Пламя свечей подрагивало, то удлиняло то сокращало наши тени. Света казалось мало, но разве нужен он для двух молодых людей, девушки и парня, оставшихся наедине?

Не глядя мне в глаза, Анастасия медленно разоблачалась. Это было дело не простое. Все же в то время платья были на завязках, пуговицах. Это не современное удобное, а больше показывающее статус носящей его. Как и с мужскими кафтанами, ферязями, так и с женскими. Я не большой эксперт в названиях, но… Вероятно верхним был сарафан из парчовой, шитой золотом ткани. На встречу, когда я звал ее в приемный покой, она являлась гораздо более просто. А это видимо какое-то приданое. Наряд для выхода в свет, доставшийся от Войского. Или купленный. Я совершенно не лез в товарно-денежные отношения своих подданных. Понимал, что дележ имущества после побед над врагами происходит каким-то образом. Все военное снаряжение, что мне было в первую очередь важно, идет моим людям, учитывается в писцовых книгах кому чего и как досталось. Такой порядок был у нас, заложенный еще с Воронежа. А что касается одежды, золота и прочих богатств. С одной стороны люди Григория следили, чтобы все это пополняло казну и выдавалось…

Не об этом сейчас мысли мои плясали самым диким образом. Во все глаза смотрел я на пришедшую Анастасию и юношеское естество брало свое.

Верхнее платье упало к ногам. Девушка замерла в длинной, почти в пол, сорочке. На удивление это был не лен и не хлопок. Шелк, тонкий, красивый и дорогой даже по меркам моего времени.

Ого!

Я отступил к сундуку. Пугать ее зажатым за спиной кинжалом совершенно не хотелось, чуть повернулся, положил его, стараясь сделать это незаметно. Распрямился.

Глаза широкие, в них непонимание.

— Я… Государь мой… Я… Не люба вам? — Анастасия не так поняла мои действия. Решила, что я отстраняюсь. А на зажатое оружие и наваленную на сундук перевязь ей, казалось бы, плевать.

Отвечать я не стал.

Повернулся к ней. Шаг, второй. Дыхание начало сбиваться, и я ощутил такой прилив эмоций, который за время моего пребывания в этом теле чувствовал впервые. Чресла напряглись, сердце забилось быстрее и быстрее. Меня бросило в жар. Казалось, все естество пылает огнем. Все загоняемые стариковским разумом куда-то на задний план эмоции вырвались наружу в один миг. Хотелось кричать… Обладать, любить, стать единым целым.

Я сделал еще пару шагов, и мы стали друг против друга. Вблизи. Так, что чувствовалось дыхание каждого.

Она ощутимо ниже меня. Волосы вычесаны и заплетены.

Запах приятный, манящий и сильный. Полынь и хвоя. От прически шел слегка сладкий, немного пряный аромат, разобрать его я не мог. Что-то цветочное. Анастасия явно разбиралась, как лекарь, в таких делах. Глаза ее смотрели в пол, но я чувствовал, что она не страшится меня. Она рада и, счастлива что я ответил, подошел, не сказал чего-то злого, не прогнал.

Было понятно, что пришла не потому что неверно истолковала слова, а по желанию. Приняла ту речь за приглашение.

Мои пальцы медленно коснулись ее щеки, нежно спустились, прошлись по шее, коснулись подбородка. Чуть приподнял его, чтобы она подняла взгляд. Но все равно, не дождался этого. Дотронулся до губ. Грудь ее поднималась и опускалась. Девушка вся горела. Смотрел на нее и наслаждался этим кратким моментом перед порывом страсти.

Миг. Я услышал ее томный вздох и легкий стон.

Ждать и сопротивляться порыву желания я больше не мог. Левой рукой обвил ее за талию, притянул к себе. Наши губы сплелись в жарком поцелуе. Она ответили резко, страстно, без стеснения. Казалось бы все женщины Смуты смотрели на мужчин со страхом и старались не отсвечивать при них. Тише воды, ниже травы.

Но… Какой же огонь разгорался, когда доходило до любовных дел.

Ее дыхание сбивалось, срывалось на стон. А я отпустил себя и наслаждался ею целиком. Мы сплелись в едином порыве страсти, томно, жарко. Поначалу яростно и агрессивно, а потом все спокойнее, томно наслаждаясь друг другом. Стоны удовольствия, изгибы тел, изменения поз. Кровать пропахла нашим любовным огнем. Я касался ее, а она меня. Я был ее, а она моей. И так казалось бесконечно в этом порыве любви и страсти

Сколько мы любили друг друга? Кто считает время. Слышала ли нас стража? Уверен да, но никто из них не посмеет сказать ничего ни мне, ни кому-то еще.

Мы любили друг друга, наслаждались, а когда огонь последней вспышки угас, она коснулась моей груди ладонью, потянулась. Соскочила с кровати и начала одеваться.

— Настя, ты? — Я сел, уставился на нее.

— Ничего не нужно говорить, государь мой. — Она смотрела в пол. Из жаркой любовницы вмиг стала тихой, спокойной и скромной девушкой. Лекарем. Той самой, которую я знал еще с Воронежа.

— Как не надо? — Удивился я. — Зачем ты, куда?

— К себе. На женскую часть. — Спокойно ответила она. — Что было ночью, здесь, то было. И, если ты пожелаешь, будет еще. Но днем я простая… — Она не смогла подобрать слово, помедлила, повозилась с платьем миг и добавила. — Днем я, как и все в войске, служу тебе, государь. Так, как должно.

Я смотрел на нее, любовался и не стал останавливать. В целом, вероятно, так было лучше и правильнее.

— Ты… Нам было хорошо вместе. — Проговорил я, поднялся и попытался помочь с одеждами.

Она отстранилась.

— Государь. Не след тебе девке простой помогать. Я все для тебя. Но… — Она почти завершила облачение в верхнее платье. Поклонилась. — Но я лишь спасенная твоим лучшим лекарем безродная девка. Все, что есть у него, у меня, это все благодаря тебе, государь. Ты спас нас там. Ты вывел нас, дал дело, позволил служить тебе. И… Если я хотя бы немного своей любовью могу…

— Настя. — Логика ее казалась мне весьма странной, но видимо такой удел женщин этого времени. Женщин, связавших свою судьбу со служением царю или какому-то боярину.

— Государь мой. Быть с тобой, великий дар. Быть полезной тебе и делу твоему, благодать. Не останавливай меня. — Она поклонилась, отступила к двери. — Я должна идти. — Открыла ее, юркнула и исчезла.

Миг, второй, я слышал ее шаги. Никто не остановил ее, не сказал хоть какого-то слова. Хотя там в коридоре, и я в этом был уверен, стояла стража из людей сотни Якова. Кто-то из моих телохранителей должен был так же стоять в дозоре. Они все видели и, судя по всему, понимали. Не препятствовали.

Чудеса. Может привиделось?

Хмыкнул, понимая что нет, все это было на самом деле. Было отлично, горячо, сладострастно, но вот финальные слова уже после любовных утех малость выбили меня из колеи. Нравы этого времени мне до конца до сих пор не понятны. Я волей своей ломаю многие из них. Местничество в войске уже пошло под нож. Но, в отношении женщин и их места в семье, в государстве так быстро что-то изменить вряд ли удастся.

Я замер в одиночестве, погладил подбородок. Сел на ложе. Оно еще сохраняло тепло наших тел и запах, тот аромат полыни и трав, идущий от Анастасии.

— Так. — Проговорил я спокойно. — Так, Игорь Васильевич. Раз тут такие дела, то надо крепко задуматься о свадьбе. О наследнике.

Лег, уставился в потолок. Свечи не горели, было темно. Скорее всего где-то в районе полуночи.

Мысли текли медленно, неспешно. День выдался тяжелый, его завершение меня порадовало, но сил от этого не прибавляется. Наоборот, приходит приятное ощущение неги, расслабления.

Что мы имеем?

Я все время пребывания думал как пресечь Смуту. Но вот я почти что на пороге этой победы. Еще немного. Осталось договориться с Новгородом и что-то понять о Рес-публиции Пскова и приструнить ее, разрушить, вернуть в Русь, образумить. Если все пойдет по плану, а оно должно так пойти, потому что противников то уже считай и нет — к осени, может быть к концу сентября в худшем случае, все будет завершено. Даже при хорошем раскладе, пройдет встреча со шведской стороной. Король там или его доверенный представитель, это уже дело второе. Но встречу хорошо бы провести.

До Земского Собора, первую. А во время уже как бы и представителей от Сапеги видеть в Москве, и от шведского короля. Это знаковое событие. На нем или после него с ними можно говорить.

И!

Тут встает вопрос, а что по внутренней политике после Земского Собора? То что выберут меня уже нет никаких сомнений. Противиться глупо. Раз выберут, значит нужен наследник. И желательно быстро. Время — то не простое. Весной, я уверен, будет война с Крымом. Помимо нее вокруг проблем много. Поэтому не может царь без жены быть и без детей. Невозможно это.

Супруга в этом время, а особенно ее выбор, дело очень и очень сложное.

Я вздохнул, постепенно мысли начинали убаюкивать, но ситуация с Анастасией открыла для меня ранее убираемый во вторые ряды пласт дворянской, царской, благородной в общем жизни. Родовые связи. Да, любовь, страсть, вот такие вот приключения как сегодня,это все полезно и интересно. И как оказалось старик уходит на задний план, а молодое тело пышет жаром, любит и наслаждается.

Понял, принял как говорится.

Но! Любовные приключения и выбор спутницы жизни, как и рождение наследника, это две разные вещи. Самое неприятное то, что выбор супруги должен быть обоснован, логичен и, как не хочется это признавать, он должен устраивать большинство приближенных к трону людей. Боярство, духовенство, да и просто людей московских. Если жена колдунья какая, то авторитет царя падает в глубокую бездну. Если по-простому.

Вздохнул, повернулся со спины на бок.

Свадьба — это приближение одних людей и удаление иных. Это новые интриги во власти, перетасовка у трона. Новые недовольные, или наоборот излишне довольные и стремящиеся использовать свое положение.

И кого мы имеем? Какие мысли о кандидатуре?

Перед лицом первым встал образ Анастасии. Еще бы. После такого действа иного я и не ожидал. Красивая, молодая. Но кто она? Девушка права… Простая, бывшая пленница, без роду, без племени и без истории. Кто примет такую? Кто захочет видеть при царе? Так-то с одной стороны плевать. Но с иной традиции. Кто еще? Марина Мнишек? При этой мысли я аж закашлялся и заворочался. Простынь показалась посыпанной горохом вперемешку с колючками. Тут даже думать не о чем. Пусть Заруцкий, как мы и договаривались, с ней счастье свое казацкое строит. А мне с такой, это как кошке с мышкой. Да и боярам она как кость в горле. И простым людям русским латинянка, хоть и перекрестившаяся, но в Смуте участвующая. Нет, это точно не пойдет.

Кто-то из боярских дочерей?

От этой мысли улыбка промелькнула на моем лице. Сонная, вялая. Они же все друг друга перегрызут. А если это будет дочь или какая иная родственница того же Якова или Григория, так тут без яда точно не обойдется. Да и чем она отличается от Анастасии? Ничем.

Годунова? Которую мы от Рес-публиции отбивать будем в ближайшее время или выторговывать. Тут как пойдет. Она же таких бед натерпелась. Да и в монахини вроде была пострижена. Это раз и два. А три. Годунов народу простому ненавистен. Какой смысл в ворошении прошлого? Политический вес у нее нулевой. А авторитет, может конечно не как у Мнишек, но вряд ли сильно лучше.

Кто еще?

Казалось бы. Да мало ли девушек на Руси. А еще и в Речи Посполитой, чтобы закрепить мир с Сапегой, или в Швеции, чтобы с их королем Карлом сойтись. Но, все это конечно хорошо и ладно, но ни латинянка, ни протестантка, ни татарка, если говорить о Крымском ханстве, не устроят ни народ ни войско.

Но есть интересная кандидатура.

Та, выдаваемая за Феодосию из рода Рюриковичей. Если все сказанное и писанное о ней и обо мне правда, то родственники мы очень дальние. Если подделка, то для рождения детей это даже лучше. Свадьбе это в любом случае не помеха. Тихая, натерпевшаяся горя, но молодая и… Как там она говорила, стремящаяся стать хорошей женой. Да, прожила она в монастыре, света не видела и не знала, но может оно и лучше. В интригах никакого участия принимать не сможет. Доля царицы богомолье и рождение наследников.

Хм. Она могла бы многих устроить.

Почему? У нее нет никого. Она никого не приблизит, не поднимет, не возвеличит. Да, помощи от нее никакой, ни силы, ни денег, ни сторонников. Только мне этого и не надо. Сам все вокруг себя собрал. А приближенное боярское окружение поймет, передраться, пересесть с места на место, не получится. Стабильность после Смуты желают все, и это дополнительный аргумент. Отчего в моей истории выбор пал на Романовых? На Михаила Федоровича? Удобный был. Отец патриарх, но в плену, влиять сильно не может и, на момент выбора далеко не явно было, что он вернется и сможет что-то на Руси делать. Вот и выбор такой же супруги — дело хорошее.

Вероятно.

М-да. Лежу тут, девок молодых на себя примеряю, будто не живые они люди, а кафтан. Захотел ту, захотел эту. Вот оно царское наследие проявляется.

Усмехнулся про себя.

Но понимал, мыслю — то я не из злобы и ненависти к кому-то. А наоборот. Надо так для крепости престола русского. Чтобы наследники были и дури никакой боярским родам в голову не взбрело.

Меня все сильнее клонило в сон, мысли путались, терялись. Образ Анастасии томным воспоминанием стоял перед глазами. Спать пора! Утро вечера мудренее. Да и, по-хорошему, с некоторыми боярами относительно брака лучше посоветоваться. После Земского Собора или прямо до него. Царская женитьба это решение политическое. Трубецкой, Романов Филарет, патриарх, если жив еще будет. Они люди толковые и опытные. Свое слово скажут, а я уж подумаю слушать или нет.

Я не слишком хорошо знал всю эту часть политики, строящейся на династических браках. А женитьба царская важнейший момент. Разобраться надо, а не рубить с плеча.

— Эх, Настенька. — Вздохнул я, поворочался еще немного. — Хорошо. Было хорошо. — С этими мыслями усталый и довольный провалился в крепкий сон.

Видимо из ближнего окружения все узнали и понимали. Но никто не осмелился будить меня раньше того, как я проснусь сам. Сиюминотно требующих решения проблем не было. Все приказы вестовым, гонцам, дозорам и полковникам были розданы еще на марше, а последние вечером. Войско медленно, но верно превращалось в армию, где структура работает сама по себе, вне зависимости от жесткого пинка сверху.

Проснулся когда уже свет, проникающий сквозь ставни, бил мне сквозь веки.

Охрана у дверей была. Пантелея уже сменил Абдулла. Ничто не говорило в тереме о том, что ночью у меня была гостья. Все работало как и раньше.

Спустился, Иван ждал меня в приемном покое. Поклонился, спросил желаю ли почивать сейчас или когда. После краткого ответа тут же на столе стала появлятся простая и незамысловатая еда. Каких-то разносолов не было, за что мой денщик извинился. Сказал что панские блюда не рискнул пробовать. Все их будет скормлено пленным. Черт знает чего убегающие со своей едой сделали, и государю такое есть уж точно не нужно. Слуг не было, готовкой занимались бойцы из сотни Якова,дежурные.

— Иван, утро уже не раннее? — Спросил я поглощая кашу и запивая ее травяным настоем. — Какие вести? Что окрест?

— Прибыло несколько вестовых из дозора. — Ванька перекрестился, судя по лицу говорить об этом ему было нелегко. — Нашли дорогу к тому… — Он кашлянул. — В это…

— Понял, чего еще?

— Еще дозоры сообщили, что враг так разбежался, что и нет никого окрест. Быстро ушли. Куда, ищут, в погоню пара сотен ушли. По твоему приказу. Чтобы словили этих гадов.

— Хорошо, еще чего?

— От обоза поутру был человек. Местных всех осмотрели за ночь. Помощь оказали. Накормлены. Сказал, что вече у них, собрание, круг. В общем, решают теми из мужчин, кто остался, чего с пленными делать. Ты же велел, государь.

— Велел. — Коротко ответил я. — Решения значит нет.

— Пока нет. — Пожал он плечами. — Ты им до полудня времени дал. А пока… Пока еще нет его.

— Сколько до темного места этого, где Лисовский ужасы свои творил?

Ванька перекрестился:

— Не ехал бы ты, государь. Не надо. — Мотнул головой. — Звери пожрут, само травой порастет и забудется.

Я уставился ему прямо в глаза.

— Нет. Память эту с корнем выкорчевать надо. Если иных новостей нет, то едем сейчас.

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Приятного чтения!

Казаку собраться, только подпоясаться.

Так и мои люди были готовы выступать по поервому требованию, первому приказу. Много людей я брать не стал. Пара десятков из сотни Якова и пол сотни людей попроще, которых снарядил из обоза топорами. Прихватили мы еще пару бочонков с порохом. Могло пригодиться. И масла. Все это на лошадей погрузили, взяли проводника из служилых людей, что место нашли.

Выдвинулись.

По дороге приметил я, что между домами на одной площади, пустыре крупном, имевшем следы крупного пожара, собралось много народу. Пожалуй весь Холм. Хотя, много это сказано очень и очень расплывчато. Вспомнились мне иные разоренные Смутой города. И вот здесь то же самое. Сотни полторы, женщины и дети, и оставшиеся в живых мужчины, старики, калеки. Все, кто в живых был.

На удивление шума и гама не было. Говорили, хотя… Присмотревшись я понял, молились. Когда мы проезжали мимо, то я махнул рукой, приказал остановиться.

По собравшимся прошел шепоток. Люди смотрели на нас, а мы, конные, на них. На удивление страха не было. За собором этим всем горела пара костров, грелась вода и там кто-то из обоза готовил пищу. Несколько подвод, лошади — работа по обеспечению жизни мирного населения.

Старик вышел из круга и засеменил к нам. Один. За ним никто не шел, все ждали.

— Государь. — Согнулся он до земли. — Мы еще… Мы в молитве…

— Здравствуй Климент Дубля. Да я не за этим. — Улыбнулся ему.

— Здравствуй, прости государь мой. Здравствуй и доброго утра тебе. Бога в помощь всем твоим начинаниям. И молитва в помощь. — Забубнил он. — С чем ты к нам? Мы то тебе всем, что можем. Но… — Плечами пожал неловко. — Нет у самих же ничего считай.

— Мои люди нашли дорогу к месту темному, что Лисовский… — Я осекся, увидел в глазах старика страх. — Но, чтобы по лесу не плутать. Может знает кто точно, как туда добраться.

— Господь с тобой. — Старик перекрестился. — Проклятое то место. Не ходил бы ты, государь. Там… Там же столько…

— Место сжечь надо, вырубить всю эту злобу. Огнем пожечь. А кто там остался навеки, земле придать. Чтобы по порядку все было. По христиански, по нашему, а не по их. А то. — Я прищурился. — Получится что победил Лисовский и страх, что он на вас навел, навсегда здесь останется. Так не пойдет, старик. Я сюда пришел, вас освободил, от страха и следа оставить не хочу.

— Не доброе то место, государь. — Замотал головой старик.

— Пусти! — Услышал я звонкий крик. — Пусти! Я! Я покажу!

Из толпы выбежал малец. С виду лет десять, может двенадцать. Не поймешь точно, они же все тут недоедают и растут медленнее, чем в привычное мне время. За ним я видел торопится женщина. Усталая, изможденная, злая.

— Куда! Стой! — Кричала она. — Радим! Стой!

Собравшиеся заволновались.

— Тихо! — Вскинул я руку. Уставился на подбежавшего к лошади парня. Старик тоже попытался схватить его, запрятать за спину, скрыть, но тот вывернулся.

— Я! Я знаю! Я провожу!

— Как звать тебя?

— Радим это. У него…

— Я сам! Я уже могу! Я и саблю держать, если надо! — Закричал тот, не давая старику говорить за него. Ох уж этот юношеский максимализм.

— Говори Радим. Что и как? Откуда знаешь? — Я зыркнул на Климента Дубля. — Пусть сам скажет, старик.

— Государь! — Парень неловко поклонился. — Знаю я. Я покажу. Ходил я туда. Ну… — Вдох, выдох. Он хорохорился, но ему было безумно страшно. Страшно от того, что осмелился со мной заговорить. — Почти туда.

— И зачем же ты туда ходил? Радим. — Мой взгляд уперся в него. Изучал, думал. В юнце бушевало столько эмоций, что прочитать его было тяжело.

Лицо исказила злая гримаса. Он шмыгнул носом.

— Я… Они… Этот…

— Сестру у него туда отвел сам… — Проговорил тихо старик, опустив глаза. — Матушка умом тронулась, ее потом… Потом повесили, а отца…

— Отца, когда он ее защищать решил, убили! — Выпалил Радим. — Он один на зищту ее встал. И я. Резко провел рукой по лицо, по влосам. Прядь откинулась и моему взору предстал свежий, недавно заживший шрам на лбу. Рассекли ему кожу, так поиграли и бросили видимо.

— Это ты с раной через все лицо ходил?

— Нет. — Он мотнул головой. Шмыгнул. — Тогда мне поначалу только нос сломали и палец. — Вскинул руку. Палец один отсекли и смеялись.

Вот падаль. С трудом сдержался, чтобы не высказать это вслух. Но все все понимали.

— Они потом меня поймали и… — Повел плечами. — Плетей дали и ножом по лбу. Грозили глаз выколоть, но… Но не сделали.

— Лисовский?

— Не. Он, падаль, только девок резать горазд. — Зло ощерился мальчишка. — Его люди.

— В седле умеешь?

— Да, малость. Но… Но там конно не пройти. Там шагов триста только пешком. Бурелом там и болото по краям. Тропу знать надо.

Я глянул на Якова. Судя по лицам моих людей все были злы. Ужасы Холма раскрывались все новыми и новыми событиями. Мальчишку избить, порезать ради веселья, это же безумие какое-то. Но такие нравы Смуты. Такая реальность, принесенная войском пана Лисовского.

— Яков. Возьми его к себе в седло. — Приказал я. — Там несколько человек оставим за конями присмотреть. А он проведет.

— Спасибо, государь. Я все… Я… — Мальчишка начал кланяться.

— Не гневись, государь. — Проговорил с поклоном Климент Дубля. — Молод, порядка не знает.

— Все хорошо, старик. Ты к моему возвращению ответ мне дай. Нужно решить что с этими… Делать.

— Да, государь. — Он поклонился.

Радим тем временем поднялся в седло к Якову и наш отряд двинулся в путь. Проехали мы через посад, дальше дорога через луг вела. Поля, частично заброшенные, колосились окрест. Но болотистая земля и ситуация, в которой оказались люди, вряд ли благоволила хорошим урожаем этой осенью. Лисовчики, твари, не давали обрабатывать, не отпускали, топтали конями. Плевать они хотели на то, что простой народ с голоду может помереть. У них — то припасы были. А если кончатся, то можно поехать, найти иных, кого пограбить и обобрать можно. Лишить всего и жить дальше. Этакая политика угнетения и разорения.

Наш проводник довел до леса, показал рукой, что мол вон там, дальше.

Парень закивал.

— Ну что, Радим. Сколько еще?

— Да… Верста, может чуть больше. Государь. Тут проехать еще можно. А потом. Потом никак. Я покажу. Я могу пешком. Я впереди, а вы за мной. Я ни волка ни медведя не боюсь. Я… — Он задохнулся. Эмоции распирали.

— Яков, спускай его, пусть берет пару толковых людей и вперед. А мы за ним.

Минут пять, и мы двинулись колонной в лес. Темный, сырой. Дышать стало тяжелее. Жаркий день и испарения из болот парили. Мошка одолевала и коней, и людей. Лошади фыркали, я хмурился, и поводил головой туда — сюда, отгонял наседающий гнус.

— Далеко ли? — Путь утомлял.

— Нет, уже почти. — Ответил наш провожатый. — Мальчишка верно ведет. Мы это место по тропе нашли, государь. Уже скоро и там топь начнется. И справа бурелом, словно… словно с неба упал… — Он занервничал. — И там первые… Следы первые этого… Колдовское и недоброе. Мы чуть прошли вперед, может… — Голос его стал сбивчивым. — Но ты приказал не лезть. Вот мы и не полезли. Но точно здесь.

— Хорошо.

Действительно, буквально через пару минут наш отряд вышел на более открытое пространство, небольшой взгорок. Слева поросшее деревьями топкое болото. А по правую руку действительно множество деревьев повалено, а за ними лес будто маревом покрыт. Туман днем от воды поднимался и деревья искореженными выглядели, больными.

Мошки здесь не было.

Зато у самого крайнего дерева, перед которым начинался путь через бурелом, чуть вниз с взгорка были повешены трое. Трупы не свежие, но и не скелеты. Птицы изрядно поклевали их, побили. Запах стоял отвратный. Лошади занервничали, зафыркали, одна даже попыталась встать на дыбы.

— Так, снять всю эту гадость. — Копать здесь смысла не было. Отдал наиболее логичный приказ. — Подготовить костры, сжечь.

Хорошо бы, конечно, вытащить все это, захоронить. Но по той тропе, по которой мы шли, подводам не пройти. Как еще вывозить изрядно истерзанные вороньем и зверьем, а также временем с момента смерти, тела, не понятно. Расширить тропу до дороги, это сколько сил и времени? Да и зачем дорога в болото? Глупость какая-то. Здесь по месту и решим все.

Спешились. Здесь оставались четверо с лошадьми и заниматься трупами, готовить кострища. Порох и масло пока оставил здесь. Остальных повел за собой. Глянем что там и как, а потом уже решу как воспользоваться захваченными припасами.

Двинулись вперед.

За спиной ударили топоры. Началась работа. Возможно до полудня не управимся, но как пойдет. Дело надо сделать. Нельзя чтобы это капище, так пугающее людей, оставалось здесь вблизи Холма. Люди натерпелись ужаса. И это место как гноящаяся рана, напоминание об ужасах, что творили лисовчики и их сбрендивший вкрай предводитель.

Бурелом оказался сложно проходимым.

Деревья пали, горели. Причем большинство, судя по выворотам корней и болотистой сырой земли, лежали от центра к краям. Исполины, павшие к земле, поросли уже изрядно травой. Поросль поднималась, но времени на ее рост прошло, после непонятных мне пока событий, слишком мало.

— Радим, а что здесь было? Отчего деревья так все?

Спросил я, когда мы преодолели метров десять, перелезая через деревья и огибая их. Идти было тяжело, но тропа прослеживалась. Петляла между поваленными стволами и подлеском.

— Государь. — Он замер, заозирался. — Я тогда еще мал совсем был. Зимой что-то ухнуло сильно, ночью. В самый злой мороз. Ну… Кто смотреть пойдет? Поутру дым еще был на болоте. Испужались тогда все. Но как-то снегом замело. А потом вьюга, ветер. А по весне отец… — Он замолчал, шмыгнул носом. — По весне, когда посмотрели, решили, что от мороза деревья покосило.

Я шел, смотрел на стволы. Та сторона, что смотрела на эпицентр, имела четкие следы пожара. Словно подкоптили кору. А еще повреждения.

Пробирались дальше. Метров пятьдесят, и началось.

Слева туша лошадиная. Как сюда лисовчикам удалось затащить коня, это постараться надо. Человек — то пройдет, а вот животное крупное, это особый талант нужен, чтобы заставить. Либо убили его раньше, а сюда на руках тушу тащили, что ли? Дурь какая-то.

Под ногами стали появляться кости, черепа.

Тоже странно. Выходило, что лисовчики где-то раздобыли старые костяки, что ли? За два месяца не могли трупы людей и зверей превратиться в скелеты. Не успели бы. Даже если хищники местные и воронье помогало.

Бойцы мои озирались, поглядывали по сторонам, но шли.

Радим двигался впереди с двумя служилыми людьми. Затем вместе со мной Яков, покашливающий, хрипящий и Абдулла с Богданом. Пантелея я оставил отсыпаться после ночной смены.

— Шайтан. — Ворчал татарин. — Ой шатан. Место — то какое. Злое.

Да, я тоже ощущал недоброе. Ветра тут не было, казалось умерло все вокруг. Ни птиц, ни зверей. Даже вороны сюда не залетали.

Наконец-то мы продрались через бурелом и оказались в эпицентре. Но вначале в ноздри ударил невероятно сильный запах могилы. Сырость, трупная вонь, жужжание роя мух.

— На лица накинуть что-то всем. — Приказал я. — Впереди много… Много трупов.

Радим замер, мотнул головой.

— Ты чего?

— Дальше… Дальше я не смог.

Несколько шагов и мы, пройдя через подлесок, замерли на краю выжженного пространства. Это был эпиценр взрыва. Воронка. Неужто метеорит упал? В целом он рухнул, взрывной волной повредил стволы деревьев, пожег их. Морозы делают древесину хрупкой. А уже по весне, или еще зимой, когда завьюжило, как говорил местный мальчишка, погода добила исполины. Они падали, увлекали за собой остальные деревья. Вот и бурелом.

Я глянул по сторонам. Тошнота от невероятного смрада подступала к горлу. А увиденное вызывало отвращение и злость. Невероятную злость от понимания того, что здесь происходило, и кто все эти убитые люди. А их было много, очень много.

Воронка была пологой. Часть ее была затоплена болотной водой и на краю жижи и тверди формировалось сооружение, сделанное из десятков выворотов и пней. Было видно что сделано оно совсем недавно. И точно. Слева, справа, да и по пути, нам попадались следы ручного труда. Я как-то не придавал этому значения, но сейчас понял. Пни отсекали и перекатывали. Сделали из них что-то вроде трона. На нем восседало нечто. Чучело в черных одеждах с ярко выраженным, намалеванным на голове одним глазом. А еще, еще у него были ноги из костей.

Все залито старой, уже черной запекшейся кровью.

А вокруг трупы. Часть плавающие в болотной жиже. Частью лежащие на опаленной, черной, неживой земле. Не пели птицы, даже, казалось, ветер стих.

— Оно смотрит. Лихо. — Прошептал Радим. — Я… Я не смог. Я сестренку… Хотя бы вытащить… Земле…– Хлюпнул носом.

Я глянул налево, направо, назад. Мои бойцы, кто видел эту картину, замирали. По глазам видно было, что ужас пробивает их от пяток до самого темечка. Не человеком создано это место. Что-то упало с неба. Все они понимали это. Оно рухнуло, и вокруг него образовалось. Все это.

Но, в этом не была вся правда. Вывороты, чучело, рукотворные. Это не само Лихо, никакая не Баба Яга. Это кукла. Чучело. Оно не живое. Может быть в дурном угаре, когда Лисовский резал здесь людей, ему казалось, что созданное идолище говорит с ним, кто знает. Но все это, почти все, плод людского труда. Ужас, созданный не богом, ни чертом, и ни кем-то еще. Человеком, имя которому Александр Юзеф Лисовский. И его людьми.

— Так! — Подал я голос, разрывая гнетущую тишину. — Нужен хворост, сухой. Много. Масло и порох.

— Шайтан. — Процедил Абдулла, замерший подле меня. Рука его резко дернулась и он перекрестился.

— Татарин, ты же…

— Аллах простит. На твоей земле господу так поклоняются. Государь мой. А здесь… Здесь без господа никак. Здесь же… Шайтан…

Богдан молчал, сцепил зубы, лицо его малость побледнело.

— Собратья! Кто страшится, за топоры и назад к лесу. Кто покрепче! Здесь! Трупы не трогать! Рубить ветки, собирать сухой хворост. Отрядить в город людей, пусть везут бревна сухие. — Я смотрел на это все и понимал. До полудня не управимся. Скрипнул зубами. — Пленных казаков и русских сюда согнать. Пусть они носят. Пусть устилают ужас этот сухими ветвями. Маслом все польем и… И конец положим ужасу этому.

Миг, второй, и работа закипела.

Через четверть часа нам подтащили от лошадей бочки с порохом. Я самолично по одной оттащил их к пням, к Лиху. Посмотрел на него вблизи. От запаха, идущего от сотен тел убитых, что лежали вповалку окрест, мутило. Но работу надо было сделать.

Лопатой откинул несколько комьев земли. Тут же ко мне на помощь пришли Богдан и Абдулла. Радим стоял на краю этого проклятого места и смотрел во все глаза на то, что мы делаем.

— Бочонки вкопаем наполовину так, чтобы как загорится здесь все, рвануло и разнесло. Весь этот ужас.

— Как не страшно тебе? — Процедил Богдан. Руки его работали лопатой, деревянной конечно. Откуда тут железной взяться. Но земля, помимо первого слоя, прожженного и казалось превратившегося в некое подобие стекла, поддавалась легко.

— Важное дело делаем. Но этому… Не болтать. Выкопаем и уходим. Дышать этим долго не след.

Пять минут где-то ушло на установку бочонков. Фитили были приделаны, установлены, но я думал запаливать, как будет готово по краям, чтобы взрыв не разметал горящий хворост.

Мы отошли. Через час сюда стали подтягиваться под присмотром моих служилых людей пленные. Они озирались по сторонам. Понимали куда их привезли. Мои бойцы, что видели проклятое место, смотрели на пришедших с ненавистью и презрением.

Я услышал брошенную фразу — «Вас бы там оставить и сжечь, упыри чертовы».

Но принудить их всех работать оказалось проще чем я думал. Топоры им никто не давал. Мои люди валили деревья, подвозили сухие бревна из города, видимо раскатали пару стоящих пустыми, подпаленных но не сожженых, изб. А пленные таскали. Носить было далеко, тяжело, неудобно, вот и свалили грязную работу на них. Раз в пол часа кто-то из моих ходил проверять туда, к капищу, как идет работа.

А я смотрел на это все. Думал.

Подошел Яков.

— Государь. Мы здесь сами. Дел — то у тебя много. Чего время тратить.

— И то верно. Как запаливать будете… — Задумался. — Сообщите. Думаю, местные должны видеть как горит все это. Понять, что ужас для них закончился.

— Сделаю. — Проговорил мой верный сотник.

Ну а я с малым отрядом вернулся в Холм.

У дома воеводы замер, теребил шапку старик, Климент Дубля.

— Государь… — Проговорил он, сгибаясь в три погибели с поклоном.

— Надумали? Ну говори.

Старик в своей манере мялся, но не так уж и долго.

— Государь… — Начал он медленно, разогнулся, смотрел в землю. Вокруг мои служилые люди спешивались, вели коней к конюшне. Нужно было заниматься делами, наводить порядок. — Государь. Господь говорил, что если ударят по одной щеке, то… То вторую подставлять надо.

— Это ты к чему? — Задумчиво протянул я.

— Государь. Не хотим мы… Все мы долго решали, говорили. Не хотим мы быть как они. Не хотим уподобляться зверю в шкуре человеческой.

Я начал понимать о чем он говорит и это меня удивило, но решил подтолкнуть, чтобы четко высказался Климент Дубля, а не своими этими экивоками да намеками.

— Говори прямо.

— Девять человек. — Вздохнул он. — Самых лютых, самых близких помощников Лисовского. Девять зверей. Их в твое ведение передаем. Видел я с тобой ясновельможный пан и иные паны пребывают. Может… Не мое это дело в общем. Девятерых мы признали виновными, а остальные. — Он вздохнул тяжело. — Если позволишь им искупить грех, пусть церковь нам сложат. Ту, что разкатали, а потом вторую, что сожгли, в посаде. Искупят делом грехи свои. А жизнь. — Он разошелся и даже взгляд на меня поднять осмелился. — Жизнь их, государь, нам не нужна. А вот девять. По ним… Не поймут меня бабы. Не простят мужики, если их не укажу тебе.

— Понятно. Кто такие?

— Один пан. Тот, что среди двоих других к тебе ходил вечером. — Опять опустил глаза вниз старик. И откуда только знал? Видно что у местного населения везде глаза и уши. — Дюже он любил нашего брата пороть. И ладно бы за дело, да не до смерти. Но… — Голос Климента стал даже не злым, грустным. Сожалел он, но не ярился. — Но забил он нескольких человек. Смеялся при этом. Нет. Нельзя такое простить.

— Стравинский?

— Да. Он самый. Первый над панами человек был при колдуне.

— Кто еще?

— Еще три казака и пять из дворянского ополчения.

— Шкурат, Наумов?

Он вздохнул, помотал головой.

— Тоже злые. Но… Но они порой даже останавливали своих. — Помолчал немного. — Я покажу.

— Хорошо. Так и поступим. Собирайся, Климент Дубля. Поедешь… — Глянул я на него, подумал, как бы в седле не развалился старик. — Пойдешь с парой моих человек к месту, где Лисовский свои ужасы творил…

— Господь с тобой! — Выпалил он, перекрестился. — Вы туда их всех согнали? — Глазищи широкие, уставился на меня.

— Ты не понял. Они там делом занимаются. — Хмыкнул, смотря на него. — Спалить эту язву надо. Отрабатывают пленники. Стравинский здесь. С ним разговор иной будет. Он пан, как никак. Сапега должен видеть и слышать.

— Того не знаю. — Тихо проговорил старик, ждал дальнейших указаний.

— Ты, Климент, идешь с моими людьми к проклятому месту. Говоришь кого. Кто из работающих там те самые восемь. Мы их казним. Только поначалу должны все увидеть победу нашу над злом, что Лисовский совершил.

— Спасибо, государь.

— Собирайся. Там до вечера еще работа есть, но к закату, думаю, сожжем всю эту заразу. Из твоих кто-то захочет посмотреть? Препятствовать не буду.

— Не… Не знаю, государь. Уж больно место…

— Понимаю. Место страшное. Был я там. Расскажи, что за история с гулом среди зимы?

— Да… Странное дело. Десять зим тому морозы стояли ужасные. Скотина и люди по домам мерли. Промерзали избы. Колодцы мерзли и ров до дна тогда рпомерз… Ну и в ночь одну как ухнет. Земля дрогнула. Страх — то жуткий. Но только идти смотреть по таким морозам, это же жизнью рисковать. — Он пожал плечами. — Утром, как говорят, люди служилые, с башен видели что дымит лес. Ну там, где… — Он перекрестился. — Страшно было. Очень. Но гонца слать, а как? Лошадь помрет по холоду лютому и человек тоже не дойдет никуда. Ну и все. Весь день по чуть дымило, а к ночи завьюжило, теплее стало, но три дня такой снег шел, что и я уж не помню, чтобы такой был. — Он вздохнул. — С тех пор — то и начались те три страшных года. Без лета. Кто говорит потому, что царь не настоящий был, Годунов то. Он же не от рода Рюрика. — Смотрел в землю старик и говорил. — Кто еще чего говорит. В общем. Мы тут в Холме про себя решили, что это врата в царство пекельное открылись и бесы оттуда повылазили на землю нашу.

— Ага. И дальше чего? Неужто не ходил никто?

— Ходил. И не один. Уже по весне. — Старик плечами пожал. — Ну, место как место. Страшно только. Деревья поваленные. Сожженные, ну и там, в центре,служилые говорят, как бочку большую с порохом рванул кто. То не знаю, я порох отродясь не жег. Не ведаю, как оно. Батюшка наш, царство небесное ему, замученному иродами проклятыми лисовчиками, он крестный ход собрал. Прошли мы кругом церковь, а потом весь Холм. Ну и как-то… Как-то успокоилось все. А потом с каждым годом все хуже и хуже…

— А как Лисовский про это место узнал?

— Да как, государь…– Вздохнул старик. — Молва, она далеко идет. Пришел и сразу туда.

— А кости там откуда? Он же у вас пару месяцев всего.

— Кости? — Тяжело слова выговаривать приходилось старику. — Да кто его знает. Думаю, они же там с самыми близкими пиры устраивали. Чаны тут. — Он махнул рукой во двор воеводский. — Чаны стояли. В них вываривалось мясо. Может… Может и туда кости носились. Я не знаю. Там — то до этого лес да болото были. Особо не лазил никто и никогда. А потом… Потом тоже не ходили, страшно было. Да и из города не уйдешь особо. Лисовчики убьют.

— Понятно. — Уставился я на него, добавил. — В общем старик. Ты собирайся и туда. Людям моим покажешь…

Подозвал пару человек из сотни Якова, пояснил им что и как. Они закивали.

Климент Дубля был отправлен, а я занялся делами по управлению воинством, перепиской, посыльными. Переоделся только перед всем этим и в баню сходил быстро обмыться, чтобы запах сотен трупов смыть. Отобедал и за труды свои.

Чуть позднее. Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Степан Андреевич Валуев выложился по полной. Рассказал все, что знал. Ну почти все.

Когда они говорили с государем, с Игорем Васильевичем, то тот велел вообще ничего не скрывать, не пытаться таиться. Служилый человек не очень понимал в чем идея всего этого действа. Но краткое знакомство с человеком, метящим на престол Русского царства, показал — все что он делает и о чем говорит, дела толковые и мудрые. Хотя возраст говорил об ином.

Стояли ли за ним бояре и князья? Кто знает. Валуев не очень-то глубоко понимал все эти хитросплетения власти. Но Игорь Васильевич в разговоре произвел на него неизгладимое впечатление. Мудрый, словно человек в летах, и энергичный ввиду молодости.

И про все дела и про войско служилый человек вещал, как и было договорено.

После рассказа собравшиеся на вече переглядывались, перешептывались. Торговый люд, представители гильдий и купечества, слушали с нарастающей настороженностью и к концу уже явно сильно нервничали. Служилое сословие, дворяне, дети боярские, наемники, ляхи и даже шведы, хоть и малым числом, которые все сидели за Плещеевым, хмурились. Одни понимали, чтобы одолеть такое войско, о котором говорил пришедший, нужно много денег. Другие не радовались успехам господаря московского, которого здесь называли не иначе, как самозванцем.

Валуеву задали несколько вопросов о числе войска, о составе, о важных в нем людях, о припасах и настроении. Он рассказывал все что знал и понимал. Умолчал только про родича своего. Говорить, что один из полковников имеет такую же фамилию как и он, казалось чревато.

— Большое войско! — После нескольких мгновений тихого гула голосов, громко проговорил Плещеев. — Куракин! Иван Семёнович, что скажешь? Ты с этим самозванцем чуть больше нашего знаком? В Москве был. На поле под Серпуховом, как говорил, видел его воинство. Откуда столько и кто в нем?

Один из сидевших за спиной представителя воинского сословия поднялся. Богато одетый, но утомленный и раздраженный.

— Люди псковские. — Прокашлялся, явно думая как построить свою речь. — Граждане Рес-публиции, сенаторы. Лично я его не знаю. Не видел. Не говорил. Но человек он молодой, за Мстиславского стоявший и его волю исполнявший. Но… — Он хмыкнул, а Валуев следил за этим человеком, понимая постепенно кто он. Проклятый предатель. Тот, что увез из монастыря под Москвой Ксению Годунову. Хотя… Степан Андреевич себя тоже ощущал не в своей тарелке. Как-то неловко ему было все рассказывать. Но, приказ есть приказ. И списал он выдачу, как ему казалось, тайны на слова государя.

— Но! — Продолжал Куракин. — Своего владыку, боярина Мстиславского, пожрал он, как зверь более молодой и сильный пожирает оступившегося зверя. Говорят лично зарубил в святыне, Успенском Соборе на богомолье. В самом центре кремля Московского во время службы. Кровь пролил.

Народ заволновался. Святотатство крупное. Чтобы в церковь да с оружием заходить. Нет. Такое просто так не спускается с рук.

— Жесток. — Проговорил кто-то из купечества.

— Лют. — Поддержал его еще кто-то.

— Ох и зол… — Раздался третий голос.

Это явно не нравилось служилым, потому что купцы могли решить, мол к чертям собачьим все это. Зачем рисковать? Проиграем, он нас всех порубит. А тот же Лисовский, главная угроза для людей псковских, и видимо основная карта их усмирения в руках местного служилого сословия, где-то вблизи Новгорода, далеко отсюда. И что он там думает, делает и планирует только господу и черту ведомо.

— Не верится что он, молодой совсем мальчишка, которому и двадцати нет, уже таких успехов сам добился. — Подал голос дьяк. — Подле него кто-то же еще есть? Бояре? Князья? Слышал я, что Филарет Романов вроде как с ним. Письма — то, что из Москвы с вестовыми приходили… — Он сделал паузу. — Вроде Трубецкой, Дмитрий Тимофеевич, человек уважаемый. Еще в Тушинском лагере многими людьми почитаемый… — Он подбирал слово верное, но пауза затянулась и произнес, не договорив первую фразу. — Может он?..

— Предатель! — Заорал громко, резко срываясь со своего импровизированного трона-кресла Деметриус. — Он мне верен был! Пес! Верен до времени! И вот чем отплатил! Народ псковский! — Голос его дрожал и срывался. — Как только тучи сгустились над Тушинским лагерем, как только отвлекся я от дел военных… — Засопел, набрал в легкие побольше воздуха. — Как только Сапега! Заруцкий! Трусы чертовы! Отступать от врага начали! Проклятые шведы и младший Шуйский. Скопин! Рожа скобленая его, безобразная! Птенец проклятый! Как к Тушино подошли…

Он выкрикивал все это очень картинно показывая ярость и злость. Обвинял, укорял в предательстве многих, кто был в Тушинском лагере и отступился, ушел, убежал к иным, более успешным силам Смуты.

Собравшиеся слушали его с некоторым пренебрежением на лицах. Это было видно.

Так же Валуев отметил, что присутствующие на совете шведы не очень-то хорошо восприняли этот нервный ор. Служилый человек отметил их по одежде, все же польская, русская и шведская манера носить верхние платья очень сильно отличались. Немцы, ганзейцы и обитатели южных земель, тоже отличались, но здесь он их не признал. И поэтому можно было судить, что несколько человек из воинской знати здесь, северяне. Не треть и даже не пятая часть. Но они присутствовали на этом заседании сената.

— Государь московский! — Из-за спины Валуева подал голос дьяк. — К порядку! К порядку!

— Как можно? — Продолжал орать царик. — Иван Леонтьевич! Луговской! Сенаторы! Я слова прошу! Сказать желаю! Трубецкой от меня отступился! Должен кару понести! — Мотнул головой бывший Сидорка, а теперь царь в изгнании Деметриус. — Должен!

Народ загалдел. Но судя по напряженному ворчанию, вопрос долженствования вызывал у многих сомнения.

— К порядку! — Выкрикнул дьяк. Отступил чуть назад, вооружился посохом, стоящим у стены, саданул по полу им раз, другой. — К порядку! Ваше царское величество! Мы вас услышали! Давайте! Давайте это на потом! Обсудим позднее.

Сидорка осмотрелся воровато по сторонам. Валуев мог поклясться, что несколько шведов кивнули ему. Так же закивал Жировой-Засекин. Не очень скрываясь, махнул рукой. Мол молодец, речь засчитана. Садись.

Посопев, Деметриус шлепнулся обратно на свой импровизированный трон.

— Что скажешь, служилый человек? — Дьяк уставился на Валуева. — С самозванцем ли Трубецкой?

Повисла тишина, все взгляды уставились на Валуева. И тот, прокашлявшись выдал:

— Нет.

Далее Степан Андреевич чуть склонил голову, пытался поймать настроение сборища.

— Сенаторы, граждане Пскова. Я не ведаю, кто в войске у Смоленска был. Сам не видел. Я под Великими Луками его встретил и на службу к нему пришел. Говорить, как человек местный. — Вновь кашлянул. — Да. Не буду скрывать. Были у меня некоторые разногласия. Лисовский…– Он вздохнул пожал плечами. — Уж больно лютым мне он казался. Но мы — то тут все свои люди. А этот из Москвы к нам со своим мнением идет. Вот я и решил… — Сделала паузу, глянул на собравшихся.

Все же страшно было. С одной стороны, а чего они ему могли предъявить? Смута. Лисовский ему не люб был, вот и не служил Рес-публиции. Несколько месяцев сам по себе с малым отрядом. А как иначе — то? А с другой,черт знает что в голову взбредет этим сенаторам. Поверят ли? С третьей. А чего не верить — то? Он все по пути рассказал, поведал.

Вроде бы молчали собравшиеся, и он продолжил:

— Как и говорил, видел казацкого атамана донского, что в полковниках ходит. Чершенский. Из бояр, мне известных, кто? Репнин Александр Андреевич. Старик из Нижнего Новгорода… — Как и первый раз, при упоминании этого имени, часть русского служилого сословия и шляхтичей заворчали.

Отчего? Все просто.

Этот человек, там у себя на Волге, бил их главного полководца Лисовского. И это явно их не радовало. Единожды бил, значит страха схлестнуться во второй раз не будет. Многие понимали, что основная сила лесовчиков, это тот ужас, что они нагоняют на всех. Псковичи тоже рады были бы прикрыться кем-то иным. Только кем? Смута, пооскудели все, и просто так взять, выплатить деньги и получить не задающих вопросы толковых наемников здесь и сейчас, задача невыполнимая. Приходится довольствоваться тем, что имеется.

— Все? — Проговорил Дьяк Иван Леонтьевич

— Остальные люди с юга, с Дона, с Поля и… Фряги, что за Делагарди были. — Произнес Валуев, пожимая плечами.

— Кьто? — Резко вскочил один из шведов и выпалил с приличным акцентом.

— Я… — Валуев помялся. — Не ведаю их имен. Могу ошибаться. Слышал вроде бы Луи Рован. Или как-то так.

— Де Роуэн…– Процедил тот самый швед явно недовольно. — Дьяболо ридере.

Валуев понял, что это какое-то ругательство, но особого значения не придал.

— Да. Вроде Роуэн.

— Может Трубецкой решил отправить птенца на север одного? — Задумчиво произнес Плещеев. — Взять Великие Луки… Обезопасить Смоленск с севера. Хотя… Там же земли Сапеги, земли Речи Посполитой рядом. Как он с ними договорился, как замирился?

— Ян Петр с ним. — Это Валуев как-то упустил, не придал значения.

— Что? — Вновь вскочил Сидорка-Деметриус. — Паршивый… — Но он тут же осекся. Засопел. Видно было, что многие из шляхты недовольно смотрят, и явно Сапега для них больший авторитет, чем этот черт пойми кто — самозванец.

— К порядку! — Резко выкрикнул дьяк. — Вещай, служилый человек, что там с паном Сапегой? Он многими из наших людей уважаем, как и род его. И даже если на стороне врага он воюет, то… стало быть на то воля господа. — Перекрестился.

— Не ведаю я как он воюет. Шляхты при нем человек десять. Я поэтому — то как-то и упустил…

— Сколько? — Поднялся из сидящих один шляхтич с вислыми усами. Тощий, высокий. — Ян Петр за собой не меньше тысячи водил. — Говорил он на весьма хорошем, даже почти не шипящем русском. — Сапеги древний род. Не верю я! Что сам Ян Петр…

— К порядку!

Поднялся еще один лях, за ним еще один.

— Не верим! Среди русских гусария наша? У самозванца этого наши собратья?

— К порядку!

— Тогда! Раз Сапега там! Говорить можно!

— Можно!

— С Сапегой можно!

— Тихо! — Взревел, что есть силдьяк. — Тихо! Это потом! Потом обсудим!

Галдеж постепенно сошел на нет.

— Собратья сенаторы. — Произнес Плещеев, несколько напряженный услышанным и реакцией шляхты тоже — Самозванец под Великими Луками. Если… Если наш гость говорит правду, то. — Лицо его исказилось довольной ухмылкой. — И с ним сам Ян Петр Сапега, то думаю, у нас получится с ним договориться и… И как-то повернуть дело с выгодой для нас. В любом случае, до осени… — Улыбка все шире расходилась на его лице. — Удачи ему с осадой. У него же нет осадной артиллерии. А вокруг все больше будет отрядов нашего славного, опасного пана Лисовского. Он в этом хорош. Все снабжение самозванца подвергнется такому ужасу, какого еще не знало. А проломные пищали, их же Шуйский потерял… — Он не договорил, задумался. Ведь орудия были отбиты как раз самозванцем Игорем. Улыбка понемногу начала спадать с лица, но все же фразу он закончил. — Шуйский их потерял. Пока что-то такое подтянут по дорогам к Великим Лукам, снег выпадет.

Валуев отметил, что шляхта переговаривалась сама по себе. Шведы тоже занялись таким же делом. Обсуждали что-то. Купечество, сидевшее в массе своей за спиной Деметриуса, тоже перешептывалось. Сенат не выглядел монолитным. И сам факт появления на границах Рес-публиции Игоря Васильевича их вообще не радовал. Возможно, они были уверены, силы Москвы в худшем случае будут разбиты, а в лучшем засядут у Смоленска надолго, пытаясь снять осаду.

Вышло иначе.

— Сограждане Рес-публиции! Сенаторы! — Куракин вновь поднялся с места, заговорил громко. — Прошу слова! Человека, видевшего самозванца, мы услышали. Если нет чего ему еще нам поведать, то высказаться хочу. Соображения свои сказать!

Поднялся шум, кто-то выкрикивал что Куракин совсем недавно стал сенатором, что вес слова его не так ценен. Не псковский он человек, пришлый. Валуеву было это все больше забавно, ввиду того, что сидели здесь и ляхи, и шведы, и люди, точно пришедшие от Лисовского, никакого отношения к Пскову не имевшие. Пожалуй только купечество тут было коренным и выступало за местные интересы. Хотя даже местные интересы весьма спорные, потому что интересы капитала, конкретного купца и Пскова вполне могли расходиться.

Пока шум и гам, к служилому человеку подошел дьяк и тихо проговорил.

— Степан Андреевич, тебя сейчас в тюрьму и в допросную избу поведут. — От этого у Валуева по спине пробежал холодок. Он дернулся и было обернулся, но дьяк продолжил. — Ты не волнуйся. Положено так. Жди. Приду к тебе, разговор говорить. Кое что узнать хочу.

— К… Конечно.

— Ты же против Лисовского стоял. И в Луках, помнится, воеводу не поддержал?

Валуев сглотнул. Не забыли. Не перевесили его слова о Игоре Васильевиче, его войске, имуществе и самой фигуре прошлых поступков против Рес-публиции.

— Что есть, то есть. — Холодно проговорил он. — Слышал я о нем очень и очень много. Недоброго.

— Гетман наш то да. — Спокойно и так же тихо произнес дьяк. — Но мы с тобой поговорим еще. Ты, да я.

Отвечать что-то было уже не с руки. Мгновение и пара служилых людей подошли, грубо схватили его за руки.

— Идем. — Сказал один. — Рассказал. Теперь нам расскажешь о бунте своем.

— Так я… — Валуев приметил, что дьяк кивнул им, шепнул что-то. И те еще грознее выкрикнули, уже вдвоем. — Двигай! Падаль!

Отбиваться смысла никакого не было. Здесь оружных людей много. Куда удирать?

В голове бились мысли — «Вот это я попал!». Но с иной стороны, идя на это дело, он думал что просто так ему высказаться не дадут. Не будет ему даровано прощение за прошлые дела против проклятой Рес-публиции. Заподозрят подвох какой-то или просто в злобе своей отыграются.

Двинулся вперед, сердце скрепил и в молитве, что читать про себя начал, утешение пытался найти. Вокруг народ шумел, кричали сенаторы, собравшиеся. Куракин орал все громче, требовал слова. Сидорка озирался воровато. В этот момент он еще меньше походил на царя.

Валуева толкали вперед и он шел. Сопротивляться не стал, проворчал только:

— Своей волей пойду. Подобру.

— Двигай. — Толкнул его один из сопровождавших.

Вся надежда была на то, что дьяк действительно хочет поговорить с ним, и это не уловка.

Когда служилого человека выводили, за спиной он услышал зычный вопль распорядителя, Ивана Леонтьевича:

— К порядку! Сенаторы! К порядку!

До вечера работа по разбору капища, подготовке его к уничтожению, как-то шла без моего ведома и надзора. Иными делами я занимался. А уже когда солнце начало клониться к горизонту, примчался вестовой. Спешился, доложил что готово все.

Но перед началом действа мне нужно было обсудить с Сапегой судьбу его человека. Всех тех, кого указал Климент Дубля, нужно казнить. Так задумано и отступаться я не собирался. Но Эразм Стравинский шляхтич. Так-то плевать. Но раз Ян Петр сопровождает меня, то стоит донести до него свое решение.

Да и в принудительном порядке пригласить на просмотр заготовленного действа. Сговорчивее будет.

Нашел я его недалеко от терема воеводы. По моей же просьбе он занимался шляхтой, отобрал нескольких. Ну и Стравинский со своими «друзьями» по несчастью сидели отдельно. Всех пленных, кроме отобранных Сапегой, забрали на работы. А эти несколько человек должны были написать расписки о выкупе.

— Здравствуй Ян Петр. — Проговорил я спокойно.

— Здравствуй государь московский. — Он поднялся, двинулся ко мне. Лица говорящих с ним не выражали каких-то сильно положительных эмоций, но они склонили голову в знак уважения. Интересно, Лисовскому они тоже так кланялись? Или пониже?

— Пришел говорить к тебе о знакомце твоем. Стравинском.

— А… — Протянул Сапега. Скорее всего он понимал к чему все идет. — Что узнать хочешь, государь московский? Мнение мое или суммы, которые его семья заплатить может.

— Мнение. Я говорил с людьми Холма… — Судя по лицу Сапеги ему тоже не очень нравилось увиденное в этом городе и он все больше и больше понимал к чему я клоню. — Местные. — Понизил голос. — Проявили привычную для человека русской культуры христолюбивость.

Он вскинул бровь, с удивлением уставился на меня.

— Неужто…

— Они указали на малую часть. На самых лютых злодеев, кровопийц и пособников колдуна. И, Стравинский среди них.

— И что ты хочешь от меня?

— Он шляхтич. — Я усмехнулся. — Знатный.

— Хочешь, чтобы я решение принял? Государь?

Миг ушел у меня на то, чтобы обдумать ответ.

— Нет. В известность ставлю. И приглашаю посмотреть на то, как с наследием Лисовского мы покончим.

Теперь пришел его черед молчать.

— Это приказ? — Наконец-то выдавил он.

Шляхта, спасенная Сапегой, пыталась разобрать о чем мы говорим. Прислушивались ляхи. Перешептывалась. Все они были напряжены. Я поначалу как-то не особо придал этому значение, но сейчас понимал, они знают что здесь происходило, они же лисовчики. И они осознают все то, что мы можем с ними сделать. Ян Петр для них сейчас путеводная звезда, спаситель.

А прочие что? Скорее всего все, согнанные на работы, с каждым часом все больше приходят к пониманию — их казнят.

Ну, поглядим как они воспримут решение Климента Дубли. Поглядим. Ответят ли добром и уважением на христолюбивый поступок? Или пожалеет старик, и придется моим людям, оставшимся здесь, жестко наводить порядок после ухода основного войска.

Время покажет.

— Это приказ? — Повторил вопрос Сапега. Судя по лицу, ему участвовать в происходящем не хотелось совершенно.

— Это… Скажем так, моя просьба тебе, Ян Петр. — Ухмыльнулся я.

Ясновельможный пан вздохнул. Ему явно не хотелось присутствовать на том действе, что затевалось на капище. Да и само проклятое место посещать желания не было никакого.

— Ты, Ян Петр, должен засвидетельствовать, что все злодеяния Лисовского завершились здесь и сейчас. — Повысил голос. — Шляхта! Кто из вас на капище был?

Все глаза опустили. Молчали.

— Хм. Ну, сойдемся на том, что Эразм Стравинский там был. Пойдем Ян Петр, поговорим с ним кратко. Без тебя никак.

Он поднял на меня напряженный взгляд. В нем стояла злоба.

— Я не палач.

— Так тебя казнить никто и не заставляет. — Хмыкнул с некоторым презрением и удивлением ему в ответ. Про себя подумал. Ага, не палач. Может казнить — то ты и не казнил, но уверен, далеко не единожды ты отдавал приказ убить. Причем по факту допроса или какой-то ситуации. В Тушино, так уж точно. Жизнь, она такая. Чего теперь-то из себя ангела пытаешься строить?

— Я же вижу, все пленные там работают, согнали их туда. И панов, и казаков, и людей служилых. Что там? Что там, государь московский? — В голосе его слышались нотки страха.

Ах вон оно что. А я то думаю, чего ты идти не хочешь. Боишься места, крови пролитой не на поле боя, а в жертву каким-то неведомым силам.

— Там. Капище. — Пожал я плечами.

Сапега перекрестился, проговорил.

— Храни нас господь, Дева Мария. — Покасился на лисовчиков за которых поручился.

— Ну видишь, эти люди не ведали что творят. Не думали. — Процедил я недовольно. — Ну или Лисовский был настолько умудрен в ведовстве, что околдовал их. — Опустил голос и добавил. — Запугал и они служили ему. И ты и я это знаем. И заразу эту надо с корнем выжечь.

— Так что там? Я слышал… — Сапега все больше выглядел испуганным и это на него вовсе не походило.

— Место, залитое кровью невинных жертв. Ни больше, ни меньше.

— Говорят, туда с неба… Ангел пал. — Проговорил он шепотом.

— Ангела не видел. Может пожар какой был. Местные да, что-то такое про зиму и про грохот говорили. — Улыбка расплылась на моем лице. Злая, по — настоящему волчья. Сапега аж отпрянул. — Только от этого не помер никто. — Продолжил говорить. — А вот Лисовский, то да. Там трупами вся земля укрыта. И кости эти вот лисовчики вываривали, туда тоже их стаскивали. А так. Болото, пожарище, бурелом. Выворотов много…

— И не страшно тебе? Игорь… — Он проговорил это тихо, смотря на меня расширенными глазами.

— Людей бояться надо. — Отрезал я. — А капище мы сухим хворостом сейчас заложим, чего там все и работают, и сожжем. Маслом польем, под пни порох заложим. Бочонки. Прогорит и не будет его.

— А… Люди?

— Я же сказал. — Смотрел ему прямо в глаза. — Восемь только повинны. Ну и девятый Эразм Стравинский.

Сапега промолчал, только перекрестился.

— Идем, ясновельможный пан.

Он не ответил, только кивнул натужно, словно делал огромное усилие над собой.

На удивление шляхтич, по душу которого мы пришли, не сопротивлялся. Слышал я, когда выводили его из малой каморки, где они втроем со Сшкуратом и Наумовым сидели, попрощался. Сказал с ухмылкой, но как-то обреченно:

— Первый я. За вами тоже придут. — Стал передо мной.

Его не раздели, только разоружили.

— Идем, ясновельможный пан. — Проговорил я холодно.

— Что, все же время пришло мое? — Хмыкнул он. В глазах печаль была и какая-то обреченность. Мотнул головой. — Эх… Предательством думал искупить, но видно не вышло.

— Не вышло. — Ответил я спокойно.

Тут он дернулся, злобно зашипел, но мои хорошо держали, тут же завернули руки на спину, связали.

— Я шляхтич! — Взревел он. — Я рыцарь!

Миг назад казалось мне, что смирился он. А вышло иначе. Поняв, что смерть пришла по его душу, словно проснулся. Глаза горели. Говорил, скаля зубы, слюной брызгал, вырывался.

— Я не холоп и не ровня… Не ровня холопам. Я с оружием в руках…

— Ага. Убивал ты их тоже с оружием в руках. Невинных. — Отрезал я. — Хватит. Староста сказал виновен, значит виновен.

— Что? Больше прочих⁉ А? А эти двое?Атаман, падаль такая, и Наум. Наум — то вообще из местных, он же их знал многих, а скольких извел. А! А я — то что? Мне они все, холопы. Как трава. Одного посеки, завтра другие поднимутся. Бабы новых нарожают.

Я выдал ему знатную оплеуху, хотел нос сломать, но решил что уж больно много чести.

— Этого отвести туда, где работают все пленные. — Приказал я.

— А ты что стоишь, Сапега? — Заорал Стравинский с новой попыткой обелить себя, спасти. — Ты! Сапега! Что лучше что ли? Ты там, под монастырем с ним стоял! Вы с Лисовским рука об руку! Вы! Вы! — Уставился на меня. — Он такой же упырь, как и Александр. Как Лисовский! Только хитрый! А! Что! Съел, падаль! Сейчас я все! Сейчас!

— Заткнись! — Взревел не выдержав Сапега. — Ты же рыцарь!

— Да и тебя, пана, проклинаю. И вас всех.

— Уведите его. — Махнул рукой. — И заткните.

Мои люди четко поняли приказ. Выдали ясновельможному пленнику несколько зуботычин, оплеух. Он шипел, ругался, но с каждым новым ударом пыл его все меньше и меньше был. Потом, чтобы совсем замолчал, запихнули кляп в рот.

— Добро. Ведите. И этих двух, Наумова и Шкурата. Только связать заранее. Тоже привести. Только отдельно. Не говорить ничего.

Повернулся к замершему с недовольной миной Сапеге.

— Едем.

Мы конно выдвинулись по дороге к капищу. Холм почти обезлюдел. Только мои люди, служилые, что не участвовали в работах близ проклятого места, занимались своими привычными делами. Местных видно не было никого.

Солнце вот-вот закатится за горизонт. Надо было доделать дело засветло. Девять человек привести к ответу. Как? Думаю, пускай решает Климент Дубля. Вряд ли это будет добро и гуманно. Но за то, что они тут сделали, это малая плата.

Ехали, а я раздумывал.

С одной стороны решение мне нравилось. Не большой я любитель смертоубийств. Люди живые нужны. Особенно свои. А тут и казаки более-менее обрусевшие уже, и дворяне да дети боярские, из-за Смуты гоняющие по всему государству Русскому и творящие черт знает что. Только треть примерно ляхи. Свои вроде, но… Большое такое НО. Они же, звери сущие, за Лисовского стояли. Многих мы перебили той ночью, всего каких-то несколько дней назад. В плен без особой надобности не брали. Только если сам человек сдавался. А таких от лисовчиков мало было. Кое-кто разбежался, но их ловили и добивали мои разъезды и патрули. А тут плен, это люди взятые преимущественно с самим Лисовским, самые ближние ему, хоть и поднявшиеся. Не просто же так Александр Юзеф их при себе оставил. И как таких живыми оставлять? Как отличить упыря от того, кто попросту не мог иначе. Да и что значит не мог? Конечно национального сознания у людей начала семнадцатого века еще нет. Не сформировалось оно в той форме, к которой привык я. Но сечь и рубить кого не попадя и обирать своих же соотечественников до такой степени, что они с голоду пухнуть начинают и от крови захлебываться, как-то не по-людски даже в нормах этого времени. Не христолюбиво.

Однако Климент Дубля, местный голова, старик решение принял. На его долю выпало видеть больше всего насилия. Ему и решать.

Мы добрались до тропы к капищу.

На удивление то, что я думал про подводы и организацию дороги и считал трудозатратным, было проделано. Тропа превратилась в просеку. Пеньки конечно никто не выкорчевал, но до болота, до бурелома проредили лес. Да и там, уже дальше, саму просеку разобрали. В лучах заходящего солнца было видно, что порядка трех с небольшим сотен бывших вояк под присмотром еще большего числа моих служилых людей, завершили последние приготовления. Согнаны и стоят подле болота. Примерно там, где начинался ранее, еще утром бурелом, толпились они.

Мои же бойцы расхаживали, проверяли сделанную работу и смотрели на всех этих.

Отдельно, с другой стороны нового прорубленного через лес к болоту и капищу пути, сгрудились почти все жители Холма. Климента я пока не приметил. Но те мужики, что пришли встречать меня вместе с ним, побитые, помятые, посеченные, стояли в первых рядах. И парнишку того, что водил нас сюда, тоже я не нашел глазами.

— М-да. — Процедил Сапега. — Город — то не малый, а людей… — Он мотнул головой.

— Смута начала, Лисовский доделал. — Холодно ответил я. Толкнул коня и мы двинулись вперед.

Смотрел и не мог понять, а где собственно самые ценные пленники. Троица. Довольно быстро, подъезжая к толпе, приметил казака и дворянина. Глянул на собравшихся. Усталые, изможденные. Один день сделал их всех, массу пленных, из воинов какими-то разбитыми, осунувшимися, напуганными. Неужели вид капища привел их в ужас? Ведь именно они таскали туда бревна. Мои рубили, а этим топоры в руки давать никто не желал. Только лопаты деревянные. А основная масса занималась тасканием тяжелых бревен, укладыванием их там под присмотром.

Стравинского среди этой толпы не было.

— Ну что? — Проговорил я, нависая над толпой. Сидел в седле, метрах в десяти от первого ряда этой неровной людской массы, окидывал тяжелым взором. — Что, лесовички? Видите, чем ваш главный промышлял? Как вам оно?

Тишина стояла. Комары только гудели да ветерок покачивал деревья по обе стороны просеки.

— Христолюбиво? Неужто не христиане вы? Какому богу служили? Какому человеку?

Даже те, кто поначалу вскинул на меня взгляды, кто пытался хорохориться и смотреть со злобой, начали опускать глаза.

— Вы же все знали! Видели что Лисовский творит! Во что превратился! Ладно! Смута! Черт с ней! Могу поверить, что грабить и убивать рука поднялась. Паны вон, вообще не наши люди. Казаки с Дона. Наемники. Война, тяжело, но… — Мотнул головой. — Ладно. Это могу понять, хотя и не могу простить! Но! Кому молились⁈

Тихо было, никто слова сказать не решался.

— Я последний раз спрашиваю! Как так вышло? Рыцари! Казаки! Дворяне! Дети боярские! Христиане! Что вы здесь устроили⁈ Как вышло, что от бога отошли? И! — Я перевел дыхание, смотрел на них и злость пробуждалась все сильнее. — Какому богу и как⁈ Дьяволу⁈ Чуду юду⁈ Лесной Яге⁈

Когда я сказал последнее, те что стояли ближе всего, дернулись, попытались отступить назад. Вся толпа загудела, забурлила немного. Я ощутил идущий от них всех страх. Панический ужас. Если минуту назад все они страшились смерти, думали о том, что государь московский и его люди сотворят с ними. То сейчас я понял, еще больше они боятся имени того существа, которому приносил жертвы Лисовский.

— Боитесь? — Зло процедил я, сплюнул. — Лисовский вас всех в свое безумие ввел! А кто платил? Сколько людей здесь полегло? А?

Гул постепенно утих, но ужас идущий от толпы только усиливался.

— Что молчите? Вы воины или кто? Вы рать христолюбивая или убийцы и тати, от господа нашего отвернувшиеся? — Миг подождал, добавил. — Вижу все больше, что второе.

Мотнул головой. Услышал, что кто-то подходит сбоку. Это был Чершенский. Лицо бледное, тоже напряженное, можно сказать малость испуганное. Не нравилось ему то, что он увидел на болоте.

— Готово все, государь. — Тихо произнес он в поклоне.

— Как брат твой? — Спросил я. Почему-то мне казалось, что увидев все это, он мигом уйдет и не будет заниматься здесь. Чудаковатый, казалось мне, он довольно сильно набожный.

— Так он здесь и руководил всем этим. — Пожал плечами полковник. — Василий… Он хоть и чудной, но… Сказал, что раз дурак, то ему перед богом за такие деяния отвечать легче. А мне… — Кашлянул Иван. — Мне лучше в чертовщину не лезть.

— Вот как? — Удивился я.

— Иван! — Раздался резкий крик из толпы сгрудившихся пленников. — Иван! Скажи за нас! Прошу! Слово скажи по старому знакомству! Прошу! Не доведи до…

Я повернулся, как и Чершенский. Вперед, к окружающим пленных бойцам, вышел и почти прорвался сквозь цепь Шкурат. Остановил его какой-то служилый человек, выхватив саблю, процедил:

— Назад, нехристь, падаль убогая, зарублю.

— Да я же свой… С Дону.

— Назад, тварь безбожная.

Несколько рук схватили казака, потянули назад. Это как ведро с крабами. Один попытался что-то сделать. Но он был частью всей этой толпы и конечно же остальные не желали, чтобы он спасся без них. Один. Если уж помирать, то всеми. И отвечать всеми.

— Таких знакомцев… — Процедил Чершенский. — Лучше бы не знал я тебя, атаман Шкурат. Государь наш. — Он указал на меня. — Государь, Игорь Васильевич, верно говорит. Война, смерти, грабеж. Это жизнь казацкая. Понять можно. Но вы! Вы что же! Как отцам в глаза смотреть будете и детям? Вы же от бога нашего отошли и к кому? К латинянам? Нет. К магометанам? Нет. Вы кровью землю залили и безумца одержимого бесами слушали. Такое простить… — Замотал он головой. — Нет, не знаю даже.

— Ладно. — Проговорил я спокойно. — Раз все готово. Надо начинать. А с этими потом решим, что да как.

— Да, государь. — Ответил Чершенский. — Там те девять, старик местный этот… Климент. Мальчишка, что дорогу показывал, ну и брат мой с двумя десятками людей. Все готово.

— Добро. — Ответил я ему. — Повернулся вновь к пленным. — Впереди капище. Капище, созданное вашим безумным гетманом, Лисовским. Капище, где он в дикости своей поклоны бил неведомым темным силам, проклятие на себя и на вас всех навлекая. Поэтому и победы вам не видать. И оружие в руках ваших держаться больше не будет. — Перевел дыхание. — Я! Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович, войском своим христолюбивым, названный царем Русским и Собор Земский по осени в Москве собирающий, всю эту нечисть пришел спалить.

Смотрел на них.

— Дотла спалить! Вы глазами своими видели! Что делал Лисовский! Вам за дела его отвечать! А как! То решим после сожжения. Ждите воли моей.

Я видел, что кто-то из стоявших начинал креститься, кто-то осматривался по сторонам, судя по всему, думая о побеге. Кто-то замер в ступоре, видимо смирился.

— Так, бойцы мои верные. Оттесните всех этих лесовичков к болоту. Чтобы сбежать не думали. Вам их проще сторожить будет. Ну и чтобы видели они, как горит то, что сделал их господин. Господин, гетман, решивший что черным колдовством может Святую Русь нашу побороть!

Началось движение. Лисовчики особо не сопротивлялись.

— Что местные? — Спросил я у Чершенского.

— Сказали там, у края просеки постоят. Вперед больно идти. — Нахмурился Чершенский. — Только старик и парень тот пошли. Остальные… Остальные смотреть будут, как горит все. Им хватит.

— Хорошо.

Я спешился. Тащить лошадь дальше не хотелось. Полыхнуть там должно прилично, а еще пара бочонков с порохом установлено. Может испугаться зверь, скинуть меня попытается.

— Идем, Ян Петр.

— Может… — Проговорил, словно простонал Сапега.

— Нет. Идем уж.

Мы двинулись дальше. За спиной я услышал карканье. Один голос птицы, второй, пятый. Поворачиваться смысла не было. Пришло понимание что на деревья, растущие по краю бурелома, слетаются птицы. Впереди, с той стороны в болоте, тоже происходила какая-то возня. Отчего? Видимо мы прилично распугали их место кормления. Тут же столько трупов не похороненных. Они питались пару месяцев падалью и горя не знали, а теперь, теперь эта кормовая база скорее всего исчезнет. Либо птицы наоборот решили, что раз собралось столько народу, то многих убьют и будет свежее мясо.

Чего гадать. Мы делаем то что должны, а природа живет сама по себе. Человек Смуты пока что слишком мал, чтобы хоть как-то значимо повлиять на нее. До промышленной революции еще прилично времени. Да и она не сразу дала людям инструменты.

Продвинулся вперед.

Бурелом и капище за ним было не узнать. Заваленное бревнами пространство. Запах стоял все тот же — гнилостный, тухлый. Столько покойников, болото рядом, еще бы тут пахло как-то иначе. Отчего?

Нас встретил Василий. Лицо его на удивление выглядело невероятно серьезным. Никакой дури, что обычно присутствовала, я не приметил.

— Готово все. Что с этими… С обвиненными делать?

Я видел что готово три костра. Дымятся, не сильно горят. Но рядом с каждым стоят воткнутыми в землю по десять факелов. Запали, брось в облитые маслом бревна. Оно займется, разгорится и такой костер тут поднимется, что мама не горюй!

Вокруг капища был выкопан ров. В нем плескалась мутная грязная болотная вода. Ну а за ним было сооружено все остальное.

Девять пленных, во главе со скрученным и избитым шляхтичем, стояли на краю. Люди Чершенского охраняли их. Мосток перекинут, по нему несколько шагов и вот они уже там, внутри круга.

— Эти? — Я уставился на замершего подле, чуть сбоку старика и паренька.

Они молчали, но спустя секунду Климент низко поклонился, ответил.

— Да, государь… Эти.

Пан смотрел на меня зло. Остальные находились в разной степени подавленности. Кто-то смотрел по сторонам, думал как бы удрать, кто-то молился, а кто-то смирился и просто немигающе смотрел на капище. Один даше вроде шептал что-то.

— Она придет… Она заберет нас всех. Она придет…

Жутковато было, что есть то есть. Птицы, собравшиеся на крайних деревьях, достаточно далеко вокруг нас, каркали все громче.

— Что, последнее слово у кого-то будет? — Проговорил спокойно, смотря на этих девятерых.

Все молчали. Только Стравинский пытался что-то прошипеть через кляп. Но ему давать слово я совершенно не горел желанием.

— Начинаем. — Махнул рукой.

Псков. Подвал допросной избы

Болело все.

Валуев лежал на лавке мокрый, избитый. Причем он не очень понимал, это эффект от того что его облили водой, или это потом он так исходит. Лупили его не то чтобы сильно. Больше для вида, старались оставить кровоподтеки. Нос, ироды сломали. От чего при дыхании он хлюпал и болел.

Зубы не выбили, уже и на том спасибо.

Но! Как-то не так чтобы смертным боем по нему прошлись. Степан Андреевич вспоминал отца своего, Андрея Валуева. Царство небесное ему, пал в самом начале Смуты в бесконечных стычках на границе Русского царства и Речи Посполитой. Так он бывало в юности так проходился по костям сына, что тот потом пару дней вставал с трудом. За дело конечно, не просто так от скуки. То нерадиво что-то сделает. То ерунду какую-то сморозит.

А когда он удумал за девками ночью в бане подглядывать, так батька так осерчал, что Валуев удрал от него в лес. Нашли насилу через два дня. И таких чертей ему батя тогда всыпал… Только вот служилый человек до сих пор не понимал за что. За побег или за подгляд, или и то и другое, поэтому так сильно досталось, что несколько дней лежал. Спина — то долго заживала.

А тут не приятно, но сносно. Жить буду.

Лежал боец и вспоминал.

А что спрашивали? Да обычно. Поначалу сколько у самозванца сил и кто с ним в полковниках. Зачем били не ясно. Для острастки только если. Ведь он это и так рассказал при всех на этом чудном вече их, именуемом по-западному мудро — Сенат. Дальше спрашивали, что в Великих Луках, но тут почти не били. А вот когда разговор зашел о другом. О том, почему он, Валуев, что верой и правдой должен был защищать землю Великих Лук, родную, отступился от дела этого, то пришлось сказать правду. Лисовский тому виной.

На удивление допрашивающий вздохнул тяжело, сказал кратко — «Ясно». Ведь Валуев излил всю душу, рассказал что видел, что слышал, и как отец его с ляхами бился и дед бился, и что сам он за ляха ну никак встать не может. Рука не поднимется. А тут еще лях — то не просто какой пан из Речи Посполитой в наемниках, а ведьмак, колдун и проклятый супостат, с чертями говорящий.

Ждал боли и костей поломанных, но отступиться не мог. А получил ну так, не сильно. Допрашиваемый не зверствовал. Даже как-то с жалостью приговаривал что-то.

Потом спрашивал про Игоря Васильевича. Это тоже было странно, ведь все служилый человек рассказал, обо всем донес. Но дело есть дело. Раз приказали допрашивающему испрашивать, значит надо. Под конец, изрядно помятый, но удивленный Валуев, получил мощный тычок в нос, от чего все поплыло перед глазами.

Вроде бы полили его водой, но это не точно. И в себя он пришел на лавке в полной темноте, где и пребывал. Сколько? Да кто его разберет. Тут же считать как? Да никак. Ни солнца, ни звезд. Но что-то подсказывало бойцу из Великих Лук, что не так чтобы долго он здесь валялся. Вряд ли даже половина дня прошла. Четверть суток.

Он смежил веки и попытался уснуть, кое как, насколько это возможно в его состоянии поудобнее устроившись.

Только стал дремать, как где-то снаружи донеслись шаги.

— Черт. Это же тот дьяк. — Прошептал себе под нос Валуев. — Надо бы… Надо бы…

Пока подходили, пока засов снимали, он не без усилий и боли во всем организме, умудрился сесть. Голова закружилась, заболела сильнее. Но хлюпнув носом, он поборол приступ, привалился к деревянной, прохладной стене.

Звуки открываемого засова ударили по ушам. В тишине подвала они звучали сильно. И в свете свечи предстал пред ним тот самый дьяк.

— Ну здравствуй, Степан Андреевич Валуев. — Улыбнулся он. Махнул рукой. — У двери постой. Мы тут поговорим пока.

— Как прикажете, Иван Леонтьевич. — Поклонился провожатый. В тенях было видно что это тюремщик, а не тот что вел допрос. Совсем другой профиль и голос. Значит тут охраны несколько человек.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил, морщась от боли Валуев. — С чем ты пожаловал? Никак не пойму.

— Как кости твои? Не сильно помяли? — В голосе не было насмешки, больше деловой интерес.

— Добры твои палачи. Жить буду. Так, полежу и оклемаюсь. — Он пытался отвечать ровно. Но чувство, что он совершенно не понимает какого черта здесь происходит, давило все сильнее.

Двери закрылась, и дьяк прошел. Замер по центру, уставился на заключенного.

Садиться здесь кроме лавки было некуда. Пол в углу покрыт сеном. Ведро отхожее, не мытое вероятно никогда и пахнущее премерзко. Избитый только запаха не ощущал, сломанный нос затек, забился, и дышать ему было очень тяжело. Да и не до вони было. Иных проблем много.

Свет чуть подрагивал, и пленный в его нестойких лучах пытался понять выражение лица пришедшего. Чего ему от него надобно? Убить пришел? Так на кой черт? Это палачи могли сделать, забить его до смерти. Говорить? Так чего молчит?

— Не пойму я, отчего ты сидел, сидел в лесах своих близ Великих Лук, а как… Как самозванец Игорь явился, так сразу к нам. — Дьяк буравил его взглядом. — Ну ка, подробнее давай.

— Так это… Мало нам Лисовского. — Он дернулся, ощутив покалывание в помятом боку. Казалось даже упоминание этого шляхтича ведьмака не давало покоя. — Еще и государь московский пришел. Так еще немного, и на земле вообще никого не останется. И все ляхи займут да шведы.

Дьяк вздохнул.

— Лисовский. — Он перекрестился. — Гетман наш, как никак.

— Лях он. — Процедил Валуев.

Повисла тишина.

— Ты дурак? — Наконец-то пробормотал пришедший. — Ну еще раз скажи. Тебя местный служилый народ мигом за такие слова на виселицу потянет или на кол. Я же тебе помочь хочу. Валуев. Ну ты… Орясина ты и белебеня.

— Ты слова-то…

— Поучи еще и с палачом еще раз увидишься. — Одернул несговорчивого пленника дьяк.

— Так чего пришел? Пугать? Я все сказал. И про Лисовского и про шведов. У меня и отец и дед…

— Я уже понял. Передали мне. — Оборвал его Иван Леонтьевич.

— Так чего от меня еще надо?

— Я же задал вопрос. Чем так страшен этот Игорь, что ты сюда решил мчаться? Наплевав на то, что Лисовский. — Рука дьяка дернулась и резко положил он крест поперек своей груди. Размашистый, широкий. Господь с ним милостивый. — Наплевал ты на то, что Лисовский наш гетман. А ты под него и под его людей не пошел. В лесах таился. А тут раз, и во Пскове.

— Он Великие Луки спалит к чертям. — Попытался пожать плечами Валуев, но скривился от боли. Зря. — Под Смоленском пушки есть. Может и не проломные пищали, не бомбарды. Но что-то там он у ляхов отбил. Встанет, окружит, и город мой… Вот я и здесь.

— Твой, значит.

— Так я да. Я дворянин Великолукский. И отец мой таким был, и дед.

— Ага. А еще родичи у тебя за Шуйского стояли. И… А может ты с ними — то и сговорился? Григорий Леонтьевич Валуев. Твой же родич?

— Седьмая вода на киселе. — Хмуро проговорил пленник.

Глубоко дьяк копал, хорошо подготовился, много знал. Но они с Игорем этот момент проговорили. Мало ли родни может быть у служилого человека. Смута. Порой братья родные по разные стороны войска стоят. Бывает и такое.

— Ой ли? Он же за Шуйского стоял. Тысячей командовал. И… — В слабом, танцующем свете единственной свечи, лицо дьяка все больше походило на бесовское, искореженное. Морщины углублялись, усмешка превращалась в упыриную ухмылку, а седые волосы словно покачивались на ветру. Неприятно на все это было смотреть. Не добро.

— Может и командовал.

— Ладно. Давай начистоту. — Начал дьяк.

— Так я и говорю! — Выпалил Валуев. — Лисовский мне поперек горла. Да. Не отрицаю. Псков его к себе привлек. Шведов привлек и все это… — Он махнул рукой, стукнул себе по кадыку. — Вот тут вот все, поперек горла. — Поморщился от боли, появившейся в теле от резких движений. — Вот тут вот мне вся эта Смута и иноземцы все. Но! Я не хочу, чтобы мой город, чтобы Великие Луки пожаром изошел и перебили там всех. Вот и пришел.

— И что? Думаешь войско мы пошлем? — Глаза дьяка буравили пленника.

— То вам решать. Но силенок — то у Игоря Васильевича больше чем у Лисовского. Это уж точно. Да и сам пан гетман ваш… Он же на востоке с Новгородцами дела решает, насколько я знаю. Я же вот. Я же туда не утек. Я земле — то верен. И не хочу, чтобы ее кровью залили, а по всем болотам трупы людей наших плавали.

Повисла тишина. Свеча трепетала. Горела она и казалось скоро потухнет.

— Толково. Я вот тоже крови не хочу. И пожара. Хочу, чтобы Псков стоял и дальше. Чтобы торговля шла, дело спорилось.

— Ну и шли тогда армию, этому Игорю показать кто тут главный. — Процедил Валуев. — Я — то что? Я пришел. Сказал все. Не верите… Ну что я могу сделать? А если Лисовский вам так люб, ну чего уж. Я когда ехал, с жизнью — то уже распрощался.

— Ишь ты какой. Распрощался он. — Усмехнулся дьяк. — Прямо-таки распрощался?

Пленник молчал.

— Ладно. Войско значит. На помощь Лисовскому получается. — Он чмокнул языком, замолчал.

— То не мне решать.

— А если, скажем. Игорь этот Лисовского побьет. До того, как мы придем, то что?

— Так Лисовский же… На востоке.

— А если нет. Если он в Холме?

— Ну так… Так тогда надо еще быстрее идти и бить вместе Игоря, чтобы ему от Смоленска силы не подошли. Я вот ваших сенаторов слушал… — Валуев сделал паузу. — Говорили они много, пока меня не вывели. Говорили, что за этим царем…

— Самозванцем.

— Самозванцем. — Поправился Валуев. — Стоит Трубецкой. А Трубецкой же и за Деметриуса стоял.

Дьяк вздохнул.

— Я во Пскове давно живу и на торг не раз ходил. На площадь. — Глаза его уставились на Валуева. — Много кого там видел.

Служилый человек дернулся. К чему это вел его оппонент? Как бы не заплутать в этих дебрях.

— Я — то не местный. Бывал у вас раза два.

— Вот. Много не местных больно во Пскове стало и окрест него. Ой много. — Вздохнул дьяк. — Войско значит. — Пожевал губами. — Скажи, а родич твой прямо точно седьмая вода на киселе? Не поддержит он нас.

— Точно. — Кивнул Валуев.

— Жаль. А то я бы тебя к нему отправил, со значением. И сенат бы мне слова не сказал. Я, как никак. — Лицо дьяка исказилось злой гримасой, явно недовольной. — Иван Леонтьевич Луговской не просто дьяк. А целый… А, господь, как запомнить-то… Рес… Прес… Притон… — Он мотнул головой. Слово он точно знал и даже Валуев понял, что эта комедия должна что-то именно ему показать. Только вот что? Он же просто служилый человек.

— Претон сената. — Наконец-то проговорил дьяк, уставился на пленника. — Власть кое какую имею. И господам наемникам бы предложил заняться теми делами, за которые им платят деньги.

Валуев молчал.

— А Трубецкого ты точно там не видел?

— Да точно. Крест положил бы, да только… Завтра думаю уже положить смогу. Рука пройдет и бок полегче станет.

Луговской уставился на него, вздохнул.

— Трубецкой толковый человек был. Если он Игоря вперед двинул… Думаю, как бы не просто Игорь он, а… Ну ты сам понимаешь?

— Не очень.

— Оно и ладно. — Дьяк вновь вздохнул, на этот раз задумчиво. — Еще чего сказать желаешь?

— Да я уже рассказал все.

— Ну тогда посиди. Кормить будем. А там может что изменится.

С этими словами дьяк позвал охранника, вышел. Дверь захлопнулась, и камера, в которой сидел Валуев, вновь погрузилась во тьму. А в голове у служилого человека после этого разговора стало еще больше вопросов, чем ответов. Что, черт возьми, происходит?

Девятерых пленников связали. Подвели к краю рва. По настилу, подгоняя, подтолкнули первого на ту сторону, и так следом по одному начали переводить всех. Третий не выдержал, не смог смотреть все это, попытался удрать, но тут же был остановлен ударом в бок. А потом дело завершила сабля. Упал, перестал двигаться. Его подхватили, раскачали и закинули через вырытый ров на сухие ветки.

Так даже было проще. Все же в бою, при попытке к бегству пал.

Семеро перешли, не сопротивлялись. Настал черед Эразма Стравинского. Он злобно зыркнул на меня, на собравшихся. Попытался выплюнуть кляп. Его толкнули вперед, за остальными, но тот дернулся, попытался растолкать сопровождавших, пробиться ко мне или куда-то еще мимо, удрать одним словом. Но Иван Чершенский лично следил, замерев с коротким копьем в руках. Когда все это началось, сделал шаг и вонзил без всяких слов острие шляхтичу в бок. Тот дрогнул. Вскинул голову, уставился на казака.

— Туда его, собратья. — Спокойно проговорил Чершенский. — Сабли вон.

— Нет! Нет! — Взревел кто-то из пленных казаков. — Браты. Мы же с вами! Мы же с Дону! Браты! Как же так!

— Ты, падаль, какому богу молился? — Процедил зло Чершенский. — Бабке костлявой. Так вот и расплата пришла. Милок.

Лицо его исказила злобная гримаса, оскалился.

— Вперед, братья.

Несколько человек последовали за пленниками, миг, другой, взмахи сабель, и тела всех девятерых легли на той стороне.

— Вот и покончено с этим. Отец. — Василий уставился на старика. — Ты доволен?

— Господь с тобой, казак. — Проговорил утомленно Климент Дубля. — Когда люди гибнут, как довольным можно быть.

— И то верно. Но, раз выбрал их, то так должно было.

— Да, казак. — Вздохнул тяжело местный староста. — Такое, что эти девять творили, простить нельзя.

— А с остальными что? — Проговорил хмуро Чершенский. Куда-то вся чудаковатость его делась. Серьезен был сверх меры. — Отпустишь? — Повернулся ко мне. — Государь. Отпустишь их?

— Церковь строить будут. — Ответил я спокойно. — Климент Дубля так решил. А я думаю, раз тот, кого пытали и мучали, раз все жители Холма сошлись на этом, то мне такое решение поддержать надо.

Повисла тишина.

— Государь. Дозволь, как все сожжем. — Вздохнул Чершенский. — Дозволь мне здесь остаться с моими парнями. Знаю я. Чудной я. Но…– Злобная ухмылка пересекла его лицо. — Приглядеть хочу за ними всеми. Так приглядеть, чтобы не один храм они построили, а несколько и не зароптали. За такими же глаз да глаз.

Секунду я обдумывал, но ответ дал вполне положительный.

— Если брат твой, полковник, не против, тебя оставлю с двумя сотнями.

— Спасибо.

Повисла тишина. Люди Василия Чершенского вернулись, обтерли сабли, загнали их в ножны, встали вблизи костров. Мосток, по которому ходили последние, убрали. Климент замер как раз в этом месте, смотрел на наваленную гору относительно сухих бревен, валежника. Радим Беспал жался к нему. Слезы текли из его глаз. Он что-то шептал. Здесь же погибли его близкие и родные. Он пытался сюда сам пробраться, забрать, похоронить. Но не смог. Смелости не хватило.

Повернулся.

С одной стороны, прижатые к болоту, стояли несколько сотен пленников. Не пытались бежать, пробиться через оцепление. Да и смысл. Все бы здесь полегли. С другой приличной кучей народу замерли местные. Разделяло нас пространство, занятое буреломом, через которое теперь проходила приличной ширины дорога.

— Запаливай. — Проговорил я спокойно. Махнул рукой.

Люди Чершенского опустили факелы в костры, метнули, сделали это еще и еще раз. Три десятка зажженных промасленных головешек полетело в огромный костер. В одном месте, во втором, в третьем полыхнули языки пламени. Разгоралось не сразу.

Воронье разоралось. Заволновалось. Оно — то ждало новую поживу, а тут вышло все совсем иначе. Недовольные они кричали, ругались. Срывались с веток, носились над разгорающимся огромным костром.

— Рванет скоро, чтобы коряги разворошить. — Проговорил я.

— Да. — Ответил Чершенский. Лик его с серьезного резко сменился на довольный и даже веселый. — Гори! Гори ясно! Чтобы не погасло! Глянь на небо! Вороны кружат! Раз два, стремись как вода! А на четыре, вскинь к небу руки шире!

Я уставился на него с удивлением.

— Все. — Он вновь стал спокоен. — Мое заклинание, государь, и твоя воля сильнее колдовства черного. Пусть птицы черные его уносят прочь! Чист город Холм! Чиста земля Русская!

— Чиста. — Поддержал его я спокойно. — Идем.

Мы спокойно двинулись от начавшего разгораться кострища. Добрались до лошадей. За спиной как раз громко ухнуло. Поднялись кверху, разлетелись в стороны массивные пни.

Я взлетел седло, повернул скакуна к сгрудившимся пленным. Они смотрели то на пожар, то на меня, то на птиц, кружащих над огромным кострищем, в которое мы превратили капище, сделанное Лисовским.

— Ну что, пленные. Готовы услышать судьбу свою?

Все молчали, глаза потупили.

— Климент Дубля, староста Холма ее вынес. Человек местный, которому вы крови попили столько, сколько нет ни в одном человеке. Вы дом его жгли, вы близких его убивали. — Кто-то из замерших и слушающих перекрестился. Один, второй, пятый, десятый. Многие. — Так вот. — Я обвел их всех взглядом, выдержал паузу, пусть помучаются немного. Хоть так.

— Решили мы с ним… Жить вам и церковь строить! В Холме!

Собравшиеся не сразу поняли, что речь идет о том, чтобы их оставить в живых. Судя по глазам, по поведению, большинство из них смирилось со своей участью. Думали, сейчас сгорит проклятое место, а потом и за нас возьмутся. Некоторые поглядывали по сторонам, сговаривались о том, как пробиваться, уходить. Это тоже было видно невооруженным глазом, поэтому мои люди ситуацию контролировали полностью. Если бы что и началось, то тут же и закончилось бы, потонув в крови. Аркебузы заряжены, оружие наготове.

А тут гром среди ясного неба.

Церковь строить!

— Благодарите христолюбивых жителей Холма. — Проговорил я уже не так громко. — Они на зло добром ответили. Но! Если кто что удумает! Здесь мои люди остаются! Суд быстр будет!

Справа, за прилично поредевшим растащенным буреломом, к небу поднимался невероятный столб пламени. Жар стоял дикий, дым виден был, скорее всего на многие версты. Птицы разлетались прочь. Собравшееся было воронье злобно каркало, но здесь им больше ловить нечего. Улетали, уносились прочь. Уверен, и в самом болоте и в лесах окрест, почуяв запах дыма, зверье начало разбегаться.

Лесной пожар и его ужас записан каждому зверю в подкорку. Будь ты заяц или медведь, белка или лось,все едино. Не унесешь лапы свои подальше, сгоришь.

Огромное кострище грело даже на таком расстоянии. А отъехали мы прилично.

— Воеводой Холма назначаю пока, до срока, Василия Чершенского. — Проговорил спокойно, чтобы все вокруг слышали. — Собратья! Дело сделано! Место проклятое горит! Эти… — Я обвел взглядом удивленных и не верящих в свое счастье, пленников. — Эти пусть еще посмотрят, а дальше всех их в город! И поутру на работы. Климент Дубля распорядится кому и куда.

Собравшиеся шокированные люди переглядывались. Один поклонился неспешно и опустился на колени. Второй, третий, и так все они стали опускаться. Не все, но большинство, спустя минуту замерли у окраины топи. Крестились люди, молились, говорили что-то нечеткое. Скорее слова благодарности мне и господу за спасение. Только малый отряд панов замер, переглядывались, перешептывались.

— Что, панове? — Уставился я на них. — Или от дара откажетесь?

— Дар великий. — Один выступил вперед, поклонился. — Жизнь ты нам подарил, хотя было за что казнить всех. Подбородок поднят, в глазах горит злой огонь. Но. Мы рыцари. Мы не лесорубы и не зодчие.

Повисла тишина. Он смотрел на меня снизу вверх. Разделяло нас метров пятнадцать, довольно много все же. Я выдержал короткую паузу и произнес сухо.

— Выбор такой, ясновельможный пан. Либо работаешь как все, либо смерть. Третьего не дано.

— Мы наемники… — Процедил шляхтич. — Мы воины и…

— Вы были убийцами, насильниками и еретиками. Язычниками, отступившими от Христа! Хочешь оставаться тем, кем был, тогда для тебя выбор, это смерть. Хочешь измениться? Придется работать. — Прищурил взгляд, добавил зло. — Выбирай. Пусть каждый выбирает.

Секунда, вторая. И шляхтичи один за другим начали опускаться на колени. Да, я конечно понимал, сейчас они могут повести себя так, а буквально через час попытаться сбежать. Но про это людям, остающимся в Холме, будет четко сказано. Кто не работает без причины, кто сбежать пытался, обмануть, опять зло какое людям местным причинил, наказание одно. Смерть. Они и так наработали, и наделали дел таких, что на несколько жизней хватит.

Я ощущал что Сапега, который тоже присутствовал где-то здесь, буравит меня взглядом. Смотрел то на меня, то на пана, что замер и непреклонно смотрел снизу вверх. Все ждали моих слов и дел.

— Ясновельможный. И чего ты можешь мне предложить? Раз Сапега тебя не выкупил, не выторговал, то… Не такой уж ты и ценный. Наемник, рыцарь без страха и упрека.

— Я тебе могу служить. — Нахмурился он. Раз жизнь здесь получить можно за работу. Я не зодчий и не пахарь. Бревна таскать, пусть другие спину гнут. А еще. — Он ощерился. — Лучше бы ты нас всех казнил. Негоже, чтобы шляхтичи спины гнули. — Глаза его уставились мне за спину. — А ты, Ян Петр! Служишь этому? От доблести рыцаря отстранился. Позор тебе, ясновельможный.

Тот что-то на польском за моей спиной процедил зло. Подошел.

— За Ходкевича он пойдет и воду мутить будет, московский государь. — Проговорил тихо, стоя вблизи стремени.

Да тут и так в целом все было понятно.

— Так, паны. Кто еще так думает? Кому дар жизни не люб? Работа в тягость? Кто не считает зверства, что творил здесь, своими? И наказание не считает должным понести? А ну?

Еще двое до этого склонившиеся, но не вставшие на колени, расправили плечи, подошли к продолжающему буравить нас взглядом пану.

— Еще! — Выкрикнул я. — Здесь и сейчас все решим! Кто сбежать решит, тому быстрой смерти не будет.

Остальные замерли коленопреклоненно и не дергались. Смирились с тем, что когда-то они были лисовчиками, наемниками,панами, казаками, дворянами и черт еще знает кем. Тогда были, а сейчас поменялось все. Пленники они, которым удел дан, строить храм взамен разрушенного.

— Трое⁈ Это все?

— Все! — За меня ответил тот самый, кто колени преклонить не захотел. — Так и убьешь? Безоружных! Трусы! Все вы трусы! — Он резко заозирался в поисках хоть какого-то оружия.

— Аркебузы! — Выкрикнул я.

— А! — Заорал второй, что тоже отказался от покаяния. Кинулся в болото в надежде уйти. Третий замер, сжал кулаки.

Хлопнуло с десяток выстрелов. Поднялся дым, резко ударил по ноздрям.

— Если живы. Добить. — Распорядился я. Сам толкнул коня пятками и двинулся мимо смирившихся бывших лисовчиков.

За спиной полыхало. Гореть оно будет всю ночь. Здесь должно оставить несколько дозоров, чтобы следили как бы огонь не перекинулся на лес, на окрестности. А то и город так может оказаться в кольце пламени, а мне этого вовсе не нужно.

Дело сделано. Теперь задача со Псковом разобраться, с этой самой его Рес-публицией, и понять кто за ней стоит. Ганза, шведы, ляхи или кто еще. Может кто из местных.

Солнце закатывалось за горизонт, а я ехал к Холму, и как-то так получилось, что стал первым в процессии возвращающейся с горящего капища. За мной тянулись люди Чершенского. Кто-то остался там следить за пламенем, кто-то вел группы пленных. Их для большей надежности разделили человек по двадцать. Так и планировали селить в покинутые дома, в посаде. В крепости делать им уж точно нечего. Как приглядывать? Это иной вопрос. Но служилые мои разберутся. Оставлял я здесь пока три сотни. Думал две, но если так подумать, тут и от Новгорода угроза могла быть, мало ли чего удумают. И от разбежавшихся лисовчиков кое какая угроза имеется. Да и за пленными глаз да глаз нужен.

Шли неспешно в лучах заходящего солнца, двигались к Холму. Смотрел я по сторонам. Листья уже желтеть начинали. Скоро осень. А мне Рес-публицию одолеть надо до первого снега. А если уж совсем по хорошему, то до холодов с представителем шведского короля встретиться и Новгород под свою власть вернуть.

Думал, хмурился, по сторонам смотрел. Дел много, слишком много. А время сквозь пальцы уходит.

Весь вечер прошел в раздумьях.

План был готов, но в нем слишком многое зависело от врага. А полагаться на какие-то домыслы по скорости сбора войск и выступления в поход, дело последнее. Сценария было, как таковых, два.

Первый — скорым маршем выйти к Старой Руссе. День там, переговоры с новгородскими силами, стоящими там. Примирение. Я был уверен, что Новгород готов прекратить сопротивление. Пленный Лисовский, противостояние Рес-публиции и приличное количество писем с различной информацией из Москвы, точно перевесят чашу весов. А еще — банальное понимание, что без хлеба, поступающего из более южных регионов, на севере вообще и в Новгороде в частности, начнется голод. Рес-публиция возможно решила эту проблему. Псков все же был сильно западнее и мог кое-как опереться на западных соседей.

Ну а дальше марш на Псков. Возможно по рекам, если удастся договориться о кораблях, возможно пешком. Это уже плохо, потому что как минимум два допущения точно не понятно, как ответят Старая Русса и Новгород. Будет ли флот и сколько его сбор потребует времени.

А дальше еще проблемы. Псков выдвинет своих людей на юг, к Великим Лукам. Мы зайдем им в тыл. Это да, это хорошо. Но! А выдвинет ли? Как быстро? Если слишком шустро, то мы рискуем получить удар по тем людям, что осаждали Великие Луки. А если медленно, то упремся в осаду Пскова, где собраны все его силы. Оба варианта плохи. Нужно явиться вовремя… А как понять когда это? Такой качественной разведкой я не обладал.

Вариант второй — возвращаться в Великие Луки, предъявлять там Лисовского и говорить гарнизону, что все кончено. Затем слать гонцов во Псков, а самому двигаться вперед. Давить медленной силой.

План хороший, но уж больно предсказуемый. Во Пскове узнают через неделю-другую, что Лисовский разбит наголову. Как? Легко. Доберется дотуда кто-то из удравших ночью из боя, и из Холма при нашем подходе. В иных поселках пока люди Лисовского сидят. Да, сейчас новгородцы их давить начнут и без поддержки основных сил, которые резко исчезли, додавят.

Плюсы — минимальный риск. Войско все в одном месте. Стоим ждем, решаем политические проблемы, ведем переписку.

Но колоссальный минус, это предсказуемая и пассивная позиция. Мы выманиваем на себя людей из Пскова. А если не придут? Если схваченный Лисовский ничего не даст. Не побудит это сдачу города на милость победителя.

Медленно! Безмерно медленно происходит все. Осень уже скоро, а войско не может решить быстро стратегическую задачу по уничтожению Рес-публиции. По-хорошему ее можно было спровоцировать на развал изнутри. Этим и занимался там Валуев. Но опять же, получится или нет, сложно сказать.

В теории можно идти прямиком на Псков из Холма, но! Проводников — то у войска нет. Люди Зубова здесь уже местность знают плохо. Да и Валуев, с которым я говорил, мотал головой и пожимал плечами. Малым отрядом в сотню, ну максимум в пять сотен без подвод, пройти можно было бы. Больше и с подводами, нет. Болота, леса нехоженые.

И чего мы добились бы этим маневром?

Я уставился на карту и задумался. Полтысячи. Пять сотен. Я из Воронежа вышел с войском не намного большим, и что? Елец, крепость не малая. Там людей собрал, примкнули они ко мне. Дальше и дальше, и дальше шел и собирал. Силой, словами, примером. Авторитет свой повышал и наращивал. Ко встрече с Ляпуновым и к моменту вылазки за Лжедмитрием, уже несколько тысяч нас было. А потом. Потом десять стало. Под Серпуховым. Потом еще больше.

Но здесь действительно могла решить, как обычно бывало, дерзкая операция.

Вызвал я Валуева и Чершенского Ивана к себе. А еще Давыдова, как человека стоящего над самыми преданными и опытными моими людьми, если не брать в расчет сотню Якова. Вот из них и на их основе составить отряд и двинуться. А остальным силам отойти обратно к Великим Лукам. Если мой план не выгорит, то потери будут минимальны. А бывший казацкий атаман Иван и старик Репнин бой дадут, справятся и без меня. Если что.

День выдался тяжелым, и явившиеся полковники хмурыми выглядели, усталыми. Особенно Чершенский. Он же с братом там весь день следил за работой. А труд не легкий был. Пленные, следи за ними, понукай. Не военное ремесло, а больше карательное. Но работу сделать кто-то же должен был.

— Здравствуйте, собратья. — Проговорил я. — Ешьте, пейте, говорить с вами хочу.

Они поклонились все, расселись за столом.

— Мыслю я малым отрядом идти ко Пскову. — Резанул, поставил вопрос ребром. — Что скажешь? Григорий Леонтьевич? Ты тут человек местный, относительно.

— Да… Я не то чтобы… — Проговорил он плечами пожимая. — Родственник — то мой да. А сам я, хоть и отсюда, но давно не был и мест не знаю. Но в сотнях люди есть. Тут же как? Если на восток забирать, то леса да болота, а к западу. То… поначалу топи нехоженные. Но дальше уже земля иная. Псков же он не просто так торговлей своей ценится. Не только местом, но и людьми торговыми, землями годными. Лен растят в селениях и выделывают. Пеньку опять же делают. Канаты. А еще животины много было до Смуты. Кожей богата земля псковская всегда была. Сейчас мыслю, пооскудела маленько.

— Провести сможешь?

— Сам нет. — Он ответил быстро. — Но люди найдутся. Проведем. Но, отряд как и говорил, не большой. Полтысячи думаю, сможем. Без обозов и у каждого только по одному коню заводному если. Это и так, считай тысяча.

— Добро. — Сказал я. Глянул на Давыдова. — Ты отбирай три сотни самых лучших бойцов, поведешь их. Еще сотня Якова пойдет, без нее никуда.

Полковник, шедший со мной еще с Поля, кивнул, проговорил.

— Лучших возьму и сам изготовлюсь.

— Ну и ты, Иван. Тебе поручаю управление войском, что из Холма к Великим Лукам пойдет. С Репниным Александром Андреевичем, князем, Великие Луки вам осаждать. Ему задачу я ставил ранее. Тебе окрест все держать. Чтобы споров не было. Он крепостью занимается, а ты тем, чтобы к ней никакая сволочь не подобралась. Такое мое решение.

— А если враг подойдет?

— Если враг подойдет. Бить будете. — Выбор был сложный. И я понимал, что Чершенский справится пожалуй лучше, как уже проверенный командир. Но нижегородец князь, и это накладывало некоторые моменты в структуру подчинения. — Ты за конницу отвечать будешь, князь за пехоту. Проговорил я. А Серафим, чтобы спора между вами не было. Серафим Филипьев, человек опытный и батюшка и полковник. За ним последнее слово в вашем споре будет.

Чершенский нахмурился, но закивал. Понимали мои полковники, что когда меня нет, может вспыхнуть неприязнь друг к другу и желание показать, проявить себя. Иван был казацким атаманом, а нижегородец старым воеводой, в придачу князем. Оба толковые и подними кого-то чуть выше, это могло повлечь неприятные последствия. Разброд и шатания, отсутствие поддержки одними силами других. Противостояние, все как обычно. Оно и в современной для меня армии такое было. Чего говорить о войске, которое не проходило ни муштру, ни слаживание не обучение в привычных мне реалиях. Да, Франсуа им показывал основы, но не более чем.

Поднялся, навис над картой.

— Ну что, Валуев, сам показывай как двигаться будем или приглашай кого из своих.

Служилый человек помялся, кивнул и предложил отправить вестовых за тремя местными, которые хорошо знали окрестности Великих Лук и вообще псковскую и новгородскую земли. А я, подумав, следом отправил гонца к Клименту Дубле. Задумался на миг.

— что скажешь о Наумове или Шукрате? Или как его там? Шкурате?

Чершенский тут же проворчал:

— Нет веры мне этому донцу. Раз за Лисовского стоял, то и завести может. Тут же еще их люди есть. По хуторам, поселкам стоят, кормятся. Их бы вычистить всех, потом только на Псков идти.

— Некогда. Но услышал я тебя. А что до Наумова?

— То лучше у местных узнать? — Валуев пожал плечами. — Он же из местного дворянства. Может… может Дубля чего скажет.

Я отправил вестового за пленником. Все будут здесь, проще будет.

Итогом всех этих переговоров, выяснений и разъяснений стало то, что Иван Фёдорович Наумов стал одним из наших проводников. Безоружный и сопровождаемый несколькими моими служилыми людьми. Так же к отряду по просьбе Дубли прибился Радим Беспал. Я и сам был не прочь взять парня в войско. Не к себе, конечно. Зачем? Но Дубля говорил, что отец его был толковым кожевенником и сын во Псков ездил не раз. Продавали они там труды своего ремесла. И дорогу он знал, и людей кое каких мог припомнить. Да, юнец конечно, но толковый.

На том и порешили.

Напоследок я оставил одного Чершенского, уже прилично утомленного и клевавшего носом.

— Иван, дело к тебе последнее. Сложное.

— Да, государь. Что нужно, все сделаю. — Подавил он зевок, выпрямился. Утомил всех поход, зимой нужно дать всем этим людям отдых, нормальную пищу, хорошие постели. Чтобы войско укрепилось, подросло в силах и смогло против татар выстоять. Если самые лучшие утомлены, чего говорить о рядовых бойцах.

— Про Лисовского. Нашим лекарям я задачу поставил, но поутру еще раз повторю. — Начал о важном. — Жить он должен и никто чтобы ему зла не чинил. Пока. Как прибудешь в Великие Луки, там сразу посылай гонца к стенам. Скажи, что Лисовский нами пленен. Если не верят, пусть присылают послов.

— Все понял, государь. — Он кивнул, дернулся. — Да, все сделаю.

— И еще. Если какие вопросы будут где я, что я? В Новгород пошел. С новгородцами дело решать. А письма во Псков и в Великие Луки я еще днем подготовил. Гонцы пойдут с рассветом. — Усмехнулся. — В Новгород тоже гонцы пойдут. Только с иным. Воеводу новгородского я ждать к осени буду в Великих Луках или во Пскове пораньше.

— Государь… — Чершенский вздохнул. — Думаешь пять сотен хватит, чтобы…

— Не число города берет, а умение. — Хмыкнул я. — А не выйдет, то ничего мы не потеряем.

Он уставился на меня, буравил взглядом, молчал, но я понимал, что-то сказать хочет.

— Ну говори, чего молчишь. У меня от тебя и полковников иных секретов нет. И каждое слово ваше, даже если наперекор моего идет, лучше выслушать и ответ дать. Чтобы недопонимания не было.

Он помялся, но все же заговорил осторожно.

— Во-первых, государь мой, благодарю за то, что решил наш с князем спор. Мыслю, если бы ты меня над ним поставил, то не понял бы старик Репнин. Он князь, а я кто? Казак. Хоть и атаманом был. А если его надо мной… — Лицо его задумчивым стало. — Смирился бы. Но я — то с тобой еще с Воронежа.

— Знаю. Поэтому так и решил.

— Сложно будет. Ох сложно. — Мотнул он головой. — Бояре, князья с тобой. И казаки простые, как мы. Тренко Чернов вон считай второй человек в войске всем после тебя. А Григорий Неуступыч, так ты его считай правителем царства оставил в Москве. Как бы чего из этого не вышло. Бояре… — Тяжелый вздох вырвался и его груди. — Бояре не поймут. Простые люди тоже не помыслят. Даже…– Сбился, слова подбирал несколько мгновений, а я ждал. — Ты мудр государь. Я таких людей в жизни — то и не видал. Кажется, что не юный царь предо мной сейчас, а сам… — Он глаза к потолку поднял. — Сам Иван Великий, Грозный наш государь. Тот, при котором порядок был. И который бояр — то под пятой держал, только…

— Только?

— Да говорят, что даже он их придавить не смог, и Смута вся эта… Она же от них. От жадности их и жажды власти.

— Знаю. — Коротко ответил я. Даже не «понимаю», а знаю.

Сколько всего мне и Ляпунов и Трубецкой и Романов рассказали. Сколько я из бумаг Мстиславского узнал. Вся Смута, это большой заговор, где на удивление нет ни одного виноватого. Но и правых нет. Вся эта ситуация родилась из неуемной жажды власти и попытки передела мест у трона. Пока точно не ясно последнего Рюриковича травили или нет, но то что жена его, дети его и все близкие, были подвержены жесточайшему давлению со всех сторон. А потом Годунов. И если бы не три дня без лета, может быть удержал он своей железной рукой власть. Получалось все. Романовых задавил, остальных под пяту прижал. Но… Кара божья или злой рок, стечение обстоятельств и вулкан в далекой и неведомой нам Южной Америке.

А потом началось. Царь не из Рюриковичей, первый в династии ослаб, царство ослабло, вера ослабла, и пошли перетолки, разброд и шатания. А кто виноват? Да те, кто из-за трона побольше себе захотели. Отомстить за старые обиды, отрезать кусок побольше. А страна что? Плевать им всем было на страну, на людей. Сколько раз я слышал от разных людей,«Бабы новых нарожают» и бил, бил за такое нещадно. Ведь каждый человек, русский человек, он ценен. Это десятки, сотни потомков. Это возделывание и окультуривание земли, это рост благосостояния, рост державы, силы ее. Земля важна, но без людей кто о ней заботиться будет? Чужие придут люди. А нам оно надо?

Нет

Чершенский молчал, а я думал думу тяжелую. Через минуту, поняв что уже ночь на дворе, а завтра выступать рано, сказал.

— Знаю, собрат мой Иван. Собираться бы нам надо. Завтра день не простой.

— Я… — Протянул он, не поднялся, не распрощался. — Я еще второе сказать хотел.

— Говори.

— Государь. Может… может ты в Великие Луки пойдешь. Риск — то какой. Жизнь твоя сейчас ой как важна. Для страны, для войска.

Смотрел на него, молчал. Так-то толковую мысль он сказал, верную. Что важнее Псков или вся Русь. Но! Но не мог я иначе. Раньше не мог, и сейчас не могу. Нельзя мне на Земский Собор идти, пока не верну все, все что Смута у нас отняла. Хотя бы всю землю. Псков слишком большой отрез, чтобы оставлять его на следующий год. Слишком. За это время еще и Новгород, почувствовав слабость, может отколоться. А там Сапега задумается, а может быть это под Смоленском Игорю Васильевичу повезло? Может все это надуманное? Весь страх, внушенный мной ему и его родичу, что подле меня путешествует теперь, выдумка? За зиму забудется все и вновь поляки к Смоленску подступят. Потребуют всеми короля вернуть. А там и войной пойдут.

Нет! Только твердой рукой. Только могучим ударом. Европе надо напоминать о том, что не надо к нам лезть. Постоянно болезненно давать «царского леща».

От этой мысли на лице моем появилась вовсе не усталая, а вполне бодрая задорная улыбка. Как звучит то. «Государев лещ». И по шапке, оплеуху.

— Государь. — Чершенский мое молчание и усмешку видимо не так понял. — Ты вот улыбаешься, а я — то серьезно. Послал бы хоть меня, хоть самого Давыдова. Да кого угодно. Сам при войске остался. Что мы будем, как будем, если…– Он замолчал, глаза опустил.

— Бог направит. — Ответил я и сам удивился своим словам. Раньше я как-то никогда не полагался на его силу. Хотя, если так задуматься, столько знамений, столько чудес окружало мой путь к Москве, да и сейчас. После победы над Лисовским… Тут не только Господь Бог, тут какие-то иные силы — Земля Русская или что-то древнее, могучее из глубин веков. Все это на мою сторону вставало. Ворочалось, поднималось, пробуждалось. И отрицать, с каждым разом отрицать все чудесные события, было уже невозможно.

Чершенский уставился на меня. Лицо мое полнилось решимостью. Он поднялся, перекрестился трижды.

— Господь с тобой, государь. Я за тебя молиться буду. Я бы за тебя… Я за тебя и с жизнью распрощаться не пожалел бы. Ты… Я вот смотрю и вижу, ты за нас всех, за веру, за правду, за землю и за каждого человека стоишь. И… И…

Он потерялся в словах, но я ощущал что в душе его с новой силой разгорается огонь. Тот огонь, который ведет людей на невероятные свершения.

— Иван. Собрат мой. Служи. И этого достаточно. — Улыбнулся я, тоже поднялся. Сделал шаг, хлопнул его по плечу. — Служи и увидишь, как земля Русская, твоя и моя, с годами будет меняться так, что внуки наши не поверят, с чего мы начали.

— Храни тебя господь, государь. Молиться буду и весь полк будет. Все войско.

— Добро. — Ответил я кратко.

Разошлись уже в ночи, ближе к полуночи.

Ну а утром, потратив совсем немного времени на сборы, наш отряд изготовился выступать. Ну а основное войско тоже собиралось покинуть Холм. Путь к Великим Лукам, конечно, не то что наш, изученный и пройденный. Но от этого не сильно проще его пройти будет, и не значит это что задерживаться надо.

Моя колонна начала движение первой. И это понятно, обоза нет. Все нужное и важное для боя погружено на заводных лошадей. Отобрали самых сильных, крепких. Двигались и увидел я сбор нашего лазарета. Там суетилась Анастасия, раздавала указания, и на удивление ее слушались и женщины, те самые, что еще в поместье Жука нами были рекрутированы в войско, и другие, примкнувшие позднее, а также мужчины. Про себя я их называл санитарами, хотя конечно и до такой подготовки, и до дисциплины и слова самого, еще ой как далеко. Дай бог к концу моей жизни удастся сформировать нормальный врачебный корпус, который хотя бы в относительно крупных городах будет иметь своих представителей.

— Нагоню. — Проговорил я кратко Давыдову. — Веди войско вперед.

Махнул рукой и со своими телохранителями свернул к лазарету. Из него с нами шло трое человек. Мужчины. Женщин я старался в конные, спешные переходы не брать. Не так устроен их организм, чтобы выдерживать долгую скачку. Да и лучше было, если при войске останется больше качественных лекарей.

Поискал вновь глазами Анастасию, своим телохранителям кивнул, мол ждите, я скоро. Спешился, двинулся к ней.

На площадке, занимаемой обозными телегами нашего лазарета, творилась некоторая суета, характерная для сборов любого отряда имеющего приличное имущество. Это не просто служилые люди встали, оружие взяли и вперед. Нет, так только в сказках происходит, сборы это сворачивание лагеря, проверка припасов, снаряжения, имущества. Распределение его между людьми или на подводы, как здесь и происходило. Без грамотного руководства такое может превратиться в настоящий ад и занять не один час.

Здесь вроде бы все происходило довольно шустро.

Девушка раздавала указания, но быстро поняла, что я иду к ней. Замерла, повернулась, поклонилась низко. Остальные, что выполняли ее указания также кланялись, отступали. У них была работа, но раз царь пришел к ним, то чинопочитание перед начальством перевешивало.

— Работайте. — Махнул я рукой. Сам подошел к Анастасии.

Красивая она была. При свете солнца вблизи то я ее и не видел никогда. Там в Воронеже ночью все дела происходили. Утром вроде как ставни закрыты были, не очень-то светло было в покоях воеводы Войского, где он ее лечил. А потом, обучение и поход. Так чтобы глаза в глаза как-то и не случалось.

— Государь. — Голос ее чуть дрогнул. Я ощутил, что дыхание участилось. Разогнулась, но глаз не поднимала, смотрела в землю.

— Анастасия. — На людях показывать расположение и проявление нежностей я считал излишним. Она верно сказала там ночью. Лишнее это. Я царь, она… Она просто лекарь, кровей не знатных. А дальше что? Дальше время покажет. Да и вообще, в это время как-то на людях никто между мужчинами и женщинами страсти и чувства не показывал. Греховное дело. Это же двоих касается, а не всех.

— Да, государь мой. Чего изволишь? Что потребно тебе?

— Вопрос первый. Что с с местными? Помощь им нужна еще? И кого-то нужно здесь оставить, хотя бы одного обученного человека при Василии Чершенском.

— Это… Это… — Она внезапно из собранной и толковой руководительницы превратилась в совершенно растерянное, хлопающее глазами существо.

— Пленные будут строить храм. Такая стройка, это травмы, раны и беды. Уверен, один из твоих людей здесь очень понадобится. К тому же местные истощены, нужно последить, чтобы никакая зараза не проявилась. Осень на носу.

— Я… Да. Сделаю. Найду, оставлю. Все как ты скажешь, государь мой. — Поклонилась низко. — Благодарю за науку государь и за то, что лично пришел мне это сказать. Ты же… Ты же к Великим Лукам с нами?

В голосе ее слышались мольба и надежда. Видимо она кое-что заподозрила, когда считай ночью из ее людей Наумов затребовал нам сопровождение в поход к пяти сотням.

— Нет. Меня при войске не будет. Поэтому пришел сам. Задача для тебя есть. Очень! Важная!

— Государь. — Она вскинулась, я видел что покраснела. В глазах страх стоял. Естественно, она не знала куда я собрался. Совет военный не место для лекарей. Они едут туда, куда идет войско. — Я…

Видел что она боится, опасается что со мной что-то случится. Скорее всего весь путь лекарства, что она прошла с нашего знакомства в Воронеже, был связан с тем, что она хотела стать полезной. Войский был ей за отца, но… Насколько я мог судить по тому, что видел сейчас, еще тогда сердце ее воспылало безответными с моей стороны чувствами. Всем своим естеством она сейчас это показывала. И приходила ко мне уверенность в том, что идет она с нами и учится, чтобы в один прекрасный момент спасти мне жизнь. Иметь шанс сделать так.

Вздохнул. Чужая душа — потемки.

— Твоя задача очень важная, Анастасия. — Повторил еще раз четко и понятно. — Лично ты должна следить за состоянием Лисовского.

— Государь… — Казалось она простонала. — Может я… Может возьмешь…

— Анастасия. — Я продолжал говорить нейтрально, не вкладывая в слова эмоций. — Лисовский и его жизнь очень важны. Больше мне положиться не на кого. Войский в Москве. Ты его правая рука. Он должен жить. Да упырь, но нужен нам. — Говорил достаточно громко, чтобы все остальные это слышали. — Слышишь меня? Понимаешь?

— А если с тобой, государь… С тобой что? — Она смотрела на меня и, мне казалось, вот-вот расплачется от бессилия.

— Анастасия. — Это я уже произнес потише. — Со мной едут лекари. Давыдов же вчера поздним вечером отобрал. Говорил с тобой

— Да… но я… я думала…

— Ты думала он идет без меня? — Усмехнулся я также тихо, чтобы слышала только она. — Нет, я веду их сам.

— Да… Я могу… Я подле тебя…

— Анастасия. Я все понимаю. — Повысил голос. — Но Лисовский, твоя задача. Он должен жить!

Ох, объяснять что-то влюбленным женщинам это та еще задача. Наорешь, разревутся. Скажешь спокойно,самовольничать начнут.

— Он же упырь сущий. Убийца, кровопийца. — Зло проговорила она. — Разве важнее он, чем ты… Как так можно, государь? — Она резко поклонилась. — Прости… прости, что в словах твоих сомневаюсь, государь. Но если что случится, то как мы все.

— Настенька. — Проговорил я еще тише. — Распрямись. Нечего спину гнуть. Чершенский мне тоже самое вчера сказал. Но. Надо. Это служба.

— Разве не можешь ты…

— Нет. — Отрезал я. — Не могу. Надо так. Господь ведет меня. Сама Земля Русская ведет. Надо. Есть слово такое.

— Возвращайся. — Проговорила она и шмыгнула носом.

— Так. — Я мотнул головой. — Ты мне это дело мокрое оставь. — Повысил голос. — Троих мы взяли! Лучших! За Лисовского! Лично! Ты! Отвечаешь! Если что случится! Если помрет. Ей богу, вернусь и… Повешу!

Сказал специально зло.

Она дернулась, глаза округлились, слезы выступили.

— Государь, я… — Хлюпнула, говорить больше не могла. Ох женская натура слезливая.

— Поплачь. — Произнес тихо, улыбнулся ей. — Понимаю все, но тебе со мной нельзя. А поплакать после таких слов, можно. Кроме меня, никто их истинной причины не поймет.

И она поняла почему я сказал так громко и пригрозил жестко. Шмыгнула носом, дернулась видимо чтобы обнять, но вмиг поняла, на людях нельзя так. Тоже улыбнулась, устало и грустно, и откровенно разревелась.

— У… — Громко и зло выпалил я. Вновь тихо произнес ей. — Мы увидимся. Я вернусь.

Повернулся, подошел к своим, взлетел в седло.

— Господарь… — Начал было Богдан. — Что же ты так…

— Зол? На нее? — Усмехнулся я, смотря ему в глаза.

— Так… Да… — На лице его застыло удивление. — Она же…

— Она лекарь. Жизнь Лисовского очень нам важна. Кому еще поручить такое дело? А?

— Так я про другое?

Про другое значит. Я глянул ему в глаза, и он сразу отвел их. Пантелей крякнул, перекрестился.

— Как думаешь, казак… — Начал я тихо. — Как поведет себя женщина, провожающая любимого черт знает куда? А?

— Ну…

— А что подумают люди? Видя, как ревет Анастасия ни с того ни с сего?

— Да мало ли…

— Слухи… — Проговорил я многозначительно.

— А. — Он почесал затылок. — А… — Протянул, понимая наконец. — А ты государь… Вон оно что.

Я не ответил. Однако почувствовал, что смотрит он на меня с невероятным уважением, даже проговорил через пару мгновений:

— Это же как… Мудро, государь.

Мы встроились в колонну и начали постепенно обгонять ее. Войско шло на север. Дозоры ушли вперед. Вестовые в Новгород по этой же дороге умчались еще раньше, летели быстрее ветра. Лошадей щадили, но так, чтобы на пределе возможности доставить сведения в Старую Руссу, а оттуда уже на судах или как-то еще, в древний северный город.

Судя по картам и по вчерашним разговорам, нам предстоял один конный быстрый переход на север. Там до Смуты и до прихода лисовчиков, размещалось несколько небольших поселений. Пройти между руслами рек Ловать, Порусья и Полисть в сторону Старой Руссы. Ну а там уже завтра, резко повернуть на запад. Таким образом мы обходили большой участок заболоченной местности, оставляли его на юге. Уходили к Волотову.

Кому принадлежал какой из городков понять было сложно. Даже допрос пленных не прояснил ситуацию.

По их словам, Севернее Холма все до Старой Руссы было этаким пограничьем, ничейной землей, которую грабили последние месяцы все. Волот и Порхов, что на реке Шелонь, следующая точка на карте к северу от болот, вроде бы стояли за новгородцев. Но Волот с юга должен был быть осажден силами лисовчиков. Несколько сотен остались там еще до того, как все силы Александр Юзеф собрал для удара на нас. Как раз туда должны были выдвинуться основные силы, отрезать не сдающийся Порхов, но тут подоспел я, и Лисовскому пришлось все переигрывать. Но малый отряд в три сотни остался там держать крепость, и не давать ее снабжать. Налетать, грабить, все в духе лисовчиков.

Достигли они там успеха или нет? Никто не знал. Сведений не было. И что с ними будет, если они поймут что Лисовский пал. Преимущественно там были казаки. А они могли себя повести вообще как угодно.

Порхов, опять же по словам пленных, стоял против Рес-публиции, и этим очень сильно злил псковичей. Уж больно близко он был к отколовшемуся городу, и оттуда собравшиеся с силой новгородцы могли быстро нанести удар. Это сильно злило Сенат молодой Рес-публиции, и как раз туда был отправлен крупный отряд казацкого атамана Просовецкого. Близкого сподвижника Лисовского еще по Тушинскому лагерю. Но опять же, как он будет себя вести? Что он будет делать? Пойдет ли ко Пскову, чтобы вместе с войском идти на Великие Луки, продолжит осаду? Насколько она будет успешна? Сложно сказать.

В целом Просовецкий становился нашей следующей целью. Если он стоит под Порховым, то нашими силами его надо ликвидировать или перестроить его силы против Рес-публиции. Хотя второй вариант мне казался маловероятным. Заворовавшиеся казаки, знакомые с лисовчиками и черпавшие в них, так сказать, вдохновение, вряд ли смогли бы нормально влиться в мое войско. Если только под ответственность новгородских людей. Но я бы рекомендовал сделать с ними примерно то же самое, что произошло в Холме. Разоружить и направить на строительство каких-то укреплений. До поры. А там, уже по весне, если никакой дури не будет, думать дальше.

Ведь помимо татар, которых я ожидал весной совсем рядом от этих земель, были шведы. Их король после нескольких моих писем явно обижен. Еще бы, какой-то выскочка говорит ему прямым текстом, «ты поставил не на того и проиграл, земли не будет, а твой генерал у меня в плену». Уверен, такие слова вряд ли вызвали позитив у европейского монарха. Но на тот момент, да и сейчас, мне было плевать. Я считал, что отдавать то, что было обещано Шуйским, бестолковое дело. Ведь войско Делагарди боролось не с ляхами, а по факту со мной. Заплатить войску, конкретным людям, что встали под мои знамена, это норма. А вот выплатить королю, помогшему собрать эту силу против меня. Как-то глупо звучит. Но его — то это точно не порадует.

В таких раздумьях я добрался до авангарда моей рати. Самые лучшие воины, хорошо снаряженные, облаченные в трофейные кирасы и более привычные бахтерцы, вооруженные аркебузами и пистолетами, у каждого по два, двигались ровными колоннами. Они были элитой,опытные, прошедшие через многое. Костяк, сотня Якова, особо ничем не выделялась на их фоне. Эти три сотни, что я взял с собой вместе с полковником Давыдовом, дотянули до их уровня. А вот сотня Чершенского, более легкая, вооруженная частично еще луками саадаками, преемственно использовалась для разведки, разъездов, наблюдения. Все же наличие тяжелого защитного снаряжения снижала маневренность и давала дополнительную нагрузку на коней. А шустрые бывшие казаки, хоть и хуже снаряженные, но набравшиеся опыта, были отличным маневренным отрядом.

А еще я, хоть и не без труда, забрал с собой по методике, выработанной еще под Воронежем, четыре тюфенга. Зарядов к ним взято было мало. Кони не могли тащить большой груз. Но что-то подсказывало мне, что эти штуки не раз выручавшие меня, пригодятся.

Спустя пару часов пути дозорные стали сообщать о разоренных поселениях. Людей не было, все разбежались, разошлись, попрятались по лесам. Лучше так, чем пасть под саблями или уйти в полон к лисовчикам.

На удивление, здесь в болотах, поселения были достаточно крупными. Каждое имело несколько длинных, приземистых то ли производственных то ли хозяйственных помещений. Вряд ли в таких амбарах хранилось зерно. Мне стало интересно узнать что это и я подъехал к Радиму Беспалу, который устало трясся на коне в сопровождении людей из сотни Якова. Проводник, как никак.

— Радим, это чего?

Юнец взглянул на меня широко раскрытыми глазами. Он все никак не мог поверить, что его, простого сына человека рабочего, взяли в войско, да еще и приблизили к воеводе или даже царю. Мой статус он пока не очень понимал, как и все люди Холма. Государь, так обращались ко мне служилые люди. Но для иных я был, пожалуй, больше воеводой. Слишком много самозванцев, слишком много государей на всю нашу исстрадавшуюся за Смуту землю.

— Г… государь. — Проговорил он испуганно. — Это… Так это…

— Да ты не робей. Говори как есть, без чинов особо. — Улыбнулся ему, показывая что я не император поднебесной или какой-то иной недостижимый идеал, а человек из плоти и крови.

— А… Ну… вокруг Холма — то люди лен растили. Хлеб у нас плохо идет, а вот лен. Ну и на пеньку тут растет… Пеньку — то мы тоже делаем. И в Новгород и Псков все это идет. А отец мой, он больше по шкурам… Пока… — Лицо его исказилось от приступа злости. — Пока эти гады не пришли, то у нас — то целое стадо было. Скот. Коровы. Шкуры выделывали и продавали. Я — то во Псков с отцом уже два раза ездил. Прошлый год раз. И в этом, прямо сразу. По весне, не вышло. Ждали, чтобы летом побольше отвезти, на хлеб сменять для города. А тут… — Он вздохнул. — И ни шкур, ни коров, ни хлеба…

— Лен значит. — Проговорил я. — Интересно.

Получается, что север Руси был неплохим источником сырья для ткани. Да, это не шерсть, более теплая и потребная для кафтанов и плащей. Но как нижняя одежда льняные рубахи работали отлично. Наладить бы тут производство не сырья, а тканей, красильные мануфактуры, как следующий ход. И можно уже конкурировать с Европой. Или, по крайней мере, обеспечить своих. К примеру брезент. Плотную ткань, пропитанную и выкрашенную, пригодную для шатров, парусов и много чего еще производить, а не закупать. Нарастить ее производство.

Если есть сырье, то зачем его продавать, когда можно делать продукт более технологичным.

Смотрел по сторонам, думал. Дел — то много. Помимо железного промыла, оружейного очень и очень много всего создавать надо, настраивать, субсидировать. Проблема Руси времен Смуты, как я это все отчетливее понимал — сырьевая экономика. Страна — то не богатая. Все основное, сложное в производстве, приходится заимствовать. Достояния Сибири еще не раскрыты и не изведаны. Черноземы юга сложны в охране и пока полностью не доступны. Леса и то, что они нам дают, главная разгонная сила экономики.

Ну а потом?

Потом получается нужно выбить из головы людей то, что мы не можем производить сложную продукцию. То, что мы должны ее покупать, а продавать ресурсы. К сожалению даже в мое время Россия многими рассматривалась как сырьевая держава. Тип ресурсов сменился. Была освоена Сибирь, но ситуация от этого не особо изменилась.

Вызов — то примерно такой же, индустриализация. Создания сложного производства, сложной экономики. И все это брать в свои руки. А я… Далеко не мастер во всех этих делах. Я солдат, офицер, а не экономист. Но… с божией помощью, решим задачу.

Двигались мы дальше. Солнце перевалило за зенит. Вестовые идущие от дозоров сообщали, что вокруг все спокойно. Только на севере, впереди, куда должны мы были выйти к вечеру, все чаще встречались разоренные поселения, брошенные, частью пожженные. Людей не было.

Когда солнце стало уже почти касаться верхушек деревьев и жара дневная спала, дозор сообщил, что впереди небольшой городок и там есть служилые люди.

— Кто? — Срезу спросил я.

— Говорили мы с ними. Нервные, настороженные, на встречу долго не решались, но сошлись все же не на саблях, а так… Поговорить. — Улыбнулся вестовой. — Говорят, новгородцы, разъезд из Старой Руссы. Передовой.

— Далеко?

— Да. Мы бы так сразу и не поняли, но там в селе на деревьях, несколько лисовчиков развешено.

— А как ты понял что это лисовчики повешены, а не наоборот?

— Ну… Мы там еще местных видели. Расспросили.

— Местных? — Это был добрый знак.

Вестовой закивал в ответ.

— Да, государь. Местных стали встречать. В деревнях — то их нет, в селениях. До этого все пустое стояло. Но… Оно же как? Чем дальше мы на север шли, тем больше чувствовали взгляды. Словно из лесов и болот смотрит кто окрест селений. Ну и вот, в районе… — Он задумался. — Местечко к которому мы идем, его местные Подорами назвали. Вот, там мы со стариком одним… Он испуганный, стал нас расспрашивать, что да кто.

— И чего вы сказали? — Мне было даже интересно, как так вышло, что это не они, разведка, выпытывают у местных хитростью информацию, а наоборот.

— Мы же войско христолюбивое, государя московского Игоря Васильевича от рода Рюрика.

— И чего?

— Старик сказал, что сам из Подоров, что там люди новгородские, лисовчики днем вчера частью в панике сбежали, в леса попрятались, в разбой пошли. А та часть что тут осталась, так их разъезды новгородские налетели и частью побили, а еще частью как налет случился, так разбежались.

— Я не понял. А отчего старик один, не в селении, а на дороге вам встретился?

— Так это… Там хутор. Малый. До Подоров этих мы потом дошли. Ну и там уже говорили с новгородцами. Там полсотни людей стоит. И… Говорят вестового нашего они видели. Пропустили на север.

Это хорошо. Докладывал боец сумбурно и не очень толково. Вопросов у меня было больше, чем ответов. Хутор по идее должен был быть вот-вот. Час. Через час уже вечереть будет и нам надо думать о стоянке. А деревенька и полсотни новгородцев, это хорошо.

— Ясно. — Коротко ответил я. Понял, что не так чтобы все ясно, надо смотреть самому и разбираться.

Мы двинулись вперед. Колонны довольно быстро, по моим прикидкам через четверть часа где-то, подошли к хутору. И на удивление это было первое селение, где из дома шел дымок. Здесь, как и во многих иных селениях, не было печных труб, дымились малые оконца под высокой крышей одного из шести домиков. Но жизнь, первые признаки ее, радовали.

Встречать нас никто не вышел. Тот самый старик, о котором говорил вестовой, видимо занимался готовкой ужина. Мешать и тем более чинить разор, мы не планировали и стройными колоннами двинулись дальше.

Дальше за хутором в две стороны тянулись поля, и это был лен. Видно было даже мне, человеку не очень разбирающемуся в сельском хозяйстве, уборка идет. Может неспешно, рук явно не хватает, но поля не заброшены и на них кто-то работает.

Это была радостное наблюдение.

Я передал с вестовыми, чтобы местных не пугали, шли спокойно колоннами, поля не топтали и людей там работающих, если кого увидят, не трогали. Не неволили и зла никакого не чинили. Так и двинулись мы дальше, а где-то через час авангард вышел к достаточно крупному поселению. Справа русло реки, вблизи него десяток длинных низких строений, продолговатых сараев. Чуть повыше от воды пятнадцать домишек. Все таких же высоких. Острожная стена здесь была, но местами прилично покосилась и имела проломы, явно свидетельствующие о том, что кто-то ее разбирал, штурмовал, ломал. Вряд ли с помощью орудий. Укрепление не было высоким. Больше частокол для защиты от разбойников, и его, судя по тому что я видел, подорвали, заложив бочонок с порохом. Бревна валялись вокруг и воронка имелась. Но пожар не разошелся.

На деревьях, что окружали поселение, на части частокола, на углах под въездными воротами, висели люди. Кто-то раздет донага, кто до исподнего, посеченные, побитые и удушенные. Вешали их жестоко, и судя по всему, умирали они не сразу, а задыхались в муках.

Авангард встречал наш разъезд, а с ним один незнакомый мне человек. Не то чтобы я знал всех своих в лицо, но тут по поведению моих служилых людей, точно не наш. Он даже малость особняком был. Худющий, бледный, изможденный прилично, светловолосый и считай белоглазый.

О таких говорили в старину, в этакую сказочную стародавнюю,чудь белоглазая. Вот и он такой был, явный представитель.

Авангард мой остановился. Я вскинул вверх руку. Раз встречают, говорить надо. Мы же не враги. Если говорить хотят, то поговорим. Толкнул коня пятками, телохранители по обе стороны от меня двинулись вперед. Яков своих людей окрикивал, подтягивал, перестраивал. Они начали озираться по сторонам. Но какой-то угрозы явной и близкой не было. До поселка оставалось где-то метров триста, может чуть больше. Видно было, что там помимо повешенных, есть и живые. Снуют, готовятся к обороне. Еще бы, тут войско подтягивается какое-то, а их явно меньше.

Но удирать защитники не собирались и это настраивало на определенный лад.

Подъехал, смотрел на своих, на чудьего человека. Он привстал на стременах, поклонился. Не низко, а так, голову больше склонил в знак уважения.

— Здра-авствуй во-оево-ода. — Воин протягивал слова, чувствовалась в некая присущая северным народом медлительность речи.

— Здравствуй человек служилый. — Ответил я, подметив, что не государем и не господарем именует он меня. А вот по лицам сопровождающих его людей четко читалось, что они обозначили, кто войско ведет. Занервничали. — Чьих будешь? Кто люди твои и за кого стоят?

Он прищурился, изучал меня, задумчивость играла на лице.

— Я сын бо-оярский со Старо-ой Ру-уссы. — Неспешно проговорил он. — Верны мы во-оеводе но-овгоро-одскому Григо-орию Конста-антиновичу Во-алко-анскому, кото-арого царь наш. — Беловолосый перекрестился, вскинув очи к небу. — Царь наш над нами по-оставил. Тво-ои люди говоо-орят, что тебя го-осударем звать до-олжно. Но-о. — Глаза его стали еще более узкими и хитрыми. — Мы ино-ому царю верны и его во-оево-оде служим.

Человек не боялся, говорил как есть и какая-то правда была на его стороне. Он, дескать, простой служака. Приказ у него сверху есть, человеку который его дал, он верен. И иного человека царем называть не считает возможным.

— Понял тебя, сын боярский из Старой Руссы. Верен ты слову своему и это ценно. — Произнес я медленно, смотря на его реакцию. Ни страха ни замешательства в нем я не видел. Медленный в разговоре и мыслях, но непреклонный, судя по всему.

Продолжил.

— Шуйский болен и в монахи пострижен. А я. Я Земский Собор в Москве собираю, чтобы царя выбрать. И землю от иноземцев и татей очищаю пока. А что мои люди говорят, так это верно. Войско мое христолюбивое, собранное на юге, востоке, центре и западе признало меня царем. А войско, если так рассудить, и есть почитай добрая часть Земского Собора.

— Здесь север, во-оевода. — Протянул говоривший. Он четко услышал мои слова и выделил, что я не сказал там ни слова о его земле.

— Верно. Сюда мы пришли, чтобы Лисовского бить. — Лицо чудьего человека дернулось, и я это отметил. Они тоже с ним враги и это хорошо. — В Псков, Архангельск и Новгород, а так же в иные города поменьше, люди посланы, чтобы в Москву ехать на Собор. А мы пока землю от татей и иноземцев освободим.

— До-оброе дело, воевода. — Служилый человек склонил голову. — Но-овгоро-од царю верен и за него сто-оит. Хотя и нелегко последнее время. И татей мно-ого и шведы… — Он вздохнул. — А Лисо-овский, смердяка этакая, главный лихо-одей. Он Пско-ов обманул, запугал. Оттуда силы тянет, а между Пско-овом и Но-овгородо-ом бесчинствует. Ищем мы его. Во-оюем. — Махнул рукой. — Во-он, лисо-овчиков налето-ом взяли и по-осекли, по-овесили. — Улыбка расплылась на его лице, довольная и злая. — Пускай во-оронов, ими любимых, ко-ормят.

— Тогда новость у меня для тебя хорошая. Лисовский у нас. Едет сейчас к Великим Лукам, где основное войско стоит. — Я смотрел в его глаза пристально, отслеживал что думает этот человек и какие эмоции испытывает.

Не очень он удивился, видно слышал это от моих людей, только не очень-то верил. Как и в то, что под Луками войско крупное стоит. Но так же читалось как и недоверие сказанному, так и радость. Мечтал этот воин, чтобы лисовчики закончились, полегли все, и на земле их стало спокойно. Смута завершилась и разбой остался в прошлом.

— Я то не ведаю. — Пожал плечами беловолосый. — То во-оево-ода пусть решает и думает. Я по-олусотник. Людей привел, чтобы татей бить.

— Добро. — Ответил я. — Раз не враги мы, то и хорошо. Нам переночевать и мы уйдем. Ко Пскову идти думаем, Рес-публицию бить.

Он задумчиво посмотрел мне за спину. Потом взглянул на меня.

— Во-оевода. Ты… Ты про-ости меня, чело-овека мало разумно-ого. — О как заговорил. — Но. Мне тво-ои люди го-оворят о во-ойске в тысячи. Что по-од Смоленском било само-ого Жигмо-онта, ко-ороля ляхов. Го-оворят, что под Луками сто-оят тысячи тво-ои. — Он нахмурился. — Я глазам верю, не сло-овам. За спино-ой твоей дай бог. — Рука его инстинктивно положила крест на грудь. — Дай бог пять сотен есть людей. Хоть и вижу, снаряжены лучше нашего все.

Тут мои бойцы рядом с ним напряглись сразу. Недоверие словам значило, считай, обвинение во лжи. А уличить во вранье царя, меня то есть, это тяжкое преступление. За такое и головы лишиться можно.

— Не кипятитесь, собратья. — Поднял я руку. Наблюдал, что беловолосый смотрит на меня без страха, словно он уже смирился с тем, если переговоры пойдут не так, как должно, конец ему. И, как говорится, ну значит такова судьба. — Имеет право этот человек усомниться в наших речах. — Подумал и добавил. — Фома же тоже не поверил, а потом раскаялся.

Такое сравнение заставило моих переглядываться, а чудного человека дернуться.

— Нужно так, сын боярский. — Пожал я плечами и улыбнулся широко, оскалился. — Мы вам не враги. Мы идем Рес-публицию бить.

— То до-обро. — Склонил он голову. — Эта зараза, неведо-омая какая-то. И ей и Лисо-овскому, и всем дурным людям надо мо-озг вправить о-обратно.

— Мы окрест деревни лагерем станем. К вам не лезем, вы к нам не идете. И мирно все будет. — Продолжил я. — Только скажи. Мы поутру повернем на запад, к Волоту, а потом Порхову. Что там? Вы или Рес-публиция чертова? — Последнее добавил специально.

Я понимал, что скорее всего среди повешенных здесь лисовчиков были те, кто сбежал из Холма. А так же возможно те, кто удрал еще после ночной нашей битвы. И конечно же слухи о разгроме армии Лисовского могли просочиться и дойти до этого белоголового. Так же они не причинили вреда нашему вестовому, идущему в Старую Руссу и Новгород, что уже было плюсом. Но и доверия между нами полного быть не могло. Понятно, что могло быть подозрение того, что все эти действия какой-то хитрый план Лисовского. Что он якобы попал в плен, погиб и войско его разбито. Уж больно хитер он был. А простой полусотник, выполняющий приказы, не мог ничего противопоставить моим силам. Не хотел терять людей, но и не считал нужным довериться. Раз мы говорим, то минимальное понимание и вера есть. Но насколько я видел, не более того.

Вопросы мои были сложными. Белоголовый задумался и скорее не о том, что в действительности там происходит в обозначенных городах, а наоборот, стоит ли мне это говорить.

— Во-оевода. — Протянул он наконец. — Лагерем, чтобы чего не вышло, лучше вам стать в селении. Мы уйдем. — Я немного удивился такому решению, но с иной стороны там мы могли их окружить и перерезать всех ночью, например. Такой расклад полусотнику явно не нравился. Отчего не били сейчас? Может не хотели потерь. Кто знает.

— Хорошо. — Кивнул ему.

— Что до го-ородов. — Белоголовый вздохнул. — Под Волотом люди Лисовского стояли. Но ушел он на юг. — Специально не говорил куда и когда. Судя по всему как раз биться со мной и ушел, получил на орехи и попал в плен. — Но силы там его сто-оят. Так дней десять назад было. А По-орхов. По-орхов Про-осовецкий атаман о-осаждает. Так дней пятнадцать назад было. Они там с середины лета, если не раньше сто-оят. Как пришли сюда, лихо-одеи чертовы.

— Спасибо. — Ответил я. — Сколько времени надо тебе на отход?

Он задумался, пожал плечами.

— Если отпускаешь меня, то сейчас соберемся и на плотах на ту сторону реки перейдем.

— Хорошо. Вестового к нам в войско можешь послать, что в Холме. Гонца, чтобы увидел все своими глазами. И Лисовского в войске, идущем обратно к Великим Лукам. И в Новгород гонца. Мы препятствовать не будем.

Белоголовый подумал несколько секунд, кивнул.

— Тогда мы ждем.

Он чуть растерялся, но почти сразу привстал на стременах, поклонился, толкнул лошадь, развернул ее и быстро унесся к городку.

— Государь. — Процедил зло Богдан. — Уж больно мягко ты с ним. Может стоило…

Я глянул ему в глаза, и он осекся.

— Он нам не враг.

— Больно нагл.

— Богдан. Кто я для него? Тут царей, у каждой банды свой. Да, я понимаю, собрал я не мало. Но на севере про нас пока не знают. Вестовые, а можно ли письмам сейчас верить. — Пожал плечами, усмехнулся. — Они нам не враги. Узнают про нас получше и склонятся.

Богдан молчал, а я продолжил.

— Ну а что было бы, если бы мы их всех сейчас посекли?

— М-да. — Казак почесал затылок.

— Тут саблей махать не надо. Тут думать надо. А саблей с Просовецким или под Волотом с остатками сил Лисовского поговорим.

— То добро. — На лице Богдана расплылась улыбка. Но он быстро посерьезнел. — Только… только тебе, государь, не след в первых рядах идти.

Я кивнул, произнес

— Не след.

Беловолосый быстро собрал и увел своих людей. Местные посчитали за лучшее также с новгородцами переправиться на плотах и лодках на другой берег. Ну туда им и дорога в целом. И где-то через пол часа мы вошли в селение. На удивление здесь ощущалась обжитость. Дома стояли без ценной утвари, но кое-что беженцы оставили. Не смогли унести все.

Я выдал приказ ничего не ломать, не тащить. Пользоваться если нужно и оставить как есть. Мы здесь гости. Ночь постоим и уедем. Воду проверить в колодце, если надо, если есть опасения что отравлена, брать из ручьев. Еду есть только свою.

Сомнительно конечно, что местные могли отравить припасы, но кто его знает.

Когда я только подъезжал к воротам, то глянул на висящих. Трупы, полнейшая антисанитария. Вздохнул и распорядился, всех снять, оттащить подальше в лес. Время тратить на закапывание позволить я не мог. Их тут около полусотни было, висельников. А людям нужен отдых для завтрашнего перехода. Но убрать пока они не начали гнить, дело толковое.

Прошли через ворота, и почти сразу у второго от них дома увидел сидящего старика. Рядом с ним стояли двое моих людей, говорили о чем-то. На лице местного оставались признаки страха, но вроде бы не такого, чтобы прямо ужас-ужас. Просто опасался, как и положено, за жизнь. Когда вокруг полтысячи вооруженных человек, а до этого каждый оружный мог тебе затрещину выдать или повесить, будешь страшиться.

Подъехал.

— Здравствуй, старик. — Сразу махнул рукой, предвидя что тот падать ниц начнет. А у него культя вместо левой руки была и ноги правой не было. Понятно отчего его местные не забрали. Слишком тяжело, да и обуза он для них был. Старый калека. Кормили, раз живой, кое-как заботились, но спасать не стали.

Спрыгнул с коня, передал поводья своим людям, распорядился чтобы ночлег готовили, а сам подошел.

— Чего же ты один? — Взглянул на него.

— Я, воевода, не один. — Ответил он со страхом в глазах и с уважением приличным. Готовый в любой момент бухнуться с завалинки, окружающей высокий дом без окон, на землю. — Я тут оставлен за землей, за поселком приглядывать.

— Понятно. И как жизнь? — От старика можно было узнать о сложившейся на земле ситуации.

— Да как, воевода? Тяжка. Смута, она не добра к нам. — Вздохнул он. — Руку — то я уже давно потерял. А вот ногу, ногу — то три года назад. Как жив остался, сам не знаю, годы — то мои… Но, тогда — то еще ничего было. Мирно. А вот с начала лета, как тати эти пришли, лисовские. То они, то новгородцы, и так вот каждый раз… И грабят.

Вспомнилось старое — «Белые придут грабят, красные придут, грабят…». Все как всегда.

— Лен у вас тут?

Глаза его расширились.

— Да, по чуть, да. Собрать думаем и это… Жить как-то.

— Хорошо. Лисовского больше нет. — Улыбнулся ему. — Тебя, старик, накормим. Зла не причиним.

— Господь с тобой, воевода. — Он перекрестился. — Молиться за тебя буду. И как в город пойду, там в храм. У нас — то. Нет своего.

— Скажи, старик. Новгородцы — то лучше лисовчиков? Или такие же?

Он уставился на меня внимательно, задумался.

— Эх. Так — то лучше конечно. Говорят воевода у них дюже толковый.

— А шведы что, не ходили к вам?

— Шведы — то? Это еще тем годом было. Тут же брат младшой царя… Как биш его там?.. Скопа, Скопин. — М-да, подумалось мне, брат значит. Понятно все. — Он когда со шведами — то шел, были, да. Тати иноземные, но… Вроде как они за монету служить царю должны были против ляхов. Я — то такое, воевода, я — то откуда.

— А есть чего рядом? Может разбойники?

— Да окромя лисовчиков тут татей — то и нет. Они же как… Как самые злые всех — то и поизвели сами. Их место заняли. Сели и грызть нас всех стали. Ни торга, ни работы. Придут, бьют, насильничают. Благо не жгли ничего.

— А со стеной чего?

— Так это… Новгородцы ночью прошлой рванули, влетели и всех этих татей порезали. Они — то страхом все полны были. Перепились. Слышал, Лисовского — то того, нет больше.

— Нет. — Я усмехнулся. — Я же говорю. В клетке сидит. У нас.

— Храни тебя Господь. Воевода! — Он вновь перекрестился.

Я поговорил еще со стариком, вызнал у него об окрестностях, где и как тут болота обойти можно, расспросил, чтобы самому понимать. Мои пока подготовили ночлег. Распрощался, пожелал здоровья. Дед напоследок аж расплакался от избытка чувств, не привык он, чтобы так с ним служилые разговаривали.

Ночь прошла спокойно. Ушедший отряд беловолосого не тревожил и вылазок не делал. А поутру мы собрались и двинулись дальше на север. Скоро, буквально через час, болота окрест закончились, и мы по их краю, через леса, по перелескам, двинулись на запад.

Нас ждал Волот.

Мы двигались по почти нехоженной земле. Конечно, сказать что здесь не ступала нога человека было нельзя. Нет. Люди занимались полесованием. До Смуты, да и сейчас промышляли бортники, смолокуры и прочие ремесленные люди северных земель. Вероятно, какие-то отряды лисовчиков и местных дворян тут тоже проходили. Но не в ближайшие дни.

Некий путь направление, а не дорога, имелся, хотя конечно он был ощутимо хуже того, по которому мы двигались из Воронежа к Москве.

Сосновые боры перемежались с липовыми и березовыми рощами. Болота остались южнее, но здесь лес все равно был сырой. Множество безымянных речушек, ручьев и родников. Воды для питья много и это отлично. Нет надобности тащить с собой запасы.

Проводники вели нас вполне уверенно, огибали заболоченные овраги. Пару раз даже нам встречались какие-то древние мостки через них. Явно положенные еще до Смуты, используемые ходящими на промысел по лесам людьми.

Лес шумел вокруг, было жарко, последний месяц лета выдался на удивление знойным. И это, если учесть что всего несколько лет назад Русь, как и многие другие страны, пережила приличный катаклизм. Три года без лета. А в Европе потопы и дожди, разруха полнейшая. Если память из прошлой жизни мне не изменяла, даже в Китае извержение южноамериканского вулкана повлекло тяжкие последствия, ощутимо снизив численность населения из-за голода.

Тень от деревьев, с одной стороны, спасала, от родников шла прохлада. Но с иной повышенная влажность создавала эффект духоты.

Мошка, там где лес бы лиственным, налетала и атаковала нас словно лютый враг. В борах с ней было полегче. Да и в целом через сосновый лес идти было приятнее, дышалось легче, кислорода было больше, эфирные масла от деревьев, казалось, стояли в воздухе и заполняли легкие свежестью. Да и подлесок здесь был менее густым. Ели не давали ему особо разрастаться.

Разъезды ушли вперед. Вместе с ними впереди действовали проводники, более-менее знающие местность. Иван Федорович Наумов, плененный приспешник Лисовского, вроде как раскаявшийся, трясся в седле рядом с нами, давал указания и пояснения. Направлял основное войско. Если по прямой, то до Волота от нашей ночной стоянки было верст пятьдесят. Казалось бы сутки быстрого конного марша. Но! Я заложил двое. Здесь слишком близко были болота, их приходилось огибать, петлять. Да и рваться к городу, не пойми в каком он находится состоянии, то ли осада то ли нет, я считал излишним. Слишком быстро не есть хорошо. Придем усталые, ночью, а там полтысячи лисовчиков сидят, собрались, сбежались и готовы нас встречать.

И чего?

Бой, потери. Нет, такой исход нам не нужен. Задача поставлена двигаться как можно увереннее, поспешать, но не лететь. Сорок верст пройдем, отлично. Дальше ночлег, разведка, и завтра в первой половине дня, более-менее полные сил, выйдем к городку. И там уже на месте поймем что делать.

Люди двигались вперед поглядывая по сторонам.

Местность дикая, но была в ней какая-то неописуемая, невероятная красота русского леса. Казалось бы, лес и лес, но везде он свой, разный. Подмосковные ельники, дубовые рощи, что перемежались сосновыми борами под Воронежем, и вообще на юге, отделяя Поле естественной границей. И здесь вот тоже сосны.

Еще я приметил, что чем дальше мы шли на запад, тем больше заболоченная низина превращалась в холмистую местность. Поначалу это было почти не приметно, но к полудню все чаще мы преодолевали незначительные подъемы и спуски.

Смотрел на Сапегу и оставшихся с ним троих шляхтичей. Самых близких. Остальных он отправил с войском к Великим Лукам. Ухмылялся. Ясновельможный был шокирован этими нехожеными дебрями. Еще бы. Его страна все же гораздо более густо населена и такие пространства, нетронутые и не ухоженные, там конечно есть, но не постоянно же. А тут, что под Смоленском мы шли по безлюдной земле, что здесь, сейчас. Велика Русь и много в ней всего. И пан был малость всем этим шокирован. А также удивлен тому, как мы продвигались по, казалось бы, непролазному лесу и держали вполне неплохой темп.

Но конечно же с обозами нам тут было точно не пройти. Изредка приходилось спешиваться, вести коней под уздцы, обходить буреломы и завалы. Преодолевать овраги. Телеги бы встали почти сразу.

А мы шли, и лес вокруг пел нам, покачивались деревья, скрипели, гудели, приветствовали нас, смотрели с подозрением. Птицы пели. Звери же наоборот старались убраться подальше. Слишком много нас шло. Пять сотен человек, вдвое больше лошадей, это же целая толпа для тех, кто не привык даже к десятку определенно пахнущих людей с их зверями.

Порох, пот, металл, выделанная кожа, все это отгоняло зверей, настораживало.

И так целый день. Утомляющая тряска в седле, путь по нехоженому дикому лесу, созерцание его красот. По моим прикидкам, когда начало темнеть, мы продвинулись чуть не дойдя до установленного мной максимального расстояния. Верст тридцать пять, может тридцать семь.

Три группы ушли еще с полудня в дальний дозор. Вернуться они должны ближе к утру. Доложить что окрест Волота. Ну а ближние дозоры, отстающие от нас не дальше, чем на пару верст, докладывали что лес дик кругом. Никого нет и никаких признаков ни заплутавших местных старателей, ни каких-то отрядов разбойников. Конечно, какой-то одиночка мог затаиться, и как найти его, увидеть. Но хоть мало-мальски крупный и опасный для нас отряд, укрыться не мог. Все же много людей это костры, дым, и никто идущий на лошадях, не мог бы скрыть следы своего присутствия. Пешими еще ладно, в теории такое было возможно. Но пешими, это слишком давно люди должны были уйти в лес и ждать кого-то для нападения.

Пятьсот человек им точно не по зубам.

Лагерь разбили на берегу одной из множества безымянных речушек. В нее впадало несколько ручьев. Лошади фыркали, пили, отдыхали. Бойцы чистили их, кормили овсом, приводили в порядок. Кто-то начинал приготовление пищи. На марше войско довольствовалось только перекусом, полноценные приемы пищи только утром и вечером.

Я спешился, с улыбкой посмотрел на Сапегу, который со своими ляхами вставал на ночлег неподалеку. Шляхту уже особо не воспринимали как чужих, но я каждый раз напоминал Якову, чтобы он обходя своих людей давал понять, ясновельможные люди не наши. Да, пока они с нами, пока они союзники, но в любой момент от них можно ждать чего-то чудного. Вряд ли сейчас они задумали бы совершить диверсию, потому что был приличный шанс банально уходя, заплутать в лесу. Но в рамках данного похода, когда наше войско уменьшилось и есть возможность нанести удар и просто исчезнуть, следить за ними особенно нужно.

Сам замер на берегу, посмотрел по сторонам, подозвал Ваньку. Ему была поставлена задача все подготовить ко сну и к завтрашнему выходу. А сам я шустро двинулся к самому верху нашего лагеря, если судить по течению речушки. Забрался в лес.

Ноги продавливали вековой мох, подлесок был не таким уж и плотным. Вокруг красота и нет никого кроме нас. Казалось бы, отойди еще метров на пятьдесят и вообще окажешься в первозданном лесу. Таком, который стоял здесь и сто, и пятьсот и тысячу лет назад. Возможно даже пять тысяч лет. Поколения деревьев сменялись. Исполины росли, пробивались через почву от корней своих предков, взметались вверх, набирались сил. В них струилась сама сила жизни. А потом они старели. Давали потомство, прикрывали его от невзгоды, непогоды. А потом приходила смерть. И так из века в век.

Древняя мощь ощущалась во всем этом лесу. От каждого дерева, камня, упавшего ствола, чувствовалась сила.

Вот она. Вот она сама земля Русская. И такой ею, дикой, дремлющей и невероятно могучей, мне предстоит править.

Медленно я стащил с себя кафтан. Положил ее на поросший мхом ствол, свалившийся поперек ручья, впадающего в речушку. Сел, стянул сапоги. Безлюдье. Только от лагеря тянулись привычные походные звуки.

Разделся донага, прошел чуть вниз, добрался до русла речушки.

Я знал, что вода ледяная, ключевая. Здесь она не могла быть другой. Но от касания по ступням словно обожгло. Судорога прошла по спине, пробежали мурашки, но ощущение от этого только становилось еще более невероятным.

Шаг, еще шаг. Плавать здесь было глупой затеей. Самое глубокое место где-то по пояс. Но так глубоко я залезать не стал. Замер где-то по колено, наклонился и начал ополаскивать себя.

— Хорошо! — Выкрикнул разогнувшись. — Как же хорошо! Господи!

— Государь! — Голос принадлежал Богдану.

Я дернулся от неожиданности. Он оказывается следил, высунулся из-за деревьев.

— Все добро?

— Ты, какого черта?

— Так… А вдруг зверь какой или чего еще недоброе. Как оставить то.

Я чертыхнулся, выбрался на берег. Облачился в исподнее, и прихватив все остальное, двинулся к нему.

— Ни на миг меня оставить не можете. — Усмехнулся.

— Так, служба такая. Мы же тебя храним, государь. Без тебя не будет ничего. — Он поклонился, и я понял, что в слова он вложил все свое отношение к ситуации, ко мне.

И в этот миг, стоя в этом месте могучей силы жизни, в дремучем лесу, пришло ко мне четкое осознание того, что вся Русь со мной сплелась воедино. Судьба ее и судьба моя — теперь не две жизни, а одна. И если случится что со мной, то ей тяжело станется, а если с ней, то всю жизнь свою я положу, да уже укладываю на алтарь служения. Так было и так будет.

Хранить себя надо. Как только? Вот тут вопрос. Каждый раз по тонкой грани ходить.

Мы добрались до лагеря, вещи я отправил Ваньке. Он сразу же выдал мне сменный комплект, и принялся за чистку переданного. Отлично справлялся с задачей, а я без него сколько бы на это все тратил.

Ночь накрыла нас резко и быстро, как это бывает в непролазных лесах. Горели костры, тянулись тихие, почти неразборчивые песни. Люди отдыхали. Постепенно все замирало. Оставались только дозоры, а им говорить и шуметь не полагалось. Нужно было слушать.

Утро!

Войско собралось и двинулось.

Через пару часов с севера, как-то отыскав нас, примчался вестовой от самых дальних разъездов. Доложил, что вблизи Волота стоит отряд лисовчиков. Нам следует выйти к реке, перейти ее, потом продвинуться порядка десяти верст через леса, и там уже будет этот городок.

— Город на реке?

Судя по глазам вестового, этот вопрос вызвал у него удивление.

— Конечно, государь, река там есть. Еще одна. Нам бы ее выше по течению, южнее перейти. Там разъезды так далеко не заходят. Нас не видели, но, когда подходить будем, думаю приметят. Скрыть полтысячи человек и вдвое больше лошадей будет… За две версты думаю уже невозможно, государь.

— Подробнее про Волот давай.

— Так это. Государь. — Он пожал плечами. — Мы до города — то не дошли. Так-то это, как проводник наш говорит, небольшой городок, людей с полтысячи…

Я перевел это как полтысячи дворов, что говорило о примерно трех тысячах населения, в лучшем случае. В Смуту, вероятно, число стоило делить на два или на три. Но. С учетом того, что идет осада, там могло быть больше служилых людей с обеих сторон, а вот мирное население, как в Холме, составлять совсем малую толику.

— До города не дошли?

— Нет. Где-то с версту оставалось, но повернули назад и меня отправили. Судя по тому что видели, люди служилые там с местными за стенами, а окрест несколько сотен лисовчиков.

— Сколько?

— Сложно, государь. — Он поклонился. — Не гневись, но мы решили, что сам факт и сообщить о нем важнее, чем раскрыться и погоню на себя навлечь. Еще два отряда… То не знаю.

— Ясно.

Первое сообщение по факту говорило, что враг есть, он осаждает город. Сколько? Черт знает. В каком состоянии не понятно. М-да. Такая себе разведка.

— Выше по течению есть где переправиться?

— Да, государь. Мы нашли. Я проведу. Речка там не глубокая, переправа есть. Версты три от Волота, перейдем. — Он помедлил, добавил. — Может, государь, пойдем мимо? Время есть. До вечера далеко уйдем и никто нас не приметит. Раствориться в лесах и к Порхову.

Идея была конечно хорошая. Я задумался, а он склонился в поклоне.

— Хорошая мысль, собрат мой. — Я потрепал его за плечо. — Хорошая, но. Там в Волоте наши люди стоят. А против них остатки татей Лисовского. Нет, не пройдем мы мимо. Надо помочь, снять осаду.

— Да, государь. Конечно. — Боец поклонился. Он был воодушевлен моими словами.

Я тут же собрал малый военный совет, выдал сотникам и полковникам информацию. Воинству выставлена задача. Девять обособленных отрядов по пять десятков каждый и еще примерно пять десятков в резерве при пушках, точно за моим отрядом стали расходиться, обходить осаждающих Волот полукольцом.

Задача была выйти к городу и к основным силам осаждающих так, чтобы никто из разосланных и прикрывающих осаждающих с тыла, не оказались захваченными. Трем из отрядов даже ставилась задача не переправляться на наш берег, сделать так, чтобы отсечь врагов, обходить, наблюдать.

Мы двигались, стали расходиться сразу после переправы.

Для своего отряда и отряда с артиллерией, резерва, я выбрал путь наиболее близкий к реке. И один из оставленных, шел прямо по другой стороне. Мы видели друг друга и контролировали перемещение.

Обменивались жестами и сообщали о различных угрозах.

Двигались вперед, не торопились, поскольку остальным отрядам требовалось время, чтобы уйти чуть дальше от реки, и только потом начинать заходить полукольцом на Волот. Получалось, что чем дальше отряд должен был идти от реки, тем дольше ему добираться до точки старта.

Чем ближе мы подступали к Волоту, тем отчетливее приходило понимание — рядом идет осада, вблизи люди. То лодка полузатопленная и пробитая, а рядом пара всплывших вздутых трупа, зацепившихся за корягу. То повешенный, прилично разложившийся труп, которого обклевывали вороны. Павшие лошади, пробитые стрелами. Дорога ведущая в городок была дальше, но даже у реки, по которой видимо ранее до появления лисовчиков в более мирное время, шел какой-то транспортный поток, сейчас все отчетливее приходило понимание, путь к городу перекрыт.

Разоренные, затопленные лодки. Хутора, дома, какие-то технические сооружения,все это имело вид разорения, уничтожения. Кое-где даже были видны пожары. Проплешины горевшего леса. Но здесь все же было слишком сыро, чтобы огонь распространился сильно и малый пожар перерос в по-настоящему крупное бедствие.

Впереди двигались несколько человек, они высматривали врага. Но вроде как-то так получалось, что вдоль реки разъездов далеко от Волота не было. Это несколько странно. Казалось бы, основная жизнь должна формироваться именно у русла, как у транспортной артерии. Но видимо Смута не располагала к тому, чтобы люди держались дорог и рек. Наоборот, уходили в глушь или, с приходом разбойников, сокрылись в городе.

Я смотрел во все глаза. Мои телохранители прикрывали и озирались. Полсотни Яков забрал с собой, и я отправил его на самый левый фланг. Вторую полусотню вел сам.

Внезапно из кустов впереди появился один из наших, поклонился, подбежал.

— Впереди разъезд. Трое.

— Взять живыми бесшумно получится?

— Да.

— Действуйте.

Пять минут и у нас появился язык. Двум его сотоварищам повезло меньше. Они оказали сопротивление и их посекли при захвате. Ну а этот сдался, сразу кинув оружие на землю, и попытался забиться в кусы. Оттуда его стонущего, молящего о пощаде, и вытащили.

После краткого допроса стало ясно следующее:

Он лисовчик из новых. Прихватили его из дворянского ополчения местных земель, более западных и северных. Военного опыта почти никакого, просто довольно крепкий, накаченный по факту мужик, который пару лет назад помогал местному дворянству воевать татей, и как-то так стал на хорошем счету у своего помещика. Второе, группировка осаждающих сил порядка трех с половиной сотен. Из них около сотни пришли буквально вот недавно, и из-за этого какая-то неразбериха в лагере началась. Он сам не знал и не понимал что происходит. Они примчались вечером, а примерно в это же время они ушли в дозор. Третье, Волот держался крепко. Взять его, по мнению пленника, можно было только всей силой Лисовского. Ну и конечно осаждавшим доставляли неудобства местные. Они прятались где-то по лесам и налетали на обозы, заставы, устраивали засады. Неспешно малые отряды перемалывали друг друга, гоняли по лесам, ловили. Но если в момент осады самим Лисовским победа казалась вот-вот уже в руках у Рес-публиции, то сейчас чаша весов все сильнее склонялась к новгородцам.

— А что такое Рес-публиция? — Спросил я лаконично.

Мужик похлопал глазами. Явно он не знал ответа на этот вопрос. Молчал, но потом с трудом проговорил.

— Я простой человек, окружным стал недавно совсем, не ведаю я такого, ясновельможный господин.

— Я тебе что, пан?

— Не… Нет! — Простонал он. — Я… Я же. Воевода, господин, боярин. — Перебирал все, что приходило ему в голову.

— С царем говоришь, смерд. — Процедил с кривой усмешкой на лице Богдан.

Тот глянул на него. Глаза были как блюдца. Заблеял что-то, упал на колени.

— Увести.

Как раз наш резервный отряд и был для того, чтобы пленных мы могли отдавать в сопровождение к ним.

Я приказал двигаться дальше.

Крались, продвигались, озирались по сторонам. По моим прикидкам до города оставалось меньше версты. Лес скоро должен был кончиться. Вот-вот, и мы выйдем на рывок, чтобы добраться до него и ударить в тыл осаждавшим. По их лагерю. Казалось уже пахнет дымами костров.

Впереди, по руслу реки, я увидел сооруженную плотину. Там возились, суетились люди. Мы замерли. Передовой отряд видимо прикидывал, как нам начать штурм и сделать его незаметным. Судя по всему, плотина должна была опустить уровень воды ниже, чтобы проще идти на штурм, или чтобы лишить защитников достаточного числа питьевой воды.

Дела. Я махнул рукой и основной отряд затаился. Пускай передовые наши принимают решение, докладывают и будем действовать.

И тут внезапно слева раздался свист. Метров сто, может двести. В лесу понять было очень и очень сложно насколько далеко, но мы слышали его. Ему ответил еще один и еще. Люди на плотине занервничали, заозирались. Кто-то указал в нашем направлении. Не конкретно на те деревья, за которыми прятался я и телохранители. Но видимо приметили кого-то

— Зараза. — Процедил я. — Отряд, тот что был слева, заметили. А следом и нас.

До противника было метров пятьдесят от нас.

Грохнула одиночная аркебуза с той стороны.

— Бьем! — Взревел я.

Тихо пройти не получилось!

Лес вокруг наполнился грохотом выстрелов. В ноздри резко ударил кислый запах жженого пороха, а обзор снизился до минимума. Клубы дыма от пальбы сразу же перекрыли линию видимости.

Лошади за нашими спинами занервничали. Они были привычны к такой работе, но все же везти на себе хозяина в бой и находиться где-то в тылу и слышать, ощущать все это, разные вещи.

— Абдулла, по сторонам смотри, если что, бей врага не думая. — Проговорил я. — Идем не спеша, пусть наши сами работают.

Телохранители одобряюще закивали. С каждым разом им все отчетливее не нравилось, когда я лезу в самое пекло. Уверен, не потому что они щадили себя. Скорее наоборот, опасались проморгать, не выполнить свою работу на все сто десять процентов. А риск моей жизнью для каждого из них был выше, чем риск их собственными. Я для них, да и войска, может не всего, но уж точно почти всех тех, кто сейчас из пяти сотен шел на Волот, был символом пресечения Смуты. Жив я, Русь возрождается, мертв… А кто знает что будет?

Неспешно двинулись вперед.

Рядом с нами сразу же появились еще четыре человека из сотни Якова, чтобы прикрыть на случай чего. Остальные рванулись вперед и вступили в бой. Крики, паника, вопли с той стороны. И дружное «Ура!» с нашей. Скрываться уже не было никакого смысла. Грохот мы подняли такой, что враг в лагере у городка Волот точно уже понял, к нему идут с недобрыми намерениями.

Отправил одного человека к нашему тылу. Там были тюфенги. Может быть стоило, конечно, взять вместо них пушки, но они в обращении сложнее. К ним нужны разные заряды — простые ядра и внедренные мной цепные. Да и от цепных с четырех орудий не так-то много проку при таком деле. А огромные дробовики — на близкой дистанции ими можно творить настоящий ужас в рядах противника. Только для этого его нужно заманить на выстрел. Бой под Серпуховом против немецкой пехоты, наемников с опытом, показал их эффективность. К тому же увидеть их на поле никто не ожидал.

Нужно ли это здесь?

Кто знает. Но лучше быть готовым.

Через несколько секунд, огибая деревья, вышли к плотине. Бой здесь был скоротечный, в воде и рядом со строением валялось пятеро плохо снаряженных вояк. Наши ушли дальше, к опушке, до которой оставалось рукой подать. Там уже звуков боя слышно не было. Только труба гудела призывно. Лагерь, видимо, поднял тревогу.

При первом взгляде на убитых сложилось мнение, что это какие-то местные дворяне, перебежчики к Лисовскому. Или может на службе Рес-публиции. Пойми тут как у них подчинение идет, если Лисовский целый их гетман. До того как я открыл закрома воронежских складов, в целом все мое тогдашнее воинство смотрелось примерно так же, кроме стрельцов и отдельных, наиболее хорошо снаряженных, сотников. Потертые кафтаны, копья, луки. Сабель у этих бедолаг даже на всех было только три.

С нашей стороны потерь не было. Здесь остались трое бойцов, смотрящих по сторонам, высматривающих вдруг кто спрятался в кустах, залез на дерево или укрылся под берегом. На той стороне реки также продвигался отряд, лес был задымлен, а к плотине выходили несколько человек охранения, смотря по сторонам в поиске врага.

— Государь, до края леса шагов сто. Все вперед пошли. — Проговорил один из наших.

— Хорошо. — Кивнул и повел людей сразу же туда.

Строение осталось за спиной, допрашивать тут было некого, да и некогда. Действовать нужно быстро, пока враг не опомнился.

— Идем вперед. — Приказал я.

Мы рванулись вслед за передовым отрядом. Звуки боя вокруг затихали, зато впереди все сильнее гудели сигнальные рога, грохнули удары барабанов.

Минута, если не меньше, и мы наконец-то продрались через подлесок, выбрались на опушку. Здесь я видел спины своих людей. Они поглядывали на открытую местность, сами вперед пока не лезли, замерли, прикрылись последними деревьями. Впереди ярко светило солнце и виднелось поле. Люди перезаряжали аркебузы, торопились, готовились дальше вести огневой бой. Все происходило собранно и деловито. Казалось миг, и они построятся чтобы начинать наступление.

— За мной. — Махнул своим. Нужно было понять, что же там происходит. Ведь там, за открытой местностью, где заканчивался лес, как раз городок Волот и осаждающие его силы.

Тут же ко мне подбежал вестовой.

— Государь. Впереди город. Там враг.

— Разберемся. — Ответил ему и тут же приказал мчаться параллельно нашему воинству и группировать отряды, готовить лошадей, но пока не лезть вперед. Цепью в это время биться нельзя. План был подойти врассыпную, не пропустить никого из дозорных, а затем собраться в кулак каждой сотней, и довольно плотным строем ударить из засады.

Не вышло.

Засада не получилась, тихо не подошли. Но мы в лесу, прикрыты деревьями, враг не знает сколько нас. Пальба была только на двух участках. Дальше вроде бы все тихо. Остатки лисовчиков могут принять это за малый отряд новгородцев, подошедших на помощь Волоту. Пусть так и прикидывают и исходят из такой логики. Может будут наглее и ошибутся. А увидят нас, все полтысячи, ошалеют и дрогнут.

Надо оставлять врага в неведении. Да мы здесь, но сколько нас, а черт знает.

Я подошел к крайним деревьям. Нужно осмотреться и принять решение как бить.

Лес заканчивался на гребне небольшого холма, спускающегося к реке справа, и какому-то небольшому ручью в низине перед нами. Вообще местность здесь была не гладью, а несколько искривленная, хоть и не сильно. Мы отошли от русла метров на пятьдесят. Оно здесь петляло и было достаточно тонким, заросшим и, скорее всего, топким для перехода, болотистым. Плотина делала свое дело, оголила берег.

Где же основные силы врага, где лагерь?

Солнце слепило глаза, приходилось щуриться.

По левую руку, где-то метрах в трестах, может чуть дальше, я увидел что-то похожее на дорогу. Да, здесь это было не направление, а что-то навроде просеки или тракта, более-менее утоптанное и пригодное для перевозки повозок.

Дорога упиралась в лагерь, расположенный в низине по нашу сторону ручья. Деревянная ограда, собранная наспех. Кое-где частокол, кое-где валы и даже ров. Но явно делалось на скорую руку. Шатры внутри периметра белыми конусами поднимались вверх. Смотря на все это я понимал, места много, а вот людей мало. Лисовский явно ушел отсюда основными силами не так давно. Ушел, чтобы дать бой мне, выиграть и вернуться.

Не вышло, только вот здесь об этом могли еще не знать. Может вести пришли, а может и нет. Да и есть ли вера вестям от каких-то беглецов?

Ладно. Это все вторично.

Прищурился, всмотрелся, пытаясь понять сколько же их там.

Суета в лагере творилась полная. Гудели рога, люди пытались собраться, изготовиться к бою. Но меня настораживало другое. Помимо основного лагеря были еще небольшие укрепленные позиции, которыми окружался городок. Я видел как минимум две. У реки и примерно между руслом и основным лагерем. Тоже по нашей стороне ручья. Скорее всего за Волотом стояло еще столько же или даже больше. Сооружения по типу небольшого острога, выполненные более толково, чем главный лагерь. Внутри несколько палаток, со стороны города вал и частокол с явными площадками для установки пушек. Кое где они даже стояли, поблескивали медью на солнце. С нашей стороны въезд, перекрытый рогатками, валы с надолбами прикрывают. Поменьше и укрепления поплоше, но штурмовать такое,это время.

Ну а дальше за ручьем, на возвышении стоял Волот, крепость, вокруг которой было несколько слободок. Посад.

Уже привычная треугольная структура. Река справа, перед нами ручей, а за городом, не видимый сейчас моим глазам, какой-то ров или еще одна речушка. Может то, что я принял за естественный ручей, какой — то давно вырытый ров. А сейчас он выше перекрыт и выглядит так, больше как овраг.

Фортификация города такая себе. Это даже не Воронеж и тем более не Елец. Стены острожные, обычный частокол метра в четыре. Посад, что располагался на склонах холма, пребывал в очень плохом состоянии. Частично пожженный, частично раскатанный на бревна, он выглядел безжизненным. Еще бы. Раз враг пришел, то все отступили в городок и теснились там.

Нахмурился.

Разведка моя видимо ошиблась. Пять сотен дворов? Нет. Тут дай бог даже до всех бед Смуты насчиталось бы вдвое меньше, а то и того хуже. Может конечно, там с другой стороны несколько огромных слобод, а я их просто не вижу, но это казалось маловероятным. Сама крепость была не крепкой. Не чувствовалось в ней какой-то мощи. Имела следы пожара, попытки штурма. Кое где висели трупы. Видимо внутри были те, кто хотел сдаться, и воевода расценил, что предателей должны видеть враги. Подвесил над воротами.

Три башни деревянные на нашу сторону. Угловая как раз надвратная. Подле основная часть уничтоженного посада и располагалась. Ну и с той стороны, против нас, в треугольнике, еще три, вроде как.

Присмотрелся, хотя солнце и мешало.

На стенах видны были люди. Там тоже суетились, били в набат. Творилось какое-то действо.

Оно и понятно, если в лагере переполох, то это может быть и благой вестью и дурной. Врагу может подойти подмога, а то что стрельба, так могли затеять какой-то гадкий отвлекающий маневр, ввести в заблуждение. Воевода, отвечающий за защиту города, поднял всех для боя.

Смотрел я на это все и несколько удивлялся. Мне было странно, а чего Лисовский не налетел и штурмом не принудил к сдаче городок? Так-то с виду не казался он крепко защищенным. Ударь всеми силами и защита падет от яростного приступа. Это раз. Второе, чего люди из него не вышли ночью и не устроили осаждавшим сущий ад. Большая часть сил отошла на битву со мной, город охранялся малочисленным отрядом. Скорее всего осажденных там не многим меньше. Если разведка верна, если все наши сведения толковы, а с виду оно вроде бы так, то осаду держит меньше полутысячи человек. Внезапная вылазка могла скинуть осаду и дать людям возможность зажить спокойно.

Воевода больно осторожен? Или подмоги ждет из Новгорода? Рисковать не хочет.

И что же делать нам?

Наиболее логичным было захватить с наскока два редута. Там людей вряд ли больше полусотни в каждом. Скорее даже меньше. Только вот беда, укреплены они лучше, чем сам крупный лагерь. Есть ли там пушки? Да! Направлены они явно не на нас, а на город. Пока развернешь, пока нацелишь, это время. Но бой с засевшими там людьми может оказаться затяжным и пройти с приличными потерями.

За спиной мои бойцы уже были готовы к бою, седлали подведенных из тыла лошадей, а я думал и время утекало сквозь пальцы. Редуты. Нет. Враг рассеян, основные его силы в огромном военном лагере, который оборонять малыми силами очень и очень сложно. Ударим в самое сердце, разобьем ослабленных, растянутых и напуганных лисовчиков. Дальше должно развалиться как карточный домик.

— По коням! — Выкрикнул я.

Быстро разослал вестовых по своим сотням. Тем, кто был за рекой, велел захватить мост. Там он должен быть, хотя с нашей позиции его видно не было. Удерживать его как важную стратегическую точку, не давать переправиться, и бить от него, в случае если враг побежит. Никому не давать удрать.

А остальным силам. Вперед!

Сам взлетел в седло. Выхватил из седельного чехла аркебузу.

— За мною, братья! — Взревел, что есть сил. Богдан тут же выдал в рог, призывая к бою. Пантелей занял место по правую руку, Абдулла по левую. Люди из сотни Якова, полусотня, собрались вокруг. Из тылового отряда, что прикрывал наши пушки, подтянулись еще пара десятков бойцов.

Ударный кулак был готов.

Сапега тоже вышел к опушке, но пока не высовывался. Он и его ляхи в бой идти явно не хотели. Смотрел на меня с некоторым удивлением.

— Вперед! — С кривой усмешкой на лице выкрикнул я и толкнул коня пятками.

Мы вылетели из леса и двинулись к дороге вблизи опушки. Лучше бы конечно такой маневр совершить незаметно, прикрываясь деревьями, но это время. А его у нас мало, надо бить, пока враг еще не очень понимает что происходит. Не дать опомниться.

Мчались мимо редутов, стоявших к нам своими спинами. Там люди суетились, орали, трубили. Было видно, что командиры пытаются что-то сделать, организовать оборону, повернуть пушки. Но людей в каждом из них было мало, слишком мало для эффективного огненного боя. А самое важное, я понял, что лошадей там почти нет. По две три, видимо для вестовых. А пехота разбежаться далеко не сможет.

Весь табун осаждающих размещался на поле, недалеко от лагеря, прямо за ним, если смотреть от нашей позиции. Сейчас как раз там и творилась полнейшая суета, поскольку часть лисовчиков пыталась седлать скакунов и выступить против нас конным строем.

Чудно. Зачем тратить на это время? Хотя может они решили, что мы ударим на редуты и нас там от силы полсотни? Тогда логика вполне верна. Только вот они ошиблись в количестве.

Мы неслись вперед, а я оценивал ситуацию.

Проблема осаждавших была в нехватке личного состава. Им нужно было окружить город хоть как-то. Для этого и использовались укрепления. Но их меньше пяти сотен, даже по пятьдесят человек на каждый из четырех, а я почему-то был уверен, что их именно столько, а еще охрана моста, это больше половины минусом. Получается человек по тридцать на каждое укрепление и переправу, может даже меньше. И тогда в основном лагере остается мало мальски крупный кулак, могущий прийти на помощь любому укреплению быстро. Ведь кони все у них. Если где-то из крепости начнется прорыв, его можно легко купировать. А против главных ворот стоит лагерь, перекрывает дорогу.

С малыми силами не плохой и рабочий план.

А такого обхода, какой осуществили мы, никто из осаждавших не ожидал. Вероятно надеялись на дозоры и на то, что Лисовский скоро вернется с основными силами. Да и пять сотен провести нехожеными лесами, это надо уметь.

У нас получилось и они такого не ждали.

Сейчас мои лучшие сотни летели вперед. Сам я начал собирать отряды, выходившие из леса, когда моя группа подступала к ним. Получалось, что как косой мы забираем и все увеличиваемся и увеличиваемся в числе. Это, уверен, тоже создавало психологическое давление на врага. Полсотни, сотня, полторы, две. И чем ближе, тем больше.

Пролетели половину расстояния, редут остался позади. В нем ошарашенные люди с перекошенными от страха и удивления лицами. Крики, вопли, брань. Но ни единого выстрела.

— Пантелей! Знамя!

Мой великан уже отработанным движением дернул рукой, и над воинством ударило на ветру, колыхнулось, развилось знамя Ивана Великого.

Конечно мы не собирались в конном строю бить лагерь в сабли. Так любила атаковать польская конница, но у меня был иной план. Во весь опор коней сейчас не гнали, торопили рысью, не срывались в галоп. Это все нужно только для того, чтобы быстрее выйти на дистанцию эффективного огня.

От дороги, где были два отряда — полусотня, которой руководил Яков и полсотни бывших казаков Чершенского с луками, полетели зажженные стрелы. Когда успели и как смогли запалить они, не известно. Но! Молодцы, додумались, верное решение приняли. Деморализовали противника как могли.

Атака навела еще больше паники на тех, кто пытался встать на защиту лагеря.

Да, он тоже был окружен невысоким валом. Кое-где к небу поднимался частокол. Где его не успели сделать, стояли наспех собранные, связанные… Ежи, пожалуй так их можно было назвать, и рогатки. Видно что собирали все это после редутов, в последнюю очередь. А дальше пытались заменить на более качественную фортификацию. Когда войско было здесь в полной силе, перво-наперво строили редуты. Они сделаны были действительно хорошо, а лагерь укреплялся по остаточному принципу. И в целом логично, какой идиот будет атаковать основные силы, если они превосходят тебя на порядок.

Только вот если основные силы ушли, то что тогда?

Расстояние сокращалось. Я видел как против нас, конно внутри лагеря, строится вражеская сотня. Но судя по тому, как это происходило, оптимизм по противодействию в конном строе покидал их лихие головы. Думали нас меньше сотни и хотели бить по нам. А тут вышло — то все иначе. Всадники, только-только кое как построившиеся, нервничали, разъезжались. Кто-то спрыгивал с коней и мчался к укреплениям. Кто-то поворачивал, явно в надежде удрать. Паника ширилась, и видя это, радость пробуждалась в моем сердце.

На укреплениях появлялись стрелки. Кто с луком, кто с аркебузой. Тоже не плотно и не стройно они занимали позиции. Их было слишком мало для того, чтобы перекрыть пространство для обороны.

Расстояние сокращалось.

— Собратья! — Взревел я. — Бить кучно издали. Не рисковать.

Понимал, что мы можем создать на участке прорыва гораздо большую кучность огня чем враг. К тому же опыта у моих людей больше и у каждого не только аркебуза, еще и пистолеты.

Сто метров.

— Готовься!

Враг не выдержал, и на предельной дистанции начал разряжать по нам свое оружие. Хлопнуло несколько ружей, полетело порядка пяти стрел. Вопили они активнее, чем воевали. Действовали не стройно, бестолково. Им было страшно, и это разрушало и без того малые шансы на достойной отпор. Уверен в лагере множилась все сильнее паника. Началась она еще тогда, когда они услышали первые выстрелы у плотины. А теперь разрослась и началось бегство.

Семьдесят метров.

— Аркебузы, пали!

Грохнуло! Над идущими рысью сотнями поднялись облака дыма. Но мы прошли их довольно быстро, оставляя позади. Те, кто пытался противостоять нам, падали из-за валов, рогаток. Хватались за раны, кричали. Лагерь за их спинами начинал дымиться. Выпущенные нашими собратьями стрелы давали свои плоды.

Аркебузы отправились в седельные сумки, перезаряжать на скаку можно, но сейчас некогда. Мои бойцы имели еще по два пистолета, и это давало им огромное преимущество в бою. Может не у каждого был именно рейтарский,более мощный, но на дистанции в тридцать метров, к которой мы стремились,это уже, при плотной стрельбе по незащищенным броней людям, работало вполне хорошо.

Грохнуло еще раз.

Вылетев из клубов дыма и подступив почти вплотную к валам, мы начали штурм!

Первые ряды останавливались у неглубокого рва. Он даже не был заполнен водой, так канава. Люди выхватывали сабли и вторые пистолеты. Двигались вперед и наверх на вал. Здесь уже ни о каком строе речи не шло, смысла его держать не было. Противников слишком мало, слишком большое пространство, отбивается он группами, пытаясь хоть как-то дать отпор.

Плечом к плечу, действуя группами, мои бойцы устремились на вал.

Часть принимала лошадей, отводила их, обеспечивала охрану. Мало ли чего.

Я с телохранителями и десятком бойцов замер метрах в пятнадцати от рва. Лучше было наблюдать что происходит, чем самому лезть на рожон. Абдулла выпустил несколько стрел с близкой дистанции, свалил двух или трех засевших наверху за рогатками людей, которые вскидывали мушкеты. Обезопасил периметр.

Грохотали пистолеты. Мое воинство, огибая очаги сопротивления, проникало в лагерь.

От леса по дороге вперед двинулась сотня, половина рейтар Якова и половина лучников из бывших казаков. Они огибали лагерь с другой стороны. Более легкие воины действовали быстрее, били тех, кто пытался удрать.

Бой достаточно быстро превращался в бойню. Где-то за Волотом тоже гремели выстрелы. Видимо это мои собратья ударили на мост через реку.

Минута-вторая.

Из лагеря, по направлению к городу, вырвался отряд. Порядка полусотни одуревших всадников с гиканьем понукали коней. Они стремились к переправе, но почти сразу поняли, там их тоже ждет только смерть, и повернули к лесу. Решили уйти, укрыться, спрятаться.

С городской башни ударила пушка, затем еще одна. Прицел был наведен плохо. Видно что воевода экономил порох, и его артиллерия хоть и стояла на страже, но молчала, ждала штурма, и только после этого должна была давать отпор. Но сейчас, скорее всего уже сами пушкари начали свою работу. Видно было, что на диверсию и обман происходящее не похоже. Люди падали под пулями. Мое малое воинство нешуточно громило осаждавших, лилась кровь. Это не было уловкой и в Волоте, воодушевившись, понимали это.

Да и знамя. Наш прапор говорил сам за себя.

Я подавил желание отправиться в преследование за удирающими. Все же артиллерийская пальба по ним не дала ощутимого результата. Так, только порох зря потратили. Но рисковать смысла не было. Этим могли заняться мои люди, что они и сделали. Видно было как люди, идущие по дороге с Яковом и разворачивающиеся в обход лагеря, поняли что там и без них справятся. Понеслись мимо. А от моста на этот берег тоже перебралось примерно с полсотни.

Через четверть часа, если не меньше по моим прикидкам, все было кончено. Настал черед маленьких редутов. К каждому из них были посланы по полсотни человек с приказом стоять вдалеке и не давать никому оттуда удрать.

А дальше началось интересное.

Основные силы, во главе со мной, порядка трех сотен, подтянули тюфенги, окружили первый редут, самый близкий к нам. Лагерь мы пока даже не осматривали. Пленные были схвачены, связаны, собраны воедино. Трофеи собирать будем потом, да и говорить с городскими тоже можно потом.

Один,переговорщик, двигался к въезду и озвучивал предложение по сдаче. Полная безоговорочная капитуляция. На удивление люди, сидевшие в укреплениях поначалу молчали. Но спустя минуту, через звуки боя и драки, выкинули белый флаг.

Оказалось что их командир. Сложно сказать в каком статусе он был, потому что подчинялось ему, судя по всему, человек двадцать пять, вначале приказал убить тех, кто хотел покинуть позиции и удрать. В целом толково, мы бы этих людей легко могли посечь. Вряд ли бы они могли пешком скрыться. Потом приказал ждать и разворачивать пушки. Но сам факт убийства товарищей не очень хорошо сказался на его репутации. Когда мы подошли, люди внутри поняли что им конец, возроптали, закололи командира и сдались на нашу милость.

Так произошло и со следующим редутом.

В нем сам командир приказал выкинуть белый флаг не видя смысла в сопротивлении, решил не злить победителей, сдаться на нашу милость и просить пощады.

Когда мы с нашей стороны разворачивались и двинулись в обход, чтобы заняться укреплениями на той стороне Волота, за холмом, куда мимо огибая город уходила к переправе дорога, от ворот отделился одинокий всадник и помчался к нам. Флага у него не имелось. На расстоянии в полторы сотни метров он замер и вскинул руки. Мои дозорные окружили его, подъехали, переговорили и направили ко мне.

Я решил что с остальными редутами справятся Яков и Давыдов, оттянулся с полусотней и телохранителями к лагерю. Там понемногу затушили пожар и начали разбор трофеев, а также допрос пленных, которых сводили, свозили из сдавшихся редутов. Туда же я отправил наших проводников и Сапегу со шляхтой. Нечего им отсвечивать. Еще какая шальная пуля убьет.

Гонец из города подъехал быстро, спешился, поклонился.

Говорить с ним сидя в седле, мне не хотелось. Я слетел на землю, подошел. За моей спиной сопел Богдан, настороженно пялящийся на местного. Абдулла сидел в седле и посматривал по сторонам. Вряд ли, конечно, была какая-то угроза, но он исправно исполнял свое дело. Ну а богатырь мой замер, удерживал наше яркое, развевающееся над головами, знамя.

— Здравствуй… — Местный склонился еще ниже, подбирал слово и все же решился назвать меня. — Здравствуй, воевода. Волот послал меня узнать, чьих ты будешь, что за человек, кем послан, и кому мы благодарны должны быть за спасение от татей этих?

Он из такого согбенного состояния бросил взгляд на знамя, удивленный и настороженный.

Сам человек выглядел изможденным, голодным, щуплым. Роста не высокого, в бедном кафтане серого сукна, но с шапкой, отделанной песцовым мехом. Хоть и стара она была и выглядела побитой, сжимал ее человек в руках так, будто хотел показать дорогую отделку нам, людям служилым. Из оружия на поясе имелась сабля. Больше какого-то снаряжения я не видел.

Конь смотрелся очень плохо. Истощенный, жилистый, усталый. Эта короткая поездка явно далась животине с трудом. Осада, чего тут говорить. Не такая долгая, чтобы порезать и съесть всех зверей, но измождающая и коней и людей. Да и до нее, скорее всего, хорошей жизни они тут, под Волотом, давно не видели.

Я выдержал довольно долгую паузу, изучал его. И это с каждой секундой, я видел, беспокоило гонца. А мне было все интереснее и интереснее,кто он? Вряд ли послали рядового бойца. Хотя в моем войске Яков к примеру, до сих пор воевал в старом кафтане, хотя в качестве трофеев мог раздобыть себе ощутимо более богатую одежду. Доспехами да, обзавелся, а вот одежду носил привычную к телу и взятую еще из самого Чертовицка.

— Игорь Васильевич я. — Наконец-то ответил и на лице появилась улыбка. — Войском своим, собранным с Москвы, предпольных городов, Тулы, Нижнего Новгорода, Рязани, Смоленска и прочих городов, именуемый государем…

Служилый человек дернулся, перекрестился и на колени пал.

— Государь. Сам… — Уставился на меня и тут же глаза опустил. Но я видел, что он совершенно растерян, и не понимает что происходит. — Так… Царь — то у нас Василий Шуйский, что в Москве, и воевода новгородский… — Он осекся. Еще глубже склонился, уперся лбом прямо в землю. — Не вели казнить. Не ведаю я что и как.

— Ты встань. Я такого дела не люблю. — Проговорил, смотря на него спокойно. — И давай по порядку. Осаждали вас люди Лисовского?

Он неуверенно поднялся, глаза в землю, говорить начал неуверенно.

— Тати эти, разбойнички, месяца два как с юга пришли. Поначалу малыми отрядами. Бились мы с ними, гонялись. Думали, псковская земля их прикормила. На западе — то у нас Порхов на Шелони. Там крепко стоит воевода Иван Лупандин. Никого до нас не пускает. Ну а значит откуда? С юга, как и вы, выходит так тати и пришли.

Он осекся, задумался.

— И давно осаждают?

— Так поначалу мы их бивали, поколачивали. — Неловко пожал плечами служилый человек. — А с месяц их все больше и больше. Недели три как подступило войско. Видимо не видимо. — Зыркнул в сторону лагеря. — Много. И ляхи там были и казаки, и псковские люди тоже малость были. А главный у них, говорят, сам колдун Лисовский. — Перекрестился. — Ну мы и за стенами укрылись, гонцов слали в Руссу, в Новгород. Да и в Порхов слали, чтобы спасать нас хоть кто-то пришел.

— Ну вот и спасли. — Усмехнулся я. — И что дальше — то было?

— А дальше. Государь. Дальше — то что? С неделю как, ну может и меньше. Снялось войско. Мы — то поначалу и не поняли. Дня три как только стали мыслить, что не так уж их и много тут, как было.

— Это как? Не понял я.

— Да как? Они же в лагере сидят. Черт поймешь их сколько там. Костров ночью много, шатров много. Воевода наш все думал, хитрость какая. Ему самые ретивые. — Он кашлянул, на себя что ли намекал. — Говорили мы ему, что надобно вылазку сделать, а он отвечал, мол опасно. Лучше посидеть, пока с голода — то мы не пухнем. Думал хитрость это колдовская. Государь, про Лисовского то…

— Лисовский мой пленник. Без руки и скоро без языка будет. — Ответил я холодно. — Вы, стало быть, за Новгород стоите, так?

— В плену? — Лицо служилого человека исказилось, и он поклон отвесил низкий, распрямился и креститься начал. — Государь наш, избавил землю ты от такого упыря. Спасибо тебе. Слава. Великая слава! Слава тебе! Слава государю!

Конечно чувствовалось, что палку он перегибает, но если так задуматься о Лисовском же такие слухи ходили, что его пленение или смерть не могли не вызвать обратную реакцию. Победитель над ним конечно же получал много уважения от всех людей, кому от него досталось.

— Так. Скажешь воеводе, что мы здесь в лагере ночь переждем и к Порхову двинем. Надо бить всех этих татей воровских. — Четко обозначил я свою позицию. — Что там, знаешь?

— Да… Вестовой был еще до того, как сели мы в осаду — то. — Проговорил служилый человек задумчиво. — Говорят там казаки этого. Э. Атамана Хлебного воют, пытаются город взять. Но есть осада или нет, то не ведаем. Мы же сами тут. Сидим.

— Просовецкого? — Уточнил я.

— А, прости неразумного. Точно так. Попутал я.

— Значится так. — Я провел рукой по подбородку. — Мы в лагере встанем до утра. Поутру двинемся в Порхов. Вам докучать не будем. Осада снята, ликуйте. — Улыбнулся. — Только вот чего еще. Мы здесь пленных взяли. Допросим, поговорим чего да как. А дальше вам с ними решать. Кого казнить, кого миловать. Нам быстрее к Порхову надо, не с руки с ими. Воеводе так и скажешь.

— Все скажу, государь. Он же сам к тебе скоро… Я как вернусь и сразу он.

— Хорошо. Скажи, служилый человек. А знаешь ты, что такое Рес-публиция? — Уставился на него с прищуром.

Он кашлянул.

— Я это. Государь. Не то чтобы. Но, как понимаю, в конце весны, летом. Как началось. Псков, стало быть, решил что не станет служить тем, кто под шведом ходит.

— Под шведом? — Я вскинул бровь. Это что-то новое.

— Ну да. Послов слали в города и веси. В Новгород. Да и в Москву через нас вестовой прошел.

Вестового в Москве явно не было. По крайней мере первого. Слухи распространились не напрямую. Если память мне не изменяла, то из Новгорода пришла весть об этом отделении части северных земель. Видно пал вестовой где-то. Смута. Разбойники. Всякое бывает. Не добрался.

А служилый тем временем продолжал:

— Я-то это. Я-то смыслю во всем этом мало. Помещик я простой. Земля есть, лен ростим мы. Растили. — Носом шмыгнул. — До всего вот этого. Вот. Ну и псковичи, стало быть, отделились. Сказали своим умом жить будут, потому что мы шведа на землю свою пустили и, стало быть, Новгород уже не Русская земля, а шведская. Обвинили нас в предательстве, но как-то уж больно хитро. Что раз мы так. То и они стало быть теперь Рес-публиция.

— То есть они не под шведом? — Это меня интересовало больше всего. Хотя я понимал, что мнение одного воина никак не может являться истиной.

— Ну… — Протянул он задумчиво. Поскреб затылок. — Стало быть так.

— Ладно. На этом все. Воеводу жду.

Он уехал. Лошадь не торопилась, не могла она идти даже галопом.

Дальше пошла вполне рутинная работа.

Порядка сотни человек разъехались окрест в дозоры, чтобы понять, что да как. Не разбежались ли лисовчики, нет ли у них здесь еще каких-то сил. Но складывалось ощущение, что почти всех мы побили, схватили, а единичные тати разбежались и черт их где теперь найдешь.

Лечили раненых и хоронили павших собратьев. Их было мало, но все же без потерь не обошлось. Шальные пули, стычки с теми, кто не желал сдаваться. Но все это носило больше случайный характер. Силы наши не убавились.

А вот снаряжения прибавилось прилично. И людей, которых надо допросить.

Быстро нашли сотников, их было двое. Один сильно избитый, посеченный саблей и с пулевым ранением в живот. Вряд ли он переживет ночь. Пытался собрать вокруг себя людей, биться конными. И мои люди говорили, что уже нашли его с пулей в боку и рубленными ранами, придавленным павшей лошадью.

Добиться у него ответа так это или нет. Стал ли он жертвой предательства или нет, не получалось. Он стонал, кривился от боли и пыхтел как паровоз, исходя потом. Ну и в целом,черт с ним.

А вот второй был цел и невредим. Сдался он вместе с теми, что уходили конными. Когда понял что к мосту не прорваться, а в лес тоже путь отрезан, бросил оружие, спешился и замер. Его собратьев либо побили, либо тоже похватали, а он стоял и ждал, потом, когда подъехали мои люди, поклонился и представился Иваном Бедринским.

Его я потребовал отвести отдельно для разговора. Но лучше сразу втроем с воеводой Волота говорить. Но его пока не было.

Проехал по военному лагерю. Мои бойцы начали тщательный осмотр. Все то, что можно было взять с собой, прибиралось под роспись. Почти сразу же подошел ко мне Давыдов.

— Государь. — Поклонился он. — А что с трофеями? Как же мы все это?

— А никак, полковник мой верный. Опишем и здесь оставим.

Он вздохнул тяжело.

— Как же можно? Добычи тут хоть и не так много. Но шатров добрых, ох и много. Да и имущества. — Мотнул головой.

— Все, что потребно и может быть использовано в походе, берем. Все остальное под опись и передаем местному воеводе. Это все на дело пойдет. Они тоже наши люди. — Усмехнулся. — Хотя еще не осознают этого.

— Новгород — то… — Начал было Давыдов.

— Знаю. Пока не под нами, пока нос воротит. И эти люди пока что с ним. Но, нам вместе Рес-публиции противостоять и шведам, когда они придут.

Я специально сказал, когда, а не если, чтобы слова мои стали более серьезными.

— Добро. — Хотя по интонации полковник был не очень доволен.

— А что, много захватили? — Улыбнулся я.

— Да не то чтобы. Коней около полусотни, пушек с десяток, оружия на этих татей сколько — то. Не то чтобы много. Но добро — то пропасть может. — Продолжал сокрушаться служилый человек.

— Не пропадет. В дело пойдет. Поговорим с воеводой.

Он кивнул.

— Считайте, собирайте, пополняйте свои запасы пуль, пороха, провизии. Поутру идем на Порхов. Якова ко мне. Говорить будем с пленными и с воеводой местным. А тебе. — Я решил усилить свой приказ. — Лично проследи, посмотри, посчитай. Кто у нас там писарем может быть. Если нет таких, отправь в город за людьми. И составим бумагу передачи имущества трофейного. Подпишем и они и мы.

Он кивнул, отправился исполнять.

Я оценивающе посмотрел на ситуацию. Да, приросли мы имуществом прилично. Но, а как нам его с собой таскать. Пускай лучше эти люди, защитники города, получат возможность отбиваться от разбойников. Станут крепким тылом нашего отряда. Путь напишут в Новгород о том, как им помогли люди, пришедшие из Москвы. Как повел себя я, Игорь Васильевич.

Нам некогда тратить время на войну с Новгородом и принуждение его к миру. Нужно дать понять прошуйскому воеводе, что новая реальность такова, что теперь мы здесь власть. Здесь и везде. А кто не согласен, как Рес-публиция, того мы быстро и решительно побьем. А кто под крыло пойдет, не получит таких проблем, как гетман Лисовский, а наоборот обретет защиту, помощь, снаряжение.

Думая об этом, я объехал лагерь по паре крупных магистралей, приметил Сапегу, который ходил мимо пленных, отбирал своих. Как обычно это и происходило. За что я ему был благодарен. Все же с панами кто-то разбирался и хорошо. Пусть лучше так, чем мы их просто повесим или порубим. Ясновельможные посговорчивее будут, когда увидят своего среди нас. Может быть кого удастся на свою сторону переманить

Это заняло у меня не так много времени, но вскорости примчался вестовой и доложил, что в самом крупном шатре, который они обыскали, и уже оборудовали для встречи и моего проживания, ждет меня местный воевода, Яков и тот самый Иван Бедринский.

— Едем говорить. — Усмехнулся я, и повел своих телохранителей в указанном направлении.

Шатер был действительно крупным и явно предназначался для всяческих сборищ воевод и прочего командного состава. Убранства правда особо ценного здесь никакого не было. Видимо Лисовский, а это скорее всего был его шатер, оставленный здесь при скором отходе, все ценное хранил в Холме, в тереме воеводы. Да и то, он был весьма своеобразным в этом плане, и ценности мог прикапывать или не ценить имущество вообще. Служение неким мистическим силам, которое он себе выдумал, вполне могло означать аскезу. Зачем убийце и мучителю золото? Как оно поможет в кровавых ритуалах?

Пока ехал до шатра я задумался над этим вопросом. Ведь действительно, какой-то крупной казны или дорогого оружия мы не нашли ни во время побиения сил Лисовского, ни когда вошли в Холм. Возможно оно было прикопано, несколько кладов после допросов и пыток, а куда без них — то, моим людям удалось вызнать и добыть. Но лисовчики бандитствовали по всей Руси уже очень давно, грабили и южнее Москвы и восточнее, и теперь вот на севере. А богатств особо не нажили. Либо так оскудела земля Русская, что уже и брать с городов было нечего. Только тяжелые предметы, а как их конно увезешь.

Размышления мои завершились когда я с телохранителями добрался до шатра. У его полога нас поджидали шесть служилых людей, опасливо поглядывающих по сторонам. Лошадки их не вызывали ничего кроме сожаления. Хотелось их сразу откормить.

— Здравствуй, государь наш. — Вперед выступил долговязый, усатый, весьма заросший, мужчина лет сорока. Поклонился низко. Все остальные, что за его спиной были, не двинулись с места, но спину прогнули еще сильнее.

— Здравствуй, человек служилый. Ты воевода Волота?

— Так вышло. Государь. Что я, да. Я за него.

— Это как?

— Да как? — Распрямился он, пожал плечами. — Погиб наш воевода, что Новгородом ставлен был. И второй воевода погиб. Тут же дело — то опасное было. Мы же по лесам гоняли татей. А их все больше и больше. И поначалу — то мы их, а потом поменялось все. Вот и погиб, в засаду попал. А второй, да как Лисовский подошел, так в первом бою в него ядро влетело. Прямо по стене. — Он перекрестился. — Хоронили, государь, что осталось.

Вздохнул тяжело. Судя по лицу говорившего, воеводская должность его тяготила. Сложно было ему принимать решения, опасался он ошибки, опасался людей подставить. Но складывалось впечатление, что это хороший исполнитель, послушный, даже вероятно уважаемый, раз его поставили над собой в такое тяжелое время, но очень осторожный. Поэтому не полезли люди из Волота проверять, а сколько лисовчиков осталось в лагере. Не стали вылазки делать. И ждали. Пока еда была, сидели, думали, смотрели.

— Значит ты за воеводу? Так?

— Да государь. Выходит так. Людьми над собой поставлен. Три недели как. — Он нахмурился, явно считал что-то в голове. Добавил. — Или около того.

— Тебя звать — то как?

— Аким Дубов. — Ответил он. — Я-то простой человек, служилый, не из бояр и князей каких. Да, уважаемый, давно служу, и отец мой служил, и дед. Вот и…

— Ну идем, говорить будем.

Мы вступили под полог шатра. Мой малый отряд, потом воевода в сопровождении какого-то щуплого паренька, то ли писаря, то ли денщика.

Пространства здесь было поменьше чем в шатре нижегородцев, который я во время похода для всех встреч использовал.

Плохо слаженный, неказистый стол, лавки таки же, явно не походное все, а собранное здесь на месте, из каких-то изб утащено и пристроено кое как. И в целом зал для собрания больше ничего не имел,стол, лавки, и во главе кресло, этакий импровизированный трон. Но тоже качества сомнительного. Хотя дальше там, за изголовьем, где стояло кресло главного, располагалась вторая часть жилища, и скорее всего там было все более хорошо обустроено. Но смотреть что там времени у меня не было. Пусть бойцы осматривают. Люди из сотни Якова как раз этим занимались.

Все уже были в сборе. Сам Яков занял место по правую руку от «трона», и как-то недобро смотрел на него, изучал.

Примерно посередине стола был усажен под охраной Иван Бедринский, тот самый пленник. Я немного удивился, что люди мои посадили его за стол, а не держали стоя. Может это какой-то знак? Боярин он там какой или кто? Разберемся.

Двинулся вперед. Воеводе Волота указал по левую руку от себя садиться.

— Государь. — Проговорил тихо Яков, когда я шел мимо. — Может. Может иную лавку тебе выбрать? Иное кресло?

Я уставился на него с удивлением, глянул на трон и понял чего Яков недоволен, и почему предлагает мне не использовать это место для себя. Во-первых, тут точно восседал Лисовский, колдун проклятый. Хотя и развенчал весь этот миф, все эти сказки, но в войске до сих пор говорили о нем как о человеке с черной душой, продавшего ее бесам и прочие всякие непотребные вещи. А во-вторых, само место было сделано весьма своеобразно. На нем вырезаны были какие-то небольшие идолы. Рунами он украшен был какими-то. Что хотел получить заказчик и что все это значило я не знал. Но садиться на такое действительно не хотелось.

— Толково. — Проговорил я спокойно.

Пару минут заняла у нас замена трона на обычную лавку. Его же я приказал вытащить на солнце, показать Сапеге и его шляхтичам, чтобы те зафиксировали на чем сидел Лисовский, каким богам поклонялся, и что все слухи о его отступлении от веры христианской не выдумка русских людей. А потом желательно сжечь. Если только ясновельможный пан не возжелает возить его с собой как доказательство, или отправить к своему родичу в Речь Посполитую. Но я как-то так думал, что вряд ли. Вряд ли это случится.

— И как глянет на эту мерзость, пригласите Яна Петра к нам на разговор. И если Давыдов с делами закончил, его тоже. Думаю отужинаем здесь. — Этим я закончил выдачу распоряжений, разместился в изголовье стола, осмотрел собравшихся. Все же удивляло меня, что мои служилые этого пленника за стол усадили. Аким тоже с некоторым удивлением поглядывал на своего врага.

— Так, ну начнем. Воевода Волота. Аким Дубов. — Повернулся к нему. — Человеку твоему я все изложил кратко, все сказал.

— Да государь. Он мне передал все. Что сам государь из Москвы прибыл, и что Волот наш выручил. — Он кивнул. — Благодарим за то, и чем можем мы… Мы ответим. Только…

Я руку поднял.

— Отвечать не надо. Вы город защищали как истинные служилые люди русские, не сдались. Моя цель, моя задача сделать так, чтобы врага на земле нашей не было. Так что отвечать мне не нужно. Все что хочу, так это письмо написать о том, что Волот освобожден, и государь, то есть я, и войско мое малое идет отбивать Порхов.

— Мы бы рады, но… — Начал было воевода.

— Мне только десяток проводников. Больше не прошу ничего. Наоборот. Здесь добычи много, а везти ее сил у меня нет. Быстро идти нужно.

— Государь. — Глаза воеводы полезли на лоб. — Так мы — то как? Мы — то что?

— Аким Дубов, ты же воевода. Все осмотрим,все ценное опишем. Вон парень при тебе, небось писарь. — Перевел взгляд на юного паренька.

— То да. Он читать и писать умеет. А я — то это… Не обучен грамоте.

— Вот и хорошо. Составим бумагу, сколько и чего захвачено, сколько и чего передано, и у вас оно храниться будет. А там, как Смута кончится, разберемся.

— Скорее бы. — Он перекрестился. — Это я, государь, про Смуту. Тати эти, Лисовский, колдуны и… — Глаза его уставились на сидевшего с его стороны пленника. — Эти из Рес-публиции Псковской. Разор сплошной, воровство. Как людям жить и приживать добро, не ясно. Недавно только, три года как чуть с голода не опухли, а тут новая напасть. То шведы, но те хоть мирные были, прошли к Москве и добро. А теперь эти. — Лицо его показывало явное недовольство наличием здесь за столом пленника.

— Понял тебя. Может тогда парня твоего уже отправим работать? Грамотные среди твоих еще есть?

Он задумался.

— Двое есть, государь. А парень, вдруг чего мне тут пояснить надо будет. Он толковый. Сын воеводы нашего, первого стало быть, что в засаду попал, а не тот, которого ядром. Уважаемый, молодой только. Поэтому и тут.

Ага, вон оно чего. Выбрали более опытного человека над собой, только он ни читать ни писать, но авторитет имеет. А этому набраться опыта надо. Вот они вдвоем и сидят.

— Хорошо. Тогда как закончим здесь, двинетесь смотреть и бумаги сверять. А людей своих можешь уже послать, чтобы начали работать.

На это ушло примерно пол минуты, после чего я уставился на пленника.

— Собратья. А чего пленный за столом сидит? — С явным удивлением в голосе произнес. Без злости.

— Государь. Так он это. Он говорит… — Начал было один.

— Я, государь мой. — Пленный сотник поднялся, поклонился, даже какой-то реверанс сделал. — Рад был сдаться, всей душой своей противен мне был этот лагерь, это дело, эти дикие люди Лисовского. Они же сущие тати, разбойники похлеще, чем с большой дороги. И я, как только знамя твое увидел, так сразу и сдался. Милость твою и христолюбивость знаю, о ней весь свет говорит. И как человек тебе служить желающий и как боярин, просил людей твоих позволить здесь быть не как пленник, а как гость.

Ничего себе тирада! И я оказывается знаком ему, и вообще такой весь из себя. Только большинство сказанного, сущая брехня. Но скользкий он тип, очень скользкий.

— Государь, мы это… — Проговорил, поводя плечами, один из бойцов сотни Якова. — Мы — то вот это все как услышали, так и это.

Понятно, запудрил мозги моим людям. А они, раз сдался, раз такое говорит, решили может и правда полезный человек. Толковый.

— Иван Бедринский, так?

— Все верно, государь мой. — Он поклонился. — Благодарю, что имя мое и род мой знаешь. Это так важно и говорит о мудрости твоей.

Краем глаза видел, что Яков все это слушает, покашливает, и лицо его кривится от нарастающей злости. Он уже понимал, что его люди ошиблись, и этого черта надо было вводить связанным и допрашивать. Видимо им нагоняй светит за такое. Но судя по всему, этот Бердинский, человек умеющий языком отлично работать, обманывать, вводить в заблуждение и навязывать свое мнение.

— Ну что, Иван, скажешь? Как же так вышло, что ты в войске самого Лисовского оказался?

— Лисовского? — Глаза его полезли на лоб. — Нет. Нет, государь мой! Я из псковских служилых людей. Род мой уважаемый, я так что-то вроде боярина.

— Сенатор? — Усмехнулся я. — Сенатор Рес-публиции?

— Так это… Это же все слова, государь. — Он расплылся в улыбке. — Власти — то нет, тут ляхи под боком, тут шведы, ганза опять же. Смута, власти нет, из Москвы писем мало идет. Воевода… — Я видел что он подбирает слова и пытается пройти по тонкому льду. — Ну купцы — то собрались и порешили, что пока все так, пока Смута, то будет у нас Рес-публиция и сенат. Ну а всех людей. — Он подбоченился, вытянулся, придавая себе более значимый вид. — Всех людей уважаемых в сенаторы избрали, да. И купцов и служилых.

— И сколько же у вас в сенате шляхтичей из Речи Посполитой, а Иван?

Он закашлялся.

— Так то… Так то наемники. От разбойников чтобы землю нашу защитить.

— А чего ты тогда здесь делаешь и другой русский город осадой держишь? Разве Волот земля псковская?

— Так… Так это… — Мои вопросы явно выбивали ему почву из-под ног. Вдохнул, выдохнул. — Я как на духу! Я все расскажу! Я же знаю! Я там сидел! Государь! Эти паны, их наняли чтобы Рес-публиция росла и сил у нее больше было. За всем этим ганза стоит. Деньги их. Хотят чтобы Псков как перст встал, и через него торговля шла. Чтобы он как зуб вгрызся и в твое… Наше! Наше царство, государь мой! И шведам бедой стал. Ганзейцы проклятые денег нам дали. Торг вели, наемников обещали.

— Так почему гетман Рес-публиции у вас Лисовский? Колдун, убийца, душегуб? Я вот чего не пойму. Что-то не сходится.

— Так это все Плещеев, падаль такая! Мы ему говорили, нельзя. Никак нельзя! Но у него силы — то много, все за него. И Лисовского он знает давно. Вот и сговорились, государь! А мы что, мы же не могли! Никак не могли! Как против — то? — Вопил он нервно, пытался разжалобить.

Из плюсов я услышал хотя бы одну фамилию.

— Ладно. — Махнул рукой. — Ты садись. Давай по существу. Что такое эта ваша Рес-публиция и кто там главный?

— Так сенат. — Проговорил он, плюхнувшись назад. — Собором мы…

— Какой сенат? Ваня! — Теперь уже я сам поднялся. Ты мне голову не морочь, а то мигом на веревке повиснешь. — Какой сенат? Если ты говоришь, Плещеев! Толково давай все и по существу! А ни то, позавидуешь тем сотоварищам, которые от наших пуль пали.

— Я… Я… — Заквакал он, а мои люди заулыбались. Они тоже поняли, что он обдурил их, и с удовольствием лжеца и обманщика отходили бы плетью.

— По существу.

— Я все скажу! — Взревел он. — Все! Про всех!

— Не сомневаюсь. И не дури.

Пленник оказался действительно полезным. Вывалил на нас очень и очень многое про эту их Рес-публицию.

Если выкинуть добрую часть того словесного недержания и дикого потока, то получалось следующее, по версии Ивана Бедринского, в которую он верил. Но я вот сомневался, что этот человек в курсе прямо всех глубинных действий. Но версия была складная. Возможно имела иную основу, и за Ганзой стоял кто-то еще, но кое-как он прояснил ситуацию.

Псков с началом Смуты все отчетливее откалывался от царства. Пока Деметриус, Годунов, Шуйский и еще один Деметриус, а также прочие, менее важные личности, решали чего там в Москве, кто главный, кто кому чего должен и кому служит. — Псковичи делали бизнес. Дела решали и торг вели. И с каждым годом приходило у них понимание, что слабость Москвы им на руку. Осада Смоленска стала важной вехой в идее отколоться. Почему? Да потому что у Москвы, независимо от того, кто там и как станет править, будут иные проблемы. Не до Пскова им будет. Шведы грызлись с ляхами и ослабляли друг друга. Только вот на кого-то надо было опереться.

И тут пришло счастье откуда не ждали. Хотя я не верил, что так оно случилось само, и скорее всего купцы прорабатывали это несколько лет. Только вот Иван подавал все это как благословение господне.

В общем удалось сговориться с Ганзейскими купцами.

А раз сговорились, то всех несогласных пришлось… Тут Иван использовал очень мягкие выражения, но я понимал что кого-то убили, но многие сбежали. Причем, судя по всему и исходя из косвенных слов и ответов на наводящие вопросы, сбежали они еще раньше, чем завертелось самое жаркое. Сбежали в Новгород весной в надежде найти там поддержку.

Новгород стоял крепко за Шуйского и за Москву. Воевода там был жесткий, и решил что это мятеж. А он в целом им и был.

Ну и началось противостояние. Чтобы не проиграть в нем, Рес-публиция наняла нескольких полковников. Просовецкого, Лисовского и его людей. Это невероятно усилило сторону Пскова, и чаша весов качнулась к нему. Новгород не мог противостоять таким силам и ушел в глухую оборону. Шведы за границей молчали. Новгород просил у них помощи, и это стало для Рес-публиции важным козырем. Они стали распространять информацию о том, что Новгород сам хочет отколоться и стать шведским, а они нет, они не такие. Они сами по себе. Пока Смута, а там, там посмотрим.

И последние несколько месяцев, все это лето, между Псковом и Новгородом конфликт только нарастал. И последний месяц перерос в настоящую войну. Не просто пограничные конфликты, а прямо уже и осада крепостей.

— Просовецкий стоит под Порховым. Лисовский и малый отряд из нас, дворян, бояр, служилых людей Пскова, здесь должен был городок взять. Потом Старая Русса, ну и на Новгород бы мы пошли.

— Так, а кто в Рес-публиции главный и чего там Деметриус, в каком он значении?

— Так сенат же. — Дрожащим голосом после долгого рассказа, выдал пленник.

В этот момент в шатер зашел Сапега, осмотрелся и двинулся ко мне. Сел напротив пленного. Тот икнул, замолчал.

— Какой сенат? Ты сам говорил про Плещеева. Кто еще?

— Так это. Все, кого тушинцы к нам засылали. — Пленник смотрел во все глаза на Яна Петра, видимо понимал кто перед ним. — Ясновельможный пан вот знает их всех. Федор Михайлович Плещеев. Претор.

— Кто?

— Это. Претор. Ну что-то типа императора.

Я провел рукой по лицу. Изумление меня просто переполняло.

— Император? Серьезно?

Пленник пожал плечами.

— Я человек маленький

— Ты же сенатор, боярин или кто ты, черт? Ты определись! — Проговорил зло, показывая высочайшую степень раздражения.

— Сенатор. Но… Но на вече законы и дела — то делаются, все же знают как. — Почти простонал пленник. — У кого денег больше и власти, за того и все.

— Ладно, дальше давай.

— Лисовского гетманом назначили. Хотели консулом, но он только посмеялся и сказал что не знает кто такой консул, зато знает кто такой гетман.

Логично.

— Дальше.

— Иван Леонтьевич Луговской. Прекон. Это что-то на вроде распорядителя сената. Дьяк он. Еще князь Александр Жирово-Засекин. Он второй консул. Просовецкий третий. Иван Фёдорович Хованский, четвертый.

— Как много — то.

— Так, дело — то военное. Опасное. Лисовский сам своих людей привел, как и Просовецкий. — Продолжал сдавать всех пленник. — Жирово-Засекин, если так уж начистоту, государь, он всем дворянством псковским руководит. Как Шереметева выгнали.

— Шереметева? — Мне вспомнился боевитый боярин, рисковавший жизнью на безымянном поле и встреченный мной в Москве. Горячий, злой. Может родственник его.

— Да. Петр Никитич Шереметев бежал в Новгород. — Закивал Иван. — Еще Иван Фёдорович Хованский, он это. Он на севере в Ивангороде. Тоже сенатор. Ну и там всяко кто поменьше. Городков — то к нам много прибилось. Все до Великих Лук, выходит, на юг.

— Ян Петр, знаешь кого? — Перевел я взгляд на ясновельможного. — А этого человека, знаешь? А то смотрит на тебя, словно знакомы вы.

Повисла тишина.

Сапега кашлянул.

— Государь московский, этого человека не знаю. А названный им Плещеев, так мы его да, окольничим в Тушине сделали. Считай почти боярин из думы нашей. Трубецкой их всех хорошо знал. Только. Только разбежались все эти думные люди, когда Скопин к Тушино двинулся. Струхнули. А этот, этот как раз — то и не разбежался. Он с Лисовским на севере тогда был. Самозванец… — Он вздохнул. — Деметриус, тот что из Северской слободы. Сын Веревкин его туда послал. Во Псков. Ну видно они с Лисовским тут как-то территорию делили, а потом против Новгорода встали. Вместе.

Лицо воеводы Волота выражало полное обалдение. Человек не на словах ощутил, что сидит за столом государя. И тут Деметриус, Лжедмитрий, Матвей Веревкин. Он аж от слов этих икнул.

— Князь, Александр Жирово-Засекин, тоже окольничий, тоже наш. — Продолжал Сапега. — Его мы во Псков — то и слали. Думаю, мыслю, государь московский, с Плещеевым у них там все не очень добро. Они же за кормушку бороды друг другу повыдергивать могут.

— Вот как. — Хмыкнул я. — Давай подробнее.

Сапега подкрутил усы, задумался.

— А что подробнее? Это мысль моя. Если кратко. Плещеев очень уж властолюбивый. Да как и все мы. — Улыбнулся невесело. — Вряд ли он власть свою с кем делить будет. Раз во Псков пришел, то попытается под себя всех там подмять. Жирово-Засекин, сума переметная, но вроде бы наш, но перелетал не раз. Слыхал про Тушинские перелеты? Господарь московский?

— Слыхал. — Ответил ему.

Читал в прошлой жизни. Когда боярин или какой иной важный человек и у Шуйского и у Деметриуса пасся и, как мудрый телок, пытался у двух мамок сосать. И туда информацию сливал и туда. Отсюда и название, Тушинские перелеты. День там, день тут. И обе стороны заинтересованы в этом, потому что люди такие сливают сведения и туда и сюда. Вроде как двойной агент. И каждый из цариков считает, что вот именно ему — то он и верен. Вместо того, чтобы вздернуть такого побегушника, улыбается ему.

— Вот. — Протянул Ян Петр. — Жирово-Засекин из таких. Тоже властолюбив, но хитер, зараза. Плещеев — то молод, ему тридцать, а этот князь… Ему палец в рот не клади. Или как там у вас в Москве говорят.

— Как — то так. Что про остальных?

— Да что? Иван Леонтьевич Луговской дьяком был при Засекине. Но себе на уме. Толковый книжник. Я с ним особо дел — то не имел. — Сапега вновь коснулся усов. — Наше дело рыцарское, а его бумажки писать.

— Ясно. Хованский и Просовецкий?

— Второй, атаман казацкий. Что-то вроде Лисовского. — Сапега перекрестился. — Не такой… — Он кашлянул. — Не видел я за ним всего того, что мы о Лисовском знаем. Но злой, что есть то есть. А кто добрый из нас? Кроме тебя — то и нет никого. — Он склонил голову в знак уважения.

Ага. Прогиб засчитан, галочку поставил. Но идею я понял.

— А Хованский?

— Этого не знаю. Мыслю, из псковичей он или Шуйским ставлен, но раз с тушинцами, то на их сторону перешел. Смута. — Усы вновь были поправлены, подкручены. — Вы тут сами не разберетесь кто кому служит и перебегает. До того как ты людей собрал, все на волоске в царстве московском висело. Государь московский.

Еще один прогиб. Что-то лести уж больно много из его уст идет.

— Ты с шляхтой пленной поговорил?

— Да. — Кивнул он. — Человек пять можно образумить, остальные. — Рука его положила крест на грудь, а голова качнулась из стороны в сторону. — Не думаю я про них, как про союзников. Им война, как мать родна. Пойдут за Ходкевича.

Я повернулся к Акиму Дубову.

— Воевода. Тебе холопы же нужны? Город восстанавливать, посад. Разрушено же все.

Тот закивал, заворчал, прокашлялся.

— Да, государь мой. Да, конечно. Без людей — то как оно.

— Значит всех пленных тоже по описи тебе оставляю. Судить самых лютых душегубов, что подле Лисовского были, мы попробуем. — Уставился на Бедринского. — Ты вот мне, мил человек, все сейчас и расскажешь. А за это. — Улыбнулся. — Гостем мне будешь и во Псков вместе поедем.

— Я — то… Государь. — Он вскочил, поклонился.

Видно было, что наши разговоры без его участия прилично так напугали псковского помещика. Он всех сдал, надеялся на то что ему оставят жизнь и вознаградят, но сразу того не случилось, и в процессе нашего разговора все больше и больше опасался он, и это видно было невооруженным взглядом.

— Государь, благодарю за доверие, благодарю. Мне бы только домой вернуться. Я там тебе всем послужу. И мыслью своей и опытом, и словом, и златом. Я же не последний во Пскове человек.

О как заговорил.

— А вот скажи мне, Иван. — Уставился на него пристально. — Если скажем под Великие Луки войско придет в несколько тысяч от Смоленска. Русское, мое войско. Осадой там встанет, и гонец, это все видя, к Пскову уйдет, что будут там делать?

Он захлопал глазами.

— Думаю. Думаю государь. Думаю. — Он точно пытался собраться с мыслями. — Во Пскове войско собирается. Гетман Лисовский и Просовецкий, это хорошо, это сила великая. Но, чтобы Новгород бить, нужно больше людей. После всех боев отступили мы, собрались и готовились выступать вскорости. — Он задумался. — Мыслю, что войско решит двинуться к Лукам и вестового к Лисовскому пошлет. К нам — то есть. Или через нас.

— А Просовецкий?

Сенатор задумался еще глубже. Лицо его исказила болезненная гримаса. Так глубоко, так страдальчески он размышлял.

— Не ведаю. Тут сложно, государь мой. Очень сложно. Порхов очень важен. Порхов если взять, то к Волоту за пару дней выйти можно. Мы же это. Мы же слали вестовых в Псков, что Лисовский ушел с людьми на юг. Что тебя бить идет. — Глаза его вытаращились. Испугался, заблеял. — Так то… Так то…

— Ясно.

Выходило, что силы Плещеев и вся Рес-публиция соберут и двинут на Великие Луки. Кроме Просовецкого. А может он тоже захочет вместо осады, где поживиться — то особо нечем, разжиться трофеями. Ведь полевой бой против сил московского государя более перспективен, чем затяжная осада. А Порхов, он что? Разве сможет его гарнизон сделать хоть что-то псковской земле? Кто знает как себя атаман поведет. Но ничего, сил у него не так уж много. Что-то придумаем.

Остался последний вопрос. Не такой уж важный, но интересный.

— Иван, а что говорят про Деметриуса и, может слышал чего про Ксению Годунову?

— Государь. Слухи ходят, но мы — то тут давно сидим. Вестовой прилетел, улетел…

В этот момент, нарушив его речь, в шатер ворвался один из людей Якова.

— Государь. — Поклонился он, дышал тяжело. — Поймали гонца, от Порхова шел.

О, как удачно. Но в целом ожидаемо, должно же быть какое-то сообщение между городами.

— Веди. — Проговорил спокойно. Увидел на лицах собравшихся заинтересованность.

Пара минут, и пред нами предстал загнанный, испуганный паренек с подбитым глазом. Когда его вводили, я обратил внимание на хромоту, и руку он держал второй, повреждена или даже сломана. Вообще вида он был совершенно забитого.

— Чьих будешь? — Спросил буравя его взглядом.

— Я… Я…– Он замер, осмотрелся, захлопал глазами. С яркого дневного света в шатре ему было неуютно и слишком темно. Глаза пока не привыкли. — Вестовой Рес-публиции. Я к воеводе Фролу Лусскоу, коего здесь Лисовский оставил за себя.

При этих его словах Иван перекрестился, давая понять, что этого человека нет в живых.

— Вы! Вы! Не того схватили, собратья! Я свой! Я не новгородец! И не москаль!

Парень явно не понимал, кто тут теперь за главного. Письма у меня.

— Он пленных не видел, что ли? — Усмехнулся я.

— Так мы ему мешок на голову и привели. Государь. — Проговорил один из сопровождавших.

— Г… Г… — Заикаясь проговорил, явно не понимая что тут происходит, паренек. Прищурился. — Иван! Иван Бедринский! Я же свой. Сенатор. Я же тебя знаю! И ты меня!

— Господь с тобой, мил человек. — Процедил пленник, сидящий за столом. Ему явно было сейчас до самого себя и до своих проблем. Он пока что вполне успешно кое как вытаскивал себя и свою жизнь из той беды, в которую влип. Второй груз ему совершенно был не нужен.

— Знаешь его? — Усмехнулся я.

— Так я же его племянник троюродный. Родственники мы, воевода! — Парень не унимался. Лицо его было бледным. Видно, что организм молодой держался с трудом. На надрыве. Нога повреждена, рука скорее сломана. Сотрясение скорее всего. Чем больше я смотрел на него, тем больше понимал, что лучше бы его в лазарет. Но надо допросить, он же враг. Слуга Рес-публиции.

— Кто тебя послал?

— Иду из Пскова. Сам князь Александр Жирово-Засекин письма мне передал. Вести несу.

— И что за вести?

— Тучи темные над Рес-публицией нависли! — Выкрикнул он. — Московское войско под Великими Луками стало. Во главе самозванец, колдун, упырь сущий, татарвой купленный и на их деньги войско собравший, некий Игорь Васильевич Данилов.

Мои люди сильно напряглись, Сапега хрюкнул, мотнул головой. Глаза пленного Ивана полезли на лоб, он замычал что-то типа.

— Я не… Не знаю ничего.

Чтобы не довести здесь и сейчас до смертоубийства, я вскинул руку, останавливая своих людей от быстрого применения ими силового метода наказания за недобрые слова. Дал понять, что потом.

— Недобрая для Рес-публиции весть. — С трудом сдерживая смех, ответил вестовому. Тот все еще не понимал что происходит. — Еще новости есть?

— Да! Поручено мне достичь Лисовского и передать ему пакет. Что там не ведаю, но князь намекнул, что план по разгрому злодея московита.

— Еще?

— Еще добрая весть! В этом мраке, что навис над нами всеми. Истинный Император Руси, что у нас убежище попросил, что изгнан из дома своего и чудом спасся, женится. Свадьба завтра. Всем войскам радость великая. Праздновать и славить. Ведь знаем мы все. Что по весне войско соберем и двинем упыря Игоря из Москвы гнать.

— Свадьба. — Я все еще жестами давал понять своим людям, готовым уже изрядно порвать на части этого юного дурака, болтуна, вестового, что рано. Да и глупый он. Жалко мне его было отчего-то. Молодой совсем, безусый юнец. Мозги ему выкрутили в край. Жить да жить бы. А тут такое. Вздохнул, проговорил еще раз. — Кто с кем? Что за свадьба, поясни.

— Так говорю, воевода. — Он шмыгнул носом. Видно, больно ему становилось все сильнее и сильнее. — Император Московский и царица Ксения Годунова браком сочтутся.

— Дела. — Усмехнулся я. Весть была по — настоящему радостной, потому что нашел я Годунову. Не легка ее доля была, ой не легка. Но появилась надежда, что когда со Псковом моя операция выгорит, ее мучения закончатся. Или… Или они их двоих, как символ противостояния мне, возьмут в поход? Произнес после краткой паузы. — Так она монахиня же? Разве нет?

— То наветы все подлые. Она дева невинная. — Вскинул парень голову.

Ох, твоими бы устами. Девушке по жизни досталось так, что не позавидуешь. Увидеть как твоих родственников всех до единого убивают, брата, родителей, никому не пожелаешь. А что потом с ней люди Лжедмитрия первого делали? Одному богу известно через что она прошла. Тут Шуйский конечно молодец. То, что он ее в монастырь отправил, решение верное. Но как оказалось, не защитил ее монастырь, не спас. Да и я не уберег. Не мог разорваться. Либо Москва сгорела бы, либо одна жизнь спасена была. Выбор, как будто, был очевиден. В момент его я даже не думал о том, что надо ею заниматься. А вышло вон как.

— Слава Рес-публиции и Императору! — Выкрикнул надрывно парень. — Собратья. Поесть бы мне чего и… — Хлюпнул носом. — Коня — то… Коня моего.

Стоял, вот вот разревется.

— Чего с ним делать — то, государь? — Удивленно и как-то ошалело произнес одни из тех, кто привел его сюда.

По-хорошему портки снять и хворостиной отхлестать, может поумнеет. Но у него и так рука сломана, нога повреждена. Какой он к чертям вояка. Дурак, обманутый дурак с промытыми мозгами.

Я поднялся, двинулся к нему. Смотрел и видел в нем другого парня. Который ради меня, ради нас всех, жизнью своей пожертвовал. Некрас Булгаков из рязанцев, что к Шуйскому в войско пошел и замучили его там. Такой же молодой. Только этот на другой стороне был. И…

А как я мог отдать приказ убить его? Чем я лучше Шуйского тогда? Если таких дураков, юнцов казнить велю.

Подошел я к нему, взглянул в глаза.

— Знаешь кто перед тобой, парень? — Проговорил спокойно. Смотрел, оружие у него отобрали, опасности никакой он не представлял. Стоял, мялся, боялся. Больно ему было, но держался он.

— В… воевода. — Простонал он. Парень все более отчетливо понимал, что здесь что-то не так. И вообще не те люди здесь, не к своим он попал. Хотя лисовчики вполне могли с ним сделать примерно то же самое, что сейчас случилось.

— Нет. Парень. Я Игорь Васильевич Данилов. Тот самый упырь. — Хмыкнул, смотря ему прямо в глаза.

Он замер, глаза расширились. Лицо исказила дикая, безумная, полная боли гримаса.

— К… Как. Как возможно? Не… Нет… — Парень было дернулся. Но его тут же схватили. — Нет! Нет! Не надо! Прошу! — Заорал он, что есть силы. — Это. Это шутка! Собратья! Не надо!

В глазах я видел панику, бессилие, и сердце мое полнилось жалостью.

Вздохнул.

— Чего с ним случилось? Чего такой помятый?

— Так с лошади свалился. Точнее. Лошадь не удержал, она понесла, мы ее подстрелили, ну и. Вот, государь.

— Ясно. Упырь значит. Колдун. — С усмешкой произнес, смотря на паренька, который обмяк на руках моих служилых людей, хлюпал носом и слезы лились из его глаз градом. Слезы бессилия, страха, непонимания. Весь мир сейчас разваливался. Все мысли о великих свершениях и юношеский максимализм налетели на несгибаемую реальность, словно суденышко на рифы.

— Нет… Господь сущий, иже если на небесах… — Слышал я молитву, которую он пытался выдавить из себя.

— Да, парень, помолиться дело хорошее. — Проговорил я. — Как же вышло так, что мы, люди одной крови, одной веры, одного царства, друг друга убиваем. Кто за нашими плечами этот пожар раздул? Какая тварь вселила в сердца наши ненависть друг к другу. Кто обманул нас?

Собравшиеся смотрели на меня с пониманием. И по глазам почти всех. Сапега и Иван пожалуй были исключением, я видел, что понимают они о чем я говорю.

— Как же так вышло, что вот такие юнцы встают против таких же? Рязанец на псковича? Смолянин на нижегородца? Кто с Поля пришел, на туляка? И все против всех. — Мотнул головой. — Больно. Больно собратья. — Вскинул голову. Добавил. — Но верю. Скоро кончится все это. Парня к лекарю. А потом здесь оставить, в Волоте. Пусть видит, чего его Рес-публиция тут делала. А еще лучше, как вылечится, храм строить в Холм. Ему там местные про Лисовского все наглядно покажут и расскажут. Про то, за какого упыря он сам стоял.

Все замерли, слушали и понимал я, что фраза моя и действия запали им в души. Простым людям.

— Христолюбив ты, Игорь Васильевич. — Раздалось из-за спины. То Яков поднялся и не срываясь на кашель, что удивило меня, произнес дальше. — Христолюбив наш господарь и милостив. Для него каждый русский человек ценен. И даже этот. Этот вот, что разум потерял, которого обманули и на нас натравили, речи научили говорить злые. И то ценен.

Повисла тишина.

— Работаем, собратья. — Вскинул я руку. — Совет окончен. За дело.

— Слава государю! — Выкрикнул один из людей сотни Якова. Остальные вторили тем же.

Дальше был запоздалый по времени обед. Мой Ванька расстарался, из найденного в лагере, приготовлено было очень вкусно, каша, овощи, мясо даже нашлось. Мои бойцы тем временем занимались разбором имущества. С Волотом наладился контакт, люди поняли что осада снята, выбирались из крепости, осматривали свои дома. Уверен, кто-то из них плакал, кто-то сжимал в злобе кулаки. Но, Смута, война, дело такое.

Воевода их после застолья уехал, оставив людей грамотных. Сказал, что под вечер вернется. Ему нужно было в городе быть, дел — то много поделать. Служилые его люди это одно, с ними попроще, а вот те, кто из посада, иное. С одной стороны, они после сидения уже не в его юрисдикции. Это я так из его слов понял, он конечно таких слов не знал. А с другой, бросить их на произвол судьбы он не мог. Нужно было понять и посчитать ущерб. Прикинуть кому где жить, и конечно разобрать кучу прошений и ответить на не меньшую гору вопросов.

Ну а я занялся своими делами.

Давыдов проделал уже многое из того, что нужно было, но один он явно не справлялся. Без Григория вообще все дела учета творить нам было не легко. Он был каким-то невероятным человеком, и как ему хватало часов в сутках, это отдельный вопрос.

Ну и мы до вечера работали. Дозоры расставлены. Дальние ушли далеко и должны были в течении завтрашнего дня возвращаться к нам и докладывать, что там дальше на запад. В Новгород так же был отправлен гонец. Пока время до ночи есть, ушел он. Не стал я ждать утра, лишние полдня, время.

Ну а дальше наступила ночь. Солнце закатилось за горизонт и лагерь, в котором мы остались, засыпал. Пленных к этому моменту по большей части отправили в Волот, там их допрашивали, расспрашивали уже после нас. Кого-то приговорили к казни. Но, это я уже считал делом не своим. Пусть те, кто творил ужасы, кто подражал Лисовскому, ответят по всей справедливости.

Ночь прошла спокойно. А под утро меня разбудили. Примчался гонец из Старой Руссы.

Странно. Быстро. Чудно.

Я, проснувшийся и сразу же погрузившийся в дела, задумался, пока одевался. Сам, без помощи Ваньки. Дал ему доспать несколько минут.

Как так вышло, что гонец примчался так быстро, и как посылавшие его люди рассчитали, что здесь уже не будет лисовчиков? Отправили на свой страх и риск? Не ценили людей, или думали что сможет человек в крепость пройти, и на самом деле он не ко мне, а к воеводе Волота прибыл.

Собрался, Богдан тоже был готов, потягивался, позевывал.

Растолкал Ваньку. Тот ошалело глянул на меня, уже собранного, на телохранителя.

— Проспал! Господин мой! Государь мой! Не гне…

— Спокойно. Ваня. Дела внезапные. — Успокоил его. — Работай, завтрак готовь, снаряжение, скоро выдвигаемся.

Он моргнул, закивал.

— Я все, я уже.

Ну а мы двинулись к крупному шатру. Ночевал я в одном из малых обычных шатров. Иван его вчера занял мне и телохранителям. А вокруг сотня Якова разместилась. Все как обычно, под присмотром своих людей. А большой шатер, да мало ли, слишком видная цель. Вдруг ночью кто дурить надумает.

Рассвет только занимался, было прохладно, сыро и промозгло. Чувствовалось уже что вот-вот и осень придет. Лес еще не желтел, все же август еще не осень, но первые признаки налицо. Да и север, здесь всегда быстрее приходит «очей очарование», воспеваемое нашими поэтами. «Печальная краса».

У самого шатра, под охраной троих моих людей, стоял покачиваясь гонец.

С первого взгляда было понятно, что мчался он во весь опор. Глаза слипались, не спал. Возможно не одну ночь. Хотя от Старой Руссы здесь не так чтобы далеко. Конно если гнать, то за полдня, часов за шесть долететь можно с заводными. Неужто так тяжело на нем сказалась ночная поездка?

— Господарь. Вот, от Старой Руссы шел, поймали.

— Я сам. — Процедил нервно, вздрогнувший и пришедший в себя вестовой. — Я сам к вам. Зачем ловить — то. Я же сам.

Мои плечами пожали. Ну а я припомнил вчерашнего побитого паренька Рес-публиции. Этот выглядел лучше. Более усталый правда, но не досталось ему совсем. Ну или самую малость и я не видел следов.

— С чем пожаловал?

— С кем имею? — Откашлявшись выпрямился он, приосанился. — Я от самого воеводы Волконского, Григория Константиновича. Письма у меня к… К человеку, именующего себя государем московским и русским. И к воеводе местному.

— И как же зовут именуемого… И вот это все? — Улыбнулся я ему. — И отчего ты решил, что здесь не лисовчики стоят? Ведь мы, ну или они. — Я еще сильнее расплылся в улыбке. — Осаду держали.

— Лисовский в плену! Лисовчики от такой новости бежать должны! — Вестовой вскинул подбородок. — Что? Казнить меня решите, тати? — Глянул налево, направо. — Я посыльный! Человек!

Что же вы все такие рьяные — то. Один именем Рес-публиции тут шумит, орет, а этот больно какой-то ошалелый.

— С Лисовским понятно. А как зовут царя московского?

— Говорить и письмо вручить я должен Игорю Васильевичу Данилову… — Он кашлянул. — Данилову-Рюриковичу.

— Так это я. — Усмехнулся по-доброму.

Вестовой малость опешил, глянул налево, направо, на тех кто охранял его.

— Государь? — Он чуть назад отступил, согнулся в поклоне.

А так чудно все начиналось, я-то уж подумал что сейчас он мне перчатку в лицо кинет с вызовом на дуэль, или чего еще. Не поклонился изначально в приветствии, ни слов каких добрых не сказал. А тут сразу изменился.

— Ладно, давай по существу. Игорь Васильевич, это я. Но я так и не пойму, откуда такая уверенность, что я тут и что люди Лисовского от крепости отступили.

— Так… Государь. В Старую Руссу служилые люди пришли. Они до Холма ходили. А там раньше Лисовский стоял. И там все им и рассказали. И про тебя, и про Лисовского. Предлагали сами догнать основное войско, смотреть на пленного.

— Быстро.

— Да, вестовой же от тебя к нам тоже добрался. А потом в Новгород, на корабле. Там же по озеру — то ходом водным много лодок движется. Быстро и сообщили. А воевода — то наш, он войско собирал, готовился на Лисовского идти. Вот и мы в Старой Руссе быстро оказались.

— Хорошо, что за письмо, что сказать велел?

— Письмо… — Он опять зыркнул по сторонам на охрану. — Письма два. Одно от воеводы, второе от. От шведского посольства в Новгород. — Лицо его изменилось, явно наличие северных соседей не очень радовало самого вестового.

— И чего шведы?

— Так в письме все.

— А на словах если, было чего? При моих говорить можно. Здесь всем как себе доверяю.

Вестовой дрогнул.

— Мне бы… Мне бы знамя или еще какой знак. Государь, я…

Понятно. Нужно показать ему символ того, что я не выдаю себя за Игоря Васильевича, не лисовчик или какой иной тать. Пантелея я будить не хотел, он и так по уже устоявшемуся обычаю самую темную ночную вахту стоял в моей охране. Сжал кулак, протянул вперед, показывая печатку с символом единорога.

— Знаменосец спит. — Усмехнулся. — А то что первому встречному не веришь, то толково.

— Не гневись. — Вестовой склонился в глубоком поклоне. — Прости меня грешного, государь московский. Но Смута. Велено проверить, иначе на словах даже под пытками велено не говорить.

— А письма где?

— У него. — Кивнул один из моих дозорных.

Вестовой быстро расстегнул кафтан и из-за пазухи извлек два бумажных пакета. Один небольшой, а второй прямо здоровенный, больше чем привычный мне, устоявшийся формат А-четыре.

— А на словах?

Принял, глянул на печати. На маленьком были нити и тяжелая, хоть и маленькая, свинцовая печать. На ней оттиск то ли кошки, то ли кого-то из семейства кошачьих. Зверь какой-то. Лютый с виду, клыкастый. А на большом конверте, из более дорогой плотной бумаги, печать уже имелась сургучная. На ней три короны. Королевская выходит, или… Надо бы у кого-то сведующего спросить. Сапега, точно. Этот знать должен.

Кивнул одному из своих людей.

— За нашим почтенным шляхтичем. Пробудить и пригласить. Скажи ему, что государь просит.

— Сделаю, государь мой. — Служилый умчался искать ясновельможного пана. Благо это было недалеко. Шатры, занятые шляхтой, располагались вблизи шатров сотни Якова. По факту мои самые близкие люди прикрывали и их тоже.

— Так, а теперь на словах.

— Григорий Константинович Волконский очень беспокоится. — Понизил голос. — Говорить с тобой он хочет. Что в письме писано. Новгород тебе сдать, чтобы никакой вражды не было. Говорит, решил так.

Это была хорошая весть, но за ней, и я ждал этого, должна была идти следом недобрая.

— А еще?

— Государь. На севере войско шведское собирается. Письмами своими ты короля разгневал. Люди его, что в Новгороде сидят, говорят что Карл очень раздражен и зол. Говорят, что война никому не нужна, все от нее устали и сговориться надо. Там в письме написано про то.

Сговориться значит. Отдать то, что Шуйским обещано было. Э нет, так не пойдет.

— Шведы истощены войной как и мы, и как Речь Посполитая. — Отчеканил я твердо. — Так почему мы должны отдавать что-то? Лучше разойтись миром и обменять некоторые приобретения на земли. У нас есть что предложить королю.

— Воевода на словах просил передать, что шведам веры нет. — Тихо проговорил вестовой. — Говорят с угрозами, но…

— Но?

Вестовой совсем покраснел, заозирался.

— Есть свидетели, что Рес-публиция и Смута во Пскове сделаны на золото шведской стороны.

Так, тут мне точно нужен Сапега. Этот полковник, Иван, говорил мне вчера что снабжают Псков ганзейцы. А это, исходя из логики торгового противостояния, вряд ли лучшие друзья Швеции. А тут ситуация совсем иным боком стоит.

Копнуть надо, а для этого мне Сапега ой как нужен. Я — то в наших боярских хитросплетениях кое как курс истории вспомнил, кто есть кто, знал. Да и то половину боярства чисто интуитивно делил на сторонников того или иного царика, еще до входа в Москву. На разные партии чисто по занимаемым местам. А вот со внешней политикой было сложнее все.

Но удивляло меня в речи вестового то, что угрозы шли в Новгород, а не в Москву. Казалось бы северный город, посредник. Ведь это я недобрые письма писал шведам. Да и опять же, а кому мои вестовые их передали. Пока что никто из них не вернулся и не доложился. Может в Москву конечно кто-то из них ушел. Только я тут блуждаю, черт знает где.

— Так. А мои гонцы к вам в Новгород приходили? — Решил уточнить я.

— Да. Думали мы, гадали, что делать и как. Я — то… Я — то просто человек служилый. Мне что скажут, то и делаю. — Перекрестился вестовой. — Что прикажут.

Замолчал.

— Так, и что же значит у вас в Новгороде есть те, кто под шведа пойти хотят?

Он вздохнул тяжело.

— Есть. Есть, государь, и это самое страшное. Григорий Константинович Волконский как раз этого — то больше всего и опасается. Рес-публиция эта проклятая с запада насела. Сама нас обвиняет, что мы под шведа легли. А они сами на чьи деньги — то Лисовского, упыря этого, наняли. — Вновь перекрестился, поклонился глубоко. — Спасибо что землю нашу от него избавил. Великая беда от него была, одна большая и много малых.

— Выходит Волконский решил помощи просить у меня.

— Новгородом управлять он из Москвы ставлен. И говорит, если Собор ты собираешь. Если войско за тобой идет, и Смоленск. Смоленск ты от ляха отбил. То такому государю присягать, дело первое.

— Толково.

Мы еще немного поговорили о жизни в Новгороде и том, что там творится. И тут привели Сапегу. Он был недоволен, заспан. Облачение его имело весьма расхристанный вид. Явно торопился, собирался впопыхах. Как никак, я зову.

— Государь московский. — Он подавил зевок, икнул. — Прощения прошу. — Еще один зевок. — В такую рань встаешь и уже… Уже работаешь.

— Да, дело у меня к тебе. Точнее даже разговор. — Махнул рукой в сторону шатра. — Зайдем. Ваньке прикажи. — Обратился к одному из охранников. — Пусть с готовкой поторопится. Накормит нас всех, и ясновельможного и гонца. А мы поговорим пока.

Служилый человек умчался с поручением, а мы зашли. В шатре было прохладно, прямо сыро и как-то, недобро, мрачно, неуютно. Но здесь заседать было проще и спокойнее.

Я разместился во главе стола, справа сел Сапега, слева чуть подальше, вестовой. Причем ощущалось, что чувствует он себя прямо не в своей тарелке. Богдан по привычке занял позицию за моей спиной.

— Тут дело какое, Ян Петр. Помощь твоя нужна и совет.

Лицо его выказало удивление.

— По молодости лет своих я не очень хорошо знаю гербы. На иное учили, как видишь. — Улыбнулся ему. — Войну вести, саблей махать, людьми управлять.

— Да государь, учителя твои. — Улыбнулся он невесело. — Тайные учителя твои пугают меня. Помогу, чем смогу.

— Вот письма. Гонец принес. Говорит, шведы войну затеять хотят.

Сапега нахмурился, но его выражение лица выглядело больше заинтересованным.

— Понять хочу. Ведь Швеция, как и Речь Посполитая, и Русь, Московия, как вы говорите, страны не… — Черт, знают ли они слово монолит? — Не единым королем управляемые. И как в Речи Посполитой, осада Смоленска была инициативой короля, но не сейма и не всей страны, так и в Швеции может быть желание начать войну, это мысли либо короля, либо части магнатов, придворных, людей высокого статуса, как ты, твой уважаемый дядя, например.

— Толково говоришь. — Кивнул Сапега. — Войну со Швецией ведет сейчас Речь Посполитая. То есть мы и они враждуем, это да. А вот кто тебе письма писал, король или магнаты, или какая-то их часть, тут сложно. Позволь на печати взглянуть.

Я пододвинул оба письма. Ян Петр прищурился, склонился над ними.

— Ну так это новгородское письмо. Печать воеводы Новгорода. — Вернул мне, и я тут же его вскрыл, пробежал глазами.

В целом, ничего нового в нем не было. То же самое, что и на словах передал вестовой. Воевода признает меня царем, желает под крыло Москвы вернуться. О Шуйском ни слова. Просит помощи с Псковской Рес-публицией и молит о том, чтобы я разобрался с северными соседями. В письме четко прослеживалась легкая паника по поводу того, что шведские силы могут вторгнуться на территорию Руси, а в городах, особенно в самом Новгороде, может вспыхнуть восстание. Люди от Смуты устали, и деньги уплаченные подстрекателям, могут хорошо подействовать. К тому же во Пскове есть император Деметриус, и это воеводу раздражало и пугало. Вдруг шведы смогут его как-то использовать.

Вообще по письму складывалось ощущение, что Григорий Константинович Волконский с удовольствием послал бы меня к чертовой бабушке, если бы имел на это силы. Но ввиду отсутствия у него сил он был готов присягнуть кому угодно, кто мог бы освободить его от двух бед — Лисовского и шведов. Именно Лисовского, а не столько Рес-публиции. Судя по подтексту прочитанного, со Псковом он воевал только потому, что тот пытался оттеснить его с исконно принадлежавших Новгороду городков. Ну а воеводе показывать слабость, это риск вообще стать изгоем. Выберут кого-то еще.

Пока я читал, Сапега изучал вторую печать. Вертел в руках запечатанное письмо.

— Ну так что? — Я закончил, отложил первую бумагу.

— Это не королевская бумага. — Пожал плечами Ян Петр. — Тремя коронами запечатываются все дипломатические документы Швеции.

— Это что значит? Поясни.

— Государь московский. Есть родовая печать дома Ваза. — Начал Сапега с толикой удивления в интонации. — Это сноп сена, собственно, Ваза. Им запечатывается личная переписка короля и тех, кому он эти письма отправляет. Стало быть, не лично король писал тебе это письмо. Далее. Есть еще коронованный лев. Им король запечатывает особо важные письма. И. — Сапега подкрутил свои усы. — Думаю если бы вы вели переписку с королем о некоторых ваших взаимообещаниях, или взаимообещаниях скажем Шуйского и Карла, то письмо было бы запечатано именно такой печатью, и вестовой гонец был бы не русским человеком, а шведом. Либо они бы шли вдвоем.

— Так, а швед был? — Решил уточнить я у гонца, сидевшего и озиравшегося по сторонам. Его то морила усталость и он начинал клевать носом. То он дергал головой, дрожал, протирал лицо и глаза, бросал взгляды по сторонам… И все это повторялось вновь.

— Государь. Какой швед?

— Письмо тебе кто дал? Сопровождал ли тебя кто-то?

— Письмо дал сам Григорий Константинович Волконский. Шведа не было. Ему его шведы передали. В Новгороде их гостевой двор есть. Как не быть.

— Вот. — Протянул Сапега подкручивая ус. — Тремя коронами любой документ можно запечатать. Это да, официальное письмо. Но видел ли его вообще Карл Ваза. Государь московский, я очень сомневаюсь, что он вообще знает об этом письме. Но что же там?

— Пока, как видишь, не читал. Ясновельможный пан.

Я принял от него бумагу, вскрыл и погрузился в чтение. На удивление написано было на русском. Титулование только шло на шведском. И, насколько я понимал, там как раз было написано, что это король, Карл девятый, именем своим и прочия и прочия.

А дальше текс.

Если кратко, то текст о том, что Карл очень недоволен происходящим в Московском царстве. Он доверился своему собрату царю Шуйскому. Отправил ему самого опытного своего полководца и друга. По просьбе собрата нашел ему отважных наемников, выделил людей из своего воинства, отважных шведов, и послал их для помощи собрату Шуйскому, потому что тот обещал ему за это некоторые оговоренные земли и титулы.

А в Московском царстве все поменялось и преемник Шуйского, несмотря на изменения, должен помнить о данных предыдущим царем обещаниях и выполнить их. В случае, если условия соглашения выполнены не будут, то Швеция будет вынуждена повести свои войска на Новгород и взять то, что ей было обещано силой.

Но «мы», так и было написано, рассчитываем что приемник Шуйского выполнит свои обязательства и поспособствует передаче Швеции всего обещанного.

Сроку до первого снега.

Я оторвал взгляд от написанного.

— Чего там? — Спросил с интересом Сапега.

Я миг думал, стоит ли показывать ему бумагу, а потом решил, что не я же заключал со шведами какие-то обязательства. Не я, а Шуйский собирал людей, чтобы воевать с шляхтой на территории Русского царства и обещал за это Ивангород и Корелу. Так что плевать, потому что отдавать эти земли я не намерен.

Ян Петр углубился в чтение. Ну а мне никак не давало покоя несколько вещей.

Первое. Написано не на шведском, а на русском. Это как-то чудно для официального письма. Сапега был прав, такие письма от короля к царю должно везти посольство. Да и в целом ультиматум, переданный через какого-то русского гонца, больше похож на необоснованную угрозу или злую шутку. Второе. Кроме титулования нигде не указывалось напрямую, что это требует Карл. Обезличенное «мы». Не было никаких требований по выдаче Делагарди, вопросов о судьбе экспедиционного корпуса. Ничего. Просто факт — новый царь, кто бы ты ни был, отдай то, что обещал другой человек или «мы» нападем.

— Ну что скажешь? — Судя по лицу Сапеги, я видел что ему есть что мне рассказать.

Он поднял палец, дочитывал.

— Момент. — Затем оторвался, расплылся в довольной улыбке.

— Ну так что? Ясновельможный. — Я принял его игру и тоже улыбался, только далеко не по доброму, а больше зло оскалился.

Сапега глянул на собравшихся, на меня.

— Может нам поговорить без лишних ушей, государь московский?

Я глянул по сторонам. Махнул рукой. Люди стали выходить, вестового вывели. Остался я, Сапега и сопящий рядом Богдан. Ясновельможный глянул на казака, пожал плечами, подсел поближе, чтобы говорить тише.

— Я рыцарь, воин а не политик. — Начал он издалека. — Мой дядя, да, человек мудрый и много знающий. Рассудительный и… — Он погладил усы, сбился. — Ладно. Скажу как есть, и что думаю. Но это может быть неправдой, потому что в политике зачастую правды меньше, чем в портовом борделе.

— Толково. Иного я от тебя не жду. Все понимаю. Говори.

— Швеция не так крепка, как кажется. Да, сейчас у вас Смута. У нас король. — Сапега задумался, поправился. — У нас сейм, а не король во главе Речи Посполитой. И казалось бы глядя на северных соседей, можно увидеть жесткую руку. Но, Карл старик. Ему уже шесть десятков. А это не мало. Он зол и жесток. Не знаю, слышали ли у вас на Руси и в Москве про Линчёпингскую кровавую бойню?

Я мотнул головой. Этого в истории я не знал. Варфоломеевская ночь, да, а тут видимо что-то поменьше было, но судя по названию не менее трагичное.

— Да. Наш Сигизмунд к этому тоже конечно руку приложил. Хотел, хитрец, усидеть на двух тронах. Швеция и Речь Посполитая. Но его выбили с севера. Католиков там не любят, не усидел. А потом. — Сапега вздохнул, перекрестился. — Храни их души господь. Пятерых казнил Карл.

— Пятерых? — Казалось как-то мало для того, чтобы называть это бойней.

— Думаешь мало? А если в один день ты решишь казнить пятерых самых крупных бояр, самых богатых землевладельцев? Если бы Сигизмунд в один день решил убить пять глав родов. Сапегу, Мнишек, Радзивилла, Потоцкого и скажем Ходкевича. Или вместо Мнишек, черт с ним, Дорогостайского, не такого богатого, но уважаемого маршалка Великого Княжества Литовского, то что?

— Что?

— Да не было бы Речи Посполитой. Не было бы Сигизмунда. Сейм такое потом устроил бы, что Вазу у нас проклинали и поминали похлеще чем того Влада Цепеша, о котором мы с тобой говорили.

— А этот значит смог?

— Смог. — Качнул головой Сапега. — Смог и получил в ответ ненависть, холодную, тихую. Запугал всех. Но люди же не забыли.

— Но, причем тут письмо?

— Да притом, государь московский, притом что оно не королем писано. Магнаты свою игру ведут. Магнус Браге, старик неуемный. Злобу затаил, это точно. Он в Швеции человек уважаемый. Он, как говорят, всегда в Риксроде…

— Где? — Перебил его я. Слово незнакомое было.

— Риксрод, сейм, дума по вашему. Боярская. Вот у вас там кто? Мстиславский? Или кто еще глава всех заговорщиков и противник крепкой царской руки? — Улыбка расплылась по лицу Сапеги. — Или Шуйский? Сам занявший место неугодного царя?

— Не важно, не про нас разговор. — Я слушал очень внимательно, информация — то очень важная. Нужно понять кто нам противостоит и как разбить такого противника. Ведь логика «Разделяй и властвуй», она всегда помогает. Если враг не монолитен, то стоит поглубже загнать заступ, увеличить раскол, и они там все передерутся к чертям собачьим. А мне такое только на руку.

— Риксрод. Он там главный человек. Уважаемый Магнус Браге.

— А еще?

— Еще знаю Аксель Оксеншерна. Молодой, но… Как ты, такой же дерзкий и опасный, умелый и грамотный. — Сапега погладил усы. — Но вроде он сейчас в Дании.

— Дании?

— Швеция своих соседей не очень-то жалует. — Хмыкнул он. — Ни нас, ни вас, ни Данию, ни Ганзу. Силу набирает и хочет все море Балтийское сделать своим, шведским.

— Хороший план. — Усмехнулся я. — Плохой для нас.

— Да. И для тебя, и для меня. Но для короля, хороший. А если он не удастся, то у Риксрода будет все больше вопросов к королю. Не так ли? Понимаешь?

— Пока не очень.

Я все отчетливее понимал к чему он клонит, но мне хотелось, чтобы Сапега высказал свою точку зрения. Все же, несмотря на то, что говорил он о себе, как о слабом политике, понимал он в этом деле ощутимо больше. И самое главное, он знал имена. Моих познаний хватало на то, чтобы прикинуть кто как и с кем связан, раскрутить за ниточки, прикинуть кого как подергать и на кого надавить.

Черт. Тут я вспомнил Алистера Мюррея. Тот самый наемник, который после выигранной на Безымянном поле битвы, пришел ко мне с предложением поговорить о грядущей Тридцатилетней, так я знал ее в своей истории, войне. Он предлагал писать кому-то, договориться о встрече. Потом никаких сведений не было. И понятно, пока вестовой уйдет, доберется. Пока вернется, это и месяц пройти может и три. Да и где нас искать, мы же не сидим в Москве или под Смоленском, воюем, и я войско вожу.

Жаль он не с нами. Остался в Великих Луках. Надо бы туда и расспросить его получше. Может быть уже и пришел некий ответ. Может быть кто-то желает со мной говорить. Только кто?

Я смотрел на Сапегу и думал. А он продолжал излагать свои мысли.

— Письмо запечатано не королевской печатью. В нем намек, что мол оставьте нас или война. Договор заключался между двумя, на тот момент, правящими особами. Царем Василием Шуйским и королем Карлом Девятым.

— Так. — Проговорил я.

— Как думаешь, сколько людей знало о том, что там написано, и что вы должны по этому договору?

— Думаю не много.

— Верно. Я вот не знал до того, как прочел.

Я рассмеялся.

— Видишь, Ян Петр, никаких секретов у меня от тебя нет.

Он почему-то помрачнел, мотнул головой.

— Ладно. Давай так. Кто будет с тобой воевать?

— Король.

— А нужна ли ему эта война?

— А что там с Данией? — Поймал я ход его мыслей. — А еще есть же Ходкевич в Ливонии. Война же с Речью Посполитой не окончена.

— Верно. А еще есть Ганза, которая тоже играет какую-то игру.

— Получается, Ян Петр, короля хотят втянуть в еще одну войну. На нас — то этому… Думе их. — Слово в голове моей пока не уложилось.

— Риксрод. — Кивнул Сапега.

— Риксроду на нас плевать, но если мы с королем сожрем друг друга из-за взаимных амбиций им — то только лучше. А что там дальше? У старого короля же есть приемник?

Я припоминал, что именно наследник в одиннадцатом году известной мне истории будет руководить шведскими силами на севере страны. Делагарди и Горн тогда топтали наши земли, но сейчас один сидит пленником в Москве, а второй отправлен к черту на кулички. Под Воронеж и на Дон для подготовки войны с Татарами. Кормим, зарплату платим. А восстанут, им же хуже. Домой никто же не вернется. Даже если хоть какой-то успех будет.

— Есть приемник. Принц Густав Адольф. Второй вроде бы. Только он что у нас Владислав, молодой. Думаю, у нас Сейм на сына короля давить может и хочет, так и там Риксрод. Скинуть старика и поставить управляемого человека.

— Толково.

— Толково. — Повторил за мной Сапега. — Получается письмо написано кем-то из приближенных к королю людей из их аристократии, раз печать с тремя коронами стоит, но сам король не видел ее и не знает. Это попытка вынудить тебя к более жестким действиям. — Он погладил вновь и без того безупречные усы. — Думаю, бросок кости. Молодой, шведы думаю о твоих подвигах наслышаны. Может про Сигизмунда еще не знают, но о том, что новый царь на Руси есть, слышали. А раз молодой и боевитый, самого Делагарди в плен взял, то почему бы не использовать его против короля.

Я задумался.

А что если сыграть под их дудку? Что если не мириться, даже не пытаться, а ударить всем что есть после Пскова. Осенью. Ждут они такого? Скорее всего ждут. Думать надо, крепко думать.

— А что про Рес-публицию думаешь, Ян Петр? — Спросил задумчиво. — Я мыслю, что не ваших рук это дело, не Речи Посполитой и не Ходкевича.

— Ходкевич рыцарь. — Кивнул головой Сапега. Да и денег столько, чтобы снабжать целый город, нанять Лисовского, Просовецкого и их людей, у него точно нет. Это же пять тысяч человек. И это только два полковника.

— У кого есть? — Задал я прямой вопрос.

Он кашлянул.

— Боюсь… Боюсь, что у Радзивиллов могут найтись. Но, это их очень сильно ослабит. Ганза… Я не верю в сказки того сдавшегося в плен сотника. Ганза сейчас не так сильна, как в моем детстве, и тем более как пятьдесят или сто лет назад. Города враждуют друг с другом. Их давят Голландцы. Один город не потянет, а все вместе.

— Они никогда не соберутся. — Закончил я за него фразу.

— Верно, государь московский, верно. — Вздохнул, задумался. — Я не политик. Но думаю, что это могли быть шведы. Не король, не сам Карл. Ему нужен сам Псков, а не какая-то Рес-публиция.

— Зачем тогда это все? Что думаешь?

— Не знаю. — Медленно протянул он. — Очень сложно.

Игра действительно была сложной. Пока что выходило, что некто. Радзивилл, Ганза, ее я со счетов не списывал, или шведские магнаты вложились в организацию на юге расколотой Смутой Руси республики, выходившей из состава Московского царства. Зачем? Получить союзника, с которым можно торговать, через которого можно проводить торговые операции?

Зачем это Радзивиллу? У него есть свои порты. Навредить шведам? Да особо это им не вредит. Зачем Ганзе? Вообще не ясно. Если у них куча своих проблем, то новое вложение, рискованное и опасное, может вообще развалить и без того уже слабеющий союз окончательно.

Остаются шведские магнаты. Зачем?

Я задумался и начал подбирать причины.

Пять тысяч наемников Лисовского и Просовецкого вкупе с местным ополчением, прилично натренированным для маневренной и партизаноской войны, смогут противостоять и Ходкевичу и шведам. Шведы, это королевская рать, прилично ослабленная потерей Делагарди и Горна. А также нескольких тысяч ушедших воевать за Шуйского. Также сбор корпуса уменьшил количество наемников, доступных для найма.

Что можно поиметь со Пскова в перспективе? Когда он ослабнет, его можно взять, расторгнув контракты с лисовчиками. Легко.

Вроде складывается. Король стар. Король идет воевать с Русью и терпит поражение. Дальше… Дальше смерть злого и не нужного правителя, замена на молодого и безвольного, как думают шведские аристократы, отмена платежей, восстания наемников, перенаем их на свою сторону и скорое падение Пскова.

Год, и город веками бывший частью русских земель, переходит во власть Швеции.

Если все так, то что я имею? Получается, мой союзник старый, озлобленный король или… Или его молодой сын. Что более интересно, но сложно. И как мне говорить с ними? А еще есть непонятная сила — Ходкевич. Он воюет и со шведами и с Сапегой и вообще черт знает на чьей стороне.

Сложное уравнение, сложное. Но ничего, не такие решали.

Сапега сидел рядом, смотрел на меня, понимал, государь московский думает, прикидывает, просчитывает. На лице его играла заинтересованная, и даже немного удивленная гримаса.

И тут в голову мне пришла одна простая, но гениальная мысль.

— Ян Петр. Как думаешь, сколько нужно времени Карлу, чтобы подойти к Пскову, да вообще, чтобы пересечь границу?

Сапега не раздумывал долго.

— Либо он уже идет ко Пскову с войском, либо. — Лицо его стало удивленным, а потом он хлопнул по столу. — Государь московский. А ты же в самую суть смотришь. Весной. Зимой король не будет затевать войны, не пойдет.

— Да, и это письмо мне написано, чтобы ее начал я. Чтобы я ударил первым, и не по Пскову, а прямо на север. Они знают обо мне далеко не все, но считают лихим. Если я отбил Смоленск и иду на север, то увидев написанное что сделаю? — Я усмехнулся. — Верно. Впаду во гнев и ударю. Я уже сказал королю, писал в письмах, что никакой передачи территорий не будет. Рес-публиция была создана до того, как я взял Смоленск. Тогда был иной план. А сейчас, кто-то в Новгороде действует, пытаясь зашивать прорвавшуюся дыру. Уверен, Лисовский узнал обо мне не из Пскова.

— Шпионы?

— Возможно, но возможно это просто неверное понимание кто друг, а кто враг.

Сапега вздохнул.

— Даже не знаю, государь московский, радоваться мне или горевать. Мы с тобой соседи, а значит есть что делить. — Он перекрестился. — Храни господь Речь Посполитую от того, чтобы начать делить что-то с тобой.

Произнес он это совершенно серьезно. Без тени какого-то заискивания. Я уже не раз прямо указывал ему, что понимаю, мы не друзья. Временные союзники. Но каждый мой ход он видел, и если такими действиями я смогу удержать его и его потомков от войны с нами, это же хорошо. Пускай грызут друг друга. А потом начнется тридцатилетняя война. Иная, не такая как была в моей истории. Чаши весов сместились, грузы перераспределились, силы перемещаются и колеблются. И Польша в ней тоже примет участие, как и мы.

Но, так далеко рано смотреть.

Вошел Ванька с едой, замер.

— Государь, меня там…

— Заноси, ставь, только пока никого.

Сапега уставился на меня, а я улыбнулся.

— Карты нет, будем использовать стол.

И я начал. Стоило признать, что меня подвело мое мышление. Мышление когда сутки это уже очень много для того, чтобы нанести удар, нажать на кнопку. То, что войска первого эшелона, контрактные армии, готовы к бою и находятся в режиме близком к готовности. А мобилизация, мобилизация идет, если надо быстро. Недели, месяц и армия государства раздувается в десять раз. Я привык к такому, но в начале семнадцатого века все было иначе.

Лицо мое стало выражать собранность и некоторую веселость.

Шведы. Конечно! Либо они стоят у наших границ или уже идут на Псков, либо что? Где они? Где собирается войско? Ответ очевиден — столица. Как и у нас Москва была центром сосредоточения силы, так и в любом государстве. Шведам было проще, море рядом, и перекинуть людей на кораблях было быстрее. Но! Это не часы. Не десант, несущийся на самолетах к базам противника, не ракеты, идущие на стратегически важные цели. Это медленно. Очень! Чертовски! По моим меркам медленно. Я выжимал из своих частей, муштруя их походами, невероятные для этого времени результаты. Татарская конница времен Батыя, организованная в лучших традициях, могла выдать за сутки сто километров. И это невероятная, немыслимая скорость для любой армии начала семнадцатого века. Обозы, тяжесть переходов, отсутствие дорог на Руси. Если по морю, это тоже недели.

Я сейчас поставил себя на место короля Карла. Вероятно он получил мое письмо. Вероятно разгневался. Да, потеря Делагарди тяжкий удар. Моральный. Это позор. А еще потеря нескольких тысяч опытных, закаленных в боях и походах шведов.

Дальше, шведская армия пытается одолеть Ходкевича в Ливонии. И не может! Сил не хватает. Еще Сапега обмолвился о Дании. Еще о противостоянии с Ганзой. Так откуда? Откуда Карл возьмет сейчас десять, да даже пять тысяч человек? Если бы они были у него, они уже воевали бы в Ливонии.

Сбор новых сил,это деньги. Где их лучше всего концентрировать? В столице. Куда лучше всего свозить провиант и где собирать наемников? В столице. У русских границ? Безумие. Здесь разбойники, лихие люди, пришедший сюда Лисовский. А он как раз мастер операций по уничтожению фуража и грабежу.

Поэтому войско будет собираться в столице. Интересно, сейчас это Стокгольм?

— Сапега. Король будет собирать войско всю зиму в Стокгольме. — Проговорил я с улыбкой. — А мы уже здесь. Псков, потом Ходкевич. И кстати, у меня есть что ему предложить.

— Мудрые слова. Вряд ли король будет собирать войска в Уппсале. Стокгольм очевидно хорошая точка для сбора и по весне… — Он задумался, переключил мысль. — А что Ходкевич?

— Ходкевич же патриот Речи Посполитой. Что если мы дадим ему возможность побить шведов в Ливонии?

Ян Петр задумался. Поскреб затылок. Усы в этот раз не трогал, и это говорило о его сомнениях насчет такого плана.

— Где он в Ливонии, как далеко от Пскова?

— Думаю замок Салис, что близ Риги. Думаю туда он отвел основные силы. Это по вашему верст двести от Пскова, если по прямой. Он взял полтора года назад Пернау. А дальше война зашла в тупик. Мансфельд со своими людьми пытается отбить крепости, но мы маневреннее и бьем его обозы. А без Пернау, где сидит наш гарнизон, по морю возить припасы не выходит. — Он кашлянул, добавил. — Думаю так. По крайней мере из того, что я знаю и слышал, выходит так.

— Что может вынудить Ходкевича пойти на Псков?

— Ничего. — Мотнул головой Сапега. — Пока ничего.

— А если мы зажмем шведов с востока, поможем. — Усмехнулся я.

— Зачем? — Сапега вскинул бровь. — Ходкевич не встанет за нас. Он верен королю.

— А если мы покажем ему, что мы не враги? И мы лишь хотим мира. Мира во всей восточной Европе и войны против татар и турок. Что скажешь?

Ян Петр задумался. Чесал затылок, поглаживал усы. Наконец-то мотнул головой.

— Глубоко. Мыслишь очень глубоко. Не знаю. Ходкевич уперт.

— Есть второй план. — Улыбнулся я. — Возможно тебе он понравиться больше.

— Удиви меня, московский государь. — Сапегу наш разговор явно раззадорил.

— Кто противостоит Ходкевичу в Ливонии? — Улыбнулся, смотря ясновельможному пану прямо в глаза.

— Мансфельд. Полководец, наемник.

— Думаю ему платит король. И думаю, ты понимаешь о чем я говорю.

И тут я понял, что мне срочно нужны какие-то шведы для ведения переговоров. Невероятно быстро! Еще вчера!

Сапега смотрел на меня удивленно. А я на него.

— Кто важнее для твоего дядьки? Швед, который победив может остановиться, или ясновельможный пан, который победив развернется?

Ян Петр задумался.

— Думаю тебе и мне нужно, чтобы они вгрызлись друг в друга и пожрали за зиму настолько, чтобы Ходкевич оставался героем, славным рыцарем Речи Посполитой, но… Скажем без руки, ноги, или с какой-то еще травмой. А швед лишился войска.

Сапега аж привстал.

— И как?..

— С божией помощью.

Вопрос, который задал мой ясновельможный западный партнер, был сложным. Я пока сам не очень понимал, а как. Не лезть же мне самому в войну между шведами и Ходкевичем с малым отрядом, не ловить этого пана на зимних квартирах и не бить его так, чтобы он действительно лишился конечности. Не настолько это глубокое и важное дело, не сравнимое по ценности результата с похищением короля Сигизмунда.

Эх. Сел бы на трон молодой Романов… Я бы полез.

А сейчас нет. Не могу такого себе позволить. Но можно пробовать решать задачу чужими руками. Как? Есть мысль, только очень необычная. Псков должен вновь стать русским так, чтобы про это особо никто и не знал. Тогда от имени Рес-публиции мы сможем провернуть нужный нам маневр, а потом. Потом, когда два зверя изгрызут себя считай до смерти, и перед приходом короля Карла девятого, Псков вернется в лоно православной Руси.

На словах только легко, а на деле как?

— Мне нужно написать гетману. — Медленно проговорил Сапега.

— Дядьке?

— Да.

— Только будь любезен, Ян Петр. Письмо мне сначала покажи. — Я прищурился, уставился на него. — Чтобы недопонимания между нами не было.

Он сглотнул. Сузил глаза.

— Ты же знаешь, Ян Петр, мы не друзья. Мы союзники поневоле.

— Хорошее выражение, московский господарь. — Выдал он и я услышал в голосе звон железа. Зол он был, но ничего с ситуацией поделать не мог.

— Да. И я не хочу, чтобы в Ливонии мои люди или мои планы встретили сопротивление. Наоборот. Я хочу помочь твоему дядьке так, чтобы это устроило и меня и его, а не только его. С Велижем же хорошо вышло. — Улыбка озарила мое лицо.

— Хорошо. — Проскрипел ясновельможный. Я понимал, что ситуация с Велижем и то, как я ее проделал, бесила Сапегу. Но я действительно сделал так как должно, и все от сложившейся ситуации выиграли.

Мы еще какое-то время посовещались. Гонец от меня умчался к Великим Лукам. Там стояли наемники. Не шведы, но хоть кто-то. Оттуда можно было вытащить нужного человека. Ну и дальше письмо должно было уйти Кристеру Сомме. Я желал говорить с ним. Жаль, что Горн уже отправлен на юг. Но сделанного не воротишь. Есть иные шведы. К тому же Сомме более верен, насколько может быть верен швед. Как никак его люди и он сам видели, что я милостив. Они все знали о том, что среди них был предатель, тот кто подставил всех их. Тот, из-за которого всех их могла ждать смерть. Но этого не случилось и государь, я, передал этого человека им для свершения наказания.

Оно последовало, и никто за это ничего шведской пехотной тысяче не сделал.

Очень быстро все было решено с местным воеводой. Вчера они работали до темна, утром вернулись и приступили с самого рассвета. Бумаги были готовы. Может что-то и не описано, может имела место некая коррупционная схема, но мне было плевать. Я не мог увезти с собой это добро. Этот город должен был получить ресурс на восстановление. Будь здесь мой обоз, а тем более Григорий, все бы пошло иначе, но то как мы сделали работу в тех условиях, в которых находились, лучшее решение. Пусть будет так, а не иначе.

Перед самым выступлением я призвал вестового. Вместе с ним отправлялся и мой человек с письмом. Вдвоем они стояли склонив головы и ждали моего слова.

— На словах. — Я уставился на двоих, переводил взгляд с одного на другого. — Воеводе Григорию Константиновичу Волконскому рассказать все что видели. Что войско у Великих Лук стоит, выманивает псковичей, что мы Лисовского взяли, что Земский Собор собирается. Про что спросит, обо всем говорить. Что знаете сами. От себя не выдумывать ничего. — Усмехнулся. — А еще, важно. Шведам. В гостевой дом, кто у них там главный, кто дипломатическую переписку ведет и от кого это письмо пришло. Встречи с ним желаю. Очень желаю, говорить хочу и обсудить все, о чем писано. Скажи. — Уставился на гонца из Новгорода. — Скажи что зол государь московский. Очень зол на то, что угрожают ему. И лично хочет в глаза смотреть и говорить с представителем короля. — Я врал, понимал что это не люди короля, а иной партии, но нужно было так. — Скажи, что гневается Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович и говорить хочет с тем, кто угрозы такие ему шлет. Скажи, что сам он не сговаривался с королем Карлом. И что войско, которое Карл послал, воевало против Игоря Васильевича. Но он в милости своей не убил этих людей. Взял их наемниками. А тем, кто руководил войском, обеспечил почетный плен. И что готов торговаться и заключать новый договор. За который готов платить цену немалую.

Повисла тишина. Мой вестовой оказался более заинтересованным и задал вопрос.

— Государь, а коли спросят что за цена?

— Если спросят. — Ответил я. — Скажи что цена эта, родственник Карла. Еще один Ваза. Сигизмунд, что в Москве в плену сидит. Это раз.

Отметил, что при сказанном, глаза вестового из Новгорода полезли на лоб и он аж задергался. Видимо до них такие вести еще не дошли.

— Еще? Государь. — Поклонился мой человек.

— Два. Делагарди вернем, живым и почти целым. Всего несколько пальцев он в бою потерял. Три. Вернем Горна и его людей. Но через год. Как контракт отслужат. Им деньги уплачены. А еще. Еще сговоримся о том, что помочь сможем друг другу.

— Это… Это… Как? — Проговорил новгородец.

— А вот этого говорить не нужно. Как, это вопрос наших переговоров с представителями шведской стороны. — Махнул рукой, вроде бы отсылая их, но когда оба двинулись, остановил своего человека. — Задержись, еще кое что.

Когда новгородец вышел, я добавил.

— Узнай аккуратно. Важно, аккуратно. Что за шведы в Новгороде, кто они такие, что за торговцы, есть ли там дворяне. Есть ли аристократы. Кто письмо это передавал, от кого оно пришло. Что местные говорят, что воевода. Но, важно, очень аккуратно и ненавязчиво.

— Это как? — Не понял служилый человек. — Ненавязчиво?

— Это с глупостью в глазах и с неподдельным дурным интересом. — Улыбнулся ему. — О… стало быть слышал я, что шведы у вас, а что, а кто, а почему. О как… ничего себе, а я то шведов и не видал раньше… Или иначе, подкупом и расспросами на рынке. С кем у них связи там. Пройтись, поговорить, расспросить, разузнать.

Достал из кошеля заготовленные деньги, выдал мешочек.

— Это на расходы. Дело важное, Семен.

Посылал — то я не просто человека, а уже проверенного из сотни Якова. Помнил служилого человека еще с Воронежа. Он в лице изменился. Поклонился мне, перекрестился.

— Государь. Вы имя мое…Вы помните.

— А то. Семен Молчок, болтливый казак из Воронежа. — Улыбнулся я ему. — Поэтому тебя и выбрал, думаю справишься. Говорить — то ты мастак, как я помню. Сам у меня тогда спрашивал кто я да откуда. Так?

Он кашлянул, видел что растерялся и покраснел. Хлопнул его по плечу.

— Давай. Удачи тебе и благословение мое. — Перекрестил его, и он поклонившись, быстро отбыл, а мы через малое время собрались и колонной двинулись из лагеря, оставляя за спиной и его и крепость, и людей, начавших потихоньку восстанавливать посад. Смута-смутой, а жизнь — то продолжается.

Колонна уходила в лес, а вестовые неслись к Старой Руссе, а оттуда к Новгороду. А еще через леса в Холм и оттуда к Великим Лукам. К Смоленску, Москве. Меня сводили с ума эти расстояния и отсутствие связи. Когда привык принимать решение сигналом, когда на переговоры можно прилететь на вертолете или самолете. А здесь…

Усмешка расплылась на моем лице.

Мы говорили о месяцах нужных на сбор войск. Мы говорили о том, что король Швеции вот-вот нападет. Но чем? Нет. Нам нужен Псков, очень хитро нужен. Они создали его против нас, против самих себя, и я воспользуюсь этим.

Но гонца во Псков я пока не отправлял, рано. Там же свадьба.

Поздний вечер прошлого дня. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Куракин смотрел в деревянную стену. Думал.

Хотя, скорее его состояние сложно было охарактеризовать, как размышления. Скорее мысли, сводившие его с ума, бесновались в голове. Он все пытался понять, как так вышло, что он, тот кто мог поднять десять или более тысяч людей на битву, кто стоял на страже южных рубежей московского царства, Руси, пал так низко.

Поселили его в одном из покоев съезжей избы. Даже у иноземных гостей в городе были свои палаты, а у него нет. Для горстки оставшихся верных ему людей, выделили часть здания. Обычно здесь как раз и располагались те приезжие, кому никто не хотел предоставлять жилья и пускать к себе на порог. Для возвышенных иноземных гостей, посольств и прочих, были другие покои. Но ему их не досталось.

Лучина тлена. Полупустая бутылка источала кислый, довольно приятный аромат. Но хлебать эту дрянь он больше не хотел.

Смысл?

Это не поможет, только на время притупит ту боль, что с каждым днем все сильнее раздувалась в его груди. Боль утрат и память прошлого.

— Сука. — Процедил он, никого не имея в виду конкретно. Ситуация была именно такой. — Полное дерьмо.

Он знал что в соседнем покое, маленькой комнатушке, находится его главный трофей. Ксения Годунова. Только вот завтра поутру она будет уже не его. Оно и сейчас. Да, он более менее контролировал эту… Вздохнул и даже не знал, как назвать — девушка, женщина, монахиня, царевна, несчастная.

Было ли ему ее жаль?

Нет. Он понимал, что досталось ей очень и очень много испытаний. Но именно жалости к ней не испытывал. Не испытывал вообще ничего. Она, словно вещь, словно подарок, должна была решить его проблемы.

Скрипнул зубами. Должна была еще в Смоленске. Под ним. В лагере Сигизмунда. Там был толк, были деньги, была надежда. Здесь и без него уже все было решено, и он ощущал себя все больше ненужным.

— И что теперь? Сдохнуть? — Процедил Куракин, мотнул головой. Вновь уставился на бутыль.

Ситуация — то безвыходная. Завтра свадьба. За нее ему что-то причитается, сколько-то рублей и поместье. Как они сговаривались и с Плещеевым самим, и со всей его боярской этой… Рес-публиция. Чертово создание, он так до сих пор и не понял, что это, кто этим правит, откуда у них деньги. Куракин вел себя как поставленный править городом воевода, не как царь или король. Сенат? Дума их, это же сборище торговцев, хоть и местных, наемников и малой горсточки, в сравнении со всеми прочими, служилых людей.

Куракин поднялся, прошелся по комнате. В голове гудело. Мыслей было слишком много, чтобы спать. И к ним примешивалась бессильная, рвущаяся наружу злость. Серебро и земля. Подачка и клочок. Вместо тысяч людей, которыми он руководил.

Он двинулся к проему между покоями, хотел еще раз взглянуть на Ксению. Отбросил занавеску. Было темно, но обе женщины не спали. Ксения стояла в углу на коленях и молилась. А служанка, верная когда-то Куракину женщина из его подмосковного поместья, уставилась на хозяина. Сжалась от страха.

— Господине.

Ксения дернулась, силуэты задрожали. Света было слишком мало, чтобы понять выражения лиц и точность движений. Но Куракин был уверен, им обеим страшно. Нет, он не причинял вреда обеим, не бил. Вроде бы не случалось такого. Конечно, принуждал к делам. А как еще заставить монахиню покинуть монастырь? Как везти ее окольными путями из Москвы до Смоленска? Сама — то она не желала всего этого.

— Спать. — Проговорил он зло. — Завтра важный… важнейший день.

— Господине, в молитве сердце и душу мы смиряем… Молим простить… — Забубнила служанка.

— Кого простить? — Голос звучал хрипло, надрывно.

— Она же монахиня, господине. Бог же видит все.

Бог. Если бы он хоть что-то видел, то… Куракин хотел сказать что-то яростное и злое. Потом с трудом подавил желание врезать служанке по лицу со всей силы. Выплеснуть накопившиеся эмоции, ярость, бессилие. Но в последний момент, когда уже занес руку, ощутил на себе взгляд Ксении. Она молчала, просто смотрела на него.

Вдох, выдох.

— Не доводи до греха. — Проговорил бывший боярин, провел рукой по лицу. — Не доводи. Спать. Завтра долгий и сложный день. Она должна сделать все как надо. Ясно?

— Да, господине. Да.

Служанка тряслась, это было ясно даже в темноте. Она сделала пару шагов, нависла над Ксенией, начала шептать ей что-то. Он смотрел и думал. Думал. И в теле его просыпалась похотливая страсть. До этого момента он не видел в этой женщине ничего. Она была для него вещью, ценным призом, который он продавал. Но сейчас. Она же царица. Каково это возлечь с царицей? Ей же страшно, она боится его.

Злобная улыбка пересекла его лицо, он шагнул вперед, но тут в дверь постучали.

— Кого там? — Сквозь зубы выпалил Куракин. Мысли сбились и пыл прошел, словно и не было его. Рука сама собой положила крест через всю грудь. В голове родилась мысль. — Седина в бороду, бес в ребро. До чего довели. До чего.

— Господин, прекон Луговской к вам на разговор.

Прекон. Дьяк. Тот, что этим сенатом заведует, распорядитель. Он был на расспросе того, как его там, Валуева из Великих Лук, точно. Чего он приперся? Ночь на дворе. Зачем? Но, это не плохо. Можно поговорить. Может удастся что-то…

Мысли не текли, а скакали, и это не нравилось бывшему боярину. Очень не нравилось.

— Пусть войдет. — Куракин не узнал своего голоса.

Дверь раскрылась.

— Здравствуй, Иван Семенович. — В покои проникло чуть больше света.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич.

Дверь закрылась. Лучина почти погасла и Куракин, проклиная про себя все на свете, сам начал пытаться зажечь от старой новую.

— Тезка ты мой, князь. — Шаги. Прекон приблизился, склонил голову.

— С чем пожаловал в столь поздний час? — Куракин пытался быть гостеприимным, но внутри него клокотало желание послать припершегося человека дальней дорогой, выкинуть к чертям собачьим.

— С разговором к тебе. С великим разговором. Чтобы мудростью твоей напитаться.

Льстец и хитрец. Если Плещеев вызывал у беглого боярина ощущения человека излишне самонадеянного ввиду молодости лет, но достаточно твердого, решительного и жаждущего власти во всей ее полноте, Жирово-Засекин больше простоватый и жаждущий сиюминутной выгоды в сложной ситуации Смуты, хотя тоже пытающийся как-то вести дела и окружать себя своими людьми. То дьяк, прекон, по этому новому языку чертовой Рес-публиции, казался совершенно мягким человеком, держащимся стороной от конфликтов. Только по опыту часто за такой мягкостью скрывалась темная душа интригана и убийцы с льстивыми глазами.

Кто он? Исполнитель чужой воли, вечно кланяющийся, или игрок, действующий из мрака.

Лучина наконец-то поддалась и Куракин повернулся к своему гостю. Натянуто улыбнулся.

— Иван Леонтьевич, время больно позднее, но раз пришел, значит срочно оно. Дело твое. Как могу отказать. Давай поговорим.

— Не помешаем ли мы царевне? — Улыбнулся невинно гость. Глазами зыркнул на полог, прикрывающий проход.

Не хочет чужих ушей?

— Нет, почивать изволили, сам недавно проверял. — Соврал, не думая Куракин.

— Доброе дело. Завтра день — то какой.

— День великий. Но думаю, ты же не о нем?

— Я и о нем. И… — Он замялся. — Так вышло, что все сейчас говорят об этом Игоре Васильевиче. Войско его стоит у наших границ. У границ славной Рес-публиции, а слухи самые страшные о нем ходят и самые разные. А ты, тезка мой славный, его знаешь. Еще по службе у Мстиславского. Вот я у тебя и хотел расспросить. Может войску мыслями какими своими помогу. Может на совете после свадьбы, где судьба похода будет решаться, слово мудрое скажу.

Куракин нахмурился. Говорить об этом упыре Игоре совсем не хотелось. Но дьяк буравил его взглядом.

— Ладно. — Бывший московский боярин махнул рукой на лавку. — В ногах правды нет.

— Вот спасибо.

— Краток буду. — Куракин вздохнул и начал рассказ.

Он быстро обозначил, что знал Игоря давно. Не близко, но в лицо видел не раз. Они были дружны с Мстиславским, а тот у него жил. До отправления на юг на Воронеж был он полным ничтожеством. Вроде крепкий и здоровый, но воли никакой и на гулянья всякие слаб, да трусоват без меры. А потом с юга начали идти вести одна чуднее другой. Татары в Поле повернули от Воронежа. Как? Одному богу известно. Потом, что царь на юге появился и это он их повернул, потом что войско идет от Поля. Ну и все страшнее и страшнее, а потом Серпухов и Делагарди там в плен попал, а Шуйский, брат царя, погиб.

Куракин конечно утаил, что это его рук дело.

Ну а потом кратко про Москву, что знал и как там дело обстояло, тоже часть утаив, и про пожары, и про иезуитов. Сам — то он не был фанатичным служителем этого ордена, знал о нем, помогал, власти хотел все больше. Но от веры православной не отказался. Этого он конечно не раскрывал и не упоминал даже. Потом слухи о Жолкевском и его разгроме. Потом то, что он сам видел, и как король Сигизмунд исчез из лагеря у Смоленска. И как ляхи друг с другом собачиться начали. Тогда-то он и ушел на север во Псков. Ну и все.

Луговской слушал задумчиво, не перебивал. А когда речь свою бывший боярин закончил, спросил:

— А ты нового этого, в лицо видел? Как-то не похоже, что это один и тот же человек. Не бывает такого. Не бывает, что сегодня яблоня, ты ее поругал, побил палкой и назавтра она дубом крепким стала.

Куракин плечами пожал.

— Может это другой человек?

— Насколько я знаю. Те бояре и дворяне, которые его в Москве хоть раз видели, утверждают что он. Либо… Либо какой-то близнец его, которому господь отрядил ярости, мужества и смекалки за двоих. — Хмыкнул Куракин. — Я не преувеличиваю. Но… Но то как похитили Сигизмунда. Я видел все это своими глазами. Видел как лагерь начал гореть. Слышал, что говорили. Не могу клясться, но уверен, это сделал он сам. Сам организовал, сам повел людей и вывел их из-под удара. А украсть короля… — Мотнул головой. — Короля Речи Посполитой, это не деревни грабить.

— Деревни грабить тоже сноровка нужна, чтобы тебя на вилы не подняли. — Хмыкнул дьяк. — Но я тебя услышал. А что отец?

— Чей? — Не понял Куракин.

— Отец Игоря.

— Да погиб он. Там ситуация какая-то мутная. Вообще. — Он понизил голос. — Это мои мысли. Мстиславский, думаю, по каким-то причинам решил все это дело с отцом и самим Игорем прикрыть. Один погиб, второго выслали на Дон явно на смерть.

— Не нужны стали.

— Выходит так.

— А если до этого были?.. — Лицо дьяка в свете лучины выражало интерес. — И если ты говоришь, что он полный белебеня был и никчемный червь, то зачем его такого терпели?

Куракин вздохнул в ответ.

— М-да. А у нас тут император Деметриус и Ксения.

— У нас тут Рес-публиция. — Бывший московский боярин смотрел на дьяка и никак не мог понять, к чему все эти расспросы, чего он хочет, отчего лезет в душу. Отчего пытается разузнать о враге. Причем все больше складывалось впечатление, что не только как о противнике, а вообще, как о стороне конфликта. Понятно, что чем лучше врага знаешь, тем проще с ним биться, но тут было что-то иное.

— А что о норове его скажешь?

— О новом или о старом?

— Да на кой мне тот, белебеня. Если говоришь, совсем другой нам противостоит. Каков он? Зол, жесток, лих?

— Лих. Это точно. Сигизмунда, короля, без лихости не выкрадешь. Порядок любит. Насколько знаю. И христолюбив.

— Что, колдун и в церкви ходит?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Но, говорят… Говорят, что не наказывает смертью за провинности. Ну почти. Суд всегда вершит.

— А как же Мстиславский?

Куракин вздохнул. Раздумывал, стоит ли говорить то что знал, и правду или приукрасить. Решил все же выдать версию смешанную.

— Я тогда Ксенией занят был. Но говорят он его сам посек, в храме божием. В самом соборе Успенском. Кровь пролил, но потом все войско там службу с ним стояло. — Пожал плечами. — Сам — то я не видел как дело было.

— Понятно. — Луговской погладил свою бородку. — Спасибо тебе за науку, тезка мой.

— Пожалуйста, Иван Леонтьевич. Мы же люди близкие.

— Это да. Это да. Всех нас Рес-публиция сблизила. Сенаторы, почетные люди Пскова. — Он воззрился на меня. — Надо бы тебя отблагодарить за такой дар псковичам. Саму Ксению ты нам привез. Деметриусу в жены, под стать ему.

В последней фразе слышалась какая-то издевка. Еще бы, царевна без царства, дочь ненавидимого людьми Годунова, для самозванца, который был еще зимой вором, скоморохом и бродягой Сидоркой. Куракин знал все это, и многие во Пскове знали. Если уж сам Плещеев и Жирово-Засекин говорили об этом при нем не скрываясь, то что уж тут. Да, во время сбора Сената он сидит на троне, но там же тоже не идиоты сидят.

Куда катится мир. И сколько этих Деметриусов еще будет, если с этим что-то случится.

— Рассчитываю на христолюбивость и милость вашу. — Рассеянно и после краткой паузы проговорил бывший боярин.

— Серебра тебе обещали и землю у Пскова. Так?

— Да, еще десять лет возможности торговать с малой пошлиной. А то что сам произведу, так вообще без нее.

— Это хорошо. — Протянул Луговской как-то несобранно. Думал он судя по всему сейчас совсем о другом. — Ладно, засиделся я. Тебе поспать бы, а то завтра ни свет ни заря поездом невесты руководить. Праздник — то какой завтра.

— А что войско? — Решил напоследок спросить у дьяка, отвечающего за порядок в сенате.

— А что с ним? — Проговорил уже было поднявшийся и двинувшийся к двери Луговской.

— Плещеев сказал празднуем, день отдыхаем и выступаем. К Великим Лукам. Готово ли все?

— То не ведаю. — Пожал дьяк плечами. — Не знаю. Я же человек не военный. Прекон в сенате я. Но вижу, вижу как мощь Пскова растет, сколько людей собралось со всей земли. Под вечер письмо от Просовецкого пришло. Он задерживается, но к пиру будет.

— Так он же… — Удивлению Куракина не было предела.

— Он человек в Рес-публиции не последний. Как ему на свадьбе — то не быть.

— А Лисовский? — Говоря это, бывший боярин ощутил напряжение. Ему совершенно не хотелось встречаться с этим человеком. Уж больно много недоброго про него сказывали.

— Гетман наш далеко. Воюет Игоря Васильевича. — Но в голосе Луговского слышалось напряжение. Что-то тут было не так. Что-то недоговаривал этот человек. Неужели сам Лисовский явится сюда завтра? Поутру? Как, откуда? Ведь он где-то там на незримой границе с новгородскими землями, наседает на них и на передовые части самозванца Игоря Васильевича.

— Удовлетворил я твое любопытство? — Напряженное выражение, появившееся на миг, тут же сменилось довольной ухмылкой. — Загостился. Идти пора.

— В добрый путь.

— С Богом. — Ответил дьяк и ушел.

А Куракин остался в темноте. Лучина вновь затухла. За разговором он и забыл зажечь новую. Поразмыслив, он решил что лучше бы отправиться спать. Все же завтра день тяжелый. А разговор с ночным гостем совсем измотал его.

Слишком много недомолвок, слишком много странных вопросов и мало понимания, что здесь творится. Все же Куракин был московским боярином, а не псковским, и понять ему что и как тут творится, сразу не удавалось.

А творилось многое.

Мы шли конными колоннами. Я, как обычно с сотней Якова и своими людьми в авангарде. Двигались на запад. От Волота до Порхова было около семи десятков километров, как я прикинул по имеющейся карте. Можно было надорвавшись, пройти этот путь за день, от рассвета до заката. Благо дорога здесь кое какая была. Даже получше чем от Воронежа на север.

Но я смекнул, раз город в осаде и не просто, а довольно крупными силами Просовецкого, то лучше действовать спокойнее. Выждать, не гнать коней. За первый день пройти где-то две трети, а потом на второй день к полудню выйти к Порхову полными сил.

Там мог быть бой.

Ехали мы мимо разоренных селений. Но жизнь здесь в них более менее теплилась. Да, следы разрухи присутствовали, но не обезлюдела вкрай эта земля. То здесь, то там от дороги виднелись поселки по три-пять домишек. Встречались поля льна. Хлеба здесь сажали мало, больше закупали в обмен на более высокотехнологичный товар, те же ткани. Встречались даже населенные пункты побольше. Не городки, а что-то навроде усадеб. Скорее это дома помещиков, которые сами воюют, а имение и земля как-то более мене управляется оставленными крестьянами.

К вечеру вышли к одному из таких поселков. Название я узнавать не стал. Зачем? Слишком они похожи один на другой. Нашли место для ночлега. Местных не пугали, не чудили. Встали чуть поодаль, найдя источники воды для людей и лошадей. Войско разбивало лагерь, а ко мне привели гонца.

Напряженно он выглядел и удивленно.

— Докладывай, проговорил я.

— Осада с Порхова снята. — Отчеканил он. — Просовецкий ушел.

Я вскинул бровь.

— Точно, вы проверяли? Далеко за реку ходили?

— Государь мой. Собратья, что там остались, как раз отправились проверять, а меня послали с вестью. Лагерь снят.

— Местных видели, в контакт вступили?

— Со служилыми нет. Не вышло. Они из крепости пару малых отрядов выслали. Разьезды. Но мы решили не лезть, мало ли чего. Могут нас за этих, за псковичей принять. Кто ж его разберет — то. Мы скрытно. Но пару местных встретили. Они там в лесу прятались. Как раз от людей Просовецкого укрывались.

— И чего?

— Да говорят, жить как-то надо. Далеко не ушли. Думали, что из Новгорода помощь придет и побьют казаков.

— Казаков значит?

— Ну да, государь мой. — Он поклонился. — С Просовецким казаки же. В основном. А казаки шляхту не больно жалуют. Что Донцы, что Запорожцы.

— Значит ушли? — Я задумался. Начал складывать одно с другим.

— Да, ушли, государь мой. Лагерь брошен. Шатров нет. Строения остались.

Свадьба, припомнил я весть, которую нам принес гонец из Рес-публиции. Свадьба Деметриуса и Годуновой. Войско туда отправилось праздновать? Какой-то пир во время чумы. У них война. Да, может быть про разгром Лисовского они не знают, хотя вести именно до Просовецкого уже могли дотянуться. До Пскова не факт. Но тоже могли. И получается, что тысячное войско решило уйти с подготовленных позиций в Псков.

Хорошо это или нет?

С одной стороны получалось, что Порхов свободен от осады и люди там вполне могут оказать нам какую-то поддержку. Можно начать вести переговоры, подтянуть гонцов из Волота, за несколько дней наладить снабжение. Опять же подтянуть часть войска от Великих Лук, или вообще все. Снять там осаду, перекинуть войска сюда за пару недель, и от реки, от Порхова, ударить по Пскову. А если удастся еще адекватно договориться с Новгородом, то вообще песня. У них есть речной флот, его не может не быть. А это отличное подспорье для снабжения моей группировки. И конечно нет боя, нет потерь, раненых, убитых, это хорошо.

Но с иной стороны.

Я не выступаю освободителем города, удастся ли мне общаться с воеводой с позиции мягкой силы. Что мол я царь московский, но и вас выручил, значит вы мне должны. А тут получается враг сам отступил. Уже позиция послабее. Обыграть, что враг убоялся и сбежал можно, но это менее сильная позиция.

Дальше, ушедшие люди Просовецкого, это усиление гарнизона Пскова. Тысяча человек — это не малая сила. Сколько там смог собрать сам Псков, чтобы выступить на юг? И выступит ли он сейчас, когда его восточный фронт обрушился. Может они все двинут как раз в мою сторону и попытаются разбить малочисленное воинство? Нас — то всего полтысячи. Я своим маневром несколько подставил себя в этом плане. Да, мысль была бить быстро и дерзко, как произошло с Лисовским, которого я заманил на себя. Вытащил и разбил наголову. Так получилось с Холмом, откуда враг просто сбежал, рассеялся по лесам, частью затерялся, частью попался моим же разъездам или новгородцам, а частью все же ушел ко Пскову, что и принесло туда,вероятно, какие-то новости. Насколько точные только не ясно.

Так же вышло с Волотом.

А вот движение войск у Порхова настораживало. Но мы всегда могли уйти лесами. Обоза нет. Разведка постоянно вокруг нас. На пол дня я точно контралировал ситуацию, и подойти хоть какое-то крупное войско ко мне не могло внезапно. И если я не захотел бы лезть в бой, то смог бы уйти маневром, не ввязываться в переделку.

Мы начали готовиться ко сну. Я прикинул, что надо наблюдать и делать все по сложившемуся плану. Конечно в него придется вносить изменения по ходу. Тут всплыло много новых, уникальных факторов. Но в целом, так и задумывалось.

Главное успеть до холодов, до снега. И обойтись малым числом жертв.

Лег, смежил веки, и на удивление первый раз за все пребывание здесь, снились мне две девушки, Анастасия и Феодосия. Стояли они по две стороны ручья или неширокой речушки, по которой я плыл на лодке. Обе красивые, обе в свадебных нарядах. На одной только такой, более привычный мне из прошлой жизни. Настя в белом. Может еще наложилось то, что я ее медиком воспринимал, врачом. За ней маленький домик, поле, лес. Стояла, улыбалась, махала рукой. Спокойно там было и как-то по-домашнему.

А вот Феодосия предстала в многослойных богатых одеждах. Верхнее платье ее было красным, ярким, даже пожалуй алым, словно кровь. Олицетворяло знатность, богатство, плодородие, жизненную силу и радость. Рубаху видно не было, вообще каждый надетый сверху элемент одежды, обычно перекрывал то, что под ним. Сарафан из шелка, тот самый алый, шитый золотыми нитками, а поверх него плащ. Как назывался этот элемент одежды я не знал. Тоже красный, иного оттенка и тоже с золотом.

На голове венец с каменьями дорогими, богатый, достойный царицы.

Девушка стояла скромно, смотрела себе под ноги. А за спиной ее купола московских соборов, ворота, за ними улицы и люди, люди, люди. Бессчетное их число, что ждали меня, готовы были выполнять приказы. Но казалось, каждый сотый из них смотрит не с повиновением и почтением, а с хитринкой. Хочет он за спиной встать и сделать что-то для себя, а не для страны. Самому подняться, связи использовать и других потопить. Политика — штука тяжелая.

И плыл я смотря налево и направо. И казалось, что вот он выбор. Доделать дело и уйти. Исчезнуть. Разве не смог бы я? Смог. Земля наша огромна, кто бы нашел, кто бы отыскал. Жили бы, да детей приживали. Пусть Романов на трон восходит, молодой. Время — то молодых, и за Карлом будет молодой, и за Сигизмундом юный совсем. И у нас.

Но. Эгоизм это. Страшный эгоизм. Ведь если не встану я на иную сторону, то как повернется все? Как страна моя к Царству Небесному пойдет? И как брошу я тех, кто поверил в меня, кто доверился и кто сам без моей просьбы, а наоборот наперекор ей, царем меня нарек?

Как отвернусь от страны, на благо которой первую жизнь прожил?

Вторую за нее тоже отдать должно.

Вздохнул тяжело, посмотрел в глаза Анастасии. Та только кивнула, улыбнулась грустно. Как и тогда, когда пришла она ко мне, все понимала она. Не мог я быть с ней. Ударил веслом по водам и повел лодчонку к берегу с куполами златоглавыми. Запели трубы, забили барабаны…

Я дернулся и проснулся. Уже было утро и походный горн поднимал мою малую рать в путь. Нас ждал Порхов.

Утро. Псков

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

Куракин, заснувший кое как после странного разговора с этим преконом, дьяком, дернулся, очнулся. Проспал! Зараза! Злость налетела словно яростный удар, сдавила сердце. Если бьют колокола, то это значит что невесту уже ждут.

И точно. Спросонья он не услышал голоса, но у Съезжей избы уже собралось много народу. Слышались выкрики женщин, требовавших пустить их к невесте. Но люди Куракина, знавшие приказ, никого без спросу не пускать, стояли. При нем остались самые верные, и эти уж точно не отступят. Не сегодня.

Один из них засунулся в покои бывшего московсокго боярина.

— Господине, там…

— Слышу. Скажи скоро! — Зло выкрикнул Иван Семёнович.

Кой черт его не разбудили с рассветом? Что за проволочки и почему все так? В такой важный день, а он чувствует себя потерянным и разбитым. Словно мороз по коже и кажется, будто из темноты в углах помещения смотрит кто-то. Недобро смотрит и выжидает. Чего?

Куракин перекрестился, не полегчало.

Поднялся, как есть в исподнем, широкими шагами двинулся к отгороженной тканевой занавеской каморке с царевной и служанкой.

— Готова?

— С рассветом, господине. Тебя дожидаемся. — Слышен был ответ.

Ну хоть кто-то здесь знает толк в делах. Хоть на кого-то можно положиться.

Он отбросил ткань, уставился на служанку, перевел взгляд на Ксению. В полумраке, света из окон было совсем мало, было видно, что девушка облачена в богатые платья, которые он умудрился выкрасть для нее из Москвы. Нельзя же под венец идти в том, в чем она ходила в монастыре. Бывший боярин думал об этом и подготовился.

— Добро.

— Господин. Иван Семёнович. — Подала голос Годунова. Она говорила редко, и в каждом слове ее чувствовался страх. — Господом богом прошу, не допусти греха. Лучше убей.

Он вскинулся, уставился на нее.

— Ты чего несешь, дура?

— Я бы руки на себя. — Проговорила она тихо. — Только один грех другим не перекрыть. Какая я невеста? Сколько горя — то. Сколько лжи.

— Молчи. Дура. — Процедил он зло, и опять ощутил как похоть начинает заполнять его.

Царевна здесь в таком наряде, и кому ее отдавать? Сидорке, вору? Почему не ему? Не боярину? Ведь он.

Зло стукнув кулаком по стене и скрепив сердце, отбросив срамное желание, он развернулся к ним спиной. Произнес.

— Сейчас гости войдут. Поезд собирается. Вот-вот, и пойдем.

Совсем скоро внутри стало людно. Невесту благословляли, ее окружили псевдо-родственницы, свахи, которым было заплачено, и боярыни знатных псковских родов. Раздались слова молитв. Кто-то принес иконы.

Хорошо, ведь из-за задержки им не придется ходить кругами, хотя все же подальше, чем Деметриусу.

Куракин раздал последние указания. Успел поругаться с несколькими свахами, зло зыркнуть на пару боярынь, уж больно деловито ведущих себя, словно у себя дома и со своей дочкой. Хотя в чем-то, конечно, они были правы. Псков их дом, а он здесь лишний. Только вот Годунова не их. Он ее привез! Это его трофей!

Вдох-выдох. Бывший боярин с трудом успокоился.

Процессия наконец-то двинулась. В Троицкий собор, то чертово погорелое место. От чего Куракин ярился все сильнее и сильнее. Ему этот день не нравился с самого начала. Не задался он.

Женский поезд охраняли люди Ивана Семёновича, сам он, облачившись в самое лучшее платье — дорогой расшитый золотом кафтан, подпоясанный парчовым кушаком и ремнем-перевязью с богатой саблей и кинжалом, шел рядом с невестой как отец, ведущий ее под венец. Песцовая шапка пришлась кстати, утро выдалось ветренным и прохладным. И где-то под толстым теплым кафтаном, под нижней рубахой, по спине его все равно пробегал то вверх, то вниз, холодок.

Что-то было не так. Если не все!

Куракин гнал от себя эти странные мысли. Даже не столько мысли, а ощущения. Спиной чувствовал, что следят за ним, смотрят с укором. Дышалось тяжело, поступь была не ровная. Но он старался держаться, скрипел зубами, ярился сам на себя, зыркал по сторонам.

Поезд шел из Довмонтова города через ворота к его северной стене. Через главный проход из одной части кремля в другую.

Их встретил мрак захаба, узкого, изогнутого каменного коридора за стеной, служащего отличным защитным сооружением. Он давил, сводил с ума. Ксения дышала тяжело, нервно. Ей было страшно, невероятно страшно. А Куракин опять ощутил взгляды из мрака.

Чувствует ли она их? Видит ли? Или это только ему мерещится?

Сцепил зубы, положил руку на рукоять дорогой сабли и шел вперед. Креститься при людях ему казалось глупой затеей. Это показало бы страх темноты, его слабость. Перед кем? Перед бабьем! Женами бояр. А значит сплетен — то потом будет больше, чем дел. Эти женушки сейчас смотрели за каждым его шагом, за каждым действием. Потом все это потечет в уши их муженьков и разольется единой молвой уже завтра. Кто, что и как сделал на свадьбе царя и царицы.

Он знал это, скрипя зубами шел вперед, вел невесту рядом.

Она подчинялась, склонив голову и не поднимая взгляда. Двигалась сбоку, поддерживаемая служанкой и окруженная свахами, как и должно быть по традиции.

— Что творишь?..– Донеслось до ушей Ивана Семёновича. — Что творишь ты?..

Он дернулся, зыркнул по сторонам, но это был только ветер, гуляющий и свистящий в узком коридоре. Никто не мог ему сказать этих слов. Ведь голос принадлежал человеку, умершему давно, очень давно. Его предку.

Наконец-то они вышли к Троицким воротам. Из тьмы к свету. Только вот небо было серым, солнце хоть и поднялось над горизонтом, но пряталось сегодня за тучами. Да и ветер, сильный ветер поднимался, трепетал платья, бил в лица.

Они сократили путь. Решили не заходить в иные соборы на богомолье, поскольку собирались дольше положенного. Двинулись сразу к Вечевой площади перед Троицким собором. Здесь их поезд должен был влиться в поезд жениха.

Но! Его не было!

Злость накатила на Куракина. Что происходит? Где все эти люди? Где Плещеев и этот князь Засекин. Где большая часть сената? Где все? Несколько служек и батюшка стояли у входа в храм, поджидали их, и тоже немного недоумевали.

Куракин резко махнул рукой, останавливая поезд. Злой походкой двинулся вперед.

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

— Вставай, кусок дерьма! — Орал в дикой ярости Плещеев. Он ловил себя на мысли, что еще немного, и попросту размозжит этому ублюдку, идиоту, пропойце голову, и тогда что? Тогда всему конец.

Красный от ярости, он повернулся к трясущемуся в углу охраннику.

— Как допустили? — Служилого — то он мог избить, только вот за что? За то что их надежда Деметриус, никакой к черту не царь, а вор, и человек в целом, дерьмо.

— Го… Го… — Охранник, дернулся, вдохнул, собрался. — Претор. Федор Михайлович. Я недавно заступил. Он спал. Сопел.

— Кто сторожил до тебя? Сюда его! Как этот… Как к нему попало. Повара сюда!

Колокола гремели и Плещеев начал ощущать, что голова его начинает гудеть в такт их ударам.

— Ну что, Федор Михайлович? Что там? — По лестнице поднимался запыхавшийся князь Жирово-Засекин.

— Упился. Воняет, как падаль. Благо живой.

— Вот… Сука… — Тяжело выдохнул князь. — Как же так?

— Да вот, пытаюсь понять.

Повисла тишина. Где-то в недрах Власьевской башни слышались крики. Искали, будили повара и тех дозорных, что стояли здесь ночью. Деметриуса из поместья, из палат занятых Плещеевым, перевезли сюда два дня назад. Это было самое охраняемое место во Пскове, самое недоступное для тайных убийц и татей. А еще, оно было очень близко с собором. Далеко идти не надо. Сенат соберется, сформирует поезд жениха, и здесь встретит идущий от Довмонтова городища поезд невесты.

Казалось бы все просто!

Но каким-то образом Деметриус умудрился залить глаза этой ночью. Ему было запрещено в эти два дня делать это. Все же император должен соответстовать своей роли. Не было здесь никаких служанок, которых он лапал и пытался соблазнять, охаживать с переменным успехом. Не было тех, кто в слабости к его ложному титулу мог бы уступить и передать браги, зеленого вина, кваса, меда. Да чего угодно. Повар, человек верный и надежный, кормил его и сам проверял все продукты, чтобы не помер Деметриус от яда. Мало ли что.

И тут такое, упился. Как?

Да как, крынка имеющая характерный резкий запах, и миска с квашенной капустой и солеными огурцами на закуску.

— Претор! — Вернулся один из охранников. Бледный как мел. — Вечерней смены нет.

— Как? — Плещеев пришел в ярость, но очень быстро остыл.

Заговор, происки проклятых новгородцев. Опоили! Сволочи! Подкупили! Их длинные руки до сих пор мешают славному делу Рес-публиции.

— Тащите его во двор, разденьте и обливайте из колодца. Делайте что угодно, главное, чтобы пришел в себя. Невеста скоро будет, а жених у нас… — Он сдержался, чтобы не выдать еще каких-то злобных слов в адрес этого никчемного куска дерьма, которого они назначили на роль царя Димитрия. Императора.

Он смотрел, как пытающегося ворчать, отбиваться и ругаться Сидорку подняли под руки, стащили все, совершенно все, даже портки, и потащили двое служилых людей, охранников, во двор. Эти сделают дело. Сделают его хорошо и со всем тщанием. Ведь ненависть к самозванцу горела в их сердцах. Многие понимали, что этот человек вовсе никакой не Деметриус. Многоие из самого ближнего окружения были в Тушино, пришли с князем и самим Плещеевым. Они видели там другого человека. И им не нравилось то, что здесь творится.

Самому претору тоже не нравилось, но с Москвой нужно было что-то делать. И те, кто платил деньги на войну с Москвой, требовали чтобы у Рес-публиции имелся московский царь.

— Может найдем другого? — Прогудел отдышавшись Жирово-Засекин.

— Сдурел? — Уставился на него Плещеев. — Это как?

— Да весь Псков знает, это этот черт никакой не Дмитрий, а Сидорка. — Ответил зло князь.

Повисла тишина. В словах сотоварища по Тушинской партии было некое зерно истины.

— И что предлагаешь?

— Женись! — Усмехнулся Жировой-Засекин. — Женись на Годуновой и чем ты не царь.

— Чего?

— Скажем, что Деметриуса отравили новгородцы и он помер. А нам плевать на Москву! Мы Рес-публиция.

— Нет. Ты не понимаешь. — Начал было Плещеев.

— Что, казну не пополнят твои благодетели? — Уставился на него князь. — Знаю я, что деньги — то не твои, не псковские. Считать умею.

Они замерли друг против друга.

— Ну что, скажешь откуда все это золото, или мне сказать самому? — Усмехнулся князь.

— Какая разница. Диметриус должен жениться. Сегодня! — Зло выкрикнул Плещеев. — Сегодня! Если нет, то нас бежавшие к новгородцам скинут за зиму. Ты же знаешь. В городе уже голоса поднимают их люди. То, что с этим идиотом произошло, это их происки.

— Да, да.

Вновь повисла тишина, которую нарушил крик снизу.

— Что там еще?

По лестнице вверх поднимался, летел один из дозорных.

— Казаки! Казаки в городе! В кремле!

Андрей Захарович Просовецкий с отрядом казаков въехал в ворота кремля. Охрана здесь была, но люди знали его, понимали кто он и лишних вопросов не задавали. Стоящим здесь было в целом плевать, что происходит во Пскове, главное, чтобы им было хорошо.

Свадьба?

О, они посмеивались, хотя старались говорить об этом только с близкими друзьями. Опасались, что кто-то донесет боярам. А ведь за слишком длинные языки и речи могли эти самые языки и подрезать. А явление казаков. А что тут такого? Просовецкий один из этих самых, как их там… Вот-вот, каких-то там… воевода короче, полковник. Отчего его не пускать, коли бояре — то на свадьбу собираются. Приказа не было.

А ворота кремля были открыты с рассвета. Все знали, что будет праздник и скоро сюда начнет стекаться весь псковский люд. Ворота города, дело другое. А вот кремль, а отчего достопочтенным и не очень горожанам не порадоваться на празднике. Так нищие, убогие и сирые, самые первые гуляки на любом веселье. А тут. Тут… Среди них, самых низших и бедных, воров, жуликов, скоморохов и бродяг ходили слухи, что их человека царем делают, и теперь любой лиходей может царством управлять.

Некоторые даже спорили и подшучивали, что не только лиходей, но и баба кашеварка. Им-то за такое вряд ли что-то будет. Не то, что служилым людям.

Но даже про них слов никаких сказано не было. А раз не приказано, то и зачем работать?

Просовецкий с братами своими, самыми ближними и доверенными, прошел мимо охраны конными. Те поклонились ему, улыбнулись. Кто-то даже выкрикнул:

— Слава гетману, слава атаману нашему.

Все как и говорил хитрый дьяк.

Просовецкий смотрел по сторонам и все отчетливее понимал — вот оно правление. Хватай и правь. Только зачем? Чуть расслабишься, потеряешь уважение, и другой более хитрый, под тебя копнет и свалит.

Нет, Просовецкому хотелось иного. Лихая молодость уходила. Стремление забраться повыше сдерживалось тем, что он понимал, казаку боярином не стать, если только… Если только за царя кровь не пролить. Да и боярство. Дело конечно хорошее, но вся суть его в чем? Земля. Из земли все идет.

Псков не его земля. А вот Поле. В Поле за Воронежем, на Дону, на Медведице, Осколе, Битюге и десятке речушек вне сферы влияния московского царства, он хотел бы земли. Столько, сколько в стременах встал и смотри во все стороны. И чтобы тысяча его вся рядом, и по первому зову в седла. И чтобы врагов бить, имея собратьев рядом. А еще жену бы добрую, детишек.

Тридцать лет не мало. Достаточно, чтобы понять как жизнь строится. Но не так уж много, чтобы костями смерть ощущать. Хотя с ней он не раз глаза в глаза смотрел.

— Батька. — Проговорил один из его сотоварищей казаков. — Чего делаем — то?

Но Просовецкий был несколько удивлен и даже обрадован. Все, что сказал дьяк, было. Все как он, хитрец, задумал. Эх, такого врага иметь — дело опасное. А сотоварища, как бы во враги не перерос. Поэтому, как развернется тут все, как решится, так пусть он здесь остается, а сам Просовецкий лучше обратно, на Дон и Воронеж с добром и златом.

— Башню видишь? — Усмехнулся он злобно. — Идем туда. Всех кто противиться будет, бьем. Бояр не до смерти. Там эти наши. Плещеев и Засекин. Их в колодки. Но живыми. Вопросы к ним имеются.

— Добре. — Криво улыбнулся собрат. Ненависть к властьимущим, тем кто считал себя выше христолюбивых, живущих на Поле казаков, горела у каждого казака в сердце. Отчего? Да потому что многие из них были обедневшими, ограбленными этими магнатами, людьми. Многие были вынуждены уйти в Поле, вытеснены были с земли. У кого-то отца обобрали, а кого-то самого, еще в юности. Не всех конечно, но многих. Поэтому казаки бояр за своих считали только когда с лютым врагом приходилось биться — татарами, ляхами. Или когда казакам платили.

А сейчас, тот кто платил, повторно заплатить не мог. Да и деньги. Хитрый дьяк сказал, что деньги не Пскова, и надо бы вызнать чьи.

Просовецкий, обдумывая все эти чудные мысли, неспешно понукал коня. Сотня, затем вторая в полном вооружении втянулась в кремль. Третья и четвертая сейчас занимались северными воротами города, к которым от Ивангорода подходил отряд полковника Хованского. Еще одного заговорщика, которого смог убедить хитрый дьяк.

А остальные по сотне рассеялись по городу и были готовы в случае начала какого сопротивления, жечь, бить и очищать дорогу для отступления казацкой тысячи.

— Бьем бояр. — Зло процедил Просовецкий. — За все, что в душах накопилось, братья. Бьем всех, кто на колени не падет и прощения не попросит. Милости. Бьем зло, но с богом в сердце.

— А что бабы?

Со своими казаками он еще вчера перед скорым маршем обсудил вопросы того как они будут действовать. Женщин насильничать было нельзя. Это бы разгневало псковичей. А задача была иная, стать освободителями и получить деньги за такую службу. На крайний случай дать выкупить своих жен богатым мужьям. Ну и конечно, Ксению Годунову забрать, чтобы торговаться с Игорем Васильевичем уже предметно.

Просовецкий ухмыльнулся

— В собор сожженный согнать, пущай помолятся.

— Добре!

— Вперед!

Загудели боевые рога и казацкие сотни двинулись вперед, разъезжаясь сотнями, кто к собору и сгрудившемуся там женскому царскому поезду невесты. А жениха — то не видать, его из башни выковыривать придется.

Куракин, замерший рядом с батюшкой, который должен был проводить обряд венчания, в ужасе повернулся. Он слышал дробные удары копыт. Земля гудела, запели боевые рога.

— Падаль! — Взревел он, видя как на площадь перед храмом врываются казаки.

И тут начался настоящий ад! Бабы, свахи, боярыни, служанки,весь поезд взвыл, заревел в ужасе. Они все рванулись в разные стороны, сбивая с ног охрану, людей бывшего боярина.

— Ко мне! Ксению ко мне! — Взревел Куракин. Глаза его уставились на несущихся на них конных казаков. Рука легла на рукоять сабли. Злобно прошипел, не узнав своего голоса. — Опять! Сука! Опять!

Утро. Псков

Иван Леонтьевич Луговской вместе с верными ему людьми и парой сотен казаков Просовецкого, подъехал к северной надвратной башне. Разговор с охраной был короткий. Служилые люди спокойно встретили казаков, пожали им руки, поулыбались, посмеялись тому, что свадьба сегодня. Свадьба вора и монахини, поплевались, перекрестились и побратались. Никто из них не хотел лить кровь. Да, смотрели друг на друга с опаской, думали, а не ударит ли какая сторона в спину, но не более чем.

И тут выбежал вниз к воротам один молодой сотник. Он что-то кричал, попытался сказать против. Тряхнул одного своего подчиненного, потом второго. Вихрастый парень из псковских, недавно назначенный и желающий выслужиться. Отец его уважаемым человеком был и его многие знали. Поэтому парня слушали.

Но не в этот раз.

Его вмиг свои же окружили, шикнули и пригрозили, что прирежут или того хуже, спустят штаны и по-отцовски дадут розгой поперек зада и спины. И его и его семью потом недобрая участь ждет. Отец хоть и уважаемый, но злость — то людская от крови может и не сдержать людей. Потому что знают все, где они живут. Все про всех все знали.

А пока еще не делают это, потому что уважают его, и не хотят. Но если надо, пусть не сомневается. Своя шкура к телу ближе. А с казаками сечу устраивать никто не желает. Не из-за чего.

Он, на удивление дрогнул, шмыгнул носом. Быстро смирился, сказал только зло.

— Ну и черт с вами. — Мотнул головой. — Хоть по роже дайте, для порядка. Как батьке в глаза смотреть.

— Добро. — Улыбнулся казак и залепил ему оплеуху.

Тот повалился, но свои же его подхватили, похлопали по плечам, проверили нормально ли все. Парень выругался, получил всеобщее одобрение. И ситуация как-то сама собой разрешилась.

Ворота открылись.

Луговской конным замер недалеко и смотрел, как молодой боярин с разбитым носом посмеивался над скабрезными шутками, высмеивающими Сидорку вора. Сам встревал и выдавал забористые фразочки. А дьяк все отчетливее понимал, весь Псков ненавидит самозванца. Злоба эта, неприятие и гнев праведный, копились давно. Но страх перед Лисовским, страх перед друг другом превозмогал. Опасались люди, если скажут то что думают, а их свои же сдадут. Казаки Просовецкого, вошедшие и не взявшиеся сразу за оружие, стали той силой, которая лишила псковичей страха. Они прозрели, смотрели друг на друга и смеялись. Высмеивали того, кого ненавидели.

Все они знали этого человека, видели его, и с каждым днем этот позор съедал их души. Насмешка, царем называли нечистого на руку скомороха, пьяницу и распутника, гуляку и бродягу. Дожили.

— Долго ждать? — Спросил казацкий есаул. Хмурый мужик, бородатый и выглядевший весьма дико.

— Должен вот-вот.

Казак пожал плечами. И тут от кремля через перезвон колоколов прорвалось гудение одного, второго, десятка боевых горнов.

— О, собратья подошли. Началось. — Погладил он бороду.

Пушки не палили, это была радостная весть. Глядишь и все пройдет без сучка без задоринки и всех этих, сплотившихся вокруг Сидорки вора и Рес-публиции людей, ждет справедливое наказание.

Через пару минут на дороге за крепостными стенами появились всадники. Сотня, вторая, третья. Вел их Иван Федорович Хованский. Луговской так же списывался с ним и нашел общий язык. Уж больно тот ненавидел шведов, рядом с которыми ему приходилось находиться. Нарва на одной стороне, наш Ивангород на другой, река между. Постоянное противостояние с иноземцами на протяжении последних двух лет заложили в его душу лютую ненависть к ним. Он был противником приглашения Делагарди на русскую землю, от этого и переметнулся к тушинцам.

Сейчас же ситуация изменилась.

Луговской нервничал, потому что точно не знал, шведы ли дали денег Плещееву на всю эту их Рес-публицию. Но иных вариантов он не видел, и в переписке с воеводой Ивангорода все отчетливее обозначал свою позицию. И тот наконец-то поддался. И пришел, как и Просовецкий.

Самое главное, что пугало сейчас мятежного дьяка,не будет ли резни? Пройдет ли все гладко, и не захотят ли люди Просовецкого банально устроить грабеж, разбой и беспредел. Именно поэтому он и договаривался с Хованским. Хорошо бы иметь еще хоть кого-то, какую-то силу в противовес казакам. Это малость успокоит их пыл.

Просовецкий понимал это и принял. Как атаману ему нужны были деньги, ценности и то, что ему предлагал Луговской, того устраивало. Лисовский мертв, Тушинского лагеря давно нет. Можно уходить обратно на Дон. А чтобы это сделать, нужно запастись капиталом. И как-то откупиться по дороге через всю Русь.

Прошло совсем немного времени. Отряды конницы из дворян севера Руси, Ивангорода и его окрестностей, которые можно было снять без особого ущерба обороноспособности границ, подошли к воротам.

— Ну здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил усталый седой служилый человек, возглавлявший колонну. Рядом с ним ехали знаменосец, барабанщик, трубач и несколько десятков облаченных в брони бойцов. Сам предводитель был хоть и в летах, но выглядел человеком боевитым и несгибаемым. Латы, на менер шляхетских, прикрывали его корпус, руки и ноги. Изготовились они явно к худшему и шли в полной боевой готовности. Пристально посмотрел на казаков. — Здравия вам, братцы казаки! Далеко же вас занесло.

— Далече! — С усмешкой выкрикнул есаул. — Здравствуй боярин. Ждем тебя. На свадебку.

Тот прищурился, вздохнул, потом скривился и сплюнул.

— Додумались. Монахиню за вора замуж выдать. Негоже.

— Вот и я думаю. — Поклонился Луговской. — Здравствуй, Иван Федорович.

— В соборе, в кремле.

— Кровь лить не придется. — Насторожился он при словах о кремле. — Кремль — то мы не возьмем наскоком.

— Атаман уже там, на свадьбу первый зашел, нас ждет. — Рассмеляся заросший и дикий есаул.

— Идем. — Ответил в тон ему полковник. — Погуляем на свадебке.

— Добре! Погуляем! Айда! — Это уже предводитель казаков говорил своим.

Полсотни они оставили у башни, потом еще полсотни недалеко от нее в кварталах в дозоре как бы. Двигались к кремлю. Люд псковский просыпался, смотрел по сторонам, глазел на оружных людей, казаков и дворян, крестился. По привычке горожане начинали готовиться к худшему, собирать монатки. Вроде бы не жгли, не били и не палили, но кто знает чем это все для города станется. Ну а служилое сословие Пскова, которого было не так уж и мало, сговаривалось, собиралось. Некоторые были в курсе. Кое кого из сената Луговской смог перетащить на свою сторону, пояснив, что ничего хорошего из всей этой Рес-публиции не выйдет. Показал расчеты и сказал, что как только заемные деньги кончатся, сразу придется отдавать. Чем? Жизнями псковичей, чем же еще. А под ляхом или шведом город ходить не хотел. Лучше уж договориться как-то с этим Игорем Васильевичем.

А сейчас, понимая что Лисовский повержен, вариант договора с государем московским, признанным войском и Москвой, становился еще более перспективным.

Ксения замерла, внутри у нее что-то дрогнуло.

Страх, ужас, паника, все это куда-то исчезло. Появилась некая решимость, к которой она шла все это время. Может быть ночные молитвы, может быть все то, через что она прошла по пути от всеми любимой девочки до той, кем она стала сейчас. Отвращение к себе самой прошло. Она… только она могла искупить все грехи своего отца. И она искупала их. Всеми теми горестями, что выпали на ее душу, всеми теми ужасами и злостью по отношению к ней. Монастырь. Она так надеялась, что на этом все закончилось.

Но нет.

За страшный грех отца. Грех корысти, жадности, алчности, гневливости, зависти, чревоугодия и уныния. Была ли там похоть? Она не ведала этого, не знала. Но все остальное. Как она считала и решила для себя.

Было!

Отец так жаждал трона, так шел к нему по головам людей, что погряз во грехе. И господь послал плохому, не христолюбивому, не желающему смирить свое серцде царю, три года без лета в его царстве. А потом разбойника Деметриуса, восставшего из могилы.

И она, Ксения, должна была искупить все до капли. Замолить и ответить. Увидеть весь ад на земле.

Но.

Сейас ее искупление заканчивалось. Вот здесь и сейчас страх уходил и приходила какая-то невиданная доселе решимость. Свадьбы не будет. Пусть бьют, принуждают, творят что угодно, но она не согласится. Она бы убила себя, но это огромный грех. Пусть лучше убьют ее.

Она смотрела на несущихся всадников. Все повторялось уже в который раз. Тогда вот так они влетели и изрубили всех. Мать, брата. Всех.

Вокруг все кричали, разбегались, паниковали. Ее толкнули, потянули за руку, но она вырвалась, замерла. Хорошо что этот ее похититель Куракин далеко. Он мог бы волочь ее, принудить силой идти, оглушить и тащить на плече. Но сейчас вокруг творилась паника. И она, собрав все силы в кулак, двинулась вперед. Навстречу тем, от кого все бежали.

Она начала срывать с себя свадебные наряды.

Первым на деревянный настил площади полетел венец. Она сдернула, сорвала его, швырнула с силой. Следом начала рвать пуговицы, удерживающие плащ. Срам какой. Но ей было плевать. Она испытала так много, столько всего, что уже не могла терпеть. Ее переполняли эмоции и она была полна решимости.

Свадьбы не будет!

Плащ полетел на землю. Пуговицы верхнего платья тоже начали поддаваться. Казаки пролетели мимо, двое окружили ее, с улыбкой смотрели. Но в них она видела так же удивление. В ноздри ударил острый конский запах. Лошади были разгорячены скачкой.

Платье поддавалось, еще немного и она останется только в нижней рубашке. И плевать! Она уйдет! Пусть ее сердце пронзят. Пусть! Пусть делают что хотят, но она не станет женой. Она послушница, еще не монахиня, но она не может, не должна.

— Свадьбы не будет! — Выкрикнула Ксения. — Лучше смерть!

— Совсем девка сдурела. — Проговорил один казак.

— Это же… Это Ксения, невеста.

— Господь милостивый, монахиню под венец.

Казаки переглядывались, а она замерла внизу, у ног их лошадей. Сорвала платье, оставшись в одной белой нижней, богатой рубахе.

— Нет! Свадьбы не будет! — Вновь выкрикнула громко.

Один из казаков крестился, второй кинул ей свой походный плащ. Спешился.

— Прикройся. — Мотнул он головой. — Прикройся. И пойдем со мной.

— Не пойду! Лучше убей! Я послушница! Я под венец не… Не пойду! — Голос ее срывался, но выкрикивала она громко и четко.

Там где-то за ее спиной зазвенела сталь. Кто-то кричал.

— Да брось ты ее. Там вон наши…

— Просовецкому ее надо. — Ответил стоящий рядом казак. — Он нас наградит.

— Я в храм не пойду! Лучше убейте.

— Господь, как ее с площади — то увести, а то мало ли…

Грохнул пистолетный выстрел.

— Вздернуть этого убого! — Выкрикнул Просовецкий, но потом резко добавил. — За ногу вздернуть. Не за шею.

Первую мысль покончить с вором поборола более здравая, устроить суд. Расспросить, кто и что внушил этому никчемному человеку. Не сам же он своим умом дошел до того, чтобы назваться царем. Это все кому-то было нужно, а раз так, то будет повод обвинить тех, кто весь этот обман затеял.

Казаки быстро добрались до башни, стоявшей крепко, и гордо возвышающейся над кремлем. Она была не только оборонительным сооружением, но и покоями, складом, как и многие башни в то время. Здесь размещался отряд гарнизона. Но ввиду последних событий, его выдворили, заменили людьми Плещеева и самозванцем.

Просовецкий видел, что несчастного, голого, мокрого и отплевывающегося Деметриуса тормошили поначалу какие-то служилые люди. Потом они, увидев подступающие казацкие сотни, мигом бросили его, шмыгнули внутрь.

Теперь Сидорка был полностью в их руках. Несколько казаков нависли над ним, тормошили, пинали, но так, больше в назидание, а не со злобой. Все же калек и убогих на Руси испокон веков жалели и даже порой почитали. А тут налицо именно такой человек, выведенный в цари чьей-то злой волей.

Чьей? Нужно было разобраться.

Основные массы казаков окружили башню, подступились к ней. Штурмовой отряд, вооружившись топорами, рубил окованную железом дверь. С той стороны слышались вопли. Внутри верные Плещееву и кому там еще люди, пытались организовать оборону.

Сам владыка всех псковских земель и претор Рес-публиции высунулся в бойницу, заорал громко:

— Сдурел! Упырь чертов! Берега попутал!

Был ли это вопрос или указание на факт, в интонации понятно особо не было.

— Сдавайся, боярин! — Крикнул ему Просовецкий. — Лучше будет. Мои пока не злые, поговорим, да разойдемся.

Конечно он кривил душой, если бы сейчас двери внизу в башню открылись, может быть и обошлось без крови, но разговор все равно был бы в рамках — победитель и пленник, никак иначе.

— Сдурел! За мной весь Псков! Вся Рес-публиция!

— Где? — Просовецкий насмехался над собеседником. Но внимательно поглядывал по сторонам. Не хотелось бы получить пулю или стрелу. Рядом с ним гарцевали несколько казаков, прикрывающих атамана и занимающихся ровно тем же. В руках у них были у кого луки со стрелами, у кого аркебузы. Конечно палить сверху вниз сподручнее, но все же если приметить стрелка, можно быстрее отреагировать.

— Лисовский тебя на ремни порежет! Падаль! Ты уже мертвец! Слышишь! Мертвец!

— Дурак! Лисовский мертв!

Повисла тишина, после короткой паузы сверху донеслось

— Брешешь.

Казалось, кто-то пытается целиться из бойницы. Тут же грохнуло три аркебузы и несколько стрел полетело туда, откуда появилась угроза. Вновь повисла пауза в разговоре, разрываемая ворчанием Сидорки, которого тащили на площадь, звоном колоколов, гудением труб и бабскими криками, доносившимися от Троицкого собора.

— Атаман, батька, может рванем?

Два казака готовили небольшой бочонок с порохом. От такого заряда дверь снесло бы вмиг. Но тратить его на такую мелочь как-то не с руки было. Судя по происходящему, опытный воин и полководец, прошедший немало стычек, Просовецкий видел, у защитников нет воли к бою. Помощь им скоро не придет. Да и придет ли она вообще.

— Сдаемся! — Раздался другой голос из бойницы. — Живота просим! На милость твою, атаман. Сдаемся!

Это был князь Жирово-Засекин. Вот оно все и кончилось. Как и говорил тот дьячок, вся Рес-публиция держится на страхе перед Лисовским и на вере в то, что у нее есть деньги на наемников. Ну и немного на авторитете верхушки. Как только все это пошатнется, она сразу же развалится. Даже если Лисовский был бы жив, его силы далеко, пока придут, пока осадят. И что?

Просовецкий перекрестился. Игорь этот, кем бы он ни был, убрал основную проблему, гетман Лисовский мертв. И теперь все меняется. Для казаков это было, пожалуй, лучшим решением.

— Так! Дверь отворить! Выходить по одному. Оружие в ножны! И без дураков!

— Да! Все сделаем! С Плещеевым что? Как с ним быть?

— Живой? — Атаман надеялся, что все же жадный до власти псковский наместник и князь не прикончил своего напарника, воеводу над всей псковской землей.

— Живой. Глушанул я его малость. Оклемается.

— Не бей его. Говорить хочу с ним.

— И я! — Выкрикнул Жирово-Засекин. — Давно хочу про деньги вызнать. Откель?

О как. А может врет.

— Выходите!

Просовецкий отдал приказ, чтобы всех кто выйдет, аккуратно оттеснить, а как только явится сам князь, всех быстро разоружить, связать, и потом в допросную избу. Простым люядм зла не чинить особого, дать понять, что мол врагами их не считают, считают обманутыми. Но если упираться будут, то по всей строгости.

— Выходят! — Выкрикнул кто-то из казаков.

Дверь открылась и появился первый боец. Руки подняты, лицо перекошено страхом. За ним шел еще один и еще.

Переворот, судя по всему, случился. Но вот у собора что-то еще происходило. Оттуда к Половецкому летел вестовой.

Все утекало сквозь пальцы. Вся жизнь, все что от нее осталось.

Голос в голове смеялся, издевался. Орал «предатель!», «так тебе и надо!». Он отрекался от своего потомка, бесновался как только мог.

— К собору! Все ко мне! — Пытаясь подавить дикие вопли в голове, выкрикивал Куракин. Он уже разрядил пистолет, отобранный у одного растерявшегося служилого человека, поразил летевшего на него казака. Выхватил богатую саблю и кинжал, оскалился.

Живым он не дастся. И Годунову с собой заберет.

Рванулся к ней в надежде, что сможет дотянуться и зарубить. Она не должна была достаться никому. Только ему! Это его товар! Его выкуп! За него ему обещали… Обещали!

— Предатель! — Орал в голове чей-то обезумевший голос.

— Уйди! Сгинь! — Выкрикивал в ответ Куракин, прорываясь вперед.

Боярыни и прочие женщины пытались разбежаться, но казаки сгоняли их к собору, теснили. Куракин проклинал себя за то, что отошел от Ксении. Пошел в самое неподходящее время говорить с батюшкой. Выяснить где жених, где Деметриус. Но именно в этот момент и случилось все это.

Проклятые псковичи, они наняли, подговорили казаков.

— Дурак! — Орал в голове голос. — Ой Дурак!

И Куракин впал в полнейшее безумие. Ярость наконец-то выплеснулась и он рассмеялся, оскалился и рубанул. Наотмашь жестко и решительно, перерубил от плеча до пояса удирающую сваху. Та даже не заорала, просто рухнула к его ногам. Он шагнул вперед, еще и еще. Снова путь к Ксении преградила какая-то удирающая женщина. Укол и она осела.

— Сдурел! Охолонись! Господине! — Кричали голоса вокруг. Больше крика, больше паники, а он все шел и шел, рассекая перед собой воздух саблей, пытаясь достать всех тех, кого только мог.

Что-то ударило в грудь. Слева, выше сердца. Двигаться стало ощутимо тяжелее. Тело перестало слушаться. Словно лет двадцать он прибавил.

Справа появился кто-то из его людей.

Удар сабли.

— Господине! Господине!

Еще удар!

Никому! Ее! Не! Отдам!

Сабля со звоном встретила сопротивление. Он резанул туда, в этом безумии, кинжалом. Но враг отступил. Усмехающийся черт танцевал с саблей подле него.

— Господине! — Кривился его рот. — Не надо! Бросьте! Сдаемся! Мы сдаемся!

— Сдаемся! Пощады! — Слышали его уши, но от этого тело только еще больше ярилось. Разум вырывался наружу. Вокруг все было в огне. Было невероятно жарко. Он в аду и черти снуют вокруг?

— На! — Он рубанул одного из них, но тот отбился. Еще один появился слева.

Куракин прорывался, он видел впереди Ксению, окруженную целым скопом врагов, рогатых, краснолицых с копытами, высоких и злых, смеющихся над ним.

Что-то пронзило его ногу. Силы покидали. Дорогой кафтан хлюпал. Дышать было все тяжелее и тяжелее.

— Убью! — Заорал он.

Но тут ощутил за спиной… Холод, смертельный холод промчался молнией между лопатками. Он повернулся и увидел деда. Старик смотрел на него с презрением. Смотрел как тогда, в детстве. Глядел, как на не справившегося, не сдержавшего слово, не оправдавшего ожиданий.

— Я же все! Я сделала все, как ты хотел! — Заорал Куракин в отчаянном бессилии.

— Отрекаюсь. — Процедил он.

А потом наступила тьма

День того же дня. Псков

Работы в допросной избе сегодня было много.

Сразу после всех утренних событий в кремле, Псков бурлил. Все началось прямо во время них, а как иначе, когда происходит смена власти? Но пока обходилось без крови и жертв. И это тоже было частью плана заговорщиков.

Люди собирались группами, перешептывались. Да что там. Перекрикивались! Вести летели со скоростью молний, разлетались громом, падали как снег на голову и ошарашивали.

Но казаки Просовецкого в меру осторожно и более-менее аккуратно, не вступая в драки, заняли важные места в городе — кремль, арсенал, крепостные башни с пушками и ворота. Их быстрые отряды почти сразу успели и похватали тех, кто мог раздуть панику и нагнетать обстановку, сплотить вокруг себя служилых людей, поднять оружие. И пока шли допросы, пока капало время, нужное чтобы во всем разобраться, город не полыхнул, выжидал, хотя и надрывно, нервно и местами зло.

А потом, ближе к полудню, по улицам пошли глашатаи, говорившие о том, что как солнце войдет в зенит, на торге, на лобном месте, все будет рассказано. Созывали всех. Прямо вообще всех желающих.

Поначалу у заговорщиков была идея собраться в съезжей избе, но мысль эта отошла назад сама собой. Там могли втиснуться только почтенные люди, небольшим числом. А то что происходило, касалось всех, всего города и даже больше, псковской земли. Но уж оттуда никого они позвать не могли бы. Слишком долго и далеко. А вот по факту созыва этого глобального вече, уже можно было отправлять гонцов.

Опасность говорить не со всеми крылась в последствиях. Договорись только с избранными, и ночью есть риск получить пожары в доброй половине города, бунт, хаос, непонимание и попытку грабежа одних другими. Из-за чего? Страх того, что можно потерять все. Желание хоть что-то получить и бежать. Хаос сеет хаос. И этого нужно было избежать.

Это вполне могло произойти, потому что ошалевший от событий народ мог выплеснуть накопившееся на соседей. Район на район, улица на улицу.

Ни Луговскому, ни Просовецкому, ни Хованскому это было не надо.

Поэтому работа в допросной избе шла быстро. И людей, не желающих говорить, не щадили.

Плещеев болтался на дыбе. Он уже получил несколько ударов плетью. Не сильных, так больше для острастки. Допрашивающий был человеком опытным и не калечил без надобности. Растянули бывшего претора. Вопросы задавали, а он все больше орал и поносил всех заговорщиков, божился, что всем конец придет и у него сил хватит всех их перебить.

Не долго правда.

Допрашивали его не первым, но так жестко за сегодня да, в первую очередь. Остальные, его близкие люди, не хотели страдать за пойманного, валили все на него. Отделывались несколькими зуботычинами, оплеухами, говорили, выдавали, рассказывали.

Пока все это происходило, до начала допроса самого претора, Луговской успел разобраться со многим. Перво наперво подтвердил то, что князя Засекина надо тоже скрутить. Казаки сделали это, хотя тот и выдал им Плещеева. Поэтому вопрос и возник, но дьяк хитро ухмыльнувшись, сказал что-то вроде: «и его тоже, потом разберемся». Князя пока не трогали, просто кинули в подпол, в отдельную малую клеть.

Куракина насилу скрутили. Допрашивать его было вообще невозможно. Он словно безумный плевался, исходил пеной, орал что-то бессвязное. У него была пробита стрелой нога и несколько синяков или ссадин имелись на теле. В районе ключицы расплывался здоровенный кровоподтек. Чем-то тяжелым ему туда прилетело. Но жизни вроде ничего не угрожало. Поэтому его скрутили, облили водой и тоже кинули в клеть, в темноту. В целом он особо никому не был нужен. Посидит там, подумает, если в себя не придет, с безумца — то какой спрос?

Но то, как он себя вел, было даже на руку заговорщикам. Вот, бесами охваченный человек. До чего Рес-публиция его довела.

Деметриуса, или Сидорку, тут кому как больше нравится, привели в чувства. Он все отрицал, говорил что заставили его. На вопрос кто? Путался в показаниях и при угрозе выложил вообще три десятка фамилий. Видимо вообще всех, кого знал, от Плещеева и до каких-то купцов средней руки.

Ксения Годунова, когда поняла что свадьбы не будет, даже как-то обрадовалась. Но потом стало ясно, что для нее все еще не кончено и в монастырь ее опять не отпускают. Отчего невеста замолчала, но кое-как смирилась.

Луговской с отрядом казаков объехал дворы важных купцов, поговорил с десятком человек, обсудил вопросы с представителями церкви.

И только потом, уже ближе к обеду, вернулся в допросную избу. Усталый, но довольный.

Тут он как раз и застал допрос Плещеева.

— У… Пес. — Процедил подвешенный злобно, с придыханием. — У…

Ему явно было больно, но пока злость, ярость и непонимание, нежелание принять сложившуюся ситуацию, брали верх.

Луговской пришел в избу не один. И Просовецкий и Хованский тоже хотели услышать, что же скажет глава Рес-публиции. Претор, как он себя называл.

— Говори, откуда деньги? — Напрямую спросил дьяк. — Я же знаю. Я все бумаги вижу. Нет у нас таких средств, чтобы Лисовскому платить. И даже Просовецкому и его казакам. Обмануть их решил?

— А, падаль. — Процедил он зло. — На мое место решил. У…

Палач спокойно и неспешно крутанул ручку своей машинки и Плещеев заревел. Из глаз потекли слезы.

— Советую рассказать. — Пожал плечами Хованский. Он вообще выглядел спокойным, хотя зная его характер, мог вспылить в любой момент. — Все равно расскажешь. А так, хоть греха на себя меньше брать.

— Все вы подохнете. Всех Лисовский посечет. Повесит. Живьем на ремни порежет.

— Лисовский мертв. — Хмыкнул Просовецкий.

Повисла тишина. Миг, второй. Плещеев не выдержал, выкрикнул.

— Брешешь, пес.

Казак выдал ему оплеуху. Не нравилось ему, когда его так называли. Да и кому понравится.

— Да если и не мертв, то что? Где он? А ты у нас. — Проговорил спокойно Хованский.

— Да точно мертв. Люди его разбегаются. Говорят, что Игорь Васильевич его на ночном бое подловил. Тот думал, что это он их словил, а оказалось наоборот. Ну а потом. Потом Эразм Стравинский, Шкурат и Наумов его сдали.

— А… — Ворчал Плещеев.

— Ты лучше скажи все, как есть. Оно же зачтется. Все равно выдавим. Добром или худом. — Произнес дьяк, смотря на напряженное сверх меры тело бывшего начальника.

— Брешете.

— Может и так. — Пожал плечами Просовецкий. — Но я тому человеку поверил. А для тебя это ничего не решает. Откуда деньги? Кто платит?

Тишина. Взмах руки. Крики боли.

— Ладно! Ладно! Хватит! — Заревел Плещеев. — Ослабьте. Ослабьте, молю.

Дыбу ослабили и он повис, задышал тяжело, облизнул губы.

— Говори.

— Шведы. Они все. Они со мной сговорились. Они хотели, чтобы мы с Новгородом воевали. Их деньги пошли и тебе, казак, и Лисовскому.

— Кто из шведов? С кем ты встречался? Когда? — Удивился Хованский. Ярость начала закипать в нем. Слово «швед» подействовало на него словно красная тряпка. — Я еще Скопину говорил. Нельзя! Нельзя с ними сговариваться!

— От Магнуса Браге человек был. А потом еще от семьи Оксеншерна. Пол риксрода швеции мне заплатили за то, чтобы Рес-публиция стала тем, чем стала. Силой севера! Мощной и устойчивой.

— Ага. Устойчивой. — Хмыкнул казак и сплюнул. — Устояла, как никто иной.

— Что взамен? — Проговорил дьяк. — Долг же платежом красен.

— Просто так.

Взмах руки, палач вновь положил руку, чтобы крутануть рычаг.

— Нет! Нет! Молю! Я! Я скажу! — Заверещал Плещеев. — Хватит!

— Говори.

— Взамен Новгород. Договор такой был. Мы тут у себя делаем по типу Ганзейских городов торговый город. Все, что есть в Руси на всем севере продаем шведам и только им. Воюем с новгородцами, давим их. Они нам в этом помогают.

— А что Ливония? — Спросил Хованский.

— А что она? — Не понял вопроса допрашиваемый.

— Там шведское войско. Неужто они не требовали ему помочь.

— Нет. Разговора не было такого. Вообще.

Просовецкий и Хованский переглянулись. Чудно как-то выходит. Войско там есть, с ляхами бьется, а вместо того, чтобы Лисовского послать туда… Ладно он лях, хотя бы Просовецкого и дворян псковских, помогать шведам в побиении Ходкевича, их всех заняли грызней с Новгородом.

— Брешешь. — Процедил Хованский. — Не может быть.

Он поднял руку.

— Нет! Нет! Прошу! Я правду! Я даже не знал! Там же ляхи, ну и что? Там они сами по себе.

— Кто?

— Шведы. Не было в разговоре такого, вообще не было.

— И что? Не было слов о том, что по весне к нам сюда их войско придет.

Плещеев замотал головой.

— Не было. Христом Богом прошу. Не было. Только защита города, война с Новгородом. Ну и последнее. Война с Игорем этим, самозванцем.

Повисла тишина.

— А что этот, черт, скоморох, Сидорка?

— Это тоже. Да. Точно. Нет! Не тяните. Не могу больше! Прошу! — Он занервничал, задергался, попытался напрячь мышцы рук и ног, но они, растянутые, не сильно слушались.

— Говори по путю.

— Шведам царь нужен был. Говорили, что мол без него не выйдет долго. А по весне, говорили, можно войной на Москву идти. Новгород, мы и их люди.

Хованский провел по лицу рукой.

— Ты, падаль, понимаешь? — Начал он закипать, но Луговской остановил его.

— Погоди, погоди маленько. — Повернулся к допрашиваемому. — А как так получается, что внезапно у тебя на наших землях войско шведское появляется? И мы с ним идем на Москву? Ты же говорил только Новгород? Только Лисовский? И что, гетман бы со шведами заодно встал? Да они ненавидят друг друга. Ляхи и шведы грызутся испокон веку. Что за дурь.

Вновь повисла тишина. Плещеев надрывно дышал. Мотал головой.

— Что! Тебя еще растянуть, что ли? — Не выдержал Просовецкий.

— Не. Нет! Я… я не знаю! — Слезы покатились градом из глаз допрашиваемого. — Мне предложили! Предложили золото! Серебро! Власть! Как? Как можно отказаться?

Трое допрашивающих переглянулись.

— Падаль. Он же нас шведам продал. Они бы пришли и… — Мотнул головой Хованский.

— Лисовский с новгородцами воевал бы. Или с Игорем, если бы все медленно пошло. Перегрызли бы друг друга. А тут по весне флот к Ивангороду, Иван Фёдорович, к тебе бы. — Проворчал Просовецкий. — Я — то что, мы бы ушли. Думаю, ушли бы. А вот вам…

Повисла тишина. Все трое понимали к чему шел этот допрос. Тут не просто обещаниями земли пахло, а тем, что шведы по весне могли бы прийти и в ослабевшие Псков и Новгород встать. Царство царством, трон троном, но эти же против самой веры православной тут порядок бы наводить стали.

— Все это. — Зло процедил Хованский, хватая пленника за подбородок. — Скажешь на торге, перед всем псковским людом.

К полудню мы вышли к Порхову. Торопиться и гнать коней уже смысла не было. Город освобожден. Просовецкий ушел сам, снял осаду. Это казалось странным, но возможно во Пскове происходит что-то, о чем я не знаю.

Свадьба. Все двинулись туда, решив, что она важнее, чем продолжать осаду важного стратегического города?

Чудно.

Нас встречал вестовой. Его подвели мои люди после того, как проверили и перекинулись парой фраз.

— Государь московский. — Склонил он голову, спешившийся и немного напряженный. — Я человек из Порхова, от Ивана Лупандина, воеводы нашего. Велено спросить, вызнать, с добром или с лихом идете. Кто такие, откуда куда и зачем. Господин.

Он еще раз низко поклонился.

— Здравствуй, человек служилый. Кто, вижу ты и так знаешь. Государь московский с малым отрядом. Идем мы от Великих Лук, где войско мое стоит, через Холм, Волот к Порхову, чтобы людей воровских бить и правду на землю Пскова и Новгорода возвращать. Порядок и закон. — Улыбнулся ему. — Звать меня Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович. И с воеводой твоим я бы поговорил. Понять хочу отчего Просовецкий бежал, ушел от ваших стен.

Боец вновь поклонился, еще ниже прежнего.

— Государь московский. Великая честь для меня. Воеводе передам. Дозволь от себя слово сказать.

— Говори.

— Просовецкий город — то осаждал, но позавчера днем снялся, собрался и ушел. Гонцы вроде как на этот берег перешли. Мост — то мы держим, но тут паромы есть. Да и река к осени не так широка, как по весне. Тут и вброд перейти не беда. Собрались и ушли.

— А лютая осада была? Зол ли враг?

Служилый человек задумался, погладил бороду.

— Государь… — Он уже не стал добавлять московский и это было важным моментом в нашем диалоге. — Военное дело без крови не бывает. Но чтобы прямо ужасов, как о лисовчиках говорят, о кровавых делах их, то нет. Война, не мать родна.

Он пожал плечами.

Дальше в течении часа были краткие переговоры с воеводой. Он оказался вполне толковым человеком, пропустил нас через городок, чтобы ускорить переправу. Мы говорили о том, что на Псков надо бы идти и там эту их Рес-публицию давить. Но воевода сил со мной не давал, говорил, что нужно ему от воеводы Новгорода дозволение, что никак не можно. Кланялся, сопел, признавал власть мою, но и власть Новгорода тоже ставил высоко.

В самый разгар нашей дискуссии, когда в качестве разведчиков и проводников я выторговал у него полсотни конных, прибыл еще один гонец. И это было по настоящему чудно.

По реке к нам двигалось новгородское войско. К вечеру оно должно было выйти чуть севернее Порхова. А утром подойти к самому городу. По словам гонца, встали бы там, где лодкам пройти уже никак не можно. У Порхова действительно река была не так полноводна, и здесь с судоходством уже могли быть проблемы.

В идущем на помощь Порхову войске были и беглые псковичи, и наемники, и основной силой новгородские люди, а также люди собранные со всего севера и северо-востока. Архангельск, Вологда, Череповец, Ярославль и даже Кострома.

Я задумался, когда услышал эти названия, там же Нижний Новгород вблизи. А раз так, то вести обо мне и о том, что войско оттуда ушло в Москву к некоему Игорю Васильевичу на подмогу, бить врага, точно дошли. И это меня радовало. Может поэтому и отношение новгородцев было совершенно не враждебное.

Но, как говорится, доверяй но проверяй.

Василий Иванович Бутурлин вел войска. Две тысячи на лодках, примерно пополам новгородцы и сборная солянка из более восточных городов. И еще чуть больше полутысячи шли конно по берегу. И вот среди них, пришедших на подмогу, были почти все. А костяк, те самые псковичи, беглецы и противники Рес-публиции, во главе с Петром Никитичем Шереметевым.

Тут я припомнил уже знакомого мне Шереметева, с которым в Москве познакомился и плечом к плечу бился на Безымянном поле и в разрушенном монастыре. Ранен он был там. Но на поправку уже должен был идти. Родственники наверное. Знали ли один про дела другого?

Это было и хорошо и не очень одновременно.

Раз тут собиралось такое воинство, то с одной стороны можно оставаться здесь и говорить со всеми этими людьми. Договариваться и явить себя, как царя. А с иной,мы в меньшинстве. Кто знает, что взбредет всем этим служилым людям. Решат, что царем должен быть кто иной. И тогда нам уходить придется. Пять сотен, хоть и отлично снаряженных и готовых к бою, против трех тысяч, слишком большой перевес. Не стоит провоцировать людей.

Обдумав ситуацию, решение пришло само собой.

— Иван Лупандин. — Обратился я к воеводе Порхова. — Я передовым отрядом вашим буду. Двину ко Пскову, с разведкой. Как и планировал, когда Просовецкого от вас отвадил бы. А вы. — Перевел взгляд на гонца, прибывшего по реке с людьми на небольшой лодчонке. — План какой у войска?

— Я-то, государь, человек простой. Вестовой, не воевода и даже не сотник. Дозорный. — Пожал он плечами, поклонился мне. — Но, из того что знаю. Снять осаду с Порхова. Вот дело, ради которого идем. Меня послали сообщить. Тут же вода низкая, с берега нас достать легко. Как приметили бы псковичей или кого еще, сразу бы назад или на другой берег и в лес. И докладывать назад. Ну или ночью в город пробраться попытались бы. Такой план. — Он перевел дыхание. — А мы идем и идем. Врага нет и нет. Ну так и дошли. Задача была дойти, пробраться, сообщить. Войско вблизи вечером станет, а утром, отдохнув подойти должно было. Но раз псковичи ушли, выйдем вечером. Думаю к ночи. Но… Не уверен.

— Добро. Воевода. Оставлю у тебя десяток своих людей, чтобы говорили от моего имени. И вестовых пришлю. Если впереди засады и враг.

Тот закивал.

— Но твои полсотни, как сговаривались, возьму.

Он вздохнул. Пожевал губами, но все же дал добро.

— Да государь, как посчитаешь нужным.

В целом и ситуация, и отношение ко мне, меня радовали. Но таким доверием злоупотреблять было нельзя. Пока что моих людей больше, чем гарнизона в Порхове. Их там человек триста, и они малость измотаны осадой. Лошадки не очень-то бойкие. Поэтому и получалось взять дай бог пол сотни. А придет войско. Станет их тут все три тысячи, могут чего недоброго удумать, это уж точно.

Переговорил с Яковом и оставил его с десятком хороших, самых наблюдательных и прозорливых бойцов. Поговорил с ними всеми, выдал четкие указания как себя вести, что говорить, что спрашивать и что отвечать. В целом — то скрывать ничего не требовалось, был план объединить все эти силы и ударить на Псков, пока они этого не ожидают. Пока они тут все группируются, разведать что там в Рес-публиции творится, как свадьба прошла. Но, была опасность заговора против меня и Яков, человек видевший многое, и оставленные с ним люди, должны были попытаться эту задачу решить, разведать и вызнать, есть ли опасность со стороны людей, идущих к Порхову.

Ну а мы скорым маршем двинулись дальше.

— Сюда бы все войско. Государь. — Проговорил со вздохом Богдан. — Ох мы бы развернулись.

— Да, казак мой верный, лучше бы было. — Я кивнул. — Только все войско пришло бы сюда через неделю. Срезать путь с обозами не удалось бы. Это идти через Старую Руссу, потом крюк до Волота, и потом только сюда.

Он замолчал на время, а потом проговорил.

— Я вот. государь мой, никак не пойму, а как так выходит, что инокиню, монахиню или кто там эта Ксения, замуж выдают?

— Да вот так. Совсем видимо уже обезумели в этой Рес-публиции. Ни господа, ни традиций не чтут. Творят, что хотят.

— Да только. Кому такой царь нужен? Если, как я понял, этот их Сидорка Деметриус, все же знают, что он скоморох и бродяга… — Богдан задумался, замолчал на пару мгновений, а потом добавил. — Вор и монахиня. Это как вообще? Богохульство какое-то, против естества и всякого смысла ход.

Я тоже задумался. Ведь такой брак вряд ли был бы хоть как-то оценен соседями и московскими боярами. Вряд ли кто поддержал бы его, кроме Рес-публиции и особо упертых и верящих в нее людей.

А значит все это только для отвода глаз. Идея в том, что вся эта Рес-публиция, это попытка кем-то выиграть время, а потом сожрать ее, поглотить и забыть. Отличный ход. Разложить, растянуть друг от друга людей. Настроить друг против друга, показать что они ради власти готовы и от господа отступиться и от традиций, и от всякого смысла. А потом в самое сердце ударить и дать защиту. Принять под крыло.

Кто это мог сделать?

Чем больше я думал, тем больше казалось мне, что за всем этим могут стоять только одни силы — шведы. Но вот король или противостоящая ему партия магнатов, стремящаяся к децентрализации власти. Тут… Тут пока не ясно. Сапега говорил именно о них, и идея эта в целом мне все больше нравилась.

Вел войска к Пскову до позднего вечера. Когда солнце уже почти закатилось за горизонт, разбили лагерь. Утро вечера мудренее. Так-то получалось между молотом и наковальней застрял. Между псковичами и новгородцами. Сил у меня пять сотен, а у них с одной стороны три тысячи, с другой черт знает сколько.

Но что же, нужно решать. Царь я, в конце концов, или не царь! Избранный землей и войском своим!

Перед тем, как уйти от Порхова, я отправил гонцов к Великим Лукам. Тут была более менее прямая дорога. Не то чтобы прямо тракт, больше направление. Но все же лучше чем те леса, по которым мы срезали мимо болот от Холма до Волота.

Вечером перед отбоем, проверив все караулы лично и поняв, что разведка моя работает хорошо, и ночью крупное войско к нам подойти тихо не сможет, добрался до Сапеги.

Шляхта своим малым числом готовилась ко сну. Путь их утомил. Все же лазание по лесам, это тебе не сидение в лагере с комфортом ясновельможного пана, где тебе прислуживает несколько человек, а живешь ты в личной палатке и радуешься жизни. Тут все иначе.

— Доброго вечера, Ян Петр. На пару слов.

— Здравствуй, государь московский. — Сапега оторвался от своих лагерных дел, коих было не так уж много. Все же на своих он скинул почти все, как я на Ваньку, а в его отсутствие на телохранителей верных.

Мы чуть отошли.

Лес около дороги, по которой растянулось мое малое воинство, шумел на ветру. Погода менялась. В воздухе чувствовалась прохлада. Скоро осень. А там и первый снег не за горами. Воевать в таких условиях я привык, но в другое время, с иным снаряжением. Да и по хорошему воинству нужен отдых. Ранней весной, как только конница сможет идти через Поле, нас ждет удар татарской рати. Поэтому нужно подготовиться, а людям дать отдохнуть. Но сейчас не об этом.

— Да я все по тому вопросу ответ твой услышать хочу. — Улыбнулся ясновельможному. — Твой соотечественник Ходкевич или шведы наши враги?

Он вздохнул тяжело.

— Не знаю, государь московский. Дядьке — то я написал, только вот когда все это придет. До него доберется, а потом до нас. Уже и снег выпадет.

— Верно. Поэтому решать нужно здесь и сейчас. Давай прикинем. Ходкевич и его силы, это тысячи две или три, так. — Я назвал наугад, но судя по всему угадал. Ясновельможный кивнул, насупился, слушал. — Шведы, раз они его разбить не могут и даже умудрились крепость потерять, как ты там говорил?

— Пернау. Крепость на побережье. Ее шведы пока вернуть не смогли. Она им как кость в горле, но гарнизон там стоит и припасы морем идут. И зиму идти кое как будут. Хуже, но это не полная осада без провизии. Выстоят шляхтичи.

— Вот и я про то. Раз шведы надавить не могут, то сил у них не многим больше. Думаю три, ну скажем до пяти тысяч человек.

— Думаю все же. Войско его измотано. — Выдал Сапега.

— У нас под Великими Луками стоит в два раза больше. Если Луки сдаются, если Псков падает, то силы наши множатся. Понимаешь к чему я?

Он нахмурился.

— Понимаю.

— Мы можем. — Я показал Сапеге свою задумчивость. — Можем сделать из Ходкевича неудачника. Разобьем шведов, покажем что ваш политический противник, добрый рыцарь, не так хорош как кажется.

— Вы, русские, разобьете шведов, и что? — Покачал головой Сапега. — Это развяжет руки Ходкевичу. Он сможет объединиться зимой с Радзивиллом и создать мощную коалицию. Да, вероятно он потеряет несколько сотен сабель. Но не много.

— Если мы поможем шведам? И раздавим Ходкевича?

Я знал ответ на этот вопрос, но хотел услышать его от Сапеги. Тот молчал, сопел и не хотел говорить. Молчание затянулось.

— Ладно, скажу за тебя сам. Ходкевич станет мучеником. Проклятые русские сговорились с проклятыми шведами и побили славного шляхтича, а Сапега, твой дядя, тоже с ними сговорился. Так он же враг? Так?

— Думаю да. Скорее всего.

— То есть нам желательно смотреть как они грызут друг друга, и ничего не предпринимать? Для блага твоего дяди. Поможем одному, высвободим силы, другому, сделаем его героем. Как-то так.

Я усмехнулся, но в голове моей созрела мысль.

— Предлагаю тебе игру, Ян Петр.

— Мне уже не нравится. — Мотнул головой ясновельможный пан.

— Да нет, это хорошая, познавательная игра. Представь, ты король Швеции.

— Я? Я шляхтич, рыцарь, а не какой-то там… — Начал было он, но осекся. — Король?

— Да. Вот смотри. — Я сел на бревно, взял палочку в руки и начал рисовать, объяснять. Сапега смотрел то на предмет моей работы, то на меня. Хмыкал.

— Вводные данные. Ты король Швеции. Старый человек и понимаешь, что годы берут свое. Пожить хочется, хочется оставить более сильную, более крепкую страну своему сыну, наследнику. А он пока еще молод, слишком молод. А ты, очень, очень! Как и все мы. — Я усмехнулся, давая Сапеге вместе с верной информацией ложную. — Очень властолюбив. Ты казнил самых уважаемых людей из риксрода. Внутри ты думаешь, что всех прижал и убедил служить тебе верой и правдой, но подозреваешь, и с каждым годом это все больше тебя мучает, что заговор. Заговор зреет. Бояре. — Я вновь специально оговорился. — Бояре плетут козни, подсыпают яд твоим людям, убивают тех кто верен тебе, чужими руками. Дают опасные, бестолковые и не выгодные, компрометирующие советы. Бояре союзники и враги.

Уставился на Сапегу, а он смотрел на меня малость ошалело, хмыкнул.

— Аристократы, конечно, Ян Петр. Шведские аристократы. — Улыбнулся. Но он наживку захватил. Чуть растерялся, не совсем понимал я о Руси или Швеции.

— Дальше. Что снаружи? Ян Петр, ты слушаешь?

— Да. — Холодно проговорил он.

— Так вот, снаружи есть Дания, страна, с которой у тебя территориальные вопросы. Есть Речь Посполитая, о мой бог. Там правит твой родственник, который хотел не пустить тебя к трону, а ты. Мы же помним, ты властолюбец из самых первых на этом свете.

— Поэтому я и воюю с Речью Посполитой. — Кивнул Сапега. — Это не просто война, это желание доказать всем, что я. Я истинный Ваза, а не Сигизмунд.

— Да. А тут есть еще Россия.

— В Московии Смута. — Ян Петр задумался. — И польские магнаты, отчасти противники Сигизмунда, отчасти союзники, что-то там пытаются сделать. Поставить своего царя.

Все он верно понимал.

— Хочешь ли ты поставить там своего?

— М… Отчего нет?

— Хватит ли у тебя ресурсов? И если ты напрямую вмешаешься, то что?

— Риксрод может быть недоволен. Ты и так уже тратишь много денег на решение личных амбиций с Речью Посполитой.

— Да, но пока эти амбиции касаются контроля Балтики, они молчат. А Московия, причем здесь их интересы? — Выдал я. — Но можно послать туда наемников, за которых заплатит мосоквский царь, но решать проблемы они будут не только его, но и твои. Так? А еще ты требуешь за такую услугу земли? Как тебе?

— Толково. Денег нужно меньше, а войска Речи Посполитой бить будут за чужой счет.

— А потом тебе приходит письмо о том, что твой генерал, верный Делагарди, в плену, а то что было тебе обещано за его помощь не имеет смысла, потому что какой-то дьявол Игорь Васильевич побил и Делагарди и Шуйского. Но! Этот Игорь говорит в письме, что он будет бить ляхов.

— А будет ли? — Напрягся Сапега.

— Вот! Верный вопрос. Сможет ли, станет ли? И если Делагарди и добрые твои воины, посланные с ним, в плену, то что скажет на все это риксрод?

— Позор. Дело пахнет заговором.

— И что ты будешь делать? — Я уставился на него.

— Я собрал бы войско и ударил туда, где точно добьюсь успеха. Повысил бы свой авторитет в глазах соотечественников. Желательно нанес большой урон тому, кто меня оскорбил. Московитам.

— А потом ты узнаешь что войска Речи Посполитой разбиты под Смоленском, и Сапега заключает с Игорем договор, а сам Игорь идет на север решать проблемы с самозванцем и повстанцами.

— Рес-публиция разве не моих рук дело? — Нахмурился Сапега.

— А зачем она тебе? Псков проще взять, отобрать у ослабевшей Москвы, как и Ивангород. Вынудить согласиться с условиями прошлого договора военной силой. Рес-публиция заявляет, что не в составе Московского царства. Так их можно взять под свое крыло.

— Так я мог вложить деньги в нее. Как раз мог.

— Мог. Но вложил ли?

— Я не знаю. — Мотнул головой Сапега.

— Сколько времени у тебя уйдет на сбор войска?

— Балтика зимой плохо пересекаема судами. — Задумчиво произнес Сапега. Идти пешком, огромный крюк.

— Вот.

— Значит весна. — Потер он руки. — Да, государь московский, я бы собрал войско и ударил.

— Куда?

— На Псков.

Я мотнул головой. Сапега прилично так недопонимал ситуацию. Ладно, это даже хорошо. Плохо только то, что мне придется здесь оставаться еще какое-то время, чтобы разрешить этот накал страстей. Разорвать клубок интриг, вернуться в Москву, и там уже присутствовать на Земском Соборе.

Время, время сейчас играет не за меня.

Распрощался с Сапегой и отправился спать, лежал и думал. Как мне быстро достичь успеха в Пскове? Свадьба, отлично. Она сегодня. Сейчас там все перепьются, загуляют. Вряд ли дело обойдется одним днем. Скорее двумя или даже тремя. Народные гуляния на государевой свадьбе у нас весьма обильные. Влететь в город под это дело — хороший план.

Либо ждать, пока войско уйдет к Валиким Лукам, как я и думал.

А что если они знают о том, что Лисовский у меня? Что тогда? Неужели Просовецкий снял осаду из-за свадьбы? Выглядело это по меньшей мере странно. Они теряли людей, работали, копали, строили. И тут в какой-то момент встали и ушли. Просто так.

Нет, здесь что-то кроется, очень глубокое. Может они узнали, что им не заплатят? Лисовского допрашивать обо всем этом было несколько глупо. Он был фанатиком. Да и как-то я не думал, что здесь такая хитрая экономическая игра. Знал ли о ней гетман? Или ему было плевать? Платят — работаю. Не платят — граблю тех, кто до этого платил, вполне логика в его вкусе. Да и его люди тоже придерживались таких же мыслей.

А я завис над решением еще одной головоломки.

Ходкевич или шведы? Оставить их в покое?

Сапега не понимал, что если и высказываться шведскому королю, то как-то так, чтобы сразу получить несколько выигрышных очков. А значит разбить малые силы одного из врагов. Понимает ли он, что Ходкевич и Сапега не союзники? Скорее всего да. Но сможет ли он с ним договориться? Пойдет ли тот, кто несколько лет воевал со шведами, на союз с ними против нас? Слишком много переменных.

Но я видел один интересный выход. Глобальную многоходовку, но для этого мне нужен был Псков и мое войско, застрявшее под Великими Луками.

И тут в голову мне пришла еще одна очень интересная и решающая все проблемы мысль.

Я уже изменил историю! Раньше я не думал об этом. Но теперь это становилось по настоящему важным, основным моментом. Что было в привычной мне истории? Побитый, но не дезорганизованный Делагарди отошел на север, встал в Новгороде, и по факту король Карл девятый получил контроль над крупным северным городом. И силой мог выбить контроль над землями, переданными по договору Шуйским. Сражаться за них сил у Москвы не было. Король в сильной, выигрышной позиции.

А сейчас?

Войска нет. Шведы где-то на просторах Руси работают наемниками и не могут вернуться, не могут влиться в новое войско, которое должно решать проблемы Швеции, проблемы короля. Делагарди в плену. Все! Усилия, которые приложил Карл девятый, канули в лету. И какой-то мальчишка, выскочка, черт знает кто, севший в Москве, в довольно наглой форме сообщает старику об этом.

Да, ведь мое письмо было далеко не добрым и не почтительным. Я жестко ставил шведов перед фактом — Москва моя, земель вам не отдам, Делагарди у меня. Ваши воины будут бить ляхов, как мы и договаривались, а потом поглядим.

Нагло и жестко.

И что мог мне ответить король? Ничего. У него нет армии. Пока нет. Король проиграл. На старости лет риксрод видит в этом невероятный успех. Пока Карл собирает хоть сколько-то значимое войско, аристократы готовят Псков и север Руси к чему? Разве к сдаче королю? Нет! Осознание этого словно иголка уколола мне в мозг. Король должен умереть. Да здравствует молодой, лояльный король, который сразу! Сразу как взойдёт на престол, захватит Псков. Как? Войско будет готово, а наемники просто повернутся против Пскова и разграбят его. После чего Густав Адольф, юный король, ведомый мудрыми аристократами, возьмет его почти без боя.

Когда?

Весной, как только восстановится мореходство. А значит король должен умереть этой зимой. На год раньше, чем это случилось в известной мне истории. А потом! Потом есть шанс еще и отвоевать ослабленный Новгород. Это гениальный ход.

Только вот есть тут одна переменная — это я. И я, пришедший под Псков и захвативший Лисовского, им всем как кость в горле. Захотят ли они переговоров? Или попытаются убить меня? Если старику королю нужно всего пара побед, чтобы вернуть себе хоть какой-то авторитет, то эти магнаты хотят пожрать весь север моего царства!

— Зараза. — Процедил я с улыбкой. — А план — то отличный. Теперь надо решить, как его сломать.

После этого откровения сон наконец-то пришел.

Утром мы двинулись к Пскову. Я понимал, что возможно штурм не удастся, и что войско могло не уйти оттуда, и в целом не ясно что там творится. Но стоять на месте и выжидать казалось мне не верным. Своими силами я всегда мог уйти в леса и двинуться к Великим Лукам, в обход крупных городов, не вступая в противостояние. И их гарнизоны почти ничего не могли мне сделать. Да, в случае осады, скорее всего мы потерпели бы неудачу. Но маневренный отряд не для того формировался.

Теперь это больше разведка, сбор данных и понимание что здесь, черт возьми, происходит.

Когда солнце стремилось к зениту, пришла весть, из Пскова к Порхову идет вестовой. Мои люди его поймали, ведут ко мне. Это было отлично.

Человека подвели, паренька, примерно такого же, как тот со сломанной рукой, поврежденной ногой и подбитым глазом. Этот выглядел тоже помятым, но ощутимо более целым. Озирался непонимающе по сторонам, вел себя ошалело. Передо мной его силой поставили на колени, а приведший выдал:

— Больно шустр, государь мой.

— Государь? — Парень уставился на меня. Икнул. И что-то в нем сразу же изменилось.

— Ты кто такой? Откуда и куда?

— Вестовой из Пскова в Порхов. Велено передать воеводе, Ивану Лупандину, и дальше к Новгороду мчаться. Шведы! Шведы город подожгли!

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в девятнадцатом томе — https://author.today/reader/640100/6124182

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — еще много интересного. Нас ждет решение судьбы Рес-Публиции, Ливонии и-и-и кое-что затевающееся в Москве, пока Игорь Васильевич на севере. Любимые персонажи, которых давно не было вернуться!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.