Выжить в битве за Ржев. Том 8

Глава 1

Попаданец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникла карта. Ржевско-Вяземский выступ — огромная дуга, вдающаяся в советскую оборону, нависающая над Москвой. Немецкие войска были там, как заноза, которую советские генералы пытались вытащить, но не могли. Сорок дивизий — 9-я, 3-я и 4-я армии вермахта. Тысячи орудий и минометов, сотни танков, десятки тысяч солдат. И все это стянуто на выступ, находящийся недалеко от Москвы, врытое в землю, укрепленное дзотами, дотами, эшелонированными линиями траншей полного профиля, противотанковыми рвами, минными полями и колючей проволокой.

«А что бы было, победи мы в этом месте не в первой Ржевско-Вяземской операции, так хотя бы в Ржевско-Сычевской? — подумал Ловец, и эта мысль начала разрастаться в его голове, как снежный ком. — Если бы удалось не просто оттеснить, а окружить и уничтожить эту группировку? Что изменилось бы тогда в истории?»

Он открыл глаза и снова посмотрел на огонь, чувствуя, как внутри него разгорается странное волнение. Он знал, что это лишь игра ума, сослагательное наклонение, которое не имеет смысла в реальной войне. Но он теперь смотрел на эти события не из будущего, а изнутри, являясь их участником. И потому не мог остановиться. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многое зависело от того, куда повернет колесо истории прямо сейчас, в апреля 1942 года.

Если бы Ржевская битва закончилась победой Красной Армии, — не просто тактической, а стратегической, — последствия были бы колоссальными. Он вспомнил архивные карты из будущего и те, которые видел в штабе у Жукова, и попытался представить, как изменилась бы линия фронта, если вместо того, чтобы долгими месяцами штурмовать укрепления, войска прорвали бы оборону немцев и вышли на оперативный простор. Смоленский коридор, Витебск, Орша, Белоруссия — все это оказалось бы в досягаемости ударов РККА.

«Немцы потеряли бы сорок дивизий, — подумал он, и эта мысль показалась ему почти невероятной. — Сорок дивизий — это вдвое больше, чем они потеряют под Сталинградом! Это настоящая катастрофа, которая могла бы сломать хребет вермахту на Восточном фронте! Если бы это произошло до наступления немцев на юге СССР, то немецкие войска никогда не дошли бы до Кавказа и Волги. Их бы просто не хватило, потому что пришлось бы немцам восстанавливать фронт на центральном участке, снимая войска с других направлений, ослабляя их, оголяя фланги. Это могло бы изменить весь баланс сил».

Он представил себе цепочку событий: советские войска прорывают фронт, немцы в панике отступают, бросая технику и снаряжение. Группа армий «Центр» терпит поражение, группа армий «Север» оказывается под угрозой окружения, Демянский выступ теряет всякое значение. А южная группировка, — те самые немецкие войска, которые устремятся на Кавказ и в сторону Баку, чтобы взять под контроль добычу нефти, — оказывается отрезанной от снабжения. Горючего нет, боеприпасов нет, пути к отступлению немецких дивизий перерезаны. Они попадают в огромный «котел», который советские войска могут перемалывать без спешки, без лишних потерь.

«А что дальше? — думал Ловец, и его сердце забилось сильнее. — После такого грандиозного разгрома под Ржевом, путь на Берлин был бы намного быстрее. Немцы не смогли бы организовать оборону на Днепре, не смогли бы удержать Белоруссию. Война могла бы закончиться в 1944 году, а может быть, даже раньше! И тогда — никакой битвы под Курском, никаких потерь в „Белорусском балконе“, никакой кровавой Вислы и Одера. Победа могла стать быстрой и страшной для врагов своей неожиданностью».

Но тут же он вспомнил другие мнения, — те, что излагались в сетевых статьях и книгах, которые он читал в будущем. Он вспомнил полемику историков, которые спорили о значении Ржевской битвы. Одни утверждали, что это была бессмысленная мясорубка, где Жуков, Конев и другие советские полководцы гробили солдат ради личных амбиций. Другие оценивали события под Ржевом, как долгую заградительную операцию, вызванную страхом Сталина перед возможным новым ударом немцев на Москву с Ржевско-Вяземского выступа.

«А может быть, все иначе? — подумал Ловец, чувствуя, как сомнения начинают разъедать его прежнее понимание этой ситуации. — Может быть, постоянные атаки под Ржевом были неизбежностью? Может быть, без этих атак победа под Сталинградом не состоялась бы? Ведь немецкие резервы, которые могли бы спасти группировку Паулюса, оказались скованными на центральном участке. А уже потом армия Паулюса была разгромлена, и наступил перелом. Может быть, потери под Ржевом, это была плата — страшная, кровавая, но неизбежная плата Красной Армии за победу?»

Он вспомнил слова ветеранов, с которыми общался в будущем, когда с отцом ездил в те места в Долине Смерти под Иваниками, где пропал без вести дед. Тех немногих стариков, кто воевал под Ржевом, но выжил и даже сохранил ясность воспоминаний к очень преклонному возрасту. За чашкой чая они говорили о грязи, о холоде, о бесконечных атаках, которые захлебывались в немецком огне. Они говорили о товарищах, которые падали рядом, и о командирах, которые посылали их на смерть, но гибли и сами. Они не хотели вспоминать эту битву. И они не понимали, почему в тех местах воевали именно так. Им давали приказ наступать день за днем по одним и тем же направлениям, пристрелянным немецкими пулеметчиками. А они честно выполняли свой воинский долг и каждый раз шли на штурм укрепленной обороны противника, не считаясь с потерями. Просто такую тактику выбрал Жуков.

«А если бы мы там действовали по-другому, не в лоб, а хитро, и победили? — снова спросил себя Ловец. — Если бы Ржевская операция удалась, и немцы потеряли те самые сорок дивизий? Смогли бы мы переломить ход войны раньше? Или это привело бы к другим, еще более страшным потерям? Что, если бы, ослепленные успехом, мы начали наступать слишком быстро и угодили в ловушку, как, например, под Харьковом на Барвенковском выступе в мае 1942 года? Что, если бы немцы, собрав все резервы, нанесли мощный контрудар и отбросили нас назад, превратив победу под Ржевом в еще более кровавое поражение?»

Попаданец чувствовал, как его разум увязает в этом болоте вопросов. Он понимал, что история не любит сослагательного наклонения, что она жестока и неумолима, и каждый иной шаг в точке бифуркации на развилке возможных событий — это решение, принятое в условиях неопределенности. И никто не знает, что было бы, если бы развитие событий пошло по-другому. Понимал он и то, что даже после разгрома немцев под Ржевом, у Красной Армии оставались бы проблемы, потому что воевать по-настоящему эффективно научились только к 1944 году, и это произошло не только по причине накопления боевого опыта, но и вследствие успехов военной промышленности.

Ловец уже изменил своими действиями конфигурацию фронта под Вязьмой, выведя из окружения 33-ю армию и устроив успешный прорыв 4-го воздушно-десантного корпуса к Варшавскому шоссе, но что с того? Фронт продвинулся значительно ближе к Вязьме, но и потери для удержания железной дороги из Вязьмы к Кирову были большими, а снабжение осуществлялось на пределе, отчего Вязьму все равно пока никак не могли взять. И, возможно, даже при самом благоприятном сценарии, дальнейшее наступление захлебнулось бы где-то на подступах к Смоленску? Ведь ресурсы для такого рывка были исчерпаны, да и Вальтер Модель, командовавший немецкой обороной на выступе, не был дураком. Немцы могли успеть перегруппироваться, подтянуть резервы, и война на центральном участке фронта продолжилась бы с не меньшей ожесточенностью.

«И все-таки это не отменяет того факта, — думал Ловец, — что Ржевская битва стала не только одной из самых кровавых, но и из самых важных. И кое-что в ней уже изменилось к лучшему: конфигурация самого выступа стала иной. Он „похудел“ в своем основании на десятки километров. Даже если продвижение к Вязьме и не привело пока к решающему перелому, оно, в любом случае, прочно сковало немецкие войска. Вынужденная оборона к югу от Вязьмы уже не давала немцам возможностей эффективно начать операцию „Ганновер“, а их операция „Мюнхен“ и вовсе провалилась. Теперь у немцев было больше потерь на выступе в обороне. Два их армейских корпуса окружены и почти полностью разгромлены. Следовательно, они поменьше войск смогут перебросить на юг. Значит, мои действия не напрасны. Я уже помог Красной Армии добиться успеха, пусть даже и не слишком большого. Но все-таки новая операция „Комета“ по уменьшению вражеского выступа, которой не было в той моей прежней истории, завершилась удачно. И это тоже своего рода важная победа, пусть пока и не на всем Ржевско-Вяземском выступе, а лишь на одном его участке. Но для немцев этот выступ значительно истончился, а Ржевско-Вяземская наступательная операция не завершилась полным провалом, а дала все же какой-то положительный результат».

Он снова взглянул на огонь, и перед его глазами возникли лица бойцов. Он хорошо представлял себе тех, кто прямо сейчас ходил в атаки под Ржевом. Молодые, усталые, обожженные войной, такие же, как и в его отряде. Они шли в атаку, зная, что многие из них не вернутся. Они умирали за каждый окоп, за каждую высоту. Они делали то, что должны были делать, потому что верили в победу и верили в Сталина. И в этом была их трагедия и их величие.

А потом он снова подумал о том, что сейчас, в этой реальности, он тоже идет под Ржев. Он тоже, возможно, будет штурмовать какие-то укрепления, терять боевых товарищей, видеть их смерти и страдания. И он не знал, изменит ли это что-то в истории в лучшую сторону? Сможет ли он сделать то, что не смогли сделать тысячи других? Но он знал одно: он должен попытаться. Он должен сражаться. Он должен выжить. Ради деда, ради бабушки, ради своего маленького отца, ради всех тех, кто верил в него.

«В конце концов, — подумал он, — война — это не только танки и самолеты, не только приказы и стратегии. Это люди. Именно люди приказывают и выполняют приказы, воюют, умирают, надеются и верят в победу. И если я смогу спасти хотя бы еще одного человека, — одного бойца, который мог бы погибнуть, — я сделаю больше, чем если бы просто выиграл сражение. Потому что настоящая победа — это не только захват территории, это еще и спасенные жизни своих».

Он закрыл глаза, чувствуя, как сонливость снова наваливается на него. Где-то вдалеке на полигоне под Можайском слышались подрывы неразорвавшихся немецких снарядов и мин, но здесь, у костра, было тихо и спокойно. Пламя освещало его лицо, и он чувствовал, как тепло разливается по телу, согревая его изнутри.

«Мы победим Германию, это неизбежно, — подумал он. — И не только по той причине, что так уже распорядилась та история, которую я знаю, а потому что за нами правда. И потому что мы сражаемся не за славу и чужие земли, а за жизни своих. И, возможно, на этот раз мы победим быстрее».

Отгоняя сон, он снова открыл глаза и посмотрел на звезды, которые мерцали над головой. Они были такими же, как и в его мире, в 2023 году. Такими же далекими, холодными и загадочными. Но здесь, в 1942 году, они казались ему даже более близкими. Более родными. Потому что под этими звездами он нашел свою семью и новую любовь.

Луна поднялась выше, вышла из-за облака, и ее холодный свет залил поляну серебристым сиянием. Костер почти догорел, и только красные угли еще тлели в темноте, отбрасывая на лицо Ловца дрожащие тени. Афганец по-прежнему спал, положив голову на лапы, и изредка вздыхал во сне. Часовые ушли в очередной обход. А Ловец все еще сидел у костра, глядя на догорающий костер, и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть. Тяжесть, которую он не мог сбросить. Тяжесть, которая давила на плечи, на сердце, на душу.

Он думал об Угрюмове. Петр Николаевич умер очень не вовремя. Для попаданца он был не просто майором государственной безопасности. Его наставник, его друг, его единственный союзник в этом жестоком мире. Человек, который поверил в него, когда никто другой не поверил бы. Человек, который дал ему шанс изменить историю. Человек, который знал его страшную тайну о том, что он пришел из будущего, из 2023 года, из мира, которого еще не существовало. А теперь Угрюмов был мертв.

Ловец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло лицо Петра Николаевича. Суровое, со шрамом во всю щеку, с глубокими складками у губ и проницательными серыми глазами. Он видел его в кабинете, склонившегося над картой с карандашом в руке. Он слышал его голос, — хриплый, уставший, но всегда спокойный и уверенный. Он вспоминал их разговоры, их споры и планы майора ГБ когда-нибудь построить на месте СССР «социальную империю», основанную не на узких классовых интересах, а на настоящей справедливости. Ловцу это казалось несбыточной утопией, но он не возражал, потому что Угрюмов был тем, кто научил его выживать в этом времени. Тем, кто дал ему цель. Тем, кто стал для него опорой.

«Петр Николаевич, — подумал Ловец, и его сердце сжалось от боли. — Почему ты ушел? Почему именно сейчас, когда ты так нужен мне?»

Он вспомнил их последнюю встречу. Угрюмов лежал в госпитале в Юхнове бледный, обессиленный, но все еще пытающийся улыбаться. Он говорил о будущем, о том, как важно не сдаваться, о том, что Ловец должен продолжать свою миссию. Он сжал его руку и сказал: «Ты — единственный, кто может это сделать. Я верю в тебя, Коля. Верю в то, что ты изменишь эту войну. Потому что ты не такой, как все здешние. Ты не только видишь дальше, но и мыслишь по-другому. Без рамок. И я знаю, что ты не подведешь».

Ловец сжал кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Он не смог сдержать слово. Он не смог спасти Угрюмова. Он не смог быть рядом, когда тот умирал. Он был в лесу, в своем лагере, готовился к новому рейду, а его друг и наставник уходил из жизни в одиночестве, в больничной палате где-то в Москве.

«Прости меня, Петр Николаевич, — прошептал он в пустоту. — Прости, что я не был рядом. Прости, что не смог помочь. Ты верил в меня, а я подвел в последний момент».

Он снова посмотрел на небо. Звезды мерцали холодно и равнодушно, словно им не было дела до его боли.

«Без тебя, Петр Николаевич, я не знаю, справлюсь ли, — думал Ловец, и эти мысли жгли его изнутри. — Ты был моей опорой, моим щитом, моим проводником в этом времени. Ты знал, как действовать, кому звонить, с кем говорить. Ты знал этот мир и эту систему изнутри. А я… Я всего лишь попаданец. Я знаю будущее, но я не знаю здешнего настоящего, не имею влияния на тех, кто принимает решения. Я знаю, что должно произойти, но я не знаю, как это предотвратить».

Он вспомнил все те моменты, когда Угрюмов помогал ему. Когда он вытаскивал его из-под интриг Судоплатова и Эйтингона. Когда он организовывал «Объект-12» и собирал ученых для изучения его «приблуд». Когда он давал ему задания, которые казались невозможными, но Ловец уверенно выполнял их, потому что знал: за его спиной стоит сильный и влиятельный человек, который прикроет его, который защитит его от любых нападок. А теперь этого человека не стало.

И Ловец чувствовал, что остался один против целого мира. Против Цанавы, против Берии, против системы, которая не прощала тех, кто был не таким, как все. С горсткой своих диверсантов он остался один на один со всем Ржевским выступом, с этой кровавой мясорубкой, в которой гибли тысячи и тысячи людей. И он не знал, сможет ли он изменить что-то без Угрюмова?

«Смогу ли я? — спрашивал он себя, и этот вопрос терзал его изнутри. — Смогу ли я сам повлиять на изменения истории? У меня есть знания, есть опыт, есть отряд. Но у меня больше нету покровителя. Нет человека, который мог бы прикрыть меня на уровне руководства. Нет человека, который мог бы дать мне дополнительные ресурсы, связи, доступ к информации. Угрюмов помог мне сделать здесь карьеру, но все равно я всего лишь майор ПО НКВД, один из многих. И я теперь в непосредственном подчинении у Жукова, который относится ко мне только как к полезному инструменту и даже не скрывает этого. Если я сделаю какую-нибудь ошибку, он меня просто раздавит. Меня сотрут в порошок, уничтожат. Значит, ошибаться нельзя».

Он вспомнил все те моменты, когда сомневался в себе. Но тогда Угрюмов был рядом. Он говорил ему: «Ты сможешь, Коля. Ты — особенный. Ты — тот, кто должен изменить эту войну. Ты не зря прошел сквозь время. Я в тебя верю». И Ловец не сдавался. Он шел вперед, потому что знал: за его спиной есть влиятельный человек, который верит в него. А теперь все изменилось, и попаданец больше не был уверен, что сможет и дальше действовать столь же эффективно, как это ему удавалось под Вязьмой. Но, он все-таки решил идти до конца, несмотря ни на что.

Глава 2

Зибер и Горбин шли по пустынным улицам Вязьмы. Они сменили одежду. Теперь на них сидела обычная военная форма вместо поношенных гражданских пальто. Внешне они ничем не отличались от других военнослужащих вермахта, расквартированных в Вязьме. Вот только форма и документы у них были не свои собственные, а те, что удалось добыть в лесу. Когда переходили линию фронта, они в заброшенной траншее на нейтральной полосе наткнулись на трупы фельдфебеля и ефрейтора с пробитыми головами, подходящие размерами. И Зибер предложил переодеться, чтобы меньше вопросов возникало к ним у своих.

Они уже пару дней находились на территории, занятой немецкими войсками, но внутри каждого из них наростала тревога по поводу того, как прикажет их встретить штурмбанфюрер Карл Хорстер. А то, что Зибер слышал об этом человеке, наводило на мысли, что он способен даже дать приказ на их ликвидацию, если сочтет, что они обманули его, не выполнив задание до конца, потому что взорвали другого человека и ушли, вместо того, чтобы продолжить поиск возможностей для ликвидации Ловца. Про то, что они подорвали не того, Зибер узнал очень быстро, как только они на отходе включили рацию, спрятанную заранее в тайнике, и прослушали эфир, где сами русские вопили открытым текстом, что взорвался Сергеев, а не Епифанов.

И теперь Зибер и Горбин не знали, что их ждет в Вязьме. Они знали только одно: они должны доложить начальству все обстоятельства, попытаться убедить Хорстера в том, что в сложившихся условиях, — после гибели фон Розена и предательства связного Фрица, — успешно продолжать операцию они не могли. Тогда, может быть, Хорстер не подвергнет их обструкции, а если и подвергнет, то не так сильно. Главное, чтобы не пристрелил со злости.

Когда они подошли к конспиративной квартире, куда Зиберу приказано было явиться в случае возвращения, их встретила тишина. Дверь была приоткрыта, и Зибер на мгновение замер, чувствуя неладное. Он вытащил пистолет, жестом показал Горбину следовать за ним, и они бесшумно вошли внутрь. То, что они увидели, заставило их застыть на месте и поднять руки. Со всех сторон на них были наставлены стволы. Конспиративная квартира Хорстера представляла собой засаду. Спасло от пуль лишь то, что командовал этой засадой знакомый Зиберу гауптштурмфюрер Рудгер Пфальц. И он был в курсе, что после задания Зибер должен явиться по этому адресу.

Пфальц сразу узнал Зибера в лицо и выслушал его объяснения, потом приказал подать кофе, и на кухне рассказал, что произошло:

— Когда я прибежал на выстрел, в спальне лежали два тела. Карл Хорстер, — на спине в своей форме штурмбанфюрера, с застывшим лицом и кровавым пятном на груди. Рядом с ним, — его заложница Анна Зуева с простреленным виском. Она лежала на боку, и в ее руке все еще был зажат пистолет, из которого она застрелила Хорстера, а потом — себя. Каким-то образом она завладела оружием нашего штурмбанфюрера. Очень драматическое происшествие.

Зибер медленно кивнул. Но он не чувствовал скорби, — только пустоту. Хорстер был его начальником и его связью с высшим командованием. Он всегда нависал над Зибером, словно грозовая туча. Но теперь этой тучи больше не было. И Зибер вздохнул свободнее.

— Значит, она убила его, — сказал Зибер, выслушав Пфальца. — Она застрелила Хорстера и застрелилась сама.

— Да, — ответил Пфальц, и в его голосе Зибер тоже уловил странную смесь досады и облегчения, те же чувства, что и у себя внутри. — Она была агентом советской контрразведки. Хорстер хотел сделать из нее рабыню, он хотел полностью сломать ее волю, чтобы потом использовать ее в игре с русскими, но просчитался. Она оказалась сильнее, чем он думал.

Он допил кофе, потом поднялся и пошел к своим людям, дежурившим на конспиративной квартире в надежде на то, что сюда забредут связные от партизан, которым Хорстер рассылал шифрованные приглашения от имени Зуевой. Но, видно что-то в тех шифровках настораживало советских подпольщиков. Потому они никак не появлялись.

— Теперь у нас нет начальника. Нового вместо Хорстера еще не назначили. Мы сами по себе, — сообщил Пфальц, прощаясь.

— И что нам делать? — спросил Горбин уже на улице, и в его голосе послышалась тревога. — Мы провалили операцию. Ловец жив. Сергеев мертв. И Хорстер тоже… Что мы скажем командованию?

Но Зибер лишь усмехнулся, сказав:

— Ничего. Сергеева мы все-таки ликвидировали, не так ли? А он, между прочим, был порученцем Цанавы, который заместитель самого Абакумова. Так что неплохо мы поохотились. Ну а то, что к Ловцу не подступиться малыми силами — это не наша вина. Что могут всего два человека с ограниченными ресурсами на чужой территории? Пусть дают отряд побольше, тогда сможем попробовать еще раз.

Они пришли в штаб по адресу и с паролем, который назвал им Пфальц. Там их принял офицер в чине майора. Он был высоким, худым, с холодными глазами, которые смотрели на них высокомерно.

— Гауптштурмфюрер Франц Зибер и граф Всеволод Горбин? — уточнил он ледяным тоном, достав какую-то папку и что-то там отметив карандашом. — Вы вернулись живыми. Это уже хорошо. Думаю, генерал Вальтер Модель захочет вас видеть. Ожидайте вызова.

* * *

В лесу на базе особого отряда майора Епифанова с позывным Ловец кипела работа. Бойцы готовились к рейду — проверяли оружие, упаковывали продовольствие, изучали карты. Ловец стоял у штабной палатки, склонившись над самодельным столом, и разбирал формуляры. Накануне он сам организовал и возглавил учебный ночной марш-бросок с полной выкладкой, предназначенный для слаживания костяка отряда с новичками, прибывшими с младшим лейтенантом Олегом Еремеевым. Новички показали себя неплохо. И на утро, возвратившись в лагерь, Ловец чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным.

Полина подошла к нему, держа в руках папку с медицинскими документами. Она была в новой форме, с новенькой санитарной сумкой через плечо, и выглядела сосредоточенной и решительной на новой должности старшего санинструктора.

— Коля, — сказала она, стараясь привлечь его внимание, — я хочу обсудить организацию медпункта. Мы должны быть готовыми к оказанию помощи раненым в условиях, когда их будет некуда эвакуировать в тылу врага. Я составила список дополнительных медикаментов.

Ловец поднял голову от карты, но его взгляд был рассеянным. Он смотрел на нее, но словно бы видел что-то другое — карты, планы, маршруты. Или, может быть, Клавдию.

— Хорошо, Полина, — сказал он, не возражая, но и не особо вникая в ее слова. — Организуй и запроси все, что нужно. Если что-то понадобится дополнительно, скажи Панасюку. Он всегда поможет.

Он снова опустил глаза к картам и документам, и Полина почувствовала, как внутри нее поднимается разочарование. Она хотела поговорить с ним, хотела стать ближе, но он постоянно был занят. Он взял ее в отряд, но относился к ней как к другу, как к товарищу по оружию, но не как к женщине, которую он любил.

«Он словно бы не видит меня, — подумала она, и ее сердце сжалось от боли. — Он видит только войну, только карты и маршруты. А я для него — просто санинструктор с тех пор, как появилась возле него эта Клавдия. Но сейчас она болеет тифом в Юхнове. И неизвестно, выздоровеет ли? А я здесь, рядом».

Она хотела сказать ему что-то еще, но в этот момент к палатке подошел Володя Смирнов.

— Товарищ майор, прибыло пополнение, — доложил он. — Приехали саперы, и с ними двое бойцов из нашего старого состава. Они были в госпитале, но теперь выписались и получили предписание вернуться к месту службы.

Ловец поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Кто? — спросил он.

— Петя Скоморохов и Валя, — ответил Смирнов, и на его лице появилась улыбка. — Они живы. И они здесь.

Через несколько минут к штабной палатке подошли двое. Петр, — высокий, худой парень, и Валентина, — Валя, как ее все называли, — невысокая, но стройная брюнетка с карими глазами. Они были в форме, с санитарными сумками, и выглядели уставшими, но более или менее здоровыми. Валя лишь едва заметно прихрамывала, а Скоморохов придерживал левую руку правой уже больше по привычке.

— Товарищ майор! — крикнул Скоморохов, подходя к Ловцу и неуклюже козырнув на ходу. — Докладываю о прибытии! Мы готовы к службе!

Ловец улыбнулся и пожал им руки.

— Я рад, что вы вернулись, — сказал он. — Очень рад. Мы уже думали, что вас долго не увидим.

— Мы были в госпитале в Москве вместе с Угрюмовым, — сообщила Валя, и в ее голосе послышалась грусть. — Там было трудно. Угрюмов умер у нас на руках. Но мы выздоровели. И мы вернулись.

Услышав про смерть Угрюмова еще раз, Ловец застыл с грустным видом. А Полина подошла к ним, чувствуя, как внутри нее разливается тепло. Она радовалась их прибытию. Они, как и она сама, уже были с Ловцом в рейдах. И они стали частью его отряда, доказав свою пригодность в боевой обстановке. И теперь они снова были здесь, чтобы помочь.

— Добро пожаловать, ребята, — сказала она, улыбаясь. — Я назначена старшим санинструктором отряда. Так что со всеми вопросами обращайтесь ко мне.

Валя кивнула, а на ее лице тоже появилась улыбка.

* * *

Попаданец смотрел на Валю и Петю, чувствуя, как внутри поднимается странное беспокойство. Они вернулись в отряд, но словно бы не слишком этому радовались, словно несли в себе тяжесть, которую не могли сбросить. И Ловец знал, что эта тяжесть связана с Угрюмовым.

— Расскажите, как он умер, — попросил он тихо. — Я хочу знать.

Скоморохов и Валя переглянулись. В их взглядах мелькнула боль, которую они пытались скрыть. Потом Валя вздохнула и начала говорить.

— Это случилось ночью в госпитале в Москве, — сказала она, и ее голос дрожал. — Мы приехали туда вместе с ним, когда его перевезли из Юхнова. Он был в тяжелом состоянии. Температура не спадала, рана гноилась, и врачи говорили, что началось заражение крови, что шансов на выздоровление мало.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Полина взяла ее за руку, чувствуя, как та дрожит.

— Мы дежурили в его палате, — продолжила Валя. — Скоморохов и я. Мы сменяли друг друга, чтобы он не оставался один. Он часто бредил, говорил странные вещи. Иногда мы не могли понять, что он говорит, но иногда слова его были такими четкими, такими ясными, что нельзя было не понять…

Она снова замолчала, и Ловец почувствовал, как внутри него нарастает тревога.

— Что он говорил? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Валя посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то, что Ловец не мог определить. Возможно, какой-то страх?

— Он говорил о вас, товарищ майор, — сказала она. — Он говорил о вас и о вашей собаке. Он говорил, что вы не отсюда. Что вы из будущего.

В штабной палатке повисла тишина. Ловец замер, чувствуя, как кровь застывает в его жилах. Он не знал, что сказать. Он не знал, как реагировать. Он просто смотрел на Валю и ждал, что она скажет дальше.

— Это было и в последнюю ночь, — продолжила Валя, и ее голос стал еще тише. — Он лежал на койке, бледный, слабый, уже не мог поднять голову, но его глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая сила, что я не могла отвести глаз. Он сказал: «Валя, ты должна запомнить то, что я скажу. Это очень важно».

Она перевела дыхание, и Ловец почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. А Валя продолжала:

— Он сказал: «Майор Епифанов — не обычный человек. Он пришел из другого времени. Из будущего. Я знаю это точно, потому что видел его вещи. Видел его оружие, его приборы. И его собаку, которая тоже из будущего. Ловец — это наш шанс на скорую победу. Но он не должен знать, что я сказал тебе это. Ты должна хранить эту тайну и защищать его».

Скоморохов кивнул, подтверждая ее слова.

— Это правда, — сказал он, и в его голосе слышалась нервная хрипотца. — Я тоже слышал это. Он и мне говорил, что вы — ключ к победе. Что вы знаете то, чего не знают другие. Что вы можете изменить ход войны.

Полина слушала, открыв рот от изумления. А Ловец молчал, глядя на них. Он чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство: смесь страха и облегчения. Он боялся, что его тайна раскрыта, но в то же время он знал, что Угрюмов никогда не предал бы его. Он знал, что Угрюмов верил в него до последнего вздоха.

— Он умер перед рассветом, просто закрыл глаза и перестал дышать, — сказала Валя, и заплакала.

* * *

В штабе пахло мастикой, табаком и дорогим одеколоном, стучали пишущие машинки, звонили телефоны и работали штабные офицеры, склонившиеся над картами, документами и радиограммами. Зибер и Горбин стояли в приемной у двери кабинета, ожидая приглашения. Они чувствовали себя неважно после рейда. Их лица осунулись, глаза покраснели от недосыпания. Они рассчитывали отдохнуть хотя бы сутки. Но к генералу вызвали слишком быстро. И они едва успели побриться и переодеться в свою собственную форму.

— Входите, — раздался голос адъютанта.

Они вошли. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой. Когда он поднял голову, его лицо выглядело недовольным, с глубокими складками у губ, а глаза смотрели так пристально, будто видели вошедших насквозь.

— Гауптштурмфюрер Зибер, — сказал он наконец, прикладывая монокль к правому глазу. — Я уже слышал о вашем провале. Вы должны были уничтожить русского диверсанта, известного как Ловец. Вместо этого вы взорвали какого-то капитана госбезопасности и его шофера. Объясните мне, как такая ошибка могла произойти?

Зибер вытянулся в струнку, стараясь не показывать неуверенности.

— Герр генерал, мы действовали по информации, которую получили от нашего агента Матильды, — сказал он, — Нам сообщили, что машина, которую мы заминировали, принадлежит начальнику Особого отдела, и что он поедет на этой машине в Москву. И у нас была информация от той же Матильды, что именно Ловец временно назначен исполняющим обязанности начальника. Мы не знали, что там будет другой человек.

Модель усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем гнева.

— Вы не знали, — повторил он, и его голос стал тише, опаснее. — Вы не знали, что убиваете не того человека. Вы не знали, что Ловец жив. Вы не знали, что он продолжает свою работу против нас. Что вы вообще знаете, Зибер?

Зибер молчал, чувствуя, как пот стекает по спине. Он понимал, что Модель — не Хорстер. Хорстер был жестоким, но предсказуемым. Модель был холодным, расчетливым и опасным. Он не прощал ошибок.

— Герр генерал, — сказал Зибер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я знаю, что мы провалили операцию. Но я также знаю, что Ловец слишком хорошо охраняется. И мне нужен большой отряд и тщательно проработанная операция, — а не два человека, вынужденных импровизировать в тылу врага при отсутствии ресурсов, — чтобы уничтожить этого опасного противника.

Модель смотрел на него долго, пристально, и в его глазах мелькнуло что-то, что Зибер не мог прочитать.

— Вы проявили себя не лучшим образом, Зибер. Но я не собираюсь разбрасываться такими специалистами, как вы, — сказал он наконец. — Ловец по-прежнему представляет серьезную угрозу для нас. Но сейчас он еще не заброшен к нам в тыл. Потому у меня есть для вас другое задание. Более срочное.

Он встал из-за стола и подошел к карте, висевшей на стене.

— Под Ржевом действует другая особая разведывательная группа русских, — сказал он, показывая на карту. — Ее возглавляет диверсант с позывным «Сова». Этот человек действует очень дерзко. Он и его люди прекрасно знают наш язык. Они переодеваются в форму немецких военнослужащих, проникают на наши опорные пункты и собирают информацию о слабых местах нашей обороны. Они уже провели несколько успешных операций, и, если мы не остановим их, последствия могут быть катастрофическими.

Зибер подошел ближе, всматриваясь в карту.

— Вы хотите, чтобы мы нашли этого Сову? — спросил он.

— Да, я хочу, чтобы вы нашли его, — ответил Модель, и в его голосе послышалась сталь. — И я хочу, чтобы вы его уничтожили! Это ваш шанс реабилитироваться за провал с Ловцом. Не упустите Сову.

Зибер кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается холодная решимость.

— Мы сделаем это, герр генерал, — сказал он. — Мы устроим охоту на сов, настигнем врага и уничтожим его.

— Надеюсь, — ответил Модель, отворачиваясь к карте. — Потому что, если вы снова провалите задание, я лично позабочусь о наказании для вас.

Глава 3

Лагерь в лесу жил своей жизнью. Утро выдалось прохладным, но солнечным. Первые лучи солнца пробивались сквозь кроны сосен, освещая поляну, на которой кипела работа. Бойцы заканчивали сборы: проверяли оружие, упаковывали продовольствие, закрепляли грузы на машинах. Воздух пах хвоей, сыростью и гарью кострищ, смешанной с запахом походной кухни.

Ловец стоял у штабной палатки, глядя на карту, разложенную на самодельном столе, сделанном из досок, кинутых на козлы и накрытых брезентом. Рядом с ним стояли младшие лейтенанты Смирнов и Еремеев, обсуждая детали предстоящего выдвижения. Все складывалось, казалось бы, неплохо, но у Ловца не проходило чувство тревоги. Он знал, что впереди ждут опасности, но он также знал, что должен сделать все, чтобы хорошо подготовить своих бойцов к предстоящему рейду.

Внезапно со стороны лесной дороги послышался рокот моторов.

— Товарищ майор, — раздался громкий голос Панасюка, который подбежал к штабной палатке с докладом. — Прибыло пополнение. Снайперы и стрелки, которых вы просили. И с ними новый комиссар.

Попаданец поднял голову, чувствуя, как внутри него поднимается любопытство. Он ждал этого пополнения — стрелков-снайперов, набранных из опытных охотников, вроде Чодо Баягирова, которые могли бы усилить отряд. Но приезд комиссара вместе с бойцами стал неожиданностью. Оставив штабные дела на Смирнова и Еремеева, Ловец сам поспешил встречать машины.

Через несколько минут он был на месте. На поляну как раз въехал грузовик, а за ним — еще два. Из кузовов начали выпрыгивать бойцы — крепкие, загорелые, с таежным охотничьим прищуром глаз. В руках они держали длинные маскировочные чехлы с винтовками. Это были те самые снайперы, которых Ловец просил. Он подошел к ним, рассматривая каждого: их лица, их руки, их глаза. В них чувствовалась та особая решимость, которая бывает только у людей, привыкших к тайге и лесной глухомани, а не к городским улицам.

— Добро пожаловать! — сказал Ловец, протягивая руку старшему из них по званию. — Я майор Епифанов. Командир особого отряда.

— Старшина Степан Григорьевич Шаманаев из Забайкалья, — ответил охотник, крепко пожимая протянутую руку. — Бывший промысловик пушнины в тайге. Прибыл со взводом охотников-следопытов. Все — опытные стрелки, с самого детства с ружьем по лесам ходим. Не подведем.

Ловец улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается уверенность. Он знал, что эти люди — лучшие из лучших. Они не просто умели метко стрелять. Они умели читать лес, умели прятаться и находить следы, умели ждать и ориентироваться даже ночью. И они станут его главным оружием в предстоящем рейде.

— Отлично, — сказал он. — Располагайтесь и принимайте пищу. Через час я проведу инструктаж и организую учебные стрельбы.

* * *

Ловец показал направление Шаманаеву, и тот повел своих охотников к палаткам. А попаданец повернулся к последнему грузовику, рядом с которым уже стоял его пассажир, только что вылезший из кабины. Это оказался невысокий коренастый мужчина лет тридцати пяти с умным вытянутым лицом и проницательными серыми глазами. Он был в форме командира из политуправления с красными нашивками комиссара на рукавах и с одной шпалой на петлицах, и держался с показной уверенностью, свойственной людям его профессии.

— Майор Николай Епифанов? — спросил он, шагнув навстречу. — Я Семен Семенович Вербицкий, старший политрук. Назначен приказом политуправления штаба Западного фронта комиссаром особого отряда.

Попаданец протянул прибывшему руку, чувствуя, как внутри него поднимается настороженность. Он не любил комиссаров. Они всегда казались ему людьми, которые больше заботятся о политической линии партии и идеологической демагогии, чем о боевых задачах. Но Вербицкий выглядел по-другому. В нем не было того самодовольного превосходства, которое бывает у политработников. Он больше походил на покойного Липшица. Хотя и был моложе, но выглядел серьезным и вдумчивым.

— Рад познакомиться, — сказал Ловец. — Мне передали из штаба шифровкой, что с вами передадут пакеты с указаниями.

Вербицкий кивнул и достал из сумки-планшета два конверта из вощеной бумаги, запечатанных сургучом с номерными штабными печатями.

— Первый, — сказал он, протягивая один из них, — маршрут выдвижения к месту назначения. Его приказано вскрыть при получении. Второй пакет должен быть вскрыт по прибытии на место.

Ловец сломал печати и извлек из первого конверта приказ, напечатанный на пишущей машинке.

Там значилось, что необходимо передислоцироваться на железнодорожную станцию Панино в Ржевском районе Калининской области, откуда производить разведку и диверсии в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Ловец перечитал еще раз и посмотрел на приложенную к приказу карту, чувствуя, как внутри него поднимается удивление.

— Станция Панино? — переспросил он. — Но это же в зоне ответственности Калининского фронта. А мы подчиняемся штабу Западного.

Вербицкий пожал плечами, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

— Это не важно, товарищ майор, — сказал политрук. — Наш отряд подчиняется лично товарищу Жукову. А он командует не только Западным фронтом, но и всем Западным направлением. И если он решил, что мы нужны именно там, значит, так тому и быть. Наша с вами задача — выполнить приказ.

Ловец кивнул, пряча бумагу обратно в конверт. Он знал, что Вербицкий прав. Война не терпит вопросов. Раз есть приказ, то его необходимо выполнять. Все остальное — лишнее. Вот только, он хорошо помнил то самое место по прочитанным когда-то материалам в интернете: оборонительная линия «Кенигсберг» была той самой крепостью на пути к Ржеву, которую никак не могла проломить Красная Армия, понеся там огромные потери.

— Хорошо, — сказал он, внимательно разглядывая нового комиссара отряда, с которым предстояло идти на такое серьезное дело. — Приказ мы выполним. Но прямо сейчас меня интересует другое. Ваш боевой опыт.

Вместо ответа политрук молча протянул майору бумагу со своей характеристикой, подписанной начальником политотдела фронта. Ловец пробежал ее глазами и воскликнул:

— Так вы были в том самом Мончаловском лесу? Горячо же вам пришлось!

Политрук лишь невесело улыбнулся. И Ловец жестом пригласил нового отрядного комиссара проследовать за ним к штабной палатке. А тот вскоре рассказал кое-какие подробности печально знаменитого сражения и зимнего окружения немцами 29-й армии под Ржевом.

* * *

Ловец и Вербицкий отошли в сторону от штабной палатки к старой раскидистой сосне, под которой стояли два пня, служившие импровизированными скамьями возле костра. Но огонь в костре днем был затушен. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени. Где-то недалеко слышались голоса бойцов и команды взводных. Лагерь отряда жил своей обычной предпоходной жизнью.

— Присаживайся, Семен Семенович, — сказал Ловец, указывая на пень и специально обратившись на «ты» к новому комиссару, стараясь сразу показать ему, что не считает комиссарскую власть выше своей командирской. — Рассказывай, как тебе повезло выбраться из того ада. Я слышал, вы там под Ржевом крепко попали.

Вербицкий сел на пень, снял фуражку и провел ладонью по коротко стриженным чуть седеющим темно-русым волосам. Его лицо, спокойное и уверенное, на мгновение стало напряженным, словно он заглянул в прошлое и увидел там то, что хотел бы забыть.

— Там, Коля, суровая была заваруха, — сказал он, тоже перейдя на «ты», и в его голосе послышалась та особая нервная хрипотца, которая бывает у людей, переживших ад. — Да ты, наверное, и сам многое знаешь, раз слыхал уже про те события. Из прежнего состава нашего полка к концу февраля осталось чуть больше сотни бойцов. Из двух тысяч… Держались мы, конечно, как могли.

Ловец внимательно смотрел на собеседника, чувствуя, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что в Мончаловском лесу возле Ржева произошла настоящая мясорубка, но слышать рассказ из первых уст было совсем по-другому.

— Удачно еще, что нам удалось захватить старые окопы да блиндажи, которые осенью 41-го вырыли для обороны, когда наши отступали, — продолжил Вербицкий, и его голос стал тише, словно он уходил в воспоминания, отстраняясь от окружающей действительности. — Февраль очень морозным выдался этой зимой, сам знаешь. Почва промерзла больше метра в глубину и словно бы вся в камень превратилась. Окопные брустверы так льдом сковало, будто из бетона они. Так что даже во время артобстрелов прямой наводкой наша линия обороны стояла, как железная. Некоторые блиндажи даже после попаданий снарядов немецких гаубиц не разрушались.

— Крепко же вы там сидели, — заметил Ловец, кивая. — Я слышал, что немцы не могли вас выбить пару недель.

— Больше, Коля, почти целый месяц! — Вербицкий поднял палец, подчеркивая свои слова. — Мы хорошо закрепились. И дальше бы на этих рубежах стояли, да вот людей почти всех поубивало или сильно поранило. К тому же, пока мы держались на своих полковых позициях, немцы всю нашу 29-ю армию окружали, оказывается.

— Да, я слышал, что потери понесли большие, попав в то окружение, — Ловец покачал головой.

— Обстреливали настолько плотно, что думал уже отвоевался, конец настает, так страшно было, — Вербицкий усмехнулся, но усмешка была горькой. — Но, когда после долгого обстрела эсэсовцы из дивизии «Das Reich» на нас в атаку поперли, даже не знаю, откуда только силы взялись, чтобы бойцов за собой в контратаку поднять и в рукопашной схватке штыком орудовать.

— В рукопашной? — переспросил Ловец, и в его голосе послышалось любопытство.

— Да, к вечеру уже это, скорее, свалка была какая-то, а не бой, — Вербицкий затянулся папиросой, выпуская из ноздрей клубы дыма. — Целый день нас обстреливали, лупили по нам отовсюду немцы, как только могли. Ну и мы отстреливались, чем было. Так все боеприпасы и расстреляли к вечеру. А новых уже не подвозили, потому что немцы снабжение нам перерезали.

Ловец молчал, давая собеседнику выговориться. Он знал, что такие рассказы нужно слушать, не перебивая. Это была не просто история — это была исповедь, настоящая окопная правда.

— К концу дня оборону нашего полка немцы сумели прорвать, — продолжил Вербицкий, и его голос стал жестче. — Бой еще в самом разгаре был, а у нас уже ни патронов, ни гранат. Ничего не осталось. Тогда в штыковую и пошли контрударом, в рукопашную сошлись с немцами. Там, где получалось плотно ударить массой, мы смели их передовые порядки, а оставшихся погнали назад к их окопам. Но только немцы не дураки. Они быстро поняли, что в рукопашной мы сильнее, но что у нас боеприпасы закончились. И потому нас нельзя подпускать близко.

Он замолчал, и Ловец увидел, как его глаза потемнели, словно он снова переживал те мгновения.

— И вот в этот момент самое ужасное началось, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Заработали с флангов немецкие пулеметы. А немцы, уцелевшие в рукопашной, сбежали в свои окопы и начали оттуда стрелять и кидать гранаты. А из-за их окопов выдвинулись танки и начали давить наших красноармейцев гусеницами. Тех, кто замешкался на нейтральной полосе и не отступил… Не то и у немецких танкистов боеприпасы закончились, не то решили не тратить боезапас… А у нас ни гранат, ни бутылок с зажигательным, ни ПТР… Страшная была картина.

— Не то слово, — выдохнул Ловец, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Как вы только выжили?

— Вовремя день короткий февральский закончился, — ответил Вербицкий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Как стемнело, так и дали нам приказ отходить. И мы все, кто остались, кое-как под покровом темноты сумели уйти через лес. Но там заблудились, закружили в глубоком снегу в метель, несколько суток не могли к своим выйти. Но вышли все-таки. Припасов с собой никаких не было, так вместо пищи мерзлый мох и кору отковыривали с деревьев и грызли, а вместо воды снегом обходились… Выбрались как-то. Повезло нам…

Политрук снова затянулся, и Ловец заметил, как дрожат его пальцы с папиросой, когда он продолжил:

— Тяжело пришлось, что и говорить. Силы понемногу оставляли. Несколько человек сильно обморозились. На одной силе воли дотащились…

Вербицкий замолчал, и попаданец увидел, как его глаза слегка увлажнились. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в стороне от штабной палатки, давая собеседнику время справиться с эмоциями.

— У меня от переохлаждения тогда началась сильная простуда, — сказал наконец Вербицкий, и его голос стал ровнее. — Больше недели меня в госпитале дивизионного санбата продержали и подлечили. Затем вернулся в строй. Но нашу дивизию расформировали, потому в резерве просидел при штабе весь март и половину апреля. Повысили меня с простых политруков в старшие. А уже сейчас вот это назначение получил к тебе в отряд.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него растет уважение к этому человеку. Он пережил ад, но не сломался. Он остался человеком, способным смотреть в глаза смерти и продолжать идти вперед.

— Понятно, Семен, — кивнул Ловец. — Думаю, мы сработаемся. Но предупреждаю, что на очень опасное дело идем в тыл к немцам.

Вербицкий затушил папиросу, посмотрел себе под ноги и неожиданно сказал:

— А знаешь, Николай, после того как я увидел, как немцы наших раненых прикладами да штыками добивали, как танками безоружных давили, во мне ярость появилась. Я теперь их всех, даже раненых, голыми руками душить буду! Нелюди они! И нет у них права на жизнь!

Ловец нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он-то думал, что политработник попался выдержанный, а он, оказывается, готов немцев душить, чем может себя выдать, когда придется, наоборот, от немцев таиться и пробираться незаметно в их тылах.

— Но ты же политработник! — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, должен обладать выдержкой. Или я не прав?

— Но и выдержка иногда подводит, когда такие дела увидишь, как творились в том Мончаловском лесу, — ответил Вербицкий, и его глаза полыхнули ярким пламенем ненависти к врагам.

Ловец посмотрел на него долго, пристально, ощущая внутри себя противоречивые чувства. Он понимал злость Вербицкого. Он сам видел, что творили оккупанты. Но он также знал, что слепая ненависть — это путь в никуда. Чтобы эффективно бороться с таким предусмотрительным врагом, как немцы, нужен был, прежде всего, холодный разум.

— Нет, Семен, — сказал он тихо, — ты что же, нашим врагам хочешь уподобиться? Нет, дружище, нельзя поддаваться ярости. Воевать с умом надо. Вот, даже Афганец это знает.

В этот момент к ним как раз подбежала большая немецкая овчарка и ткнулась носом в руку политработнику. Вербицкий замер, глядя на собаку, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Я и не знал, что у вас тут еще и служебные овчарки в отряде есть, — проговорил он.

— Это наш десантный пес с позывным Афганец, — сообщил Ловец, представив своего четвероногого друга.

— Позывной? — Вербицкий удивился еще больше. — Почему же позывной, а не кличка?

— Потому что это не просто пес, а боевой товарищ, — сказал Ловец.

Глава 4

Полина с самого утра готовилась к дороге, еще раз проверяя и перепроверяя медицинское имущество. Скоморохов ушел проводить первичный осмотр новых бойцов, прибывших в качестве пополнения. Полине помогала Валя. Она выглядела уставшей и опускала глаза, словно что-то скрывая. Полина повернулась к ней, чувствуя, что пришло время им поговорить. Она хотела все-таки выяснить у Вали, насколько то, что она рассказала о Ловце, услышанное Валей от Угрюмова, было правдой. И было ли? Или все же Угрюмов просто бредил перед смертью?

— Ты как? — спросила она тихо. — Тяжело было?

Валя подняла голову и посмотрела на нее. В ее глазах мелькнула боль, которую она пыталась скрыть.

— Тяжело, — ответила она. — Но я должна была рассказать. Коля должен знать правду о том, как умирал Угрюмов. Он должен знать, что тот говорил перед смертью.

Полина положила руку на плечо Вали, чувствуя ее дрожь.

— Ты сильная, Валя, — сказала она. — Ты выдержала то, что не каждый выдержал бы. И ты сохранила его слова. Это важно.

Валя улыбнулась, и в ее улыбке была благодарность.

— Я хотела показать тебе кое-что, — сказала она неожиданно, доставая из своей санитарной сумки какие-то тетрадные листки, исписанные карандашом. — Это письма комиссара Липшица. Я сохранила их, когда он погиб. Там много интересного. А в одном и о Ловце есть. Вот, взгляни.

Полина взяла листок, протянутый ей Валей, и начала читать. Она видела почерк Липшица — четкий, аккуратный и мелкий. Она читала строки, и каждая из них открывала ей что-то новое о человеке, который был рядом с Ловцом в самые трудные моменты.

Липшиц в этом письме писал о войне, о людях, о своих мыслях. Он писал о том, как трудно быть комиссаром, как тяжело видеть смерть каждый день. Но он также писал о Ловце. Он писал о том, как этот человек изменил его жизнь.

«Он не такой, как все, — писал Липшиц. — Он знает то, чего не должен знать обычный человек. Я не знаю, откуда он пришел, но я знаю, что он — наш шанс. Наш шанс на победу. И я буду верить в его счастливую звезду, в его удачу до самого конца».

— Ты видишь? — сказала Валя, когда Полина подняла глаза. — Липшиц тоже верил в него. Так же, как Угрюмов. Они оба знали, что Коля — особенный. Что он может изменить ход войны.

Полина кивнула, чувствуя, как внутри нее поднимается странное чувство. Она знала, что Ловец — необычный человек. Она чувствовала это с самого начала. Но теперь, услышав от Вали о предсмертных словах Угрюмова и читая письмо Липшица, она понимала, что Коля был не просто необычным. Он был чем-то большим. Чем-то, что выходило за пределы понимания. Неужели и вправду он из будущего? Но такое даже не укладывалось в голове у Полины.

— Почему они верили в него? — спросила она, и в ее голосе послышалось сомнение. — Почему они думали, что он сможет изменить все?

Валя посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло удивление.

— Я не могу точно сказать, бредил Угрюмов в тот момент или нет, но он ясно мне говорил перед смертью, что Коля Епифанов пришел из будущего, — ответила она. — Насколько правда, я не знаю… Но и покойный комиссар Липшиц считал Николая необычным командиром. И в этом ни он, ни Угрюмов не ошибались. Ведь Епифанов уже изменил многое. Он спас 33-ю армию и множество жизней. Он помог десантникам перерезать Варшавское шоссе.

Полина кивнула и дополнила:

— Да. А еще он сбил немецкий самолет из винтовки там, у деревни Иваники, где мы с ним познакомились. Он освободил военнопленных… И, я уверена, он сделает для победы еще больше.

Полина любила Ловца, но теперь она понимала, что ее любовь была не просто личным капризом. Она была обусловлена необычностью этого мужчины, которую замечали, оказывается, и другие люди. Потому, наверное, ее так к нему тянуло…

— Я буду рядом с ним, — сказала она тихо. — Я буду помогать ему. И я буду верить в него так же, как верили Липшиц и Угрюмов.

Валя улыбнулась, и в ее улыбке была надежда.

— Мы все будем рядом, — сказала она. — Мы — его боевая семья, его отряд. И мы не дадим своего командира в обиду, хоть он из будущего приехал к нам, хоть из прошлого. Это не важно, а важно другое: он точно не бросит нас умирать за зря и позаботится о каждом бойце.

* * *

Колонна грузовиков выехала из леса в полдень. Десять машин, груженных бойцами, оружием и припасами, вытянулись по разбитой дороге. Им предстоял путь в две сотни километров. Ловец сидел в кабине головной машины, сжимая в руках карту и планшет с документами. Рядом между ним и шофером втиснулся комиссар Вербицкий, молчаливый и сосредоточенный.

Дорога была долгой и трудной. Она проходила через территории, которые еще зимой освободили от немцев, но следы войны виднелись повсюду. Разрушенные предприятия и поселки, сгоревшие деревни, от домов в которых остались лишь почерневшие печи, воронки от мин, снарядов и авиабомб, разбитая и до сих пор не убранная боевая техника в кюветах по обеим сторонам от дороги, — все это напоминало о том, что война прошла здесь, оставив свой кровавый след.

Ловец смотрел на проплывающие мимо поля и леса, и его мысли возвращались к тому, что он видел. Он знал, что скоро они будут на месте. Скоро они снова пойдут в тыл к немцам. И он должен быть готов ко всему. Вот только, всего никогда не предусмотришь.

— Николай, — внезапно сказал Вербицкий, прерывая его мысли. — Я хочу спросить кое-что.

— Спрашивай, — ответил Ловец, продолжая смотреть на дорогу.

— Ты веришь, что мы сможем уцелеть, что доживем до победы? — спросил Вербицкий, и в его голосе послышалась какая-то горечь.

Ловец повернулся к нему и посмотрел в глаза.

— Я верю, Семен, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность. — Я верю, что мы преодолеем все трудности и победим. Потому что у нас нет другого выбора. Или уцелеть, выполнив задание. Или умереть.

Вербицкий кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Я, как комиссар, рад, что настрой у командира отряда боевой, — сказал он, улыбнувшись. — Просто пойми, Николай, что после того Мончаловского леса трудно снова стать оптимистом.

Вербицкий достал маленький портсигар с запасом папирос. Он чиркнул спичкой и закурил.

— Будешь? — спросил он, протягивая Ловцу папироску.

— Не курил и не буду! — твердо ответил Ловец, качая головой. — Курить — здоровью вредить, а мне надо форму физическую сохранять, чтобы бойцов за собой вести, что и тебе советую.

Вербицкий усмехнулся и угостил папиросой молодого водителя. Потом Семен сделал несколько глубоких затяжек, и Ловец видел, как уходит напряжение с лица комиссара.

— Ты прав, Николай, — сказал он наконец, и его голос стал тише. — Но, пойми, что ненависть к врагам меня переполняет с одной стороны, а с другой я понимаю, насколько враги сильны и жестоки, потому что сам видел и прочувствовал… И вот только этой дурной привычкой я себя и успокаиваю немного в последнее время. А так я при первой возможности готов всю эту немецкую сволоту уничтожать всеми доступными способами. До сих пор ясно вижу тех ребят, которых немцы танками давили на моих глазах, а я ничего сделать не мог…

Он замолчал, и Ловец увидел, как глаза нового отрядного комиссара снова потемнели, словно он опять увидел перед собой нечто страшное.

— А вот у нашего комполка нервы тогда не выдержали, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Он сам выскочил из блиндажа, да на немцев кинулся с пистолетом. Хотел, видно, поквитаться за наших, да и погиб под пулеметной очередью.

— Бывает… — покачал головой Ловец, хотя и не знал этого человека.

— Да. Такого лихого командира мы потеряли! — Вербицкий сжал кулаки. — Он даже танков немецких не боялся! Сам командовал расчетом противотанковой пушки, когда остальных артиллеристов поубивало. Пока снаряды были, два панцера подбил из засады. А погиб героически…

— Но очень глупо, — перебил Ловец.

— Не все на войне бывает по-умному, — заметил комиссар, но больше не сказал ничего, докуривая свою папиросу.

Они замолчали, глядя на дорогу, которая уходила вперед, в неизвестность. Где-то там, за горизонтом, их ждало новое задание. Еще труднее, чем предыдущее. И дело было даже не столько в гораздо большей концентрации немцев под Ржевом, чем под Вязьмой, сколько в начавшейся распутице. Машины по дороге не раз и не два застревали в грязи. И их приходилось выталкивать всем отрядом.

Когда Ловец думал о том, что в этой хляби ему предстоит просачиваться в немецкие тылы и не просто таиться там в снайперских засадах, а действовать активно, устраивать диверсии, ему становилось очень тревожно. В заснеженных холодных зимних лесах под Вязьмой он, как опытный биатлонист, чувствовал себя гораздо увереннее. А теперь предстояло совершенно новое испытание. И ни лыжи, ни санки уже не помогут быстро перемещаться.

Снег растаял. Повсюду паводок и разлившиеся водные преграды. По запросу Ловца для организации переправ отряду прислали перед выездом с базы отдельную машину, груженную плавсредствами, малыми резиновыми лодками «ЛМН», которые состояли на вооружении РККА с 30-х годов и предназначались для переправы разведчиков и мелких подразделений пехоты. Каждая такая лодочка изготавливалась из прорезиненной ткани, имела матерчатую скамейку для гребца, натягивающуюся между бортами при надувании лодки, и специальное жесткое приспособление в носовой части для крепления пулемета.

В надутом виде лодка увеличивалась до трех с лишним метров в длину, до 125 см в ширину и при высоте надутого борта в 40 см могла взять 720 кг груза, то есть, половину отделения бойцов с оружием. Но Ловец понятия не имел, как эти лодчонки поведут себя в реальной обстановке. Да и надо еще умудриться научиться на них переправляться таким образом, чтобы не попасть под огонь немцев. Суденышки хлипкие. Любой шальной осколок, — и нету резиновой лодки. Но все же лучше, чем полное отсутствие переправочных средств…

* * *

Колонна грузовиков медленно выползала из очередного леса. Весенняя распутица превратила грунтовую дорогу в месиво из грязи и талой воды. И колеса грузовиков то и дело пробуксовывали, разбрасывая комья мокрой земли. Бойцы сидели в кузовах, привалившись спинами к бортам, и молчали. Каждый думал о своем: о том, что ждет их впереди, о том, вернутся ли они живыми, о том, что оставили позади. Только гул моторов нарушал тишину, да взрывы авиабомб иногда слышались вдалеке. Там, где немецкие самолеты бомбили какую-нибудь тыловую станцию или какой-то склад. Еще хорошо, что их колонну, пробиравшуюся лесными дорогами, немцы пока не обнаружили с воздуха. Но, судя по звукам, другим везло меньше.

Чодо Баягиров, недавно произведенный в сержанты, сидел у самой кабины рядом с отделением своих разведчиков, и внимательно разглядывал новых бойцов, которые прибыли в отряд вместе с Шаманаевым. Опытный таежник, прошедший многие сотни километров по тайге, знал, что люди бывают разные. И он умел читать их, как умел читать следы зверей на снегу.

Новички расположились напротив него вдоль другого борта. Они тоже молчали, но их молчание было особенным — настороженным, цепким, как у хищников, которые только что встретили незнакомую стаю. Чодо всматривался в их лица, в их руки, в их повадки, и его охотничье чутье подсказывало ему, что это — настоящие мастера своего дела.

Главный у них, тот самый старшина Шаманаев, сидел прямо, придерживая винтовку вертикально, и смотрел по сторонам, постоянно изучая местность на предмет опасности. Его глаза, узкие и внимательные, все время двигались, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. Он был сухой, жилистый, с обветренным лицом, испещренным морщинами, как старая карта. Руки его лежали на цевье винтовки с той особенной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших всегда держать оружие близко к своему телу, относясь к нему, как к части себя самого.

Чодо знал, что Шаманаев не эвенк, как и бойцы, прибывшие с ним вместе. Они были из другого народа, из тех, кто жил в горах и на реках, где люди веками охотились на пушного зверя и добывали рыбу. Но Чодо все равно чувствовал с этими забайкальцами что-то общее: то глубинное понимание леса, которое не объяснить словами, которое передается только через кровь.

— Старшина, — сказал он вдруг, обращаясь к Шаманаеву, — ты тоже лесной человек. Я вижу. Не эвенк, но лесной.

Шаманаев повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Буряты мы. А ты, сержант, я смотрю, тоже не простой, — ответил он, чуть прищурившись. — Я сразу понял, что ты не из наших мест. Но охотник. Настоящий. Это видно.

Чодо усмехнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы, проговорил:

— Я с Амура. Там большая тайга. Зверя много, но человека мало. Ты откуда?

— Забайкалье, — ответил Шаманаев. — Там тоже тайга у нас. Мы все с детства к охоте приучены, с малых лет по тайге ходим. Отец учил, дед учил. Как стрелять, как в засадах прятаться, как ловушки готовить. Зверя выслеживаем долго, иногда сутками по следу идем. Терпение надо иметь. И верный глаз. Без этого в тайге пропадешь. Охотимся всю жизнь и другого дела не знаем. Вот и пригодились.

Чодо кивнул, ощущая, как внутри разливается тепло. Он не часто встречал людей, которые понимали его без лишних слов. Но здесь, в этом грузовике, среди этих молчаливых мужчин, он чувствовал себя почти как дома.

Шаманаев улыбнулся, и его улыбка была скупой, чуть заметной, словно он не привык показывать свои чувства.

— Теперь на немцев поохотимся вместе, — сказал он.

— Да, немцы — это тоже звери, только на двух ногах. Они выглядят, словно люди. Но они не люди внутри, а чистое зло. Это все знают, — согласился Чодо. — Мы охотники терпеливые. Долго ждем, когда зверь сам выйдет. Или, когда он ошибется. Вот и с немцами так же. Они очень хитрые. Но их тоже можно выследить и пристрелить.

Шаманаев хмыкнул и перевел взгляд на дорогу, уходящую вперед.

— Выследим, — сказал он уверенно. — Не раз уже бить это зверье нам приходилось. Поначалу они страшные, а присмотришься — обычные куски мяса. Мы еще научим их бояться леса.

Чодо кивнул, чувствуя, как внутри растет уверенность. Он знал, что эти люди не подведут. Они были его братьями по охотничьему ремеслу. И вместе они смогут сделать то, что не удавалось другим.

— Мы научим немцев бояться, — повторил он тихо, словно давая клятву.

* * *

Полина сидела на ящике с медикаментами в машине снабжения, заполненной припасами. Рядом с ней сидели Валя и Скоморохов. Они тоже молчали. Их молчание было тревожным, напряженным.

— Ты все о своем Коле думаешь? — тихо спросила Валя, кивая в сторону первой машины.

Полина покачала головой, и ее лицо стало серьезным.

— Я думаю о другом, — сказала она. — О тифе. Об опасности эпидемии, о которой нас предупредили из санупра фронта. С наступлением весны вокруг распутица и грязь… Это идеальные условия для заражения. Если тиф проникнет в отряд, мы все пропали.

Валя побледнела и опустила глаза.

— Ты права, — сказала она тихо. — Я сама в госпитале в Юхнове видела, что творится. Клавдия слегла с тифом, и ее перевели в тифозный барак. Люди умирают, как мухи.

— И нету должной профилактики, — заметил Скоморохов. — А нужно постоянно следить за гигиеной, менять белье, обрабатывать одежду. Каждому бойцу нужно объяснить, что это не просто пустые приказы, а вопрос жизни и смерти.

Полина кивнула, и в ее глазах мелькнула решимость.

— У меня есть мысль, — сказала она. — Мы можем провести санитарную обработку прямо на месте. Я попрошу Ловца выделить время для этого. Нужно будет организовать бойцам баню, постирать одежду, прокипятить ее. Только так мы сможем спасти отряд.

— Хорошо, — согласилась Валя. — Я буду помогать.

Скоморохов кивнул.

— И я помогу, — сказал он. — Я видел, как это делается при госпитале.

Полина вздохнула и посмотрела на дорогу.

— Если мы не сделаем этого, мы все умрем, — сказала она. — Тиф — это страшная болезнь. И мы обязаны защитить наших бойцов.

Она замолчала, и в кузове повисла тишина. Каждый думал о своем. О том, что ждет впереди. О том, смогут ли они выжить. О том, вернутся ли домой.

Афганец лежал на дне кузова, положив голову на лапы, и его уши чутко ловили звуки. Он слышал гул мотора, голоса людей, шорох шин по грязи. Но он не спал. Он был настороже. Он чувствовал, что впереди — опасность.

Полина, глядя на дорогу поверх ящиков, думала о том, что ждет их впереди. Она думала о Ловце, о войне, о своих обязанностях санинструктора. Она думала о том, что весь этот кошмар с фашистскими оккупантами, засевшими под Ржевом недалеко от Москвы, продолжается, и что она должна сделать все, чтобы выжить.

Афганец приподнял голову, посмотрел на нее и бодро коротко тявкнул, словно хотел сказать: «Не бойся, я с тобой». И Полина улыбнулась в ответ, протянув руку и погладив овчарку по голове.

— Я знаю, что ты защитишь нас, добрый пес, — прошептала она.

Колонна двигалась дальше, постепенно приближаясь к своей цели. Ближе к Ржеву. К войне. К неизвестности.

Глава 5

Колонна грузовиков, изрядно потрепанная весенней распутицей перепачканная дорожной грязью по самые радиаторы, наконец-то добралась до станции Панино. Ночь встретила их холодом и сыростью. Луна почти все время пряталась за тяжелыми облаками, и только тусклые огни фар военных машин, выкрашенных синим для светомаскировки, освещали путь.

Ловец вышел из кабины, разминая затекшие ноги, и огляделся. Станция была небольшой — полуразрушенное вокзальное здание, несколько путей, заставленных вагонами и платформами, и грязь, которая хлюпала под ногами. Вокруг, несмотря на позднее время, суетились военные и железнодорожники. Слышались крики команд, рокот автомобильных моторов, свистки маневренных паровозов, лязг металла сцепляемых и расцепляемых составов.

— Майор Николай Епифанов? — неожиданно раздался голос сзади, который показался знакомым.

Ловец обернулся и увидел Салова, майора НКВД. Илью Андреевича, кажется, по имени отчеству, с которым они уже однажды пересекались в штабе 4-го воздушно-десантного корпуса у Казанкина. Тот подошел, пожал руку, и в его глазах мелькнула усталая улыбка. Сухощавый, с цепким взглядом карих глаз, он смотрел, вроде бы, не враждебно, но как-то высокомерно, что ли? И Ловцу это не очень-то нравилось. И он не понимал, как оказался здесь этот человек?

— А ты, я смотрю, героем стал после той истории с нашим десантом, — сказал Салов, сразу перейдя на «ты» и пристально разглядывая Ловца. — Ордена у тебя новые. Заслужил. Наслышан я о твоих подвигах.

— Было дело, — усмехнулся Ловец. — А ты как здесь оказался?

— А меня перевели сюда для обеспечения диверсионно-разведывательных операций. Курировать буду твои вылазки в тыл врагов от Особого отдела Западного фронта по приказу товарища Цанавы, — ответил Салов. — Так что теперь я твой коллега, даже начальник в некотором роде. Но я смотрю, у тебя уже и отряд другого состава.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него поднимаются противоречивые чувства от встречи с этим человеком. Помнится, тогда он отнесся к нему с недоверием, а сейчас назначен куратором над ним вместо Угрюмова.

— Да, жизнь боевая тасует людей, словно карты в колоде, — сказал он. — Кто-то погибает, кто-то в госпиталь попадает.

Салов усмехнулся, но потом его лицо стало серьезным.

— Слушай, Николай, — сказал он, понизив голос. — Ты ведь наверняка уже знаешь, что немцы окопались здесь очень хорошо. У них серьезные укрепления: не только дзоты, но и бетонные доты, повсюду колючая проволока и минные поля. И у них дивизия СС «Das Reich» воюет на этом участке. А это очень серьезный противник. Слышал о них?

— Слышал, — подтвердил Ловец. — Мне докладывали.

— И еще, — продолжил Салов, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их кто-то подслушивает. — У них есть агенты в наших тылах. Мне сообщили об этой истории с Зоей Никаноровой и подрывом Сергеева. Так что будь осторожен.

— Куда нам выдвигаться? — спросил Ловец, меняя тему.

— Видишь в конце улицы грузовик с тентом разгружается? — сказал Салов, показывая рукой. — Так в этом здании и будет наш штаб, а казарма там же в подвале. Но сначала… — он замялся, — я должен тебе кое-что сказать.

Салов взял Ловца за локоть и отвел в сторону подальше от суеты.

— Ты знаешь, я всегда подозреваю в людях предателей. Служба такая, — сказал он. — Но я вижу, что тебе можно доверять.

Ловец нахмурился, не совсем понимая, к чему клонит Салов.

— Ты хочешь сказать, что я вызываю особое доверие? — спросил он.

— Допустим, — сказал Салов, глядя ему прямо в глаза. — Потому скажу тебе сразу. Твой отряд прислали сюда еще и по той причине, что за линией фронта в окрестностях Ржева пропал отряд нашего лучшего разведчика-диверсанта с позывным Сова. И тебе предстоит выяснить, что с ним случилось.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается раздражение. Он не любил подобные неожиданности, не любил действовать с оглядкой на кого-то.

— Ты хочешь, чтобы я стал еще и спасателем? — спросил он, стараясь не повышать тон. — Но это дополнительный риск. А я и без того каждый раз, когда отдаю приказ идти во вражеский тыл, думаю о том, сколько моих людей погибнет и не вернется. Мои диверсии — это тщательно выверенные боевые операции. И я совсем не хочу, чтобы мои бойцы умирали из-за каких-то авантюр.

— Я понимаю, — сказал Салов, положив руку ему на плечо. — Я знаю, что ты не дашь в обиду своих бойцов. Но и этот Сова — он свой. И его надо выручать. Или, хотя бы, узнать, что с ним и его людьми случилось. Должен же кто-нибудь попытаться прийти им на помощь! А, кроме тебя, больше и некому.

Ловец смотрел на Салова, и в его душе боролись два чувства: раздражение и чувство долга перед своими, которых не бросают. Он знал, что Салов надеется на него. Он знал, что в этой войне легко потерять себя, превратиться в бездушную машину для убийства. Но он также знал, что должен оставаться человеком. Что бы ни случилось. Потому он должен был попытаться помочь и этому Сове, если сможет.

— Ох и огорошил ты меня, однако, с дороги, Илья Андреевич! — проговорил он, усмехнувшись. — Но спасибо, что хоть сразу правду сказал.

— Всегда пожалуйста, — ответил Салов, тоже улыбнувшись. — Теперь иди, командуй, Николай, размещай отряд. У тебя дел много. И если что-то понадобится — обращайся.

Салов развернулся и ушел, растворившись в темноте возле станции. А попаданец еще некоторое время стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство. Он знал, что этот человек — не враг. И что он прав. Война — это не только ненависть. Это еще и сострадание к своим. И выручить разведчика, конечно, можно попробовать. Если только он еще жив… Но попаданцу все-таки не слишком хотелось становиться пешкой в чужой игре, а Цанава, определенно, что-то затеял, раз уже упредил отряд Ловца, послав вперед этого майора Салова.

* * *

Когда Ловец вернулся к своим обязанностям, он уже не думал о разговоре с Саловым. Впереди было слишком много дел: разместиться, дать людям отдохнуть с дороги, организовать питание, освоиться на месте. Накануне отъезда с лесной базы в отряд поступило пополнение. И молодые ребята из десантуры составляли пару отделений: только что из учебки, с горящими глазами и желанием поскорее попасть на передовую. По дороге они только и говорили, что о скорейшем выдвижении в тыл к немцам. Но, они еще не были готовы, как следует. Он разместил их в подвале, превращенном в казарму, и внимательно рассматривал новичков при свете керосиновой лампы. Все были высокими, поджарыми, с выправкой, которая выдавала в них отличников боевой подготовки.

— Ну что, орлы, настроение боевое? — спросил он, обращаясь к ним.

— Так точно! — ответили они в один голос.

— Слушайте меня внимательно, — продолжил Ловец. — Вам предстоит не просто воевать, а действовать в условиях, когда помощи ждать неоткуда. Вы должны уметь сохранять выдержку и хладнокровие в любой ситуации, соблюдать тщательную маскировку, не дергаться в засадах, стойко держаться на поле боя под огнем противника.

Он сделал паузу, глядя на них.

— Завтра в шесть утра я проведу с вами первое занятие. Я научу вас тому, чему вас не учили в учебке. Я отправлюсь с вами на передний край на разведку местности. А пока — располагайтесь и отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Закончив инструктаж, Ловец снова вышел из подвала на улицу. Ему нужно было проконтролировать размещение всего личного состава, расставить посты, рассредоточить машины на случай бомбежки станции противником и наметить на завтра маршруты, согласовав их с Саловым.

* * *

Апрельская ночь выдалась промозглой и суетливой. Грузовики один за другим останавливались на разбитой площадке перед длинным пакгаузом, и бойцы начали выпрыгивать из кузовов, разминая затекшие после долгой дороги, ноги.

Воздух пах паровозной гарью, сыростью и дегтем, пропитавшим шпалы — запахами, привычными для всех, кто перемещался по железной дороге или находился с ней рядом. Где-то вдалеке слышались глухие раскаты — это грохотала артиллерия на передовой. Война была рядом. Она дышала в затылок, напоминая о себе.

Полина выбралась из кузова грузовика, поправила санитарную сумку на плече и огляделась. Место было незнакомым, пугающим своей убогостью. Полуразвалившиеся дома вдоль железнодорожных путей, обгорелые остовы хозпостроек, грязь, в которой утопали колеса машин, и фигуры красноармейцев, озабоченно снующих туда-сюда в темноте. Где-то за руинами горел костер, и его тусклый свет выхватывал из темноты силуэты людей, которые суетились у грузовиков и вагонов, что-то разгружая и перегружая.

— Ну и место, — пробормотала она, поежившись от холода. — Хуже, чем в Можайске.

Рядом с ней оказалась Валя. Она тоже огляделась, и на ее лице появилась усталая усмешка.

— Война, Поля, — сказала она. — Везде война. Не привыкать.

— Знаю, — ответила Полина. — Но здесь все кажется таким… Бесприютным, что ли? Не лучше, чем в Юхнове…

Она снова огляделась, и в ее глазах мелькнула тревога. Она думала о том, как они будут размещаться, как будут лечить раненых в таких условиях, как будут беречь бойцов от болезней. В голове уже крутился список того, что нужно сделать: найти место для развертывания медпункта, проверить здешние запасы медикаментов, организовать санитарную обработку.

— Ладно, — сказала она, встряхнув головой. — Не будем ныть. Надо работать.

Валя кивнула, и они пошли к пакгаузу, чтобы поискать какой-нибудь угол для развертывания своего временного медпункта.

— Слушай, Валя, — сказала Полина, когда они вошли в длинное складское помещение, тускло освещенное керосиновой лампой. — Я хочу завтра с утра заняться организацией санитарной обработки. Нужно, чтобы каждый боец прошел проверку на вшивость. Ты видела, в каких условиях здесь люди? Грязь, сырость… Если мы не проведем обработку сейчас, тиф может выкосить половину отряда.

— Я уже думала об этом, — ответила Валя. — Нам нужно будет найти помещение, где можно будет развернуть баню. Или хотя бы котел для кипячения белья.

— Договорюсь с Панасюком, — сказала Полина. — Он поможет организовать костер и воду.

Валя кивнула, а Полина осталась стоять на месте, глядя на разрушенную станцию. Внутри нее поднималось странное чувство, — смесь страха и решимости. Она знала, что впереди будет трудно. Но она была готова к этим трудностям, потому что теперь Ловец был совсем недалеко от нее. Почти рядом.

* * *

Скоморохов смотрел на девушек-санинструкторов и одновременно следил за разгрузкой. Его левая рука все еще дрожала после ранения и долгой тряской дороги, поэтому он сжимал и разжимал кулак, пытаясь унять дрожь. Мысли о том, что они наконец-то добрались до места, смешивались с тревогой: что ждет их впереди? Он слышал о Ржевской мясорубке, слышал, что здесь гибнут тысячи людей, слышал, что немцы окопались намертво.

— Ты как, Петя? — спросил его кто-то из бойцов, когда проходил мимо.

— Нормально, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Перетряхнуло в дороге, как в решете. Раненая рука немного занемела.

Он огляделся. Недалеко от него в темноте стояли Полина и Валя, которые о чем-то разговаривали. Он хотел идти к ним, но в этот момент к нему подошел Панасюк.

— Скоморохов! — крикнул он. — Помоги разгрузить продовольствие!

— Иду, — ответил Петя, направляясь к машине. Несмотря на раненую руку, он не рисковал перечить грозному старшине.

* * *

Смирнов стоял у грузовика и наблюдал за разгрузкой. Вокруг суетились бойцы, слышались команды, и в этой суете он чувствовал себя почти спокойно. Привычный порядок, привычная рутина. Война — это не только бои, но и фронтовой быт. А Смирнов умел организовывать этот быт так, чтобы обычная рутина не мешала боевой работе.

Рядом с ним остановился младший лейтенант Еремеев. Он тоже осматривал местность, и его лицо было задумчивым.

— Слушай, Володя, — сказал он, обращаясь к Смирнову. — Я думаю, нам стоит организовать ночные дозоры. Мало ли, кто может подобраться к станции. Сами знаете, немцы — мастера диверсий.

— Согласен. Мы должны быть готовы к любым неожиданностям, — сказал Смирнов. — Но Ловец уже отдал распоряжения, а Панасюк выделил на сегодня в караулы своих людей для патрулирования периметра.

Еремеев улыбнулся:

— Ну, значит и без нас все под контролем. Тогда можно и отдыхать.

— А как там твои новобранцы? — спросил Смирнов. — Не разбежались?

— Нет, — усмехнулся Еремеев. — Все на месте. Некоторые даже все время рвутся в бой. Но я думаю, они быстро остынут, когда увидят, что такое настоящая война.

— Это точно, — согласился Еремеев. — Они пока не понимают, что такое смерть. Но война их быстро научит.

Смирнов кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Он знал, что война не щадит никого, особенно тех, кто рвется в бой с показным энтузиазмом и горящими глазами, порываясь геройствовать. И он надеялся, что сможет защитить таких новобранцев хотя бы от их собственной глупости.

* * *

Панасюк расставлял ночные караулы и проверял их готовность. Он был в своей стихии: организовать работу, расставить посты, распределить боеприпасы. Его голос гремел над станцией, и бойцы слушали его с уважением.

— Так, ребята! — крикнул он. — Пулеметы поставить на треноги и распределить по секторам! И проверьте ленты с патронами, чтобы в бою не подвели! Следить за воздухом. Как только рассветет, немецкие летуны могут прилететь на бомбежку станции. К этому времени, чтоб у меня все были готовы отгонять стервятников очередями!

— Есть, товарищ старшина! — отвечали ему пулеметчики.

Панасюк подошел к ближайшему расчету, проверил, как там закрепляют оружие на треноге, и одобрительно кивнул.

— Молодцы, — сказал он. — Если будете так же проворны в бою, то не только выжить сумеете, но и врагам кости пулями посчитать сможете.

Он отошел в сторону, разглядывая станцию. Казарма, в которую они должны были разместиться, находилась в разрушенном здании недалеко от вокзала. Панасюк уже успел оценить ее с точки зрения обороны: несколько окон, за которыми можно было разместить пулеметы, прочные стены, подвал, в котором можно будет спрятаться в случае бомбежки или организовать круговую оборону на случай внезапного прорыва неприятеля.

— Неплохо, — пробормотал он. — Можно продержаться.

* * *

Чодо Баягиров, казалось, никуда не спешил. Он стоял возле грузовика и всматривался в темноту. Его охотничьи глаза быстро осматривали местность, выхватывая детали, которые были незаметны для других. Он оценивал территорию, как охотник оценивает лес — ища укрытия, возможные пути отхода, места для засад.

— Что высматриваешь, Чодо? — спросил его Смирнов, подойдя к нему сбоку.

— Слишком шумно и суетно. Люди здесь не умеют прятаться, — ответил Чодо. — Немцы увидят издалека.

— Мы здесь пока не в лесу, Чодо, — усмехнулся Смирнов. — Здесь все-таки тыл. Хоть и прифронтовой.

— Я знаю, — сказал Чодо. — Но суета и шум привлекают смерть. А немцы — они как звери. Они чувствуют суету на большом расстоянии. Если мы будем шуметь, они обязательно пошлют самолеты, чтобы убить нас. Если будем тихими — они нас не заметят.

С точки зрения Смирнова Чодо рассуждал наивно. Увидев скептическую улыбку на его лице, Баягиров замолчал, и в его глазах мелькнула та особенная упрямая уверенность, которая появляется у людей, привыкших к тайге и одиночеству долгой охоты.

Глава 6

Апрель перевалил за середину. Ветра не было. Восходящее солнце обещало ясный весенний день, но утро начиналось с суеты. Прибывшая ночью на станцию Панино дивизия из резерва сменяла на этом участке фронта изрядно потрепанные в сражениях войска. Стрелковые полки покидали эшелоны и быстрым маршем двигались по направлению к ближайшему лесу.

Ловец стоял у штабного грузовика, наблюдая за перемещениями войск, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Он знал, что оставаться на открытом пространстве опасно. В ясную погоду сильно увеличивался риск налетов вражеской авиации. А Салов сказал, что зенитные батареи, обеспечивавшие прикрытие станции, выбиты еще прошлым авиаударом, а новые вместо них пока не привезены. Получалось, что в окрестностях станции Панино отразить атаку с воздуха пехотинцам было почти нечем из-за отсутствия зенитной артиллерии.

Даже самые обыкновенные пулеметы на треногах можно было пересчитать по пальцам. Да и те оказались в боеспособном состоянии только стараниями старшины Панасюка. И было непонятно, почему же до этого никто толком не озаботился налаживанием противовоздушной обороны? Опасность выглядела нешуточной, потому что в районе станции на постоянных разгрузках и погрузках скопилось очень много различного транспорта: железнодорожного, автомобильного и гужевого. И все это могло быть уничтожено с воздуха при удачном для противника авиаударе.

Оставалось уповать только на пулеметы взвода Панасюка, расставленные на треногах и приведенные в боеготовность еще с ночи.

— Товарищ майор, пулеметы к бою готовы, — раздался бодрый доклад Панасюка. — Расчеты на местах. Если что — встретим гадов как следует.

— Хорошо, — кивнул Ловец.

И тут неожиданно подошел и встрял майор Салов:

— Встретить немецкую авиацию из одиночных пулеметов — это, знаешь ли, как из рогатки по танку стрелять. Эффект минимальный, а риска много.

— Но лучше, чем ничего, — не согласился Ловец. — У вас здесь зениток нет, авиация своя истребительная неизвестно где. Так что хоть наши пулеметы как-то помогут.

Салов повернулся к Панасюку, и в его глазах мелькнула усталая усмешка, когда он процедил сквозь зубы:

— Ладно, старшина. Делай свое дело.

Освобожденные вагоны прибывшего эшелона быстро заполнялись ранеными и остатками воинских подразделений, отправляемых в тыл на переформирование. Время приближалось к шести утра. Ловец уже собирался построить десантников, чтобы сводить новичков на разведку передовых позиций немцев, когда внезапно послышался гул моторов в небе.

Сначала он подумал, что это свои, — транспортники или истребители прикрытия. Потому что заходили они с востока, со стороны солнца. Но звук самолетов был слишком низким, слишком тяжелым. И слишком быстро нарастающим. Попаданец поднял голову и увидел в утреннем небе черные точки, которые стремительно увеличивались в размерах. Это были немецкие пикировщики.

— Воздух! — заорал кто-то рядом. — Воздух! Лапотники летят!

Здесь, в 1942 году, не было беспилотников, а имелись вражеские самолеты, управляемые пилотами. И это во многих случаях оказывалось даже хуже, потому что огневая мощь любого немецкого боевого самолета превосходила любой маленький дрон во много раз. И не нужны были пилоту никакие радиоканалы дистанционного управления, которые можно было бы заглушать с помощью систем радиоэлектронной борьбы. Попаданец уже хорошо знал, что удачный налет одной эскадрильи «Юнкерсов» противника иногда сводит на нет результаты боевой работы целого полка красноармейцев. Ловец сжал челюсти. Глядя на приближающиеся вражеские крылатые машины, он понимал, что станция Панино — это идеальная цель для авиаудара.

— Все в укрытие! — закричал он, бросаясь к ближайшей группе бойцов. — В укрытие! Быстро!

Но было уже поздно. Отдаленный сперва гул моторов быстро превратился в рев, и из-за редких облаков вынырнули первые «Юнкерсы». Они шли на бреющем полете, и их силуэты с изломанными крыльями, напоминающими чаек, были хорошо видны. С земли казалось, что самолетные шасси действительно обуты в видавшие виды русские лапти — широкие обтекатели делали их похожими на что-то подобное. Вот только, черные кресты на крыльях и падающие из-под фюзеляжа бомбы сразу напомнили, что эти «лапотники» несут смерть.

Где-то рядом раздался взрыв такой силы, что земля вздрогнула, и Ловца на мгновение оглушило. Он упал на землю, прикрывая голову руками, и почувствовал, как на спину сыплются комья мерзлой земли и мелкие осколки. Недалеко разорвалась еще одна бомба, и воздух наполнился оглушительным грохотом, скрежетом металла и криками раненых.

Пыль и дым окутали станцию. Ловец поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Вокруг царил хаос. Горели грузовики, разбитые вагоны, телеги, разрушенные здания. Раненые лошади истошно ржали. Люди бежали, падали, кричали, пытались найти укрытие. Где-то надрывались пулеметы — это Панасюк со своими бойцами открыл огонь по самолетам, которые проносились над станцией, поливая все вокруг свинцом и нанося бомбовые удары.

Ловец вскочил, чувствуя, как в ушах звенит от взрывов, и побежал к ближайшему укрытию — к полуразрушенному старому зданию склада из красного кирпича, в котором все еще имелся крепкий подвал. Но по пути он увидел Полину. Она стояла на коленях рядом с раненым бойцом. Санинструктор пыталась остановить кровь, но взрывная волна сбила ее с ног, и она упала на спину.

— Полина! — крикнул Ловец, бросаясь к ней.

Он схватил ее за руку, помогая подняться, но она оттолкнула его.

— Я в порядке! — крикнула она, перекрывая грохот бомбежки. — Помоги раненым! Их много!

Он обернулся и увидел, что Валя уже тащит в укрытие раненого солдата, который не может идти, а Скоморохов, прихрамывая, бежит к другому, который лежит на земле без движения. Где-то рядом Панасюк со своими пулеметчиками продолжали вести огонь, и Ловец увидел, как один из «Юнкерсов» резко уходит в сторону, не выдержав встречного огня.

Но в этот момент с неба снова раздался вой сирен: пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы-87» начали новую атаку. Этот характерный вой врезался в память Ловца еще там, в будущем, когда он смотрел фильмы о войне. Но здесь, на реальном поле боя, этот звук был совсем другим — пронзительным, леденящим душу, словно сама смерть кричала в самое ухо.

Ловец рванул в сторону, увлекая Полину за собой, и они вместе упали в неглубокую канаву, которая оказалась рядом. Сверху пролетел самолет, и его тень на мгновение закрыла небо. А затем последовал еще один взрыв, еще один, и еще…

* * *

Панасюк стоял у пулемета. Он не только командовал, а и сам вел огонь по самолетам, которые проносились над головой, длинными очередями трассеров. Его лицо было перекошено от ярости, и он орал что-то нечленораздельное, пытаясь перекрыть грохот бомбежки. Рядом с ним в кузове грузовика возле пулеметной треноги стоял второй номер, подавая ленту, и его руки дрожали от напряжения.

— Сволочи! — орал Панасюк, не прекращая огня. — Получайте, гады!

Он видел, как один из «Юнкерсов» разворачивается для новой атаки, и перенес огонь на него. Трассирующие следы пуль протянулись к самолету, но он уже пикировал, сбрасывая бомбы. Одна из них упала рядом, и взрывная волна отбросила Панасюка от пулемета. Падая назад, он ударился головой о кабину машины, на мгновение потеряв сознание.

Когда он очнулся, вокруг стоял грохот и дым. Он попытался встать, но ноги не слушались. Рядом с ним лежал его второй номер. Мертвый. Пуля из авиационного пулемета попала ему в грудь, и он застыл с открытыми глазами, глядя в небо.

Панасюк замер, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Этот парень был с ним всего несколько дней, но он уже успел привыкнуть к нему. Он показывал усердие, стал бы хорошим пулеметчиком…

— Прости, братишка, — прошептал Панасюк, закрывая глаза парню. — Прости, что не уберег.

Он встал, опираясь на борт кузова, и снова взялся за пулемет. Самолеты продолжали кружить над станцией. Их было все еще много, но Панасюк знал, что должен продолжать стрелять, пока есть силы.

* * *

Петя Скоморохов укрылся за каменным фундаментом разрушенного дома и сжимал кулаки от бессилия. Он видел, как самолеты разворачиваются для новой атаки, и чувствовал, как страх сковывает его тело. Он хотел побежать, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель, но где-то рядом слышался крик раненого, и он не мог оставить его.

Он выбежал из укрытия, схватил раненого за шинель и потащил его обратно к фундаменту. Пули, выпущенные из авиационных пулеметов, свистели рядом, и одна из них прошла возле самого уха, обдав горячей волной, но Скоморохов не остановился. Он волок раненого, чувствуя, как кровь течет по руке, и слышал, как кто-то рядом кричит: «Ложись!»

Он упал, увлекая раненого за собой, и в этот момент рядом разорвалась бомба. Земля содрогнулась, и Петю накрыло слоем грязи и обломков. Он не мог дышать, он не видел ничего, кроме темноты. Но он чувствовал, что еще не умер, а лишь немного контужен. Он откопал себя и увидел, что раненый, которого он тащил, мертв. Осколок попал ему в голову. Петя замер, глядя на него, и почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, невыносимое.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не это!

Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы, и снова сжал кулаки.

* * *

Смирнов лежал за штабным грузовиком, который уже был весь изрешечен осколками, и вел огонь по пролетающим немецким самолетам из ДП-27. Его руки дрожали от напряжения, но он не останавливался. Рядом с ним лежал Еремеев, который тоже стрелял из ручного пулемета, но его лицо было бледным, и он время от времени прижимал руку к плечу.

— Ты ранен? — крикнул Смирнов, перекрывая грохот.

— Пустяк, — ответил Еремеев. — Не обращай внимания.

— Какой пустяк? — крикнул Смирнов. — Ты истекаешь кровью!

— Я сказал, не обращай внимания! — рявкнул Еремеев. — Стреляй! Мы должны отогнать их!

Смирнов снова взялся за ручной пулемет и продолжил стрельбу. Он видел, как один из самолетов задымил и начал терять высоту. Пулеметная очередь Панасюка пробила его маслорадиатор, и самолет пошел вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма.

— Есть! — заорал Смирнов, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. — Есть один! Молодцы!

Но радость была недолгой. Следующий самолет пронесся прямо над ними, поливая землю свинцом, и Смирнову пришлось упасть и откатиться, прикрывая голову. Бомба рухнула и взорвалась недалеко от позиции. И он чувствовал, как осколки чиркают вокруг по железу машин и кирпичам построек.

— Черт! — выругался он, поднимаясь и снова берясь за оружие. — Чтоб ты сдох, фашист проклятый!

* * *

Чодо лежал в кустах за станцией на краю леса. Прижавшись к земле, он наблюдал за происходящим. Он не участвовал в общей суете. Вместо этого он просто всматривался в небо сквозь прицел своей винтовки, и ждал. Он знал, что война — это не только шум и беготня. Это еще и терпение.

Когда самолеты начали разворачиваться для новой атаки, он увидел, что один из них идет прямо на станцию. Чодо прицелился, но не в самолет, а в пилота. Он знал, что у него мало шансов пробить мотор пулей так, чтобы он сразу заглох, но, если попасть в пилота, это может спасти жизни многих.

Он ждал, когда самолет снизится, и нажал на спуск. Пуля ушла в небо, но самолет даже не дрогнул. Чодо знал, что не попал. Он никогда не стрелял по такой сложной цели. Но он пытался. Он должен был попытаться.

Самолет пронесся над ним, сбрасывая бомбы где-то в стороне и уходя на новый вираж. Чодо снова затаился. Он знал, что враг вернется. Немецкие летчики были в небе над станцией. И они убивали. А сам Чодо пытался подстрелить кого-то из них.

* * *

Очередной «Юнкерс» снова летел, казалось, прямиком на Полину. И Ловец рванул в ее сторону. Он едва успел сбить ее с ног, тоже падая и увлекая девушку за собой. И они уже вместе упали в придорожную канаву, которая оказалась рядом. Сверху пролетел вражеский самолет, и его тень на мгновение закрыла небо. Сирена заревела нестерпимо, а затем последовал взрыв. Потом в стороне и чуть дальше бомбы полетели с другого самолета. Последовали новые взрывы, еще один, и еще.

Земля содрогнулась от ударов. Ловец почувствовал, как горячая волна воздуха накрыла их, как осколки засвистели над головой, как комья земли посыпались на спину. Он инстинктивно прикрыл Полину собой, защищая ее своим телом от летящего металла и обломков.

Она лежала под ним, прижавшись спиной к холодной грязи на дне канавы, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них был страх, но был и другой огонь — тот, который она так долго прятала. Вокруг грохотали взрывы, свистели пули, и где-то надрывались пулеметы, но для них в этот момент не существовало ничего, кроме друг друга.

— Ты как? — крикнул он, пытаясь перекрыть шум бомбежки. Его голос был хриплым от напряжения и пыли, и она видела, как на его лице выступили капли пота.

— Жива! — ответила она, и в голосе ее послышалась дрожь. — А ты?

— Жив! — ответил он, и на его губах мелькнула та самая усмешка, которую она так любила. — Но, если так будет продолжаться, мы скоро станем частью этой грязи.

Он хотел отстраниться и встать на ноги, но в этот момент Полина потянулась к нему. Ее руки обхватили его за шею, и она притянула его к себе. Он не успел ничего сказать, не успел понять, что происходит, как ее губы коснулись его губ. Жарко, требовательно, словно она хотела вобрать в себя всю его силу, весь его страх, всю его любовь.

Ловец замер на мгновение, не веря происходящему. Он знал, что они в опасности. Он знал, что вокруг гибнут люди. Но в этот миг, когда ее губы прижались к его губам, все остальное перестало существовать. Не было войны, не было бомб, не было смерти. Была только она, ее тепло, ее запах, ее руки, которые сжимали его шею.

Он ответил на ее поцелуй. Сначала робко, словно бы не понимая, что делает. А потом — с той страстью, которую он сдерживал так долго, с той нежностью, которую он прятал глубоко внутри. Он прижал ее к себе, чувствуя, как ее тело отвечает на его прикосновения, как ее дыхание смешивается с его дыханием.

— Коля… — прошептала она, отрываясь от него на мгновение. — Я так боялась, что ты умрешь. Я так боялась, что потеряю тебя.

— Ты не потеряешь меня, — ответил он, гладя ее по щеке. — Я здесь. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Их губы снова встретились, и на этот раз поцелуй был более глубоким, более долгим. Она чувствовала его руки на своей спине, его дыхание на своей коже, его сердце, которое билось в унисон с ее сердцем. И в этом моменте она поняла, что он любит ее. Что бы ни происходило вокруг, что бы ни ждало их впереди, он любит ее!

Рядом снова разорвалась бомба. Земля вздрогнула, и осколки засвистели над головой. Ловец оторвался от нее, на мгновение зажмурился, потом снова прикрыл Полину собой.

— Надо уходить отсюда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Здесь небезопасно.

— Я знаю, — ответила она, и в ее глазах мелькнула решимость. — Но я хочу, чтобы ты запомнил: я люблю тебя. И что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Он посмотрел на нее долго, пристально, и в его душе боролись два чувства: страсть и вина. Он думал о Клавдии, которая лежала в госпитале, больная тифом, и которая, возможно, умирала где-то там в Юхнове. Он думал о том, что не должен был отвечать на поцелуй Полины, что должен был сохранить верность Клавдии. Но в то же время он чувствовал, что Полина — это его спасение, его надежда, его будущее.

«Прости меня, Клавдия, — подумал он. — Прости, что я не могу ждать. Прости, что я сейчас выбрал ее. Но я не могу быть один. Не теперь. Не в этих обстоятельствах жестокой войны, которые сильнее меня».

Он взял Полину за руку и помог подняться из канавы.

— Идем, — сказал он. — Надо помочь раненым.

Она кивнула, и они побежали вместе сквозь дым и пыль, сквозь грохот взрывов и стоны раненых. Но в этом беге она чувствовала его рядом. И это придавало ей сил.

Глава 7

Бомбежка продолжалась. И казалось, что прошла целая вечность. Небо над станцией Панино было черным от дыма пожаров. А воздух сотрясался от взрывов бомб, от рева моторов и самолетных сирен. «Юнкерсы-Штуки» заходили в круг, закручивая в небе смертельную карусель, а потом входили в пике один за другим, сбрасывая бомбы на скопления техники и живой силы, и поливая землю свинцом из пулеметов.

Панасюк стойко держался возле пулемета «Максим», установленного на треноге. Он уже сменил вторую ленту, и его лицо было перекошено от напряжения. Рядом с ним лежал мертвый второй номер, но старшина не обращал на это внимания. Он не смотрел под ноги. Все его внимание приковало к себе небо, где вражеские самолеты кружили над головой. И старшина старался остановить их любой ценой.

— Получайте, гады! — орал он, нажимая на спуск. — Получайте!

Очередь трассеров протянулась к одному из «Юнкерсов», который заходил на очередное пикирование перед тем, как сбросить свой смертоносный груз. Пули прошили крыло, и самолет дернулся, но продолжал лететь, оставляя за собой шлейф дыма. Панасюк выругался и дал еще одну длинную очередь. На этот раз по кабине.

— Черт! — крикнул он. — Падай уже, сволочь!

В этот момент подбитый «Юнкерс» пронесся прямо над позицией Панасюка, и пулеметная очередь из бортового оружия прошила кузов и кабину грузовика, на котором стоял пулемет. А следом полетела бомба. Она свалилась совсем рядом, уйдя во влажную землю почти полностью. Старшина упал, прикрывая голову руками, ожидая, что вот-вот рванет и убьет. Но, бомба почему-то не взорвалась. Повезло. Старшина поднялся и снова взялся за пулемет, дав очередь вслед самолету, выходящему из пике и набирающему высоту.

— Не уйдешь, фашистская тварь! — заорал Панасюк, и снова нажал на спуск.

На этот раз удача улыбнулась ему. Очередь прошлась яркими трассерами прямо по кабине самолета, и пилот дернулся, потеряв управление. «Юнкерс» клюнул носом и начал падать, оставляя за собой шлейф черного дыма. Из пике он так и не вышел, упав где-то за лесом.

— Попал! — заорал Панасюк, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. — Есть один! Видали, гады, как я вас!

Но радость была недолгой. Второй самолет уже заходил на него, и пулеметные очереди снова летели, казалось, прямо в лицо. А за ними упала и громыхнула взрывом очередная бомба. Но не так близко. Это и спасло. Панасюка взрывной волной отбросило от пулемета. Он почувствовал, как горячая волна воздуха обожгла лицо, и перелетел через разбитый борт грузовика, приземлившись в лужу, наполненную грязью. Это, пожалуй, и спасло: слой воды и грязи смягчил удар. И старшина откатился в сторону, уклоняясь от пуль самолетных пулеметов.

— Черт! — выругался он, поднимаясь на четвереньки и тряся контуженной головой.

Но его пулеметный взвод не подвел. Два других расчета продолжали стрелять по самолетам с разных сторон. Контуженный Панасюк не остался один наедине с небесными врагами. Он знал, что может надеяться на своих пулеметчиков. Они должны продолжать стрелять, пока живы.

И пулеметы не умолкали. Несмотря на бомбежку, храбрые пулеметчики по-прежнему стреляли, поливая свинцом небо. Очередь красных трассеров прошлась по фюзеляжу очередного атакующего «Юнкерса», и тот начал терять высоту, задымив. Раненый пилот попытался выровнять машину, но было поздно. Самолет врезался в землю в сотне метров от станции, взорвавшись огненным шаром.

— Два! — заорал Панасюк, вытирая рукавом кровь с разбитого при падении лба и чувствуя, как адреналин снова бурлит в его крови. — Два сбили! Так вам, сволочи!

Но «Юнкерсы» продолжали кружить над станцией, и их было еще много. Панасюк уже начал сомневаться, что они смогут отогнать немцев, когда вдруг увидел, как еще один из вражеских самолетов неожиданно дернулся, и его пилот начал терять управление.

* * *

Чодо Баягиров лежал за кустом на самом краю станции. Там, где уже начинался лес. Он не участвовал в общей суете. Он терпеливо ждал и целился в небо. Его снайперская винтовка отслеживала очередной самолет. И Чодо смотрел в оптический прицел, делая упреждение на скорость и поправку на ветер.

Он видел, как Панасюк сбил два самолета, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то похожее на уважение. Но его задача была другой. Он должен был сделать то, что умел лучше всего: стрелять точно, стрелять наверняка из винтовки. Он хотел научиться стрелять так, как Ловец. Чодо хотел доказать, что и он умеет не хуже.

Чодо был полностью сосредоточен на цели. И в этот момент он рассмотрел немецкого пилота. Один из «Юнкерсов» заходил на очередной заход, и его кабина, освещенная солнцем, была отчетливо видна в прицел. Чодо знал, что шансов мало. Пуля может не пробить, может опять уйти в сторону, как в прошлый раз. Но он должен был снова попытаться. Он задержал дыхание, плавно нажал на спуск, и пуля ушла в небо, рванувшись из винтовочного ствола навстречу вражескому самолету.

Через мгновение «лаптежник» дернулся, и его пилот начал терять контроль. Чодо видел, как «Юнкерс» сразу стал крениться, как его нос резко опустился вниз, как он начал стремительно терять высоту. Пуля попала в пилота. Чодо на этот раз поразил цель.

Самолет рухнул на землю в нескольких сотнях метров от станции, взорвавшись в яркой огненной вспышке. Чодо опустил винтовку и выдохнул. Его руки дрожали, но он чувствовал странное спокойствие. Он сделал то, что должен был сделать.

— Ты видел, как он стреляет? — спросил кто-то из бойцов рядом.

— Хороший выстрел, — раздался голос сзади.

Чодо обернулся и увидел Шаманаева. Старшина стоял рядом, и в его глазах читалось уважение. Шаманаев был бурятом, а Чодо — эвенком, но они оба знали, что такое настоящая охота.

— Я видел, как ты стрелял, — сказал Шаманаев. — Ты понимал, что у тебя только один шанс, и ты его использовал.

Чодо кивнул, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

— Я охотник, — сказал он просто. — Я умею ждать свой шанс.

— Ты — настоящий охотник, — подтвердил Шаманаев. — Ты сделал то, что не каждый может. Ты сбил самолет из винтовки. Я слышал, что наш майор Епифанов так умеет. Но теперь и ты тоже.

Чодо посмотрел на небо. «Юнкерсы» начали разворачиваться и уходить. После потери трех самолетов, — двух от пулеметов Панасюка и одного от меткого выстрела снайпера, — они поняли, что станция защищена лучше, чем они думали. Но эскадрилья пикировщиков уходила за лес, оставляя после себя пожары, дым и значительные разрушения.

— Они улетают, — сказал Чодо, и в его голосе послышалось облегчение.

Шаманаев улыбнулся, и на его лице появилась та особенная улыбка, которую он показывал только тем, кого уважал.

— Ты спас нас, — сказал он. — Если бы не твой выстрел, они бы, может, еще долго кружили здесь. Ты — настоящий герой, Чодо. Я горжусь, что я теперь твой боевой товарищ.

А Баягиров молчал, глядя на небо, которое постепенно очищалось от дыма. Он знал, что сделал только то, что должен был сделать. Но в душе его разливалось тепло. Это была не гордость, а спокойная уверенность, что он сможет защитить своих товарищей точным выстрелом.

— Мы победим, — сказал он тихо. — Мы обязательно победим.

* * *

Через несколько минут к ним подбежал Ловец. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и у Чодо. Он увидел, как Шаманаев и Чодо стоят рядом, и понял, что они только что сделали что-то важное.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.

— Чодо сбил тот самолет, — сказал Шаманаев, и в его голосе послышалась гордость. — Точным выстрелом из винтовки. Я все сам видел.

Ловец замер на мгновение, глядя на Чодо. Он знал, что этот охотник из тайги Приамурья — настоящий профессионал, но не думал, что он сможет сделать такое. Чодо смотрел на него, и в его взгляде была та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих свое дело.

— Молодец, Чодо, — сказал Ловец, и в его голосе послышалось уважение. — Ты сделал то, что не каждый может. Ты спас жизни многим бойцам.

Чодо кивнул, и на его лице мелькнула тень улыбки.

— Я просто повторил за тобой, командир, — сказал он. — Я охотник. Ты знаешь. Я умею ждать и стрелять точно.

Ловец улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнула та особенная гордость, которую он испытывал каждый раз, когда видел, как его бойцы совершают подвиги.

— Теперь ты не просто охотник, — сказал он. — Ты — герой, достойный ордена. И я горжусь, что ты в моем отряде.

Он положил руку на плечо Чодо, и в этом жесте было столько тепла, что охотник почувствовал, как внутри него разливается чувство, что он стал частью чего-то большего, чем просто отряд. Он стал частью тех перемен, которые нес с собой Ловец. И Чодо не сомневался, что эти перемены к лучшему.

* * *

После бомбежки станция Панино напоминала ад. Вокруг стоял густой едкий дым от пожаров. Крики раненых смешивались с гулом пламени и редкими выстрелами: возницы добивали своих раненых лошадей, чтобы те не мучились. Запах горелого смешался с запахом смерти, пронизывая все вокруг.

Ловец стоял у разбитого грузовика, пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену дыма. Вокруг суетились бойцы, стаскивая раненых в безопасное место, вытаскивая уцелевшее имущество из горящих вагонов и складских строений. Сердце Ловца сжималось от боли, когда он видел, сколько жизней унес этот вражеский авианалет. Но он знал, что сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Нужно действовать.

Внезапно он услышал лай. Громкий и требовательный. Афганец вырвался из подвала какого-то полуразрушенного дома, куда он спрятался во время бомбежки, и бросился к груде искореженного металла, которая раньше была штабным грузовиком.

— Афганец, ко мне! — крикнул Ловец, пытаясь остановить пса. — Стой!

Но пес не слушался. Он бегал вокруг завала, образовавшегося на месте одного из складских зданий, то и дело припадая к земле и начиная лихорадочно рыть землю передними лапами. Его рычание и скулеж были такими отчаянными, что Ловец на мгновение замер, не понимая, что происходит.

— Товарищ майор! — крикнул Панасюк, подбегая к нему сзади. — У нашего десантного пса, похоже, контузия.

Ловец покачал головой, глядя на пса, который продолжал бесноваться у завала.

— Нет, — сказал он, и вдруг его осенило. — Он что-то нашел!

Ловец подбежал к Афганцу и опустился на колени, присматриваясь к тому месту, где пес яростно разрывал когтями землю и обломки. Он увидел уголок плащ-палатки и понял: под завалом кто-то есть. Край материала шевелился. Кто-то, придавленный обломками, пытался выбраться.

— Сюда! — закричал Ловец. — Помогите! Здесь кого-то завалило!

Панасюк, Смирнов и еще двое бойцов подбежали и начали разбирать завал. Их руки быстро работали, отбрасывая в сторону битые кирпичи, деревянные обломки и груды мусора. Афганец не унимался: он тявкал, рычал, скулил, вилял хвостом, словно подбадривая людей, которые пытались освободить тех, кто оказался в ловушке.

Через несколько минут они увидели руку. Живую руку, которая слабо шевелилась, пытаясь привлечь внимание.

— Живой! — выдохнул Смирнов, удваивая усилия. — Там живой человек!

Еще минута — и из-под завала показалось лицо. Это оказался молодой боец из числа новобранцев. Его лицо было бледным, измазанным сажей и кровью, но глаза были целы. Он смотрел на них с такой надеждой, что у Ловца перехватило дыхание.

— Держись! — крикнул он, пытаясь освободить ногу бойца, зажатую между обломками. — Мы вытащим тебя!

Афганец, поняв, что помощь уже рядом, начал разрывать строительный мусор еще энергичней. Пес тяжело дышал, его шерсть была в пыли, но в глазах горел тот самый огонь, который Ловец так хорошо знал. И Афганцу удалось добраться еще до одного красноармейца.

Когда бойцов наконец вытащили из-под завалов, Полина, оказавшаяся рядом, сразу начала перевязывать им раны.

— Оба живы, — сказала она, и в голосе ее послышалось облегчение. — Серьезно ранены, но жить будут.

Ловец повернулся к Афганцу и опустился на корточки перед ним. Пес вильнул хвостом и ткнулся носом в руку хозяина.

— Молодец, Афганец, — сказал Ловец, поглаживая его за ухом. — Ты спас бойцам жизнь. Ты — настоящий герой.

Но пес не думал останавливаться. Он отряхнулся, снова тявкнул и побежал к другому завалу, где тоже начал рыть, раскидывая обломки лапами. Ловец, не раздумывая, последовал за ним.

— Он снова кого-то учуял! — крикнул он. — Скорее туда!

Так они обошли всю станцию. Афганец находил раненых, которые были погребены под завалами, и указывал на них всем остальным своим лаем. Он помог спасти еще четверых бойцов — молодых парней, которые были бы обречены, если бы не его удивительное чутье.

Когда последнего раненого красноармейца вытащили из-под обломков, Ловец стоял рядом с Афганцем, глядя вокруг. Вокруг было все так же шумно и дымно, но в груди у Ловца разливалось чувство благодарности. Он знал, что без Афганца они могли потерять еще несколько жизней. Этот необыкновенный пес, — его верный друг и товарищ, — снова оказался на высоте.

— Спасибо тебе, дружище, — прошептал он, глядя в глаза псу.

* * *

Майор НКВД Илья Андреевич Салов стоял у наблюдательной щели в подземном древесно-земляном бункере КП, выкопанном на приличном отдалении на пригорке среди деревьев за зданием полуразрушенного станционного вокзала, и смотрел на то, что осталось от станции Панино. Его лицо было непроницаемым, как маска, но внутри кипела холодная ярость. Он видел, как немецкие самолеты кружили над станцией, как они сбрасывали бомбы на грузовики, телеги, вагоны и склады, как гибли люди и лошади, как горела техника, как дым застилал небо. И он ничего не мог с этим поделать.

— Гады, — прошептал он сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Сволочи фашистские!

Рядом с ним стоял его помощник, младший лейтенант Семенов, тощий, бледный и испуганный молодой человек, недоучившийся студент, недавно прибывший с ускоренных курсов младшего комсостава. Он смотрел на Салова и ждал приказов, но тот молчал, глядя в свой бинокль сквозь просмотровую щель на то, как в дыму и пламени мелькали фигуры бегущих людей.

— Товарищ майор, станция сильно разрушена. Потери велики, — доложил Семенов. — Если немцы вернутся для нового авианалета, мы все рискуем погибнуть.

Салов медленно повернулся к нему. В его глазах мелькнул яростный огонь, который Семенов видел раньше только в самые опасные моменты.

— Мы выстоим, — сказал он, и его голос звучал твердо. — Мы продержимся. Скоро обещают прислать новую зенитную батарею.

Салов снова повернулся к смотровой щели и увидел, как один из «Юнкерсов» задымил и начал падать. Он смотрел, как бойцы отряда Ловца сражаются с врагом, как они не сдаются, даже когда, казалось бы, все потеряно. Он видел, как немецкая эскадрилья начала разворачиваться и уходить, не выдержав потерь. Но его лицо не выражало радости, по-прежнему оставаясь напряженным. Салов понимал, что это ненадолго. Он знал, что немецкие самолеты вернутся. Они всегда возвращаются для следующей бомбежки, если погода летная. Но все-таки у них на станции появилось время, чтобы перегруппироваться и рассредоточиться, чтобы спасти раненых, чтобы подготовиться к следующему авиаудару.

Он вышел из бункера и быстрым шагом направился к месту, где бойцы уже начали разбирать завалы. Он видел, как Ловец с Афганцем ищут выживших под обломками, как Полина и ее санинструкторы ловко перевязывают раненых, а остальные помогают им.

— Товарищ майор! — крикнул ему кто-то из бойцов. — Там, в подвале, еще кто-то есть! Мы слышим голоса!

Салов подошел ближе, помогая разбирать завал. Его руки заработали наравне с руками простых бойцов. Он тащил обломки, отбрасывал битые кирпичи и сломанные доски, стараясь помочь. Когда они вытащили из-под завала еще одного раненого бойца, Салов выпрямился и огляделся. Вокруг все еще горели грузовики и склады, дымились вагоны, лежали трупы, но воздух перестал гудеть. Немецкие самолеты улетели. Они оставили после себя смерть и разрушения, но не сломили дух тех, кто защищал станцию.

Салов подошел к Ловцу, который стоял рядом с овчаркой, и положил руку ему на плечо.

— Ты сделал хорошую боевую работу, Николай, — сказал он, и в его голосе послышалась искренняя благодарность. — Твой отряд показал себя с лучшей стороны. Я буду ходатайствовать о награждении.

Ловец повернулся к нему, и на его лице появилась усталая улыбка.

— Это не моя заслуга, — сказал он. — Это заслуга моих бойцов. Панасюка, Баягирова. И Афганца, конечно.

Салов посмотрел на пса, который сидел рядом с Ловцом, высунув язык и тяжело дыша, и в глазах у майора мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Твой пес — настоящий герой, — сказал он Ловцу. — Он спас не одну жизнь сегодня. Я такой умной собаки еще никогда не видел.

Глава 8

Прошло несколько часов после бомбежки. Ветер нагнал облака, которые быстро заволокли все небо. Еще до полудня начался мелкий апрельский дождь. И немецкие самолеты больше пока не прилетали.

Станция Панино постепенно приходила в себя. Пожары потушили, завалы разобрали, а раненых эвакуировали в ближайший медсанбат. Сгоревшие вагоны отогнали уцелевшим маневровым паровозом на запасные пути. Технику, подлежащую восстановлению после попадания осколков, оттащили подальше от железнодорожной насыпи и рассредоточили.

Но и через несколько часов в воздухе все еще витал запах гари и смерти. Посреди станции на небольшом пустыре между запасными путями и разрушенным вокзалом выстроились две роты из 256-й стрелковой дивизии и бойцы отряда Ловца. Они стояли молча, глядя на длинный ряд самодельных гробов, наскоро сколоченных из снарядных ящиков, в которых лежали их товарищи, погибшие под немецкими бомбами.

Ветер шевелил полы шинелей и платки местных женщин, собравшихся у пустыря. С одной стороны находилась железная дорога, а с другой — кладбище. Небо было серым, и где-то далеко за лесом на переднем крае грохотала канонада, напоминая о том, что война продолжается. Но здесь, на этом пустыре, царила тишина: та особая, тягучая и тяжелая, которая бывает только на похоронах.

Ловец стоял в первом ряду вместе с другими старшими командирами. Рядом с ним застыл комиссар Особого отряда Вербицкий, и его лицо выглядело бледным, осунувшимся. Под глазами у старшего политрука залегли темные круги, а губы были плотно сжаты. Он смотрел на гробы, и в его глазах горел тот огонь, который Ловец видел раньше, когда Семен рассуждал о своей ярости в отношении немцев. Но сейчас то был, скорее, огонь скорби.

Среди начальства выделялись: подполковник, — комендант станции, высокий седой мужчина с орденом Красной Звезды на груди; полковник, — командир дивизии, усатый кадровый военный, награжденный орденом Красного Знамени, коренастый, с проседью в коротко стриженных волосах и тяжелым взглядом; дивизионный комиссар, — начальник политотдела дивизии, полноватый человек с красным лицом и маленькими глазками. Рядом с ними стояли майоры Салов и Ловец, а за спиной командиров выстроились бойцы отряда и дивизионные роты, охраняющие станцию.

Вербицкий вышел вперед, забрался в кузов уцелевшего грузовика и поднял руку, призывая к тишине. Его голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал по-другому, — тверже и громче. Словно он хотел, чтобы его услышали не только живые, но и те, кто лежал в этих гробах.

— Товарищи! — громко сказал он, и его голос разнесся над пустырем. — Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь наших соратников. Они погибли не зря. Они погибли, защищая нашу Родину, защищая нашу свободу, защищая наши жизни и нашу землю от немецких оккупантов. Они погибли, чтобы мы могли жить.

Вербицкий сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. В его глазах стояли слезы, но он не позволял им пролиться, владея собой, словно отличный актер. Он смотрел на бойцов, на командиров, на местных жителей, — на стариков и на их пожилых женщин в темных головных платках, которые плакали в стороне. Все внимание было обращено к оратору. И он продолжал:

— Я был в Мончаловском лесу. Я видел, как гибнут наши бойцы… Я видел, как немцы давили наших людей танками, как они добивали раненых, как они сжигали деревни и убивали мирных жителей. Я видел все это. И я знаю, что война — это очень страшно. Но мы не имеем права бояться! Мы не имеем права опускать руки. Наши товарищи погибли, но их смерть не была напрасной. Они сражались за нас, за наших детей, за наше будущее. Они знали, на что идут. Они были красноармейцами. А настоящие красноармейцы сражаются, не жалея жизни и думая в смертный час о своей социалистической Родине. И они погибли не напрасно. И мы, живые, должны продолжить их дело. Мы должны идти дальше. Мы должны победить!

Он шагнул вперед, и его голос стал еще громче, еще пронзительнее:

— Как бы ни был враг силен, мы станем еще сильнее и одолеем его! Слава павшим! Слава Красной Армии и товарищу Сталину!

Вербицкий замолчал, и в наступившей тишине множество глоток подхватили клич, троекратно повторив: «Слава!» Он стоял перед ними, и его фигура казалась одинокой на фоне серого неба, но в его голосе звучала такая сила, что бойцы невольно выпрямились, сжали кулаки, подняли головы.

— Мы похороним их сегодня, — продолжил Вербицкий, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее твердым. — Мы похороним их с почестями, как героев. И мы будем помнить их всегда. Каждого из них. Мы будем помнить их имена, их лица, их подвиги. Потому что они — наша гордость и наша память.

Он снова сделал паузу, и Ловец увидел, как дрогнули его губы, как он с трудом сдерживает слезы. И он, кажется, не играл.

— Но сегодня, — сказал Вербицкий, и его голос прервался на мгновение, — мы не будем плакать. Сегодня мы будем помнить. И мы поклянемся, что их смерть будет отмщена. Мы поклянемся, что доведем это дело до конца. Мы поклянемся, что победим!

Он поднял руку с сжатым кулаком вверх, словно давая клятву, и его голос прогремел над пустырем:

— Вечная память героям! Вечная слава павшим! Они не умерли — они ушли в бессмертие, и их имена будут жить в веках! Смерть фашистам!

Тишина взорвалась. Бойцы закричали: «Смерть немецким оккупантам!» Их голоса слились в единый гул, который разнесся над станцией, проникая в самые дальние уголки поселка, полуразрушенного войной.

Ловец стоял среди командиров и смотрел на Вербицкого. Он видел, как этот человек, — вчера еще казавшийся ему сломленным и напуганным страшными событиями в Мончаловском лесу, — сегодня стал тем, кто воодушевлял людей. Вербицкий показал себя не сдавшимся и непреклонным агитатором. И в этом, конечно, была сильная сторона нового отрядного комиссара. В его хорошо поставленной и выверенной речи чувствовалась сила чисто советского идеологического убеждения, которую попаданец не особенно понимал, но которую зауважал, потому что понял уже, что в 1942 году по-другому управлять толпой просто не получится.

Когда траурный митинг закончился, бойцы начали хоронить павших в братской могиле, используя для нее глубокие воронки от нескольких тяжелых бомб, упавших рядом с кладбищем. Ловец подошел к Вербицкому, который стоял в стороне, глядя на эти похороны, и положил руку ему на плечо.

— Хорошо выступил, Семен, — сказал он тихо. — Ты дал людям надежду.

Вербицкий повернулся к нему, и в его глазах мелькнула усталая улыбка.

— Это не моя заслуга, — проговорил он невесело. — Это они сами. Они хотят верить. Им нужна вера в Сталина. И я даю им то, что они хотят.

Ловец кивнул, и на сердце у него немного отлегло. Несмотря на весь трагизм похорон, попаданец понял, что этот Вербицкий не простой политработник, действующий с позиций формализма. Он существенно отличался даже от Липшица, потому что искренне считал себя кем-то вроде красного проповедника, который несет людям не божественные заповеди, а сталинские. И он был готов идти в этой войне до конца, несмотря ни на что. Следовательно, от реальной боевой работы этот новый комиссар вряд ли станет уклоняться. Да и строчить доносы, подрывая авторитет командира отряда, он вряд ли будет. Раз уж он в штыковую ходил в Мончаловском лесу, то понятно, что боевой попался старший политрук, а не какая-то там размазня. Тут главное — это вовремя направлять его горячность, ярость и пропаганду в нужное русло.

— Мы справимся, — сказал Ловец. — Мы обязательно победим.

Вербицкий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула та особая уверенность, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

— Я знаю, — сказал он. — Я верю в победу.

А вскоре уже опустили в могилы последние гробы и произвели залп, отдав погибшим последние почести.

* * *

После похорон Полина пошла в ту сторону, где под старой раскидистой сосной на краю небольшой поляны за станционным поселком расположился медсанбат. Дождь кончился. И весеннее послеобеденное солнце пробивалось сквозь тучи, отбрасывая на ее лицо причудливые тени. Она была в обычной полевой форме, в шинели с петлицами сержанта медицинской службы и в широких штанах галифе вместо юбки. И ее короткие волосы, которые ей недавно насильно укоротили во время пребывания под арестом в тюрьме Можайска, теперь подстриженные по-мужски, делали ее похожей на смазливого большеглазого мальчишку.

Рядом с ней почему-то пошел комендант, пожилой подполковник с усталыми, но добрыми глазами. Он говорил с ней, ласково улыбаясь, и в его голосе слышалась та особенная покровительственная фамильярная интонация, которую пожилые мужчины позволяют себе на войне по отношению к молодым женщинам. В глубине души комендант считал, что любым бабам на войне не место. Но он не был женоненавистником, а просто жалел женщин и девушек, попавших в жернова всех этих кровавых событий. Он не испытывал к ним предубеждения, но с тяжелым сердцем всегда смотрел на то, как эти хрупкие особы, молодые девки, которым надо бы рожать и растить детей, переносят тяготы войны.

— Ну как? Нравится тебе у нас в Панино? Не испугалась бомбежки? — спрашивал подполковник, поправляя фуражку.

Полина застенчиво улыбнулась и ответила:

— Ничего… Как везде. Бомбят повсюду немцы. Так что же теперь…

— Разве повсюду бомбят? Неужели и в Можайске тоже? — нахмурился подполковник.

— Там реже. Но тоже иногда прилетают эти немецкие стервятники и в Можайск, — честно ответила девушка.

А комендант сообщил:

— У меня здесь передовая близко. Так что бывают бомбежки регулярно. Но сегодня вам не повезло нарваться на самую свирепую воздушную атаку за все последнее время. Но, кажется, ты не испугалась.

— Нет, товарищ подполковник, — ответила она. — Меня испугать трудно. Много чего уже повидала на войне.

— Да, я видел, как ты раненых спасала под бомбами. Это достойно награды, — сказал он, и его тон стал серьезным. — Будет что-то нужно для твоего лазарета, — приходи и проси смело. Я помогу, чем смогу.

Полина улыбнулась и поблагодарила:

— Спасибо! Обязательно обращусь, если что-то потребуется.

Подполковник попрощался с ней и пошел в другую сторону по направлению к штабу, оставляя ее одну под деревом.

В этот момент к Полине подошел какой-то полноватый низкорослый тип. Он был в форме дивизионного комиссара с двумя ромбами в петлицах и красными нашивками на рукавах. А его лицо выглядело самодовольным и наглым.

— Добрый день, милая девушка! — сказал он, и в его голосе послышалась игривость, совсем неуместная после недавних похорон.

Полина удивленно оглядела его с ног до головы. Она не знала этого человека, но он присутствовал вместе со старшими командирами на траурном митинге. Она не понимала, что именно, но что-то в его облике явно вызывало у нее неприязнь.

— Дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын! — представился он, лихо стукнув каблуками начищенных сапог. — А вы, я так понимаю, та самая санинструктор Полина, о которой уже все говорят, что всем раненым помогла?

Полина кивнула и улыбнулась из вежливости, но ее улыбка была натянутой.

— Я вас раньше, кажется, не встречал, — продолжил Синицын, не отставая от нее, когда она попыталась отойти в сторону. — Вы из Можайска приехали, а до этого где служили?

Она снова слегка улыбнулась, стараясь скрыть неловкость, и объяснила, что приехала в Панино с Особым отрядом майора Епифанова, вместе с которым воевала уже несколько месяцев.

— А с комиссарами вы бывали знакомы? — спросил он внезапно, и в его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.

— Мы не так давно нашего прошлого отрядного комиссара Липшица похоронили. Героический был человек. Отбивался до последнего от немцев, когда они на нашу колонну напали, — ответила она, стараясь быть вежливой, но чувствуя, как внутри нее нарастает раздражение.

Синицын по-прежнему шел рядом с ней, и его глаза похотливо бегали по ее фигуре. Он говорил без остановки, блистая низкопробным окопным остроумием, и явно прикидывал, в какие бы кусты ее затащить. Его голос казался сладким, как сахарный сироп, но в нем чувствовалась фальшь, как в меду, сделанном именно из сиропа.

— Советую тебе, Полина, — сказал он, уже перейдя на «ты», — поближе познакомиться с комиссарами. Кто лучший рассказчик? Ясно же, комиссар. У кого всегда есть угощение и выпивка? Конечно же у комиссара! Кто самый самостоятельный и никому не подчиняется в воинской части, кроме вышестоящего политотдела? Разумеется, комиссар! Понятно излагаю?

Полина чувствовала, как ее терпение начинает иссякать. Она хотела уйти, насупилась и отвернулась, но Синицын не отставал.

— И неужели вы никого из комиссаров близко не знаете? — продолжил он, похотливо улыбаясь. — А как же ваш отрядный старший политрук Вербицкий, который речь толкал?

Полина удивилась, не понимая, к чему клонит этот Синицын, и почему он позволяет себе с ней такой тон. Она остановилась и посмотрела на него с подозрением.

— Почему вы считаете, что я должна быть знакома с этим Вербицким, если он в нашем отряде совсем недавно? — спросила она прямо, и в ее голосе послышалось напряжение.

Синицын усмехнулся, и его лицо стало еще более самодовольным.

— Политотдел все про всех знает. А я начальник политотдела в дивизии! Это моя работа, — знать про всех все слухи. А про тебя, голубушка, определенные слухи ходят. Мол, никому не отказываешь, — сказал он без обиняков. — А еще я знаю, что недавно ты сидела в Можайске под арестом. Надеюсь, что не захочешь снова присесть? Не лучше ли подружиться со мной?

Он шагнул ближе к ней, и его рука легла на ее плечо.

— Пойдем, Полина, прогуляемся по лесу, — сказал он, и в его голосе послышалась настойчивость. — Погода улучшилась. Дождь прошел. Можно и за кустиками пристроиться…

Полина отступила на шаг, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее. Она не хотела идти с ним. Она не желала иметь ничего общего с этим человеком.

— Нет уж, — сказала она твердо. — Вы меня с кем-то спутали. Гуляйте за кустиками со своими стенографистками, а у меня есть другие дела. И другой мужчина.

Но Синицын не отставал. Он схватил Полю за руку, и его пальцы впились в ее запястье.

— Не будь такой неприступной, Полина, — сказал он, и его голос стал ниже, угрожающе-ласковым. — Я могу сделать твою жизнь здесь очень приятной. Или очень тяжелой. Выбирай.

Полина попыталась вырваться, но он держал ее за руку очень крепко. Она чувствовала, как страх начинает подниматься внутри нее. Она понимала, что такие мужчины, как Синицын, не пропускающие ни одной юбки, могут быть опасны. Она слышала о подобных приставаниях к женщинам со стороны больших начальников, хотя раньше никогда ни с чем подобным не сталкивалась. И она не знала, как отвязаться от этого похотливого комиссара с высокой должностью.

Глава 9

После бомбежки Ловец приказал перенести лагерь отряда от станции поглубже в лес, где кроны сосен и елей скрывали приготовления к рейду от глаз вражеских пилотов. К тому же, погода медленно, но верно улучшалась с каждым днем. После дождя апрельский воздух был сырым, но уже гораздо более теплым, чем еще неделю назад. Дождь смыл последние остатки сугробов, а тучи к концу дня опять разошлись, и весеннее солнце пробивалось сквозь ветки, отбрасывая на землю причудливые узоры теней. В подлеске показалась первая робкая травка, а на кустах и деревьях прорезались свежей зеленью новорожденные листочки.

В центре поляны, наспех расчищенной от валежника, собрались бойцы. Здесь были и бывалые разведчики, прошедшие не один рейд по вражеским тылам, и новобранцы, десантники и саперы, прибывшие с пополнением, и даже таежные охотники. Все те, кто не занимался в этот момент обустройством шалашей новой лесной базы и не нес караульную службу, стояли полукругом, глядя на Ловца, который держал в руках саперную лопатку.

— Итак, — сказал Ловец, и его голос звучал громко и твердо. — Сегодня мы будем учиться выживать. Повторим заново то, чему, возможно, вас учили в учебке. Или научитесь тому, чему там не учили. Вы все должны уметь не просто выживать на войне, а эффективно действовать в тылу неприятеля.

Бойцы слушали внимательно, и попаданец продолжал.

— Вы думаете, что знаете, как воевать? — он обвел построение суровым взглядом. — Вы ошибаетесь. Война — это не только меткая стрельба, метание гранат и храбрые штыковые атаки, и даже не героические прыжки с парашютом. Это еще и умение спрятаться, закопаться, стать частью леса, болота или даже голой земли, чтобы враг не только не увидел и не убил тебя, но и вообще не догадался о нашем присутствии в своем тылу. В этом и состоит искусство разведчика: пробраться во вражеский тыл так, чтобы враги даже не заметили.

Он подошел к одному из новичков десантников, молодому парню с еще не обожженным войной лицом, и протянул ему саперную лопатку.

— Возьми и копай, — приказал он.

Парень удивленно посмотрел на небольшую лопату, потом на Ловца.

— Но здесь же нет неприятеля, товарищ майор, — сказал он растерянно.

— Копай, — повторил Ловец, и в его голосе послышалась сталь. — Здесь и сейчас ты научишься копать так, как надо. Настоящий десантник и диверсант должен уметь быстро выкопать стрелковую ячейку и замаскироваться в любой почве. Это пригодится тебе, когда противник начнет лупить в твою сторону из пушек. С навыком правильного окапывания ты не пропадешь. Если стрелковую ячейку по всем правилам быстро отроете и замаскируете, значит, сами спасетесь и своих товарищей убережете!

Новобранец взял лопатку и начал копать. Ловец стоял рядом и внимательно следил за его движениями.

— Не так, — сказал он, останавливая его руку. — Ты копаешь, как будто картошку на огороде. А ты должен рыть так, чтобы земля становилась твоей стеной. Ширина — на три штыка лопаты, глубина — на два штыка. Перед собой аккуратно наваливай бруствер из выкопанной земли. Тогда этого будет достаточно, чтобы залечь, чтобы пули проходили над тобой. Простейшая стрелковая ячейка — это не просто ямка какая-то. Это укрытие, в котором все должно быть продумано. И маскировка — в первую очередь. Потому прежде, чем копать, надо внимательно осмотреться, чтобы умело использовать для маскировки особенности рельефа местности и растительность.

Попаданец взял лопатку у новобранца и сам показал, как надо копать. Его руки двигались быстро и уверенно, выкопанная земля складывалась в бруствер за кустами, и через несколько минут в кустах уже был небольшой и неплохо замаскированный окопчик для одного человека.

— Видишь? — сказал Ловец, выпрямляясь. — Это твое убежище. Это твоя маленькая крепость на местности. Если ты научишься окапываться быстро и правильно маскировать свою лежку, ты сможешь спасти себе жизнь.

Он повернулся к остальным бойцам и продолжил, уже без улыбки:

— И помните, что самое главное для разведчика — это маскировка. Мало укрытие выкопать, нужно еще сделать его незаметным для врага. От миномета в окопе, да и, порой, даже в блиндаже не спрячешься, если враги заметят и начнут старательно выкуривать минометным огнем.

Он подошел к краю импровизированного окопа и показал на бруствер.

— Трава, ветки, дерн — все это должно быть использовано для маскировки. Если враг увидит твой окоп, он накроет тебя огнем. И тогда никакая глубина не спасет. Для настоящего разведчика война — это не только умение вести бой, это еще и умение как следует прятаться.

Ловец отошел в сторону и жестом подозвал к себе всех бойцов.

— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал он, и его голос стал еще более серьезным. — Я научу вас, как выжить под огнем противника, когда любое неправильное движение может стоить вам жизни.

Он поднял с земли ветку и начал рисовать на влажном еще песке возле высокой сосны схему.

— Представьте, что мы на передовой, и немцы начали плотный обстрел. Первое, что вы должны сделать — упасть и закопаться. Не бежать, не паниковать, а закопаться. Ваша задача — не быть мишенями, рассредоточиться, стать незаметными.

Он снова повернулся к новобранцам и продолжил:

— Если наблюдатель минометного расчета точно засечет вашу позицию, то пиши пропало. У немцев есть хорошие полевые пушки. Например, снаряд 105-миллиметровой немецкой гаубицы легко пробивает больше метра кирпичной кладки за десять километров. Но для хорошо обустроенного укрытия гаубица даже не так страшна, как миномет, потому что точность и кучность попаданий у гаубицы неважная. Попадание по цели «в десятку» издалека случается редко. Снаряд, долетев, взрывается в земле, а от разлета осколков личный состав спасает земляное укрытие, если попадание, конечно, не совсем близко. Миномет — другое дело. Это оружие переднего края. Бьет он не так далеко, но по навесной траектории. Мина взлетает вверх на километр, а потом падает почти отвесно, почти под прямым углом к земле. И потому при меньшем весе, чем гаубичный снаряд, последствия разрыва мины бывают даже более губительными. На коротких дистанциях плотный минометный обстрел опаснее гаубичного, потому что, в отличие от снаряда, мина может взорваться не только при ударе о землю, но и при столкновении с тонкими ветками деревьев. Поэтому, когда вы оборудуете свою стрелковую ячейку, всегда помните о том, с какой стороны противник может начать бить из миномета.

Бойцы замолчали, обдумывая его слова. Ловец видел, как страх мелькал в глазах новобранцев, но он знал, что это — необходимый страх. Тот, который включает внутри каждого человека инстинкт самосохранения, заставляет людей быть осторожными и выживать в самых трудных ситуациях.

— Если вы дадите врагу время, он обязательно пристреляется и убьет вас. Потому никогда долго не оставайтесь на одном месте, если враг вас уже обнаружил. Постоянно перемещайтесь, меняйте позицию. Запомните простое правило: если вы остаетесь на месте обнаруженными врагом, то превращаетесь в легкую цель. Если вы двигаетесь, то вас гораздо сложнее накрыть.

Он посмотрел на бойцов, и его голос стал тверже.

— И еще одно простое правило: на войне побеждает тот, кто лучше к ней подготовлен, кто умнее и не теряет времени даром. Тот, кто не останавливается на достигнутом. Потому вы должны учиться и практиковаться каждый день. И я научу вас тому, что знаю сам. Всему, что умею.

* * *

После окончания занятий Ловец решил пройтись с собакой по лесу. Проверив караулы, он вышел на лесную дорогу, ведущую к станции. Все было тихо до того момента, как Афганец внезапно навострил уши и насторожился, а потом из-за деревьев послышались голоса. Мужчина и женщина явно говорили на повышенных тонах. Причем, той самой женщиной была Полина!

— Отпустите меня! Я ничего вам не должна! — ее слова звучали испуганно и резко.

Ловец замер. Внутри него что-то сжалось. Он сразу узнал ее голос и понял, что происходит нечто неладное.

Он быстро пошел на звук, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Афганец зарычал и побежал вперед, готовый к броску.

— Да ладно тебе, красавица, чего ты ломаешься? — раздался самодовольный голос, и Ловец узнал его. Это был Синицын. Тот самый дивизионный комиссар, который смотрел на Полину похотливыми глазами во время траурного митинга. — Я же не кусаюсь. Война, понимаешь, страшное дело. Как бы не пришлось тебе туго, если со мной не подружишься…

Ловец вышел из-за сосны и увидел картину, которая заставила кровь закипеть в его жилах. Полина стояла у ствола, прижавшись спиной к коре, а Синицын нависал над ней, держа ее за руку. Его лицо было маслянистым, улыбка — сальной. Он явно наслаждался своей властью и безнаказанностью.

В этот момент громко залаяла собака. И из-за деревьев сначала появился большой пес, а следом вышел и его хозяин. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. Он видел, как Синицын держит Полину за руку, а она пытается вырваться. И его кулаки сжались.

— Отпусти ее, — сказал он, и его голос звучал тихо, но в нем слышалась сталь приказа. — Сейчас же!

Синицын обернулся и увидел Ловца. На его лице появилась скользкая насмешливая ухмылка, но в глазах мелькнула тень неуверенности. Он не ожидал, что его застанут на месте преступления.

— А, майор Епифанов! — сказал он, не отпуская Полину. — А я как раз беседую с вашей… Боевой подругой. Между прочим, она очень милая девушка. Я думаю, мы с ней еще найдем общий язык.

Ловец сделал шаг вперед, и его глаза недобро сверкнули. Афганец рядом с ним оскалился и зарычал низко, предупреждающе. Пес был готов наброситься на обидчика.

— Я сказал, отпусти ее, — повторил попаданец, и его голос стал тверже. — Не заставляй меня повторять третий раз.

Синицын усмехнулся, но в его глазах мелькнула неуверенность. Он отпустил Полину и сделал шаг назад, стараясь сохранить достоинство.

— Вы, майор, кажется, забываете, с кем разговариваете, — сказал он, поправляя фуражку. — Я — начальник политотдела дивизии. И вы не можете запретить мне общаться с личным составом. Я могу написать рапорт в политуправление фронта, и тогда вас…

— Ты можешь убраться отсюда, пока я не разбил тебе харю, — перебил Ловец, и в его голосе не было ни капли сомнения, а кулаки уже сжались до побелевших костяшек. — Ты понял?

Синицын побледнел, но не сдавался. Он попытался сказать что-то еще, но в этот момент на него прыгнул Афганец. Пес не стал кусать, но он сбил комиссара с ног, повалил в грязь и прорычал ему прямо в лицо, оскалив огромные клыки. Он не укусил, лишь напугал, потоптался на груди и отпрыгнул в сторону, встав между Полиной и Синицыным.

— Уберите эту бешеную тварь! — заорал Синицын, пытаясь подняться из лужи, в которую упал. — Собака заразная! Я прикажу ее пристрелить!

— Тронешь мою собаку — я тебя убью, — сказал Ловец ледяным тоном, и Синицын замер, увидев в глазах майора холодную решимость. Он понимал, что этот человек, о котором ходила слава лучшего диверсанта фронта, шутить не намерен.

— Вы пожалеете об этом, майор Епифанов, — сказал Синицын, поднимаясь и отряхивая жирную весеннюю грязь с шинели. В его голосе послышалась угроза. — Я напишу рапорт! Я добьюсь, чтобы вашу собаку застрелили. Она бешеная, раз накинулась на меня! Я расскажу обо всем в политуправлении!

— Пиши, что хочешь, хоть самому Сталину пожалуйся, — ответил Ловец, и его голос стал еще более ледяным. — Но, если я еще раз увижу твою рожу рядом с Полиной, я лично выволоку тебя на передовую во время штурма немецких позиций. И сгниешь там в грязи без званий и привилегий, подохнешь где-нибудь в гнилом болоте под пулеметными очередями или под градом осколков. А я скажу, что ты сам зачем-то вызвался штурмовать и умер героем на моих глазах. И все мои бойцы это подтвердят. Ты меня понял?

Синицын сжал зубы, и его лицо перекосилось от злобы. Он больше ничего не сказал, лишь затаил лютую обиду. Он развернулся и быстро пошел в сторону штаба, даже не оглядываясь. А Ловец остался стоять на месте, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри него клокочет ярость. Он знал, что такие люди, как Синицын, опасны не на поле боя, а в тиши штабов. Но он также знал, что не позволит им запугать себя или своих близких.

* * *

— Коля, — раздался голос Полины, которая подошла к нему сбоку. — Ты не должен был так с ним разговаривать. Это может плохо кончиться. Он же обещал написать донос. Ты понимаешь, что это значит?

Он повернулся к ней, и его лицо стало мягче, хотя в глазах все еще горел холодный огонь.

— Я не позволю никому обижать тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя нежность. — Ты — моя женщина. И я защищу тебя, что бы ни случилось.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула благодарность.

— Я знаю, — сказала она. — И я люблю тебя. За это тоже.

Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал, чувствуя, как ее тело дрожит от пережитого страха. И в этот момент он понял, что готов сделать все, чтобы защитить ее. Даже если для этого придется сражаться не только с немцами, но и с теми, кто находится по эту сторону фронта, но ведет себя по-скотски.

— Пойдем, — сказал он, беря ее за руку. — Я провожу тебя.

Она кивнула, и они пошли вместе сквозь весенний лес, оставляя позади эту глупую стычку с начальником политотдела. Но Ловец знал, что подобная история не может закончиться так быстро. Синицын не простит ему унижения. И он будет ждать своего часа, чтобы отомстить.

Ловец шел медленно, держа Полину за руку. Он чувствовал, что она все еще дрожит, хотя и пытается скрыть это. За ними чуть поодаль бежал Афганец, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Он не успокоился до конца, все еще чувствуя запах врага.

— Ты как? — спросил Ловец, поворачиваясь к Полине. — Он тебя не ударил?

— Нет, — ответила она, и ее голос звучал все еще немного взволнованно. — Он просто схватил меня за руку и не отпускал. Начал говорить гадости. Сказал, что я должна быть сговорчивой, иначе он напишет донос. Он знает, что меня арестовывали в Можайске. Я не понимаю, как так вышло, что он пристал ко мне, а я не знала, как от него отделаться. Я испугалась. Не понимала, что нужно делать. Он же начальник политотдела. Если он и правда напишет на меня донос…

— Не бойся, — перебил Ловец. — Он ничего не сделает. Я не позволю.

— Но ты же не можешь быть везде, Коля! — Полина остановилась, и в ее голосе послышалась боль. — Ты не можешь защитить меня от каждого начальника, который решит, что я — легкая добыча, потому что побывала в плену и под арестом, и теперь меня можно этим шантажировать… Ты командир отряда, у тебя есть свои обязанности, ты не можешь постоянно следить за мной…

* * *

В этот момент из-за деревьев выскочил Вербицкий. Он выглядел запыхавшимся, а его лицо выражало тревогу. Он, оказывается, услышал лай Афганца и крики, и поспешил на звук.

— Николай! — крикнул он. — Что случилось? Я слышал шум! Все в порядке?

Ловец обернулся и увидел старшего политрука, но не выпустил руки Полины. Она стояла рядом, смущенная, и пыталась скрыть следы слез на щеках.

— Все в порядке, Семен, — сказал Ловец, и его голос звучал спокойно. — Синицын из политотдела приставал к Полине. Я сказал ему, чтобы убирался. Афганец тоже сказал. По-своему, по-собачьи.

Вербицкий нахмурился. Его лицо стало жестче, и в глазах мелькнул огонь.

— Синицын? — переспросил он, и в его голосе послышалась тревога. — Дивизионный комиссар?

— Он самый, — кивнул Ловец. — Он думает, что ему все можно.

Вербицкий подошел ближе и посмотрел на Полину. Она стояла, опустив голову, и он понял, что она пережила что-то неприятное.

— Полина, — сказал он мягко. — Вы не пострадали?

— Нет, — ответила она, поднимая голову. — Коля пришел вовремя.

Вербицкий перевел взгляд на Ловца, и в его глазах мелькнула смесь тревоги и уважения.

— Таких, как этот Синицын, нужно ставить на место. Я знаю его достаточно давно. Он тогда служил в политуправлении 29-й армии… И это он направил меня в тот самый Мончаловский лес, — сказал он. — Но ты понимаешь, что такой человек обязательно будет мстить? Он напишет донос. И тогда могут быть неприятности.

— Я знаю, — ответил Ловец. — Но я не позволю ему запугать меня или Полину.

Глава 10

Вечер в штабном блиндаже казался тем особенным и обманчивым затишьем, которое на войне всегда предшествует либо новому удару, либо чьей-то смерти. Керосиновая лампа, подвешенная на скрученной проволоке к центральной балке, бросала на бревенчатые стены дрожащий желтоватый свет, и тени от этого света ползли по углам, как живые. Лампа потрескивала, чадя копотью, и в ее стеклянном колпаке бились и метались, сгорая, какие-то мелкие вечерние мошки. Пахло керосином, мокрой землей и тем особенным кисловатым блиндажным духом, который въедается в кожу и не выветривается неделями. А за всем этим на самом краю слуха слышались далекие глухие раскаты артиллерийской канонады, рваные и прерывистые: тяжелое и болезненное дыхание войны. Фронт жил своей страшной жизнью. Под Ржевом он постоянно ворчал грохотом орудий, перемалывая тысячи людей каждый день.

Особист Салов сидел за импровизированным столом, — два снарядных ящика, поставленные один на другой, сверху наброшена засаленная плащ-палатка, — и, склонившись над картой, водил по ней огрызком химического карандаша. Его пальцы были в чернильных пятнах и пороховой гари, ногти обломаны, костяшки сбиты. Карта, расстеленная перед ним, вся была испещрена пометками: красные очертания своих позиций и синие пунктиры вражеских, крестики у деревень, кружки у перекрестков дорог. Кое-где карандаш прорвал бумагу — значит, давил сильно, значит, думал тяжело.

Лицо его отличалось той особой болезненной бледностью, которая бывает у людей, не спавших нормально несколько суток подряд. Нездоровая бледность, землистая, сероватая с темными полукружьями под глазами и воспаленной краснотой век. Но глаза по-прежнему оставались цепкими, внимательными, с тем холодным блеском внутри, который появляется у опытного контрразведчика после многих месяцев работы в условиях военных действий. Такие люди не отдыхают. Они даже засыпая продолжают проверять, сопоставлять, искать нестыковки.

Когда попаданец вошел в штабной блиндаж Особого отдела, Салов выпрямился, хрустнув затекшей спиной, и потер затекшую шею ладонью. Он посмотрел на майора Епифанова, стоявшего у входа в палатку, и в этом взгляде было то, чего не выразишь словами: усталое и выстраданное знание о том, что разговор предстоит тяжелый.

Ловец стоял, прислонившись плечом к дверному косяку у входа. Плащ-палатка за его спиной была мокрой от дождя, и капли, срываясь с брезента, падали на утрамбованную землю с тихим, мерным звуком. Он нахмурился, и на лбу у него залегла глубокая складка. Внутри, где-то под ребрами, шевельнулась и начала расползаться холодная вязкая тревога. Предчувствие, что новости, которые сообщит Салов, будут плохими.

— Садись, Николай, поступили неутешительные вести, — произнес Салов, подтверждая догадку Ловца и указывая ему на ящик напротив.

Голос его звучал хрипловато, надтреснуто. Он слишком много курил в последнее время. И опять затянулся папиросой, неторопливо выпуская дым и глядя на Ловца. Он не спешил говорить о неприятном, но все-таки начал прямо, без уверток:

— За шесть суток непрерывных боев стрелковый полк на переднем крае нашего участка фронта потерял до тридцати процентов личного состава ранеными. И это не считая тех, кто погиб.

Он сказал это ровным голосом, но Ловец заметил, как его пальцы на мгновение сжали карандаш, и костяшки побелели. Салов не был из тех, кто не видел людей за цифрами потерь. В отличие от многих неопытных командиров, он понимал цену войны. Именно потому его и прикомандировали особистом к десантникам в 4-й воздушно-десантный корпус. Каждая цифра потерь для него имела человеческое измерение. Салов вовсе не был карикатурным бездушным волкодавом. Он искренне переживал из-за высоких потерь Красной Армии, но ничего не мог с этим поделать.

— А каковы безвозвратные потери? — спросил Ловец, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

Салов выпрямил спину и опустил карандаш на карту, опустил аккуратно, параллельно краю стола, как человек, привыкший к порядку даже в хаосе войны. И голос его зазвучал глухо, с тем особым нажимом, с каким зачитывают похоронные извещения:

— Перед нами очень сложное место немецкой обороны. Линия «К» или «Кенигсберг» выстроена немцами по принципу «жемчужного ожерелья», в нем каждая из жемчужин — это опорный пункт, ниткой между которыми служат окопы и ходы сообщений. Окопались враги серьезно. Местность перед их позициями тщательно пристреляна, потому каждая наша новая атака уносит от четверти до трети наших же штурмующих подразделений. Безвозвратно. А из тех, кому посчастливилось остаться в живых, еще до трети получают ранения. Санитары успевают вынести с поля боя не всех. Многих невозможно сразу эвакуировать под плотным огнем… — он запнулся, затянулся папиросой, и огонек на ее конце вспыхнул алым. — Их оставляют. До темноты. А иногда и на сутки.

Он замолчал. Фитиль в керосиновой лампе закоптил, и тени на стене задергались в своем безмолвном танце. Ловец подошел ближе. Его мокрые сапоги чавкнули налипшей глиной. Он опустился на ящик напротив Салова, снял промокшую фуражку, провел ладонью по влажным волосам. В палатке было душно, но снаружи тянуло апрельским промозглым вечерним холодом, и этот контраст, — жар от натопленной печки-буржуйки, стоявшей в углу, и сырой сквозняк снаружи, — создавал неуютное ощущение дискомфорта.

— И чем же обусловлены столь существенные наши потери? Не тем ли упрямым упорством, с которым наши генералы продолжают кидать в атаки красноармейцев по одним и тем же лобовым направлениям вместо поисков обходных маневров? — спросил Ловец с надрывом. И в этом вопросе было все: и злость, и бессилие, и та особая, въевшаяся в кровь попаданца потребность понять, почему красноармейцы под Ржевом массово гибнут.

Салов вздохнул. На его лице проступила горькая кривая усмешка: выражение лица человека, который давно знает ответ, но не может высказать его прямо.

— Противник господствует в воздухе — это раз, — начал он перечислять другие факторы потерь, уйдя от прямого ответа и загибая пальцы. — У немцев преимущество в артиллерии — это два. Наши стрелковые части идут в атаку без какой-либо поддержки собственной авиации, которую просто невозможно вызвать — это три. Со связью у нас — сплошная беда. Это четыре. Наша связь сам знаешь, в каком состоянии… — особист махнул рукой, и в этом жесте сквозила безнадега. — Исправные рации у нас на передке — это редкость. А провода рвутся в первые же минуты артподготовки. Тогда как у немцев связь налажена отменно.

Он ткнул пальцем в линию вражеских укреплений, обозначенную на карте жирным синим карандашом, продолжая говорить:

— Все их танковые, авиационные и даже пехотные подразделения на линии «Кенигсберг» оснащены радиостанциями. Каждое отделение. Каждый расчет. Это позволяет немцам координировать действия различных родов войск почти мгновенно. Пока мы бегаем с пакетом от штаба к штабу, они уже наводят по радио на нас бомбардировщики. Именно поэтому противник с такой быстротой маневрирует резервами и ликвидирует любые прорывы в своей обороне. Они вызывают по радио помощь с переднего края, подтягивают танковые и пехотные резервы к угрожаемому участку. Да и авиацию для удара по нашим наступающим порядкам немецким ротным командирам недолго ждать. Эскадрильи «Юнкерсов», вызванные по радио, прилетают за четверть часа. А наших летчиков днем с огнем не сыщешь. Сидят на аэродромах, ждут приказа от своего командования ВВС, а пока до этих их командиров доведут по инстанциям просьбу о помощи с переднего края, уже и помогать некому бывает. Если и прилетают, то еще не факт, что сбросят бомбы на немцев, а не на своих. Выучка-то у наших летунов сам знаешь, какая. Вот и получается, что наша атакующая пехота гибнет…

Он достал новую папиросу, прикурил от огарка прежней, и пальцы его чуть дрожали от того многодневного напряжения, которое выедает нервы изнутри.

— С нашими танкистами ситуация тоже не лучше, — продолжил он, уже более мрачно, глядя куда-то в угол блиндажа, где в тени валялись пустые бутылки и скомканные обертки от концентратов из сухпайка. — Дивизию на этом участке поддерживали поначалу легкие танки, но они давно превратились в обгорелые остовы. А тяжелые КВ застряли в болоте, отчего танкисты с них просто сбежали. Теперь несколько исправных танков стоят на нейтральной полосе и бесполезно ржавеют. Под плотным огнем не вытянуть их, а затишья нет уже несколько суток. Да что танки! С автотранспортом настоящая катастрофа. И с телегами не лучше. Из-за острой нехватки грузовиков, горючего и лошадей тыловые службы не успевают доставлять боеприпасы на передовые позиции. Да еще и распутица…

Он осекся и замолчал на секунду. И в этой паузе было слышно, как где-то далеко за лесом ухнула одинокая, но мощная пушка. Раз. Другой. И тишина.

— Артиллерийские орудия нечем буксировать, — сказал Салов. Голос его стал тише, будто он стыдился того, что сейчас произнесет. — Бойцы впрягаются в лямки. Как бурлаки. Тащат пушки на себе. По весенней грязи, через бездорожье, через болота. По колено в воде. По пояс. И молчат. Знаешь, Николай, что самое страшное? Молчат. Не ругаются. Не стонут. Просто тянут. Простужаются. Болеют. Умирают. Но тянут.

Он затушил папиросу о край ящика, и уголек зашипел, угасая.

— Именно поэтому семьсот семьдесят седьмой артиллерийский полк, приданный 246-й дивизии для огневой поддержки, открывает огонь лишь в случае массированных танковых атак противника. Экономят наши пушкари каждый снаряд. А немцы не скупятся. У них со снабжением и транспортом за оборонительной линией «К» полный порядок. За ней проложена рокадная дорога между Гжатском и Ржевом. По ней они перебрасывают резервы с одного участка на другой за считанные часы. За часы, понимаешь? Пока мы тащим пушку на лямках три километра, они по этой рокаде прогоняют колонну танков на тридцать.

Салов поднял глаза на Ловца. В них было что-то новое — не усталость, не горечь, а расчет. Холодный, выверенный расчет человека, который уже принял решение и теперь подводит к нему собеседника.

— Именно слабые места на этой рокаде, уязвимые для диверсий, и должна была вскрыть разведывательная группа Совы.

Ловец нахмурился. Он слушал и молчал, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает дождь. Он смотрел на карту, на эти линии, кружки, стрелы, и перед его мысленным взором разворачивалась не абстрактная схема, а живая, дышащая панорама: грязь, дым, крики, лязг гусениц, грохот орудий, свист мин, пулеметные очереди и люди — тысячи красноармейцев, вросших в эту землю, умирающих на ней, ползущих по ней. И попаданец снова подумал о том, что его действия в качестве диверсанта могут оказаться слишком малой каплей в этом море крови. Но, может быть, в словах Салова и есть смысл? Если и вправду перекрыть эту рокаду? Если задержать резервы немцев? Если дать красноармейцам наступать на противника, у которого тоже кончаются боеприпасы и люди? Если дать возможность перестать умирать в лобовых атаках? Попаданец сжал кулаки. Под плащ-палаткой на его мокрой спине остывал пот.

* * *

Той же ночью, когда его отряд погрузился в сон, Ловец не спал. Он пытался воссоздать в памяти все, что знал о человеке с позывным «Сова», которого ему предстояло искать.

Он закрыл глаза. И тотчас же, с той неумолимой ясностью, с какой память возвращает прошлое, когда настоящее невыносимо, перед ним снова всплыла зима с трескучим сорокаградусным морозом, от которого лопалась кора на деревьях, и стыло масло в затворе винтовки. Промерзшие до самого нутра, до черной сердцевины леса к югу от Вязьмы. Там, казалось, не было ничего живого, кроме них, — горстки заблудившихся парашютистов, собравшихся вместе, чтобы мстить врагам.

Когда трофейного оружия стараниями Ловца стало в достатке, людей в отряде по-прежнему катастрофически не хватало. Каждый убитый становился дырой в цепи, которую нечем заткнуть. Каждый неходячий раненый — это еще хуже: минус боец и плюс носильщик, который его должен тащить на волокуше.

А пополнение находилось рядом. Тысячи бойцов Красной Армии располагались в нескольких километрах за колючей проволокой лагеря для военнопленных, раскинувшегося на месте разоренного и выжженного совхоза. Ловец помнил, как впервые увидел этот лагерь через бинокль: ряды бараков, крытых толем, вышки с пулеметами, и между бараками — серые, сгорбленные фигуры голодных людей… Но немцы из охраны периметра не дремали. Непродуманная попытка штурма означала многие смерти.

И тогда, в самый разгар подготовки операции, на пороге его землянки возник тот самый человек. Это было под утро. Ловец не спал, а сидел над картой, продумывая маршруты подхода к лагерю, когда часовой у входа доложил: «Из лесу вышли трое. Говорят — наши. Секретный пароль знают». Это показалось серьезным. Ведь только единицы могли знать особый пароль. Но откуда? Он решил разобраться сам, выйдя навстречу. Мороз обжег лицо, как пощечина. В предрассветной синеве среди заснеженных елей стояли трое в изодранном обмундировании, обросшие, с запавшими глазами. А перед ними, чуть в стороне, еще один. Четвертый. Который привел их.

Сначала была шифровка. Ловец вспомнил, как перед этим радист Ветров принес ему листок с раскодированным текстом. Зашифрованная телеграмма из Центра предупреждала о готовящемся побеге из плена группы летчиков, возглавляемой подпольщиком. В шифровке указывался позывной — «Сова», а также пароль и отзыв для опознания. Ловец тогда перечитал текст трижды, сжег бумагу и запомнил каждое слово, предупредив часовых об особом пароле.

И вот человек, назвавший его, стоял перед ним. Среднего роста, жилистый, с резкими, будто вырубленными чертами лица. Похожий лицом больше на немца, чем на русского. В гимнастерке без знаков различия, ватник перетянут веревкой. На голове — серая вязаная шапка, натянутая до бровей. Из-под шапки выбивались темные, слипшиеся от пота пряди. Руки он держал в карманах — то ли грел, то ли сжимал пистолеты или гранаты.

Он снова назвал пароль. Ловец ответил отзывом.

— Товарищ Ловец, — сказал человек. Голос его звучал твердо, но в этой твердости сквозила та особая расчетливость, которая бывает у людей, прошедших через то, о чем не рассказывают. Он говорил негромко, экономя слова, как экономят патроны. — Меня забросили в тыл с задачей организовать побег военнопленных летчиков и присоединиться к вашему отряду. Я выполнил задание, проникнув в лагерь.

Он помолчал. Обвел взглядом заснеженный лес, будто проверяя, не следит ли кто.

— Удалось вывести лишь пятерых. Тех, кто был в списке. Увел их, когда немцы повели на лесозаготовки. Остальные… — он сглотнул. — Внутри лагеря остается еще полторы тысячи узников. Они на грани гибели, товарищ майор. Их нужно кормить и согревать, а у охраны на это нет ни ресурсов, ни желания. Немцы просто ждут, пока наши пленные перемрут от тяжелых работах на морозе.

Попаданец смотрел на него и думал: этот человек был там внутри за колючей проволокой. Один проник туда, чтобы спасти пилотов. И спас. Это ли не подвиг? Смог бы я сработать так же, как он?

Глава 11

Перед выходом Салов, передав таблицу с частотами и позывными, сказал Ловцу:

— Вы с ним встречались. Сова — это тот самый лейтенант из ОСНАЗа Владимир Александрович Селезнев, который освобождал летчиков из плена под Вязьмой.

И Ловец сразу вспомнил этого молодого лейтенанта из пограничников. И чем больше попаданец вспоминал о тех зимних событиях, тем более важными считал их для себя. И причины на то имелись. Думая о новом задании, Ловец переосмысливал для себя роль этого самого Совы, которого предстояло идти искать во вражеском тылу.

А Сова, действительно, был диверсантом высокого класса. Разведка, проведенная тогда по приказу Ловца для перепроверки, подтвердила каждое слово лейтенанта Селезнева: в лагере томились около полутора тысяч человек. Охрану несла рота полицаев, добровольцев из предателей, что пошли служить к немцам за пайку и теплый угол. Но, кроме них имелись и две роты полевой жандармерии. Полицаи были вооружены лишь ружьями и палками. Жандармы гораздо лучше: автоматы, пулеметы, ручные гранаты. Но и те, и другие несли службу, не слишком ответственно, спустя рукава. Массовая сдача в плен красноармейцев в 1941 году и их пассивное поведение приучили охрану лагеря к мысли, что за проволокой сидят не люди, а лишь номера.

Конечно, немцы не знали, на что способен попаданец. А Ловец, напав неожиданно, спас не только пленных красноармейцев. Он спас Полину. Но о том, что она попала в плен, он узнал уже потом. А тогда план созрел мгновенно, как созревает решение у человека, который понимает: если не сейчас, то никогда.

Кавалерия Васильева должна была совершить обходной маневр, преодолеть многие километры по ночному лесу, по оврагам и просекам, чтобы выйти к перекресткам и перерезать пути подхода подкреплений. А лыжный отряд Ловца охватывал лагерь полукольцом со стороны леса. Одновременно диверсионная группа проникала внутрь через старый дренажный коллектор, — бетонную трубу, проложенную еще до войны, когда на месте лагеря было совхозное предприятие. Диверсанты воспользовались слабым местом в охраняемом периметре, обнаруженным Совой и подтвержденном собственной разведкой Ловца.

Та ночь запомнилась попаданцу. Она выдалась безлунной. Небо затянуло сплошной пеленой облаков, и темнота была такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом. Сова первым вынырнул из коллектора. Выбрался из бетонной трубы, словно восстал из могилы, — на четвереньках, с налипшим на лицо снегом. За ним — десантники передовой группы, один за другим, бесшумно, как тени. Они двинулись к баракам, уничтожая патрули ножами и выстрелами из наганов с глушителями. Работа была грязная и кровавая, но четкая и тихая.

Полицаи сопротивлялись вяло. Увидев стремительную атаку «лесных призраков», — людей в белых маскхалатах, возникающих из темноты, как кошмар, — многие из них побросали оружие и кинулись наутек в лес. Жандармы в казарме пытались организовать оборону, но внезапность сделала свое дело: большинство было уничтожено в первые секунды, даже не успев натянуть форму. А остальные, выбегая наружу, уже попадали под огонь пулеметчиков Панасюка.

Когда ворота распахнулись, из бараков хлынула серая масса. Ловец никогда не забывал этого зрелища. Исхудавшие истерзанные люди, вернее то, что от людей остается, когда из них вынут все: надежду, достоинство, веру в победу, когда отберут вещи, оставив лишь какую-то рванину вместо одежды. У них были прожженные залатанные ватники, из дыр которых торчала серая вата, похожая на плесень. Исхудалые лица походили на черепа, обтянутые кожей. А глаза горели тем лихорадочным нездоровым блеском, который бывает у людей, долго сидевших без еды.

Они не кричали «Ура!». Не бросались обнимать освободителей. Они молча с каким-то звериным первобытным остервенением ломали заборы, хватали камни, палки, обломки досок и добивали немцев и полицаев, не успевших удрать. Добивали молча. С тем сосредоточенным и страшным выражением на лицах, с каким забивают скотину. Но задача, которую ставил перед собой Ловец, была выполнена: почти полторы тысячи красноармейцев вырваны из плена.

И тогда, в самой гуще толпы, он увидел ее. Женщину в изодранной телогрейке с грязным платком на голове, из-под которого выбивались спутанные пряди немытых волос. Она пробивалась к нему, поскальзываясь на льду, падая и поднимаясь, расталкивая обессиленных людей. И в ее глазах Ловец сразу увидел узнавание. И вместе с тем в ее глазах читалась боль, которую эта женщина несла в себе все эти дни, проведенные в немецком плену.

Это была Полина.

— Коля! — крикнула она. Голос ее сорвался, как рвется перетянутая струна. — Это ты…

Она стояла перед ним, качаясь от недоедания. По ее лицу текли слезы, и она не вытирала их, и не могла отвести глаз. А Ловец смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри него дает трещину. Благодарные глаза Полины в тот момент попаданец не мог забыть до сих пор. Они снились ему. Даже тогда, когда рядом была Клавдия…

И только сейчас к нему пришло понимание: ведь это же тот самый Сова спас Полину! Сова, а не он, провел диверсантов внутрь лагеря! И именно потому вся та операция по освобождению военнопленных прошла так гладко, с минимальными потерями. А это означало для Ловца только одно: он должен отдать долг, должен попытаться спасти этого человека.

Сова с тех пор ему больше не встречался. Он действовал от другого ведомства. От Судоплатова. У него была своя война, свои боевые задачи, свои приказы. И теперь Ловцу предстояло идти по следу этого диверсанта и его отряда в немецком тылу, чтобы найти его или хотя бы узнать его судьбу. Жив ли? Или лежит где-нибудь мертвый?

* * *

Наконец-то выдвинулись на рекогносцировку. Но погода не радовала. Апрельская распутица и дожди превратили передний край в месиво. Даже не в грязь — в хлябь. В ту первобытную непролазную топь, в которой вязнет все: сапоги, колеса грузовиков, гусеницы танков и, кажется, даже сама воля человеческая. Весенний дождик моросил второй день: мелкий, нудный, промозглый, и от него не было спасения ни в лесу, ни в плащ-палатке, ни в землянке. Все было мокрым. Все пропиталось влагой.

То, что на военном языке сухо именуется переходом к обороне, происходило прямо на глазах у отряда Ловца. Части развертывались и пытались с ходу прорвать фронт противника у деревни Гридино. Но люди были измотаны непрерывным наступлением. Тем самым, которое началось еще в январе и постепенно выжгло из наступающих все силы, всю ярость к врагу, всю злость и весь наступательный порыв. В бесплодных попытках наступать в сторону Ржева, они растеряли весь свой азарт победить поскорее и утратили боевой пыл. Несмотря на все пропагандистские уловки комиссаров, красноармейцы на этом участке фронта больше не рвались в бой, ежедневно наблюдая ужасные потери среди боевых товарищей.

После череды вражеских авианалетов, артиллерии в дивизии осталось мало. Боеприпасов — еще меньше. Попытки атаковать по направлениям, выбранным для атак командованием, не имели успеха. Пехота поднималась, бежала по полю с трехлинейками, ложилась под огонь немецких пулеметов и больше не продвигалась. Или вставала и бежала обратно. А потом приходилось начинать все сначала. При малейшем продвижении, если оно все-таки получалось, бойцы старались вгрызаться в землю, пытаясь закрепиться на новом рубеже. А на нейтральной полосе скапливалось все больше погибших. Их никто не мог похоронить из-за плотности пулеметного огня, который не прекращался ни днем, ни ночью.

* * *

Когда прибыли на передний край в расположение той пехотной роты, которую указал Салов, Ловец стоял с краю траншеи почти по колено в воде. Она была холодная и мутная, с пленкой бензина, вытекшего в траншею из подбитого немецкого танка, виднеющегося неподалеку. Попаданец смотрел, как бойцы окапываются. Как они бьют лопатами в жирную глину, а потом она прилипает к лопатам и к сапогам, а руки скользят на черенках. Как некоторые красноармейцы стервенеют от тяжелой работы и матерятся. Но большинство молчат и продолжают копаться в грязи.

Рядом в блиндаже телефонисты передавали яростные приказы старших командиров. Из трубок слышалось: «Прорвать оборону немцев! Поднять пехоту и опрокинуть неприятеля! Любой ценой прогнать противника с занимаемого рубежа!» Голоса были хриплые, сорванные. После второй неудачной атаки поступал новый приказ, уже тише, уже без ярости: «Окопаться. Закрепиться. Ждать подкрепления».

— Товарищ майор, — сказал лейтенант Зинчук, командир роты, подойдя ближе. Сапоги его хлюпали в грязи. Плащ-палатка была насквозь мокрой и блестела, как рыбья чешуя. — Мы готовимся к прорыву. Но немцы тоже не дремлют. Подтягивают резервы. Наши пехотные разведчики докладывают, что с той стороны от рокады слышен гул моторов. Танки идут. Выдвигается танковая рота, не меньше.

Ловец кивнул, не отрывая взгляда от передовой. Основные земляные работы велись по ночам, освещаемые разноцветными немецкими ракетами, — зелеными, красными, белыми, какие были в запасе. Они висели в небе, как огромные светляки, и выхватывали из темноты каждую фигуру, каждый бугорок. Света добавляли и пожары зажженных немецкой артиллерией и авиацией ближних деревень и перелесков. Они горели молча, без криков: деревенских жителей немцы угнали или убили еще зимой, а зверье давно откочевало подальше от войны.

В этой земле еще с осени вырос запутанный лабиринт ходов сообщений, окопов, противотанковых рвов, блиндажей и дзотов. Вся местность вокруг преобразилась до неузнаваемости. Это был уже не лесистый берег небольшой реки, впадающей в болото, заросшей камышом и водорослями, не тот мирный, тихий пейзаж, который расстилался здесь еще полгода назад. Впереди находился изъязвленный воронками передний край немецкой обороны, пресловутой линии «К» или «Кенигсберг», разделенный на сектора обороны.

Нейтральная полоса выглядела лысой: ни одного целого дерева, только обломки пней, торчащие из земли, да переломанные взрывами солдатские кости, перемешанные снарядами и минами с почвой. Каждый метр земли здесь был пристрелян, перевернут взрывами, изуродован, изрыт воронками. И не различишь, где была дорога, где поле, а где до войны стоял какой-нибудь деревенский домишко. И над всем этим мрачным военным пейзажем гулял сырой весенний ветер с запахом гари, пороха, тления и чего-то еще кислого и неприятного, чего не бывает в мирной жизни.

— Мы будем здесь держаться, пока не получим приказ наступать, который ожидаем в самое ближайшее время, — сказал Ловцу ротный, молодой лейтенант Глеб Зинчук с перевязанной головой. Говорил он хрипло, простуженно. — А пока окапываемся и организуем оборону. И это хорошо, товарищ майор, что вы решили выйти на разведку на нашем участке. Мне тоже очень интересно знать, что делают немцы. Где у них слабое место. Где можно будет пойти в атаку, чтобы прорваться. Надеюсь, что, когда обратно пойдете, то поделитесь информацией…

* * *

Ловец думал о том, как быстро меняется война. Еще в январе и феврале красноармейцы активно наступали, шли вперед, верили, что дожмут немцев, отступающих от Москвы, доломают их военную машину, застрявшую в русских снегах. А к апрелю, получается, что переоценили свои силы, откатились с большими потерями от Ржева и окопались. Вгрызлись в землю, как черви, сидя в позиционном тупике, но думая, что все еще можно поправить новыми лобовыми атаками немецких пулеметных позиций.

Они, как сказал ротный, ждут нового подкрепления, с прибытием которого на передовую поступит и приказ снова наступать по тем же маршрутам на те же немецкие пулеметы. На что же надеются генералы, раз за разом посылающие красноармейцев в эти безнадежные атаки? На чудо? Попаданец знал, — с той холодной, беспощадной ясностью, которая дается знанием будущего, — что это продлится долго. Многие месяцы. Что впереди будут еще сотни таких ночей в окопной воде по колено, таких бесплодных атак и таких отступлений. Будут Гжатск и Сычевка, будут ужасные потери в «Ржевской мясорубке», о которых потом напишут в статьях и книгах.

Но это потом, после войны. А прямо сейчас перед ним просто умирали люди. Каждый день гибли сотнями. А ведь каждая человеческая жизнь — это целая вселенная, которая гаснет со смертью. А выживи эти бойцы, они могли бы принести пользу стране, могли бы выучиться и совершить какие-нибудь научные открытия, нарисовать картины, написать учебники, воспитать замечательных детей, которые не дали бы Советскому Союзу развалиться, предотвратили бы ужасную геополитическую катастрофу…

Но Ловец также знал, что изменить что-либо кардинально тут очень трудно. Советская система инертна. А его отряд готов к новым испытаниям вовсе не потому что собирается что-то менять. Они вынуждены идти на риск по той причине, что им некуда деться. Надо выполнять боевой приказ, а не заниматься самодеятельностью. Это беспрекословное правило для бойцов. Но и, пожалуй, самая надежная форма готовности к защите Родины.

* * *

Наконец разведка выдвинулась. Идти большой группой было опасно и бессмысленно, — слишком заметно, слишком шумно. Ловец решил сначала разведать путь, просочившись за линию фронта малым отрядом: семь человек, включая его самого, Смирнова, Ветрова, Скоморохова, Чодо и еще двух снайперов из местных охотников, знающих все тайные тропы в этих лесах под Ржевом. Взяли с собой и пса Афганца.

Остальные ждали на исходной позиции, в расположении роты лейтенанта Зинчука, в овраге, замаскированные молодым ельником и лапником от вражеской воздушной разведки. Полина очень просилась пойти с ними, но на этот раз Ловец проявил твердость, взяв с собой в качестве санинструктора не ее, а Скоморохова. Этот парень умел четко и тихо перемещаться, а это для разведчика очень важно. Но, на самом деле, Ловец просто не хотел подвергать Полину напрасному риску. Да и ползание в холодной весенней грязи — это не место для девушки.

Переход через нейтральную полосу назначили ночью после артподготовки. На этот раз артподготовку организовали по распоряжению майора Салова не для атаки и прорыва крупными силами, а для отвлечения внимания немцев. Снаряды для этой цели нашли, выделили особым распоряжением из резервного запаса. Десять минут грохота, огня, дыма, земли и осколков, разлетающихся в разные стороны. Десять минут, за которые диверсантам нужно было перебежать две сотни метров открытого пространства, изрытого воронками, усеянного разорванными гниющими трупами и обрывками колючей проволоки. Хорошо еще, что умный пес вел их тем путем, где не было мин.

Когда все-таки пробрались по коридору, пробитому артиллерийским ударом в узкой полосе между немецкими траншеями, равноудаленными от ближайших опорных пунктов, то оказались возле болота. Ночь была лунной, и проводники вывели их сходу на заброшенную гать, ведущую на островок посередине болот. Он находился в паре километров за открытой и насквозь простреливаемой местностью. Прошли туда с риском провалиться в трясину, местами по грудь в воде и болотной жиже. Но прошли. А на самом островке наткнулись на следы жестокого боя. Старого, зимнего, но так и застывшего между секторов обстрела, потому что после зимы на этот болотный остров никто не пробирался.

Десятки мертвых тел лежали там, где их настигла смерть. Трупы почти еще не разлагались: апрельский холод пока не поощрял гниение. Но мертвецы выглядели в лунном свете жутковато. Они лежали в самых разных немыслимых позах, многие уже почернели, осели, стали похожи не на людей, а на какие-то темные бесформенные мешки с руками и головами. К востоку от поляны посреди острова находились останки красноармейцев. А к западу валялись немецкие трупы. Между ними в середине острова виднелась узкая полоска ничейной земли, изрытая воронками и тоже мертвая.

В глубоком молчании бойцы проходили по этому месту среди непогребенных тел. Никто не разговаривал. Между ними повисла над павшими ночная тишина. Лишь почти полная луна смотрела сверху, и было так тихо, что слышалось, как хлюпает под ногами весенняя грязь. А еще в воздухе висел мерзкий запах. Трупный, сладковатый, тяжелый, лезущий в горло и вызывающий тошноту.

Ловец на войне привык ко всему. Но еще никогда ему не приходилось идти по местам, где трупы лежали друг на друге несколькими слоями. Под снегом зимой такого просто не было заметно. А вот в апреле картина погибели проявилась целиком, сделавшись гораздо страшнее. Нетрудно было представить, какая драма разыгралась здесь, на этой поляне. Ловец стоял посреди мертвых и смотрел в свете луны на скрюченные силуэты мертвых, лежащие на еще почти голой земле, только пару дней, как зазеленевшей пробивающейся кое-где травкой.

Похоже, это случилось около двух месяцев назад. Красноармейская пехотная часть, расширяя прорыв, продвигалась на запад, а немцы выдвинулись навстречу в контратаке. И здесь произошел скоротечный бой, гибельный для обеих сторон. А пока сюда добралась похоронная команда, ее опередила сильная февральская вьюга. Она и похоронила павших. Потом последовали другие метели и снегопады. Слой за слоем заносило мертвых снегом и прихватывало морозом. И только весна приоткрыла полог, скрывавший до срока эту страшную картину смерти.

Глава 12

Ловец стоял среди мертвых. И в этих почерневших телах, в этих нелепо вывернутых руках и застывших в последнем крике ртах он видел то, что война делает с человеком. С тем, кто еще вчера, может быть, писал письмо домой. Кому мать вязала теплые носки, ожидая возвращения сына. Кто недавно целовал жену на перроне и говорил: «Вернусь, дорогая, с победой. Подожди только». Кто мечтал о том, как кончится война, как поедет в отпуск, как будет сидеть на крыльце своего дома и курить, глядя на закат. А теперь лежал здесь на безымянном болотном острове в весенней грязи с вывернутыми ногами и пустыми глазницами, в которых уже копошились черви.

— Товарищ майор, — тихо сказал Смирнов, стоя рядом. Голос его был глухой, сдавленный, будто он говорил сквозь вату. — Нам надо идти. Нельзя здесь долго оставаться.

Ловец кивнул, но не сдвинулся с места. Он смотрел на одного из убитых красноармейцев, — молодого парня, почти мальчишку, лежавшего навзничь с раскинутыми руками. Шинель на животе была разорвана осколками, и из-под нее торчали кишки, вылезшие наружу, потемневшие и засохшие. Лицо парня смотрело вверх. Глаза и губы, поклеванные птицами, были обращены к небу, к равнодушной, холодной, бесконечно далекой луне, словно в свой последний миг он хотел увидеть там нечто очень важное. Но не успел.

— Сколько их тут? — спросил Ловец, и голос его прозвучал чужим, хриплым.

Смирнов обвел болотный островок внимательным взглядом оперативника, привыкшего считывать следы и примечать каждую деталь.

— Не меньше роты наших, — сказал он негромко. — И немцев примерно столько же. Может, и побольше. Под светом луны не все видно.

Ловец представил, как матери павших получат похоронки. И как зарыдают. Война перемолола их сыновей, как мельничные жернова перемалывают зерно. Вот она, та самая «Ржевская мясорубка»!

— Идем, — сказал он наконец. — Но запомните это место. Запомните каждый. Чтобы потом, когда будет возможность, мы вернулись и похоронили их по-человечески.

Никто не ответил, но все кивнули. И Ловец видел, как Скоморохов перекрестился — быстро, тайком, оглянувшись, будто стыдясь этого жеста. А радист Ветров с рацией за спиной нервно сжимал и разжимал кулаки, усилием воли борясь с позывами тошноты.

* * *

Надо было продолжать путь. И разведчики двинулись дальше. Болото кончилось неожиданно. Еще несколько шагов, и сапоги уже не вязли в черной жиже над гнилыми досками старой гати, которую не было видно, потому что она в половодье полностью оказывалась под водой. И только опытные проводники знали, где эта гать проходит, полагаясь на приметы, известные только им. А тут пошла твердая земля. Сначала кочки, поросшие прошлогодней бурой травой, а на них — кривые березки с обломанными ветками, между которыми можно было перебираться с одной кочки на другую без риска провалиться в трясину.

Вокруг сгустилась предрассветная тишина. Особая и неестественная, которая бывает не в мирном лесу, а в том, где деревья помнят запах пороха и гарь пожаров. Где каждый куст может таить неприятный сюрприз, быть ловушкой с обычной минной или с растяжкой, сделанной из гранаты.

Афганец прижал уши, его ноздри раздувались, втягивая воздух. Пес, насквозь промокший в болоте, где ему больше приходилось плыть по-собачьи, чем идти, смотрел вперед, в темноту между деревьями, и его тело было натянуто, как тетива перед выстрелом.

Ловец поднял руку. Все замерли.

— Что чувствуешь? — шепотом спросил Ловец, положив руку на холку овчарки.

Пес слегка зарычал, заглянув в глаза человеку и передав свою мысль. Ловец понял. Там, впереди за молодым ельником, росшем за краем болота, находились люди. И Афганец их чуял издалека.

Ловец обернулся к бойцам, вымокшим и продрогшим, но настроенным решительно и готовым ко всему. Он приказал двоим разведчикам выдвинуться вперед. Остальные затаились, рассредоточившись на краю болота. Чодо и один из проводников-охотников бесшумно скользнули в темноту, растворившись среди деревьев, как растворяется дым в ночном воздухе.

Ловец ждал. Минуты тянулись медленно. Время казалось ему в такие моменты смолой, густой и вязкой. Где-то далеко на правом фланге ухнула пушка. Одна. Потом еще. Затем подключились, застрочили пулеметы. Там завязалась перестрелка, взлетали осветительные ракеты. А здесь тишина и темнота по-прежнему висели над ними, как черная безмолвная болотная вода над утопленником.

Наконец-то Чодо вернулся. Ловец считал минуты, глядя на фосфоресцирующий циферблат своих командирских часов, которые подарил ему покойный Угрюмов. И каждая минута ожидания и неизвестности казалась ему вечностью. Но эвенк благополучно вынырнул из темноты и присел на корточки рядом с Ловцом.

— Там немцы, — прошептал он. Его глаза блестели в отблесках далекого света осветительных ракет. — Четверо. Возле дороги в окопе. Костер не жгут. Сидят тихо. При них карабины и пулемет. Двое спят. Двое курят, но осторожно, в кулак. Стараются, чтобы огонек папиросы не видно было.

— Настоящий ночной дозор, — прошептал Ловец. — Далеко до них?

Чодо Баягиров доложил:

— Метров двести по прямой. В обход, может, двести пятьдесят. Между двух старых елок. У них там что-то вроде караульной позиции. Окопчик мелкий, наспех вырытый. Блиндажа нет, только навес из брезента под еловыми лапами.

Ловец задумался. Четыре немецких солдата возле пулемета — это серьезно. Прикрывает у них этот пост направление от болота к дороге с этой стороны. Это раньше немцы думали, что русские по болотам не пройдут, потому часто посты вдоль болот и не ставили. Теперь уже немцы другие, пуганые. Знают они, что русский и через болото попереть может.

Обойти не получится. А если выдать себя раньше времени, то поднимется тревога. Надо действовать очень осторожно, а то враги могут заметить и поднять тревогу. Тогда вся операция кончится, не начавшись. Ведь для разведчиков самое важное — это скрытное перемещение. А в этой ситуации Ловец не надеялся даже на глушитель. Одного немца можно пристрелить относительно бесшумно. Может, второго тоже. Но их там четверо! Потому решение далось трудно.

— Ладно. Снимаем, — сказал он тихо. — Чодо и Смирнов — справа. Я — слева. Ветров, Скоморохов и проводники обеспечивают прикрытие. Афганец, ты тоже пойдешь. Если кто-то из немцев дернется к пулемету — атакуй клыками. Но только в крайнем случае. Понял?

Умный десантный пес кивнул. Остальные тоже. Молчаливые и сосредоточенные, они поползли вперед. И вскоре оказались в прямой видимости немецкой позиции.

Ловец достал нож. Холодный металл рукояти лег в ладонь привычно, как ложится в руку инструмент, которым работал тысячу раз. Он проверил лезвие большим пальцем. По привычке. Он не любил убивать ножом. В этом было что-то слишком личное, слишком интимное.

Когда стреляешь из винтовки, между тобой и врагом — дистанция, воздух, пространство. Ты видишь цель в прицел, делаешь поправку, нажимаешь спуск и стреляешь. А нож — это совсем другое оружие. Нож — это смертельный контакт с противником, когда ты чувствуешь чужое тело, чужую жизнь, чужой последний выдох. Когда чужая кровь течет по твоим пальцам, горячая и липкая.

Но попаданец знал: война не спрашивает, что ты предпочитаешь. Она берет тебя за горло и говорит: делай или умрешь! И ты делаешь. Потому что иначе умереть можешь не только сам, но и подставив под удар боевых товарищей.

* * *

Они подкрались к немецкому дозору с двух сторон. Ловец двигался ползком, прижимаясь к сырой земле. Вонь от нее была противная, но не трупная — обычная болотная гниль, затхлость гниющих прошлогодних растений, наконец-то оттаявших после долгой зимы. Неудобный пятнистый маскхалат, который им выдали перед рейдом, цеплялся за корни, но Ловец не останавливался, не замедлялся. Каждый его нерв был натянут, каждый мускул работал, как туго закрученная пружина.

В отсветах осветительных ракет, висящих у горизонта, он видел немцев. Четыре фигуры в шинелях и шлемах, сгорбившиеся в неглубоком окопчике. Двое сидели скрючившись, привалившись спинами к земляной стенке возле пулемета. Они спали сидя. Еще один курил, пряча огонек папиросы в ладонь, и слабый красноватый свет выхватывал из темноты его скуластое лицо, ввалившиеся щеки, усталые глаза. Четвертый, — не простой стрелок, а ефрейтор, — вылез из окопа и стоял чуть поодаль. Опершись на карабин, он смотрел куда-то в ночь, но в другую сторону от болота. Его силуэт казался четко вырезанным на фоне неба, подсвеченного вдали осветительными ракетами. И Ловец видел, как он переступает с ноги на ногу, как зябко ежится, как его дыхание клубится белесым паром в холодном апрельском предрассветном воздухе.

Ловец поймал взгляд Смирнова, подал сигнал бесшумно, жестом. И они рванули вперед одновременно. Смирнов и Чодо с одной стороны, а Ловец и Афганец — с другой.

Попаданец стремительно выскочил из-за молодой елочки и оказался рядом с ефрейтором. Его левая рука четко легла на лицо немца. Рот был теплый и влажный. Пахнуло табаком. А нож в правой руке Ловца в этот момент вошел под ребра снизу-вверх, вспоров сердце. И тело оккупанта дернулось, как дергается рыба на крючке. Немец захрипел. Звук был тихий, булькающий, и Ловец почувствовал, как горячая кровь потекла по его пальцам, по запястью, по рукаву. Он прижал тело к себе, не давая ни издать звуков в агонии, ни упасть, загремев оружием. Потом осторожно опустил на землю уже труп.

Глаза ефрейтора остались открытыми. В них застыло удивление. Словно он не мог поверить, что это происходит с ним. Что это происходит сейчас. Что это происходит вот так неожиданно. Ведь он даже не успел испугаться, как уже умер.

Рядом Чодо и Смирнов работали со своими двумя противниками. Быстро, бесшумно, с той страшной и методичной точностью, с какой охотники добивают подранков. Один удар ножом. Второй. Тела оседали, как мешки с песком.

Ловец взял четвертого, который до этого спал возле пулемета, но начал просыпаться. Он попытался крикнуть. Его рот открылся, но звук не вышел, потому что левая ладонь Ловца уже была у него на лице, а нож в правой руке попаданца уже делал свою работу, проникая в тело и пробивая сердце своим острием. Немец забился в агонии, захрипел, его пальцы скребли по земляной стенке окопа, оставляя темные борозды. А потом он затих навсегда.

Все было кончено за несколько секунд. Помощь Афганца не понадобилась. Пес нависал над телами, которые еще минуту назад были живыми немцами, и принюхивался. А Ловец стоял рядом возле захваченного пулемета, разглядывая трофей и думая о том, что только что забрал жизни у этих немцев, которые больше никогда не увидят своего дома, свою мать, свою девушку, свою Германию. Впрочем, агрессоры получили то, что заслуживали, когда решились на свой блицкриг против русских.

— Четко сработали, — сказал он хрипло. — Обыскать. Забрать документы, карты, все полезное. И идем дальше.

Пока бойцы работали, Ловец всматривался в ночной лес и слушал, как где-то далеко ухают орудия. Мерно. Ритмично. Как сердце огромного больного зверя, который ворочается в своем логове и не может уснуть.

* * *

Они шли еще два часа. Через перелески, через овраги, через заброшенные поля, где прошлогодняя стерня торчала из земли, как щетина на небритом лице. Близился рассвет. Роса оседала на маскхалатах, на оружии, на лицах. Холод в мокрой одежде, которую негде было просушить после форсирования болота, пробирал до костей. Ловец чувствовал, как промокшие сапоги хлюпают при каждом шаге, как пальцы ног онемели, как спина ноет от холода и напряжения.

Но они упорно шли вперед. Шли, потому что надо было. Потому что приказ. Потому что где-то потерялся Сова со своим отрядом. Потому что рокада, используемая врагами, требовала диверсий. Потому что тысячи красноармейцев сидели в окопах по ту сторону фронта и ждали.

Командиры ждали, что разведка вернется и скажет: вот здесь слабое место. Вот здесь можно прорваться. Вот здесь немцы не ждут удар. И тогда пехотинцы снова встанут и побегут вперед. И может быть, не все из них лягут в эту землю навсегда. Может быть, больше станет тех, кто доживет до Победы…

Ловец думал об этом. И такие мысли как занозы застревали в его сознании, в сердце, в душе. Он не мог их вытащить. Не мог закрыть глаза и сделать вид, что их нет. Потому что они были. Потому что он знал будущее. Знал, что в этой земле под Ржевом лягут сотни тысяч. Что в его времени, в его мире, об этой битве будут говорить шепотом, как говорят о чем-то стыдном и запретном. Что постаревшие ветераны будут отводить глаза и молчать, когда их спросят о Ржеве. Что в учебниках будет всего несколько строк на эту тему. Несколько пустых фраз прикроют гибель многих тысяч…

И попаданец преодолевал. Он вел разведчиков сквозь холодную ночь, сквозь всю эту грязь и холод. Вел за собой, потому что не мог не вести, не мог не попытаться изменить хоть что-то к лучшему.

* * *

Рассвет застал их в полуразрушенном блиндаже, на линии прошлогодних окопов, заброшенных на опушке леса, когда фронт покатился дальше. Блиндаж был наполовину разрушен попаданием снаряда: крыша с одного угла провалилась, бревенчатые стены перекосило, в дальних углах еще лежало немного снега, который пока не растаял, спрятанный от солнца. Но земляные стены и часть крыши все еще стояли. И это было неплохое укрытие. Ловец расставил часовых, которые сменяли друг друга каждые два часа, и приказал всем отдыхать.

Бойцы расселись по углам, привалившись спинами к бревнам. Кто-то сразу закрыл глаза. Кто-то сидел и смотрел в одну точку, как смотрят люди, которые слишком долго были на ногах и слишком устали. Скоморохов достал из вещмешка кусок засохшего хлеба и начал жевать, медленно, механически, не чувствуя вкуса. Ветров во сне обнимал свою рацию, как обнимают ребенка, и его глаза были закрыты.

Ловец не мог уснуть. Он сидел у стены, прислонившись затылком к холодному бревну, и смотрел в провал крыши, где серело предрассветное небо. Первые лучи солнца еще не появились, но тьма уже отступала, разжижалась, становилась не черной, а серой. Пепельной, как зола после пожара.

Афганец лежал рядом, положив голову на лапы. Пес не спал. Его уши поворачивались, ловя каждый звук. Ловец протянул руку и погладил его по голове. Шерсть была мокрой, холодной, но внутри под пальцами чувствовалось тепло живого тела.

— Дружище, — прошептал Ловец. — Мы еще далеко от цели. Придется потерпеть.

Афганец поднял голову и посмотрел на него. В его темных глазах было что-то, чего не бывает у обычных собак. Понимание. Сочувствие. Та тихая, молчаливая преданность, которая не нуждается в словах. Пес ткнулся носом в ладонь хозяина и снова опустил голову на лапы.

Ловец закрыл глаза. Но сон не шел. Перед внутренним взором стояли мертвые на болотном острове. Молодой парнишка с раскинутыми руками. Провалы на месте глаз. Страшная улыбка сквозь обклеванные облезлые губы… И слова, которые он не успел сказать. Кому? Матери? Любимой девушке? Другу? Себе самому?

«Прости, — подумал Ловец. — Прости, что лежал тут два месяца под снегом, и никто не пришел хоронить. Прости, что война обошлась с тобой вот так. Что забрала тебя и бросила в грязь, как ненужную вещь. Прости».

Попаданец знал, что это бессмысленно. Мертвые не слышат ни слов, ни мыслей. Мертвым не нужны извинения живых. Но он не мог не думать об этом. Не мог не чувствовать эту тяжесть, которая давила на сердце. Тяжесть памяти. Тяжесть знания. Тяжесть того, что он пришел из будущего и знал, чем все закончится, но не мог изменить то, что уже произошло.

Он не мог вернуть этих людей к жизни. Не мог сказать им: «Не ходите в атаку на немецкие пулеметы. Не вставайте из окопа. Ждите. Скоро придет помощь и все кончится хорошо». Потому что он точно знал, что помощь не придет. И что война быстро не закончится. Еще очень долго будет она перемалывать людей. Еще долго будут матери получать похоронки. Еще долго будут вдовы стоять у дверей и ждать погибших мужей…

Глава 13

Плац батальона СС, расквартированного под Сычевкой, встретил Зибера и Горбина промозглым апрельским ветром. Гауптштурмфюреру Францу Зиберу предстояло набрать в этом месте новый отряд. Он больше не собирался связываться с прибалтами, которые проявили себя в прошлый раз плохими бойцами. Теперь он делал ставку исключительно на арийцев. Новому отряду предстояло идти в сторону Ржева, который еще недавно был самым обычным городком, а теперь превратился в символ немецкого сопротивления, в настоящую неприступную крепость у истоков великой русской реки Волги.

Сычевка выглядела уныло. Немногочисленные жители, оставшиеся в ней, были запуганными, с потухшими взглядами. Они, казалось, уже не помнили, что такое жить без страха. Повсюду висели объявления, что за неповиновение оккупационным властям и за помощь партизанам последует расстрел. Наполовину разрушенная боями и бомбежками Сычевка с обгорелыми остовыми домов и редкими фигурами прохожих, которые спешили по своим делам, стараясь не смотреть в глаза оккупантам, производила тягостное впечатление.

Они приехали немного раньше намеченной встречи. Зибер ждал, посматривая на часы. Он задумчиво разглядывал пустынный плац. В кармане его кителя лежал приказ за подписью генерала Вальтера Моделя, который давал право набирать людей из любых подразделений по своему усмотрению. Это была его маленькая свобода выбора. Его шанс собрать наконец-то по-настоящему эффективную команду. Его последняя попытка доказать командованию, чего он стоит на самом деле.

Рядом с Францем Зибером стоял Всеволод Горбин. Молодой русский граф выглядел бледным и осунувшимся. Его аристократическое лицо с тонкими чертами выдавало усталость человека, который слишком долго смотрел в глаза смерти и не находил утешения в мирной жизни. Он держался прямо, но в его выражении лица чувствовалась та особая обреченность, которая появляется у людей, вынужденных жить среди тех, кто считает их ниже себя.

— Герр гауптштурмфюрер, — тихо спросил Горбин, нарушая молчание. — Вы уверены, что хотите набирать новых людей именно здесь? Я слышал об этом карательном батальоне страшные слухи. Очень недобрая слава ходит о них среди местного населения…

Зибер медленно повернулся к нему. Его лицо, худое и заостренное, с глубокими морщинами у губ, выражало ту холодную уверенность, которая появляется у человека, принявшего окончательное решение.

— Я больше не доверяю прибалтам, Всеволод, — сказал он, и голос его звучал твердо. — Они воюют за паек и страх. А мне нужны те, кто воюет за идею. За веру в великую Германию и предназначение немцев командовать всеми другими народами. Мне нужны арийцы. Чистокровные, преданные фюреру до конца, без малейшей тени сомнения.

Горбин опустил глаза. Внутри него поднялась волна горечи. Он знал, что для этих «чистокровных арийцев» он сам — лишь унтерменш, недочеловек. Ведь он тоже русский, пусть и с графским титулом. Но он не мог позволить себе проявить хоть малейшее возражение. Не сейчас, когда он полностью зависел от Зибера и прочих немцев. Не в это ужасное время, когда его родители, изгнанные с родовых земель, вынужденно скитались по чужим землям, влача жалкое существование, лишенные всего. Их родовое имение под Нижним Новгородом было конфисковано большевиками после революции, в восемнадцатом году. Хорошо еще, что вовремя унесли ноги, эмигрировали в Европу на последние деньги. Другие из их родни не смогли и этого сделать, распрощавшись с жизнью в гражданской войне…

— Я понимаю ваш выбор, герр гауптштурмфюрер, — сказал Горбин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Я сделаю все, чтобы помочь вам.

* * *

Вскоре точно в условленное время к ним подошли люди по списку, согласованному заранее. И Зибер наблюдал за их построением. Перед ним выстроились двенадцать человек. Отбор по личным делам был жестким. И теперь Франц лично проверял каждого, вглядываясь в их лица, оценивая фигуры, задавая вопросы об их происхождении и об их отношении к расовой теории фюрера. Эти эсэсовцы не были простыми солдатами. Зибер выбрал настоящих хищников.

В центре строя стоял обершарфюрер Клаус Фашер. Высокий, сухой и жилистый, с бледным лицом и глазами цвета выцветшего льда. Он был снайпером и мясником в одном лице, потому что происходил из семьи баварского мясника и занимался разделкой туш с малолетства. Его руки, — длинные, сильные и ловкие, — привыкли держать винтовку так же естественно, как другие держат ложку. Фашер смотрел на Зибера с выражением холодного превосходства, словно оценивая, достоин ли этот офицер командовать им.

Рядом с Фашером стоял унтершарфюрер Хорст Хофтман. Радист и связист, технарь до мозга костей из семьи промышленных рабочих Кельна. Высокий и коренастый с озабоченным выражением лица и чуткими пальцами, которые даже в покое что-то перебирали, словно настраивали невидимый передатчик. Он был умником, тем, кто обеспечивал связь, шифрование и расшифровку сообщений.

Остальные, — еще десять человек, — выглядели не хуже: все высокие, с хорошо развитой мускулатурой, светловолосые, с отличной выправкой, которая выдавала в них бойцов, прошедших не один месяц тренировок. Они стояли молча. Но их глаза смотрели на Горбина с плохо скрываемым презрением.

— Это наш переводчик, — представил его Зибер. — Граф Всеволод Горбин. Он будет сопровождать нас в рейдах и помогать с допросами русских. Он хорошо знает местные особенности. Относитесь к нему с уважением.

Фашер недобро усмехнулся. И в этой его усмешке было столько высокомерия, что Горбин почувствовал себя неловко.

— Граф, значит, — протянул Фашер, окидывая Горбина презрительным взглядом с ног до головы. — А я думал, всех русских графов большевики перестреляли. Неужели остался один, как одинокий таракан в пустой избе?

В строю послышались смешки. Горбин сжал кулаки, почувствовав, как его щеки вспыхнули румянцем от унижения. Но он промолчал, проглотив сравнение с тараканом, потому что знал, что любая попытка возразить лишь усугубит ситуацию. Он смотрел на этих людей, на их светлые волосы и холодные серые и голубые глаза, и внутри него поднималась темная волна ненависти.

Они презирали его за то, что он русский и кареглазый. Но они не понимали одного: он ненавидел большевиков так же сильно, как и они. Даже сильнее. Потому что большевики были его кровными врагами. Они отняли у его семьи все: дом, землю, состояние, будущее. Они поубивали его дядьев, сделали его родителей изгоями, лишили имени и статуса на Родине, превратили в беженцев, вынужденных вечно скитаться на чужбине…

— Фашер, — голос Зибера прозвучал резко, как удар хлыста. — Следи за своим языком! Граф Горбин — мой верный соратник. Он только что вернулся вместе со мной из рейда в Можайск. И если кто-то еще позволит себе оскорбительные высказывания в его адрес, я лично позабочусь о том, чтобы этот человек понес наказание.

Зиберу в новом отряде не нужны были распри, потому он сразу пресек недовольство присутствием Горбина. Фашер скривился, но промолчал. Его глаза сверкнули ненавистью, но он знал, что перечить этому гауптштурмфюреру, подчиняющемуся лично генералу Моделю, — это верный способ умереть не геройской смертью истинного арийца, а где-нибудь в грязи, забытым всеми.

Горбин стоял неподвижно, глядя на Фашера и других эсэсовцев, которые недобро смотрели в его сторону. В его голове пронеслась мысль: «Они презирают меня. Всех нас. Всех русских. Даже таких, как я, кто добровольно перешел на их сторону. Они используют нас, как используют скот, а потом выбросят, когда мы станем не нужны. И что тогда? Где я буду, с кем и в каком статусе?»

Он не знал ответа. Но он знал одно: он должен идти до конца, раз уж выбрал этот путь. Он должен отомстить проклятым большевикам за свое детство на чужбине, за изгнание родителей, за убийства родственников, за конфискацию родовых земель. Даже если для этого приходится воевать в одном строю с теми, кто считает его существом второго сорта.

* * *

Прошло еще немного времени, и отряд двинулся в сторону линии фронта под Ржевом. Три грузовика «Опель-Блиц» с брезентовыми тентами, в которых разместились двенадцать арийцев из карательного батальона СС, Зибер, Горбин, оружие, снаряжение и припасы, тащились по разбитым весенним дорогам через леса и сожженные деревни. По пути они не раз слышали далекие раскаты канонады. Они знали, что там, на передовой, гибли тысячи людей. Но Зибер не обращал на канонаду внимания. Его цель была конкретна и проста: найти и уничтожить группу советского диверсанта с позывным «Сова», которая уже пару недель действовала в тылу немецкой оборонительной линии «Кенигсберг», периодически взрывая мосты.

Они не доехали до самого фронта, а оставались в полосе лесов за ним. К вечеру прибыли на место, где Зибер приказал разбить лагерь в полуразрушенной деревне. Там к этому времени никого из жителей не осталось. Молодых немцы давно угнали на работы, а стариков расстреляли за помощь партизанам. Вокруг стояла гнетущая тишина, даже не нарушаемая криками ночных птиц, которые покинули все эти места, после того, как война прокатилась по ним еще осенью. Зибер сидел у костра, глядя на карту, разложенную на ящике с продуктовыми припасами. Рядом с ним расположился Хорст Хофтман, настраивающий свою рацию.

— Герр гауптштурмфюрер, — сказал Хофтман, отрываясь от своего занятия. — Из службы радиопеленгации передают, что засекли передатчик. Сигнал идет с северо-востока. Кто-то работает на коротких волнах. Почерк радиста на ключе похож на тот, который фиксировали и раньше в районах действия группы «Совы». Скорее всего, это те самые русские, которых мы ищем.

Зибер поднял голову, и его глаза сверкнули холодным огнем.

— Ты уверен?

— Да, герр гауптштурмфюрер. Вот расшифровка, — радист протянул листок, вырванный из блокнота, испещренный мелким почерком остро наточенным простым карандашом. — Они перехватили несколько сообщений. Кодировка та же, что уже встречалась раньше. Это точно тот самый «Сова». У него есть достаточно мощная рация. Возможно, типа «Север», собранная из американских радиодеталей.

Фашер, стоявший неподалеку, усмехнулся и злорадно прокомментировал:

— Американские детали? Интересно, как они к русским попали? Наверное, по морю привезли. Коммунисты и американские евреи друг друга стоят.

Зибер не обратил внимания на его слова. Он вглядывался в карту, прикидывая расстояние и возможные маршруты.

— Сколько до них?

— Служба пеленгации передает, что километров семь от нас, — ответил Хофтман. — Сигнал идет с северо-востока, это возле большого болота. Там сложная местность.

Зибер поднялся и обвел взглядом своих людей. Все смотрели на него с ожиданием. Эти люди были готовы к охоте.

— Мы выступаем немедленно, — сказал Франц. — Мы пойдем тихо, как тени. Никаких разговоров. Никакого шума. Фашер, ты со своими людьми будешь обеспечивать прикрытие. Хофтман, ты пойдешь с включенной рацией на спине и будешь постоянно на связи со службой пеленгации, чтобы отслеживать место нахождения рации Совы, как только он снова выйдет в эфир. Горбин, ты будешь рядом со мной. В любой момент мы можем наткнуться на русских.

Горбин кивнул. Он тоже почувствовал охотничий азарт.

* * *

Они двигались сквозь ночной лес почти бесшумно друг за другом, словно стая волков. Зибер чувствовал, как его тело, закаленное опытом войны, работает безотказно: ноги ступают четко, дыхание не сбивается, оставаясь равномерным даже при быстром перемещении с приличным грузом за спиной. Готовясь к новому поиску, он восстановил физическую форму постоянными тренировками. И это придавало ему уверенность. Его люди шли за ним, и Франц знал, что они не подведут. Фашер со своими стрелками прикрывал по флангам, готовый в любой момент открыть точный огонь из карабина с оптическим прицелом. Остальные держались в основной группе, приготовив автоматы, готовые к любому столкновению с противником.

Они вышли к болоту на рассвете. Сигнал рации, конечно, давно исчез, но он исходил накануне откуда-то отсюда. И Зибер надеялся, что цель близка. Островок посреди трясины, заросший старыми хвойными деревьями, казался идеальным убежищем. Там, где земля стала вновь твердой, между елок и клочьев тумана в бинокль виднелись верные приметы присутствия противника: догоревший костер, замаскированные под елями шалаши из лапника. Все замерли, всматриваясь в ту сторону, пытаясь разглядеть движение.

Когда они спрятали бинокли и двинулись дальше, серый мутный рассвет едва пробивался сквозь низкие облака, и болото вокруг островка казалось бесконечным — всюду клочья тумана, черная вода, кочки, прошлогодняя трава, камыши и чахлые деревья, скрюченные, словно в предсмертной агонии. Воздух был тяжелым и влажным, пахло гнилью и тиной. Зибер пошел в сторону острова на болоте первым, чувствуя, как сапоги вязнут в жидкой грязи, отделяющей этот клочок суши от болотного берега, но почти не замедляя шага. За ним, растянувшись цепью, двигались его люди — стая двуногих хищников, готовых к убийству.

Фашер прикрывал левый фланг, его карабин «Маузер», оснащенный оптическим прицелом, был направлен в сторону островка. Он не сводил глаз с больших старых елей, за которыми, похоже, находился лагерь «Совы». Горбин шел позади Зибера, стараясь не отставать. Сердце молодого графа нервно колотилось, но он заставлял себя сохранять спокойствие. Он чувствовал, что скоро все решится в этой их новой охоте.

Островок приближался. Уже можно было и без биноклей разглядеть силуэты шалашей, замаскированных ветками, и остатки костра с горячими углями под большой елкой, дым от которого все еще поднимался, рассеиваясь между еловых лап. Зибер поднял руку, и отряд замер.

— Тихо, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Фашер и Горбин, вы со мной. Остальные окружают. Никакого шума. Мы возьмем их живыми, если получится.

Он сделал несколько шагов вперед и уже почти ступил на твердую землю, когда тишину разорвал крик, который издал русский часовой, наконец-то заметивший движение в легком утреннем тумане на болоте:

— Тревога! Немцы!

Почти сразу же воздух раскололся на части. Пулеметная очередь прошила кусты, и один из арийцев, не успев даже вскрикнуть, рухнул в грязь с пробитой грудью. Его тело дернулось в предсмертной судороге и застыло. Горбин рванулся вправо, укрываясь за ближайшим стволом старой сосны. С островка полетели гранаты. И в ушах зазвенело от грохота. Вокруг уже свистели винтовочные пули, и где-то слева застрочил автомат.

— Окружить их! — заорал Зибер, и его голос, перекрывая шум стрельбы, прозвучал как удар хлыста. — Не дать уйти! Горбин, кричи им, чтобы сдавались!

Молодой граф громко заорал из-за дерева, что они окружены, и сопротивление бесполезно, но красные диверсанты, оказавшиеся в маленьком лагере на болоте, не собирались сдаваться. Их оказалось всего трое. Но они бились с такой яростью, будто их там было тридцать. Один из них лежал под елкой у входа в шалаш и поливал пространство огнем из ручного пулемета. Второй, сразу же раненный в левое плечо, но не сломленный, метко отстреливался из винтовки, целясь в каждый силуэт, который мелькал между деревьями на кромке берега болотного островка. Третий стрелял из автомата короткими очередями.

Зибер видел, как еще один его боец, молодой штурмманн, попытался обойти шалаш под старой елкой справа. Он выскочил из-за сосны, пробежал несколько метров по направлению к елке, но тут же был сражен очередью. Он упал, и из его горла хлынула кровь, заливая прошлогоднюю листву.

— Они не сдаются! — крикнул кто-то из арийцев сзади, и в его голосе слышалось недоумение. — Что за черт!

Фашер залег за поваленным деревом. Он хладнокровно прицелился и выстрелил. Пуля вошла в правое плечо тому самому пулеметчику, который вел огонь из шалаша. Русский дернулся, но попытался повернуть пулемет левой рукой, и в этот момент Фашер послал вторую пулю, попав прямо в голову. Тело русского осело и замерло в луже собственной крови. А немецкий снайпер застрелил насмерть и второго, который до этого продолжал отстреливаться из винтовки.

Остался только один. Он уже не стрелял из автомата, потому что патроны закончились, а перебитая правая рука, простреленная немецкой пулей, повисла окровавленной плетью. Он стоял на коленях возле толстого елового ствола, и в левой руке он держал пистолет. Его лицо было перекошено от боли и ярости. А рядом с ним лежали его убитые товарищи.

— Бросай оружие! — крикнул Горбин. — Ты окружен! Сдавайся! Если скажешь, где Сова, мы сохраним тебе жизнь!

Но в глазах этого красного была такая ненависть, что Горбин на мгновение опешил. Он видел такую ненависть раньше в глазах тех большевиков, которые предпочитали смерть позорному плену.

— Сова ушел, — ответил раненый, голос его был хриплым, но в нем звучала издевка. — Он ушел, и вы, фашисты, никогда его не найдете…

Внезапно он повернул пистолет к себе и, выстрелив в висок, упал замертво.

Глава 14

Лес возле станции Панино встретил апрельское утро глухой настороженной тишиной. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, и теперь с веток тяжело, с неохотой падали последние капли, разбиваясь о пожухлую прошлогоднюю листву с влажным чавканьем. Где-то далеко, за километрами леса и болот, ухала артиллерия. Пушки стреляли глухо, ритмично, отчего звуки со стороны фронта казались биением больного сердца какого-то гигантского сказочного зверя, который никак не мог успокоиться.

Полина стояла у входа в большую палатку медпункта, вглядываясь в ту сторону, где за стеной деревьев скрылся отряд. Там, где-то вдали, был сейчас Коля. И он ушел в свой разведывательный поиск без нее! Он приказал ей остаться. Категорично. Безапелляционно. Говорил с ней так, как начальники говорят с подчиненными. И совсем не тем тоном, каким нужно говорить с женщиной, с которой совсем недавно целовался под разрывающимися бомбами. Думая об этом, она прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови.

— Поля, ты чего застыла? — раздался за спиной голос Вали. — Там раненых привезли с передовой. В госпитале на станции мест уже нету, эшелоны переполнены, так сюда решили подкинуть, чтобы нам скучно не было. Принимать надо. Нужна твоя помощь.

Полина моргнула, возвращаясь в реальность. В этом была ее собственная война: не рейды за линию фронта, не перестрелки и рукопашные схватки, а эта бесконечная, изматывающая медицинская работа: перевязки, раны, бинты, кровь, запах карболки и смерти, который въедается в кожу так, что не отмыть даже через месяц.

Она резко развернулась и пошла к санитарному грузовику, стараясь, чтобы шаги были твердыми и уверенными. Полина никому не собиралась жаловаться, что сердце сжалось от нахлынувшей тоски и обиды в холодный колючий ком. Для всех она оставалась старшим санинструктором Особого отряда. И она, как комсомолка, должна быть примером. Так она для себя решила.

* * *

День тянулся медленно, как патока. Полина работала, не поднимая головы. Перевязки, очистка ран от гноя, смена повязок, уколы. Она двигалась механически, но четко, как заведенная машина. Руки делали свое дело, а мысли кружились где-то там, за линией фронта, в той неизвестности, куда в ночи ушел Ловец.

— Полина, — тихо сказала Валя, подойдя к ней сзади и коснувшись плеча. — Ты перевязываешь раны одному бойцу уже третий раз. Ты сегодня совсем не глядя работаешь.

Полина замерла, посмотрела на свои руки и увидела, что она действительно машинально делает нечто странное: наматывает свежий бинт поверх старого, уже пропитавшегося сукровицей. Недопустимая ошибка для старшего санинструктора.

— Прости, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо. — Я задумалась.

— Опять о Коле? — спросила Валя. — Не переживай. Он вернется. Он же Ловец. Он всегда возвращается.

Полина криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Валя вздрогнула.

— Дело не в том, вернется ли он, Валя. Он обязательно вернется. В этом я даже не сомневаюсь. Дело в том, что он не взял меня с собой. Он оставил меня здесь, как вещь, которую нужно спрятать куда-то подальше, потому что она ценная и хрупкая. Я для него — такая вещь. Но не боец…

— Поля, ну что ты, — попыталась возразить Валя. — Не бабское это дело…

Но Полина перебила ее.

— Ты знаешь, что я была в плену? Что я прошла через этот проклятый лагерь под Вязьмой? Что я видела, как умирают люди от голода, как немцы расстреливали тех, кто не мог идти? Я выжила. Мне повезло, что коля пришел и освободил меня. А я не сломалась. Я думала, что стану ему боевой подругой… Как Клавдия… А он говорит мне вчера: «Оставайся. Здесь безопасно». Безопасно! — она почти выкрикнула это слово, но осеклась, оглянулась на раненых, и понизила голос до шепота. — Да здесь, в этом лагере, безопасно только в могиле, Валя! Немцы бомбят, самолеты их летают и стреляют, а могут и войсками прорваться к станции. От фронта ведь недалеко совсем… А Коля хочет меня здесь спрятать. Он не верит в меня. Он не видит во мне ту, кто может стоять рядом в бою. Я для него не Клавдия…

Она замолчала, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Но она решила, что не заплачет. Не здесь. Не сейчас.

Валя взяла ее за руку, заглянула в глаза и сказала, пытаясь утешить:

— Он просто боится за тебя, Поля. Это не неверие. Это любовь.

— Любовь, которая душит, — тихо ответила Полина. — Это не настоящая любовь. Это словно клетка.

* * *

К вечеру в лагерь непонятно зачем наведался Синицын. Полина услышала его голос возле подъехавшей машины еще издалека: громкий, начальственный, с теми фальшивыми бархатными нотками, от которых у нее внутри все переворачивалось. Она стояла у костра напротив своего палаточного лазарета, помешивая в котелке что-то, похожее на суп, и надеялась, что дивизионный комиссар пройдет мимо.

Он не прошел.

— А вот и наша красавица! — раздалось за спиной.

Полина медленно обернулась. Синицын стоял в двух шагах от нее. В своей идеально вычищенной шинели, с аккуратно зачесанными назад волосами, забранными под новенькую фуражку, он выглядел франтом. За ним топтались шофер и заместитель, но Синицын махнул им рукой, и они сразу же куда-то исчезли в наступающих сумерках. И он снова обратился к Полине:

— Ты, я смотрю, загрустила совсем. Майор-то твой в новый поиск ушел, бросил тебя тут одну. Нехорошо. Не по-джентльменски.

Полина сказала прямо:

— А вы, что же, по-джентльменски поступаете, когда приходите сюда, пока моего Коли нет? На что вы надеетесь?

Она замолчала, глядя на него. А он уставился на нее. Она даже не рассчитывала услышать внятный ответ. В глазах Синицына было то же самое, что и всегда: масляное и самодовольное выражение человека, который чувствует свою безнаказанность.

— У меня плановая боевая работа, товарищ старший санинструктор, — сказал он. — Я приехал, чтобы проинспектировать новый временный лазарет, созданный на базе Особого отряда. Надо определиться со снабжением, помочь с довольствием от нашей дивизии.

— Ну, так инспектируйте и определяйтесь, — сказала Полина ровным, холодным голосом. — А меня раненые ждут.

— Раненые подождут, — усмехнулся Синицын, подходя ближе. — У меня к тебе разговор, Поля. Важный. О твоей дальнейшей судьбе.

— Моя судьба меня устраивает, — проговорила она, отступив на шаг.

— Я так не считаю, — он понизил голос, и его тон стал почти доверительным. — Ты думаешь, я забыл, как твой Епифанов меня унизил? Не забыл. И не прощу ему этого. Но я не мстительный, Полина. Я человек понимающий. Ты ведь не виновата, что твой майор — грубый трамвайный хам. Ты другая. Ты заслуживаешь лучшего. Ты умная и красивая девушка…

— Идите вы со своими пошлыми комплиментами! — сказала она резко, и голос ее дрогнул, скорее от бешенства, чем от страха.

— Что, так сразу и идти? — Синицын усмехнулся, и в этой усмешке было что-то скользкое, нехорошее. — А если я скажу, что могу отправить тебя в тыл? В Москву. В один из центральных госпиталей, где ты сможешь работать спокойно. Без этих рисков войны. Без эвакуаций раненых под огнем на передовой. Без всей этой грязи. Хочешь?

Он сделал к ней еще шаг, и его рука потянулась к ее плечу. Полина отшатнулась, но наткнулась спиной на ствол сосны. Она была зажата между деревом и этим человеком. И в этот момент она поняла: Синицын не уймется. Никогда. Пока кто-нибудь не остановит его. Или пока она сама не остановит.

— Я сказала: убирайтесь, — повторила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Не подходите. Вы мне не нравитесь!

— Зато ты мне нравишься, — протянул Синицын, наклоняясь к ней. — Я же по-хорошему. Я же помочь тебе хочу…

— Сейчас закричу, и все сюда прибегут, — предупредила Полина.

* * *

— Оставьте девушку в покое, товарищ Синицын! — Внезапно мужской голос раздался сбоку, и в нем слышалось столько спокойной уверенности, что Синицын вздрогнул. Он отпрянул от Полины, обернулся и увидел старшего политрука Вербицкого. Тот стоял в десяти шагах и смотрел на дивизионного комиссара с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрением.

— Вербицкий, — скривился Синицын. — Ты что, решил в рыцари записаться? Она же сама…

— Я сказал: отпустите Полину, — повторил Вербицкий, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Вы же коммунист, товарищ дивизионный комиссар. Вот и ведите себя соответственно. Высоко морально.

Синицын медленно отступил, но не опустил глаз. Он смотрел на Вербицкого с ненавистью.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, Семен? Ты выступаешь против дивизионного политотдела!

— Я выступаю против свинства, — спокойно ответил Вербицкий. — В каком бы виде оно ни являлось. А теперь — уходите. Я не хочу, чтобы пришлось поднимать этот вопрос на партсобрании.

Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И в этом было больше силы, чем в любых криках. Синицын поджал губы, зыркнул на Полину, потом на Вербицкого, развернулся и пошел прочь, бросив на ходу:

— Я запомню это, Вербицкий. Ты пожалеешь!

А когда его фигура скрылась в темноте, Полина выдохнула с облегчением, но и с горечью одновременно. Вербицкий подошел к ней и спросил:

— Ты как, Поля?

— Спасибо, Семен Семенович, — сказала она, стараясь, чтобы голос не задрожал. — Я даже не знаю, как бы прогнала этого борова. Если бы не вы.

— Не надо благодарить, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость. — Это моя работа. Настоящий политрук обязан следить за здоровым климатом взаимоотношений внутри боевого коллектива. Вот я и слежу. И еще… — он помолчал, глядя на огонь под котелком с супом, — Коля оставил тебя здесь не потому, что не ценит. Он боится потерять. Мы все боимся. На войне терять женщин и детей — это самое страшное, что может произойти.

Полина посмотрела на него. В лице комиссара, обожженного страшной бойней в Мончаловском лесу, в его глазах, которые видели смерти столько, сколько мало кто видел за всю жизнь, она прочитала что-то важное: он понимал, он точно знал, что такое страх, что такое любовь и что такое терять близких.

— Я понимаю, — сказала она. — Но я не хочу быть той, кого теряют. Я хочу быть для Николая боевой подругой. Той, которая идет в бой вместе с ним. Которая честно разделяет опасности. И, если я останусь здесь, а он не вернется, я себе этого никогда не прощу.

Вербицкий посмотрел на нее пристально. Потом кивнул и проговорил:

— Хорошо. Я скажу ему об этом, когда он вернется. Если не возражаешь.

— Скажите, — тихо ответила Полина. — Если он еще раз оставит меня в тылу, я обижусь и напишу рапорт о переводе в другой отряд. Но я больше не хочу быть, как испуганный кролик, посаженный в клетку. Я не боюсь смерти, и сама решу, где мне воевать и в каком качестве.

* * *

Когда ночь опустилась на лагерь, Полина сидела у костра и смотрела на угли. Где-то там, в опасном лесу за линией фронта, ее любимый человек шел по следу пропавшего Совы. А здесь, в тылу, оказывается, имелись внутренние враги. Даже не предатели, а опасные интриганы, которые плели свои мерзкие сети. Она думала о Синицыне. О том, что он не уймется. Этот человек обязательно будет мстить мелко и подло. Он будет ждать удобного момента. И тогда он найдет способ навредить. Не ей, так Ловцу. Не Ловцу, так Вербицкому. Синицын явно из тех, кто не прощает унижений.

«Значит, мне нужно быть готовой ко всему, — подумала она. — Нужно стать сильнее и научиться играть в подобные игры. Нужно уметь себя защищать не только оружием, но и словом».

Она закрыла глаза, и перед ней возник план. Нечеткий, рискованный, но единственно возможный. Если Синицын решит ударить — она должна быть готова ударить первой. И написать на него донос раньше, чем это сделает он сам…

Тут ее мысли прервал знакомый голос:

— Полина!

Она вздрогнула и обернулась. Из темноты к костру вышел майор Салов. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство.

— Товарищ майор? — удивилась она. — Вы не спите?

— Не спится, — ответил он, садясь на бревно напротив. — Думаю. О делах. О людях. О том, как трудно иногда отличить врага от друга, когда все в одинаковых шинелях.

Он помолчал, потом посмотрел на нее прямо.

— Я видел, как Синицын приставал к тебе. И как Вербицкий его отогнал. Ты знаешь, что это не кончится, да?

— Знаю, — кивнула Полина. — Он будет ждать удобного момента, чтобы попробовать снова.

— Да. Он будет ждать, — согласился Салов. — Но я хочу, чтобы ты знала: если он переступит черту, обращайся ко мне.

Полина посмотрела на него с удивлением. Этот холодный особист, который всегда казался ей бесстрастным исполнителем приказов, вдруг сказал нечто неожиданное, — тихо, по-человечески.

— Почему вы заступаетесь за меня? — спросила она прямо.

Салов усмехнулся горько, безрадостно и поведал:

— Потому что у меня была жена. Тоже медицинская сестра. Тоже молодая и красивая. Поженились перед самой войной. Погибла она в сорок первом под Вязьмой. Ее тоже я хотел спасти. Уговорил ее начальство, чтобы оставили в госпитале с ранеными, чтобы не рисковать на передовой. А когда немцы прорвались в тыл, окружив наших под Вязьмой, они расстреляли весь медицинский персонал вместе с ранеными бойцами. И моя жена погибла. В тылу. До сих пор корю себя, что настоял тогда… Но… От войны и от судьбы не спрячешься…

Он замолчал, глядя в огонь, потом проговорил:

— Я не хочу, чтобы такая грустная история повторялась… Ты — хороший санинструктор. Но ты еще и взрослый человек. И ты имеешь право выбирать, где и как приближать победу. Если Синицын не понимает этого, — он дурак.

— Он не дурак, — тихо ответила Полина. — Он просто приставучий мужик…

— Тогда пусть знает, что я могу поставить его на место, — сказал Салов, вставая. — Я — не Вербицкий. У меня другие полномочия. И другие методы. Если снова приставать начнет, скажи, что пожалуешься мне. И он отстанет.

Особист развернулся и ушел в темноту, оставив Полину одну у костра. Она сидела и думала о том, что сказал ей этот странный, обычно молчаливый человек. И предложение помощи с его стороны было, конечно, приятной неожиданностью. Она отошла от костра и вдохнула полной грудью сырой апрельский воздух. Лес шумел над головой, и где-то далеко снова ухали пушки. Война продолжалась. И она не собиралась быть пассивным наблюдателем.

Она собиралась жить и бороться, думая о том, что, если ей суждено погибнуть, то не смиренно в тылу, а с гордо поднятой головой на передовой. И теперь она знала: когда Ловец вернется, их разговор будет совсем другим. Она больше не позволит решать за себя. Она сама будет выбирать свой путь. И если он не захочет идти рядом, значит, он не тот, за кого она его принимала. Но она надеялась, что он — тот. Она надеялась, что он поймет и возьмет с собой в новый поход. Потому что это — ее война тоже.

* * *

А в лесу за линией фронта отряд Ловца продвигался к своей цели. Попаданец снова шел вперед, вглядываясь в темноту и думая о том, как вернется и скажет Полине: «Теперь ты всегда будешь рядом со мной». Но это будет потом. А пока вокруг продолжалась война. И в этой войне каждый боролся за то, чтобы выжить, и чтобы победа была на его стороне.

Глава 15

Болотный островок пах смертью. Запахи пороха и крови смешивались с гнилостным дыханием трясины. И эта смесь казалась густой и почти осязаемой, повиснув в утреннем воздухе клочьями тумана, который не спешил рассеиваться даже под лучами весеннего солнца.

Франц Зибер стоял среди тел, рассматривая поле недавнего боя с холодным расчетливым спокойствием. Его сапоги прилипали к черной грязи, смешанной с гниющими прошлогодними травами, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на двоих погибших в бою арийцев, на еще двух раненых немцев и на трех убитых русских. И ни одного пленного. Русские сражались до последнего, и они выиграли время для своего командира. Зибер сжал кулаки. Эти большевики сражались отчаянно, предпочитая смерть плену.

Своих раненых быстро перевязали. И раны у обоих, вроде бы, не вызывали опасений. Ноги целы. Движение продолжить смогут, а это главное. Зибера больше интересовало, куда же направился Сова?

— Тщательно осмотрите трупы, — приказал гауптштурмфюрер. — Карманы, документы, оружие. Их шалаши. Важна каждая зацепка, каждый клочок информации. Это была всего лишь группа прикрытия, и нам надо понять, куда ушел сам Сова, и сколько с ним осталось людей. Найти любые следы по периметру островка. Они не могли исчезнуть просто так. Возможно, тут есть какой-то тайный путь через болото, и они ушли через топь?

Не прошло и пяти минут после боя, а Фашер уже копался в вещах одного из убитых русских. Он делал это с той же методичной тщательностью, с какой, наверное, разделывал туши в баварской мясной лавке своего отца. Его длинные пальцы, испачканные кровью, перебирали содержимое карманов мертвеца, выворачивали его вещмешок.

— Ничего интересного, документов нет, — бросил он через плечо. — Обычный красноармейский набор. Немного патронов, зачерствевший хлеб, трофейный шоколад. Шмат сала и печеная картошка. Партизаны, наверное, поддерживали диверсантов снабжением.

Зибер не ответил. Он подошел к другому убитому. К тому, который застрелился последним. Русский лежал на боку, пистолет «ТТ» все еще был зажат в его мертвой руке, а висок был аккуратно пробит пулей. Франц опустился на корточки и осторожно отвел руку убитого, взял пистолет, повертел в руках. Затем расстегнул на мертвеце гимнастерку и нащупал внутренний карман. Там лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

— Горбин, подойди! Ты нужен мне для перевода, — приказал Зибер.

Всеволод подошел. Франц передал ему находку. И солнечный луч, пробившийся сквозь облака и кроны деревьев, осветил потрепанный листок. Горбин развернул его и начал читать. Это было донесение, написанное простым карандашом, адресованное какому-то «Пятому». В нем говорилось о результатах разведки в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Горбин читал, и его лицо медленно менялось. Сначала — простое любопытство. Потом — настороженность.

— Что там? — спросил Зибер.

Горбин перевел. И он наблюдал, как, по мере чтения, на лице Зибера проступала холодная, ледяная ярость, которая заставила его пальцы выхватить бумагу у переводчика так резко, что она едва не порвалась. Гауптштурмфюрер сам пробежал глазами текст, хотя и не знал русский язык столь хорошо, чтобы понимать все нюансы смыслов. Но его знаний хватало, чтобы понять: Горбин не врет, переводит старательно. Тем не менее, Зибер заставил его переводить один из абзацев еще дважды, а потом спросил:

— Как ты думаешь, почему именно у этого человека в кармане лежало подобное донесение? Кем он был? Не самим ли Совой?

— Не думаю, что он был у них главным, я не слышал, чтобы он отдавал приказы, — высказал свое мнение молодой граф. — Возможно, он был радистом, которому дали это донесение для зашифровки и передачи по радио.

Зибер снова заставил Горбина перечитать текст. Там в конце среди сухих строк о расположении немецких дзотов, огневых позиций и минных полей, было упоминание о другом отряде. О том самом, который раньше действовал к югу от Вязьмы. О том, чьи диверсии уже вынудили немецкое командование перебросить дополнительные силы. Об отряде, который возглавлял… Ловец. И этот самый Сова просил прислать тот отряд для помощи и взаимодействия в тылу немецкой оборонительной линии.

— Опять этот Ловец, — прошептал Зибер, и в этом шепоте слышалось столько ненависти, что Горбин невольно отшатнулся. — Возможно, он уже где-то здесь.

Гауптштурмфюрер отошел, сжимая бумагу в руке, и повернулся к своим людям. Все смотрели на него с ожиданием, они ждали нового приказа.

— Слушайте меня, — сказал Зибер, и его голос зазвучал громко и властно. — Мы думали, что охотимся на одного зверя. На «Сову». Но оказалось, что в этом лесу, вполне возможно, есть еще один. «Ловец». Тот самый диверсант, который сорвал наши операции под Вязьмой. Тот, кто вывел из окружения целую армию русских… Он очень опасен…

* * *

Пока одни арийцы хоронили убитых, другие начали обшаривать болотный островок вдоль и поперек. Внезапно Фашер, к которому приклеилось прозвище «Мясник», находившийся в кустах на самом северном краю островка, крикнул:

— Герр гауптштурмфюрер! Я нашел следы!

Зибер подошел к нему и посмотрел туда, куда указывал Мясник. В грязи на самом краю болотной воды виднелись отчетливые следы. Это были не только следы сапог. Это были следы от чего-то тяжелого, что волокли по земле, а затем спустили на воду. Рядом с ними примятая трава указывала на то, что здесь стояли несколько человек.

Зибер опустился на корточки и внимательно осмотрел следы. Но его больше заинтересовали даже не следы сапог, которых тоже оказалось немало в этом кустарнике с набухшими весенними почками первой листвы, но еще все-таки почти голом, а другое: в грязи остались характерные полосы — это волокли резиновые лодки. Судя по глубине следов и их ширине, здесь было, как минимум, две лодки. Может быть, даже три.

— Они ушли на лодках в тумане, — сказал Фашер, и в его голосе прозвучала досада. — По болоту. Здесь везде вода. На лодках они могли уплыть в любую сторону.

Зибер поднялся и оглядел горизонт. Вокруг простирались бесконечные болота, озера и протоки. Разлившаяся в половодье весенняя вода покрыла все вокруг на многие километры. Определить, куда могли уплыть русские, было невозможно. Они могли скрыться в камышах, уйти в лес в любом месте на берегу, или уплыть по любой из небольших речек, множество которых впадало в разлившееся болото с разных сторон. Вариантов для поисков было слишком много.

— Они ушли, — сказал Фашер. — Эти русские твари, как крысы. У них везде норы. Мы их не догоним.

Зибер повернулся к нему, и в его взгляде была такая ледяная ярость, что Фашер на мгновение попятился.

— Мы найдем их, — уверенно сказал Зибер, и его голос прозвучал как приговор. — Мы найдем и убьем каждого. Но сначала мы используем то преимущество, которое у нас есть. Эй, Хофтман, вызывай по радио авиационную разведку! Погода сегодня хорошая. Вот пусть эти орлы Геринга и поищут с воздуха, как следует.

И тут вместо ответа из дальнего шалаша под елкой, куда Хофтман забрался, увлекшись поисками, прозвучал радостный вопль. Он явно наткнулся на что-то интересное. И действительно: из шалаша он выволок русскую рацию. Его умелые руки, привыкшие к радиоаппаратуре любой конфигурации и сложности, быстро ощупали аппарат. Это была коротковолновая рация «Север», достаточно мощная и компактная, чтобы ею могли пользоваться диверсанты. Но радость была недолгой.

— Герр гауптштурмфюрер, — доложил Хофтман, закончив осмотр. — Я нашел их рацию. С ней таблица с шифром и частотами. Но рация повреждена. Радист успел выбросить кварцевый резонатор в болото прежде, чем застрелился. К тому же, батарея села.

Едва обрадовавшись находке, Зибер заскрипел зубами от раздражения. Он сжал зубы, подавляя желание закричать на Хофтмана, хотя и понимал, что рация, которую тот нашел, стала их главным трофеем. Потому он просто повторил свой приказ связаться с авиаторами, добавив к нему и другой: немедленно починить эту рацию, чтобы стало возможным с ее помощью вести радиоигру с русскими.

— Хофтман, — сказал он, и голос его был ледяным. — Ты хорошо знаешь русскую технику. У нас есть запасная рация. И у тебя есть все необходимые детали. Так сделай так, чтобы рация заработала на нужной частоте!

— Я могу попробовать попытаться починить ее, герр гауптштурмфюрер, — ответил радист, и в его голосе послышалась неуверенность. — Но это займет время. И детали нужны определенные…

— Времени у нас мало, — ответил Зибер с раздражением. — Но мы все равно сделаем это! Почини ее, и мы используем эту рацию против русских! Я хочу устроить радиоигру. Мы заставим русских поверить, что это их Сова вызывает… И тогда они придут к нам сами. А мы просто будем ждать, как охотники в засаде.

Он повернулся к своим людям. Мясник Фашер уже стоял рядом, и его глаза сверкали предвкушением.

— Отличная мысль, герр гауптштурмфюрер! Мы сделаем это! — воскликнул Фашер. — Мы переиграем этих русских свиней!

* * *

Когда преодолели болото, утренний лес под Ржевом встретил отряд Ловца сырой и промозглой тишиной. Ветви старых елей нависали низко, цепляясь за плечи и маскировочные халаты, и с них все еще срывались тяжелые капли, оставшиеся на деревьях после ночного дождя. Где-то за горизонтом глухо стреляли пушки. Там война перемалывала очередную порцию жизней. Но здесь, в полосе за фронтом среди болот и разлившихся весенних речек, пока было тихо.

Ловец шел первым. Он ступал бесшумно, привычно выбирая места, где сухая прошлогодняя трава и хвоя не хрустели под подошвами, где можно было пройти, оставляя как можно меньше следов. Афганец двигался впереди, вынюхивая врагов и мины. Его нос поворачивался из стороны в сторону, а уши чутко ловили каждый шорох. Пес был насторожен. Он не раз подавал сигнал тревоги за последние часы, но врага поблизости не было. Только иногда попадались на лесных тропах мины. Ловец не мог понять, как пес их находит, но уже привык доверять безошибочному чутью Афганца на взрывчатку.

Вскоре, убедившись, что врагов поблизости нет, Ловец приказал сделать привал в распадке посреди лесной чащи, заросшей ельником. После тяжелого перехода через болота они все нуждались в том, чтобы обсушиться и принять пищу. Пришло и время для сеанса связи. Потому развернули и радиостанцию.

— Товарищ майор, — прошептал Смирнов, подойдя к маленькому костерку, возле которого грелся Ловец, развесив сырую одежду на еловых лапах и разогревая суп из концентрата в походном котелке. — Ветров перехватил радиограмму. Срочная. Шифр Совы.

Ловец обернулся. Сердце его застучало учащенно. Он встал от костра и подошел к радисту, сидящему на поваленном буреломом бревне у рации под высокой сосной, на которую был закинут провод антенны. Лицо Ветрова было бледным, глаза прищурены. Прижимая к уху наушники, он сосредоточенно слушал, быстро записывал карандашом в блокноте и явно пытался понять что-то важное.

— Что там? — спросил Ловец, когда Ветров сдвинул наушник с правого уха, повернувшись к командиру в ожидании указаний. — Что передают?

Ветров поднял на него глаза. В них читалась смесь удивления и тревоги.

— Товарищ майор, радиограмма от Совы, — сказал он, и голос его дрогнул. — Он сообщает, что его группа попала в окружение в районе старого болота, километрах в шести к югу от нашей стоянки. Сова просит срочной помощи.

Ловец нахмурился. Он смотрел на Ветрова, ожидая продолжения. Но радист молчал, глядя на листок с расшифрованным текстом, и его пальцы слегка подрагивали.

— Ну? — поторопил попаданец. — Что не так? Говори.

Ветров снял наушники, поднялся, вытянувшись перед командиром, и в выражении его лица мелькнула та особая уверенность профессионала, которая появляется, когда человек знает свое дело лучше других.

— Почерк на ключе не тот, товарищ майор, — сказал он тихо, но твердо. — Я запомнил, как работал радист Совы. Помните, мы несколько раз связывались с ним тогда, зимой, когда лагерь с военнопленными освобождали? У того радиста манера передачи другая: особая ритмика, манера нажимать на ключ. Это как почерк. У каждого радиста он свой, особенный. А здесь чувствуется, что ключом работает другой человек. Почерк чужой. Кто-то другой передает сообщение от имени Совы. Не его штатный радист.

Ловец перевел взгляд на радиограмму. Текст был коротким, деловым: «Попали в окружение. Район Ступинского болота. Координаты… Требуется срочная помощь. Сова».

— Подозреваешь, что фальшивка? — спросил Ловец.

— Очень похоже, — кивнул Ветров. — Я не могу утверждать на сто процентов, товарищ майор. Но чутье подсказывает мне, что это ловушка, подстроенная немцами. Слишком все гладко. Слишком вовремя, что ли, он выходит на связь и просит помощи, хотя до этого долго молчал.

Попаданец занервничал. Он стоял, глядя на листок расшифрованной радиограммы, и в голове его проносились мысли, одна страшнее другой. Если это действительно немцы перехватили рацию и шифры Совы, значит, они уже нашли его группу и взяли в плен! Или убили всех и теперь сами используют рацию, чтобы заманить в ловушку других советских разведчиков…

— Судя по координатам, как раз те места, где мы предполагали местонахождение Совы, — сказал Ловец, посмотрев на карту. — Но нужно действовать очень осторожно. Не хочу предполагать худшее. Но, возможно, что это радиоигра немцев… И, в таком случае, бойцы Совы или захвачены в плен, или погибли…

— И тогда понятно, что немцы хотят, чтобы мы пришли как можно быстрее, не раздумывая, — мрачно заметил Смирнов, стоявший рядом.

Ловец обвел взглядом своих бойцов, сидящих вокруг маленького костерка на отдыхе, принимающих пищу и просушивающих одежду. Чодо Баягиров, Петя Скоморохов, проводники-охотники Василий Чичмаркин и Степан Ермолаев, даже пес Афганец, — все уже услышали разговор возле рации и теперь смотрели на командира, ожидая решения. Они были готовы идти в бой, готовы умереть, если понадобится. Но он не хотел бросать их в возможную ловушку.

— Что будем делать, товарищ майор? — спросил Смирнов.

Попаданец молчал долгую минуту. Он взвешивал, прокручивал в голове варианты. Если это действительно ловушка, и он поведет отряд прямо в нее, это будет его вина. И все они погибнут. Но, если Сова действительно в беде, а он проигнорирует сигнал, то не простит себе этого до конца жизни. Угрюмов верил в него. Липшиц верил в него. А теперь и тот самый Сова, который помог спасти Полину, возможно, надеется на его помощь. Или там под видом Совы все-таки немцы?

— Проверим, — сказал он наконец. — Но не пойдем в лоб. Мы прокрадемся осторожно, просочимся по дуге с другой стороны. Мы должны подойти как можно ближе и понять, что происходит в точке встречи. Если это ловушка, то мы уйдем. Если Сова действительно там, то поможем ему, чем сможем.

Глава 16

В стороне от дорог на небольшом бугорке суши посреди болот и речных разливов Франц Зибер стоял над русской рацией и смотрел, как радист Хорст Хофтман колдует над ее внутренностями, соединяя какие-то проводки оловом, расплавленным медным раскаленным жалом походного паяльника, нагретым докрасна в огне костра.

— Сколько еще? — спросил Зибер.

— Полчаса, герр гауптштурмфюрер. Может, минут сорок. Кварцевый резонатор я заменю другими деталями, спаяю обходную схему колебательного контура, но частота будет чуть плыть. Если русский радист опытный, он заметит разницу.

— Пусть заметит, — сказал Зибер, и его губы скривились в холодной усмешке. — К тому времени, когда он поймет, что частота не так стабильна, как обычно, будет уже поздно. Мы передадим всего одно сообщение. Срочное и паническое. Оно станет приманкой. И они придут. Придут обязательно. И тогда…

Он не договорил. Но Клаус Фашер, стоявший рядом и чистивший свой карабин «Маузер», усмехнулся, перебив командира:

— Тогда мы их встретим как надо, герр гауптштурмфюрер. Никто не уйдет. Убьем всех.

Командир отряда собирался все-таки захватить кого-то из русских диверсантов живьем, чтобы допросить, как следует. Но он не стал спорить с Мясником, преисполненным истинно арийского боевого духа. Боевой настрой личного состава Зибер всегда считал важным фактором для победы. И потому он лишь кивнул и посмотрел на юго-восток. Туда, где, по его расчетам, сейчас находился Ловец. Туда, где этот русский диверсант, возможно, шел через болота на выручку к Сове. Но он получит радиограмму от Хофтмана и придет сюда, где скоро начнется настоящая охота на самых опасных зверей в этом лесу: на Ловца и его «призраков».

— Горбин, — позвал Зибер.

Всеволод подошел. Его лицо было по-прежнему бледным, а на скуле темнел свежий синяк. Он ударился о ветку, когда отскакивал с линии огня за дерево во время боя на болотном острове.

— Слушаю, герр гауптштурмфюрер, — отчеканил молодой граф.

Зибер внимательно посмотрел на его синяк, проговорив:

— Когда Хофтман закончит с рацией, ты составишь текст нового сообщения. На русском. Чтобы было коротким, но звучало, как паника. Как крик о помощи. Надеюсь, ты знаешь, как это делается. Ты — русский. Ты лучше нас всех понимаешь, как ваши люди просят о помощи.

Горбин сжал челюсти. Но кивнул.

— На той стороне воюют не наши люди, а большевики, — сказал он тихо. — Но я напишу, как надо. Можете не сомневаться.

Зибер отвернулся и посмотрел на небо. Облака расходились, и в прорехах показывалось бледное весеннее солнце. Погода улучшалась. А значит, авиаразведка скоро сможет подняться. И тогда ни болото, ни лес не спрячут русских диверсантов от его глаз. Охота продолжалась.

* * *

Через чащу Ловец шел первым, пригибаясь под низкими еловыми лапами. Каждый шаг давался ему с трудом. И не столько от усталости, хотя тело после ночного болотного перехода ныло, как побитое. А от того внутреннего напряжения, которое бывает у путника, идущего по тонкому льду над черной водой в тумане неизвестности. Когда непонятно, чего ожидать: то ли лед под ногами треснет, то ли какая-то иная опасность выскочит из тумана.

Правда, настоящий лед сошел, превратившись в талую воду, разлившуюся ко второй половине апреля на многие километры между отдельных бугорков суши. Вот только неприятное ощущение не покидало попаданца. Вверху в небе уже долго кружил немецкий разведывательный самолет. Потому они и пошли сквозь самую чащу, где вечнозеленые ели и сосны скрывали их перемещения, закрывая сверху своими кронами от любопытных взглядов немецких летчиков.

Афганец двигался рядом, опережая Ловца на несколько метров и низко опустив голову. Его ноздри трепетали, втягивая сырой воздух. Пес то и дело замирал, поворачивал уши в сторону ветра, но пока не подавал сигнала тревоги. Ловец знал: если Афганец не скалит зубы и не рычит тихонько, значит, непосредственной опасности в радиусе сотни метров точно нету. Но он также знал, что сотня метров — это ничто для немецкого пулемета или для снайпера, укрытого маскировочной накидкой на своей лежке в засаде. Сто метров на войне — это дистанция верной смерти.

На правом фланге бесшумно скользили Смирнов и Чодо. Эвенк двигался так, будто не шел, а перетекал из одной тени в другую, и его винтовка с оптическим прицелом была бережно прижата к груди, словно любимый ребенок. Проводники-охотники Чичмаркин и Ермолаев продвигались на левом фланге, растворившись в подлеске. Скоморохов и Ветров, вооруженные автоматами, прикрывали тыл.

Ловец поднял кулак. Все замерли. До точки, указанной в радиограмме, оставалось около километра. Но между ними и этой точкой лежала просека, — старая, заросшая кое-где молодым осинником, но все же просека. Метров тридцать в ширину.

Попаданец присел на корточки за поваленной елью и достал бинокль, внимательно разглядывая просеку. Ничего. Никакого движения. Никаких сломанных веток, никаких проводов и следов посередине просеки не видно. Она выглядела полностью заброшенной еще с довоенных времен. Но именно это отсутствие активности на лесной дороге настораживало больше всего. На войне пустое пространство — это всегда чья-то зона огня. А немцы особенно усердно патрулируют пути через лес, вроде подобных просек. Как же они не отметились и здесь?

— Чодо, — спросил Ловец. — Что видишь?

Эвенк лежал рядом с винтовкой в руках, прильнув к оптическому прицелу. Он молчал долго. Потом сказал:

— Там, на той стороне. Под старой березой. В кустах земля свежая. Кто-то копал. Недавно. Может, вчера. Может, сегодня утром.

— Может, кабан? — спросил попаданец, но Чодо лишь отрицательно покачал головой.

Ловец навел бинокль туда, куда показывал таежник. И увидел. У основания толстой березы на дальнем от них краю просеки виднелось темное пятно — свежая земля, еще не успевшая подсохнуть. А рядом — два тонких срубленных ствола молоденьких березок, присыпанных хвоей и прошлогодней листвой. Маскировка, но небрежная. Рассчитанная на того, кто смотрит мельком. Но без бинокля издалека и не заметить. Особенно в сумерках.

— Похоже на огневую точку снайпера, — констатировал Ловец. — Кто-то подготовился. Ждет гостей.

Смирнов подполз ближе и спросил:

— Товарищ майор, может, обойдем? Справа, через чащу. Там овраг на карте. По нему можно выйти к точке встречи с другой стороны.

Ловец покачал головой.

— Если это ловушка, они предусмотрели обходы. Любой опытный засадчик перекрывает не только прямую дорогу, но и фланги. Помнишь, как мы сами ставили засады под Вязьмой?

Смирнов помнил. Он кивнул и спросил снова:

— Тогда что делаем?

Ловец молчал. Он смотрел на просеку, на свежую землю, на эти жалкие срубленные стволики, которые кому-то мешали прицеливаться, закрывая обзор, и в голове его крутились варианты. Идти в лоб — безумие. Снайпер подстрелит. А где-то за ним, возможно, есть и пулеметчик с пулеметом, который прикрывает снайперу спину. Обходить — это значит потерять время и, может быть, наткнуться на фланговую группу. Но и отступать нельзя. Нужно сначала все проверить.

Да и не хотел Ловец отступать. Для него это означало бы, что они не могут помочь Сове. Если Сова еще жив. Если там вообще Сова, а не немцы, которые им притворяются?

— Ветров, — позвал он тихо. — Дай-ка мне ту радиограмму. Хочу взглянуть еще раз.

Радист тихонько подполз и протянул командиру листок. Ловец перечитал текст. Вроде бы, ничего особенного: «Попали в окружение. Район Ступинского болота. Координаты… Требуется срочная помощь. Сова».

— Ветров, а шифр и частота? Те же, что у Совы, верно? — пробормотал он.

Ветров кивнул и подтвердил:

— Частота та же самая. Но немного «плыла», сбивалась. Шифр тоже совпадает, но не было типичного окончания сеанса, обозначающего конец связи. Да и почерк на ключе другой. Я уверен.

Ловец сложил листок и вернул радисту. Потом посмотрел на Смирнова.

— Если почерк радиста иной, то, возможно, немцы захватили и допросили радиста Совы. Или просто захватили рацию с таблицами позывных, частот и шифров. И тогда тем более в указанную точку идти нельзя. И мы не пойдем сейчас к этим координатам. А пойдем к другому месту.

Смирнов моргнул, спросил удивленно:

— Куда?

— Помнишь, когда майор Салов нас инструктировал перед выходом, он упоминал запасную точку встречи? Старый охотничий шалаш в трех километрах к западу отсюда. Если Сова жив, и если он действительно в беде, он знает, что в случае опасности мы будем искать его там. Это старое условное место. Немцы о нем не знают. Потому что о нем знали только сам Сова и майор Салов.

Смирнов оторвался от бинокля и взглянул на Ловца прямо, снова задав вопрос:

— А если там, на просеке, не засада? Если это наши? Если это Сова сам подготовил позицию и ждет нас?

Ловец посмотрел на особиста. В его глазах читался тот простой и страшный вопрос, который задает себе каждый боец на войне: а что, если командир ошибается? Что, если его командирская осторожность убьет того, кого я хочу побыстрее спасти?

— Если это наши, — сказал Ловец, — они поймут, почему мы не пошли в лоб и обязательно вышлют связника к тому шалашу. А если не поймут — значит, это не наши. Настоящий разведчик никогда не станет обижаться на то, что товарищ не полез в ловушку, которую вовремя заметил. Даже если эта ловушка была предназначена для врагов, а не для своих.

* * *

Хофтман справился. Своими умелыми руками он спаял нужную схему, восстановил рацию и передал сообщение. План Зибера работал. Короткое подтверждение, что радиограмму приняли, пришло буквально сразу, как только Хофтман прекратил передачу. Это было удачей. И Зибер уверенно повел отряд к месту, намеченному им на карте для обустройства засады возле старой просеки.

Вскоре они уже почти пришли. Лес кончился неожиданно. За последними корявыми соснами, открылась небольшая поляна, посреди которой, притулившись к старому полуразвалившемуся сараю, стояла изба. То была не деревня, а одинокий хутор: изба и пара сараев на берегу маленькой лесной речки. Место уединенное, затерянное среди болот и лесов. На карте этот хутор был обозначен заброшенным. И Зибер планировал сделать там временную базу отряда. Но, его план оказался под угрозой, когда выяснилось, что хутор обитаем.

Похоже, какие-то люди надеялись пересидеть в этом глухом месте войну в тишине и безвестности. Дым из трубы на крыше избы поднимался тонкой струйкой, почти незаметной на фоне высоких лесных деревьев. Кто-то внутри топил печь. Возможно, там прятались партизаны. Но никаких постов снаружи не было обнаружено.

Зибер поднял руку. Его отряд замер, эсэсовцы, оставшиеся в строю после боя на болоте, рассредоточились по краю поляны, занимая позиции. Горбин оказался позади, за спиной Зибера. И молодой граф смотрел на избу с нарастающей тревогой.

— Мясник, что мы здесь ищем? — спросил кто-то из эсэсовцев.

— Следы, — ответил Фашер. — Русские были здесь. Я чую их запах. Они прошли через эту поляну несколько часов назад. И кто-то здесь их приютил.

Зибер указал на молодого унтершарфюрера, приказав ему:

— Ты, иди проверь. Остальные — прикрывают.

Эсэсовец, которого звали Генрих, кивнул и двинулся к избе. Он шел осторожно, держа автомат наготове, его глаза шарили по кустам, по углам сараев, по темным окнам. Горбин смотрел на него, осторожно выглядывая из-за дерева, и чувствовал, как внутри поднимается холодная липкая тревога, нарастает какое-то неприятное предчувствие.

— Русские там внутри, — тихо доложил Генрих, крадучись обойдя все хуторские постройки и вернувшись назад. — Я слышал голоса в доме. Мужчина. Женщина. Дети.

Зибер казался собранным и сосредоточенным, как и всегда перед боем, в его глазах появился тот беспощадный и расчетливый блеск, которого Горбин уже научился опасаться. И тут Зибер приказал ему:

— Давай, Горбин! Пойди и скажи им, пусть выходят. Скажи, что, если выйдут сами, подняв руки, то я обещаю, что никто не пострадает!

Горбин медлил. Если внутри все-таки находились партизаны, он рисковал стать первым трупом в стычке с ними. Тем не менее, он не мог показать свой страх перед арийцами. Потому уверенно подошел к двери в избу и, постучав, громко прокричал в точности так, как приказал Зибер.

Дверь в избу открылась медленно, со скрипом, который показался Горбину оглушительным в повисшей тишине. Он зажмурился на мгновение, ожидая выстрелов изнутри. Но их не последовало. На пороге появился пожилой мужчина лет шестидесяти, одноногий инвалид, опирающийся на костыль, коренастый, с седой бородой и глубокими морщинами, прорезавшими лицо, словно трещины на глине в засуху. Он был в потертом ватнике и в одном стоптанном сапоге. За его спиной маячила женская фигура: худая, бледная женщина с платком на голове. А у ее юбки держались двое ребятишек: мальчик лет семи и девочка лет пяти. Они смотрели на Горбина широко открытыми испуганными глазами, в которых застыл тот животный страх, какой бывает у лесных зверьков, застигнутых врасплох охотником.

— Что вам нужно? — проговорил инвалид, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. — Мы мирные люди.

Горбин перевел слова Зиберу, который находился позади. Рядом с командиром стояли остальные эсэсовцы. Они уже поняли, что никакой партизанской засады в этом месте нет, и смотрели на местных жителей с выражением брезгливого превосходства. Их руки сжимали оружие, а лица были холодны и бесстрастны, словно они видели перед собой не людей, а какую-то досадную помеху, которую следовало устранить.

— Тогда просто выходите из дома, — повторил Горбин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сдавайтесь. Если выйдете сами, подняв руки, никто не пострадает. Вас допросят и отпустят, если только вы не за красных.

Мужчина посмотрел на него, потом на немцев, вооруженных до зубов, и на его лице мелькнула горькая ухмылка.

— Отпустят, говоришь? — переспросил он, и в голосе его послышалась насмешка. — Я знаю, что такое немецкий допрос. Я воевал с немцами при царе. Был поручиком из дворян. Я не за красных. Но я видел, что немцы делают с русскими людьми… Отпускают только в землю. Сырую. Вместе с детьми.

Горбин сжал челюсти. Он не мог спорить, потому что понимал: этот старик говорит правду. Он сам уже не один раз видел, что немцы делают с мирными жителями. Молодой граф был свидетелем того, как они сжигали деревни, расстреливали стариков и угоняли молодежь в рабство. А если кто-то сопротивлялся, они не только расстреливали, но и сжигали людей заживо, запирая их в амбарах, церквях или просто в деревенских домах.

И каждый раз, когда он становился свидетелем такой картины, внутри него поднималось что-то темное, что он пытался заглушить ненавистью к большевикам, которые отняли у его семьи все. Он убеждал себя, что эти люди заслужили свою участь, раз они поддерживают красную власть, что они — враги. Но сейчас, услышав, что перед ним бывший царский поручик, происходивший из дворян, как и он сам, глядя на испуганные глаза детей, Горбин не мог найти в себе прежней уверенности.

— Выходите, — повторил он, и голос его прозвучал почти умоляюще. — Я прошу вас. Не заставляйте меня…

— Ты русский, — сказал вдруг старик, и в его голосе послышалось удивление. — Свой. Зачем же ты с ними, сынок? Зачем ты служишь этой проклятой немчуре, которая наш народ убивает?

Горбин замер. Слова старика ударили по нему сильнее, чем пуля. Свой! Старик назвал его своим! Но почему же тогда он стоит здесь, перед дверью этого дома, и говорит этим людям, чтобы они выходили на верную смерть? Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот, как внутри поднимается волна дурноты, как его охватывает забытое чувство стыда за собственные действия.

— Выходите, это приказ, — прошептал он уже совсем неуверенно, чувствуя, что его голос срывается.

И старик плюнул ему под ноги, но шагнул вперед. Он вышел на крыльцо, подняв руки. За ним, сгорбившись, вышла и женщина, прижимая к себе детей.

Глава 17

Горбин не мог забыть то, что произошло на хуторе. Семья инвалида стояла на крыльце. Они дрожали на холодном ветру, их лица были бледны, глаза полны страха, но они не плакали. Только девочка тихонько всхлипнула, уткнувшись лицом в юбку матери.

Гауптштурмфюрер подошел ближе, остановился в двух шагах от старика и внимательно посмотрел на него.

— Говорить! Где руссишь партизан? — приказал Зибер на ломаном русском. — Кто прятать их? Кто кормить?

Одноногий старик молчал. Он смотрел на Зибера с ненавистью, которая, казалось, могла испепелить все на своем пути. И в этой ненависти не было страха. Только упрямая и непоколебимая уверенность человека, который уже все для себя решил.

— Я ничего не знаю. Я не за красных, — сказал он. — Мы никогда никому не помогали. Просто хотели пересидеть войну в глуши подальше от всех.

Зибер усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что Горбин невольно сжал кулаки, когда ему снова приказали переводить.

— Ты лжешь, старик, — сказал немец. — Мы знаем, что здесь прятались русские партизаны. Они прошли через эту поляну. Мои разведчики хорошие следопыты. Они нашли следы многих сапог. Ты, старый дурак, принимал их в своем доме. У тебя есть выбор: сказать правду или умереть.

Старик молчал. Женщина позади него тихо заплакала, прижимая к себе детей. И в этой тишине Горбин услышал, как сквозь слезы она шепчет молитву. Он слышал каждое слово:

«Господи, помилуй… Господи, спаси нас… Господи, не дай им убить нас…»

Горбин закрыл глаза. Ему казалось, что земля уходит из-под ног, что он проваливается в какую-то черную бездну, где нет ни света, ни надежды. Он хотел крикнуть немцам: «Остановитесь! Не делайте этого!» Но его голос не слушался. Он стоял, как пригвожденный к месту, и смотрел, как Зибер звереет.

— Последний раз спрашиваю! — прокричал он зло. — Где партизаны?

Старый инвалид поднял голову и посмотрел Зиберу прямо в глаза.

— Иди ты в пекло, — сказал он спокойно. — Немецкая свинья.

Зибер не стал стрелять. Он приказал схватить старика и затащить обратно в избу, чтобы допросить, как следует.

В избе пахло кислым хлебом, сыростью и тем особым запахом бедности, который въедается в бревенчатые стены за долгие годы. Маленькое оконце, затянутое мутным пузырчатым стеклом, пропускало скудный свет, в котором плясали пылинки, поднятые движением людей. Посередине комнаты стоял грубо сколоченный стол, покрытый выцветшей клеенкой. Франц Зибер стоял у печи, опершись спиной о ее теплый бок. Он смотрел на пленника с тем же выражением, с каким смотрел бы на кролика перед тем, как свернуть ему шею. Фашер и еще двое эсэсовцев застыли у двери и двух окон, держа автоматы наготове.

Горбин стоял рядом с Зибером, и его лицо было бледным, как у человека, который знает, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Старик, — бывший поручик, представившийся Петром Ильичом Вороновым, сыном потомственного дворянина, инвалидом Первой мировой войны, — сидел на лавке с прямой спиной, положив руки на колени. Даже без одной ноги, с костылем, прислоненным к стене, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни годы нищеты, ни война, ни присутствие вооруженных до зубов врагов в его доме. Его седая борода была аккуратно расчесана, а глубоко посаженные глаза смотрели на Зибера с тем спокойным презрением, которое люди старшего поколения умели хранить даже перед лицом смерти.

Зибер подошел к столу и сел на лавку напротив старика. И во взгляде немца не было ни злобы, ни ярости, а только холодная расчетливая решимость человека, который привык добиваться своего любой ценой.

— Переводи, — сказал он Горбину, и голос его прозвучал ровно, почти дружелюбно. — Спроси его, где партизаны.

Горбин сглотнул. Подошел ближе к столу и, глядя в глаза старику, повторил вопрос на русском. Его голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

— Петр Ильич, я Всеволод Горбин, русский граф, последний потомок рода, вы можете доверять мне, — сказал он, стараясь говорить тверже, — герр гауптштурмфюрер спрашивает, где партизаны. Если вы скажете, вас не тронут.

Старик внимательно посмотрел на Горбина. В его взгляде сквозило презрение.

— Партизаны? — переспросил Петр Ильич, и в его голосе слышалась горькая усмешка. — А ты сам что, не понимаешь, что я не скажу этому твоему немецкому херу начальнику, даже если и знаю, где они? Или ты совсем забыл, граф, что такое честь?

— Я не забыл, — тихо ответил Горбин, и его голос предательски дрогнул. — Я просто выполняю приказ. Скажите, где они, и все будет хорошо.

— Все будет хорошо? — старик усмехнулся, и его усмешка была горькой, как полынь. — Я воевал три года, с четырнадцатого и до семнадцатого. Я потерял ногу под немецким обстрелом на Моонзунде. И я видел, что делает война с людьми. Я знаю, что такое немцы. И я знаю, что те, кто пришли с оружием в мой дом, — они не обещают добра. Они обещают смерть. А я смерти не боюсь. Но внуков моих Сережу и Машу, и жену мою Аню… — он запнулся, — их не трогайте! Они не виноваты. Сына моего и жену его, невестку мою, немцы убили, когда разбомбили колонну эвакуируемых. И я приютил сироток…

За его спиной в углу, прижавшись друг к другу, сидели жена старика и двое внуков, — мальчик Сережа и девочка Маша. Аня, худая бледная немолодая женщина с потухшими глазами, лет на десять моложе мужа, прижимала детей к себе, и по ее щекам текли слезы. Дети молчали, уткнувшись лицами в юбку бабушки. Они боялись смотреть на немцев, которые ворвались в их дом и теперь говорили на чужом языке, от которого веяло холодом и смертью.

Зибер терпеливо ждал, глядя на переводчика. Он не понимал всех слов, но понимал общий смысл и интонации. И они ему не нравились. Он наклонился вперед и сказал, обращаясь к Горбину:

— Спроси его еще раз. Но скажи ему, что, если он не ответит, я прикажу сделать больно старшему ребенку. Прямо сейчас. На его глазах.

У Горбина пересохло во рту. Он посмотрел на детей, на Сережу, который сжимал в кулачке край бабушкиной юбки, и внутри него что-то оборвалось. Он снова повернулся к старику, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли:

— Петр Ильич, господин гауптштурмфюрер говорит, что, если вы не ответите, он прикажет сделать больно вашему внуку. Прямо сейчас. На ваших глазах.

Старик медленно перевел взгляд с Горбина на Зибера. Его лицо не дрогнуло, но в глазах было что-то новое: не страх, не отчаяние, а та спокойная холодная решимость, которая бывает у людей, прошедших через ад и знающих, что в этом аду важно сохранить человеческое достоинство.

— Я ничего не знаю о партизанах, — сказал он твердо. — Я старый одноногий калека. Я живу здесь с женой и внуками, потому что больше некуда идти. Партизаны ко мне не приходят. Они знают, что я — не их человек. Я служил царю, а не Совдепии. Я не за красных и не за белых. Я просто доживаю свой век в этой убогой нищете. Оставьте нас в покое. И скажи своему начальнику, что использовать детей ради шантажа — это бесчестно. Он же офицер, значит должен и о чести офицерской иметь какое-то понятие.

Зибер выслушал перевод, усмехнулся и снова заговорил:

— Хорошо, Горбин. Скажи ему, что честь офицера не так и важна, когда на кону стоит выживание отряда, возглавляемого этим офицером. Если старик не знает, где партизаны, может быть, знает места вокруг, где они могут прятаться? Спроси его, есть ли вокруг какие-нибудь строения в лесу, например, охотничьи домики, шалаши, старые позиции, оставшиеся с осени? Скажи, что от его ответа зависят жизни детей.

Горбин перевел. Старик молчал долго. Он внимательно смотрел на Зибера, потом перевел взгляд на жену и внуков. Маленькая Маша тихо плакала, прижимаясь к бабушке.

— Есть одно место, — сказал он наконец. — Старый охотничий шалаш. В трех километрах отсюда, посреди лесного озера, на островке, который называют Гнилой Кочкой. Там можно переждать непогоду. Или спрятаться, если нужно.

Горбин перевел, и в голосе его послышалось облегчение. Но облегчение было недолгим. Зибер наклонился вперед и задал следующий вопрос:

— Это место знают местные жители? Могут ли там быть партизаны?

Старик пожал плечами и проговорил:

— Не знаю. Может, и могут. Место глухое. Партизаны туда иногда наведываются, чтобы отдохнуть и высушиться. Я там в последнее время не бываю. Мне стало тяжело ходить далеко. Постарел совсем. Но я знаю, что местные там охотились на уток в камышах, да рыбу ловили, когда еще войны не было.

Зибер посмотрел на Горбина и сказал:

— Хорошо. Мы проверим этот шалаш. Если он говорит правду — мы вернемся. Если нет… — он сделал паузу, и в его голосе послышалась угроза, — ты знаешь, что будет.

Горбин перевел. Старик кивнул, и в его глазах мелькнула горькая усмешка.

— Я знаю, что будет, — сказал он. — Я знаю, что немцы делают с русскими. Но я покажу этот шалаш. Только оставьте внуков и жену в покое. Не трогайте их.

Зибер встал и начал отдавать распоряжения. Его голос звучал четко и сухо:

— Фашер, ты с двумя людьми остаешься здесь. Ты охраняешь семью этого старика. Если он попытается нас обмануть, или если мы не вернемся через три часа, убьешь всех.

Фашер кивнул, и на его губах появилась та холодная и жестокая улыбка, которая не сулила ничего хорошего.

— Яволь, герр гауптштурмфюрер, — ответил Мясник, и в его голосе послышалось предвкушение.

Зибер повернулся к Хофтману и продолжил:

— Ты и Генрих. Вы остаетесь здесь, на хуторе вместе с Фашером. Поднимитесь на чердак, чтобы видеть поляну и дорогу к болоту. Если заметите движение, дайте знать по рации. Мы возьмем с собой вторую рацию и будем на связи.

Хофтман кивнул, уже проверяя свою рацию и подстраивая в ней что-то.

— Яволь, герр гауптштурмфюрер, — ответил радист, и в его голосе послышалась уверенность.

Зибер повернулся к остальным.

— А теперь слушайте план, — сказал Зибер. — Снайпер Отто и пулеметчик Мартин со вторым номером Максом, вы остаетесь здесь, у просеки. Замаскируйтесь и прикрывайте друг друга. Русские диверсанты могут идти сюда на наш вызов от имени Совы. И вы встретите их, если появятся. Фашер поддержит вас, если понадобится. Он остается за главного. А я с остальными пойду к тому шалашу, который назвал старик. Надо разведать, что там такое. Если русские появятся — встречайте их огнем, а Хофтман вызовет меня по рации. И я приму меры.

Отто, высокий худой уроженец Бремена, снайпер с бледным лицом, согласно кивнул. Рядом с ним стоял Мартин, пулеметчик, коренастый, с квадратной челюстью и тяжелым взглядом. Он уже выбирал место для своего пулемета, вглядываясь в бугорок, поросший кустами, на которых уже зеленели первые листья, находящийся между хутором и просекой примерно посередине.

— Мы встретим их как надо, герр гауптштурмфюрер, — сказал пулеметчик.

Зибер кивнул и повернулся к старику, снова обратившись к нему через переводчика.

— Вставай, инвалид, — сказал он. — Ты поведешь нас к этому шалашу. И помни: если ты попытаешься нас обмануть, твоя семья умрет.

Горбин перевел. Старик неспеша поднялся, опираясь на костыль. Он посмотрел на свою жену, на внуков, и в его взгляде было что-то, что заставило Горбина отвернуться. Это был взгляд человека, который прощается с жизнью. Женщина, сидевшая в углу, тихо заплакала. Прижимая к себе Машу и Сережу, она шептала им сквозь слезы что-то успокаивающее, сама не веря в свои слова.

— Ладно. Я пойду, — сказал одноногий старик. — Я покажу вам этот шалаш. Только не трогайте моих…

Петр Ильич направился к двери, тяжело опираясь на костыль. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шел, не оглядываясь, и в его прямой спине чувствовалась та особенная стать, которую не могут сломить ни возраст, ни боль, ни унижение. Он выжил в Первую мировую войну, потеряв ногу в бою с немецким десантом на Моонзунде. Он потерял в революцию дворянский титул и родовое имение. Он потерял всю родню, погибшую в Гражданскую, воевавшую по обе стороны фронтов, как за белых, так и за красных. Он потерял первую жену во время голода и эпидемии тифа в начале двадцатых. И ему пришлось жениться второй раз на простой крестьянке. Но он как-то наладил свой быт, устроившись счетоводом в колхоз, потому что грамотные люди оказались нужны новой власти. А уже в эту войну он потерял сына с невесткой, погибших под немецкими бомбами.

Хорошо еще, что внуки уцелели, потому что их отправили в деревню родители на попечение деда еще в июне прошлого года перед самой войной. И Петр Ильич теперь вынужден был сам растить внуков. И он не мог позволить умереть этим малышам. Они оставались его единственной надеждой на лучшее в нищей и убогой старости… Он старался спасти их, даже если для этого придется предать тех, кто, возможно, прятался в том шалаше на болоте.

Зибер вышел следом, и четверо эсэсовцев с автоматами двинулись за ним, оставляя за спинами избу с заложниками. Горбин шел последним, и когда он проходил мимо пожилой женщины, которая прижимала к себе внуков, он услышал ее негодующий шепот:

— Будь ты проклят, предатель! Ирод проклятый!

Эти слова ударили его сильнее любой пули. Он не обернулся. Он не посмел даже поднять глаза. Он шел вперед, чувствуя, как внутри него что-то ломается, как трещина, которая идет по душе, становясь все шире и глубже.

* * *

— Разрешите, товарищ командир, я все-таки осторожно проверю, — предложил Смирнов. — По карте чуть дальше обозначен какой-то хутор. Вдруг Сова там?

Ловец посмотрел на лейтенанта внимательно, заметив, что тот сомневается в правильности решения, которое предложил он сам. Другому он не разрешил бы перечить себе. Но не опытному Смирнову. Тем более, что он предлагал вполне разумное решение. Если послать пару бойцов, чтобы осторожно произвести разведку, не выдавая себя, то смысл в этом имелся. И потому голос Ловца прозвучал ровно, когда он сказал:

— Хорошо. Попробуй. Возьми с собой Баягирова. Только будь осторожен.

Лицо Смирнова озарила улыбка, и он поблагодарил:

— Спасибо, товарищ майор, мы поостережемся подходить близко. Обойдем по дуге, выйдем к хутору с другой стороны и понаблюдаем.

— Ладно, — кивнул Ловец. — А я с остальными пойду проведаю тот самый шалаш. Будем ждать вас возле него.

* * *

Лес вокруг заболоченного лесного озера встретил отряд Ловца мертвой тишиной. Даже птицы молчали. Несмотря на то, что календарная весна перевалила за середину, природа, словно бы, не желала просыпаться. А все пернатые и четвероногие твари покинули эти гиблые места, где не так далеко за лесом глухо ухали пушки, создавая привычный слуху бойцов аккомпанемент войны. Но на этом фоне отдаленного гула, здесь, в этом сыром, пропитанном влагой и болотной гнилью лесу, тишина казалась неестественной, вымученной, словно сама природа затаила дыхание, ожидая чего-то страшного.

Афганец, как всегда, бежал впереди, принюхиваясь и разведывая безопасный путь. Его уши постоянно поворачивались, словно радиолокаторы, ловя каждый звук. Но даже пес казался напряженным, словно чувствовал что-то неладное. Ловец шел за овчаркой, стараясь ступать бесшумно и не скользить в грязи на гнилой и влажной прошлогодней листве, выбирая более сухие места, где глина не чавкала под сапогами. За ним цепочкой двигались остальные: проводники Чичмаркин и Ермолаев с винтовками, за ними шел Скоморохов с большой санитарной сумкой и с автоматом на плече. Ветров тащился со своей рацией, устроенной в ранце на спине, а его автомат, висящий на ремне через грудь, создавал дополнительную нагрузку на его позвоночник. Тем не менее, он старался не отставать, потому что тоже понимал: впереди возле того самого шалаша их вполне могла подстерегать засада. С не меньшей вероятностью, чем у того хутора, координаты которого были указаны в радиограмме, переданной от имени Совы.

Глава 18

Попаданец смотрел, как осторожно пробираются по лесу его разведчики. «Нет, — думал попаданец, — они все же не такие, как я. И дело не в том, что они не из будущего. Нет в них холодного расчетливого понимания ситуации, не хватает им выучки». В Смирнове и Баягирове он был всегда уверен, но все равно тревожился за них, прислушиваясь, не раздадутся ли выстрелы в той стороне, куда они направились, в надежде все-таки тщательно разведать тот самый хутор, затерявшийся в лесу.

Чодо Баягиров хоть и был человеком необразованным, но обладал качествами не просто охотника, а настоящего лесного воина. Спокойный и неторопливый с виду, таежник всегда проявлял удивительную ясность ума. Он, казалось, не ведал, что такое страх, никогда не поддавался панике, сохраняя самообладание даже в самых трудных ситуациях. Смирнов тоже не промах. Он достаточно грамотный, закончил десять классов, отслужил срочную пограничником, потом пару лет перед войной был оперативником НКВД. Он очень самостоятелен и рассудителен, но иногда любит проявлять излишнюю инициативу. Обычно, такая его инициативность очень помогает в боевой обстановке, но бывают и острые моменты, когда это его качество только мешает. Или приводит к лишнему риску, как в этом случае, когда Смирнов вызвался идти проверять хутор. Что, конечно, было слишком опасно. Ловец поначалу не желал с ним соглашаться, не планируя изначально разделять и без того слишком маленький разведывательный отряд, но и спорить со Смирновым не хотел. А теперь приходилось нервничать. Как там они?

Между тем, Ловец и остальные бойцы упорно продвигались к тому самому шалашу, который находился посередине заболоченного лесного озера, куда впадала одна лесная речка, а вытекала другая. На карте было обозначено, что стоит этот шалаш на полуострове, находящимся на дальнем конце песчаной косы. Но разлившаяся весной вода делала то место, где был шалаш, уже не полуостровом, а самым настоящим островом, поросшим смешанным лесом: березами и елями.

Когда они приблизились к воде, вышедшей из берегов после таяния льда, стало ясно, что им придется идти туда вброд по этой самой косе, ушедшей под воду в половодье. А никакой лодки у них, как назло, не имелось. Грузовик с теми резиновыми надувными лодками, которые выделили их Особому отряду, попал под бомбежку на станции Панино. И ни одну из тех лодок спасти из огня не удалось. Потому с собой никаких плавсредств они и не взяли.

Затаившись в кустах, Ловец внимательно разглядывал островок в бинокль, понимая, что, если идти туда днем по затопленной водой косе, они станут легкой мишенью, если на островке в том самом шалаше находится немецкая засада. Да и в случае, если там затаился Сова, тоже не факт, что по ним не начнут стрелять свои же, не разобравшись, кто это к ним пожаловал. Все это выглядело несколько странноватым, тем более, что Ловец несколько раз приказывал Ветрову вызвать Сову, а он больше ни разу не отозвался.

Значит, оставалось только одно: наблюдать, ожидая наступления темноты. Ловец надеялся, что до того времени те, кто затаился на острове, как-нибудь проявят себя. А если и нет, то в темноте можно будет попробовать пробраться на остров, чтобы убедиться, Сова ли там, или все-таки немцы? Растительность на островке представляла собой настоящую чащу. Территория острова хоть и не выглядела слишком большой, всего примерно метров сто на сто, но столь плотно поросла деревьями и кустами, что толком разглядеть что-либо даже в бинокль не представлялось возможным. Тем более, что тот самый шалаш, который в мирное время использовали местные охотники и рыболовы для своей базы, находился не у края островка, а в самом его центре.

Лесная тишина обманчива. Когда вокруг в глубине леса слишком уж тихо, это не успокаивает, а настораживает, заставляя сердце биться чаще, а пальцы крепче сжимать оружие. Ловец чувствовал, что-то неладное. Он лежал за поваленной буреломом старой сосной на берегу разлившегося озера, вглядываясь в островок, поросший подлеском густого ельника, и ощущал, как холодная апрельская сырость пробирается под маскхалат, сковывая тело. Ветров, Скоморохов и проводники затаились по обеим сторонам от него, готовые к бою, но пока ожидающие его приказа. Афганец лежал рядом, настороженно поводя ушами. Пес чуял, что враги близко. Старый охотничий шалаш, который, по словам майора Салова, мог стать убежищем для Совы, теперь казался вражеской приманкой.

Ловец не верил в случайности. Слишком многое указывало на то, что немцы готовят западню. Его мысли то и дело возвращались к Смирнову и Чодо. Они ушли проверить тот самый хутор, о котором не упоминал Салов, но координаты которого были указаны в той самой радиограмме. «Они не подведут, — думал Ловец, — не должны». И все же тревога не отпускала, свербела где-то под ложечкой, как заноза, которую не вытащить.

* * *

Тем временем, Смирнов и Чодо бесшумно скользили сквозь чащу, обходя хутор по широкой дуге. Эвенк двигался так, будто был частью леса. Ни одна ветка не хрустнула под его ногами, ни один лист не колыхнулся от его движения. Он остановился, присел на корточки за кустом, уже позеленевшим первыми весенними листьями, и указал рукой вперед.

— Там, — прошептал он. — Два немца. У них пулемет за старым пнем.

Смирнов прильнул к биноклю. Он увидел их почти сразу: двое в серо-зеленых камуфляжных маскхалатах лежали на небольшом возвышении за пулеметом, поставленным в корнях старого, давно обломившегося в бурю дерева, от которого остался лишь высокий пень и мощные корневища. Пулемет они прикрыли маскировочной сеткой, имитирующей мох и опавшую прошлогоднюю листву.

Немцы иногда высовывались из засады, разглядывая пространство перед собой в бинокль. Они почему-то были слишком уверены, что русские придут со стороны просеки. Поэтому со всем вниманием смотрели именно в ту сторону, куда и был направлен их сектор обстрела с небольшого пригорка. Один — коренастый, с квадратной челюстью, наверное, сам пулеметчик. Второй — помоложе, с рыжими волосами, его помощник, второй номер расчета. Они, похоже, не ждали угрозы со спины.

Смирнов переглянулся с Чодо и сделал определенный жест. Эвенк кивнул, бесшумно вынул нож из ножен и осторожно пополз вперед. Смирнов, тоже с ножом, пополз немного другим маршрутом, но в пределах видимости. Они действовали как слаженный механизм. Когда уже подобрались почти вплотную, находясь метрах в десяти от пулеметного расчета, то услышали, как пулеметчик что-то тихо рассказывает своему помощнику, а тот усмехается. Наверное, то был какой-нибудь немецкий анекдот. В этот момент Смирнов и Чодо набросились на них с разных сторон. Два молниеносных удара ножами, — и двое немцев замертво рухнули на сырую землю возле своего пулемета, даже не успев вскрикнуть.

— Чисто, — прошептал Смирнов, вытирая нож о траву.

Чодо кивнул. Они накрыли тела пулеметчиков их же маскировочной сеткой и, замаскировав трупы, сами двинулись дальше к хутору. Теперь они знали: немцы здесь, и они готовят засаду. Чем дальше Смирнов и Чодо углублялись в лес, тем отчетливее слышали звуки, доносившиеся от хуторских построек. Сначала это был плач. Глухой, надрывный. Потом — крик. Женский, отчаянный. И на фоне этого крика кричали еще и детские голоса.

Они подошли к краю поляны, и то, что увидели, заставило кровь Смирнова закипеть. Возле крыльца дома стоял немец в каске с характерным эсэсовским знаком из двух молний. Он держал за руки двух испуганных детей, которые плакали и кричали, пытаясь вырваться. Рядом с ним на крыльце еще один эсэсовец хохотал, глядя на то, что происходит на веранде. А там на полу лежала женщина с задранной юбкой. И над ней, с приспущенными штанами, наклонился еще один немец. Самый здоровенный.

— Тварь! — выдохнул Смирнов, поднимая автомат. — Гнида фашистская!

— Не спеши, от выстрелов дети могут пострадать, — остановил его Чодо, положив руку на плечо и шепнув свое предложение. — Их трое. Один у крыльца. Второй на крыльце. Третий занят. Надо аккуратно. Неподалеку могут быть и другие немцы. Я убью ножом того, что ближе к двери. Ты — того, что у крыльца. Потом — последнего. Со спущенными штанами он много не навоюет.

Смирнов кивнул, беря себя в руки. Они снова сначала подползли, потом пробрались крадучись вдоль строений. Используя ближний сарай, как прикрытие, они оказались в нескольких метрах от крыльца. Женщина на веранде отчаянно сопротивлялась, царапаясь и крича. Один из эсэсовцев у двери в дом, похоже, наслаждался зрелищем изнасилования, разворачивающимся на открытой веранде, забыв обо всем. Маленькие мальчик и девочка плакали, пытаясь вырваться, но второй эсэсовец, стоявший возле крыльца, прочно держал их за руки, посмеиваясь.

Баягиров и Смирнов действовали согласованно и четко. Смирнов, выскочив из-за сарая, набросился со спины на эсэсовца рядом с крыльцом. Особист обезвредил немца одним движением, зажав рот и перерезав горло. Тело осело, но дети, которых этот эсэсовец держал за руки, испугались еще больше, заголосив громче. Чодо в то же мгновение выскочил на крыльцо и оказался за спиной второго, поглощенного зрелищем. Нож вошел под лопатку, и эсэсовец рухнул лицом вниз, не успев выстрелить из автомата, который висел у него на груди.

Клацс Фашер, поглощенный своим гнусным занятием, не слышал ничего. Он продолжал наваливаться на женщину, которая по-прежнему пыталась оказывать сопротивление и кричать. Лишь в самый последний момент он почувствовал что-то неладное и начал поворачиваться. Смирнов метнулся на веранду с окровавленным ножом в руке. Особист был бледен от ярости, но его руки двигались с отработанной точностью профессионала.

Он перехватил Фашера за волосы, оттянул голову назад. Мясник дернулся всем телом, зарычал, как зверь, попытался выхватить пистолет из кобуры, но Смирнов не дал ему этого сделать. Лезвие ножа полоснуло по горлу эсэсовца. Тело Фашера забилось в агонии, потом обмякло и рухнуло на пол, заливая его кровью несчастную жертву. Женщина, — совсем уже немолодая с поседевшими волосами, — лежала на полу, закрываясь руками. Одежда на ней была разодрана. И она дрожала всем телом. Смирнов помог ей подняться, а она все поправляла остатки платья, прикрывая наготу.

— Мы свои, — сказал он. — Вы спасены. Здесь есть другие немцы?

Она подняла глаза. В них еще стоял животный страх, но уже пробивался свет благодарности. Она посмотрела на внуков, все еще плачущих возле крыльца, потом на Смирнова, потом на Чодо, который стоял на пороге дома, вытирая нож маскхалатом убитого эсэсовца, и разрыдалась, но уже иначе, — от облегчения. К ней подбежали дети, обняли ее. Заплакали уже все вместе. И только потом она сказала, что немцы увели ее мужа, заставив показать шалаш на озере за болотом.

* * *

Попаданец не знал, что произошло на хуторе. Он ждал, терпеливо осматривая в бинокль берег. Афганец внезапно вскочил и встал в стойку, указывая направление. И наконец-то Ловец увидел на противоположной стороне озера движение. Из леса медленно вышел одноногий старик, опирающийся на костыль. Рядом с ним, вольготно и нагло, как хозяева жизни, шли немцы. Они не скрывались. Они чувствовали свою силу. А посередине этой группы брел тот, кого Ловец сразу узнал. Словно паук в центре паутины шагал сам Франц Зибер.

Ловец замер, опуская бинокль и меняя его на оптический прицел винтовки. У него было всего несколько секунд, чтобы принять решение. Здесь, на берегу озера, находился его личный враг. Человек, который чуть не убил его в схватке на Варшавском шоссе, который ранил Клавдию и взорвал Сергеева, который охотился на него и на его людей. Он мог выстрелить и покончить с этим раз и навсегда. Еще мгновение, и удлиненная снайперская винтовка «СВТ» особой серии, была нацелена Зиберу прямо в лицо. С расстояния метров в триста Ловец очень редко промахивался.

«Почему я не стреляю?» — спросил он сам себя, чувствуя, как неуверенно лежит на этот раз палец на спусковом крючке, не решаясь надавить на него. И тут же нашелся ответ, расчетливый и четкий в своей логике: «Потому что твоя цель — найти Сову, а не убить одного немца. Если я выстрелю, остальные откроют огонь, и мы окажемся в худшем положении, потому что у них с собой пулемет и радист с рацией, они обязательно вызовут подкрепление. А у нас ни пулемета, ни подкрепления. Да и план этих немцев останется нераскрытым. Так что неосторожный выстрел может стоить жизни всем моим бойцам. Нужно повременить. Сначала надо понять, что этот Зибер задумал. Надо узнать, что привело его сюда, и какие у него силы».

Попаданец решил понаблюдать. Старик показал на заросли прошлогоднего камыша и кустов у воды. И вскоре двое эсэсовцев вытащили оттуда небольшую деревянную лодку. Весла в ней оказались на месте. Двое немцев спустили ее на воду, сели и начали грести в сторону острова. Зибер и еще один эсэсовец остались вместе со стариком, отойдя от берега с открытого места за деревья. Еще двое немцев из пулеметного расчета быстро установили пулемет на кочке, возвышающейся над берегом. Ловец не понимал замысел немцев. Если на острове в шалаше их засада, то для чего такие предосторожности?

Прошла минута. Другая. Лодка приближалась к острову. И в этот момент воздух расколол выстрел. Винтовочный, хлесткий, резкий. Один из эсэсовцев в лодке дернулся и повалился за борт. Второй еще успел бросить весла, вскинуть автомат и дать очередь по островку, но грянул второй выстрел, — и в лодке стало тихо. Тело автоматчика обмякло, оставшись в ней, но он больше не шевелился. А лодка медленно дрейфовала на темной воде.

— Свои! — прошептал Ловец боевым товарищам. — На острове — наши! Там Сова!

У попаданца больше не было сомнений. Он выстрелил из винтовки и крикнул:

— Поддержим Сову огнем!

Но Зибер уже ушел с линии огня. Он не был дураком и залег, как только прозвучали первые выстрелы. Четверо бойцов Ловца открыли огонь по месту, где залегли немцы. Скоморохов и Ветров стреляли из автоматов, а сам Ловец и охотники-проводники — из винтовок.

Зибер заорал что-то по-немецки. И пулемет немцев застрочил в сторону Ловца, прижимая его людей к земле. Ловец видел, как Ермолаев вскрикнул и выпустил из рук оружие, схватившись за правое плечо. Скоморохов тотчас рванул к нему, чтобы перевязать. Но сам Ловец, Ветров и бойцы Совы, засевшие на островке, продолжали стрелять. Ловец подстрелил того эсэсовца, который находился ближе всего к Зиберу. А сам Зибер отступал, отстреливаясь из автомата и прикрываясь огнем пулемета. Зибер быстро скрылся в чаще, волоча за собой раненого. Ловец успел заметить, как тот споткнулся, упал, а Зибер, не оборачиваясь, побежал дальше один. Чтобы скрыть свой отход, он даже кинул дымовую шашку.

Но до того, как дым заволок берег, Ловец все-таки успел, сменив позицию, застрелить сначала одного пулеметчика, а потом и другого. И тогда вперед рванулся Афганец, пытаясь взять след Зибера. Вот только, химический дым отбил на время нюх псу, из-за чего Зибера он так и не нашел. Тот ушел в неизвестном направлении, запутав следы и присыпав их дополнительно чем-то химическим.

Бой затих так же внезапно, как и начался. Зибер убежал в лес, оставив на берегу трупы своих людей. Пулеметная точка не очень-то и помогла немцам. Но Ловец понимал, что отряд Зибера хоть и разбит, но раз сам Зибер ушел, и он обязательно вернется с подкреплением.

Это был всего лишь временный успех. И потому времени у них оставалось мало. Если немедленно не уйти отсюда, то немцы вскоре обложат со всех сторон. А когда враги начнут настоящее прочесывание местности, то вряд ли получится прорваться обратно.

Глава 19

Дым от шашки стелился над берегом лесного озера плотным серо-зеленым покрывалом, пахнущим химией и жженой резиной. Афганец чихнул, мотнул головой, и Ловец увидел, как пес растерянно крутит носом, теряя нить запаха. След Зибера обрывался на краю леса, словно немецкий диверсант растворился в воздухе. Но Ловец знал: не растворился. Ушел. Запутал овчарку. Обсыпал следы какой-то химической дрянью и сиганул по ручью в чащу. Профессионал. Такой же, как и он сам.

— Товарищ майор! — крикнул Скоморохов, прижимая к плечу Ермолаева окровавленную повязку. — Наш проводник ранен! Пуля прошла навылет через плечо, кость, вроде бы, не задета. Но кровит сильно.

Ловец быстро повернулся к раненому. Степан Ермолаев сидел на земле, привалившись спиной к стволу старой березы, и его лицо было серым от боли и кровопотери. Но глаза оставались ясными. Охотник сжимал зубы и не стонал. Только пальцы его здоровой руки вцепились в кору дерева так, что побелели костяшки.

— Терпи, Степан, — сказал Ловец, опускаясь рядом на корточки. — Скоморохов, наложи жгут и давящую повязку, чтобы кровь остановилась. Нам еще уходить.

Ермолаев кивнул, и на его обветренных губах мелькнула слабая усмешка.

— Ничего, командир. Бывало и хуже. Медведь в лесу мне ребра ломал. А тут всего лишь кусочек свинца. Заживет.

Ловец поднял к глазам бинокль и обвел взглядом поле недавнего боя. Зиберу снова не повезло. Он потерял четверых убитыми. Два трупа остались в лодке, которая медленно дрейфовала к камышам, подгоняемая легким ветерком. С острова стреляли точно. Еще двое немцев, одетых в пятнистые маскхалаты с капюшонами, натянутыми поверх черных эсэсовских касок с характерными молниями сбоку, валялись у пулемета. Пулеметная точка мало помогла им. Попаданец уничтожил расчет точными выстрелами. И теперь там все выглядело жалко: перевернутый «MG-34» на сошках, гильзы в грязи, пятна крови на примятой рыжей прошлогодней траве под трупами.

А еще оставался одноногий старик и тот эсэсовец, которого Ловец подстрелил рядом с Зибером. Он было ринулся за своим командиром, но упал и теперь валялся где-то в кустах за пулеметной позицией, невидимый за дымовой завесой. Возможно, он лишь легко ранен и изготовился там для стрельбы, чтобы прикрыть бегство своего командира. А тот, наверняка, побежал за подкреплением.

— Ветров, ты слушаешь эфир? Как там немцы? Не передали еще просьбу о помощи? — спросил Ловец у радиста. — Сколько времени у нас, по-твоему, до того момента, как Зибер поднимет тревогу и вызовет подкрепление?

Ветров, сидевший за поваленным бревном и настраивающий свою рацию, надев на голову наушники, поднял голову. Лицо бывшего студента политеха выглядело уставшим, но голос звучал ровно:

— Я не знаю, на какой частоте немцы выйдут в эфир и когда. Но эти, что перед нами, уже точно не передадут ничего. Если только у того, который ранен и спрятался, или у того, который сбежал, есть рация… И если предположить, что он выйдет на связь сразу же после отхода, то все равно немного времени у нас есть в запасе. Пока он разложит антенну и настроит рацию, пока передаст, пока там, где-то в их штабе, примут сообщение и отреагируют. Пока группа доберется сюда от рокады по всей весенней грязи, это займет не меньше часа. Может, чуть меньше. Даже если учесть, что немцы держат резервы в готовности на самой этой рокаде постоянно. Только авиация может прилететь быстрее. Но тут уже зависит от того, как погода позволит.

Ловец посмотрел на небо, где промозглый северный ветер гнал кучевые облака, между которыми проглядывало бледное апрельское солнце. Летная, вроде бы, погода. Хотя самолет разведчик, который кружил все утро над лесом, улетел. Но, надолго ли?

Внимательно оглядев картину боя, попаданец повернулся к озеру. Лодка с убитыми эсэсовцами по-прежнему дрейфовала среди камышей. А на островке за стеной густого ельника, начинающих зеленеть кустов и берез притаились люди Совы. Ловец видел в бинокль, как среди ветвей мелькнул силуэт. Один. Потом еще. С островка тоже наблюдали и ждали, но затихарились, не стреляли больше.

Ловец чувствовал, как время утекает, как песок сквозь пальцы. Каждая минута приближала появление немецкого подкрепления. Каждое упущенное мгновение было на вес крови. Выходить на открытое место и громко кричать не хотелось, потому что те двое немцев в лодке могли быть не убитыми, а ранеными, как и тот подранок, который бежал за Зибером, но отстал и залег где-то за кустами, прикрывшись дымом. И эти враги в любой момент могли очухаться и начать стрелять. Да и Зибер мог не убегать далеко, а затаиться где-нибудь на другом конце озера в снайперской позиции.

— Ветров, помигай им на остров сигнальным фонариком, — приказал Ловец. — Условные сигналы помнишь?

Ветров кивнул. Его пальцы уже полезли во внутренний карман, где лежал электрический фонарик со сменными светофильтрами, который он очень берег. Он посветил в сторону острова, меняя цветовую схему: две зеленых вспышки, потом три красных. Через долгие полминуты с острова ответили подобным сигналом, только наоборот: три красных вспышки, потом две зеленых. Пароль. Отзыв.

Ветров поднял голову. В его глазах мелькнуло облегчение.

— Отвечают, товарищ майор! Знают пароль и отзыв! Там Сова!

Ловец выдохнул. Лейтенант Селезнев жив! Значит, не все потеряно. Значит, тот долг, который попаданец чувствовал перед этим человеком, еще можно отдать.

* * *

Бой вышел скоротечным. С острова прогремели первые выстрелы, затем загрохотал пулемет — это немцы открыли ответный огонь. А потом снайпер красных убил пулеметчиков одного за другим, и Зибер приказал уходить. Горбин побежал за ним следом, но споткнулся и упал, потому что в левую ногу впилась острая боль, словно раскаленный гвоздь. Он вскрикнул и растянулся в грязи. Кровь потекла по сапогу, заливая пожухлую прошлогоднюю траву. Он попытался встать, но простреленная нога не слушалась. Он увидел, как Зибер, оглянувшись на него, на мгновение замер, а потом побежал дальше. Хладнокровно бросив его и даже не попытавшись оказать помощь. «Так вот что ты на самом деле стоишь, Франц», — промелькнуло в голове у Горбина.

Всеволод никогда не думал, что будет молиться. В детстве, в эмиграции, когда они жили во Франции, он видел, как его мать зажигала свечи в маленькой православной церкви в Париже. Он стоял рядом, сжимая ее руку, но не понимал, зачем это нужно? Мать его была женщиной верующей. Но сам он воспринимал веру предков лишь как дань традициям. Бог не спас его отца от туберкулеза. Бог не вернул ему родовое имение. Бог не сделал так, чтобы в гимназии, где учились дети белых эмигрантов, сохранивших свои состояния, вовремя вывезя ценности за границу, не презирали его за то, что он «слишком беден».

Но сейчас, получив пулю в ногу, испытывая сильную боль и стоя на коленях в грязи за дымовой завесой, будучи не в состоянии бежать дальше за Зибером, Всеволод Горбин почувствовал, как слова молитвы сами собой поднимаются из глубины его души: «Господи, помилуй… Господи, спаси…» И внутри у молодого графа что-то надламывалось, словно тонкая кость, которую давно уже грызли собаки. Впрочем, поблизости оказалась и самая настоящая собака. Она бросилась в его сторону после всей этой перестрелки, но, наткнувшись на стену едкого химического дыма, остановилась и громко чихала, совсем, как человек.

Честь. Это слово одноногого старика ударило Горбина, как пощечина. Он вспомнил своего покойного отца, который всегда говорил: «Честь — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все». И вот он стоял здесь на коленях в грязи, не в силах подняться на простреленную левую ногу. А его руки дрожали не только от потери крови, но и от страха за свою жизнь. Впервые за все время его нахождения на войне этот страх был таким сильным, потому что в таком безвыходном положении он еще никогда не оказывался.

* * *

Владимир Селезнев лежал на спине в старом охотничьем шалаше и чувствовал, как жизнь покидает его медленно, по капле, вместе с кровью, которая сочилась сквозь повязку на животе. Боль была везде. Она растекалась по телу, как горячая смола, заполняя каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв. Он попытался подняться — и не смог. Мышцы отказывались подчиняться. Только воля еще слушалась, заставляя не закрывать глаза, направляя взгляд по стенам старого шалаша с прорехами и по лицам его людей, застывшим в напряженном ожидании.

Их осталось четверо, не считая его самого. Двое легко ранены, но на ногах, а двоих и вовсе не задело. Но они были на пределе. Глаза у них стали какие-то стеклянные, немигающие, как у зверей, загнанных в угол. Сова знал это выражение. Он сам его не раз видел в зеркале, когда пробирался по вражеским тылам, когда уходил от погони, когда хоронил товарищей. Это было выражение обреченности, которая еще не перешла в отчаяние, но уже близка к этому.

«Сколько мы уже здесь? — подумал он, и мысль эта была вязкой, как болотная тина. — День? Два?»

Впадая в забытье после ранения, он потерял счет времени. До этого их постоянно преследовали. Но они оторвались от погони, переплыв ночью через болото на резиновых лодках и укрывшись на островке. Но и туда пришли немцы. Они вырвались и с того болотного островка. Вот только, ему пришлось оставить группу прикрытия на верную смерть, чтобы попытаться спасти остальных. Это было трудное решение. Но остальные все-таки спаслись, уплыли на двух резиновых лодках.

Сова помнил, как немцы стреляли им в след сквозь туман из пулеметов. Стреляли не прицельно, но вода вокруг лодок все равно вскипала от пуль. Он помнил, как его ранило одной из них, и он потерял сознание. Потом был только шум весел и холодная черная вода вокруг, а он лежал на боку, головой на надутом резиновом борту, прижимая руки к ране на животе.

Он не знал, сколько они плыли сначала по болоту, потом по какой-то лесной речке, разлившейся вширь. Когда наконец пристали к этому островку, заросшему старыми елями, березами и густым подлеском, он уже почти ничего не соображал. Его ребята вытащили своего командира на берег, перевязали, втащили в этот шалаш и устроили на лежаке, наскоро сделанном из еловых лап, на которые набросили плащ-палатку.

Пока еще связь была, они связывались с Центром и просили о помощи. Сова помнил, что действовал зимой под Вязьмой умелый диверсант с позывным Ловец. Он вместе с ним освобождал военнопленных… И Сова попросил, чтобы именно Ловца прислали на помощь, потому что знал, что больше никто с подобным заданием не справится. Только Ловец, пожалуй, и сможет. Ведь он, видимо, прошел какую-то уникальную подготовку, раз смог вывести из окружения целую армию…

До этого рация уже работала плохо, потому что садилась батарея, а потом, когда она окончательно выдохлась, связь совсем пропала. Потому Сова про рацию забыл. Он сделал промашку, оставив радиста с группой прикрытия…

Впрочем, он все равно не переставал надеяться на то, что помощь пришлют. Слишком важные сведения они собрали в тылу у немцев, чтобы их бросить. И потому он приказал идти на это резервное место встречи в старом шалаше. Он все-таки надеялся на Ловца.

«Глупая надежда, — подумал он, чувствуя, как боль снова поднимается из живота, растекаясь жаром по всему телу. — Это как надеяться на деда Мороза. Но все может быть».

С самого утра над ними летал разведывательный немецкий «костыль». Потом он улетел за край леса, и стало тихо на какое-то время. Но в этой обманчивой тишине Сова внезапно услышал звуки, которые донес ветер. Где-то далеко на берегу раздавались немецкие голоса. Враги искали их уже и здесь. Добрались и сюда, гады, в эту глушь!

Сова приказал перенести себя в кусты ближе к берегу острова. Ему подали бинокль. И он увидел, как по воде плывет лодка. В ней сидели двое немцев в пятнистой маскировочной униформе и в эсэсовских касках. Гребли неторопливо, но приближались уверенно.

«Разведку выслали, — мелькнула в голове у Совы мысль. — Они знают, что мы здесь. Кто-то предал».

Стало обидно до слез. Они так долго прятались. Так долго уходили от погони. И вот сейчас, на этом забытом всеми островке, они умрут. Как звери, загнанные в яму.

— Владимир Александрович, — раздался рядом голос Сереги Соколова, его заместителя, молодого, но уже обожженного войной сержанта-разведчика, меткого стрелка. — У меня осталось всего три патрона для винтовки. И еще три в нагане. Больше ничего. У остальных ребят не лучше. А немцы вот-вот будут здесь. Что делать?

Сова посмотрел на него. Серега выглядел очень усталым, но держался. Он ждал приказа, потому что знал: его командир всегда найдет, как все сделать правильно. И Сова почувствовал, что не может подвести этого парня и всех остальных, кто еще оставался с ним из разведгруппы в 12 человек. Он не мог позволить себе умереть раньше времени, потому что кому-то нужно командовать. Он собирался держаться до последнего.

«Хотя бы ради того, чтобы они увидели, что их командир не боится смерти, — подумал Сова. — Что он умеет умирать с достоинством».

— Серега, — сказал он, и голос его был хриплым, как скрип несмазанного колеса. — Ты видишь ту лодку?

— Вижу, — ответил Серега.

— Возьми свою винтовку с оптическим прицелом, — проговорил Сова, превозмогая боль. — Подпусти немцев на полсотни метров. И стреляй. Метко, как ты умеешь. Убей сначала одного. Потом второго. У тебя есть три патрона. Так используй их с умом.

Серега кивнул. Он заполз в кусты рядом и прицелился оттуда. Сова слышал его дыхание — ровное, размеренное. Серега был хорошим стрелком. Ворошиловским. Еще в школе ходил в стрелковую спортивную секцию. Когда грянул первый выстрел, Сова увидел, как один из немцев в лодке дернулся и упал за борт. А второй немец закричал, бросил весла и полоснул очередью из автомата, которая, впрочем, лишь сбила ветки на деревьях. Тут прогремел второй винтовочный выстрел, и немец в лодке перестал стрелять, опрокинувшись навзничь внутрь утлого суденышка.

На какое-то мгновение наступила тишина. Но тут воздух разорвали звуки стрельбы на берегу. Немцы ударили оттуда по острову из пулемета, и пули засвистели вокруг. Но кто-то открыл огонь и по самим немцам, заставляя их переместить сектор обстрела куда-то вдоль берега. И Сова даже не поверил своим глазам, когда увидел в бинокль, как один за другим упали замертво пулеметчики возле немецкого пулемета, а остальные фрицы улепетывали за дымовой завесой. Неужели помощь все-таки пришла?

* * *

Горбин очнулся от того, что кто-то осматривал его ногу. Грубые руки сжали рану, и он застонал. Над ним склонился молодой человек в маскхалате с санитарной сумкой на боку, на которой был нашит красный крест, и с автоматом на ремне за спиной. Горбин сначала не понял, кто это, а когда понял, что это красноармейский санитар, его сердце забилось быстрее.

— Мне больно, — проговорил он. — Я не могу встать. Помогите!

— Не двигайся, — сказал человек. — Пуля прошла навылет, но кость раздроблена. Если не сделать операцию, ногу потеряешь. А пока сделаю тебе лубок для ноги и вколю обезболивающее.

Горбин, превозмогая боль, смотрел за спину санитара, пытаясь понять, что происходит. Откуда-то возникли и другие люди в маскхалатах. Ему от потери крови казалось, что все в каком-то тумане. Но когда над ним нависла еще одна фигура, он узнал этого человека сразу. Это был Ловец. Тот самый красный диверсант, которого Зибер хотел убить и за которым посылал следить Горбина тогда в Можайске возле штаба Особого отдела. Но, как выяснилось, та слежка ничего не дала, потому что в итоге взорвали они другого… А этот теперь нависал над ним, глядя с холодным спокойствием. И Всеволоду сразу вспомнился погибший барон фон Розен, убитый, как сказал Франц, именно этим самым Ловцом, потому что больше никто во всей Красной Армии, по словам Зибера, не умел так точно стрелять в ночи.

— Ты кто такой, что по-русски говоришь? — спросил Ловец, глядя на него с интересом.

А большой пес, который до этого чихал от дыма, теперь, когда этот дым развеялся, подошел вплотную с другой стороны и обнюхивал его.

— Я Всеволод Горбин, переводчик, — пробормотал раненый. — Сын графа, русского эмигранта, который умер от чахотки в Париже…

— Граф Горбин, значит, — проговорил Ловец, приседая на корточки. — Будем считать, что ты добровольно сдался. Это сделало тебя пленным. А не мертвым. Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь помочь нам. Расскажи все, что знаешь о планах немцев. И тогда я даю слово, что тебя не бросят здесь. Тебя переправят к нам в тыл. Ты получишь лечение и, может быть, сохранишь ногу.

Горбин молчал. Он смотрел на Ловца, и в его душе боролись два чувства: страх и надежда. Зибер бросил его в самый трудный момент. Немцы, которым он служил, считали его унтерменшем. А эти люди, — хоть и красные враги, — давали ему шанс на жизнь.

Глава 20

Франц Зибер не верил в судьбу. Он верил в план, в дисциплину, в железную волю и в превосходство арийской расы, которая должна была править миром. Но сейчас, стоя на берегу этого проклятого русского озера, он начинал подозревать, что судьба все-таки существует. И что она ненавидит его.

Он смотрел в бинокль, как двое его людей, обершарфюрер Рихтер и унтершарфюрер Браун, гребут к островку, который указал этот старый одноногий калека. Маленькая рыбацкая лодка скользила по темной, почти черной воде, оставляя за собой отчетливый след ряби, сверкающей в лучах солнца, которое то показывалось из облаков, то снова пряталось за ними. На острове не наблюдалось никакого движения. Но что-то там было не так. Зибер ощущал это своим чутьем опытного охотника. Вроде бы шевельнулись кусты возле берега. Но, возможно, — это лишь игра ветра.

Зибер не верил старику, который привел их сюда. Слишком легко тот сдался. Слишком быстро показал это место. Значит, здесь было что-то интересное. И старик надеялся, что от него отстанут. Или старик пытался обмануть его, надеясь, что немцы уйдут к острову, а русские партизаны нападут с тыла?

«Если так, — подумал Зибер, — то я сначала убью не его самого, а семью старика. Медленно и болезненно. И заставлю его смотреть».

Он опустил бинокль и снова посмотрел на лодку. Рихтер и Браун уже почти добрались до острова. Они гребли ровно, размеренно, как на учениях. Зибер гордился этими людьми. Они были настоящими арийцами, а не какими-то жалкими прибалтийскими выродками, которых он зачислял в свой отряд раньше. Эти эсэсовцы служили не за паек, а за идею. За великую Германию. За фюрера и его расовую теорию. И они до сих пор проявляли себя надежными бойцами с хорошей выучкой и со свирепым нравом, который необходим в подобных делах.

Внезапно все изменилось. Грохнул выстрел. По звуку русская трехлинейка. Рихтер дернулся и повалился за борт, чуть не опрокинув лодку. Браун не растерялся. Он мгновенно бросил весла, схватился за автомат и дал очередь от груди. Но тут винтовка выстрелила во второй раз. И Браун, получив пулю в грудь, откинулся на дно лодки.

— Там чертов снайпер! Подавить его пулеметным огнем! — выкрикнул Зибер приказ.

Пулеметчик Олаф немедленно открыл огонь. Первая пристрелочная очередь прошила воду, вздымая фонтанчики у самого берега островка. Но Олаф поправил прицел, и пули второй очереди пошли выше, они впивались в деревья возле воды, вышибая из их стволов щепки. Зибер слышал, что оттуда ответили на пулеметный огонь лишь редкими выстрелами.

Но тут русские начали стрелять и с другой стороны. У них обнаружилась позиция дальше по берегу озера, которую Зибер не заметил. Он приказал перенести огонь пулемета туда, но русские стреляли удивительно метко. Пока Олаф пристреливался в новом направлении, он схлопотал пулю в лоб, а потом и его второй номер пулеметного расчета по имени Ганс умер от попадания между глаз. Там тоже работал снайпер! После гибели пулеметчиков с Зибером почти никого не осталось, кроме Горбина.

— Отходим! — крикнул он, кидая дымовую шашку. — Назад, в лес!

Он побежал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он должен был уйти. Должен был сохранить свою жизнь. Иначе кто же будет командовать охотой на русских диверсантов? Только он мог исполнить приказ генерала Вальтера Моделя. А если он умрет здесь, то все будет потеряно!

Он бежал, и в голове его крутилась одна мысль: «Ловец! Это сделал Ловец! Он устроил снайперскую засаду. Он ждал меня! Он знал, что я приду. А проклятый старик привел меня в ловушку!»

Он оглянулся вокруг в поисках старика, но увидел лишь Горбина, который споткнулся и упал. Нога молодого графа была прострелена. Кровь хлестала из раны, заливая прошлогоднюю траву. Зибер на секунду остановился, глядя на своего переводчика. В душе его мелькнуло что-то похожее на жалость. Но она исчезла так же быстро, как и появилась. Горбин проявил себя неплохо, но он всего лишь был русским. И он был ранен.

А Зибер всегда мыслил с холодным расчетом. И он понимал, что попытайся он задержаться на открытом месте и помочь Горбину, и Ловец пристрелит его. Потому он не стал отвлекаться. Сыпанув за собой специальный химический порошок, который напрочь отбивает нюх собакам, он бросился бегом по руслу ручья, впадающего в озеро, стараясь бежать как можно быстрее и оказаться как можно дальше в лесной чаще, пока не развеялась дымовая завеса.

«Прости, Всеволод, — подумал он на бегу. — Ты был хорошим инструментом. Но когда инструменты ломаются, то их выбрасывают без сожаления».

Он побежал дальше, оставив Горбина лежать в грязи. Сзади гремели выстрелы. Но Зибер не оглядывался. Он бежал, пока лес не сомкнулся за ним, скрывая от преследования. И он продолжал бежать, пока не устал окончательно. Прислонившись спиной к старой березе, он дышал тяжело, с хрипом, чувствуя, как легкие горят от очень быстрого бега по пересеченной местности.

«Я вернусь, — сказал он себе, сжимая кулаки. — Я вернусь с большими силами. И я уничтожу тебя, Ловец. Я уничтожу всех твоих русских свиней. Я покажу вам, что значит переходить дорогу Францу Зиберу».

Он думал о том, что должен получить подкрепление и организовать настоящую облаву в этом квадрате с привлечением к поисковой операции всех доступных сухопутных сил вермахта и авиации. Он должен перехватить Ловца. Живым или мертвым — уже не важно. Главное — остановить его. Потому что, если Ловец продолжит свои диверсии, немецкая оборона рухнет. И тогда Ржев падет. Зибер еще не понимал, каким образом это может произойти, но он уже предчувствовал самый худший исход. Если только Ловца не удастся остановить…

В душе у Зибера кипела лютая ярость, которую он не мог и не хотел сдерживать. Он попал в засаду и потерял людей! Он потерял единственного толкового переводчика! Он потерял время! Но он не потерял надежду на победу немецкого оружия. Она была, как спасательный круг, который держал его на плаву в самых трудных ситуациях.

— Я отомщу тебе, Ловец, — прошептал он, сжав кулаки. — Я все равно найду тебя и убью. Клянусь фюрером!

Он отдышался и посмотрел на часы. Времени до сеанса связи со штабом оставалось мало. А у него не было рации! Рация их группы находилась в ранце за спиной у Рихтера. Но, когда он отправился на разведку на той проклятой лодке, он оставил свой ранец на берегу. И теперь она стала трофеем русских. Но вторая рация есть у Хофтмана. Значит, скорее туда, на хутор! Надо срочно добраться до рации и доложить в штаб о случившемся! И Зибер, сверившись с картой и компасом, снова побежал через лес со всей скоростью, на которую был способен.

* * *

«Как там Смирнов и Баягиров?» — подумал Ловец, нахмурившись и посмотрев в ту сторону, где по направлению к хутору скрылись его разведчики. Но ответа пока не было, как и выстрелов с той стороны.

И тут с того направления как раз послышались знакомые голоса, а вскоре из-за деревьев появились Смирнов и Чодо. А за ними шла пожилая женщина с двумя детьми, цепляющимися за ее юбку.

Они шли осторожно, когда навстречу им из кустов выскочил одноногий старик с костылем. Ветеран Первой мировой, оказывается, не утратил навыков маскировки. И, как только началась перестрелка, он затаился так, что никто его во время боя не заметил. И только увидев свою семью, он выскочил навстречу, обняв жену и внуков. Но обниматься сейчас времени не было. И Смирнов поторопил. Повесив на шею сразу два трофейных автомата, он поддерживал старика под локоть, а Чодо нес на одном плече свою снайперскую винтовку «СВТ», а на другом — карабин «Маузер» с оптическим прицелом убитого эсэсовца.

Ловец выдохнул. Живы. Все живы!

— Что там? — спросил он, когда Смирнов подошел ближе.

Особист остановился, переводя дыхание. На его маскхалате были темные пятна крови. Но не его. На маскхалате Чодо — тоже. Лицо Смирнова было усталым, но в глазах горел радостный огонь, который Ловец видел у него лишь в моменты побед.

— Трое немцев на хуторе мертвы, — доложил он коротко. — Мы взяли их в ножи. Тихо. Один из них… — Смирнов запнулся, но договорил. — Один из них пытался насиловать эту женщину. Прямо на веранде. На глазах у детей.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается волна холодной ярости. Но он подавил ее. Сейчас не время злиться на немцев. Сейчас нужно действовать четко, чтобы спастись.

— Семью старика надо бы взять с собой, товарищ командир, — сказал Смирнов. — Оставлять их здесь нельзя. Немцы вернутся. И тогда им пощады не будет.

Старик, услышав эти слова, поднял голову и посмотрел на Ловца. В его глубоко посаженных глазах было то спокойное достоинство, которое не сломить ни войной, ни немцами, ни потерей всего, что было дорого.

— Я не уйду далеко на своем костыле. Я потерял ногу еще в Первую Мировую на Моонзунде. Я был поручиком пехотного полка. Мы обороняли наши батареи против немецкого десанта, — сказал он. — Я пройду с вами сколько смогу. А там мы сами разберемся, пойдем ли к партизанам или спрячемся где-то еще.

Ловец посмотрел на него внимательно. Старик явно был гордым. Гордым и упрямым, как те дворяне, о которых он читал в книгах. Но сейчас гордость не имела значения. Сейчас имели значение только жизни. В том числе и жизнь этого самого старика, его жены и двух маленьких внуков.

— Хорошо, — сказал Ловец. — Идите с нами в лес. А там решим. Но сначала мне нужно определиться с теми, кто на острове.

* * *

Ловец стоял на берегу озера и чувствовал, как холодный апрельский ветер пронизывает его до костей. Он смотрел в ту сторону, где скрылся Зибер. Дымовую завесу уже почти развеял весенний промозглый ветер, но Афганец по-прежнему не мог взять след, а лесная чаща казалась непроницаемо черной. Проклятый немец ушел. Снова. Этот Зибер — он неуловимый, словно призрак. Он как тень, как кошмар, который внезапно появляется и так же внезапно исчезает, отступает, чтобы вернуться в самый неожиданный момент.

«Почему я в него не выстрелил, когда был шанс? — спросил себя попаданец в сотый раз, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Почему я позволил ему уйти?»

Ответ был простым и одновременно мучительным: он в тот момент не мог рисковать. Если бы он выстрелил в Зибера, немцы подняли бы тревогу, вызвав подкрепление по рации. А так удалось дождаться, когда радист оставит рацию на берегу возле пулемета. Но теперь, когда Зибер ушел, он обязательно вернется с подкреплением. Он приведет с собой десятки, а может быть, сотни солдат. И тогда не останется шансов выполнить боевую задачу.

Ловец обернулся и еще раз посмотрел на своих бойцов. Смирнов, который только что вернулся с хутора, мыл руки от налипшей крови в озерной воде. Чодо стоял возле толстого дерева, проверяя трофейный карабин. Скоморохов перевязывал раненого пленного Горбина, тихо ругаясь сквозь зубы, что пришлось оказывать помощь предателю. Ветров, который пытался наладить рацию, чтобы вскоре сообщить радиограммой в Центр о встрече с Совой.

Тут с острова снова замельтешили разноцветные вспышки фонариком. И Ветров доложил:

— Они передают световым кодом, что Сова там, на острове. И он ранен. Спрашивают, готовы ли мы эвакуировать их?

Все смотрели на него. Они ждали решения. Они верили, что он знает, что делать. «Я должен спасти Сову, — подумал он, чувствуя, как эта мысль вгрызается в его сознание, как раскаленное железо. — Я должен его эвакуировать. Но как? Как я смогу вытащить его с этого острова, если немцы пошлют против нас войска и авиацию?»

Он посмотрел на озеро. Вода была темной и холодной. Островок в центре казался недосягаемым, как мираж. Но где-то там, в старом охотничьем шалаше, лежал человек, который отдал все, чтобы выполнить свой долг. Человек, который спас Полину. Человек, который был его боевым товарищем, даже если они никогда не говорили друг с другом долго.

«Он ждет меня, — подумал Ловец. — Он ждет, что я выручу. И если я не помогу, то он может погибнуть. И тогда я никогда не прощу себе этого. Но надо бы действовать поскорее».

А он все медлил. Он вспомнил слова Угрюмова, которые тот сказал ему перед смертью: «Ты — особенный. Ты можешь изменить эту войну. Ты должен попытаться». И Ловец всегда верил в это. Но сейчас, стоя на берегу этого проклятого озера с темной илистой водой, он впервые усомнился в себе. Что, если он не сможет? Что, если его попытки спасти одного человека приведут к гибели всех остальных?

— Товарищ майор, — голос Смирнова вывел его из раздумий. — Что будем делать? Немцы скоро вернутся. Нам нужно уходить.

Ловец обернулся и посмотрел на своего заместителя. Смирнов был уставшим, бледным, с запавшими глазами, но держался молодцом. Он ждал приказа, как и все остальные. И в его глазах была та же надежда, которую Ловец видел в глазах своих бойцов много раз. Надежда на то, что командир найдет выход из любой ситуации.

— Передай, что готовы, — ответил Ловец Ветрову. — Но у нас нету лодки. Впрочем, погоди, вон та, наверное, подойдет.

Он указал на ту посудину, на которой плыли немецкие разведчики, застреленные снайпером Совы. Ее как раз отнесло ветром, и лодчонка застряла в прошлогодних камышах метрах в пятнадцати от берега. Но ее можно было достать и использовать.

Вода была ледяной, и лезть в нее попаданцу совсем не хотелось. Но, другого выхода не было. Заставлять кого-то другого мокнуть вместо себя он тоже не собирался. «Я должен сделать это», — подумал он, чувствуя, как решимость наполняет его изнутри.

Ловец повернулся к своим людям и начал отдавать приказы. Его голос был спокоен и четок, хотя внутри все кипело. Он не мог позволить себе сомневаться. Не теперь. Не тогда, когда на кону стояли их жизни.

— Смирнов, остаешься главным на берегу. Ветров, передай шифровку в Центр, что мы нашли Сову и пытаемся его эвакуировать.

— Есть, товарищ майор, — ответили Смирнов и Ветров в один голос, и в их глазах сверкала решимость.

— Скоморохов, ты пойдешь со мной. Возьми все медикаменты, которые у нас есть. Сова ранен, его нужно будет перевязать и стабилизировать, чтобы можно было транспортировать.

— Есть, — кивнул Скоморохов, и его руки уже сжимали санитарную сумку.

Ловец посмотрел на озеро. Вода казалась черной и холодной, как сама смерть. Но где-то там, на острове, его ждал человек, который верил в него. И он не мог подвести.

«Я иду, Сова, — подумал он, снимая маскхалат и готовясь к заплыву за лодкой. — Держись. Я почти рядом».

Он шагнул голым в воду, и ледяной холод обжег его тело. Дно было осклизлым и топким, но он оттолкнулся ногами от ближайшей коряги и поплыл, чувствуя, как мышцы напрягаются, как дыхание становится тяжелым, как каждая секунда приближает его к цели. Наконец, он оказался среди старых пожухлых стеблей камыша, в которых застряла лодчонка.

Он схватился за борт рукой и потащил суденышко на более мелкое место, чтобы Скоморохов смог забраться внутрь, не замочившись полностью. Возле топкого берега он наконец-то подвел лодку прямо к Скоморохову и сам выбрался из воды, вытершись трофейным немецким маскхалатом и одевшись. Потом вдвоем со Скомороховым они вытащили из лодки тело убитого эсэсовца и загрузились в нее сами, отчалив от берега.

Он греб, и в голове его крутились обрывки мыслей. О Полине, которая осталась в лагере и, наверное, ждет его возвращения. О Клавдии, которая лежала где-то в Юхнове больная тифом, и было непонятно, в каком она состоянии? Об Угрюмове, который умер, но завещал ему продолжать бороться за изменения истории к лучшему. Обо всех тех, кто погиб, кто сражался, кто верил в победу.

«Я должен выжить, — решил он. — Я должен спасти всех тех, кого смогу».

Ловец ускорился, чувствуя, как адреналин придает ему сил. Он догреб до острова, выскочил на берег и побежал к шалашу, где, как он надеялся, его ждал Сова. Но его встретил молодой сержант со снайперской винтовкой, доложив, что командир тяжело ранен.

«Я здесь, — подумал он, наконец-то увидев перед собой этот шалаш. — Я здесь, Сова. И я не дам тебе умереть».

Внутри шалаша было сумрачно, пахло сыростью и гнилью. Он увидел фигуру, тяжело встающую с подстилки из еловых лап, накрытых плащ-палаткой, и рядом — двух бойцов, которые помогали своему раненому командиру подняться, поддерживая его под руки. И Ловец крикнул:

— Сова! Я пришел!

— Думал, что не дождусь, — тихо проговорил человек с окровавленной повязкой на животе.

И в этот момент попаданец понял: он сделал это! Он добрался!

Глава 21

Сквозь прорехи в крыше шалаша пробивались тонкие лучи апрельского солнца. Раненый лейтенант Селезнев не хотел показывать свою немощь. С помощью бойцов он попытался подняться, чтобы поздороваться с Ловцом по-мужски. Но охнул от боли, схватился за свой раненый живот и снова опустился на подстилку.

Шалаш пах не только хвоей, но и тем особенным тяжелым духом, который появляется там, где раненый человек долго лежит без движения. Плащ-палатка, наброшенная на еловые лапы, потемнела в нескольких местах от потеков крови. Сова опустился на нее, и его лицо казалось таким же серым, как та апрельская глина, которую они месили сапогами на болоте. Губы у Селезнева потрескались, под глазами залегли глубокие тени, а повязка на животе, наспех наложенная кем-то из его бойцов, пропиталась кровью. Но глаза смотрели решительно. В них горел тот самый огонь, который Ловец видел однажды зимней ночью под Вязьмой, когда этот человек вышел из промороженного леса вместе с летчиками, спасенными им из немецкого лагеря для военнопленных.

— Думал, что не дождусь, — повторил Сова, и его голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. Но в этом хрипе была искренняя радость. — А ты все-таки пришел, Ловец! Значит, не зря я в тебя верил! Вот только угораздило меня… Поймал пулю не вовремя…

— Скоморохов! — позвал Ловец. — Петя! Сюда. Быстро.

Санинструктор протиснулся внутрь со своей санитарной сумкой, опустился на колени рядом с подстилкой, сразу начав осматривать раненого. Повязка на животе была скверная — марля, бинт. И все. Ни антисептика, ни нормального ватного тампона. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась полностью. Пуля, судя по всему, прошла мягкие ткани живота и зацепила внутри что-то из органов. Может, край печени. Может, петлю кишечника. Без хирурга не разобраться. А ни хирурга, ни даже другого медработника, более квалифицированного, чем Скоморохов, здесь, конечно, не имелось. Был только этот убогий старый шалаш на болотном острове и темная холодная вода вокруг.

Петя осматривал Селезнева внимательно. Его лицо было сосредоточенным, серьезным. В нем мало осталось от того беспечного парня, которым его считали всего пару месяцев назад. Теперь у него было серьезное выражение лица специалиста, который знает, что сейчас от его рук зависит чужая жизнь. Он раскрыл сумку и начал доставать бинты, стрептоцид, ампулы с обезболивающим.

— Больно? — спросил Скоморохов, осторожно ощупывая живот раненого.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что каждый вдох давался ему с трудом.

— Терпимо, — ответил он коротко.

— Потерпи, Володя. Сейчас Скоморохов тебя подлатает, — сказал Ловец, и в его голосе прозвучала та твердая уверенность, которую он вкладывал в каждое слово, обращенное к раненому. — А потом мы тебя отсюда эвакуируем.

Сова перевел взгляд на Ловца. Долгий и внимательный взгляд человека, который оценивает собеседника. Потом кивнул.

— У меня четверо осталось, — сказал он тихо. — Серега Соколов, снайпер, сержант, который тебя встретил. Он теперь мой заместитель. Еще младший сержант Мишка Гурьев, сапер и автоматчик. Он сейчас на другом конце острова на берегу, в кустах. Выполняет мой приказ, караулит, наблюдает за обстановкой. И еще двое тут со мной, оба ефрейторы: Толя Дементьев и Вася Батурин, они разведчики-диверсанты со специальной подготовкой. Тоже ранены немного: Васе пуля правый бок задела вскользь, а у Толи левое плечо осколком гранаты пробито. Мы тут с немцами несколько раз разбирались… От погонь уходили…

— Это твой Серега двух эсэсовцев в лодке уложил? Я видел его работу, — кивнул Ловец. — Метко стреляет.

— Ворошиловский стрелок все-таки, — проговорил Сова, и в его голосе мелькнула гордость. — Он еще в школе в секцию ходил и был по стрельбе чемпионом области. Я сам его в отряд отбирал… А сейчас… — он запнулся и поморщился от боли, потому что Скоморохов в этот момент менял повязку. — Сейчас патроны у нас кончились. По дороге сюда у нас лодка с боеприпасами и с продуктами утонула. Немцы ее продырявили, когда меня ранили… Тогда, в тумане… Сюда добрались на последней резиновой лодке. Вот и сидим без еды и без патронов… Рация у нас сдохла… А радиста немцы убили, когда он наш отход прикрывал… Даже не знаю, успел ли он уничтожить таблицы свои с шифрами и частотами… Моя ошибка… Надо было не оставлять его с группой прикрытия… Но он сам вызвался, потому что считал, что без рации стал не нужен…

Ловец сжал руку Совы. Крепко, по-мужски. И почувствовал, как пальцы Совы отвечают на пожатие — слабо, но благодарно.

— Держись, брат, — сказал попаданец. — Мы тебя вытащим.

* * *

Скоморохов работал быстро и уверенно. Его пальцы, еще не так давно неумелые и дрожавшие, сейчас двигались с той механической точностью, которая приходит к медработнику только с опытом. Он осторожно срезал ножницами старую повязку, осмотрел рану, обтер вокруг спиртом, потом обработал йодом. Сова стискивал зубы, но не издал ни звука, только пальцы его впивались в еловые лапы импровизированной койки.

— Входное отверстие небольшое. Выпадения внутренностей не наблюдается. Пуля застряла внутри за брюшиной. Возможно, была на излете, — констатировал Скоморохов, закончив осмотр раны. — Но повреждения не критические. Были бы критические, он бы уже умер. А так есть хорошие шансы дотащить до хирурга. Но операция нужна побыстрее. Иначе начнется заражение.

— Дотащим, — сказал Ловец. — Сколько времени он выдержит?

Скоморохов пожал плечами.

— С обезболивающим и чистыми повязками — до суток. Давать пищу или воду при таком проникающем ранении ему нельзя. А эвакуировать нужно осторожно, чтобы пуля внутри не сместилась.

Где-то далеко за лесом снова заработали тяжелые орудия. Били глухо и ритмично, как огромный барабан. Война не утихала ни на минуту. Даже здесь, в этом глухом и забытом месте, она дышала в затылок, напоминая о себе каждым звуком, каждым дуновением ветра, несущим запахи гари и тления.

Ловец опустился на корточки перед Совой. После того, как Скоморохов вколол обезболивающее и сменил повязку, Владимир Селезнев лежал на спине и дышал спокойнее, но его лицо оставалось серым с землистым оттенком, который появляется у людей, когда жизнь покидает их медленно, по капле. Глаза запали. Губы потрескались от обезвоживания. На живот Скоморохов наложил новую повязку с ватным тампоном, но даже сквозь толстую вату медленно просачивалась кровь. И вместе с этими каплями крови уходило время, когда еще можно было спасти Сове жизнь. Укол подействовал, и Сова начал засыпать.

* * *

Ловец поднялся и вышел на воздух. Он понимал, что Скоморохов сделал все, на что был способен. В этом времени еще не применяли антибиотиков. Их только-только начинали производить где-то в научных лабораториях. Да и что толку от самых лучших лекарств, если даже в том 2023 году, откуда в 1942 год перенесся попаданец, люди по-прежнему умирали от подобных ранений, от внутреннего кровотечения, когда не было возможности сделать вовремя операцию? Он вспомнил одного из своих боевых товарищей, который погиб под Бахмутом, умерев у него на руках от подобного ранения в живот, когда их штурмовую группу плотно обложили со всех сторон, а вражеские дроны в небе не давали организовать эвакуацию несколько суток.

Попаданец и сам ощущал ужасную усталость и огромное моральное напряжение. Он был бледен, под глазами залегли темные круги, но в его взгляде горела та особая решимость, которая бывает у людей, привыкших бороться за каждую жизнь, даже когда шансов почти нет.

— Я подозреваю внутреннее кровотечение, — тихо сказал Скоморохов, поднимая глаза на Ловца. — Но я не хирург, товарищ майор. Я могу только перевязать и вколоть обезболивающее. У меня есть еще несколько ампул, но это только облегчит боль. А тут нужна срочная операция. Иначе…

Он не договорил, но Ловец и так все понимал. Он думал о Сове, об этом советском диверсанте, который прошел через ад, который спас летчиков и помог спасти Полину из лагеря военнопленных, и который собрал за последние дни очень важную разведывательную информацию, возможно, способную изменить ход войны. Попаданец чувствовал, как внутри поднимается тревога за жизнь Совы и за то положение, в котором они оказались. Она давила, мешала рассуждать рационально, заставляла сердце биться чаще. А нужно было принимать решение.

— Сколько у нас времени? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло и сдавленно.

Скоморохов покачал головой. Его лицо было мрачным.

— Если мы не доставим его в госпиталь в течение суток, он умрет, — сказал он очень тихо, чтобы не услышали бойцы Совы. — Может быть, умрет и раньше. Все зависит от того, как быстро будет развиваться перитонит. Я наблюдал подобные случаи. Потому даю прогноз на жизнь без операции не больше двух дней.

Ловец снова сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Паника — плохой советчик. Паника убивает быстрее, чем пуля. Он знал это с той самой первой минуты, когда оказался в этом времени. В этом аду. В этой страшной войне с немцами. И он еще ни разу не поддавался панике. Не собирался и теперь.

— Что у вас с лодкой? — спросил Ловец у бойцов Совы, глядевших на него и на Скоморохова с надеждой.

— Товарищ майор, — раздался сзади голос того самого Сергея. — Мы лодку починили. Была пробоина от пули, но удалось наложить заплатку и как следует приклеить резиновым клеем. Пока находились на острове, клей хорошо взялся и подсох. Можно снова надувать и использовать.

Ловец кивнул, задумавшись. В его голове проносились обрывки мыслей, одна страшнее другой. Что, если он не успеет? Что, если он потеряет Сову, как потерял Угрюмова? Что, если он подведет тех, кто верит в него? Но свои сомнения он не собирался никому демонстрировать.

— Отлично! Надувайте свою лодку, — сказал он сержанту уверенным тоном. — И побыстрее!

Тот кивнул и вместе с другими бойцами Совы пошел выполнять распоряжение. А Ловец, вспомнив кое-что важное, снова вошел к Сове в шалаш. Он протянул руку и коснулся его плеча, думая, что тот уже заснул, но все-таки позволив себе побеспокоить раненого.

— Сова, ты слышишь меня? — тихо просил попаданец.

Глаза Селезнева дрогнули, и он медленно открыл их. В них была та особая ясность, которая бывает у людей, знающих, что жить им осталось недолго. Он посмотрел на Ловца, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Я рад, что ты пришел, — произнес он вдруг, и в глазах его засветилась благодарность. — Я знал…

— Да. Я здесь, — ответил Ловец. — И я не брошу тебя, сделаю все, чтобы ты выжил. Лодку уже надувают…

Сова слабо качнул головой, и его дыхание стало более прерывистым, когда он тихо проговорил:

— Не надо обещаний, — сказал он. — Я знаю, сколько мне осталось. И я знаю, что мы не успеем добраться до госпиталя. Поэтому слушай меня. Это важно.

Ловец наклонился ближе, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, и сказал:

— Я слушаю внимательно.

* * *

Сова закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Когда он снова открыл их, в его взгляде была та особая решимость, которая бывает у людей, идущих на смерть ради великой цели.

— Я потерял большую часть группы, — сказал он, и голос его дрогнул. — Из двенадцати человек осталось четверо. Остальные погибли, выполняя задание. Но мы сделали то, за чем пришли. Мы нашли слабые места в немецкой обороне. На рокадной дороге между Гжатском и Ржевом есть участок между болот, где они очень уязвимы. Если мы грамотно нанесем удар там, мы сможем перерезать их коммуникации на несколько суток. Это даст нашим войскам время, чтобы опрокинуть немецкую оборону на линии «К»…

— Где именно? — спросил Ловец. — Какие координаты?

Сова посмотрел на него. В его глазах была та особая оценка, которую Ловец видел раньше у людей из НКВД, проверяющих собеседника и не решивших еще, можно ли ему доверять.

— Я не могу сказать тебе все, — ответил Сова тихо. — Это слишком важно. И это не моя информация. Она принадлежит Центру. Она под грифом особой секретности.

Ловец замер. Внутри него поднялась волна раздражения, смешанного с тревогой.

— Что значит, не можешь сказать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сильно ранен. Если ты не скажешь мне сейчас, то важная информация может умереть вместе с тобой. И тогда все, ради чего твои бойцы жертвовали собой, будет напрасно.

Сова покачал головой. Его лицо было бледным, но в глазах горел упрямый непреклонный огонь.

— Я не могу, — повторил он. — У меня приказ от самого Судоплатова. Я подчиняюсь лично ему, а не Особому отделу Западного фронта. Если я скажу тебе все, информация попадет не в те руки. А Судоплатов не хочет, чтобы эти сведения попали к Цанаве… Это может стоить очень дорого. Я не имею права…

Ловец почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он смотрел на этого человека, который лежал перед ним на грани смерти, и не мог понять, почему тот не доверяет ему до конца. Что это? Личная преданность Судоплатову или тупой фанатизм исполнителя?

— Ты думаешь, что я работаю на Цанаву? — спросил он прямо, и голос его прозвучал резко. — Это не так! Я числюсь в его подчинении только формально. Но я живу своим умом и действую по своему разумению. И я со своими бойцами прошел через смертельный риск, чтобы найти тебя. Я рисковал собственной жизнью. И после этого ты говоришь мне, что не можешь довериться?

Сова смотрел на него внимательно и как-то тоскливо. В его взгляде чувствовалась та особая внутренняя борьба, которую Ловец видел раньше у Угрюмова. Борьба между долгом и доверием, между приказом и человечностью.

— Я не думаю, что ты предатель, — сказал он наконец. — Я знаю, что Угрюмов очень доверял тебе. А он был хорошим знатоком людей. Но у меня есть приказ. И я должен выполнить его до конца. Если я умру, информация погибнет вместе со мной. Но если я выживу, я передам ее лично Судоплатову. И тогда она будет использована им для дела. Использована правильно.

Ловец молчал. Он смотрел на Сову и чувствовал, как внутри него борется раздражение и понимание. Он уже понял, что такое система, в которой он оказался. Он знал, что такое приказы, которые нельзя нарушать. Но он также знал, что это может стоить ему победы под Ржевом.

— Хорошо, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не буду спрашивать тебя о деталях. Но я должен знать, что делать дальше. Куда мы должны доставить тебя? Кому передать?

Сова слабо улыбнулся. В его улыбке читалось облегчение.

— Ты должен доставить меня за линию фронта, — сказал он. — Там я смогу передать информацию лично Судоплатову. Или его человеку. Но до этого момента я не имею права разглашать разведывательную информацию. Даже тебе. Это военная тайна. И она совершенно секретная. Ты должен понимать…

Ловец кивнул. Внутри от недоверия, проявленного Совой, нарастала тяжесть, но он понимал, что выбора нет.

— Ладно. Мы доставим тебя, — сказал он. — А там видно будет.

Сова закрыл глаза. Его дыхание стало более ровным. Обезболивающее действовало. И раненый снова засыпал.

Глава 22

Франц Зибер бежал. Его легкие горели, ноги подкашивались, сапоги хлюпали в весенней грязи, но он не останавливался. Не мог остановиться. Каждая секунда промедления давала русским фору. А фора в этой войне — это смерть. И не только смерть солдат. А и смерть его плана. Смерть его карьеры.

Лес вокруг был густым, темным, неприветливым. Он забежал в самую чащу. Ветви хлестали по лицу, колючки на кустах цеплялись за пятнистый маскхалат, рвали маскировочную ткань. Корни торчали из земли, как пальцы мертвецов, и Зибер дважды споткнулся, едва не упав. Но он сжал зубы и побежал дальше, запутывая следы прежде, чем вернуться к хутору.

В голове у него крутились мысли: добраться на хутор к рации! Там Хофтман передаст сообщение в штаб. И подкрепление обязательно пришлют. Он не знал, сколько русских устроили засаду возле того озера. Но он точно знал, что их там немало, раз он так быстро потерял своих арийцев. Четырех отличных бойцов, которых он отбирал лично придирчиво, как ювелир отбирает драгоценные камни, убили у него на глазах. Рихтер. Браун. Олаф. Ганс. Все мертвы! Стоило только попасть в эту проклятую засаду на берегу чертового озера!

А еще и Горбин отстал. Этот молодой русский граф, конечно, был жалок. Но, как переводчик, он оказался не так уж и плох. Зибер нуждался в человеке, хорошо знающим русский язык и местные обычаи. И вот он остался без специалиста в этих вопросах… Горбин теперь валялся где-то там, на озерном берегу. Раненый и бесполезный. Наверное, русские уже добили его… Вряд ли он принесет им много пользы, как трофей. Ведь он очень мало знает о немецких планах…

«Ничего, — подумал Зибер, перепрыгнув через очередной трухлявый древесный ствол, поваленный когда-то бурей. — Я вернусь с подкреплением. И еще все переиграю. И прикончу и Сову, и Ловца. А потом принесу их головы на подносе в подарок генералу Вальтеру Моделю».

Оббежав хутор по дуге, Зибер выскочил прямиком к пулеметной точке и едва не налетел на тело. Оно лежало лицом вниз возле пулемета в луже крови. Збер перевернул его и увидел мертвые глаза Макса, второго номера. Рядом в трех шагах под маскировочной сеткой лежал Мартин, пулеметчик. Его горло тоже было перерезано. Чисто. Аккуратно. Так опытные забойщики режут скотину.

«Ловец, — прошипел Зибер. — Это почерк его людей. Его призраки были здесь. Они прокрались сюда, пока я был на озере. И они убили моих арийцев. Тихо. Ножами».

Ярость вскипела в нем, горячая и темная, как смола. Но он подавил ее: не время для эмоций. Сейчас нужно было не злиться, а собрать волю в кулак и действовать. Сейчас нужно было бежать дальше к хутору, чтобы докладывать и вызывать подкрепление. А ярость — это потом. Сначала он вызовет подмогу. Потом найдет Ловца. И тогда…

Зибер побежал дальше. К хутору. К Хофтману. К рации.

* * *

Ловец снова вышел из шалаша и пошел посмотреть, как бойцы надувают резиновую лодку ножным насосом. Дело шло медленно. Он огляделся. Время уже приближалось к полудню, и тени на острове стали короче. Ветер усилился, гнал по воде мелкую рябь, шевелил ветки берез с набухшими почками. Где-то далеко за лесом снова ухали пушки. Отстреляв какое-то количество снарядов, батарея замолчала на какое-то время. Но Ловец знал, что это просто пауза перед новым артиллерийским ударом. Или перед новой атакой. Война не останавливалась. Она лишь переводила свое огненное дыхание.

Наконец-то лодку надули, а лейтенанта Селезнева осторожно погрузили в нее на плащ-палатке его бойцы. Вскоре они отчалили от островка на двух суденышках: на резиновой лодке и на той рыбацкой, на которой прибыли Ловец и Скоморохов. Теперь эти двое снова залезли в нее. И Скоморохов, усевшись на весла, греб к берегу во главе маленькой флотилии. А в резиновой лодке разместились пять человек: раненый Сова и все четверо его бойцов.

Надувание лодки, погрузка в нее и переправа к берегу заняли сорок минут. Сорок мучительных минут, в течение которых Ловец то и дело поглядывал на небо, ожидая увидеть черные силуэты немецких самолетов. Но небо пока было чистым. Только облака плыли под ветром медленно, лениво, словно им не было дела до войны, до раненых, до тех, кто прятался на берегу лесного озерца.

Серега Соколов, тот самый снайпер, который уложил двоих эсэсовцев, греб веслами, пока остальные поддерживали Сову на корме. Раненый лейтенант сидел, прислонившись спиной к борту, и его лицо было белым, как березовая кора. Обезболивающее подействовало, и боль отступила, но тело Селезнева все равно слушалось его плохо.

* * *

На берегу за камышами виднелась фигура Смирнова. Особист стоял у воды, вглядываясь в лес на противоположной стороне озера. Рядом с ним на поваленном бревне сидел одноногий старик Воронов, придерживая свой костыль. Его жена Аня сидела рядом, прижимая к себе Сережу и Машу. Дети больше не плакали, но их глаза были огромными, как у совят, когда они разглядывали большую овчарку, которая подошла к ним и лизала им руки шершавым языком. Афганец проявлял к ним свою собачью ласку, как мог, пытаясь отвлечь от пережитого. И дети немного отвлеклись на собаку, но они все равно не отрывали настороженных взглядов от взрослых, словно боялись, что те исчезнут, стоит только моргнуть. Ловец понимал: то, что пережили эти малыши совсем недавно, могло навсегда изломать их психику.

Чодо Баягиров затаился чуть в стороне, в кустах, и его винтовка смотрела в ту сторону, куда убежал Зибер. Эвенк не двигался. Он превратился в часть леса, в тень между ветвями кустов, на которых начали пробиваться первые листья. Но Ловец знал: если Зибер вернется, Чодо увидит его и выстрелит первым. Он не станет медлить.

— Ветров! — позвал Ловец, вылезая из лодки. — Что с рацией?

Радист сидел на корточках у поваленного дерева, склонившись над аппаратом. Его пальцы крутили ручки настройки, а наушники были прижаты к ушам.

— Передал радиограмму в Центр, товарищ майор, как вы и приказали, — доложил он, не поднимая головы. — Сообщил, что Сова найден, что он ранен и нужно помочь с эвакуацией. Но ответа пока нет. Я оставил настройку на прием. Если ответят — услышу.

— А немецкая рация? Та, что с берега взяли? С ней что? — поинтересовался Ловец.

Ветров поморщился.

— Сломана. Пуля попала. Лампа разбита. Я не могу починить, потому что нету такой лампы с собой.

— Тогда утопи в озере, чтобы немцы тоже не починили, — приказал Ловец.

* * *

Когда резиновая лодка ткнулась в берег, Сова уже снова спал. Двое из его бойцов вылезли из лодки. Еще двое остались в ней. Они понимали, что опасность не миновала.

— Товарищ майор! — выпалил молодой сержант Соколов, парень небольшого роста с веснушчатым лицом, обросшим рыжеватой щетиной. — Разрешите обратиться.

Ловец кивнул.

— Говори.

— Мы с ребятами давно не ели… Мы два дня без пищи. И патронов нету почти. Осталось всего несколько винтовочных на четверых. И еще немного для наганов. Больше ничего. Остальное утопло вместе со второй лодкой… Если немцы навалятся, — мы не удержим позиции…

Ловец посмотрел на него. На его губы, рвущиеся по углам от весеннего авитаминоза, на ввалившиеся щеки, на глаза, в которых усталость боролась с решимостью. И он понял: эти люди дошли до грани своих возможностей. Не физических, — они еще могли идти, могли стрелять, могли терпеть. Но они находились на той внутренней грани, за которой человек ломается морально. За которой он перестает верить, что выживет. Что сможет все преодолеть и победить. Что все усилия не зря.

— Патроны дадим вместе с трофейными автоматами и с немецким пулеметом, — сказал Ловец, и его голос прозвучал твердо. — И продукты у нас есть. Сухари и концентраты. Скоморохов, раздай-ка еду ребятам Совы!

Соколов кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, на радость. Они теперь были не одни. Ловец о них позаботился. Он вовремя пришел на помощь.

* * *

Пока бойцы Совы ели жадно и торопливо, давясь сухарями, выданными им Скомороховым, и запивая их простой водой из фляг, Ловец отошел, чтобы переговорить со Смирновым. Особист стоял у воды, отмывая руки от засохшей крови. Кровь была не его. Но она въелась в кожу и под ногти. И Смирнов тер ладони с ожесточением, будто хотел стереть не только кровь, но и то, что он видел на веранде того дома на хуторе. Того мерзкого здоровенного эсэсовца, которого он зарезал, как свинью.

— Смирнов, — сказал Ловец тихо. — Ты в порядке?

Особист поднял голову. Его глаза выглядели очень усталыми, но взгляд оставался ясным.

— В порядке, товарищ майор, — ответил он. — Просто… — он замолчал, сжав кулаки. — Просто я думаю о той женщине. О тех детях. Если бы мы с Чодо опоздали на пять минут…

— Но не опоздали, — сказал Ловец. — И они живы.

Смирнов кивнул. Но в его глазах все еще стояла та темная тень, которая не уходит сразу. Которая будет с ним еще долго. Может быть, всегда. Война оставляет следы не только на теле. Она выжигает душу. Медленно. По кусочку.

— Что делаем дальше? — спросил Смирнов, меняя тему. Его голос стал деловым, ровным. Голос профессионала, который знает, что лишние эмоции — это роскошь, которую на войне позволить себе нельзя.

Попаданец понимал, что времени нет. Каждая минута, которую они здесь упускали, приближала возвращение Зибера с подкреплением. А может, и не Зибера. Может, немец уже вызвал по своей запасной рации целую роту карателей с собаками, с пулеметами и минометами? Или эскадрилью «Юнкерсов», которые превратят берега озера и островок на нем в решето с помощью авиабомб?

— Сворачиваемся, — приказал Ловец. — Уходим по воде.

Он извлек из сумки-планшета карту и показал на ней пальцем Смирнову маршрут к линии фронта. К своим.

— Поплывем на восток, — сказал он. — Через это озеро, потом по лесной реке и через разлившееся болото. Там дальше есть старая протока, которая тоже в половодье разлилась. И по ней, если повезет, можно выйти туда, где уже наши позиции. По воде путь будет быстрее, чем пешком. Если, конечно, повезет.

— А если не повезет? — спросил особист.

— Тогда будем отбиваться, пока живы, — ответил Ловец просто. — Но я хочу довезти Сову живым. И старика с семьей. И этих четверых. Всех.

Смирнов посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Понял. А что делать с этим пленным, который назвался графом? — спросил Смирнов и поморщился, словно съел что-то кислое. — Может, лучше расстрелять? Зачем нам этот раненый предатель? Тащить его с собой — обуза. Лодки и без того получатся перегруженными.

Ловец задумался. Горбин лежал в стороне, перевязанный Скомороховым, и с лубком на ноге. Его лицо было бледным, глаза — полузакрыты. Он не стонал, но было видно, что боль сильная. Пуля раздробила кость. Без операции он потеряет ногу. А может, и жизнь.

— Берем с собой, — решил Ловец. — Он нам нужен живым. Он знает планы Зибера. Знает, где у немецких диверсантов базы. Знает их пароли и явки. Это ценный «язык». А мертвый он бесполезен.

Смирнов не стал спорить с командиром. Он просто кивнул и пошел отдавать распоряжения.

* * *

Хутор встретил Зибера тишиной. Той самой неестественной мертвой тишиной, которая бывает там, где только что произошла бойня. Зибер бывал в таких местах, где эсэсовцы только что вырезали местное население. И сейчас его охватило подобное чувство. Плохое предчувствие, словно бы ментальный след свежей смерти, витающий в воздухе.

Дверь в избу оказалась распахнута настежь. Это бросалось в глаза издалека. Зибер замедлил шаг. Пригибаясь за кустами, он вытащил пистолет из кобуры, сняв с предохранителя.

В воздухе пахло кровью и чем-то кислым. На полу веранды лежал Фашер. Мясник распрощался с жизнью таким же глупым способом, как и Мартин с Максом. Его горло было вскрыто от уха до уха, и кровь натекла под ним в огромную лужу, уже начавшую сворачиваться и темнеть. И он почему-то лежал со спущенными штанами.

Рядом валялся еще один труп. Генрих. Тоже с перерезанным горлом. А на крыльце, лицом в доски, лежал третий. Тот, который должен был передать сообщение. Радист Хофтман тоже был мертв! Под ним на земле возле крыльца темнело пятно. Кровь. Много крови.

Зибер стоял посреди веранды и смотрел на Фашера. На его мертвые глаза с пустым, остекленевшим взглядом, в которых застыло удивление. На его руки, которые все еще сжимали расстегнутую пряжку ремня. На его лицо истинного арийца с ямочкой на подбородке, обрамленное светлыми волосами.

«Такое мог сделать только Ловец, — подумал Зибер, и в этой его мысли уже не было ярости. Только холодное и трезвое понимание. — Он был здесь! Он убил их: Клауса, Генриха и Хорста! Он забрал старика, женщину, детей и ушел. Как призрак. Как тень».

Зибер снова посмотрел на труп радиста. Хофтман был мертвее некуда. А Зибер стоял и молчал. Потом спрятал пистолет в кобуру. Рация валялась поодаль. Она была разбита прикладами. И в ней не осталось ни одной целой лампы.

К такому повороту Зибер не был готов. Он с трудом воспринял потерю второй части своего отряда. Трое арийцев, которых он оставил присматривать на хуторе за заложниками, оказались мертвы, как и оба пулеметчика. Для Зибера это был жестокий удар. И он какое-то время стоял в ступоре, не зная, что делать. Внезапно знакомый голос вывел его из задумчивости.

— Герр гауптштурмфюрер, вы вернулись. А я уже предполагал самое худшее, — проговорил снайпер Отто Эйнингер, выходя из-за дерева.

Зибер вздрогнул. Он уже и не надеялся, что кто-то из его арийцев остался в живых. Но Отто остался. И у него нужно было немедленно узнать все подробности трагедии. Но, он, как оказалось, ничего не знал. Он просто лежал в своей снайперской засаде возле просеки. Там долгое время не было никакого движения. И ему захотелось отлить. Только тогда он обратил внимание, что Мартин и Макс сидят у своего пулемета как-то уж очень тихо. Он подошел к пулеметной точке и нашел их трупы, а потом сразу пошел к хутору, придя туда всего за несколько минут до самого Зибера. Потом затаился, услышав, что кто-то крадется. Но это оказался сам Зибер. Получалось, что Отто просто повезло не стать жертвой людей Ловца, но он не видел, как произошли убийства.

По счастливой случайности у Зибера остался один единственный боец. И он пожаловался снайперу:

— Черт, русские диверсанты прикончили почти всех наших! Только люди Ловца на такое способны… Остались только мы двое… Мне нужно немедленно связаться со штабом. Мне нужны солдаты. Много солдат. И собаки. И авиация. Я хочу, чтобы этот квадрат леса был прочесан от болота до болота. Каждый куст. Каждая яма. Каждая нора. Я хочу найти Ловца и Сову. Живыми или мертвыми. И я хочу, чтобы это произошло как можно быстрее. А наша последняя рация, как назло, разбита!

Снайпер смотрел на него, не понимая, как же командир допустил такое избиение его боевых товарищей, а сам остался жив и даже не ранен. Но, он не высказывал никаких претензий, поскольку и сам не слышал, как подбирались те русские. И, конечно, он не сказал гауптштурмфюреру, что просто немного задремал на своей позиции, потому и проворонил неприятеля…

«На этот раз ты не уйдешь, Ловец, — подумал Зибер, сжимая кулаки. — Берегись, проклятый русский! Я тебя найду! Даже если для этого придется перевернуть весь этот лес. Даже если для этого придется сжечь каждое дерево. Я тебя достану».

Глава 23

Погода менялась. Ветер нагнал облака. И снова с неба полился мелкий апрельский дождик. Ловец повернулся и посмотрел на Горбина. Молодой граф по-прежнему лежал на берегу под деревом и выглядел жалко: осунувшийся, бледный, с лубком на ноге из наскоро обструганных веток и с повязкой, пропитанной кровью. Его глаза были полузакрыты. Но, когда он услышал свое имя, он поднял голову и посмотрел на Ловца. В его взгляде был страх, но был и вызов. Словно он хотел сказать: «Я не боюсь тебя. Я не боюсь смерти».

— Ты поплывешь с нами на лодке, — сказал ему Ловец.

Горбин вздрогнул и приподнял голову. Его глаза удивленно расширились.

— Вы не расстреляете меня? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Если ты поможешь нам, то не расстреляем, — ответил Ловец, нависнув над Всеволодом. — Но, если ты попытаешься вредить, — я убью тебя сам. Пулю тратить не стану. Зарежу ножом. Медленно и болезненно. Ты понял?

Горбин кивнул. В его глазах мелькнула та особая надежда, которая бывает у людей, получивших шанс на спасение.

— Я понял, — ответил он. — Я больше никогда не стану вредить русским. Я осознал кое-что важное: мы из одного народа, хоть и очутились в разных местах.

Ловец ничего не ответил ему, лишь кивнул и позвал бойцов, чтобы Горбина погрузили в рыбацкую лодку.

* * *

Одноногий старик сидел у небольшого костра, который развели на берегу, чтобы согреть детей и накормить горячим супом из концентратов. Рядом с инвалидом на поваленном дереве сидела его жена, прижимая к себе внуков. Костерок был маленьким, почти незаметным, спрятанным в ямке между корней упавшей старой сосны. Дети рядом с бабушкой продолжали гладить Афганца. Их лица были бледными, но спокойными, словно они, играя с псом, все-таки на время забыли о войне, о немцах, о всех ужасах, которые они пережили. Но их дедушка сидел в задумчивости. Видимо, он еще не решил, что делать дальше.

— Петр Ильич, мы уплываем, — тихо сказал Ловец, подойдя к нему. — Вы не можете оставаться здесь. Немцы скоро вернутся. Если вы поплывете с нами, у вас есть шанс выжить. Если останетесь — вы умрете.

Старик поднял голову и посмотрел на Ловца. В его глазах была та же гордая непокорность, которую Ловец наблюдал у некоторых людей старшего поколения даже в том своем будущем, откуда попал в этот страшный 1942-й год. А этот ветеран служил еще при царе, воевал в Первую мировую, потерял ногу на Моонзунде. Он видел смерть, видел предательство, видел войну во всех ее ужасных проявлениях. И теперь он смотрел на Ловца, и в его взгляде была та особая мудрость, которая появляется только с годами.

— Я знаю, командир, — сказал он, и голос его звучал ровно, без страха. — Мы не хотим умирать здесь, в этом лесу, от рук немцев. Мы устали убегать. Но я знаю и то, что мы будем только обузой. Зачем мы вам? Я одноногий, жена старая, внуки маленькие. И вам придется нас защищать в пути. Придется тратить на нас ваши запасы и ваши силы. А я знаю, что такое военный поход. Я служил поручиком в пехоте. Потому лучше оставьте нас, а дальше будет так, как Господь решит.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было, как жена старика, услышав беседу мужа с Ловцом, заплакала тихо, смахнув украдкой слезинки, чтобы внуки не видели. Ловец смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть, словно к его плечам привязали каменную плиту. Он знал, что старик прав. Гражданским не место в военном походе. Но оставить их здесь означало обречь на смерть.

— Я не могу просить вас тащить нас с собой, — продолжил старик. — Да и на ваших двух лодках нам всем не разместиться. Я прошу только об одном. Довезите нас на лодке до одного места. Там есть оружие и немного еды. У меня заготовлен рыбацкий схрон на речке в лесном затоне, о котором никто не знает. И мы спрячемся там. А скоро станет тепло, и мы переждем в том месте летние месяцы до тех пор, пока немцы не уйдут из наших краев.

— Рыбацкий схрон? — переспросил Ловец. — А еще одной лодки там у вас случайно не припрятано?

Старик кивнул.

— Да, лодчонка там есть. Даже две. Вроде этой, — сказал он, указывая на деревянную рыбацкую посудину. — Зимой они вряд ли кому-то сгодились бы. Я подобрал их после боев. Ничейные лодки остались… Вот и припрятал до лучшего времени.

Ловец внимательно посмотрел на старика, который явно был себе на уме, и произнес:

— Так что же вы молчите, Петр Ильич? Это же меняет расклад! На тех лодках мы все разместимся. И нет тогда никаких причин вам здесь оставаться. Покажите нам, где это ваше тайное место! Вот уж не думал, что у вас что-нибудь подобное в запасе имеется.

Старик усмехнулся и в его усмешке сквозила хитринка, когда он проговорил:

— Ты что же думаешь, что я запасной план отхода не предусмотрел? Я прожил долгую жизнь, видел много событий и много разных людей. И я был когда-то офицером, выпускником пехотного училища в Санкт-Петербурге. Нас там учили не только наступлению, но и выживанию. И я сделал кое-какие запасы. Никому не хотел говорить. Но, раз уж проболтался, то придется выложить. Когда осенью тут шли бои, и красноармейцы бежали, они бросали много чего. Вот и лодки те бросили. Но, надеюсь, если покажу тебе, командир, эти лодки и припасы, которые я натаскал в них, ты не расстреляешь меня, как мародера?

— Не расстреляю, слово офицера, — сказал попаданец и понял, что сболтнул лишнее, ведь офицерские звания в Красной Армии еще не восстановили, а офицерами пока называли только вражеских командиров. И попаданец оглядывался вокруг, проверяя, кто из его бойцов мог услышать эту неосторожную фразу. Но, кажется, все были заняты в этот момент погрузкой в лодки…

А одноногий старик сразу взглянул по-другому, сверкнув глазами, он сказал:

— Ах, вот оно что! Я сразу заметил, что ты смотришь на войну не так, как смотрят другие красные. И у тебя на все свое мнение. Я вижу это в твоих глазах. Но только что-то молод ты слишком по виду для офицера Первой Мировой, который на сторону красных перешел. Тебе на вид не больше тридцати, а получается, что за сорок… Сохранился просто удивительно. Не то, что я… Хотя, понятное дело, звание майора сразу не дают. Много вас таких, кто Совдепии продался. Не ты один…

Попаданец молчал. Он не знал, что сказать. Внутри него боролись два чувства: он боялся, что его тайна может быть раскрыта, но он также чувствовал, что этот старик не желает ему зла, просто ворчит по-стариковски, найдя повод. В его взгляде чувствовалась не только гордость, но и житейская мудрость. Потому Ловец не стал углубляться в вопрос про офицерство, а сказал просто:

— Давайте-ка, Петр Ильич, лучше не будем терять время на пустые разговоры. Покажите, где ту лодку спрятали, да отчалим уже все вместе.

* * *

Франц Зибер стоял посреди разгромленного хутора и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается на куски. Фашер. Генрих. Хорст. Мартин. Макс. Олаф. Ганс. Рихтер. Браун. Девять человек. Девять арийцев, которых он отбирал лично. Которых тренировал. В которых верил. Все мертвы. Убиты за один день! Погибли за несколько часов! Словно их и не обучали воевать. Словно они не умели сопротивляться. Словно были они не арийцами, а баранами, предназначенными для шашлыка…

И еще этот Горбин, жалкий обнищавший русский граф, который остался на берегу озера. Он тоже потерян. Скорее всего, уже мертв. А возможно, что и взят в плен. И тогда русские выбьют из него все. Будут бить и спрашивать его о планах немцев. О его задании. О приказах Вальтера Моделя и других генералов. Только Горбин ничего толком русским не расскажет, потому что Зибер специально никогда не посвящал таких, как он, в свои планы и, тем более, в планы командования.

— Герр гауптштурмфюрер, — голос Отто Эйнингера звучал глухо и как-то сдавленно. Снайпер стоял в дверях избы, и его бледное лицо было еще бледнее обычного. Он смотрел на труп Фашера с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем панический тошнотворный ужас. — Что же… Что нам делать?

Зибер не ответил сразу. Он подошел к разбитой рации, поднял один из обломков и повертел в руках. Лампы разбиты вдребезги. Аппарат для связи мертв окончательно и бесповоротно.

— Мы пойдем, — сказал он наконец. Голос его звучал хрипло, но твердо. — Пешком. До рокады. До ближайшего опорного пункта возле нее. Там есть телефонная связь. Там есть наши солдаты.

Отто моргнул и возразил:

— Но это же долго и далеко. Нам придется топать через леса и болота много километров, герр гауптштурмфюрер…

— Не смей мне перечить! — рявкнул Зибер. — Неважно, сколько километров! Мы пройдем их быстро! Потому что, если мы не сделаем этого, то русские диверсанты улизнут! А если они уйдут с той разведывательной информацией, которую собрал тот самый Сова, то вся наша оборона на линии «Кенигсберг» рискует рухнуть, как карточный домик. Ты понимаешь это?

Отто кивнул. Но в его глазах читался страх. Не только страх перед русскими. Страх перед лесом. Перед темнотой чащи. Страх от того, что где-то там среди деревьев может красться тот самый человек, который убил девятерых его боевых товарищей за один день. Эти русские диверсанты казались ему ужасными кровожадными призраками, которые бесшумно появляются из ниоткуда и уходят в никуда.

— А если они нас преследуют? — спросил снайпер, и голос его дрожал. — Если этот Ловец уже идет по нашему следу? Они убили девятерых, а нас осталось всего двое…

Зибер усмехнулся кривой безрадостной усмешкой человека, который потерял все, но не готов сдаться.

— Отставить панические разговоры! — снова рявкнул он на Отто. — Эти русские не пойдут за нами. У них сейчас иная забота: как бы побыстрее уйти к своим. Ну, а если сунутся, тогда мы будем драться. У нас есть личное оружие. А еще мы прихватим с собой пулемет мертвого Мартина.

Он повернулся и посмотрел на трупы в последний раз, потом скомандовал:

— Идем, Отто! Не станем сейчас их хоронить. Нет времени. Я пришлю сюда похоронную команду, когда доберемся до наших.

Они вышли с хутора и ступили в лес. Два эсэсовца. Остатки некогда грозного отряда арийцев. Они шли на запад к рокаде, к спасению, к подкреплению. А за их спинами оставались мертвые товарищи, разбитая рация и пустая изба, в которой на полу веранды застыла кровь Клауса Фашера, потомственного баварского мясника, ставшего снайпером, убийцей и насильником.

* * *

Вешняя вода была холодной и темной. Лодки скользили по затопленному лесу, где реки, озера, ручейки и болота, выйдя из берегов в половодье, смешали свою воду друг с другом, затопив обширную территорию. Деревья, стоящие на берегах в обычное время, в эти дни оказались в воде чуть ли не на метр. Все это больше всего напоминало стихийное бедствие, настоящее весеннее наводнение.

Горбин лежал на дне рыбацкой лодки, прижавшись спиной к деревянному борту. Его простреленная нога была зафиксирована лубком из двух палок, примотанных бинтами. Скоморохов перед отправкой вколол ему обезболивающее. Боль отступила, но не исчезла полностью. Она притаилась где-то внутри простреленной левой ноги, как притихший на время хищный зверь, готовый снова наброситься при любом неосторожном движении.

Молодой граф смотрел в серое небо, затянутое облаками, с которого моросил мелкий противный дождик, и думал о том, что еще сегодня утром он был переводчиком при эсэсовском отряде Зибера. Что еще сегодня он стоял перед избой одноногого старика и врал, говоря: «Выходите, никто не пострадает». Что в тот момент он верил, — или заставлял себя верить, — что служит не немцам, а правому делу. Что большевики — его лютые враги. Что он искренне считал в тот момент, что те русские, которые сражались за СССР, и те красные, которые в революцию экспроприировали у его семьи все имущество, — это одни и те же люди. Но, они были разными! Во всяком случае, вот эти, с которыми он столкнулся возле лесного озера, точно были какими-то другими. Особенно этот майор, которого называли Ловцом…

* * *

Зибер и Отто старались поддерживать хороший темп, но все равно шли долго. Лесная чаща кончилась, и началась полоса мелколесья, перемежающаяся болотцами и ручьями, которые широко разлились. Весенняя вода стояла повсюду. Да еще и погода испортилась. Небо обложило тучами, и пошел дождь. Сапоги, наполненные водой, хлюпали при каждом шаге, штаны насквозь промокли, и холод пробирал до костей. А тяжелый пулемет замедлял движение. Но они шли. Потому что остановиться означало для Зибера покориться судьбе. А он всегда был непокорным, был сильным человеком, который способен преодолевать любые обстоятельства. Так, во всяком случае, он сам о себе думал.

— Герр гауптштурмфюрер, — сказал Отто, задыхаясь от быстрого темпа с пулеметом на плече, — может, немного отдохнем? Я не могу больше…

— Не можешь, значит, подохнешь в этом зловонном болоте, — бросил Зибер, не оборачиваясь. — А я не собираюсь тащить твой труп. Отдохнем потом.

Отто замолчал. Но его шаги делались все короче и давались ему все тяжелее. Зибер чувствовал, что снайпер на пределе. Да и сам он был не лучше. Но он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не когда на кону стоит все.

Наконец впереди за полосой кустарника показалась просека. Старая, заросшая, уходящая к заброшенным вырубкам, но все же настоящая просека. А на ней стоял телеграфный столб без проводов, но с жестяной табличкой, на которой были выведены черной краской немецкие буквы. Это был указатель! И Зибер воспрял духом.

— Там дальше рокада, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на радость. — Мы преодолели болото!

Они прошли еще с полкилометра по просеке, вышли на край леса и оказались напротив широкой грунтовой дороги. Той самой рокадной дороги между Гжатском и Ржевом, по которой немцы перебрасывали резервы, по которой двигались в обе стороны грузовики, пешие колонны и даже танки. Но сейчас дорога была пуста. Только колеи, наполненные водой, и следы гусениц в грязи. Ни одной машины. Ни одного солдата.

Зибер огляделся. В двухстах метрах к востоку виднелся дзот. Небольшой, но прочный, с двумя амбразурами для пулеметов. А рядом находился опорный пункт. Там должна быть и рация, и полевая телефонная линия.

— Туда, — приказал он, указывая на огневую точку. — Быстро!

Они побежали из последних сил. Но впереди перед рокадой были установлены сплошные заграждения из колючей проволоки. И к ней хитрым образом привязывали сигнальные ракеты, которые взлетали сами, стоило лишь неосторожно за эту проволоку зацепиться, натянув ее. А впереди между проволокой и дзотом возле дороги лежало минное поле…

Прятаться больше не имело смысла. Зиберу немедленно нужна была связь. Ему нужны были солдаты, нужна была вся мощь вермахта, чтобы обрушить ее на головы русских диверсантов. И Зибер стал кричать, что он свой. Вот только, минное поле не разговаривало. Оно безмолвно лежало впереди между ним и дорогой. А Отто поспешил и вляпался в колючую проволоку, отчего сразу взлетела сигнальная ракета, и буквально через секунду в их сторону уже застрочил свой же немецкий пулемет…

Глава 24

Пулеметная очередь прошила воздух над головой Зибера, и он рухнул в грязь, инстинктивно вжимаясь в землю так, словно хотел провалиться сквозь нее. Пули следующей очереди взбивали фонтанчики воды из луж впереди. А третья чиркнула по стволам берез в нескольких метрах позади, обдав их с Отто корой и щепками.

— Свои! — заорал Зибер, срывая горло. — Мы немцы! Не стреляйте! Я гауптштурмфюрер Зибер, командир особой группы СС!

Но пулеметчик не слушал ничего, кроме собственных выстрелов. Еще одна очередь прошла ниже, и Зибер почувствовал, как горячий воздух от пули, пролетевшей близко, обжег ему правое ухо. Отто рядом с ним выл от страха, вцепившись в пулемет мертвого Мартина, как в спасательный круг. Его лицо было белым, как полотно, а глаза — безумными. И он пытался направить пулемет туда, откуда стреляли.

— Они нас убьют! — крикнул снайпер. — Свои же убьют, если я не остановлю их огнем!

— Отставить! — рявкнул Зибер, и в его голосе была та сталь, которая заставляла подчиняться. — Сними каску! Подними на стволе карабина! Покажи, что мы не русские! Наблюдатель должен узнать опознавательные знаки на каске.

Отто трясущимися руками стащил каску и насадил ее на ствол оружия. Потом поднял ее над головой, размахивая, как белым флагом. Зибер же продолжал орать во всю глотку:

— Мы свои! Из СС! Гауптштурмфюрер Зибер! Группа особого назначения генерала Вальтера Моделя! Немедленно прекратить огонь!

Они пережили страшные минуты, но наконец-то пулемет заткнулся. Наступила тишина, в которой слышно было только тяжелое дыхание двух людей и шуршание усилившегося дождя по голым веткам кустарника. Потом из-за дзота раздался голос, хриплый и подозрительный:

— Пароль! Назовите пароль на сегодня!

Зибер замер. Чертов пароль! Конечно, как же он мог забыть? Каждые сутки пароли меняли на всех опорных пунктах рокады. А он не знал сегодняшнего! Он отправился на поиски Совы четыре дня назад. И с тех пор пароли сменились несколько раз.

— Я не знаю пароля! — крикнул он. — Но у меня особые полномочия. Есть приказ генерала Моделя! Я гауптштурмфюрер Франц Зибер! Возвращаюсь с задания. Проверьте по спискам! Свяжитесь со штабом дивизии!

Наступило время ожидания. Долгое, вязкое, наполненное только стуком дождевых капель по каске Отто, которую тот все еще держал на вытянутых руках над собой, поднятой на стволе карабина. Потом тот же голос уже чуть менее враждебно крикнул от блиндажа возле дзота:

— Стойте на месте! Не двигайтесь! Сейчас проверим. Если дернетесь, то стреляем без предупреждения.

У Зибера сдали нервы. Лежа в грязи, он перевернулся на спину и, глядя в серое небо, откуда летели капли дождя, неожиданно расхохотался. Смех его был хриплым и надрывным. Истерический безумный смех человека, который только что потерял девятерых лучших бойцов и переводчика, и чуть не был убит дружественным огнем немецкого пулемета.

— Нам очень повезло, Отто, — проговорил Зибер, когда его нервный смех оборвался. — Мы живы, черт возьми! А они погибли. Все наши арийцы из отряда мертвы. Кроме нас…

Отто рядом с ним дрожал всем телом, промокший насквозь. Его пальцы побелели на прикладе карабина. Их свело судорогой. И он не мог разжать их. Снайпер смотрел на Зибера с выражением, в котором смешались ужас, страх и какой-то мистический трепет перед неизвестным.

— Герр гауптштурмфюрер, эти русские убийцы… Они настоящие призраки, — пролепетал он. — Подумать только: девять человек наших они прикончили за один день! И я не слышал, как они убивали… Люди такое не могут. Только призраки…

— Ловец может, — сказал Зибер, и его лицо снова стало жестким, словно высеченным из камня. — Я знаю. Но Ловец заплатит. И его люди заплатят. Клянусь фюрером!

* * *

Вода была темной и мутной. Лодки скользили по затопленному лесу. Их весла с тихим плеском погружались в темную гладь, поднимая на поверхность пузырьки воздуха. Дождь сначала моросил мелкий и нудный, но потом усилился. И его капли баламутили поверхность воды, создавая бесконечный шорох, похожий на шепот тысяч голосов.

Ловец сидел на корме рыбацкой лодки и правил, используя вместо руля длинную жердь. Посередине греб Скоморохов, а между ним и Ловцом находился раненый Горбин, который лежал на лодочном дне, укрытый плащ-палаткой. Молодой граф не стонал, но его пальцы то и дело сжимались и разжимались, выдавая боль, которую он пытался скрыть. Впередсмотрящим был Смирнов.

Вторая лодка, — резиновая, — шла сзади. В ней разместились Сова и четверо его бойцов. Селезнев лежал на плащ-палатке, и его лицо оставалось очень бледным. Гребли по очереди. Сейчас на веслах сидел Мишка Гурьев, сапер. Он греб, стиснув зубы, и его весла погружались в воду размеренно, механически, как поршни машины. А впереди сидел Серега Соколов, и его руки лежали на винтовке с оптическим прицелом, готовые в любой момент произвести выстрел в неприятеля, если таковой появится на берегу.

Старик Воронов сидел в другой рыбацкой лодке, которую он заныкал в схроне. И теперь эта его лодка держалась за резиновой лодкой Совы. Костыль старика лежал на лодочном дне, а сам одноногий ветеран греб не хуже молодых. Маленькая Маша уснула на корме, уткнувшись лицом в бабушкину юбку. Сережа не спал. Его огромные глаза смотрели на воду, на деревья, проплывающие мимо, на большую овчарку, которая осталась рядом с детьми, лежала на носу лодки и чутко поворачивала уши на каждый шорох.

Афганец не оставил детей, решив помогать им пережить трудный момент. Он чувствовал воду, чувствовал холод, чувствовал раненых людей и их страх. Но острее всего он чувствовал то же самое, что и его командир: напряжение, тревогу, ожидание погони. Ноздри пса раздувались, втягивая сырой воздух, и уши поворачивались, как локаторы, ловя каждый звук в этом сыром, пропитанном водой лесу.

В последней лодке, тоже взятой из схрона старика, разместились Чодо и оба проводника. Тот, которого ранили в перестрелке, сидел на руле.

* * *

Горбин сидел на дне лодки, привалившись спиной к борту. Его простреленная нога была забинтована, и он старался не двигать ей, чтобы не причинять себе лишней боли. Он смотрел в темноту, и в его взгляде была та особая отрешенность, которая появляется у людей, переживших слишком много за короткое время. Ловец чувствовал его страх.

— Я хочу сказать вам кое-что, — внезапно проговорил Горбин, нарушая тишину.

Ловец кивнул, показывая своим видом, что готов выслушать, что скажет пленник. Горбин сидел на дне лодки со связанными руками. Смирнов настоял связать, чтобы графский отпрыск точно не сбежал по дороге. Хотя куда он сбежал бы? Кругом была топь. А выглядел он жалко и со своей перебитой ногой вряд ли представлял какую-то опасность. Но особист был непреклонен, когда связывал ему руки веревкой на всякий случай, хоть и не так туго, как связал бы другому, не раненому.

— Я не прошу прощения, — сказал молодой граф. — Я знаю, что вы не простите меня. Но я хочу, чтобы вы знали: я не хотел того, что произошло. Я не хотел служить немцам. Но поймите, что у меня не было выбора. Моя семья потеряла все имущество. Мой отец умер в эмиграции от туберкулеза. Моя мать живет в нищете. Она работает горничной, чтобы выжить. У меня было трудное детство в эмиграции… Я вынужден был бороться за существование. И я сделал то, что сделал, потому что поверил немцам. Но они обманули мои надежды.

Ловец смотрел на него внимательно. Он рассматривал этого молодого парня с вытянутым породистым лицом. И он видел перед собой человека, который оказался в ловушке собственных иллюзий. Такого же в чем-то попаданца, как он сам, только тот попал вдруг с другой стороны войны на эту…

— Ты сделал свой выбор сам, — сказал Ловец после затянувшейся паузы. — И теперь ты должен жить с тем, что совершил. Этого не поправить. Но я не судья тебе, Всеволод. Я солдат. И я воюю с врагами, но не с пленными. Если ты поможешь нам с информацией, я помогу тебе. Это будет честно.

Горбин кивнул. В его глазах читалась благодарность.

— Я помогу вам, — сказал он. — Я знаю место, где можно переправиться через линию фронта на лодках. Там есть несколько дзотов, из которых немцы ушли, когда вода поднялась, потому что их затопило. А между теми дзотами есть болота и протока, которая в половодье наполнена водой до краев. Вы можете пройти там.

Ловец поинтересовался:

— Откуда ты это знаешь?

— Зибер говорил Фашеру, когда они вдвоем обсуждали над картой слабые места на линии «К», через которые вы могли бы уйти незаметно. А я слышал и запомнил, — ответил Горбин.

Ловец посмотрел на карту. Он нашел место, о котором говорил Горбин, и понял, что это действительно хороший путь. Но он также знал, что это может быть ловушкой. Нужно было проверить, провести предварительную разведку. Но на такие мероприятия не было времени.

* * *

— Товарищ майор, — тихо сказал Смирнов, который смотрел вперед, в ту сторону, куда они шли на веслах. — Как думаете, Зибер уже добрался до своих?

Ловец не ответил сразу. Он правил лодку между двумя затопленными ивами, чьи ветки торчали из воды, как руки утопленников. Жердь уперлась в илистое дно, и лодка скользнула вперед.

— Если добрался, — сказал он наконец, — то через пару часов нас настигнут. Этот немец живучий, как крыса. Он уже дважды уходил от меня.

Смирнов кивнул и снова посмотрел назад. Дождь усиливался, и видимость падала. Лес вокруг них превращался в серую стену, и только просветы между деревьями, стоявшими по обеим сторонам маленькой лесной речки, вышедшей из берегов, указывали направление.

— Ветров, — позвал Ловец радиста, который сидел между гребцом и впередсмотрящим и прижимал к себе рацию, как ребенка, пытаясь слушать эфир. — Что там слышно?

Ветров покачал головой. Его лицо было усталым, глаза покраснели от напряжения.

— Тишина, товарищ майор. Ни немцев, ни наших. Видимо, антенна слишком низко, потому не ловит…

Ловец кивнул и сказал:

— Тогда лучше выключи рацию, чтобы батарея совсем не разрядилась.

Ловец внимательно смотрел, как темнеет вокруг, как заканчивается очередной день войны, и постепенно наступает вечер. Хотя пока опасности не наблюдалось, но нервы его были напряжены. Он понимал, что, либо они успеют скрыться в темноте, дойдут ночью до линии фронта и передадут Сову хирургам, выполнив задание, либо немцы настигнут их в этом затопленном лесу еще засветло и убьют всех.

* * *

Полина не спала. Она стояла у входа в палатку медпункта и смотрела в темноту, где за стеной деревьев и дождя где-то там, за линией фронта, был Коля. Дождь барабанил по брезенту, и капли срывались с края палатки, падая ей на пилотку и на плечи. Она не замечала их. Не замечала холода. Не замечала того, что шинель промокла. Она задумалась. Она ждала, как ждут только те, кто любит. Сейчас была ночь, но она не могла уснуть, оттого вышла на воздух.

— Поля, иди спать, — тихо сказала Валя, тоже поднявшись и накидывая на плечи подруги сухую плащ-палатку. — Ты замерзнешь и простудишься.

— Не могу заснуть, — ответила Полина тихо. — Не могу спать, когда Коля где-то там. В грязи. В холоде. Под пулями. И я не знаю, что с ним.

— Он вернется, — сказала Валя, и в ее голосе была уверенность. — Он не зря зовется Ловцом. Он ловит удачу и всегда возвращается.

Полина повернулась к ней. В ее глазах блестели слезы, но она не плакала. Она давно научилась не плакать. Научилась под обстрелами на передовой, где слезы медика были роскошью, которую нельзя себе позволить на виду у раненых.

— А если не вернется? — спросила она тихо. — Что тогда, Валя? Что мне тогда делать?

Валя молчала. Она не знала ответа. Никто не знал. На войне не бывает ответов на такие вопросы, а есть только ожидание и надежда.

* * *

Зибер стоял на командном пункте батальона и орал в телефонную трубку. Его голос сорвался, охрип, но он продолжал кричать, требуя, приказывая, угрожая.

— Мне нужна рота! Нет, батальон! Мне нужны собаки! И авиация! И танки! Я требую немедленного прочесывания квадрата! Русские диверсанты уходят на восток! У них раненые! Они не смогут идти быстро через болота! Перехватите их! Перехватите, я приказываю! На вашу нерасторопность я пожалуюсь генералу Моделю!

На том конце провода молчали. Потом раздался спокойный и лишенный эмоций голос дежурного штабного офицера:

— Гауптштурмфюрер, ваша просьба принята. Но для организации прочесывания потребуется время. Авиация сможет подняться только после улучшения видимости. Идет дождь, и наблюдается низкая плотная облачность. А танки в указанный вами квадрат просто не пройдут. Это сейчас самое топкое место на всей линии «К»…

— Вам нужно время⁈ — Зибер чуть не задохнулся от ярости. — Так ведь за это самое время Ловец и Сова уйдут к своим! Им нельзя давать времени! Вы понимаете, что они несут с собой разведывательные данные, которые могут разрушить всю нашу оборону? Если вы вообще что-нибудь понимаете…

Но штабной офицер снова ответил сухо:

— Гауптштурмфюрер, я принял вашу информацию и передам ваши предложения командованию. Ожидайте.

Щелчок. Гудки. Зибер бросил трубку и ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и упала на пол, забрызгав все вокруг темно-синими пятнами. Отто стоял в углу и молчал. Он боялся не столько уже русских, — которых вокруг опорного пункта пока не наблюдалось, — сколько своего командира в гневе.

* * *

Лодочный караван плыл под дождем еще какое-то время. Вскоре вокруг начало вечереть, и над водой повисли белесые клочья тумана. Он становился все гуще, и очертания берега то появлялись, то снова исчезали в белой пелене. А опасность напороться на коряги увеличивалась. То тут, то там из воды торчали верхушки затопленных кустов, которые до разлива в это сильное половодье, случившееся после очень снежной и затяжной зимы, были прибрежными.

Ловец всматривался в темноту, пытаясь разглядеть берега. Но их, казалось бы, не было. Вода плескалась между деревьев там, где раньше эти берега были. И теперь твердая суша отступила от воды значительно дальше, скрытая туманом, стелющимся все плотнее с наступлением сумерек. — Товарищ майор, — прошептал Смирнов, сидевший на носу лодки Ловца и вглядывающийся в берега протоки, — впереди развилка. Куда сворачивать?

Ловец поднял руку, указывая направление. Он сверился с картой. Протока здесь расширялась, превращаясь в некое подобие узкого заболоченного озера, поросшего по берегам голыми еще ивами и ольхой. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо, как мутное зеркало. Ни звука. Ни всплеска. Только мерное поскрипывание уключин да тихий плеск весел.

«Слишком тихо», — подумал попаданец, и это его насторожило. На войне такая тишина часто бывает обманчива. Она означает, что кто-то затаился. Ждет. Слушает. Готовится начать стрелять.

А лес дальше вставал стеной за туманом, темный и непроницаемый. Они плыли, оставляя за собой расходящиеся усы ряби, которые тут же затягивала мутная гладь разлива, плыли в неизвестность.

Глава 25

Когда стемнело, фронт, раскинувшийся впереди за горизонтом на востоке, затих, перестав на какое-то время громыхать канонадой. И теперь казалось, что вокруг не было ничего, кроме серой мглы, да черной воды, да редких силуэтов деревьев, торчащих из разлива, как пальцы утопленников. И в этой безмолвной мгле каждый шорох, каждый резкий плеск казался угрозой. Каждая тень — врагом. Каждый звук — предвестником смерти.

С каждой минутой сумерки делались все плотнее, и туман сгущался. Он уже ложился на воду не отдельными клочьями, а плотным покрывалом, тяжелым и влажным, словно кто-то невидимый расстилал над протокой бесконечную завесу. И в этой туманной пелене лодки казались попаданцу призрачными, словно бы скользящими между мирами, — между миром живых и миром мертвых, между войной и тишиной, между тем, что было, и тем, что еще могло быть.

Ловец правил головной лодкой молча, чувствуя, как жердь упирается в илистое дно, как лодка слушается его рук, как вода тихо плещет о борта с мерным журчанием. Каждый толчок жерди отдавался в плечах усталостью, но он не обращал на это внимания. Тело привыкло. Тело умело терпеть. А вот душа ныла, как ноет старая рана в сырую погоду. Он думал о Сове, который лежал в резиновой лодке позади, бледный, как полотно, с простреленным животом и прерывистым дыханием. Думал о том, что каждая минута промедления — это минута, приближающая к смерти лейтенанта Селезнева.

Ловец чувствовал, как напряжение сжимает его изнутри, как тугая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Но он не позволял себе расслабиться. Не позволял себе думать о том, что будет, если они не дойдут. Если немцы настигнут. Если Сова умрет в лодке, не дождавшись хирурга. Если дети утонут в этой холодной черной воде. Он просто правил. Просто толкал жердь в дно. Просто вел лодку вперед. К своим. К жизни.

— Товарищ майор, — снова обратился к Ловцу впередсмотрящий Смирнов, и его голос звучал напряженно в ожидании опасности. — По курсу новая развилка. Левая протока шире, но там течение сильнее, и берега почти голые, — нет ни одного толстого дерева, и нет подлеска, чтобы спрятаться. Правая протока уже, но берега заросли плотнее, ивняк и ольха стоят стеной. Куда сворачивать?

Горбин услышал. Он приподнялся на локте и посмотрел вперед. Его лицо было бледным, почти лицом вампира в сумеречном свете, но в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он облизал потрескавшиеся губы и прошептал:

— Это, наверное, здесь. Я помню, что Зибер показывал на карте похожую развилку. Направо скоро начнутся две линии дзотов. А между ними — вода. Немцы не любят неудобства. Они ушли, когда начался разлив, и дзоты затопило. Но я не уверен, что место то самое. Я никогда здесь не был… Я только слышал, как Зибер и Фашер обсуждали это над картой. Говорили, что это слабое место линии обороны. Что через затопленные и брошенные дзоты можно проскользнуть незаметно, пока вода высокая.

Он замолчал, и в его голосе Ловец уловил ту особую неуверенность, которая бывает у людей, пытающихся вспомнить что-то важное, но не до конца уверенных в своей памяти. Горбин снова опустился на дно лодки без сил, и его пальцы на руках, связанных впереди не слишком туго, сжались и разжались, разгоняя кровь.

— Уверен ты, или нет, а мы пойдем дальше, — сказал Ловец тихо, но в его голосе не было колебаний.

Решение им уже было принято. Он посмотрел на карту, которую держал в руке, прикрывая ее полой плащ-палатки от мороси. Судя по ней, правая протока вела как раз к тому месту, что указал Горбин. К затопленным немецким дзотам, между которыми можно было проскользнуть. Но попаданец не знал точно, действительно ли немцы ушли оттуда. Или это все-таки была уловка? Например, особая ловушка на случай попадания в плен Горбина. Хитрый Зибер вполне мог предусмотреть и такой вариант. Или же он мог специально подсказать Горбину ложные сведения, зная, что тот может быть захвачен. А еще Зибер мог оставить в тех дзотах пулеметный расчет или снайперов, которые будут ждать, например, лежа на крыше дзота, которая не затоплена. И эта засада, возможно, встретит их свинцом, как только они окажутся в узкой протоке между дзотов, где некуда будет деться.

Ловец нервничал. Но выбора не было. Левая протока — открытая, голая, без единого укрытия. Там их сразу увидят немцы, если станут прочесывать местность. Там их расстреляют, направив прожектор, как уток на воде. Поэтому правая протока годилась лучше. Она узкая, заросшая, с затопленными дзотами, которые, возможно, пусты. Но точной информации нет. Потому «возможно» — это все, что у них есть. И придется рисковать.

— Давай вправо, Смирнов, — решил он. — Но тихо. Весла поднять. По течению пойдем. Пока не грести. Если там немцы, — мы их услышим раньше, чем они нас. А если немцев нет, то проскочим.

Особист мигнул электрическим фонариком, передав световые команды назад по цепочке. Гребцы поняли. Весла поднялись из воды, и капли, срываясь с весельных лопастей, падали обратно с тихим мерным звуком. Лодки подхватило течение, и они заскользили по темной воде сами, почти бесшумно втягиваясь в выбранную протоку. Только вода тихонько журчала о борта, да где-то в тумане кричала вечерняя птица, — одиноко и тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется.

* * *

Течение мягко подталкивало суденышки и само влекло их дальше по протоке, но гребцы иногда правили, удерживали лодки веслами на курсе, словно рулями, не давая дрейфовать к берегу. В тишине слышно было только дыхание людей, да тихий плеск воды. А еще где-то далеко за пеленой тумана по-прежнему иногда кричала птица.

Афганец, сидевший на носу лодки старика Воронова, навострил уши и повернул голову в сторону протоки. Его ноздри раздувались, втягивая сырой воздух. Но он не рычал и не лаял. Просто смотрел. Ждал. Его тело было натянуто, как струна, но пес молчал. И это молчание было хорошим знаком. Пес не чуял врага. Пока не чуял.

Лодки скользнули за поворот. И Ловец увидел их. Несколько темных силуэтов дзотов, торчащих из воды, как зубы мертвого великана. Вода поднялась так высоко, что затопила их наполовину. Амбразуры находились частично в воде, они выглядели черными, пустыми и неопасными. Ни света, ни движения, ни звука оттуда не было. Только вода лизала амбразуры, да туман обвивал силуэты дзотов, как саван обвивает могильные камни. На линии укреплений торчали не только древесно-земляные сооружения, но и самые настоящие доты, долговременные огневые точки из бетона. И все это было залито водой.

Ловец затаил дыхание. Он смотрел на амбразуры и ждал. Ждал вспышек от выстрелов. Но ничего не произошло. Только тишина. Только вода. Только туман и мертвые амбразуры, напоминающие пустые глазницы в черепах великанов, наполовину ушедших под воду.

Они прошли мимо первого дзота, представлявшего собой земляной бугор с амбразурой. Потом течение пронесло их мимо второго укрепления: настоящего дота из бетона. Ветер усилился, налетал порывами. И течение стало чуть сильнее, отчего лодку качнуло и чуть не ударило о бетонную стену. Но Ловец вовремя оттолкнулся шестом, и лодка благополучно скользнула дальше. Вскоре и третий дзот остался позади. И по-прежнему ничего. Только вода, туман и темные силуэты покинутых укреплений, которые медленно таяли в белой пелене за кормой.

Но они миновали лишь резервную линию немецких запасных позиций линии «К». А впереди еще их ждала вторая. И только потом они окажутся непосредственно в прифронтовой зоне. Ловец знал это из подробной карты, составленной Совой, которую он все-таки отдал, потому что понимал, что без нее не спастись.

Когда прошли дзоты, Ловец выдохнул. Неужели повезло проскочить? Значит, Горбин не соврал? Значит, немцы действительно ушли, когда вода затопила их позиции? Значит, этот одноногий старик Воронов и его хитрый схрон, и эта рыбацкая лодка, и этот граф-предатель, который теперь лежал на дне с простреленной ногой, — все это было не зря? Неужели они на верном пути к спасению? Но Ловец не позволил себе расслабиться. Потому что на войне расслабление — это роскошь, которая убивает. Если расслабишься, не будешь собранным и готовым ко всему, то легко прозеваешь опасность. И попаданец хорошо усвоил это простое правило.

* * *

Зибер не находил себе места от гнева. Он метался по командному пункту батальона, как зверь в клетке. Его кулаки сжимались и разжимались. Зубы скрипели. В голове крутились обрывки мыслей. Девять человек. Девять арийцев. Они все погибли за один день. А русские ушли. Ушли вместе с Совой, с разведывательными данными, с тем самым Ловцом, которого он поклялся убить. Ушли по воде, в тумане, в темноте. И штаб не дал ему подкрепления. Не дал авиацию. Не дал танки. Штабные повторяли лишь: «Ждите. Прочесывание начнется через несколько часов». Через часы! За это время Ловец пересечет линию фронта и передаст все данные своему командованию! И тогда оборона рухнет. И тогда Ржев, возможно, падет. Но штабисты не хотели вникать…

Внезапно новая идея осенила его. Она вспыхнула у него в голове, как спичка в темноте. Зибер замер. Его глаза расширились. Он повернулся к Отто, который сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и молчал.

— Отто! Я придумал кое-что! Мы догоним их по воде! — крикнул Зибер, и в его голосе была та маниакальная энергия, которая появляется у людей, потерявших все и готовых на безумство. — Грузи в лодки пулемет и пулеметные ленты! Быстро! Мы выступаем через пять минут!

Он выскочил из помещения командного пункта и побежал к причалу, громко шлепая сапогами по грязи. У деревянного хлипкого причала на берегу речушки, впадающей в разлившееся озеро, стояли две моторные лодки, которые он приметил своими внимательными глазами сразу, еще тогда, когда они только подходили к командному пункту под конвоем недоверчивых солдат из дежурного караула. Лодки выглядели старыми, потрепанными, с облупившейся краской. Но моторы на них стояли исправные, — он слышал, как в штаб доложили об этом, сообщив, что моторы обеих лодок отремонтированы. Обе эти лодки использовались штабными даже не для патрулирования, а для личных нужд, чтобы быстро перемещаться по затопленным территориям. Но это было сейчас не главное. Гораздо важнее, что у этих лодок исправные моторы, которые обеспечивают приличную скорость. Значит, есть возможность догнать тех, кто уходил по воде на веслах!

— Герр гауптштурмфюрер! — крикнул Отто, выбегая следом. Его лицо было бледным, как полотно, глаза — безумными. Но он повиновался. Всегда повиновался. Потому что не повиноваться Зиберу означало умереть. Не от русских. От своего командира.

Снайпер бросился к пулемету мертвого Мартина. Его руки дрожали, но он работал четко, загружая оружие и боеприпасы в одну из лодок. Зибер тем временем забежал в ближайший жилой блиндаж штабной охранной роты и выволок оттуда восемь солдат — тех, кто не успел спрятаться от его яростного взгляда. Они стояли на берегу, переминаясь с ноги на ногу, и их лица выражали смесь страха и непонимания. Молодые парни. Некоторые совсем мальчишки. Они не могли понять, что происходит. Они видели перед собой безумного эсэсовца с горящими глазами, который орал и требовал повиновения.

— Вы пойдете с нами! — сказал Зибер, и в его голосе звучала острая сталь. — Мы догоним русских диверсантов. Они не могли уйти далеко. У них раненые, они медленно гребут веслами, их лодки переполнены. Мы настигнем их до наступления полной темноты. Надо уничтожить их любой ценой. Задание понятно?

Солдаты молчали. Один из них, молодой связист, обер-ефрейтор с испуганными глазами и прыщавым лицом, попытался возразить:

— Герр гауптштурмфюрер, но я сам слышал, как из штаба дивизии приказали ждать подкрепления. Сказали, что только через несколько часов начнется прочесывание. И что до этого времени…

Зибер резко повернулся к нему. Его глаза горели тем холодным огнем, который заставлял людей подчиняться без лишних вопросов. Огнем, который не прощает. Который сжигает.

— Я выполняю приказ генерала Моделя и имею все необходимые полномочия! — воскликнул он, и голос его стал тихим, почти ласковым, но в этом саркастическом тоне таилась такая угроза, что обер-ефрейтор побледнел еще больше. — А ты хочешь, чтобы русские ушли? Ты хочешь, чтобы они прорвались к своим и передали разведывательные данные своему командованию? Хочешь, чтобы наша оборона рухнула? Или ты предпочитаешь, чтобы я доложил генералу Моделю, что ты подслушивал на линии связи разговоры начальства и отказывался выполнять приказ офицера?

Солдат молчал. Он не мог спорить. Не мог возражать. Его губы дрожали, и он смотрел на Зибера, как кролик смотрит на удава. Отто, стоявший у лодки, боялся за молодого связиста. Он знал, что Зибер — это человек, который не прощает неповиновения. Который убивает, не задумываясь. Но обер-ефрейтор все-таки не стал перечить. Он потупился и пробормотал:

— Я виноват, герр гауптштурмфюрер. Простите. Я готов следовать за вами, куда прикажете.

Через пять минут две моторные лодки, набитые солдатами и оружием, отчалили от берега. Моторы взревели, взбивая винтами мутную весеннюю воду в белую пену. И лодки рванули вперед по реке, рассекая затопленный лес. Ветер ударил в лица, принося запах сырой земли, гниющих листьев и болотной тины. Вода вокруг бурлила, разбиваясь о стволы затопленных ив и ольхи, и лодки опасно маневрировали между деревьями, торчащими из воды, между корягами и затопленными кустами. Борта иногда скрежетали по веткам. Но моторы справлялись. И Зибер приказал разгоняться до максимальной скорости.

Он стоял на носу головной лодки, вцепившись в борт, и всматривался в туман. Ветер хлестал его по лицу, капли воды летели в глаза, но он не отворачивался. Он знал, что русские где-то там, впереди. Чутье охотника подсказывало ему, что он на правильном пути. Они были близко. Они настигали добычу. Он чувствовал это. Он знал, что догонит их, даже если для этого придется плыть через ад.

— Увеличить скорость еще! — приказал он рулевому. — Мы должны настигнуть их до ночи! До полной темноты!

* * *

Лодка рванула вперед, и Отто, сидевший на корме, вцепился в свой карабин с оптическим прицелом, готовый открыть огонь в любой момент. Он смотрел на воду, на деревья, на туман, и ему казалось, что в этой серой мгле скрываются тысячи глаз. Русские призраки. Те, кто убил его товарищей. Те, кто резал горло арийцам, как скотине. Те, кто растворялся в темноте и появлялся из ниоткуда.

Глядя на мутную воду, Отто вспоминал осеннее наступление на Москву, когда в конце ноября русские взорвали водоспуски Куйбышевской плотины. И вода, хлынувшая из Истринского водохранилища, устроила сильный паводок на пути наступающих немецких войск. Тогда на протяжении полусотни километров к югу от места подрыва образовался водяной вал высотой больше двух метров.

Вода снесла наступавшие танки и пехоту, затопила деревни и села во всей округе. Отто в тот раз чудом выбрался из ледяного потока, цепляясь за ветки деревьев, чувствуя, как вода тянет его на дно, как холод сковывает руки и ноги. И теперь, после затяжной и очень снежной зимы, паводок выдался похожим, хотя и менее масштабным. Но Отто после того случая, когда чуть не утонул в ноябре, до сих пор боялся воды. Боялся этой черной, мутной, бездонной стихии, которая скрывала под собой коряги, ямы, утопленные бревна. Которая могла в любой момент утащить на дно.

* * *

— Они там! — выкрикнул Зибер, показывая рукой направление вперед по реке. Его голос был хриплым, но громким, перекрывающим рев лодочных моторов. — Я знаю, что мы их скоро догоним! Они не ушли на веслах слишком далеко. У них раненые. У них лодки переполнены. Они не могут грести быстро.

— Туда! — закричал он, подбадривая солдат, увлекшихся погоней. — Полный вперед! Мы настигнем их быстро!

Но туман был слишком густым. Он скрывал все, стирая видимый мир, в котором, казалось, не было уже твердых берегов. А только стояла вода повсюду. Лодки двигались вперед, набирая скорость. Моторы гудели натужно, брызги летели в разные стороны, а вода с шумом разбивалась об лодочные форштевни и борта. Но на такой скорости было гораздо труднее вовремя заметить коряги, торчащие из воды. Рулевой первой лодки то и дело дергал румпель, уклоняясь от препятствий, и лодка рыскала из стороны в сторону, как раненый зверь между затопленных кустов и деревьев.

Глава 26

Пес сидел на носу лодки старика Воронова. Он приноровился к покачиванию лодки. Положив голову на лапы, он дремал вполглаза, как дремлют только опытные служебные собаки, которые никогда не засыпают по-настоящему. И вдруг он поднялся, оскалив зубы.

Внезапно Афганец зарычал. Его шерсть встала дыбом вдоль всего хребта, уши прижались к голове, а из горла вырвался низкий рык, предупреждающий об опасности. Не лай. Не тявканье. Не тот короткий предупредительный звук, который Афганец издавал, когда чуял мину или подозрительный запах. Именно рык — глубокий, вибрирующий, идущий из самой глубины груди. И в этом звуке чувствовался первобытный зов настоящего хищника, который вызывает врагов на бой. Этот рык, как уже хорошо знал Ловец по опыту совместных рейдов, означал только одно: приближается враг. Опасность уже близко, и она серьезная.

Дети вздрогнули, словно этот звук ударил их током. Маша проснулась и заплакала, уткнувшись лицом в бабушкину юбку, и ее маленькие пальчики вцепились в ткань. Сережа схватился за бабушкину руку, и его губы задрожали, но он не заплакал. Он был старше сестры и уже понял, что плакать нельзя. Что плач привлекает внимание врагов. Старик Воронов встрепенулся, бросил весла и схватился за трехлинейку, которую вместе с патронами к ней тоже припрятал в своем рыбацком схроне, когда Красная Армия осенью отступила, побросав вооружение.

— Что там? — спросил Ловец, обернувшись к Афганцу.

Но ответа не потребовалось, потому что он и сам уже услышал звук моторов. Сначала этот звук показался ему далеким, похожим на гул самолета где-то за лесом, за горизонтом. Но гул быстро нарастал сзади, становясь все более отчетливым, все более близким и доносящимся не с неба, а с воды. Низкий ровный механический звук приближался, нарастал, заполнял собой тишину протоки.

Все сидящие в лодках внимательно прислушивались. Звук моторов мог означать только одно: немцы догоняют их. Догоняют по воде на моторных лодках. Быстро и неумолимо. Как волки догоняют раненого оленя.

Звучал уже не один мотор, а, как минимум, два. Может быть, даже три. И моторки догоняли, двигаясь по воде с приличной скоростью, которой лодки на веслах не могли противопоставить ничего. У них не было никаких шансов уйти от этой погони.

Ловец почувствовал, как внутри него все сжалось в тугой холодный узел. Сердце заколотилось быстрее, но он не позволил панике захлестнуть разум. Паника порождает ошибки. А ошибки на войне не прощаются. Их ценой может стать смерть. Не только твоя собственная, но и других людей.

Он поднял руку и указал направление, приказывая держать курс к берегу. Лодки начали разворачиваться. Гребцы заработали веслами изо всех сил. Они уже почти добрались до полоски сухой земли между протоками, до того места, где Ловец хотел сделать последний привал перед переходом линии фронта. Но теперь достигнуть этого места нужно было максимально быстрее.

— Это погоня! Быстро на берег! — крикнул Ловец, и его голос звучал резко и властно, перекрывая нарастающий гул моторов. — На воде у нас не будет шансов против моторок. Лодки замаскировать! Раненых укрыть за деревьями! Остальным залечь за кустами и приготовиться к бою!

Они выскочили на отмель возле берега, вытаскивая лодки в прибрежные кусты и прячась за стволами старых сосен. Разведчики действовали быстро, слаженно, с той отработанной четкостью, которая приходит только после многих рейдов и многих смертей. Скоморохов и Серега Соколов подхватили Сову, который был в полубессознательном состоянии, и потащили его подальше от берега за толстые деревья. Его тело обмякло, голова моталась из стороны в сторону, и кровь снова проступила сквозь повязку на животе.

Смирнов и Ловец помогли выбраться из лодки и спрятаться за деревом Горбину. Молодой граф шипел от боли, его простреленная нога волочилась по земле. Старику Воронову помогал Чодо Баягиров, подхватив на руки Машу. А Сережа цеплялся за его руку, и глаза мальчика казались огромными от страха. Пес Афганец выпрыгнул из лодки первым, схватив зубами веревку на ее носу, он притягивал суденышко к берегу, помогая людям. Жена старика вылезла вместе с ним, прижимая к себе узелок с вещами, и ее губы шевелились, шепча молитву.

Ловец сразу нашел удобное место: небольшое возвышение, поросшее молодым ельником, за которым можно было лечь и стрелять, оставаясь невидимым. Вокруг уже почти совсем стемнело, но водная гладь еще просматривалась до самой туманной завесы, которая придвинулась ближе, окутывая протоку белесым покрывалом. Попаданец прильнул к биноклю, всматриваясь в туман. И увидел их. Из туманной мглы совсем уже близко вынырнули две моторные лодки.

Они шли с хорошей скоростью, рассекая воду, и брызги летели из-под их носов, смешиваясь с туманным маревом, повисшим над самой водой. На них находились немцы. Их было целое отделение. В каждой лодке разместились по пять солдат. И в каждой лодке имелось по пулемету, закрепленному на носовой стойке. А впереди, на носу первой лодки, рядом с пулеметом, вцепившись в борт, стоял Зибер. Его фигура была четко видна в бинокль на фоне тумана.

— Он все-таки догнал нас, — прошептал Ловец, и в его тоне слышалась досада, смешанная с холодной решимостью. Он прокричал команду, и его голос разнесся над берегом, над водой, над головами его бойцов:

— К бою! Огонь по моторным лодкам! Смирнов, расставь трофейный пулемет на сошках и прикрывай раненых! Чодо — на левый фланг! Серега, ты со мной! Не стрелять, пока я не выстрелю! Подпустить ближе!

* * *

Сам Ловец не нуждался в указаниях. Его винтовка уже была нацелена, и он ждал лишь момента, когда лодки подойдут ближе. Он лежал за поваленным стволом старой сосны, прильнув к оптическому прицелу, и его дыхание было ровным, размеренным, как у охотника, выслеживающего зверя. Он выцеливал Зибера, видя его профиль сквозь прицел. И он ждал. Ждал того самого мгновения, когда расстояние позволит выстрелить наверняка. Когда пуля не уйдет в сторону. Когда выстрел станет для Зибера смертельным.

Лодки были уже в каких-то двух сотнях метров. С каждым биением сердца они подходили ближе, еще ближе. Сто пятьдесят. Сто двадцать. Ловец слышал рев моторов, который перекрывали голоса немцев, выкрикивающих команды. Попаданец задержал дыхание и плавно нажал на спуск.

Выстрел грянул, расколов тишину, как молния раскалывает небо. И Зибер упал. Но не за борт, а в лодку. От смерти его спасло лишь то, что в момент выстрела эта лодка напоролась на очередной утонувший куст и подпрыгнула, резко сместившись. Пуля, предназначенная в голову, вошла в левое плечо. Но и этого хватило, чтобы Зибер вскрикнул и рухнул на лодочное дно, выронив карабин.

Едва услышав выстрел Ловца, разведчики начали дружно стрелять. Чодо бил из удлиненной «СВТ», его выстрелы звучали хлестко и точно. Серега Соколов — из своей трехлинейки с оптикой, работая методично, как машина. Смирнов и двое разведчиков Совы успели приготовить к стрельбе пулемет, захваченный у немцев возле озера, сразу дав по вражеским лодкам длинную очередь. Остальные поддержали из автоматов короткими очередями.

Били по моторам. По пулеметчикам. По рулевым. Мотор первой лодки сразу взвыл и захлебнулся, из него повалил черный дым. И лодка, замедлив ход, начала дрейфовать, разворачиваясь бортом к течению. Еще точный выстрел — и на второй лодке упал за борт рулевой, сраженный в грудь. Его тело перевалилось назад, вылетев от удара пули в ледяную воду, и лишь круги разошлись по темной глади, словно никогда и не было на свете этого человека.

Немцы закричали и открыли беспорядочный огонь из всего, что у них имелось под руками: из пулеметов, из автоматов и карабинов. Пули засвистели над берегом, впиваясь в стволы деревьев, вышибая щепки, срезая ветки. Одна пуля прошла в сантиметре от головы Ловца, обдав его горячей волной воздуха. Но немцы стреляли в лес, затянутый туманом, наугад, не видя целей на берегу за кустами и деревьями. Они стреляли лишь на вспышки выстрелов. Почти в никуда. А Ловец и его бойцы продолжали бить прицельно из своих нехитрых укрытий на берегу. И их пули находили цели. Они разили точно и безжалостно.

Три снайпера, — Ловец, Чодо Баягиров и Серега Соколов, — работали с близкого расстояния. И они не промахивались. К тому же, их поддерживали огнем свои. Да и с пулеметом Володя Смирнов умел обращаться не хуже самого Панасюка. Сначала они заткнули немецкие пулеметы на лодках, пристрелив пулеметчиков одного за другим, потом перебили всех остальных. И через пару минут обе лодки уже не подавали признаков жизни. Одна, неуправляемая, проплыла вперед по течению, а вторая тонула вместе с подстреленными немцами, которые еще оставались в ней. Когда она утонула, изрешеченная пулями, Ловец приказал прекратить огонь. Наступила тишина. Только вода расходилась кругами на месте утонувшей лодки, да где-то в тумане кричала ночная птица.

— Мы хорошо поддали им! — крикнул Смирнов, вытирая пот со лба. — Товарищ майор, в той лодке, которая еще на плаву, уже никто не шевелится! Может, догнать ее на веслах и посмотреть, может, внутри раненые остались, и языка возьмем?

Ловец отрицательно покачал головой. Он смотрел на лодку, которая удалялась, медленно дрейфуя по течению все дальше и дальше, растворяясь в тумане.

— Нет времени, — сказал он. — Мы уходим дальше. А эти нас уже не догонят. Но надо поспешить, чтобы в темноте пробраться через фронт. Каждая минута на счету. Сова не может ждать.

* * *

Зибер лежал на дне дрейфующей моторки с простреленным плечом и смотрел в темноту. Кровь сочилась из раны в левом плече, пропитывая маскхалат, стекая по боку, капая на дно лодки. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость. Холодную, расчетливую, убийственную ярость. Его кулаки были сжаты, а зубы стиснуты до скрежета. Он знал, что его спасло от смерти лишь падение на дно лодки в тот самый миг, когда лодка подпрыгнула на утонувшем кусте. Одна-единственная счастливая случайность отделяла его от смерти. А все остальные, кто с ним был, снова оказались мертвы. Солдаты, которых ему удалось заполучить при штабе батальона, все погибли. Он словно бы распространял вокруг себя мрачное проклятие смерти. Все, кто шел с ним, умирали. А он оставался жив. И это было не его благословение. Это было его проклятие.

Русские диверсанты выиграли этот раунд противостояния и ушли. Ловец снова ускользнул от него. Снова! В очередной раз этому русскому сопутствовала удача. Но раненый Зибер клялся себе, что это не конец. Что он еще найдет Ловца и убьет. Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется ждать годы. Даже если для этого придется ползти в грязи через всю Россию. Он выследит врага и отомстит! И он клялся себе в этом фюрером, клялся кровью своих арийцев и своей собственной жизнью.

Лодка дрейфовала по темной воде, уносимая течением в туман. И Зибер лежал в ней, глядя в потемневшее небо, а его глаза горели тем огнем, который не гаснет никогда. Огнем одержимости. Огнем мести. Адским огнем, который жжет изнутри, превращая человека в зверя. В машину для убийства. В демона, который не остановится, пока не настигнет свою добычу.

* * *

Воспользоваться лодками было уже нельзя. Когда их осмотрели, то оказалось, что в перестрелке с немцами больше всего пострадали именно они, получив множество пробоин от пулеметных очередей. Резиновая лодка Совы была продырявлена во многих местах. И заклеить ее уже не представлялось возможным. А рыбацкие лодки старика Воронова получили по нескольку пробоин в борта ниже ватерлинии.

Намечая новый маршрут, Ловец смотрел в бинокль на восток. Туман и наступающая ночь не давали четкой визуальной картины. Но по карте выходило, что они находились на неширокой полосе суши между двумя протоками. И эти протоки расходились дальше в разные стороны, на юг и на север, а впереди на востоке начинался сухой, незаболоченный лес. Вторая линия немецких укреплений проходила по берегам этих проток, но сейчас тоже была во многих местах подтоплена и покинута. А за лесом впереди проходила действующая линия фронта. И где-то там дальше начинались свои окопы.

— Ветров, — позвал Ловец. — Свяжись с нашими. Передай координаты. Нужно, чтобы нас встретили. Если мы выйдем на свои позиции без предупреждения, то наши же могут принять нас за немцев и пристрелить.

Через несколько минут развернули антенну, и Ветров, склонившись над рацией, начал осторожно передавать короткие сигналы позывных в эфир. Ловец ждал. Минуты тянулись медленно, как смола. Туман над водой постепенно начинал редеть. И в просветах между облаками показался тонкий серп молодого месяца, пробиваясь сквозь серую пелену туманной ночи.

Прошло еще несколько минут. Вдруг Ветров встрепенулся. Его лицо озарилось той особой радостью, которую испытывает радист, когда наконец-то дождался ответа.

— Есть контакт! — прошептал он возбужденно. — Слышу наших. Это штаб 256-й стрелковой дивизии. Они подтверждают, что ждут нас в согласованном квадрате. Говорят, что вышлют группу прикрытия. Товарищ майор, мы на связи с нашими!

Ловец выдохнул. В груди разлилось тепло, которое он не чувствовал уже очень давно. Внутри него поднималось что-то, похожее на радость, но он не позволял ей вырваться наружу. Еще рано. Еще нужно дойти до своих. Еще нужно убедиться, что их действительно встретят. Что это не очередной призрак надежды, который растает на рассвете.

— Отлично, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Передай, что мы идем. Пусть готовятся принять раненых. Сова у нас тяжелый. И еще один серьезно раненый. Пленный Горбин. Пусть санитары будут готовы.

Ветров кивнул и снова склонился над рацией, работая ключом, передавая сообщение.

— Мы почти пришли, — сказал он тихо, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то еще. — Почти.

Ловец повернулся к бойцам и дал сигнал к движению по суше. Они начали отходить от берега вглубь леса, унося раненых. Сову несли на плащ-палатке, натянутой между двумя жердями, как на импровизированных носилках. Горбина тащил Скоморохов, перекинув его руку через плечо. Старик Воронов шел сам, опираясь на костыль, а жена вела за руку внуков. Афганец бежал рядом, то и дело оглядываясь, проверяя, не преследует ли кто.

Они двигались вперед, стараясь ступать тихо. А Ловец чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он был готов к бою, готов к любым неожиданностям, но он все-таки надеялся на лучшее. Надеялся, что к радиограмме Ветрова с той стороны фронта отнеслись серьезно, и что группа прикрытия уже выдвинулась навстречу. Что через час они будут у своих. Что Сова все-таки вовремя попадет на операционный стол. Что все кончится хорошо. Что они выживут.

Эпилог

Фронт не прекращал жить своей жизнью даже ночью. По обеим сторонам взлетали осветительные ракеты, стреляли пулеметы и минометы. И только на затопленном участке было тихо. Последние полтора километра разведчики Ловца и Совы пробирались по болоту, промокнув и измазавшись в болотной жиже.

Афганец держался впереди, он перепрыгивал с кочки на кочку, а там, где не мог допрыгнуть, — переплывал по-собачьи, но вполне уверенно. Ловец шел за ним и первым, следом за Афганцем, выбрался на твердую почву. Туман очень помог. За его плотной пеленой, повисшей над болотом, немецкие наблюдатели не заметили их даже в свете своих осветительных ракет, которые регулярно запускали справа и слева от маршрута разведгруппы, возвращающейся с боевого задания.

За болотом разлившаяся весенняя вода подходила вплотную к советским линиям окопов, но они не были покинутыми. В отличие от немцев, которые плохо переносили неудобства, вроде затопления траншей, красноармейцы продолжали нести службу даже в холодной воде, набравшейся в окопы чуть ли не по колено. И вскоре взгляд Ловца уже шарил в поисках встречающих по берегу болота, изрытому окопами.

И он увидел их. На самом краю болота, где все еще находилась нейтральная полоса, на большой кочке, поросшей кустами, находилась группа людей в маскхалатах. Но внимательный взгляд снайпера им было не обмануть. В отсветах от немецких ракет Ловец заметил их загодя и просигналил фонариком световой пароль.

Встречающими командовал сам майор НКВД Салов, тот самый, который дал Ловцу задание найти Сову. Когда Салов увидел Ловца, то стазу шагнул навстречу. И его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было чуть ли не радостным. В выражении лица Салова Ловец прочитал что-то, похожее на уважение, смешанное с облегчением.

— Епифанов, как же я рад, что ты вернулся! — воскликнул Салов, когда Ловец подошел ближе, весь в болотной грязи и тине. — Я знал, что ты справишься! Я знал, что ты найдешь группу Совы!

Он шагнул вперед, протягивая руку, и Ловец пожал ее. Пожатие было крепким, мужским, без лишних слов.

— Он там, — сказал Ловец, кивая туда, где бойцы Совы выносили на импровизированных носилках своего командира из болота. — Ранен тяжело. Пуля в животе. Теряет сознание. Нужен хирург, срочно.

Салов кивнул, и его лицо снова стало серьезным, деловым.

— Хирурги уже ждут в санитарном автобусе. Мы подготовили все, что нужно, — сказал он и на мгновение замялся. — Но сначала… Он должен встретиться с одним человеком. Лично.

Ловец нахмурился, удивленный неожиданной задержкой в столь критической ситуации, когда раненый нуждается в срочной операции.

— С кем? — спросил он.

Салов не ответил, лишь дал команду, и его бойцы, здоровенные ребята, полные сил, подхватили носилки у измученных трудным переходом разведчиков. И они понесли Сову, то есть лейтенанта Селезнева, прямиком к санитарному автобусу, который ожидал сразу за линией окопов, замаскированный в ельнике. Только там Салов кивнул в сторону второго человека, стоявшего рядом с машиной. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но глаза смотрели остро, цепко, пронзительно. Этот взгляд ощущался почти физически. И, несмотря на полумрак, разбавляемый лишь далекими вспышками немецких ракет, Ловец понял, кого видит перед собой.

Попаданцу снова встретился Наум Эйтингон. Легенда советской разведки. Тот самый человек, который стоял у истоков многих тайных операций, который считался правой рукой Судоплатова, чье имя было окутано мифами и легендами. Его лицо было уже хорошо знакомо Ловцу. Ведь именно этот человек пытался еще зимой его перевербовать, хотел заставить заниматься рельсовой войной…

— Товарищ Епифанов, — голос Эйтингона был тихим, почти доверительным, словно бы и не возникало между ними никаких разногласий. — Я хочу поблагодарить вас лично. Вы сделали то, что не удалось никому другому. Вы спасли группу лейтенанта Селезнева и доставили важную информацию. Опираясь на нее, мы сможем подготовить новое наступление в районе Ржева.

Попаданец смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается странное волнение. Он знал, кто перед ним. Он знал, что этот человек хотел заставить его работать на Судоплатова. Но теперь он, вроде бы, смирился с положением дел, с новым статусом Ловца, как диверсанта от штаба Жукова. Или все-таки не смирился? Это покажет время. А пока Ловец лишь пожал его протянутую руку и скромно проговорил:

— Я просто выполнял приказ.