заручиться поддержкой корпоративистского крыла МОТ. Укрепленная доктринально благодаря созданию Национальных профсоюзных конгрессов, созываемых периодически с 1961 года, ОНС при участии таких фигур, как Эмилио Ромеро и Мартин Вилья, инициировала ряд переговоров, в большей или меньшей степени неформальных и с разным успехом, с различными оппозиционными силами, связанными с рабочим движением.

По причине упомянутых вещей исполнительный комитет ВСТ отказался не только от повторения подобного опыта, но и от любых контактов с Вертикальным профсоюзом. Причина крылась именно в памяти о том, что доверять обещаниям диктатуры нельзя, несмотря на то что некоторые лидеры внутреннего крыла организации, такие как баск Антонио Амат, хотя и отвергали сотрудничество, все же выступали за прагматичное проникновение в структуры ОНС. И совершенно противоположной, как, впрочем, и сама их историческая память, оказалась реакция некоторых представителей НКТ, которых было немного, но достаточно для симптоматики: они неожиданно положительно восприняли предложение. В конце 1965 года обе стороны даже достигли соглашения из пяти пунктов – именно отсюда произошло название «пятипунктовщина» и миф о некоем сочувствии фалангистов анархо-синдикализму. Однако на практике оно так и не было реализовано. Главный сторонник соглашения в рядах НКТ, Лоренсо Иньиго, был отвергнут своими товарищами, а после того как новость просочилась в Совет министров, Франко распорядился немедленно прекратить переговоры[952]. Объяснения Солиса, что он якобы применяет принцип «разделяй и властвуй», оказались бесполезны перед обвинениями Карреро Бланко и Алонсо Веги, не в последнюю очередь потому, что и технократы могли счесть себя затронутыми. Несомненно, нотки антиклерикализма и антикоммунизма анархистов вполне сочетались с идеологическим рецептом, о котором мечтал национальный делегат профсоюзов Солис. Но вся эта тактика имела в виду не только внутрипартийных оппонентов – главное внимание было направлено против необратимого подъема «Рабочих комиссий», в рядах которых прочно утвердились как члены КПИ, так и католики-социалисты. Начиная с 1964 года и благодаря успеху своей протестной модели отраслевые комиссии, избираемые на ассамблеях, стали приобретать постоянный характер. Примером стала провинциальная комиссия по металлургии в Мадриде, которая послужила моделью для других отраслей промышленности и стала зародышем устойчивой структуры под названием Межотраслевая комиссия (Comisión Interrramas), известная как «Интер».

Упорные и несгибаемые, что доказали их митинги в июне 1966 года, когда они устроили пикет перед Министерством труда и представили письменные требования, «Рабочие комиссии» удостоились особого внимания со стороны Солиса. Он решил использовать профсоюзные выборы того же года, чтобы продемонстрировать искренность своих намерений и попытаться интегрировать оппозиционеров в систему. План был двухступенчатым. Сначала нужно было добиться того, чтобы «Интер» донес до рабочих мысль о серьезности выборов, ведь за десять лет до этого, на фабрике Corbera y Feliú в Сабаделе, профсоюзным представителем единогласно избрали… Софи Лорен. Для этого была развернута масштабная кампания под лозунгом «Голосуй за лучшего». Затем, на втором этапе, предполагалось, что включение оппозиционеров в легальное поле и их бюрократизация сами по себе ослабят их авторитет и способность к мобилизации[953].

С явкой свыше 80 % от числа избирателей результаты Рабочих комиссий оказались выдающимися в крупных промышленных центрах, особенно в транспортной отрасли и на предприятиях южного пояса Мадрида, а также в металлургии Севильи и Страны Басков. Однако вопреки надеждам фалангистов избранные представители от списков CCOO[954] и объединенной оппозиции довольно быстро дали понять, что не намерены играть роль «полезного идиота», которую им уготовил Солис[955]. Отказ плясать под дудку вызвал волну репрессий. В течение следующих нескольких месяцев тысячи представителей профсоюзов и члены корпоративных жюри были лишены своих должностей, а лидеры всех разновидностей арестованы или отправлены в ссылку, как, например, представитель ВСТ Николас Редондо, который был сослан в Лас-Местас, Касерес, где проживал на улице, по сей день носящей имя генерала Франко. Затем они были преданы суду по линии Трибунала общественного порядка. Именно после подачи апелляции так называемой рабочей комиссии Бискайи на один из подобных приговоров в феврале 1967 года вторая палата Верховного суда впервые высказалась об организации, подтвердив ее статус «нелегального объединения»[956]. После того как путь к нейтрализации оказался закрыт, Солис попытался возродить ОНС на чисто фалангистской основе, для чего в мае 1968 года созвал в Таррагоне IV Национальный профсоюзный конгресс. Выкованный там «дух Таррагоны» вдохновил на разработку амбициозного законопроекта новой Профсоюзной хартии, призванной заменить устаревшее законодательство 1940 года. После нескольких месяцев политической борьбы он в итоге был принят к рассмотрению кортесами.

В дополнение к своим наступлениям, медийному и профсоюзному соответственно, Фрага и Солис сосредоточили усилия на попытке сохранить положение Движения и его Национального совета в тексте Органического закона государства (LOE). Они оба входили в состав комиссии по его разработке наряду с другими тяжеловесами кабинета, такими как Ориоль, Муньос Грандес, Карреро Бланко, а также незаменимым Итурменди, теперь уже председателем кортесов. Работа над законом вступила в финальную фазу в середине 1966 года после того, как была заблокирована на многие годы. Неудивительно, ведь речь шла о завершении процесса институционализации режима, приостановленного после провала законодательных проектов Арресе.

В отличие от других Основных законов, LOE не стремился к законодательным или институциональным новациям. Его целью было прояснение взаимоотношений между различными центрами власти (раздел IX) и согласование между собой законов высшей юридической силы, которые были приняты ранее и противоречили друг другу во многих аспектах. LOE политически развивал фигуру председателя правительства и кодифицировал механизм его назначения (раздел III), передавая это право главе государства на основе троих кандидатов, предложенных Советом Королевства. Именно контроль над этим органом, выполнявшим в том числе функции консультирования по вопросам принятия «исключительных мер» или возможного продления полномочий законодательного органа, уже тогда рассматривался как ключ к завтрашнему дню.

Именно такой уровень важности фалангисты стремились закрепить за Национальным советом. Оглядываясь на неудачную попытку 1956 года, сейчас их задачей было превратить его в своего рода хранителя законодательной ортодоксии. В случае успеха даже вопрос о наследии утратил бы остроту, ведь новый глава государства оказался бы под юридической опекой единственной партии. На первый взгляд LOE действительно указывал в этом направлении. Национальный совет определялся как «коллегиальное представительство Движения» – почти треть его состава, так называемые «сорок из Айете», назначались лично Франко, – и ему поручалось, помимо прочего, регулировать «противоположные взгляды на политическую деятельность» и «заботиться о сохранении и совершенствовании самого Национального движения» (раздел IV). Кроме того, учреждалась и форма Искового заявления о нарушении прав (раздел X), которое Совет мог подавать в защиту как Основных законов, так и «Принципов Движения», провозглашенных в преамбуле LOE «постоянным ориентиром и неизменным основанием всякой законодательной и правительственной деятельности». Однако это полномочие было полностью сведено на нет, поскольку окончательное решение по любому такому иску принимал Совет Королевства, и оно подлежало ратификации со стороны главы государства. Таким образом, в решающий момент Национальный совет не смог воспрепятствовать принятию Закона о политической реформе 1977 года.

Кортесы, в свою очередь, также подверглись масштабным изменениям. Их состав был расширен до 565 прокурадоров, среди которых впервые должны были появиться «два представителя от семьи каждой провинции, избираемые теми, кто включен в избирательный список глав домохозяйств, и замужними женщинами»[957]. Эта уступка народному участию имела, по сути, исключительно символический характер, хотя режим стремился представить ее как квинтэссенцию демократического соответствия при верности национальной традиции. В этом смысле акцент на семье нес очевидную пропагандистскую ценность: он сочетал идеологические программные основы партии, ту самую триаду «семья, муниципалитет и профсоюз», с укорененным представлением о том, что как индивидуальное, так и национальное процветание зиждется на многодетных семьях. Это отражало новую социологическую реальность страны: при средней рождаемости троих детей на супружескую пару Испания делила с Грецией и Португалией первую строчку по показателю рождаемости в Европе. Неудивительно, что кампания Министерства информации и туризма, призванная подготовить население к предстоящему референдуму, началась с плаката, созданного рекламщиком Альфонсо де Сунсунеги, на котором изображены трое детей «от двух до семи лет, собирающие пазл, на котором можно разглядеть слова „мир“ и „голосуй“», под девизом «Они голосовать не могут, а ты – да»[958].

Указанный референдум был назначен на 14 декабря 1966 года. В который раз парадоксальным образом, но при этом полностью в духе всей истории франкистских кортесов – а также их будущего исчезновения – они отпраздновали собственную реформу, теоретически направленную на открытость, избегая каких бы то ни было дебатов и единогласно утвердив Органический закон государства (LOE). Международный контекст, несомненно, в тот момент благоприятствовал плебисцитарным процедурам, вновь вошедшим в моду с приходом Пятой республики во Франции, а вскоре подхваченным еще одной диктатурой – военные, пришедшие к власти в Греции в 1967 году, годом позже провели свою собственную пародию на референдум.

Главным отличием от плебисцита 1947 года стала медиасреда. Дело не в том, что режим отказался от своих старых средств: радио и плакаты по-прежнему активно использовались как инструменты официальной пропаганды, но тон новой кампании задал именно телеканал TVE, сделавший призывы к голосованию «за» буквально вездесущими. Франко, которому только что исполнилось семьдесят четыре года – тогдашняя средняя продолжительность жизни в Испании составляла семьдесят один – и чьи советники начинали культивировать образ добродушного и почтенного старичка, столь близкий массовому воспитанию, лично обратился к нации в финальном телеобращении. Отложив в сторону военный мундир и офицерскую риторику, каудильо ломал четвертую стену, напрямую апеллируя к различным поколениям телезрителей в следующих выражениях:

На тот случай, если мелодраматичное выступление Франко оказалось недостаточно убедительным, ответственные за организацию референдума стимулировали потенциальных избирателей с помощью различных способов, аналогичных тем, которые использовались в 1947 году, хотя и модернизированных. Уже не было возможности штамповать продуктовые карточки после голосования, но при демонстрации свидетельства о прохождении избирательного участка выплачивался недельный заработок января 1967 года. К тому же церковная иерархия также бурно отреагировала на эту речь. Не только дав «полную свободу голосовать монахиням», но опубликовав 7 декабря специальное коммюнике недавно открывшейся Епископальной конференции под председательством архиепископа Сантьяго-де-Компостела Фернандо Кироги. Он заверил, что уважает «законные мнения всех граждан», но затем почувствовал себя «обязанным помнить о долге каждого добросовестно нести свою ответственность». Однако на этот раз определенные круги католической церкви выступили с резкой критикой недостаточной наглядности различных вариантов голосования. Священники и прихожане со всей Испании направили Кироге протест. Вскоре после этого в Каталонии на каталанском языке более восьмидесяти религиозных деятелей опубликовали письмо, в котором провозглашалось «совершенно законное отношение к воздержанию». И то и другое были быстро отвергнуты епископами Барселоны, Сан-Себастьяна и Витории, которые повторили призыв мобилизоваться, «обдумав свой голос перед Богом, перед своей совестью и перед общим благом нации»[960].

Не стало сюрпризом, что закон был ратифицирован большинством голосов, причем с настолько подавляющим перевесом, что число «за» превысило общее количество избирателей на два миллиона – как можно было убедиться по прямой трансляции подсчета голосов из Дворца связи, что было с восторгом подхвачено международной прессой, – однако подобные фальсификации были совершенно излишни, поскольку даже без них закон все равно был бы утвержден. В любом случае Органический закон государства был представлен как высшая точка юридической архитектуры диктатуры. Даже некоторые франкистские теоретики, такие как Родриго Фернандес-Карвахаль, прибегали к новоязу и ввели понятие «открытая конституция» для обозначения совокупности Основных законов, которые, по их мнению, формировали подлинное «правовое государство»[961]. Однако всего за два месяца до референдума журнал Cuadernos para el Diálogo опубликовал уже упомянутые исследования Элиаса Диаса по этой теме в виде книги, которая вышла из печати несколькими тиражами, несмотря на попытки Министерства информации и туризма добиться ее изъятия. В ней справедливо указывалось, что

Даже без грамотных и точных поправок со стороны антифранкистской оппозиции «Открытая конституция» и ее сторонники не заставили долго ждать, чтобы показать свою несостоятельность. Всего через полгода после вступления LOE в силу был принят Органический закон о Движении и его Национальном совете (LOMCN), противоречащий Конституции во многих аспектах. В частности, он предлагал новое прочтение самого Движения как политического авангарда и привилегированного канала участия, тем самым затмевая предстоящий ввод семейных прокурадоров в кортесы. Так, если в LOE Движение представлялось как «общность испанцев […] открытая для всех» граждан, то теперь подчеркивалось, что это возможно лишь при «предварительном и прямом подтверждении верности его принципам», а также значительно усиливался акцент на «организациях и структурах, признанных полезными для достижения его целей»[963]. Без сомнения, такое видение больше соответствовало вкусам фалангистских лидеров, которые ощутили, что Франко вновь возвращает им ключевую роль в политике.

В свою очередь, однако, этот новый нормативный акт не получил необходимого развития. Теоретически он открывал дверь к «упорядоченному сосуществованию мнений» посредством создания ассоциаций общественного мнения внутри партии. Настолько ограниченных, насколько это можно себе представить, но все же инструментов народной мобилизации, находящихся под контролем Национального совета, как было закреплено в Органическом уставе, принятом в 1968 году. Заключительным шагом должно было стать утверждение нового устава ассоциаций, текст которого был единогласно принят Национальным советом в июле 1969 года. Однако Франко в конечном счете насторожился, опасаясь, что подобные ассоциации могут послужить трамплином для возрождения политических партий, и отказался ратифицировать документ, заморозив тем самым весь процесс. Так он превратился в главную линию внутренней политической борьбы в последующие годы.

Таким образом, правовая архитектура режима так и не была доведена до завершения. Последовательные юридические ухищрения диктатуры могли убедить лишь тех, кто уже исповедовал франкистскую веру. Органический закон государства не оказал никакого влияния на состояние демократии в стране. Поэтому вместо того, чтобы говорить о каком-либо «открытом» или «семантическом» конституционализме, правильнее было бы охарактеризовать его как форму «гомеопатического конституционализма».

Несмотря на то что последующие Планы развития поддерживали экономический рост на более чем приемлемом уровне, их результаты оказались далеки от первоначальных прогнозов и ожиданий, что вполне логично, принимая во внимание ту «почти мистическую ауру», с которой они были представлены обществу пропагандой режима. Специализированная литература практически единодушна в указании на почти систематическое неисполнение инвестиционных программ, уровень реализации которых иногда не превышал 50 %. В значительной мере это было связано со слабостью государственного сектора, особенно по сравнению с соседней демократической Францией, служившей вдохновением для испанской модели. Не были достигнуты и цели по координации с частным сектором, который во многих случаях с подозрением относился к вмешательству государства и воспринимал планирование как шаг назад после умеренной либерализации в ходе процесса стабилизации[964].

В этом отношении главным недостатком модели развития стала именно ее неспособность к трансформации глубинной структуры и клиентелистской практики испанской экономики, но, впрочем, вряд ли она имела такую цель[965]. Таким образом, поощрялись вовсе не такие качества, как инновационность, конкурентоспособность и производительность. «Многие из преимуществ, установленных для стимулирования развития, доставались тем, кто обладал сетью экономико-политических связей и находился близко к власти»[966]. Тем самым сохранялись хронические дисфункции капиталистической модели XIX века и негласный союз между амбициозной буржуазией и традиционными крупными землевладельцами, которые продолжали удерживать в своих руках значительную часть власти, несмотря на то что страна уже переходила к экономике промышленного и сервисного типа[967]. Так, к 1972 году треть членов советов директоров крупнейших компаний обладала дворянскими титулами[968], хотя многие из них и были отстранены от непосредственного управления. Все это наносило ущерб как предпринимательскому потенциалу и интересам тех самых средних слоев, которых режим, как он утверждал сам, стремился продвигать, так и, разумеется, не приводило к тому, чтобы налоговая система выполняла роль перераспределения доходов в пользу рабочего класса. Новая реформа налоговой системы в 1964 году стала еще одной «упущенной возможностью» ослабить ее регрессивный характер, уникальный в контексте соседних стран[969].

Поэтому было бы ошибкой говорить о предпринимателях как о монолитном блоке, автоматически поддерживающем политику режима. Среди прочего потому, что по мере диверсификации испанской экономики возникали значительные расхождения интересов в зависимости от конкретных секторов деятельности. В этом контексте создание в 1965 году Национального совета предпринимателей (CNE) уже отражало усилившееся стремление к формированию собственных механизмов самоорганизации. Эта тенденция усилилась на фоне инфляционной спирали, начавшейся в том же году, и новой девальвации песеты в 1967-м. С этого момента важные представители делового мира, такие как Торгово-промышленные палаты Бильбао, Барселоны и особенно Овьедо – под руководством Луиса Марии Ботаса, одного из первых внедривших в Испании модель торговых центров, с успехом примененную в северной части Пиренейского полуострова благодаря популярным магазинам Almacenes Botas, – выступали за более профессиональные и менее зависимые от патерналистского государства отношения, отстаивая «совершенствование управления […] его динамичность и гибкость […] его позитивный подход […] мы отстаиваем концепцию прибыльности в бизнесе»[970].

Это стремление к большей автономии было также тесно связано с несостоятельностью административного аппарата. Его крайний централизм и вертикальность приводили к глубокому разрыву с реальностью регионов и серьезно затрудняли само осуществление плановых мер, особенно тех, которые касались «регионального развития». Ведь, как мы уже видели на примере речи Франко 1967 года, эти планы были доктринально задуманы как способ «запереть на два замка гроб» Ортеги-и-Гассета вместе с его обвинением в «бесхребетности Испании»[971] (1921). Соответственно, в нормативных актах о развитии провозглашалась цель «повысить уровень жизни регионов или экономических зон с низким доходом на душу населения […] путем стимулирования индустриализации, аграрных преобразований и модернизации сферы услуг». Для этого предлагалось создать так называемые полюсы развития на тех территориях, где уже существовала определенная экономическая база, и полюсы индустриального продвижения для содействия переходу ряда сельскохозяйственных провинций к механизации и формированию промышленного сектора.

Однако на практике результаты работы этих специальных экономических зон были крайне разочаровывающими. Предусмотренные меры были не только недостаточными, но и лишенными какой-либо внятной долгосрочной стратегии. Более того, оставалось неясным, что именно комиссариат имел в виду под понятием «регионы», поскольку законодательство диктатуры вообще не предусматривало такую единицу, как политический субъект, а значит, не существовало и институтов, приспособленных для управления проектами на надпровинциальном уровне. Только полюсы развития в Виго, Вальядолиде и Сарагосе – все они были созданы в рамках Первого плана наряду с Севильей и Ла-Коруньей, тогда как Бургос и Уэльва сделали ставку на промышленность – показали обнадеживающие результаты[972]. Причем и они были достигнуты ценой разрушения значительной части их исторических центров, от площади Росарильо в Вальядолиде до проспекта Сагаста в Сарагосе, где под ударами застройщиков пали монастыри, исторические усадьбы и ренессансные дворцы. Уничтожение исторических памятников стало еще одним из тяжелых наследий диктатуры, которое с неподдельным энтузиазмом продолжили уже демократические власти вплоть до наших дней: сохранилось восприятие, противопоставляющее сохранение культурного наследия экономическому прогрессу[973].

Помимо этого, отсутствие четких критериев для включения в список полюсов развития или индустриального продвижения вскоре привело к соперничеству и взаимным обидам между территориями. В качестве хорошо известного примера можно привести некоторые центральные и восточные районы Андалусии, население которых сталкивалось с необходимостью болезненной трансформации в связи с постепенным сокращением занятости в сельском хозяйстве. В этих условиях провинция Гранада, откуда происходила основная часть мигрантов, переселившихся в Каталонию за предыдущие пять лет, связывала надежды на будущее с включением в список избранных провинций комиссариатом, ради чего местные элиты даже учредили Патронаж по индустриализации провинции[974]. Разочарование от невключения в окончательный список быстро переросло в негодование, особенно после того, как во время визита в Севилью Лопес Родо, отвечая на вопрос о причинах такого решения, продемонстрировал, что и сам разделяет стереотипы о юге Пиренейского полуострова. Так, он заявил «вполне серьезно», что модернизация им особенно и не нужна, ведь у них «есть туризм, дары природы и искусство».

Когда был представлен Второй план и Гранада наконец была признана полюсом развития – наряду с соседней Кордовой, а также Логроньо и Астурией (впоследствии, уже в рамках Третьего плана, к ним присоединился только Вилагарсия-де-Ароуса), – стало очевидно, что нанесенная рана так и не зажила. Сам мэр Хосе Луис Перес-Серрабона зашел далеко, напомнив министру: «Нас всегда пытались убедить в несовместимости художественного наследия и экономического развития, но мы поняли, что с одним лишь славным прошлым мы не можем жить дальше»[975]. Позднее, когда стало ясно, что результаты работы полюса были «практически полным провалом», местные власти вновь обвинили в неудаче правительственных чиновников, говоря о том, что полученных ресурсов было недостаточно, чтобы остановить отток населения[976]. Как раз одним из многих выходцев из Гранады, эмигрировавших в молодости в Швейцарию и Германию, был исполнитель и автор песен Карлос Кано, который показал, насколько глубоко слова Лопеса Родо укоренились в народном воображении, отразив их в одном из своих первых куплетов:

Подобные эпизоды были не частными случаями, а отражением растущего расхождения между центральным правительством и множеством местных и провинциальных властей. Помимо личных и поколенческих разногласий, часть правящей элиты, непосредственно связанная с конкретными территориями, – мэры, председатели провинциальных депутатов, местные и профсоюзные делегаты Движения, – начинала осознавать необходимость в большей гибкости в административных процедурах, принятии решений, более чутко реагирующих на нужды населения или просто думая о своем политическом будущем, стремилась выработать собственную линию и отказывалась поддерживать непопулярные меры, апеллируя исключительно к духу самопожертвования во имя интересов нации. С точки зрения диктатуры и ее централистской концепции политической власти, этот процесс вызывал особенно сильное недоумение, учитывая, что теперь он затрагивал уже не только провинции, которые традиционно считались проблемными.

Как мы уже видели со случаем Бенидорма, туризм и сопутствующие ему экономические выгоды вызвали в некоторых муниципалитетах противодействие жестким моральным кодексам режима. Другим примером этого противодействия стала Валенсия и ее мэр Тренор Ассарраги, которого в 1958 году отправили в отставку после публичной критики действий властей, приведших к затягиванию государственной помощи после «Большого наводнения», разлива реки Турия в 1957 году. На смену ему был назначен человек, ставший впоследствии одним из символов этого двусмысленного муниципального популизма, – фалангист Адольфо Ринкон де Арельяно. Вплоть до своей отставки в ноябре 1969 года Ринкон де Арельяно пытался совмещать проект создания «Великой Валенсии» с «национальной левой идеей», способной отразить плюрализм Движения. Арельяно пытался объяснить свою позицию и тем самым невольно демонстрировал политические пределы подобных подходов: «Одно дело – не соглашаться с правительством, и совсем другое – противостоять режиму. Я могу не соглашаться с правительством, но я не против режима. Я считаю крайне необходимым создание левой силы в рамках испанской политической системы»[978].

Логично, что эти инициативы не возникали спонтанно или из-за внезапного осознания важности общественного мнения. Напротив, их подлинной причиной было давление снизу, оказываемое зарождающимся ростом соседских движений – которые использовали юридическое прикрытие, обеспеченное Законом об ассоциациях глав семей, окончательно утвержденным в 1964 году, – а также деятельностью провинциальных СМИ, число которых быстро множилось. Эти издания стремились проверить пределы допустимого (или же действовали заодно – в зависимости от игры соперничества между Движением и министрами-технократами) в рамках нового закона о печати. При этом речь шла не о пассивных гражданских инициативах, искусственно созданных или легко взятых в капитализацию после пары жестов со стороны очередного чиновника[979]. Многие фигуры этого амбивалентного муниципального популизма вскоре на собственном опыте убедились, насколько сильное сопротивление могут вызвать их спорные проекты, как это произошло с самим Ринконом де Арельяно, столкнувшимся с протестами по поводу запланированной урбанизации лесной зоны Салер и строительства автомагистрали по уже перенаправленному руслу реки Турия.

На самом деле конфликты на почве экологии стали лучшим из возможных показателей для оценки сложности этого возрождения локальных и региональных идентичностей. Защита особенно символичных природных пространств, или, с противоположной стороны, борьба за их эксплуатацию, вызвала неожиданные альянсы и перекрестные линии фронта, которые трудно представить в иных обстоятельствах. На этом фоне плелись сети, которые в 1970-х стали основой как для гражданской мобилизации явно антифранкистского характера, так и для поддержки социальных групп, заинтересованных в продолжении экстрактивистской модели развития. Яркими примерами стали меры Министерства общественных работ, пытавшегося централизованно регулировать водные ресурсы в соответствии с централистской логикой. Среди них, например, проект переброски вод Тахо – Сегура, активизированный в июле 1966 года Федерико Сильвой Муньосом, или «Предварительный проект переброски Эбро – Восточные Пиренеи», представленный его преемником Гонсало Фернандесом де ла Морой в декабре 1973 года. Первый вызвал волну критики со стороны ассоциаций землевладельцев и ирригационных сообществ Валенсии, Ла-Манчи и Эстремадуры, но при этом фактически устранил любое антирежимное движение в Мурсии – регионе, который во время войны был под контролем республиканцев. Мэр Мурсии Мигель Кабальеро, гражданский губернатор Альфонсо Исарра и влиятельная Ассоциация землевладельцев Орто Мурсии (JHHM) приветствовали начало строительства демонстрацией под лозунгом «С Франко и за единство вод Испании», приуроченной к годовщине прихода каудильо к власти[980]. На другом полюсе общественного восприятия второй проект вызвал бурю возмущения в Арагоне, настолько сильную, что некоторые исследователи даже охарактеризовали ее как «экологический бунт провинциального франкизма»[981].

В столице Эбро погода была мрачной давно, особенно после расширения американской авиабазы и полигона в Барденас-Реалесе. Оба объекта стали незаменимыми для США после провозглашения Арабской Республики Ливия в результате государственного переворота Муаммара Каддафи, свергнувшего короля Идриса I в сентябре 1969 года. Это событие вынудило американцев эвакуировать базу Уилус, свой главный объект в Средиземноморье, и перебросить деятельность в Испанию, «на базу в двенадцати километрах от Пиларики». Однако для местных жителей опасения по поводу общественной безопасности и свежие воспоминания о Паломаресе перевешивали сомнительные экономические дивиденды для региона. Тем более что в рамках дипломатической стратегии Кастиэльи СМИ в тот период получили возможность более откровенно освещать последствия двусторонних соглашений с США. В такой обстановке некоторые представители политической элиты – как правило, члены Семейной трети в муниципалитетах и кортесах, например популярный журналист Хосе Мария Сальдивар – воспользовались критикой американской базы и уступчивости центрального правительства как средством повысить собственный авторитет на местном и региональном уровнях. Лучше подстраховаться заранее: кто знает, вдруг однажды граждане действительно станут настоящими избирателями?[982]

Из гордости за то, что ее выбрали как площадку для размещения американских военных баз, Сарагоса постепенно стала воспринимать это как препятствие для привлечения других инвестиций, необходимых для ее роста. Это отразилось у автора-исполнителя Хосе Антонио Лабордета в песне «Арагон» (1974), в которой он с горечью пел об эмиграции молодежи в «восточные земли», на пути в ту самую «Великую Барселону», которая в 1960–1970-е годы сумела выработать свою собственную динамику развития, во многом благодаря человеку, бывшему мэром города на протяжении более пятнадцати лет, «сеньору Жозепу Марии де Порсиолесу», как гласила посвященная ему статья авторства Жозепа Пла в журнале Destino. Его назначили на должность в 1957 году, чтобы попытаться вдохнуть новую жизнь в брак по расчету между режимом и крупной консервативной буржуазией. Эту формулу задал предыдущий мэр города Аседа Колунга, но не смог ее подчинить, что и стоило ему поста. Соперничество мэра и губернатора закончилось победой Порсиолеса, которому удалось сместить центр тяжести каталонской политики от гражданского губернаторства к мэрии Барселоны. Для победы у него были все основания. Во-первых, близость к «Опус Деи», чей основатель в 1966 году был объявлен почетным гражданином Барселоны. Во-вторых, прочные связи с Мадридом: помимо номеров телефонов всех ключевых людей в городе, он обладал авторитетом благодаря действовавшему до сих пор Закону о недвижимости 1946 года, принятому им на посту министра юстиции. Наконец, у него был профессиональный опыт в работе с недвижимостью – он был нотариусом и участвовал в проектировании жилых кварталов в рамках подготовки к Евхаристическому конгрессу.

На этих основах был построен особый аутентичный вариант «развития» – «порсиолизм». Он реализовывался через три аспекта: муниципальную хартию, замок Монжуик и кодификацию гражданского права. Суть заключалась в единовременном использовании логики модернизации для удовлетворения экономических элит и политической деактивации локальной идентичности с помощью дозированной поддержки местного самоуправления и фикции каталонизма. Некоторые из этих шагов имели глубокие юридические последствия. Например, попытка придать модели брачно-наследственного и имущественного права в Каталонии статус основы семейного законодательства. Но это сложное равновесие, хоть и обеспечило временное социальное спокойствие, оказалось шатким в долгосрочной перспективе. Прежде всего, учитывая решительную потенцию к антифранкизму как со стороны левых оппозиционеров, так и со стороны hereus и pubilles[983] той самой буржуазии, поколения школы Virtèlia[984], которое стремилось к восстановлению подлинной идентичности, выходящей за пределы чистого символизма и режимного технократизма. Об этом свидетельствовало, например, восстановленное гражданским обществом празднование Национального дня Каталонии (Диады) в 1964 году. В том же году в Стране Басков нормализация грамматики баскского языка под руководством Кольдо Мичелены, занимавшего кафедру Ларраменди в Саламанке, способствовала возобновлению празднования Дня нации (Аберри Эгуна) в Гернике и росту числа икэстол, школ на баскском языке[985].

На государственном уровне одним из представителей франкистской элиты, наиболее чутко уловивших потенциал возрождения региональной идентичности, был Мануэль Фрага. В отличие от того, что писал Сельсо Эмилио Феррейро, часть галисийской интеллигенции нашла себе место во франкистских медиа. К примеру, писатели Альваро Конкейро и Гонсало Торренте Бальестер. Вдохновленный таким примером и вновь следуя принципу, что лучше манипулировать, чем запретить, Фрага попытался направить регионализм в сторону фольклорной, безобидной и праздничной формы культурного самовыражения, лишенной политической остроты и воли к сопротивлению. Именно в этом ключе следует рассматривать такие меры, как учреждение статуса «Праздников национального туристического интереса» (1964) или его реакцию на участие каталонской песни в Средиземноморском песенном фестивале в Барселоне в 1963 году: «Ничего страшного, если будет песня на каталанском». До тех пор, пока она не победит и не станет хитом, разумеется, как произошло с песней «S’en va anar» в исполнении Саломе и Раймона. После этого с 1964 года победителей начал выбирать не зритель, а специально назначенное жюри. Нужно было держать под контролем использование локальных языков – как и в официальной кампании «25 лет мира», оформленной дизайнером Хулианом Сантамарией: минималистичная типографика афиш была напечатана на испанском, каталанском (Pau), баскском (Pake Urte) и галисийском (Paz. Na nostra terra. Agora e sempre)[986].

Логично, что технократические круги тоже осознавали необходимость выработать ответы, которые бы соответствовали их собственным постулатам. Этой задачей занялся еще один галисиец – уроженец Ла-Коруньи Хосе Луис Мейлан Хиль, один из протеже Лопеса Родо, сменивший его на посту генерального секретаря министерства и одновременно профессор административного права. С разных площадок, таких как Школа местного управления и Национальная школа государственного управления, и в процессе подготовки Третьего плана развития Мейлан Хиль неизменно настаивал на необходимости «переосмыслить на новой основе отношения между государством и локальными инстанциями», выступая за возрождение формы «манкомунидадесов», межмуниципальных объединений, которые должны были формироваться из провинциальных депутатов по критерию эффективности и экономическим показателям[987].

«Региональный вопрос» не остался незамеченным и для тех, кто еще продолжал лавировать между различными политическими линиями, как, например, Адольфо Суарес, который провел децентрализацию телевидения TVE в период своей работы генеральным директором Радио- и телевещания (1969–1973). Техническая сеть была основана благодаря созданию так называемых региональных мобильных станций, впоследствии преобразованных в полноценные территориальные центры. К уже существовавшему на Канарских островах добавились центры в Бильбао, Сантьяго-де-Компостела, Севилье и Овьедо. Благодаря этому Суарес смог методично и осторожно выстраивать свою собственную сеть доверенных журналистов[988].

Как уже упоминалось, территориальный фактор приобрел особое значение с введением в ноябре 1967 года, в соответствии с положениями Основного закона государства (LOE), выборов прокуроров от семей. Верный своей специфической концепции «испанской демократии», режим установил строгий контроль над формированием кандидатов через Министерство внутренних дел, Секретариат председательства и аппарат Президиума, которые обеспечивали контроль над каждым элементом, включая финансовое регулирование избирательной кампании. В предосторожность как против избытка, так и против недостатка, то есть против коалиции состоятельных монархистов или слишком «народных» инициатив, были введены две конфликтующие меры. С одной стороны, были запрещены подписные кампании по сбору средств. В то же время, с другой стороны, затраты на обязательную рекламу, которая в основном размещалась в медиа, компенсировались лишь избранным кандидатам. В этих условиях кандидатам, не считая нескольких хуанистов, баллотировавшихся от себя лично, например Хуану Мануэлю Фанхулю от Мадрида, практически невозможно было выдвинуться не то что в оппозиционном, а даже в критическом или просто независимом ключе. Примером может служить Алехандро Рохас-Маркос, который, уйдя в отставку с поста советника из муниципального совета Севильи, в конце концов убедился в неспособности франкистской системы к эволюции в аспекте открытости.

Тем не менее среди сотни с лишним семейных прокурадоров, занявших места в кортесах, нашлись, по выражению Мануэля Васкеса Монтальбана, «интеллигентные франкисты, способные на дистанцию и несогласие». Многие из них воспринимали «разумный регионализм» как возможную стратегию личной адаптации к возможному изменению политического расклада после смерти Франко. Таким образом, территориальная тематика превратилась в один из ключевых элементов так называемых кочующих кортесов, серии неофициальных встреч, на которых прокурадоры с такими взглядами пытались согласовать свои позиции по чувствительным вопросам для центрального правительства, от использования региональных языков до поправок в регламент кортесов. Во главе с каталонским промышленником Эдуардо Таррагоной среди участников были, помимо упомянутого Жозе Марии Сальдивара, фигуры, впоследствии сыгравшие значимую роль в своих регионах, – Антонио Росон (Луго), Хуан Марреро (Лас-Пальмас), Антонио Куэльяр (Бадахос), Хесус Эсперабе де Артеага (Саламанка) и Серафин Бесерра (Сеута). Именно накануне встречи, которая должна была состояться в последнем из упомянутых городов – тогда еще рассматривавшемся как «территория суверенитета» и особенно чувствительном к вопросам территориальной организации, – Министерство внутренних дел приказало приостановить проведение этих собраний. Более того, запрет был введен через военного коменданта, что наглядно демонстрирует: спустя тридцать лет после начала диктатуры режим все еще предпочитал реагировать на дискомфортные темы армейским подавлением. Два месяца спустя, в ноябре 1968 года, Постоянная комиссия кортесов просто одобрила этот шаг, формально утвердив запрет на проведение любых ассамблей прокурадоров вне официальных заседаний[989].

Проблема взаимосвязи страны и ее регионов тем не менее вернулась всерьез и надолго. В этом контексте особенно примечателен тот факт, что значительная часть «кочующих» прокурадоров происходила из Страны Басков: Мануэль Аранеги и Альфонсо Абелья (Алава), Мартин Фернандес Палачиос и Хосе Луис Фернандес Кантос (Бискайя), Антонио Арруэ и Мануэль Эскудеро (Гипускоа), и из Наварры: Хосе Анхель Субиаур и Аусилио Гоньи. Все они выступали за некую форму децентрализации, основанную на форальной системе[990]. Годы, предшествовавшие выборам, как раз и стали временем наибольшего подъема участия в актах на горе Монтехурра, которые пережили своеобразное возрождение после того, как в мае 1957 года Карлос Уго Бурбон-Пармский появился на вершине в качестве представителя своего отца, Хавьера де Бурбона-Пармы. Таким образом, не отказываясь от своей роли в гражданской войне, новое поколение карлистов требовало доктринального обновления и, к недоумению ветеранов-традиционалистов, склонялось к принятию постулатов послесоборной Церкви и модели традиционной монархии договорного характера, предусматривающей широкую автономию для муниципалитетов и регионов. Об этом прямо заявил сам Аусилио Гоньи в своей речи на площади Лос-Фуэрос в Эстелье в мае 1968 года. Правительство изъяло газеты El Pensamiento Navarro и Diario de Navarra, в которых эта речь была напечатана[991].

Независимо от степени искренности такого поворота в риторике и его актуальности перед лицом притязаний семьи Бурбон-Парма на участие в вопросе преемственности, усилия нового карлизма были направлены на сдерживание нарастающего недовольства режимом 18 июля – уровень явки на выборах в Бискайе и Гипускоа оказался самым низким в стране, едва достигая 40 %. Но прежде всего было необходимо остановить растущую популярность возрождающегося баскского национализма. Именно летом 1968 года ЭТА (ETA) перешла черту невозврата, совершив свое первое запланированное убийство. Жертвой стал начальник Службы политико-социальной безопасности (BPS) Сан-Себастьяна и известный палач Мелитон Мансанас. Неслучайно на склонах холмов, окружающих монастырь Ираче в Монтехурре, можно было видеть транспаранты с надписями: «Сепаратизм – законное дитя централизма» и «Против ЭТА – фуэрос, а не сила». Тем не менее, как и следовало ожидать, Франко никогда не рассматривал возможность какой-либо децентрализации регионалистского характера даже на административном уровне и тем более не рассматривал кандидатуру семьи Бурбон-Парма, которая в том же декабре была целиком выслана из Испании[992]. Не стало неожиданностью и то, что уже в переходный период и в первые годы демократии видные фигуры того самого форального регионализма, такие как Хосе Мария Аррисабалага Аркоча, руководитель Ассоциации традиционалистской молодежи, Виктор Легорбуру Ибаррече, мэр Гальдакано, и Хуан Мария де Аралусе Вильяр, председатель Депутатской комиссии Гипускоа, стали одними из главных целей террористической организации ЭТА.

На вершине другого не менее символичного холма, Серро-де-лос-Анхелес, в мае следующего года состоялась одна из последних больших церемоний национал-католицизма. Как мы уже упоминали ранее, именно в месте, считавшемся географическим центром Пиренейского полуострова, король Альфонсо XIII в 1919 году торжественно открыл памятник Святому Сердцу Иисуса, которому официально была посвящена Испания. Это событие стало демонстрацией союза трона и алтаря на контрасте с тенденцией к отделению Церкви от государства, уже заметной в ряде европейских стран. И именно там летом 1936 года группа революционных ополченцев из Мадрида расстреляла статую Христа и взорвала скульптурный ансамбль, что стало актом воинствующего антиклерикализма. Изображения руин облетели весь мир и нанесли серьезный ущерб репутации республиканской стороны.

Место, таким образом, было идеальным для того, чтобы Франко устроил демонстрацию силы, объединившую два его любимых инструмента легитимации. С одной стороны, это позволяло ему выступить как пожизненному регенту королевства и гаранту исторической преемственности государства. С другой – давало очередной повод напомнить о «красном терроре» и о гражданской войне как «освободительном крестовом походе». После начала реконструкции памятника в 1939 году, церемонии покаяния в 1944-м и торжественного завершения восстановительных работ в 1965-м Франко теперь, с большой помпой и в окружении всех возможных официальных лиц, вновь посвящал Испанию Святому Сердцу – через пятьдесят лет после того, как это сделал последний монарх[993].

Однако «Испания, народ твоего наследия и твоих избранников», о которой шла речь в «Молитве главы государства», теперь была скорее выражением образа желания, чем отражением реальности. Страна стремительно переставала быть католической, погружаясь в то, что социолог Альфонсо Перес-Аготе назвал «второй волной секуляризации», развивающейся по мере опустошения внутренних сельских районов, в которых социальная и семейная жизнь еще в значительной степени вращалась вокруг религии[994]. Церковь оказалась лишена своих традиционных источников кадров, и в контексте улучшения экономических перспектив она фиксировала драматичное сокращение числа священнических рукоположений и монашеских постригов, особенно в женских орденах. Но больше всего секуляризация ощущалась в упадке повседневной религиозной практики в повседневной жизни крупных и средних городов, ставших новым домом для почти пяти миллионов человек, которые покинули свои родные провинции к 1975 году. Таким образом, города с населением свыше 10 000 человек объединяли уже около 60 % населения страны. Вдобавок к этому и в соответствии с профилем миграции именно среди молодежи в целом, и особенно среди женщин, наблюдался самый высокий уровень отказа от посещения мессы по воскресеньям, как показывали опросы Института общественного мнения (IOP) и Фонда FOESSA (Фонд содействия социальным исследованиям и прикладной социологии, основанный в 1965 году организацией Cáritas). Среди женщин эти процессы были особенно сильны, и некоторые авторы говорят о «дефеминизации религии»[995].

Эта утрата «католической традиции народа» была особенно тревожной для диктатуры и церковной иерархии, поскольку речь шла о процессе, который не носил явно конфронтационного характера. Это отличало нынешнюю ситуацию от того, что произошло во время «первой волны секуляризации» в республиканскую эпоху, когда Мануэль Асанья, тоже перепутавший реальность с желаемым, заявил, что «Испания перестала быть католической». Теперь же все происходило в тишине. Один из свидетелей эпохи и верный наблюдатель за духовной эволюцией общества, философ Хулиан Марияс не мог не признать: «Бесчисленное множество молодых людей […] как правило, еще до поступления в университет отреклись от религии – без страха, без травмы, без внутреннего конфликта». Это происходило просто как следствие экономических и социальных перемен, роста индивидуализма и сопутствующего изменения моделей досуга и форм общения[996]. Символами и одновременно активными агентами этой глобальной трансформации ценностей, культуры и моды стали молодежные кумиры – The Beatles, которые мельком побывали в Испании в 1965 году, дав концерты на арене «Лас-Вентас» в Мадриде и в Монументаль-де-Барселона. И именно из уст Джона Леннона прозвучал диагноз новой эпохи: «Сейчас мы популярнее Иисуса Христа».

Но будет неверным считать, что секуляризация автоматически связана с модернизацией страны, и этим исчерпывается ее объяснение. Очень большую роль в потере общественного авторитета института Церкви сыграл консерватизм церковного руководства, как показал так называемый кризис католического движения. А ведь к середине 1960-х годов можно было еще надеяться, что падение религиозности удастся хотя бы приостановить, если не обратить вспять благодаря исключительной живости и активности специализированных организаций AC[997]. В их среде формировалось новое поколение лидеров-мирян, причем как мужчин, так и женщин, что четко отражало идеи Второго Ватиканского собора о равенстве полов в обществе. Эти активисты были глубоко укоренены на местах и хорошо знали реальные ожидания и нужды средних и рабочих слоев. Именно поэтому большинство из них уже не действовало исключительно во имя «любящей жажды евангелизации», как призывал Кандидо Франко в своей «Молитве», а руководствовались все более земными заботами – борьбой за расширение прав и улучшение условий жизни. Эти обстоятельства вели к укреплению связей с классовыми профсоюзами и антифранкистским студенческим движением, а также к диалогу с интеллектуалами, вдохновленными марксизмом.

На этом этапе, встревоженные растущей автономией этих организаций и опасаясь реакции властей, которые рассматривали группы вроде ХОАК (HOAC), ХОК (JOC) и Католической студенческой молодежи (JEC) как едва ли не подрывные, в 1965 году епископы инициировали процесс реорганизации «Католического действия», который по сути оказался приручением. Попытки посредничества со стороны таких консилиариев, как Кармен Виктори и Сальвадор Санчес-Теран, не увенчались успехом. Социально-апостольский комитет епископата (CEAS), возглавляемый тогдашним прелатом Мадрид-Алькала Казимиро Морсильо, поставил точку в вопросе, утвердив в конце 1967 года новый устав. Ответная реакция низов была молниеносной: столкнувшись с прямым запретом на любое возможное сотрудничество с «марксистами», настоящими или мнимыми, и призывом оставаться «в рамках легальности», которую им запрещалось оценивать даже с моральной точки зрения, новое поколение предпочло выйти extra ecclesiam[998] и массово подало в отставку весной следующего года. Одним из них был сам Сальвадор Санчес-Теран, ставший заметной фигурой в период перехода к демократии, который спустя годы дал весьма точную интерпретацию тех событий:

Подобные позиции проявлялись не только в отношении «Католического действия». Не лучшим образом была воспринята и соборная декларация Dignitatis humanae (1965), признававшая свободу вероисповедания как один из фундаментальных элементов человеческого достоинства. Когда Кастиэлья, всегда чутко улавливавший глубинные течения международной политики, попытался использовать декларацию как основание для продвижения Закона о религиозной свободе, весьма ограничительного по сути, но выгодного с точки зрения имиджа на фоне притеснений еврейского и протестантского меньшинств, ему пришлось столкнуться с ожесточенным сопротивлением. И не только со стороны епископата, но и со стороны некоторых коллег в правительстве, таких как Карреро Бланко. Дело в том, что «религиозное единство нашей Родины», к которому также апеллировал Франко в тот день на Холме ангелов, всегда было для иерархии непреложным принципом, одним из ключей к оправданию подавляющего присутствия католической символики в общественном пространстве[1000].

Хотя закон в итоге и был принят окончательно только в июне 1967 года, разгоревшаяся полемика наглядно показала разрыв «отечественных законов и институций» и папской доктрины. После Второго Ватиканского собора союз с испанской диктатурой стал для Церкви настоящей обузой, мешавшей ее курсу на обновление облика. Единственным способом вернуть хотя бы часть утраченного доверия стало бы расторжение Конкордата 1953 года, но Ватикан также не хотел терять свои многочисленные привилегии. В 1968 году Павел VI лично направил испанским властям письмо с прошением об отказе от права патронажа при назначении епископов. Франко, которому ничего не пообещали взамен, сразу же отказал. Однако одной из сильных сторон католической церкви всегда была ее способность вчитываться в места, написанные мелким шрифтом. Конкордат четко прописывал процедуру назначения ординарных (титулярных) епископов, но ничего не говорил о епископах вспомогательных, которые внезапно стали расти как грибы после дождя в солнечный день: только в период с 1968 по 1971 год было назначено семнадцать епископов.

Неприязнь режима в отношении Церкви только начиналась. Ее лучи были направлены, в частности, на фигуру Висенте Энрике-и-Таранкона, чей первый публичный акт в качестве архиепископа Толедо и примаса Испании состоял именно в повторном посвящении страны Пресвятому Сердцу Иисуса. После многих лет остракизма столь стремительный карьерный взлет объяснялся тем, что Павел VI, присвоивший ему в том же году кардинальский сан, увидел в нем идеального кандидата для проведения соборных реформ и постепенного отхода испанской Церкви от диктатуры. И Таранкон, больше из послушания папе, чем личных антифранкистских убеждений, последовательно реализовывал эту задачу: сначала в должности примаса, затем как архиепископ архиепархии Мадрид-Алькала (с 1971) и, наконец, как председатель Конференции епископов Испании (с 1972).

На этом последнем посту Таранкон поддержал проведение в сентябре 1971 года Совместной ассамблеи епископов и священников, подготовка к которой началась за четыре года до этого и которая стала «беспрецедентным процессом институциональной исповедальной рефлексии в истории современной испанской церкви». Особенно показательным для открывавшегося этапа, а также для сближения с чувствительностью молодого приходского духовенства стало обсуждение доклада «Церковь и мир в сегодняшней Испании». Несмотря на то что он был принят лишь простым большинством голосов и, следовательно, не включен в официальные выводы ассамблеи, одно из его предложений в отношении гражданской войны наглядно показывало, как послесоборная церковь тоже принимала на себя принципы национального примирения:

В поисках утраченного времени все чаще монастыри и приходы в рабочих кварталах – инфраструктура, созданная в свое время для воспроизведения сетевой структуры сельских приходов, – превращались в места проведения подпольных встреч университетской, политической и профсоюзной оппозиции. В таких пространствах формировались новые сети солидарности, дружбы и взаимопонимания, ставшие ключевыми для достижения широкой социальной базы, особенно заметной в Каталонии и Стране Басков в связи с ростом националистических и автономистских требований.

Таким образом, в стенах монастыря капуцинов в Саррии в марте 1966 года прошло собрание Демократического профсоюза студентов Барселонского университета (SDEU-B), в котором участвовали среди прочих Франсиско Фернандес Буэй, Монсеррат Роиг, Мануэль Сакристан и Мария Аурелия Кампань. Собрание разогнали силы правопорядка, проигнорировав неприкосновенность территории монастыря. Вскоре после этого, с переводом вечного Грегорио Модрего в Рим и назначением на его место выходца из Вальядолида Марсело Гонсалеса Мартина, началась целая серия протестных акций под лозунгом «Volem bisbes catalans!» («Хотим каталонских епископов!»). Кампания дала свои плоды в 1971 году, когда архиепископом Барселоны был назначен уроженец Жироны Нарцис Жубань. Это опять разрушило схему, разработанную для контроля над территориальной властью. Как мы уже отмечали ранее и подробно рассмотрим в следующих главах, в Стране Басков ситуация была еще сложнее из-за существования террористической организации ETA. «Espainian behera» («долой Испанию»), как говорил приходской священник и бертсолари Хабиер Амуриса. Именно гиспускоанцы и бискайнцы составляли большинство священников, оказавшихся в тюрьме в Саморе, обычно осужденных за пропаганду, нелегальные собрания или за неуплату штрафов, наложенных по приговорам Трибунала по делам общественного порядка. При этом заключенные-священники представляли собой полную мозаику рабочего движения по всей стране, от Мариано Гамо из Мораталаса до Висенте Куко из Ферроля[1002].

Это расширение церковного инакомыслия оказалось особенно трудно контролировать для режима. Заключать духовных лиц в тюрьму, оставаясь при этом конфессиональным государством, означало впадать в непреодолимое противоречие, тем более что речь уже не шла о единичных случаях, и стало сложнее прибегать к привычным методам, таким как нерегулярное насилие. Если оппозиционные монархисты его сердили по-настоящему, то по отношению к Церкви Франко сохранял хладнокровие и сдерживал тех представителей своей элиты, кто выступал за разрыв с Ватиканом. Снова позвав на помощь Сервантеса, чтобы умерить рыцарский порыв своего министра внутренних дел, Франко якобы сказал: «Камило, не ешь попов – от поповского мяса изжога»[1003].

События вроде «Капуцинады» отражали и то, что диктатура потеряла не только безоговорочную поддержку Церкви. В университетском мире мало что осталось от 1954 года, когда Антонио Товар, добившийся того, чтобы государственный университет в Саламанке не отставал по части раболепия и вручил Франко почетную степень honoris causa, встречал его словами, переиначивавшими девиз Католических королей: «Каудильо – для университета, и университет – для каудильо». Через пятнадцать лет количество студентов и их социальный профиль изменились до неузнаваемости. Это было связано как с ростом городов и повсеместным ростом среднего класса и его доходов, так и с потребностями индустриальной экономики в человеческом капитале. Уже было недостаточно просто научить людей читать и расписываться за себя, как в той незабываемой сцене из «Святых невинных»: для поддержания «поместья» требовалась новая квалификация. В результате число студентов увеличилось почти в пять раз между 1941 и 1969 годами, достигнув 150 000 человек. Многие студенты и особенно студентки, ведь именно в эти годы женщины начали массово поступать в вузы, происходили из семей, не имевших академических традиций. Они привнесли с собой новые тревоги и жизненный опыт своего поколения в университетскую среду, сделав ее гораздо более неоднородной и сложной[1004].

Начиная с этого момента с разной степенью интенсивности в зависимости от университетского округа, как точно проанализировали специализированные исследования, студенческое движение пережило скачок не только количественный, но и качественный. Таким образом, открытие новых культурных горизонтов, межклассовый диалог и ярко выраженный элемент восстания поколений создали нарастающую атмосферу протеста и критического неприятия установленных ценностей. Однако превращение этого общего недовольства в четкую волю к демократизации и антифранкизму, аналогично Церкви, не произошло автоматически: оно стало результатом непрекращающейся агитационно-просветительской работы подпольных активистов – левых, коммунистов, христианских демократов и националистов, – которые служили связующим звеном с группами и платформами предыдущего десятилетия. Иногда физически, как в случае с ответственной за студенческое направление в КПИ Пилар Брабо, которая поступала подряд на три разных факультета, чтобы продлить свое пребывание в университете. Но также благодаря собственному таланту и способностям, которые позволили многим лидерам студенческого движения 1950-х теперь стать «неназначенными преподавателями» (PNN) в самих вузах[1005]. Их нанимали массово, чтобы справиться с ростом числа студентов, но на крайне уязвимых условиях, в том числе из-за их политической позиции, хорошо известной режиму. Эти преподаватели также поощряли бунтарский кураж своих студентов рекомендациями к чтению, интеллектуальным влиянием, поведением, далеким от академических формальностей, но прежде всего примером собственной борьбы за улучшение условий труда и реформу высшего образования.

Для целого поколения, воспитанного на негласной доктрине «не лезть в политику» и мечтавшего стать в будущем «полезным человеком», как говорили дедушка и отец Хосе Агустину Гойтисоло («Что-то происходит», 1968), или хорошей «женой-другом», не только домохозяйкой, но и умеющей «говорить с мужем», как писали в журнале Teresa в 1960 году, университет, парадоксально, или как раз поэтому, превратился в школу коллективного политического обучения. В место, где можно было освоить широкий арсенал форм протеста, обрести осознание себя, своих желаний и сексуальности и, таким образом, впитать культуру императивности и гражданского активизма, которая сохранялась и после выхода в профессиональную жизнь.

И снова эта социальная диверсификация студенчества и связанная с ней массовость университетов, а также ощущение поколенческой солидарности и стремление к глубокой демократизации общества не были чисто испанскими особенностями. Это был опыт, который разделили страны Северной Америки и Европы, даже те, что находились за железным занавесом, с Чехословакией как главным символом. Однако в Западной Европе, и особенно в Испании, контраст с предыдущей ситуацией был еще разительнее: этапы развития пролетали с большей скоростью, а перемены происходили в рамках однопартийной системы. Системы, которой впервые начали выкручивать руки, ведь учебный год 1964/65 стал последним для SEU. Орган, призванный контролировать студенчество, разрушенный оппозиционной инфильтрацией, потерявший поддержку министерства – министр образования и науки Мануэль Лора Тамайо (1962–1968) был очень близок к «Опус Деи» – и так и не сумевший вернуть престиж, утраченный в середине 1950-х, официально прекратил свое существование в начале апреля. Не спасли положение ни реорганизация, ни усилия его последних руководителей, многие из которых считались восходящими звездами Движения, как Хосе Мигель Орти Бордас или особенно Родольфо Мартин Вилья, заявивший в докладе Национальному совету в 1962 году, что «молодежь ушла от нас» (притом что ему самому было двадцать лет и такое заявление было весьма показательным отражением его менталитета). И тем более их контрусилия не помогли умиротворить студенчество. Стремясь создать альтернативу узким каналам участия, предложенным режимом, студенты вскоре бойкотировали бессодержательные Профессиональные студенческие ассоциации (APE), официальных наследников SEU, и продолжили строительство Единого демократического студенческого профсоюза (SDEU). Так, по данным докладов Полиции по делам безопасности (BPS), кампус Валенсии, ставший «оплотом» студенческого движения, с успехом принял между концом января и началом февраля 1967 года первый Конгресс SDEU, в котором приняли участие делегации изо всех университетских округов Испании.

Тем не менее, как и в случае с Церковью, недовольство было куда более выражено среди низших звеньев и рядовых преподавателей, чем среди высших эшелонов академической иерархии, профессоров, деканов и ректоров, которые в большинстве своем оставались консерваторами и сторонниками диктатуры. Так, еще в июле 1965 года Франко был удостоен звания почетного доктора факультета естественных наук Университета Сантьяго-де-Компостела. За несколько месяцев до этого в Мадридском университете произошли известные события, которые достаточно точно отразили расстановку сил на политическом поле и позиции каждого из вовлеченных в него игроков. Все началось, как и во многих других случаях, с запрета на проведение некоторых мероприятий, формально культурного характера, но с очевидным протестным подтекстом. Например, запрет на показ скандального фильма «Виридиана» (1961) Луиса Бунюэля, который так и не вышел в прокат, будучи обвиненным в богохульстве газетой L’Osservatore Romano, и лекций профессора Мариано Агилара Наварро в рамках цикла, косвенно ставящего под сомнение смысл празднования «25 лет мира». В ответ на запрет студенты провели собрание и организовали серию встреч и акций протеста в защиту «свободы высказывания преподавателей», «свободы профсоюзной деятельности» и в «знак солидарности с испанскими рабочими, борющимися за те же демократические права». 24 февраля эти протесты достигли апогея в попытке шествия к ректорату, когда в дело вступила Полицейская армия, преподнесшая шести тысячам собравшихся студентов практическое занятие по применению дубинок и водометов. В числе двадцати раненых и тридцати задержанных студентов оказались и преподаватели, возглавившие демонстрацию: Хосе Луис Лопес Арангурен, Агустин Гарсиа Кальво, Сантьяго Монтеро Диас и Роберто Гарсия де Верчер. Последний был фалангистом и преподавателем политической подготовки, но принимал участие в протесте в связи с ситуацией в Гибралтаре в 1954 году. Позже к ним присоединился Энрике Тьерно Гальван, специально приехавший из Саламанки для участия в протестах. Все они были отстранены от преподавания, причем окончательно в случаях Арангурена, Тьерно и Гарсии Кальво.

Как и в первые годы после войны, эти репрессии не были навязаны университету извне. Напротив, внутри академического сообщества не было недостатка в желающих принять участие в репрессиях. Так, жесткое предложение по санкциям для причастных преподавателей составил их коллега Лучано де ла Кальсада, декан факультета философии и литературы Университета Мурсии. И хотя последовали новые протесты и началась кампания солидарности на национальном и международном уровне, нельзя сказать, что увольнения вызвали массовую волну отставок в знак протеста. Хоакин Руис-Хименес покинул пост прокурадора в кортесах, а Федерико Гаэта и Элой Террон отказались от своих профессорских должностей в университетах Сарагосы и Мадрида соответственно. Аналогично поступил в Барселоне Хосе Мария Вальверде, профессор эстетики, который публично попрощался с университетом с помощью эпиграммы, ставшей настоящим манифестом к академическому и художественному миру, все еще склонному к неформальной двусмысленности, с призывом к социальной ответственности: «Nulla aesthetica sine ethica, ergo: apaga y vámonos» («Нет эстетики без этики, а значит – гасим свет и уходим»)[1006].

Наряду с вышеупомянутыми, на грани между парадоксом и холодным расчетом, свою должность в Саламанке оставил и сам Антонио Товар. Мастер классических языков, но еще больше – политического переодевания, он сделал это, осознавая, что необходимо набрать очки в преддверии грядущих реформ после смерти Франко, но прежде всего потому, что знал, что уже имеет предложения от нескольких американских университетов. Он был не единственным: по примеру католической церкви сверхдержава также вела двойную игру, позволяя себе всегда «падать на ноги». С одной стороны, США оставались главным международным покровителем диктатуры. Но, понимая необходимость расширить круг собеседников и заручиться их расположением на будущее, с другой стороны, различные американские агентства организовывали приглашения и стажировки для тех, кого они идентифицировали как «технократов и будущих лидеров администраций, представителей университетов, профсоюзов, СМИ и образовательных структур»[1007]. В этом ключе становится понятно, как Хосе Мария Вальверде получил должность в Университете Вирджинии, вслед за ним Динисио Ридруэхо в Висконсине и Элиас Диас, активный соратник Тьерно Гальвана и связующее звено с христианско-демократической группой Руиса-Хименеса, в Питтсбурге. В двойной игре, о которой власти режима были прекрасно осведомлены, особенно после «скандала 1967 года» – разоблачения The New York Times о финансировании ЦРУ Комитета культурных связей (CLC), – не было ничего нового, хотя это и вызывало явное раздражение как у Франко, так и у Карреро Бланко. Оба видели за этим не что иное, как происки могущественной тайной силы, масонства и его непреодолимое влияние на американскую партийную систему[1008].

По сравнению с предыдущими университетскими протестами, как в 1956 году, или с манифестом в поддержку монархии, подписанным рядом профессоров в 1944 году, новизна этого заключалась в том, что студенческое движение не только не испугалось при первом столкновении с репрессиями со стороны режима, но и удвоило усилия, сделав протест организованным и придав ему массовый характер. В этом смысле аналогия с происходящим по ту сторону Пиренеев и даже Атлантики представляется рабочей, и транснациональные университетские волнения мая 1968 года дали еще один виток антифранкистской борьбе. Они стали не столько источником вдохновения, ведь, как мы видели, протесты в Испании начались за несколько лет до этого. Не стали они и образцом политического содержания, ведь в Мадриде, Барселоне и Валенсии речь шла о четком требовании демократизации диктаторского режима, чего нельзя сказать о Нантерре или Латинском квартале Парижа, хотя и там протестующим пришлось столкнуться с жестокой полицейской реакцией. Май 1968 года помог придать испанскому студенческому движению глобальное измерение и сделать его более заметным[1009]. Это было символически выражено в самом сердце Парижа, где «в поисках пляжа под булыжниками» студенты захватывали помещения Испанского колледжа и Греческого дома, как раз в то время, когда в Греции был установлен режим «черных полковников». В этих действиях участвовали республиканцы в изгнании, студенты и художники, такие как Пако Ибаньес, Эмма Коэн и Фернандо Аррабаль, а оба здания были объявлены «территорией, освобожденной» от двух средиземноморских диктатур[1010].

Возвращаясь к Испании: кульминацией той весны стал концерт Раймона на факультете экономики Мадридского университета, запечатленный в песне «18 de maig, a la vila», на который пришли 6000 студентов. Среди них были Долорес Гонсалес, Хавьер Сакильо и Энрике Руано – герои «самой трагической истории любви переходного периода», как ярко охарактеризовал ее Хавьер Падилья. Все трое были активистами, членами Рабочего фронта народного освобождения (FLP) и детьми победителей в гражданской войне. Их биографии наглядно демонстрировали, насколько поколенческая преемственность франкистского режима оказалась под угрозой. Оппозиция проникала даже в высшие эшелоны власти, о чем свидетельствовали, например, случаи Хосе Даниэля Лакалье Соузы, арестованного за членство в КПИ, сына министра ВВС генерала Хосе Лакалье, и активистки-феминистки Аны Фраги Ирибарне[1011]. Как и прочих студентов, их ничто не могло сломить. Ни возобновление неофициального насилия, подпитываемого Отделом молодежных организаций (AEM), полицейскими спецслужбами и даже Генеральной прокуратурой во главе с Фернандо Эрреро Техедором, с участием уже хорошо известных читателю группировок, таких как Гвардия Франко, и новых – Партизаны Христа Царя или Университетская защита. Не влияли на студентов и манипуляции СМИ, пытавшихся представить протестующих как новых «милиционеров 1936 года», приписывая им пародийную молитву: «Священное Сердце Че Гевары… Священное Сердце Линь Бяо… Священное Сердце Ленина»[1012].

Франко прекрасно помнил роль студентов и Федерации университетских студентов (FUE) в крахе диктатуры Примо де Риверы, чьи проблемы всегда были мерилом любого риска для его анализа перспектив удержания власти. И серьезность университетского инакомыслия побудила Франко встревожиться и попытаться положить конец тому, что он считал «дурным примером для других слоев населения, особенно рабочего класса». Каудильо начал с примирительной риторики, как, например, в июне в Севилье, где университетский кампус также стал ареной волнений, запечатленных Анхелем Хеланом в фотографии конной полицейской атаки рядом с Королевской табачной фабрикой. Франко заявил, что «верит в молодежь, в молодежь благородную, щедрую и справедливую. Необходимо вести с ней диалог, ведь в ней есть много полезного». Но уже спустя несколько дней в Бургосе он уточнил: «Нельзя поддаваться влиянию международных кампаний и подкупу совести […] необходимо сохранить политический идеал Движения». Вслед за этим с ноября того же 1968 года Карреро Бланко стал проводить по средам в здании Президиума Совета министров совещания высшего уровня с участием министров внутренних дел, образования, финансов, юстиции, секретариата Движения, а также генерал-капитана Мадрида и генерального прокурора. Целью этих совещаний было найти выход из «университетской проблемы». Обо всех выводах этих собраний немедленно докладывали каудильо.

Лучшим доказательством того, что, несмотря на все меры, власти теряли контроль над ситуацией, стало событие 20 января 1969 года, когда они прибегли к беспрецедентному уровню насилия по отношению к определенным слоям общества. За несколько дней до этой даты в районе площади Кастилья был арестован активист Энирке Руано. Вместе с другой арестованной, Долорес Гонсалес, его перевели в Главное управление безопасности (DGS). И во время обыска полицией он выпал из окна седьмого этажа квартиры на улице Хенерал Мола (ныне – Принсипе-де-Вергара). Мануэлю Фраге Ирибарне, и уже, как мы видели, не впервой, пришлось публично врать международной прессе на конференции. В этот раз он заявил под присягой, что найденные у Руано записи, якобы предназначенные для его сеансов с психиатром Карлосом Кастильей дель Пино, свидетельствуют о суицидальных намерениях. Если бы это и было правдой, то, несомненно, речь шла бы о настоящей психической эпидемии среди левых активистов в разных странах: ведь в конце того же года в Италии времен «свинцовых лет» анархист Джузеппе Пинелли тоже выпрыгнул из окна четвертого этажа полицейского участка в Милане, где его пытались заставить признаться в причастности к ультраправому теракту на Пьяцца Фонтана. Как гласит пословица, «горбатого могила исправит» – итальянское правосудие в итоге постановило, что он потерял равновесие из-за атмосферных условий. Неудивительно, что подобные фарсы вдохновили драматурга Дарио Фо на создание пьесы «Случайная смерть анархиста» (1970).

Всего через шесть месяцев после совсем не случайной смерти Энрике Руано во Дворце кортесов состоялась церемония провозглашения Хуана Карлоса де Бурбона преемником главы государства с титулом короля. В своем самом личном и одновременно самом важном политическом решении как диктатора Франко не хотел сюрпризов. Он придал своему предложению статус закона и использовал сочетание своих исключительных прерогатив, вытекающих из все еще действующего законодательства августа 1939 года и положений Закона о преемственности 1947 года. Таким образом, он заручился согласием Государственного совета, но при этом избежал обсуждения текста и в Совете министров, некоторые члены которого даже не знали об этом маневре, и в кортесах, где документ должен был быть принят в единственном чтении путем публичного поименного голосования. Перевес оказался подавляющим: из 519 голосов 19 были против, 9 воздержались. На следующий день, 23 июля 1969 года, Хуан Карлос принес присягу, и сделал это в недвусмысленном ключе преемственности:

С провозглашением Органического закона государства (LOE) стали все чаще появляться признаки того, что Франко скоро приступит к назначению преемника, что от него настоятельно требовала практически вся политическая верхушка диктатуры. Одновременно становилось все более очевидным, что предпочтения каудильо падут на внука Альфонсо XIII, хотя как раз в этом отношении не существовало такого же единодушия: его кандидатуру продвигала администрация председателя правительства. Был он популярен и среди технократической элиты во главе с Лопесом Родо. Однако кандидатура внука Альфонсо по разным причинам вызывала настороженность как у фалангистов, так и у монархистов-легитимистов. Важным сигналом, говорящим об этих настроениях, стал уход из правительства Муньоса Грандеса, на которого возлагали главные надежды сторонники военного регентства. Но непригодный в политическом отношении и уже серьезно больной, командир «голубой дивизии» был освобожден от должности вице-президента в сентябре 1967 года. И кто мог бы заменить его лучше, как не Карреро Бланко, только что воплотивший в жизнь ту самую «мечту стать адмиралом флота», как когда-то пел Рафаэль Альберти в сборнике «Моряк на суше» (1924)[1014]. Также в пользу Хуана Карлоса играли и другие обстоятельства: частые появления вместе с Франко на трибуне во время парадов Победы; достижение в январе 1968 года установленного законом возраста тридцать лет, необходимого для вступления в права наследника, а также рождение его сына и первенца через несколько недель после этого[1015].

Ко всем этим факторам добавилось еще одно важное тревожное предостережение, пришедшее извне: внезапная потеря трудоспособности Антониу де Оливейры Салазара летом 1968 года. Лишившись лидера, занимавшего власть сорок лет, за которые Салазар не смог подготовить почву преемственности, португальская диктатура смогла избежать политического коллапса лишь благодаря существованию поста президента Республики, которым в тот момент был адмирал Америку Томаш, официальный кандидат, победивший на выборах после убийства Умберту Делгаду. В соответствии с Конституцией 1959 года, без особого энтузиазма и полностью убедившись, что преемник готов продолжать колониальные войны, Томаш передал власть в руки своеобразного португальского гибрида Мануэля Фраги и Лопеса Родо – Марселу Каэтану[1016].

В отличие от случая Португалии в испанской диктатуре не существовало главы государства, отделенного от фигуры Франко. Как мы уже видели на примере Румынии и Италии в 1943 году и как вновь напомнила угроза Делгаду в той же Португалии в 1958-м, это всегда служило для диктатора лучшей гарантией безопасности. Однако к концу 1960-х отсутствие такого человека вызывало у сторонников каудильо уже скорее тревогу, чем уверенность. Назначение Хуана Карлоса позволило Франко наконец прикрыть этот фланг, ни на йоту не отказываясь от своей власти, поскольку в своей речи перед кортесами он четко дал понять, что не собирается немедленно передавать руководство преемнику:

С оглядкой на португальский пример, а также в контексте явных признаков физического упадка, вызванного болезнью Паркинсона – диагноз был поставлен около 1964 года, но обнародован только десять лет спустя, – более вероятным казалось, что Франко согласится назначить кого-либо другим главой правительства, как это предусматривал Органический закон государства (LOE).

Тем временем, когда вопрос регентства был окончательно закрыт, теоретики ближайшего будущего принялись за попытки определить точную структуру той самой «традиционной, католической, социальной и представительной монархии», предусмотренной Основными законами. Безусловно, ее было легче провозгласить, чем наполнить конкретным содержанием, за исключением утверждения, что она будет принципиально отличаться от либеральных и конституционных монархий, которые, по мнению интеллектуалов режима вроде Хосе Марии Пемана, были лишь предпосылкой национального распада под действием политических партий и новой республиканской парадигмы. Проблема облика новой монархии уже давно волновала академические круги Мадрида, где не было недостатка в тех, кто, перенимая одержимость старших поколений, продолжал мечтать о реинкарнации идеализированного времени правления Бурбонов в 1920-х. Среди них были, например, Хосе Антонио Мараваль и Луис Диэс дель Корраль, пытавшиеся реабилитировать в своих трудах авторов доктринального либерализма XIX века. Были и другие, как проницательный профессор теории государства Карлос Ольеро, который был достаточно умен, чтобы окружить себя группой соратников, охватывающей практически весь политический спектр. На страницах его Boletín Informativo de Ciencia Política (Информационного бюллетеня политической науки, 1969–1973) публиковались апологеты всего многообразия взглядов. Молодые звезды оппозиции – Элиас Диас, Рауль Мородо и Шабьер Арсалус; сторонники ортодоксального франкистского апертуризма, вроде Хорхе де Эстебана; защитники идеи о придании решающей политической роли преемнику, вроде Мигеля Эрреро и Родригеса де Мионьона, который в 1972 году опубликовал свою влиятельную книгу «Монархический принцип». Независимо от того, из чьих предпочтений сложится будущая монархия, Ольеро мог сказать, что его журнал дал ответ на занимающий всех вопрос: «Что после Франко?»

Сам Хуан Карлос, как и его премьер-министр, чуждые этой схоластике, решительно отвергали любую возможность отхода от курса, заданного 18 июля, и принципов Движения. Именно неопределенность и политическая непоследовательность, которые постоянно проявлял другой претендент, Хуан де Бурбон, который то заявлял о верности идеологии режима, то сближался с либеральной моделью, продвигаемой оппозицией, были одними из главных причин, по которым диктатор исключил его кандидатуру. Франко считал его слишком податливым влиянию, особенно в последние годы, когда Хуан де Бурбон прислушивался к таким новообращенным, как Хосе Мария де Арейльса. Наконец, Франко так и не простил дону Хуану публикацию «Манифеста Эшторила» 1947 года[1017].

Другая фундаментальная причина заключалась в выделении Франко как носителя суверенной власти, обладающего, если прибегать к терминологии Карла Шмитта, «монополией на принятие решений», редко когда столь ясно воплощенной в истории. Выбор Хуана означал бы признание легитимности, вытекающей из династической преемственности. Напротив, как Франко не уставал напоминать, в Испании под его руководством происходило становление новой монархии, которая «ничем не обязана прошлому; она рождается из решающих событий 18 июля», а не восстановление старой королевской династии, предшествовавшей республиканскому периоду. По этой логике назначение Хуана Карлоса выглядело гораздо более последовательным, поскольку его воспитание практически полностью формировалось в парадигме франкизма, и, по крайней мере теоретически, он был свободен от примесей либерального и легитимистского влияния. В подтверждение этого с июля 1969 года монарх носил титул «принца Испании», а не «принца Астурийского», как предписывала традиция Бурбонов для наследников престола.

Желание остаться в отечественной истории выдающейся фигурой также повлияло на отказ каудильо передать власть по наследству. Такая возможность, как мы видели ранее, даже не рассматривалась в отношении его прямых потомков, но постепенно стала вероятным вариантом для следующего поколения, особенно после того, как его старшая внучка Мария дель Кармен Мартинес-Бордиу была увлечена ухаживаниями Альфонсо де Бурбона Дампьера, с которым она в итоге вступила в брак в марте 1972 года. Сын инфанта Хайме де Бурбона и Баттенберг – второго в линии наследования Альфонсо XIII до 1933 года, когда он из-за инвалидности отказался от своих династических прав, хотя позже и попытался отозвать свое решение, – Альфонсо де Бурбон активно продвигался в качестве кандидата на престол аппаратом Движения. Особенно после того, как Хосе Солис, во время их первой встречи на трибунах стадиона «Сантьяго Бернабеу», нарек его «прекрасным принцем», о чем позже напишет газета Pueblo. Но главным образом это был клан из Эль-Пардо во главе с Кармен Поло, которая пыталась создать при дворе атмосферу, достойную «Королевы Марго» Александра Дюма (1845), стремясь пересмотреть назначение Хуана Карлоса в пользу своей любимой внучки и ее амбициозного супруга.

Тем не менее Франко остался верен канонам фашистского тоталитаризма, которые теоретизировала Ханна Арендт в конце 1950-х годов, отметив, что при специфике накопления харизматической власти «совершенно характерно: ни один из тоталитарных диктаторов никогда не прибегал к старой системе установления династии и назначения своих детей в качестве преемников»[1018].

Наконец последний, но самый важный вопрос: каковы были позиция, стратегия и политические цели выбранного преемника, Хуана Карлоса де Бурбона, в кратко- и среднесрочной перспективе? На этом этапе и с учетом нехватки достоверных исторических источников интерпретация событий неизбежно приобретает высокий уровень субъективности и основана в значительной мере на апостериорном восприятии событий[1019]. «Диалоги», приведенные Лопесом Родо в «Долгом пути к монархии», имеют не большую достоверность, чем магический реализм Габриэля Гарсиа Маркеса и Марио Варгаса Льосы, ставший модным в Барселоне того времени.

Как бы то ни было, попытки утверждать, что у Хуана Карлоса уже тогда якобы имелся четкий план полной демократизации политической системы, представляются несостоятельными. Будто бы у преемника был план, по примеру Черчилля и Сталина набросанный на салфетках ресторана «Кандидо» или какого-нибудь другого заведения в Сеговии, где Адольфо Суарес занимал пост гражданского губернатора (1968–1969)[1020]. Как отмечают многие авторы, подобный детерминизм означает, помимо прочего, игнорирование давления снизу, оказанного многочисленными мобилизациями испанского общества в целом и оппозицией в частности в годы переходного периода. Однако столь же наивным было бы заключить, что Хуан Карлос рассчитывал лишь на перенаправление диктатуры по иному руслу, и при этом основывать такое суждение исключительно на его публичных заявлениях в духе продолжения прежнего курса вроде приведенной выше присяги перед Основными законами. Очевидно, он не собирался рисковать укусить нетленную руку святой Терезы, которая должна была назначить его преемником, тем более что эта рука оставляла за собой право в любой момент отменить свое решение.

В подобных обстоятельствах наиболее правдоподобным выглядит, что единственным приоритетом для Хуана Карлоса было обеспечение консолидации института монархии, независимо от того, какой характер в конечном счете примет политический режим после смерти Франко. С авторитарным уклоном, в некоем гибридном формате, способном удовлетворить минимальные требования для вступления в общеевропейский интеграционный проект, или в виде полноценной представительной монархии: важно было лишь, чтобы вершина государственной структуры осталась увенчанной короной. В этом смысле показательна переписка между двумя претендентами на трон из династии Бурбонов весной 1968 года, один из немногих сохранившихся прямых документальных источников. Уже тогда становилось очевидным, что Франко определяется в пользу Хуана Карлоса, к большому разочарованию графа Барселонского, который настаивал на возвращении сына в Эшториль до начала осени. Помимо того что эти письма опровергают фантазии Луиса Марии Ансона о якобы существовавшем «династическом соглашении» об одобрении назначения (в действительности присяга принца воспринималась Хуаном де Бурбоном как предательство)[1021], ответ Хуана Карлоса не оставлял сомнений в отношении его главной цели:

Что касается модели монархии, которую сам Хуан Карлос предпочитал бы воплотить или считал наиболее подходящей для желанной институциональной стабильности, можно предположить, что принц Испании и его доверенный круг, который сводился к ближайшим родственникам, нескольким друзьям и бывшим наставникам, пытались извлечь уроки из каждого возможного сценария, как прошлого, так и настоящего.

Таким образом, отправной точкой для их анализа послужила сама история династии, отмеченная ошибками, допущенными Альфонсо XIII, когда он отождествил себя с диктатурой Примо де Риверы по образцу того, что было с Савойским домом и фашистами в Италии. На аналогию между этими двумя случаями ссылался Хосе Мария Хиль Роблес, координировавший в 1966 году изъятые с полок «Письма испанского народа», где он предупреждал о «конфликте в Италии при Муссолини, где ни король не мог быть лоялен диктатору, ни диктатор королю, потому что обе власти взаимоисключали друг друга», что и привело, и привело бы снова в случае повторения, к «гибели монархии»[1023]. Свежий пример такой последовательности событий как раз разворачивался в те годы в Греции, где британское и американское вмешательство, как мы видели, позволило отсрочить падение монархии благодаря сомнительному референдуму сентября 1946 года. Однако двадцать лет спустя молодой король Константин II, брат принцессы Софии, своими политическими вмешательствами спровоцировал конституционный кризис и, первоначально поддержав и придав легитимность перевороту «черных полковников» в апреле 1967 года, оказался в изгнании после неудачной попытки возглавить контрпереворот. Уже в период перехода, в декабре 1974 года, за несколько месяцев до смерти Франко, еще один референдум подвел черту под этим вопросом, ратифицировав преобразование греческой страны в Республику. Это был недвусмысленный сигнал для бурбонского претендента: даже при поддержке Соединенных Штатов всякий раз, когда монархия слишком тесно связывала себя с диктатурой, на море начинался шторм.

Относительно позиции сверхдержавы, во дворце Сарсуэла никто не сомневался, что им будет оказано нечто большее, чем просто аванс доверия. В самом деле, и официальные лица, и ведущие СМИ США, от посла Дьюка и Ричарда Никсона до The New York Times и журнала Time, распространяли благожелательный образ принца, хоть и вкладывая в него оттенки патернализма. В британской манере Вашингтон по-прежнему делал ставку на монархию как на гарант стабильности и защиты своих геостратегических интересов, как показывали случаи постимперской Японии и Ирана шаха Резы Пехлеви, которому даже понадобился переворот в 1953 году, чтобы удержать власть. Однако в условиях все больших трудностей и громких провалов, таких как уже упомянутые Идрис I или тот же Константин II, наиболее вероятным было то, что США сделают ставку на стабильность, которую обещал Хуан Карлос, но при этом потребуют от него ряд мер, связанных с либерализацией. Ведь поддерживать монархов на троне становилось все более рискованным занятием, и тем более поддерживать авторитарную реставрацию в Старом Свете, где такие режимы находились в явном упадке с начала XX века.

Именно поэтому, если у кого-то еще оставались сомнения, из республиканской эмиграции и лагеря антифранкизма последовали заявления в ответ на это назначение. Абсолютно беспрецедентное единодушие эмиграции, согласие различных фракций, от КПИ до Сальвадора де Мадариаги и ИСРП, проявилось в тезисе, что Хуан Карлос был только лишь «марионеткой Франко» и «за этим назначением нет ни закона, ни справедливости»[1024]. Считать Хуана марионеткой диктатора было вполне обоснованно. После того как оппозиционные силы с немалым трудом допустили возможность монархического выхода из диктатуры в лице Хуана де Бурбона, невозможно было ожидать, что они будут приветствовать ход событий. Но, с другой стороны, как только была признана сама возможность монархии, уже не существовало непреодолимых препятствий признать сценарий короны с другим исполнителем. При одном условии: как указывал сам Мадариага в своей статье, отражающей позицию умеренного антифранкизма, Хуан Карлос перестанет считать себя исключительно «королем победителей гражданской войны» и откажется от соблазна унаследовать дух «всемогущества и непогрешимости», который всегда декларировал Франко[1025].

Наконец, существовала и внутриполитическая сцена, менее монолитная, чем могла бы показаться при поверхностном взгляде, из чего тоже можно было извлечь ценную информацию. Хотя одобрение в кортесах кандидатуры Хуана Карлоса ни в какой момент не было под угрозой, в сумме количество отсутствующих, воздержавшихся и голосовавших против оказалось вовсе не незначительным, особенно по меркам режима. Карта распределения голосов могла подсказать, в каком направлении следует вести будущую политическую работу. В этом смысле было ожидаемо видеть, например, отсутствие таких фигур, как Муньос Грандес и Фелипе Солис, национальный советник и брат Хосе Солиса. Оба своевременно освободили свои кресла. Предсказуемыми также были отказы от поддержки со стороны некоторых профсоюзных прокурадоров-фалангистов, вроде представителей металлургического сектора Хосе Алькаина и Хосе Баньялеса; или от тех, кто предпочел бы другого кандидата, например сторонники дона Хуана, как Торкуато Лука де Тена и генерал Гарсия Валиньо, или же карлисты, как Альфонсо Абелья, Антонио Арруэ и Аусилио Гонья. Но действительно важным было то, что большинство голосов против назначения поступило от других прокурадоров Терции семьи, таких как Эдуардо Таррагона (Барселона), Мануэль Писарро (Теруэль), Рафаэль Мерино (Малага), Агатангело Солер (Аликанте), Бальдомеро Гарсия (Кадис) и воздержавшаяся Хосефина Веглисон (Мадрид)[1026].

Разумеется, это голосование ни в коем случае не было демократическим или антифранкистским. Однако оно в самом деле стало выражением протеста против процедуры одобрения закона – чтение и голосование в одном заседании, без прохождения через профильные комиссии и возможности его обсуждения или внесения поправок. Прокурадоры от семей, единственные хоть в какой-то степени избранные населением, без сомнения расценили это как проявление неуважения к самим нормам, установленным диктатурой в последние годы ее существования. Подобная ситуация весьма характерна для того, что Вацлав Гавел позже назвал «посттоталитарными системами», чья неспособность соблюдать даже собственные правила в итоге становится важным источником внутреннего несогласия[1027].

Вероятно, Хуан Карлос и его ближайшие соратники учли выраженную волю кортесов к соблюдению принципов законности и представительства, пусть даже речь шла пока еще о нелегитимном франкистском правопорядке. При этом им на руку играло то, что в стремлении к политической легитимации и к признанию со стороны стран ЕЭС режим уже давно принял на вооружение лексикон демократических государств. Например, когда стал называть совокупность Основных законов «открытой конституцией». Это позволяло им высказываться с необходимой долей двусмысленности, чтобы сохранить все возможные пути открытыми. Именно так, на наш взгляд, следует понимать такие заявления, как интервью принца Chicago Tribune во время поездки по США в январе 1971 года: «Я думаю, что народ хочет больше свобод. Все зависит от того, с какой скоростью. Не будет опасности взрыва, пока действует Конституция. Я готов использовать все методы в рамках Конституции»[1028].

В свете всего изложенного можно сделать вывод, что Хуан Карлос прекрасно осознавал необходимость проведения реформ, если он действительно хотел добиться своей цели – консолидации реинституционализации монархии. В этом отношении степень глубины реформ и искренность демократической убежденности, которая могла бы их вдохновлять, представляют собой во многих отношениях ключевой вопрос. Даже самые непримиримые франкисты могли интуитивно понять, что продолжение политического курса будет крайне затруднительно без каких-либо уступок. В конце концов, ни один режим с фашистскими корнями не сумел выжить после утраты харизматического лидера. Лишь Португалия Нового государства, казалось, выдерживала это испытание. Однако первое, что сделал Марселу Каэтану, придя к власти, было обещание «непрерывной эволюции»[1029].

Испанские сторонники преемственности представляли себе набор сугубо косметических мер по либерализации, схожих с теми, что были приняты в последние этапы Второй мировой войны и в первые месяцы после осуждения режима со стороны ООН. Однако факт, что и они сами не были до конца уверены в успехе этой стратегии, отражался, в частности, в навязчивой необходимости Франко повторять, будто все «связано, и связано прочно». Ведь, будь у него уверенность, ему бы не понадобилось напоминать об этом в каждом своем выступлении[1030]. Совсем не случайно и то, что в рамках диктатуры, которая уделяла исключительное внимание символике и языку своих церемоний и представлений, как и положено фашистскому режиму, использовалась формула присяги, допускавшая возможность нарушения обязательств. Так, после того как преемник давал слово соблюдать франкистское законодательство, председатель кортесов добавлял: «Если вы так поступите, да воздаст вам Бог, а если нет – да взыщет с вас»[1031].

Кому бы ни принадлежал диагноз испанской ситуации и идеи ее будущего – Ортеге-и-Гассету, Национальной конфедерации труда, Хосе Антонио Примо де Ривере, – он непременно проходил через подмостки Мадридского театра комедии[1034]. Склонность к сценической постановке и инсценировке политических посланий была наглядным отражением того значения, которое театр приобрел в формировании идентичности и коллективного сознания. Неслучайно проекты национальных преобразований через образование и культуру, такие как Республиканские педагогические миссии, отводили видную роль исполнительскому искусству, представляя адаптации Сервантеса, кантиг и романсов в так называемом Народном театре Алехандро Касоны, в то время как Ла-Баррака Федерико Гарсиа Лорки сосредоточила свой репертуар на золотом веке. Традиция, прерванная войной и победой франкистов, привела к созданию панорамы, в которой институции, импресарио, а также общественность, будь то ради удовлетворения или в качестве стратегии выживания, отдавали предпочтение эскапистскому и развлекательному театру благодаря буржуазным комедиям Мигеля Миуры и Жардиэля Понселы, однако инсценировки воинствующего содержания также не сходили со сцены. Национал-католики обращались к таким авторам, как Хосе Мария Пеман, литературное сообщество фалангистов отдавало предпочтение классическим произведениям, как «Стойкий принц» Кальдерона де ла Барки, стремясь провести параллели с жизнью «Отсутствующего», в то время сектора, склонные к недовольству общественным строем, воспользовавшись тем, что Испанский университетский театр (Teatro Español Universitario, TEU) носил обособленный характер, обращались даже к текстам Бертольта Брехта, на которые также ссылались экзистенциальные произведения Буэро Вальехо. Параллельно с изменениями в обществе 1960-е годы ознаменовались переосмыслением критической и преобразующей традиции, что нашло отражение в расцвете социального реализма, создании независимых и протестных объединений – Els Joglars – и экспериментального театра, который принес такие же не поддающиеся классификации плоды, как «Кастаньета 70»[1035].

Все в том же Театре комедии смесь этого предшествующего опыта витала в воздухе 3 октября 1969 года, в день премьеры смелой версии «Тартюфа» Мольера, поставленной и исполненной Адольфо Марсильяком на основе адаптации и декораций, задуманных Энрике Льоветом. Киносценарист, писатель, дипломат, разуверившийся к тому времени в фалангизме, Льовет буквально воспринял намерение французского автора «выступить против пороков моего времени, изображая их в нелепом виде»[1036]. Так, не составляло труда отождествить лицемерие, притворную набожность и оппортунизм Тартюфа с технократами «Опус Деи», членами правительства. Несмотря на это или, точнее, именно по этой прочине, подвергшись цензуре предыдущей весной, версия получила необходимое благословение MIT Мануэля Фраги[1037].

Политические события, однако, намного превзошли первоначальные замыслы постановки и придали премьере гораздо большую остроту. В августе 1969 года, безусловно, еще в один из тех важнейших лет становления диктатуры, разразился коррупционный скандал вокруг «Матесы»[1038] (Maquinaria Textil del Norte de Espana, S. A.), который непосредственно затронул держателей финансовых портфелей Obra, чья репутация и честность были поставлены под сомнение.

В течение следующих нескольких недель политические разногласия и общественный успех «Тартюфа» шли параллельно и в конечном счете вызвали цепную реакцию, которая тем не менее зрела несколько лет. Как мы увидим, его основное последствие также было во многом театральным, хотя главные герои вряд ли пришли к единодушному мнению о его жанре. Это, несомненно, было трагедией или представлением абсурда для Фраги, который был лишен своих многообещающх перспектив и вынужден был сойти со сцены. Такое прочтение не разделял Карреро Бланко, награжденный за лояльность, заставлявшую побледнеть любого коррупционера. Для него это было еще одно представление «непрерывного и безостановочного театра», который он практиковал с 1941 года и который всего за два акта создал ему репутацию главного актера второго плана в незаконченной пьесе режима[1039].

Первый из них состоялся 29 октября того же года. В эту символическую дату вышеупомянутой учредительной речи фаланги, произнесенной Хосе Антонио в «Комедии», по просьбе адмирала было сформировано новое правительство, которое, как это ни парадоксально, характеризовалось чрезмерным представительством селекторатов-технократов и попыткой обобщить – несмотря на то что они уже демонстрировали явные признаки истощения – десаррольистские и ложно деидеологизированные формулы.

Побочная жертва, правительственный кризис также изменил гастрольные планы Тартюфа. Новый руководитель MIT Альфредо Санчес Белья был гораздо менее театрален, чем его предшественник, хотя и столь же циничен. Он заблокировал его турне по нескольким испанским городам, но взамен предложил достойный выход для всех, позволив ему продолжать проецировать образ открытости и современности, в виде масштабного тура по Латинской Америке. Некоторых, однако, это не убедило, как, например, редакцию ежедневной газеты Madrid, где Нативель Пресиадо открыто говорил о «запрете на постановку указанной пьесы […] хотя Главное управление театра не дало никаких официальных комментариев по этому вопросу»[1040].

Кое-что уже знали о культуре отмены в упомянутой вечерней газете, чья редакционная компания с 1966 года находилась под управлением старого знакомого: Рафаэля Кальво Серера. Валенсийский интеллектуал стал исключением, подтверждающим франкистскую норму вездесущего «Опус Деи», гораздо в большей степени, чем отражением его хваленого плюрализма. Что-то вроде Ридруэхо в отношении фалангизма, кроме того, что и в том и в другом случае в его дистанцировании от режима присутствовал значительный компонент личной обиды. Как бы то ни было, находясь во главе разнородной группы сторонников Хуана де Бурбона, таких как Антонио Гарсия-Тревихано и Антонио Фонтан, в Madrid исследовали границы Закона о печати, поскольку это было одно из немногих СМИ, которое сообщало о профсоюзных мобилизациях и университетских беспорядках. В связи с этим сам Кальво Серер опубликовал подстрекательскую статью «Вовремя уйти: нет генералу де Голлю», теоретически относящуюся к маю 1968 года, но содержавшую такие фразы, как «он был уже стар и хотел остаться в правительстве в условиях кризиса, который может положить ему конец, не рассмотрев вовремя ни организацию партии, которая могла бы продолжить его дело, ни надлежащую подготовку возможного преемника», не оставляли места для сомнений относительно его истинных намерений. Неизменно более терпимый, когда в его адрес звучали оскорбительные французские параллели, Фрага изъял тираж и наложил на него четырехмесячный мораторий[1041]. Хотя именно при Санчесе Белье ситуация усугубилась, поскольку проблемы с акциями, вызванные высокопоставленными лицами, послужили основанием для окончательного закрытия газеты 25 ноября 1971 года[1042].

Однако для франкистской диктатуры ликвидация вестника не обязательно означала игнорирование послания. Предупреждения Кальво Серера были в конечном счете учтены во втором акте спектакля Карреро, который заставил себя ждать еще несколько лет. 8 июня 1973 года адмирал возглавил правительство, и впервые после гражданской войны эта должность была делегирована непосредственно Франко, который таким образом назначил своего верного «фаворита» исполнителем своей преемственности.

Само по себе произошедшее с «Матесой» не было чем-то исключительным. Как мы отмечали в первых главах, коррупция и злоупотребление влиянием в корыстных целях были неотъемлемыми чертами самой природы режима и практики его правящего класса. Кроме того, если сложный бюрократический клубок официальных квот и разрешений всегда способствовал нарушениям, переход к более открытой и индустриальной экономике, характеризующейся платежным балансом и возможностью экспортировать промышленные товары, только увеличил количество игроков, что объясняет цифру десять миллиардов песет, замешанных в этом деле. Таков был долг, который «Матеса» накопила перед государственным учреждением, Банком промышленного кредита (Banco de Crédito Industrial, BCI), органически зависимым от Министерств торговли и Министерства финансов[1043].

С 1964 года BCI потратил половину средств на продвижение компании, которая могла похвастаться тем, что стала первой испанской транснациональной корпорацией, теоретически гарантировавшей продажи инновационного бесчелночного ткацкого станка IWER. Единственная небольшая проблема заключалась в том, что в ожидании лучших времен подачей заявок на закупки занимались сами иностранные филиалы Матеса при более или менее явном попустительстве официальных надзорных механизмов. До тех пор, пока летом 1969 года ее владелец Хуан Вила Рейес не был осужден Главным таможенным управлением, хотя в его глазах в этом не было ничего необычного, поскольку он много лет успешно практиковал подобную бизнес-модель. На самом деле Вила Рейес считался идеальным воплощением десаррольистского предпринимателя, наделенного профилем, который опасно сохранился по сей день: президент футбольного клуба – на этот раз Королевского испанского спортивного клуба Барселоны (Real Club Deportivo Español de Barcelona), известного своей линией нападающих «пять дельфинов»; избалованный средствами массовой информации в программах типа «Это его жизнь» (TVE), ведущим которой был Федерико Галло, и восхваляемый политическими лидерами. Разумеется, национальными, как Лопес Родо и остальные министры-технократы, близкие к «Опус Деи», но также и иностранными, как Валери Жискар д’Эстен, в то время французский ответственный Министерства экономики и финансов, которого он посещал на своем частном самолете и чьи избирательные кампании, в отсутствие выборов у себя на родине, часто спонсорствовал[1044].

Единственной новинкой в этом деле было то, что оно вышло за рамки и стало достоянием общественности, притом что диктатура десятилетиями замалчивала любые новости о коррупции в высших эшелонах власти с целью культивирования образа самоотверженности и аскетизма, который очень ценился в народе. Образа абсолютно ложного, несмотря на то что некоторые ностальгирующие, верящие риторике режима, игнорируя отсутствие свободы информации и независимости судебной системы, продолжают говорить о «крайне малом количестве финансовых скандалов во время диктатуры»[1045].

Таким образом, причины, по которым «Матеса» действительно стала известна, следует искать в политических выгодах, которые могли быть получены в результате раскрытия мошенничества. И в этом смысле все, кажется, указывает на сектор фалангизма, который горел желанием дискредитировать технократическую группу, цинично названную «Истеблишментом» Родриго Ройо, журналистом-фалангистом и ветераном «синей дивизии», возглавлявшим ежедневную газету Diario SP, которая с самого начала уделила больше всего внимания скандалу[1046]. Как мы увидим на следующих страницах, он был не единственным бывшим военнослужащим вермахта, который пытался определить ход событий. Такими же фалангистами и ветеранами Восточного фронта были Виктор Кастро Сан Мартин, генеральный директор таможни и первый осведомитель о ситуации в Матесе, и Сервандо Фернандес-Викторио, председатель Счетной палаты и глава следственной комиссии, назначенной экономическими министерствами для выяснения обстоятельств дела. Даже тот факт, что кортесы в конечном счете создали свои собственные арбитражные комиссии для его изучения – что выходило за рамки их полномочий, которые не включали контроль за действиями правительства, – во многом имел отношение к краткосрочным и среднесрочным планам фалангистов. Именно настойчивость нескольких голубых прокуроров и членов их семей, в том числе неутомимого Эдуардо Таррагоны, сторонника реформы регламента конгресса, который заставил кортесы взять дело в свои руки. Их действия должны были служить доказательством того, что они выполняют роль, аналогичную той, которую выполняют демократические парламенты, и в конечном счете сделать, таким образом, осуществимой ставку фалангистов на опеку над преемником и политическим будущим страны: «После Франко – институты»[1047]. Газета Arriba открыто подчеркивала это в одной из своих редакционных статей: расследование, проведенное под председательством Фернандеса-Куэста, и работа Национального совета «продемонстрировали, что институции функционируют», что предоставляло им «вотум народного доверия»[1048].

Паутина власти фалангистов – а с учетом такого скопления высокопоставленных лиц представляется несостоятельным продолжать притворяться, что фаланга в то время была не более чем остаточным явлением, – уже несколько месяцев назад пыталась спровоцировать такого рода политическую бурю. В июне того же года партийная пресса широко освещала еще один коррупционный скандал, на этот раз градостроительного характера – еще одна классика режима и десаррольизма, которая достигла своего апогея благодаря афере с финансовой пирамидой компании Софико – с участием еще одного застарелого токсичного персонажа, Хесуса Хиля, и с драматическим исходом, поскольку в результате обрушения ветхого здания в Лос-Анхелесе-де-Сан-Рафаэль погибло более пятидесяти человек. Однако политическую ответственность за аварию вряд ли можно было возложить на экономические министерства. Скорее она пала на гибридного гражданского губернатора провинции, некоего Адольфо Суареса, которого защищал Верховный суд в лице Фернандо Эрреро Техедора и чьи изображения, на которых он роется в завалах, парадоксальным образом пошли ему на пользу – Франко наградил его Большим крестом гражданских заслуг – среди прочего, научив ценности демагогических действий перед камерами. Точно так же Хесус Хиль тогда был всего лишь куропаткой в политическом плане, в то время как Хуан Вила Рейес представлял собой крупную дичь, на которую так любил охотиться Мануэль Фрага, что во время охоты даже застрелил Карменситу Франко.

Какие бы истории про него ни рассказывали, галисийский министр, несомненно, чувствовал себя сильным. Не зря ему было поручено объявить международной общественности, все еще неофициально, о результатах процесса преемственности в интервью газете The Times в 1965 году, в следующем году ему удалось принять свой Закон о печати и получить назначение государственного представителя при подписании независимости Экваториальной Гвинеи в 1968 году. Как мы уже указывали ранее, описывая театральные дерзости, Фрага не был членом Движения, который заявлял бы о своей несовместимости с технократами – «синие» и «серые» в конечном счете по-братски объединились в 1976 году в рамках Народного альянса (Alianza Popular, AP), – но предоставленная Матесой возможность устранить личных соперников в личной гонке за властью была слишком соблазнительной, чтобы ее упустить. Следовательно, он предоставил средствам массовой информации Движения полную свободу действий для подробного освещения этого дела, а артистам – для дальнейшего воспроизведения его на сцене.

Однако, поступая таким образом, он совершал ту же ошибку, которая когда-то подвергла остракизму самого Кальво Серера. Публичное выяснение внутренних разногласий и политических проблем, не говоря уже об их высмеивании, вызвало у Франко глубокое отвращение. Каудильо был обеспокоен не столько самим делом, что показывает, в какой степени коррупция воспринималась как должное, сколько последовавшим шквалом критики и обвинений в адрес управления государственными финансами, которые сильно напомнили ему о разразившемся в 1935 году скандале, связанном с черным рынком, который он быстро счел признаком нелояльности к системе в целом.

Довольный ходом событий, положившим конец идиллии между Франко и его звездным министром, Карреро Бланко воспользовался случаем, чтобы подготовить окончательный переворот. В середине того же октября в одном из своих обычных меморандумов, направленных во дворец Эль-Пардо, адмирал предупреждал о необходимости положить конец «прискорбному делу» «Матесы», которое грозило стать «клеймом для режима». Карреро допускал, что участвовавшие в этом министры экономики Эспиноса Сан Мартин и Гарсия-Монко падут вместе со всей командой, но тогда должны быть смещены и те, кто несет ответственность за Вторую мировую войну и «политику информации и развлечений», которые не только позволяли себе критиковать правительство, но и мирились с общей тревожной ситуацией, ибо «книжные магазины пронизаны коммунистической и атеистической пропагандой, театры ставят спектакли, которые не следует посещать приличным семьям, а кинотеатры переполнены порнографией»[1049].

В конце концов Франко признал правоту Карреро. В итоге он поручил ему правительственную перестановку, которую тот давно желал. Таким образом, адмирал не только избавился от проблемных Фраги и Солиса, но и воспользовался возможностью подрезать крылья Кастиэлье, который летал слишком свободно. В качестве замены он попытался составить вместе с каудильо более послушный, единообразный и предсказуемый Совет министров, теоретически менее подверженный неортодоксальным экспериментам по модернизации и обновлению публичного образа и дискурса диктатуры. Стратегия, обоснованность которой для адаптации к новым реалиям испанского общества он так и не смог усвоить, будучи убежден, что по сути это не что иное, как проявление личных амбиций и политической нелояльности. Как он написал несколькими месяцами позже, в марте 1970 года, в другом своем обстоятельном докладе, на этот раз предназначенном для управления действиями правительства:

Проведенная в кабинете чистка, избавление от неудобных личностей и приверженцев политики открытости, как реальных, так и воображаемых, была дополнена тем, что произошло на выборах в кортесы в сентябре 1971 года, завершившихся спорным уходом практически всех представителей, которые, как и «трансгуманисты», поверили письму LOE. И снова, после крайне ограниченного опыта участия, они изменили курс и вернулись к логике «Я не хочу, чтобы Виктор Прадера был в Ассамблее». Чтобы гарантировать это, на пост председателя Палаты был также выдвинут старый фалангист, абсолютно непримиримый к любым возможным отклонениям от франкистской ортодоксии, Алехандро Родригес де Валькарсель[1051].

Назначение на столь важный пост Родригеса де Валькарселя, до тех пор занимавшего пост генерального заместителя секретаря Движения, – не столько в силу личных заслуг, сколько из-за его положения в Совете Королевства и в Регентском совете, – показывает, что цель Карреро Бланко в 1969 году, неизменно с согласия Франко, заключалась ни в коей мере не в ликвидации фалангизма, как это иногда утверждалось и как на самом деле чувствовали многие фалангисты[1052]. Как и в 1941 году с амбициями Серрано, а в 1956 году с проектами Арресе, речь шла о том, чтобы дисциплинировать его и ограничить управлением выделенными ему участками, вынудив отказаться от притязания использовать их в качестве рычага, дабы получить гегемонию.

Таким образом, концентрация власти, которой пользовался Солис, была вовремя ограничена назначением двух человек на должности национального делегата профсоюзов и генерального секретаря Движения. Назначение преследовало конкретную миссию. DNS, возглавляемая Энрике Гарсиа дель Рамалем в ранге министра без портфеля – способ вернуть OSE под контроль государства, – должна была, насколько это возможно, внести поправки в проект нового Закона о профсоюзах, направленного в кортесы, которые в в 1971 году одобрили текст, предназначенный для того, чтобы «наша профсоюзная система могла выдержать конфронтацию со сравнительным правом», но это не убедило никого ни внутри страны, ни за ее пределами[1053]. Задача второго была еще сложнее. Он должен был попытаться обеспечить верность монархии и назначенному Франко преемнику всего Национального движения – наименование, которое после официальной ратификации с апреля 1970 года перешло к FET-JONS, – завершив при этом процесс реструктуризации благодаря постоянно упоминаемым, но толком не обозначенным ассоциациям, способным направить «законный обмен мнениями». Для решения этой двойной задачи мог быть выбран не кто иной, как Торкуато Фернандес-Миранда. Обладая качествами безупречного фалангиста – временный второй лейтенант и один из ведущих университетских специалистов по творчеству Хосе Антонио – он был ярым сторонником принца Хуана Карлоса, чьим наставником и координатором высшего образования когда-то являлся, по прямому поручению министра Хесуса Рубио (1956–1962)[1054].

Но помимо докторской степени в области политического права, Фернандес-Миранда обладал еще и франкистским цинизмом. Он был уверен, что сможет заручиться поддержкой короны изнутри Движения, но совершенно не представлял, что путь к этому лежит через ассоциации, задача, которая была трудновыполнима, учитывая политический контекст. Во многих отношениях ассоцианизм был похож на демократическую репетицию Руиса-Хименеса 1950-х годов – опыт, который он лично пережил в качестве ректора Университета Овьедо – ни один деятель режима не хотел этого, хотя все заявляли об обратном. Следовательно, никто не был доволен результатом. Если выйти за рамки законодательства, ассоциации превратятся в форму политических партий, что Франко и Карреро категорически отвергали. Если же, наоборот, сделать ставку на чисто косметические упорядочение, их не признали бы даже такие личности, как сам Руис-Хименес или монархические группы, не говоря уже о европейских институциях или подлинной антифранкистской оппозиции. В этих условиях в течение следующих нескольких месяцев Фернандес-Миранда просто решил не участвовать в матче. Следуя тактике, которую, по-видимому, рекомендовал ему сам Хуан Карлос: «Планируй, не приземляясь», – он позволил ассоциационизму ослабнуть, подготовив проекты различного характера, которые так и не были обсуждены на пленарном заседании Национального совета или кортесов.

Наряду с этими маневрами, направленными на то, чтобы вернуть бразды правления Движению, основная идея, примененная Карреро Бланко к перестройке правительства, заключалась в том, чтобы распространить формулу технократии и десаррольизма, которая для этого хорошо зарекомендовала себя в экономической сфере, на все министерства. Вот почему его окрестили «одноцветным правительством», хотя правильнее было бы говорить о широкой палитре серых тонов. Неудивительно, что чрезмерная раздробленность исполнительной власти – слова самого Карреро по этому поводу: «Церковь – не место для спорта, цирк – не место для науки, ни университет – не место для политики», – на самом деле указывала на отсутствие общего, сквозного горизонта, очень быстро лишила кабинет коллективных действий, которые свелись к набору личных инициатив.

Так произошло в сфере образования, которая еще до кризиса находилась в надежных руках Лоры Тамайо, которого в 1968 году сменил Хосе Луис Вильяр Паласи. Придя к выводу, что университет находится вне досягаемости режима, новый министр ограничился попытками удержать его в узде мерами беспрецедентной жесткости, включая применение нерегулярного насилия в отношении студентов и характерную для тридцатых годов клятву верности для преподавателей, – одновременно сосредоточившись на проекте, который позволил ему проявить свою самую «технопрагматичную» сторону, комплексную реформу остальной части учебного цикла. Для ее реализации он прибегнул к методу, освященному экономической реструктуризацией: внешним консультациям и формированию команды высокого технического уровня из сотрудников самого министерства, таких как, в частности, Рикардо Диас Хохляйтнер – бывший генеральный директор ЮНЕСКО по планированию образования – и вышеупомянутая Мария Анхелес Галино. Результатом стал Общий закон об образовании 1970 года (Ley General de Educación, LGE), подлинный План стабилизации испанского образования, поскольку он модернизировал структуры и содержание, которые оставались закрепленными, с краткими республиканскими поправками, в Законе Мойано 1857 года[1055].

В отличие от его почти единодушной высокой оценки, LGE тем не менее побудило Вильяра Паласи потерять доверие Карреро Бланко, поскольку предварительный проект вызвал настоящую политическую бурю во франкистских кортесах. Вполне логично, если принять во внимание недоверие, с которым широкие консервативные слои относились к любым педагогическим новшествам, тем более что – как в свое время обвиняли ILE и теперь косвенно признавали в качестве решения – он черпал вдохновение в опыте других стран. Но прежде всего потому, что это требовало значительных финансовых вливаний, что противоречило доктрине победителей в отношении государственных услуг. Таким образом, учитывая «отсутствие налоговой политики, достойной такого названия», он мог быть введен в действие только после того, как Испания получит кредиты на расширение образования, предоставленные Всемирным банком[1056].

Примерно той же последовательности придерживались и в вопросах внешней политики. По прямому указанию каудильо ответственность была возложена на Грегорио Лопеса-Браво, который, таким образом, стал одной из восходящих звезд франкистской вселенной, и, хотя и предпринял попытку снизить степень известности, приобретенной на этапе Кастиэльи, дворец Санта-Крус продолжал оставаться одним из портфелей, которые обеспечивали наибольшую публичную видимость его владельцу.

Как мы видели, нацеленный на продление Соглашения с Соединенными Штатами, чьи официальные лица убедились в том, что смелые требования быстро уступают место возросшему интересу к научному и экономическому сотрудничеству, правительственный мандат Лопеса-Браво был двусторонней монетой. Решка логически представляла собой его связь с Ватиканом, чье отношение к режиму было непонятным для политического класса в целом и для Карреро Бланко в частности. Он сообщил об этом в конце 1972 года кардиналу Таранкону лично на встрече, на которой безуспешно предлагал новые приходы и синекуры в обмен на поддержку Епископальной конференции, и публично всем, кто хотел бы его услышать, в речи, произнесенной в Совете министров по случаю восьмидесятилетия Франко, вовремя просочившейся в прессу. В этой речи он с явной горечью подчеркивал, что «таким образом, наша война не была гражданской войной; это была освободительная война и крестовый поход», и напомнил о многомиллионных инвестициях, сделанных с тех пор Новым государством на благо Церкви, о чем, возможно, «забыли […] те, кто по своему статусу и характеру меньше всего должен был это делать», однако, угрожал он, «Бог ничего не забывает». Все было напрасно, как Лопес-Браво убедился на состоявшейся вскоре после этого, в начале 1973 года, напряженной аудиенции у Павла VI, которая лишь показала, до какой степени позиции стали непримиримы[1057].

Орлом, по крайней мере априори, были надежды на сближение с процессом европейского строительства. Момент, несомненно, казался благоприятным для испанской диктатуры, учитывая, что континент переживал определенный авторитарный разворот. Однако подобный разворот был проблематичен и неоднозначен для Пятой Французской республики, чья институциональная модель пребывала под пристальным вниманием партийных теоретиков, несмотря на отставку в апреле 1969 года президента де Голля, главного сторонника связи Испании Франко с ЕЭС, которое он, кстати, без колебаний посетил по собственной инициативе в июне 1970 года[1058]. А также для Греции, ставшей фундаментальным пробным камнем в определении политического направления, в котором должны были следовать европейские сообщества. Это неудивительно, Греция была членом Совета Европы и в июле 1961 года подписала с ЕЭС Соглашение об ассоциации, статус все еще очень неопределенный, но в то время он рассматривался как логическая прелюдия к полной интеграции. Однако приход к власти военной хунты резко изменил эту дорожную карту. Теперь ЕЭС оказалось на трудном распутье: разрешить Греции продолжить процесс присоединения, несмотря на диктаторский характер ее политического режима, или заморозить его, пусть даже больше на словах, чем на деле. Это решение имело очевидные последствия для франкистской Испании, чье дело также рассматривалось косвенным образом.

К счастью для демократического достоинства Европы, перед лицом бездействия правительств Франции и ФРГ и отсутствия официальной доктрины со стороны ЕЭС – доклад Биркельбаха, опубликованный Европейским парламентом в 1962 году и защищавший необходимость «демократической легитимации» в качестве основы для приема очередного государства, был скорее заявлением о намерениях, чем руководством к действию, – Нидерланды и страны Северной Европы денонсировали дело Греции в Совете Европы. Членство в этой организации предполагало соблюдение Европейской конвенции о правах человека (1950), систематически игнорируемой диктатурой полковников, которые, вместо того чтобы пройти через испытание изгнанием, в одностороннем порядке вывели Грецию из состава ЕС в декабре 1969 года. Хотя это были отдельные институциональные структуры, то, что произошло в Совете, оказало влияние на политику ЕЭС, которая формально применяла положения Соглашения об ассоциации, но не начинала переговоры о прогнозируемых расширениях – Единой сельскохозяйственной политике и свободе передвижения – и не возобновляла помощь со стороны Европейского инвестиционного банка[1059].

Аналогичным образом греческий прецедент дал о себе знать при подписании несколько месяцев спустя Соглашения между Испанией и ЕЭС от 29 июня 1970 года, которое стало кульминацией переговоров, ведущихся с 1964 года, и которое обошло ассоциацию, чтобы принять формулу преференциального торгового соглашения. Как отметил Фернандо Гирао, дело не в том, что диктатура Франко прямо-таки потеряла сон, поскольку правительства ЕЭС были более склонны искать оправдания перед своим общественным мнением, чем вводить ограничения на свою торговлю с недемократическим режимом. Так, ярлык «преференциальный», применяемый в равной степени к Государству Израиль, с которым в тот же день было подписано аналогичное соглашение, предполагал форму компенсации, в то время как установленные условия оказались очень выгодными для испанской промышленной продукции. Во многих смыслах соглашение представляло собой подтверждение логики, которая привела к международному сотрудничеству с Планом стабилизации и согласно которой обеспечение доступа к прибыльному испанскому рынку и обеспечение политической стабильности на полуострове оставались приоритетами позиции Запада[1060]. Тем не менее отказ от возможного партнерства содержал в себе символическую силу, которую также нельзя исключать из уравнения. И снова нормализация режима не была завершена до конца. Сколько бы ни повторял Альберто Уйастрес, что «политический подход» к отношениям между ЕЭС и Испанией был не чем иным, как «небольшой маскировкой» для прикрытия экономических интересов других стран и что «морально мы абсолютно правы»[1061], на практике имел место перепев знаменитой фразы из «Божественной комедии» Данте: франкистская диктатура должна была оставить всякую надежду на вступление.

Однако, в отличие от времен изоляции второго послевоенного периода, теперь у режима было гораздо больше карт, которые можно было разыграть на внешней доске, чем предложение отказаться от своего суверенитета. Так, дворец Санта-Крус мог пустить в ход валютные резервы, задействовать крупные государственные компании, способные осуществлять инвестиции, и даже передать определенный объем технологий в качестве валюты для укрепления его международного положения. Неизменно амбициозный Лопес-Браво использовал этот потенциал, чтобы продвигать новую повестку дня, которая в значительной степени была проектом саморекламы. Это вызвало бесчисленные опасения, особенно со стороны Карреро Бланко, номинального лидера тех секторов, которые не могли понять, что временное избавление от антикоммунистической ортодоксальности может быть гораздо более интересным для диктатуры в среднесрочной перспективе.

А Лопес-Браво прилагал усилия в двух направлениях. С одной стороны, к разрядке посредством торговли с Восточной Европой и даже – после открытия, проведенного Никсоном, – с маоистским Китаем. С другой стороны, в традиционную латиноамериканскую сферу, которая в те годы находилась в полном политическом хаосе, что привело к неожиданным последствиям, таким как отношения, установленные с Чили Народного единства Сальвадора Альенде, которое было очень заинтересовано в процессе индустриализации бывшей метрополии, как подробно изучила Мария Хосе Энрикес. На первый взгляд Лопес-Браво всего лишь пытался довести технократические и деидеологизированные убеждения до их крайних последствий, что навлекло на него бесчисленные обвинения в нелояльности, которые он сам подписывал, определив себя в ABC как «репрессированного либерала». Однако под этим поверхностным прочтением на самом деле скрывалась более изощренная стратегия легитимации, что нашло отражение во внутренней дипломатической документации:

Разработка Иберо-американского плана, задуманного как способ обеспечить «испанской политической системе […] „переоценку“ за пределами ее границ», таким образом, стала ключевой частью того, что в столичных говорильнях стало известно как «доктрина Лопеса-Браво»[1063]. Но едва она начала расправлять крылья, как Карреро Бланко, который никому не позволял бросать на него тень в глазах Франко и наученный горьким опытом того, что, по его робкому мнению, было очередной попыткой в духе экспериментов времен Кастиэльи, пресек это дело в зародыше, заменив его на посту главы министерства. В любом случае очень скоро Иберо-Америка, на которую был нацелен план, уже не будет прежней, поскольку 11 сентября 1973 года опыт «чилийского пути к социализму» был пресечен государственным переворотом, имевшим серьезные последствия для Испании и для всего остального мира. Неудивительно, что главные действующие лица и методологии сильно напоминали события почти сорокалетней давности, а именно – 18 июля, а генерал Аугусто Пиночет стал своего рода реинкарнацией Франко, объектом гнева левых всего мира, особенно тех, кто выступал за доступ к правительственным обязанностям мирным путем, кого снова охватили сомнения, будут ли когда-нибудь реакционные круги уважать неблагоприятный исход выборов[1064].

Конечно, перспективы были довольно мрачные. Неутешительными они были и для хваленой открытости франкистской системы, которая вряд ли нашла бы подтверждающий фактор за рубежом, когда за закрытыми дверями она отменяла несколько либеральных уступок предыдущего десятилетия. Так, за несколько месяцев до переворота в Чили, 24 апреля 1973 года, был осуществлен заключительный акт примерного наказания газеты Madrid – физическое уничтожение ее штаб-квартиры, чтобы впредь кто-нибудь не забыл цену веры в Закон о печати и не попытался продолжать освещать конфликт, который, как мы увидим ниже, множился по всей Испании…

Для этого и был создан «триумф техники», объявленный в свое время волшебным средством от всех бед страны, чтобы скрыть иконоборческое наказание и попутно прибыльную городскую «прихватизацию» – здание газеты находилось в самом центре района Саламанка – с намеками на инновационный механизм, используемый для сноса, поскольку это был первый «контролируемый взрыв», проведенный в Испании[1065].

В конце января 1969 года на всей территории Испании было объявлено чрезвычайное положение. Ничего нового ни для провинции Гипускоа, где он действовал с августа 1968 года, ни для соседней Бискайи, которая испытывала его на себе весной 1967 года. В первом случае это произошло в результате уже упомянутого убийства Мелитона Мансанаса, повлекшего за собой волну арестов, пыток и тюремных заключений – многие из которых были незаконным самоуправством из-за отсутствия у режима контртеррористической стратегии и специализированных подразделений, – только усиливших влияние ЭТА и укрепили ее социальную поддержку. Во втором случае это произошло из-за неспособности местных властей остановить забастовку на одном из предприятий, имеющих решающее значение для развития Большого Бильбао, – Заводе холоднопрокатного производства (Laminación de Bandas en Frío), расположенном в городе Эчебарри. Забастовка на этом предприятии стала не только самым затяжным трудовым конфликтом во времена диктатуры, но и отражала концентрический рост оппозиции, поскольку в конечном счете, помимо HOAC, JOC, Рабочего союза (Unión Sindical Obrera, USO) и CCOO, к ней примкнули видные представители гражданского общества – от художника Агустина Ибарролы до адвокатов Хоакина Руиса Хименеса и Хосе Рамона Рекальде, – а также многочисленные приходские священники, протестовавшие напротив гражданской администрации и поддержавшие жен участников забастовок, которые укрылись в штаб-квартире OSE в Басаури[1066].

Когда к этому двойному сопротивлению, националистическому и рабочему, в начале года присоединились университетские беспорядки в Барселоне и Мадриде, режим решил, что с него хватит. Конфликт занимал общественное внимание настолько, что, когда начался маскарад франкистского мира, пробил час вернуться, по меткому выражению, придуманному Мадариагой, к «исключению из исключения»[1067].

Неоднократная приостановка действия ограниченных гарантий, содержащихся в Хартии испанцев, символизировала политический провал стратегии десаррольизма, осознание того, что их идеальный тип общества, сформированного этими желанными средними классами, аполитичными и преданными религии нарциссического потребления, был утопией, существовавшей только на бумаге. Вопреки замыслу генерала Хорхе Вигона, министра общественных работ в период с 1957 по 1965 год, свобода начиналась не «с минимального годового дохода каждого гражданина в размере 800 долларов», а тогда, когда такова была воля населения[1068]. И правда заключалась в том, что, куда в большей степени, чем конформизм, в соответствии с демобилизационными пророчествами Фернандеса де ла Мора, настроение испанских граждан, а также европейцев, которые снова обратили свой взор на полуостров – после триумфа Пако Ибаньеса в парижском концертном зале «Олимпия» об этом свидетельствовал фестиваль искусств Amnistía que trata de Spagna, состоявшийся в Риме и Милане в 1972 году, – значительно приблизилось к стихам, написанным Чичо Санчесом Ферлосио и исполненным Хулией Леон по случаю той встречи в Италии:

В течение этих лет конфликт охватил практически все испанские провинции. В вечно воинственной Астурии жены репрессированных рабочих устроили две сидячие забастовки в соборе Овьедо в начале 1969 года, следуя тактике, впервые опробованной годом ранее в Лас-Пальмасе, где жены нескольких задержанных членов профсоюзного руководства и КПИ нашли убежище в соборе Санта-Ана и получили неожиданную защиту епископа Инфантеса Флоридо. В провинции Гранада, где в 1970 году произошла печально известная забастовка строителей, во время которой погибли трое рабочих, а за ними последовали еще две смерти на заводе SEAT в Барселоне в 1971 году и на ТЭС в Бесосе в 1973-м, в том же году рабочие оливковых плантаций устроили протесты во время кампании в Антекере. Тем временем «Баллада о Севере» продолжалась даже в тех городах, которые обычно были менее конфликтными для режима, таких как Витория, чей облик изменился с забастовкой 1972 года на крупном шинном заводе Michelin, символизировавшем возрождение ВСТ и баскского социализма вокруг харизматичного лидера Антонио Амата. Нечто похожее происходило и в Галисии, где прошла череда протестов на верфях Басана в Ферроле, тогда называвшемся Эль-Ферроль-дель-Каудильо, и на заводе Citroën, о которых рассказал Рой Каджао в своем документальном фильме «Виго 1972» (2017), в результате чего также погибли двое рабочих, что свидетельствует о систематической жестокости диктатуры, пытавшейся подавить эти протесты[1070]. Из предосторожности они запретили даже театральные постановки, о чем свидетельствует запрет писателю Фернандо Аррабалю на возвращение в Испанию и дипломатическое давление с целью не допустить премьеры во Франции в конце 1968 года «Страстей генерала Франко» Армана Гатти.

Репрессии и цензура были практически единственным ответом, который мог обеспечить режим, утративший большую часть своих возможностей противодействовать оппозиционной деятельности на идеологическом и политическом фронте, о чем неоднократно предупреждали участники Движения. Хотя в то время ему придавалось скорее секторальное, нежели общеполитическое значение, окончательное свидетельство о смерти десаррольистского проекта было подписано в апреле 1970 года благодаря отставке Федерико Сильвы Муньоса. Архитектор Национального плана платных автомагистралей в Испании, истинный представитель ACNP, всегда помнивший, что «технологии – это инструмент на службе политики», не желал оказываться в тупике. Лучше было дистанцироваться и оставаться в нужный момент доступным для политических перемен, независимо от их характера. Ему бы ничем не помог тщательно выстроенный в СМИ образ «эффективного министра», если бы он продолжал быть частью правительства, которое с каждой минутой теряло позиции[1071].

Это стало очевидно несколько месяцев спустя, между 3 и 9 декабря 1970 года, во время так называемого Бургосского процесса. Военный трибунал провел в ускоренном порядке коллективное разбирательство в отношении шестнадцати человек, среди которых были два священника, Хулен Кальсада и Хон Эчабе, арестованные во время чрезвычайного положения и обвиненные в «продолжающемся всеобщем мятеже» за принадлежность к ЭТА и предполагаемое участие в той или иной степени в некоторых убийствах, совершенных этой группировкой. Более чем пятьюстами годами тюремного заключения и вынесением девяти смертных приговоров в отношении Мариано Онаиндии, Эдуардо Уриарте, Хокина Горостиди, Ксавьера Ларене, Унаи Дорронсоро и Хавьера Иско де ла Иглесиа франкистские власти намеревались нанести окончательный и, как обычно, показательный удар по террористической группировке[1072].

Тогда же некоторые из ответственных за реализацию и развитие процесса руководствовались и собственными целями. Так, генерал-капитан военного округа Бургос Томас Гарсия Ребулл, отвечавший за ратификацию решений первой инстанции, не прочь был пощипать технократический кабинет и напомнить ему, что его таблицы и статистика могут быть очень современными, но их нужно подкреплять необходимым процентом железного кулака. Удивляться тут не приходится, помимо прочего он также был членом лобби бывшего командира дивизии и бывшим национальным делегатом Ассоциации ветеранов. А Фернандо Суарес де ла Дееса, полковник, проводивший ревизию судебного процесса и являвшийся представителем известной династии военных юристов, члены которой были убиты в Паракуэльос-дель-Хараме, несомненно, думал так же. Антонио Тронкосо де Кастро, со своей стороны, стремился превратить роль докладчика макропроцесса в стартовую площадку для занятия должностей, предполагающих высокую политическую ответственность.

Однако, к удивлению диктатуры, в конечном счете сработала защитная стратегия, которая, в свою очередь, превратила процесс в инструмент разоблачения истинной природы режима и объединения различных слоев, составлявших оппозицию. Церковные, рабочие, националистические, интеллектуальные и профессиональные диссиденты объединились в беспрецедентную мобилизацию. Епископ Сан-Себастьяна Хасинто Аргайя и апостольский администратор Бильбао Хосе Мария Сирарда поддержали просьбу своих двух священников, чтобы вопреки положениям конкордата слушания не проводились за закрытыми дверями, что облегчило публикацию аргументов ответчиков, а также активизировали свои контакты в Ватикане, чтобы получить заявление от Павла VI. В аббатстве Монсеррат были заключены около трехсот каталонских интеллектуалов и деятелей искусства, что один из них, режиссер Пере Портабелья, позже превратил в зародыш первой единой оппозиционной платформы «Ассамблея Каталонии», созданной в ноябре 1971 года вместе с Антони Гутьерресом. Со своей стороны, профсоюзы призвали к бесчисленным протестам и актам солидарности с обвиняемыми, которых защищала выдающаяся команда адвокатов, включая таких деятелей, как Мигель Кастельс, Гуруце Гальпарсоро, Франсиско Летамендиа, Жозеп Соле, а также Грегорио Печес Барба, имевший личные мотивы, поскольку вместе с другими юристами и профессорами пережил тяготы заключения во время чрезвычайного положения. Их работа также получила значительную корпоративную поддержку, поскольку IV Национальный юридический конгресс, состоявшийся в Леоне в предыдущем июне, изучил возможный статут для политических заключенных и призвал к отмене специальных юрисдикций и смертной казни[1073].

Параллельно с этим разгромленная совместными усилиями ЭТА и ее окружение воспользовались обстановкой, превратив ее в воображаемую «инсценировку того, чем была наша борьба», для достижения своих собственных целей: попытаться присвоить себе политический капитал антифранкизма и представить своей потенциальной аудитории трактовку судебного процесса в национальном ключе, как будто преследование ее членов было нападением государства на всю «баскскую нацию […] одинаково представленную как антифранкистскую и аберцале (сепаратистскую)». Вся специализированная литература сходится во мнении, что они имели необыкновенный успех, особенно на международном уровне, где призывы к помилованию, оживленные и усиленные памятью о деле Гримо, стали настоящим шумом[1074].

В отличие от событий в период изоляции, а также в 1963 году, когда политический класс франкистов, пусть и неохотно, сплотился перед лицом внешнего давления, понимая, что выживание режима является лучшей гарантией защиты его интересов, сейчас позиции были далеки от единодушия. Конечно, фигура каудильо никоим образом не подвергалась сомнению, но в то же время, хотя никто и не осмеливался в этом признаться, его присутствие на политической сцене не могло длиться вечно, и необходимо было задуматься о том, как позиционировать себя после его ухода. С течением времени корпоративный раскол, затрагивающий Церковь, начал ощущаться и в вооруженных силах. Еще до начала судебного процесса такие представители власти, как генерал-лейтенант Гарсия Валиньо, выразили свое недовольство тем, что все дело было передано в военную юрисдикцию. Как он сам мог видеть (он командовал Мадридским военным округом во время дела Гримау), злоупотребление упрощенным судопроизводством привело к растущему общественному недовольству этой институцией. Именно по этой причине в то время был создан ТОР, но новый декрет-закон от августа 1968 года вернул армии полномочия судить за преступления, считавшиеся бандитизмом и терроризмом[1075]. Также ощущался ведущий к разногласиям разрыв поколений и его влияние на территориальную идентичность. У одного из адвокатов защиты, Перико Ибарры, во время гражданской войны были убиты несколько родственников. Неудивительно, ведь он принадлежал к историческому роду крупных промышленников, обосновавшихся в Негури, на правом берегу Нервиона, откуда происходило немало лидеров-франкистов. Со своей стороны, Хавьер Иско де ла Иглесиа, которому грозил двойной смертный приговор, был сыном известного ветерана-карлиста, и прошение его семьи о помиловании было благосклонно воспринято Антонио Марией де Ориолем, министром юстиции и также ветераном наваррской рекете.

Однако самой значительной брешью была внешняя цена репрессий. Дело не коснулось отношений с Соединенными Штатами, поскольку началось предварительное следствие Бургосского процесса, а также состоялось подписание нового двустороннего соглашения и второй визит президента США. А Ричард Никсон хотел проехаться в автомобиле с открытым верхом по Мадриду, где 2 октября 1970 года он получил, по его собственным словам, «самый теплый прием, который он когда-либо получал во время своего европейского турне». Совокупность мер и деклараций, служивших демонстрацией того, насколько доступ к базам по-прежнему был более ценным, чем защита демократических принципов, даже несмотря на то, что в письме-меморандуме, подписанном сотней персон и адресованном в мае новому государственному секретарю Уильяму К. Роджерсу, ему напомнили, что возобновление соглашения происходит «без согласия испанского народа», которое является «неизбежным условием для того, чтобы предоставление баз было […] законным и имело постоянную легальность».

Проблема снова возникала из-за ближайшего ЕЭС, с которым только что было достигнуто вышеупомянутое преференциальное соглашение, от которого зависело не только экономическое будущее страны, но и важные интересы франкистской финансовой элиты – министр Санчес Белья хорошо это знал, поскольку безуспешно пытался через третьих лиц обратиться к Тронкосо и Суаресу де ла Деэсе с целью сократить срок возможного наказания – и которое могло быть заморожено, если бы международный имидж режима снова стал неприемлемым. Особенно если учесть, что один из тяжеловесов Сообщества, ФРГ, теперь управлялся коалицией Социал-демократической партии (СДПГ) во главе с Вилли Брандтом, чье политическое и эмоциональное воспитание было неразрывно связано с гражданской войной в Испании. Это уже было продемонстрировано важным дипломатическим жестом: приемом вице-канцлером и министром иностранных дел Вальтером Шеелем делегации умеренной оппозиции – Сатрустеги, Ареильсы, Тьерно Гальвана и Руиса-Хименеса, которые вручили ему то же письмо-меморандум, призывающее к демократизации институтов, чтобы Испания могла быть полностью принята в органы наднационального характера[1076].

Столкнувшись с ситуацией, которая превзошла все ожидания и грозила поставить правительство под угрозу, диктатуре пришлось вернуться к инвестициям в свои защитные активы. 14 декабря 1970 года на всей территории Испании было объявлено чрезвычайное положение, а три дня спустя состоялся «широкий плебисцит присоединения на Пласа-де-Ориенте», где собрались десятки тысяч человек на день «национального утверждения» и «патриотического подъема», который распространился на многочисленные провинциальные столицы. Однако в отличие от 1946 года на этот раз демонстрация силы была предпринята не для того, чтобы решительно противостоять «иностранному вмешательству», а именно для того, чтобы оправдать исправление, которое стало официальным 30-го числа того же месяца. Как объяснил Франко в своем новогоднем послании:

Эти слова вряд ли могли скрыть тот факт, что впервые после окончания Второй мировой войны репрессивная воля диктатуры была преодолена сопротивлением и протестами. Они нашли свой отголосок за рубежом, но возникли внутри страны и исходили от общества в целом, независимо от того, насколько упорно Карреро Бланко и официальная пропаганда продолжали убеждать – как адмирал лично перед Никсоном – кортесы 21 декабря 1970 года и Национальный совет 7 марта 1972 года, что «подрывная деятельность продвигается, организуется и финансируется из-за рубежа». Все приписывалось «либеральной пропаганде, спонсируемой масонством», и коммунизму, «советскому или китайскому, что в конечном счете одно и то же», которому якобы подчинялась даже ЭТА, «скрывающая под видимой политической принадлежностью к баскскому сепаратизму реальность своей истинной функции как террористической агентуры на службе коммунизма». Одержимость теорией заговора, которую Карреро внушил своей собственной разведке, Центральной службе документации (Servicio Central de Documentación, SECED), созданной в том же марте в администрации президента и руководимой полковником Хосе Игнасио Сан Мартином, – своеволие, за которое ему пришлось заплатить очень высокую цену[1078].

Упорные утверждения о предполагаемых внешних манипуляциях были тем более несостоятельны, если учитывать полную политическую дезактивацию республиканской эмиграции, страх перед которой режим к тому времени утратил настолько, что, в отличие от систематических отказов в выдаче виз в первые десятилетия диктатуры, теперь он позволил себе протянуть руку помощи и допустить возвращение некоторых «паломников», которым, стремясь улучшить свой потрепанный имидж в исключительные времена, гарантировал срок давности за преступления гражданской войны 31 марта 1969 года. Очевидно, не все могли или хотели вернуться («Пусть вернется тот, кто […] устал от странствий», – как писал Луис Сернуда), и их присутствие вызывало смешанные чувства как внутри страны, так и за ее пределами. Так было в случае Рамона Х. Сендера, которому благоприятствовал его атлантистский поворот в отношении войны во Вьетнаме, писатель и эссеист был удостоен премии «Планета» за свой роман «В жизни Игнасио Мореля» (1969) и в итоге сцепился с Камило Хосе Селой, имевшим обыкновение устранять соперников в гонке за Нобелевскую премию. Макс Ауб и Эрнестина де Шампурсин также ненадолго вернулись с Американского континента, в равной степени напуганные десаррольистской Испанией, которая имела мало общего с той, которую они знали. Горечь, вызванная контрастом с их воспоминаниями, запечатленными соответственно в «Слепой курице» (1971) и «Первом изгнании» (1978), едва ли позволяла им осознать, что под «подлой» видимостью ее повседневной жизни новые «средние и низшие кадры» также будут способны мобилизоваться, отстаивать свои интересы и продвигать демократические преобразования страны. Обманчивый парадокс, который Хосе Мария Гонсалес-Синде и Хосе Луис Гарси во время этого переходного периода перенесли на большой экран в своем «Да здравствует средний класс!» (¡Viva la clase media! 1980)[1079].

Протесты также не были инициированы непосредственно руководством КПИ, которое обычно несколько отставало от событий, хотя на протяжении многих лет эта партия – PSUC в Каталонии, наделенная собственной динамикой и большей способностью к диалогу с остальными оппозиционными силами, – стала квинтэссенцией антифранкистской борьбы. В этой связи ее отважные активисты представляли собой ключевое звено, по крайней мере в двух отношениях. С одной стороны, они давали политическую интерпретацию и перспективу цепочке протестов, более или менее стихийно развязанных рабочим классом. С другой – именно благодаря своей структурированности и дисциплинированности они призваны были привлечь слои среднего класса, недовольные авторитаризмом и стремившиеся приблизиться к западноевропейской модели. Парадоксально, но их рост и приток также доказали успешность экономической модели, созданной на основе десаррольизма, которая сделала возможным выживание диктатуры на протяжении более десятилетия. Большая часть этого противоречия и необходимость поиска доктринальной и организационной формулы, более соответствующей сдвигу парадигмы, который требовал независимости от Москвы, в стиле ИКП[1080] Энрико Берлингэра, уже были отмечены в еженедельнике Realidad такими давними подпольщиками, как Фернандо Клаудин, Хорхе Семпрун и Франсеск Вивес. В соответствии с обычной деликатностью внутри КПИ, которой железной рукой руководил Сантьяго Каррильо, все они были вознаграждены исключением в 1965 году после заседания исполнительного комитета годом ранее, на котором Долорес Ибаррури дисквалифицировала их как «бесшабашных интеллектуалов» – все это отражено, по версии «Федерико Санчеса» (такова была партийная кличка Семпруна, привыкшего переносить свою личную траекторию в художественную литературу, как он сделал вскоре после этого для Алена Рене), в фильме «Война окончена» (La guerre est finie, 1966)[1081].

Однако в итоге КПИ приняла большую часть этой стратегии, сначала названной «Союзом сил труда и культуры», а позднее – «Пактом свободы», когда линия КПСС стала неприемлемой. Во-первых, когда были введены войска СССР в Чехословакию, подавив Пражскую весну (1968), чей опыт был особенно близок испанскому коммунизму. Во-вторых, в общей атмосфере Ostpolitik[1082] в связи с растущей нормализацией отношений между СССР и Восточным блоком с франкистской Испанией, завершившейся по инициативе Лопеса-Браво открытием постоянных торговых представительств в 1973 году[1083].

Да и действия самого правительства опровергали обвинения в иностранном вмешательстве. Кабинет министров, сражаясь на многочисленных фронтах и не имея возможности решать все свои проблемы скоординированно, учитывая внутренние разногласия и отсутствие общих руководящих принципов, погрузился в своего рода паралич, который привел к новым перестановкам. Как мы отметили в начале главы, кризис разразился в июне 1973 года и, несмотря на всю свою историческую и символическую значимость, не ограничился вступлением Карреро на пост председателя Совета. Помимо обычной чехарды имен, изменение затронуло саму суть послания и действий исполнительной власти, отмеченных явным возвращением политического компонента. Перед полным составом кортесов сам адмирал ясно обозначил этот сдвиг в недавнем сценарии режима, произнеся речь, в которой экономические вопросы играли второстепенную роль по сравнению с «политическим развитием», возобновленным для того, чтобы снова занять те пространства общественной жизни, где рост оппозиции становился все более очевидным:

Разумеется, обеспечение общественного порядка оставалось ключевым элементом повестки дня. Так, Томас Гарикано Гони, обвиненный в либеральном уклоне, что связано скорее с его заявлением в СМИ, чем с решениями на практике, уступил свою должность в Министерстве внутренних дел талантливому ученику Алонсо Веги, непреклонному Карлосу Ариасу Наварро. Деидеологизированная таблетка тоже не исчезла, поскольку Фернандес де ла Мора продолжал настаивать на том, что «знакомое нам государство риторики было заменено государством дел». Однако оба фактора теперь были перемешаны с остальными компонентами, которые Карреро перебирал в поисках волшебной формулы, включавшей также слова, которые до того были запрещены и вскоре были лишены своего истинного значения. Так, новый министр торговли Агустин Которруэло, бриллиант номер один среди лучших экономистов государства, позволил себе роскошь заявить, что, «помимо дохода на душу населения, нам нужны умные политические лидеры, которые день за днем и шаг за шагом будут укреплять свободу»[1085].

Увидев эти дискурсивные пируэты с сальто-мортале и тройным тулупом, многие захотели присоединиться к возвращению в политику. Некоторые из них демонстрировали удивительную гибкость талии, как, например, Лауреано Лопес Родо. Этот типичный представитель ложной десаррольистской асептики уже с конца 1960-х годов вводил и употреблял в своих выступлениях и речах концепции, более соответствующие языку Движения, чем технократическому жаргону, поскольку рост инфляции и введение чрезвычайного положения со всей очевидностью выявили риски, которые «политический вакуум» представлял для преемственности режима. Этот сдвиг, как точно задокументировала Анна Катарина Хофманн, упрочился в новом десятилетии. Так, в связи с Бургосским процессом Лопес Родо включил шмиттовское понятие «врага» и призвал к ускорению создания «объединений для политического действия», а в представлении кортесам Третьего плана развития он подчеркнул политическое измерение планирования. Однако его самое яркое исповедание фалангистской веры, систематически игнорируемое его агиографами, которые старательно представляли его как пионера демократии, содержится в его работе «Политика и развитие» (1970), иллюстрированной фотографией Хосе Антонио, предоставленной Пилар Примо де Риверой, где в прологе он заявил: «Я всегда интересовался политикой, с тех пор как в пятнадцатилетнем возрасте присоединился в Барселоне к Испанской фаланге»[1086].

В итоге стратегия реполитизации Лопеса Родо вполне соответствовала его карьере: она основывалась на инструментализации всего, к чему он прикасался, и отказе от этого средства, как только оно переставало служить его интересам. Затухание экономического роста и социальной мобилизации сделало целесообразным отдаление от Комиссии по плану развития и попытку создать себе репутацию государственного деятеля. Именно это и было целью его назначения на пост министра иностранных дел, маневра, с помощью которого новый руководитель убил одним выстрелом двух зайцев: остановил восхождение Лопеса-Браво, чья стремительная карьера могла поставить под угрозу амбиции его политического преемника, и в то же время дал ему возможность дистанцироваться от растущих внутренних проблем, привлечь внимание СМИ и подготовиться к тому, что однажды ему придется занять самые высокие посты. Завладев портфелем, Лопес Родо продемонстрировал, в какой степени он усвоил свой новый характер, сочетая с кажущейся естественностью изначальную и дальнейшую легитимность, поскольку «развитие является амбициозной политической задачей», и «он вспомнил два предложения Хосе Антонио Примо де Риверы относительно предоставления Испании материальной основы для существования, которая возвышает испанский народ […] и решительной воли к возрождению»[1087].

Лопес Родо не ошибся, отряхивая пыль со старой голубой рубашки, висевшей в шкафу. Другой политик, который также избегал надевать ее во время первого вступления в должность, Торкуато Фернандес-Миранда (его выбор белой рубашки вызвал ожесточенные споры по поводу его идеологической и эстетической последовательности), теперь увидел, что с назначением на пост вице-президента правительства его позиции значительно укрепились. В этом отношении все, казалось бы, указывало на то, что теперь он мог рассчитывать на политическую поддержку, необходимую для «организации „Королевского движения“». С этой целью была сформирована совместная комиссия из представителей исполнительной власти и Национального совета, которой было поручено координировать объединения, задуманные исключительно как внутренние тенденции, а не как выражение «идеологий», которые «генерируются партиями»[1088].

20 декабря 1973 года должно было стать кульминацией новой политической стратегии кабинета Карреро. С одной стороны, Фернандес-Миранда надеялся успешно завершить свое «институциональное наступление» против движения ассоциаций. Так, возглавляемая им Постоянная комиссия Национального совета должна была в этот день одобрить предварительный проект Общего закона о политическом участии испанцев, который был разработан на основе нескольких рабочих докладов и устанавливал «органическую систему участия, представительства и избирательного права» для «направления течений мнений в структуру Движения». После прохождения этого последнего этапа тексту останется только получить одобрение всего Совета и утверждение Совета министров[1089].

С другой стороны, в тот же день должен был состояться последний акт наступления, направленного на демонтаж Рабочих комиссий. Наконец начались сессии «Процесса 1001», открытые ТОР против Марселино Камачо, Николаса Сарториуса, Мигеля Анхеля Саморы, Педро Сантиестебана, Луиса Фернандеса Костильи, Франсиско Акосты, Хуанина Муньиса Сапико, Фернандо Сото Мартина, Эдуардо Саборидо и священника-иезуита Франсиско Гарсиа Сальве, более известного как Пако Священник. Все они были арестованы 24 июня предыдущего года и обвинены не только в членстве в нелегальной организации, в чем открыто признавались, продолжая свою профсоюзную деятельность с 1967 года и не уходя в подполье, но и в том, что являются членами ее Генерального координационного комитета – последнее они отрицали, понимая, что это может стать существенным отягчающим обстоятельством при вынесении окончательного приговора. Однако именно благодаря своему лидерству они съехались со всей Испании, чтобы встретиться в монастыре монахов-миссионеров в Посуэло-де-Аларконе, Мадрид, и обсудить программный документ «О единстве массового рабочего движения» и решить, как использовать средства, собранные на знаменитом фестивале в поддержку амнистии, который состоялся несколькими месяцами ранее в Италии.

Если полицейская операция, подготовленная комиссарами Сатурнино Ягуэ и Конрадо Дельсо, специалистами по преследованию деятельности комиссий, а также тогдашним директором DGS Эдуардо Бланко Родригесом – еще одним бывшим членом «голубой дивизии», заметной фигурой в полицейской и судебной системе, – увенчались успехом, то теперь режим готовился использовать суд, чтобы снова применить показательные наказания. Однако «карабанчельская десятка», как их вскоре стали называть, не была новичком в игре соотношения сил. Некоторые из них уже побывали в тюрьме (сам Камачо только что отсидел пять лет), и все подвергались репрессиям на рабочем месте, произвольным арестам, жестокому обращению и допросам. Тем не менее за это время они успели наладить связи с многочисленными личностями и организациями, такими как французская CGT и итальянская CGIL, поскольку этот период отмечался большим мировым профсоюзным бурлением. Так, по образу и подобию событий Бургосского процесса, подсудимые пришли к выводу, что суд над ними может стать возможностью разоблачить постоянство франкистских репрессий и спровоцировать резкую реакцию международного сообщества. Вопреки надеждам диктатуры, благодаря внутренней мобилизации и очевидному присутствию иностранных наблюдателей – от вышеупомянутых CGT и CGIL до МОТ, МА и Международного суда, включая обещание Марлона Брандо присутствовать на суде, – «суд над профсоюзными деятелями должен стать судом над системой»[1090].

Но ни Торкуато Фернандес-Миранда, ни Матеу Кановес из президентской партии TOP, ни задержанные профсоюзные деятели не ожидали, что в мероприятии будет участвовать еще один неожиданный актер. После окончания Бургосского процесса ЭТА переживала период доктринальной неопределенности и обострения внутренних разногласий, что стало очевидным уже во время ее так называемой Шестой ассамблеи, начавшейся в конце августа 1970 года, где еще более отчетливо проявился разрыв между двумя ее основными ориентациями: одна носила строго националистический характер и была склонна к террористической стратегии, а другая, не отказываясь от национального, отдавала предпочтение рабочему аспекту и, следовательно, выступала за создание единого движения наряду со всеми антифранкистскими силами. Парадоксально, но хотя последний вариант был выбором большинства как в целом, так и среди подсудимых в Бургосе, именно сторонники Военного фронта в итоге переняли бренд и ауру престижа, приобретенную в ходе судебного процесса, найдя в своей приверженности насилию фактор сплоченности и даже, по меткому выражению исследователя Фернандо Молины, «самобытный нарратив»[1091].

Итак, после бескровного тупика 1971 года приток новых боевиков из EGI-Басатуна – наиболее радикальной фракции молодежи PNV – и железное руководство Эустакио Мендисабаля Чикии вызвали дальнейшую эскалацию действий группы, которая разнообразила свои методы (в январе 1972 года произошло первое похищение, жертвой которого стал промышленник Лоренсо Сабала) и стремилась расширить диапазон деятельности. Если до этого они концентрировали свое внимание по обе стороны границы, пользуясь относительным попустительством французских властей и постоянным потоком вояжеров – многих из них привлекали Марлон Брандо и Мария Шнайдер, главные герои фильма «Последнее танго в Париже» (1972), таких, например, как трое молодых галисийцев, убитых боевиками ЭТА, принявшими их за сотрудников полиции, – то теперь они устремили свой взор на Мадрид[1092]. Там они рассчитывали на логистическую помощь Евы Форест, писательницы и редактора, партнерши драматурга Альфонсо Састре (оба яркие представители активистов, разочарованных в мирном пути, избранном КПИ и Рабочими комиссиями, которых они называли простыми реформаторами без революционных амбиций), требовавших вооруженной борьбы. Те же размышления привели к основанию в Париже в начале 1971 года в доме, принадлежащем другому драматургу, Артуру Миллеру, Революционного антифашистского и патриотического фронта (Frente Revolucionario Antifascista y Patriota, FRAP), возникшего после одного из расколов, пережитых КПИ в предыдущее десятилетие, который стал причиной основания Коммунистической партии Испании (марксистско-ленинской) и ускорил правительственный кризис, совершив свое первое убийство в столице 1 мая 1973 года[1093].

Полгода спустя ЭТА нанесла удар «в самое сердце режима», проведя операцию «Огре» против недавно назначенного президента Карреро Бланко, когда первоначальная идея его похищения была отвергнута, а также в качестве демонстрации силы после недавней смерти Чикии от рук людей комиссара Хосе Сайнса Гонсалеса. Преемник Мелитона Мансанаса в BPS и директор полицейского управления Бильбао был одним из немногих франкистских экспертов в сложном мире баскского национализма (он даже присутствовал на похоронах лендакари Агирре) и единственным, кто реалистично оценивал риск, который представляла ЭТА для безопасности диктатуры. Поскольку не только режим, но и ПНВ в изгнании сомневались, способна ли группировка осуществить теракт в одиночку, Ева Форест – под псевдонимом Хулен Агирре – поспешила описать подробности в документальной книге «Операция „Чудовище“. Как и почему мы казнили Карреро Бланко». И именно на этой «официальной версии» команды Джилло Понтекорво построил свой одноименный фильм в 1979 году[1094].

Тот факт, что режиссер знаменитых фильмов «Битва за Алжир» (1966) и «Кеймада» (1969) захотел перенести этот эпизод на большой экран, был далеко не случаен, поскольку ЭТА и ее сторонники всегда стремились отождествить «баскский вопрос» с процессами деколонизации и антиимпериалистической борьбы, при этом образцом для подражания была независимость и образование Алжирской Народной Республики. Но если отвлечься от мотивов выдающегося итальянского режиссера, это была настоящая «киношная атака», как ее описывает Антонио Ривера в своем лучшем на сегодняшний день анализе. Это подтверждалось рядом невероятных подробностей: туннель, вырытый членами диверсионной группы, выдававшими себя за скульпторов, близость сцены к американскому посольству, – а также зрелищность самого действа. Взрыв бомбы, заложенной под улицей Клаудио Коэльо, привел к тому, что автомобиль, которым управлял Хосе Луис Перес Могена и в котором находились Карреро и его охранник Хуан Антонио Буэно, – Dodge 3700 GT отечественного производства, обычная модель служебного автомобиля, но, что еще раз свидетельствует об уверенности в собственной безопасности, не имеющий брони, – взлетел в воздух и рухнул во внутренний двор, ударившись о карниз церкви Сан-Франциско-де-Борха, куда адмирал ходил каждое утро и где даже сегодня видны следы теракта[1095].

Как и в случае с убийством премьер-министра Италии Альдо Моро, которое произошло несколько лет спустя, в мае 1978 года, и ответственность за которое взяли на себя «Красные бригады», растерянность перед произошедшим породила всевозможные теории заговора – от причастности ЦРУ и Генри Киссинджера к обоим нападениям до существования помощи изнутри и участия масонства; ни одна из них так и не была доказана. Аналогичным образом сравнение этих двух убийств, а также неудавшегося покушения на жизнь полковника Георгиоса Пападопулоса в 1968 году, подняло вопрос о законности террористического насилия против диктатуры, в отличие от его использования против демократической системы. Дилемма, которую, к огорчению Евы Форест, Джилло Понтекорво представил в начале и конце своего фильма, выпущенного в разгар переходного периода. Наконец, как и в случае с Альдо Моро, вновь возникал вопрос, что бы произошло, если бы нападения не было. Что касается политики сотрудничества итальянских христианских демократов и ИКП – доктрины «исторического компромисса» – относительно возможного продолжения диктатуры в Испании, то трудно себе представить, что некоторые ключевые моменты процесса перемен, такие как легализация самой КПИ и законы об амнистии, могли быть приняты при Карреро Бланко.

В любом случае это «вопрос, ответа на который не существует», поскольку утверждения и опровержения основаны исключительно на непроверяемых свидетельствах и предположениях. Что же действительно существовало, так это последствия для всех тех, кто также ждал наступления 20 декабря. Внезапно став исполняющим обязанности председателя правительства, Фернандес-Миранда логично отложил одобрение своего текста об ассоциациях, который спал сном праведника, пока не был кардинально переформулирован и одобрен в конце 1974 года, когда время уже практически вышло. А Марселино Камачо и его товарищи оказались в весьма затруднительном положении: прибыв тем утром во Дворец правосудия Салесаса, они увидели «приходящих и уходящих людей», в то время как один из их адвокатов, Хайме Сарториус, указывал на свои брови, поскольку «некоторые называли так Карреро Бланко из-за его густых бровей». Риск подвергнуться немедленному возмездию, поощряемому лицами, занимавшими самые высокие посты, – генеральный директор Гражданской гвардии Карлос Иньеста Кано издал необходимый циркуляр, не проконсультировавшись с соответствующими министерствами, – был предотвращен решительными действиями Фернандеса-Миранды, который полностью осознавал, что это вызовет крупный международный скандал. Как вспоминал в своих мемуарах лидер Рабочих комиссий, к ним была тут же приставлена стража, «чтобы избежать возможного самосуда», однако в последующие дни, когда процесс решено было продолжить, задержанные и их семьи оказались в крайне сложных ситуациях:

В то время, когда «карабанчельская десятка» осознала, что их пребывание в TOP на самом деле станет серьезным испытанием для диктатуры, многочисленные низовые профсоюзные активисты начали понимать, что ЭТА руководствуется собственными интересами. И ее повестка дня не обязательно включала в себя обдуманные шаги в борьбе с диктатурой. На самом деле, учитывая последствия, которые ее действия могли иметь для обвиняемых, логика, которой, по-видимому, руководствовалась группировка, соответствовала скорее форме «конкурентного антифранкизма». Однако на международном уровне ущерб был нанесен, а нюансы не учитывались. В глобальном контексте милитаризации политических конфликтов и возвеличивания памяти о Сопротивлении и партизанском антифашизме для определенных слоев европейских «новых левых» нападение на Карреро еще больше укрепило образ ЭТА как олицетворения «революционного авангарда». Это было продемонстрировано, например, дискурсивными пируэтами, к которым их интеллектуальный вдохновитель Жан Поль Сартр вынужден был прибегнуть в своих произведениях, чтобы приравнять группу к обнадеживающему алжирскому примеру[1096].

Опасения подтвердились: суровость наказаний, наложенных на профсоюзных активистов, была прямо пропорциональна чувству незащищенности режима, пораженного в самое сердце. Всего через пять дней суд был готов к вынесению приговора, и назначенный срок, предусматривающий в общей сложности более 160 лет тюремного заключения, стал самым длительным из когда-либо вынесенных диктатурой по делу против свободы объединений и собраний. Об этом стоит помнить, учитывая растущую тенденцию недооценивать риски, связанные с мирной антифранкистской борьбой. Сам же режим, напротив, отнесся к этому движению настолько серьезно, что снова попытался пресечь его в зародыше, чего ему не удалось добиться во многом благодаря упорству команды защитников, состоящей из таких деятелей, как Руис-Хименес, Кристина Альмейда, Хиль Роблес и Франсиска Саукильо, а также семей заключенных, включая Хосефину Сампер, Кармен Сириа, Леонор Мендосу и Лус Марию Родригес, которые проводили все больше мероприятий и митингов и в 1975 году добились существенного смягчения приговоров в своей апелляции в Верховный суд[1097].

Получив несколько лет для размышлений под сводами Карабанчельской тюрьмы – еще одного символа репрессий, притом что муниципальная кирка помешала его сохранению как места демократической памяти, – Марселино Камачо имел достаточно времени, чтобы, опираясь на свой солидный марксистский бэкграунд, предложить ясную интерпретацию конечного смысла террористического акта:

С того самого дня высадки в Барселоне на Рождество 1936 года и до поспешного бегства из страны в июне 1937-го для Эрика Артура Блэра, более известного как Джордж Оруэлл, почти ничего не шло по плану. Очарованный, как мы уже видели, революционной атмосферой каталонской столицы, британский писатель, в ту пору еще малоизвестный, в итоге оказался в рядах ополчения Рабочей партии марксистского единства (POUM). Название тогда казалось ему второстепенным – он был убежден, что участвует в «войне, в которой […] вопрос добра и зла казался удивительно простым». Однако, когда его боевые товарищи были обвинены в измене и подверглись репрессиям во имя сталинской ортодоксии, при молчаливом согласии на то некоторых коллег по перу, включая самого Эрнеста Хемингуэя, его взгляд на «гигантскую игру, развернувшуюся по всей поверхности земного шара», изменился навсегда. Вместе с этим изменилась и наша современная интерпретация событий 1930–1940-х годов. Тем не менее, оглядываясь назад, Оруэлл оставался верен своим социалистическим и антифашистским взглядам; сам он признавал: «Как бы сильно я тогда ни протестовал, впоследствии стало ясно, что я участвовал в уникальном и значимом событии».

Любопытно, что нечто похожее произошло и с восприятием мест, где он воевал. Поначалу Оруэлл не скрывал своего сильного разочарования от увиденного – суровый, бесплодный ландшафт сильно отличался от фламандских полей, усеянных цветами, память о которых жила в образах Великой войны. Но в конечном счете мало кто сумел так точно уловить в описаниях изломанную и вымученную красоту Арагона, как Джордж Оруэлл:

Если бы тридцать семь лет спустя, в 1974 году, почти через четверть века после собственной смерти, Оруэллу довелось взглянуть на пейзаж с одной из тех высот, некогда занятых фашистскими частями, он, вероятно, побледнел бы до цвета известняка от увиденного. Тысячи людей скандировали лозунги из другого времени, заполнив так называемую позицию Сан-Симон – в месте схождения муниципалитетов Алькубьерре, Робрес и Лесиньена – у подножия монументального креста, напоминающего о том, как «шестьдесят фалангистов героически пали» 8 апреля 1937 года, защищая эту позицию от наступления республиканского батальона дивизии Масиа – Компаньса. Это было всего за несколько недель до того, как Оруэлл был переброшен на другой участок фронта. Подвиг под Алькубьерре с тех пор отмечался ежегодно, и особенно с начала 1940-х, когда был воздвигнут упомянутый мемориальный ансамбль павшим и место стало официальным местом памяти фалангистов. Хотя, впрочем, масштабы подобных мероприятий в основном ограничивались местным и провинциальным уровнями.

И снова в том же апреле Движение продемонстрировало свою силу. Собрались представители государственной и партийной иерархии. Бывшие министры Антонио де Ориоль и Хулио Сальвадор, национальные советники Гонсало Сересо и Блас Пиньяр, генералы армии Карлос Иниеста Кано, Гарсия Ребуль и Анхель Кампано, а также военный капеллан Висенте Рой, отслуживший полевую мессу перед выступлением гражданского губернатора Сарагосы, Федерико Трильо-Фигероа. Все собравшиеся приветствовали звездного оратора – Хосе Утреру Молину, первое лицо фаланги в правительстве Карлоса Ариаса Наварро, назначенного Франко на пост, освободившийся после гибели Карреро Бланко. Впервые в Алькубьерре прибыл генеральный секретарь Движения, но дело было в том, что, как он сам с «гордостью» напомнил при вступлении в должность, Утрера был «первым генеральным секретарем, вступившим в Движение еще юной „стрелой“[1102], и практически всю жизнь проведшим в его рядах»[1103]. К этому моменту для воскресшего в памяти Оруэлла первоначальное изумление уже, вероятно, сменилось осознанием очевидного: Испания по-прежнему оставалась фашистской или, по крайней мере, настолько фашистской, насколько это было возможно в 1974 году, спустя почти три десятилетия после краха фашизма в мировой войне.

И, похоже, именно в этом заключалась основная проблема. Как мы увидим, в своем первом выступлении перед кортесами, состоявшемся несколькими неделями ранее, премьер-министр Ариас дал понять, что необходимо провести некоторые корректировки в соответствии с духом времени. Он пытался подготовить почву для очередной «лампедузианской» реформы, суть которой заключалась в «поощрении упорядоченного сосуществования различных точек зрения», но исключительно «в рамках принципов и норм наших Основных законов». Однако после смерти Карреро даже на такие минимальные уступки не были готовы пойти участники собрания в то апрельское утро. Несмотря на повод, на мероприятии не царила праздничная атмосфера. Собравшиеся заявили, что их присутствие не служит «поклонению ностальгии, но представляет собой акт противостояния – с высот этого арагонского хребта – тем вызовам и проблемам, которые требуют решений, выстраданных в истории и крови, гарантирующих столь трудно завоеванный мир»[1104]. Такую позицию подтвердил и Утрера Молина, который, взяв слово (словно сам он не был частью правительства), настаивал на том, что «в наши дни существуют иные Алькубьерре, которые необходимо защищать от агрессии и угроз тех, кто тщетно мечтает о легком распаде политической системы, созданной 18 июля 1936 года»[1105].

У Утреры были свои причины для столь боевого настроя. В рамках этой гонки в никуда, которая толкала непримиримых консерваторов в политическое укрытие – нечто вроде бункера Гитлера, – чтобы сопротивляться «переменам», которые все сильнее «требовали своего внедрения», любое проявление слабости было неприемлемо. Именно в тот день, когда проходила акция в Алькубьерре, Хосе Антонио Хирон де Веласко, еще один из потенциальных претендентов на пост главы правительства, опубликовал в газете Arriba заявление, в котором предупреждал о заговоре, цель которого – «лишить испанцев веры во Франко и его Национальную революцию». Бывший министр обрушился с критикой на «лживых либералов», проникших в кабинет, и категорически отвергал любые попытки «искать соответствия или проводить параллели с политическими системами, которые нам совершенно чужды»[1106]. Спустя всего неделю к этому «хиронасо» присоединился «беренгерасо» в исполнении Гонсало Фернандеса де ла Мора. Этот «декретодатель заката всех идеологий, кроме своей собственной»[1107], также исключенный из правительства, выступил с обширной колонкой в ABC, в которой, ссылаясь как на Ортегу-и-Гассета, так и на Карла Шмитта, предупреждал: Франко, одержимый идеей не повторить ошибки диктатуры Примо де Риверы, на самом деле повторяет их. По мнению Фернандеса де ла Мора, идейная чистота Ариаса не вызывала сомнений. Однако он все же считал, что

Грамотно подобранный политический персонал был, без сомнения, одной из ключевых опор долговечности диктатуры. Министерские назначения и последовавшая за ними волна выдвижений на посты доверенных лиц в среднем звене – процессы, всегда находившиеся под личным контролем Франко, – к октябрьской перестановке в правительстве 1969 года начали явно пробуксовывать. Это было естественным следствием его отдаления от повседневной институциональной рутины, а также неизбежного истощения кадрового резерва, ведь с течением времени все труднее становилось опираться на проверенных соратников довоенной и военной эпох. Карреро Бланко, в условиях тех же ограничений, постепенно взял на себя все большую роль в этом процессе, и не слишком успешно. Но теперь был оборван и этот «последний канат, связывавший меня с этим миром», и наступившая после этого растерянность проявилась во всей своей резкости в новогоднем обращении каудильо, где он произнес фразу: «Нет худа без добра», которая, вероятно, в его голове должна была прозвучать как призыв идти вперед, но которую никто не осмелился ни отредактировать, ни вычеркнуть. Это не сулило ничего хорошего в смысле способности к принятию решений[1109].

Только исходя из этого контекста можно было понять, почему преемником адмирала стал Ариас Наварро. Назначение на должность главы правительства человека, до того отвечавшего за безопасность в ранге министра внутренних дел, выглядело по меньшей мере парадоксально. Однако отсутствие безусловной кандидатуры и совокупность факторов, делавших его потенциально пригодным, в конечном счете склонили весы в его пользу. Как и любой другой бывший узник-республиканец времен гражданской войны, Ариас отличался слепой преданностью Франко. Настолько, что это уже воспринималось как должное – еще в июне 1973 года пресса охарактеризовала его как «человека без политических обязательств». К этому обязательному условию добавлялось и его относительно молодое возрастное положение, что ослабляло позиции другого адмирала и бывшего министра Военно-морского флота (1962–1969) Педро Нието Антунеса, фаворита Франко, но компрометированного участием в деле Sofico. У Ариаса, напротив, коррупция была в «разумных пределах», как и полагалось человеку, восемь лет возглавлявшему мадридскую мэрию в эпоху бурного развития. Именно тогда благодаря дружбе с Камило Альонсо Вегой, который в свое время выдвинул его на пост главы Главного управления госбезопасности, он и стал «постоянным гостем дворца Эль-Пардо», как подчеркивалось в биографической справке при его назначении министром[1110].

Близость к клану Франко, несомненно, сыграла ему на руку, хотя ее трудно документально подтвердить, и, скорее всего, она была преувеличена. Это в любом случае была неизбежная черта самой логики «доступа к сильному», когда «камерила или приемная», та «предпокойная влияний и косвенных рычагов, путь к уху, коридор к душе власти» увеличивает свое значение пропорционально времени пребывания власти в одних руках[1111]. А Франко держался за нее уже очень долго, настолько, что, похоже, предоставил новому премьеру полную свободу в формировании «своей бригады». Еще одна закономерность: хорошо закрепившееся прозвище Ариаса – «маленький мясник из Малаги» – было заработано им после участия в качестве военного аудитора в жесткой послевоенной репрессии[1112].

Вступая в игру по-крупному, Ариас окончательно добил последние иллюзии технократического утопизма в правительстве. Хотя, как утверждают, Франко хотел сохранить камераду Лаурено – так с насмешкой называл Лопеса Родо фалангист старой закалки Рафаэль Гарсиа Серрано в газете El Alcázar, вскоре ставшей рупором наиболее жесткого крыла режима, будучи официальным печатным органом Национальной конфедерации бывших фронтовиков (CNE) – новый глава кабмина от него избавился[1113]. Уход министра иностранных дел вкупе с отстранением Фернандеса-Миранды, несмотря на его эффективность в предотвращении кризиса власти, поставили в более шаткое положение принца Хуана Карлоса, которого даже не проконсультировали при формировании нового правительства и который на тот момент был сосредоточен на международной повестке. Спорным остается вопрос, рассчитывали ли Ариас и клан Эль-Пардо на то, чтобы отменить его назначение и передать династическую преемственность Альфонсо де Бурбону. Эта перспектива выглядела крайне неопределенной. У Хуана Карлоса, судя по всему, была поддержка центрального ядра вооруженных сил – фактор, имевший решающее значение для обеспечения наследования. Однако нет сомнений, что подобного рода маневры были направлены на его политическую нейтрализацию, ограничивая его свободу действий и подчиняя ее институциональному надзору со стороны режима.

Именно в этом направлении газета Pueblo приветствовала новое правительство, называя его «типично „мовиментистским[1114]“, в самом точном и строгом смысле этого слова»[1115]. Что касается жесткого фалангистского ядра, то сохранение Руиса-Харабо на посту министра юстиции вкупе с назначением Алехандро Фернандеса на портфель по профсоюзным отношениям и, как мы видели, Утреры Молины на должность генерального секретаря Движения, действительно воспринимались как настоящая «реконкиста» власти. Подчеркнуть это событие пришли три бывших генеральных секретаря – Фернандес-Куэста, Арресе и Солис, а также Хирон, Иниеста Кано и Гарсия Ребуль, сопроводившие Утреру на его инаугурации. Сам же Утрера оправдал оказанное доверие, заявив, что намерен вести «битву идей». Для этого он собирался реорганизовать Институт политических исследований (IEP), отвечавший за «идеологическое перевооружение Движения и режима с целью противостояния марксистской подрывной деятельности, исходящей с культурного фронта и порождающей серьезные проблемы». В рамках этой программы особое внимание предполагалось уделить «доктринальному обоснованию Монархии, установленной Основными законами». Неслучайно Утрера поручил руководство институтом Хесусу Фуэйо, автору известной формулы: «После Франко – институты»[1116].

Ариас Наварро, впрочем, не стал делать ставку исключительно на «чистый маонский синий». Оставаясь в пределах идеологической рамки Движения, его правительство также возродило направление «преемственности с человеческим лицом» – ту самую линию, которая ратовала за видимость реформ: расширение информационной открытости, административную децентрализацию, снижение символического накала времен 1930-х, а также формальные административно-юридические гарантии индивидуальных прав. Но при этом такие меры не затрагивали саму суть политического строя и оставляли институциональную систему без изменений. Это направление ассоциировалось с такими фигурами, как Мануэль Фрага и Федерико Сильва Муньос, которые хоть и не вошли в кабинет, но продолжали следить за развитием событий, каждый со своей «вращающейся дверью»: первый с поста посла в Лондоне, второй с выгодной позиции главы нефтяной компании Campsa. Как и прежде, этот альтернативный вектор был структурирован вокруг Министерства председательства, которое возглавил Антонио Карро Мартинес. Его приход открыл двери для Пио Кабанильяса, получившего назначение в MIT – ранее он уже был заместителем министра у Фраги, – и позволил убедить Антонио Барреру де Иримо остаться на посту министра финансов и одного из вице-премьеров, продолжая координацию экономической политики. В это же крыло вписывался и новый министр иностранных дел Педро Кортина – бывший заместитель министра при Кастиэлье[1117].

Антонио Карро, как яркий представитель франкистского идеологического синкретизма, вовсе не был врагом фаланги. Напротив, он дважды избирался прокурадором в кортесы от Института политических исследований. Тем не менее в вечном споре – укреплять ли институты государства или передавать их функции аппарату партии – он без колебаний выбирал первое. Еще в середине 1950-х годов он писал, что, по его мнению, «ядро системы власти в современном государстве» заключается в «бюрократии». Именно эта убежденность побудила его активно участвовать в административной реформе того десятилетия. Та же убежденность стала причиной его разрыва с Лопесом Родо, о котором он публично намекал, что тот использовал реформу как «инструмент доступа и эксплуатации политической власти», не принимая всерьез цели ее объективного совершенствования. Руководствуясь этими принципами и под его прямым началом, в первые месяцы 1974 года были смещены в общей сложности 158 должностных лиц, назначенные в годы затяжного господства Карреро и технократов[1118].

Пытаясь объединить оба внутренних течения, непосредственной целью правительства Ариаса становилось то же самое, что вдохновляло режим с 1940-х годов: построение политической системы «третьего пути». Такой альтернативы, которая позволила бы по-прежнему избегать партийной демократии западноевропейского образца, сложившейся после Второй мировой войны, но при этом выглядела бы достаточно «приемлемой» для того, чтобы ее могли признать в Европейском экономическом сообществе. Именно в этой логике следует рассматривать речь Ариаса 12 февраля 1974 года. Его обещания, прозвучавшие тогда в кортесах: прямые выборы мэров и председателей провинциальных советов, новая профсоюзная реформа и закон о несовместимости мандатов прокурадоров, а прежде всего – окончательная регламентация права на объединение, – были встречены официальной прессой, хорошо смазанной усилиями эффективного Кабанильяса, как начало чего-то нового – рождение «духа 12 февраля». На деле же это был не более чем очередной эпизод бесконечных поисков франкистского Святого Грааля – «третьего пути»[1119].

И, как и все предыдущие попытки, волшебные духи Ариаса очень скоро разбились о суровую реальность как со стороны оппозиции, так и внутри самого режима. Предложения об «открытии» в сфере местного и провинциального управления имели одно серьезное слабое место, особенно в крупных городах. Как и в профсоюзной области, каждый «кусочек свободы», вырванный у диктатуры, тут же занимался антифранкистскими кандидатами, если только итоги выборов не фальсифицировались[1120]. Яркий пример только что произошел в Барселоне, в ходе муниципальных выборов в рамках так называемой «семейной терции в октябре 1973 года. Несмотря на то что они проходили еще по старой норме, которую теперь якобы собирались реформировать, эта система уже тогда была чрезвычайно ограничительной и типично «третьей», в духе лозунга «для испанских проблем – испанские решения». Тем не менее мощное движение ассоциаций соседей при участии христиан левых убеждений, подпольной Bandera Roja и при поддержке «Ассамблеи Каталонии» сумело выдвинуть единый список по району Ноу-Баррис, во главе которого стоял Фернандо Родригес Оканья, эмигрант из Хаэна и рабочий на заводе Mercedes Benz. После уверенной победы на выборах «хаэнцу» было отказано в мандате по формальному основанию, которое в спешке придумала избирательная комиссия по приказу гражданского губернатора. Вместо него в совет был введен вице-президент Федерации футбола Каталонии Антонио Гуаш. В очередной раз диктатура не соблюдала даже собственные законы, так что рассчитывать на выполнение новых обещаний не приходилось. Анонсированный Ариасом на май 1974 года проект Закона об основах местного управления появился в BOE в самый последний момент, 19 ноября 1975 года, и так и не был реализован[1121].

Если такая ситуация складывалась даже на муниципальном уровне, несложно представить, насколько трудной задачей было бы попытаться регламентировать право на политическое объединение на национальном уровне. В широком смысле вопрос ассоциативности вновь упирался в основную развилку франкистской системы: партия или государство? То есть – определиться, должны ли новые объединения интегрироваться в рамки Движения или находиться под контролем аппарата председательства и Министерства внутренних дел. Ариас и его министры надеялись, что между этими двумя крайностями возможно множество промежуточных решений, вытекающих из глубокой взаимопроникновенности государственной администрации и структур FET. В этом духе можно было представить себе ассоциации, зарегистрированные в МВД, но с предварительным одобрением Национального совета; либо требование членства в Движении как условие для создания ассоциации; либо их подчиненность юрисдикции специализированных судов.

Достичь какого-либо компромисса, однако, оказалось задачей невозможной. Даже самые ограничительные предложения – действительно открытые, либерализующие варианты даже не рассматривались – не устраивали ни каудильо, ни клан Эль-Пардо, ни большинство правящей элиты. Более того, наиболее ретроградные сектора – не хочется называть их «крайне правыми», ведь, как справедливо напомнил Ферран Гальего, сам режим и был крайне правым, и все в нем исходили из принципа «разделения его основополагающих идей»[1122] – утверждали, что существующие институты уже обеспечивают достаточный, а то и чрезмерный уровень народного участия и потому не допускали «никаких форм ассоциаций»[1123]. Такова была позиция групп вроде Fuerza Nueva во главе с Бласом Пиньяром, издававшей с 1966 года одноименный еженедельник и, как ни парадоксально, обладавшей, «вопреки собственной воле», структурой, напоминавшей ту самую ассоциацию, против которой она выступала[1124]. Не легче было удовлетворить и старую гвардию фалангистов, таких как Хирон де Веласко, Фернандес-Куэста и Пилар Примо де Ривера, которая, к слову, готовилась, получив соответствующее поручение от правительства, организовать в Испании мероприятия по случаю провозглашенного ООН в 1975 году Международного года женщины[1125]. Никто из них не сомневался в намерениях Утреры, однако, как они и дали понять серией «хиронасо», рассматривали любую попытку ослабить контроль Национального совета над процессом ассоциации как акт высшей измены. Оказавшись перед невозможной задачей «суммирования круга», сторонники «духа 12 февраля», в первую очередь сам Ариас, погрузились в бесконечную череду противоречивых заявлений.

В такой обстановке попытки найти выход из тупика переместились на уровень среднего звена. Ведь в недрах самого Движения дело далеко не ограничивалось наследниками. Там также находились представители циничного поколения 1950-х, столь же фалангистские, как и «отцы-основатели», но при этом гораздо более политически проницательные, с большим социальным чутьем и способностью к среднесрочному планированию. Речь идет, как уже упоминалось в предыдущей главе, о таких фигурах, как Мартин Вилья, Хосе Мигель Орти Бордас и Энрике Санчес де Леон, а также о более молодых политиках, вроде Габриэля Сиснероса, и фигурах особого символического веса, например Мигеле Примо де Ривере-и-Уркихо, племяннике как «Отсутствующего», так и самой Пилар, а также близком друге принца Хуана Карлоса. Все они, к слову, хорошо осознавали, что работать «в направлении Франко» уже не имело особого смысла. Как отмечал Фернандес-Миранда, задача теперь заключалась в том, чтобы строить будущее для преемника – мысль, публично озвученная Мартином Вильей, который заявлял, что он «интегрирован в ряды тех, кто утверждал будущее через установление монархии Движения». Первоначально они уверенно играли в доктринальные комбинации внутри рамок «Основных принципов». Однако с течением месяцев, по мере того как каждый проект закона об ассоциациях получал «полное отвержение», а главное, как мы еще увидим, на фоне неослабевающей активности оппозиции все больше укреплялось подозрение, что ассоциативная инициатива ведет в тупик, если ставить целью социальное умиротворение и политическую легитимацию в глазах Западной Европы[1126].

Эта интуиция, без сомнения, должна была усилиться в сентябре 1974 года, когда Франко, в июле по состоянию здоровья передав временные полномочия Хуану Карлосу, отверг любую форму делегирования власти и вновь потребовал себе пост главы государства. Именно с этого момента, вероятно, у части представителей среднего звена начало формироваться осознание: другого выхода не будет – рано или поздно придется признать необходимость построения плюралистского режима, основанного на идеологических ассоциациях или даже на политических партиях. Следовательно, лучше было бы заранее начать готовить подходящую смесь. Конечно, при непременном условии: результат будет предельно управляемым и должен выстраиваться вокруг некой крупной, доминирующей ассоциации или «партии-гегемона»[1127], основанной на структуре Движения с железным контролем над экономической и медийной властью, от сети прессы до профсоюзных домов, крестьянских хозяйств и объединений животноводов. Параллельно планировалось создание избирательного законодательства на заказ и сохранение Национального совета в роли своего рода «верхней палаты» безопасности[1128]. Основной целью было добиться международного признания нового режима, что требовало допустить ограниченное участие сил реальной оппозиции, с представителями которой уже были начаты осторожные контакты[1129]. Исключением, разумеется, была КПИ, которая не могла быть допущена ни при каких условиях. В глазах реформаторов среднего звена такая модель не выглядела слишком странной. Многие теоретики авторитарного корпоративизма еще с 1920-х годов фантазировали о подобных подходах. Более того, исключение компартии не должно было стать непреодолимой преградой: ведь в таких странах, как ФРГ, с 1956 года сохранялись ограничения на создание коммунистических партий, обусловленные холодной войной. В случае Испании тоже можно было сослаться на исторические обстоятельства, ведь, когда нужно, она по-прежнему оставалась «особенной»[1130]. Речь, по сути, шла о том, чтобы провести перемены, но связанные, и связанные хорошо.

Эту дорожную карту разделяли даже многие из «старых рубашек». Тех самых, для кого культура нумантийского сопротивления и осажденного Алькасара вполне подходила для праздников и патриотических церемоний – в конце концов, ультраправые речи почти всегда совпадали по времени с какой-нибудь годовщиной на очередной «славной высоте»[1131], но казалась совершенно неуместной для бизнеса. И вопреки распространенному, но упрощенному противопоставлению «синих» и «серых» многие фалангисты куда внимательнее следили за экономической реальностью, чем принято считать. Помимо прочего, из личного интереса: одни унаследовали бизнес, другие слились с традиционной элитой, заботясь о том, чтобы их дети породнились с состоятельными фамилиями. Как бы странно это ни было, почти как одна из фотографий его племянницы, художницы Оуки Леэле, министр сельского хозяйства Альенде Гарсия-Бакстер, безупречный опытный фалангист, отлично понимал: ограничение экспорта и изоляция от общей сельскохозяйственной политики означают гибель испанской агроиндустрии. Обладая подобными «революционными» заслугами, он не испытывал ни малейших проблем, прибегая к образу «Отсутствующего», который к тому времени годился и в пир, и в мир, чтобы оправдать свою позицию. Еще в 1972 году, реагируя на недовольство «бункера» поездками Лопеса-Браво в Китай и Восточную Европу, он утверждал, что Хосе Антонио «был бы сторонником контакта с Общим рынком [и] сближения с восточными странами»[1132].

И в том же русле реформ ma non troppo, «реформ, но не слишком», действовало большинство членов группы «Тацит», в их случае ориентируясь на итальянскую Христианско-демократическую партию как модель. Многих из них продвинул Антонио Карро на эти интересные вторые уровни администрации – посты заместителей министров, технических генеральных секретарей, в Институт административных исследований. Среди них: Марселино Ореха, Габриэль Каньядас, Ланделино Лавилья и Хуан Антонио Ортега Диас-Амброна. Группа «Тацит» возникла весной 1973 года в коллегиуме Сан-Пабло и представляла новое поколение Национальной ассоциации католических пропагандистов (ACNP), уже лишенной непосредственного наставничества Анхеля Эрреры Ории – он скончался в 1968 году, спустя три года после назначения кардиналом, – но все еще верной его заветам. Среди этих заветов, во-первых, стремление влиять на общественное мнение через СМИ, что и реализовывалось в форме еженедельных статей по актуальным политическим темам, публиковавшихся под коллективным псевдонимом римского историка в газете Ya, главной газете Editorial Católica. Во-вторых, как они довольно быстро добились, – обретение места в крупных корпусах государственного аппарата с целью доступа к ключевым центрам принятия решений, как в публичной, так и в частной сфере. И наконец, в-третьих, полная совместимость с прагматичными представителями фаланги внутри самого Движения. Такой совместимостью ранее обладал и Руис-Хименес, который даже содействовал вхождению некоторых единомышленников в «Тацит» – таких, как Фернандо Альварес де Миранда и Иньиго Каберо – от имени испанских христианских демократов[1133]. В тех же пересекающихся пространствах действовал и Торквато Фернандес-Миранда: с его опытом теоретического осмысления «испанской демократии» еще в послевоенные годы он знал, что построение чего бы то ни было, напоминающего демократию по-испански, было бы невозможно без сотрудничества с католическим миром и согласия со стороны понтификальной доктрины[1134].

В этом контексте все: и реформаторы, и ортодоксы – осознавали, что иерархия католической церкви вряд ли останется попутчиком франкистского непримиримого курса. Уже не имело значения, велась ли речь об ассоциациях внутри или вне рамок Движения: энциклики вроде Populorum progressio (1967) ясно свидетельствовали о том, что Павел VI делал ставку на демократические структуры как способ «участия в общественной и политической жизни». Апостольский нунций Луиджи Дадаглио и кардинал Таранкон были готовы стать передатчиками этой линии внутри Испании. Разумеется, такая позиция не была единодушной. Напоминанием об этом служили и так называемое Священническое братство духовенства, и епископы Куэнки и Сарагосы – Хосе Герра Кампос и Педро Кантеро Куадрадо, оба прокурадоры в кортесах и представители так называемой аполитичной, то есть франкистской Церкви, как следовало из отчета Главного управления госбезопасности от конца 1971 года. Тем не менее в институциональных структурах преобладала именно «политизированная» линия. Например, в Епископской конференции, которую с 1973 года возглавлял Таранкон, а ее генеральным секретарем был Элиас Янес, был опубликован документ «Церковь и политическое сообщество», в котором утверждалось право народа «самостоятельно определять свою конституционную систему». Если еще оставались какие-либо сомнения в разрыве между режимом и официальной Церковью, они были окончательно развеяны в начале 1974 года с делом Аньовероса[1135].

Антонио Аньоверос, считавшийся одним из учеников Эрреры Ории и его бывший вспомогательный епископ, был напрямую назначен Павлом VI в епархию Бильбао в декабре 1971 года с нарушением условий конкордата. Режим не выразил протеста, обрадованный переводом проблемного епископа Сирарды в Кордову. На местном уровне назначение Аньовероса было встречено довольно холодно. Он не говорил по-баскски, и за ним тянулся шлейф его участия в годы гражданской войны: в качестве армейского капеллана по приказу Марселино Олаэчеи он исповедовал заключенных перед массовой расправой в Валькальдере после вывода группы узников из тюрьмы в Памплоне. Из чувства вины или из стремления превзойти ожидания Аньоверос пошел куда дальше своего предшественника. Он составил проповедь под заголовком «Христианство – весть спасения для народов!», зачитанную 24 февраля во всех церквях провинции, в которой призывал к признанию «самобытных культурных и духовных характеристик баскского народа», в том числе его «тысячелетнего языка». Проповедь носила откровенно эссенциалистский характер и представляла басков как единый народ.

Эта проповедь удивила даже Таранкона и других епископов, выступавших в защиту прав «национальностей», включая архиепископа Барселоны Нарциса Жубаня, который в частном порядке назвал ее «откровенно неосторожной и неприемлемой по ряду причин». Однако когда правительство обвинило Аньовероса в оправдании терроризма и посадило его под домашний арест, церковная иерархия сплотилась в его защиту. Начались крайне напряженные дни: власти арендовали самолет, чтобы выдворить епископа из Испании, а Таранкон пригрозил отлучением от Церкви каждому, кто поучаствует в этом процессе. Перед угрозой прямого конфликта с Церковью – чего Франко всегда стремился избегать – и осознавая, что рано или поздно ему придется держать ответ за свои грехи, которых накопилось немало, каудильо дал задний ход. По одним данным, когда кабинет предложил рассмотреть возможность одностороннего разрыва отношений с Ватиканом, Франко воскликнул: «Вы что, с ума сошли?»[1136]

Даже при внешней «нейтрализации» конфликта было очевидно: спустя более тридцати лет после окончания гражданской войны отношения между католической церковью и франкистским государством практически вернулись в исходную точку. Велись переговоры о новом конкордате взамен устаревшего 1953 года, однако Святой престол сознательно затягивал их. Семнадцать епархий вновь остались без назначенных полноправных епископов. И снова, как в былые времена, насчитывались сотни священников, которых следовало «отправить строить автономию» в тюрьму. Правда, теперь уже не в Кармону, а в Самору, где в ноябре 1973 года арестованные не только устроили голодовку, но и разгромили мебель в тюрьме, находившейся под юрисдикцией Ватикана. Все это вызывало колоссальное раздражение у ортодоксальной франкистской среды, наиболее ожесточенные представители которой устраивали акты насилия против прогрессивного духовенства и регулярно встречали президента Епископской конференции на публичных мероприятиях любимым лозунгом: «¡Tarancón al paredón!» – «Таранкон к стенке!»[1137]

Исторически безупречной моделью прогнозирования политического климата для Испании была соседняя Португалия. Ветры перемен начали дуть и оттуда. Как мы отмечали ранее, режим Нового государства уже давно забуксовал в радикализации, бывшей результатом колониальной войны (1961–1974), абсолютно невыносимой и в демографическом, и в экономическом, и в геостратегическом плане. Однако эта стремительная динамика была остановлена 25 апреля 1974 года, когда капитаны и гвоздики[1138] вышли на улицы и в течение нескольких часов мирно покончили с самой долгоживущей диктатурой во всей Западной Европе[1139].

Капитуляция Марселу Каэтану и стремительный демонтаж салазаровского режима не только подтвердили провал формулы «развитие в преемственности», которая сильно перекликалась с «духом 12 февраля» правительства Ариаса, но и напомнили по всем признакам крах фашизма в 1943 году. Снова в одночасье рухнули институциональные структуры и правовая система, возводимые десятилетиями, исчезая почти бесследно и без всякого сопротивления со стороны народа[1140]. Неудивительно, что «хиронасо» и ссылки на «ошибку Беренгера», которыми мы открыли эту главу, произошли вскоре после Революции гвоздик: известия из Лиссабона заставили многих в серых костюмах и голубых рубашках сильно занервничать. А через несколько месяцев, в июле 1974 года, пала и военная хунта в Греции, и тоже после периода, который характеризовался волнениями в университетах и последовавшими робкими попытками либерализации под руководством полковника Пападопулоса, завершившимися очередным политическим и идеологическим крахом[1141]. Таким образом, франкистская Испания осталась без союзных диктатур в Южной Европе, а все, кто мечтал повторить путь трансформации, начатый «по ту сторону границы», спешно отправлялись туда на «учебу»[1142]. Некоторые поездки такого рода использовались, впрочем, и для дипломатии высокого уровня. Так, например, Фелипе Гонсалес и другие члены исполкома ИСРП встретились с Вилли Брандтом, уже бывшим канцлером, но по-прежнему влиятельной фигурой континентальной левой через Федерацию социалистических партий ЕЭС. Через нее он способствовал все более активному «вовлечению СДПГ в южноевропейские процессы и поддержке социализма как инструмента разрядки и сдерживания коммунизма»[1143].

В отличие от режимов в Греции и Португалии, подорванных своими интервенциями на Кипре и в заморских территориях, франкистская диктатура избежала ошибки попытки решить внутренние проблемы путем втягивания страны в войны, которые она была не в состоянии вести. Возможностей и соблазнов для этого было предостаточно. Сахара, все еще официально считавшаяся испанской провинцией, переживала нарастающий кризис, вполне способный перерасти в вооруженный конфликт. С одной стороны, кризис развивался изнутри – в 1973 году образовался Фронт Полисарио (FP), при решительной поддержке Алжирской Республики, готовившейся к партизанской войне за национальное освобождение. С другой стороны, из Марокко, где Хасан II превратил аннексию Сахары во флаг национального единства, позволяющий мобилизовать население и нейтрализовать внутреннюю оппозицию. И в этом ему помогал, почти не скрывая, сам Вашингтон, что в очередной раз демонстрировало ограниченность и сугубо инструментальный характер союза США с испанской диктатурой.

Пытаться убить двух зайцев одним выстрелом – пресечь «плохой пример» революции в Португалии и набрать очки в глазах Вашингтона – именно такую цель ставил себе Ариас Наварро, когда в марте 1975 года намекнул высокопоставленным представителям Госдепартамента США на возможность военного вмешательства в Португалии. Предложение прозвучало после неудачных попыток генерала Антониу де Спинолы, ветерана «зеленого легиона», воевавшего в составе «синей дивизии», инициировать консервативный откат Революции гвоздик. Однако Франко, верный урокам 1940-х годов, осадил своего импульсивного премьер-министра и выступил против любой формы прямого вмешательства. Эту позицию он представил в том числе и во время встречи с Джеральдом Р. Фордом, который посетил Испанию вскоре после майского саммита НАТО в 1975 году. Франко опасался, что такой прецедент в будущем может быть применен и к его собственному режиму[1144]. То же самое произошло и в случае с Сахарой, где вновь был задействован знакомый сценарий первой волны деколонизации: пышные заявления «Испания не оставит сахравийцев на произвол судьбы» сменялись полным бездействием, а затем уступкой требованиям ООН и объявлением референдума о самоопределении. Однако Алауитское королевство перехватило инициативу: Марокко удвоило ставки, вынесло вопрос о суверенитете на рассмотрение международных судов и добилось отсрочки голосования. Опасаясь, что дело может завершиться вооруженным конфликтом, испанские власти начали подготовку к одностороннему выводу. Такая тактика, возможно, и позволила режиму протянуть еще несколько недель, но ценой этого стали национальный престиж и интересы самого сахравийского народа, очередной жертвы логики франкистского управления[1145].

Несмотря на то что в отсутствие военного контекста вероятность мятежа в армии была ничтожно мала, страх, царивший в верхах режима, и давление ультраправых кругов привели к отставке генерала Мануэля Диеса-Алегрии с поста начальника Объединенного штаба (AEM), который он занимал с 1969 года. Генерал из Астурии пользовался широким уважением за свою профессиональную компетентность, благодаря которой он сделал стремительную карьеру и сыграл важную роль в переговорах с США. Однако его репутация умеренного и открытого к реформам человека вызывала опасения. Триада фалангистских генерал-лейтенантов – Иниеста Кано, Гарсия Ребуль и Анхель Кампано – особенно подозрительно относилась к его международным связям. Их тревожил опыт Греции и Португалии, где взаимодействие военных с командованием стран – членов НАТО, а также совместные учения и контакты с демократическими армиями, казалось, способствовали переменам в авторитарном мышлении. Но больше всего их раздражала настойчивая позиция Диеса-Алегрии по поводу необходимости модернизации и профессионализации ВС. Для них миссией вооруженных сил было вовсе не развитие, а «поддержание и передача […] живого пламени вечных идеалов» крестового похода, и именно поэтому они встретили с враждебностью его проект Органического закона о национальной обороне (LODN)[1146].

Озабоченная ветрами с Запада, триада в голубых рубашках вскоре нашла повод, чтобы потребовать отставки генерала Мануэля. Предлогом потребовать его голову послужил уже упомянутый курс на сближение с Восточной Европой, к которому они также относились враждебно, если только это не происходило, как в свое время у Анхеля Кампано, «в форме и с мундиром вермахта». Поводом послужила закрытая частная поездка Диес-Алегрии в Румынию по приглашению Николае Чаушеску. Румынский лидер в тот период стремился дистанцироваться от СССР и проводить более самостоятельную внешнюю политику, для чего он пытался позиционировать себя как партнера для стран Запада. С учетом его давних связей с Сантьяго Каррильо и КПИ (неслучайно La Pirenaica окончательно перебралась из Москвы в Бухарест в 1954 году – об этом блестяще рассказывает документальный фильм Bucarest. La memoria perdida (2008), посвященный тогдашнему члену PSUC Жорди Соле Туру). Чаушеску, по-видимому, увидел в Диес-Алегрии потенциального испанского генерала Спинолу. Не имело значения, что встреча осталась без последствий и что сам Ариас был в курсе визита. Как только «голубые генералы» донесли Франко, даже несмотря на то, что брат Диес-Алегрии – Луис – возглавлял военную канцелярию каудильо, Франко распорядился освободить генерала от должности в середине июня 1974 года.

Тем не менее, как бы консерваторы ни старались остановить время, Мануэль Диес-Алегрия оставался лишь фигурой на носу корабля перемен, которые уже происходили внутри вооруженных сил[1147]. А перемены эти имели решающее значение: ведь и «бункер», и сам Франко регулярно апеллировали к «Армии Победы» как к последнему гаранту сохранения системы. Однако, при взгляде на происходящее в некоторых направлениях, становилось очевидно: даже в этом оплоте режима непреклонности начинали появляться первые трещины[1148].

В первую очередь, как уже отмечалось, речь шла о фронте профессионализации армии. Значительная часть офицерского корпуса жестко критиковала как нехватку подготовки и ресурсов у трех родов войск, так и их хроническую несогласованность – два ключевых фактора, делавшие любое возможное участие в боевых действиях попросту немыслимым. Эта критика, зревшая годами, особенно остро звучала со стороны выпускников Генеральной военной академии (AGM) 1950-х годов, которые считали, что офицеры, пришедшие в армию как бывшие временные альфересы времен гражданской войны – типичный пример «политического военного», – придавали слишком большое значение идеологической обработке солдат и слишком малое их технической подготовке[1149]. В этом контексте, хотя Органический закон о национальной обороне (LODN), предусматривавший, например, создание Объединенного комитета начальников штабов, так и не прошел утверждение в кортесах, ряд его положений, связанных с профессионализацией, уже были реализованы в рамках Общего закона о воинской службе (1969). Тот, в частности, положил конец «контролю, который Движение осуществляло над сержантами и младшими офицерами, проходившими подготовку в рамках программы инструкции премилитарного обучения высшего уровня (IPS)»[1150].

Но даже традиционная идеологическая обработка уже не могла проводиться так легко, поскольку и на этом фронте ситуация утратила стабильность. Вооруженные силы не были изолированы от изменений, принесенных Вторым Ватиканским собором и движением католицизма «снизу». Как раз наоборот, учитывая глубокое присутствие Церкви в армии. И снова фигура Мануэля Диес-Алегрии становилась здесь символической, хотя и не единственной: его брат Хосе Мария Диес-Алегрия, исключенный из ордена иезуитов после выхода его книги «Я верю в надежду!..» (1972), жил в трущобах района Посо-дель-Тио-Раимундо вместе с отцом Льяносом – известным священником, сыгравшим ключевую роль в идеологической трансформации всего спектра нового среднего класса. Под вдохновением Льяноса действовал и Луис Пинилья, организовавший в Мадриде и Сарагосе несколько академий и центров повышения квалификации для военных, ориентированных на обновление. Из числа его воспитанников сформировалась группа Forja, распущенная по приказу вышестоящего начальства в конце 1950-х, но оставившая после себя поколение офицеров, игравших ключевую роль в процессе перехода, включая самого Пинилью, впоследствии ставшего директором AGM.

К «злополучному собору» примыкал, в-третьих, и университетский фронт. В отличие от прежних времен с их типичной преторианской культурой, в начале 1970-х почти половина новых капитанов имела высшее образование. Это, с одной стороны, продолжало традиционную для армии роль социального лифта – сначала через ликвидацию неграмотности, а с 1960-х годов через профессиональное обучение солдат, решивших остаться на службе. С другой стороны, это открыло канал соприкосновения с настроениями остальной части общества. Учеба в вузах позволяла приобщиться к новым формам опыта: участие в киноклубах, воскресный труд, летние лагеря Службы общественных работ – и узнать изнутри, чего именно добивается студенческое движение[1151].

Парадоксально, одной из менее воодушевляющих причин роста числа выпускников университетов среди офицеров была необходимость искать подработку в гражданском секторе. Эта практика, крайне распространенная в среде городского среднего класса, вызывала глубокое недовольство внутри армии, поскольку воспринималась как явный признак потери престижа и общественного признания военной профессии. В военных изданиях часто говорилось о том, что вооруженные силы стали одной из главных жертв политики экономического роста: из-за бюджетной сдержанности (по данным Всемирного банка за 1973 год, доля ВВП, направляемая на обычные вооруженные силы, в Испании была ниже, чем во всех странах Западной Европы, кроме Дании и Люксембурга), но особенно из-за падения покупательной способности зарплат военных по сравнению с зарплатами в финансовом секторе и даже в промышленности. Все это опровергает образ эпохи диктатуры как золотого века испанской армии – еще один пример вредной франкистской дезинформации. Напротив, после более двух десятилетий профессионального пренебрежения армия представляла собой «босоногого гиганта», по удачному выражению Габриэля Кардоны, одного из молодых офицеров, которого материальная неустроенность заставила изнутри узнать все несправедливости, царившие на трудовом фронте, и, соответственно, поставить себя на место тех, кто выдвигал коллективные требования[1152].

На пятом и последнем фронте стояло уже упомянутое внешнее измерение. Хотя Испания оставалась вне НАТО, ее армия находилась в постоянном контакте с международными реалиями и с тем, какую роль в них отводили вооруженным силам в разных странах. В этом смысле испанские офицеры прекрасно знали о крайне негативном опыте своих французских коллег в Алжире, где, по словам полковника Матье из незабываемого монолога в фильме «Битва за Алжир», «военный характер всей проблемы второстепенен. Прежде всего, это полицейская операция. Я знаю, что нам не нравится это слово… но только оно точно передает, в чем состоит наша работа». Хотя подобный подход соответствовал роли, которую армия играла в первые годы диктатуры, а также ее собственному организационному устройству, перспектива вновь отодвинуть вопросы обороны и сосредоточиться на борьбе с «внутренним врагом», по образцу, вскоре экспортированному в латиноамериканские диктатуры[1153], вовсе не вызывала энтузиазма у профессиональных военных. Таким образом, как бы ультраправые группировки ни пытались заигрывать с армией, призывая ее к более активной роли в борьбе с ЭТА, наиболее квалифицированные офицеры испытывали, по словам генерала Мануэля Гутьерреса Мехадо, тогдашнего генерального секретаря AEM и главного соратника Диес-Алегрии, «отвращение к участию в делах, связанных с терроризмом»[1154].

Наиболее важным практическим и символическим следствием всей этой амальгамы перемен и недовольства стало создание в начале сентября 1974 года Демократического военного союза (UMD), организации, выступавшей за модернизацию и профессионализацию вооруженных сил в рамках подлинно демократического государства. Демократический военный союз, конечно, был вдохновлен Движением вооруженных сил (MFA), которое обеспечило революцию в Португалии. И тем не менее UMD имел глубокие внутренние корни и прекрасно осознавал различия между двумя странами. Так, командоры Хулио Бускетс и Луис Отеро, активные организаторы движения в Барселоне и Мадриде, вместе отправились в Лиссабон, чтобы познакомиться с португальским опытом. Однако еще во время процесса в Бургосе первый из них уже открыто выступал против использования военной юрисдикции в репрессивных целях. Адаптируя португальские идеи к испанской действительности, они пришли к выводу, который позднее сформулировал другой участник UMD, капитан Шосе Фортис Бусан: «Вместо активного путча нам следовало попробовать отрицательный: „замочить порох“ той самой армии в голубых рубашках»[1155].

Хотя Демократический военный союз (UMD) все еще оставался малочисленным, его нейтралистская позиция делала организацию опасным ориентиром и точкой опоры, поскольку эта позиция означала первый доктринальный прорыв внутри вооруженных сил со времен идеологической чистки, проведенной в годы гражданской войны. Реакция ультраконсервативных кругов не заставила себя ждать. Без какого-либо уведомления Президиума правительства, что само по себе давало ясно понять, что армейская верхушка считала себя государством в государстве, министр армии Франсиско Колома и начальник армейской разведки (SIBE) Хосе Мария Саэнс де Техада приняли решение обезглавить организацию и устроить показательную порку ее участников. В июле 1975 года был отдан приказ об аресте десяти членов UMD. Его оформили два завсегдатая реакционного крыла франкистского лагеря: генерал Мильянс дель Бош, командующий бронетанковой дивизией «Брунете», и капитан-генерал Центрального военного округа Анхель Кампано. Арестованных передали под военный суд, не допустив гражданских адвокатов, после чего они были исключены из вооруженных сил и приговорены к длительным срокам по обвинению в «заговоре с целью военного мятежа». Причем суровость наказания обосновывалась не столько принадлежностью к «подрывной организации», сколько нарушением «цепи командования» и «священной внутренней дисциплины армии». Последний аргумент оказался столь живучим, что пережил самого диктатора: участники UMD не были амнистированы даже законами об амнистии, принятыми в годы переходного периода. Только значительно позже, уже в глубоко демократической Испании, когда утих постоянный «лязг сабель», сопровождавший процесс перемен, они смогли наконец ходатайствовать о восстановлении в рядах армии[1156].

Единственным положительным аспектом этого безапелляционного требования строгой дисциплины, по крайней мере с демократической точки зрения, была его распространенность на всех военных, в том числе «голубых». Особенно учитывая привычку последних не испытывать на себе всей строгости законодательства, применяемого ко всем, кроме них. Как уже упоминалось, генерал-лейтенант Иниеста Кано после убийства Карреро Бланко самовольно нарушил служебную иерархию, отдав приказ, выходящий за пределы его полномочий. Теперь он пытался повторить ту же схему: проигнорировать установленную на 1974 год дату своего выхода в отставку и занять пост главы Генерального штаба армии (AEM), в то время как Анхель Кампано стремился возглавить Гражданскую гвардию. Однако их вышестоящий начальник Франсиско Колома в конечном счете настоял на уходе Иниесты Кано. На соответствующие должности были назначены Карлос Фернандес Валлеспин и Хосе Мигель Вега Родригес, фигуры, более склонные к реформам, хотя и ветераны «голубой дивизии», как и их предшественники на постах.

Конечно, нельзя полагать, что эти перемены означали стремительную демократизацию вооруженных сил Испании. Напротив, быть «аполитичным» означало, по сути, быть франкистом и признавать 18 июля непреложной исходной точкой для любых институциональных изменений. Тем не менее в совокупности происходящее указывало на изменение роли армии в жизни государства. Если в предыдущие десятилетия ее функциями были обеспечение общественного порядка, борьба с антигосударственной деятельностью и репрессии инакомыслящих, то сейчас наблюдалось все нарастающее стремление сосредоточиться на задаче национальной обороны. Главный вопрос заключался в том, станут ли эти изменения в ментальности армии достаточной основой, чтобы сабли не вмешивались в гипотетический процесс перехода к другому режиму – разумеется, с жестким табу на легализацию Компартии Испании, «врага народа номер один». Или же, напротив, сработает реакционный инстинкт, явив жизнеспособность «вечного пламени победы». Сам Гутьеррес Мельядо, делясь в частной переписке с Ариасом своим беспокойством по поводу чрезмерного количества ультраправых публикаций в воинских частях, невольно давал в этом отношении пищу для размышлений:

Перспективы сохранения режима после Франко выглядели обескураживающе, но это вовсе не означало, что его сторонники отказались от борьбы за выживание или что механизмы диктатуры пришли в полную негодность. Режим был раненым зверем, но по-прежнему сохранял весь свой репрессивный арсенал: Главное управление безопасности (DGS), нерегулярное насилие и судебный аппарат. Однако он быстро терял другую привычную ему способность – использовать эти инструменты эффективно и скоординированно.

Перед лицом того все более очевидного факта, что «Франко уже старик. Он мог прожить еще четыре, пять, десять лет… А потом?»[1158] – нервозность была ощутима в полицейских участках самых неспокойных городов, таких как Вальядолид, некогда прославленная историческая колыбель FE-JONS, а теперь настоящий оплот оппозиционных движений. 18 января 1974 года в отделении полиции на улице Фелипе II вновь имело место классическое применение закона о попытке к бегству, замаскированное под прыжок из окна: на этот раз жертвой стал антифранкист и студент Хосе Луис Канчо. Он выжил, но вскоре предстал перед Судом по делам общественного порядка вместе с шестью товарищами. Спустя год, в начале февраля 1975-го, министр образования Крус Мартинес Эстеруэлас и ректор Хосе Рамон дель Соль договорились о закрытии Университета Вальядолида и аннулировании учебного года для 8000 студентов – беспрецедентная мера, которая вызвала взрыв солидарности, охвативший как другие университеты, так и сам город. В результате в Вальядолиде на несколько месяцев заработал «параллельный университет»[1159].

Пользуясь откровенным покровительством полиции, радикальные ультраправые группировки, вращающиеся вокруг Fuerza Nueva (временно объединенные в Испанскую национал-социалистическую партию, PENS), начали систематически атаковать культурную сферу, с особым пристрастием к арт-галереям и прежде всего к прогрессивным книжным магазинам. С тех пор как Cinc d’Oros в Барселоне «открыла счет» в ноябре 1971 года, атаки с разбитием витрин, бомбами и «коктейлями Молотова» стали привычным явлением для знаковых книжных лавок: Antonio Machado и Rafael Alberti в Мадриде, Pórtico в Сарагосе, Tres i Quatre в Валенсии, издательство журнала El Ciervo в Барселоне и Lagun в старой части Сан-Себастьяна. Последний был основан Марией Тересой Кастельс, Хосе Рамоном Рекальде, трудовым адвокатом, что делало его двойной мишенью, и Игнасио Латьерро и стал объектом особой ненависти после того, как поддержал всеобщую забастовку против процесса в Бургосе. За это Мария Тереса Кастельс провела два месяца в тюрьме. И вновь диктатура возвращалась к истокам: если она родилась на костре сожженных книг, то и теперь умирала в их пепле[1160].

Эти ультраправые акции погромного типа вступали в очевидное противоречие с ценностями, глубоко укорененными в среде консервативного среднего класса, того самого «молчаливого большинства», на которое режим якобы опирался в своей социальной легитимации, – это были базовые ценности, вроде поддержания общественного порядка и уважения к частной собственности[1161]. Оппозиционные движения становились все более видимыми – широко известной стала забастовка актеров и актрис в феврале 1975 года, организованная, в частности, Кончей Веласко и Хуаном Диего при активной поддержке Сары Монтель, – и признаваемыми, поскольку одной из главных их целей было сохранить мирный характер профсоюзных протестов и районных мобилизаций. Задача, впрочем, была непростой. Последствия нефтяного кризиса, начавшегося в октябре 1973 года, все ощутимее били по экономике Испании, которая импортировала свыше 80 % энергоресурсов и основывалась на энергоемких отраслях – металлургии, текстиле, машиностроении и судостроении. В результате были рост безработицы, застой производительности и резкое падение покупательной способности на фоне инфляции. В ответ на дорожание жизни женщины-домохозяйки объединялись и повсеместно организовывали так называемые рыночные забастовки. И это были не единичные случаи: по данным самой Государственной профсоюзной организации, только в 1974 году из-за забастовок было потеряно почти двадцать миллионов человеко-часов, хотя право на забастовку по-прежнему не регулировалось, несмотря на проекты министра труда Лисинио де ла Фуэнте, подавшего в отставку в конце того же февраля 1975 года.

В этих условиях потребовалась большая дисциплина, чтобы сдержать разочарование и не допустить того, чтобы все большее число подпольных активистов склонилось к вооруженной борьбе террористического толка с ее обещаниями немедленных результатов и «пропаганды действием». К такому призыву продолжали прибегать как ЭТА в Стране Басков, так и ФРАП в крупных городах. К ним в последние месяцы существования диктатуры присоединились Группы антифашистского сопротивления Первого октября (GRAPO), связанные еще с одним отколом от КПИ Испании – на этот раз с тем, что привел к созданию ИКП (воссозданной)[1162], хотя и «изолированной от остальной радикальной левой»[1163].

Перед лицом нарастающей социальной напряженности правительство Ариаса оказалось в ловушке трудноразрешимого уравнения. После убийства Карреро Бланко ему необходимо было продемонстрировать, что у него не дрогнет рука, что явно противоречило провозглашенной им готовности к реформам. Оказавшись на распутье, Ариас однозначно выбрал жесткий курс. Едва он успел поручить своему кабинету проведение реформ, как 2 марта 1974 года была санкционирована казнь гражданина Германии Георга Михаэля Вельцеля и Сальвадора Пуча Антика. Последний состоял в небольшой анархистской группе под названием Иберийское освободительное движение (MIL) и был приговорен к смерти за убийство в перестрелке старшего инспектора Политико-социальной бригады (BPS) Франсиско Ангуаса в процессе, полном нарушений. Пуч Антик и его окружение осознавали, что теракт 20 декабря сделал его вероятной жертвой репрессий. «Эта бомба убила и меня», – якобы сказал он своим сестрам, но никто из них не ожидал, что режим, стремясь к устрашению, вновь прибегнет к варварскому методу казни с применением гарроты[1164].

Как воспроизвел Мануэль Уэрга в фильме «Сальвадор» (2006), жестокость казни произвела сильнейшее впечатление на общественное мнение. И не зря: даже посольство США, обычно абсолютно равнодушное к репрессиям режима, в конфиденциальных телеграммах в Госдепартамент назвало ее «средневековым методом казни». Показательно, что один из тюремных сотрудников, присутствовавший в тот день на казни и успевший подружиться с Пучем Антиком, Хесус Ирурре, вскоре стал инициатором и первым председателем Демократического профсоюза работников пенитенциарной системы. Таким образом, нелегальная коллективная борьба проникала даже в последний бастион диктатуры – тюремную администрацию[1165]. Однако, несмотря на волны возмущения, особенно в Каталонии, где, как отмечалось в тех же американских отчетах, «среди некоторых каталонцев витает, хотя и не обязательно рациональное, подозрение, что казнь Пуча была сознательным политическим жестом, направленным против региона и его сепаратистских устремлений», – массовая мобилизация оппозиции была слабее, чем в предыдущих случаях. Эта ситуация, с одной стороны, предвосхищала постепенную утрату влияния некогда могущественного анархистского движения – принадлежность к анархистам была еще одной причиной, по которой режим решил применить гарроту; но с другой стороны, демонстрировала неприятие террористических методов борьбы и прежде всего отражала ахиллесову пяту оппозиции: разобщенность[1166].

Одни тянули в одну сторону, другие в другую; «как он яростно дергал в разные стороны», как пел Льюис Льяк в песне «L’estaca» (1968), но так и не смогли сделать это скоординированно. 29 июля 1974 года в Париже была публично представлена так называемая Демократическая хунта Испании (JDE), учрежденная в тот момент, когда диктатура оказалась в состоянии неопределенности из-за болезни Франко, которую считали последней. По образцу «Ассамблеи Каталонии» и при опоре на различные «демократические столы», сформировавшиеся в ряде муниципалитетов, хотя с постоянным стремлением взять их под контроль, хунта представляла собой инициативу КПИ во главе с Сантьяго Каррильо. Его «Пакт за свободу» лег в основу программы «демократического разрыва». К хунте присоединились также профсоюз CCOO, Народная социалистическая партия (PSP) Тьерно Гальвана и Рауля Мородо, Карлистская партия и ряд видных персон, таких как Хосе Видаль Бенейто, а также бывшие деятели газеты Madrid – Кальво Серер и Антонио Гарсия-Тревихано. Тем не менее до подлинного антифранкистского единства было далеко: в стороне добровольно оставались такие важные силы, как Баскская националистическая партия (PNV), различные группы христианских демократов и особенно ИСРП. Социалисты по-прежнему уклонялись от сотрудничества с коммунистами, движимые одновременно воспоминаниями о гражданской войне и прагматичным расчетом, оба мотива подпитывались активным контактом с Вилли Брандтом (в свое время связанным с ПОУМ во время пребывания в Испании)[1167] и Социал-демократической партией Германии (СДПГ). Именно на этой почве ИСРП завершала в те годы двойной процесс, по сути означавший ее переформатирование. Внутренне – через отстранение Родольфо Льописа и других лидеров эмиграции, застрявших в логике довоенного периода, в пользу обновленцев из самой Испании: Астурии, Страны Басков, Мадрида, и прежде всего из Севильи, где выделялись так называемые молодые турки. Эта смена руководства была закреплена в октябре 1974 года на XXVI съезде, проходившем в пригороде Парижа, в рабочем районе Сюрен, где новым генеральным секретарем был избран Фелипе Гонсалес. Внешне же обновление происходило благодаря признанию ИСРП в качестве основного национального собеседника со стороны Социалистического интернационала, хотя тот даже рассматривал кандидатуру Тьерно Гальвана. На этой основе в июне 1975 года ИСРП продвигала уже собственный инструмент объединения: Платформу демократической конвергенции, куда вошли социал-демократические силы, баскские, галисийские и валенсийские националисты, а также профсоюзы НКТ и ВСТ. Еще до смерти диктатора хунта и платформа успели выступить с первым совместным обращением «к народам Испании»[1168].

Тем временем политический терроризм не прекращался[1169]. Используя тот же модус операнди, что и в случае с улицей Клаудио Коэльо – то есть действия аберцалей[1170] с опорой на логистическую сеть Евы Форест, – ETA добралась до улицы Коррео, буквально за углом главного здания DGS в Мадриде. Именно там 13 сентября 1974 года была совершена первая атака ETA с неизбирательным характером, когда в кафе «Роландо», куда лишь теоретически могли заходить сотрудники службы безопасности, была заложена бомба. В результате резни погибли двенадцать гражданских, еще почти через три года скончался инспектор полиции Феликс Аюсо Пинель, раненный в том же взрыве, – единственная цель, представлявшая интерес с точки зрения террористов, которые всегда проводили «качественное» различие между своими жертвами. В отличие от операции «Огро» в данном случае пропагандистский эффект оказался нулевым, и ETA, которая вскоре пережила новый внутренний раскол, проявила трусость, отказавшись взять на себя ответственность за нападение, и попыталась приписать его ультраправым группировкам. В свою очередь, руководство DGS постаралось связать атаку с оппозиционным движением в целом, чтобы его дискредитировать. Для этого были задержаны и подвергнуты пыткам такие фигуры, как Бернардо Видаль (связанный с UMD), а также Лидия Фалькон и Элисео Байо (диссиденты из PCE-PSUC), сохранявшие контакты с кругами Састре и Форест. Появление нарратива о «симбиозе ETA и коммунизма» представляло серьезную угрозу: он мог свести на нет всю проделанную работу в рамках доктрины «национального примирения», выстраивавшейся почти двадцать лет. В этих условиях Сантьяго Каррильо не только осудил теракт, но и распорядился, чтобы юристы партии отказались от защиты обвиняемых[1171].

Бункер потребовал головы Пио Кабанильяса, обвиняя его в создании «атмосферы отчужденности и моральной распущенности» из-за его излишне либеральной информационной политики. Дата его отставки тоже неслучайно была поставлена на 29 октября. Уход с поста самого знакового министра из лагеря либералов вызвал цепную реакцию: в знак солидарности ушел в отставку Баррера де Иримо, а вместе с ним и ключевые фигуры экономического аппарата в INI и Банке Испании, такие как Франсиско Фернандес Ордоньес (прозванный Киссинджером Минфина, позже работавший в ОЭСР и ГАТТ), Мигель Бойер и Карлос Сольчага. Однако в Генеральном секретариате Движения (SGM) на этот отток реформаторов смотрели не как на проблему, а как на возможность. Только после этого Утрера смог добиться перевеса над сторонниками контролируемого из МВД ассоциативизма, и между декабрем 1974 и январем 1975 года Национальный совет, Франко и кортесы наконец одобрили его юридический статут политических ассоциаций.

Всего лишь месяц спустя, на фоне нарастающего политического и социального кризиса после отставки министра труда, на фоне всеобщей забастовки в системе здравоохранения, особенно активной среди интернов-резидентов (MIR) и в государственных больницах, и на фоне заявления «пятисот высокопоставленных чиновников государственной администрации», призывающих «правительство к подлинной демократизации»[1172], Ариас Наварро инициировал новый министерский кризис. Двигаясь уже исключительно из соображений политического выживания в краткосрочной перспективе, он поставил себе целью прежде всего добиться ухода Утреры, опасаясь, что тот в конце концов вытеснит его с поста главы правительства, поскольку пользовался полным доверием Франко и имел к нему непосредственный доступ. Вместе с ним ушел и другой классический фалангист в кабинете, Франсиско Руис-Харабо, министр юстиции, который, как любил подчеркивать, «был еще в 1936 году»[1173].

В результате перестановок прежний вице-секретарь Движения Фернандо Эрреро Техедор в начале марта занял пост в здании на улице Алькала (головной офис Движения). И независимо от того, было ли это изначальным намерением Ариаса или нет, новый сильный человек в системе Движения стал главной надеждой на институционализацию франкистского непрерывного курса, сумев вдохнуть жизнь в оригинальный проект ассоциативизма. Обладая юридическим образованием, политической хваткой и широкими связями не только среди выборной элиты франкизма, но, что особенно важно, и с принцем Хуаном Карлосом, Эрреро быстро приступил к созданию ассоциации с гегемонистскими амбициями – Союза испанского народа (Unión del Pueblo Español, UDPE), который единственный мог соответствовать требованиям, определенным Статутом, и с помощью которого можно было бы «заставить всех глотать горькую пилюлю» и установить, по его собственным словам, «политическую систему, в которой нет места для политических партий»[1174].

В такт этому эффектному жесту, пытаясь противостоять росту влияния ряда независимых СМИ, таких как оппозиционный журнал Triunfo и более умеренный Cambio 16, официальная пресса развернула лингвистическое наступление, в котором понятия демократии получили очередную демагогическую интерпретацию в пользу Основных законов, столь же гомеопатических, как и всегда. В этом замысловатом словесном манипулировании особенно выделялся Фернандо Оньега, получивший пост заместителя главного редактора газеты Arriba, который превратил свою колонку El péndulo, регулярно публиковавшуюся на первой полосе газеты франкистского Движения, в настоящую лабораторию новояза позднефранкистской эпохи[1175].

Однако «голубая» волна была резко остановлена 12 июня 1975 года, когда Фернандо Эрреро Техедор погиб в дорожной аварии, настоящем биче Испании, занимавшей тогда первое место в Европе по смертности на дорогах. Его служебный автомобиль Dodge 3700 GT столкнулся с грузовиком неподалеку от Авилы. Две недели спустя, хотя на этот раз по естественным причинам, в Вечном городе скончался и человек, вдохновлявший как самого генсека Движения, так и значительную часть политической элиты второй половины диктатуры, – Хосемария Эскрива де Балагер.

Хотя это снова лишь гипотетическое допущение, но даже при всей своей стремительной карьере Эрреро Техедору вряд ли бы удалось повернуть ход истории вспять. Так, на строго институциональном фронте личности, считавшиеся ключевыми фигурами в будущем страны, такие как Хосе Мария де Арейльса и Мануэль Фрага, а также большинство членов группы Tácito, уже отказались от участия в игре с ассоциациями[1176]. Что же касается профсоюзного фронта, столь необходимого для того, чтобы Движение могло поддерживать свою легенду опоры «социальной демократии по-испански» – именно такой ярлык был запущен Институтом политических исследований (IEP) в рамках их объявленного «идеологического перевооружения», – то ситуация здесь была еще хуже. Выборы профсоюзных представителей, прошедшие в июне 1975 года, подтвердили простой принцип «пространств свободы»: там, где дозволялось хоть немного воли, ее сразу заполняли демократические силы. Формирование единых демократических списков – результат сотрудничества CCOO, профсоюза USO и христианских базовых платформ – привело к массовому участию и безоговорочной победе. «В некоторых городах с боевыми традициями, таких как Корнелья-де-Льобрегат, новоизбранные представители вошли в здания Организации синдикального единства (OSE) и выгнали оттуда фалангистских функционеров», что не прошло мимо внимания гражданского губернатора Барселоны, «некоего Мартина Вильи»[1177].

Еще до смерти Эрреро, в мае 1975 года, журналист Луис Мария Ансон в газете ABC подхватил настроение всеобщей растерянности, написав о «громком хлопанье крыльев кур. Есть также что-то вроде шороха крыс, покидающих корабль режима». На фоне этого политического бегства он провозглашал свое «восхищение франкистами и фалангистами, которые по-прежнему защищают […] те принципы, за которые они доблестно сражались на войне и в мирное время». При этом, как он уточнял, «не разделяя их убеждений»[1178].

Собственные взгляды Ансона совпадали, разумеется, с позицией легитимистского монархизма, то есть дона Хуана де Бурбона, который, пользуясь политическим хаосом, не уставал предлагать себя в качестве фигуры для снятия блокады, выступая из Эшторила. Руководствуясь своей врожденной склонностью к нелояльности, как политической, так и отцовской, он не раз напоминал, что «находится в распоряжении и на службе у испанского народа», поскольку несет на себе «непередаваемую обязанность хранителя векового политического сокровища, каким является испанская монархия». Опасаясь, что дон Хуан может попытаться подтолкнуть к военному заговору, принц Хуан Карлос, уже вновь исполнявший обязанности главы государства на последних этапах диктатуры, совершил ошибку: вопреки официальным каналам он встретился с военными министрами, чтобы те подтвердили ему поддержку со стороны вооружнных сил. Это стало первой «бурбонадой» – выражение, использованное тогдашним главой правительства, – которая едва не стоила ему политического будущего, так как вызвала сомнения в его уважении к институциональной процедуре режима и привела к угрозе отставки Ариаса Наварро, что в итоге существенно ограничило политические возможности принца в последующие месяцы. К тому времени, впрочем, Франко уже окончательно пресек споры о наследовании, не поддавшись давлению клана из Эль-Пардо и запретив въезд в Испанию дону Хуану де Бурбону с июля 1975 года[1179].

Вся та невозмутимость, которую Франко продолжал излучать, когда занимался привычными для себя проблемами, оборачивалась неуверенностью, когда дело доходило до продвижения новых кадров, способных укрепить продолжение франкистского курса. Таким образом, при необходимости смены руководства Генерального секретариата Движения Ариас и каудильо в итоге сделали ставку на верного, но устаревшего Хосе Солиса, чей политический час давно миновал. Разочарование, испытанное Адольфо Суаресом, вице-секретарем и любимым учеником Эрреро, должно было быть огромным, хотя он тогда еще не осознавал, что этот кажущийся шаг назад позволит ему вскоре сделать двойной прыжок вперед и за счет действия, и за счет бездействия.

Таким образом, с одной стороны, в качестве своеобразной компенсации за то, что не был назначен генеральным секретарем, Суарес стал, по предложению Солиса, «координирующим председателем» UDPE. Сама по себе эта ассоциация, предложенная также Фраге, чье чрезмерное самомнение не позволило ему рассматривать ее как соответствующую своему статусу, в итоге не сыграла сколь-либо значимой роли. Тем не менее она позволила Суаресу остаться в политической обойме, установить связи с чиновничеством и провинциальными отделениями партии, обрести «определенное присутствие в медиа», особенно в ABC, и даже налаживать отношения с рядом фигур прагматичного фалангизма под покровительством королевского дворца. Все эти факторы в дальнейшем способствовали его назначению генеральным секретарем Движения в декабре 1975 года[1180]. Когда настал момент, после провала первого правительства монархии, как писали Хавьер Тусель и Хеновева Гарсия, «тезис о Суаресе как предвестнике демократии в 1975 году несостоятелен […] не стоит создавать миф, представляя Суареса задним числом как уже тогдашнего демократа», Суарес использовал весь этот накопленный опыт, чтобы воспроизвести структуру UDPE, но уже в форме политической партии с гегемонистскими амбициями – Союза демократического центра (UCD)[1181].

С другой стороны, именно Солису пришлось проглотить горькую пилюлю. Он срочно вылетел в Марокко, которое в середине октября запустило «Зеленый марш», чтобы встретиться с Хасаном II и принять навязанный ему график одностороннего вывода Испании из Сахары. Такую податливость следовало ожидать от человека без всякой дипломатической подготовки. В то же время глава МИД Педро Кортина и испанская делегация в ООН были отстранены от процесса. Этот дипломатический провал был закреплен 14 ноября так называемым Мадридским пактом, который предусматривал передачу административного контроля над территорией без проведения обещанного референдума о самоопределении. В такой ситуации неучастие в работе Совета министров можно было счесть настоящим везением так же, как и в сентябре того же года, когда все правительство было скомпрометировано ратификацией последних смертных приговоров франкистской диктатуры.

К тому моменту франкистский режим окончательно вступил в стадию радикализации. Бурная весна 1975 года в Стране Басков, регионе, особенно сильно пострадавшем от экономического кризиса из-за его интеграции в глобальные производственные цепочки, послужила катализатором. Три всеобщие забастовки за несколько месяцев в сочетании с резким ростом террористического насилия как в самом регионе, так и в столице, подтолкнули бессильное правительство Ариаса к введению новых режимов чрезвычайного положения начиная с апреля. В этом же ключе, оправдываясь тем, что «правовое государство должно приспосабливать свою юридическую защиту к характеру атак, которым оно подвергается», и что «Испания не может быть полностью невосприимчивой к террористической чуме, охватившей мир», Совет министров 26 августа, заседая во дворце Пасо-де-Мейрас, издал декрет-закон «О предотвращении терроризма»[1182].

Согласно новому законодательству, предполагалось применение «наиболее суровых наказаний», предусмотренных как Уголовным кодексом, так и Кодексом военного правосудия, к террористическим преступлениям, совершенным против государственных служащих. Это была исключительная мера «на заказ», замыкавшая круг репрессивного законодательства, открытый еще в 1939 году Законом о политических преступлениях (LRP), настолько схожая с ним, что также применялась ретроактивно[1183]. Так, уже на следующий день после публикации в официальном вестнике BOE начался первый из четырех военных трибуналов – два из них прошли на военной базе Эль-Голоссо (Мадрид) против боевиков FRAP, в то время как в Бургосе и Барселоне судили членов ЭТА. Все они состоялись за каких-то три недели и завершились вынесением одиннадцати смертных приговоров[1184].

По мере того как приговоры предавались огласке, начала формироваться международная мобилизация, невиданная со времен 1940-х годов. Главным триггером стали неприемлемые условия проведения самих процессов, которые наблюдатель Международной комиссии юристов Кристиан Гробе назвал «жутким фарсом» за полное отсутствие процессуальных гарантий, вещественных доказательств и экспертных заключений, опору исключительно на свидетельства прокуратуры или показания, полученные под пытками. Теперь возмущение выражали не только организации гражданского общества и Ватикан – папа Павел VI трижды публично просил о помиловании, не забыв упомянуть и жертв террора среди полиции и гражданской гвардии, – против казней высказались также Европейский парламент, Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм и министры иностранных дел стран – членов Европейского экономического сообщества (ЕЭС)[1185].

«Двойственная риторика» диктатуры снова зашла в тупик. Угодить одновременно как внешним партнерам, так и ультраправым группировкам становилось невозможно. И на этот раз приоритет был отдан внутреннему фронту. В правительстве Ариаса уже не осталось министров-реформистов, которых можно было бы принести в жертву ради умиротворения бункера, поэтому премьер решился на шаг самоутверждения в духе безоговорочного продолжения франкизма. Сам Франко и его окружение давно считали исход Бургосского процесса ошибкой и проявлением слабости, что, по их мнению, было подтверждено покушением на Карреро Бланко и нападением на штаб-квартиру ГСБ. Теперь настал момент взять реванш. Более того, рассчитывая, как всегда, на поддержку США – 26 сентября Педро Кортина подписал рамочное соглашение о продлении двусторонних договоров, обнародованное 4 октября, когда тела казненных еще даже не успели остыть[1186], – режим надеялся выйти из ситуации с минимальными имиджевыми потерями на международной арене.

Таким образом, 26 сентября, после того как высшие военные командования Бургоса, Мадрида и Барселоны подтвердили смертные приговоры, Франко и кабинет Ариаса в полном составе и единогласно приняли решение смягчить наказание для шести человек – в том числе Консепсьон Тристан Лопес и Марии Хесус Даска Пеньелас, находившихся в состоянии беременности, – и утвердить приведение в исполнение пяти другим: Анхелю Отаэге и Хуану Паредесу Маноту, Чики (члены ЭТА) и Хосе Умберто Баэну, Рамону Гарсии Сансу и Хосе Луису Санчесу Браво (боевики FRAP)[1187].

Верный своему призванию служить бесчестию, Фернандо Онега, заранее подготовив почву в своих предыдущих колонках, говоря о «судебных механизмах, выполняющих свою задачу», и «власти закона», в тот же день изложил весь набор оправданий, озвученных правительством:

По крайней мере в последнем Онега оказался прав. Именно после осенних расстрелов 1975 года, а не после осуждения режима ООН в 1946-м произошло массовое отозвание послов. Целых семнадцать государств отозвали своих дипломатических представителей для консультаций. 27 сентября, «на рассвете» («Al alba»), как пели Луис Эдуардо Ауте и Роса Леон, «вспыхнул утренний порох» в Бургосе, Барселоне и Ойо-де-Мансанаресе. Протесты против казней были массовыми, особенно в Наварре и Стране Басков, где прошли трехдневные всеобщие забастовки и траурные церемонии, жестоко подавленные властями. Но наиболее яростно отреагировали европейские столицы. Лиссабон, столько лет служивший для франкизма окном в мир, наглядно продемонстрировал, насколько изменились времена: здание испанского посольства во дворце Пальява было захвачено и сожжено[1189].

Самодовольный и самоуверенный, полагая, что наконец-то избавился от клейма нового Беренгера, Ариас Наварро выступил 30 сентября по телевидению (TVE), чтобы осудить эти нападения. Его обращение, оскорбительное и вызывающее по тону – куда более соответствующее его личности, чем то, с которым он два месяца спустя с жалким пафосом объявит о смерти диктатора, – содержало предупреждение, вновь адресованное скорее внутренней, чем внешней аудитории:

По спинам всей «финансовой аристократии» страны должен был пробежать холодок[1190], хотя они и постарались не выказывать тревоги, пока разыгрывался следующий, вполне предсказуемый акт патриотической реакции – настолько «спонтанной», что официальная пресса и UDPE под началом Суареса уже за несколько дней до того начали о ней писать – в ответ на очередную «антииспанскую кампанию». 1 октября на площади Ориенте состоялся привычный плебисцит с поднятыми руками и хором, поющим «Cara al sol», который, как бы ABC ни пыталась подать его как «утверждение, устремленное в будущее», снова больше напоминал «путешествие по тоннелю времени к истокам диктатуры»[1191]. К тем самым истокам, что восходят почти к сорокалетней давности, когда 1 октября 1936 года все полномочия были переданы человеку, который теперь выходил на балкон Королевского дворца. Оттуда в окружении всего правительства и своего назначенного преемника на посту главы государства он произнес речь, ставшую настоящим каталогом его «семейных демонов»:

В конечном счете это стало одним из последних публичных появлений Франко. Последнее состоялось несколькими днями позже в Институте испанской культуры по случаю праздника 12 октября. Именно из Нового Света прибыл в Барселону за несколько лет до этого Габриэль Гарсиа Маркес, решивший продолжить свою карьеру в городе Кондаль, превращенном издателями и агентами вроде Карлоса Барраля и Кармен Бальсельс в эпицентр бума латиноамериканской литературы, что ярко демонстрировало пропасть между официальной Испанией и той страной, которая начинала становиться Испанией реальной. Но Гарсиа Маркес приехал туда также и для того, чтобы лично пережить закат диктатуры – опыт, который стал частью его подготовки к самой сложной и амбициозной книге «Осень патриарха»[1193].

Хотя колумбийский писатель стремился обобщить в своем романе образ и путь латиноамериканских каудильо, некоторые эпизоды – проблемы со Святым престолом, расстрелянные после «окончательного и не подлежащего обжалованию решения моего генерала […] глухого к просьбам о помиловании со стороны всего мира» – без сомнения, навеивались событиями, произошедшими под эгидой каудильо бывшей метрополии. Сама его долговечность, впрочем, в итоге стала одной из осей повествования – роман был завершен и опубликован еще до исчезновения испанского диктатора. В одном из последующих интервью Гарсиа Маркес с иронией отмечал: «Я думал пробыть там три года, а остался на семь. В какой-то момент я решил, что Франко не умрет никогда, и начал подозревать, что он – эксперимент вечности»[1194].

Но диктатор из Эль-Пардо не просто умер – его продолжительная агония превзошла любой вымысел. Безнадежно больной с середины того же октября, он оказался в ситуации, когда роли поменялись местами, и теперь его окружение – семейное и политическое – пыталось заставить его «работать на их курс». Таким образом, помимо получения приличного дохода с публикаций его фотографий на смертном одре, Франко поддерживали искусственно в живых с прозаической целью: чтобы он успел утвердить второй мандат Алехандро Родригеса де Валкарселя, срок полномочий которого на посту председателя кортесов истекал 26 ноября. Поскольку этот пост автоматически означал руководство Государственным советом, для клана «бункера» это означало гарантию того, что любой кандидат на должность председателя правительства окажется для них приемлемым. Сколь бы много операций ни было проведено, отложить «биологический факт» больше не удавалось. И тогда выбрали поэтичное решение: официальной датой смерти назначили 20 ноября, годовщину гибели Хосе Антонио, к которому Франко, по версии режима, и отправился «воссоединиться» в алтаре базилики Долины Павших. До этого около полумиллиона человек посетили его гроб в Колонном зале Королевского дворца, чтобы поблагодарить, из исторического интереса или просто убедиться собственными глазами, что «бесчисленное время вечности наконец завершилось»[1195].

После смерти патриарха и его политическая система, и Национальное движение, и даже сам премьер-министр Ариас просуществовали еще несколько дополнительных месяцев. Никто, по правде говоря, не знал, как долго могло бы длиться это «добавленное время», ведь оставались те, кто хотел продлить его на неопределенный срок. Конец стал возможен лишь благодаря давлению со стороны новых акторов, заявивших о своем праве быть включенными в политическую игру. Именно они способствовали кровавому краху нового проекта континуизма, во главе которого стояли первые фигуры правительства, сформированного при монархии. Лишь тогда король Хуан Карлос согласился наделить полными полномочиями те реформаторские кадры, которые выступали за «изменение, крепко связанное и надежно закрепленное».

Сила оппонентов вынудила новосозданное правительство расширить те политические и институциональные рамки, которые оно изначально себе определило. Избежав потенциальной «ошибки Беренгера», они не пытались вернуть прежнюю мнимую нормальность, а, напротив, заложили новые правила для избирательной игры, которая только начиналась, и уже после первого раунда поняли, что не остается ничего другого, как признать право других участвовать в выработке нового правового порядка.

За несколько месяцев до того, как он был принят в форме демократической Конституции, снова состоялось празднование подвига в Алькубьерре. Оно продолжалось непрерывно, несмотря на смерть Франко, хотя прокурадоры, генералы, гражданские губернаторы и мэры постепенно переставали участвовать. В июне 1978 года, через год после первых выборов, празднование, организованное партией «Новая сила» (Fuerza Nueva) и ассоциациями ветеранов, уже прошло «без какой-либо официальной делегации». Более того, Элиас Янес, новый архиепископ Сарагосы, «не дал разрешения на проведение полевой мессы», поскольку это был «исключительно политический акт»[1196].

Будь Джордж Оруэлл жив и спокоен за происходящее, он, возможно, решился бы тогда покинуть свой наблюдательный пункт и наконец отправился бы в город Уэска – выпить тот самый кофе, которого ему так и не удалось попробовать. Однако, устроившись за столиком на террасе на перекрестке четырех улиц и открыв свежую газету, его бы вновь охватили сомнения. Ведь он бы увидел, что Адольфо Суарес – председатель Совета министров, а Фернандо Оньега – официальный представитель второго правительства монархии. И оба представлены как «демократы со стажем», причем о том, что они были частью франкистского Движения, не упоминалось вовсе. Но зачем было об этом упоминать? Ведь фаланга была чем-то вроде декоративного реликта с момента Унификации 1937 года, именно того года, когда она впервые вступила в бои на фронте. Как и прежде, удивление быстро сменялось бы очевидностью реальности: как Оруэлл предсказал в «1984», в Испании вновь происходило искажение исторической хроники руками «Министерства правды»[1197].

Ни один правитель не правит в одиночку, тем более в течение почти сорока лет. По самой своей природе диктатуры стремятся устранить правовые и институциональные ограничения на осуществление личной власти, что влечет за собой опасность произвола в процессе принятия решений. Однако ни один диктатор не способен самостоятельно разобраться с бесчисленными аспектами реальности, связанной с управлением современным государством. Необходимо создание сети интересов и лояльностей различного типа, а также штата сотрудников и целого ряда консультативных, плановых и бюрократических органов. Вопрос заключается в том, был ли франкистский режим более персонифицированным в сравнении с другими авторитаризмами, военными диктатурами или системами фашистского толка.

Франко сосредоточил в своих руках практически все политические и военные полномочия, что обеспечивало ему абсолютную исполнительную власть. В отличие от Гитлера и Муссолини, ему никогда не приходилось сосуществовать с главой государства, который мог бы выступать в качестве противовеса и альтернативного источника легитимности. Институции Второй республики в изгнании и монархический претендент Хуан де Бурбон, не имевшие международного признания и лишенные каких-либо ресурсов, так и не смогли достичь упомянутого статуса и поставить под угрозу его стабильность. Однако, в отличие от двоих диктаторов, содействовавших его приходу к власти, Франко всегда имел рядом с собой «фаворита», «серого кардинала», к кому можно было обращаться за советом, но различалась также и степень влияния, которое последовательно оказывали на принятие решений лояльный, но ограниченный в своих полномочиях Николас Франко, чрезмерно амбициозный Серрано Суньер и, наконец, абсолютно преданный Карреро Бланко, ставший настоящим политическим двойником диктатора[1198]. Точно так же Франко никогда не пренебрегал важностью Совета министров. Он избегал сосредотачивать полномочия в руках основных министерств, как это делал Муссолини, в то время как Гитлер напрямую прекратил созывать их с 1938 года. Напротив, с момента формирования своего первого правительства в январе 1938 года Франко придерживался периодичности заседаний кабинета министров и имел двух президентов, самого Карреро Бланко и Карлоса Ариаса Наварро.

Несмотря на существование этих механизмов коллегиального управления, Франко изначально действовал довольно персоналистически, игнорируя любую информацию, противоречащую его стратегическому видению и растущему чувству избранника провидения. Во многих отношениях это поведение соответствовало его манере ведения гражданской войны, он игнорировал военные рекомендации своих союзников и считал своей личной заслугой многочисленные экономические факторы, которые благоприятствовали ему из-за международной ситуации. В конце концов он одержал полную победу.

Его решение вовлечь Испанию во Вторую мировую войну было продиктовано той же моделью поведения. Ветераны-дипломаты и высокопоставленные военные руководители предостерегали его от союза с державами оси и участия в конфликте, к которому «мы никоим образом не готовы»[1199]. Однако, как и в фашистской Италии, где Муссолини столкнулся с аналогичными сомнениями со стороны традиционного истеблишмента и военного руководства, быстрое поражение Франции изменило расчет рисков и выгод, связанных с участием в войне, и Франко воспользовался шансом подавить несогласные голоса. Однако даже тогда он действовал не в полном одиночестве, а при поддержке другой значительной части политической и военной элиты, отмеченной «катастрофой 1898 года» и понимавшей национальное величие исключительно с точки зрения завоеваний и территориальной экспансии. После вступления в войну Италии лишь одобрение нацистской Германии отделяло Испанию от участия в войне, учитывая необходимость ее материальной и логистической помощи. Однако Гитлер не принял предложение, сделанное Франко в конце июня 1940 года; в октябре в Андайе не было достигнуто соглашение об установлении окончательной даты, и, кроме того, Сталин также официально не объявил войну Испании даже после отправки «голубой дивизии» в июле 1941 года. В любом из этих случаев Франко, проще говоря, повезло. Редко какая судьба настолько явственно подтверждает правоту вступительной сцены фильма Вуди Аллена «Матч-Пойнт» (2005): «Тот, кто сказал „лучше удача, чем талант“, знал суть жизни».

Лишь видя масштабы катастрофы для фашистской Италии и осознав, насколько близко он был к пропасти, Франко усвоил урок. И выучил его навсегда. С тех пор и до конца своих дней он с гораздо большей готовностью прислушивался к своему дипломатическому корпусу, своим генералам и военным советникам, а также министрам, чьи предложения по самым разнообразным вопросам исходили от администрации, состоящей из технических специалистов и экспертов, которые становились все более профессиональными. Обязательным фактором, позволяющим использовать эту новую форму лидерства, было доверие. Начиная с критического периода, продолжавшегося с осени 1943 до лета 1947 года, Франко мог быть уверен, что члены его правящего класса, как унаследованные, так и недавно сформированные, работают под его руководством[1200]. В те решающие годы, пока холодная война не завершила уравнение выживания диктатуры, было показано, что различные франкистские селектораты не забыли гражданскую войну, что они извлекли достаточные выгоды из системы и, наконец, что не менее важно, хотели избежать ответственности за свое поведение в непосредственный послевоенный период. Поэтому любую возможность смены режима они рассматривали как прыжок в пустоту с неопределенными последствиями.

Как мы пытались показать в этой книге, доверие Франко к своему политическому персоналу является одним из пояснительных ключей к пониманию некоторых важнейших шагов, предпринятых впоследствии. Не стремясь к всеохватности, среди них можно указать бескровное признание независимости Марокко, позволившее избежать начала колониальной войны с непредсказуемыми результатами, и отказ от автаркии в пользу десаррольистской экономической модели, которая в конечном счете стала основой для обновленной легитимности, а также модулирование репрессии в отношении различных оппозиционных секторов, неизменно проводимое в соответствии с коллегиальным расчетом издержек для международного имиджа и преимуществ, вытекающих из сдерживания и самоутверждения. Тот факт, что монополия на принятие окончательного решения, как и сама сущность политической системы, принадлежала лично Франко, не подлежит обсуждению. Однако также невозможно понять ее функционирование и долговечность без учета всей вселенной сотрудников и институциональных инструментов, способных действовать сверх того, что сам Каудильо приказал или был в состоянии оценить как имеющее отношение к его сохранению у власти. С самого начала франкистский режим по своей сути не был диктатурой одного человека.

Невступление, по крайней мере официальное, во Вторую мировую войну было отличием диктатуры Франко от гитлеровской Германии и Италии Муссолини. Такова основная причина его отделения от общего ствола фашистских режимов, которая позволила ему выжить после поражения оси.

В этой связи историк Роберт О. Пакстон в своей работе 2004 года «Анатомия фашизма», основанной на истории итальянского и немецкого режимов, сформулировал свою известную теорию о пяти этапах, последовательно проходимых фашизмом, а именно: создание движений, момент укоренения этих движений в политической системе, завоевание власти, опыт пребывания у власти и в конечном счете радикализация, которая приводила к его краху[1201]. Придерживаясь этой схемы и не вдаваясь в дальнейшую теоретизацию, мы склоняемся к определению диктатуры Франко как «асимметричного фашизма».

Франкистский режим все-таки является разновидностью фашизма. Появившись в результате того же кризиса в либерально-демократических государствах межвоенного периода и введенный в Испании при значительной поддержке как Италии, так и Германии, он был наделен правовой и институциональной структурой, свойственной фашистским системам. В частности, это произошло благодаря созданию единой партии, ставшей в период с 1937 по 1977 год единственным каналом для законно разрешенного участия в политической жизни, как под своим первоначальным названием FET и JONS, так и позже под названием Национальное движение. Как и в остальных фашистских государствах, динамика внутри FET и в его отношениях с другими традиционными институциями, такими как католическая церковь и вооруженные силы, была отмечена напряженностью между более радикальными кругами и консервативными элементами, в итоге подвергавшимися арбитражу со стороны харизматичного каудильо. Наконец, по образу и подобию своих итальянских и немецких коллег Национальное движение всегда демонстрировало в своих уставах, в деятельности своих организаций и во влиянии на Основные законы диктатуры идеологию «третьего пути» объединяющего и палингенического характера[1202].

Асимметричной же эту модель можно назвать потому, что гражданская война стала особой стадией радикализации испанского фашизма. Радикализации несколько преждевременной, но позволившей небольшому движению, едва укоренившемуся на политической арене, быстро продвинуться к завоеванию государства и осуществлению власти. При этом попутно отсеялись его основатели, чем воспользовался генерал Франко, до того чуждый партии, чтобы после декрета о ее объединении с остальными политическими силами сделать ее своей. Война вызвала массовую вербовку новых боевиков, ускоренный процесс пополнения кадров за счет населения и массовое применение насилия против политических врагов. Единственное фашистское движение, ставшее режимным, а также война и ее исход, как это ни парадоксально, решили большую часть проблем, с которыми более последовательным образом пришлось столкнуться фашизмам, пришедшим к власти по назначению главы государства. Это обстоятельство, а также культурные особенности и степень развития испанского общества определили больший вес традиционных органов социального контроля в ущерб органам, присущим фашистской современности. С тех пор мобилизация и насилие использовались более избирательно, однако это не означает, что оба ресурса не всегда были доступны. Режим использовал их всякий раз, когда вынужден был отстаивать свои интересы. Фактически в последние моменты агонии диктатуры даже произошла определенная фаза радикализации.

Однако к тому времени режим уже достиг своей главной цели с 1945 года: обеспечил свое выживание при жизни Франко. Этой цели были подчинены любые другие вопросы в течение следующих тридцати лет, в том числе попытка удержать какое-либо из колониальных владений – в Португалии Нового государства это, напротив, превратилось в навязчивую идею, что привело к ее собственному тупику радикализации, – и даже если на карту были поставлены обязательства как метрополии и национальный престиж, как в случае позорного ухода из Западной Сахары. Это было неплохо для режима, который пообещал вновь гарцевать по имперским дорогам. Несомненно, если мы возьмем в качестве мерила собственное франкистское представление о национальном престиже, станет ясно, что диктатура не вернула Испании былое величие.

История диктатуры Франко – это история всех людей, которые сделали ее возможной и поддерживали на протяжении многих лет. А заодно и тех, кто в меру своих возможностей боролся против нее и против всего, за что она выступала. Даже те, кто пытался свести ее к обстоятельствам, которые выпали на их долю, являются активными участниками ее истории, поскольку благодаря своим воспоминаниям и личным переживаниям они внесли и продолжают вносить свой вклад в формирование ее общественного образа и памяти.

Весьма характерная для анонимного низшего среднего класса средних городов страны, зависимых от администрации и ожидавших социального продвижения через образование или военную карьеру, семья диктатора была наглядным отражением реалий своего времени, отмеченных разочарованием из-за потери империи, постоянства религиозности перед лицом светского влияния, технологических изменений, зарождения периферийного национализма и проблем, возникших в результате колонизации Марокко. По образу и подобию семьи Франко, другие семейные кланы представляют каждый из периодов, пережитых диктатурой, а также эволюцию испанского общества в целом.

Заключительные этапы гражданской войны и победы франкизма лучше всего представлены в истории братьев Мачадо. Переполненные отчаянием, Антонио, Хосе и их мать Ана Руис отправились в изгнание в январе 1939 года. Как известно, всего через несколько недель умерли и мать, и ее сын поэт, который уже после смерти подвергся процессу чистки и лишился своей кафедры, в то время как Хосе встретился еще с одним братом, Хоакином, и вместе им удалось добраться до Чили благодаря программе помощи испанским республиканцам, начатой Пабло Нерудой. Между тем Мануэль и Франсиско Мачадо, приверженцы националистической партии с самого начала конфликта, оставались в Испании. Узнав из иностранной прессы о смерти своих близких, Мануэль отправился на машине в Коллиур. Однако было бы ошибкой экстраполировать частную инициативу на более широкий жест примирения. Франко всегда проводил различие между победителями и побежденными. И это хорошо знал Мануэль Мачадо, который всего несколько дней спустя отметил вступление франкистской армии в Мадрид стихотворением «Сабле Каудильо», в котором воспевал возрождение «единой, великой и свободной Испании».

Зато траур Пилар и Мигеля Примо де Ривера по их братьям – Фернандо, убитому в мадридской типовой тюрьме, и Хосе Антонио, казненному в тюрьме Аликанте, мог быть чем угодно, только не частным случаем. Вездесущий в публичном пространстве основатель испанской фаланги стал олицетворением жертв республиканских и революционных репрессий, а память о нем была одним из ключей к долговечности диктатуры. Пилар и Мигель Примо де Ривера, однако, представляли собой нечто гораздо большее, чем просто брата и сестру «Отсутствующего». Отнюдь не чувствуя себя использованными или преданными режимом, который всегда был и их детищем, оба поставили свой символический капитал на службу Франко и были вознаграждены за это важными должностями в государстве и единой партии. Исходя из этих же предпосылок, остальная часть фалангизма получила возможность сформулировать единую сеть интересов, организаций и волеизъявлений, не лишенных идеологических убеждений. Прочность этой структуры, по сути, была такова, что она ненадолго пережила диктатора, в то время как ее сотрудники в конечном счете плавно перешли в государственную администрацию. Таким образом, аппарат демократического государства на долгие годы был пропитан вертикалью и авторитарными ценностями самопровозглашенного Национального движения.

Помимо официальных положений, фалангизм и фалангисты были полностью объединены с правящим классом страны. Хотя первоначальная фаланга уже имела значительный аристократический компонент в лице маркизов Хосе Антонио и Франсиско Морено Эрреры, ее единственных представителей в республиканском парламенте, различия между ее наиболее народными слоями и традиционными элитами со временем сглаживались. В особенности потому, что с помощью целой серии «частных моментов с общественной целью»[1203] фалангистские иерархи тщательно заботились о том, чтобы породнить своих отпрысков с важными именами испанского высшего общества. Семья Примо де Ривера воспользовалась диктатурой, чтобы восстановить свои отношения с монархией, когда Мигель Примо де Ривера и Уркихо вошел в ближайшее окружение принца Хуана Карлоса де Бурбона.

«Синие» никогда полностью не исчезали со сцены, хотя на заключительном этапе Второй мировой войны им пришлось отойти на задний план и на какое-то время благоразумно уступить лидерство политическому католицизму. Братья Эррера Ориа представляли собой двуединый аспект, которому следовали эти силы во времена Второй республики. Признанный одним из самых влиятельных людей в Испании первой трети века, Анхель Эррера Ориа превратил ACNP в ведущую кадровую школу консервативных правых, но его стратегию по захвату законной власти разделяли не все, не разделял ее и Франсиско Эррера Ориа, советник Editorial Católica, поддерживающий лобовую оппозицию, представленную националистическими кругами «Испанского действия». Последний помог удержать католическое движение на плаву, в то время как первый, рукоположенный в священнический сан, впал в относительную немилость, пока режиму не потребовались его добрые услуги, ученики и международные контакты ввиду тревожного хода конфликта.

Затем Анхель и его последователи разработали институциональную эволюцию, адаптированную к папской доктрине, чтобы консервативные элиты англосаксонских держав могли сохранить лицо в своих общественных мнениях. Выдвинутая ими «органическая демократия» оказалась более убедительной без присутствия единой партии, но они вовсе не делали ее исчезновение обязательным условием для сотрудничества. Да и как они могли это сделать, если третий их брат, Энрике Эррера Ориа, хвастался тем, что политически воспитал Онисимо Редондо, основателя JONS, а во время гражданской войны находился в плену вместе с другими фалангистами. По образу и подобию этого семейного клана отношения между различными селекторатами диктатуры могли быть не идеальными, но от обычной напряженности до отказа от общего дома пролегала пропасть, которую так и не удалось преодолеть. Неудивительно, что подобный личный опыт в качестве беженцев в посольствах или на передовой имели такие личности, как Альберто Мартин-Артахо, Хосе Ибаньес Мартин, Фернандо Мария Кастиэлья, Хосе Мария де Арейльса и Хоакин Руис-Хименес. Все они эффективно действовали в министерствах и на дипломатической арене, чтобы обелить режим за рубежом, в то время как Франко и Карреро Бланко не смогли выполнить свои обещания реформ внутри страны и обеспечить контроль над процессом преемственности в качестве главы государства.

И те и другие, фалангисты и пропагандисты, страдали синдромом свергнутого принца, когда на сцену вышли технократы, которые присутствовали с самого начала франкистской власти, но до конца пятидесятых годов в основном действовали за кулисами. В отличие от остальных семейных кланов, все технократы были единственными детищами младшего бога, Хосемарии Эскрива де Балагера, создателя «Опус Деи» и будущего святого католической церкви. Поскольку упоминания победы становились все слабее, чтобы обновить легитимность режима и попытаться его увековечить, Мариано Наварро Рубио, Лауреано Лопес Родо и Альберто Уйастрес одобрили проекты экономической стабилизации и развития, подготовленные техническими специалистами и сотрудниками различных министерств, неизменно пользуясь советами, кредитами и инвестициями многосторонних финансовых учреждений. Последнее обстоятельство кажется особенно вызывающим после того, как католические круги в течение стольких лет обвиняли ILE в антииспанских настроениях за то, что те искали за границей формулы модернизации страны.

Огромной заслугой технократов было убедить Франко отказаться от автаркии и опробовать новую модель экономической политики. В соответствии со своей новой манерой Франко принял к сведению их совет. Но он бы никогда не последовал их указаниям, если бы не был уверен, что они «работают в интересах каудильо», что подтверждалось их статусом ветеранов и давней активностью в одной из групп Национального движения. Это звено их траекторий следует учитывать, несмотря на то что оно исчезло из многочисленных мемуаров и житий этих персонажей. Еще более похвальной, чем экономическая стабилизация, оказалась легенда, которую они создали после своего ухода из власти после убийства Карреро Бланко. Так, в соответствии с исключительно националистическим подходом к десаррольизму в коллективном воображении утвердился рассказ о том, что их действия всегда были направлены на политику открытости, возвращение монархии и слияние с демократической Европой, – утверждения, далекие от реальности вещей.

Сделать возможным включение Испании в процесс европейского строительства, при этом оправдываясь тем, что она делала это под опекой диктатуры, поскольку так диктовали национальная история и характер, – эту задачу взял на себя Мануэль Фрага Ирибарне, идеальный прототип лидера, полностью сформированного франкистской системой образования, с конечным результатом, характеризующимся синкретизмом. С одной стороны, он был профессионалом, поскольку совмещал должности в партийных делегациях со своим членством в крупных органах государственной администрации. С другой стороны, был идеологически подкован, поскольку в соответствии с обычаями Движения находился на полпути между фалангизмом и пропагандой. С помощью этого оружия галисийский политик приступил к обновлению имиджа режима с помощью институциональных кампаний, информационных манипуляций и коммуникативных переворотов, где чередовались счастье с бессчастьем – вёдро с ненастьем. Однако при всей своей субъективности во франкистской галактике Фрага действовал не один, его сопровождала команда ценных соратников, лояльность которых также была гарантирована кровными узами: один из ее ведущих представителей, Карлос Роблес Пикер, был женат на Элисе Фраге Ирибарне.

В то же время относительное единодушие, которое до этого господствовало в силовом блоке диктатуры, дало первые трещины. Все больше и больше семей прославленных франкистских аристократов, даже в военной среде, имели в своих рядах какую-нибудь заблудшую, а то и вовсе красную овцу. Так было с Хосе Даниэлем Лакалье, Касильдой Варела или, если взять упомянутый нами клан, Аной Фрагой Ирибарне, известной феминисткой, арестованной в семидесятые годы за «незаконную пропаганду» и связанной со студенческим протестным движением и Рабочими комиссиями. Целый каталог новых идей и течений, охвативших европейский Запад и своевременно прибывших в Испанию, ничем не отличавшуюся от других стран, за одним исключением: эти культурные, социологические и поколенческие изменения происходили не в демократических институциональных рамках, а под гнетом, навязанным бесконечной диктатурой. Антифранкистская оппозиция росла, к тому же росла изнутри страны, не вдохновляясь изгнанниками, чье восприятие ситуации с годами морально устаревало. В этом убедилась писательница Эрнестина де Шампурсин по возвращении на полуостров в начале семидесятых. И это притом, что она могла рассчитывать на конфиденциальную информацию, поскольку ее сестра Мария Луиса, вышедшая замуж за важного иерарха фалангистов Эмилио Ламо де Эспиноса, все это время оставалась в Испании.

Поездка в противоположном направлении, а именно в Восточную Европу, в конечном счете стоила карьеры генералу Мануэлю Диес-Алегрии, первенцу семейного клана, чей путь наилучшим образом иллюстрирует политический и социальный ландшафт на последнем этапе правления диктатуры. Хотя его отправной точкой по-прежнему была победа в гражданской войне, Диес-Алегрия уже несколько лет требовал, чтобы вооруженные силы оставили позади исключительно доктринальные критерии и сделали ставку на нейтралитет и повышение профессиональной квалификации в соответствии с тем, что происходило в странах Атлантического альянса. Несомненно, речь шла о подходе, широко распространенном среди городского среднего класса, стремящегося к политической нормализации, которая обязательно требовала институциональных изменений, хотя позиции сильно различались по степени глубины реформы. Кроме того, существовали могущественные силы, которые выступали против любых изменений в системе. Далеко искать не приходится. Его родной брат Луис Диес-Алегрия, возглавлявший военную гвардию Франко до 1975 года, символизировал стойкость ценностей режима и готовность поддерживать его даже после смерти диктатора.

Но на другой чаше весов находился самый молодой член семьи, Хосе Мария Диес-Алегрия, представитель изменившегося менталитета послесоборной Церкви, в конечном счете исключенный из иезуитов и проживавший в одном из эпицентров оппозиции в столице. Слияние низового христианства, рабочего синдикализма, притязаний различных внутрииспанских национальностей, подпольной оппозиции старых и новых левых и местных ассоциаций привело к мобилизации, которая подтолкнула процесс перехода к демократии. Представители этих движений очень хорошо знали, что перемены произойдут не по волшебству, нужно завоевать их совместными усилиями, чтобы однажды, подняв глаза, увидеть землю, где они смогут быть свободными.

Каждая книга состоит из множества маленьких историй, и эта не исключение. Все началось с предложения моего друга Жорди Амата, который при всей своей осторожности однажды вечером позвал меня принять участие в программе El Balcó, которую в ту пору вела Карла Турро для канала SER. Среди слушателей была Кармен Эстебан, возглавляющая издательство Crítica, которая пришла к выводу, что нам, рожденным после смерти Франко, необходимо новое целостное видение диктатуры, более отстраненное и в то же время пережитое изнутри, и великодушно предложила мне его написать. Без ее блестящего руководства и доверия, но прежде всего без ее терпеливого отношения к моим бесконечным отсрочкам и проволочкам ничего бы не получилось. Внутренний анализ режима во многом обязан воспоминаниям моего отца Артуро, для которого диктатура была университетской борьбой, авторским вечером Раймона, покупкой запрещенных книг в подсобке книжного магазина Сарагосского университета и передразниванием диктатора за столом, к негодованию моих бабушек и дедушек. А заодно прослушивания по радио Уимблдонского турнира Сантаны, выпрашивания карточки с Тони Лебланком, слез, вызванных смертью Блума, и, конечно же, фильмом «Марселино, хлеб и вино». Мнение стороннего наблюдателя принадлежит моей матери Жаклин, которая однажды покинула берега своей родной Нормандии, променяв их на огни Парижа и Лондона, где смогла обрести женскую эмансипацию и посетить концерт The Beatles, прежде чем решиться на новый переезд, на этот раз в Испанию. Ее воспоминания переводчицы, работавшей на Выставке достижений эпохи развития и на авиабазе в Сарагосе, где американцы жаловались, что не могут купить в супермаркете гамбургеры, создавали образ не знающей свободы страны молчания и страха, но при этом вполне европейской: в Европе тоже не все золото, что блестит. Я надеюсь, что мне удалось отдать должное их памяти, поскольку, к сожалению, ни один из двоих не застал готовую книгу.

Вдумчивое чтение Жауме Кларета помогло мне сложить воедино все части этой сложной головоломки, в которую никто не верил так, как Карлос Домпер: при участии Аны Родригес он вынужден был ответить на столько телефонных звонков, что имеет полное право претендовать на соавторство. Мои бывшие научные руководители Виктория де Грасия и Мигель Анхель Руис Карнисер были для меня постоянным источником вдохновения с тех замечательных лет в Университете Сарагосы, Европейском университете во Флоренции, Университете Мэдисон-Висконсин и Колумбийском университете в Нью-Йорке, где я также имел честь работать вместе с Робертом О. Пакстоном, Хулианом Касановой, Селией Донерт, Рето Хофманном, Стэнли Дж. Пэйном, Мартиной Сальванте, Домиником Рейлом и Мерседес Юста, которая вместе с Иммакуладой Бласко стала пионером в преподавании истории женщин на Западе и которая в настоящее время руководит из Парижского университета VIII моей деятельностью на кафедре. Также спасибо Студенческому общежитию, семинару Сантоса Хулиа из Фонда Ортеги-Мараньона, Институту Верхнеарагонских исследований и Ассоциации друзей SUT; Росе Пардо, Хорхе де Ойосу, Мигелю Марторелю и Мигелю Алонсо (UNED), Хавьеру Муньосу Соро, Хосе Альваресу Хунко, Хавьеру Морено Лусону, Каролине Родригес, Хосе Марии Фаральдо, Пилар Мера, Карлосу Сансу, Флорентино Родао, Давиду Хименесу Торресу, Ольге Глондис (+), Мерседес Кабрера, Рубену Пальолю и Глории Ниельфа (UCM), Карме Молинеро, Пере Исасу, Марти Марину, Пако Моренте, Феррану Гальего, Хавьеру Родриго, Щави Доменеку, Давиду Алегре и Стивену Форти (UAB), Хосе Маноэлю Нуньес Сейшасу и Эмилио Грандио (USC), Энрике Морадьельосу, Росио Веласко и Сесару Рина (UEX), Анне Катарине Хофманн (Галле-Виттенберг), Клаудио Эрнандес Бургосу, Мигелю Анхелю дель Арко и Хосе Агилару (UG), Жоану Марии Томасу (URV), Антонио Коста Пинто и Антонио Муньосу Санчесу (ICS), Памеле Рэдклифф (UCSD), Саше Пак (UB), Лоренцо Дельгадо Гомес-Эскалонилье (CSIC), Уго Гарсия (UAM), Себасу Мартину и Хулио Понсе (США), Альфонсу Арагонесесу, Рикардо Робледо, Марисио Жануэ и Альберту Пресасу (UPF), Марку Хилю и Жоану Фустер-Собрепере (UOC), Фернандо Молине и Эйдеру де Диосу (UPV), Висенте Х. Бенету, Висенту Сансу и Саре Прадес (UJI), Маттео Томасони (UV), Глисерио Санчесу Ресио, Франсиско Севильяно и Монике Морено (UA), Пьеру Сальмону (ENS), Хосе-Карлосу Майнеру, Карлосу Форкаделлю, Альберто Сабио, Анхеле Сенарро, Педро Рухуле, Луису Бланко, Ирен Абад и Даниэлю Каналесу (UZ), Исмаэлю Сасу, Тони Моранту и Сире Бокс (UV), Макси Фуэнтесу и Джорджии Приорелли (UdG), Пабло дель Йерро (UM), Шо Муто (Квансей Гакуин), Франку Годишо, Франсуа Годишо и Мишелю Мартинесу (UT), Николасу Моралесу, Жереми Леже, Софи Бэби, Луису Гонсалесу и Нэнси Бертье (EHEHI), Альмуденн Дельгадо, Ольге Лобо, Жан-Франсуа Карселену, Анн Кайуэла, Эдмону Райяру, Раулю Каплану, Исмаэлю де Бегонье, Пьеру Жиалю (UGA), Мигелю Море (CTXT), Игнасио Пейро (The Objective) и Жорди Грасия (UB-El País). Всем им я обязан множеством открытий и отсутствием ошибок в этой работе. Большое спасибо книжному магазину «Антигона» в Сарагосе и «Анонимному книжному» в Уэске (www.todostuslibros.com), удовлетворявшим мои библиографические запросы касательно всевозможных диктатур и авторитаризмов: с их помощью я создал библиотеку, которая всегда меня сопровождает и которая, учитывая мое уникальное умение застревать на любых границах, в равной степени вызывала недоверие охраны испанской Гражданской гвардии, Итальянской финансовой гвардии и французской жандармерии.

Ужасающий бюрократизм образовательной и исследовательской системы (www.precarios.org), а также других государственных служб все более затрудняет получение разрешений и финансовой поддержки, необходимых для написания обобщающих трудов, направленных на охват широкой аудитории. Никогда прежде об истории не говорилось так много, но при этом уделялось меньше внимания сложностям, которые испытывает историографическое сообщество. Но мы не должны прекращать наши исследования, потому что «кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым», как писал Джордж Оруэлл и поет Rage Against the Machine. Этот проект невозможно было бы представить без соответствующих условий труда, которые мне предоставил Университет Гренобль-Альпы, и длительной исследовательской командировки в Мадрид, организованной Домом Веласкеса. В том и другом месте мы чувствовали себя как дома, чему немало способствовали Федерико и Элиса, Карлос и Стеф, Орельен и Мариаросария, Люсия и Мари, Ману и Нина, Моника и Давид, Тьерри и Амандин, Лори-Анн и Эду, Камилль, Габриэль, София и megateam. Также спасибо Марикармен и Хорхе, Элисе, Андре, Монсине, Марку и Элиан, Раулю, Энрике, Крису и Лии, Марии, Исабель, Кристине, Рут, Пино, Мариссе, Мигелю и Каро, Жафье, Лауре, Валери, Тессе, Массимо и, конечно же, Кармен де Паскуаль и Человеку, который приводит в порядок библиотеки, Хуану Маркесу. Спасибо Исабель Арилье, Лео Эскартину, Анжелин Феррер и прочим жителям молинского средиземья за то, что они также подарили мне свои воспоминания о борьбе с диктатурой, которую пережили лично.

И, как предписывают каноны всякой истории, лучшее следует оставить напоследок. Спасибо, Ана, за то, что ты в течение стольких лет и с такой готовностью мирились с тем, что все предложенные мною фильмы по дороге с Пласа-де-лос-Кубос в нашем дорогом Мадриде или во время походов в Filmin не слишком подходили для пятничного вечера. К счастью, со временем прибыло подкрепление в виде наших дочерей Нурии и Канделы. Ваш смех – лучшая мотивация для всех нас попытаться построить мир, в котором диктатуры будут лишь абстрактным объектом изучения.

Luis Cernuda, Las nubes. Desolación de la Quimera (edición de Luis Antonio de Villena), Cátedra, Madrid, 2009 (orig. 1962). Приведенный стих открывает первую часть «Испанского диптиха», написанного в конце 1960 года, с. 154.

Эйхман в Иерусалиме. История обыденных злодеяний / Пер. с англ. В. Гопмана. – Иерусалим – Москва: ДААТ / Знание, 2008. – 328 с.

Архив Мадрида, дело 57-232-19: «Официальное письмо от 10.04.1969 Дирекции строительства, отдел кладбищ, с направлением проекта на сумму 6.855.666,54 песеты для строительных работ по возведению часовни на кладбище Эль-Пардо» и дело 57-233-35: «Официальное письмо от 17.06.1969 Дирекции строительства, отдел кладбищ, с направлением проекта на сумму 778.154,33 песеты для реализации второй фазы художественных работ в часовне на кладбище Эль-Пардо», впервые воспроизведено в статье Энрике Вильяльбы «Гробница, в которую Франко хотел быть похоронен», Madridiario, 7 de noviembre de 2016.

В этом отношении см: Xosé Manoel Núñez Seixas, Guaridas del lobo. Memorias de la Europa autoritaria, 1945–2020, Crítica, Barcelona, 2021, p. 145–175. Pablo del Hierro, Madrid, metrópolis (neo)fascista. Vidas secretas, rutas de escape, negocios oscuros y violencia política (1939–1982), Crítica, Barcelona, 2023.

«Up-date on Probable Funeral Arrangements in Event of Franco’s Death», Конфиденциальная телеграмма посла США Уэллса Стейблера в Государственный департамент, 25 октября 1975 года; https://www.wikileaks.org/plusd/cables/ 1975MADRID07478_b.html (consultado el 30 de junio de 2023).

Robert O. Paxton, Anatomía del fascismo, Península, Barcelona, 2005 (orig. 2004), p. 17–18.

Keith Lowe, Continente salvaje. Europa después de la segunda guerra mundial, Galaxia Gutenberg-Círculo de Lectores, Barcelona, 2012.

Victoria de Grazia, Irresistible Empire. America’s Advance through 20th-Century Europe, Harvard University Press, Cambridge, 2005.

О термине «франкизм» и его эволюции см.: Javier Rodrigo y Maximiliano Fuentes, Ellos, los fascistas. La banalización del fascismo y la crisis de la democracia, Deusto, Bilbao, 2022, p. 138; Ismael Saz, «Franquismo», en Javier Fernández Sebastián y Juan Fancisco Fuentes (dirs.), Diccionario político y social del siglo xx español, Alianza, Madrid, 2008, p. 560.

Victor Klemperer, LTI. La lengua del Tercer Reich. Apuntes de un filólogo, Círculo de Lectores, Barcelona, 2005 (orig. 1947).

Без претензии на исчерпывающий охват, см. положения этого обсуждения у Enrique Moradiellos, La España de Franco (1939–1975). Política y sociedad, Síntesis, Madrid, 2000, p. 209–225; Manuel Pérez Ledesma, «Una dictadura “por la gracia de Dios”», Historia social, 20 (1994), p. 173–194, а также Ismael Saz, Fascismo y franquismo, Publicacions de la Universitat de València, Valencia, 2004.

«Собственноручное письмо Мануэля Асаньи, адресованное Диего Мартинесу Баррио с отказом от должности президента», хранящееся в Историческом национальном архиве (Archivo Histórico Nacional), воспроизведено по ссылке: https://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/show/ 12945548?nm (по состоянию на 8 августа 2023 года).

Gabriel Gorodetsky (ed.), El cuaderno secreto. Iván Maiski. Embajador soviético en Londres, 1932–1943, RBA, Barcelona, 2017, p. 270.

Rosa Pardo Sanz, «Diplomacia y propaganda franquista y republicana en América Latina durante la guerra civil española», en Abdón Mateos y Agustín Sánchez (eds.), Ruptura y transición. España y México, 1939, Eneida, Madrid, 2011, p. 45–58.

Rosa Pardo Sanz y Florentino Portero, «La política exterior del régimen de Franco», en Raymond Carr (coord.), Historia de España. Menéndez Pidal. La época de Franco, 1939–1975, tomo XLI, vol. I, Espasa Calpe, Madrid, 1996, p. 192–300.

Амандо де Мигель в книге Sociología del franquismo. Análisis ideológico de los Ministros del Régimen, Euros, Barcelona, 1975, p. 154 выделял девять «семей» внутри диктатуры: военные, приморриверисты, традиционалисты, монархисты, фалангисты, католики, интегристы, технократы и технические специалисты.

Bruce Bueno de Mesquita, Alastair Smith, Randolph M. Siverson y James D. Morrow, The Logic of Political Survival, The MIT Press, Cambridge, 2003, p. 41–51. Теории Буэно де Мескиты и Аластэра Смита получили широкую популярность в медиапространстве, особенно благодаря их адаптации в формате сериала Netflix How to Become a Tyrant (2021). Las teorías de Bueno de Mesquita y Alastair Smith han hecho fortuna mediática, en especial gracias a su conversión en la serie de Netflix How to Become a Tyrant (2021).

Идея парадигматического образа активного сторонника диктатуры изложена у Виктории де Грации в книге Victoria de Grazia, The Perfect Fascist. A Story of Love, Power, and Morality in Mussolini’s Italy, Harvard University Press, Cambridge, 2020. Что касается выражения «работать в направлении каудильо», мы используем формулу, предложенную Иэном Кершоу для описания политической динамики при харизматическом лидерстве Гитлера; см. Ian Kershaw, «El Estado nazi ¿un Estado excepcional?», Zona abierta, 53 (1989), p. 119–148.

Géraldine Schwarz, Los amnésicos. Historia de una familia europea, Tusquets, Barcelona, 2021, p. 85.

Victor Klemperer (2005), p. 45–46.

Julio Ugarte, Odisea en cinco tiempos: guerra, prisión, confinamiento, resistencia, exilio, Itxaropena, Zarautz, 1987.

Verónica Sierra Blas, Cartas presas. La correspondencia carcelaria en la guerra civil y el Franquismo, Marcial Pons, Madrid, 2016, p. 272.

Manuel Azaña, Obras Completas. Vol. VI. Julio de 1936-agosto de 1940 (edición de Santos Juliá), Centro de Estudios Políticos y Constitucionales /Ministerio de la Presidencia, Madrid, 2007, p. 168–181.

«Его Превосходительство Президент Республики красноречиво излагает международной и внутренней общественности причины и обязанности нашей борьбы». La Vanguardia, 19 de julio de 1938.

Santos Juliá, Transición. Historia de una política española (1937–2017), Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2017, p. 49–67; Santos Juliá (2010), p. 425–443.

Manuel Azaña, Memorias de guerra (1936–1939), Grijalbo Mondadori, Barcelona, 1978, p. 313.

Emilio Mola, «Instrucción reservada número 1», 25 de mayo de 1936, citada por Julián Casanova, España partida en dos. Breve historia de la guerra civil española, Crítica, Barcelona, 2013, p. 29–30.

Идея об «умиротворяющей диктатуре», высказанная Рамоном Менендесом Пидалем в письме к Америко Кастро, приводится в книге José Ignacio Pérez, Ramón Menéndez Pidal: ciencia y pasión, Junta de Castilla y León, Valladolid, 1998, p. 275.См. также: Joaquín Pérez Villanueva, Ramón Menéndez Pidal, Espasa-Calpe, Madrid, 1991, p. 396.

Публичные заявления в поддержку Франко со стороны этих интеллектуалов анализируются у Jordi Gracia, La resistencia silenciosa. Fascismo y cultura en España, Anagrama, Barcelona, 2004, p. 46–101 y en Hugo García, Mentiras necesarias. La batalla por la opinión británica durante la Guerra Civil, Biblioteca Nueva, Madrid, 2008, p. 173–177.

Сыновья Грегорио Мараньона и Хосе Ортеги-и-Гассета сражались добровольцами на стороне националистов.

Письмо Жозепа Пижоана Грегорио Мараньону от 6 февраля 1939 года, цитируется в Antonio López Vega, Gregorio Marañón. Radiografía de un liberal, Taurus, Madrid, 2011.

Max Aub, El laberinto mágico V. Campo del Moro, Suma de Letras, Madrid, 2004, p. 67–68. Ángel Bahamonde y Javier Cervera, Así terminó la guerra de España, Marcial Pons, Madrid, 1999.

Véase Javier García Fernández (coord.), 25 militares de la República, Ministerio de Defensa, Madrid, 2019.

Ilsen About y Vincent Denis, Historia de la identificación de las personas, Ariel, Barcelona, 2011, p. 114–115.

Fernando Fernán-Gómez, Las bicicletas son para el verano, Vicens Vives, Barcelona, 2003, p. 169.

Santos Juliá, «Consejo de guerra contra Julián Besteiro», en Santiago Muñoz Machado (ed.), Los grandes procesos de la historia de España, Crítica, Barcelona, 2002, p. 466–483; Paul Preston, «Julián Besteiro. La tragedia de un pacifista en la guerra», en Las tres Españas del 36, Plaza & Janés, Barcelona, 1998. Francisco Espinosa, Ángel Viñas y Guillermo Portilla, Castigar a los rojos. Acedo Colunga, el gran arquitecto de la represión franquista, Crítica, Barcelona, 2022.

A modo de ejemplo, Léon Blum, «Julián Besteiro», Le populaire de Paris. Organe central du Parti Socialiste, 12 de julio de 1939, p. 1; https://gallica.bnf.fr/ ark:/12148/bpt6k8234620/f1 (consultado el 17 de abril de 2020).

Джордж Оруэлл также отмечал в своем дневнике интерес, вызванный в британской прессе судебным процессом и приговором Бестейро, см.: George Orwell, Escritor en guerra. Correspondencia y diarios, 1937–1943, Debate, Barcelona, 2014, p. 211.

Gutmaro Gómez Bravo, El exilio interior. Cárcel y represión en la España franquista (1939–1950), Taurus, Madrid, 2008, p. 133–141.

Archivo Histórico de Euskadi, Colección Instituto Bidasoa, Fondo Luis Ruiz de Aguirre, «Sancho de Beurko», documento 20.17: «Машинописная копия письма священника Хулио Угарте, отправленного из тюрьмы Кармона Мануэлю Ирухо в Лондоне. В письме описывается тяжелая жизнь в тюрьме и подробно рассказывается, как была сделана знаменитая фотография с Бестейро».

Фотография опубликована в статье «Le professeur Besteiro n’est pas mort», Euzko Deya. La voz de Euzkadi. La voix des basques, 196 (10 febrero de 1940), p. 1–2; https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k4534135m/f1.image (consultado el 17 de abril de 2020);

Julián Besteiro, Cartas desde la prisión. 110 cartas a su esposa, Dolores Cebrián, Biblioteca Nueva-Escuela Julián Besteiro, Madrid, 2004.

О Dolores Cebrián, см.: Teresa Marín Eced, «Dolores Cebrián», en Ni tontas ni locas: Las intelectuales en el Madrid del primer tercio del siglo xx, Ministerio de Ciencia e Innovación, Madrid, 2009, p. 190–193.

Ramón Sender Barayón, Muerte en Zamora, Postmetrópolis, Madrid, 2017.

Miguel Gutiérrez Carbonell, «Un proceso histórico; Miguel Hernández», Anales de la Universidad de Alicante. Facultad de Derecho, 6 (1991), p. 119–138. Следственным судьей по делу был Мануэль Мартинес Гаргальо, а судебным секретарем – Антонио Луис Баэна Токон; см.: Juan Antonio Ríos Carratalá, «El caso Diego San José, la sombra de Miguel Hernández y el juez humorista», Anales de la Literatura Española Contemporánea, 40 (2015), p. 355–375.

José Luis Ferris, Miguel Hernández. Pasiones, cárcel y muerte de un poeta, Temas de Hoy, Madrid, 2004, p. 419–502.

Santos Juliá, «Prólogo», en Julián Zugazagoitia, Guerra y vicisitudes de los españoles, Tusquets, Barcelona, 2001, p. I–XXXI.

См., например: «Carta de Jean Fernand-Laurent a Albert Sarraut, ministro del Interior, 31 de marzo de 1939». Тот независимый республиканский депутат, представлявший XVI округ Парижа, требовал объяснений по поводу присутствия Компаньса в районе. Документ хранится в Национальном архиве Франции и воспроизведен на сайте: http://www1.memoria.cat/lluis-companys-dossierpolicial/el-dossier-policialfrances (consultado el 25 de junio de 2020).

Критика в адрес Компаньса рассматривается в: Enric Ucelay-Da Cal y Arnau González i Vilalta (eds.), Contra Companys, 1936: la frustración nacionalista ante la Revolución, PUV, Valencia, 2012.

«Странное поражение» – книга французского историка Марка Блока, посвященная анализу причин поражения Франции во Второй мировой войне. (Примеч. ред.)

Marc Bloch, L’étrange défaite, Gallimard, 1990 (orig. 1940).

«Рукопись Карме Байесте, в которой она рассказывает о задержании Льюиса Компаньса», 13 апреля 1969 года. Документ хранится в Институте социальной истории в Амстердаме и воспроизведен на сайте: http://www1.memoria.cat/companys/content/reproducci%C3 % B3-del-manuscrit-de-carme-ballester-que-narra-la-detenci%C3%B3-de-llu%C3 % Ads-companys (consultado el 25 de junio de 2020).

Robert O. Paxton, La France de Vichy, 1940–1944, Seuil, 1997 (orig. 1972), особенно p. 280–286.

Jordi Guixé i Corominas, «Diplomàcia I repressió: la persecució hispanofrancesa de l’exili republicá, 1937–1951», Segle XX: revista catalana d’història, 1 (2008), p. 83–104.

О Тайной полевой полиции (GFP) см.: Robert Winter, Die geheime Feldpolizei, Melchior, Wolfenbüttel, 2013.

Eduardo Aunós, «Contestación al discurso de W. González Oliveros», en Wenceslao González Oliveros, El pensamiento irénico, y el jurídico, en Leibniz. Discurso de recepción como miembro de la Real Academia de Jurisprudencia y Legislación, Imprenta de la Viuda de Galo Sáez, Madrid, 1947, p. 86.

Военный трибунал и смертный приговор Льюису Компаньсу, президенту Женералитата Каталонии (октябрь 1940) (edición facsímil, «Introducción» de Josep M. Solé i Sabaté), Generalitat de Catalunya, Barcelona, 1999; https://dogc. gencat.cat/es/publicacions/entitat-autonoma-del-diari-oficial-i-de-publicacions/ Companys/; Carlos Jiménez Villarejo, «El proceso militar contra el President Companys. Un paradigma de barbarie», Quaderns del memorial democràtic, 1 (2010), p. 23–33.

Fernando Martínez Rueda, «Julián Zugazagoitia: socialista bilbaíno, defensor de la república, víctima del franquismo», Bidebarrieta, 18 (2007), p. 199–214; Cipriano de Rivas Cherif, «Tres mártires; Companys, Zugazagoitia y Cruz Salido», Tiempo de Historia, 42 (1978), p. 5–25. О «прощальных письмах» см.: Verónica Sierra Blas (2016), p. 209–299.

Juan José del Águila Torres, «La represión política a través de la jurisdicción de guerra y sucesivas jurisdicciones especiales del franquismo», Hispania Nova. Revista de Historia Contemporánea, 1 Extraordinario (2015), p. 211–242.

«Ley de 9 de febrero de 1939 de Responsabilidades Políticas», BOE, 44 (13 de febrero de 1939), p. 824–847.

Manuel Álvaro Dueñas, «Por ministerio de la ley y voluntad del Caudillo»: la jurisdicción especial de responsabilidades políticas (1939–1945), Centro de Estudios Políticos y Constitucionales, Madrid, 2006. См. также: Marc Carrillo, El Derecho represivo de Franco (1936–1975), Trotta, Madrid, 2023.

Hannah Arendt, Los orígenes del totalitarismo, Alianza, Madrid, 2013 (orig. 1951), p. 396–397 y 420. Арендт относила случай республиканской армии к числу «новых категорий преследуемых […] слишком многочисленных, чтобы к ним можно было применять неофициальную практику, предназначенную для исключительных случаев», p. 417.

Antonio Vallejo-Nágera, La locura en la Guerra. Psicopatología de la guerra española, Santarén, Valladolid, 1939, p. 52.

Antonio Vallejo-Nágera, «Ilicitud científica de la esterilización eugénica», Acción Española, 2 (1932), p. 142–154.

Ferran Gallego, El evangelio fascista. La formación de la cultura política del franquismo (1930–1950), Crítica, Barcelona, 2014, p. 446.

Противоположную интерпретацию см. у Mónica Lanero Táboas, «Proyectos falangistas y política judicial (1937–1952): dos modelos de organización judicial del Nuevo Estado», Investigaciones históricas: Época moderna y contemporánea, 15 (1995), p. 353–372.

Eduardo González Calleja, La España de Primo de Rivera. La modernización autoritaria, 1923–1930, Alianza, Madrid, 2005, p. 167.

Borja de Riquer, La dictadura de Franco, Crítica-Marcial Pons, Barcelona, 2010, p. 134.

Enrique Suñer, Los intelectuales y la tragedia española, Española, Burgos, 1937, p. 170–172.

Carlos Castilla del Pino, Pretérito imperfecto, Tusquets, Barcelona, 1997, p. 274.

Переписка между Хосе Ортегой-и-Гассетом и Грегорио Мараньоном рассматривается в статье Francisco Pérez Gutiérrez, «Palabras cruzadas sobre la tragedia española», El Cultural, 4 de abril de 2001, p. 3–14. Marino Gómez-Santos, Españoles sin fronteras, Espasa-Calpe, Madrid, 2000.

Manuel Álvaro Dueñas, «“El decoro de nuestro aire de familia”. Perfil político e ideológico de los presidentes del Tribunal Nacional de Responsabilidades Políticas», Revista de Estudios Políticos (nueva época), 105 (1999), p. 147–173.

Juan Tusquets, Masones y pacifistas (prólogo de Ramón Serrano Suñer), Ediciones Antisectarias, Burgos, 1939.

Подписка Франко на антикоммунистический бюллетень и ее влияние на ментальность диктатора рассматриваются у Paul Preston, Franco. «Caudillo de España», Grijalbo Mondadori, Barcelona, 1994, p. 84–85.

«Ley de 1 de marzo de 1940 sobre represión de la masonería y del comunismo», BOE, 62 (2 de marzo de 1940), p. 1537–1539.

Ramón Serrano Suñer, Entre el silencio y la propaganda, la Historia como fue. Memorias, Planeta, Barcelona, 1977, p. 230.

Wenceslao González Oliveros, Falange y Requeté, orgánicamente solidarios, Imprenta Católica de Francisco G. Vicente, Valladolid, 1937, p. 246–247.

Giovanni de Luna, «Tribunale speciale per la difesa dello stato», Victoria de Grazia y Sergio Luzzatto (a cura di), Dizionario del fascismo, tomo II, Einaudi, Turín, 2005, p. 738–741.

Richard J. Evans, The Third Reich in Power, Penguin Books, Nueva York, 2005, p. 67–80.

Giorgia Priorelli, «Fascist repression in the Italian “fourth shore”. The Special Tribunal for the Defence of the State in Libya», Contemporary European History (2022), p. 1–13.

В этом контексте см. фильм «Особый отдел» (Section spéciale, 1975), режиссер – Коста-Гаврас.

Claire Zalc, Dénaturalisés. Les retraits de nationalité sous Vichy, Seuil, París, 2016, p. 37–85; Virginie Sansico, La justice déshonorée, 1940–1944, Tallandier, París, 2015, p. 97–314; Jean-Paul Jean (sous la direction de), Juger sous Vichy, juger Vichy, AFHJ, París, 2018, p. 29.

Carl Schmitt, El concepto de lo político, Alianza, Madrid, 2009, p. 57.

Pilar Mera Costas, Monárquico, republicano, liberal: biografía política de Manuel Portela Valladares, UCM, Madrid, 2016, p. 308–341.

Официальное закрепление изъятых газет за пресс-группой Движения состоялось лишь в июле 1940 года; см.: Eduardo González Calleja, «La prensa falangista y la prensa del Movimiento y del Estado: consideraciones sobre su origen y desarrollo», en Manuel Tuñón de Lara (coord.), Comunicación, cultura y política durante la II República y la Guerra Civil: II Encuentro de Historia de la Prensa, vol. 2, 1990, p. 495–517.

Fernando Sígler Silvera, «La ocupación del Ateneo», en El Ateneo intervenido, 1939–1946, Ateneo de Madrid, Madrid, 2008, p. 33–127.

Antoni Malet, «Las primeras décadas del CSIC: Investigación y ciencia para el franquismo», en Ana Romero de Pablos y María Jesús Santesmases (eds.), Un siglo de política científica en España, Fundación BBVA, Madrid, 2008, p. 211–256.

Ángel Viñas, La otra cara del Caudillo. Mitos y realidades en la biografía de Franco, Crítica, Barcelona, 2019, p. 281–377.

Carlos Babío y Manuel Pérez Lorenzo, Un pazo, un caudillo, un espolio, Fundación Galiza Sempre, Santiago de Compostela, 2018; Emilio Grandío, «Dentro da ditadura: O pazo de Meirás», Grial: revista galega de cultura, 224 (2019), p. 34–41.

Значительный вклад в изучение этой темы: Xulio Prada Rodríguez, Marcharon con todo. La represión económica en Galicia durante el primer franquismo, Biblioteca Nueva, Madrid, 2016.

Francisco Morente, La depuración del Magisterio Nacional (1936–1943). La escuela y el Estado Nuevo, Ámbito, Valladolid, 1997.

Jaume Claret, El atroz desmoche. La destrucción de la Universidad española por el franquismo, 1936–1945, Crítica, Barcelona, 2006, p. 347–361.

Ángel Alcalde, Los excombatientes franquistas: la cultura de guerra del fascismo español y la Delegación Nacional de Excombatientes (1936–1965), Prensas de la Universidad de Zaragoza, Zaragoza, 2014.

Antonio Cazorla Sánchez, Fear and Progress: Ordinary Lives in Franco’s Spain, 1939–1975, Wiley-Blackwell, Malden-Oxford, 2010, p. 22.

Andrés Sopeña, El florido pensil. Memoria de la escuela nacionalcatólica. Dramaturgia de Tanttaka Teatroa, Biblioteca Virtual Miguel de Cervantes, Alicante, 2001, p. 63.

Ángela Cenarro, «Matar, vigilar y delatar. La quiebra de la sociedad civil durante la guerra y la posguerra en España (1936–1948)», Historia social, 44 (2002), p. 65–86.

Juan Ortiz Villalba, Del golpe militar a la guerra civil. Sevilla 1936, RD, Sevilla, 2006, p. 346.

Nicolás Sesma, «“Hasta más allá de la muerte”. El proceso de responsabilidades políticas contra Ramón Acín y Conchita Monrás en la Huesca de la guerra civil», Rolde de Estudios Aragoneses, 114 (2005), p. 26–37.

Max Weber, Economía y sociedad. Esbozo de sociología comprensiva, Fondo de Cultura Económica, México, 1944, p. 45.

Elías Díaz, Estado de Derecho y sociedad democrática, Cuadernos para el Diálogo, Madrid, 1975 (orig. 1966), p. 13.

Anabella Barroso Arahuetes, «Iglesia vasca, una Iglesia de vencedores y vencidos. La represión del clero vasco durante el franquismo», Ayer, 43 (2001), p. 87–109.

Mary Nash, «Vencidas, represaliadas y resistentes: las mujeres bajo el orden patriarcal franquista», en Julián Casanova (ed.), Cuarenta años con Franco, Crítica, Barcelona, 2015, p. 191–227. Mónica Moreno Seco, «La dictadura franquista y la represión de las mujeres», en Mary Nash (ed.), Represión, resistencias, memoria: las mujeres bajo la dictadura franquista, Editorial Comares, Granada, 2013, p. 1–21. Pura Sánchez, Individuas de dudosa moral. La represión de las mujeres en Andalucía (1936–1958), Bellaterra, Manresa, 2009.

Ángeles Egido León (ed.), Cárceles de mujeres. La prisión femenina en la posguerra, Sanz y Torres, Alcorcón, 2017. Tomasa Cuevas, Presas: mujeres en las cárceles franquistas, Icaria, Barcelona, 2005. Para una aproximación comparada del caso español, Julián Casanova, Una violencia indómita. El siglo xx europeo, Crítica, Barcelona, 2020.

Mirta Nuñez, Mujeres caídas: prostitutas legales y clandestinas en el franquismo, Oberon, Madrid, 2003. Jordi Gracia y Miguel Ángel Ruiz Carnicer, La España de Franco (1939–1975). Cultura y vida cotidiana, Síntesis, Madrid, 2001, p. 54–57.

Paul Preston (1994), p. 278.

Richard Evans (2005), p. 573.

Так, декрет Министерства юстиции предусматривал помилование лишь для тех, кто был осужден за военный мятеж, но не «принимал участия в актах жестокости, убийствах, изнасилованиях, надругательствах, грабежах или других деяниях, которые по своей природе отвратительны для любого порядочного человека, независимо от его идеологии»; см.: Ramón M. Orza Linares, «Amnistías e indultos durante el franquismo y la transición», en Sara Moreno Tejada y José Antonio Pérez Juan (coords.), Represión y orden público durante la II República, la Guerra Civil y el Franquismo. Una visión comparada, Aranzadi, Pamplona, 2019.

Juana Doña, Desde la noche y la niebla (Mujeres en las cárceles franquistas), De la Torre, Madrid, 1978.

Luis Ángel Gómez Santos, «Blasa Jiménez Chaparro (Alhambra)», Para hacerte saber mil cosas nuevas. Ciudad Real 1939, UNED, Madrid, 2019, p. 854–858. Jorge García y Fidel Martínez, Cuerda de presas, Astiberri, Bilbao, 2017.

Claudio Hernández Burgos, «El discurso de la miseria: relatos justificativos y percepciones populares del hambre durante la posguerra», en Miguel Ángel del Arco Blanco (ed.), Los «años del hambre». Historia y memoria de la posguerra franquista, Marcial Pons, Madrid, 2020, p. 151–172.

Michael Richards, Un tiempo de silencio. La guerra civil y la cultura de la represión en la España de Franco, 1936–1945, Crítica, Barcelona, 1999.

Jordi Gracia y Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2001), p. 52. Conxita Mir, «La violencia contra uno mismo: el suicidio en el contexto represivo del franquismo», Ayer, 38 (2000), p. 187–210.

Hilari Raguer, La pólvora y el incienso. La Iglesia y la Guerra Civil española (1936–1939), Península, Barcelona, 2001, p. 399.

Roberto Muñoz Bolaños, «La Institución militar en la posguerra (1939–1945)», en Fernando Puell de la Villa y Sonia Alda Mejías, Los Ejércitos del franquismo (1939–1975), Instituto Universitario General Gutiérrez Mellado/UNED, Madrid, 2010, p. 43–49. Paul Preston, La política de la venganza. El fascismo y el militarismo en la España del siglo xx, Península, Barcelona, 1997, p. 207–247.

Julián Casanova, Francisco Espinosa, Conxita Mir y Francisco Moreno, Morir, matar, sobrevivir. La violencia en la dictadura de Franco, Crítica, Barcelona, 2002, p. 29.

Federico Finchelstein, A Brief History of Fascist Lies, University of California Press, Berkeley, 2020, p. 1–9.

Peter Anderson, The Francoist Military Trials. Terror and Complicity, 1939–1945, Routledge, Londres, 2010. Mirta Nuñez y Antonio Rojas, Consejos de guerra: los fusilamientos en el Madrid de la posguerra (1939–1945), Compañía Literaria, Madrid, 1997.

Ramón Serrano Suñer (1977), p. 244–248.

Ian Gibson, Queipo de Llano: Sevilla, verano de 1936 (con las charlas radiofónicas completas), Grijalbo, Barcelona, 1986.

Keith Lowe (2012), p. 176.

Jay Allen, España, tierra de terror. La matanza de Badajoz. Entrevistas a Franco y José Antonio, eCícero, Huesca, 2013, p. 36.

Javier Rodrigo, Cautivos. Campos de concentración en la España franquista, 1936–1947, Crítica, Barcelona, 2005.

James Matthews, «Frentes porosos y lealtades fluidas: la movilidad de la tropa de leva entre los dos bandos durante la Guerra Civil», Ayer, 111 (2018), p. 70–75.

Hilari Raguer (2001), p. 151.

Gutmaro Gómez Bravo y Jorge Marco Carretero, La obra del miedo. Violencia y sociedad en la España franquista, 1936–1950, Península, Barcelona, 2010, p. 322–323; Javier Rodrigo, «1936: Guerra de extermino, genocidio, exclusión», Historia y Política, 10 (2003), p. 249–258.

Bernard Bruneteau, Le siècle des génocides. Violences, massacres et processus génocidaires de l’Arménie au Rwanda, Armand Colin, París, 2004.

«The Spanish Question», United States Department of State. Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers: the Conference of Berlin (the Potsdam Conference), p. 122–127; http://images.library.wisc.edu/FRUS/EFacs/1945Berlinv 02/reference/frus.frus1945berlinv02.i0016.pdf

Javier Rodrigo, Hasta la raíz. Violencia durante la guerra civil y la dictadura franquista, Alianza, Madrid, 2008, p. 168–171.

José Agustín Pérez del Pulgar, La solución que España da al problema de sus presos políticos, Santarén, Valladolid, 1939, p. 30.

Josefa Dolores Ruiz Resa, «El “derecho al trabajo” en las cárceles franquistas», Derechos y libertades, 35 (2016), p. 265–305.

Gutmaro Gómez Bravo y Jorge Marco Carretero (2010), p. 242; Javier Rodrigo (2008), p. 146.

Antonio Muñoz Sánchez, «La lucha de los antiguos trabajadores forzados españoles del III Reich por ser reconocidos como víctimas del nazismo (1956–1972)», Hispania Nova, 19 (2021), p. 325–352.

Gonzalo Acosta Bono, José Luis Gutiérrez Molina y Lola Martínez, El canal de los presos (1940–1962): Trabajos forzados: de la represión política a la explotación económica, Crítica, Barcelona, 2004; Edurne Beaumont y Fernando Mendiola, Esclavos del franquismo en el Pirineo, Txalaparta, Tafalla, 2007.

Ángela Cenarro, Los niños del Auxilio Social, Espasa Calpe, Madrid, 2009; Ricard Vinyes, Irredentas. Las presas políticas y sus hijos en las cárceles franquistas, Temas de Hoy, Madrid, 2002.

«Decreto de 23 de noviembre de 1940 sobre protección del Estado a los huérfanos de la Revolución Nacional y de la Guerra», BOE, 336 (1 de diciembre de 1940), p. 8253–8255.

Ángela Cenarro, La sonrisa de la Falange. Auxilio Social en la guerra civil y en la posguerra, Crítica, Barcelona, 2006, p. 156.

Antonio Vallejo-Nágera (1939), p. 52.

«Ley de 4 de diciembre de 1941 por la que se regulan las inscripciones en el Registro Civil de los niños repatriados y abandonados», BOE, 350 (16 de diciembre de 1941), p. 9819–9820.

Víctor Juan, Ramón Acín. En cualquiera de nosotros un pedazo tuyo, Museo Pedagógico de Aragón, Huesca, 2020, p. 107–108.

Ángela Cenarro (2006), p. 159.

Javier Rodrigo (2008), p. 163.

«Victoria Prego: “El franquismo fue una dictadura suave al final”», La Información, 3 de octubre de 2012.

Ángel Viñas y Fernando Hernández Sánchez, El desplome de la República, Crítica, Barcelona, 2022, p. 44.

Gloria Román, Franquismo de carne y hueso. Entre el consentimiento y las resistencias cotidianas (1939–1975), Publicacions de la Universitat de València, Valencia, 2020.

Irene Abad, «Construcción política de una identidad: la “mujer de preso”», en Alberto Sabio y Carlos Forcadell (coords.), Las escalas del pasado. IV congreso de historia local de Aragón, IEA/UNED, Huesca, 2005, p. 289–294.

Giuliana di Febo, Resistencia y movimiento de mujeres en España, 1936–1976, Icaria, Barcelona, 1979, p. 87.

Irene Abad, Las mujeres de los presos políticos: represión, solidaridad y movilización en los extramuros de las cárceles franquistas (1936–1977), Universidad de Zaragoza, Zaragoza, 2007.

О тюрьме в Бургосе и создании сети поддержки см.: Enric Juliana, Aquí no hemos venido a estudiar, Arpa, Barcelona, 2020, p. 164. María del Carmen Muñoz Ruiz, «La solidaridad con los diez de Carabanchel», en Carme Molinero (coord.), Para la libertad: el proceso 1001 contra la clase trabajadora, BNE/ CC. OO., Madrid, 2023, p. 82–93.

Inmaculada Blasco, «Actitudes de las mujeres bajo el primer franquismo. La práctica del aborto en Zaragoza durante los años 40», Arenal. Revista de historia de las mujeres, 6 (1999), p. 165–180. Mary Nash, «Pronatalismo y maternidad en la España franquista», en Gisela Bock y Patricia Thane (coords.), Maternidad y políticas de género: la mujer en los estados de bienestar europeos, Cátedra, Madrid, 1996, p. 279–308.

Ferran Valls i Taberner, «La falsa ruta», «José Antonio y Cataluña» y «Frase profética», La Vanguardia (española), 15 de febrero, 2 y 9 de marzo de 1939. В этих известных колонках Вальс характеризовал каталонизм как «ошибочное прошлое», содействовавшее социальной смуте, и призывал вернуться на «правильный путь». Анализ см. у: Jordi Sabater, «Ferran Valls i Taberner. Del regionalismo catalanista al regionalismo franquista», en Jaume Claret y Joan Fuster-Sobrepere (eds.), El regionalismo bien entendido. Ambigüedades y límites del regionalismo en la España franquista, Comares, Granada, 2021, p. 221–242.

Mercedes Yusta, «Rebeldía individual, compromiso familiar, acción colectiva. Las mujeres en la resistencia al franquismo durante los años cuarenta», Historia del presente, 4 (2004), p. 63–92.

David Ginard, Matilde Landa. El compromiso y la tragedia (1904–1942), Publicacions de la Universitat de València, Valencia, 2023.

Tomasa Cuevas y Jorge J. Montes, Testimonios de mujeres en las cárceles franquistas, IEA, Huesca, 2008. Fernando Hernández Holgado, Mujeres encarceladas. La prisión de Ventas: de la República al franquismo, 1931–1941, Marcial Pons, Madrid, 2003, p. 251.

Francisca Moya Alcañiz, Que vuestro nombre no se olvide. Mujeres condenadas a muerte en los consejos de guerra franquistas (1936–1945), Comares, Granada, 2023.

«S. M. Le Roi Alphonse XIII», Le Jour-L’Écho de Paris, 9 de marzo de 1939, «Je veux être considéré comme un soldat de Franco […] L’Avenir de l’Espagne et de tous les espagnols est entièrement entre ses mains», p. 1–2; https://www.retronews. fr/journal/le-jour/09-mar-1939/1125/2995447/1 (дата обращения: 1 апреля 2023 г.).

Цит. по Сервантес Сааведра, Мигель де. Дон Кихот Ламанчский. М.: Издательские решения, 2020. С. 37.

José Antonio Primo de Rivera, «La República de orden», en Escritos y discursos. Obras completas (1922–1936) (Recopilación y prólogo de Agustín del Río Cisneros), Instituto de Estudios Políticos, Madrid, 1976, tomo I, p. 342–343.

О значении и символике этих торжеств см.: Zira Box, España, año cero. La construcción simbólica del franquismo, Alianza, Madrid, 2010, p. 93–118, а также: Giuliana Di Febo, Ritos de guerra y de victoria en la España franquista, Publicacions de la Universitat de València, Valencia, 2012, p. 97–128.

Enrique Plá y Deniel, Las dos ciudades. Carta pastoral que dirige a sus diocesanos el Excmo. y Rvdmo. Sr. D. Enrique Plá y Deniel, Obispo de Salamanca, en 30 de septiembre de 1936, Establecimiento Tipográfico de Calatrava, Salamanca, 1936.

Mary Vincent, «La Semana Santa en el nacionalcatolicismo: espacio urbano, arte e historia. El caso de Valladolid (1939–1949)», Historia y Política, 38 (2017), p. 91–127.

«Radiante de júbilo patriótico. En el atrio enjoyado de sus fiestas de la Victoria. Sevilla recibe enfervorizada al generalísimo Franco. Caudillo de todos los españoles», ABC, 16 de abril de 1939.

Подробный обзор см. в: Claudio Hernández Burgos y César Rina Simón, «Nacionalización, recatolización y legitimidad sacro-popular en la Semana Santa de Andalucía durante la guerra civil y la posguerra», en Claudio Hernández Burgos y César Rina Simón (eds.), El franquismo se fue de fiesta. Ritos festivos y cultura popular durante la dictadura, Publicacions de la Universitat de València, Valencia, 2022, p. 71–94.

Miguel Ángel del Arco Blanco, Cruces de memoria y olvido. Los monumentos a los caídos de la guerra civil española (1936–2021), Crítica, Barcelona, 2022.

«Старая рубашка» (исп. Camisa vieja) – так называли членов испанской фаланги, вступивших в нее до начала гражданской войны.

Jordi Amat, «Farenheit 1939», en Largo proceso, amargo sueño. Cultura y política en la Cataluña contemporánea, Tusquets, Barcelona, 2018, p. 59–69. «Circular de la Jefatura Provincial de Propaganda de FET y de las JONS a la Cámara del Libro», 21 de abril de 1939. Juan Marqués, Vida y obra de Luys Santa Marina. El lugar de un nombre (1898–1980), Universidad de Zaragoza, Zaragoza, 2010.

О выражениях, использованных в отношении этих двух кастильских городов, см.: Francisco Umbral, La leyenda del César Visionario, Seix Barral, Barcelona, 1991, p. 7.

Об их роли во время войны см.: Luis Castro, Capital de la Cruzada. Burgos durante la Guerra Civil, Crítica, Barcelona, 2006.

Что касается слов «кума нации» (el cuñadísimo), см.: «En la fiesta de la Independencia. Serrano Suñer pronuncia un importante discurso», Diario de Burgos, 3 de mayo de 1941.

«Auto de fe en la Universidad Central. Los enemigos de España fueron condenados al fuego», Ya, 2 de mayo de 1939. Véase Ana Martínez Rus, La persecución del libro: hogueras, infiernos y buenas lecturas (1936–1951), Trea, Gijón, 2014 y Libros al fuego y lecturas prohibidas. El bibliocausto franquista (1936–1948), CSIC, Madrid, 2021.

Alicia Alted, Política del nuevo estado sobre el patrimonio cultural y la educación durante la guerra civil española, Ministerio de Cultura, Madrid, 1984.

Richard J. Evans, The coming of the Third Reich, Penguin Books, Nueva York, 2003, p. 419–431.

Ramiro de Maeztu, Defensa de la Hispanidad, en Obra de Ramiro de Maeztu (prólogo y selección de Vicente Marrero), Editora Nacional, Madrid, 1974 (orig. 1934), p. 857.

Подробный рассказ об этих «Днях Победы» см. в: Alejandro Pérez-Olivares, Madrid cautivo. Ocupación y control de una ciudad (1936–1948), Universitat de València, Valencia, 2020, p. 181–191.

Paul Preston (1994), p. 410–412; Pedro Montoliú Camps, Madrid en la posguerra, 1939–1946. Los años de la represión, Sílex, Madrid, 2005, p. 66–71.

Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación, La España de Franco (1939–1975). Economía, Síntesis, Madrid, 2001, p. 20–22. «Orden de 14 de mayo de 1939 estableciendo el régimen de racionamiento en todo el territorio nacional para los productos alimenticios que se designen por este Ministerio», BOE, 17 de mayo de 1939, p. 2691–2692.

«Un desfile para Europa», ABC, 20 de mayo de 1939, «Más numerosa que todas […] Ni el desfile interaliado de 1918 […] ni el celebrado hace semanas en Berlín, ni el que dos veces por año convoca la propaganda del Komitern [sic] en la Plaza Roja dan idea de la parada de ayer», p. 7.

Ángela Cenarro, «La reina de la Hispanidad: fascismo y nacionalcatolicismo en Zaragoza. 1939–1945», Revista de Historia Jerónimo Zurita, 72 (1997), p. 91–102, y «Los días de la “Nueva España”: entre la “revolución nacional” y el peso de la tradición», Ayer, 51 (2003), p. 115–134.

Javier Rodrigo (2008), p. 199–204; Paul Preston, El holocausto español. Odio y exterminio en la Guerra Civil y después, Debate, Barcelona, 2011; Julius Ruiz, Paracuellos. Una verdad incómoda, Espasa, Barcelona, 2015.

О фильме, который был выпущен лишь в 1976 году, см.: Nancy Berthier, «Un film de génération. Canciones para después de una guerra de Basilio Martín Patino», а также в: Aline Angoustures (dir.), Enfants de la guerra civile espagnole, L’Harmattan, París, 1999, p. 173–183.

«Orden de 12 de enero de 1940 resolviendo mantener la prohibición absoluta de la celebración de las fiestas del Carnaval», BOE, 13 (1940), p. 277; «Orden de 9 de marzo de 1940 disponiendo el Calendario de Fiestas Oficiales», BOE, 73 (1940). Среди религиозных праздников упоминались: Святой Иосиф, Корпус Кристи, Вознесение, Непорочное зачатие, Великий четверг и Великая пятница. Среди национальных праздников: «чисто официальные» – 2 мая и 20 ноября, «абсолютные национальные праздники» – День объединения (19 апреля), Национальный праздник труда (18 июля), День каудильо (1 октября), Праздник расы (12 октября), а позже был добавлен и сам День Победы – 1 апреля. См. BOE, p. 1767.

Ferran Gallego (2014), p. 908.

Stefanie Schüler-Springorum, Krieg und Fliegen. Die Legion Condor im Spanischen Bürgerkrieg, Paderborn, Schöningh, 2010.

Juan Carlos Senent, «La festividad de los Mártires de la Tradición durante el franquismo», Revista Historia Autónoma, 16 (2020), p. 139–157.

Joan Estelrich, Dietaris, Quaderns Crema, Barcelona, 2012, p. 366.

Общий обзор этих проектов см. в: Zira Box, «El cuerpo de la nación. Arquitectura, urbanismo y capitalidad en el primer franquismo», REP, 155 (2012), p. 151–181.

Ernesto Giménez Caballero, Genio de España. Exaltaciones a una resurrección nacional y del mundo, Planeta, Barcelona, 1983 (orig. 1932), p. 189. Enrique Selva, Ernesto Giménez Caballero. Entre la vanguardia y el fascismo, Pre-Textos, Valencia, 2000. Benedetta Garzarelli, «Parleremo al mondo intero». La propaganda del fascismo all’estero, Edizioni dell’Orso, Alessandria, 2004, p. 15–63.

Carl Schmitt, La dictadura. Desde los comienzos del pensamiento moderno de la soberanía hasta la lucha de clases proletaria, Alianza, Madrid, 1999 (orig. 1921), p. 26–27.

Bruce Bueno de Mesquita y Alastair Smith, The Dictator’s Handbook. Why Bad Behavior Is Almost Always Good Politics, PublicAffairs, Nueva York, 2011, p. 49–74.

Alejandro Quiroga Fernández de Soto, Miguel Primo de Rivera. Dictadura, populismo y nación, Crítica, Barcelona, 2022.

Среди основных биографий диктатора: Paul Preston (1994); Antonio Cazorla Sánchez, Franco. Biografía del mito, Alianza, Madrid, 2015. Enrique Moradiellos, Franco: anatomía de un dictador, Turner, Madrid, 2018; Javier Rodrigo, Generalísimo, Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2022.

Ian Kershaw, Hitler, 1889–1936, Península, Barcelona, 1999, p. 428.

Michel Catala, «L’ambassade espagnole de Pétain (mars 1939–mai 1940)», Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 55 (1997), p. 29–42.

Galeazzo Ciano, Diarios, 1937–1943, Crítica, Barcelona, 2004, p. 201 y 238.

В своей записи от 25 октября 1938 года зять Муссолини сравнивал положение Франко в Испании с положением Кемаля-паши (Ататюрка) как президента Турецкой Республики, «который прожил двадцать лет с бесспорной заслугой – освободить страну с оружием в руках». Ататюрк скончался всего несколькими днями позже.

Ángel Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil? Historia de una conspiración, Crítinotas 587 ca, Barcelona, 2019, p. 263.

Лучшая сводка по теме гражданской войны содержится у: Julián Casanova (2013).

Manuel Chaves Nogales, «Mola, el traidor a sí mismo», 14 de julio de 1937, «Ideas y doctrinas. Los dos lados de la barricada», 5 y 6 de junio de 1938, y «En España. Las posibilidades de la monarquía», 4 de marzo de 1939, en Crónicas de la Guerra Civil, Espuela de Plata, Sevilla, 2011, p. 49–53, 70–80 y 163–169.

О немецком случае см.: Stephan Malinowski, Die Hohenzollern und die Nazis. Geschichte einer Kollaboration, Propyläen, Berlín, 2021.

César Rina Simón, Los imaginarios franquistas y la religiosidad popular (1936–1949), Diputación de Badajoz, Badajoz, 2015, p. 147–160.

Paul Preston (1994), p. 431–432.

Ian Kershaw (1999), p. 514–521, «La importancia de las leyes de 31 de enero de 1938 (BOE, 467, p. 5514–5515) y de 8 de agosto de 1939 (BOE, 221, p. 4326–4327)», en Manuel Ramírez, España 1939–1975. Régimen político e ideología, Labor, Barcelona, 1978, p. 32.

Antonio Costa Pinto, «Decisión política y élite ministerial en las dictaduras de la época del fascismo», Historia y Política, 7 (2002), p. 147–179. Последнее заседание кабинета министров Гитлера состоялось в 1938 году.

«Radiomensaje de su Santidad Pío XII a los fieles de España», 16 de abril de 1939, en https://www.vatican.va/content/pius-xii/es/speeches/1939/documents/hf_p-xii_spe_19390416_inmenso-gozo.html (consultado el 22 de enero de 2023).

William J. Callahan, La Iglesia católica en España (1875–2002), Crítica, Barcelona, 2003, p. 292–306.

Antonio Marquina Barrio, La diplomacia vaticana y la España de Franco, 1936–1945, CSIC, Madrid, 1982.

В этом контексте существуют две противоположные интерпретации: Julián Casanova, La iglesia de Franco, Temas de Hoy, Madrid, 2001, y en José Andrés-Gallego, ¿Fascismo o Estado católico? Ideología, religión y censura en la España de Franco, 1937–1941, Encuentro, Madrid, 1997.

Santos Juliá, Historias de las dos Españas, Taurus, Madrid, 2004, p. 275–315.

Carlos María Rodríguez y Eduardo González Calleja, «Un derrotado en “La Victoria”: José María Gil-Robles y la Guerra Civil española (1936–1939)», Revista Universitaria de Historia Militar, 13 (2018), p. 104–133.

Mary Beard, El triunfo romano, Crítica, Barcelona, 2017.

Adriano Gómez Molina y Joan Maria Thomàs, Ramón Serrano Suñer, Ediciones B, Barcelona, 2003, p. 223.

О понятии «доступ к власти» и его значении см.: Carl Schmitt, «Coloquio sobre el poder y sobre el acceso al poderoso», Revista de Estudios Políticos, 78 (1954), p. 3–20.

Tobias Hof, Galeazzo Ciano. The Fascist Pretender, University of Toronto Press, Toronto, 2021.

Stanley G. Payne, El régimen de Franco. 1936–1975, Alianza, Madrid, 1987, p. 249.

Один из примеров позиции Хосе Ибаньеса Мартина в эти годы, который решительно опровергает его простое отнесение к категории «католиков, противопоставленных FET-JONS», – его речь на открытии Немецкого культурного института: José Ibáñez Martín, «La confluencia de las culturas germana e hispana», Revista Nacional de Educación, 6 (1941): «Никогда в истории человечества оружие одного народа не достигало той трудной славы, которую Германия сумела завоевать за эти два года борьбы […] гений вашей расы, воплощенный в исключительной фигуре канцлера Адольфа Гитлера… Да здравствует Гитлер! Да здравствует Франко! Да здравствует Германия! Да здравствует Испания!», p. 7–13. Ибаньес Мартин вновь вступил в ACNP (Национальную ассоциацию католических пропагандистов) только в 1944 году.

María del Carmen Agulló Díaz, «Azul y rosa. Franquismo y educación femenina», en Alejandro Mayordomo (coord.), Estudios sobre la política educativa durante el franquismo, Universitat de València, Valencia, 1999, p. 243–303; Gregorio Cámara Villar, Nacionalcatolicismo y Escuela. La socialización política del franquismo (1936–1951), Hesperia, Jaén, 1984, p. 81. Menéndez-Reigada, Catecismo patriótico español (edición de Hilari Raguer), Península, Barcelona, 2003.

Анализ деятельности Хосе Ларраса Лопеса на посту министра финансов см. в: Nicolás Sesma, En busca del bien común. Biografía política de José Larraz López (1904–1973), Biblioteca Aragonesa de Cultura, Zaragoza, 2006.

Также см. его «Мемуары», опубликованные посмертно: José Larraz, Memorias, Real Academia de Ciencias Morales y Políticas, Madrid, 2006, p. 143–423.

Ramón Serrano Suñer (1977), p. 327, también en Entre Hendaya y Gibraltar, Nauta, Barcelona, 1973 (orig. 1947), p. 158 y 218.

Larraz (2006) охарактеризовал данное оправдание как «постфактум-версию, полностью противоположную поведению, которого он придерживался в 1939 и 1940 годах», p. 245.

См. также: Marc Perrenoud y Sébastien Guex, «Banquiers suisses et autorités fédérales face aux menaces américaines en 1945. Procès-verbal d’une rencontre du Conseil fédéral et de l’association des banquiers (ASB) en 1945», Traverse, 3 (1995), p. 126–138.

См. классическую работу: José Luis García Delgado, «La industrialización y el desarrollo económico de España durante el franquismo», en Carles Sudrià, Jordi Nadal y Albert Carreras (comps.), La economía española en el siglo xx: una perspectiva histórica, Ariel, Barcelona, 1987, p. 164–189.

А также: Enrique Faes, Demetrio Carceller (1894–1968): un empresario en el Gobierno, Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2020.

Lourenzo Fernández Prieto, El apagón tecnológico del franquismo. Estado e innovación en la agricultura española del siglo xx, Tirant lo Blanch, Valencia, 2007, p. 304–325.

Conxita Mir, Vivir es sobrevivir: justicia, orden y marginación en la Cataluña rural de posguerra, Milenio, Lleida, 2000.

Miguel Ángel del Arco Blanco, «Producción de aceite, poder local y apoyos sociales del franquismo. Andalucía Oriental durante la Autarquía (1939–1951)», Historia Agraria, 64 (2014), p. 71–101.

О братствах см. также: véase Manuel Ortiz Heras, Las Hermandades de Labradores en el franquismo. Albacete, 1943–1977, Instituto de Estudios Albacetenses «Don Juan Manuel», Albacete, 1992.

Esther Tusquets, Habíamos ganado la guerra, Ediciones B, Barcelona, 2010.

Ian Kershaw, Hitler, 1936–1945, Península, Barcelona, 2000, p. 76–79.

Rocío Velasco, «Aproximación histórica al protectorado de España en Marruecos (1912–1956)», en Ana Torres y Rocío Velasco (coords.), El Magreb hoy: estudios sobre historia, sociedad y cultura, Alfar, Sevilla, 2004, p. 19–42.

Francisco Javier Caspistegui Gorasurreta, «Navarra y el carlismo durante el régimen de Franco: la utopía de la identidad unitaria», Investigaciones históricas, 17 (1997), p. 285–314; Roldán Jimeno Aranguren, «El Conde de Rodezno y el Ministerio de Justicia del final de la Guerra Civil y del comienzo del Franquismo», en José Antonio Pérez y Sara Moreno (coords.), Justicia y represión en los estados totalitarios. España, Alemania e Italia (1931–1945), Tirant lo Blanch, Valencia, p. 205–270. Фраза Франко о баскских священниках – в интервью французскому депутату Жану Ибарнегараю, цит. по: Jean Ybarnegaray, en Iñaki Egaña, Los crímenes de Franco en Euskal Herria, 1936–1940, Txalaparta, Tafalla, 2009, p. 257; а также: Iñaki Fernández Redondo, El fascismo vasco y la construcción del régimen franquista, PUV, Valencia, 2021.

Xosé Manoel Núñez Seixas, Imperios y danzas. Nacionalismo y pluralidad territorial en el fascismo español (1930–1975), Marcial Pons, Madrid, 2023, y «De gaitas y liras: sobre discursos y prácticas de la pluralidad territorial en el fascismo español (1930–1950)», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer (coord.), Falange. Las culturas políticas del fascismo en la España de Franco (1936–1975), IFC, Zaragoza, 2013, p. 289–316.

«Лицом к солнцу», гимн испанской фаланги.

О понятии «идеологическое соучастие» (connivencia ideológica) см.: Ivan Ermakoff, Ruling Oneself Out: A Theory of Collective Abdications, Duke University Press, Durham, 2008.

Joan Maria Thomàs, Lo que fue la Falange, Plaza & Janés, Barcelona, 1999; Ferran Gallego, Ramiro Ledesma Ramos y el fascismo español, Síntesis, Madrid, 2005; Matteo Tomasoni, El caudillo olvidado. Vida, obra y pensamiento de Onésimo Redondo (1905–1936), Comares, Granada, 2017.

Robert O. Paxton (2005), p. 129–131. Adrian Lyttelton, «Fascism: The Second Wave», en Walter Laqueur y George L. Mosse (eds.), International Fascism, 1920–1945, Harper, Nueva York, 1966, p. 75–100.

Joan Maria Thomàs, El gran golpe. El «caso Hedilla» o cómo Franco se quedó con Falange, Debate, Barcelona, 2014, p. 155–295.

Enrique Moradiellos (2000), p. 70–71.

Ricardo Chueca, El fascismo en los comienzos del régimen de Franco. Un estudio sobre FET-JONS, Centro de Investigaciones Sociológicas, Madrid, 1983, p. 207.

María Jesús Pérez Espí, Mercedes Sanz-Bachiller. Biografía política, Prensas de la Universitat de València, Valencia, 2021. Entrevista personal de Mercedes Sanz-Bachiller con el autor, Madrid, 12 de noviembre de 2002. Pilar Rebollo, «El Servicio Social de la mujer de Sección Femenina de Falange: su implantación en el medio rural», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer y Carmen Frías (coord.), Nuevas tendencias historiográficas e historia local en España, IEA, Huesca, 2001, p. 297–316.

Kathleen Richmond, Women and Spanish Fascism: The Women’s Section of the Falange, 1934–1959, Routledge, Londres, 2003. Rosario Sánchez, Entre la importancia y la irrelevancia. Sección Femenina: de la República a la Transición, Editora Regional de Murcia, Murcia, 2007. Karine Bergès, Pilar Primo de Rivera (1906–1991). Cause féminine, idéologie phalangiste, stratégies et enjeux politiques dans l’ombre du régimen franquiste, Université de Toulouse-Le Mirail, Toulouse, 2003.

Carmen Martín Gaite, Usos amorosos de la postguerra española, Anagrama, Barcelona, 1987, p. 36–44 y 56–57.

Ángela Cenarro (2006), p. 65.

Carme Molinero, La captación de las masas. Política social y propaganda en el régimen franquista, Cátedra, Madrid, 2005, p. 171.

Inmaculada Blasco, «Las mujeres de la Sección Femenina de Falange. Sumisión, poder y autonomía», en Ana Cerrada y Cristina Segura (eds.), Las mujeres y el poder. Representaciones y prácticas de vida, Al-Mudayna, Madrid, 2000, p. 253–268, y Paradojas de la ortodoxia. Política de masas y militancia católica femenina en España (1919–1939), Prensas Universitarias de Zaragoza, Zaragoza, 2003.

Miguel Ángel Ruiz Carnicer, El Sindicato Español Universitario (SEU), 1939–1965. La socialización política de la juventud universitaria en el franquismo, Siglo XXI, Madrid, 1996.

Гитарте «провел гражданскую войну в республиканских тюрьмах и был заражен верностью Франко, как это случалось со многими бывшими узниками, например с самим Раймундо Фернандесом-Куэстой». Однако любая попытка приписать Гитарте умеренный настрой опровергается его добровольной службой в «голубой дивизии», где он, как и Сотомайор, в конце концов погиб. См.: p. 93–137.

Juan Sáez Marín, El Frente de Juventudes. Política de juventud en la España de la postguerra (1937–1960), Siglo XXI, Madrid, 1988.

Carme Molinero y Pere Ysàs, Productores disciplinados y minorías subversivas: clase obrera y conflictividad laboral en la España franquista, Siglo XXI, Madrid, 1998.

Joan Maria Thomàs, La Falange de Franco. Fascismo y fascistización en el régimen franquista (1937–1945), Plaza & Janés, Barcelona, 2001, p. 170–171.

О характере «новичка» см. также: Juan José Linz, «Notas para un estudio comparado del fascismo en perspectiva histórico-sociológica», en Obras escogidas. Vol. I. Fascismo: perspectivas históricas y comparadas (edición de José Ramón Montero y Thomas Jeffrey Miley) CECP, Madrid, 2008, p. 3–103.

Enric Ucelay-Da Cal, «Problemas en la comparación de las dictaduras española e italiana en los años treinta y cuarenta», en Elio D’Auria y Jordi Casassas (coords.), El Estado moderno en Italia y España, Publicacions de la Universitat de Barcelona, Barcelona, 1993, p. 155–174.

Robert O. Paxton (2005), p. 142.

Ian Kershaw, El final. Alemania, 1944–1945, Península, Barcelona, 2013, p. 77.

Galeazzo Ciano (2004), p. 52; Ian Kershaw (1999), p. 526.

Aristotle A. Kallis, Fascist Ideology. Territory and Expansionism in Italy and Germany, 1922–1945, Routledge, Londres, 2000.

Martí Marín, «Los gobernadores civiles del franquismo, 1936–1963: seis personajes en busca de autor», Historia y Política, 29 (2013), p. 269–299. Carmen Martín Gaite (1987), p. 57.

«Real Decreto-ley 23/1977, de 1 de abril, sobre reestructuración de los órganos dependientes del Consejo Nacional y nuevo régimen jurídico de las Asociaciones, funcionarios y patrimonio del Movimiento», BOE, 83 (1977), p. 7768–7770. Julio Ponce, «El régimen al final del régimen. Cambio social y último franquismo desde la Delegación Nacional de Provincias», Alcores, 19 (2015), p. 175–206.

Имеется ввиду роман Хавьера Серкаса «Солдаты Саламина» (Издательство Ивана Лимбаха, 2025).

Mercedes Peñalba Sotorrío, La Secretaría General del Movimiento. construcción, coordinación y estabilización del régimen franquista, CEPC, Madrid, 2015, p. 181–254. Javier Cercas, Soldados de Salamina, Tusquets, Barcelona, 2001.

Miguel Ángel Aparicio, El sindicalismo vertical y la formación del Estado franquista, Eunibar, Barcelona, 1980; Francisco Bernal García, El sindicalismo vertical. Control laboral y representación de intereses en la España franquista. La Delegación Nacional de sindicatos (1936–1951), CEPC, Madrid, 2010.

Camilo José Cela, El gallego y su cuadrilla y otros apuntes carpetovetónicos, Destino, Barcelona, 1955, p. 57–60.

Тексты договоров см. в: Malcolm Muggeridge (ed.), Ciano’s Diplomatic Papers, Odhams Press, Londres, 1948, p. 75–77, Documents on German Foreign Policy (DGFP), 1918–1945, series D (1937–1945), vol. 3 (Germany and the Spanish Civil War), Government Printing Office, Washington, 1950, doc. n. 773, y «Ley sobre ratificación del Tratado de Amistad y No Agresión firmado entre España y Portugal el 17 de marzo de 1939», BOE, 83 (24 de marzo de 1939), p. 1684.

Мнения Муссолини о роли Испании см. в: Galeazzo Ciano (2004), p. 44.

José Ramón Rodríguez Lago, World Citizen. Salvador de Madariaga y las redes pioneras del mundialismo (1927–1950), Sílex, Madrid, 2022.

Agustín de Foxá, «Pasa el Ejército», ABC, 20 de mayo de 1939.

Palabras de Ciano al embajador alemán en Roma, Hans Georg von Mackensen, en Paul Preston (1994), p. 413.

Ian Kershaw (2000), p. 34–47.

В этом контексте см.: Ángel Viñas (dir.), Al servicio de la República. Diplomáticos y guerra civil, MAE y Marcial Pons, Madrid, 2010.

Анализ отчетов см. в: Enrique Moradiellos, «España y la segunda guerra mundial, 1939–1945: Entre resignaciones neutralistas y tentaciones beligerantes», en Carlos Navajas y Diego Iturriaga (eds.), Siglo. Actas del V Congreso Internacional de Historia de Nuestro Tiempo, Universidad de La Rioja, Logroño, 2016, p. 55–74. Jérémy Léger, Adelantados de Franco. Le haut personnel diplomatique et le service extérieur espagnols, de la guerre civile au premier franquisme (1936–1957), EHESS, París, 2023.

Galeazzo Ciano (2004), p. 285.

Manuel Ros Agudo, La gran tentación. Franco, el Imperio colonial y los planes de intervención en la Segunda Guerra Mundial, Styria, Barcelona, 2008, p. 82–83.

«Casi una narración ejemplar», Arriba, 23 de agosto de 1939.

В переписке с Салазаром в августе 1939 года Педру Теотониу Перейра уже выражал свою «тревогу по поводу взглядов генералиссимуса. Мне он кажется влюбленным во Власть как абстракцию и во власть личную в особенности. Из всех, кто управляет Испанией, именно он говорит мне самые странные вещи и использует язык, наиболее близкий к риторике оси», – цит. по: Javier Tusell, Franco en la guerra civil. Una biografía política, Tusquets, Barcelona, 1992, p. 377.

В качестве примера: Dolores Ibárruri, «La socialdemocracia y la actual guerra imperialista», España Popular, 18 de febrero de 1940; https://www.cervantesvirtual.com/obra/ano-i-num-1-18-de-febrero-de-1940/.

Для бескомпромиссного взгляда на реакцию внутри КПИ на пакт (Молотова – Риббентропа) см.: Gregorio Morán, Miseria, grandeza y agonía del Partido Comunista de España (1939–1985), Akal, Madrid, 2017, p. 43–54.

Bartosz Kaczorowski, «España ante la invasión alemana y soviética de Polonia en septiembre de 1939», Cuadernos de Historia Contemporánea, 35 (2013), p. 177–192; «El noble llamamiento del Caudillo», ABC, 5 de septiembre de 1939.

Enrique Moradiellos, Franco frente a Churchill. España y Gran Bretaña en la Segunda Guerra Mundial (1939–1945), Península, Barcelona, 2007, p. 39–127.

Ismael Saz Campos, España contra España. Los nacionalismos franquistas, Marcial Pons, Madrid, 2003, p. 13–33.

Andrés Sopeña (2001), p. 81.

Alfred Rosenberg, Diarios. 1934–1944 (edición a cargo de Jürgen Matthäus y Frank Bajohr), Crítica, Barcelona, 2015, p. 240–241 y 252.

Цит. по: Джон Донн. По ком звонит колокол. М.: Enigma, 2004. Медитация XVIII, перевод Антона Нестерова.

Ernest Hemingway, Por quién doblan las campanas, Planeta, Barcelona, 1968, p. 7.

Умный анализ внутренних противоречий Хемингуэя во время гражданской войны в Испании – особенно в связи с убийством Хосе Роблеса и его последующим конфликтом с писателем Джоном Дос Пассосом – см. в: Ignacio Martínez de Pisón, Enterrar a los muertos, Seix Barral, Barcelona, 2005, especialmente p. 129–155.

Stephen H. Norwood, The Third Reich in the Ivory Tower. Complicity and Conflict on American Campuses, Cambridge University Press, Nueva York, 2009, p. 75–102.

«Fe y obediencia de la Falange en un día histórico», Arriba, 24 de octubre de 1940.

Информацию о запросе виз см. в: Paul Preston (1994), p. 496.

Véanse Milton Wolff, Otra colina, Barataria, Madrid, 2006, y Javier Suárez, Comandante Durán. Leyenda y tragedia de un intelectual en armas, Debate, Madrid, 2009.

Douglas Edward Laprade, Censura y recepción de Hemingway en España, Universitat de València, Valencia, 2005, p. 99–119.

Manuel Ros Agudo (2008), p. 141–172.

Manuel Chaves Nogales, La agonía de Francia, Libros del Asteroide, Barcelona, 2010, p. 7–12.

Ian Kershaw, Decisiones trascendentales. De Dunquerque a Pearl Harbour (1940–1941). El año que cambió la historia, Península, Barcelona, 2008, p. 186–252. MacGregor Knox, Mussolini Unleashed, 1939–1941: Politics and Strategy in Fascist Italy’s Last War, Cambridge University Press, Cambridge, 1982, p. 102.

Подробный анализ франкистской дорожной карты и предложения о вступлении в войну см. в: Enrique Moradiellos (2007), p. 139–146.

Офциальный государственный вестник.

«Decreto de 12 de junio de 1940 por el que se acuerda la no beligerancia de España en el actual conflicto», BOE, 165 (13 de junio de 1940), p. 4068; https:// www.boe.es/diario_gazeta/comun/pdf.php?p=1940/06/13/pdfs/BOE-1940-165.pdf.

Доклады генералов Альфредо Кинделана и Карлоса Мартинеса Кампоса, выступавших против вступления в войну, поскольку «Испания после трех лет изнурительной войны слишком слаба, чтобы вмешиваться», воспроизводятся и анализируются в: Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano, Franco y Mussolini: la política española durante la Segunda Guerra Mundial, Planeta, Barcelona, 1985, p. 97–98.

Важно отметить, что речь идет об отчетах марта и мая 1940 года – до поражения Франции.

Gustau Nerín y Afred Bosch, El imperio que nunca existió. La aventura colonial discutida en Hendaya, Plaza & Janés, Barcelona, 2001, p. 88–102.

William J. Callahan (2003), p. 307–309. Для анализа пастырского послания Энрике Пла и Дениэля, который официально вступил в должность только 25 марта 1942 года, см.: Glicerio Sánchez Recio, De las dos ciudades a la resurrección de España. Magisterio personal y pensamiento político de Enrique Plá y Deniel, Ámbito e Instituto de Cultura Juan Gil Albert, Alicante, 1994.

Pedro Laín Entralgo, Los valores morales del Nacionalsindicalismo, Editora Nacional, Madrid, 1941, p. 106.

Paul Preston (1994), p. 414–416.

Adriano Gómez Molina y Joan Maria Thomàs (2003), p. 219.

Ernesto Giménez Caballero (1983), p. 196–197.

Этот аргумент был позже повторен и расширен в: Ernesto Giménez Caballero, «Imperio frente a lucha de clases», Arriba, 28 de julio de 1939.

Mónica Carbajosa y Pablo Carbajosa, La corte literaria de José Antonio. La primera generación cultural de la Falange, Crítica, Barcelona, 2003.

В этом контексте см.: David Alegre, La batalla de Teruel. Guerra total en España, La Esfera de los Libros, Madrid, 2018.

«El Imperio retórico», Arriba, 16 de julio de 1940.

«Благодаря Генералиссимусу Франко, возглавляющему армию, Испания стоит на ногах, суверенная в своей бессмертной судьбе», La Vanguardia (española), 18 de julio de 1940; discurso ante el Consejo Nacional de FET y de las JONS, Arriba, 18 de julio de 1940.

Joseph A. Maiolo, The Royal Navy and Nazi Germany, 1933–1939. A study in Appeasement and the Origins of the Second World War, Palgrave Macmillan, Londres, 1998.

В контексте политики умиротворения Великобритания и Германия подписали в июне 1935 года важнейшее морское соглашение, условия которого позволяли Германии нарушать положения Версальского договора и создавать собственный военный флот – при условии, что его тоннаж не превышал 35 % тоннажа Королевского Военно-морского флота Великобритании.

Современное обобщение данной проблематики представлено в: Craig L. Symonds, La segunda guerra mundial en el mar. Una historia global, La Esfera de los Libros, Madrid, 2019.

Доклад адмирала Канариса от 27 августа 1940 года анализируется у: Enrique Moradiellos (2016), p. 63.

Для общего обзора последующих докладов Канариса, хотя и с излишним акцентом на его предполагаемой идеологической двойственности, см.: André Brissaud, Canaris, la guerra española y la segunda guerra mundial, Noguer, Barcelona, 1972.

Подробное исследование франко-испанских двусторонних отношений в этот период представлено в: Michel Catala, Les relations franco-espagnoles pendant la Deuxième guerre mondiale. Rapprochement nécessaire, réconciliation imposible (1939–1944), L’Harmattan, París, 1997.

Manuel Azaña (1978), p. 62–63. Santos Juliá, Vida y tiempo de Manuel Azaña. 1880–1940, Santillana, Madrid, 2010, p. 426–427.

Juan José Díaz Benítez, «El anteproyecto de flota de 1938 y la no beligerancia española durante la Segunda Guerra Mundial», Ayer, 49 (2003), p. 271–289.

Robert O. Paxton (2005), p. 176.

В этом контексте см. разочаровывающий своей поверхностностью анализ франкистской Испании в монументальном труде: Tony Judt, Postwar: A History of Europe since 1945, The Penguin Press, Nueva York, 2005, p. 516–517.

Цит. по: сборник «Джордж Оруэлл: „1984” и эссе разных лет». М.: Прогресс, 1989. С. 238

George Orwell, «Wells, Hitler y el Estado mundial», en Ensayos, Debate, Barcelona, 2013, p. 356.

В этом отношении см. также фундаментальное исследование: Roger Griffin, Modernismo y fascismo. La sensación de comienzo bajo Mussolini y Hitler, Akal, Madrid, 2007. Jeffrey Herf, Reactionary Modernism. Technology, culture, and Politics in Weimar and the Third Reich, Cambridge University Press, Cambridge, 1985.

Samuel Hoare, Ambassador on Special Mission, Collins, Londres, 1946.

Подробное исследование см. в: Ángel Viñas, Sobornos. De cómo Churchill y March compraron a los generales de Franco, Crítica, Barcelona, 2016.

Блестящий анализ см. в: Aurora Bosch, Miedo a la democracia. Estados Unidos ante la Segunda República y la guerra civil española, Crítica, Barcelona, 2012, p. 237–257.

Enrique Moradiellos (2007), p. 183; Joan Maria Thomàs, Roosevelt y Franco. De la guerra civil española a Pearl Harbor, Edhasa, Barcelona, 2007, p. 62–229.

Ignacio Martínez de Pisón, Filek. El estafador que engañó a Franco, Seix Barral, Barcelona, 2018, p. 148–168. «Ley de 24 de octubre de 1939 de protección a las nuevas industrias de interés nacional», BOE, 25 de octubre de 1939, cuya exposición de motivos dejaba bien claras las causas y aspiraciones de la política autárquica: «Con motivo de la gloriosa Cruzada en que España tuvo que superar la crisis más grave de su historia, se puso de relieve la capital importancia que para la vida de la Nación tiene el contar en el territorio patrio con las industrias necesarias a la guerra y las primeras materias indispensables a su vida», p. 5974–5975; «Ley de 24 de noviembre de 1939 sobre ordenación y defensa de la industria», BOE, 15 de diciembre de 1939, p. 7034–7040.

Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 118–122.

Francisco Comín, «La Hacienda pública en el franquismo autárquico (1940–1959)», en Carlos Barciela López (coord.), Autarquía y mercado negro: el fracaso económico del primer franquismo, 1939–1959, Crítica, Barcelona, 2003, p. 247–272; Francisco Comín y Miguel Martorell (eds.), Historia de la Hacienda en el siglo xx, Hacienda Pública Española, Madrid, 2002, p. 169–191.

Nicolás Sesma (2006), p. 129–132.

«Decreto de 6 de mayo de 1941 por el que se nombra Subsecretario de la Presidencia del Gobierno a don Luis Carrero Blanco», BOE, 7 de mayo de 1941, p. 3198.

Luis Carrero Blanco, «Informe acerca de la situación de la Flota», 30 de octubre de 1939, Documentos inéditos para la historia del Generalísimo, tomo I, documento n.º 124, p. 621.

Опыт гражданской войны вновь становится решающим фактором при оценке возможности франкистской Испании вступить в войну. Так, Карреро Бланко знал об уязвимости Пиренейского полуострова благодаря своему участию в морской блокаде республиканских портов, значимость которой он обобщил в другом документе: «Схема плана военно-морских операций в Средиземном море», датированного августом 1938 года. См.: Javier Tusell, Carrero. La eminencia gris del régimen de Franco, Temas de Hoy, Madrid, 1993, p. 30.

Ian Kershaw (2008), p. 126–132. Norman J. W. Goda, Y mañana… el mundo. Hitler, África noroccidental y el camino hacia América, Alianza, Madrid, 2002.

Mark Mazower, El imperio de Hitler. Ascenso y caída del nuevo orden europeo, Crítica, Barcelona, 2008, p. 151.

Wayne H. Bowen, Spaniards and Nazi Germany. Collaboration in the New Order, University of Missouri Press, Columbia, 2000.

Rafael García Pérez, Franquismo y Tercer Reich. Las relaciones económicas hispano-alemanas durante la Segunda Guerra Mundial, Centro de Estudios Constitucionales, Madrid, 1994, p. 145–146; «El proyecto continental del Tercer Reich», REP (Nueva Época), 87 (1995), p. 259–283. Sobre la HISMA, véase Ángel Viñas, Las armas y el oro. Palancas de la guerra, mitos del franquismo, Pasado & Presente, Barcelona, 2013.

Richard Overy, Por qué ganaron los aliados, Tusquets, Barcelona, 2011, p. 323.

Manuel Ros Agudo (2008), p. 240–241.

Morten Heiberg, Emperadores del Mediterráneo. Franco, Mussolini y la guerra civil española, Crítica, Barcelona, 2004.

Manuel Ros Agudo, La guerra secreta de Franco (1939–1945), Crítica, Barcelona, 2002, p. 72–270.

Marició Janué i Miret, «Relaciones culturales en el “nuevo orden”. La Alemania nazi y la España de Franco», Hispania. Revista española de historia, 251 (2015) p. 805–832. Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla, Imperio de papel. Acción cultural y política exterior durante el primer franquismo, CSIC, Madrid, 1992. Nicolás Sesma, «Importando el nuevo orden. El Instituto de Estudios Políticos y la recepción de la cultura fascista y nacionalsocialista en España (1939–1943)», en Ferran Gallego y Francisco Morente (eds.), Rebeldes y reaccionarios. Intelectuales, fascismo y derecha radical en Europa, El viejo topo, Barcelona, 2011, p. 243–279.

Josep Sánchez Cervelló, La Segunda República en el exilio (1939–1977), Planeta, Barcelona, 2011.

Hannah Arendt (2012), p. 393.

Informe de la Oficina de Servicios Estratégicos (OSS) citado por Benito Bermejo, Francisco Boix, el fotógrafo de Mauthausen, RBA, Barcelona, 2002, p. 57.

Nikolaus Wachsmann, KL: Historia de los campos de concentración nazis, Crítica, Barcelona 2015. Gutmaro Gómez Bravo y Diego Martínez López, Esclavos del Tercer Reich. Los españoles en el campo de Mauthausen, Cátedra, Madrid, 2022.

Benito Bermejo y Sandra Checa, Libro memorial. Españoles deportados a los campos nazis, Ministerio de Cultura, Madrid, 2006.

Постоянно обновляемая база данных депортированных испанцев доступна по адресу: https://pares.mcu.es/Deportados/servlets/ServletController?ini=0&accion=0&opcion=20 (дата обращения: 7 октября 2023 г.).

Ian Kershaw (2008), p. 126.

Ian Kershaw (2000), p. 330–332; Paul Preston (1994), p. 490–498. Stanley G. Payne, Franco y Hitler. España, Alemania, la segunda guerra mundial y el holocausto, La Esfera de los Libros, Madrid, 2008, p. 149–155. Ángel Viñas, «Hendaya», Política Exterior, 168 (2015), p. 118–126.

«Acta de la conversación entre el Führer y el Caudillo», DGFP, vol. 11, documento 220, p. 371–376, «Acta de la conversación entre Ribbentrop y Serrano Suñer», DGFP, vol. 11, documento 221, p. 376–379, y «Protocolo hispano-alemán suplementario», DGFP, vol. 11, documento 222, p. 380.

Фрагменты и анализ этих документов, а также их последствий см. в: Manuel Ros Agudo (2008), p. 247–265; Enrique Moradiellos (2007), p. 199–234, y Norman J. W. Goda (2002), p. 161–181.

Оскорбления в адрес Франко см. в книге: Las conversaciones privadas de Hitler, Crítica, Barcelona, 2004, p. 381 y 454.

Анализ деятельности Карреро Бланко в качестве советника по вопросу возможного вступления в войну, ключевому для его политического возвышения, см. в: Antonio Téllez Molina, «España y la segunda guerra mundial. Los informes reservados de Carrero Blanco», Mélanges de la Casa de Velázquez, 29 (1993), p. 263–280.

Приведенные выше цитаты, выражающие недовольство, а также анализ речи Черчилля см. в: Enrique Moradiellos (2005), p. 199–243.

Протокол встречи в Бордигере см. в: I Documenti Diplomatici Italiani (DDI), vol. 6, p. 575.

Подробный анализ и обширный иллюстративный материал см. в: David Wingeate Pike, Franco y el Eje Roma-Berlín-Tokio. Una alianza no firmada, Alianza, Madrid, 2010.

Christophe Poupault, «Franco en février 1941. Un déplacement révélateur des rivalités en Méditerranée au debut de la guerre», Guerres mondiales et conflits contemporains, 269 (2018), p. 73–89. Véase también Matthieu Séguéla, PétainFranco. Les secrets d’une alliance, Albin Michel, París, 1992, p. 140–142.

Изображения встречи доступны по ссылке: https://www.ina.fr/ina-eclaire-actu/video/afe85000390/entrevueentre-petain-et-franco (дата обращения: 20 октября 2023 г.).

Mark Mazower (2008), p. 169.

José María de Areilza y Fernando María Castiella, Reivindicaciones de España, IEP, Madrid, 1941, p. 19–20 y 605.

Robert O. Paxton (2005), p. 183.

Интерпретация вступления в войну как «войны-реванша против итальянского истеблишмента» представлена в: MacGregor Knox, «Conquest, Foreign and Domestic, in Fascist Italy and Nazi Germany», Journal of Modern History, 56 (1987), p. 1–57.

Stanley G. Payne, Franco y José Antonio. El extraño caso del fascismo español. Historia de la Falange y del Movimiento Nacional (1923–1977), Planeta, Barcelona, 1997, p. 470–471.

Итальянский посол в Мадриде Франческо Леккио сообщал, что Серрано Суньер доверительно выразил ему мнение, что «только война может спасти судьбу фаланги» («solo la guerra podía salvar los destinos de la Falange»), см.: DDI, vol. 6, p. 896–897.

Аналогичное признание, сделанное им немецкому послу, приведено в: Rafael García Pérez (1994), p. 249.

«Una verdad incontestable», Arriba, 3 de mayo de 1941.

Robert O. Paxton (2005), «Todos los caudillos fascistas, Hitler incluido, tuvieron problemas con el partido […] Necesitaban mantenerlo a raya, pero difícilmente podrían prescindir de él, ya que era su arma principal en la rivalidad permanente que mantenía con las viejas élites», p. 181.

Автор допустил ошибку, Отечественная война 1812 года началась 24 (12) июня. (Примеч. ред.)

William J. Callahan (2003), p. 309.

Название было дано по цвету рубашек фалангистов.

Эта цифра дискуссионная, и охватывает весь период существования дивизии.

Ранее упоминавшаяся работа 1940 г. «Притязания Испании».

Xosé Manoel Núñez Seixas, Camarada invierno. Experiencia y memoria de la División Azul (1941–1945), Crítica, Barcelona, 2016, p. 69–112; Dionisio Ridruejo, Poesía en armas. Cuaderno de la campaña de Rusia, Afrodisio Aguado, Valladolid, 1944.

Robert O. Paxton (2005), p. 179.

Florentino Rodao, Franco y el Imperio japonés: imágenes y propaganda en tiempos de guerra, Plaza & Janés, Barcelona, 2002, y From Allies to Enemies: Spain, Japan and the Axis in World War II, Palgrave Macmillan, Londres, 2023.

Empresa Nacional Calvo Sotelo de Combustibles Líquidos y Gaseosos, S.A.

Подробную интерпретацию понятия «инженеризма» см. в: Lino Camprubí Bueno, Los ingenieros de Franco. Ciencia, catolicismo y Guerra Fría en el Estado franquista, Crítica, Barcelona, 2014.

Richard Overy (2005), p. 255.

Max Hastings, Némesis. La derrota del Japón, 1944–1945, Crítica, Barcelona, 2011, p. 27.

«Consideraciones sobre la situación internacional actual en orden a la actitud de España», 12 de diciembre de 1941, citado en Javier Tusell (1993), p. 61–64.

Brian Left, Ian Fleming and SOE’s Operation Postmaster, Casemate, Havertown, 2020; Fernando García Sanz, España en la Gran Guerra, Galaxia Gutenberg y Círculo de Lectores, Barcelona, 2014.

Juan Carlos Jiménez Redondo, «Bases teórico-políticas del bloque ibérico: la relación peninsular en la fase de inflexión de la II Guerra Mundial, 1942–1945», Espacio, Tiempo y Forma (Historia Contemporánea), 7 (1994), p. 181–204.

«Su Excelencia el jefe del Estado durante la jornada de ayer. Rinde adoración a la Virgen de los Reyes y recibe el homenaje emocionado y fervoroso, lleno de aclamaciones delirantes, del pueblo sevillano», ABC, 15 de febrero de 1942.

Alberto Reig Tapia, «Aproximación a la teoría del caudillaje en Francisco Javier Conde», REP, 69 (1990), p. 61–82.

Национальная католическая ассоциация пропагандистов.

С 1936 года Анхель Эррера Ориа находился в швейцарском городе Фрибур, чтобы принять монашеский постриг. Дата его возвращения в Испанию остается предметом споров. Хосе Мария Гарсия Эскудеро указывает на 1941 год в: Conversaciones sobre Ángel Herrera, Católica, Madrid, 1986.

Его возвращение к общественной жизни в Сантандере произошло во время празднования дня покровителя журналистов, согласно данным из: Jesús Francisco Gutiérrez Goñi, La prensa de Cantabria durante el primer franquismo (1937–1942), Universidad Complutense de Madrid, Madrid, 2009, p. 138.

Признан иноагентом.

Alejandro Pizarroso Quintero, Diplomáticos, propagandistas y espías. Estados Unidos y España en la Segunda Guerra Mundial: información y propaganda, CSIC, Madrid, 2009, p. 71–75 y 163–171; William J. Callahan (2003), p. 308–309.

Stephen H. Norwood (2009), p. 210. Joan Maria Thomàs, «Catolicismo, antitotalitarismo y franquismo durante la Segunda Guerra Mundial y la inmediata postguerra: Carlton J. H. Hayes y España», en Joan Maria Thomàs (coord.), Estados Unidos, Alemania, Gran Bretaña, Japón y sus relaciones con España entre la Guerra y la Postguerra (1939–1953), Universidad Pontificia de Comillas, Madrid, 2016, p. 13–62.

Об альтернативе в лице Агирре и американской стратегии см.: Carlos Collado, El telegrama que salvó a Franco. Londres, Washington y la cuestión del Régimen (1942–1945), Crítica, Barcelona, 2016.

«На памятной вчерашней сессии Национального совета был провозглашен Закон о создании кортесов, и каудильо произнес важнейшую речь», ABC, 18 июля 1942 года. Учитывая инструкции, данные Рузвельтом предшественнику Хейса – Александру У. Уэдделлу – о том, чтобы сообщить Франко о своей уверенности в том, что он предпримет «шаги в сторону представительной формы правления», нельзя исключать, что запуск кортесов был попыткой улучшить отношения с Соединенными Штатами; см.: Joan Maria Thomàs (2007), p. 93.

Joan Maria Thomàs (2001), p. 310–313. Javier Martínez de Bedoya, Memorias desde mi aldea, Ámbito, Valladolid, 1996, p. 191–192.

В этом признаются даже авторы, наиболее сочувственно настроенные к диктатуре, такие как: Stanley G. Payne, El catolicismo español, Planeta, Barcelona, 2006: «La decadencia del Eje en 1942–1943 constituyó el factor decisivo que empujó al régimen en otra dirección», p. 241.

Eusebio Rodríguez Padilla, El parte inglés. La lucha antifranquista desde la clandestinidad en Almería, Círculo Rojo, Almería, 2017.

«Ley de 9 de mayo de 1942 por la que se conceden varios créditos extraordinarios […] para adquisición de equipos emisores destinados a un servicio de contrapropaganda radiada», BOE, 20 de mayo de 1942, p. 3528.

Paul Preston (1994), p. 580–587.

Javier Tusell (1993), p. 27–29. José Antonio Castellanos López, Carrero Blanco. Historia y memoria, Libros de la Catarata, Madrid, 2023.

«Cambio de guardia» y «El Caudillo y Jefe Nacional de Falange asume la Presidencia de la Junta Política», Arriba, 4 de septiembre de 1942.

Репродукция письма приведена в: Carlton J. H. Hayes, Misión de guerra en España, Ediciones y Publicaciones Españolas, Madrid, 1946, p. 118–119.

Robert O. Paxton, L’armée de Vichy. Le corps des officiers français, 1940–1944, Tallandier, 2004. Rick Atkinson, Un ejército al amanecer. La guerra en el norte de África, 1942–1943, Círculo de Lectores, Barcelona, 2002, p. 42.

В меморандуме для Черчилля того же ноября 1942 года Сэмюэл Хор позволил себе назвать президента Негрина «сбродом» (riffraff), см.: Jonathan Whitehead, Spanish Republicans and the Second World War: Republic Across the Mountains, Pen & Sword, Yorkshire, 2021, p. 45.

Antonio Tovar, «La historia de Numancia de Schulten», Escorial, 52 (1944), p. 467–471.

«Stalingrado», ABC, 3 de febrero de 1943.

Paul Preston (1994), p. 602–603.

Цитаты из писем и их анализ см. в: Xavier Tusell, La oposición democrática al franquismo, Planeta, Barcelona, 1977, p. 43–49.

Causa General. La dominación roja en España. Avance de la información instruida por el Ministerio público en 1943, Ministerio de Justicia, Madrid, 1943. Декрет от 26 апреля 1940 года, предоставляющий генеральному прокурору Верховного суда широкие полномочия для ведения «Общего дела», объединяющего доказательства преступлений, совершенных на всей территории страны в период «красного господства»; BOE, 4 de mayo de 1940, p. 3048–3049.

Об использовании Causa General как источника см.: José Miguel Santacreu Soler, «La Causa General y las víctimas: los problemas de una fuente imprescindible», Drets. Revista valenciana de reformes democràtiques, 2 (2016), p. 37–48.

Inside Fascist Spain. The March of Time, vol. 9, episodio 9. Производство Time Inc., впервые показан в США в апреле 1943 года; см.: https:// www.youtube.com/watch?v=M_z20g12UV4 (дата обращения: 20 октября 2022 г.).

Douglas Edward Laprade (2005), p. 116–117.

Личное интервью Милтона Вулфа с автором, Мадрид, 17 сентября 2001 года. См. также схожие свидетельства Вулфа о его работе в 1943 году в качестве агента Управления стратегических служб (OSS) США в: Studs Terkel, La guerra «buena». Una historia oral de la Segunda Guerra Mundial, Capitán Swing, Madrid, 2015: «… establecimos una red de contraespionaje a través de los contactos que teníamos de la guerra española y el Partido Comunista […] Franco era un cabrón muy astuto y supo mantener todas sus opciones abiertas. Roosevelt nunca llegó a presionarle con demasiada fuerza», p. 608.

Ramón J. Sender, Contraataque, Almar, Salamanca, 1978, p. 389. См. также переиздание с предисловием Альберто Сабио: Contraataque, Contraseña, Zaragoza, 2016.

«Noticias de libros. Italia, fuera de combate, por Ismael Herraiz», ABC, 12 de julio de 1944.

Mónica Carbajosa y Pablo Carbajosa (2003), p. 264, 291, 301; José-Carlos Mainer, Falange y literatura. Antología, RBA, Barcelona, 2013, p. 379.

Ismael Herraiz, Italia fuera de combate, Atlas, Madrid, 1944. Все цитаты см.: p. 185–294.

José Carlos Mainer, «La segunda guerra mundial y la literatura española», en José Luis Delgado (ed.), El primer franquismo. España durante la segunda guerra mundial, Siglo XXI, Madrid, 1989, p. 247–248.

Javier Tusell, Franco, España y la II Guerra Mundial, Temas de Hoy, Madrid, 1995, p. 421–422.

Mario Penna, Italia otra vez, Mayfe, Madrid, 1945.

Álvaro de Diego, «Ismael Herraiz, cronista azul del esplendor y la ruina del Eje», en Antonio César Moreno Cantano (coord.), Propagandistas y diplomáticos al servicio de Franco (1936–1945), Trea, Gijón, 2012, p. 243–271; Álvaro de Diego, «Un corresponsal español contra Badoglio: las crónicas del corresponsal de La Vanguar dia Española», Rumbos del hispanismo en el umbral del Cincuentenario de la AIH, Asociación Internacional de Hispanistas, Roma, 2012, p. 237–246.

Особенно через посла при Ватикане Доминго де лас Барсенаса, находившегося в постоянном контакте с графом Чиано, назначенным послом при Святом престоле после его отставки с поста министра иностранных дел. Также через Главное управление безопасности, которое направило Франко подробный доклад 17 августа 1943 года; см. Stanley Payne (1997), p. 580.

Raimundo Fernández-Cuesta, Testimonio, recuerdos y reflexiones, Dyrsa, Madrid, 1985, p. 213–229. Фернандес-Куэста включает транскрипцию письма своего секретаря Хосе Ардуры; см. там же.

Documentos inéditos para la historia del Generalísimo, Fundación Francisco Franco, Madrid, 1992, tomo 2, vol. I, p. 380–381.

В «Рукописной записке Франко, октябрь 1940 г.» отмечались трудности вступления в европейский конфликт на фоне «примера Италии с ее промышленностью и двадцатью годами подготовки»; см. там же.

В предисловии к своему роману La città e la casa (1984) итальянская писательница-антифашистка, чей муж был арестован и убит в Риме в феврале 1944 года, заявляла: «Когда я писала романы, у меня всегда было ощущение, что я держу в руках разбитое зеркало, и все же я надеялась, что когда-нибудь смогу его восстановить. […] Но этого не случилось. […] Зеркало было разбито, и я знала, что собрать осколки мне не удастся»; см. там же.

Shlomo Ben-Ami, El cirujano de hierro. La dictadura de Primo de Rivera (1923–1930), RBA, Barcelona, 2012. Как известно, двусмысленное выражение «железный хирург» было введено Хоакином Костой в его труде: Oligarquía y caciquismo como forma actual de gobierno en España (1902), véase la edición en Alianza, Madrid, 1993, p. 15–45.

Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (1985); Raimundo Fernández-Cuesta (1985), p. 214.

Лат. «первый среди равных».

Jaume Claret, Ganar la guerra, perder la paz. Memorias del general Latorre Roca, Crítica, Barcelona, 2019, p. 273–274.

Timothy W. Ryback, Los libros del Gran Dictador. Las lecturas que moldearon la vida y la ideología de Adolf Hitler, Destino, Barcelona, 2010, «дюжины этих книг содержат подчеркивания и пометки на полях […] эти знаки позволяют проследить ход путешествия – хотя и не обязательно угадать его цель», p. 19.

Ismael Herraiz (1944), p. 232.

Pedro Sainz Rodríguez, Un reinado en la sombra, Planeta, Barcelona, 1981, p. 125–126; Ramón Serrano Suñer (1978), p. 264.

Тексты воспроизведены и проанализированы в: Xavier Tusell (1977), p. 49–120.

Другие интерпретации см. у: Paul Preston (1994), p. 602–667; Santos Juliá (2017), p. 74–120; Joan Maria Thomàs (2001), p. 322–329.

По этому поводу см.: Emilio Grandío, Hora Zero. La inteligencia británica en España durante la segunda guerra mundial, Cátedra, Madrid, 2021, p. 129–182.

Juan Fernández-Miranda y Jesús García Calero, Don Juan contra Franco. Los archivos secretos de la última conspiración monárquica, Plaza & Janés, Barcelona, 2018.

«Carta de Manuel Giménez Fernández a José María Gil Robles», 25 de junio de 1943, en Alfonso Braojos y Leandro Álvarez Rey (eds.), Manuel Giménez Fernández (1896–1968). Epistolario político, Ayuntamiento de Sevilla, Sevilla, 2000, p. 235.

José María Gil-Robles, La monarquía por la que yo luché (1941–1954), Taurus, Madrid, 1976, Anotación del 25 de agosto de 1943: «Estos “fervorosos monárquicos”, cuya lealtad no les impide aprovecharse del tinglado franquista, son el mayor enemigo que tiene la monarquía».

Luis Carrero Blanco, «El problema naval de España. Conferencia pronunciada en la Real Sociedad Geográfica el 31 de mayo de 1943», en Almirante Carrero Blanco, Discursos y escritos. 1943/1973, Instituto de Estudios Políticos, Madrid, 1974, p. 370.

Неслучайно за десять дней до этого, 19 мая, Верховное командование армии пришло к выводу, что наиболее вероятным исходом войны в Европе станет поражение Германии.

6. «Caudillaje y dictadura», Arriba, 1 de octubre de 1943; «Franco pronuncia un gran discurso ante el Consejo Nacional de la Falange», La Vanguardia (española), 2 de octubre de 1943.

Об обстоятельствах и последствиях вывода «голубой дивизии» с Восточного фронта см.: Xavier Moreno Juliá, La División Azul. Sangre española en Rusia, 1941–1945, Crítica, Barcelona, 2004, p. 280–291.

Paul Preston (1994), p. 616–642.

Приводятся два примера реакции союзников на поведение Франко: посол США Карлтон Дж. Х. Хейс после высокомерного приема у диктатора 6 января 1944 года заявил: «Этот идиот роет себе могилу»; британский посол Сэмуэль Хор в ноте в Foreign Office от 11 декабря 1943 года писал: «Для меня, находящегося в Мадриде, это самодовольное высокомерие особенно раздражающе… хотя нам, возможно, удастся сдержать многие недружественные действия, нынешнее испанское правительство во главе с Франко враждебно по своей сути как союзникам, так и целям, за которые мы боремся», p. 625–626.

Francisco Gómez-Jordana Souza, Milicia y diplomacia. Los diarios del Conde de Jordana, 1936–1944, Dossoles, Burgos, 2002, entrada del 9 de mayo de 1944.

Keith Lowe (2012), p. 335–349.

Dennis Deletant, Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and His Regime, Romania 1940–1944, Palgrave Macmillan, Nueva York, 2006, p. 230–244. Desde Lis boa, Mircea Eliade describía agosto de 1944 como «the most horrible month of my life», The Portugal Journal, SUNY Press, Nueva York, 2010, p. 119.

Sobre estas «nuevas lealtades», Gabriel Cardona, Franco y sus generales. La manicura del tigre, Temas de Hoy, Madrid, 2001, p. 39–56.

Robert O. Paxton (2004), p. 426–427.

На всякий случай Серрано Суньер не колеблясь предложил себя политически Гиммлеру в письме в феврале 1944 года, см., Stanley G. Payne (2008), p. 244.

О дезактивации председательства Политической хунты и ее составе, «прежде всего франкистском», после формирования III Национального совета FET-JONS в ноябре 1942 года см. Joan Maria Thomàs (2001), p. 320–321.

Paul Preston (1994), p. 642; María Jesús Cara, Los diplomáticos de Franco: José Félix de Lequerica, temple y tenacidad (1890–1963), Deusto, Bilbao, 1989.

Enrique Faes, Demetrio Carceller (1894–1968). Un empresario en el gobierno, Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2020.

Joan Maria Thomàs, La batalla del wolframio: Estados Unidos y España de Pearl Harbor a la Guerra Fría (1941–1947), Cátedra, Madrid, 2010.

«Averell Harriman to President Roosevelt, Moscow, 12 August 1942», en Winston S. Churchill, Document Volume 17, Testing Times 1942, Hillsdale College Press, 2013, p. 152–153.

Греческая народно-освободительная армия.

Уинстон Черчилль, «Foreign Affairs», 24 мая 1944 года. Когда депутат-лейборист Эмануэль Шинвелл задал вопрос о двойных стандартах в отношении Италии и Испании, Черчилль настаивал, что его программа обновления мира не предполагала борьбу со всеми правительствами, чьи взгляды не совпадали с его собственными, а лишь с теми, которые приняли участие в войне. См. полный текст: https://api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1944/may/24/ foreign-affairs#S5CV0400P0_19440524_HOC_300.

Jaume Claret, «La Unión de Profesores Universitarios Españoles en el Exilio», Historia y Memoria de la Educación, 9 (2019), p. 295–317; Jorge de Hoyos, La utopía del regreso. Proyectos de Estado y sueños de nación en el exilio republicano en México, El Colegio de México, Universidad de Cantabria, 2012, p. 212–241.

Hartmut Heine, La oposición política al franquismo. De 1939 a 1952, Crítica, Barcelona, 1983.

Una descripción de este proceso en Joan Maria Thomàs (2001), p. 301–351.

Stanley Payne (1987), p. 332–333.

Miguel Ángel Ruiz Carnicer, «Violencia, represión y adaptación. FETJONS (1943–1945)», Historia Contemporánea, 16 (1997), p. 183–200.

Paul Preston (1994), p. 623. О Гвардии Франко, первым директором которой стал Луис Гонсалес Висен, национальный делегат по информации и расследованиям, см.: José Luis Rodríguez Jiménez (2000), p. 449–456.

Речь идет о рыцаре ордена Сантьяго Мартине Васкесе де Арсе и его знаменитом надгробии, изображающем рыцаря в доспехах и с книгой.

О проведении этих памятных мероприятий см.: Gustavo Alares, Políticas del pasado en la España franquista (1939–1964), Marcial Pons, Madrid, 2017.

Ramón Menéndez Pidal, «Carácter originario de Castilla», Revista de Estudios Políticos, 14 (1944), p. 383–408. См. также анализ его выступления в: Nicolás Sesma, Antología de la Revista de Estudios Políticos, CEPC-BOE, Madrid, 2009, p. 317.

«Mensaje a don Juan de Borbón. Marzo de 1944», см. в: Santos Juliá, Nosotros, los abajo firmantes. Una historia de España a través de manifiestos y protestas (1896–2013), Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2014, p. 340.

Rosario E. Fernández y Francisco A. González, «Entre José Castillejo y José María Albareda: Julio Palacios, el “último presidente” de la Junta para Ampliación de Estudios, 1939–1940», Historia de la educación, 35 (2016), p. 293–320.

Rosa Pardo, «Fernando María Castiella: pasión política y vocación diplomática», Historia contemporánea, 15 (1996), p. 225–240.

Ismael Saz (2003), p. 373.

José María de Areilza, «Lo esencial y lo episódico», REP, 11 (1943), p. 55–68.

Joaquín Ruiz-Giménez, La concepción institucional del derecho, IEP, Madrid, 1944; Javier Muñoz Soro, «Joaquín Ruiz-Giménez o el católico total (Apuntes para una biografía política e intelectual hasta 1963)», Pasado y Memoria, 5 (2006), p. 259–288.

Raimundo Fernández-Cuesta, «El concepto falangista del Estado», REP, 14 (1944), p. 355–382.

Antonio Martínez Ovejero, «¡La Falange convoca elecciones! Las elecciones sindicales de 1944, significación política general del primer proceso electoral del franquismo, desde la realidad de una ciudad industrial y minera como Cartagena», см. в: Carlos Navajas y Diego Iturriaga, Crisis, dictaduras, democracia: I Congreso Internacional de Historia de Nuestro Tiempo, Universidad de La Rioja, Logroño, 2008, p. 191–208.

Carlos Domper, «De los fusiles a las urnas. FET-JONS ante las elecciones municipales (non natas) de 1946», Historia y Política, 42 (2019), p. 269–296.

Entrevista de Francisco Franco con los enviados de la United Press A. L. Bradford, director de servicios exteriores, y Ralph E. Forte, director para España, reproducida en «Trascendentales declaraciones de S. E. el jefe del Estado», ABC, 7 de noviembre de 1944, p. 7–9.

Javier Tusell, Franco y los católicos. La política interior española entre 1945 y 1957, Alianza, Madrid, 1984, p. 50–51.

Javier Martínez de Bedoya, «El sentido de la libertad en la doctrina falangista», REP, 10 (1943), p. 313–334.

Felipe Propper de Callejón, «40 años de diplomacia al servicio de España», en Homenaje a Eduardo Propper de Callejón. Burdeos 1940, la labor humanitaria de un diplomático español, Catálogo de la exposición, Instituto Cervantes, Raoul Wallenberg Foundation, Nueva York, 2006, p. 22. En 1942, antes de ser deportada a Auschwitz, la escritora judía francesa de origen ucraniano Irène Némirovsky describió en Suite française la huida al sur de los ciudadanos de París ante el avance alemán, obra que permaneció inédita hasta su publicación en 2004 por la editorial Denoël.

Arcadi Espada, En nombre de Franco. Los héroes de la embajada de España en el Budapest nazi, Espasa, Barcelona, 2013.

Catherine Horel, L’Amiral Horthy. Régent de Hongrie, Perrin, París, 2014, p. 331–352.

Diego Gaspar Celaya, La guerra continúa. Voluntarios españoles al servicio de la Francia libre (1940–1945), Marcial Pons, Madrid, 2015.

Fernando Hernández Sánchez, La frontera salvaje. Un frente sombrío del combate contra Franco (1944–1950), Pasado & Presente, Barcelona, 2018; Santos Juliá (2017), p. 139–147.

Mercedes Yusta Rodrigo, Guerrilla y resistencia campesina: la resistencia armada contra el franquismo en Aragón (1939–1952), Prensas Universitarias de Zaragoza, Zaragoza, 2003, p. 90–101; Mercedes Yusta Rodrigo, «Maquis: la resistencia armada al régimen de Franco», en Marie-Claude Chaput, Odette Martínez Maler y Fabiola Rodríguez López (coords.), Maquis y guerrillas antifranquistas: historia y representaciones, Université Paris X-Nanterre, Nanterre, 2004, p. 21–30.

Robert Gildea, Combatientes en la sombra. La historia definitiva de la resistencia francesa, Taurus, Madrid, 2016, p. 375–420.

Carol Iancu, «Un diplomate français en guerre: Jacques Truelle et sa mission en Roumanie (1941–1943)». См. также: Jean-François Muracciole y Frédéric Rousseau, Combats: hommage à Jules Maurin, historien, Michel Houdiard, París, 2010, p. 304–314.

«Cuenta sobre los problemas que plantea la acción roja sobre Cataluña», доклад Генерального штаба от 30 октября 1944 года, см. в: Manuel Ros Agudo (2008), p. 325–333.

Ministerio de la Gobernación, decreto de extensión a todo el territorio español de la «formación de somatenes armados» vigente en Cataluña, 9 de octubre de 1945, Diario oficial del Ministerio de Marina, 247 (1945), p. 1506.

Anne Dulphy, «La politique espagnole de la France (1945–1955)», Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 68 (2000), p. 29–41; Borja de Riquer (2010), p. 227.

«Delegación española en la Conferencia Económica Internacional de los Estados Unidos», ABC, 28 de octubre de 1944; «La Conferencia Internacional de Comercio. Una declaración de la Delegación española», ABC, 18 de noviembre de 1944.

Resolutions, War Emergency Conference of the World Jewish Congress, November 26–30, 1944, World Jewish Congress, Atlantic City, 1944.

Pedro Correa Martín-Arroyo, «The Politics of Survival: Madrid’s ProJewish Propaganda and the Canonization of Francisco Franco as Benefactor of Jews», en Sara J. Brenneis y Gina Herrmann (eds.), Spain, the Second World War, and the Holocaust. History and Representation, University of Toronto Press, Toronto, 2020, p. 376.

Eugene Sochor, The Politics of International Aviation, Macmillan Press, Hampshire, 1991, p. 41–44.

Jacobo de Armijo, España y las rutas del aire, Instituto de Estudios Políticos, Madrid, 1944.

См. сдержанный анализ «парадоксов и противоречий в расчетливом поведении каталонской буржуазии в годы франкистской диктатуры»: Borja de Riquer (2010), p. 186–188.

Enrique Moradiellos (2005), p. 442–448.

Wayne H. Bowen, Truman, Franco’s Spain, and the Cold War, University of Missouri Press, Columbia, 2017, p. 33–55.

Paul Preston (1994), p. 656, 667, 680.

Charles De Gaulle, «Discours du 12 octobre 1945», Discours et Messages, Plon, París, 1970. A este respecto, véase Fernando Guirao, «Naranjas y piritas: los embajadores de Franco en la inmediata posguerra mundial», en Enrique Fuentes Quintana y Francisco Comín (coords.), Economía y economistas españoles en la Guerra Civil, Galaxia Gutenberg, RACMP, Barcelona, 2008, p. 555–604.

Javier Tusell (1993), p. 128–132.

Речь идет о режиме Домасо Беренгера в 1930–1931 гг.

Juan Hermanos (seudónimo), El fin de la esperanza. Testimonio, Tecnos, Madrid, 1998.

Но не слишком (ит.).

Anthropos. Revista de documentación científica de la cultura, 113 (1990), p. 11.

Antonina Rodrigo, Una mujer silenciada, María Teresa Toral, ciencia, compromiso y exilio, Ariel, Barcelona, 2012.

См. об Энрике Эймаре Фернандесе: Juan José del Águila Torres, «Las medallas del coronel Eymar», VI Encuentro de investigadores sobre el franquismo, Zaragoza, 2006, p. 813–826.

Sixto Agudo, Los españoles en la Resistencia francesa y su aportación a la lucha antifranquista, UnaLuna, Zaragoza, 2003, p. 210–212; Archivo general e histórico de la defensa (AGHD), Tribunal Militar Territorial Primero, fondo Madrid, causa 133.364; Juan José del Águila Torres, «Enrique Eymar, un juez militar especial para los prisioneros políticos españoles (1940–1964)», en Jaume Sobrequés, Carme Molinero y Margarida Sala, Los campos de concentración y el mundo penitenciario en España durante la guerra civil y el franquismo, Museo d’Història de Catalunya-Crítica, Barcelona, 2003; «Telegramas de Dolores Ibárruri a Bidault, Bevin y Byrnes», Mundo obrero. Boletín del PCE en Francia, 2 de marzo de 1946, p. 1.

Benito Bermejo (2002); «Mauthausen. Photographié par ses tortionnaires», Regards, 12 (1945); una recopilación de documentos sobre la colaboracion franquista en The Spanish Government and the Axis. Documents. March 1946, US Government, Washington, 1946.

См. фрагмент свидетельства Франциска Боиха: https://www.youtube. com/watch?v=VBe3fLen3fw (дата обращения: 20 октября 2023 г.).

Остров, подаренный Санчо Пансе, так называют что-то купленное дешево или обманным путем.

Santos Juliá (2017), p. 108–109.

«Bases institucionales de la Monarquía Española», Estoril, 28 de febrero de 1946; el texto, en Xavier Tusell (1977), p. 114–120.

В записке Форин-офиса от 4 марта 1946 года приводятся слова высокопоставленного сотрудника посольства США: «Debemos, ingleses y americanos, tener el coraje de decir a nuestra opinión pública que no estamos preparados para acelerar la partida de Franco del poder, y que las sanciones económicas nos perjudicarán tanto como a los españoles, y que en efecto, no intentaremos hacer nada más…», citado por Miguel Ángel Yuste de Paz, «Algunas consideraciones acerca de por qué el año que pareció el último de Franco en el poder no lo fue», Espacio, Tiempo y Forma. Historia contemporánea, 14 (2001), p. 426.

Цит. по: Enrique Moradiellos (2000), p. 98.

Rocío Velasco, «Antiguos enemigos, nuevos aliados: alcance y significación del recorrido político-militar del general Varela (octubre 1948)», Norba. Revista de Historia, 25–26 (2012–2013), p. 385.

Nathan Rousselot, «Un diplomate face à la guerre civile espagnole: l’ambassade d’Eirik Labonne (octobre 1937–octobre 1938)», Relations internationales, 170 (2017), p. 9–24.

См.: «Entrevista con Eric (sic) Labonne, embajador de la República francesa, 1 de abril de 1938», en Manuel Azaña (2007), p. 163–165.

https://winstonchurchill.org/the-life-of-churchill/senior-statesman/fultonmissouri-1946/ (дата обращения: 20 октября 2023 г.).

Victoria de Grazia, Irresistible Empire. America’s Advance through 20th-Century Europe, Harvard University Press, Cambridge-Londres, 2005, p. 344.

Hugo García (2008), p. 155–177; Sandie Holguín, «National Spain Invites you. Battlefield Tourism during Spanish Civil War», The American Historical Review, vol. 110, 5 (2005), p. 1399–1426.

Conferencias del Profesor Sir William Beveridge: inauguración de la Cátedra de Seguridad Social dotada por el Instituto Nacional de Previsión (marzo de 1946), Universidad Central de Madrid, Madrid, 1946.

Un análisis de la visita en Arturo Álvarez Rosete, «¡Bienvenido, Mister Beveridge! El viaje de William Beveridge a España y la Previsión Social Franquista», Journal of Iberian Studies, vol. 17, 2 (2004), p. 107–118.

О политическом значении визита см.: Javier Muñoz Soro y Nicolás Sesma, «Redes de poder. La Facultad de Ciencias Políticas y Económicas en la construcción del régimen franquista (1943–1956)», Historia Social, 79 (2017), p. 107–128.

«Sir William Beveridge establece una comparación de libertades», «“Peligrosa quimera” pensar que el exiliado “Gobierno” de Giral puede llevar la paz a España, dice Beveridge», La Vanguardia (española), 21 de abril y 14 de mayo de 1946.

Keith Hamilton, «Non-Intervention Revisited: Great Britain, the United Nations and Franco’s Spain in 1946», United Kingdom, United Nations and Divided World, 10 (1995), p. 54.

Eve Giustiniani, «Las conferencias de Ortega en Lisboa y Madrid sobre la “Idea del teatro”. Itinerario biográfico», Revista de Estudios Orteguianos, 14–15 (2007), p. 43–92.

Florentino Portero, Franco aislado: la cuestión española (1945–1950), Aguilar, Madrid, 1988.

Virgilio Zapatero, Fernando de los Ríos. Biografía intelectual, Pretextos, Madrid, p. 464–482.

Francisco Caudet, «Introducción», en Juan Hermanos (seudónimo) (1998), p. 12.

Спустя многие годы Франко продолжал использовать эту аргументацию в своих речах: «Una nación en pie de guerra es un referéndum inapelable, un voto que no se puede comprar, una adhesión que se rubrica con la ofrenda de la propia vida. Por eso creo que jamás hubo en España un Estado más legítimo, más popular y más representativo que el que empezamos a forjar hace casi un cuarto de siglo», см.: Francisco Franco, Pensamiento político de Franco, tomo I, Ediciones del Movimiento, Madrid, 1975, p. 366.

«¡Contra la injerencia extranjera!», imágenes de las movilizaciones en Madrid, Palma de Mallorca, Valencia y Barcelona; https://www.rtve.es/alacarta/videos/ archivo-historico/manifestaciones-espana-contra-injerencia-espanola-adhesionfranco/ 2933109/ (дата обращения: 20 октября 2023 г.).

«Arenga del Generalísimo», La Vanguardia (española), 10 de diciembre de 1946.

https://documents-dds-ny.un.org/doc/RESOLUTION/GEN/NR0/035/99/ IMG/NR003599.pdf?OpenElement (дата обращения: 20 октября 2023 г.).

United Nations Official Records, Annual Report of the Secretary-general on the Work of the Organization, Nueva York, 1947, p. 3. Ranaan Rein, La salvación de una dictadura. Alianza Franco-Perón (1946–1955), CSIC, Madrid, 1995, p. 29–32.

Полный обзор всех этих аспектов см.: Eugène Broye, «Rapport sur la politique intérieure et extérieure de l’Espagne. Confidentiel», Légation de Suisse en Espagne, 15 de octubre de 1947, Diplomatic Documents of Switzerland, 1848–1978, doc. A21.31.Madrid.

Wayne H. Bowen (2017), p. 102–103; «US Policy toward Spain», Foreign Relations of the United States, 1947, vol. III, Washington, p. 1901–1906.

Pere Ysàs, «Huelga laboral y huelga política. España, 1939–75», Ayer, 4 (1991), p. 193–211.

Carme Molinero y Pere Ysàs (1998); José María Garmendia, «El movimiento obrero en el País Vasco bajo la dictadura franquista», Euskal herriaren historiari buruzko biltzarra, 6 (1988), p. 79–92; José María Lorenzo Espinosa, Rebelión en la ría: Vizcaya 1947, obreros, empresarios y falangistas, Deusto, Bilbao, 1988.

Raanan Rein (1995), p. 27–99.

Federico Finchelstein, Orígenes ideológicos de la «guerra sucia». Fascismo, populismo y dictadura en la Argentina del siglo xx, Sudamericana, Buenos Aires, 2016, p. 139–196; Steven Levitsky y Lucan A. Way, Competitive Authoritarianism. Hybrid Regimes after the Cold War, Cambridge University Press, Cambridge, 2010, p. 37–84.

María A. Escudero, El Instituto de Cultura Hispánica, Mapfre, Madrid, 1994, p. 103–104.

Raanan Rein (1995), p. 90.

«La ilustre dama argentina habla al pueblo madrileño», La Vanguardia (española), 10 de junio de 1947; Paul Preston (1994), p. 710–711.

María Dolores Algora Weber, «La “cuestión española”: causa y efecto de las relaciones hispano-árabes en el marco internacional (1946–1950)», Mélanges de la Casa de Velázquez, 29–3 (1993), p. 281–305; Raanan Rein, «La negativa israelí: las relaciones entre España e Israel (1948–1949)», Hispania, 172 (1989), p. 659–688.

Glicerio Sánchez Recio, «Pax Romana como vehículo de las relaciones exteriores del Gobierno español, 1945–1952», en Glicerio Sánchez Recio (coord.), La Internacional Católica. Pax Romana en la política europea de posguerra, Biblioteca Nueva-Universidad de Alicante, Madrid, 2005, p. 213–256.

David Marcilhacy, «La Hispanidad bajo el franquismo. El americanismo al servicio de un proyecto nacionalista», en Stéphane Michonneau y Xosé Manoel Núñez Seixas (dir.), Imaginarios y representaciones de España durante el franquismo, Casa de Velázquez, Madrid, 2014, p. 73–102; Antonio Cañellas Mas, «Vicente Rodríguez Casado: las implicaciones políticas del americanismo científico de posguerra», en Antonio César Moreno Cantano (coord.), Cruzados de Franco. Propaganda y diplomacia en tiempos de guerra (1936–1945), Trea, Gijón, 2013, p. 271–301.

Javier Tusell (1984), p. 85–93.

См.: Dieter Nohlen y Philip Stöver, Elections in Europe. A Data Handbook, Nomos, Baden-Baden, 2010.

Diplomacia desde el afecto. 110 aniversario de las relaciones diplomáticas entre Bulgaria y España, Embajada de España en Bulgaria, Sofía, 2020, p. 60–61.

Luis Carrero Blanco, «Notas sobre la conveniencia de un “referéndum” y sobre la ley fundamental», 31 de diciembre de 1946, citada por Javier Tusell (1993), p. 160–176.

В ответ на резолюцию ООН Мартин-Артахо выступал за принятие закона, предусматривающего создание Совета Королевства и его ратификацию посредством референдума, тогда как Фернандес-Куэста предлагал плебисцит, сосредоточенный исключительно на легитимности главы государства. Закон, в конечном счете вынесенный на референдум, представлял собой синтез обеих инициатив. См. также: Véase Javier Tusell (1984), p. 154–165.

Как отмечалось в публикациях Коммунистической партии Греции: «Испанский референдум – не первый, проводимый в Европе при подобных обстоятельствах», см.: Luciano Hassiotis, «Grecia ante la cuestión española (1946–1950)», Ayer, 78 (2010), p. 260.

Без сюрпризов в официальных пропагандистских изданиях: «почти единодушная поддержка нации» противопоставлялась «избирательным фарсам», происходившим в странах Восточной Европы. См.: Referéndum español, Publicaciones Españolas, Madrid, 1947.

«Decreto de 8 de junio de 1947 por el que se somete a referéndum de la Nación el Proyecto de Ley aprobado por las Cortes Españolas, que fija las normas para la Sucesión en la Jefatura del Estado», BOE, 160 (1947), p. 3272–3273.

Miguel Ángel Giménez Martínez, El Estado franquista. Fundamentos ideológicos, bases legales y sistema institucional, CEPC, Madrid, 2014, p. 164–167.

Совет Королевства состоял из председателя кортесов, генерал-лейтенантов трех родов войск, начальника Генерального штаба, прелата высшего ранга среди прокурадоров, а также председателей Государственного совета, Верховного суда и Института Испании.

Мнение Франко о кардинале Сегуре см.: Francisco Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones privadas con Franco, Planeta, Barcelona, 1976, p. 28.

Национальное радио Испании.

Javier Tusell (1993), p. 167–175.

Antonio Cazorla Sánchez, Las políticas de la victoria. La consolidación del Nuevo Estado franquista (1938–1953), Marcial Pons, Madrid, 2000, p. 234–238.

Leonardo Rapone, «Un plebiscitarismo riluttante. I plebiscitti nella cultura política e nella prassi del fascismo italiano», y Gustavo Corni, «Il nazionalsocia lismo: una “dittatura plebiscitaria”?», en Enzo Fimiani (a cura di), Vox populi? Pratiche plebiscitarie in Francia Italia Germania (scoli xviii-xx), CLUEB, Bolonia, 2010, p. 145–177 y 179–202.

Martí Marín, «La gestación del Documento Nacional de Identidad: un proyecto de control totalitario para la España franquista», en Carlos Navajas Zubeldia y Diego Iturriaga Barco, Novísima: II Congreso Internacional de Historia de Nuestro Tiempo, Universidad de La Rioja, Logroño, 2010, p. 323–338.

Исчерпывающее и глубокое исследование хода кампании см.: Fernando Romero Pérez, Campañas de propaganda en dictadura y democracia. Refrendos y elecciones de 1947 a 1978, Facultad de Ciencias Políticas y UNED, Madrid, 2009, p. 19–148.

«Una pastoral del primado encarece el deber y la responsabilidad que supone el ejercicio del referéndum», ABC, 15 de junio de 1947; Vicente Cárcel Ortí, «Los obispos españoles tras la Segunda Guerra Mundial: actitud ante el referéndum de 1947», Anuario de historia de la Iglesia, 4 (1995), p. 39–78.

«Discurso de la fundación de Falange Española», en José Antonio Primo de Rivera (1976), p. 189.

Alexis de Tocqueville, Souvenirs, Folio, París, 1999.

Citado por Claudio Hernández Burgos, Franquismo a ras de suelo. Zonas grises, apoyos sociales y actitudes durante la dictadura (1936–1976), Universidad de Granada, Granada, 2013, p. 216.

Stanley G. Payne (1987), p. 386, 713–714 y 743–744.

«Decreto-ley de 18 de abril de 1947 sobre represión de los delitos de bandidaje y terrorismo», BOE, 126 (1947), p. 2686–2687; https://www.boe.es/datos/pdfs/BOE// 1947/126/A02686-02687.pdf.

Maquis – испанское антифашистское партизанское движение.

Francisco Cobo Romero, Revolución campesina y contrarrevolución franquista en Andalucía, Universidad de Granada, Granada, 2004.

Los entrecomillados están extraídos del NO-DO; https://www.rtve.es/ala carta/videos/los-anos-del-no-do/anos-del-no-do-1945-tiempos-hambre/3201106/ (дата обращения: 20 октября 2023); реконструкция покушения на основе отчетов Главного управления безопасности, см.: Andrés Trapiello, La noche de los Cuatro Caminos. Una historia del maquis. Madrid, 1945, Aguilar, Madrid, 2001.

Mercedes Yusta Rodrigo, «Una guerra que no dice su nombre. Los usos de la violencia en el contexto de la guerrilla antifranquista (1939–1953)», Historia Social, 61 (2008), p. 109–126; Secundino Serrano, Maquis. Historia de la guerrilla antifranquista, Temas de Hoy, Madrid, 2001. Arnau Fernández Pasalodos, «Uniformidad, confusión y miedo: guerrilleros y guardias civiles en la guerra irregular española (1936–1952)», Ayer, 128 (2022), p. 134–157.

Francisco Moreno, «Huidos, guerrilleros, resistentes. La oposición armada a la dictadura», en Julián Casanova (2002), p. 197–295.

Rocío Velasco, Nacionalismo y colonialismo en Marruecos (1945–1951). El general Varela y los sucesos de Tetuán, Alfar, Sevilla, 2012.

В этом контексте см.: Jorge Marco, «Rethinking the Postwar Period in Spain: Violence and Irregular Civil War, 1939–52», Journal of Contemporary History, 55 (2020), p. 492–513.

José Antonio Miranda y Juan Francisco Pérez, «Actitudes falangistas ante las elecciones municipales (1948–1957)», Anales de la Universidad de Alicante. Historia contemporánea, 8–9 (1991–1992), p. 139–148; Francisco Sevillano Calero, «El Nuevo Estado y la ilusión de la “democracia orgánica”. El referéndum de 1947 y las elecciones municipales de 1948 en España», Historia Contemporánea, 24 (2002), p. 355–387.

Carlos Domper, Dictatorship and the Electoral Vote. Francoism and the Portuguese New State Regime in Comparative Perspective, 1945–1975, Sussex Academic Press, Brighton, 2020, p. 86.

El episodio de María de Miranda en Toni Morant, «“Para influir en la vida del Estado futuro”: discurso – y práctica – falangista sobre el papel de la mujer y la feminidad, 1933–1945», Historia y política, 27 (2012), p. 113–141. Antonio Tovar, «Un libro de Américo Castro sobre nuestra historia nacional», REP, 39–40 y 41–42 (1948), p. 212–226.

Sara Prades, España y su historia. La generación de 1948, Universitat Jaume I, Castellón de la Plana, 2014; Nicolás Sesma (2009), p. 95–98.

Nicolás Sánchez-Albornoz, «Cuelgamuros: presos políticos para un mausoleo», en Jaume Sobrequés, Carme Molinero y Margarida Sala (coords.), Una inmensa prisión: los campos de concentración y las prisiones durante la guerra civil y el franquismo, Crítica, Barcelona, 2003, p. 3–18.

Anna Caballé e Israel Rolón-Barada, Carmen Laforet. Una mujer en fuga, RBA, Barcelona, 2019.

Ana Martínez Rus, «San León Librero»: las empresas culturales de Sánchez Cuesta, Trea, Gijón, 2007.

Gerald Brenan, La faz actual de España, Renacimiento, Sevilla, 2019, p. 42–43.

Steven L. Kaplan, Le pain maudit. Retour sur la France des années oubliées, 1945–1958, Fayard, París, 2008.

Об Андалусии см.: Miguel Ángel del Arco Blanco, «Morir de hambre. Autarquía, escasez y enfermedad en la España del primer franquismo», Pasado y memoria, 5 (2006), p. 241–258; об Эстремадуре, откуда и заимствованы приведённые данные, см.: Sergio Riesco Roche y Francisco Rodríguez Jiménez, «Miseria y orden agrario en el campo extremeño: las huellas del hambre (1939–1952)», en Miguel Ángel del Arco Blanco (2020), p. 103–130.

Esteban Rodríguez Ocaña, «The Politics of Public Health in the State-Managed Scheme of Healthcare in Spain (1940–1990)», Images of Disease: Science, Public Policy and Health in Post-war Europe, 2001, p. 187–212.

Carlos Castilla del Pino, Casa del olivo. Autobiografía (1949–2003), Tusquets, Barcelona, 2004, p. 68.

Здесь отсылка к фильму «Pa negre» (2010, реж. А. Вильяронга).

Miguel Ángel del Arco Blanco «El estraperlo: pieza clave en la estabilización del régimen franquista», Historia del Presente, 15 (2010), p. 65–78.

Lázaro Miralles Alted, «Supervivencia y comunidad bajo el hambre. La delincuencia en los barrios populares durante el franquismo: el caso del Albaicín y el Sacromonte en Granada (1939–1963)», en Miguel Ángel del Arco Blanco (2020), p. 221–248. Teresa María Ortega y Ana Cabana, «Haberlas, haylas». Campesinas en la historia de España en el siglo xx, Marcial Pons, Madrid, 2021.

Martí Marín, «Migrantes, fronteras y fascismos. El control de los desplazamientos por parte del régimen franquista, 1939–1965», Spagna Contemporánea, 47 (2015), p. 79–94; Alba Martínez, «La miseria de la emigración clandestina. Refugiados políticos y económicos en Francia (1945–1950)», en Miguel Ángel del Arco Blanco (2020), p. 317–342; Catalina Banko, «La inmigración española en Venezuela: una experiencia de esfuerzo y trabajo productivo», Espacio Abierto, 28 (2019).

Agustí Calvet «Gaziel», Meditacions en el desert (1946–1953) (edición de Jordi Amat), La Magrana, Barcelona, 2010.

Jordi Gracia (2004).

Carlos Castilla del Pino (2004), p. 72–73.

«El pan nuestro de cada día dánosle hoy…», Boletín Oficial Eclesiástico del Obispado de Solsona, 131 (marzo de 1950), p. 1; William J. Callahan (2003), p. 381–382.

María Pérez Mateo, «Las relaciones hispano-jordanas en tiempos del régimen franquista: la dimensión cultural y educativa», Revista de Estudios Internacionales Mediterráneos, 3 (2007).

Clara Sanz Hernando y Ana Cabrera, «Franco en Portugal: la revitalización de los mitos franquistas para romper el cerco internacional», Trípodos, 44 (2019), p. 187–201.

Общий обзор см. в: Antonio Marquina Barrio, España en la política de seguridad occidental (1939–1986), Ministerio de Defensa, Madrid, 1986.

Jan C. Behrends, «Exporting the Leader: The Stalin Cult in Poland and East Germany (1944/45–1956)», en Bálazs Apor, Polly Jones y Arfon Rees, The Leader Cult in Communist Dictatorships. Stalin and the Eastern Bloc, Palgrave, Nueva York, 2004, p. 161.

По словам Ronald E. Powaski, La Guerra Fría. Estados Unidos y la Unión Soviética, 1917–1991, Crítica, Barcelona, 2011: «Los historiadores tienen mucha ra zón cuando dicen que el conflicto de Corea fue tan importante como la segunda guerra mundial en lo que se refiere a dar forma a las relaciones internacionales durante la segunda mitad del siglo xx», p. 118.

David Halberstam, La guerra olvidada. Historia de la guerra de Corea, Crítica, Barcelona, 2009; Hae Sung Choe, Del idealismo al realismo: relaciones entre España y Corea desde la Segunda República hasta la Guerra de Corea (1931–1953), UCM, Madrid, 2006, p. 417–649.

См. текст резолюции на: https://undocs.org/pdf?symbol=es/A/RES/386(V) (по состоянию на 20 октября 2023 г.), анализ см. у: Florentino Portero (1989), p. 357–403.

Rosa Pardo, «La salida del aislamiento: la década de los cincuenta», en Abdón Mateos (ed.), La España de los cincuenta, Eneida, Madrid, 2008, p. 110.

«Carta de Agustín de Foxá a su madre, La Habana, 20 de junio de 1951», en Agustín de Foxá (edición de Jordi Amat), Nostalgia, intimidad y aristocracia, Fundación Banco Santander, Madrid, 2010: «Nos invitan los franceses, ingleses, yanquis y sus criados (el resto del mundo). La pequeña Corea nos ha transformado en demócratas», p. 208–281.

Carmen Laforet, Nada, Bibliotex, Madrid, 2001, p. 25. См. также издание с предисловием Najat El Hachmi и эпилогом Ana Merino en Nada, Destino, Barcelona, 2021.

«La violencia y la justicia. Carta de José Antonio al camarada Julián Pemartín», en José Antonio Primo de Rivera (1976), p. 165.

Agustí Calvet «Gaziel» (2010), p. 294.

«Spanish Village. It Lives in Ancient Poverty and Faith», Life, 9 de abril y 4 de junio (edición internacional) de 1951.

La historia novelada de Taro y Friedmann en Helena Janeczek, La chica de la leica, Tusquets, Barcelona, 2019.

Fermín Solís, Buñuel en el laberinto de las tortugas, Astiberri, Bilbao, 2008.

Stanley Brandes y Jesús M. de Miguel, «Fotoperiodismo y etnografía: el caso de W. Eugene Smith y su proyecto sobre Deleitosa», Revista de Dialectología y Tradiciones Populares, 2 (1998), p. 143–174.

Полный репортаж см.: Brassaï y Dominique Aubier, Séville en fête, Robert Delpire, París, 1954.

Это издание сопровождалось предисловием академика Анри де Монтерлана, который под видом нейтрального взгляда утверждал: «Испанцы живут в совершенно особом мире […] мире, очень далеком от Европы и от 1954 года», словно это отстранение не было следствием существования диктатуры.

Eric Hobsbawm, Años interesantes: una vida en el siglo xx, Crítica, Barcelona, 2003.

George Orwell, Homenaje a Cataluña, Virus, Barcelona, 2000 (orig. 1938), p. 20–23.

Martí Marín, «Existí un catalanisme franquista? Vint anys després», en Enric Ucelay-Da Cal, Arnau González i Vilalta y Xosé Manoel Núñez Seixas (eds.), El catalanisme davant del feixisme (1919–2018), Gregal, Maçanet de la Selva, 2018, p. 600.

Ramón J. Sender, «Postal política», Solidaridad Obrera, 12 de octubre de 1930; O. P. (Orden Público), Cenit, Madrid, 1931.

Julián Sanz Hoya, España en camisa azul. Falange, cultura política y poderes locales, Comares, Granada, 2022, p. 123–142; Martí Marín (2013), p. 278–279.

Mariano Aguilar Olivencia, El ejército español durante el franquismo (Un juicio desde dentro), Akal, Madrid, 1999, p. 50. Fernando Puell de la Villa, «El devenir del Ejército de Tierra (1945–1975)», y Michael Alpert, «El papel del Ejército (1931–1991)», en Fernando Puell de la Villa y Sonia Alda Mejías (2010), p. 63–96 y 195–207.

Jorge Vigón Suero-Díaz, Milicia y Política, Instituto de Estudios Políticos, Madrid, 1947, p. 375–389, y Teoría del militarismo, Rialp, Madrid, 1955. Juan Carlos Losada Martínez, Ideología del Ejército franquista, 1939–1959, Istmo, Madrid, 2000.

О «трибунистской функции» см. классическое исследование: Guy Hermet, «Les fonctions politiques des organisations religieuses dans les régimes à pluralisme limité», Revue Française de Science Politique, vol. XXIII, 3 (1973), p. 439–472.

Elisa Chuliá, El poder y la palabra. Prensa y poder político en las dictaduras: el régimen de Franco ante la prensa y el periodismo, Biblioteca Nueva, Madrid, 2001.

Rafael Alcalde, «Suanzes y March: en busca de “Barcelona Traction Light & Power, Co.” (1945–1970)», Ayer, 60 (2005), p. 259–283.

В 1949 году, при Баэсе Алегрии, были казнены Хоаким Пуч, Анхель Карреро, Пере Вальверде и Нумен Местре – по обвинению в попытке воссоздать структуру PSUC. Все эти случаи во многом аналогичны делу Кристино Гарсиа: все они сражались на стороне республиканцев в ходе гражданской войны в Испании, а затем участвовали в движении Сопротивления.

Javier Tébar, Manel Risques, Martí Marín y Pau Casanellas, Gobernadores. Barcelona en la España franquista (1939–1977), Comares, Granada, 2015.

Sebastian Balfour, La dictadura, los trabajadores y la ciudad. El movimiento obrero en el área metropolitana de Barcelona (1939–1988), Alfons El Magnànim, Valencia, 1994.

Gemma Ramos, «Tranvías y conflictividad social en Barcelona (marzo de 1951): actitudes políticas y sociales de una huelga mítica», Historia Contemporánea, 5 (1991), p. 203–220.

Abdón Mateos, «Comunistas, socialistas y sindicalistas ante las elecciones del “Sindicato Vertical”, 1944–1967», Revista de la Facultad de Geografía e Historia, 1 (1987), p. 379–411.

Javier Tébar, Manel Risques, Martí Marín y Pau Casanellas (2015), p. 188.

La anécdota la recoge José Antonio González Casanova, Memoria de un socialista indignado, RBA, Barcelona, 2015.

Borja de Riquer (2010), p. 357.

Aurelie Denoyer, «L’opération Boléro-Paprika: origines et conséquences. Les réfugiés politiques espagnols, de l’expulsion à leur installation en RDA», Résonances françaises de la guerre d’Espagne, Éditions d’Albret, Barbaste, 2011, p. 295–312; Victor Delaporte, «Existe-t-il un axe Paris-Madrid de la répression? Coopérations et rivalités nationales et internationales au sujet des exilés politiques français et espagnols (1959–1964)», Revue d’Histoire moderne & contemporaine, 68 (2021), p. 49–71.

Archivo Histórico Eusko Ikaskuntza, Fondo Manuel de Irujo, 29 de junio de 1951, Caja 10, expediente 4, «Les Basques en exil à Paris expulsés de leurs locaux!», en https://www.eusko-ikaskuntza.eus/PDFFondo/irujo/8523.pdf (дата обращения: 30 марта 2021 г.).

Javier Tusell (1993), p. 194.

Justino Sinova, La censura de prensa durante el franquismo, Debolsillo, Barcelona, 2006, p. 57–59.

Natalia Núñez Bargueño, «El XXXV Congreso Eucarístico Internacional, Barcelona (1952): ¿El preludio del fin del nacionalcatolicismo?», en Feliciano Montero y Joseba Louzao (eds.), Catolicismo y franquismo en la España de los años cincuenta. Autocríticas y convergencias, Comares, Granada, 2016, p. 17–34, y Croyances, espaces et politique dans l’Espagne du XXe siècle: les Congrès Eucharistiques Internationaux, tesis doctoral inédita, Alcalá de Henares, 2018.

Petra María Weber, «El CEDI: promotor del occidente cristiano y de las relaciones hispano-alemanas en los años cincuenta», Hispania, 188 (1994), p. 1077–1103.

Pablo López-Chaves, Los intelectuales católicos en el franquismo: las Conversaciones Católicas Internacionales de San Sebastián (1947–1959), Universidad de Granada, Granada, 2016.

О понятии «дискурсивное христианство» см.: Callum G. Brown, The Death of Christian Britain. Understanding Secularization 1800–2000, Routledge, Oxford, 2009, p. 12.

William J. Callahan (2003), p. 365–371.

Пребенда (от ср. – лат. praebenda – то, что должно быть дано) – доходы и имущество, предоставляемые привилегированной части католического духовенства за исполнение обязанностей, связанных с занимаемой должностью.

Javier Muñoz (2006), p. 259–288; Rosa Pardo (1996), p. 225–240; Pablo Martín de Santa Olalla, «El Concordato de 1953 y la España católica», en Feliciano Montero y Joseba Louzao (2016), p. 7.

Письма Фернандо Марии Кастиэльи, посла Испании при Святом престоле, Альберто Мартину-Артахо, министру иностранных дел, Рим, 7 декабря 1952 года и 8 июля 1953 года. См. цитаты в: Pablo Martín de Santa Olalla, De la victoria al concordato. Las relaciones Iglesia-Estado durante el «primer franquismo» (1939–1953), Laertes, Barcelona, 2003, p. 196–200.

Javier Tusell (1984), p. 247.

Jesús Iribarren, Papeles y memorias: medio siglo de relaciones Iglesia-Estado en España, 1936–1986, Madrid, 1992, p. 154.

Ricardo Colmenero Martínez, «De la cruzada moral a la producción: una historia de la Acción Católica y el cine en el primer franquismo», en Joseba Louzao y Feliciano Montero (coords.), La restauración social católica en el primer franquismo, 1939–1953, Universidad de Alcalá, Alcalá de Henares, 2015, p. 215–232.

Onésimo Díaz Hernández y Federico M. Requena, Josemaría Escrivá de Balaguer y los inicios de la Universidad de Navarra, 1952–1960, Universidad de Navarra, Pamplona, 2002.

Pietro Scoppola, «Patti lateranensi», en Victoria de Grazia y Sergio Luzzatto (2005), p. 342–347.

Официальный текст конкордата между Святым престолом и Испанией от 27 августа 1953 года см.: http://www.vatican.va/roman_curia/secretariat_state/archivio/documents/rc_seg-st_19530827_concordato-spagna_sp.html#_ednref* (дата обращения: 30 марта 2021 г.).

Pablo Martín de Santa Olalla (2003), p. 201–202.

Raanan Rein (1995), p. 187–217.

Ángel Viñas, En las garras del águila. Los pactos con Estados Unidos, de Francisco Franco a Felipe González (1945–1995), Crítica, Barcelona, 2003, p. 63–64.

Walter Isaacson y Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made. Acheson, Bohlen, Harriman, Kennan, Lovett, McCloy, Simon and Schuster, Nueva York, 1986, p. 253–258.

«Является ли Испания великим и ценным союзником?» – см. стенограмму закрытых слушаний Комитета по международным отношениям Сената США: The World Situation, US Government Printing Office, Washington, 1974, p. 127–130.

Ángel Viñas (2003), p. 55–73; Stanley Payne (1987), p. 393–395.

В этом отношении см.: Javier Tusell (1993), p. 179–188 y 205–217.

Nancy Berthier, «Raza, de José Luis Sáenz de Heredia. Una película “acon tecimiento”», en Vicente Sánchez-Biosca (ed.), España en armas. El cine de la guerra civil española, MuVIM, Valencia, 2007, p. 59–60; Nancy Berthier, Le franquisme et son image. Cinéma et propagande, PUM, Toulouse, 1998.

Paul Preston (1994), p. 753–754.

Paula Barreiro López, «La “invención” de la vanguardia en la España franquista: estrategias políticas y realidades aparentes», en Víctor Bergasa, Miguel Cabañas, Manuel Lucena Giraldo e Idoia Murga (eds.), ¿Verdades cansadas? Imágenes y estereotipos acerca del mundo hispánico en Europa, CSIC, Madrid, 2009, p. 348.

Julián Díaz Sánchez, La idea de arte abstracto en la España de Franco, Cátedra, Madrid, 2013, p. 129–136.

Francisco Cruz de Castro, Las vanguardias artísticas en Europa, Salvat, Pamplona, 1987, p. 67–68.

Antje K. Gamble, «Exhibiting Italian Modernism after World War II at MoMA in “Twentieth-Century Italian Art”», Italian Modern Art, 3 (2020), p. 1–31.

Glicerio Sánchez Recio, Los cuadros políticos intermedios del régimen franquista, 1936–1959. Diversidad de origen e identidad de intereses, DPA/Instituto Alicantino de Cultura Juan Gil-Albert, Alicante, 1996.

Jorge Luis Marzo, ¿Puedo hablarle con libertad, excelencia? Arte y poder en España desde 1950, CENDEAC, Murica, 2010, p. 31–160.

См. в качестве примера: «The Ambassador in Spain (MacVeagh) to the Department of State», Madrid, 7 de junio de 1952, Foreign Relations of the US, 1952–1954, Western Europe and Canada, volumen VI, parte 2; https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1952-54v06p2/comp7 (дата обращения: 30 марта 2021 г.).

Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla, «Coordenadas de la asistencia militar norteamericana al franquismo en los años cincuenta: entre el deseo y la realidad», Ayer, 116 (2019), p. 21–48; Nathaniel R. Weber, United States Military Advisory Assistance Groups during the Cold War, 1945–1965, tesis doctoral, Texas, 2016, p. 83–92.

«Los gobiernos de España y los Estados Unidos firmaron ayer los convenios que refuerzan la preparación de occidente en el mantenimiento de la paz», ABC, 27 de septiembre de 1953. Convenios entre España y Estados Unidos firmados el 26 de septiembre de 1953 (texto español e inglés), Banco Exterior de España, Madrid, 1953.

Alexander Cooley, Base Politics. Democratic Change and the US Military Overseas, Cornell University Press, Ithaca y Londres, 2008, p. 33–34; Ángel Viñas (2003), p. 209–231.

Pablo León Aguinaga, «El cine norteamericano en España: las negociaciones para su importación, 1950–1955», Hispania. Revista Española de Historia, 222 (2006), p. 277–318.

Sobre estos «efectos secundarios» de la firma de los acuerdos bilaterales, Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla, Viento de Poniente: el programa Fulbright en España, LID, Madrid, 2009.

«Mensaje del PCE a los intelectuales patriotas», abril de 1954, citado por Gregorio Morán (2017), p. 402–403.

Ángel Viñas (2003), p. 124.

Daniel Fernández de Miguel, El enemigo yanqui. Las raíces conservadoras del antiamericanismo español, Genueve, Zaragoza, 2012.

Para una visión exterior de Bienvenido, Mister Marshall, véase Victoria de Grazia (2005), p. 336–338.

Kepa Sojo, ¡Americanos, os recibimos con alegría! Una aproximación a Bienvenido, Mister Marshall, Notorious, Madrid, 2009.

Доклад Шмитта, прочитанный 17 марта 1962 года на Третьих курсах по вопросам национальной обороны, организованных упомянутой кафедрой, см. в: Carl Schmitt, Teoría del partisano. Acotación al concepto de lo político, Trotta, Madrid, 2013.

Здесь мы применяем к сфере международных отношений различие между «публичным дискурсом» и «скрытым дискурсом», теоретически разработанное Джеймсом С. Скоттом применительно к классовым отношениям. См.: James C. Scott, Domination and the Arts of Resistance. Hidden Transcripts, Yale University Press, New Haven y Londres, 1990, p. 202–203.

Pablo Lizcano, La generación del 56. La Universidad contra Franco, Saber y Comunicación, Madrid, 2006, p. 103–113.

Claudio Hernández Burgos (2013), p. 248–251.

Miguel Ángel Ruiz Carnicer, «La vieja savia del régimen. Cultura y práctica política de Falange», en Abdón Mateos (2008), p. 282.

Jordi Amat, Las voces del diálogo. Poesía y política en el medio siglo, Península, Barcelona, 2007.

José-Carlos Mainer, «Los primeros años de Revista (1952–1955): diálogo desde Barcelona», en Jean-Michel Desvois (coord.), Prensa, impresos, lectura en el mundo hispánico contemporáneo: homenaje a Jean François Botrel, Université Michel de Montaigne Bordeaux, Burdeos, 2005, p. 405–421.

Véase la cuidada edición de Miquel Àngel Marín Gelabert de otra de sus obras fundamentales, Jaume Vicens Vives, España contemporánea (1814–1953), Acantilado, Barcelona, 2012.

Dionisio Ridruejo, «Excluyentes y comprensivos», Revista, 1 (17 de abril de 1952), p. 99–100.

Manuel Aznar Soler, «“El puente imposible”: el lugar de Sender en la polémica sobre el exilio español de 1939», en Fermín Gil Encabo y Juan Carlos Ara Torralba (eds.), El lugar de Sender. Actas del I Congreso sobre Ramón J. Sender, IEA, Huesca, 1997, p. 279–293. Sobre el CLC, véase Frances Stonor Saunders, La CIA y la guerra fría cultural, Debate, Barcelona, 1999.

Santos Juliá (2004), p. 376–391.

Rafael Calvo Serer, «La politique intérieure dans l’Espagne de Franco», Écrits de Paris, 107 (1953), p. 9–18; Sara Prades, «Rafael Calvo Serer. Un intelectual católico conservador», Bulletin d’Histoire Contemporaine de l’Espagne, 50 (2016), p. 85–98.

José Luis Gómez Tello, «Segunda liberación de Madrid», Arriba, 30 de octubre de 1953.

Javier Muñoz Soro y Nicolás Sesma (2014), p. 123.

См. анализ хода Конгресса и его выводов: Jordi Estarlich Requena, La Falange inquieta. La reafirmació política de Falange dins el règim franquista als anys cinquanta, Tesis doctoral inédita, Universitat Autònoma de Barcelona, Barcelona, 2019, p. 70–118.

Jordi Gracia, «La idea del Estado en la Revista de Estudios Políticos (1945–1958)», en Javier Tusell, Susana Sueiro Seoane, José María Marín y Marina Casanova (eds.), El régimen de Franco, 1936–1975: política y relaciones exteriores, UNED, Madrid, 1993, p. 581–592.

Robert O. Paxton (2005), p. 170.

Miguel Martorell, «Enrique Fuentes Quintana: el falangista que leía a Keynes (1948–1957)», Ayer, 121 (2021), p. 253–283; «La razón en las palabras de José Antonio. Pensamiento y acción política de los jóvenes economistas de falange en los años 50», Historia y política, 27 (2012), p. 83–111, y «De la reforma fiscal a la subida de salarios: Falange y la distribución de las rentas en los años cincuenta», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2013), p. 317–340.

См. слова Индро Монтанелли, произнесенные в 1933 году, приведенные в: Ruth Ben-Ghiat, Fascist Modernities: Italy, 1922–1945, University of California Press, Berkeley y Los Ángeles, 2001, p. 13.

Vicente J. Benet, «Viaje al interior, mirada al exterior: en torno a la memoria en el cine español de los 50», en España años 50: política y sociedad, Diputación Provincial de Granada, Granada, 2020, p. 163–176.

0. Miguel Ángel Ruiz Carnicer, Javier Muñoz Soro y Nicolás Sesma, Una juventud en tiempo de dictadura. El Servicio Universitario del Trabajo (SUT) 1950–1969, Libros de la Catarata, Madrid, 2021.

Sheelagh Ellwood, Historia de Falange Española, Crítica, Barcelona, 2001, p. 172–174; Juan Triguero [José María Moreno Galván], «La generación de Fraga y su destino», Cuadernos de Ruedo Ibérico, 1 (1965), p. 5–16.

Antonio Fernández García y Juan Carlos Pereira Castañares, «La percepción española de la ONU (1945–1962)», Cuadernos de Historia Contemporánea, 17 (1995), p. 136.

Rosa Ballester Añón, «España y la Organización Mundial de la Salud en el contexto de la historia de la salud pública internacional (1948–1975)», Anales de la Reial Acadèmia de Medicina de la Comunitat Valenciana, 17 (2016), p. 1–90.

Rafael Alberti, «Nocturno», en Capital de la gloria (1936–1938), recogido en Obras completas. Poesía II, Seix Barral, Barcelona, 2003, p. 211.

Nicolás Sesma, «Un scandale: Franco à l’UNESCO: The Franco Dictatorship and the Struggle for International Representation in the Social Sciences», en Marició Janué y Albert Presas (eds.), Science, Culture and National Identity in Francoist Spain (1939–1959), Palgrave Macmillan, Londres, 2021, p. 349–369.

Carlos Sola Ayape, «México y el principio de universalidad. En torno al ingreso de España en la ONU en 1955», Historia del Presente, 24 (2014), p. 157–173.

Vueltas sin regreso. Max Aub y Dionisio Ridruejo (cartas) (edición y ensayo de Domingo Ródenas de Moya), Instituto Cervantes, Madrid, 2018, p. 82–83.

Переписку между Кларой Кампоамор и Марией Тело Нуньес см. в: Neus Samblancat, «Clara Campoamor. “Somos el tiempo que nos queda”», en Manuel Aznar Soler (ed.), Escritores, editoriales y revistas del exilio republicano de 1939, Renacimiento, Sevilla, 2006, p. 655–673.

Hannah Arendt (2013), p. 36.

Manuel Palacio Arranz, Historia de la televisión en España, Gedisa, Barcelona, 2001.

Zira Box, «Rituales funerarios. Culto a los caídos y política en la España franquista: a propósito de los traslados de José Antonio Primo de Rivera (1939–1959)», en Jesús Casquete y Rafael Cruz (eds.), Políticas de la muerte. Usos y abusos del ritual fúnebre en la Europa del siglo xx, Libros de la Catarata, Madrid, 2009, p. 265–298.

Кадры визита Эйзенхауэра см.: https://www.rtve.es/play/videos/ documentales-b-n/presidente-eisenhower-madrid/2847599/ y https://www.rtve.es/ filmoteca/no-do/not-885/1486011/ (дата обращения: 10 апреля 2023 г.).

«Amargura (jota por la muerte de José Antonio Primo de Rivera)», citada por Rafael García Serrano, La fiel infantería, Planeta, Barcelona, 1980, p. 176–178.

Vicente Sánchez Biosca, «Los iconos de Franco: imágenes en la memoria», Archivos de la filmoteca: revista de estudios históricos sobre la imagen, 42–43 (2002), p. 8–21.

Francisco Franco Salgado-Araujo (1976), p. 274.

Juan Francisco Gutiérrez Lozano, María del Mar Grandío y Julio Montero, «Audiencias y consumo televisivos en España (1956–1975)», en Julio Montero Díaz (dir.), Una televisión con dos cadenas. La programación en España (1956–1990), Cátedra, Madrid, 2018, p. 295–316.

Jordi Gracia y Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2001), p. 272.

Текст энциклики Miranda prorsus. О кино, радио и телевидении от 8 сентября 1957 года см.: https://www.vatican.va/content/pius-xii/ es/encyclicals/documents/hf_p-xii_enc_08091957_miranda-prorsus.html (дата обращения – 10 апреля 2023 г).

Manuel Palacio Arranz, «Francisco Franco y la televisión», Archivos de la filmoteca: revista de estudios históricos sobre la imagen, 42–43 (2002), p. 72–95.

Federico Bellido, La télévision prend la parole. La Transition espagnole. Histoire, mémoire et médias, tesis doctoral inédita, Université Grenoble Alpes, Universitat de Valencia, 2019, p. 134.

Pier Paolo Pasolini, «Acculturazione e acculturazione» y «L’articolo delle lucciole (Il ruolo di potere in Italia)», Corriere della Sera, 9 de diciembre de 1973 y 1 de febrero de 1975, en Scritti corsari, Mondadori, Milán, 2000, p. 22–25 y 128–134.

José María Calleja, El Valle de los Caídos, Espasa, Barcelona, 2018. Daniel Sueiro, El Valle de los Caídos: los secretos de la cripta franquista, La Esfera de los Libros, Madrid, 2006.

Armand Balsebre y Rosario Fontova, Las cartas de La Pirenaica. Memoria del antifranquismo, Cátedra, Madrid, 2014, p. 407.

Santos Juliá (2017), p. 224–247; Mimmo Franzinelli, L’Amnistia Togliatti. 22 giugno 1946: colpo di spugna sui crimini fascisti, Mondadori, Milán, 2006, p. 35 y ss.

«Mensaje a España», El Socialista, 5785 (1955), p. 1. Gutmaro Gómez Bravo, Hombres sin nombre. La reconstrucción del socialismo en la clandestinidad (1939–1970), Cátedra, Madrid, 2021. Enrique Moradiellos, Negrín. Una biografía de la figura más difamada de la España del siglo xx, Península, Barcelona, 2006.

Santiago de Pablo Contreras, «Julio de 1959: el nacimiento de ETA», Historia Actual Online, 48 (2019), p. 45–59; Gaizka Fernández Soldevilla, «ETA en la dictadura y la transición», en Rafael Leonisio, Fernando Molina Aparicio y Diego Muro, ETA. Terror y terrorismo, Marcial Pons, Madrid, 2021.

«Llamamiento del 1.º de abril» de 1956, atribuido entre otros a Jorge Semprún, Francisco Bustelo y los hermanos Pradera; «Manifiesto de los estudiantes de Valladolid», agosto de 1956; «Aliança pel Redreç de Catalunya (ARC)» redactada por Jaume Vicens Vives, diciembre de 1956; «Testimonio de las generaciones ajenas a la guerra civil», primavera de 1957, todos ellos analizados y reproducidos total o parcialmente en Santos Juliá (2014), p. 66–68.

Camilo José Cela, La colmena, Emecé, Buenos Aires, 1951.

«Informe de Don Pedro Laín Entralgo respecto a la situación espiritual de la juventud española», Madrid, diciembre de 1955, reproducido en Roberto Mesa (comp.), Jaraneros y alborotadores. Documentos sobre los sucesos estudiantiles de febrero de 1956 en la Universidad Complutense de Madrid, UCM, Madrid, 1982, p. 45–53.

Pablo Lizcano (2006), p. 123 y ss.

Santos Juliá, Camarada Javier Pradera, Galaxia Gutenberg y Círculo de lectores, Barcelona, 2012, p. 27–52; José Álvarez Cobelas, Envenenados de cuerpo y alma. La oposición universitaria al franquismo en Madrid (1939–1970), Siglo XXI, Madrid, 2004, p. 75–79.

В последующие дни были также арестованы Мария дель Кармен Диаго, Хулиан Маркос, Хесус Лопес Пачеко, Фернандо Санчес Драго, Хайме Местре, Хосе Луис Абельян и Рафаэль Санчес Ферлосио.

Личное интервью Хоакина Руиса-Хименеса с автором, Мадрид, 7 марта 2002 года.

Carl Schmitt, Teología política. Cuatro capítulos sobre la doctrina de la soberanía [traducción de Francisco Javier Conde], Trotta, Madrid, 2009, p. 18.

«Conmemoración, en Valladolid, de la fusión de FE con las JONS. Discurso de José Luis de Arrese», La Vanguardia (Española), 6 de marzo de 1956, p. 3–4.

José Luis Arrese, Una etapa constituyente, Planeta, Barcelona, 1982, p. 102.

«En un discurso pronunciado ante el Consejo Nacional de FET y de las JONS, el Jefe del Estado hizo un resumen de la política española en los últimos veinte años. S. E. expuso los puntos programáticos del Movimiento, los problemas económicos actuales y las fórmulas para su resolución», ABC, 18 de julio de 1956.

Sobre la significación y contenido de los proyectos legislativos de Arrese: Sheelagh Ellwood (2001), p. 180–181; Javier Tusell (1984), p. 393–395; Stanley G. Payne (1987), p. 458–463; Carme Molinero y Pere Ysàs, La anatomía del franquismo. De la supervivencia a la agonía, 1945–1977, Crítica, Barcelona, 2008, p. 30.

Ismael Saz, «Mucho más que crisis políticas: el agotamiento de dos proyectos enfrentados», Ayer, 68 (2007), p. 137–163.

Javier Tusell (1984), p. 397–422.

Archivo del Ministerio de Asuntos Exteriores (AMAE), R-4270, expediente 15. «Informe del Instituto de Estudios Políticos, en relación con los Anteproyectos de Leyes Fundamentales sometidos a la consideración del Consejo Nacional», diciembre de 1956.

«Ley Fundamental de 17 de mayo de 1958 por la que se promulgan los Principios del Movimiento Nacional», BOE, 119 (1958), p. 4511–4512.

О понятии «техноавторитаризм» см.: Manuel García Pelayo, Burocracia y tecnocracia, Alianza, Madrid, 1982, p. 78 y ss.

Mercedes Vázquez de Prada, «La oposición monárquica y su aproximación al franquismo a partir de 1954», Memoria y civilización, 13 (2010), p. 35–53; Xavier Tusell (1977), p. 226–252.

См. обстоятельный анализ всего процесса: Xavier Casals Meseguer, «1957: El golpe contra Franco que solo existió en los rumores», Ayer, 72 (2008), p. 241–271.

Roberto Muñoz Bolaños, «El gran bastión del franquismo: el Ejército español en 1975», Pasado y Memoria. Revista de Historia Contemporánea, 15 (2016), p. 262: «Este Espíritu se basaba en tres principios – Patria, Dios y culto a la milicia, y en un conjunto de ideas básicas: nacionalismo primario, catolicismo, antiliberalismo, antinacionalismo periférico, antiizquierdismo […] idolatría al franquismo – que era presentado como sinónimo de Patria – y al Ejército, que constituía su columna vertebral. Los fundamentos de esta cultura militar seguían intactos en 1975».

Доклад, хранящийся в архиве Фонда Франсиско Франко (документ № 25.268), цит. по: Xavier Casals Meseguer (2008), p. 268.

Carlos Navajas Zubeldia, «La salvaguardia de lo permanente. Las extremas derechas militares en la España del siglo xx», Hispania. Revista Española de Historia, 61 (2001), p. 69–98.

Antonio Altarriba, «Y si no puedes volar…», en Antonio Altarriba y Kim, El ala rota, Norma, Barcelona, 2017, p. 255–262.

Rosario Ruiz Franco, ¿Eternas menores? Las mujeres en el franquismo, Biblioteca Nueva, Madrid, 2007. Aritza Sáenz del Castillo Velasco, «La evolución del servicio doméstico durante el desarrollismo franquista en una ciudad de industrialización tardía. Vitoria-Gasteiz, 1950–1975», Revista de Demografía Histórica-Journal of Iberoamerican Population Studies, 34 (2016), p. 127–150.

Pilar Díaz Sánchez, «Trabajadoras, sindicalistas y amas de casa», en Mary Nash (2013), p. 105–117; Pilar Díaz Sánchez, El trabajo de las mujeres en el textil madrileño: racionalización industrial y experiencias de género (1959–1986), Universidad de Málaga, Málaga, 2001.

Mónica Moreno Seco, «Jóvenes trabajadoras cristianas: compromiso social y aprendizaje ciudadano en la JOC», Ayer, 102 (2016), p. 95–119.

Eider de Dios Fernández, «Domesticando el hambre. El control del gasto en los hogares de los años cincuenta a través del servicio doméstico», en Miguel Ángel del Arco Blanco y Claudio Hernández Burgos (eds.), Esta es la España de Franco. Los años cincuenta del franquismo (1951–1959), Prensas de la Universidad de Zaragoza, Zaragoza, 2020, p. 136. Eider de Dios Fernández, Sirvienta, empleada, trabajadora de hogar. Género, clase e identidad en el franquismo y la Transición a través del servicio doméstico (1939–1995), UMA, Málaga, 2017.

Доклад делегата профсоюзов провинции Барселона об отношении участниц забастовки в текстильной отрасли в 1951 году, цит. по: Mary Nash (2015), p. 219.

Carmen Martín Gaite, Entre visillos, Planeta, Barcelona, 2000, p. 236. A este respecto, Isabel Grana Gil, «Las mujeres y la segunda enseñanza durante el franquismo», Historia de la educación, 26 (2007), p. 257–278.

Marina Mayoral, «Introducción», ibid, p. 24.

Mónica Moreno Seco, «De la caridad al compromiso: las mujeres de Acción Católica (1958–1968)», Historia Contemporánea, 26 (2003), p. 239–265.

Begoña Barrera López, «El Seminario de Estudios Sociológicos de la Mujer (1960–1986). Investigación y reivindicación feminista del Tardofranquismo a la Transición», Bulletin Hispanique, 118 (2016), p. 611–628; Begoña Barrera López, María Laffitte. Una biografía intelectual, Editorial Universidad de Sevilla, Sevilla, 2015.

Рецензия Мерседес Формики на книгу Симоны де Бовуар, Le Deuxième Sexe, в Revista de Estudios Políticos, 49 (1950), p. 264–270. Также Мария Лаффит в предисловии ко второму изданию La secreta guerra de los sexos (1950) с одобрением упоминала работу де Бовуар. Однако вопреки возможному впечатлению эти ссылки вовсе не свидетельствуют о широком распространении книги: они стали возможны лишь потому, что оба автора принадлежали к узкой элите, имевшей доступ к изданию, которое не публиковалось в Испании, поскольку было включено в Индекс запрещенных книг католической церкви. См. на этот счет: Gloria Nielfa, «La diffusion en Espagne», en Christine Delphy y Sylvie Chaperon (eds.), Cinquantenaire du Deuxième Sexe, Syllepse, 2002, p. 453–459.

Mercedes Formica, «El domicilio conyugal», ABC, 7 de noviembre de 1953.

О гендерном насилии при диктатуре см.: Conxita Mir, «Mujer y franquismo», en Manuel Ortiz Heras (coord.), Memoria e historia del franquismo: V Encuentro de investigadores del franquismo, Albacete, 2005, p. 153–170.

Rosario Ruiz Franco, «Miradas a los años cincuenta: España vista por Inge Morath», en María Pilar Amador Carretero, Jesús Robledano y Rosario Ruiz Franco, Quintas Jornadas Imagen, Cultura y Tecnología, Universidad Carlos III, Madrid, 2007, p. 333–340.

«Ley de 24 de abril de 1958 por la que se modifican determinados artículos del Código Civil», BOE, 99 (1958), p. 730–738; Rosario Ruiz Franco, «La situación legal: discriminación y reforma», en Gloria Nielfa (coord.), Mujeres y hombres en la España franquista: sociedad, economía, política, cultura, UCM, Madrid, 2003, p. 117–144.

Rosario Ruiz Franco, «El canto del cisne de la Sección Femenina de FET y de las JONS», Ayer, 102 (2016), p. 121–143; Inbal Ofer, «La legislación de género de la Sección Femenina de la FET: Acortando distancias entre la política de élite y la de masas», Historia y política, 15 (2006), p. 219–242; Jessica Davidson, «Women, Fascism and Work in Francoist Spain: The Law for Political, Professional and Labour Rights», Gender & History, 23 (2011), p. 401–414.

Pilar Primo de Rivera, Palabras de Pilar Primo de Rivera, condesa del Castillo de la Mota, Delegada Nacional de la Sección Femenina, en el Pleno de las Cortes Españolas del día 22 de julio de 1961, Almena, Madrid, 1961; «Ley de 22 de julio de 1961, sobre derechos políticos, profesionales y de trabajo de la mujer», BOE, 175 (1961), p. 11004–11005.

Carmen de la Guardia, Victoria Kent y Louise Crane en Nueva York. Un exilio compartido, Sílex, Madrid, 2016. La correspondencia entre Clara Campoamor y María Telo Núñez en Neus Samblancat (2006), p. 655–673.

Raúl Sánchez Molina, «Homo infantilis: asimilación y segregación en la política colonial española en Guinea Ecuatorial», Revista de dialectología y tradiciones populares, 2 (2002), p. 105–120; Alicia Campos Serrano, De colonia a Estado. Guinea Ecuatorial, 1955–1968, CEPC, Madrid, 2002.

В этом отношении см.: Miguel Ángel Ruiz Carnicer, «Fascistas de izquierdas en los años sesenta. La búsqueda de las bases populares para el proyecto de una izquierda nacional en la España de Franco», y Nicolás Sesma, «Un alineamiento para el Movimiento. Rodrigo Fernández Carvajal y la redefinición del sistema político franquista», Rúbrica contemporánea, 5 (2014), p. 71–87 y 89–108.

Rosa Pardo (2008), p. 116.

Donato Ndongo-Bidyogo, Historia y tragedia de Guinea Ecuatorial, Bellaterra, Barcelona, 2020; Donato Ndongo-Bidyogo, «El gobernador Faustino Ruiz González y el nacionalismo en Guinea Ecuatorial», en Actores Coloniales españoles y Espacios Africanos, ss. xix-xx, Universidad de Alcalá de Henares, Alcalá de Henares, 2010; Gustau Nerín, Guinea Ecuatorial, historia en blanco y negro: hombres blancos y mujeres negras en Guinea Ecuatorial (1843–1968), Península, Barcelona, 1998.

Gabriel Cardona (2001), p. 159–172.

«Textos sobre las relaciones hispano-marroquíes y la independencia de Marruecos», Cuadernos de Política Internacional, 29 (1957), p. 283–323; Juan Carlos Losada Martínez (1990), p. 183–188; Borja de Riquer (2010), p. 384–385.

Anne Dulphy, «La guerre d’Algérie dans les relations franco-espagnoles», Guerres mondiales et conflits contemporains, 235 (2009), p. 117–129.

Rosa Pardo, «Una relación envenenada: España y Marruecos, 1956–1969», en Abdón Mateos y Ángel Herrerín, La España del Presente: de la dictadura a la democracia, Asociación de Historiadores del Presente, Madrid, 2006, p. 199–222; Jaime Martín, Las guerras silenciosas, Norma, Barcelona, 2021; Manuel Chaves Nogales, Ifni, la última aventura colonial española, Almuzara, Córdoba, 2012.

В этом контексте Карреро Бланко, как утверждается, заявил, что Западная Сахара «так же испанская территория, как провинция Куэнка»; см.: Javier Tusell (1993), p. 309.

«Mensaje a las Cortes por S. E. el Generalísimo Francisco Franco Bahamonde», en El nuevo Estado español. Veinticinco años de Movimiento Nacional, 1936–1961, IEP, Madrid, 1961, p. 32–33.

Письма Хосе Феликса де Лекерики Фернандо Марии Кастиэлье от 13 и 15 декабря 1960 года, цит. по: Rosa Pardo, «La política descolonizadora de Castiella», en Marcelino Oreja y Rafael Sánchez Mantero (eds.), Entre la historia y la memoria. La política exterior de Fernando María Castiella, Real Academia de Ciencias Morales y Políticas, Madrid, 2007, p. 92.

См. детальный и блестящий анализ этой сложной последовательности: ibid, p. 81– 134 y en Rosa Pardo, «La décolonisation de “l’Afrique espagnole”. Maroc, Sahara occidental et Guínée-Équatoriale», en Olivier Dard y Daniel Lefeuvre, L’Europe face à son passé colonial, Riveneuve, París, 2008, p. 169–195.

См. в этой связи превосходное исследование: Pablo del Hierro (2023), p. 103–130.

Beatriz Figallo, «El exilio de Perón en la España del tardo franquismo, 1960–1973», X Jornadas Interescuelas/Departamentos de Historia, Universidad Nacional del Rosario, Rosario, 2005.

Juan Carlos Jiménez Redondo, El ocaso de la amistad entre las dictaduras ibéricas, 1955–1968, UNED, Mérida, 1996, y «El franquismo y el asesinato del general Humberto Delgado», en Francisco J. Rodríguez Jiménez, Guillermo León Cáceres y Antonio Muñoz Sánchez (eds.), El Portugal Salazarista frente a la Democracia: el asesinato de Humberto Delgado y sus implicaciones internacionales, Asociación para la Recuperación de la Memoria Histórica, Badajoz, 2016, p. 55–84.

Hannah Arendt (2013), p. 228–249. См. также более поздние наблюдения Марка Мазовера, который также подчеркивал, что колониальные кампании и Первая мировая война сыграли решающую роль во всплеске насилия во время Второй мировой войны: «Неудобная истина заключается в том, что война с повстанцами была скорее порождением специфического европейского способа ведения войны, чем собственно нацизма», Mark Mazower (2008), p. 469.

José Babiano Mora, «¿Perspectivas globales vs. enfoques locales? Notas sobre el trabajo y los trabajadores durante el franquismo», en Alberto Sabio y Carlos Forcadell (coords.), Las escalas del pasado. IV Congreso de Historia Local de Aragón, IEA-UNED, Huesca, 2005, p. 114.

Francisco Veiga, Enric Ucelay-Da Cal y Ángel Duarte, La paz simulada. Una historia de la Guerra Fría (1941–1991), Alianza, Madrid, 2010, p. 132–136.

Matilde Eiroa, «España, refugio para los aliados del Eje y destino de anticomunistas (1939–1956)», Ayer, 67 (2007), p. 21–48. María Dolores Ferrero Blanco, «Franco y la Revolución Húngara de 1956: la contribución de España en la resistencia frente a la URSS», Papeles del Este, 7 (2003).

Francisco Caudet (ed.), Correspondencia Ramón J. Sender-Joaquín Maurín (1952–1973), De la Torre, Madrid, 1995, «…del Nobel prize para Ortega y para Gallegos […] en Venezuela están llevando una campaña más o menos abierta contra Gallegos y que el gobierno encargó a Cela una novela “para obscurecer y anular Doña Bárbara”. Cela que es un pícaro aceptó una fuerte cantidad», p. 228;

См. также блестящий анализ этой операции: Gustavo Guerrero, Historia de un encargo: «La catira» de Camilo José Cela, Anagrama, Barcelona, 2008.

Alfonso Alegre Heitzmann, Juan Ramón Jiménez, 1956. Crónica de un Premio Nobel (Memoria, cartas y documentos), Publicaciones de la Residencia de Estudiantes, Madrid, 2008, p. 163–171.

Max Aub y Antonio Muñoz Molina, Destierro y destiempo. Dos discursos de ingreso en la Academia, Pre-Textos, Madrid, 2004, p. 57–58.

Речь идет о распределении кресел членов Испанской Королевской академии, в эти годы кресло “l” занимал Хоакин Кальво Сотело.

«Carta de Max Aub a Dionisio Ridruejo», 2 de abril de 1958, en Vueltas sin regreso. Max Aub y Dionisio Ridruejo (Cartas), edición y ensayo de Domingo Ródenas de Moya, Instituto Cervantes-Los Galeotes, Madrid, 2018, p. 81–83.

Dionisio Ridruejo, Escrito en España, Losada, Buenos Aires, 1962. Sobre la significación del libro en la trayectoria del escritor soriano, Francisco Morente, Dionisio Ridruejo. Del fascismo al antifranquismo, Síntesis, Madrid, 2006, p. 479–488.

Felipe Nieto, La aventura comunista de Jorge Semprún. Exilio, clandestinidad y ruptura, Tusquets, Barcelona, 2014; Marta Ruiz Galbete, Jorge Semprún. La mémoire de toutes pièces, Orizons, París, 2016, p. 181–185; entrevista personal de Jorge Semprún con el autor, Madrid, 5 de mayo de 2003.

Comité Central del PCE, «Por la reconciliación nacional, por una solución democrática y pacífica del problema español», Boletín de Información, año VI, número extraordinario, 1 de julio de 1956, p. 1–34.

Julio Antonio García Alcalá, Historia del «Felipe» (FLP, FOC y ESBA): de Julio Cerón a la Liga Comunista Revolucionaria, CEPC, Madrid, 2001.

Carme Molinero (2005), p. 104; Borja de Riquer (2010), p. 411.

Emanuele Treglia, Fuera de las catacumbas. La política del PCE y el movimiento obrero, Eneida, Madrid, 2012, p. 51–99. Para las primeras experiencias de Comisiones Obreras, véase Chelo García y Pedro Ibarra, «De la primavera de 1956 a Lejona 1978» y Francisco Erice y Ramón García Piñeiro, «La reconstrucción de la nueva vanguardia obrera y las comisiones de Asturias (1958–1977)», en David Ruiz (dir.), Historia de Comisiones Obreras (1958–1988), Siglo XXI, Madrid, 1994, p. 111–140 y 141–190.

«Le procès de Julio Ceron», en el monográfico «Espagnols sans bâillon. Documents 1958–1961», Cahiers du Témoignage Chrétien, XLII (1961), p. 18–22.

Rubén Vega García, «De la dinamita a la huelga del silencio. Los mineros asturianos entre la revolución proletaria y la resistencia antifranquista (1934–1962)», en María Encarna Nicolás y Carmen González Martínez (coords.), Ayeres en discusión. Temas clave de Historia Contemporánea hoy, Universidad de Murcia, Murcia, 2008.

Идея постепенного восстановления гражданского общества, хотя изначально и сформулированная применительно к переходному периоду, изложена в: Víctor Pérez Díaz, El retorno de la sociedad civil: respuestas sociales a la transición política, la crisis económica y los cambios culturales de España, 1975–1985, Instituto de Estudios Económicos, Madrid, 1987; Elíaz Díaz (1992), p. 95–107.

Jordi Amat, Largo proceso, amargo sueño. Cultura y política en la Cataluña contemporánea, Tusquets, Barcelona, 2018, p. 198–240. Sobre el proceso contra Jordi Pujol, «Espagnols sans bâillon. Documents 1958–1961», Cahiers du Témoignage Chrétien, XLII (1961), p. 22–25.

La hora de los gatopardos. Слово gatopardo (букв. «сервал» или «гепард») отсылает к знаменитому роману «Il Gattopardo» (в русском переводе – «Леопард») Джузеппе Томази ди Лампедузы. В нем «гатопарды» – это метафора людей, которые вроде бы хотят перемен, но на деле стремятся все оставить по-старому. (Примеч. пер. Г. Н.)

Пер. Г. С. Брейтбурда.

Giuseppe Tomasi di Lampedusa, Il Gattopardo, Feltrinelli, Milán, 2005 (orig. 1958), p. 41.

Dolores Medio, Celda común, Nobel, Oviedo, 1996.

Транскрипция «кухонных дебатов» в: Jack Masey y Conway Lloyd Morgan, Cold War Confrontations. US Exhibitions and their Role in the Cultural Cold War, Lars Müller Publishers, Baden, 2008, p. 202–205.

См. также анализ роли потребительских товаров и дилеммы «пушки или масло» у: Victoria de Grazia (2005), p. 553–558.

«Decreto-Ley 10/1959 de 21 de julio, de ordenación económica», BOE, 174 (22 de julio de 1959), p. 1005–1007.

Kenneth Osgood, Total Cold War. Eisenhower’s Secret Propaganda Battle at Home and Abroad, University Press of Kansas, Kansas, 2006, p. 253–287; Peter Coleman, The Liberal Conspiracy: The Congress for Cultural Freedom and the Struggle for the Mind of Postwar Europe, Free Press, Nueva York, 1989, p. 55.

См. обсуждение неоднозначной роли, сыгранной в этом отношении международными экономическими организациями с конца Второй мировой войны, в: Bruce Bueno de Mesquita, Alastair Smith, Randolph M. Siverson y James D. Morrow (2005), p. 476–482.

Walther L. Bernecker, «El cambio de mentalidad en el segundo franquismo», en Nigel Townson (ed.), España en cambio. El segundo franquismo, 1959–1975, Siglo XXI, Madrid, 2009, p. 59; Antonio Cazorla Sánchez (2010), p. 133–172.

См. по поводу полемического использования понятия «консенсус» применительно к социальным настроениям в период фашистского режима: Gianpasquale Santomassimo, «Consenso», en Victoria de Grazia y Sergio Luzzatto (a cura di), Dizionario del fascismo, tomo I, Einaudi, Turín, 2002, p. 347–352; Renzo De Felice, Mussolini il Duce, I. Gli anni del consenso (1929–1936), Einaudi, Turín, 1974; Victoria de Grazia, Consenso e cultura di massa nell’Italia fascista. L’organizzazione del Dopolavoro, Laterza, Roma-Bari, 1981.

Как отвечал гениальный персонаж Массимо Троизи в фильме Le vie del Signore sono finite (1987): «Ну хорошо… но разве для этого обязательно было ставить его во главе правительства? Разве не хватило бы назначить начальником станции?»

См. также по поводу типологии персонажей, характерных для этапа «развитого фашизма», роман «Конформист» Альберто Моравиа (1951) и фильм Паскуалино «Семь красавиц» (Pasqualino Settebellezze) Лины Вертмюллер (1975).

См. анализ последнего плана и его идеологического контекста в: Ángel Viñas, «Autarquía y política exterior en el primer franquismo, 1939–1959», Revista de Estudios Internacionales, 1 (1980), p. 83–92; Stanley G. Payne (1987), p. 468 y 481–482; Borja de Riquer (2010), p. 401.

Alfonso Martí Michelena, «La semana económica», La Vanguardia (española), 19 de febrero de 1956, p. 12; Cristóbal Tamayo, «La capital mercantil de Alemania», La Vanguardia (española), 9 de marzo de 1957, p. 13.

Mariano Navarro Rubio, Mis Memorias. Testimonio de una vida política truncada por el caso MATESA, Plaza & Janés, Barcelona, 1991, p. 125.

Luis de Galinsoga, «La plenitud económica», La Vanguardia (española), 29 de julio de 1959, цитировано по: Anna Catharina Hofmann, Francos Moderne. Technokratie und Diktatur in Spanien, 1956–1973, Wallstein Verlag, Gotinga, 2019, p. 135.

Archivo Histórico Eusko Ikaskuntza, Fondo Manuel de Irujo, caja 47, expediente 4, «Un documento importante. Para acabar con la situación en que se consume España, las fuerzas democráticas ofrecen una solución digna e incruenta. París febrero 1957», en https://www.eusko-ikaskuntza.eus/es/fondo-documental/ fondos-documentales/do-25616/ (дата обращения: 17 марта 2022 г.).

Ángel Viñas (2003), p. 315–318; Santos Juliá (2017), p. 247–248; Esther María Sánchez, Rumbo al sur: Francia y la España del desarrollo, 1958–1969, CSIC, Madrid, 2006, p. 87–88.

Paloma Aguilar Fernández, Memoria y olvido de la guerra civil española, Alianza, Madrid, 1996, p. 165–172.

См., к примеру: Lee Byeong-cheon, «Political Economy of Developmental Dictatorship», en Developmental Dictatorship and the Park Chung-hee Era. The Shaping of Modernity in the Republic of Korea, Paramus, HOMA, 2006, p. 5; Marcelo Borrelli y Jorge Saborido, «Por una dictadura desarrollista: el periódico Clarín frente a la política económica del último gobierno de facto en Argentina (1976–1981)», Studia Histórica. Historia contemporánea, 31 (2013), p. 195–218; Max Hastings, La guerra de Vietnam. Una tragedia épica, 1945–1975, Crítica, Barcelona, 2018; a la manera del referéndum franquista de 1947, el católico Diem organizó su propio referéndum en octubre de 1956, teóricamente como sustitución de las prometidas elecciones legislativas, y «obtuvo la victoria con un infame 98,2 % de los votos, una mayoría que incluso un candidato soviético podría haber tenido por exagerada», p. 145.

Onésimo Díaz Hernández, «Algunos miembros del Opus Dei en la Universidad española de la posguerra: oposiciones a cátedras durante el ministerio de José Ibáñez Martín (1939–1951)», Studia et Documenta. Rivista dell’Istituto Storico San Josemaría Escrivá, 14 (2020), p. 292.

«Nuevo Testamento. Evangelio según San Mateo», capítulo 6, versículo 3, Sagrada Biblia. Versión oficial de la Conferencia Episcopal Española, BAC, Madrid, 2014.

Santos Juliá (2004), p. 390–396.

Javier Tusell (1993), p. 229.

William J. Callahan (2003), p. 330–331.

Onésimo Díaz Hernández, Expansión. El desarrollo del Opus Dei entre los años 1940 y 1945, Rialp, Madrid, 2020.

Alfonso Botti, Cielo y dinero. El nacionalcatolicismo en España (1881–1975), Alianza, Madrid, 1992, p. 117.

Inmaculada Alva y Mercedes Montero (eds.), El hecho inesperado. Mujeres en el Opus Dei (1930–1950), Rialp, Madrid, 2021, p. 151 y ss.

См. портрет технократической команды в статье: «Development Plan Calls for a New-Model Spain; Technocrats Aim for Social Reforms and Material Progress; 4-Year Effort to Be Greatest in Nation Since Civil War», The New York Times, 10 de enero de 1964, p. 56.

Florentino Portero, «El régimen franquista y Estados Unidos, de enemigos a aliados», en Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla y María Dolores Elizalde (eds.), España y Estados Unidos en el siglo xx, CSIC, Madrid, 2005, p. 146–147.

См. пример в исследованиях Antonio Cañellas Mas, Laureano López Rodó: biografía política de un ministro de Franco (1920–1980), Biblioteca Nueva, Madrid, 2011; «La reforma administrativa en España (1956–1958)», REP, 148 (2010), p. 193–221; y «Laureano López Rodó: fundamentos ideológicos (1940–1945)», VI Encuentro de investigadores del franquismo, Zaragoza, 2006, donde atribuye a López Rodó el «interés por asegurar la permanencia del Estado de Derecho […] De ahí su aspiración por estructurar un entramado legal, exento de ambigüedades jurídicas, que regulase los derechos y deberes de las partes en el marco de un Estado burocrático moderno», p. 12–13.

Josemaría Escrivá de Balaguer, Camino, Gráficas Turia, Valencia, 1939, «Punto 200».

Laureano López Rodó, Memorias, Plaza & Janés/Cambio 16, Barcelona, 1990, p. 7. «En la primavera del 57, me reuní durante unos días, en el Hotel Monasterio […] de El Escorial, con Gonzalo Fernández de la Mora para elaborar las primeras bases de la Ley de Principios y de lo que, con el tiempo (¡casi diez años después! sería la Ley Orgánica del Estado)», p. 112. Similares pretensiones, en Laureano López Rodó, Memorias (II). Años decisivos, Plaza & Janés/Cambio 16, Barcelona, 1991; Memorias (III). El principio del fin, Plaza & Janés/Cambio 16, Barcelona, 1992; Memorias (IV). Claves de la Transición, Plaza & Janés/Cambio 16, Barcelona, 1993; La larga marcha hacia la monarquía, Noguer, Barcelona, 1977 y Testimonio de una política de Estado, Planeta, Barcelona, 1987.

Rocío Sánchez Lissen y María Teresa Sanz Díaz, «El Plan de Estabilización español de 1959: Juan Sardá Dexeus y la economía social de mercado», Investigaciones de Historia Económica, 11 (2015), p. 10–19; Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 183.

Luis Fernando Crespo, Las reformas de la Administración Española (1957–1967), CEPC, Madrid, 2000, p. 50–56; Miguel Beltrán Villalba, «La Administración», en Raymond Carr (coord.), Historia de España. Menéndez Pidal. XLI. La época de Franco I, Espasa Calpe, Madrid, 1993, p. 635; Nicolás Sesma, «Paving the Way for the Transition? The Administrative Reform of the late 1950s», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer (ed.), From Franco to Freedom. The Roots of the Transition to Democracy in Spain, 1962–1982, Sussex University Press, Brighton, 2019, p. 175–207.

См. о налоговой реформе 1957 года и значении корпоративных интересов в функционировании экономики при диктатуре: Francisco Comín y Rafael Vallejo Pousada, «La reforma tributaria de 1957 en las Cortes franquistas», Investigaciones de Historia Económica, 3 (2012), p. 154–163.

Anna Catharina Hofmann (2019), p. 57–59.

Archivo de la ACNP. Correspondencia de José Larraz, «Carta de Federico Silva Muñoz a José Larraz», 9 de marzo de 1954.

Получив докторскую степень в Мадридском университете Комплутенсе, Сильва Муньос подготовил диссертацию под руководством Ларраса, чьим главным политическим наследником он во многом и стал.

Jordi Gracia y Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2001), p. 298.

Benito Mussolini, «Discorso del 28 ottobre 1925», en Opera Omnia, vol. XII, La Fenice, Florencia, 1956, p. 425.

Ответы, связанные с экономическим опросником правительства, Офис по координации и экономическому планированию, Мадрид, 1959; см. также: Stanley G. Payne (1987), p. 483–484.

Max Weber (1944), p. 178.

Antonio Cañellas Mas (2011); Ángeles González Fernández, «Los proyectos de renovación autoritaria, tecnocrática, en tiempos de la dictadura tardía: Marcelo Caetano y Laureano López Rodó», Historia del Presente, 28 (2016), p. 9–20.

Как напоминает Ферран Гальего (2014), «все воспринимали 18 июля и победу как отправную точку, как пространство обновления, как развертывание в будущее „вечной метафизики Испании“», p. 882.

Santos Juliá (2017), p. 257–260.

См. общую и очень подробную в документальном отношении картину всего этого периода в: Pablo Hispán Iglesias de Ussel, La política en el régimen de Franco entre 1957 y 1969. Proyectos, conflictos y luchas por el poder, CEPC, Madrid, 2006.

Francisco Franco Salgado Araujo (1976), p. 208.

Stanley G. Payne (1987), p. 481–482.

José Candela Ochotorena, Del pisito a la burbuja inmobiliaria. La herencia cultural falangista de la vivienda en propiedad, 1939–1959, Prensas de la Universitat de València, Valencia, 2019.

Paul Preston (1994), p. 830 y 866. «Ley 45/1959, de 30 de julio de Orden Público», BOE, 182 (31 de julio de 1959), dicha ley se promulgaba, en buena medida, para legalizar a posteriori las suspensiones de garantías decretadas en 1956 y 1958, gracias a su capítulo III, «Del estado de excepción», contemplado en el Fuero de los Españoles pero que todavía no contaba con regulación, p. 10365–10370.

Javier Tusell (1993), p. 231–234.

Глава государства при Франко возглавлял и правительство, пост министра-секретаря, а после 1967 г. председателя правительства подразумевал исполнительные функции.

Luis Fernando Crespo (2000), p. 56–57.

Pablo Martín Aceña y Elena Martínez Ruiz, «La edad de oro del capitalismo español: crecimiento económico sin libertades políticas», en Nigel Townson (2009), p. 1–22.

Pablo Martín Aceña, Historia del Fondo Monetario Internacional, Libros de la Catarata, Madrid, 2019; Michel-Pierre Chélini, «Le plan de stabilisation Pinay-Rueff, 1958», Revue d’histoire moderne et contemporaine, 48–4 (2001), p. 102–123.

Elena Cavalieri, «España y el FMI: la integración de la economía española en el sistema monetario internacional, 1943–1959», Estudios de Historia Económica del Banco de España, 65 (2014), p. 91–151; Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla, «El ingreso de España en la Organización Europea de Cooperación Económica», Arbor, 669 (2001), p. 147–179; Jesús M. Zaratiegui, «Las misiones de expertos internacionales en España previas al Plan de Estabilización (1957–1959)», História e Economia, 22 (2019), p. 14–30.

«Carta del Ministro de Asuntos Exteriores, Sr. Castiella, al presidente del Consejo de Ministros de la CEE solicitando la apertura de negociaciones para la vinculación de España al Mercado Común (9 de febrero de 1962)», en Luis Perdi ces, John Reeder y José Luis Ramos Gorostiza (coords.), El camino a Europa: antología de textos sobre la integración de España en Europa, Caja España, León, 2007, p. 379–380.

Miguel Martorell, Historia de la peseta. La España contemporánea a través de su moneda, Planeta, Barcelona, 2001.

Miguel Ángel Díaz Mier y Ángela Andrea Caviedes Conde, «La posición de España en el GATT-OMC. Una revisión desde 1963», en José Antonio Martínez Serrano, El gobierno de la globalización. A propósito del 70 aniversario del GATT, FUNCAS, Madrid, 2018, p. 53–67.

International Development and Security. Hearings before the USFRC Senate. Eighty-Seventh Congress, US Government Printing Office, Washington, 1961, p. 1000–1001. Sobre el Committee for a Democratic Spain, Sara Alpern, Freda Kirchwey, a Woman of The Nation, Harvard University Press, Cambridge, 1987, p. 236–238.

Ian Gilmour, «Franco’s Spain», The Spectator, 13 de noviembre de 1959; Anna Catharina Hofmann, «1959. El Plan de Estabilización», en Xosé Manoel Núñez Seixas (dir.), Historia Mundial de España, Destino, Barcelona, 2018, p. 830–836.

Marcelino Camacho, Confieso que he luchado. Memorias, Temas de Hoy, Madrid, 1990, p. 164.

См. о значении роста производительности: José María Serrano Sanz y Eva Pardos, «Los años del crecimiento, 1959–1975», en Francisco Comín, Mauro Hernández y Enrique Llopis (eds.), Historia económica de España, siglos xix y xx, Crítica, Barcelona, 2002.

Abdón Mateos, «El retorno de España a la Organización Internacional del Trabajo: la persistencia del ostracismo, 1956–1960», Historia contemporánea, 16 (1997), p. 201–217.

О постепенном внедрении коллективных переговоров в Европе и его последствиях см.: Marcel van der Linden y Wayne Thorpe, «Auge y decadencia del sindicalismo revolucionario», Historia Social, 12 (1992), p. 3–29.

David Ruiz, «De la supervivencia a la negociación. Actitudes obreras en las primeras décadas de la dictadura (1939–1958)», en David Ruiz (1994), p. 66.

Álvaro Soto Carmona, «No todo fue igual. Cambios en las relaciones laborales, trabajo y nivel de vida de los españoles», Pasado y Memoria, 5 (2006), p. 15–43.

José Babiano, Emigrantes, cronómetros y huelgas. Un estudio sobre el trabajo y los trabajadores durante el franquismo (Madrid, 1951–1977), Siglo XXI y Fundación 1.º de Mayo, Madrid, 1995.

Речь идет о добывающей компании в Астурии, а не о знаменитой ENDASA – Empresa Nacional de Electricidad.

José María López Carrillo, Autarquía y automoción: evolución de la Empresa Nacional de Autocamiones (ENASA) entre 1946–1958, Fundación Empresa Pública, Madrid, 1998; Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 219–254.

Tony Judt (2005), p. 339–344.

Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 245.

Neal Moses Rosendorf, «Be El Caudillo’s Guest: The Franco Regime’s Quest for Rehabilitation and Dollars after World War II via the Promotion of US Tourism to Spain», Diplomatic History, 3 (2006), p. 367–407.

Paul Preston (1994), p. 797–798.

Mark Jancovich, «“The Purest Knight of All”: Nation, History, and Representation in El Cid (1960)», Cinema Journal, 40 (2000), p. 79–103.

О значении этого см.: Enrique Moradiellos, «Caudillo de España: Franco, un dictador carismático y soberano», en Enrique Moradiellos (dir.), Las caras de Franco: una revisión histórica del caudillo y su régimen, Siglo XXI, Madrid, 2016, p. 29–66; El nuevo Estado Español. Veinticinco Años de Movimiento Nacional, 1936–1961, IEP, Madrid, 1961.

Miguel Delibes, «Prólogo», El libro de la caza menor, Destino, Barcelona, 1964, p. 10–11.

Max Aub, La verdadera historia de la muerte de Francisco Franco, Cuadernos del Vigía, Granada, 2014, p. 52.

Имеется в виду Каталония – графство Барселонское.

Rubén Vega García, «Acerca de la trascendencia de un conflicto obrero» y Ramón García Piñeiro, «La huelga del silencio. Hojas del calendario», en Rubén Vega García (coord.), Hay una luz en Asturias… Las huelgas de 1962 en Asturias, Fundación Juan Muñiz Zapico-Trea, Gijón, 2002, p. 17–50 y 63–92.

Сравнительный взгляд на мобилизации 1934 и 1962 годов см.: Rubén Vega García (2008).

Claudia Cabrero Blanco, «Asturias, las mujeres y las huelgas», en José Babiano (ed.), Trabajo, género y movimiento obrero durante el franquismo, Libros de la Catarata, Madrid, 2007, p. 189–244. Julia Varela, Pilar Parra y Alejandra Val, Memorias para hacer camino. Relatos de vida de once mujeres españolas de la generación del 68, Morata, Madrid, 2016.

См. рассказ об этом опыте: Dolores Medio (1996): «La funcionaria empieza a jugar con las llaves que le cuelgan de la cintura. Piensa: Estas cochinas políticas van a darnos más guerra que un millar de putas. No comprendo por qué las trajeron a la cárcel… ¡Pues vaya una papeleta!».

Luis Zaragoza, Radio Pirenaica: la voz de la esperanza antifranquista, Marcial Pons, Madrid, 2008, p. 181.

См. различные материалы в разделе «Международный отклик» в: Rubén Vega García (coord.), El camino que marcaba Asturias. Las huelgas de 1962 en España y su repercusión internacional, Fundación Juan Muñiz Zapico, Gijón, 2002, p. 369–474.

«Альянс Франсез» – культурно-просветительская общественная организация Франции.

См. репродукцию «Коллективного письма»: Santos Juliá (2014), p. 441–442.

За этой первой инициативой последовали два письма в поддержку – из Мадрида и Барселоны, а также «Декларация солидарности испанских интеллектуалов, проживающих в Мексике» и «Манифест французских интеллектуалов», все они были опубликованы в мае 1962 года.

Здесь неточность: Фрага с июня 1962 г. – министр информации и туризма, письмо отправлено ему как министру (но директором Института политических исследований он тоже был).

Pere Ysàs, Disidencia y subversión. La lucha del régimen franquista por su supervivencia, 1960–1975, Crítica, Barcelona, 2004, p. 47–74.

Joaquín Satrústegui (dir.), Cuando la Transición se hizo posible. El «Contubernio de Múnich», Tecnos, Madrid, 2013.

Jordi Amat, La primavera de Múnich. Esperanza y fracaso de una transición democrática, Tusquets, Barcelona, 2016, p. 274; Olga Glondys, La guerra fría cultural y el exilio republicano español: cuadernos del Congreso por la Libertad de la Cultura (1953–1965), CSIC, Madrid, 2012, p. 213–220.

National Security Council, «Note for mr. Bundy [McGeorge Bundy, consejero del presidente para asuntos de seguridad]», «Contingency Paper-Spain. Succession Problem in Post-Franco Spain», John F. Kennedy Presidential Library and Museum. Papers of John F. Kennedy. Presidential Papers. National Security Files. Countries. Spain: General, 1961: January-September. JFKNSF-159-013; https:// www.jfklibrary.org/asset-viewer/archives/JFKNSF/159/JFKNSF-159-013 (дата обращения: 20 ноября 2021 г.).

Francisco Erice Sebares, Militancia clandestina y represión. La dictadura franquista contra la subversión comunista (1956–1963), Trea, Gijón, 2017; Manuel Vázquez Montalbán, «Las huelgas ya no son lo que eran», en Rubén Vega (2002), p. 13–15.

AGA, Ministerio de Cultura, caja 54/16413, «Carta del embajador de España en Bruselas [Carlos de Miranda y Quartín] a Fernando María Castiella», 21 de noviembre de 1962.

Martin Conway, «The Rise and Fall of Western Europe’s Democratic Age, 1945–1973», Contemporary European History, 13 (2004), p. 67–88.

El Imperio de la ley en España, Comisión Internacional de Juristas, Ginebra, 1962, p. 37; Nicolás Sesma, «Franquismo, ¿Estado de Derecho? Notas sobre la renovación del lenguaje político de la dictadura durante los años 60», Pasado y Memoria. Revista de Historia Contemporánea, 5 (2006), p. 45–58.

Christopher J. Bickerton, European Integration. From Nation-States to Member States, Oxford University Press, Oxford, 2012.

Yves Beigbeder, Le role international des organisations non gouvernementales, Bruylant, Bruselas, 1992.

Деятельность организации признана нежелательной на территории РФ.

Tom Buchanan, Amnesty International and Human Rights Activism in Postwar Britain, 1945–1977, Cambridge University Press, Cambridge, 2020, p. 81–103.

Cristóbal Gómez Benito, «Una revisión y una reflexión sobre la política de colonización agraria en la España de Franco», Historia del Presente, 3 (2004), p. 65–86.

Sergio Riesco Roche, Francisco Rodríguez Jiménez y María Luisa Lozano Gil, El Plan Badajoz: entre la modernización económica y la propaganda política, Diputación Provincial de Badajoz, Badajoz, 2021, p. 12.

Juan Goytisolo, Campos de Níjar, Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2015, p. 11–13.

Ana Cabana Iglesia, «De imposible consenso. Actitudes de consentimiento hacia el franquismo en el mundo rural (1940–1960)», Historia social, 71 (2011), p. 89–106; Ana Cabana Iglesia y Daniel Lanero Táboas, «Movilización social en la Galicia rural del Tardofranquismo (1960–1977)», Historia agraria. Revista de agricultura e historia rural, 48 (2009), p. 111–132.

Организация признана иностранным агентом, ее деятельность на территории РФ запрещена.

Benigno Varillas, «El papel de las organizaciones no gubernamentales en la conservación de la naturaleza», Reflexiones sobre el medio ambiente, Fundación Friedrich Ebert, Madrid, 1990, p. 49–54; Benigno Varillas y Humberto Da Cruz, Para una historia del movimiento ecologista en España, Miraguano, Madrid, 1981.

Гонсалес Фелипе – будущий глава правительств социалистов с 1982 по 1996 г.

Javier Escudero, «La segunda época de Revista de Occidente (1963–1975): Historia y valoración», Hispania, 77 (1994), p. 185–196; Eve Giustiniani, «Presencia de la cultura del exilio en la segunda época de la Revista de Occidente (1963–1975)», en Puentes de diálogo entre el exilio republicano de 1939 y el interior, Renacimiento, Sevilla, 2021.

Javier Muñoz Soro, Cuadernos para el Diálogo (1963–1976). Una historia cultural del segundo franquismo, Marcial Pons, Madrid, 2006, p. 29–39; «Razón de ser», Cuadernos para el Diálogo, 1 (1963), p. 1–2.

В 1958 году также была основана организация Христианско-демократическая левая (Izquierda Demócrata Cristiana), также под председательством Руиса-Хименеса.

Francisco Franco Salgado-Araujo (1976), p. 324.

Основные положения официального курса, определенного Советом национальной безопасности США в последние месяцы президентства Эйзенхауэра и затем воспринятого администрацией Кеннеди, см. в: «Statement of Policy Towards Spain, 5-10-1960», 1958–1960, Foreign Relations of the United States, tomo VII, p. 785–790.

National Security Council, «Note for mr. Bundy [McGeorge Bundy, consejero del presidente para asuntos de seguridad]», «Contingency Paper-Spain. Succession Problem in Post-Franco Spain», op. cit.

Rafael Escobedo, «La embajada en Washington de Antonio Garrigues Díaz-Cañabate (1962–1964): ¿Una diplomacia para el aperturismo?», Historia y Política, 23 (2010), p. 243–273.

Ángel Viñas (2003), p. 333–371.

Haruko Hosoda, Castro and Franco. The Backstage of Cold War Diplomacy, Routledge, Londres y Nueva York, 2021. «Spain: General, 1961–1963», John F. Kennedy Presidential Library and Museum. Papers of John F. Kennedy. Presidential Papers. President’s Office Files. Countries. Spain: General, 1961–1963. JFKPOF124-007; https://www.jfklibrary.org/asset-viewer/archives/JFKPOF/124/JFKPOF-124- 007 (дата обращения: 20 ноября 2021 г.).

Steven H. Jaffe, «El legado de la guerra civil española en Nueva York», en Peter N. Carroll y James D. Fernández (eds.), Contra el fascismo. Nueva York y la guerra civil española, New York University Press, Nueva York, 2007, p. 170–183. Ruth Ben-Ghiat, Strongmen: Mussolini to the Present, W. W. Norton & Company, Nueva York, 2021.

Stephen Watts, «Less Pomp, More Circumstance», The New York Times, 24 de julio de 1966.

Ángel Herrerín, La CNT durante el franquismo. Clandestinidad y exilio (1939–1975), Siglo XXI, Madrid, 2004; Óscar Freán Hernández, «El paso a la acción directa», Cahiers de civilisation espagnole contemporaine, 19 (2017); http://journals. openedition.org/ccec/6780 (дата обращения: 5 декабря 2021 г.).

César Lorenzo Rubio, «La máquina represiva: la tortura en el franquismo», en Pedro Oliver Olmo (ed.), La tortura en la España contemporánea, Libros de la Catarata, Madrid, 2020, p. 131–198; Juan José del Águila Torres (2006), p. 813–826.

Dionisio Ridruejo, «L’état de guerre continu», Le Monde, 24 de abril de 1963.

«La juventud una vez más con Franco», Arriba, 24 de octubre de 1962.

О влиянии позиции архиепископа Монтини на испанских католических студентов см.: Óscar Alzaga, La conquista de la transición (1960–1978). Memorias documentadas, Marcial Pons y Fundación Concordia y Cultura, Madrid, 2021, p. 44–46; William J. Callahan (2003), p. 395.

Ángel Viñas (2003), p. 367–368.

См. обширный обзор в: Juan José del Águila Torres, El TOP. La represión de la libertad (1963–1977), Fundación Abogados de Atocha, Ministerio de la Presidencia, Relaciones con las Cortes y Memoria Democrática, Madrid, 2020, p. 105–177 y 245–270.

Gonzalo Fernández de la Mora, El crepúsculo de las ideologías (introducción de Vicente Palacio Atard), Espasa Calpe, Madrid, 1986 (orig. 1965), p. 193 y 199.

Реконструкция видеозаписей матча и репортаж Томаса Переса для RNE и TVE см.: https://www.youtube.com/watch?v=z6oKOQkgDRY (дата обращения: 16 октября 2021 г.).

«Франко, этот человек» (Franco, ese hombre, Испания, 1964).

В хрониках следующего дня газета ABC подчеркивала «воодушевленную поддержку народа государству, возникшему в результате победы над коммунизмом и его спутниками – как внутренними, так и внешними», тогда как Arriba отмечала «цвет, зарекомендовавший себя в Испании как серьезный, стойкий и мужественный – наиболее подходящий и репрезентативный для этих двадцати пяти лет мира». См.: Ramón Ramos, ¡Que vienen los rusos! España renuncia a la Eurocopa 1960 por decisión de Franco, Comares, Granada, 2012, p. 172–175.

Новый стадион «Чамартин» был переименован в 1955 году в стадион «Сантьяго Бернабеу».

Предшественник Кубка УЕФА.

Название отсылает к песне «Битлз», так называют период в истории мадридского «Реала», связанный с тренером Мигелем Муньосом.

Alejandro Quiroga Fernández de Soto, Goles y banderas. Fútbol e identidades nacionales en España, Marcial Pons, Madrid, 2014, p. 52–72; Duncan Shaw, Fútbol y franquismo, Alianza, Madrid, 1987.

Vicente Sánchez Biosca, «El NO-DO y la eficacia del nacionalismo banal», en Stéphane Michonneau y Xosé Manoel Núñez Seixas (2014), p. 177–195.

Ferran Gallego, Una patria imaginaria. La extrema derecha española (1973–2005), Síntesis, Madrid, 2006, p. 209–212.

Vicente J. Benet, «La última voluntad del Verdugo», en Annie Bussière Perrin y Vicente Sánchez Biosca (coords.), El Verdugo – Le Bourreau de Luis García Berlanga. En hommage à Ricardo Muñoz Suay, Centre d’études et de recherches sociocritiques, Montpellier, 1997, p. 41–50.

«Рекламщики с Мэдисон-авеню».

Victoria de Grazia (2005), p. 416–425. Исследование женского присутствия в медиа см. в: José Emilio Pérez Martínez, Radio y mujer (España, 1960–1975) en las ondas de Radio Nacional, Abada, Madrid, 2021.

«Ley 96/1966 suprimiendo la limitación establecida en el apartado c) del número 2 del artículo tercero de la Ley de 22 de julio de 1961 sobre derechos de la mujer», BOE, 311, 29 de diciembre de 1966, p. 16392.

«Ley de Representación Familiar en Cortes», BOE, 156 (1 de julio de 1967), p. 9181–9182; Inmaculada Adrián Gálvez, «Las procuradoras a Cortes: una aproximación prosopográfica a las élites políticas femeninas del franquismo», en Vicent Bellver, Francesco D’Amaro, Isabel Molina y Jorge Ramos (coords.), Otras voces, otros ámbitos: los sujetos y su entorno. Nuevas perspectivas de la historia sociocultural, Universitat de València-AHC, Valencia, 2015.

Полемику вокруг заявлений Пилар Кареага и необходимости получения разрешения от мужа см.: Antonio Álvarez-Solís, «Notas sobre el tema: Doña Pilar Careaga», La Vanguardia (Española), 6 de julio de 1969; «Se habla de… Pilar Careaga», El Diario Vasco, 13 de julio de 1969. Gloria Nielfa y María del Carmen Muñoz, «Mujeres en los ayuntamientos durante la dictadura franquista (1936–1975)», en Gloria Nielfa (coord.), Mujeres en los gobiernos locales: alcaldesas y concejalas en la España contemporánea, Biblioteca Nueva, Madrid, 2015, p. 129–160.

«¿Por qué voy a tener que condenar yo el franquismo», La Voz de Galicia, 25 de noviembre de 2007. Declaraciones de Jaime Mayor Oreja, ministro del Interior entre 1996 y 2001, «…hubo muchas familias que lo vivieron con normalidad y naturalidad […] En mi tierra vasca hubo unos mitos infinitos. Fue mucho peor la guerra que el franquismo […] Era una situación de extraordinaria placidez».

Diego Palacios Cerezales, «Sin efusión de sangre. Protesta, política y costes de la represión», en María Jesús Funes Rivas (ed.), A propósito de Tilly: conflicto, poder y acción colectiva, CIS, Madrid, 2011, p. 247–264.

G-Men en Carlos Giménez, España. Una, Grande y Libre, Glénat, Barcelona, 1999.

Перевод из издания: Пьер Паоло Пазолини. «Компартия – молодежи!» Стихотворение 1968 г. и дискуссия о нем». Перевод, составление, примечания – Кирилл Медведев, 2008.

Pier Paolo Pasolini, «Il PCI ai giovani», L’Espresso, 16 de junio de 1968, p. 13.

Duncan Simpson, «Tenho o prazer de informar o Senhor Director…» Cartas de portugueses à PIDE (1958–1968), Letras Errantes, Silveira, 2022.

О BPS см.: Pablo Alcántara Pérez, La secreta de Franco. La Brigada Político-Social durante la dictadura, Espasa, Madrid, 2022. О важности «отождествления государства с добродетелью» и стремлении к «гомогенизации социального тела» в действиях политической полиции см.: José M. Faraldo, «Los comienzos del Estado de vigilancia», Las redes del terror. Las policías secretas comunistas y su legado, Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2018, p. 15–31.

Ignacio Martínez de Pisón, El día de mañana, Seix Barral, Barcelona, 2011, en especial p. 114–123.

Quique Peinado, Futbolistas de izquierdas, Léeme Libros, 2013; Alejandro Quiroga Fernández de Soto, «Así también se hace patria. Fútbol y franquismo en Cataluña y el País Vasco (1939–1977)», Hispania Nova. Revista de Historia Contemporánea, 17 (2019), p. 270–305.

Maria Salicrú-Maltas, La nova cançó: aportació musical, repressió i censura (1958–1978), Universitat Autònoma de Barcelona, Barcelona, 2021.

Sobre La tía Tula, véase Aurora Morcillo Gómez, En cuerpo y alma. Ser mujer en tiempos de Franco, Siglo XXI, Madrid, 2015.

Stanley G. Payne (1987), p. 519 y 533; Borja de Riquer (2010), p. 533.

Этот процесс формирования новой рабочей и общинной культуры, в значительной степени основанной на семейных и соседских сетях, подробно прослежен у: Xavier Domènech Sampere, «La otra cara del milagro español. Clase obrera y movimiento obrero en los años del desarrollismo», Historia Contemporánea, 26 (2003), p. 91–112, а также в: Lucha de clases, franquismo y democracia. Obreros y empresarios (1939–1979), Akal, Madrid, 2022. «No queremos una España de proletarios, sino de propietarios. Palabras de D. José Luis de Arrese, en el homenaje que le tributaron los agentes de la propiedad inmobiliaria», ABC, 2 de mayo de 1959.

Claudia Cabrero, Irene Díaz, José G. Alén y Rubén Vega, Abogados contra el franquismo. Memoria de un compromiso político, 1939–1977, Crítica, Barcelona, 2013, p. 3–4.

Miguel Delibes, Los santos inocentes, Círculo de Lectores, Barcelona, 1985, p. 49, 53 y 128–129.

Mary Nash, «Turismo, género y neocolonialismo: la sueca y el donjuán y la erosión de arquetipos culturales franquistas en los 60», Historia social, 96 (2020), p. 41–61.

Vicente J. Benet y Vicente Sánchez Biosca, «La españolada en el cine», en Javier Moreno Luzón y Xosé Manoel Núñez Seixas (coords.), Ser españoles: imaginarios nacionalistas en el siglo xx, RBA, Barcelona, 2013, p. 560–591.

«Historieta de Forges» en Cuadernos para el Diálogo, 149–150 (1976), reproducida en Javier Muñoz Soro (2006), p. 289.

Carlos Sanz Díaz, «Emigración económica, movilización política y relaciones internacionales. Los trabajadores españoles en Alemania, 1960–1966», Cuadernos de Historia Contemporánea, 23 (2001), p. 317–318 y España y la República Federal de Alemania (1949–1966): política económica y emigración, entre la Guerra Fría y la distensión, UCM, Madrid, 2006.

ЛГБТ-движение признано экстремистским и запрещено на территории РФ.

Guillermo Portilla Contreras (coord.), El infierno de los homosexuales durante el franquismo: la Colonia Agrícola Penitenciaria de Tefía, Ediciones Universidad de Salamanca, Salamanca, 2022.

Arturo Arnalte, Redada de violetas. La represión de los homosexuales durante el franquismo, La Esfera de los Libros, Madrid, 2003, p. 61–219.

ЛГБТ-движение признано экстремистским и запрещено на территории РФ.

Jordi M. Monferrer, «La construcción de la protesta en el movimiento gay español: la Ley de Peligrosidad Social (1970) como factor precipitante de la acción colectiva», Revista Española de Investigaciones Sociológicas, 102 (2003), p. 171–204.

Geoffroy Huard de la Marre, Los gais durante el franquismo. Discursos, subculturas y reivindicaciones (1939–1977), Egales, Madrid/Barcelona, 2021. Один из примеров растущего интереса историографии к теме LGTBQ+ – содержательный том под редакцией Geoffroy Huard de la Marre y Javier Fernández Galeano (coords.), Las locas en el archivo. Disidencia sexual bajo el franquismo, Marcial Pons, Madrid, 2023.

Daniel J. García y Pablo José Castillo, «La represión silenciosa del pueblo olvidado: gitanos bajo el franquismo», en Federico Fernández-Crehuet y Daniel J. García (coords.), Derecho, memoria histórica y dictaduras, Comares, Granada, 2009, p. 367–396.

Tom Buchanan, «¿Hasta qué punto era “diferente” España? El segundo franquismo en el contexto internacional», en Nigel Townson (2009), p. 71–86. См. основное исследование о влиянии туризма в этот период: Sasha D. Pack, La invasión pacífica. Los turistas y la España de Franco, Turner, Barcelona, 2009. См. также: Lorién Jiménez, La construcción política del turismo durante el franquismo, Tesis doctoral inédita, Universidad de Zaragoza, 2014.

Проповедуя в пустыне, именно в 1969 году французский историк Max Gallo настойчиво напоминал: «il ne faut pas se fier aux impressions touristiques pour sonder et connaître la réalité de l’Espagne de 1960» (не следует полагаться на туристические впечатления, чтобы постичь и понять реальность Испании 1960-х), см.: Histoire de l’Espagne franquiste de 1951 à aujourd’hui, Marabout Université, Verviers, 1969, tomo II, p. 326–327. О социокультурном значении Астерикса см.: Astérix, Bertrand Richet (ed.), Le tour du monde d’Astérix, Presses Sorbonne Nouvelle, París, 2011.

В 1929 году плакат Национального совета по туризму впервые использовал идею «Spain is Different», впоследствии вновь появившуюся в 1935 году, затем в кампании 1947–1948 годов под лозунгом «Spain is Beautiful and Different», и в сокращенном и более запоминающемся варианте «Spain is Different», начиная с 1957 года – по инициативе тогдашнего генерального директора по туризму Луиса Антонио Болина и Бидуэлла, бывшего пресс-атташе посольства Испании в Лондоне. См. Ana Moreno Garrido, Historia del turismo en España en el siglo xx, Síntesis, Madrid, 2007 y «Los otros “años vitales”. Luis Bolín y la España turística (1948–1952)», Ayer, 99 (2015), p. 155–174.

О влиянии этого лозунга на восприятие Испании за рубежом см.: Miriam Soriano y Antonio Terrón, «When National Stereotypes Become a Brand: the Case of Spain’s Destination Marketing», Cuadernos de Turismo, 47 (2021), p. 179–202.

Albert t’Serstevens, Le Nouvel Itinéraire Espagnol, SEGEP, París, 1951 (reeditado en 1963), p. 76; Esther Sánchez, «Le tourisme des années 1960 à destination de l’Espagne: le cas des Français», Histoire, économie & société, 21 (2002), p. 413–430.

Juan Triguero [José María Moreno Galván] (1965), p. 5–16.

См. общий обзор всей кампании: Asunción Castro y Julián Díaz (coords.), XXV Años de Paz franquista. Sociedad y cultura en España hacia 1964, Sílex, Madrid, 2017.

Всемирная туристская организация (ВТО), «Список резолюций, принятых на Первой Генеральной ассамблее (Мадрид, Испания, 12–24 мая 1975 года)»: «Выбор местонахождения Организации (21 мая 1975 года)» и «Выражение благодарности испанским властям (24 мая 1975 года)»; доступно по ссылке: https://webunwto.s3.eu-west-1.amazonaws.com/s3fs-public/2020-02/01resES.pdf (дата обращения: 14 апреля 2022 г.).

¿Crimen o castigo? Documentos inéditos sobre Julián Grimau García, – памфлет, изданный на испанском, английском и французском языках Информационной службой Министерства иностранных дел в 1963 году. Напротив, памфлет Los Nuevos Liberales. Florilegio de un ideario político не имел даты издания, хотя начал распространяться весной 1966 года.

Nicolás Sánchez Albornoz (ed.), Ruedo ibérico. Un desafío intelectual, Residencia de Estudiantes, Madrid, 2004.

Aránzazu Sarría Buil, «El Boletín de Orientación Bibliográfica del Ministerio de Información y Turismo y la editorial Ruedo Ibérico», en Nathalie Ludec y Françoise Dubosquet Lairys (coords.), Centros y periferias: prensa, impresos y territorios en el mundo hispánico contemporáneo, PILAR, París, 2004, p. 233–253.

«Una teoría del régimen autoritario. El caso de España», en Manuel Fraga, Juan Velarde Fuertes y Salustiano del Campo (eds.), El Estado y la política: la España de los años 70, Moneda y Crédito, Madrid, 1974, vol. 3, p. 1467–1531. Испанская версия статьи «An Authoritarian Regime. The Case of Spain», опубликованной в: Eric Allardt e Yrjö Littunen (eds.), Cleavages, Ideologies and Party Systems: Contributions to Comparative Political Sociology, The Academic Bookstore, Helsinki, 1964, p. 291–341. См. также для интерпретации текста и контекста его создания: José Ramón Montero y Thomas Jeffrey Miley, «Introducción: los estudios de Juan J. Linz sobre totalitarismo, autoritarismo y sultanismo», en José Ramón Montero y Thomas Jeffrey Miley (eds.), Juan J. Linz. Obras escogidas 3. Sistemas totalitarios y regímenes autoritarios, CEPC, Madrid, 2009, p. XXII–XLIV.

AGA, Presidencia, Secretaría General del Movimiento, Caja 18/522, «Programa de Relaciones Públicas para la Secretaría General del Movimiento», s. f. [1957].

Радио «Испанская независимая» – выступление от 30 августа 1962 года.

Miguel Delibes, «La prensa española en los años 40», ABC, 11 de marzo de 1979, p. 3.

Сын бывшего начальника пресс-службы Мануэля Асаньи, Хосе Антонио Новаис имел то преимущество, что, оставаясь гражданином Испании, он одновременно был иностранным корреспондентом, что в конечном счете вдохновило на включение специального пункта в статью 57 нового Закона о печати. О его значении в последние годы диктатуры см.: Miguel Ángel Aguilar, «Lo que debemos a Novais», El País, 26 de marzo de 1993, que señala que «salir en las crónicas de José Antonio Novais en Le Monde era adquirir condición de “no torturable”».

«Le correspondant particulier du “Figaro” est expulsé d’Espagne», Le Monde, 11 de marzo de 1967.

См. в числе прочих работы Cristina Palomares: Sobrevivir después de Franco. Evolución y triunfo del reformismo, 1964–1977, Alianza, Madrid, 2006, y «Nuevas mentalidades políticas en el tardofranquismo», en Nigel Townson (2009), p. 110.

Elisa Chuliá, «La Ley de Prensa de 1966. La explicación de un cambio institucional arriesgado y de sus efectos virtuosos», Historia y política, 2 (1999), p. 209.

Blas Piñar, «Hipócritas», ABC, 19 de enero de 1962.

Цитаты приведены из выпуска NO-DO № 1210 от 14 марта 1966 года; https://www.rtve.es/filmoteca/no-do/not-1210/1474019/ (дата обращения: 29 апреля 2022 г.).

Rafael Moreno Izquierdo, La historia secreta de las bombas de Palomares, Crítica, Barcelona, 2016.

См. наиболее полные исследования по внешней политике Испании в данный период: Rosa Pardo, «Las relaciones hispano-norteamericanas durante la presidencia de L. B. Johnson: 1964–1968», Studia Histórica. Historia contemporánea, 22 (2004), p. 137–183 y «EE. UU. y el tardofranquismo: las relaciones bilaterales durante la presidencia Nixon, 1969–1974», Historia del presente, 6 (2005), p. 11–41. См. о связях с гаулистской Францией и их ограничениях: Esther M. Sánchez (2006), p. 128–134.

José Luis Rodríguez Jiménez, Salvando vidas en el delta del Mekong: la primera misión en el exterior de la Sanidad militar española (Vietnam del Sur, 1966–1971), Ministerio de Defensa, Madrid, 2013. См. знаменитое письмо Франко от 18 августа 1965 года, адресованное Линдону Б. Джонсону, в котором он предупреждает о рисках «партизанской войны»: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1964- 68v12/d184 (дата обращения: 16 мая 2022 г.).

См. о создании CESEDEN и стремлении Диеса-Алегрии положить конец хронической несогласованности между видами вооруженных сил и выработать целостную доктрину национальной обороны: Ángel Viñas, «La política franquista de seguridad y defensa», Historia contemporánea, 30 (2005), p. 79–113.

См. избирательные упоминания о соответствующих проектах, а также о деле Гримау и реакции франкистского режима на мюнхенский контуберниум: José María de Areilza, Memorias exteriores, 1947–1964, Planeta, Barcelona, 1984, p. 165–194.

Sasha Pack, The Deepest Border: The Strait of Gibraltar and the Making of the Modern Hispano-African Borderland, Stanford University Press, Redwood City, 2019.

Ángel Viñas (2003), p. 390–401.

«El Jefe del Estado inaugurará hoy la central nuclear de Zorita», La Vanguardia (española), 12 de diciembre de 1968. La frase de Camilo José Cela forma parte de la dedicatoria de su libro Viaje a la Alcarria (1948) al doctor Gregorio Marañón.

О JEN и ядерной программе см. выдающиеся работы Albert Presas i Puig: «La correspondencia entre José M. Otero Navascués y Karl Wirtz, un episodio de las relaciones internacionales de la Junta de Energía Nuclear», Arbor 659–660 (2000): 527–601 y «Science on the Periphery. The Spanish Reception of Nuclear Energy: an Attempt at Modernity?», Minerva 43 (2005): 197–218.

«Special National Intelligence Estimate. Prospects for Further Proliferation of Nuclear Weapons» (1974), p. 37; http://nsarchive.gwu.edu/NSAEBB/NSAEBB240/snie.pdf (дата обращения: 15 мая 2022 г.). См. интерпретацию одного из непосредственных участников: Guillermo Velarde, Proyecto Islero. Cuando España pudo desarrollar armas nucleares, Guadalmazán, Córdoba, 2016.

Tony Judt (2005), p. 362.

См. о создании и восприятии произведения: Pedro Carlos González Cuevas, La razón conservadora. Gonzalo Fernández de la Mora, una biografía político-intelectual, Biblioteca Nueva, Madrid, 2015, p. 227–235.

«„Испания уже структурирована“, – провозглашает Франко на открытии нового созыва кортесов. Речь Его Превосходительства Главы Государства перед Испанскими Кортесами на торжественном заседании по случаю открытия IX легислатуры», Diario de Burgos, 18 ноября 1967 года.

Paul Preston (1994), p. 892; Borja de Riquer (2010), p. 497.

Carme Molinero y Pere Ysàs (2008), p. 61–62.

Benjamín Oltra y Juan Salcedo, «Estadísticas e ideología», Papers. Revista de sociología, 1 (1973), p. 67–96.

«“Podremos seguir avanzando deprisa, al máximo ritmo compatible con la estabilidad”. Discurso del ministro comisario del Plan de Desarrollo», La Vanguardia (española), 8 de febrero de 1969.

Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 260–272.

Dominique Lejeune, La France des Trente Glorieuses, 1945–1974, Armand Colin, París, 2015; Esther M. Sánchez, «La España de la estabilización y el desarrollo en perspectiva francesa (1958–1969)», Mélanges de la Casa de Velázquez, 32 (2004), p. 251–269.

VV. AA., См. коллективную монографию O planeamento em Portugal: lições da experiência e perspectivas de futuro, Livraria Sá da Costa, Lisboa, 1984.

Fabián Estapé, Sin acuse de recibo. Las extraordinarias memorias de un gran economista (edición de Mónica Terribas i Sala), Plaza & Janés, Barcelona, 2001, p. 197.

В этой связи сами французские дипломатические источники отмечали, что франкистская модель развития находилась «на полпути между гибкой французской системой планирования и более жестким планированием, действующим в странах Восточного блока», «Rapport d’Information. Assamblée Nationale n. 862», цит. по: José Luis Ramos Gorostiza y Luis Eduardo Pires Jiménez, «Los economistas españoles ante la planificación indicativa del desarrollismo», en Joseba de la Torre Campo y Mario García Zuñiga (coords.), Entre el mercado y el Estado: los planes de desarrollo durante el franquismo, Universidad Pública de Navarra, Pamplona, 2009, p. 27–60.

International Bank for Reconstruction and Development, The Economic Development of Spain, The Johns Hopkins Press, Baltimore, 1963; Enrique Fuentes Quintana (ed.), El Desarrollo Económico de España: juicio crítico del Informe del Banco Mundial, Revista de Occidente, Madrid, 1963.

Fabián Estapé y Mercè Amado, «Realidad y propaganda de la planificación indicativa en España», en Josep Fontana (ed.), España bajo el franquismo, Crítica, Barcelona, 1986, p. 138; Manuel Jesús González, «Los economistas en el preludio de la planificación indicativa», Investigaciones Económicas, 6 (1978), p. 136.

Esteban Rodríguez-Ocaña y Rosa Ballester Añón, «El Informe del consultor de la OMS Fraser Brockington de 1967 en el contexto del reformismo sanitario franquista», Dynamis, 39 (2019), p. 477–496. «Доклад об организации санитарных служб в Испании. Миссия, выполненная с 28 сентября по 17 декабря 1967 года доктором Фрейзером Брокингтоном, консультантом ВОЗ по вопросам управления в области общественного здравоохранения»; https://ars.els-cdn.com/content/image/1-s2.0- S0213911118300918-mmc1.pdf.

Stanley G. Payne (1987), p. 545.

Слова Франсиско Франко, обращенные к Лаурено Лопесу Родó, произнесенные 2 июня 1966 года, согласно документам, цитируемым у Pablo Hispán Iglesias de Ussel (2006), p. 405.

Abdón Mateos, Las relaciones entre España y la Organización Internacional del Trabajo (1939–1969), Vol. II. La denuncia del Sindicato Vertical. La era Solís: El nacional-sindicalismo ante la OIT, Consejo Económico y Social, Madrid, 1997, p. 96.

Francisco Gago Vaquero, «El cincopuntismo durante los años sesenta y setenta», Tiempo y sociedad, 12 (2013), p. 81–137.

Jordi Estivill y Josep M. de la Hoz, La cultura política dels treballadors a Catalunya. Estudi sobre les eleccions sindicals (1944–1987), La Magrana, Barcelona, 1988, p. 51–52.

«Рабочие комиссии» (Comisiones Obreras, CCOO).

Abdón Mateos, «Comunistas, socialistas y sindicalistas ante las elecciones del “Sindicato Vertical”, 1944–1967», Revista de la Facultad de Geografía e Historia, 1 (1987), p. 379–411.

«Recurso ante el Supremo», ABC, 15 de febrero de 1967.

«Ley Orgánica del Estado, núm. 1/1967, de 10 de enero», BOE, 11 de enero de 1967, p. 466–477; https://www.boe.es/boe/dias/1967/01/11/pdfs/A00466-00477.pdf.

Fernando Romero Pérez (2009), p. 149–318.

О формировании образа Франко как «счастливого дедушки» см. Javier Rodrigo (2022), с. 370–385. См. также монтаж с синхронизированным изображением и звуком обращения по поводу референдума по Органическому закону государства (LOE) в декабре 1966 года: https://www.youtube.com/watch? – v=J6gl9hDvQ9c (дата обращения: 8 августа 2023 г.).

Carme Molinero y Pere Ysàs (2008), p. 112–113. «Comunicado de los Obispos españoles sobre el próximo referéndum», ABC, 7 de diciembre de 1966; «Contra intentos de crear confusionismo entre fieles y clero», «Advertencia del Arzobispado de Barcelona», ABC, 13 de diciembre de 1966. «Comunicado sobre el referéndum. Nota de la III Asamblea Plenaria de la CEE», en https://documentos. conferenciaepiscopal.es/flora/servlet/DocumentFileManager?source=ged&document=ged%3AIDOCS%3A33&resolution=MEDIUM&recordId=cee%3ADOCUS %3A5 (дата обращения: 8 августа 2023 г.).

Alfons Aragoneses y Jordi Cerdà Serrano, «“Un país de Constitución abierta”. Las “leyes fundamentales” y la modernización del franquismo», História do Direito. Revista do IBHD, 3 (2021), p. 143–168. Rodrigo Fernández-Carvajal, La Constitución Española, Editora Nacional, Madrid, 1969.

Elías Díaz (1966), p. 13, anticipado en «Teoría general del Estado de Derecho», Revista de Estudios Políticos, 131 (1963), p. 21–48.

«Ley 43/1967, de 28 de junio, Orgánica del Movimiento y de su Consejo Nacional», BOE, 156 (1 de julio de 1967), p. 9188–9191; https://www.boe.es/boe/ dias/1967/07/01/ pdfs/A09188-09191.pdf.

Mercedes Cabrera y Fernando del Rey, El poder de los empresarios: política e intereses económicos en la España contemporánea, 1875–2000, Taurus, Madrid, 2002.

Roque Moreno Fonseret, «El régimen y la sociedad. Grupos de presión y concreción de intereses», Ayer, 33 (1999), p. 87–113.

Carlos Barciela López, María Inmaculada López Ortiz, Joaquín Melgarejo Moreno y José Antonio Miranda Encarnación (2001), p. 271.

В этой связи в классическом труде Barrington Moore Jr., Los orígenes sociales de la dictadura y de la democracia, Península, Barcelona, 2002, уже указывалось, что одним из ключевых факторов авторитарной модернизации является «политическое явление XIX века, хотя оно сохранялось и в XX […] торгово-промышленный класс, достаточно сильный, чтобы быть ценным политическим союзником, но слишком слабый и зависимый, чтобы захватить власть самостоятельно, и потому он бросается в объятия аграрной аристократии», p. 620–621.

Datos de Carlos Elordi publicados en La Actualidad Española y recogidos por Antonio Manuel Moral Roncal, «Aristocracia y poder económico en la España del siglo xx», Vegueta, 7 (2003), p. 155–178.

Francisco Comín, «Reforma tributaria y política fiscal», en José Luis García Delgado (dir.), España, economía, Espasa Calpe, Madrid, 1989, p. 870.

«Debemos responsabilizarnos empresarial y corporativamente de la evolución de precios y salarios», La Vanguardia (española), 21 de septiembre de 1968; Ángeles González Fernández, «Los empresarios ante los cambios económicos y sociales», en Glicerio Sánchez Recio, Eppure si muove. La percepción de los cambios en España (1959–1976), Biblioteca Nueva, Madrid, 2008, p. 101–119; «La representación de los intereses empresariales en el franquismo: los Consejos Provinciales de Empresarios, 1965–1975», Pasado y memoria. Revista de historia contemporánea, 3 (2004), p. 73–92 y «Un empeño prematuro. El Consejo Nacional de Empresarios (1965–1969)», Historia Social, 72 (2012), p. 113–132.

Речь идет о работе Ортеги «Бесхребетная Испания».

Как мы уже видели, к тому времени такие города, как Виго и Вальядолид, уже пользовались инвестициями крупных французских компаний – соответственно Citroën и Renault; аналогичная ситуация наблюдалась с Péchiney в Ла-Корунье и Saint Gobain в Бургосе. Таким образом, как отмечает Esther M. Sánchez (2006), «деловая активность французских компаний была не следствием, а причиной официальной политики Испании», p. 168.

Слова одного из подписантов «Манифеста Альгамбры» (1953), архитектора Фернандо Чуэка Гоитья, в книге La destrucción del legado urbanístico español, Prensas Universitarias de Zaragoza, Сарагоса, 2019 (первоначально – 1977): «Все было пущено под откос безжалостной спекуляцией и крайне вульгарным вкусом властей, застройщиков и целого хора пустозвонов», p. 89.

Claudio Hernández Burgos (2013), p. 278–281 y 333–339.

«Visita de los ministros señores López Rodó y López Bravo al polo de desarrollo de Granada», La Vanguardia (española), 7 de octubre de 1969.

Granada semanal, 6 de julio de 1974.

Carlos Cano «Viva la grasia», A duras penas (1976); Antonio Ramos Espejo, Andalucía de vuelta y media (represión, prensa e imagen), Centro Andaluz del Libro, Sevilla, 2011, p. 227.

Juan Carlos Colomer, «“Una izquierda del régimen”: Adolfo Rincón de Arellano y el franquismo (Valencia, 1939–1976)», Pasado y Memoria. Revista de Historia Contemporánea, 12 (2013), p. 201.

См. выдающееся исследование: Pamela B. Radcliff, Making Democratic Citizens in Spain. Civil Society and the Popular Origins of the Transition, 1960–1978, Palgrave Macmillan, Nueva York, 2011, especialmente p. 19–63.

См. о ситуации в Ла-Манче и Мурсии: Encarna Nicolás Marín, «“La transición se hizo en los pueblos”. La vida política en Murcia (1968–977)», en Rafael Quirosa-Cheyrouze (coord.), Historia de la transición en España. los inicios del proceso democratizador, Biblioteca Nueva, Madrid, 2007, p. 253. Francesco D’Amaro, «La re-acción colectiva a las políticas de desarrollo tardo-franquistas. Identidades territoriales e instituciones comunitarias frente al Trasvase Tajo-Segura», en Santiago Castillo y Montserrat Duch (coords.), VIII Congreso de Historia Social. Sociabilidades en la historia, Tarragona, 2015 e Intereses en conflicto: técnicos, organización sindical e instituciones de riego durante el franquismo, Universitat de València, Valencia, 2017.

Pablo Corral Broto, Protesta y ciudadanía. Conflictos ambientales durante el franquismo en Zaragoza (1939–1979), Rolde de Estudios Altoaragoneses, Zaragoza, 2016, p. 106–116.

Carlos Domper y Nicolás Sesma, «Aragón y el reciclaje regionalista de la clase política franquista durante la transición», en Jaume Claret y Joan Fuster-Sobrepere (2021), p. 131–155.

Каталонские термины, означающие наследников и наследниц.

Escola Virtèlia – частная школа христианской и каталонской ориентации, основанная в 1939 г.

О проекте «Большая Барселона» при Порсиолесе как попытке модернизации см. Jaume Claret, «La Gran Barcelona de Porcioles: un intento de modernización», в: Rosa Cerarols, Antonio Luna и David Moriente (ред.), La invención de Barcelona: rupturas y continuidades, Bellaterra, Барселона, 2021;

о связи каталонизма, клиентелизма и франкизма – Martí Marín, Porcioles. Catalanisme, clientelisme i franquisme, Base, Барселона, 2005;

о франкистском юридическом проекте – Alfons Aragoneses, «Un proyecto jurídico del franquismo: la compilación de derecho civil y sus juristas», в: José María Pérez и Tomás de Montagut (ред.), Los juristas catalanes y el Estado español, Marcial Pons, Мадрид, 2017, с. 337–368.

Среди бывших учеников школы Escola Virtèlia были Микель Рока, Паскуаль Марагаль и Федерико Майор Сарагоса; см. Anna Roig Llort, Generació Virtèlia. El palau comú dels líders catalans del segle XX, Columna,Barcelona, 2011.

Esther Almarcha Núñez-Herrador y Rafael Villena Espinosa, «La impresión de lo moderno: los volúmenes provinciales de los XXV Años de Paz», en Asunción Castro y Julián Díaz (2017), p. 271–305.

Julio Prada Rodríguez, «El discurso galleguista del centro y la derecha entre la Transición a la democracia y la consolidación autonómica (1975–1985)», Dictatorships & Democracies. Journal of History and Culture, 5 (2017), p. 104–106.

Juan Francisco Gutiérrez Lozano, «Los primeros pasos de la descentralización televisiva en España a través del ejemplo de “Telesur” (TVE-Andalucía)», Revista Internacional de Historia de la Comunicación, 16 (2021), p. 475–501.

Carlos Domper, «Entre la apertura política y el puño de hierro. Las elecciones de 1967 y la democracia “a la española”», en Julio Prada Rodríguez, Emilio Grandío Seoane y José Ramón Rodríguez Lago (coords.), En transición: Europa y los retos de la representatividad, Libros de la Catarata, Madrid, 2020, p. 186–208.

Сохранение экономического самоуправления регионов.

«Montejurra 1968. Auxilio Goñi y Santiago Coello, fieles intérpretes del sentir carlista», El Pensamiento Navarro, 7 de mayo de 1968.

Francisco Javier Caspistegui Gorasurreta, El naufragio de las ortodoxias. El carlismo, 1962–1977, EUNSA, Pamplona, 1997 y «Montejurra, la construcción de un símbolo», Historia contemporánea, 47 (2013), p. 527–557; Francisco Miranda Rubio, «Los procuradores de representación familiar en la novena legislatura franquista (1967–1971)», Príncipe de Viana, 203 (1994), p. 615–638; Manuel Martorell Pérez, Carlos Hugo frente a Juan Carlos: la solución federal para España que Franco rechazó, EUNATE, Pamplona, 2014, p. 250–254.

«Franco renueva la consagración de España al Sagrado Corazón de Jesús en el cincuentenario de la inauguración del monumento por el rey don Alfonso XIII», ABC, 1 de junio de 1969. О значении холма Сьерро-де-лос-Анхелес для испанского католицизма см.: Mary Vincent, «Spain», en Tom Buchanan y Martin Conway (eds.), Political Catholicism in Europe, 1918–1965, Oxford University Press y Clarendon Press, Nueva York, 1996, p. 97–128; William J. Callahan (2003), p. 389.

Alfonso Pérez-Agote, Cambio religioso en España: los avatares de la secularización, CIS, Madrid, 2012, p. 12.

Rafael Ruiz Andrés, «El proceso de secularización de la sociedad española (1960–2010): entre la historia y la memoria», Pasado y Memoria. Revista de Historia Contemporánea, 16 (2017), p. 207–232 y «La crisis de los sacerdotes y religiosos (1965–1972): reflejo y factor del proceso de secularización en España», Hispania Sacra, 147 (2021), p. 259–271.

Julio de la Cueva y Feliciano Montero, La secularización conflictiva. España (1898–1931), Biblioteca Nueva, Madrid, 2007.

Католическое действие, Acción Católica.

Вне Церкви (лат.).

Цит. по: Carlos González Martínez, «De la Dignitatis Humanae a la democracia: la crisis de la Acción Católica y el nacimiento de PROLESA (1965–1978)», Diacronie. Studi di Storia Contemporanea, 26 (2016), p. 10.

«Oración del Jefe del Estado», ABC, 1 de junio de 1969.

Giuliana Di Febo (2012), p. 152.

Francisco Fernández Hoyos, «La cárcel concordataria de Zamora: una prisión para curas en la España franquista», documento depositado en la Fundación Sancho el Sabio (www.sanchoelsabio.eus), 2017.

William J. Callahan (2003), p. 402.

Elena Hernández Sandoica, Miguel Ángel Ruiz Carnicer y Marc Baldó Lacomba, Estudiantes contra Franco (1939–1975). Oposición política y movilización juvenil, La esfera de los libros, Madrid, 2007. Согласно данным переписи 1970 года, 50 % студентов университетов происходили из социальных слоев среднего уровня (свободные профессии, члены вооруженных сил, административные кадры государственного и частного секторов), 10 % – из предпринимательской среды и среды землевладельцев и промышленников, 25 % – из семейного бизнеса, и немаловажные 12 % – из наемных рабочих слоев. Женщины составляли 30 % от общего числа студентов, и эта доля выросла до 40 % в последние годы диктатуры, хотя они были сосредоточены в основном в определенных факультетах – таких как филология, фармация, естественные науки и, в меньшей степени, право и медицина, p. 155–276.

Mónica Moreno Seco, «Entre la disciplina y la transgresión: Pilar Brabo, dirigente y diputada comunista en la Transición», Spagna contemporánea, 55 (2019), p. 83–102.

Paula Barreiro López, La abstracción geométrica en España, 1957–1969, CSIC, Madrid, 2009, p. 234.

Доклады del Bureau for Educational and Cultural Affairs и de la United States Information Agency (USIA) de 1962 цитированы по: Lorenzo Delgado Gómez-Escalonilla, «Modernizadores y tecnócratas. Estados Unidos ante la política educativa y científica de la España del desarrollo», Historia y Política, 34 (2015), p. 127. Среди «Potential Leaders», указанных в двух новых докладах за 1967 и 1969 годы, фигурируют многие из тех, кто станет героями последующих страниц – такие, как Мануэль Диес-Алегрия, Хулио Бускетс, Энрике Фуэнтес Кинтана, Антонио Аньоверос, Висенте Энрике Таранкон, Грегорио Песес-Барба, Рауль Мородо, Элиас Диас, Луис Мария Ансон и Антонио Гарригес Уокерр. 135.

Paul Preston (1994), p. 908; Javier Tusell (1993), p. 301–302.

Gerd-Rainer Horn, The Spirit of’68. Rebellion in Western Europe and North America, 1956–1976, Oxford University Press, Oxford, 2007.

Alberto Carrillo-Linares, «El Mayo francés y España: impactos culturales y consecuencias políticas», Historia del Presente, 31 (2018), p. 59–73; Konstantinos Kornetis, «¿Un 68 periférico? Reflexiones sobre un análisis comparativo de la resistencia estudiantil en los regímenes autoritarios de la Grecia de los coroneles y de la España tardofranquista», Studia histórica, Historia Contemporánea, 21 (2003), p. 83–112.

Javier Padilla, A finales de enero. La historia de amor más trágica de la Transición, Tusquets, Barcelona, 2019, p. 117–218.

«La batalla del otoño», Pueblo, 18 de octubre de 1968, цитировано по: Elena Hernández Sandoica, Miguel Ángel Ruiz Carnicer y Marc Baldó Lacomba (2007), p. 263.

«Ley 62/1969, de 22 de julio, por la que se provee lo concerniente a la sucesión en la Jefatura del Estado», BOE, 175 (1969), p. 11607–11608; «Don Juan Carlos de Borbón, futuro Rey de España», La Vanguardia (española), 23 de julio de 1969.

Rafael Alberti, Marinero en tierra, Biblioteca Nueva, Madrid, 1924.

Álvaro Soto Carmona, ¿Atado y bien atado? Institucionalización y crisis del franquismo, Biblioteca Nueva, Madrid, 2005, p. 65–98.

Manuel Loff, «Marcelismo (and Late Francoism): Unsuccessful Authoritarian Modernisations», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2019), p. 137–174.

Santos Juliá (2017), p. 251–265 y 295–317.

Hannah Arendt (2013), p. 553.

Laureano López Rodó (1977). О работе Лопеса Родó с источниками уже писал Хавьер Тусель (1993): после сопоставления оригинальных документов из архива Карреро Бланко с транскрипциями, приведенными Лопесом Родó в его томах «Мемуаров», он отметил, что это были лишь «отдельные абзацы из них» и что «они крайне недостаточны для понимания их смысла», p. 345.

См.: Cristina Palomares (2006), p. 261, que se remite al artículo de Adolfo Suárez Illana, «El espíritu de la Transición», El Mundo, 18 de septiembre de 2005.

Xavier Casals Meseguer, Franco y los Borbones, Planeta, Barcelona, 2005, p. 361–364.

Paul Preston, Juan Carlos. El rey de un pueblo, Random House Mondadori, Barcelona, 2003, p. 248.

José María Gil Robles (equipo dirigido por), Cartas del pueblo español, Afrodisio Aguado, Madrid, 1966, p. 123.

«Declaración del Partido Comunista de España. Un pacto para la libertad que ponga en manos del pueblo el poder de decisión», Mundo Obrero, 2 de septiembre de 1969; «Don Juan Carlos de Borbón instaurado como pelele del régimen», Le Socialiste, 24 de julio de 1969; «Editorial. Ni legalidad ni legitimidad», Ibérica (por la libertad), vol. 17, 8–9 (15 de septiembre de 1969); https://www.cervantesvirtual.com/ obra-visor/volumen-17-n-8-9-15-de-septiembre-de-1969/html/dcdaba06-2dc6-11e2- b417-000475f5bda5_2.html#I_6_(дата обращения: 8 августа 2022 г.); Paul Preston, El triunfo de la democracia en España, Debate, Barcelona, 2018, p. 123.

Salvador de Madariaga, «La monarquía española», Ibérica (por la libertad), vol. 17, 8–9 (15 de septiembre de 1969); https://www.cervantesvirtual.com/obra-visor/volumen-17-n-8-9-15-de-septiembre-de-1969/html/dcdaba06-2dc6-11e2-b417- 000475f5bda5_2.html#I_1_(дата обращения: 8 августа 2022 г.).

«Así fue la votación», La Vanguardia (española), 23 de julio de 1969.

Václav Havel, The Power of the Powerless: Citizens Against the State in Central-Eastern Europe, Sharpe, Nueva York, 1985 (orig. 1978), p. 51 y ss.

Preston (2003), p. 297–298.

Manuel Loff, «Marcelinismo e ruptura democrática no contexto da transformaçao social portuguesa dos anos 1960 e 1970», Espacio, tiempo y forma. Historia contemporánea, 19 (2007), p. 145–184.

Франко впервые произнес фразу «все осталось связанное и хорошо связанное» (todo ha quedado atado y bien atado) в своем рождественском обращении 30 декабря 1969 года – трансляция, которую «лично контролировал генеральный директор Радио и Телевидения дон Адольфо Суарес»; https://www.youtube.com/watch?v=bUfI18rCZPM (дата обращения: 7 октября 2023 г.).

Secuencia del juramento de lealtad al jefe del Estado y fielidad a los Principios del Movimiento Nacional y demás Leyes Fundamentales del Reino por parte de Juan Carlos de Borbón, en https://www.youtube.com/watch?v=pHtFRDJNNE8&t=8s (consultado el 7 de octubre de 2023).

Blas de Otero, Que trata de España, Ruedo Ibérico, París, 1964, véase la edición Que trata de España, Visor, Madrid, 2013.

Ernestina de Champourcín, «La Junquera», – стихотворение, опубликованное в Primer exilio, Rialp, Мадрид, 1978; включено также в сборник Poesía esencial, Fundación Banco Santander, Madrid, 2008, p. 197.

В 1914 году Ортега-и-Гассет представлял в театре «Комедия» Лигу политического просвещения; в 1919 году в этом же театре проходил II съезд НКТ (CNT); а в 1933 году Хосе Антонио Примо де Ривера произнес там свою речь, положившую начало созданию Falange Española.

Luciano García Lorenzo (ed.), Aproximación al Teatro Español Universitario (TEU), CSCI, Madrid, 1999; Berta Muñoz, El teatro crítico español durante el franquismo, visto por sus censores, FUE, Madrid, 2005.

Enrique Llovet, «Prólogo», en Molière, Tartufo, o El impostor. El avaro. El misántropo, EDAF, Madrid, 1984, p. 11.

О взаимоотношениях Льовета и Фраги см.: Gregorio Morán, El cura y los mandarines. Historia no oficial del Bosque de los Letrados. Cultura y política en España, 1962–1996, Akal, Madrid, 2014, p. 420–422. Adolfo Marsillach, Tan lejos, tan cerca. Mi vida, Tusquets, Barcelona, 1998, p. 316–317.

«Дело Матесы» – один из главных политических и экономических скандалов последнего периода правления Франко.

Понятие «театра непрерывности без разрыва» см.: Francisco Ruiz Ramón, Historia del teatro español. Siglo xx, Cátedra, Madrid, 2005.

Nativel Preciado, «“El Tartufo” muere en Madrid», Madrid, 18 de junio de 1970.

Rafael Calvo Serer, «Retirarse a tiempo: No al general De Gaulle», Madrid, 30 de mayo de 1968. Onésimo Díaz y Fernando de Meer, Rafael Calvo Serer. La búsqueda de la libertad (1954–1988), Rialp, Madrid, 2010.

Antonio Fontán, «Adiós», Madrid, 25 de noviembre de 1971. Ildefonso Soriano López, Historia y realidad del diario Madrid, UCM, Madrid, 1991.

Javier Pradera, Corrupción y política. Los costes de la democracia, Galaxia Gutenberg y Círculo de Lectores, Barcelona, 2014: «La memoria democrática asociaba a los gobernantes franquistas con los enriquecimientos ilícitos a la sombra del poder. La larga duración de la dictadura […] el rápido crecimiento de la década de los sesenta […] la ausencia de prensa libre […] y el control gubernativo del poder judicial permitieron a los corruptos amasar sin riesgo grandes fortunas […] La amnistía penal y la amnesia política han otorgado una doble impunidad a estas pasadas utilizaciones del poder público para beneficio privado», p. 18.

Fernando Jiménez, «El caso MATESA: un escándalo político en un régimen autoritario», Historia y Política, 4 (2000), p. 43–68.

«50 años de Matesa, el primer gran escándalo de corrupción del franquismo», La Vanguardia, 20 de julio de 2019; Luis E. Togores, «Sofico, un escándalo económico del franquismo. La estafa piramidal protagonizada por Eugenio Peydró Salmerón fue uno de los poquísimos escándalos financieros durante la dictadura», La Razón, 29 de junio de 2021.

Rodrigo Royo, El establishment, Novaro, Barcelona, 1974.

Anna Catharina Hofmann, «Demokratie praktizieren in einer Diktatur? Politische Partizipation und ihre Grenzen im späten Franco-Regime (1966–1973)», Archiv für Sozialgeschichte, 58 (2018), p. 225–262.

«Las instituciones», Arriba, 10 de julio de 1970.

Luis Carrero Blanco, «Consideraciones sobre la conveniencia de proceder a un reajuste ministerial», 15 октября 1969 года. Документ цитируется и анализируется у Javier Tusell (1993), который вновь указывает, что второй том «Мемуаров» Лаурено Лопеса Родó «содержит лишь краткое, но неполное изложение, не позволяющее точно понять взгляды вице-президента», p. 354–359.

Luis Carrero Blanco, «Introducción al estudio de una planificación de acción de gobierno», март 1970 года. Документ цитируется и анализируется у Javier Tusell (1993), p. 370–375.

Carlos Domper (2020), p. 169. См. примеры полемики: «Don José María Zadívar impugna las elecciones de Zaragoza y presenta una interpelación a las Cortes», La Vanguardia (española), 2 de octubre de 1971 y José-Ángel Zubiaur Alegre y José-Ángel Zubiaur Carreño, «Elecciones a Procuradores familiares en Navarra en 1971», Aportes, 79 (2012), p. 147–167.

В русле превращения самопожертвования в форму публичного политического протеста – практики, начатой буддийским монахом Тхить Куанг Дыком, сжегшим себя в июне 1963 года во Вьетнаме, – 23 ноября 1969 года фалангист Франсиско Эрранс застрелился перед символической церковью Санта-Барбара в Мадриде в знак протеста против положения дел в партии. На противоположном конце идеологического спектра 18 сентября 1970 года, во время чемпионата мира по баскской пелоте, бывший гудари и выживший при бомбардировке Герники Хосеба Элосегей поджег себя и бросился с трибуны фронтона Аноэта в Сан-Себастьяне в присутствии Франко. См. Stanley G. Payne (1987), p. 549 y 583 y Joseba Elosegui, Quiero morir por algo, Plaza & Janés, Barcelona, 1977.

Carme Molinero y Pere Ysàs (2008), p. 121–131.

Paul Preston (2003), p. 178–179.

Juan Manuel Fernández-Soria y Diego Sevilla Merino, «La LGE de 1970, ¿una ley para la modernización de España?», Historia y Memoria de la Educación, 14 (2021), p. 23–68.

Jordi Gracia y Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2001), p. 325–329.

Luis Carrero Blanco, «Alocución en el Consejo de Ministros celebrado en el Palacio de El Pardo, el día 7 de diciembre de 1972», Almirante Carrero Blanco (1974), p. 278–283.

Nicolás Sesma, «El republicanismo en la cultura política falangista. De la Falange fundacional al modelo de la V República francesa», Espacio, Tiempo y Forma. Historia contemporánea, 18 (2006), p. 261–280. Об альтернативной интерпретации французского влияния см.: Álvaro Fleites Marcos, De Gaulle y España: la visión del general De Gaulle y del fenómeno gaullista en la prensa y la opinión pública españolas (1958–1970), Azucel, Avilés, 2009.

Víctor Fernández Soriano, «¿Asociación y democracia? Las dictaduras meridionales en el proceso de integración europea en los años sesenta», Ayer, 117 (2020), p. 47–73.

Fernando Guirao, The European Rescue of the Franco Regime, 1950–1975, Oxford University Press, Oxford, 2021, p. 235–368.

Amando de Miguel (1975), p. 336.

«Carta reservada del embajador de España en Paraguay [Fernando Olivié] al Ministro de Asuntos Exteriores», 22 de enero de 1972, цит. по: María José Henríquez Uzal, ¡Viva la verdadera amistad! Franco y Allende, 1970–1973, Universitaria, Santiago de Chile, 2014, p. 139.

Beatriz Josefina Figallo y María José Henríquez Uzal, «El Plan Iberoamericano del franquismo. El Cono Sur y la doctrina López Bravo, 1969–1973», Estudios Latinoamericanos, 2 (2009), p. 22–48.

Igor Goicovic Donoso, «La transición política en Chile. Especificidades nacionales y puntos de referencia con el caso español (1988–1994)», en Óscar J. Martín García y Manuel Ortiz Heras (coords.), Claves internacionales en la transición española, Libros de la Catarata, Madrid, 2010, p. 288–319.

Lorenzo López Sancho, «Explosiones controladas», ABC, 27 de abril de 1973.

José Miguel Mera Bengoa y José Miguel Gaztelu Navarro, La huelga de Bandas, revisión en su 50 aniversario. 1959–1969, una década de tensión social y empresarial, Beta, Bilbao, 2018. Véase también el documental 163 días: la huelga de Bandas (2017) de Larraitz Zuazo.

Salvador de Madariaga, «Excepción en la excepción», Ibérica (por la libertad), vol. 17, 3 (15 de marzo de 1969); https://www.cervantesvirtual.com/obra-visor/volumen-17-n-3-15-de-marzo-de-1969/html/dcdab4de-2dc6-11e2-b417-000475f 5bda5_2.html#I_1_ (дата обращения: 8 сентября 2022 г.).

Jorge Vigón, Mañana, Afrodisio Aguado, Valladolid, 1966, p. 37, цит. по: Amando de Miguel (1975), p. 337.

Chicho Sánchez Ferlosio, Canciones de la resistencia española (1963). См. о фестивале в Италии, название которому дал Рафаэль Альберти, вдохновившись книгой Бласа де Отера (1964): Blasde Otero (1964), véase Ana Abelaira y Susana Alba, «Mensajes a una exposición. En torno a una experiencia dialógica sobre el movimiento obrero y el franquismo», en Mónica Moreno Seco (coord.), Del siglo xix al xxi. Tendencias y debates, Biblioteca Virtual Miguel de Cervantes, Alicante, 2019, p. 114–128.

См. библиографию по всем этим конфликтам: José Babiano, «El mundo del trabajo durante el franquismo. Algunos comentarios en relación con la historiografía», Ayer, 88 (2012), p. 229–243.

Об имидже Сильвы и его обратной стороне, где ставилась под сомнение модель эксплуатации платных автомагистралей как наносящую ущерб государству, а самого министра называли «министром последних камней» – с намеком на его политику завершения уже начатых объектов, а не инициирования новых, см.: Amando de Miguel (1975), p. 78–80. О его благоприятном образе в прессе, отраженном, например, в статье Antonio Gibello «Se va un gran ministro», El Alcázar, апрель 1970 года (Архив Линца по Испанскому переходу: https://www.march.es/es/coleccion/archivo-linz-transicion-espanola/ficha/se-va-gran-ministro-linz%3AR42505, дата обращения: 2 мая 2023 г.), см. также обвинения в коррупции, связанные с контролем над газетой El Alcázar, оказавшейся в руках Banco Atlántico, владельцы которого стремились «управлять Средиземноморской автомагистралью […] заполучили газету, начали его восхвалять, называя „министром эффективности“… В итоге получили концессию», – свидетельство Vicente Alejandro Guillamón в Rafael Ángel Nieto-Aliseda, El periódico «El Alcázar»: del autoritarismo a la democracia, CEU, Madrid, 2014, p. 149.

Полный список жертв терроризма в Испании доступен в онлайн-инструменте Colectivo Víctimas del Terrorismo (COVITE): https://mapadelterror.com/ (дата обращения: 23 апреля 2023 г.).

См. также отчеты и ресурсы Документационного центра Мемориала жертв терроризма в Витория-Гастейс: https://www.memorialvt.com/ (дата обращения: 23 апреля 2023 г.).

Pere Ysàs (2004), p. 135–137; Santos Juliá (2017), p. 415–417. О Assemblea de Catalunya, ее особенностях и новаторском характере, а также о ее четырехпунктовой программе (амнистия, демократические свободы, восстановление Статута 1932 года, координация народов Пиренейского полуострова в борьбе за демократию) см.: Carme Molinero y Pere Ysàs, La cuestión catalana. Cataluña en la transición española, Crítica, Barcelona, 2014, p. 27–38. Одним из сосланных был Óscar Alzaga (2021), активный христианский демократ и юрист, связанный с международными правовыми сетями. Он оставил подробное свидетельство об этом опыте, который также пережили, среди прочих, Хавьер Мугерса, Элиас Диас, Рауль Мородо, Педро Шварц и Паулино Гаррагорри, p. 229–249 y 322–338.

См. полный обзор данного эпизода: Gaizka Fernández Soldevilla y José Francisco Briones Aparicio, «El franquismo ante el proceso de Burgos», Araucaria. Revista Iberoamericana de Filosofía, Política, Humanidades y Relaciones Internacionales, 44 (2020), p. 27–51. О судебном процессе как инсценировке см. также: Mario Onaindía, El precio de la libertad. Memorias (1948–1977), Espasa, Madrid, 2001, p. 462 y Miguel Castells, El proceso de Euskadi en Burgos, Ruedo Ibérico, París, 1971.

Gabriel Cardona (2001), p. 223–227.

Rosa Pardo (2005) указывает, что Никсон на заседании Совета национальной безопасности в феврале 1970 года, посвященном политике в Средиземноморье, заявил: «[he] cannot subscribe to arguments of those who are not willing to work with dictators when it is in global interest» (он не может поддержать доводы тех, кто не желает сотрудничать с диктаторами, если это отвечает глобальным интересам) – p. 29. Никсон также упомянул Средиземноморье в речи, произнесенной сразу после приземления в Мадриде: https://www.youtube.com/watch?v=H6IfLQC_c2s (дата обращения: 10 апреля 2023 г.). В частном послании президент в итоге рекомендовал предоставить помилование, опасаясь внутренних политических последствий – в частности, из-за значения баскско-американской общины в штатах вроде Невады, где университет в Рино только что открыл Программу баскских исследований. См. также Ángel Viñas (2003), с. 398–408. «Nota entregada al ministro de Asuntos Exteriores de la RFA» и «Para conocimiento de Mr. William C. Rogers, secretario de Estado de los EE. UU.», в: Santos Juliá (2014), с. 518–521. Авторы коллективного письма-меморандума понесли крупные финансовые штрафы. Внутреннее представление о его последствиях – в AGA, MIT, Gabinete de enlace, caja 42/9109, dosier 7, «Carta colectiva sobre Renovación de Bases Americanas en España». В качестве меры давления ETA также похитила немецкого консула в Сан-Себастьяне, Эугена Байля, освобожденного 25 декабря 1970 года.

«Después de un funeral por las víctimas de la ETA se congregaron en la Plaza de Oriente, ante el Palacio Real, medio millón de personas», «Nueve penas de muerte para los seis acusados del asesinato del inspector Manzanas», «Editorial. La justicia y la clemencia», y «Mensaje de Franco en el fin de año», ABC, 18, 29 y 31 de diciembre de 1970.

Pere Ysàs (2004), p. 139–149. José Ignacio San Martín, Servicio especial. A las órdenes de Carrero Blanco (de Castellana a El Aaiún), Planeta, Barcelona, 1983. 9 марта 1973 года, к удивлению и неудовольствию Карреро Бланко, были установлены дипломатические отношения между франкистской Испанией и Китайской Народной Республикой. См.: Luis Palacios, Franco-Mao 1973. Las relaciones entre España y China, CSED, León, 2013.

Miguel Ángel Ruiz Carnicer, Javier Muñoz Soro y Nicolás Sesma (2021), p. 211–250. Max Aub, La gallina ciega. Diario español, Visor, Madrid, 2009, p. 398–400.

Итальянская коммунистическая партия.

Carme Molinero y Pere Ysàs, De la hegemonía a la autodestrucción. El Partido Comunista de España (1956–1982), Crítica, Barcelona, 2017 y Els anys del PSUC. El partit de l’antifranquisme (1956–1981), L’Avenç, Barcelona, 2010; Giaime Pala, El PSUC. L’antifranquisme i la política d’aliances a Catalunya (1956–1977), Base, Barcelona, 2011. О Семпруне, который несколькими годами ранее согласился с исключением Хавьера Прадеры из КПИ при аналогичных обстоятельствах, см.: Felipe Nieto (2014); Marta Ruiz Galbete (2016); Santos Juliá (2012), p. 111–146 y Jorge Semprún, Autobiografía de Federico Sánchez, Planeta, Barcelona, 1977, p. 343. О Каррильо см. тематический номер под редакцией Фернандо Эрнандеса: Fernando Hernández (ред.), «La(s) vida(s) de Santiago Carrillo», Historia del presente, 24 (2014).

Восточная политика.

См. тематический номер под редакцией Матильды Эйроа и Марии Долорес Ферреро: Matilde Eiroa y María Dolores Ferrero (eds.), «Las relaciones de España con Europa centro-oriental (1939–1975)», Ayer, 67 (2007).

«Designación de Presidente del Gobierno», en Almirante Carrero Blanco (1974), p. 330–350.

Amando de Miguel (1975), «…en la Tecnocracia se habla de economía para no hablar de política mientras que en el Funcionariato se habla de política para no hablar de economía», p. 83–84.

«La política del señor López Rodó expuesta en la introducción en un libro», La Vanguardia (española), 16 декабря 1970 года. Ana Catharina Hofmann (2019), на основе документов из его личного архива, показывает, как в третьем томе своих «Мемуаров» Лопес Родó исказил содержание собственных записей, касающихся аудиенции у Франко 23 марта 1973 года. Лопес Родó утверждал, что сказал Франко: «Hay que evitar el vacío político. Un régimen no puede contar solo con el apoyo de las FF. AA.» («Нужно избежать политического вакуума. Режим не может опираться только на вооруженные силы»), однако в его рукописных записях читается другое: «Están claros los dos extremos de los que hay que huir: los partidos políticos, de un lado, y el vacío político, de otro» («Ясны два полюса, которых следует избегать: политические партии – с одной стороны, и политический вакуум – с другой») – p. 376–380.

«Sr. López Rodó: “El desarrollo, ambiciosa tarea política”», La Vanguardia (española), 14 de junio de 1973.

Stanley G. Payne (1997), p. 673.

Julio Gil Pecharromán, El Movimiento Nacional (1937–1977), Planeta, Barcelona, 2013, p. 142–146.

См. подробный анализ: José Antonio Pérez y Mayka Muñoz Ruiz, Proceso 1001. El franquismo contra Comisiones Obreras, Libros de la Catarata, Madrid, 2022, p. 17–43. Об обещании Марлона Брандо, ставшем результатом поездки Хайме Сарториуса в США, см. в ценных мемуарах одного из ведущих руководителей CCOO в Каталонии – José Luis López Bulla, Cuando hice las maletas. Un paseo por el ayer, Península, Barcelona, 1997.

Fernando Molina, «Intersección de procesos nacionales. Nacionalización y violencia en el País Vasco, 1937–1978», Cuadernos de Historia Contemporánea, 35 (2013), p. 63–87.

24 марта 1973 года в Сан-Жан-де-Люз исчезли Хосе Умберто Фоус Эскоберо, Хорхе Хуан Гарсиа Карнейро и Фернандо Кирога Вейга – дело официально остается нераскрытым. О значении эротического кино в этот период см.: Daniel Kowalsky, «Cine nacional non grato. La pornografía española en la Transición (1975–1982)», en Nancy Berthier y Jean-Claude Seguin (coords.), Cine, nación y nacionalidad(es) en España, Casa de Velázquez, Madrid, 2007, p. 203–214.

Lorenzo Castro Moral, «La izquierda radical y la tentación de las armas», en José Manuel Roca (ed.), El proyecto radical. Auge y declive de la izquierda revolucionaria en España (1964–1992), Libros de la Catarata, Madrid, 1994, p. 133–154; Ana Domínguez Rama, «La “violencia revolucionaria” del FRAP durante el tardofranquismo», en Carlos Navajas Zubeldia y Diego Iturriaga Barco (2010), p. 393–410.

Julen Agirre (seudónimo de Eva Forest), Operación Ogro. Cómo y por qué ejecutamos a Carrero Blanco, Mugalde y Ruedo Ibérico, París, 1974. Mónica Moreno Seco, «Eva Forest, trasgresora y peligrosa por antifranquista, feminista y abertzale», Anejos de la Revista de Historiografía, 9 (2019), p. 279–302.

Antonio Rivera, 20 de diciembre de 1973. El día en que ETA puso en jaque al régimen franquista, Taurus, Madrid, 2021, p. 75–105.

Jean-Paul Sartre, «Préface» al libro de la abogada y activista franco-tunecina Gisèle Halimi, Le Procès de Burgos, Gallimard, París, 1971, «…de haber una colonia estaríamos ante la paradoja de que el país colonizador es pobre y sobre todo agrícola mientras que el país colonizado es rico […] Si se examina mejor, la paradoja solo es aparente […] España se dedica a un verdadero saqueo fiscal del País Vasco. La fiscalidad aplasta a los trabajadores».

О росте террористической активности в 1970-е годы см.: Francisco Veiga, Enric Ucelay-Da Cal y Ángel Duarte (2010), p. 273–290 y Simone Neri (a cura di), Verso la lotta armata. La política della violenza nella sinistra radicale degli anni Settanta, Il Mulino, Bolonia, 2012.

«Mujeres del 1001: ¡Hasta que la vida nos separe!», La Ilustración Regional, 7 (1975), p. 17.

Marcelino Camacho (1990), p. 349–370. О процессе в Бургосе см. буклет к недавней выставке в Национальной библиотеке Испании: https://www.bne.es/sites/default/files/redBNE/Actividades/Exposiciones/2023/libertad-proceso1001–folleto.pdf (дата обращения: 20 апреля 2023 г.). Тюрьма Карабанчель как элемент популярной культуры упоминается в песне Мигеля Риоса «El ojo del huracán» (1984) и в концертном альбоме Росендо Меркадо «Siempre hay una historia… en directo» (1999).

Песня «Это время должно закончиться».

George Orwell (2000), p. 66.

Ibid, p. 36–39, 43, 66 y 104.

«Стрелы» – юношеская организация фаланги.

«Acto de tomas de posesión en la Secretaría General del Movimiento», Vanguardia (española), 17 de enero de 1974; José Utrera Molina, Sin cambiar de bandera, Planeta, Barcelona, 1989, p. 113–118.

Julio Trenas, «Discurso del señor Utrera Molina en la conmemoración de la gesta de Alcubierre», La Vanguardia (española), 30 de abril de 1974.

José Utrera Molina, El Movimiento, vanguardia integradora. Alcubierre 1974, Ediciones del Movimiento, Madrid, 1974.

«Declaración política de José Antonio Girón», Arriba, 28 de abril de 1974. José Antonio Girón de Velasco, Si la memoria no me falla, Planeta, Barcelona, 1994.

La expresión es de Manuel Vázquez Montalbán, Crónica sentimental de la transición, Planeta, Barcelona, 1985, p. 63.

Gonzalo Fernández de la Mora, «El error Berenguer», ABC, 9 de mayo de 1974. Pedro Carlos González Cuevas (2015), p. 302–303.

Идея о Карреро как о «последней нити», озвученная Франко одному из своих помощников, капитану 1-го ранга Антонио Урселайю, см. у Paul Preston (1994), p. 943. Малоубедительные объяснения Фернандо де Линьяна, главы MIT, по поводу включения знаменитой фразы – в Ángel Bayod (ред.), Franco visto por sus ministros, Planeta, Барселона, 1981, p. 319. О кадровом отборе см. Manuel Fraga Iribarne, Memoria breve de una vida pública, Planeta, Барселона, 1980, p. 202.

«La media de edad de los ministros es de 53 frente a 56 en el anterior gabinete», La Vanguardia (española), 12 de junio de 1973.

Carl Schmitt (1954), p. 10.

См. полное исследование, посвященное Ариасу Наварро и его премьерству: Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano, Tiempo de incertidumbre. Carlos Arias Navarro entre el franquismo y la Transición (1973–1976), Crítica, Barcelona, 2003;

фраза в духе корриды, предположительно сказанная Франко уходящему министру образования и науки Хулио Родригесу, приводится на p. 58.

См. также: Alfonso Pinilla García, Arias Navarro y la reforma imposible (1973–1976), Libros de la Catarata, Madrid, 2023.

С 1968 года газета El Alcázar была вновь включена в структуру прессы франкистского движения, а впоследствии приобретена Мигелем Москардо, Милансом дель Бошем и Хироном де Веласко. См.: Ricardo Martín de la Guardia, «El bastión de papel: La prensa reacia a la transición política a la democracia (1974–1982)», en Rafael QuirosaCheyrouze (ed.), Prensa y democracia. Los medios de comunicación en la Transición, Biblioteca Nueva, Madrid, 2009, p. 133–150. José Luis Rodríguez Jiménez, Reaccionarios y golpistas. La extrema derecha en España: del tardofranquismo a la consolidación de la democracia (1967–1982), CSIC, Madrid, 1994.

От исп. movimiento – «Движение».

Цитируется в анализе реакции прессы у José Oneto, «Toma de posesión y de posición», La Vanguardia (española), 5 de enero de 1974.

«Nos hallamos ante una ocasión refundacional», Arriba, 30 de marzo de 1974.

Jaime Campmany, «Rueda de opiniones» La Vanguardia (española), 17 de febrero de 1974.

Antonio Carro Martínez, «La médula del sistema de poder en el Estado contemporáneo: la burocracia», REP, 77 (1954), p. 105–128. Его слабо завуалированная критика в адрес Лопеса Родó – в статье «¿Qué es la reforma administrativa?», Documentación Administrativa, 27 (1960), p. 7–14. Véase Luis Fernando Crespo (2000), p. 75–79; Pablo Hispán Iglesias de Ussel (2006), p. 190–191 y Stanley G. Payne (1987), p. 625.

Ferran Gallego, El mito de la transición. La crisis del franquismo y los orígenes de la democracia (1973–1977), Crítica, Barcelona, 2008, p. 40–47.

Juan Pablo Fusi, Espacios de libertad. La cultura española bajo el franquismo y la reinvención de la democracia (1960–1990), Galaxia Gutenberg, Barcelona, 2017.

Joan Fuster-Sobrepere y Marc Gil Garrusta, «Los límites del aperturismo tardofranquista. Las elecciones a tercios municipales de Barcelona en 1973», AHC, Córdoba, 2022; Marc Gil Garrusta, «Barcelona: del franquisme a la democràcia», en «Espais i performativitat de protesta de les dones en la transició democràtica a la ciutat de Barcelona», Barcelona: quaderns d’història, 27 (2021), p. 9–16. «Ley 41/1975, de 19 de noviembre, de Bases del Estatuto de Régimen Local», BOE, 280 (21 de noviembre de 1975), p. 24342–24360.

Ferran Gallego (2008), p. 24–25 y «Nostalgia y modernización. La extrema derecha española entre la crisis final del franquismo y la consolidación de la democracia (1973–1986)», Ayer, 71 (2008), el régimen como un «recinto de extrema derecha […] no excluye ni considera un tema menor el debate interno […] entre diversos reformismos y distintos integrismos», p. 178–179.

Declaraciones de Tomás García Rebull al periodista López Castillo, Nuevo Diario, 28 de abril de 1974.

José Luis Rodríguez Jiménez, «Origen, desarrollo y disolución de Fuerza Nueva», REP (Nueva época), 73 (1991), p. 261–287.

Rosario Ruiz Franco, «El canto del cisne de la Sección Femenina de FET y de las JONS», Ayer, 102 (2016), p. 121–143. Las críticas del movimiento feminista y asociativo de mujeres en Elena Díaz Silva, «El Año internacional de la Mujer en España: 1975», Cuadernos de Historia Contemporánea, 31 (2009), p. 319–339.

Для группового портрета этого «голубого реформизма» см.: Julio Gil Pecharromán (2013), p. 265–270.

Понятие «гегемонистской партии», активно изучавшееся в интеллектуальной среде франкистского режима, см. у Maurice Duverger, Les Partis politiques, Armand Colin, París, 1951.

Согласно свидетельству дипломата Луиса Гильермо Перината в книге Recuerdos de una vida itinerante, Compañía Literaria, Madrid, 1996, не кто иной, как Хосе Финат Эскрива де Романи – бывший директор DGS и национальный советник Движения – после митинга 1 октября 1975 года на площади Ориенте признал: «Esto no significa nada; lo que hay que hacer ahora es convocar unas elecciones y ganarlas» («Это ничего не значит; сейчас нужно провести выборы – и выиграть их»), p. 161.

Благодаря известным «гибридным» фигурам, совмещавшим католицизм и фалангизм, – таким, как Хоакин Гарригес Уокер, – в архиве Фонда Франсиско Франко хранится доклад под заголовком «Encuentro con la oposición democrática en la Presidencia del Gobierno» («Встреча с демократической оппозицией в резиденции главы правительства»), датированный 7 октября 1974 года. Цитируется у Ernesto Villar, Espías entre el franquismo y la democracia. Los informes confidenciales del SECED entre 1974 y 1977, UCM, Madrid, 2015, p. 170–172.

О различных представлениях о демократической системе в эти годы см.: Martin Conway, Western Europe’s Democratic Age. 1945–1968, Princeton University Press, Princeton, 2020.

В качестве примера – выступление Иниесты Кано в святилище Ла-Кабеса в мае 1972 года, где он называл «гражданскую войну» «абсурдным прозвищем» по отношению к «Крестовому походу», а также речь Хирона де Веласко на перевале Альто-де-лос-Леонес в феврале 1975 года. См.: Carlos Fernández, Antología de 40 años (1936–1975), Libros de las Hespéridas, A Coruña, 1983.

«La figura de José Antonio, hoy», La Vanguardia (española), 21 de noviembre de 1972. О структурной взаимосвязи между занятием постов в FET (Falange Española Tradicionalista) и должностями в государственных и частных компаниях см.: Carles Viver Pi-Sunyer, El personal político de Franco (1936–1945), Vicens-Vives, Barcelona, 1978, p. 235–323.

В первой статье группы – «Declaraciones, propósitos, realizaciones», опубликованной в Ya 23 июня 1973 года, задавался вопрос: («Откроются ли наконец те каналы участия, разработку которых правительство поручило Национальному совету? […] Необходимо, чтобы эта неопределенность была разрешена утвердительно – чтобы народ не утратил веру»). Внутренние взгляды на группу Tácito см.: Ángel Luis Linares, «El grupo Tácito en la transición a la democracia», Aportes, 83 (2013), p. 69–87 y Juan Antonio Ortega y Díaz-Ambrona, El Grupo Tácito. Un precursor del centrismo de UCD (1973–1977), CEU, Madrid, 2022.

Torcuato Fernández-Miranda, «El concepto de democracia y la doctrina pontificia», REP, 29–30 (1946), p. 43–85 y La justificación del Estado, IEP, Madrid, 1946, ambos analizados en Nicolás Sesma (2009), p. 363–396.

Pere Ysàs (2004), p. 175–204. Элиас Янес был рукоположен в священники во время Евхаристического конгресса в Барселоне в 1952 году. Документ Конференции епископов доступен в архиве Линца по Испанскому переходу: https://www.march.es/es/coleccion/archivo-linz-transicion-espanola/ficha/iglesia-comunidad-politica-linz%3AR-12302 (дата обращения: 12 мая 2023 г.).

William J. Callahan (2003), p. 419–421; Feliciano Blázquez Carmona, La traición de los clérigos en la España de Franco: crónica de una intolerancia (1936–1975), Trotta, Madrid, 1991, p. 224.

Pablo Martín de Santa Olalla, «Los gobiernos de Arias Navarro y la Iglesia (1974–1975)», Miscelánea Comillas, 139 (2013), p. 293–326. Joseba Louzao Villar, Vicente Enrique y Tarancón. La consecuencia del Evangelio, Xaudaró, Khaf, 2023.

«Революция гвоздик», осуществленная «Движением капитанов».

Antonio Costa Pinto, O Fim do Império Português: a cena internacional, a guerra colonial e a descolonização, 1961–1975, Livros Horizonte, Lisboa, 2001. О колониальной войне как процессе «рефашизации» португальской диктатуры см.: Manuel Loff, «Los regímenes autoritarios», Ayer, 37 (2000), p. 127–128.

Federico Silva Muñoz, «Caetano solo», Ya, 2 de junio de 1974, «el régimen que fundó Salazar […] se hundió al soplar los vientos de la sublevación militar, sin una sola voz política, sin una sola fuerza política que lo defendiera».

См. тематический выпуск под редакцией Pamela Radcliff, Pedro Aires Oliveira y Kostis Kornetis (dirs.), «50 años de investigación sobre las transiciones democráticas en el sur de Europa: un enfoque comparativo», Mélanges de la Casa de Velázquez, 53 (2023).

Josep Sánchez Cervelló, La revolución portuguesa y su influencia en la transición española (1961–1976), Nerea, Madrid, 1995. Manuel Loff y Ana Sofia Ferreira, «Transición por ruptura: la revolución (1974–1976) y la democracia en Portugal», en Carme Molinero y Pere Ysàs (coords.), De dictaduras a democracias: Portugal, España, Argentina, Chile, Comares, Granada, 2020, p. 29–70.

Antonio Muñoz Sánchez, El amigo alemán. El SPD y el PSOE de la dictadura a la democracia, RBA, Barcelona, 2012, p. 149.

Анхель Виньяс отмечает, что президент Форд в выступлении перед Североатлантическим советом подчеркнул вклад франкистской Испании в общую безопасность – что, по сути, служило способом прощупать возможности режима для будущего признания. Тем не менее память о гражданской войне и союз с осью продолжали помещать Испанию в «другую категорию» в глазах европейцев – в отличие от диктатур, возникших исключительно как результат холодной войны. «Эта глубина чувства ускользала от внимания прагматичных американцев», p. 418–420. См. также транскрипт беседы: Gerald R. Ford Presidential Library & Museum, «Department of State. Memorandum of Conversation. May 31, 1975. General Franco’s Office in the Pardo»; https://www.fordlibrarymuseum.gov/library/document/0314/1553102.pdf (дата обращения: 25 апреля 2023 г.).

A modo de síntesis, véase José Luis Rodríguez Jiménez, Agonía, traición, huida. El final del Sahara español, Crítica, Barcelona, 2015.

Основная монография о Диесе-Алегрии и военном реформизме в последние годы диктатуры: Pablo González-Pola de la Granja, Preparando la Transición: el General Manuel Díez-Alegría, Dykinson, Madrid, 2018. Заявления Иниесты Кано о «крестовом походе», сделанные во время его ухода с поста директора Гражданской гвардии, см.: Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 111.

В этой связи см. его вступительную речь в Королевской академии моральных и политических наук: la Real Academia de Ciencias Morales y Políticas: Manuel Díez-Alegría, Ejército y Sociedad, Alianza, Madrid, 1972.

Roberto Muñoz Bolaños, «El gran bastión del franquismo: el Ejército español en 1975», Pasado y Memoria. Revista de Historia Contemporánea, 15 (2016), p. 255–279.

Paul Preston (1997), p. 207–247. Stanley G. Payne (1987), p. 595–597.

Luis Velasco Martínez, «¿Uniformizando la nación? El servicio militar obligatorio durante el franquismo», Historia y política, 38 (2017), p. 57–89.

Об «особом значении» этого контакта с университетской средой см. Julio Busquets, El militar de carrera en España, Ariel, Barcelona, 1967, p. 181–182. См. также: Gloria Quiroga Valle, «Alfabetización, formación profesional y servicio militar: la labor educativa del Ejército español (1939–1975)», в: Fernando Puell de la Villa и Sonia Alda Mejías (2010), p. 479–502. Пример участия курсантов военных академий в подобных просветительских инициативах см. у Miguel Ángel Ruiz Carnicer, Javier Muñoz Soro y Nicolás Sesma (2021), p. 229.

Gabriel Cardona, El gigante descalzo: el ejército de Franco, Aguilar, Madrid, 2003. Michael Alpert, «El papel del Ejército (1931–1991)», en Fernando Puell de la Villa y Sonia Alda Mejías (2010), p. 195–208.

Marie-Monique Robin, Escuadrones de la Muerte: la Escuela francesa, Sudamericana, Buenos Aires, 2004.

Письма Гутьерреса Мельядо Карлосу Ариасу Наварро от 10 июля, 7 и 31 августа 1975 года цитируются в: Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 200–204. Fernando Puell de la Villa, Gutiérrez Mellado: un militar del siglo xx, Biblioteca Nueva, Madrid, 1997, p. 151–174.

Xosé Fortes Bouzán, «La UMD, historia y memoria», El País, 5 de enero de 2007. Roberto Muñoz Bolaños, «“La última trinchera”: el poder militar y el problema de la UMD durante el proceso de transición y consolidación democrática (1975–1986)», Historia del presente, 25 (2015), p. 151–162.

Xosé Fortes Bouzán y Luis Otero, Proceso a nueve militares demócratas: las Fuerzas Armadas y la UMD, Argos Vergara, Barcelona, 1983.

Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 200–204. Julio Busquets y Juan Carlos Losada, Ruido de sables. Las conspiraciones militares en la España del siglo xx, Crítica, Barcelona, 2003.

Ignacio Martínez de Pisón (2011), p. 121.

Jesús María Palomares Ibáñez, «El movimiento estudiantil universitario de Valladolid en el último decenio del franquismo», en Xosé Luis Axeitos, Emilio Grandío y Ramón Villares (eds.), A patria enteira: homenaxe a Xosé Ramón Barreiro Fernández, USC, Santiago de Compostela, 2008, p. 259–276.

Aránzazu Sarría Buil, «Atentados contra librerías en la España de los setenta, la expresión de una violencia política», en Marie-Claude Chaput y Manuelle Peloille (coords.), Sucesos, guerras, atentados: la escritura de la violencia y sus representaciones, Pilar, 2009, p. 115–144.

О политической функции сквадризма см.: Robert O. Paxton (2005), p. 117. Степень влияния итальянской крайне правой и ее «стратегии напряженности» в Испании остается предметом споров. См.: Ferran Gallego (2006), p. 145 y Xavier Casals Meseguer, «¿Existió una “estrategia de la tensión en España”?», Historia del presente, 14 (2009), p. 25–38.

PCE(r).

Juan Avilés Farré, El terrorismo en España: de ETA a Al Qaeda, Arco Libros, Madrid, 2010, p. 29–31. Lorenzo Castro Moral, «La izquierda armada: FRAP y GRAPO», en Eduardo González Calleja (ed.), Políticas del miedo. Un balance del terrorismo en Europa, Biblioteca Nueva, Madrid, 2002, p. 321–344.

Gutmaro Gómez Bravo, Puig Antich. La transición inacabada, Taurus/Alfaguara, Madrid, 2014. Raúl Riebenbauer, El silencio de Georg, RBA, Barcelona, 2005.

Об эволюции пенитенциарной системы – теме, вызвавшей большой общественный интерес в последующие годы, – см.: César Lorenzo Rubio, Subirse al tejado. Cárcel, presos comunes y acción colectiva en el franquismo y la transición, Universitat de Barcelona, Barcelona, 2011.

«Reaction to Execution of Spanish Anarchist and Polish Seaman», конфиденциальная телеграмма посла США Хорацио Риверо-младшего в Государственный департамент, 8 марта 1974 года; https://www.wikileaks.org/plusd/cables/1974MADRID01582_b.html (дата обращения: 12 мая 2023 г.). О либертарном движении см.: Ángel Herrerín, La CNT durante el franquismo. Clandestinidad y exilio (1939–1975), Siglo XXI, Madrid, 2004.

Walther L. Bernecker, «Willy Brandt y la guerra civil española», REP (Nueva época), 29 (1982), p. 7–25.

Santos Juliá (2017), p. 337–345; Álvaro Soto Carmona (2005), p. 223–286.

О понятийном осмыслении «политического террористического насилия» см.: Donatella Della Porta, Clandestine Political Violence, Cambridge University Press, Cambridge, 2013. Что касается случая ЭТА, см.: José Antonio Pérez, «Introducción», en VV. AA., Historia y memoria del terrorismo en el País Vasco, vol. I (1968–1981), Confluencias, Almería, 2021, p. 24.

«Аберца́ле» (баск. abertzale) – баскское слово, означающее «патриот» (от aberri – «родина» + zale – «сторонник»). Так называли сторонников баскского национализма, стремящихся к независимости Страны Басков.

Antonio Rivera (2021), p. 87–90. Pablo Alcántara Pérez, «El PCE en la lupa de la Brigada Político Social. Los comunistas en los boletines policiales (1938–1975)», Hispania Nova. Revista de historia contemporánea, 19 (2021), p. 291–324. Lidia Falcón, Viernes 13 en la calle del Correo, Planeta, Barcelona, 1981 y Memorias políticas (1959–1999), Planeta, Barcelona, 1999. О фейковых новостях о якобы связи между ЭТА и КПИ см.: ABC, 26 de septiembre de 1974. О расколе между ETA-m (военное крыло) и ETA-pm (политико-военное крыло) см.: Gaizka Fernández Soldevilla (2021).

Borja de Riquer (2010), p. 721–724; Stanley G. Payne (1987), p. 634. «Quinientos funcionarios piden una reforma democrática de la Administración», en Santos Juliá (2014), p. 545–546.

Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 183.

Ferran Gallego (2008), p. 137–139. Miguel Ángel del Río Morillas, «La Unión del Pueblo Español (UDPE). Los orígenes de la macro-asociación azul de Alianza Popular (AP)», en Miguel Ángel Ruiz Carnicer (2013), p. 499–514.

Fernando Ónega, «El péndulo», Arriba, 5 de marzo de 1975, «Herrero Tejedor, una clara mente en tiempos oscuros, se hace cargo del Departamento en el que están puestas todas las esperanzas de una vía hacia la concordia nacional».

Напротив, Федерико Сильва Муньос и Альфонсо Осорио, член группы Tácito, создали Unión Democrática Española (UDE). Для полного обзора ассоциаций см.: Julio Gil Pecharromán (2013), p. 179–270.

Об эпизоде в Корнелье и оценке значения «социально-трудового конфликта в политическом кризисе позднего франкизма» см. Borja de Riquer (2010), p. 719–720. О пребывании Мартина Вильи в Барселоне см. свидетельство Мануэля Васкеса Монтальбана в программе Epílogo телеканала Canal+ España, вышедшей в эфир 18 октября 2003 года.

Luis María Anson, «Cobardía moral», ABC, 20 de mayo de 1975.

О заявлениях Хуана де Бурбона в июне 1974 года, а также в феврале и июле 1975 года, как и о встрече Хуана Карлоса в ноябре 1975 года, см.: Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 108, 197–189 y 241–245.

Juan Francisco Fuentes, Adolfo Suárez. Biografía política, Planeta, Barcelona, 2011, p. 116–126.

Javier Tusell y Genoveva García Queipo de Llano (2003), p. 192–193. Carlos Huneeus, La UCD y la transición a la democracia en España, CIS, Madrid, 1985, p. 131–139.

Pau Casanellas, Morir matando. El franquismo ante la práctica armada, 1968–1977, Libros de la Catarata, Madrid, 2014.

«Decreto ley 10/1975, de 26 de agosto, sobre prevención del terrorismo», BOE, 205 (27 de agosto de 1975), p. 18117–18120. В этом документе вновь предпринималась попытка увязать политическое террористическое насилие с оппозицией в целом, «поскольку речь идет об организациях, чьи идеологии отстаивают использование насилия и терроризма как инструментов политического действия».

Carlos Fonseca, Mañana cuando me maten. Las últimas ejecuciones del franquismo. 27 de septiembre de 1975, La Esfera de los Libros, Madrid, 2015. Первый военный суд, обычного порядка, состоялся в Бургосе – к смертной казни были приговорены Хосе Антонио Гармедиа и Анхель Отаэги, боевики ЭТА, обвиненные в убийстве Грегорио Посадаса Суррона. Второй суд, в порядке чрезвычайного производства (sumarísimo), прошел в казармах El Goloso – к смертной казни были приговорены Хосе Умберто Баэна, Мануэль Бланко Чивите и Владимиро Фернандес Товар, члены ФРАП, обвиненные в убийстве Лусио Родригеса. Третий суд, также sumarísimo и также в El Goloso, вынес пять смертных приговоров: Хосе Луису Санчесу Браво, Рамону Гарсии Сансу, Мануэлю Каньяверасу де Грасиа, Консепсьон Тристан Лопес и Марии Хесус Даска Пенелас, – также членам ФРАП, обвиненным в убийстве Антонио Посе Родригеса. Четвертый и последний суд, sumarísimo, состоялся в Барселоне – к смертной казни был приговорен Хуан Паредес Манот, по прозвищу Txiki, член ЭТА, обвиненный в убийстве Овидио Диаса Лопеса.

О недостатке юридических гарантий см. соответствующие доклады как AI (Amnesty International [Деятельность организации признана нежелательной на территории РФ.] – Международная амнистия), так и CIJ (Международная комиссия юристов). Доклад Amnesty International. 1 июня 1975 – 31 мая 1976, стр. 168; https://www.amnesty.org/en/documents/pol10/0001/1976/en/ (дата обращения: 11 мая 2023 г.); Доклад о деятельности Международной комиссии юристов, 1971–1977, Женева, 1977, стр. 33–34; https://www.icj.org/wp-content/uploads/1978/01/annual-report-1971–1977-1978-eng.pdf (дата обращения: 11 мая 2023 г.).

«Terrorism. Spanish Execute Five Convicted Terrorists», 27 de septiembre de 1975; https://www.wikileaks.org/plusd/cables/1975MADRID06707_b.html (дата обращения: 12 мая 2023 г.). Посольство прекрасно осознавало легитимирующую нагрузку, которую в тот момент несли переговоры: «Possibly some questioners will attemp to establish that progres on the base negotiations is evidence of US support for the Franco regime in a time of repression» (Возможно, некоторые зададутся вопросом и сделают вывод, что прогресс в переговорах по военным базам является свидетельством поддержки франкистского режима со стороны США в период репрессий).

См. документальный фильм Septiembre del 75 режиссера Adolfo Dufour Andía (2009); https://www.rtve.es/television/20100921/documentos-tv-septiembre-del-75/355546.shtml (дата обращения: 14 мая 2023 г.). Свидетельства о ходе советов со стороны адвокатов защиты Marc Palmes и Magda Oranich в Informe general sobre algunas cuestiones de interés para una proyección pública Pere Portabella (1976), адвокатов Francisca Sauquillo y Gerardo Viada en «1975. El año que cambió España. Los últimos fusilamientos», Informe Semanal, emisión del 1 de octubre de 2005.

Fernando Ónega, «El péndulo. El tono», «El péndulo. Una duda», «El péndulo. Clemencia», «El péndulo» y «El péndulo», 20, 21, 23, 26 y 27 de septiembre de 1975.

Президент Мексики Луис Эчеверрия Альварес дошел до того, что потребовал исключения франкистской Испании из ООН. Однако как в его случае, так и в португальском эти действия объяснялись не только антифранкистской позицией, но и необходимостью компенсировать на международной арене внутренние проблемы, вызванные репрессиями против студенческого движения 1968 года и развитием событий после Апрельской революции соответственно. О случае с Эчеверрией см.: Jorge de Hoyos (2013), p. 326–327.

Понятие «финансовой аристократии» было только что введено Карлосом Мойей в работе El poder económico en España (1939–1970), Tucar, Madrid, 1975. См. также его исследование «Экономические элиты и испанское развитие» в Manuel Fraga, Juan Velarde Fuertes y Salustiano del Campo (1974), vol. 1, p. 431–591.

Carme Molinero y Pere Ysàs (2008), p. 225–227.

«Masiva adhesión a Franco» y «El pueblo por la paz», ABC, 2 de octubre de 1975; Fernando Ónega, «El péndulo», Arriba, 3 de octubre de 1975, «el Régimen obtuvo un refrendo popular mayor que cualquiera de los anteriores, y, al obtenerlo, obtiene también un pasaporte para continuar su política, que, en los tiempos actuales, se llama sencillamente “evolución” y “democracia”».

Жорди Грасиа и Мигель Анхель Руис Карниссер (2001) упоминают об «экзотическом, а то и экстравагантном размещении трех [Гарсиа Маркеса, Варгаса Льосы и Хулио Кортасара] соучастников возможной революции в Латинской Америке и все еще верных фабуле о Фиделе Кастро на Кубе», p. 339.

См. интервью Анхеля Санчеса Аргиндея: Alfonso Rentería Mantilla (ed.), García Márquez habla de García Márquez, Rentería, Bogotá, 1979, p. 171. См. также: Yannelys Aparicio, «García Márquez, los dictadores y Barcelona», en Virginia Capote y Ángel Esteban del Campo, Escribiendo la nación, habitando España: la narrativa colombiana desde el prisma transatalántico, Iberoamericana Verduert, Madrid, 2017, p. 77–88.

Gabriel García Márquez, El otoño del patriarca, Plaza & Janés, Barcelona, 1975, p. 206 y 271.

«El arzobispo de Zaragoza prohibió la misa en la conmemoración de la “Gesta de Alcubierre”», La Vanguardia (española), 6 de junio de 1978; «Alcubierre: la concentración menos numerosa de su historia», El País, 6 de junio de 1978. 93. George Orwell, 1984, Destino, Barcelona, 1995 (orig. 1949), p. 46–51.

George Orwell, 1984, Destino, Barcelona, 1995 (orig. 1949), p. 46–51.

См. типологию «фаворитов» (validos): Charles Zorgbibe, Les éminences grises… dans l’ombre des princes qui nous gouvernent, Fallois, París, 2020, p. 9–13.

Слова генерала Альфредо Кинделана в докладе от марта 1940 года, цит. по: Enrique Moradiellos (2000), p. 243.

См. блестящее размышление о процессе принятия решений в различных типах политических режимов, особенно в диктатурах: Ian Kershaw (2008), p. 611–627.

Robert O. Paxton (2005), p. 33. Anticipado en Robert O. Paxton, «The Five Stages of Fascism», The Journal of Modern History, vol. 70, 1 (1998), p. 1–23.

См. о фашизме как «третьем пути»: Roger Eatwell, Fascism. A History, Pimlico, Londres, 2023. Su carácter palingenésico en Roger Griffin, Fascismo, Alianza, Madrid, 2019.

Victoria de Grazia (2020), p. 1.