Хьюго Борх

В ту зимнюю ночь я насмерть перепугала соседей истошным воплем. Орала как резаная…, не передать словами. Стояла глубокая ночь, но соседи подоспели сразу и со всей дури тарабанили в дверь. Правда, их стук раздался уже после того, как осиплость голоса накрыла меня, и я открывала рот, ну, как рыба, выброшенная на берег…

В квартире я осталась одна, отца в прошлом году похоронили, а мать уехала на похороны своей тетки, умершей на хуторе под Тамбовым.

Что тетка умерла, маме сообщили родственники. Тетка не имела детей и так вышло, что кроме мамы одинокую старушку похоронить было некому.

Известно было, что баба Варя в конце жизни подвинулась рассудком, надевала на себя старинные крестьянские платья из сундуков, ходила за огородами с охапкой травы, раскладывала везде нарезанные тряпочки, шептала, руками махала и называла себя Авенией. Чудила, как могла. А что за имя Авения, – я не знала.

…А началось все с того, что я проснулась той ночью вся мокрая от пота, – два одеяла не в счет, я под ними зимой всегда сплю. Комната сжалась надо мной и стояла духота, – дверь приоткрытая не в счет, – но там, в коридоре – темнота была со странными очертаниями. Всмотрелась – что-то не то. Глаза протерла, зыркала туда, а темнота будто надувалась, сдувалась, и шевелилась, как куча листвы под ветром.

– Мамочки! Там кто-то затаился.

Напрягаю зрение. Ничего не видно.

Но я понимаю, там кто-то стоит…, там нечеловеческое что-то.

Аморфное существо, и оно шевелится, и одна его круглая конечность торчит в проеме между дверью и косяком. В потемках толком не разглядеть, но на уровне человеческого роста будто клубок шерсти размером с голову торчит и не движется. У меня тремор. Вот тогда я и заорала.

На стук подошедших соседей, пулей спрыгнула с кровати, броском очутилась под дверью, глянула в глазок – соседи из пятьдесят первой квартиры, пожилые супруги. Открыла.

Они – сонные, злые, с подозрением:

– Кто у вас так орет?

– Да это я перепугалась, извините.

– А кто там у тебя из-за спины выглядывает?

Оглянулась – никого.

– Скажи своим гостям, чтоб не орали так.

– Ну да, скажу…, – а сама думаю: «кому скажу»???

– Вот-вот…, тогда и прятаться за спину не надо будет. А то смотрите, полицию вызовем.

Закрыла дверь на все замки. И с разбега в кровать. Сижу. Смеюсь над собой. Спрашиваю у себя: «Что, купила билет на вторую серию фильма ужасов?»

Сердце колотится, как после трехкилометровой дистанции бега, сердце просто из груди выскакивает. Дрожу и дышу как спринтер после забега. Аж в груди закололо.

Опять то же ощущение, как до прихода соседей: кто-то стоит в проеме между дверью и косяком. В потемках не видно, но снова на уровне человеческого роста вместо головы у существа – клубок шерсти.

Схватила концы одеяла, натянула до шеи. Напрягаю зрение. Глаза болят от темноты. Картина не меняется. Я будто взглядом удерживаю то, что передо мной, чтобы оно не двинулось в комнату. Это ни человек, ни кошка и ни собака.

Существо ночью проникло в квартиру. Как же я, дура, забыла запереть? Да нет! Я ж соседям открывала – двери были на запоре.

Дура, дура такая.

Лежу, мокрая вся, – как в ванной лежу. Конечности онемели. В ушах звенит. Во рту пересохло. И ком с груди поднялся к горлу.

Страшно.

Как нашла в себе силы, не знаю. Осипшим голосом лопочу:

– Кто ты?

Никакой реакции. Жду, боюсь сейчас накинется на меня, а я неподвижна, я беззащитна.

– Кто ты?

Опять ответа никакого. И почему-то кажется, дед это мой. Но его похоронили уже. А с чего решила, что дед? Бородища у него была такая густая, как клубок шерсти. А еще звук такой появился, как в деревне слышала, когда он со скотиной управлялся. А дальше стук копыт, будто плеткой кого-то стегают, и даже стон такой слабый, далекий. А иногда от плетки деда ребятне доставалось.

– Дед, ты? Дед! Признайся, не пугай.

А сама думаю, что ж я такое говорю мертвому человеку.

Оттуда никакого ответа. Тишина гробовая. Да и дед в могиле, как он ответит?

– Пошла отсюда, тварь! – шепчу как змея, забравшаяся в амбар, на мышь.

Смотрю – черное пятно приобретает очертания маски, надетой на голову. Да, голова не стандартная, уродливая у этого шутника. Что это?

Я затряслась, как в лихорадке.

Собрала всю ярость и злобу. Заорала на него еще раз! И впервые подумала, нет ли рядом чего-то для защиты, вдруг существо начнет приближаться?

Решила: спрыгну с кровати и рвану в дверь. И шторы на окнах, когда ложилась, успела задернуть. Вот дура. Еще раз крикнула, да где там…, крик не получился. Какое-то шипение кошки, которой наступили на лапу.

Надо орать. Надо. А как? Голос сорвался, – уже не узнаю, а самой страшно, услышала бы от кого-то – на месте бы описалась. А еще говорят, что я вылитая Китнисс Эвердин, помните персонаж из книг Сьюзен Коллинз «Голодные игры»?

Если за дело взяться как Китнисс, то бабке несдобровать. А может дождусь, и тварь исчезнет.

Голова кружится. Мне не до шуток. Меня тошнит, и колит в животе, и тянет в туалет, – как врач говорил: «позывы к дефекации». Вот-вот, такие позывы, хоть на стенку лезь…

Слышу: звонят в дверь, а встать-то боюсь. Да и кто звонит, неизвестно. Может, снова соседи, хоть глянуть в глазок…

Страх, что забыла запереть дверь? Нет, дверь то заперта, раз звонят в звонок. А вдруг призрак звонит в дверь? Бывает такое?

Недавно у подруги бабка умерла, и в день похорон ей в дверь позвонила. «Ты видела бабку?» – спрашиваю. «Нет, – говорит, – но знаю, она была». Проговорив эти слова, подруга еще минут десять просидела белая, как простыня и в оцепенении. С таким видом не обманешь.

…В коридоре вроде огонек засветился. Свеча загорелась в коридоре, на полу. И вокруг свечки ходит бабка сумасшедшая в том самом длинном белом платье. Замечаю нарост у нее на носу, толщиной с палец, – именно такой был у бабы Вари. У этой сумасшедшей, забравшейся в мою квартиру, пучок травы в зубах, и кружится еще она вокруг свечи. Разглядела одежду. Окантовка платья в кружевах, напоминающих изображения лягушек. Видны обе ноги, – так, одна, вторая…, третья? У старухи три ноги, что за черт? Одна, вторая, третья, четвертая… Четыре ноги.

Мне нетрудно определить, что ведьма стоит на четырех ногах, – действительно, на четырех. И в чем я хочу себя переубедить? Четыре ноги, покрытые шерстью. Бабка с ногами, как у козы, да еще на одну прихрамывает. Это ведьма.

Потянулась к светильнику на тумбочке, да руку отдернула, вдруг еще что-то разгляжу… А вдруг. Боюсь ноги на пол спустить… Ах ты, ах! Еще нашариваю на тумбочке телефон. Маме! Срочно маме.

– Мам! Мам! Ты слышишь? К нам ведьма забралась. В коридоре сидит. Ведьма в коридоре. Мне страшно.

У мамы, как назло, проблемы со связью, она ничего не разобрала, – я перезвонила, ору ей в микрофон, она не слышит, только я расслышала ее: деревенские старухи собрались у гроба. Старуха в гробу в белом платье с лягушками…

Вдруг голос мамы пробился с телефона, и я услышала ее, будто она рядом:

– Доча, спи. Бабушку хорошо подготовили, обмыли. Нарядили в одежду, как завещала, из ее сундука. Лежит в белом платье, как живая. Она сама на похороны все сложила. Лежит. Ну прямо живая. Ну, куколка.

– Мам! Эт ты? Ты чего такое говоришь?

– …Утром похороны, и в ночь я на поезд. А уже следующим утром буду дома.

– Мама, она здесь…

– А! Света к тебе пришла? Ну хорошо, ночуйте вместе. Очень плохо слышно. Я позвоню утром. Спокойной ночи!

Ну, а что мать еще скажет, когда на минуту отошла от гроба. Она сказала: в белое платье… Эта ведьма в коридоре тоже с белом. А вдруг это и есть та бабка?

Что делать? Стало жутко. Свет в коридоре погас. Звук шагов приближался, потом прекращался, потом удалялся. И было не разобрать: что это?

Я выскочила из кровати в туалет. Пронеслась вдоль стены. Распахнула дверь и влетела туда за считанные доли секунды. Ничего не увидела в коридоре. Хлопнула рукой по включателю. Свет включился и тут же погас. Причем включатель сам вернулся на позицию "выключено". Я еще раз хлопнула. Включился.

В дверь позвонили. Но я заперлась в туалете и сделала свое дело. Стало полегче. Но на ногах прилипшая трава, причем до колен. Теперь в ванную. Занавеску не задвинула. Думаю. Если погаснет свет, обосрусь еще раз. Стало смешно. Значит, еще не все потеряно. Включила струю воды. Заткнула слив и улеглась в ванной.

Свет заморгал и погас.

Чувствую, все как в фильме ужасов. Теперь осталось войти маньяку и меня укокошить.

Свет включился.

В горячей воде успокоилась, а то ноги дрожали как заячий хвост.

Вылезла, вытерлась, нырнула в халат, выскочила на кухню, свет там уже был включен, вооружилась ножом. Хотя против ведьмы сомнительно.

Звонки в дверь прекратились, может это была соседка. И может ведьмы в коридоре просто не было?

Согрела чайник. Пока он закипал, стояла наготове – бабка войдет – огрею чайником. Не сомневалась в одном: в квартире кто-то есть. Кто-то все равно ждет меня в коридоре, притаившись за этой проклятой дверью кухни. Налила чай, – смотрю: две чашки поставила.

…Стали доноситься звуки из маминой комнаты. Заскрипел шкаф, застучали оконные рамы, да так, как скрипят железные кровати прошлой эпохи. Но там современная мебель и пластиковые окна. И деревянная кровать с современным матрасом. Там никогда, никогда, никогда не было такого скрежета! Что за черт!

Потом я услышала тихий старческий хриплый голос, он кого-то звал. Потом пошли и стон, и скулеж, и стенания.

Бли-и-и-н! Ну, как мне справиться с этим? Нервы пощекотала мне эта репетиция нечистой силы и затихла, затаилась.

Я в своей комнате. Верхний свет включать боюсь. Не отрывая глаз, смотрю на ночник. Легче не стало. Колпак ночника набухает, оживает на глазах, и движется вместе с тумбочкой к двери. Кровать скрипит и стонет, как вдова на могиле.

А вот еще «эханья», «кхэханья», – точь-в-точь человек на кровати переворачивается, кряхтит и стонет, – я перестала дышать, но оттуда будто в камеру глядели, только я восстановила дыхание – черти принялись за свое дело, подняли дикий ор, – от их визжаний я начала растирать глаза и уши, хотела проверить себя: сон-не-сон?

Страшно свесить ноги, дойти до включателя света, проверить квартиру, забежать в туалет.

Думаю, может у меня глюки?

Все же встала в туалет. Шла, отвернувшись от родительской комнаты. За стонами пошли хрипы, – видно, черт страдает бронхиальной астмой. Ну, шутки шутками, а в туалете заперлась. Там пошли скрипы деревянных половиц, какие укладывают в деревенских избах, а потом из-под двери протяжный вздох: А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Да пропади ты пропадом! Я такие звуки как-то в больнице в общей палате слышала от соседок по койкам, – так я их видела и то страшновато было, вдруг одержимы были они, тоже всю ночь не спала. А больше нигде такого ужаса не испытывала. Меня от страха парализовало просто, когда забралась обратно в кровать.

Потом донеслись до меня шаги, редкие такие, и голос бубнил одно слово, только одно слово: «поскотина»… «поскотина»… «поскотина»…

И снова из спальни матери протяжный звук «А-а-а-а-а-а-а» повторился.

– Что тебе надо?! – вдруг спросила я.

В ответ услышала шаги. Опять шаги и голос уже будто другое слово повторял: «вехоть», «вехоть».

Я на миллиметр сдвинуться не могу. Ладони держащие края одеяла, вспотели… И тут меня что-то сорвало с кровати. Вскочила, как ужаленная. Схватила джинсы, свитер, мобильник, – не включая свет, проскользнула в коридор, там на ощупь нашла пуховик, кроссовки, схватила их, и только к двери, как передо мной возникла старуха…

Кроссовки выпали из рук. Я увидела перед собой страшную искривленную ужасом физиономию какой-то старухи с горящими глазами навыкат. Во рту она держала пучок травы.

– Да, Господи! – заорала я. – Спаси и помоги!

Босая, прямо в пижаме и с одеждой в руках я шмыгнула на лестничную площадку одеваться. Дверь за собой захлопнула и держала еще какое-то время. Сняла пижаму, стою голая на лестничном пролете. Скажу так, голая, но спасенная.

Натягиваю свитер и джинсы на голое тело, впервые без лифчика и трусиков. Есть в этом какой-то драйв, моя уверенность в себе растет с каждой секундой. Знаю, грубые джинсы на голую ж…пу не фонтан, сильно натирают в промежности, но в горле и животе что-то отпустило, уже наплевать на одежду, на чужие любопытные глаза, – я спасена. Для человека голым встречать опасность – не вариант. А в джинсах, да. Да! Да! Да!

Кроссовки забыла в квартире. Но за ними не пойду. Дудки!

Позвонила подруге Виктории, – она очень энергична, подняла отца и они быстро прилетели на машине за мной.

Какие у них глаза были, когда они лицезрели меня босую, в джинсах и пуховике. – не передать.

До утра оставалось немного, сидела у Викуси, закутавшись в плед, не сомкнув глаз, за разговорами и глинтвейном, днем пробыла у них, практически спала, и еще одну ночь пробыла. А утром второго дня после той страшной ночи приехала мама. Она приехала ко мне в больницу, я за два часа до ее приезда попала туда «по скорой», что вызвала Вика, с воспалением легких.

Несмотря на мамин не очень притязательный вид, и, честно говоря, помятое лицо, и состояние «частичной невменяемости», она с подозрением изучила меня.

На моей физиономии, видимо, без труда можно было прочесть, что мне досталось той ночью не мало.

Она сказала, что в квартире все в порядке, только она не поймет, почему я не пылесосила, не прибиралась, как она уехала. В коридоре куски земли, травы, соломы. Да еще клоки шерсти в зале. Даже, в моих кроссовках горки земли… Откуда? Говорить ей, что это ведьма, было смешно.

Я закинула ей пару вопросов. Из ответов следовало, что ее тетка при жизни страдала бронхиальной астмой, со всеми составляющими: «хэками» при дыхании и приступами кашля с надрывом и свистящим хрипом. Я сразу подумала про те звуки в моей квартире ночью.

Но самое интересное, на слова «вехоть» и «поскотина» мама насторожилась, и спросила, где я их слышала.

– Да у меня в блокноте давно записаны, и я просто подумала, может говорят так в деревне…

Мама на минутку присела, подтянула под ноги коврик и выдала историю, которую до этого не рассказывала. Оказывается, тетка в детстве рано лишилась матери, отец привел другую женщину из соседней деревни и передал ей все платья умершей жены. Будучи подростком, она и еще несколько человек пасли коров, как раз на поскотине, месте для пастьбы. Там она и запрятала одно из платьев матери, красивое такое, светлое, длинное, с вышитыми лягушками на болоте. И надо такому случиться, зашла в лесок запрятать платье, ягоды поесть, да заблудилась. А места-то таежные.

Короче, нашли пропавшую к вечеру, перепугались за нее, естественно. Там ведь и буреломы, и логово волков, и отшельники-язычники. Коровам то ничего, никуда не делись, а батя не в себе был, отстегал девочку прутом, а в завершение мачеха молча подошла, и заставила жевать пучок травы, ту самую вехоть. Мачеха злая была, но и смерть ее была ужасна. Раньше стоял у них в сарае старый станок с циркулярной пилой, ее раньше называли «циркулярка», так вот горло женщины попало на этот пильный диск. Она погибла. Будто кто-то толкнул ее, она оступилась и упала на «циркулярку».

Может потому и была тетка грубой, замкнутой и неразговорчивой, что видела эти ужасы в детстве. Мы ее боялись, и сколько бывали там, дом ее обходили стороной. Не знали про ее «счастливое» детство, ни сном ни духом.

После этой истории мама сказала, что квартиру надо освятить, чтобы кошмары по ночам не снились. Но я ж не дура, я точно знала, что со мной произошло кое-что похуже кошмаров.

Сказать кому, что покойница ко мне забрела ночью, засмеют.

Но со мной быстро разобралась пневмония. В ту ночь я схватила двустороннюю прикорневую пневмонию и слегла в больницу.

Мама переехала к своему ухажеру Эдику, а почему? – не сказала.

Я вышла из больницы через три недели, – мама меня встретила, и мы вернулись в нашу квартиру.

Ночью я снова слышала какой-то скрежет и шептания. Разбудила маму. Звуки прекратились. И все же я решилась поплакаться сестре Ярика, моего старого друга еще со школы, с которым мы и теперь постоянно заходили в аккаунты друг друга и комментировали свои посты. Его сестра Анна – психиатр, у нее замечательные качества – немецкая щепетильность, четкая английская расстановка приоритетов и наша, русская изобретательность.

Анна меня выслушала, посерьезнела вся и говорит, у нас, мол, не консультация, платить не надо, – она ничем мне не поможет, – в лечении я не нуждаюсь. Потом добавила, что не будет ходить вокруг да около. И рассказала.

Был пациент у нее. Он просил называть его Дэн. Прозвище у него такое. С его слов, он однажды вписался к другу Виталию с пивом на ночь. Играли в компьютерные игры. Приспичило в туалет. Сходил, вышел, – на кухне свет, – подумал, Виталий пошел чай пить, – заглянул на кухню, – увидел в углу, перед холодильником старика в косоворотке, – слово за слово, разговорились. Дед прикольный, говор у него такой «северянский», окающий. Разговорились, что Виталику жениться пора. И есть невеста на примете, а Виталик тушуется.

Дед и говорит:

– Бойкую бабу в ступе пестом не изловишь.

– Здорово, что к внуку приезжаете, – отвечает Дэн.

А дед говорит, мол трудно ему ездить:

– Болит бок девятый год – не знаю место.

Веселый дед, – подумал Дэн, и пошел Виталику рассказать, что, мол дед сидит на кухне, не хорошо. А дед ему вслед, так пальцем покачал из стороны в сторону и говорит:

– Больше знай, да меньше бай.

Когда Дэн вернулся в комнату, его товарищ в наушниках играл на компьютере, но спросил, не отвлекаясь, с кем Дэн так долго разговаривал по телефону, на что Дэн ответил, что с его дедом болтал. Дед болеет. У него бок болит девять лет уже.

И тут товарищ Дэна, побледнел, обмяк весь, прошептал: «С каким нахер дедом, я один квартиру снимаю. А дед у меня помер. В 2015 году. Девять лет уже. Бабка говорила: дед обиделся, что я на похороны не поехал. Но куда там ехать, в Сибирь, за три тыщи верст. Меня с работы попрут».

Анна посчитала, что со мной аналогичный случай. Призрак умершей бабки бродит по свету: не находит себе покоя. Она сказала, что проще съехать с неблагополучной квартиры. Иначе призрак поселится в ком-то из родственников.

Выходило, во мне или в матери…

Интересно, что в поликлинике, куда я пришла за больничным, они не поняли, какой мне ставить диагноз. Анализы, конечно же были в норме.

Бабка не оставляет меня в покое. Зачем старуха приходила? И выходит, придет еще. Что ей надо?

Для матери я все же решилась сделать одну аудиозапись.

Друзья мне дали прибор с ручкой и пластиковым локатором, таким, как большая тарелка. Это был микрофон направленного действия, назывался что-то типа «Супер Ухо» или «Супер Эхо». На нем можно и прослушать голоса на очень низких частотах, так их не услышишь.

Бабка по ночам, как в тот раз больше не заявлялась. Но каждую ночь я стала включать этот прибор. И за шумом и скрипами голос появился. Его нельзя было не узнать. Человек был напуган и шептал свои страхи, еще стонал и кашлял. Расшифровать слова было невозможно, но был очевиден уровень беспокойства того человека. Он пытался от кого-то спастись, и отчаянно выкрикивал какие-то слова.

Включила запись матери. У нее волосы на голове зашевелились. Она сказала, что есть одна дата – сорок дней со дня смерти ее тетки.

– А она была когда-нибудь у нас?

– Нет, что ты! Избави Бог!

– Ты стала верующей? – мама никогда не ходила в церковь, я не поверила своим ушам.

– При чем здесь это? Просто я сама ее боялась.

Здесь я хлопнула ладошкой по столу и про себя: «Мамочка! Хорошо, я тебе не показала, что за хрень на внутренней стороне дверцы шкафа, а там написано: «Я приду за вами».

Никогда ей не покажу. У меня подруга – такая шутница, мама подумает на нее.

А пока она призналась, что не хотела меня пугать, она тоже что-то слышала и видела. А еще ей казалось, что тетка в гробу двигала пальцами.

Мы решили по-доброму попросить духа уйти.

Начали разговаривать с ним. Конечно, молиться за него, сказать мы не могли. Следовало убедить его, что его ждут в другом мире и что там он будет в безопасности. Смешно выглядело днем. Но ночами мы не смеялись.

Сделали генеральную уборку. Выкинули старье всякое. Одежду старую отнесли в храм, целых два мешка. Очищали дом, как могли. Зажигали белые свечи. Жгли благовония с лавандой. Брали пучок шалфея и ходили по всем углам, вращая пучок по часовой стрелке. Дыма напустили, что закашлялись. Неделю запах стоял. Пришлось дезодорантами еще освежать.

Мама почему-то отказывалась от священника, чтобы он освятил помещение.

Я договорилась без нее. Позвала батюшку пока она была на работе.

Он пришел. Такой ответственный, неопределенного возраста. Молитвы читал, кадилом махал, святой водой окроплял. А уходил, позвал меня на лестничную площадку и сказал, что в доме есть что-то потустороннее. Надо поискать, может предмет какой завалялся. Для меня эта новость, как обухом по голове.

Открыла шкаф, а там запах дыма, но не такой как был от шалфея… Залезла в мамины вещи, и нашла аккуратно сложенное старое широкое белое платье с окантовкой в кружевах, как я видела ночью на ведьме. Я глазам своим не поверила. Взялась щупать ткань. Рядом, на клочке старой газеты, сложенном вдвое, корявым почерком было написано: «Не приводи дух во гнев».

В тот вечер я сильно задержалась, – кафе, новая работа.

Подруга позвала к себе, и я, чтобы не висеть на шее у матери, рванула в маленький городок, недалеко от приграничной зоны с Латвией, и устроилась официанткой, – только на лето, но к коллективу новому надо притираться, не все просто во взаимоотношениях. Иногда они перегибают палку, когда просят приходить раньше, а уходить позже.

В тот вечер последние посетители задержались, а время было за полночь. Пришлось одной возвращаться домой по темным переулкам. Плюс был только в том, что бармен Сергей снабдил меня продуктами, и мой рюкзачок потяжелел килограммов на 5–6.

От набегавшего ветерка было прохладно. Ведь я была в джинсах и футболке.

Улица была завораживающе пустынна. Сначала мне показалось: ничего страшного, кругом фонари; но почему тогда меня охватило какое-то оцепенение. Вроде бы в кроссовках, под тенью кленов и каштанов можно вполне пройти незаметной.

Пустота пугала. Но всего-то два квартала, и там между двумя высотками во двор, к пятому подъезду, квартире 50. Блин, помню читала, у Булгакова была «нехорошая квартира» тоже № 50. Но с моей малометражкой все в порядке.

Безлюдная аллея низких клёнов действительно была похожа на тёмный коридор с проблесками желтого света одиночек фонарей. На каждом клене будто сидело существо.

В какой-то момент, в одном таком проблеске я различила силуэт человека, – колени сразу ослабели, – сократила шаг.

Человек стоял не у дороги, а прямо посреди тротуара. И не похоже, что пьяный. И что-то в нем было такое неестественное: да, он будто низко опустил голову.

«Говорил же Сергей: возьми такси, в аллее часто видят призраков, вот и в прошлую субботу, в день, когда была годовщина зверского убийства двух девушек, ночью люди видели как будто двух девушек в белых простынях», – я сжала губы, сожалея, что не послушала совет.

«Только бы не маньяк! Здесь лежать растерзанной в клочья, с ножом, торчащим из влагалища – не фонтан! Ведь был же сон. А я дура, не задумалась».

Я припомнила, что во сне видела ту же картину, что сейчас развернулась. И еще свечение такое странное, как с того света светят.

Я, как лосиха, рванула на противоположную сторону дороги. И там было то же самое.

Может мираж. Ведь может быть мираж, когда отпахала с утра до ночи в этом дурацком кафе.

Я подошла ближе… Это явно был силуэт старухи.

Сразу узнала ее. На прошлой неделе зашла в подъезд, – поднялась в лифте, вышла на своем этаже, – стояла старуха явно не местная, и сильно похожая на бабку Авению, что мать ездила хоронить.

Старуха, упираясь дрожащими руками, молча вошла в кабину. На полах ее одежд я успела рассмотреть изображения лягушек. Лифт закрылся, но никуда не поехал. Я подумала: может плохо человеку стало или что-то еще. Нажала кнопку – лифт не открылся. Пошла на этаж ниже, вызвала туда. Лифт приехал, дверь открылась, а в кабине никого не было! Поднялась наверх – старушки нигде не оказалось. Стало ясно: это была встреча с призраком.

Я быстро вернулась мыслями на тротуар, на котором стою и вижу старуху, развернулась идти обратно… Но там было еще страшнее. Там стояла тоже бабка какая-то под слабым освещением. Все же я, хоть и худая, и невысокая, но чувствую силы, чтобы убежать, если что, у меня есть подготовка. И я решила продолжить путь, – убеждая себя: «мне все просто показалось».

Но старуха – худая, сгорбленная, точно статуя, стояла там же по-прежнему. Вроде бы в белой одежде и чёрном платке на голове, из-под которого торчали белые волосы.

Я выскочила на дорогу. Мимо пролетела машина. Я едва успела отскочить. И опять воцарилась тишина. Тишина обволакивала все пространство дороги, тротуара и… газонов, за которыми в темноте спали дома.

Пошла по дороге, благо, здесь старухи не было. Попробовала бежать. Не получилось. Кто-то шел сзади. Оглянулась. Выдохнула. Никого.

«Ну, сдвинулась бабка, с кем не бывает».

Я ускорила шаг. Только бы старуха не окликнула меня, а то я за себя не отвечаю. Не бросишь же ее посреди ночи на улице. А на улице не было никого, ни души, и… естественно, тишина.

Я уже приближалась к тому месту, где стояла старушенция, решив её обойти.

На ближайшем повороте пришлось свернуть на тротуар, чтобы перейти на перпендикулярную улицу.

«Только бы успеть проскочить».

Меня кто-то схватил за плечо. Встала, как вкопанная. Оглянуться? Нет!

Лопочу:

– Нет, нет, нет, нет…

Зажмурилась, обеими ладонями закрыла лицо, и стала опускаться на асфальт. Ледяные пальцы вцепились в меня в районе предплечья. Я отвела руки от лица. Безобразное лицо старухи возникло передо мной. С этим наростом на носу. Глаза закрыты и веки будто изнутри втянуло в глазницы.

Смотрю. Не дергаюсь. Смотреть на это не так страшно, как мерзко. Теперь костлявые руки старухи вцепились мне в плечи и через футболку ощущался холод от старческих рук. Я вся передёрнулась и мурашки побежали по телу.

– Кур-ляндская Анастасия! – проскрипел голос старухи.

– Что? – я уже сидела на коленях, оцепенев перед старухой. Была надежда, что бабка утихомирится, и на мою голову ничего не свалится.

Ответа не последовало. Но последовал один небольшой эпизод из детства. Еще в классе третьем я заболела пневмонией и впервые попала в больницу без мамы. Ночью приходила женщина в длинном черном платье. Еще три девочки в палате спали. Она обошла каждую, и над каждой склонилась, шепча заклинания. Я смотрела во все глаза и не могла закричать. Странная ночная гостья один раз обернулась, у нее были растрепаны волосы и совсем не было глаз. И одежда у нее была странной: как у монашки.

Потом эта ночная пришелица выглядывала из-за угла коридора, когда я пошла в туалет. Коридор был длинный, я шла и чувствовала взгляд на спине, оглянулась, – из-за угла высовывалась половина головы в черном платке.

Обратно я кралась в палату в мокрых трусах. Голова старухи будто торчала отовсюду, но я понимала, что это мне мерещится. Она ждала моего возвращения на краешке моей кровати. Я прижалась к стене и стала кричать на нее. Старуха заворчала. Из ее уст я тогда впервые услышала слово «Вехоть». Она его повторяла без перерыва, пока водила рукой по моему одеялу. Я не знала его смысла, и не знала, с кем она разговаривает.

Одна девочка проснулась и молча уставилась на старуху. Она ее видела. Я ждала дежурную медсестру, но никто в палату не вошел. Я расплакалась, пытаясь сквозь слезы ее выгнать вон. Старуха сползла на пол, как ящерица выгнула спину, и быстро юркнула по полу из палаты в коридор. И мне показалось, у нее было шесть конечностей, будто в палате был таракан размером с человека.

Спросила утром дежурную медсестру, которая еще не успела смениться, та сказала, что ночью никого не было. Да и вообще по ночам больных навещать запрещено, – со знанием дела добавила медсестра.

…Я оторопела перед этой старухой на асфальте, я была уверена, что передо мной та самая пришелица, что бродила по детской больнице.

– Вехоть, вехоть, вехоть, – прохрипела бабка, и добавила бурчащим голосом: – За тобой пришла.

И я узнала ее. Как не узнать умершую недавно бабку, видом своим похожую на помещицу Авению на портрете в старинном деревянном окладе шириной с ладонь, который был по непонятной причине спрятан в деревенском чулане, и висел над сундуками, сломанными стульями, старыми коврами и ящиками с барахлом. Мы были маленькими и забирались туда, когда играли в прятки, но никто долго сидеть не выдерживал, – дети выскакивали, как ужаленные, из чулана и рассказывали друг другу байки, что женщина на портрете зашевелилась и прошептала на ухо: «Не узнаешь Авению».

А на портрете стояла действительно грозная помещица, в полный рост, с охотничьим псом и злым, уничтожающим взглядом. Авения жила в 19 веке, в поместье под городом Гольдинген, теперь Кульдига, на западе Латвии. Говорили, была у нее страсть к охоте. По завещанию помещица была похоронена на кладбище ее любимых собак – охотничьих борзых. Несмотря на семейную тайну, передавалась из поколения в поколение еще одно слово про нее – ведьмовство. Немало крестьянских душ она загубила своими наказаниями, что там говорить.

– Я Настя, – проговорила я чуть слышно.

– Не узнаешь Авению, не узнаешь Авению, не узнаешь…, – хрипела бабка. И этот хрип раздавался то над головой, то где-то за деревьями.

Я почувствовала, как горячие струйки побежали у меня по ногам под джинсами. Застыла, как статуя, пока жидкость не вышла из меня.

Попыталась смотреть сквозь пальцы, да лучше бы не смотрела. Старуху скривило в сторону, но она не потеряла равновесия, а уперлась руками в землю и засеменила, как высокая худая собака, на четырех лапах.

– Наказание людям. Наводнение смыло мост. Трупы плывут по реке. Сгорели дома. Разрушена фабрика иголок. Разрушена кожевенная фабрика. Разрушена шерстопрядильная фабрика. Разрушена водяная мельница на водопаде. От герцогского замка осталась одна стена. Они снесли сторожку палача.

Эти сведения старуха выдала будто не своим голосом, а глухим мужским голосом.

– Куда Вас проводить? – спохватилась я.

– Отведи меня в дом, – приказала старуха тем же грубым голосом, который раздался где-то за моей спиной.

– Куда? – я не могла разобраться, о каком доме идет речь.

И вот уже я шла сама по тропинке, и шла лишь потому, что ноги несли меня в одном направлении. Повернуть не давала какая-то сила притяжения: которая тащила меня вперед. Следовало дойти до конца тёмного переулка под каштанами и кленами, к воротам старинного католического кладбища, куда когда-то заворачивали траурные процессии, на которое мы с девчонками забегами – пугали друг друга в детстве. Это случилось одним летом, мама прислала меня сюда к каким-то дальним родственникам.

В ушах раз за разом звучал утробный стон старухи, теперь я разобрала ее слова: «Возьми вехоть. Поможешь мне умереть». Голос пролетел холодком по спине и давил внизу живота. Мокрые джинсы сильно натирали ляжки.

Я входила в старые ворота кладбища. Кладбище не охранялось. Железные ворота покривились и были распахнуты. Остановиться не получалось. Вдалеке, за деревьями слышался вой собаки. Но это меня не тревожило, я отбрасывала любые мысли, знала, что это путь не домой и мокрые джинсы сильно трут кожу, я встала, стянула их с себя. Бросила на краю каменной дорожки. Знала, отчего они намокли. Но должна была, должна была преодолеть себя и следовать дальше.

Меня окружал город каменных изваяний и разрушенных вандалами склепов. Казалось, кладбище никто не создавал, оно образовалось само по себе, когда умер последний житель старинного католического города. И дома провалились, – стали склепами, и люди не успели этого понять и стали каменными.

Дальше, под деревом стоял ангел без головы. Справа сидела женщина с ангелом. Посреди полянки маленький ангел с милым личиком прижимал к себе кролика, сидя на коленках. А другой ангелок заснул на могильной плите, плита треснула, кое-где проросла трава, но ангелок продолжает спать крепким сном.

На одной могиле стояла каменная детская кроватка, а в ней сидел малыш со зловещим лицом взрослого человека. Рядом с кроватью кто-то ползал в длинных гипсовых одеждах, и застыл в позе ящерицы, уцепившись в вертикальные решетки кроватки.

На эти беззаботные сцены с участием гипсовых героев взирала рваная черная дыра из полуразрушенного, разграбленного варварами склепа и гипсовая статуя скелета с фонарем и в накидках.

Обойдя две разрытые могилы, я дошла до другого склепа, когда-то высокого, теперь с проваленной внутрь крышей. Под его стенами, на могильной плите, согнувшись к земле, сидела старуха, – недвижимая, как изваяние.

Она приняла позу скорбящей Мадонны, которую скульпторы создают для могильных памятников умерших католиков. Она сидела, подперев голову руками, поставив локти на колени, и черный балахон складками стелился по ее ногам, спине и плитам могилы.

Она упала на колени и как собака забегала на четвереньках, держа в зубах пучки травы.

Я присела и отползла за ближайший куст, трава была мокрой от росы, и ладони мои намокли, я протерла ими лицо, почувствовала себя посвежее.

Ползающей старухи нигде не было видно, – я заглянула на ту могилу перед склепом – там старуха вновь сидела в той же позе, как я ее застала.

– Я за тобой пришла, – раздался голос старухи, так и не поднявшей голову навстречу мне. Она видела меня не глазами, по-другому.

Это был голос, который режет слух: резкий, ломкий, скрипучий и дребезжащий.

Я опять, как час назад, медленно шла под притяжением чертовой энергии, скованная какими-то невидимыми путами, шла к старухе. Меня бил «колотун», такой же, когда в последней поездке на катере в Беринговом проливе, на нас сорвался яростный леденящий ветер. Меня чуть не снесло с кормы. Это было на Чукотке. Тогда я кричала китам, которые нас окружили своим вниманием: «Киты! Помогите мне! Я не хочу умирать». И мне было легче. Намного легче.

Я скинула рюкзак, который прирос к спине, вынула пачку соли, что всунул мне, наверное, шутки ради бармен Сергей из кафе, и стала сыпать ее вокруг старухи.

Губы мои сами читали молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата».

Соль закончилась, ведьма оказалась в молитвенном круге, а я все ползала и шептала, пока вдруг не ощутила, как стертые колени обжигает огнем. Я же без штанов, в трусах и мокрой от росы футболке. Но почему она дала мне сделать круг, я поняла позже, когда рыдала на могиле матери. А тогда ведьма показала мне свой хищный оскал. Сквозь черную материю я видела тот оскал, она отпустила меня, но какую жертву я должна была принести…

Прошла неделя-другая, по той улице я стала вновь возвращаться (все таки ближе), и днем, и вечером, и ночью, с друзьями и без них, – никаких больше происшествий со мной не случалось. Старуха оставила меня в покое, но я каждый день, буквально каждый день ощущала ее присутствие. И понимала, что ее сдерживает. А окончательный ответ получила в августе того же года.

Как обычно, поздно пришла с работы, стою, мою посуду после ужина. Квартира на первом этаже. Стою спиной к окну. Тут на меня подуло так, будто с моря, ветерок с каплями воды. Я оглянулась – окна плотно закрыты и зашторены, причем они у меня всегда зашторены вечером, там соседские ребята как-то подглядели, как я переодевалась, и с тех пор заинтересовались, стали охотиться за моими окнами, ждать, когда я совершу оплошность и не зашторю вечером окно.

На улице жара дневная не прошла до конца, на градуснике +25. А тут холодок такой… Откуда ему взяться в августе, когда плавится асфальт? Мне аж нехорошо стало. Я машинально посмотрела на часы – было 23.30. Потом мне стало плохо. Затошнило. Легла на пол, чтобы стало легче. Глубокие вдохи и успокаиваю сама себя. Через минут 5 неизвестный приступ прекратился. Я, как ни в чем небывало, домыла посуду и пошла в комнату.

Вижу, телефон звонит – номер мамы. Она так поздно не звонила. Я обычно ей скидывала сообщение, что дома, все «Ок». Она была довольно токсичным человеком и последней каплей стало то, что она стала упрекать меня в моей неправильной с ее точки зрения жизни…

Так вот, я не хотела брать трубку, но телефон долго и упорно звонил. И в голове прозвучал приказ "возьми". Я схватила телефон. …Дальше помню только слова "врач… ваша мама… констатировали смерть… Уже потом я узнала, что время смерти – 23.30. И умерла мама от сердечного приступа. Наверное, приходила попрощаться и, возможно, просить прощения… Такие дела.

Я в Крематории прошептала ей на ушко: “Прости меня. Спи спокойно". Сама простила её тоже. Очень тяжело переживала уход. Это случилось внезапно, маме было всего 44 года, никто не ждал её смерти.

Кстати, на 9 дней после поминок, когда я сильно плакала, почувствовала, как меня взяли за руку. В комнате никого не было. Прикосновение было нежным, как будто она хотела меня успокоить…

Приехала, захожу в квартиру, и кажется, сейчас на кухне увижу такую картину: сидят отец с матерью и пьют чай. А квартира стоит одинокая, хозяев своих потеряла. Совсем недавно все были живы, и ничто не предвещало грозы.

Я сразу не заметила, но после похорон снова обнаружила клок шерсти посреди пола. Вот откуда? Такой же валялся, когда ночью меня «кошмарили» призраки, когда мама уезжала на похороны бабки Варвары.

У меня есть одна подруга Евгения, – проще говоря, моя закадычная подруга Женька. Душевная такая, сейчас с мужем они переехали за город, коз развели. Мы меньше стали общаться. Спустя несколько месяцев после пережитого, я ее набрала. Я знала, что она через это тоже проходила…

«Ты знаешь, один в один, как ты описала. Я так же почувствовала смерть мамы на расстоянии… Поехала в деревню свекра, занялась хозяйственными делами, у свекрови руки больные, артроз замучил. Утром вышла со двора за водой, там идти метров 40. Подхожу к колодцу, а одна женщина так, из под лобья, на меня посмотрела, и давай ворчать: «понаехали», «вода в колодце стала мутной» и тому подобное. Мужик подошел: "Глашка! Побойся бога, воды пожалела девушке! Сегодня Вербное воскресенье! Праздник великий. А ты с такой злобой".

А возвращаюсь с этим ведром, и у меня слезы как дали, как потекли… таких ситуаций пруд пруди, а тут с меня фонтаном…

В тот день, в городе, утром умерла мама, именно тогда, когда я заплакала у колодца… видимо, душа моя почувствовала смерть мамы…

Настя! Ты не представляешь, колодец тот провалился потом, ремонтируют до сих пор. Это свекор рассказал».

Я обалдела от рассказа подруги. Я представила ее у того колодца, как же у людей сердце не защемило, когда видно, что у девушки что-то происходит…

Долго после этого я не могла дома есть, кусок хлеба не лезет и все. Вспомнила про дверцу шкафа со зловещей надписью: «Я приду за вами». Вот и сбылось, за мамой Ведьма пришла, следующая – я.

Прошел год после смерти мамы, стоял жаркий августовский день, когда в дверь позвонили…

Нет, звонили, конечно и раньше, курьер из «Самоката», например. А тут средь бела дня звонок раздался и тишина.

Я обернулась, сдернула наушники. Курьера не ждала, – вот сейчас звонок повторится… Нет, не повторился.

Двумя руками за дужку. Сняла наушники.

«Ну, скажи себе: «послышалось или нет?»

Но глаза мои забегали по строчкам на мониторе, – глаза как бы отказывались подчиняться.

Звонок вдруг повторился – листы бумаги посыпались с колен.

– Ну чего я нервничаю как дура!

Музыка в руках сжалась до едва слышных тончайших звуков. Пальцы конвульсивно принялись мять амбушюры.

Звонок повторился еще настойчивее.

– Иду! – недовольно заорала, надо ж, взбодриться, хотя бы криком. – Иду, как под дулом пистолета.

– Иду, – теперь слабо и неуверенно.

Там, за дверью, услышали?

Сейчас я открою, – а там опять никого, так было и так продолжается изо дня в день.

Глянула. Точно, никого.

Отошла. Глухой стук в дверь. И он мне очень не нравится.

Набрала в «Чат джи пи ти». Ответ выдал на второй секунде: «По мнению некоторых людей, так могут стучаться духи умерших людей, которые раньше жили в этом доме и по определённым причинам не могут покинуть этот мир окончательно. Своим глухим стуком они пытаются попросить о помощи».

Крутанула фиксатор, осталось нажать на ручку, дверь щелкнет и откроется. Заглянула в дверной глазок, и… отскочила от двери, как ошпаренная.

– Ну это же дурдом!

Может с соседкой перепутала, ну что я дура совсем? За дверью стоит мать.

Сегодня год, как она умерла, вот и стоит…, с озабоченностью на лице, недовольная дочерью. Все как тогда… Вглядываясь в мутное стекло, сначала неотчетливо, затем чуть яснее она еще раз убедилась в установленном факте. Мать стоит немного ссутулившись, с огромной кожаной сумкой в одной руке и черным пакетом в другой. Тем пакетом, в который опустили урну с прахом матери и протянули ей, мол, иди.

– Нет! Я открою! Черт возьми!

…Дверь распахнута настежь – на лестничной площадке никого.

– Мама? Ты где? Я тебя видела!

Иду как по вате – исследую помещение. Ни звука. Подъезд спит тихим сном в привычном обрамлении угрюмых ядовито – зеленых стен под бледным освещением.

– Ма – ма? – спрашиваю, делая ударение на последнем слоге.

В подъезде райская плавает тишина. Оглядываюсь, забегаю в квартиру, и щелкаю замками.

Как же не уютно и холодно. Запрыгиваю на диван. Мне встречаться с призраками не впервой. Холод в комнате, хотя август. Это время для них.

Кутаюсь в мягкое мамино одеяло. Ноги ледяные, сажусь на них попой. Надо согреться во что бы то ни стало. А то и настроение ни к черту. Но вот уже мозг требует пищи, требует анализа ситуации, которая в принципе не подлежит анализу. Тянусь рукой к тумбочке. Нечаянно смахиваю чашку из-под чая, ругаю себя, спрыгиваю со своего убежища и шлепаю босиком на кухню.

Савок, веник и влажная салфетка. Ну вот, отвлеклась.

Снова ныряю в кровать. Страница книги открыта. На обложке Питер Страуб “Глотка”.

С некоторых пор чтение мое избирательно, хотя иногда читаю вот так, открыв случайную страницу и упершись взглядом на случайной строке.

“Мертвые люди такие же, как ты и я, они все еще чего-то хотят. Они все время смотрят на нас и скучают по жизни”.

«Угу, они скучают по жизни, а мне, знаете ли весело».

Звонок в дверь отвлекает. Откладываю книгу в сторону, – страницы побежали друг за дружкой, спрятав отрывок в глубине книги.

– И хорошо, что так, – говорю, и оттягиваю трико вниз, – слишком режет в паху.

Шлепаю в коридор. Пялюсь в дверной глазок. Никого.

– Опять показалось…, – говорю вслух. – Еще и руку поцарапала…, – поправляю сбившиеся на лбу волосы и чувствую учащенное дыхание. – Да, зря испугалась. Этот дурацкий замок, то есть звонок. Кто позвонил? Точно, с ума сойдешь. Мать никогда не звонила – открывала сама, своими ключами. После ее смерти одна связка ключей так и не нашлась.

Допустим, звонок в квартиру и мать за дверью – это галлюцинации. Но петли на одежде, висящей на вешалке ни с того, ни с сего рвутся, и одежда с вешалок падает. Один раз видела, как стол реально качнуло. А стул отодвигался, я даже вставала рядом, и стул двигался, пока не упирался в ногу. А теперь новая фишка: утром я еще сплю, но слышу сквозь сон, как кто-то рядом с кроватью ходит туда-сюда.

После этого большого монолога я вдруг поняла, что мать где-то рядом. А что с ней? Решила вернуться сюда, в свой дом? Да, она эту квартиру сильно любила, но это не повод. Почему ее душа не успокоится, я же заказывала Сорокоуст, ставлю свечи за упокой, и все прочее.

– Каждый день подходи к окну, – сказала мама, когда однажды сильно заболела. – И я буду знать, что с тобой все хорошо.

Я тогда реально испугалась. Вспомнила, как еще в детстве мать с отцом стояли в окне, пока я куда-то уходила. Вот бы вернуть то время, чтобы подольше в окне горел свет, чтобы там было два силуэта… чтобы вернуться в дом и все маме рассказать, вздохнуть, обнять ее…, чтобы танцевать на Новый год в платье Снежинки.

Ради двух улыбок, которые никогда уже не вернутся.

Вчера я разговаривала с подругами. И вот каждая их них рассказывает историю, о которой я раньше не слышала.

Виктория:

«А у меня такой кошмар был. 9 дней со дня смерти бабушки. У нас собрались близкие родственники. Ночью приснился странный сон – я вижу ящик, такой простой и грубо сколоченный, примерно такой же, в каком продаются фрукты – овощи. И вот я вижу, что моя бабушка покойная, точнее я не полностью её лицо вижу, но понимаю, что это она смотрит на меня из – за этого ящика, отодвигая одну дощечку. Проснулась в ужасе. Что это было?»

Соня:

«В ночь субботы на воскресенье очень плохо спала. Отвратительно! Снились жуткие кошмары – какие – то раковые больные, метастазы, опухоли, мертвецы… Хотя не душно было, и комната проветрена. Посреди ночи сквозь такой тревожный сон явно услышала, что мобильник звонит. Поднялась, взяла мобильник – дисплей ничего не показывает. Значит, звонка НЕ БЫЛО, послышалось. Да и кто мне может в пол – второго ночи звонить? Утром звоню маме (она в другом городе). Она говорит, вот вчера было 2 года как отец умер (от рака)… Меня как обожгло… Забыла его годовщину смерти!!!! Я никогда не забывала его ДР, а вот дату смерти забыла – это для меня еще "новая" дата, еще не привыкла… Даже в прошлом году не забыла. А вот в этом забыла… Как напоминание с того света… Даже стыдно перед отцом… Будто он дал знать, что обиделся на меня».

На всякий случай я вышла на лестничную площадку и позвонила в дверь напротив, соседке Фаине Львовне (телефоны всех соседей есть, но я решила в дверь).

Открыл ее муж (господи, забыла, как его зовут), – сразу новость: его жена уже больше месяца в больнице.

В коридоре он ничего подозрительного не слышал. Но на лестнице на днях встретил женщину, похожую на мою мать. Чуть не позвал ее, да опомнился… Стоял потом, дыхание восстанавливал. Запомнил: у нее еще обе руки были заняты тяжелыми сумками с продуктами.

Я бросила взгляд на лестничный пролет. Еще маленькой бегала в школу. Боялась кого-то встретить. А теперь… боюсь собственной матери.

…За окном темнело. Я открыла кран и смочила водой лоб, накаленный, как под солнцем, еще прикладывала холодные пальцы к векам глаз, которые так хотелось погладить.

Опять звонок…

Замерла, как в считалке.

Считаю – раз, два, три. Замри! В какой позе замерли? А? Я в позе идиотки. Стою, – не двигаюсь, – но звонок не повторился, кто-то медлил с повтором.

– Так, все! Сегодня у меня страхи, глюки, истерика, завтра надо сделать шоппинг, обязательно шоппинг. А куда делась моя сумка? Когда увидела мать, она стояла за дверью со своей сумкой. Куда могла пропасть моя сумка?

Да, был случай, мы с ней страшно поругались и наговорили друг другу кучу обидных слов. Я сохла по одному парню. Поссорилась с ним, а тут еще мама на кухне устроила концерт с привычными песнями: «Чтобы никого в дом не приводила», «Им всем одного надо», «Поматросит и бросит», «В подоле принесешь…», «Ты должна быть гордой и недоступной». Но я грубо тогда ей ответила, она на меня наорала и бросила в меня ту сумку, которую сейчас не могу найти.

…Помню потом я собралась и ушла к нему жить. Назло ей забрала ее сумку, да, ту, с которой она теперь стоит за дверью. Зачем я это сделала, дура, это ее обидело больше всего. Зачем, зачем…, – заладила как сорока. Теперь-то что об этом вспоминать… Конечно я вернулась от него обратно, сложив свои шмотки в ту сумку, а осадок от разлада с матерью остался.

Я метнулась в кладовку. Перерыла ее вдоль и поперек. Теперь моя сумка исчезла.

– Прощения надо было просить… поговорить бы с ней…

«Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани мя от всякаго зла».

В замочной скважине задвигали ключом… Я потеряла сознание.

– Ой, девчонки, я так соскучилась, а вы, чертовки, давно у меня не были, я буду сейчас ругаться.

– Ну, в августе мы у тебя были, когда годовщина была твоей мамы. Тогда нас напугала, не могли дозвониться. Сейчас январь, ну пять месяцев.

Передо мной, на кухне сидят Соня и Вика. Две моих «сердешных» подружки, мы неразлучны с самого Универа. Смотрят на меня, как два изголодавшихся ежика, хотя трапеза у нас была хорошая. Хочется еще говорить, говорить, говорить…

Быстрее гашу окурок, смотрю на теплый свет свечи, глотаю остатки кофе, и закидываю подругам историю.

– Ой, девки, сейчас такое расскажу, не поверите. Да ты, Соня, знаешь, а Викуся, Витуля, Витуша, Викуля, Викенция, Ви-ку-си-чка еще не слышала…

– Настена! Ты зачем меня столько раз перечислила? Это Шардонэ так повлияла?

– Да от тебя ж не утаишь, все равно будешь допытываться. Хотя после твоей истории с бабушкой у меня до сих пор мороз по коже.

– Ну это да. А у меня после того, как ты ночью зимой из своего подъезда к нам босая вышла, сбегала от какой-то ведьмы. Лады, давай, колись уже. Только про кладбище и бабку на могиле я больше не выдержу.

– Нет, это уже после годовщины со смерти мамы. Короче. Ехала я в автобусе с троюродной сестрой, она вообще ребенок…

– Так, гаси свет и скажи мне, что за родственница? – Виктория, самая яркая среди нас, подруг, любит быть в центре внимания, она прервет, пока не уточнит все детали, особенно, когда я начинаю свои «темные» истории на наших посиделках на кухне.

Я выполняю пожелание, и спотыкаясь о ножки стульев на кухне продвигаюсь на свое место.

– Да, Катьки, двоюродной тетки моей дочка. Ей лет восемь, по-моему, да второй класс. Ее привозили ко мне. Ну там, зоопарк, цирк, такое все короче. Везу ее обратно. Автобус пустой, мы у окна. И вдруг какой-то голос, как из подземелья, и мне стало просто трудно дышать. Вот прямо душно и все. Встаю такая, воздуха набрала, и тяну за собой девочку в самый дальний угол. А она, упрямая, упирается, типа у окна лучше, и сидит на месте.

Я сама в этот момент думаю про себя – блин, мелкая мне все нервы вытрясет, пошла в конец, потом вернулась к сестре, потом опять пошла в конец – ненавижу прыгать по автобусу, места выбирать, чего, думаю мне неймется, прыгаю, как пробка от шампанского.

Психанула, перешла назад окончательно, а сестра же осталась на старом месте, сидит, надулась. Ну, думаю, держись. Пошла, молча взяла за руку и перетащила к себе на заднее сиденье.

Представь, Вика! Через несколько минут в наш автобус врезается грузовик…

– Ну это ты рассказывала.

– Так вот, самое главное не рассказала. Четко в то место он въехал, где мы сидели, стекла вдребезги, на весь автобус разлетелись, ну царапину я уже показывала. Мужик недалеко сидел – смотрю, тоже весь в крови, осколки у него в волосах и в одежде. Это такой трэш! Но я не об этом.

– Да, представляешь, Викусь, – вставляется Соня. – Настя еще не рассказала, у нее видение было, ну как бы выразиться, с того света, что ли.

Соня в нашей компании самая тихая, и думаю, самая загадочная, самая красивая, но еще она с ума сходит от всякой мистики. Это ее конек. Поэтому, я где чего замечу, сразу Соне докладываю.

– Снова покойники? – большие глаза Виктории увеличиваются в темноте еще больше, и она начинает чесать себе спину массажной расческой.

Мы вздрогнули.

– Да нет! Упаси Боже. Голос…, – продолжает разъяснение Соня, будто она там была.

– Чей? Чей голос? – допытывается Виктория и не отводит глаз от ночного окна – Скажи. Я ж не отстану. Все-таки интересно, что это было, – Виктория завелась как бензопила, и давай меня трясти.

– Да пей, чай остыл.

Сидим – молчим. Прислушиваемся.

– Ну, Настя, ну ты же знаешь, я не отстану. Слушай, что у тебя за лифчик, ты мне не показывала.

– Ну Ви-ка! – одергивает подругу Соня.

Тот голос в автобусе – я его каждый день и каждую ночь вспоминаю. Скрипучий старческий голос. Я потом выяснила, это был старинный тамбовский говор.

– …Голос старика прошептал: «На цепе сидишь. Фсё фкраве». Все в крови, значит.

– Он беззубый штоль? – спросила Виктория и тут же добавила: – Он тебя предупредил.

Смотрю, Соня так постояла, пока чайник закипел, взяла его и говорит:

– Он тебе во сне не снится?

– Да нет, что ты, – мне пришлось соврать.

Но у Сони уже была идея.

– Слушай, Настя, у тебя же сдвиг на славянской мифологии. Ты же можешь определить, что это за знак, ну, когда голос. Может, из-за этого у тебя проблемы.

– С чем?

– Ты еще спрашиваешь. Потеряла маму, с работой ерунда какая-то. Призраки по ночам. Сама знаешь.

Еще Соня имела в виду, что у меня нет парня. Вслух мы эту проблему не обсуждаем.

– Скорее всего, это был знак, связанный с твоей тамбовской деревней. Там зло, оно тебе мешает. Поезжай. Найди свой дом. Там еще живут люди?

– Нет, после смерти бабы Варвары, последние жители переехали, одни в Моршанск, другие – в Тамбов. Там бурьяном все заросло и снегом замело.

– Знаешь, как бывает, вещь, семейная реликвия осталась, как клеймо на вас, ну ты понимаешь. Может, тебе что-то предназначалось, ты должна забрать. Вот старик и пришел. Ты просто не поняла.

– Мать тогда вернулась с похорон бабки, сказала, туда дорогу лучше забыть.

– Ну какая там опасность? Скажи мне. Бомжи там зимой сидеть не будут.

Вика, хоть и была худая, индюшкой заходила по кухне. Но что добавить к словам Сони, она не знала.

– Сонь, ты чё серьезно ей предлагаешь туда переться?

– Это не обсуждается, – отрезала Соня. – Захочет родить – поедет.

– Ага, – зацепилась Виктория, – значит, каждой бабе, чтобы родить, надо по заброшкам полазить.

– Не смешно, – отрезала Соня.

– Дочка Катькина выросла, уже невеста, но меня до сих пор спрашивает: "Откуда ты знала, что надо было пересесть?"

– Я ж говорю, старик явился, тебя спас, чтобы ты приехала в свою деревню. Как пить дать. Он тебя бережет, – вдруг таким уверенным тоном произносит Соня.

– Он?

Тут из коридора раздался шорох.

– Блин, что там?

– А я откуда знаю.

– Так глянь.

– Ага, мне страшно.

– А дверь-то закрыли? У меня там сумочка.

Мы сразу улыбнулись, по поводу сумки Вики, подаренной ее хахалем за фантастическую сумму, мы шутили не раз, а тут представили, как ее утащит Бабайка для своей…, как ее там, Бабайчихи.

Мы включили свет. Изучили диспозицию, все на месте, просто пакет в коридоре от тепла расправил края.

Виктория начала второй тайм наших посиделок.

– Если честно, Соня права. Такую возможность ты не должна упустить. Я бы поехала с тобой. Но не факт, что не помешаю. А чей был голос? Кто этот тамбовский дед, говор которого ты услышала? Он больше не появлялся, я правильно поняла?

– Да.

– Для чего-то ты ему нужна.

– Девочки, вы вроде бы взрослые…, – Соня начала сеять сомнение.

Но Вика ее не замечала:

– Это какой-то предок Насти.

– Не знаю, кто это, он себя не назвал. Голос был только.

– Тут что-то очень плохое, – Соня прикрывает глаза и чешет ногу. – Так мне кажется.

Настя, ты сама из Тамбовской глубинки, ты узнавала, что там с той деревней, откуда твои предки?

– Там не деревня – хутор.

– Из родни кто живет?

– Я ж говорю, хутор заброшенный. Были какие-то родственники, но отец с ними связь не поддерживал, а я подавно. Все поумирали уже давно.

– Вот! Мертвые не прощают. Надо ехать туда.

В этом месте я, честно говоря, нервно закурила. За мной был один грех. Это сон, который я от подруг утаила.

Увидела себя в рубахе, сшитой из домотканного полотна. Кушак на мне тканный, разноцветный. Я его отматываю. Ложусь, и лежу будто на печи, и вижу старик беззубый крадется из темного угла. На нем рубаха-косовортка и на груди что-то болтается, думаю, крест, а это вроде клык какой-то черный. Старик такой вертлявый, мелкий, противный, ползет как ящерица.

А почему подругам не могу рассказать? Так он залез на меня, а я не могу пошевелиться. Это просто «тушите свет». Начнут допытываться, был секс или нет.

Меня выручила Вика, она как в воду глядела:

– Да ладно, не парься, со мной знаешь, сколько случаев было… Может, не особо интересно, но никто объяснить не может.

У меня был замечательный зеленый тазик из очень пластичной пластмассы, купленный еще на предыдущем жилье, удобный там по мелочи что простирнуть, так вот, я его всегда переворачивала после стирки. И вот в этой новой квартире он почему то стал каждый день с грохотом падать. Причем падал так, что было впечатление, как будто ванная 5 метров глубиной и пока он падает то шмякается о её стенки туда-сюда. Сначала я жутко пугалась, а потом привыкла и списывала на то, что может он как-то сначала расширяется от горячей воды, а потом когда я ухожу он остывает и пружинит. Хотя полоскала я в холодной. Как то раз он снова хлопнулся, – вхожу и сама не знаю почему говорю: «Ты чего меня пугаешь. Смотри, еще раз упадешь, выброшу тебя на помойку». И что вы думаете? Больше не упал ни разу! Вот как объясните?

Соня была категорична:

– Вика, ну ты сравнила. У Насти тут что-то про интуицию, про предков, а у тебя, извини, бред какой-то про тазик. Может ты прикалываешься, так и скажи.

– Да вы что девчонки, я вру, да?

– Да не в этом дело, ну ладно, замяли.

Тут Соня сделалась совсем, совсем серьезной, ее смуглое лицо потемнело.

– Ты должна ехать туда одна, и ты знаешь почему.

– Вика, ты у нас «прошаренная», ты чего молчишь? Тоже считаешь, что я одна должна явиться на хутор?

– Да блин, конечно, нет. Мы будем ждать тебя на дороге.

– Нет, – категорично отрезала Соня, – везде одна, иначе никакого смысла. Духи иначе не проявят себя.

– Во! – Вика показала большой палец. – Соня у нас прошаренная.

…От Москвы до хутора чуть больше четырехсот километров. Трасса свободна, вокруг снежные просторы, ехать – одно удовольствие.

Вика пробилась с напутствием, через сотни километров подруга поискала новые оправдания внезапной моей командировке, пусть хоть квартирного разлива, но должна же я докопаться до сути.

Надеялась вспомнить что-то из рассказов о хуторе. Дом бабки Варвары сожгли и сравняли с землей. Боялись ее после смерти.

За огородами, среди брошенных домов остались две избы рядом: моих предков и их соседей. Жили семьи душа в душу. Но разлад какой-то между домами, и до вражды дело дошло. Потом соседи были вроде как разной веры. Он – христианин, она – язычница, вот не повезло. У соседей произошла трагедия с ребенком, – ребенок утонул в реке, потом муж покончил с собой, потом и жена исчезла. Будто проклятие на них какое.

Машину я оставила в двух километрах от хутора. Снег становился глубже, и застрять – это значило возвращаться. Хотя «возвращаться» – не то слово, пройти как бульдозер пять километров до трассы, а там по трассе проползти еще двадцать девять километров до Тамбова, это будет точнее. Надежду на попутку все же не будем сбрасывать со счетов.

Шла, как партизанка, осторожно, с остановками, хотя если что, убегать по такому снегу нереально. Лес становился все гуще. Завиднелся сарай, утонувший в снегу, с высокой шапкой снега, – только узкая темная полоска от бревен виднелась, – замело сарай набежавшими буранами. Тишина и благодать в мгновение ока сменились заиграли тревожными нотками.

Пока ехала на внедорожнике – все было на одном дыхании. При этом, не создавали никаких сложностей морозец минус пять и плохая видимость с мелкой снежной крошкой. Не обошлось и без ЧП. На одном из участков трассы последствия серьезного ДТП. Машины в кювете, людей, надеюсь увезли в больницу, а не в морг. Но лучше об этом не говорить. Дурной знак, – а мне нужна максимальная концентрация, чтобы не проехать поворот.

После поворота с трассы расчищенный асфальт резко сменился тряской и вибрациями – что поделать, распутье. Вдоль разбитой сельской дороги тянулись десятки брошенных домов. Дачи-не дачи, черт их разберет.

Может быть, я чересчур верю в приметы, может из-за этого и моя проблема, что до сих пор не родила ребенка, но такие места просто так, вот так, запросто не запустят гостей.

Окей, я сделала парковочный карман, на мне лыжный финский костюм, рюкзак за спиной и теперь оставалось совсем ничего – по сугробам пройти пешком на хутор.

Не сказать, что идти было тяжело. Впереди кто-то прошел, видимо на хуторе еще остались какие-нибудь жители. Главное, в небольших впадинах можно было запросто подвернуть ногу и завершить поход. А это в мои планы не входило. А дальше обнаружился след полозьев и лошадиных копыт, который вел к небольшому стожку сена, потревоженному зимой.

Среди деревьев контрастировали старые деревянные опоры линий электропередач. Провода утащили. Ясное дело, провода пошли на цветмет.

Примерно через час пути я увидела за поворотом первый дом. Сделала передышку. В телефоне себя не узнала: на волосах и ресницах образовалась наледь, которую на тот момент никак нельзя было устранить – в общем, вылитая Снегурочка.

Я люблю заброшенные деревни. Есть в них глубокая печаль, и знак подают для разгадки, несмотря на то что у большинства людей такие места ассоциируются с дряхлостью, отчуждением, тоской и беспробудным унынием.

Хутор Водяное основали еще до Революции 17-го года переселенцы из села Горелово, до которого не меньше 50 км, а то и все 60, не помню.

Встретила два знака. Первый – Охота запрещена. На кого – не понятно. Но зверье то тут водится. Второй знак стоит с неправильным названием – «Водино». Странно как-то. Я ехала по записям, которые делал отец.

Название хутора связано с узким прудом справа при въезде на хутор. Но, говорят, несколько лет назад он заилился, ушла вода, так что теперь от водоема осталась лишь сырая канава, заросшая ветлой и ивой. Не знаю, под снегом можно увидеть место?

Правда, есть еще одна версия. Где-то было древнее святилище. О нем гуляла дурная слава. Еще бы, людей сжигать живьем, – такое веками потом передается из уст в уста. Так вот, название «Водяное» несет смысл, что с жертвенными местами будет покончено раз и навсегда, – водой, мол, зальют. Вода камень точит, и здесь все смоет, и грехи, переходящие от предков, и кострища, и захоронения.

Я отвлеклась и потеряла след местного жителя. Куда он мог свернуть – не понятно, но перед домами снег просто девственный. Также затерялся след полозьев.

На единственной улице хутора стало намного теплее и тише. Порывистые, леденящие лицо и руки ветра не разгуливали, благодаря лесному окружению.

На хуторе всего восемь домов. Два с одной стороны и шесть с другой.

Наш стоит по эту сторону в паре с соседским, про который рассказывала мама. Говорю «наш», а сама-то в нем не жила, один раз родители привозили маленькой. Теперь ни мамы, ни отца, ни хутора.

Стала пробираться по кустарнику. Изба соседская будто меня поджидала. Ставни закрыты на окнах, а двери нараспашку. Да, на ставнях стояли старые резиновые игрушки, типа зайчиков-белочек. Ну типа бабке внуков привезут, а она наготове уже.

Хотя, о чем я? Все давно в могиле. Ветром не сдуло, значит, недавно поставили. По стенам свисали тонкие ветки растения, – хмель, скорее всего.

Во дворе, под снегом, валялось много бытовых вещей. Десятилитровая зеленая кастрюля, чугунный казан, красный ковер, стеклянные банки, тарелки, зубные щетки, ножи, веник, топор да дрова. Зачем во дворе? Вынесли, да не увезли. Может бежали отсюда от греха подальше.

Я набралась смелости и не сбавляя темпа крикнула в темную глубину избы, позвала хозяев, хотя следов-то до крыльца не было. Звука в ответ никакого, лишь повеяло запахом старой утвари.

Войдя в дом, я включила фонарь и остолбенела от увиденного.

Все вещи были будто на своих местах. Но разложены не так, как это делают люди в жилом доме, а скорее, так, будто человек прощался с каждой вещью, и разговаривал с ней. Первое, что бросилось в глаза – стол, стоящий на скрещенных ногах посреди комнаты, он был уставлен горшками и чашками. На одном краю выделалась тарелка, рядом ложка и кусок хлеба. Я уже не стала подходить, смотреть, что там в тарелке. На лавках, под стенами уложены полотенца, платки, вышитые салфетки.

Свечу на столе я сразу зажгла, и еще раз бросила взгляд на тарелку с краюхой хлеба; подошла к тени на стене, где рядами на широких неотесанных полках всё глиняное, да деревянное, аккуратно расставленное, как в магазине. Но старое, пользованное, – поэтому не как в магазине. Деревянные кружки и тарелки, черные, от копоти что ли, а где-то с отколотыми краями, в одной лохани сложены ложки и черпаки, тоже вырезанные из дерева.

И все это не было покрыто пылью.

Вздрогнула, невольно потерла плечи. Ну, холод собачий, – это понятно. Печь давно не топлена. В печи нет углей, в подпечке нет дров, над печной лежанкой задернута шторка – как в краеведческом музее. Все прибрано, но будто не жилец тут, а смотритель наведывается, – чего ж он все двери оставляет нараспах?

Тишина мертвецкая. Обычно в таком состоянии что-нибудь, да прогремит – да покажется.

За дверью будто пробежала большая собака. От страха, верно, привидится всякое. Ну по идее лиса может быть.

Обошла все углы, не упуская из поля зрения проем дверной, пока там снова не показался кто-то.

Вернулся хозяин и выжидает?

Я выглянула в сенцы, аккуратно, чтобы не получить по голове, дальше во двор… Никого, и следа никакого. Не по воздуху же он тут бродит.

Верно померещилось.

Прикрыла за собой дверь, придвинула свечу и с жадностью навернула бутерброд с остывшим чаем из термоса.

Задумалась так, на секунду. Сижу в чужом доме, жру, отогреваюсь. А если зайдет хозяин? А если маньяк или сумасшедший? Мне пипец. Чем я буду отбиваться? Черпаками от кастрюль. Ни ножей, ни топора. Печной ухват поставлю рядом.

Но голод – не тетка, пока не уплела обед, не сдвинулась с места.

Каждый раз, заходя в чужой деревенский дом, я задумываюсь: а как отреагируют хозяева, когда узнают, что в дом Трех медведей заявилась тридцатилетняя Машенька?

Пошарила глазами по стенам, никогда не знавшим краски. В тяжелых полуметровых рамах на картоне фотографии, – пожелтевшие, выцветшие. Старики, да бабки, и несколько раз карточка, где молодая семья. Старые люди на фотографиях с безжизненными лицами – в гробу их что ли снимали? Перекрестилась перед иконами, да иконы ли это – как-то жутко стало. Но любопытство взяло верх, снова начала высвечивать фонарем лица людей другого времени, и другой жизни.

А вот и та семья, о которой говорила мама. Мальчик посередине, до боли знакомое лицо! Уверена, это мама в детстве похожа на мальчика. Но в домашнем альбоме она сидит со своими родителями – моими дедом с бабкой, а тут она в другой одежде и к ней прижались незнакомые мужчина с женщиной. Причем одеты так, как раньше одевались на праздник.

В углу три иконы, где лики все темные с засохшими стеблями травы. Стебли наклеены на иконы. Лики от копоти потемнели, но на траве и на утвари сажи нет.

Зачем к иконам и к портрету хозяина приклеены стебли сухой травы? Может, для урожая. Но о таком обряде я не слышала. Трава, трава. Женщина за свои страдания воздала всем травой, пусть изображениям, но всё же воздала.

Перед наступлением праздников женщины отправлялись в поля и рощи, собирать разные травы: чабер, мяту, зорю и калуфер. Она принесла в дом траву, а на следующий день погиб ее мальчик. От отчаяния мать наклеила стебли травы на глаза тех, кто мог бы спасти ее сына, но не спас. Это случилось на их глазах, и она этих глаз больше видеть не может.

Но дальше еще больше фотографий, где уже девочка, одетая как мальчик, мужчина и женщина.

Семья жила в этом доме, муж с женой, да ребенок. Что за напасть с ними приключилась? Сложно понять. Потеряли ребенка, но других детей, по-видимому, не было.

Еще настенный календарик с пожелтевшим, но не запыленным листком 24 июня 2003 года. Чтили праздник Ивана Купала? Или хозяйка покинула дом в этот день?

Два десятка лет стоит изба пустой, холодной и нетронутой. И никто в нее не входит, и никто ничего не вынесет. Потому что заговоренное все. Чего тебе, Настюха, непонятно?

Нехитрый мой обед придал немного сил и наглости. Сняла большую раму с фотками, перевернула, и стала отдирать те снимки, где моя мать, чтобы прочесть тексты на обороте. Деревенские раньше любили этими записями баловаться. Да, вот появился рисунок на куске картона с тыльной стороны рамы. Ребенок нарисовал колеса, и они воткнули рисунок сюда. Колеса, соединенные между собой таким образом, что линии с одного колеса заходят наверх следующего, и от следующего дальше также выход линий как из предыдущего колеса – колеса дублируют друг друга – похоже, как у нас.

Дверь распахнулась от сквозняка, пошла – закрыла. Дальше соображаю.

Стоп! Да это никакие не колеса. Языческий символ – спиральный бег солнца, символизирующий бег времени. Как я сразу не допёрла? Выглядит как орнамент, а зачем ребенку рисовать орнаменты, – это рисунок взрослого человека. Даже не рисунок, а перерисовка. Приткнули за фотками для чего-то. А кто клеил эти фотографии и ставил в раму? Вряд ли мужчина. Скорее эта женщина, что расположилась справа от отца.

Так, Григорьевы. Нина, Гена и Толик.

Как Толик? Это не мама. На всех фотографиях именно Толик. Стоп, стоп, стоп.

Мама рассказывала, что у тети Нины утонул сын. Мальчику было семь лет, осенью должен был пойти в школу, и вот. На реке в День Ивана Купала ребенок плыл на баллоне и соскользнул в воду. Глубина была меньше метра, однако спасти мальчика не удалось.

Насколько мне известно, купаться в реке или озере по языческому обряду в этот день нельзя, а тут ребенок на надувном баллоне, – без разрешения родителей. Мать не могла такое допустить, значит, отец, который этот праздник не признавал, разрешил купаться.

После гибели сына Генка хотел покончить с собой, пытался топиться, трактор в реку загнал, – в итоге бедолага повесился.

Нина одна осталась. Усыхала от горя и молилась своим языческим богам и проклинала богов христианских.

Отец слышал, сестра ее забрала из Моршанска, но потом слышал и другое, – ушла вдова в лес и с концами, там и сгинула.

…Значит, это и есть тот самый Толик, похожий как две капли воды на мою маму в детстве. Нормально, если учесть, что два дома рядом. То бишь они могли быть братом и сестрой. Но семью Григорьевых называли соседями, никак не родней. Скорее вражда была из-за того, что мой дед путался на стороне, вот и Толика Нине заделал. Геннадий был вне себя. Какой мужик такое потерпит?

Потом утопленник в семье. Дом, куда я влезла, помнит горе свое, не забыл.

Дверь снова распахнулась от сквозняка. Пошла, закрыла обе двери, в сенцы и в дом.

Значит, Нина поставила рисунок с языческим символом за фотографиями. Что она вкладывала в это?

Тут я услышала стук. Такой, не настойчивый, робкий. Ну вот и объявился тот, кто здесь живет. Пока не штурмует. Я приготовила свой нож, затихла, хотя и так сидела в тишине, в окна он видеть меня не мог – окна законопачены, свет свечи наружу не выходил. Путник, чей след я потеряла, скорее всего живет в этом доме. Увидел мой след.

Еще стук, стало страшнее. Вжалась в лавку, уронила раму с фотографиями. Ухват в одну руку, нож сжала в другой.

Выскочила на крыльцо… За другой избой пробежал мальчик. Ну может приехал кто-то в гости. Вот и бегает их сынишка. Он и стучал так слабенько. Но почему он в летней одежде?

Ладно, присяду, – подумала. Тут я увидела на крыльце тот же рисунок, что на куске картона с тыльной стороны рамы с фотографиями. Тот же языческий символ. Я запомнила его со студенчества, и не могла ошибиться. Язычница Нина собрала фотографии, нарисовала символ и везде его ставила. Я вспомнила одну книжку. Мы все ее читали в «Универе». Кайсаров, Глинка и Рыбаков «Мифы древних славян». Странички как из газетной бумаги. Помню Степанов, наш преподаватель любил вопрос с подвохом: «Что написал Глинка?» И если кто «тупил» и говорил: «композитор написал оперу», то получал «пару». Мы изучали другого Глинку, специалиста по мифам.

Ну что, где этот мальчик? Увидел меня и прячется за сараем? Или опять показалось?

Я вернулась в дом. Я явно приближалась к какой-то тайне семьи. Оставалось несколько шагов.

Я увидела, что сосуды и чаши, это все не для еды, это для жертвенных обрядов. Везде выцарапано солнце: на картонке, посуде, обломке старой прялки. И только одна тарелка сиротливо ждала одного человека, но еды-то не было, возможно, это ритуальное ожидание покойника.

Совпадение или нет, но 24 июня, в праздник Ивана Купалы, солнцестояние и солнечное колесо, достигнув высшей точки на небе, начинает опускаться вниз. Именно в этот день что-то у них произошло.

«24 июня» на фотографии мальчика у реки и «24 июня» на календаре, – в первом случае дата зачеркнута нервным движением руки, а во втором – дата сохранена.

«Сын Геннадия утонул», – говорил отец.

«И утонул он 24 июня», – говорю я.

Рукой, зачеркнувшей дату, двигало отчаяние. На изображении выделяется продавленный след ручки. Эту дату человек ненавидел. Ясно как белый день, мальчик утонул в день Ивана Купала.

Нина не могла смириться с потерей сына. Для нее, как язычницы, было абсолютно непонятно, почему именно в такой праздник она теряет самое ценное.

Муж, как христианин, требовал, чтобы в доме стояли православные святые, – они не спасли ее мальчика, вот поэтому их глаза и уши она заткнула сухотравьем. Отдельный портрет мужа также весь залеплен сухотравьем. Из глаз, изо рта, из ушей торчат стебли высохшей травы. Нина обвиняла его в смерти сына: разрешил купаться и… не досмотрел.

Но принял ли он того мальчика, по-другому, считал ли его своим сыном? Он уже давно догадался, что сын не от него, был смертельно обижен и желал отомстить на ребенке. Эта версия при всем ее ужасе, самая реальная. Подозрения Нины, что муж причастен к тому, что сын утонул не беспочвенны.

К празднику готовились все. Вырубали в лесу молодые березки и расставляли их по бережку. Девушки наряжали берёзки, украшали их лентами и плели венки. Чтобы покумиться, замужние женщины и незамужние девицы целовались через венки. Этнографы утверждают, что главной целью "кумовства" была передача жизненной силы, способности к деторождению. Все женщины становились, как бы сказать, одним божеством, женским божеством, жаждущим продолжения рода. Страшный грех, который скорее всего взял на себя Геннадий может отражаться на потомках обоих домов. Вот и моя проблема родить ребенка.

Язычники всегда ставили идолов и пытались вызвать людей с того света. Сухотравье на иконах и портрете человека я видела впервые. Я сначала подумала, что Нина так выразила свою боль. Но может еще и закрыла им глаза, чтобы они не увидели возвращение ее сына.

У нее на шее явно оберег. Только разглядеть, какой там символ не реально.

А как причастен отец? Отец Толика. Да вот и ответ. А отец ли он ему? Если Толик так похож на мою маму, возможно, отцом Толика является мой дед. У мамы и Толика был один отец. Толик с моей мамой – брат и сестра по отцу. Нина прекрасно знала, от кого родила сына. Геннадий страдал и сына не признавал.

Так был его грех в смерти Толика или нет? Тайна, скорее всего, ушла вместе с Геннадием в могилу.

Бедная Нина, она еще больше поверила в язычество. Ей были известны представления древних славян о триединстве миров – Яви (мира живых), Нави (мира мёртвых) и Прави (мира светлых богов), а значит, она думала о возможности жизни после смерти.

Она стала приносить жертвы, чтобы вернуть своего мальчика. Вот до чего может дойти мать ради ребенка. Она не верила в реальность.

Раз ребенка забрали в языческий праздник, значит, в языческий праздник он должен вернуться. А праздник – это жертва. Ей нужны были жертвенные обряды. Не добившись ничего, она решилась на ритуальное самоубийство, в лесу, на капище.

Здесь пахнет кровью. Мне душно. Надо убираться отсюда.

Я бросилась к двери. А дверь ни с места. Напрасно я ее толкала. Дверь тихо и надежно подперли чем-то снаружи. Скрытный обитатель хутора так незатейливо вмешался в ход моего расследования, он все же умудрился запереть меня – молодец. Теперь ночью приведет ораву своих мертвяков? Не дождется, диверсант хренов. Вот и сон в руку, где дед карабкался ко мне, а я не могла пошевелиться. Со стола смахнула всю посуду, придвинула его к углу, под дверцу в потолке, на стол поставила лавку, ту, что была покороче из всех, но тоже тяжеленную, и полезла на чердак.

Помещение походило на сарай, где что-то искали: все перерыто вверх дном и перемешано с соломой. Даже прялка, матрасы, старые штаны и пальто. В щели, куда заметало снег, я попыталась заметить кого-нибудь вблизи дома, но нигде ни шороха, ни души. Может дверь в сенцы заклинило, и никто ее не запирал?

Решила немного пошарить на чердаке. По стенам веники из трав, – увлечение Нины. Банки и склянки в огромном количестве. Наткнулась на игрушки мальчика. Все они были как-то связаны с водой. Алюминиевый катер, деревянный катер, пластмассовые яблоки, резиновые утята и гусята. Высыпала чемодан с мелкими безделушками, пластинками, тетрадками, альбомами, открытками, фотографиями и письмами. Черно-белые портреты стариков, где черным по белому значилось, что родились они в селе Горелово, бежали оттуда от пожаров на хутор Водяное, переселенцы, стало быть.

Заклинания от пожаров и разных напастей, заговоры на тетрадных листах в клеточку. Некоторые разорванные и при этом аккуратно склеенные. Геннадий, видно, бушевал, но Нина знала свое дело, успокоила христианина. Православной церкви то в этих краях днем с огнем поискать.

Но вот в письмах любили же бабы жаловаться, тем более шли разговоры о какой-то сестре. Да вот и письма Нине от других женщин. Тревожные, хотя душу то она не раскрывала. Видно, не легко жилось ей с иноверцем Геннадием. Прятала письма на чердаке, под открытками, к которым он вряд ли имел интерес.

Вот ей пишут:

«…Нина, не переживай, лето было засушливым, ты же знаешь, на Купалу с каких времен проводят обряд утопления покойников – выдергивают кресты, и носят вёдрами воду на могилы, чтобы обильно поливать их. Покойник всегда к дождю. А если залить яму водой, покойник, глядишь, поспособствует осадкам. Вот они и у Толика яму сделали. Ты же знаешь, никакой другой причины там нет».

Ну вот же, ее утешают снова:

«…Нина, ты пишешь, что это наказание, что есть кара, которая тянется, начиная со времен, когда сгорели дома стариков в Горелове, зачем ты на себя все это берешь? Какие жертвы ты готова еще понести?

Слова трудно разобрать, почерк корявый, но вот еще она жалуется, что на хуторе ее подозревают в измене Геннадию.

«…Нина, собака лает, ветер носит, не слушай дурные языки, не позволяй ему прикасаться к тебе».

Письмо, где речь идет о Толике. Еще до трагедии.

«…Нина, что он себе вбил в голову? Смотри, чтобы он сдуру не сделал чего-нибудь с Толиком, а он может, посмотри, как к ребенку относится, а сам детей иметь не способен».

Значит, муж ее обо всем догадался. И вера у них разная и ребенок не любимый, нагулянный, но жену не выгнал. Выжидал, когда нанести удар, когда отомстить. И дождался, – в языческий праздник, с которым его жена, как все женщины связывала надежды завести ребенка. Он убивает единственного ребенка в их семье. Без сомнения, он видел, что Толик все-таки сильно похож на мальчика соседа. Моя догадка верна: мой дед – его отец, а мой отец – его брат.

Раскрывается эта жуткая семейная тайна – Толик тонет 24 июня не случайно. Ему помогли. И сделал это Геннадий. Уж не знаю как. Кроме ненависти к мальчику, он совершил акт если можно так выразиться, возмездия, и принес ребенка в жертву.

Ногой я выбила дверцу и вылетела из чердака наружу, – ведьма на метле, не иначе. Полет в одну секунду, но какой продолжительный, с каким вздохом… Я так радовалась освобождению. Правда, оно оказалось мнимым. Сугроб меня принял своей мягкой сущностью, как одеяло. Но кто-то там уже поджидал свою жертву, и этой жертвой оказалась я.

Тяжелая сетка с островато-кислым запахом навоза прижала меня к снегу, заставила наклонить голову и раздвинуть руки. Когда ногой не пошевелить и сеткой сковано тело, каждое движение лишь осложняет задачу освобождения от пут.

…Я пробудилась от шороха снега, мерного движения саней, голых веток деревьев над головой, и крика возницы на лошадь, что тащила эту тяжелую поклажу по снегу. В нос ударил резкий запах овчины, еще повеяло мокрой соломой.

Я была, как младенец, закутана в огромный меховой тулуп, который сверху затянули бечевкой, руки прижаты к бедрам, шевелить можно было только головой…

Но слипались глаза.

Следующее пробуждение состоялось на черном выжженном кругу посреди леса, под деревянными столбами идолов высотой в два человеческих роста. Между столбами я лежала на каком-то возвышении, голова повернута к кругу, но лежала на животе, со связанными руками за спиной, голову чуть удавалось задирать вверх, чтобы разглядеть капище.

«Меня казнят», – обожгла сразу мысль и тошнота подступила к горлу.

Жуткая картина капища открывалась вокруг.

В центре поляны зияла огромная яма для костра, вокруг чернели скелеты людей и животных, один из людских скелетов был положен на спине с поджатыми к груди ногами. Кисти рук его уложили рядом с черепом в сторонке, на тыльной стороне он был пробит острым орудием. Рядом со скелетом лежал топор, оковка деревянной лопаты, замки, ключи, ножи, подковы и обломки посуды – все для жертвоприношений.

Скелет был скорченный, как в древних погребениях славян. Живые убивают живых, а потом боятся погребенных, – вот почему такое положение погребённых, оно указывает на стремление препятствовать их возвращению на землю. Со страха даже отрубали у убиенного обе ступни ног. Вдруг он вздумает вернуться «на своих двоих».

…Кругом в один ряд уложены были части туш коров, а по краям площадки были расположены семь коровьих черепов, лежащих на шейных основаниях и повернутых к центру. Чуть поодаль несложно было разглядеть обожжённый череп с позвонками и ребрами.

Человек в маске идола меня посадил, и я увидела лошадь… А точнее, голову и шею, но дальше не было тела животного, оно оказалось разрубленным на части.

Меня снова чуть не вырвало. Я тупо уставилась в землю под собой. Отдышалась и разглядела тонкую извилистую дорожку, идущую с моей стороны к кострищу, она усыпана была зёрнами ржи, проса, пшеницы, ячменя, овса и гороха, а начиналась с двух перекрещивающихся серпов.

Но не видно никого. Только за спиной маячит этот тип в маске.

Меня интересовало, где те, кто меня привез сюда? Где палач и жрец? Может, я смогу назваться и они меня пощадят.

Во мне не было никакого страха. Может, это сон такой? Пора просыпаться, умоюсь и замотаю головой, как дома, как в детстве, – «куда ночь, туда и сон».

Но боль пронзила мне грудь, спину, ноги, руки. И все унеслось, и я увидела перед собой только маму.

Мама сидела в рубахе, длинной, с лягушками ниже колен, рассказывала, как старики грозили им, детям, если будут хулиганить: кидать камни в гусей, залазить в чужой сад, орать ночами под окнами, то Бабайка отведет на Идолище, к жертвенному столбу, а там страшный Боженька накажет.

– А где это Идолище? – спрашивали дети. Им так хотелось самим пойти туда, в разведку. Но старики молчали, а потом спорили, даже ругались между собой, называя разные места древних капищ. Хотя все знали, местонахождение капища точно располагалось на месте более раннего селища Матренина долина.

И вот мама упрекала в безграмотности свою тетку – бабу Варю, которая уверяла, что на полях хорошие урожаи благодаря тому, что издревле тела погибшим на жертвоприношении были рассечены на множество мелких частей, и закопаны по полям и лесам для процветания земли.

Вдруг меня кто-то поднял, и я увидела людей в рубахах старинных, старинных штанах, и в масках идолов. Мне завязали глаза, вытащили из тулупа, стали рвать на мне одежду, раздели донага, я сложила руки на груди, ощутила в них маленький серебряный крестик, в котором меня крестили, вот на меня натянули балахон из грубой ткани.

И сняли повязку.

На кострище горел огонь. К нему подвели быка, на котором сидела девушка. Подвели другого быка, на нем тоже сидела девушка. Их стащили с животных и поставили на колени. Меня стали таскать вокруг кострища на какой-то шкуре, и выкрикивать заклинания. И я увидела Вику и Соню. Боже мой! Избитые и связанные, на них едва держались ошметки их одежд, как они сюда попали? Они приехали за мной. Но их схватили эти нелюди. Сейчас Виктория и Софья даже не реагировали на меня.

Я не сводила с них глаз, и в какой-то момент поняла, что сижу на чем-то ползущем по земле. Старуха подо мной на четвереньках ползла в сторону высоких сугробов снега.

И мне не было страшно. И холодно не было. И жар огня я не почувствовала до этого. Может потому, что уста шептали молитву, которую учила, когда мама была жива.

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата…»

– Авения! Авения! – раздавались крики.

Я поняла, что ведьма тоже здесь, может она меня сюда и заманила, но выкрикивая ее имя толпа показывала на меня.

Я опустила глаза на бездыханные тела своих подруг, легко, как белка, забралась на верхушку идола, и прыгнула в снег, на его глубине я ползла в снежном тоннеле, жевала и выплевывала розовый снег. Я выбралась по пояс в снегу из какой-то снежной берлоги, где вокруг были только деревья.

Я увидела себя бредущей по заснеженному лесу, за тем мальчиком-утопленником, которого видела на фотографиях, – мальчик шел, не касаясь снежного покрова, – то появлялся впереди, то исчезал, – я кричала ему: «Толик», а он поворачивался, и я видела, что это не он, это мама в детском возрасте.

Вот она засмеялась и укрылась за молодыми елями, вот несется по снегу, и стоит за сосной.

Я шла и читала молитву, и снова передо мной мальчик шагал на носках, как по горячему песку, – он оглянулся, будто сошел с той фотографии на стене, и посмотрел так, будто просил защиты, – а потом залаял, как сторожевой пес.

Я шла и читала молитву, я знала, кто он и куда меня ведет, но я не знала, что за мной идет след моей крови. А по следу идет ведьма Авения, и поедает снег, окропленный моей кровью.

Мальчик исчез, когда я зачерпнула ладонью снег, набила им рот, ощутила холодок во рту, глотнула растаявшую массу, оглянулась, и зашептала:

«…О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».