Он её забыл. Но любовь помнит всё.
Полина и Илья были парой. Казалось, у них – будущее, семья, счастье.
Но внезапное предательство разрушило всё. А вскоре случилась трагедия: авария, кома… и амнезия.
Теперь он не узнаёт её. В его жизни – другая женщина, которая называет себя его невестой.
Полина молчит о прошлом. Она ждёт ребёнка и не может уйти… и не может остаться.
Между ними – тайны, боль и чужие интриги.
Но любовь не умирает – даже если её забыли.
Чтобы вернуть себя и свою семью, Илье придётся пройти путь через ложь, предательство и разбудить собственное сердце.
Глубокий психологический роман о том, как любовь спасает даже тогда, когда надежды почти не осталось.
Для поклонников сильных эмоций, сложных героев и настоящих чувств.
– Стойте! Выйдите! Где ваш билет? Без билета не пущу! – раздается крик, слышный даже сквозь наушники, я отрываю взгляд от окна и… вздрагиваю от неожиданности.
– К черту билет, я никуда не еду! – как громом в ответ, и от этого голоса у меня мурашки по позвоночнику.
Черт! Откуда он здесь?!
Посреди вагона между рядами кресел стоит Илья Воронов. Высокий, широкоплечий, в распахнутом дорогом пальто и со всклокоченными темными волосами. И взгляд бешеный.
До меня только сейчас доходит, что поезд стоит, а остановок больше не должно было быть. Совсем, до самого конечного пункта назначения!
Что? Почему? Это что, он его остановил?
Отыскивает меня взглядом среди пассажиров, а мне хочется вжаться в кресло и желательно раствориться в нем. Потому что у этого мужчины молнии из глаз и аура хозяина жизни, которому снова кто-то не угодил своим жалким существованием. Люди затихают вокруг него, запах безумно дорогого парфюма заставляет перестать дышать.
Он заполняет собой все!
Меня.
Полностью…
Я закусываю губу. Мне конец.
Но это только первый рефлекс, выработанный как у любого подчиненного на командный голос начальника. Но потом срабатывает второй рефлекс.
Как на мужчину, который меня предал!
Смериваю его взглядом, полным презрения. И что? Будет орать? Ой, как страшно. Он для этого догонял меня несколько часов от самой Москвы? Чтобы поорать на весь поезд?
– Волкова! Ты куда собралась? – два широких шага, отшатывающиеся на сидениях пассажиры и вот он нависает надо мной, как гора.
Давлюсь воздухом.
К его гневу меня жизнь не готовила, но я так просто не сдамся.
Медленно вытаскиваю наушники из ушей, складываю их еще медленней в кейс, мимоходом проверяю, в порядке ли мой маникюр, вновь поднимаю взгляд к буйному.
– Домой, – облизываю вмиг пересохшие губы. Это снаружи я айсберг, а внутри я хочу, то ли под кресло забиться, то ли придушить его голыми руками. Отлупить по лицу этого грязного изменщика!
– Я тебя не отпускал! Какого черта ты сбежала? – окидывает быстрым взглядом мои вещи, куртку на крючке у окна, планшет на столике, сумку на багажной полке. – На выход!
– Что? – картинно складываю руки на столике, – не отпускал? А кто спрашивал… Эй! – он даже недослушивает мой саркастичный стервозный монолог, а хватает мои вещи с полок и столика, собирает их в кучу, разворачивается и тупо идет из вагона.
А я всю дорогу, между прочим, репетировала, как буду проклинать его! За то, что он сделал!
– Стой, куда? Отдай мои вещи! – мне приходится подскочить с кресла и бежать за ним. Ненавижу его! Вечно он делает так, что бегать приходится мне! Наглец! Подлец! Сволочь!
– Стоянка закончена, если у вас нет билета… – пытается вставить проводница, но Воронов проносится мимо нее, едва не раскатав ее по стене, вылетает из поезда в густой снегопад на станции и исчезает.
– Воронов! – я спешу за ним.
Да нет, не за ним, вот еще, за подлецами бегать, я за своими вещами, у меня там одежда, деньги, документы, планшет с телефоном. Все самое ценное!
На крошечной платформе посреди леса пусто и ветер, снег валит почти стеной, мне сразу становится холодно, но Илью отыскиваю глазами не сразу. Он стоит у скамейки, приютившейся у проржавевшего ограждения, мои вещи лежат перед ним, и он на них смотрит.
Или не на них, а просто взглядом в пространство, что еще хуже. Знаю я этот взгляд.
Я иду к нему, внешне поеживаясь от предстоящего разговора.
Намного проще было сбежать от него, чем теперь встретиться лицом к лицу для объяснений. Я надеялась, что он проигнорирует мое отбытие, раз уж у него теперь есть с кем развлечься. Отлично смотрелись вместе, он, красивый, мужественный, властный и опасный, полуголый и мокрый в одном полотенце и эта высокая блондинка. Поцелуй ну просто как в кино!
Благодарность за шикарно проведенную ночь!
– Что тебе от меня нужно? Отдай вещи! – начинаю сразу о главном, когда встаю рядом и складываю руки на груди. Но даже на каблуках это суровый взгляд снизу вверх. Воронов давит, даже когда просто стоит.
– Что мне нужно? – резко разворачивается, и я отшатываюсь от его темного взгляда, – ты серьезно? Вот это что? – порывистым жестом достает из кармана пальто белый пластиковый тест.
Я скашиваю на мгновение глаза на экранчик с двумя полосками.
– Измеритель уровня приторности кофе с шоколадом! – огрызаюсь, вспоминая, как утопила тест прямо в стакане с его кофе, а потом выплеснула все это в его лицо. Вон даже характерная краснота на шее осталась, которую видно в вороте расстегнутой сверху белой рубашки, я обожгла его горячим напитком.
Но это все равно было недостаточно больно для расплаты за такое предательство!
– Ты беременна?! – рычит на меня, я вздрагиваю, а поезд с грохотом закрывает раздвижные двери.
От одновременности всего происходящего теряюсь, смотрю на уходящий поезд, на Илью, на тест.
Я в середине нигде, передо мной разъяренный мужчина, в которого я влюбилась без памяти, вопреки всем запретам и убеждениям. Вопреки всем красным сигналам, что любить такого человека – это дорога в один конец, как прыгать из самолета без парашюта, как идти над пропастью по тонкой ниточке.
Но нет, все равно утонула в нем и захлебнулась.
И вот эта ниточка рвется, и я лечу в бездонную черноту его расширившихся от гнева зрачков.
Я наивная дурочка, думала, что и он меня любит. Потому что чувствовал это в каждом его опьяненном чувствами взгляде, в каждом касании, в каждой ночи полной страсти, которых было так много.
Достаточно, чтобы я поверила!
И несла ему новость о том, что у нас будет ребенок, полностью уверенная, что это самый большой подарок в нашей жизни. Физическое воплощение и концентрат нашей любви!
Что это сделает нас еще ближе, если это было вообще возможно!
А это все была ложь! Притворство! Умелая игра с моими чувствами!
За моей спиной у него была другая!
Надвигается на меня, я пячусь, не разбирая дороги, натыкаюсь спиной на ограждение и две руки тут же по сторонам от меня, заключают меня в ловушку. В тюрьму из его сильного бескомпромиссного тела.
Не могу вдохнуть от его запаха и лица прямо над моим.
– Полина, – произносит медленно и будто с угрозой, поднимает между нами тест, – у нас будет ребенок? Это правда? – гнев из его взгляда исчезает и вместо него появляется нечто необъяснимое, новое, что я никогда не видела в глазах этого страстного ловеласа. – Лина, это же…
И вместо слов он внезапно наклоняется и впивается в мои губы своими, горячо, с чувством, притянув меня к себе за затылок. От его горячей руки на моей остывшей коже, меня бросает в дрожь.
И тону в этом поцелуе, я теряю голову, как теряла ее столько раз. Он вновь присваивает меня себе этим действием, пришивает, приклеивает, что я не могу ни оторваться, ни вдохнуть.
Но разум мой кричит в отличие от тела. Это больше не мое! Он предал меня! Наши поцелуи навсегда отравлены!
Я отталкиваю его руками в грудь, заставляю разорвать поцелуй, от которого губы колет и печет.
Ненавижу предателя!
Илья поднимает тяжелые веки и глаза его вновь темны.
– Значит, ты ждешь от меня ребенка? И считаешь, что я могу тебя вот так отпустить? Вот так просто?
– Высший бал за аналитические способности, не зря университеты заканчивали! Отдайте! – его рука дергается вверх, я ловлю ладонью воздух. Сволочь, опять решил на нашей разнице в росте сыграть? Зло фыркаю. – Оставьте себе на память! Будет о чем повздыхать долгими одинокими вечерами!
Приседаю, ныряю под его руки и я уже на свободе. Хватаю со скамейки куртку, надеваю ее на себя, пока полностью не окоченела. Это не Москва, холод сразу пробирает до костей, это только таким мощным мужикам нормально в пальтишке ходить, и от них еще и пар идти будет.
– Полина, ты не хочешь объясниться? Какого черта ты бежишь? – злится. Неужели правда не понимает?
– С вами? Нет! – с яростью застегиваю молнию, хватаю сумку за ручку.
– Не с вами, а с тобой! – рычит в ответ Илья.
– Нет уж, никаких больше «с тобой». Только с вами, глубокоуважаемый Илья Андреевич. Будем соблюдать субординацию, я вас не знаю, вы меня не знаете. Чисто деловые отношения! – сумку через плечо, планшет отряхнуть от снега и затолкать в широкий верхний карман. Где мой телефон?
Поезд издает прощальный гудок откуда-то из снежной мути вдалеке, и я только сейчас понимаю, что он совсем уехал! Без меня! У меня же билет до конца! Как так?
Ошарашено стою и смотрю ему вслед. Отлично! Где я вообще? До города оставалось ехать не больше часа, я была так близка к цели. Машинально иду вперед.
– Стоять! – хватает меня за рукав Илья.
– Вот что тебе нужно, Воронов? Не наигрался? Потрахались и хватит! Отстань от меня! И вообще, я увольняюсь! – какую бы речь я ни готовила для него, сейчас стоя перед лицом, не могу и двух слов связать, только все самое сухое и важное. – Между нами все кончено!
Выдергиваю руку, обхожу его и иду куда-то в вечерний полумрак, где тут лестница, по которой можно спуститься с платформы, найду кассы, куплю новый билет и поеду дальше. Что мне еще остается?
Уж точно не стоять и рыдать о том, что меня предал тот, от кого с самого начала ничего хорошего ждать не стоило. Возомнила, дурочка, что если красивый и успешный босс влюбился, значит, сбылась девичья мечта. Осталось только пожениться и детишек завести?
Ага. Вот они «детишки», а вот она и любовница, не отходя от кассы.
Вперед и с песней в счастливую жизнь!
То, что практически жили вместе, вообще ничего не значит, не отменяет его кобелиную мужскую натуру и потребность иметь все, что движется, а что не движется расшевеливать и тоже иметь.
Ведь и сама попалась на его удочку точно так же! Поехала с ним на выставку как ассистент, очаровал, закружил, соблазнил и распял на белых простынях, пока я приходила в себя от гипнотизирующих взглядов и жарких слов.
Отрезвляющей пощечиной бьет ветер в лицо. И крик в спину.
– Как может быть кончено, если ты ждешь ребенка?! – голос Воронова меняется на миг, и я закрываю глаза. Это звучит еще больней, чем мне казалось раньше.
– Легко может быть! Так же легко, как ты переспал с другой женщиной, – разворачиваюсь к нему, смысл скрывать, что на глаза набегают слезы, это можно списать на мороз и ветер. – Так же легко, как запихнуть язык в ее рот у меня на глазах!
– Не было языка.
– А, ну раз не было, значит, все в порядке. Действительно, что это я?
– Хватит язвить, Лина. Поехали домой, – догоняет, вновь хватает под локоть и уже сам ведёт к лестнице.
– Домой, – я качаю головой в неверии, – да пошел ты, Воронов! Никуда я с тобой не поеду!
Почему мне казалось, что смотреть ему в глаза будет намного проще, чем бросить его там же, где застала с другой женщиной. Примерно так же, как плеснуть ему кофе в лицо и хлопнуть дверью. Запал исчез, выгорел и выжег меня изнутри.
– Все! Идем в машину! Очень холодно! – стаскивает меня со ступеней и идет куда-то к дороге, я едва успеваю за его широкими шагами.
Сжимаю зубы, да пусть у тебя все отмерзнет насмерть, Воронов!
Выкручиваюсь уже возле машины, припаркованной у обочины, это здоровенный внедорожник, но совсем незнакомый. Машину Ильи я ни с какой не спутаю, слишком хорошо ее знаю. Это еще одно место, где мы бывали близки, ведь в офисе приходилось играть роли совершенно чужих друг другу людей.
Разворачивает меня за плечи и вжимает спиной в боковую дверь.
– Я теперь тебя никуда не отпущу! Как ты могла подумать, что я оставлю тебя и нашего ребенка?
Меня топит от этой близости, от запаха его духов, от ощущения защищенности и надежности. Любви, в которой я купалась до сегодняшнего утра! Я была счастлива!
И от этого меня трясет и корежит еще больше!
Дура наивная!
Я была игрушкой. Очередной! В бесконечной череде!
Эмоции вскипают во мне обжигающей вулканической лавой, которую уже не может сдержать черная обгорелая корочка на моем обугленном сердце, со всего размаху бью его по лицу ладонью. Глаза Воронова вспыхивают, я луплю его по другой щеке.
И еще! И снова!
Мне больно внутри и снаружи!
А он только головой дергает на каждый мой удар и опускает веки.
– Моего! Не нашего! Этот ребенок только мой! – задыхаюсь от гнева. – А ты!..
– Что я?! – перехватывает меня за запястье, притягивает к себе ближе.
– А тебя я больше знать не хочу! Исчезни из моей жизни! Другой дурочке рассказывай свои сказки! Вешай ей лапшу на уши, пока трахаешь всех подряд! Найди себе…
– Лина, прекрати! – встряхивает меня, – ты впадаешь в истерику!
– А ты бесчестный мерзавец! Отпусти меня!
– И куда ты пойдешь? – кричит в лицо, – здесь некуда идти! Мы в лесу!
Я оглядываюсь по сторонам, снег валит, видно только полосу леса, торчащую как пень платформу и железнодорожные пути. Вокруг даже домов нет!
– Ты зачем здесь поезд остановил? Это что за ловушка?!
– Где смог, там и остановил! Садись в машину, живо! Пока не замерзла и не заболела!
– Да какая тебе разница, заболею я или нет?
– Значит, есть разница! – распахивает переднюю пассажирскую дверь, – быстро внутрь!
– Ты мне больше не начальник! Я уволилась!
– Не видел твоего заявления!
– Глаза протри!
– Р-р-р-р, марш внутрь! – заставляет аж подпрыгнуть криком, сам заталкивает на сидение, усаживает, наклоняется в салон и застегивает ремень поверх моих рук с такой силой, что замок трещит.
Хлопает дверью, что я подскакиваю и сжимаюсь в комок.
Слышу, как за спиной хлопает вторая дверь, и моя сумка залетает на заднее сидение. Усаживается на водительское место так резко, что машина качается, заводит двигатель и резко вжимает газ.
Я дергаюсь и на инерции вжимаюсь спиной в сидение. Оба тяжело дышим, хочется рвать и метать, между нами молнии и открытый огонь, обожжемся и сгорим до головешек.
Как часто это заканчивалось безудержным сексом, но сейчас скорей закончится убийством в состоянии аффекта.
– А теперь ты меня выслушаешь! – поворачивается ко мне и в глазах электрический разряд, машина набирает скорость, – или придется выпрыгивать на ходу!
– Значит, выпрыгну! – выпаливаю на эмоциях.
Ну не могу я их теперь контролировать, в меня вселился демон, и это совсем не ребенок, который растет внутри тела, это неконтролируемое желание уничтожить его отца!
А потом хочется вжаться в него и рыдать на плече. Ему же жаловаться на то, какая он эгоистичная сволочь. И снова бить его по лицу, пока он не перестанет чувствовать свои щеки и губы… Губы в которые она его целовала!
Ненавижу!
– Полина! – рычит строгим голосом на то, как я пытаюсь отстегнуть ремень, он зараза вообще, похоже, сломался, ни из замка не вынимается, ни растягивается, чтобы так сильно не давил на грудь и живот.
Я в самой натуральной ловушке!
Только руки и могу выдернуть, чтобы схватиться за дверную ручку. Раздается щелчок, и замки блокируются.
– Ты будешь меня слушать или нет?
– Нет! – отвечает за меня демон.
Илья длинно и шумно выдыхает, словно смиряется с тем, что разговаривать придется вот так, через мое отрицание и ненависть из каждой поры и в каждом выдохе. А что он хотел после предательства? Поцелуев в лобик?
Монтировкой разве что!
– Полина, – снова насилует мое имя, – то, что ты увидела, ты поняла совершенно неправильно, – пытается говорить спокойно. Но в тишине салона машины, когда весь звук – это шорох шин снаружи, я слышу, как надламывается его голос.
– Это не то, что я подумала? Оригинальностью меня прямо душит!
– Я с этой женщиной не спал.
– Просто голым рядом полежал. Ну да.
– Я был в полотенце! Я из душа… – злится, срывается, – я вообще не лежал!
– Я помню, как тебе нравится стоя. Все стены в своей квартире мной вытер, как тряпкой!
– Ты была не против!
– Как и она!
– Боже, Лина! Заткнись, ты просто невыносима!
– Вот и нечего было меня из поезда выносить! Куда ты вообще меня везешь? Сказочник чертов!
– Здесь одна дорога до города. Туда и везу!
– Я к брату еду! Высади меня на перекрестке!
Воронов смотрит на меня как на сумасшедшую, потом на дорогу, которая стала шире, но почти без единого фонаря.
– На каком еще перекрестке? Это трасса! До самого города ни одной деревни даже нет!
Осознание того, что мне вообще никак не выкрутиться, топит не хуже ледяной воды, как если бы я провалилась сейчас в прорубь и ушла под лед. Бьюсь затылком о подголовник.
– Как все у тебя складно получается, Воронов. Долго планировал?
– Одна сплошная импровизация, с тобой иначе никак, Лина! – протягивает руку и накрывает мою кисть, хочу вырвать ее из руки, но он не дает, лишь сильнее сжимает пальцы.
– Лина… – зовет опять и теряет голос в конце. Сердце мое подпрыгивает к горлу, таким голосом он мне говорил только самые яркие признания. Те, что западали в самую душу, оставляли отпечаток на сердце и заставляли верить, что он меня любит. – Я не откажусь, ни от тебя, ни от нашего ребенка.
– Мне все равно, Воронов. Это не тебе решать. Я еду к брату и останусь жить там. А ты делай все, что тебе захочется. Ты взрослый самостоятельный человек, бизнесмен, у тебя широкий горизонт планирования своей жизни. Вперед!
– Лина!
– Полина, Воронов!
– Илья, – поправляет он меня. Не очень любил, когда его называли по имени, но из моих уст он его обожал, млел как кот, когда я мурлыкала в объятьях «Илья».
– Нет для меня больше Ильи! Все! Умер! И закопал сам себя голыми женскими телами!
Снова долго вздыхает.
– Ну, значит, едем знакомиться с семьей, – говорит как бы между делом, глядя перед собой на дорогу. Она становится шире, появляются встречные машины, фары то и дело слепят глаза.
– Нет, ты высадишь меня у ресторана моего брата и уедешь отсюда навсегда. Ты мне больше не интересен.
– Я не спал с той женщиной! – вновь взрывает его. Для Воронова оправдываться, это как отрезать себе руку. – Это был просто поцелуй, и ничего больше!
– Я тебе… не верю! – влепила бы ему пощечину за вранье, но не дотянусь, прикована насмерть ремнем. Надеюсь, Руслан меня сможет вырезать из этой машины.
– Да мне все равно, веришь ты или нет! Я еду с тобой к твоему брату!
– Не едешь! Я тебя не впущу! Там сегодня праздник для самых близких и любимых, а ты в этот круг больше не входишь! И не войдешь никогда!
– Значит, это будет двойной праздник!
– Это помолвка!
– Вообще идеально!
– Мой брат тебя убьет, если ты войдешь на порог!
– С чего это!
– За то, что сделал мне ребенка и тут же изменил! Он не уважает таких подлецов, а за меня порвет кого угодно! – кричу с эмоциями и верю в каждое слово, потому что мой Руслан, мой спасатель, никогда не позволит такому бесчестному уроду, как Воронов, ходить по земле рядом со мной. Он мой защитник, моя сила, мое все после смерти родителей!
Последний близкий человек!
Единственный!
– Он не сможет убить отца своего племянника!
– Ты его не знаешь…
– И мужа своей сестры! – кричит, срываясь.
– Что? – шокировано поворачиваюсь.
Илья перехватывает руль одной рукой, включает круиз-контроль, что-то достает из внутреннего кармана пальто, потом дергает меня за запястье правой руки.
– Эй, пусти!
– Потому что ты будешь моей женой! – на мой палец натягивается колечко, я немо открываю рот, глаза Воронова горят решимостью и чем-то еще. В первый раз вижу его таким!
– Полина Волкова, я люблю тебя больше жизни и хочу этого ребенка! Ты будешь моей женой?!
Воздух сгорает в моих легких, тело бросает в жар, я смотрю на Илью и не могу поверить. Все тело немеет от слов, что он сказал.
Что он сказал?
Больше жизни…
– Илья… я… – опускаю взгляд на кольцо и его руку, держащую мою. – Я…
Нет!
Да! Да! Да!
Я ненавижу его и люблю! Но как я могу?
Яркий свет впереди, визг и скрежет, глухие удары как раскаты грома, удар. Нас отрывает друг от друга, кидает в стороны, удар, еще, стон металла, стекла сверкающим дождем сыплются и кружатся как смертоносная вьюга. Верх и низ смешиваются, тело дергает как тряпичное, шум, крик, снова удар.
И темнота…
Первое, что я осознаю, это собственное дыхание, оно гулкое, будто слышу я его изнутри. А снаружи все как под слоем воды, звуки смешанные, непонятные, только звон или писк проедают мозг.
Я пытаюсь шевельнуться, но тело тяжелое, скованное, грудь и живот что-то больно сдавливает. И в то же время я как будто в невесомости. Открыть глаза целое титаническое усилие, веки словно слиплись, я даже, кажется, ощущаю влагу, которая их склеила.
По моему лицу что-то течет, но очень и очень странно снизу вверх, от края подбородка через щеку к виску. Как такое может быть?
Очень хочется смахнуть эту раздражающую щекотную каплю, но я словно не могу управлять своим телом, руки будто не мои. Я должна…
– Ааа! – плечо пронзает такая резкая и запредельная боль, что я, кажется, глохну на мгновение. Диким пульсом боль растекается по телу и заставляет сердце колотиться как сумасшедшее, я даже в ушах чувствую это!
– Ли… на…
Слух ловит знакомое слово, и это отрезвляет меня, я хрипло дышу, стараясь сдержать тошноту. Мне по утрам не было так плохо, как сейчас, с трудом прогладываю ком, и стон сам срывается с губ.
А еще с них же будто капля срывается. Да что капает? Где я вообще? Что происходит? Паника накрывает от неизвестности. Я должна открыть глаза. Но это просто непосильная задача, чуть приподнимаю веки и тут же начинает жечь.
– Лина, – вновь слышу свое имя на очень тихом выдохе.
И это пробуждает меня как пощечина.
– Илья! – разлепляю веки усилием воли и с ужасом хочу закрыть их сразу же обратно. Мой мир перевернут!
Это какой-то страшный сон!
Зажмуриваюсь, сжимаю зубы, так хочется закричать от страха, но…
– Полина?! – раздается чуть громче, и я вновь распахиваю глаза, в них мутно, отдает грязно красным и в то же время яркий свет слепит. Моргаю много раз, пока слезы, которые навернулись сами собой, не проясняют зрение.
– Илья! Илья! – мой голос хриплый, а во рту пугающий вкус крови.
Это полный кошмар.
Мы попали в аварию! Разбились на дороге на полной скорости! В нас врезалось что-то со встречки!
Я фокусируюсь и осознаю, что вишу почти вниз головой на ремне безопасности, накрепко прижатая к пассажирскому сидению. Машина лежит на боку, мое тело в неестественной позе, ноги висят, правая рука как плеть, я вообще теперь ее почти не чувствую.
Но ужас в другом.
Прямо подо мной лежит Илья и смотрит на меня расфокусированным взглядом. Левая сторона его лица почти полностью в крови и в ярком свете фар откуда-то сбоку она кажется жутко яркой и блестящей. Нереальная, будто из плохого кино.
С моего лица срывается еще одна капелька крови и падает прямо на его скулу. Стекает красной слезой.
– Живая, – шевелятся губы Ильи, и я понимаю, что почти не слышу его. Голос такой слабый, что это почти один лишь выдох.
– Живая… я живая, – от того, как медленно и пьяно смыкаются, его веки мне становится невероятно страшно. – Илья, не спи, пожалуйста!
Оглядываю его с ужасом насколько могу, лежит, согнувшись, чуть на боку, одна рука неловко подвернута, вторая сверху. Белая рубашка местами надорвана и в красных пятнах. Но хуже всего это его лицо и кровь, дорожками прочертившая страшные маршруты из уголка рта и носа.
Мое горло сковывает паникой, я вот-вот разрыдаюсь. Потому что я понимаю, что все это значит. Что говорит его едва слышное хриплое дыхание, и это взгляд… будто на меня и одновременно мимо. Он пострадал очень серьезно.
– Илья… Илья, пожалуйста, – я даже не знаю, что прошу, просто тяну к нему единственную работающую левую руку, чтобы коснуться. Не дать ему уснуть.
Нет! Не вечным сном! Просто… просто потерять сознание!
Он не умрет!
Илья приоткрывает губы и делает протяжный влажный вдох, вздрагивает и я вместе с ним, на его лице такая мука, что вместе с кровью с меня капают слезы.
– Воронов! Ты слышишь? Открой глаза! – я не согласна. Он будто держался из последних сил, чтобы убедиться, что я жива. А теперь перестал стараться. – Не спать! Слышишь меня?
Тянусь изо всех сил и касаюсь кончиками пальцев его щеки, размазываю по ней кровь. Его кожа холодная. Вокруг нас ведь зима, ледяной ветер задувает в разбитые окна, снег падает откуда-то сверху и розовеет, приземляясь в кровь.
А она все растекается и растекается лужей под его головой.
– Илья! Не смей умирать! Ты же мне предложение сделал! Ты будешь отцом! Пожалуйста! – дергаюсь, превозмогая боль, тянусь к нему рукой.
Это все звучит как бред, но пусть он зацепится хоть за что-то, ради чего стоит прийти в сознание. Ради чего стоит жить!
Чудом хватаюсь за воротник рубашки, дергаю на себя, чуть встряхивая. От старания хриплый стон вырывается вместе с дыханием.
Илья медленно и с трудом приподнимает слипшиеся ресницы, его зрачки большие и темные, но не от гнева, как было раньше. Его взгляд словно уже не со мной, но я чувствую касание пальцев на своем запястье.
– Вот так! – вцепляюсь сразу же в его чуть приподнятую руку, – держи меня. Держись! Я сейчас! – панически оглядываюсь. Надо позвать на помощь! Должен же здесь хоть кто-то быть!
Я не понимаю, где находится машина, вроде бы не на дороге, но откуда-то льется очень яркий свет, будто от фар другой машины. Он так слепит меня, что все, что за бывшим лобовым стеклом это черные тени на фоне ослепляющего белого пятна.
Дальний свет.
– Помогите-е-е! Кто-нибу-у-удь! – кричу что есть сил, но это негромко и сипло, грудь так сдавливает ремнем, что я толком вдохнуть не могу.
Но я чувствую, как вздрагивают пальцы Воронова на моей руке.
– Помогите! Мы зде-е-есь! – мне кажется, или я слышу голоса, рядом есть какие-то люди, нас обязательно найдут. Нам помогут! Ему помогут!
– Ли…на, – еле слышный выдох.
– Я здесь, я с тобой, – сжимаю его слабеющую руку, – держись, не отпускай меня. Сейчас придет помощь.
– …лю.
– Что?
– Лю… блю… – короткий вдох, – вас…
И сейчас я вижу, что смотрит он прямо на меня, не мимо, уверенно держит взгляд. Ровно одну секунду. А потом вдруг снова плывет, ресницы дрожа начинают опускаться, будто он изо всех сил борется со сном.
– Нет. Нет. Нет! Илья! – пытаюсь дергать его за руку, но почти не могу сжать, не достаю. Его пальцы соскальзывают с моих. – Пожалуйста! Держись! Я тоже тебя люблю! Прошу тебя! Илья! Ты должен стать папой! Ты должен быть живым! Останься! – я паникую, я вижу, как он уходит, прямо у меня на глазах! Я так не хочу!
– Я согласна! Я согласна! Воронов, ты слышишь! Я согласна! – это уже не просто слова, я рыдаю, слезы текут из глаз и падают вниз, прямо на его лицо, и это теперь его слезы. Чертят чистые дорожки на красном. – Илья!
Я умираю заживо, подвешенная над любимым, который не может остаться, он словно тает в моих руках. А я вишу и ничего не могу с этим сделать! Я наказана самым страшным образом, что мог со мной случиться!
Его рука падает безвольно, выскользнув из моей, глаза закатываются и смыкаются веки.
– Илья-а-а-а! – кричу изо всех сил, лишь бы разбудить.
– Здесь люди! Сюда! – раздается рядом, шум, скрежет, еще голоса, но в моей голове все пульсирует и перед глазами пляшет чернота.
Я сейчас умру прямо здесь!
Не могу оторвать взгляда от лица Ильи, я не хочу без него!
Я люблю его!
Кто-то загораживает яркий свет.
– Тут двое! Скорую, быстро! – кто-то ловит меня и пытается придержать, но я и так не упаду, я сдвинуться не могу. – Все хорошо, помощь идет, сейчас мы вас вытащим.
– Помогите ему, – хриплю с надрывом. – Не мне! Помогите ему! – кричу громче.
– Сейчас, сейчас! – темные тени против яркого света, но руки пытаются меня приподнять, – надо срезать ремень.
– Ему! Его доставайте!
– Все будет хорошо, девушка, – кто-то успокаивает меня, но я толком не вижу лиц, только рукава с полосами. – Проверь мужчину.
Я вижу, как еще одна пара рук тянется к Илье, щупает пульс на шее, приподнимает веки.
– Помогите ему! Вытащите его!
– Тяжелый, пульс слабый, ЧМТ.
– Надо снять ее, острожно, – все руки снова на мне, а я против. Вытащите сначала моего… сознание мечется, цепляется за подходящее слово – мужа!
– Мой муж, вытащите моего мужа! – дергаю за рукав рядом с моим лицом.
Но руки разрезают ремень и вытаскивают все равно первой меня, придерживают острожно, а я внезапно могу дышать. Делаю глубокий вдох, но внутренности прорезает невыносимой болью. Как со стороны слышу собственный стон.
Чувствую, как относят меня куда-то на руках, держат за плечи, фиксируют шею, кто-то несет ноги. Укладывают на что-то, а я упорно пытаюсь повернуть голову в сторону машины, где остался Илья.
Так как туда светят фары еще одной разбитой машины, я вижу, как теперь очень осторожно вытаскивают и его, укладывают на снегу на каком-то брезенте и склоняются над ним, щупая и наклоняясь щекой к лицу.
– Что с моим мужем? Он жив? Скажите мне! – пытаюсь встать, кто-то давит на меня, боль пронзает живот. – Ай, ай! – сгибаюсь, хватаюсь за него машинально. Теперь боль прошибает еще и руку.
– Здесь болит? Не трогайте, а здесь? – кто-то щупает мой живот, синяя форма, врачи.
– Везде… у меня ребенок, – морщусь я, осознание, что он мог пострадать, тоже меня захлестывает ужас.
Я не могу потерять всех и сразу! Так нечестно! Так нельзя!
– Вы беременны?
– Да! Где мой муж? – я ползком к нему отправлюсь, я должна знать, что он жив.
Сквозь толпу вокруг Ильи почти ничего не видно, кто-то над ним, ритмичные рывки, красный чемодан, шприцы, трубки. Господи, только спасите его! Я на что угодно согласна!
Ну пожалуйста!
Меня заносят в машину скорой.
– Куда? Куда? Там мой Илья! Я без него не поеду!
– Увози! – стучат по борту, – ЧМТ, вывих и угроза беременности! В ближайшую больницу! Срочно!
– Нет! Илья! Он жив? Где он? Илья!
Но безжалостные двери машины скорой помощи захлопываются, отрезая меня от любимого.
И это словно обрубает между нами невидимую нить, что держала меня как марионетку на весу. Без этой связи я падаю на кушетку, мне словно отключают свет.
Только бы он был жив.
Я почти не помню путь до больницы, он пролетает как в кошмарном сне, врачи скорой пытаются меня о чем-то спрашивать, прижимают повязкой правую руку, ставят какой-то укол. Больше всего их волнует, что я чувствую, болит ли у меня живот.
У меня болит душа и сердце! Илья остался там! На снегу! Они не вытащили его первым, хотя ему было намного хуже, чем мне!
Даже когда мы приезжаем в больницу и попадаем в водоворот людей, меня интересует только одно. Где Илья. Я вижу, что скорых прибыло несколько штук, они стоят в очереди перед приемным отделением. Он ведь может быть в одной из них!
Не выдерживаю я в очередной раз в смотровой, когда какой-то санитар заходит и зовет доктора, потому что привезли еще одного тяжелого с аварии. Тяжелый. Так, они сказали. Это Воронов!
– Пустите! Пустите, где он? – хочу встать и сама пойти его искать.
Два врача, что пытались меня осмотреть, укладывают меня обратно, совершенно не понимая, что я должна пойти туда, это вопрос жизни и смерти.
– Лина! Лина! Все хорошо! – внезапно успокаивает меня знакомый голос, но я не сразу понимаю, чей он, – успокойся, все хорошо, ты в безопасности!
– Где он?! Пустите меня к нему? Он живой?! – мне нужно его всего лишь увидеть, убедиться, что он…
– Кто? О ком ты? Полина? – не унимается голос. – Что с ней?
– Черепно-мозговая, вывих плеча, ушибы, шок… – перечисляет врач, и я вдруг осознаю, что это Глеб, друг Руслана, – и беременность под угрозой! На вопросы не отвечает, успокоительное выбила из рук!
– Чего?! Какая еще беременность? Поля! – этот кто-то разворачивает меня к себе, и я, наконец, фокусируюсь на нем. Это Руслан, мой старший брат! Боже, как я рада его видеть, он ведь мне поможет. – Ты беременна? – звучит от него самый ненужный сейчас вопрос. – Какой срок? Скажи, детка, врачи должны тебе помочь!
– Где он? Пожалуйста, отведите меня к нему! – да не могу я сейчас думать ни о какой беременности. Как? Когда он там! Быть может, умирает! А я здесь!
– Да к кому? – уже почти кричит на меня. Он ничего не понимает!
– К нему! – показываю мне руку, а на безымянном пальце кольцо.
Медсестра так не вовремя вкалывает мне что-то, боль утихает, но в то же время и мысли становятся более мутными и тягучими, словно в голове вата. Хочется прилечь.
– Теперь хоть осмотреть сможем, – выдыхает второй врач.
– Лина, – Руслан склоняется надо мной. – Кого ты ищешь?
– Его… – показываю колечко, ну неужели совсем непонятно. Мысль формируется с трудом, но кажется такой правильной. – Отца и… мужа, которого ты должен убить…
– Убить? – Руслан замирает, смотрит как на сумасшедшую, – о чем ты?
А в моей голове все так логично, ведь я именно это сказала Илье, как только он войдет на порог дома моего брата, тот его…накажет за все мои страдания.
– Руслан, – падаю без сил на смотровую кушетку, – я должна знать, где он.
– Ты попала в аварию, ты понимаешь, что происходит? Скорая привезла тебя в больницу, – разъясняет мне брат, видимо, считая, что я совсем не в себе и ничего не соображаю.
– Он был со мной в машине, – берусь за его руку и сильно сжимаю, – когда меня достали, он остался там лежать, весь в крови! – в конце мой голос срывается, перед глазами ужасные картины.
– Хорошо, – Руслан, смотрит на врачей, – ты ехала с ним в машине, он тоже пострадал.
– Да.
– Значит, его тоже должны привезти сюда.
– Да!
– Нам нужно отвезти ее на рентген и срочно вправить плечо, – влезает Глеб, – и УЗИ прямо сейчас! Если есть внутреннее кровотечение или отслоение плаценты мы должны обнаружить его как можно раньше!
– Хорошо, хорошо, – Руслан выпрямляется, всех успокаивает своим низким хриплым голосом. Его всегда все слушают, это очень помогает. – Сейчас вы заберете ее на рентген и все остальное. Полина, – ловит мой уплывающий взгляд, – ты сделаешь снимок и будешь слушаться Глеба, потом посмотрите все ли в порядке с ребенком. Хорошо? – киваю, моргаю пьяно, – а я пойду, разузнаю, где твой спутник. Привезли его уже или нет. Договорились? Как его зовут? Возраст, приметы?
– Он… – облизываю пересохшие губы, – Илья Воронов, ему тридцать четыре, высокий шатен, каре-зеленые… глаза, – на последнем слове я вспоминаю, как эти глаза закрывались, будто в последний раз. – Ему было очень плохо, весь в крови, тот… тот врач сказал, что он тяжелый! – хватаюсь за одежду Руса.
– Я понял, он может быть уже в реанимации, я все узнаю, – сжимает здоровую руку, наклоняется к моему лбу, прижимается на миг губами, и, мне кажется, я чувствую волну облегчения, исходящую от него. – Только никуда не убегай, будь с Глебом, он о тебе позаботится. Все будет хорошо, кнопка, – целует в макушку.
И уходит.
А меня будто размазывает по кушетке. Он назвал меня как в детстве, когда я падала или расстраивалась, мне было больно или страшно, а меня спасал мой большой и сильный старший брат.
Я для них маленькая и хрупкая, меня надо защищать и…
«Иди ко мне, детка!» – слышу в голове голос Ильи, когда он распахивал свои объятья, ловил меня и усаживал на свои бедра, чтобы я обняла его руками и ногами, а он целовал, целовал, целовал. Мой такой большой и сильный мужчина.
Закрываю глаза, чтобы слезы не катились по щекам, но они все равно выскальзывают.
Все рушится…
На рентгене меня обкладывают защитными пластинами и делают снимок, потом долго возятся с плечом, колют его шприцами, ходят кругами и предупреждают, что это будет больно. А потом сгибают руку, поворачивают и вправляют сустав.
Это больно, но не так, чтобы до звезд из глаз. В груди у меня намного больней.
На согнутую руку надевают плотный слинг, закрепляют его ремнями.
На кушетке в кабинете УЗИ я смотрю в потолок, вокруг мягкий полумрак, Глеб сидит рядом и зачем-то держит меня за руку, быть может, потому что я дрожу. Внезапно реальность моей беременности проявляется с резкостью контрастного фотоснимка. Выгорает в мозгу мыслью, что я могла потерять еще и ребенка.
У меня будет ребенок! Я мать!
Врач возит по моему животу скользким датчиком.
– Дышите ровней, расслабьтесь, – мне холодно от геля. Он так долго смотрит в экран и молчит, что становится еще страшней. Хмурится, – мхм, а вот и он. Срок восемь недель…
– Он жив? – срывается на хрип мой голос.
Кидает на меня короткий взгляд, что-то переключает и в тишине вдруг раздается глухой ритмичный стук.
– Слышите? Это его сердечко.
Меня окатывает волной невероятного облегчения, я расслабляюсь на кушетке, и голова кружится еще сильней от того, что я слышу. Это крошечное сердечко уже бьется! Боже мой!
Вижу, что в кабинет входит Руслан и тоже слышит этот звук, на лице его невероятная смесь эмоций, он и растерян, и внезапный восторг озаряет взгляд. Смотрит на меня и осторожно подходит, заглядывает через плечо врача на экран аппарата. Качает головой.
– Ваш малыш – настоящий боец. Но вам нужно беречь себя, – говорит врач за аппаратом. – Отслоения нет, но есть тонус матки. Потребуется поддерживающая терапия. Постельный режим, минимум стресса. Вам нельзя волноваться.
– Слава богу, – отвечает вместо меня Руслан, Глеб с чувством сжимает мою руку. Учитывая, что он с нами с самого детства, иногда мне кажется, что у меня два старших брата.
Звук сердца выключают, а я лежу и до сих пор не могу поверить, что внутри меня самая настоящая жизнь. Я не планировала, даже представить не могла. Мы с Ильей и не думали о чем-то подобном. Я не знала, как он отреагирует на эту новость, ведь это переворачивает всю нашу жизнь.
Но он отреагировал самым неожиданным образом. Он сразу же сделал предложение, да так, что отказаться было просто невозможно.
И казалось бы, вот оно счастье, хватай и беги.
Если бы не обстоятельства. И уже не столько дело в его предательстве, сколько в том, что я вообще не знаю где он. Есть ли у моего ребенка отец?
– Рус? – шепчу, пока врач вытирает гель с моего еще совсем плоского живота. – Ты нашел его?
И то, что он отвечает не сразу, мне не нравится.
– Рус! – тяну его за руку. – Ты сказал, что найдешь!
– Из доставленных нет никого с таким именем и приметами. Народу много, может, еще не довезли.
– Ему было очень плохо, он должен был быть первым! – меня снова начинает трясти.
– Полный покой и никакого стресса! – напоминает узист, – опасность еще не миновала. Глеб, я приглашу дежурного акушера, куда определяете девушку?
– В мое отделение, – сразу отвечает Горин, – будет под присмотром.
– Рус, ты обещал, – я не хочу говорить про меня, мне нужен мой… Илья!
– Пойдем, поселим тебя в палату, Рус поищет еще, – Глеб пытается успокоить нас, но я вижу, что брат отводит взгляд. – Лин, подумай о ребенке, когда его отец найдется, он будет намного больше рад тому, что вы оба в порядке. Поехали в отделение, тебе нужно успокоиться и отдохнуть, сейчас поставим капельницы, поспишь.
– Я не хочу спать! – меня усаживают в кресло на колесах, – пока не найду его, я не буду спать!
– Хорошо, хорошо, капельницы это поставить не мешает, – катят меня по коридору.
– Я пойду узнаю, не привозили ли вещи с аварии, твоих документов тоже нет, – Рус исчезает быстрей, чем я снова прошу его выполнить обещанное. Неужели так сложно найти человека? Что это за больница такая? Бермудский треугольник?
Моя палата двухместная, но я там одна, Глеб закрывает жалюзи, взбивает мне подушку, помогает улечься, пока медсестра подкатывает стойку и готовит капельницу.
– Он обязательно найдется, вот увидишь, – успокаивает, когда сам прокалывает вену, – это магнезия и но-шпа, снимет спазм матки и успокоит, тебе нужно расслабиться. Ради малыша.
По моему телу идет горячая волна, я расслабляюсь только потому, что нет никаких сил бороться дальше. Я отжата и высушена, голова кружится все больше, очень сильно хочется закрыть глаза. Как бы сильно я ни хотела найти Илью, кажется, мои пределы близки.
Я прикрою глаза всего на минуточку, наберусь чуток сил и сразу пойду его искать. Если они не могут, я сама.
Потому что… я убью его, если найду, разве можно такое творить со мной? Темнота накатывает как прибойная волна, топит меня, затягивая в сон.
– Рус, есть что? – слышу голос Глеба, не поднимая век. Чуть всплываю из забытья.
– Как она? – брат шепотом.
– Под лекарствами, почти сразу отключилась. Ты не нашел его?
– В общем… – голос брата все тише, – по документам никого подходящего нет. Но есть трое без документов, личность пока не установлена.
– Может он среди них?
– Один подходит по описанию.
– Как проснется, пусть сама посмотрит.
– Глеб… – Руса едва слышно, – он в морге.
– Что ты сказал? – резко сажусь на кровати, и волна головокружения накатывает на меня, бросает в жар, перед глазами плывет, и я даже не знаю, от движения или от услышанного.
– Черт, Лина, – Руслан в мгновение ока рядом, – ты что? Приляг, белая как мел.
Пытается уложить меня обратно в кровать, но я упрямо моргаю.
– Ты сказал в морге, – свешиваю ноги с кровати, – я пойду туда, я должна убедиться.
Глеб тоже против, хоть и выглядит слегка виноватым.
– Стоп, стоп, стоп, никуда ты не пойдешь. Никаких моргов, тебе сказано не волноваться, ни в коем случае! Постельный режим!
– То есть лежа тут в кровати и зная, что там может быть он, я буду спокойней? – мой голос ломается в конце, словно опять накатывает истерика. Не всякий стресс так просто снять уколами,
– Полина, ляг в постель, я тебя никуда не пущу! – брат бескомпромиссен.
– Двое на одного, как по-мужски! Пустите! – мне уже все равно, какими способами придется искать Илью.
– Нет, погоди, давай сделаем иначе, дай мне минуту, – Глеб жестом останавливает меня, достает из кармана телефон. – Я позвоню в морг, подожди.
И, как назло, выходит из палаты, мои моральные и психические силы на исходе, я вот-вот выгорю дотла. Меня начинает трясти.
– Тихо, тихо, – Руслан садится рядом и втягивает меня в свои объятья, прижимает к груди, хотя мне сразу кажется, что это плен. Способ удержать меня. – Подумай хоть минуточку о себе.
– Не могу…
– Тогда о ребенке, ты же слышала? Как билось его сердечко, ему тоже будет плохо, если ты не успокоишься.
И это внезапно действует на меня, не совсем так, как хотел бы Руслан, но все же я передумываю бежать в морг, но теперь меня охватывает страх за ребенка. Я совсем не привыкла, что внутри есть еще одна жизнь, что приходится кому-то напоминать.
Боже, я мать.
А Илья должен был стать отцом.
– Да, спасибо, очень помог, – возвращается в палату Глеб с телефоном возле уха, мы синхронно поворачиваемся к нему. – Сейчас, – ждет что-то, уставившись на экран. Потом смотрит на меня, – в любом случае нужно это сделать. Здесь под нашим присмотром лучше, подходит ко мне ближе. – Я попросил дежурного санитара сделать фото этого мужчины в морге, ты можешь увидеть его лицо.
Я замираю, боясь вдохнуть. Это как с обрыва прыгнуть, когда за спиной лесной пожар. Смерть может поджидать и там, и там.
Руслан берет мою руку и крепко сжимает, напоминая о своей поддержке, что бы ни случилось. Глеб жмет что-то в телефоне и поворачивает его ко мне экраном.
Я смотрю на фото, черты лица, слипшиеся от крови темные волосы и синие губы, тошнота подкатывает к горлу, и я закрываю глаза, так и умереть недолго. На ощупь утыкаюсь лбом в плечо брата, и все шокировано молчат.
На мою спину ложится широкая ладонь.
– Это не он, – шепчу, больше у меня ни на что нет сил.
Слышу, как оба шумно выдыхают, Руслан начинает медленно гладить меня по спине.
– Это совсем не дело.
– Между прочим, это очень хорошая новость, потому что всех погибших везли к нам, – замечает Глеб, – если это не он, значит, он жив. Осталось найти, куда увезли. Пойду сам свяжусь с диспетчерской, у них должен быть эвакуационный список, кого и куда развозили с места ДТП.
Горин уходит, я Руслан отрывает меня от своего плеча, мгновение смотрит в лицо и гладит по голове как маленькую.
– Не так я хотел с тобой встретиться, – снова обнимает и теперь медленно покачивает, будто хочет убаюкать. Не понимаю, откуда в нем берется эта мягкость, когда в реальной жизни он суровый и жесткий, настоящий несгибаемый командир. Сначала отряда пожарных, теперь вот целого ресторана.
В моей жизни все мужчины почему-то такие. Что брат, что… Илья.
В памяти, как назло, расцветают воспоминания о том, как начинался наш с Ильей роман, этот напор Воронова, его нежелание слышать мои отказы, добивался своей цели, пока я не сдалась.
А теперь я так глубоко на крючке у этого мужчины, что с трудом представляю, как жить без него. Хотя когда садилась в поезд, мечтала, больше никогда его не увидеть.
– Как же так получилось?
– Мм? – тихо переспрашиваю, меня так убаюкивает это покачивание.
– Ты везла показать его мне? – шутливо, – кто он?
– Он… – я сглатываю, не могу найти подходящее слово, кроме как «муж», но оно не подходит. Он не муж. Я всего лишь ответила согласием на его предложение, когда думала, что он умирает на моих глазах. – Он мой босс, я на него работаю.
– Твой начальник? – в голосе Руслана нотки недовольства, вечно «воспитывал» меня нотациями о том, что служебные романы приводят к разрушению карьеры. Кто-то из двоих обязательно в итоге увольняется.
– Так получилось, он был очень настойчивым. Все так быстро закрутилось… – как же сложно объяснить это брату, не все могут понять подобные романы. Когда напрочь отключается мозг вне зависимости от должностей, статусов, регалий.
Раз! И мы уже жадно целуемся возле номера отеля после вечеринки в честь закрытия выставки, хотя еще вчера он обещал меня уволить. Утром, проснувшись со мной в одной постели, пообещал уволить еще раз и больше не отпускал.
До того утра, когда отпустила я его сама за мерзкую и грязную измену.
Хотя именно сейчас, в момент невыносимого одиночества, несмотря на объятья брата, я вдруг осознаю, что мы никогда и ничего друг другу не обещали.
Я даже не уверена, что это можно было назвать полноценными отношениями. Глажу большим пальцем кольцо на безымянном. Что же тогда значило вот это все?
– Примерно на восемь недель? ТАК быстро? – переспрашивает Руслан, а мне почти нечего ответить. Я и сама не знаю, как это вышло, мы точно не планировали заходить так далеко, и я отчасти могу понять шок Ильи, когда он узнал о беременности.
– Я сама… если честно в шоке, – смысл ему врать, если вокруг одна ложь, можно сойти с ума.
– А замуж ты когда успела выйти? – Руслан вновь меня отлепляет от себя и мягко укладывает на подушку, – даже не пригласила.
– Не успел он на мне жениться, только… – я поднимаю кисть правой руки, что все еще в слинге, кольцо красиво переливается даже в тусклом свете. Это что, настоящие бриллианты?!
– Что?
– Предложение сделал. Прямо перед аварией, за рулем. Но… из этого все равно ничего не выйдет.
– Потому что я должен его убить? – вспоминает мои слова, – за что?
– За то, что он…
– Я узнал, – в дверь врывается Глеб, – в диспетчерской проверили списки, с аварии всех развозили только в две больницы, нашу и областную. Самых тяжелых везли к нам, потому что ближе, но сейчас в больнице полная неразбериха из-за количества пострадавших, и есть вероятность, что кто-то еще не оформлен или не учтен. Особенно, если он миновал приемную скорой и сразу попал в реанимацию или операционную.
– Слышишь? Это хорошие новости, раз твой Воронов все еще среди живых, значит он где-то здесь. А уже не так много вариантов, где можно затеряться.
– Ложись и поспи, тебе нужно восстановить силы, угроза беременности все еще сохраняется, подумай о ребенке, – Горин не унимается со своим постельным режимом. – Как только мы примем всех пациентов, я пройдусь по отделениям и поищу мужчину, подходящего под твое описание. Утром я приду и расскажу все, что узнаю. Теперь мы точно найдем его.
Я поддаюсь уговорам и укладываюсь в постель, силы окончательно меня покидают. Или, может, это лекарства, наконец, полноценно подействовали. Глеб уходит по своим делам, а Руслан решает остаться со мной на ночь.
Я хотела бы возразить и отправить его домой, ведь там его ждет Таня, его невеста на празднование помолвки с которой я опоздала. Но мне намного спокойней даже спать, когда он рядом. Поэтому эгоистично смиряюсь.
Уже, когда почти уснула, Руслан вдруг тихо спрашивает:
– Так за что я должен был его убить?
– Он… – протяжно вздыхаю, уплываю в сон, – мне изменил.
– Он что?! И за него ты собралась замуж? Я его убью!
– Переезжай ко мне, – длинные, сильные пальцы Ильи вплетаются между моими, сжимаются. Моя ладонь такая маленькая в его, я чувствую себя хрупкой и уязвимой, но в то же время защищенной в его объятьях.
Прикрываю глаза и сползаю ниже в воду, затылок ложится на широкое плечо, я чувствую, как под моей спиной бьется его сердце. В большой ванной нам совсем не тесно, а очень удобно и приятно расслабляться вдвоем. Он опирается на спинку, я на него, устроившись, как в кресле между коленей.
– Ммм, отчего вдруг такое предложение? – мурлычу мягко. Не понимаю, что им движет. – Ты сам говорил, что так нам удобней, я уже привыкла, что у каждого свой дом.
– А теперь я хочу иначе, – это звучит как каприз, но все же это не он. От Воронова слова «хочу» почти нереально услышать. Он не говорит что хочет, он просто берет это или делает сам. – Я хочу повсюду видеть твои следы, – чуть поворачивает голову и его губы касаются моего уха. – Не только твою зубную щетку в стаканчике.
– А что еще? – мои губы растягивает улыбка. Эти слова почти как признание в любви. Мой немногословный ледяной король оттаивает?
– Всякие милые мелочи, – пожимает плечом, а сердце ускоряется, – трусики в ящике, – вторая ладонь скользит под воду на мой живот. – Духи у зеркала, – губы касаются шеи под самым ухом, я слышу, как он вдыхает. – Твою любимую кружку, которую ты постоянно касаешься губами.
Выдыхает, целует глубже, слаще, чуть впивается зубами в кожу.
– Кто ты, незнакомец, и куда дел Илью Воронова? – шучу, но голос дрожит, меня разрывает от чувств. Это удивление или ликование, смущение внезапной переменой желаний. Не только секс, но и… что-то большее.
И страх. Моя свобода такая хрупкая, я боюсь ее потерять. Подарить ЕМУ.
– Наследи в моем доме, Лина, – прижимает к себе крепче, – хочу тебя везде…
Обхватывает под грудью двумя руками и так крепко сжимает, что я не могу вдохнуть. Совсем! Опускаю машинально взгляд – вода красная. Густая, почти непрозрачная, ее потеки на наших коленях выглядят, как…
Резко сажусь и разворачиваюсь.
Илья лежит, откинув голову на бортик. Волосы слипшиеся и темные, дорожки крови из носа и ушей, губы синие и глаза…
Резко просыпаюсь, давя вскрик в зародыше, надо мной белый потолок, обрамленный зелеными стенами, дышу, словно пробежала по лестнице десяток этажей. Тошнота подкатывает к горлу, и я срываюсь в маленькую ванную комнату в палате.
Едва успеваю добежать до унитаза, как меня выворачивает. Тело скручивают спазмы, а перед зажмуренными глазами – невыносимый пустой взгляд мертвых глаз.
– Полина? – слышится голос Руслана из палаты, и я приподнимаю слипшиеся от слез ресницы.
– Я здесь, – хриплю, – сейчас.
Только бы не вошел проверять, хватит же ума и наглости узнать, не умираю ли я тут на полу. Умираю. Но совсем не так, как может представить себе брат.
Я корчусь и загибаюсь где-то внутри от собственных страхов.
От страха, что Илья умрет, и от того, что моя жизнь изменилась безвозвратно. Так же страшно, как это милое воспоминание, трансформировавшееся в кошмар.
Я словно в клетке, из которой нет выхода. Все так сложно.
Умываюсь, плещу водой из-под крана в лицо, прополаскиваю рот. Тошнота уходит, быть может, все дело в беременности, а не в ужасном образе мертвого Ильи.
Выхожу в палату, Руслан ждет меня под дверью, тут же подхватывает под локоть и ведет к кровати. Помогает прилечь. Он выглядит немного помятым, но довольно бодрым, судя по одежде, домой так и не ездил, иначе переоделся бы. Надо отправить его туда, а то выходит, что похитила у невесты.
– Тебе плохо? Позвать Горина? – брат, как всегда, весь в заботе.
– Нет, – качаю головой и на мгновение прикрываю глаза, видения красной воды отступили, я могу дышать. – Все хорошо. Долго я спала?
– Уже одиннадцать, тебе сейчас полезно спать. Пойду попрошу принести тебе поесть и попить что-то, кроме воды, – уже собирается уходить.
– Руслан! – окликаю его, чувствую, что он избегает отвечать на мои вопросы. А они у меня есть. – Глеб что-нибудь узнал об Илье?
Останавливается в дверях, оборачивается.
– Твой Воронов здесь, в реанимации, состояние тяжелое, но пока стабильное.
Смотрю на него секунду, две. Он на меня в ответ, серые глаза, словно сталь холодные.
– И все?
– Сейчас вернусь, – уходит, так и не ответив, громко щелкает дверью.
– Руслан! – сердце разгоняется, что происходит?
Возвращается минут через десять, когда мне становится невмоготу ждать. Заходит не один, санитарка в светлой униформе несет поднос с глубокой тарелкой, кружкой и бутылку с водой. Проходит деловито в палату, ставит на высокий подкатной столик еду, двигает его к кровати.
Руслан стоит чуть в стороне, сложив руки на груди, и смотрит на меня хмуро, губы сжаты. Я сажусь удобней, бросаю растерянный взгляд на свой поздний завтрак. Это овсянка и чай с молоком, на плоской тарелке хлеб с маслом.
Я даже не знаю, голодна ли я.
– Есть какие-то подробности, прогнозы? Мне что-то скажут? Он поправится? – закидываю брата вопросами, когда мы остаемся вдвоем. Молчит. – Реанимация же в новом корпусе, да? Я могу его навестить?
Руслан вдруг берет стул, стоящий у стены, разворачивает его и садится верхом, сложив руки на спинку.
– Сначала поешь, а потом я отвечу.
– У меня нет аппетита.
– Ты теперь отвечаешь за двоих, – железный аргумент, но почему-то звучит как наказание. – Вперед, – подгоняет, – а то возьму ложку и поиграем в самолетик.
– Не смешно.
– Зато эффективно, – он снова немногословный, совсем не такой, как вчера, когда был мягким, прижимал к себе. Что поменялось?
Вздыхаю на это поведение и принимаюсь за еду, аппетит слегка просыпается в процессе, но все осилить не могу, да и есть левой рукой неудобно, отодвигаю тарелки с половиной завтрака. Руслан не возражает, и то хорошо.
– Теперь можно чуть больше информации про Илью или мне самой придется ее добывать из Горина? Он-то точно не такой скрытный, как ты.
– Я позвонил Тане, она подготовит твою комнату, завтра тебя выпишут. Постельный режим сможешь соблюдать дома под нашим присмотром.
– Я взрослая, мне не нужен присмотр, но спасибо за заботу.
– Твои не взрослые решения говорят об обратном.
Это что еще за новости?
– Руслан, что происходит?
– Замуж ты за него не пойдешь.
Я чуть кружку с чаем не роняю из руки, отставляю ее в сторону.
– Что? – машинально накрываю обручальное кольцо ладонью. – При чем тут это? Я просто хотела узнать, в каком он состоянии, он чуть не умер у меня на глазах.
– Поэтому сейчас в кольцо вцепилась? – Хмурится сильней, не выдерживает, вздыхает глубоко, проводит пятерней по волосам.
– Это мне решать, – горло сводит, – за кого я пойду замуж.
– Мужчина, который предал один раз, сделает это еще. С легкостью. Что бы он тебе ни говорил и не обещал, следующая измена – это вопрос исключительно времени. И ты не будешь начинать отношений с таким человеком! – встает со стула.
– А может, я сама как-нибудь разберусь со своей личной жизнью? Это мои отношения, и только я решаю, что для меня лучше. Ты даже не знаешь его!
– Мне достаточно информации для выводов.
– У меня будет от него ребенок! – возмущаюсь.
– Вот именно! Он сделал тебе ребенка, не заботясь о защите, не имея серьезных намерений! При этом же спокойно ходил налево! Как это характеризует его? Ты хочешь такого отца своему ребенку? Такого мужа? Чтобы он бросил вас потом? Или сделает еще пару детей, а уже тогда? Что за будущее тебя ждет?
– Да что ты говоришь? О чем ты вообще думаешь? – не выдерживаю, – сейчас?
Руслан замирает, вижу, как борется с собой, а у меня тоже в душе пожар, потому что он озвучивает в точности те страхи, что так настойчиво стучались и в мои мысли. Я отбрасывала их, считая, что не время об этом думать. Не сейчас!
– Мы можем эти разборки оставить на тот момент, когда хотя бы будет понятно, что Илья поправится? Как можно что-то решать, если я даже поговорить с ним не могу? Я хочу сама во всем это разобраться!
– Сама ты можешь принять неправильное решение, потому что ты травмирована и на эмоциях, ты не мыслишь здраво!
– Ты не имеешь никакого права меня останавливать, я взрослый человек, а не девочка, за которую ты отвечаешь. Если он здесь, я хочу его увидеть! Он приходил в себя?
– Нет, пока не приходил. И не вздумай к нему самостоятельно отправиться, тебя все равно не пустят, дождись меня или Глеба! Он уехал домой поспать после ночного дежурства, но обещал позже вернуться.
– Хорошо, – опускаю глаза, мне становится немного стыдно за собственный срыв, но я так устала от неизвестности и бесконечных препятствий.
– Извини, – выдыхает Руслан и берет себя под контроль, гнев во взгляде сменяется усталостью и сожалением. – Ты права, сейчас не время говорить о ваших будущих отношениях, – подходит и наклонившись приобнимает меня за плечи, прислоняется губами к макушке, опять превращая меня в маленькую сестренку, которую надо защищать. – Отдохни пока, я уйду ненадолго, мне нужно съездить домой, принять душ и переодеться. Не волнуйся, все будет хорошо. Я обещаю.
Я обнимаю его в ответ, не могу долго сердиться. И прекрасно понимаю его чувства, я точно так же ненавидела его бывшую жену Лену, которая изменила ему с другим мужчиной и развалила их брак.
– Рус? – спрашиваю осторожно, – ты что-то не хочешь мне говорить про Илью? – я чувствую, что он старательно избегает этого, – все плохо?
Руслан на мгновение смотрит в сторону, цепляется взглядом за что-то, проводит нервно рукой по волосам.
– Он в коме. Из-за серьезного удара у него отек мозга. Глеб сказал, что пока сложно прогнозировать.
– Что именно?
– Очнется ли он.
Я плохая сестра, или, наоборот, очень хорошая, не могу никак определиться. Руслан уехал домой привести себя в порядок, а мне внезапно принесли мои вещи, которые собрали на месте аварии.
Это сумка, которую Илья забросил за заднее сидение, ее потрепало, но она цела. Почти цел планшет, лежавший поверх одежды, всего лишь маленькая трещина в углу экрана. И на удивление целый телефон.
И что я делаю в первую очередь, как только получаю мобильный? Звоню брату и говорю, чтобы он не приезжал ко мне. Я чувствую себя намного лучше, первый шок и истерика прошли, и нет смысла сидеть рядом со мной безвылазно.
У него дома Таня осталась одна, они буквально вчера праздновали свою помолвку, а тут вмешалась я со своими проблемами. Не хочу забирать Руслана у его семьи, пусть побудут вдвоем.
Да и в ресторане у него полно дел, всегда было и будет, он хороший владелец, очень сильно вовлечен в свой бизнес. В общем, нечего ему тут делать. А еще сказала, что на всякий случай побуду в больнице еще пару денечков, меня приходил осматривать врач и сказал, что тонус матки пока сохраняется, а это значит, малыш тоже может быть в опасности.
Да.
У меня масса причин остаться в больнице ради своего здоровья и благополучия малыша, но я… здесь не только поэтому.
Глеб ждет меня в холле возле лифта, на этом этаже находится хирургическое и реанимационное отделение. Здесь тихо и почти безлюдно, нет такого количества пациентов, гуляющих по коридорам, они все в слишком тяжелом для этого состоянии.
Но все равно светло и чисто, нет гнетущего ощущения, которого я боялась. Пахнет невыносимой стерильной чистотой и сложным коктейлем из лекарств и пластика.
– Руслан в курсе, что ты решила навестить своего Илью? – спрашивает первым делом. Вопросы вроде «как ты себя чувствуешь» мы обсудили по телефону, когда я набрала ему с просьбой.
– Руслан отдыхает дома с любимой, я потом ему скажу. Мне не нужно его разрешение. Так меня пустят?
– Я договорился, ненадолго пустят, сказал, что ты его невеста.
Я машинально смотрю на свое кольцо, с какой-то стороны это правда, ведь предложение было и согласие тоже. Так что да, я, можно сказать, с ним помолвлена. Даже несмотря на то, что между нами произошло и его измену. Это очень странное ощущение, и я будто меж двух огней.
– По сути, это так и есть, – мы идем в отделение, меня все еще немного покачивает, но такой слабости, как раньше уже нет. – А с его родственниками связывались? Мне, может быть, нужно кому-то сообщить?
– Как только его оформили, активизировалась страховая, там есть экстренные контакты, они свяжутся сами. Я честно впечатлен, страховка у него по высшему разряду и стоит бешеных денег. Твой Илья хорошо зарабатывает.
– У него свой бизнес, он мой босс, – коротко говорю я и надеюсь, что Глеб не будет мне читать морали, как это сделал бы Руслан.
– Это ему на пользу, не придется выбивать квоты, если что, даже на серьезное лечение.
Мы останавливаемся у поста медсестры, и Глеб тихо с ней перешептывается, потом достает из шкафчика рядом одноразовый халат и бахилы для меня. Я облачаюсь, но, как только мы отходим в сторону длинного коридора, мне не терпится спросить.
– Глеб, скажи мне честно, все плохо? Ему действительно может понадобиться операция?
– На данном этапе нет, сейчас он стабилен, и препараты, снимающие отек, хорошо работают. Но человеческий мозг штука сложная, нельзя предсказать, какой будет эффект от нескольких ударов при аварии на то, каким он очнется. Нам остаётся только ждать и лечить его всеми доступными средствами.
– Звучит не очень, если честно, – вздыхаю я. Мы у нужной палаты, здесь большая, наполовину стеклянная дверь, чтобы можно было вкатить целую больничную кровать.
Глеб пропускает меня, открыв ее, и проходит следом. Внутри прохладно, полумрак и мягкий шелестящий гул многочисленных приборов и машин. В палате четыре койки, но заняты только три. И мне не хочется думать о том, что кто-то умер, пусть он поправился, и его перевели в обычную палату.
Илья оказывается на самой дальней кровати, возле окна, которое сейчас задернуто жалюзи, чтобы яркий свет не мешал пациентами. Хотя не знаю, реагируют ли они вообще на свет без сознания. Или в коме, как Илья.
– Не бойся, его можно трогать, главное не капельницу и трубки, – тихо говорит Глеб и встает у изножья кровати, когда я подхожу сбоку.
Мне тяжело смотреть на Воронова вот таким, разбитым и раненым. Но удивительным образом, даже так он умудряется выглядеть так основательно и успокаивающе, будто не в коме, а в директорском кресле призадумался о важных делах и задремал.
Илья лежит на кровати, накрытый одеялом по середину груди, весь в проводах и датчиках, капельницы тянут к его венам прозрачные трубки, над головой мониторы, отмеряющие ритмичный медленный пульс.
Но высокий рост и сила в рельефном красивом теле Ильи сейчас не могут победить странное ощущение хрупкости его жизни в таком виде. Для меня это самый большой диссонанс, потому что Воронов это сила, стремительность, упрямство и власть. Но он так же смертен, как и все.
Смотрю на него, и меня разрывают противоречивые эмоции.
Инстинкты внутри меня тянут укрыть его своим телом ото всех невзгод, укутать заботой, согреть теплом. Может быть, это уже активизировался материнский инстинкт, а может, я действую на подкорке, как его женщина. Ведь до вчерашнего дня я считала его своим мужчиной.
Сложно не признаться себе в том, что я, как любая женщина, даже в романе, не предполагающем серьезного продолжения, уже спустя месяц воображала, что проведу с ним остаток своих дней.
Чертова влюбленность.
– Ему больно? – спрашиваю зачем-то, глядя на синяки и мелкие порезы от стекла на лице Ильи, они тянутся сбоку головы и к самой скуле, видны из-под белого чистого бинта, пересекающего его лоб белой полосой.
Сразу же накатывают воспоминания о крови на его лице, о красной луже, растекающейся по снегу в свете фар, разбитой машины. Лучше об этом не думать, сразу начинает мутить. Но не от того, что кровь – это тошнотворно, а от страха, что это его кровь.
– Нет, он на сильных обезболивающих, но он все чувствует, можешь взять его за руку и даже поговорить.
– Я читала, что пациенты в коме слышат людей… ммм, снаружи.
– Слышат, и чувствуют эмоции и интонации, мозг улавливает это, даже если сознания нет. Многие врачи верят, что это может помочь пробуждению. Поговори с ним, заставь его мозги работать, глядишь, и проснется быстрей, – Глеб улыбается в конце и подмигивает мне. – Только, пожалуйста, в позитивном ключе. А то не захочет возвращаться, если тут его не ждут.
– Ты сам в это веришь? – испытующе гляжу на Горина.
– Верю, – уверенно, – оставлю вас ненадолго.
Когда он уходит, я возвращаю свой взгляд к Илье. Что ему сказать позитивного, если любая мысль про него и меня рано или поздно заходит в тупик. Он мне изменил, а я согласилась стать его женой. Я от него беременна, а он меня предал с другой.
Осторожно втискиваю руку в его большую безвольную ладонь, мне всегда так нравились его сильные длинные пальцы. Он умудрялся не только требовательно тыкать ими в монитор, заставляя перерисовывать мои смелые идеи в проектах, но дарить мне же ласку и нежность, когда касался моего тела, проводил по губам, прежде чем поцеловать.
– Привет, – вырывается из меня ужасная банальщина, аж стыдно. – Что тебе сказать позитивного? Мы выжили, это уже хорошо. И-и-и… с твоим ребенком тоже все в порядке, он там, наверное, поволновался внутри, но сейчас даже живот почти не болит.
Ровно в этот же момент низ живота прошивает колющим спазмом, будто его внутренний житель решил поддержать беседу. Это, конечно, бред, обычное совпадение, может, действие лекарств закончилось, но я кладу на него руку.
– Малыш передал тебе привет, – вырывается из меня нервное, и на мгновение мне кажется, что линия пульса на мониторе начала скакать чаще. Да нет, показалось.
– Боже мой, так сложно собраться с мыслями, – тру свой лоб. – Я… не знаю, как мне быть. Ты лежишь здесь, ни о чём не подозреваешь, а я… Не могу просто забыть, что ты предал меня, но и бросить тебя не могу. Мне кажется, это какой-то невообразимой подлостью.
На меня накатывают чувства и рвутся слова, которые я не могу остановить даже несмотря на то, что они совсем не позитивные.
– Я очень на тебя зла, Воронов. Я не понимаю, чего ты хочешь. Ты сделал мне предложение, чтобы прикрыть свой косяк? Это должно было быть по-мужски, сделал ребенка, женись? Так? Как это у вас, полигамных мужчин в голове укладывается? – пожимаю плечами. – А знаешь, что обидно? – опускаю взгляд на лицо, – я люблю тебя, идиота, и от этого еще больней. Мне было бы проще, если бы это было не так. Но увы… я тебя люблю. И это не выключается.
Боже, что я несу? Все, что накипело, если честно. Машинально поднимаю взгляд на монитор с его сердцебиением, внезапно очень хочется получить от Ильи какую-нибудь реакцию.
«Я люблю тебя больше жизни и хочу этого ребенка!» – всплывают в памяти его слова.
– Не знаю, верить ли тебе. Так что… придется проснуться и объясниться со мной лично, не люблю вот такие монологи, чувствую себя голой. Ты спишь, а я обнажаюсь до самого мяса. Это нечестно, Воронов! Вечно ты в позиции сверху, даже когда лежишь!
Сжимаю губы, в глазах щиплет.
– Я не желаю тебе смерти, даже после твоего предательства. Я хочу, чтобы ты жил, потому что ты отец моего ребенка… нашего. Чем бы все это ни закончилось. Просто проснись, хорошо? – я трогаю пальцем свое обручальное кольцо. – И скажи все, что ты чувствуешь, не перед лицом смерти! Не когда ты считаешь, что это твои последние слова! Слышишь? Проснись и скажи мне правду! Будь самим собой, проснись всем назло!
И тут я вздрагиваю, потому что рука Ильи внезапно сжимается на моей. Шокировано смотрю на согнувшиеся пальцы, сердце ускоряется до сотни за секунду, вновь поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как приподнимаются веки.
– Илья… – я застываю, шепчу одними губами. Мне не кажется, он открыл глаза.
Правда открыл глаза!
Широкие черные зрачки медленно сужаются, раскрывая двухцветную радужку, взгляд упирается в потолок.
– Илья? – в моем мозгу сигнал тревоги, я не понимаю, почему, но шепчу ему громко. – Все хорошо, ты в порядке, в безопасности.
Монитор над головой вдруг начинает пищать. Кидаю на него быстрый взгляд, там пульс подскакивает, цифры горят красным.
– Илья! – касаюсь его щеки, что-то не так. Он будто ничего не видит!
И тут его глаза начинают закатываться, ресницы быстро трепещут… тело вдруг выгибается дугой, затылок в подушку, шея напряжена, а рука, сжимающая мою, так стискивает пальцы, что я неосознанно вскрикиваю от боли.
– Ай! Илья! Илья! – мне больно, но пытаюсь дотянуться до него, вижу, как все тело бьет крупная дрожь, – помогите! Сюда!
Это какой-то приступ, срочно нужна помощь врачей!
Боже мой!
– Отойти, на выход! – в палату залетают медсестры и Глеб, что ждал меня снаружи.
А я не могу отойти, Илья держит меня за руку, да так, что кости хрустят!
Я в ужасе смотрю, как у него синеют губы и у меня темнеет в глазах. Колени подгибаются, и в горле встает ком.
– Сибазон в вену 10 мг! – командует Горин, – держите голову! Кислород! – Вбегает еще один врач, наверное, дежурный, – судорожный приступ, запишите время!
Кто-то отцепляет мою руку, или, быть может, Илья сам расслабляет пальцы из-за лекарства, которое медленно вводят из шприца прямо в катетер на руке. Я пячусь и втыкаюсь спиной в подоконник, медленно отъезжаю в темноту, но глаз от лица Ильи оторвать не могу.
Это ничуть не лучше, чем видеть его окровавленным. Это хуже! Перед глазами плывёт.
– Полина! – это уже Глеб рядом со мной, – тихо, тихо. Сюда. Все хорошо.
Я как в тумане, сердце колотится, звуки заглушает стучащий в ушах пульс, чувствую, что куда-то иду.
– Вот, возьми, мелкими глоточками.
Прихожу в себя на диванчике в холле, напротив сестринского поста, передо мной на корточках Глеб с пластиковым стаканчиком воды.
– Попей, станет лучше, – я послушно, как робот делаю пару глотков, – ты чуть в обморок не упала.
– Он живой? – мой голос такой сиплый, спазмом связки сковало.
– Живой, все хорошо, – забирает стаканчик, садится рядом на диван, – это были судороги, такое бывает при ЧМТ, это не смертельно.
– Он глаза открыл, – сморю перед собой в пространство, – я думала, проснулся.
– Нет, – качает головой Горин, – нет, еще рано, отек не спал до конца. Это была реакция на активность мозга. Ты говорила с ним?
– Да…
– Значит, он тебя услышал, сознание начало работать, но травмированный мозг к этому не был готов. Получилось слишком сильно.
– Я что его чуть не убила?
– Нет, нет, все нормально, – обнимает меня за плечи, – ты тут не причем. Наоборот, это значит, что он на тебя реагирует, именно тебя он слышит даже сквозь кому.
Мои плечи опускаются, силы словно выкачали, падаю головой на плечо Глеба. Я изо всех сил пытаюсь осознать, что происходит, но получается какая-то ерунда. Он меня слышит, но мой голос кидает его в приступы. И думаю я сразу о всяких ужасах.
– Может, мне не стоит?..
– Стоит! Это может быть единичный случай, я назначил ему противосудорожные, если приступ повторится. Но с ним все хорошо, – чуть потрясывает меня за плечи, – слышишь? Это не твоя вина. Я тебе даже рекомендую еще к нему приходить и разговаривать, раз он на тебя реагирует. Будем пробуждать его вместе.
– Правда? – поднимаю голову и гляжу ему в глаза, чтобы найти там попытку меня утешить ложью.
– Только не сегодня, на сегодня хватит с него. Давай я провожу тебя в твою палату, тебе тоже нужно полежать. Тебе такой стресс вреден.
– Что-то не получается без стресса, – бормочу, когда поднимает с дивана и ведет к лифтам.
– Думай о позитивном, о своем будущем малыше, – говорит он в лифте, а моя рука сама ложится на живот, – и с Ильей о нем поговори в следующий раз, это очень хорошие эмоции. Обсуди, как назовете, куда поставите кроватку, все эти радостные мелочи.
Горин говорит, будто сам представляет, но я понимаю, что он не в курсе наших с Ильей отношений, Руслан ему не рассказывал про измену и, что я бросила Воронова перед тем, как он надел на мой палец кольцо.
Пусть так и будет. Сама еще не до конца понимаю, что мне с этим делать. Но у малыша все-таки должен быть папа. Он то ни в чем не виноват.
Глеб отводит меня в палату и дает какие-то успокоительные таблетки, опять мне ставят капельницу от тонуса, и я уплываю в ватную полудрему. Только к вечеру просыпаюсь и звоню Руслану, чтобы во всем сознаться.
– Ты молодец, – говорит мне брат, после рассказа о том, как я ходила к Воронову. Он меня удивляет, – хоть я и злюсь на него, но ты осталась человеком, несмотря ни на что. Горжусь тобой, мелкая.
– Очень смешно.
– Ходи к нему, если тебе это так нужно, пусть очнется нормальным. Потому что тогда я с чистой совестью смогу набить ему лицо, – добавляет суровым голосом, – бить инвалидов мне совесть не позволяет. А так все будет справедливо.
– Умеешь ты вдохновить, Рус, – вздыхаю, но успокаиваюсь. Одним переживанием меньше.
Да, маленький? Глажу живот рукой, что в слинге. Из-за этого пыточного устройства моя ладонь всегда так близко к нему.
– Давай, сестренка, дальше без самодеятельности, мы с Таней ждем, когда ты выпишешься, ей не терпится с тобой познакомиться. Хочет закатить пир горой! Так что нагуливай свой беремчатый аппетит, наготовлю вам ваших странных вкусняшек. Пломбир с селедкой, стейк с варением, клубнику с креветками. Все, что ваши душеньки пожелают.
– Хорошо, – смеюсь, – спасибо, братик. Люблю тебя, засранца.
Прощаемся на позитивной ноте и ночью мне спать намного легче, события дня слегка стираются и уже не кажутся такими ужасными. Я включаю осторожный оптимизм, Илья ведь и правда реагировал на мой голос.
Значит, я могу его разбудить! Просто не буду заводить такие острые темы в разговорах.
Поэтому утром следующего дня я снова в реанимации, Глеб договаривается с местными врачами, что я могу приходить несколько раз в день минут по пятнадцать, разговаривать с Ильей, ухаживать за ним. Все это должно дать положительную динамику в его состоянии.
И я вижу эту динамику каждый раз.
В первый день я следую совету Глеба и рассказываю Илье про то, как обнаружила, что беременна, как проживала этот шок от ужаса к радости. Момент поздравления Ильи с отцовством в виде умывания горячим кофе я пропускаю. Пульс на мониторе ровный, спокойный, а вот зрачки под веками немного двигаются, будто видит сон.
Перед уходом с первого «сеанса» даю «спящему» Илье задание подумать над именем, а потом поделимся вариантами. Сама в итоге пару часов хихикаю, выискивая в интернете имена, которые Воронов точно «оценит».
Когда возвращаюсь на следующий день, у меня уже заготовлен списочек «позитива».
Начинаю зачитывать Илье:
– Как тебе Пафнутий? Может, Кондрат? Добрыня, – хихикаю, – Ильич. Звучит! А дочку можно Марта! Или Злата, – сдавленно смеюсь, – будешь над Златой чахнуть, и не пускать ее гулять. Может, Евлампия? Или Феодора?
Пульс немного ускоряется, ему не нравится? Какая досада.
– Я считаю, Пафнутий Ильич – просто шикарно звучит! Согласен? А нет, нет! Я знаю! – набираю побольше воздуха и с пафосом, – Лионель! Как красиво! А главное, модно! Прям под уровень твоего пафоса, – хрюкаю, сдерживая смех и впиваясь взглядом в чуть дрогнувшие ресницы, – Лионель Ильич… пхх, – прыскаю, – Брежнев… хахаха!
– Ш-ш-ш! – раздается от медсестры в дверях, и я затыкаю рот ладошкой.
– Прости, прости, – машинально глажу Илью по волосам, его пульс тоже бодрый и веселый, ему нравится. Мне кажется, даже лицо просветлело и синяки уже не такие страшные, а может, это свет сделали ярче. – Мне очень нравится твое имя, – склоняюсь над Ильей, оглядываю такие родные, любимые черты лица. Меня захлестывает приступом неконтролируемой нежности.
Ее выплескивает, когда я мягко прислоняюсь губами к его закрытым векам, скуле, щеке. Ох уж эти гормоны и общая неадекватность на фоне стресса, нет логики в моих эмоциях. Придушу его когда проснется, а сейчас совсем немножечко полюблю.
– Воронов… – вздыхаю, – как нам с малышом не повезло, что ты такой красивый, но такой… – хочется сказать так много обидных слов, но они просто не лезут, – невыносимый.
И почему-то это слово звучит как признание в любви. И призыв к действию. И я наклоняюсь и прижимаюсь к его губам своими. Мои любимые, жадные, требовательные и невероятно ласковые губы. Они все такие же на ощупь, только не отвечают на поцелуй, не перехватывают инициативу, чтобы взять меня в плен и свести с ума поцелуем.
Чувствую на коже воздух, когда Илья вдруг делает глубокий вдох.
Проснулся?!
Резко отстраняюсь.
Но нет. Спит.
Медленно вздыхаю и вновь смотрю на сухие, чуть обветренные губы Ильи, на закрытые глаза с неприлично длинными ресницами. Наш ребенок будет очень красивым.
Целую его еще разок на прощание и убегаю, потому что время мое закончилось.
На следующий день я хожу еще трижды, но теперь беседую с Ильей о работе, пока умываю его лицо влажной салфеткой и смачиваю губы влажной губкой. Мне разрешили за ним поухаживать.
Обсуждаю, будто он бодрствует, наш главный проект – офисный центр, строительство, которого завершилось, когда начался наш роман. Здание уже готово, скоро должны будут начаться отделочные работы.
Это его детище, выстраданное, выгрызенное у чинуш, инстанций, донельзя жадных инвесторов.
Сколько сил и нервов Воронов потратил на здание, которое будет красоваться на одной из оживленных улиц, уму непостижимо. А на самые лучшие верхние этажи этого здания переедет вся наша компания. Но самое его любимое место в нем, это этаж руководства и его собственный огромный кабинет.
Именно со скандала с дизайном этого кабинета и начался наш роман.
Ведь проект кабинета разработала именно я, но любовь с этим дизайном случилась у Воронова не сразу. Сначала было увольнение…
И сейчас, когда все планы утверждены, чертежи, эскизы и визуализации засмотрены до дыр и пора приступать к воплощению, главный двигатель этого процесса лежит в коме.
– Ты должен очнуться, Воронов, и доделать его! Реализовать свою мечту! – уговариваю, – у тебя еще так много дел!
После этих разговоров мне вновь чудится, что Илья сжимает мою руку, пальцы чуть подрагивают. И нет, это не приступ, это маленькие, слабые, но совершенно точно его движения.
На следующее утро у меня выписка домой, брат должен заехать за мной и увезти в свою квартиру над рестораном. Я чувствую себя хорошо, полна сил и в прекрасном настроении. Только хочу перед отъездом поговорить с Ильей, он наверняка меня ждет.
– А к нему нельзя сейчас, – ловит меня медсестра на посту, – на утро посещения уже все. Теперь только после обеда.
– Как же? Я же еще не приходила.
– Другая у него посетительница, – хмурится на меня сквозь очки.
– Что? Кто? – сердце вдруг ускоряется.
– Из его экстренных контактов, первая кому сообщили о госпитализации, – смотрит на экран, – родственница какая-то, наверное, – вчитывается, – Светлана Орлова.
В первый раз слышу это имя.
Но в наших с Вороновым «отношениях» есть очень весомая особенность – они только для нас. Условие, которое было оговорено один раз и больше никогда не нарушалось вплоть до самой аварии.
Это табу.
То, что между нами, заперто в стеклянном аквариуме, как яркие тропические рыбы в своем микромире, на рабочем месте мы генеральный директор и дизайнер-концептуалист. Только бизнес и ничего личного.
Две параллельные вселенные, которые никогда не пересекаются, чтобы не мешать исполнению обязанностей. А обязанностей у нас выше крыши!
И вот отстранение от всего личного еще и остальных членов наших семей – побочка нашего аквариума. В нем место только для двух рыбок.
Хотя в нашем случае мы скорей осьминоги, которые переплелись щупальцами не то в объятьях страсти, не то в попытке задушить друг друга.
– Я могу зайти на минуточку? Познакомиться с ней? – тихонько уточняю у сестры.
Со скепсисом смотрит в коридор, не решается ответить сразу, и это знак, что нет.
– Или здесь ее подожду, хочу поговорить.
Нет, я не собираюсь нарушать наши правила аквариума за спиной Ильи, пока он не в состоянии сам решить, что рассказывать семье. Достаточно того, что я нарушила его в отношении собственной семьи, они все теперь знают, и даже слишком много подробностей, вроде измены Ильи.
Но у меня было оправдание из-за аварии и состояния шока, сейчас же я в своем уме и контролирую свои слова. Выдать его будет подлостью.
Хотя объяснить мое здесь присутствие станет сложней.
Ах, черт, какие же нехорошие обстоятельства. Может, стоит протянуть хотя бы до момента, когда он придет в себя?
Уф, боже.
– Я все подожду ее здесь, хоть поздороваюсь. Мы же…
Медсестра резко встает из-за стойки, и я тоже вздрагиваю, слышу резкие голоса из коридора напротив, где находится хирургическое отделение.
– Ох, ты ж блин, – ругается под нос медсестра, – давайте потом, приходите, лучше вечером, а лучше сначала у Глеба Михайловича уточните.
– Что случилось?
– Главврач, – указывает взглядом, а сама внезапно мягко, но настойчиво выпроваживает меня их холла к лифтам, – если не хотите, чтобы Горину прилетело за ваши посещения, лучше скройтесь сейчас. Я ему скажу, что вы заходили. Главврач у нас рубит головы, потом разбирается, – уже и лифт приехал, вталкивает меня очень вежливо, но не увернуться.
– А когда я могу к Илье?.. – дверь закрывается ровно в тот момент, когда из дверей хирургического показывается целая процессия врачей, которая спорит на повышенных тонах.
Захлопываю рот.
Ладно.
Еду вниз в свое отделение и заглядываю в телефон, который разражается вибрациями. Сообщения от Горина, что не может проводить, срочное совещание с главным, Руслану приветы, Тане чмоки в щечку.
Выписал.
Другое сообщение от брата, что он едет, и пришло оно оказывается минут десять назад. Не успеваю погасить экран, уже звонит.
– Полин, ты готова? Где пропала? Я жду на стоянке, – в голосе явная спешка, ломаю его планы.
– Бегу! – прыгая на одной ноге, переобуваюсь, накидываю куртку, не застегивая из-за слинга, хватаю сумку, бумаги с выпиской падают на пол и рассыпаются. Вожусь, пока собираю, представляя, что Рус ждет меня и нервно стучит пальцами по рулю.
Как все не вовремя.
Выбегаю из больницы, ищу глазами знакомую машину, ее нет, но к самому крыльцу подъезжает огромный черный внедорожник. Распахивается водительская дверь, это Руслан. Ох, какая у него новая тачка. Звездолет.
Брат встречает, обнимает, забирает сумку и усаживает меня на пассажирское. Сзади краем глаза вижу гору цветов. Не успеваю рот открыть, как половина этой горы оказывается у меня в руках и это пышный букет.
– С выпиской и с будущим пополнением! – клюет меня в щеку немногословный брат и давит на газ.
Я выдыхаю и расслабленно улыбаюсь, прячу лицо в нежные кремовые розы, как они пахнут. Прощу ему эту спешку, знаю, куда торопится, его любимая ждет дома, второй букет на заднем точно для нее. Ох, как непривычно видеть Руслана таким романтичным, думала, он после Лены вообще проклянет весь женский род, не женщина, а ходячая катастрофа, уничтожающая мужчин.
Но он исцелен и влюблен.
Я за него рада.
Пока едем, тону в запахе роз и уплываю в памяти в те редкие моменты, когда Воронов выключал ледяного прагматика в офисе и включал романтика в личном поле. Однажды я приехала домой после выпотрошившего меня совещания с ним же и упертыми, как бараны проектировщиками, а моя квартира утопает в розах, как оранжерея.
Не знаю, как он провернул этот фокус, учитывая, что я не давала ему ключей, но в памяти это застряло навсегда.
Укол обиды тычется в ребра.
А той блондинке он тоже дарил полный дом роз?
Целовал он ее тогда так… вдохновенно.
Черт!
Проснется, придушу!
Приезжаем в «Инферно» и ощущение дома перекрывает все мои негативные воспоминания. Это брутальное лофтовое полупещерное пространство, пропитанное огнем, лижущим камень и дерево, – это еще одно мое детище.
Когда Руслан со своим другом Владом решили купить это старое здание и открыть в нем ресторан, брат вытащил меня из Москвы и упросил спроектировать дизайн заведения. Он считал, что мой талант должен пропитывать нашу жизнь во всех ее проявлениях. Для него ресторан – дом.
Я создавала его под суровый характер Руслана, который для меня это смесь всепоглощающего пламени и не сдвигаемого монолита. «Инферно» это не адские пыточные чертей в аду, это жерло вулкана с подостывшей корочкой лавы, под которой кипит и бушует стихия огня.
«Инферно» мой первый серьезный ребенок, за этот проект в портфолио Илья Воронов взял меня на работу дизайнером в свою компанию. Так что я обязана Руслану даже этим.
Вновь вдохновляюсь, хочу привести Илью в «Инферно» чтобы он увидел его вживую, мне кажется, ему он очень понравится, это и его стихия. Какой бы ледяной коркой он ни покрывался для всех окружающих, я знаю, что внутри него огонь.
В ресторане нас встречает Таня, и я не могу наглядеться, какая красивая и счастливая женщина. Стройная, хрупкая блондинка с длинными золотистыми, как мед волосами и нежными руками обнимает меня как родную.
Она излучает любовь, как яркое зимнее солнышко между туч, я так понимаю брата, что влюблен в нее по уши, судя по взгляду. Внутренний огонь в Руслане разгоратся как в доменной печи, когда он рядом с ней.
Безумно за них рада.
То, что они тоже ждут ребенка, делает их пару еще светлей и я слегка… нет, не слегка, я очень сильно завидую!
Но времени на это мне не дают, вихрем уносят меня наверх в квартиру, где тоже вся обстановка моих рук дело, но в ней уже полно свежих штрихов от новой хозяйки. Мне безумно нравится, как берлога медведя расцвела «ранней весной» этой любви.
Мне дают время принять душ и привести себя в порядок, чуток полежать в моей комнате, а потом зовут к праздничному обеду вниз. В ресторане все так, как я помню, эти запахи кухни, талантливый шеф-повар Дима, повар-кондитер Катя, у которой есть маленький сынишка, Сережа молодой администратор и новый бармен за стойкой, парнишка со смелыми татуировками на шее.
Я дома. Мне так хорошо!
Таня и Руслан и правда устраивают настоящий пир, но, слава богу, это не креветки с клубникой, а кулинарные шедевры шефа, а медальоны из нежнейшей телятины жарит нам на огне сам Руслан. Для него это свой особенный кайф, повелевать огнем.
Мне вдруг невыносимо сильно хочется увидеть вот так же Илью за плитой или мангалом, когда он приручает огненную стихию, чтобы накормить свою женщину.
Меня.
И как он готовит малышу, кормит его.
Вот размечталась!
Но сложно абстрагироваться от Воронов, когда он совсем недалеко, в получасе езды.
Впрочем, Руслану и Тане удается меня надолго отвлечь, когда они начинают рассказывать историю их знакомства. Я увлекаюсь, переживаю за них, проживаю все снова, когда Таня с эмоциями делится все еще горячими воспоминаниями.
Ее бывший муж – настоящее чудовище.
Очень хочется верить, что мой Илья не такой же монстр, который долгие годы прятал свою личину за лицемерием и двуличностью.
Нет, он не такой. Я чувствую его совсем иначе, потому что по-другому не создала бы для него такой интерьер, который оказался настолько отчетливым отражением будущего хозяина, что растопил его ледяное сердце.
За окном падает снежок, медленно темнеет, а я не могу отделаться от желания поехать к Илье. Это все, о чем я думаю последний час. С братом и его невестой мы наобщались так, что полностью выдохлись.
Сытые, усталые, но довольные вернулись в квартиру. В ресторане кипит жизнь, основная волна вечерних посетителей, а в квартире тишина.
Я в спальне, волнуюсь и пишу Горину:
«Я могу приехать к Илье? У тебя не будет неприятностей?»
Глеб: «Не будет. Я все разрулю. Когда приедешь?»
Я: «Вторая гостья не забрала мой вечерний визит?»
Глеб: «Она уехала утром и просила ей сообщить, когда Илья очнется. Кажется, больше, приезжать не собирается».
Я: «Она кто? Не сказала?!»
Глеб: «Она головная боль».
Отвечает странно, что он имел в виду. Ладно, про это спрошу на месте.
«Не мать и не тетя, примерно твоя ровесница» – приходит следующее сообщение. «Может сестра».
Может и сестра, есть же у меня Руслан, почему у Ильи не может быть сестры?
«Я сейчас приеду».
Кидаю последнее сообщение, привожу себя в порядок после отдыха и иду в гостиную, попросить Руса отвезти меня. Но в дверях встаю и решаю не входить.
Руслан и Таня лежат вместе на диване, обнимаются, такая милота и нежность. Она высоко на подушках подлокотника, а он головой на ее животе, гладит его, целует, чуть подняв кофточку, шепчет что-то, пока Таня гладит его по волосам. Меня буквально ослепляет их любовью.
Я резко скрываюсь за стеной.
Жутко неловко, я будто подсмотрела за ними в самый интимный момент. Безумно за них рада, Таня так прекрасна, а Руслан будет самым лучшим отцом, он на мне очень много тренировался после того, как мы остались без родителей.
Но сердце мое колотится не только поэтому.
Я хочу так же!
Я хочу нормальную семью и любящего мужа, который будет целовать мой живот и ждать малыша! Я сейчас зарыдаю от обиды. Что за хрень у меня вечно вместо жизни?
Так… выдыхаю. Все. Надо взять себя в руки.
Пока еще не совсем хрень. Вот проснется Воронов и… и что-нибудь обязательно образуется.
Как же мне хочется уже разорвать этот порочный круг, разбить наш аквариум и выползти на свободу, чтобы любить друг друга открыто, как нормальные люди!
Я сбегаю тихо, не решаясь их прервать. Вызываю такси и уже в нем, пишу Руслану сообщение, что я уехала к Илье и скоро вернусь. Мои сеансы всего пятнадцать минут. В их хочется вложить так много, но увы.
В реанимационном отделении все так же тихо и спокойно, освободилось еще две койки, но этих, я знаю, перевели в интенсивную терапию, выздоравливают.
Ну что, Воронов, пора и тебе? Думаю об этом, подходя к его кровати, одетая в полное облачение, обхожу широкую ширму, спотыкаюсь, подняв взгляд.
Илья лежит и смотрит в потолок, медленно моргает.
Первая моя мысль, что это новый приступ судорог, я подлетаю к кровати, хватаюсь за бортик. Взгляд на монитор над кроватью. Но на нем все спокойно, пульс чуть быстрей, чем обычно, но никаких сигналов тревоги.
Вновь опускаю глаза и вздрагиваю.
Илья смотрит на меня.
Не мимо, не в пустоту. Осознанно на меня!
Застываю в секундном параличе, внутри буря, снаружи шок.
– Илья?! – часто моргаю от накатывающих чувств, мой собственный пульс в небо, беру его руку в свою, – ты… со мной?
Он медленно моргает, облизывает губы и делает вдох, чтобы ответить…
Что-то произносит одним воздухом.
– Что? – наклоняюсь ниже, я почти не могу дышать от волнения. Это не спонтанное пробуждение, оно полноценное! Я еще крепче сжимаю руку.
Илья медленно моргает, тяжело сглатывает и делает вторую попытку, выдохнуть звук.
– Пить… – еле-еле слышно.
– Пить? Воды? Сейчас! – отрываюсь от его руки, будто с куском своего мяса, спешу в поисках воды, в палате ничего нет, как так? Вылетаю в коридор, там между палатами стеллажи и кулер с водой, дергаю пластиковый стаканчик.
Из другой палаты напротив выходит медсестра.
– Воронов очнулся! Зовите Горина!
– Воронов? Сейчас!
– Подождите, – хриплю от эмоций, – ему воды можно дать?
– Можно, – не поднимает взгляд от телефона, где набирает Глеба. – Глеб Михайлович…
Не слушаю, спешу обратно со стаканчиком, воды немного, но она вся ему. Боже мой, не могу поверить! Едва не подпрыгиваю от радости!
Живой, здоровый, очнулся!
А-а-а-а!
– Я здесь! Вот! – я уже возле изголовья, Илья ловит меня чуть плывущим взглядом, фокусируется. – Вода.
Расстегиваю крепление слинга на руке, потому что он ужасно сковывает мои движения, я потерплю легкий дискомфорт и даже боль ради Ильи.
Очень-очень мягко приподнимаю его голову, подсунув руку под затылок, второй рукой подношу стаканчик к губам и вижу, как Илья опускает глаза и даже дергает рукой, чтобы помочь мне.
Вливаю чуть-чуть, на маленький глоточек и жду, когда Илья проглотит воду, еще немножко. Его ресницы трепещут и чуть прикрываются, будто это самая вкусная вода, что он когда-либо пробовал. Его, должно быть, мучает просто невыносимая жажда.
А я разве что не прыгаю кругами у кровати, поотму, что радости моей нет предела.
Капелька скользит мимо рта, стекает на подбородок.
– Тихо, тихо, не торопись, – хочу брать стаканчик, вдруг много сразу нельзя.
Илья коротко протестующе мычит, рукой подталкивает меня в локоть, чтобы стаканчик не исчез.
– Ладно, ладно, поняла, – улыбаюсь, – замашки упрямого начальника на месте, уже хорошо.
Но стаканчик все же убираю после еще парочки глотков. Илья тут же расслабляется, будто безумно устал, прикрывает глаза, и я на мгновение боюсь, что это все, уснет обратно.
Но он открывает глаза, чуть поворачивает голову, осматривается, задерживает взгляд на стойке капельницы, на ширме.
– Ты в больнице, после аварии, но все будет хорошо.
Переводит взгляд на меня, фокусируется, и я могу поклясться, что он меня узнает! Смотрит очень осмысленно!
Господи, какое облегчение, с ним все хорошо!
– Я так за тебя испугалась, если бы ты только знал, – выдыхаю на эмоциях, чуть наклоняюсь и беру его руку, прижимаю кисть к своей щеке. – чуть с ума не сошла, пока ты был в коме.
– Вол… – выдыхает очень хрипло.
– Мм?
– Волкова? – раздается отчетливый вопрос. Не утверждение.
Зависаю на мгновение, моргаю. Узнал же.
– Да. Полина, – мой голос теряет силу.
– Что ты… – взгляд скользит влево, вправо, будто вместо слов пытается пользоваться им. Его будто все утомляет почти мгновенно. Вновь смотрит на меня, – здесь делаешь.
Что-то меня бросает в жар, мысли мечутся, что он имеет в виду?
– Со мной все в порядке, – смущенно провожу пальцами по мелким порезам, оставшимся на щеке, потом слингу, – рука заживет, это ничего. Ты как себя чувствуешь? Что-то болит?
Едва заметно качает головой, но почему-то выдергивает свою руку из моей. Или мне кажется? Нет.
Кладет руку на грудь, чуть комкает одеяло пальцами.
– Илья? – мне что-то не по себе, я не понимаю, но чувствую, что-то не так.
– По…чему ты? – снова скользит взглядом в сторону, будто ищет кого-то. Хмурится, взгляд бегает, словно пытается разобраться с мыслями.
– Подожди, сейчас придет врач, осмотрит тебя, – машинально глажу по волосам, путаясь пальцами в мягких прядях, как ему всегда нравилось.
Коротким движением отстраняется, поворачивая голову по подушке. Уворачивается от моего прикосновения?
Я отдергиваю руку. Неприятно?
– Я же… тебя… – поворачивается и смотрит прямо в глаза, не узнаю этот взгляд, он совсем другой, – уволил.
– Что?
Если до этого мои мысли метались, то сейчас они застыли как в полной заморозке, в моем сознании айсберг, а дыхание застревает, не в силах пробиться через спазм.
Уволил?!
– Илья, – выдыхаю шок, – ты меня не уволил. Ты потом…
– Где… она? – морщится, будто не хочет меня слушать, отворачивается, ища что-то глазами.
– Она? Кто?
– Света… – выдыхает и у меня тоже внезапно кончается воздух.
Света?
Это та, что приезжала сегодня? Родственница, его экстренный контакт, который был прописан у страховой для связи при госпитализации и смерти.
– Я не знаю, я не видела, – все путается, я начинаю теряться и отхожу от него на полшага назад.
Я совсем не такого ожидала, когда он проснется. Ведь перед тем, как разбиться на машине, он признавался мне в любви, сделал предложение.
Он кричал мое имя, теряя сознания и лежа весь в крови. Я думала, он будет думать обо мне, когда проснется. Последнем, что видел, перед тем как все исчезло.
А он.
– Полина? Ты в порядке? – Глеб спешит в палату, и первой в его фокусе внимания я.
А на мне, наверное, лица нет, потому что я поднимаю на него глаза в поисках поддержки. Но он сразу же переключается на Илью.
– Добрый день, я ваш лечащий невролог, вы в больнице, все хорошо, – говорит спокойно и разборчиво, отодвигая меня мягко от постели. – Как вы себя чувствует?
– Кружится…
– Головокружение – это нормально, у вас была тяжелая травма головы, но сейчас отек спал, вы идете на поправку. Вы можете ответить на несколько вопросов?
– Мхм, – кивает Илья, на мгновение прикрывая глаза, будто все происходящее невыносимо утомительно.
– Это не займет много времени, и вы будете отдыхать, – Глеб тоже это чувствует, – скажите, как вас зовут. Имя и фамилию.
– Илья… Воронов.
– Какой сейчас год? Месяц?
– Двадцать, – запинается, хмурится, – четвертый, октябрь.
Я приоткрываю рот от удивления, это же прошлый год, несколько месяцев назад. Сейчас февраль двадцать пятого!
– Так, хорошо, – Глеб отвечает спокойно, будто так и надо, достает из кармана маленький фонарик и по очереди светит в глаза Ильи, – что последнее вы помните до того, как проснулись?
– Я… – он снова хмурится. Кажется, вспоминать ему сложно, но я жадно ловлю каждое его слово. – Ехал… за рулем.
Я едва выдыхаю с облегчением. Нет, он просто запутался в датах, он помнит, что ехал в машине, и мы попали в аварию. Осталось немножко свести концы с концами и все путаница в голове прояснится.
– Хорошо, ехали куда?
– С выставки… – Воронов чуть мается, перекатывает голову по подушке, на лице его отражается мука, быть может, ему больно. – Машина подрезала…
Я нервно тру рукой лицо, нас не подрезала машина, в нас на скорости въехал неуправляемый грузовик, водитель которого уснул за рулем. Ударил нашу машину по касательной, сбив с дороги и заставив катиться кубарем, пока не остановились, лежа на боку.
– Илья, скажите, – осторожно спрашивает Глеб и кидает на меня короткий взгляд, – в каком городе вы находитесь?
– Москва.
Я тяжело сглатываю, Горин оборачивается и сигналит мне мимикой «все нормально, успокойся». А я не могу, Илья помнит что-то совсем не то, что происходило.
Как тут успокоиться?
– Пока достаточно, сейчас попрошу медсестру добавить вам обезболивающее, – участливо говорит Глеб Илье, что вновь закрыл глаза и отвернулся от нас.
– Мхм.
Медсестра сама подходит, но перед тем как дать ей указание, Глеб тихонько шепчет мне:
– Иногда при пробуждении люди сконфужены и путаются во времени и пространстве, это может пройти через пару другую пробуждений, мы будем наблюдать…
– Илья! Он очнулся? – раздается голос, и мы все оборачиваемся. Я застываю каменным изваянием, потому что через палату к нам быстро идет высокая блондинка в накинутом на плечи развевающимся белом халате.
Я забываю, как дышать, во мне вдруг вырастает огромный неповоротливый камень.
Это она!
ОНА!
Та самая блондинка, что стояла тогда и целовалась с Ильей, притягивая его к себе по-собственнически за полотенце, обмотанное вокруг голых бедер.
Илья мгновенно реагирует на голос и открывает глаза, но не успевает что-то сказать, как блондинка налетает на него. Обнимает, целует лицо.
– Боже, как я рада! Ты очнулся! Я так боялась! Так боялась не успеть!
И я в немом ужасе смотрю на то, как он поднимает руку и дотягивается до ее плеча, обнимает его пальцами так, как, будто хорошо ее знает.
И смотрит!
Он ее узнает!
Знает очень хорошо!
– Свет… я… в порядке… – выдыхает в ее волосы, падающие ему на лицо.
– Все хорошо, я здесь. Теперь все будет хорошо.
И она целует его прямо в губы, долго, сладко, обнимая ладонью за щеку.
Так как целуют не брата, а любовника!
Любимого!
Руки холодеют. Мир стягивается в узкую точку. Я смотрю, но не вижу
А Илья отвечает на этот поцелуй.
Мгновение, их губы прижимаются, сливаясь, но Илья вдруг отстраняется, чуть поворачивает голову, морщится. Я часто моргаю, я не понимаю, что происходит, это как дурной сон или параллельная реальность.
Ее не должно было быть здесь. Этой блондинки!
И что с Ильёй? У него все спуталось в сознании или что-то более серьёзное?
– Ммм, – протяжно и болезненно стонет Воронов, поднимает руку к голове и отворачивается сильней.
Глеб тут же активизируется.
– Отойдите, – отодвигает эту наглую женщину, – выйдите в коридор. Это всех касается, – взгляд на меня, – ему нельзя так напрягаться, его мозг ещё не готов к нагрузкам после комы. Галина Владимировна! – зовёт кого-то и в палату спешит медсестра. – Обезболивающие прямо сейчас и полный покой пациенту. Сегодня больше никаких посещений.
Медсестра выпроваживает нас из палаты, а Глеб остается с Ильёй. Я иду и чувствую как вновь подкашиваются ноги, мне дурно от всего этого, а еще эта дылда стучит каблуками прямо в мозг.
Мало того, она уже куда-то несётся по коридору, халат как плащ развивается за ее спиной.
– Постойте! – окликаю ее, – минуту!
Я должна выяснить кто она Илье, ее статус. Если он и обманывал меня, сейчас ответить не сможет, у него даже время смешалось в сознании, может там смешались и женщины?
– Мне некогда, – притормаживает и оборачивается, скользит по мне взглядом сверху донизу, рассматривает слинг, а потом лицо. – Что тебе нужно? Ты была с Ильёй в машине? Мне сказали он в аварию попал.
Так, собраться и выдохнуть, а то мне эту Свету уже придушить хочется, это у меня к ней миллион вопросов, а не наоборот.
– Вы вообще кто? – звучит ни разу не вежливо, но мне все равно. – Илье, – все же добавляю для ясности.
– Так, понятно, – взгляд светло-голубых глаз становится ещё холодней. – Тебе отчитываться точно не буду, а вот ты мне кажешься знакомой.
– Мы не переходили на «ты»! – злюсь, амплитуда моих эмоций сейчас пугает даже меня, а уж скорость их смены…
– Я вспомнила! – поднимает указательный палец с длинным дорогим маникюром и надвигается на меня, – ты та истеричка, что облила нас кофе! Ты… – нависает надо мной и я жалею, что сама не на каблуках, потому что ей так легко смотреть на меня сверху вниз как на козявку. – Если узнаю, что это все произошло из-за тебя, живьем закопаю. Илья ведь за тобой рванул, да? Вот в эту… дыру на карте!
Взмахивает руками вокруг, будто не только про больницу, но и про мой маленький, но родной город.
– А если и за мной? – сжимаю губы тоже с вызовом, – что тогда?
– Тогда эта ошибка едва не стоила ему жизни! Он мог умереть! Чудом выкарабкался! Было бы ради чего ее терять, – презрительно морщится, и вся ее ухоженная премиальная красота вдруг кажется отвратительной, будто она жабью кожу примерила, – я тебя вспомнила! Ты его… – щелкает пальцами, – дизайнерша или как тебя там. Вечно названивала ему со всякой ерундой, то мрамор тебе не тот, то чертежи какие-то, Илья не знал, куда от тебя деться.
Кровь отливает от моего лица. Что она говорит? Как она это может знать? Я звонила Воронову, да, мы очень многие вещи обсуждали не в офисе, а личными звонками. Наша работа в принципе требует очень много личного взаимодействия, но когда мы были не на работе, мы чаще всего были вместе последние пару месяцев.
А значит…
Если он был не со мной, то он был с ней?!
Как иначе она может знать подобные детали?
– Кто ты?! – хватаю здоровой левой рукой ее за тонкое запястье, во мне проснулся мистер Хайд. – Почему ты у него в экстренных контактах?
Накрашенные розовым губы расплываются в самодовольной улыбке, приближается ко мне:
– Я. Его. Невеста. Вот почему. А ты очередная маленькая секретутка на закуску, пока я в командировке.
Задыхаюсь от этих слов, меня будто варят заживо в кипятке, пол уходит из-под ног… я ее сейчас…
– Дамы! – звучит строгий голос Глеба. Он выходит из палаты и оказывается за моей спиной, берет меня мягко за плечи, – все хорошо?
Стервозина распрямляется, а я отпускаю ее руку. Нас с Глебом окатывает красноречивым взглядом, но мне безумно приятно, что Горин на моей стороне и это видно невооруженным глазом.
– На сегодня прием окончен, прошу покинуть отделение.
А меня продолжает держать, слова ко мне не относятся, только к ней.
Но к моему удивлению, Света больше не шипит как змея, а натягивает озабоченное выражение лица.
– Доктор, что моим женихом? – поднимает брови домиком, а я чувствую, как Глеб сжимает мои плечи. – Ему снова стало плохо? Он ведь только очнулся.
– Он получил серьёзную травму и несколько дней был в коме, ему не может быть сразу хорошо. Организм еще слишком слаб, а стресс отнимает те немногие силы, что появились. Сейчас случился ярко выраженный болевой приступ. Поэтому во избежание повторения, я временно отменяю посещения, как его лечащий врач. Дайте ему восстановиться. Пойдёмте, я вас провожу на выход.
– Не надо, – отказывается, поправляет сумочку от Диор на локте, – мне нужен ваш главный врач, как к нему пройти?
– На посту вам объяснят, – Глеб кивает в сторону холла.
К моему счастью эта особа удаляется есть мозги главному, а Глеб бережно ведет меня в какой-то кабинет в отделении, здесь стоят шкафы и столы, большой диван для отдыха. Это комната для врачей.
– Присядь, я не могу на тебя смотреть, ты будто упадёшь сейчас. Так нельзя, Полин, я тебя снова госпитализирую и перестану выпускать, если не обеспечишь будущему ребёнку, а значит и себе, спокойствие.
– Легко тебе говорить! – меня начинает накрывать новыми оттенками неуправляемых эмоций, теперь я хочу рыдать.
От несправедливости всей этой жуткой ситуации, в которой я уже не понимаю, какую роль я играю!
Глеб что-то капает в кружку.
– Как это понимать, ты слышал? Илья думает, что он в Москве и сейчас октябрь! Меня назвал Волкова, а ее целует! А ведь он мне сделал предложение! – резко поднимаю руку и показываю обручальное кольцо. Плечо прошивает боль. – Ай!
– Тихо, тихо, – Горин ловит мою руку, мгновение смотрит на красивое колечко с несколькими некрупными бриллиантами, а потом возвращает на место в слинг, застегивает все фиксирующие ремешки. – Пока рано делать выводы, Илья только проснулся, он был очень растерян и в некотором шоке.
– Это пройдёт? Он меня вспомнит? Завтра можно к нему прийти? Я хочу поговорить, напомнить.
– Не могу обещать, – Горин протягивает мне кружку, – на завтра я записал его на повторное МРТ и приглашу на консультацию психиатра, проверим его когнитивные способности. Никогда нельзя точно знать, как подобные травмы скажутся на работе мозга. Пока это похоже на ретроградную амнезию.
– Он забыл часть прошлого?
– Да, судя по всему некоторый кусок его памяти стёрся, такое часто бывает при серьезных черепно мозговых.
– И что дальше? Он вспомнит?
– Увы, даже у врачей не таких гарантий. Я назначу обследования, терапию, ему нужно будет пройти реабилитацию. Но… быть может, он завтра проснётся и все вспомнит. Давай не будем торопиться, дадим Илье восстановиться.
Я сдуваюсь, будто из меня выпустили весь воздух, хочется растечься по дивану мягкой тряпочкой.
– Как он сейчас? – вспоминаю гримасу боли на лице Ильи.
– Спит. И он пока будет очень много спать, так мозг восстанавливается. Поэтому я и ограничиваю посещения, в короткие моменты его бодрости он будет занят врачами и обследованиями, это тоже стресс.
Я пью залпом какую-то горькую дрянь в кружке и устало откидываюсь на спинку дивана.
– Ты мне сообщишь, когда я смогу к нему приехать?
– Да, я обязательно позвоню, когда Илья будет готов к визиту.
– А ты можешь эту «родственницу», – морщусь от привкуса этого слова, – не пускать к Илье?
– Не могу, она вписана в его список посещений. Только он сам может запретить, если захочет.
И меня как будто льдом из ведра окатывает воспоминание их поцелуя. Уже здесь, в больнице.
Захочет?
«Волкова. Я тебя уволил».
Боже мой, да что же это такое со мной вечно?!
Я должна как-то вправить ему мозги. Так нельзя!
Это он меня любит больше жизни или ее?
Я уволена или должна выйти за него замуж?
Кто мне ответит?!
Хочется биться головой о стену, но с Гориным это не пройдёт, он уже напичкал меня успокоительным, а потом и вовсе звонит Руслану, чтобы тот забрал меня домой. И я даже не могу решить, чем это считать, предательством или спасением.
Я хочу заползти куда-нибудь в тихий уголок и спрятаться, чтобы меня никто не трогал.
Хорошо хоть брату хватает мудрости меня не трогать до следующего дня, а после стараться не касаться этой темы без моего желания. Я сама ему все рассказываю, как минимум, чтобы меня не разорвало от внутреннего давления эмоций.
Весь следующий день Глеб не позволяет мне приезжать, ссылаясь на то, что Илье не до посещений, ему и так нелегко.
Ладно.
Он прав. Нельзя давить на Воронова в таком состоянии.
А на следующее утро, Горин как назло куда-то уезжает по срочному вызову, на мои звонки отвечает коротким «Перезвоню».
Поэтому я опять беру все в свои руки. Эгоистично, эмоционально, и немножко беременно. Ребёнку нужен отец, а мне хоть какая-то ясность.
В отделении как всегда тихо и даже медсестра с поста куда-то отлучилась. Отлично, некому мне помешать аккуратно пообщаться с Ильей. Я не буду его мучить, просто узнаю, вспомнил он меня или нет, есть я в его жизни вместе с ребенком или он нас уволил?
Накидываю на плечи халат и спешу в палату, где тишину нарушает только шорох и гул приборов, поддерживающих жизни. Обдумывая каждое свое осторожное слово, поворачиваю за ширму…
И застываю.
Пусто.
Что происходит?!
Как?! Как он мог исчезнуть, пока меня не было? Это невозможно… он же только что пришел в сознание, выйдя из комы! А теперь… теперь его просто НЕТ. Словно вырвали из моей жизни. Вчера он был рядом, я держала его за руку, а теперь – пустота.
– Вы что здесь делаете? Вам больше нельзя сюда ходить, – начинает медсестра, вошедшая в палату, но я прерываю ее.
– Где Воронов, он лежал вот здесь? – не хочу верить в худшее, но не могу не спросить дрогнувшим голосом. – Он же в порядке? Жив?
– Жив, конечно. Выйдите из палаты, – еще настойчивее пытается меня выдавить.
– А где он? Перевели? Ему же еще было плохо, он же только очнулся!
– Тшш! Здесь еще другие пациенты, хватит шуметь, идите к Глебу Михайловичу, он вам все объяснит.
– Да что объяснит? Куда у вас пропал пациент?
– Перевели его, идите, не нарушайте покой! – почти выталкивает меня из палаты и задвигает стеклянную дверь.
Руки дрожат, я прикусываю губу до боли, но это не помогает – слёзы от обиды давят изнутри. Ну как это может все опять происходить?!
Так, ладно. Делаю очень глубокий медленный вдох.
Успокоиться, найти Глеба. Он где-то здесь.
Зря я ему не позвонила, конечно.
На посту облокачиваюсь на стойку, потому что у меня уже кружится голова от всего происходящего. Это слишком! Куда мог пропасть Илья?
– Как мне найти Глеба Михайловича? Он здесь?
Дежурная сестра поднимает на меня строгий взгляд.
– У себя в неврологии, основные его пациенты там.
Черт, я и забыла, что здесь Глеб как специалист и лечащий врач только для некоторых пациентов по его профилю, а так отделением заведуют реаниматологи.
Поднимаюсь на третий этаж в отделение к Горину, где лежала сама недавно, на меня уже даже персонал смотрит как на «своего» человека, и не гоняет, как других пациентов, шастающих по этажам.
Нахожу Глеба в коридоре, разговаривающим с пациенткой, он сразу меня замечает и сигнализирует подождать его немного.
Я жду, хожу в рекреации у окна, как львица по клетке, в груди тяжесть и ужасно неспокойно, у меня слишком богатая фантазия? Может, зря я? Воронова могли просто в другое отделение перевести, в травматологию, в интенсивную терапию, да куда угодно! Может он вообще тут у Глеба, а я бегаю, ловлю паническую атаку на ходу.
В животе колет, и я рефлекторно сгибаюсь.
– Эй, эй, Полина! – надо же именно сейчас появиться Горину и застукать меня с искаженным болью лицом. – Нет, ты точно напрашиваешься на возвращение в палату. Ну-ка идем.
Он отводит меня в свой кабинет, благо тут никого кроме него нет, усаживает на диванчик. Уютно, светло, чуть спокойней, чем в палатах и коридорах.
– Ты что здесь делаешь? Я же просил ждать моего звонка.
– Я не смогла ждать. Его перевели? В какое отделение? – меня мало волнует причина, почему не отвечал Горин, и не особенно сильно живот. Это все подождет.
– Ты таблетки сегодня пила, что тебе прописал гинеколог? – у него свои вопросы, – ты почему носишься по больнице, у тебя тоже постельный режим!
– Глеб! Где Илья?! – злюсь.
– Илью перевели, – берет меня за руки, мне это не нравится, – в другую больницу.
– Что? Это как? – кровь отливает от лица.
– В Москву. Спецтранспортом сегодня рано утром забрали.
– Это как вообще? Из реанимации?! – я не выдерживаю, вскакиваю с дивана. Глеб резко тянет меня назад.
– Сидеть! Я тебе сейчас успокоительное вколю, будешь спать часов шесть! Выдохни!
Падаю обратно на мягкие подушки, но уровень моего шока и возмущения все равно где-то там наверху и предельных границ.
– Как его могли забрать? Каким еще транспортом в таком состоянии?
– Вертолетом, наш главный лично все оформлял, экстренная транспортировка, по платной страховке. Медицинский спецвертолет и бригада врачей в комплекте. Твой Воронов полетел в Москву с полным комфортом и вообще во сне.
– Почему ты мне не позвонил сразу? – не могу не выразить обиду.
– Потому что, Поля, ты беременная женщина, которую лучше не будить в шесть утра такими новостями. Ты еще от прошлого раза не отошла! Плюс у меня была срочная работа, консилиум по сложному случаю, я позвонил бы тебе сразу после утреннего обхода. Нормально бы все рассказал, когда ты дома под присмотром Руса.
Я роняю лицо в ладони, ерошу распущенные волосы. Когда у меня уже все будет нормально?! Без сплошного потрясения нон-стоп.
– Это она его забрала? – поднимаю голову.
– Официально все оформила страховая, запрос и транспорт были из московской клиники, но да. Я уверен, что это та женщина. Больше некому, никто не звонил в больницу и не обращался в качестве родственника.
– А как такое возможно? Он был согласен? Или он сам захотел в Москву?
– Поль, Воронова никто не спрашивал, он со вчерашнего дня у нас был на седативных, спал после всех обследований. В момент транспортировки его даже не будили, просто погрузили и увезли.
– Да это похищение какое-то!
– Нет. Это медицинский трансфер. По документам – всё чисто. Илья официально выписан и переведён в другое лечебное учреждение.
– Боже… я даже не успела с ним поговорить.
– Я знаю. Но ты не смогла бы это предотвратить. Реаниматологи и главный все сами решили. Илью отправили в частную клинику на лечение и персональную реабилитацию. – Глеб проводит рукой по волосам, будто ему передо мной ужасно неловко. – Может, так будет даже лучше, ты же знаешь, что возможности платной медицины шире, чем государственной. С ним будут работать хорошие специалисты, значит, он быстрей восстановится и все вспомнит.
Мои плечи опускаются. С одной стороны, я понимаю, что в московской клинике он может действительно быстрей поправиться, но в то же время Илью будто бы украли у меня.
Как тут выбрать между тем, что лучше для него, и тем, что хочу я?
А я хочу, чтобы он меня вспомнил! Я хочу увидеть осознанный взгляд и услышать ответы на мои вопросы, потому что вариться в этом неведении – это самая страшная пытка!
– Ты вчера с ним разговаривал еще? Он начал вспоминать? Хоть что-то прояснилось?
Горин поджимает губы и коротко качает головой.
– Вчера он все так же был в октябре прошлого года, его сознание пока не может перестроиться. Мы после консультации с психиатром решили, что нельзя давить слишком резко, он плохо реагировал.
– Что значит плохо?
– Начинал волноваться, поднималось давление, появлялся острый болевой синдром. Ему сейчас все это вредно, давление вообще может вызвать кровоизлияние или инсульт.
– О господи.
– Не торопись, всего несколько дней прошло, – вновь моя рука в его, успокаивающе гладит. – Ему ты не поможешь, себе навредишь. Я тебя от тонуса и стресса так и буду лечить, пока ты, не дай бог, не потеряешь ребенка?
– Вот ты… нашел на что давить?
– Я врач, Поль, благополучием моего пациента для меня на первом месте. Ты себя замучишь этим стрессом, но ничего не добьешься, пока сам Воронов не поправится. Вспомни, что ты будущая мать.
Мне и так плохо, а теперь еще добавляется чувство вины за то, что опять не думаю о ребенке. Не привыкла я еще о нем думать круглосуточно, оно так быстро не работает.
– Ты дашь мне контакты той клиники, куда его увезли? Я знаю, что в бумагах это все должно быть указано, – ну не могу я иначе.
– Ты неугомонная, – качает головой разочарованно, – дам, но с условиями.
– Глеб, ну я не ребенок, вы с Русом меня так опекаете, будто я ваша мелкая, а мне уже двадцать шесть!
– Как только будешь вести себя как взрослая ответственная будущая мать, тогда и поговорим как взрослые. – Натягивает на себя строгий вид, – А пока условия: сейчас я тебя к гинекологу отведу и, если нет угрозы, идешь домой к Русу и сидишь там, пока я тебя не выпишу! Пьешь таблетки, витамины, лежишь, отдыхаешь, смотришь сериалы, пока не пройдет тонус, и угроза ребенку не минует. А вот после этого, я дам тебе контакты клиники.
– Ну, Глеб! Это шантаж.
– Ты поняла меня? – непреклонный, вредный, почти как Руслан.
– Поняла, – теряю весь оставшийся запал и падаю на спинку дивана.
Они все правы, но как запретить сердцу тянуться к тому, что занял там все свободное место. И я не могу понять, как же именно он теперь в нем живет, как человек, которого я люблю и не могу без него представить свою жизнь, или как предатель, который все то время, что мы были вместе, оказывается, встречался еще и с другой женщиной?
И никто не может ответить мне на эти вопросы.
Сейчас мне придется подчиниться.
А потом я что-нибудь придумаю.
Глеб прав, я теперь будущая мать, мой ребенок не должен страдать независимо от того, что будет с Вороновым.
Я подчиняюсь и после осмотра врача, уезжаю на такси домой в «Инферно». Руслан тоже не очень-то доволен моим очередным побегом и отчитывает меня как подростка, на мою сторону встает только Таня.
Она становится моим союзником на несколько следующих дней, мы общаемся очень много и успеваем хорошо подружиться. Теперь у меня с ней много общих тем, она тоже беременна, срок чуть меньше моего.
Я не могу не думать об Илье, он приходит ко мне в ночных кошмарах, и я переживаю вновь и вновь нашу аварию, с той лишь разницей, что Воронов больше никогда не открывает глаза.
Даже не знаю, как он там сейчас. Вся информация – это скупое от Глеба «с ним все хорошо». Но что он может знать, ему даже как врачу толком не отвечают в той клинике.
Но одним утром мне вдруг звонят:
– Полина Волкова? Добрый день, это Анфиса, секретарь Игоря Толкунова, он временно исполняющий обязанности генерального директора, – я замираю с волнением. Этот человек будет заменять Илью? Они узнали про аварию и что он в больнице?
Предчувствие прошивает грудную клетку болезненным уколом.
– Да, я слушаю. Что случилось?
– Вы не выходите на работу уже очень долгий срок и не представили объяснения, Игорь Валерьевич просил передать, что ставит вопрос о вашем увольнении, так как вы, являясь ведущим дизайнером, срываете работу основного проекта компании.
Этого еще не хватало, я прикрываю глаза и пытаюсь взять себя в руки. Мало того что на место Воронова внезапно сел Игорь Толкунов, исполнительный директор компании, так еще и секретарша Ильи теперь на него работает.
– Погоди, Анфиса, я же на больничном, все официально оформлено. Позвони в кадры, я туда сообщила, что не смогла выйти в срок, потому что лежала в больнице.
Пульс уже подскакивает, стуча в ушах вместе со звуком голоса.
– Это не мое дело, я передала сообщение от Игоря Валерьевича. С кадрами сами разбирайтесь. Директор и так рвет и мечет, на него навалилось очень много новых обязанностей из-за отсутствия Воронова.
– Переключите меня на Игоря Валерьевича, я объясню ему лично причину своего отсутствия.
Я сжимаю зубы, уже готовая отвечать перед исполнительным раз ему вожжа под хвост попала на мне отыграться.
– У него сейчас совещание, и весь день расписан, не думаю, что он найдет время для персональных бесед с рядовым сотрудником, – объясняет, мягко «втаптывая» меня в ковер в кабинете Толкунова.
Рядовым? Я аж воздухом давлюсь от этого слова, но мне нельзя забывать, что особенной я была только для Ильи. Но все равно должность-то моя не рядовая!
За последние месяцы у меня возникло стойкое ощущение, что Анфиса меня недолюбливает за то, что я проводила столько времени с ее начальником. Может, это была некая ревность.
Толкунов же всегда держался со мной очень холодно, лишь в самом начале моей карьеры в компании пытался оказывать знаки внимания, но они быстро сошли на нет. А когда я занялась проектом Воронова, вообще стал будто бы меня сторониться.
Уж не знаю почему, учитывая, что с Ильей мы скрывали наши отношения. И очень тщательно.
Однажды Илья объяснил мне эту конспирацию тем, что служебный роман – это проявление слабости, а он не может себе позволить выглядеть слабым ни для подчиненных, ни для конкурентов.
Я тогда подумала, что это невероятно эгоистично, но он имеет на это право. А позже Илья добавил, что если про роман узнают, то это подорвет репутацию нас обоих. Про него начнут думать, что карьерный рост через постель это приемлемый путь внутри кампании. А про меня, что я добилась места ведущего дизайнера не потому, что мой проект победил на выставке и собственные профессиональные качества, а потому что я сплю с боссом.
Учитывая, что Воронову нужна была твердая власть, а мне дорога моя репутация, я была согласна на все.
Ведь он прав.
Страсть между нами не должна была превратить меня в «подстилку босса». Я бы этого не пережила профессионально, в наших кругах слухи ползут быстрей, чем плесень по необработанным стенам.
За это место я готова бороться зубами, потому что такой проект, как головной офисный центр Воронова – это путевка в жизнь для любого дизайнера. Главная звезда моего портфолио, которая откроет мне двери в высшую лигу.
Поэтому…
– Так запишите меня к нему на прием, не как рядового сотрудника, а как ведущего дизайнера приоритетного проекта! – повышаю голос, – если он так заботится о срыве работы, как он может уволить ключевого исполнителя?
– Полина, – снисходительно, – вы работали с Вороновым, у которого единственное оправдание невыполнения работы – смерть, а сами? Вы вообще в курсе, что Илья Андреевич попал в аварию и находится в больнице? Что сейчас за его жизнь борются врачи, а вы где-то там прохлаждаетесь на больничном?
Я устало накрываю ладонью глаза. Конечно, я в курсе, я сама в этой аварии чуть не погибла, и на борьбу за жизнь тоже успела насмотреться. Но я не могу сказать об этом, потому что скомпрометирую Илью.
Анфиса знала его рабочие планы и расписание, особенно то, что связано с нашим проектом, но поездки в другой город за психанувшей беременной женщиной в них не было. И сейчас не время этим козырять!
– Я не знала. Что случилось с Ильей Андреевичем? – игры наше все, притворство, маски. Сейчас не исключение.
– Насколько я знаю, он серьезно пострадал и даже был несколько дней в коме. Сейчас уже пришел в себя, но на восстановление уйдет время, мы не знаем, когда он вернется к работе, – говорит уже без вызова и с ноткой беспокойства, будто и правда ей нравился. – Поэтому ваш саботаж сейчас максимально неуместен, Полина! И разбираться вам придется уже с Толкуновым!
– Я поняла, Анфиса. Вы впишете меня в его график? Ради проекта Ильи Андреевича, найдете окошко?
Слышу чуть раздраженный вздох. Кому нравится, когда манипулируют чувствами?
– Впишу, завтра в два часа дня, чтобы как штык у него в кабинете. Не придете, значит, не сильно вам нужна была работа. Я солидарна с Ильей Андреевичем, уважительной причиной может быть только смерть.
– Спасибо за понимание, Анфиса. Я надеюсь, с Ильей Андреевичем все будет в порядке, – прикусываю на мгновение губу. Решаюсь, – я хотела бы передать ему презент со словами поддержки от себя и коллектива моего отдела. Вы не подскажите, в какой больнице он сейчас находится?
Если я поеду сегодня же в Москву, то нарушу все договоренности с Глебом и Русланом, они не скажут мне, где лежит Илья. Хоть так узнаю.
– Не подскажу, Светлана Юрьевна не уточнила даже мне.
– А Светлана Юрьевна это?.. – даже секретарша ее уже знает, а я все это время ходила в неведении? Ну, Воронов!
– Его невеста, – добавляет Анфиса, чтобы окончательно добить.
– Я поняла, спасибо еще раз. Я обязательно буду к назначенному времени.
Все-таки невеста? Не соврала?
Там, в больнице мне показалось, что она говорит мне это назло, чтобы побольней уколоть, потому что догадалась, что между мной и Ильей нечто большее, чем деловые отношения. Да и не выливают на начальника кофе с тестом на беременность в качестве «подсластителя», если ничего нет.
Она же стояла рядом в тот момент, не могла не увидеть тест.
Именно сейчас мне вдруг становится невыносимо интересно, как же Илья объяснил это ей? Что было? Еще одна сцена с гневом обманутой женщины? Ведь если Илья был и с ней все это время, значит изменял.
Мне изменял со Светой или Свете изменял со мной?
Господи, что-то ничего хорошего не выходит в любом случае.
После звонка мне становится совсем неспокойно, и я спускаюсь в ресторан, сейчас утро и народу очень мало, заведение больше подходит для обедов и ужинов, и это даже хорошо. Здесь в зале, который проектировала я, чувствуется какое-то спокойствие, я будто бы немного заряжаюсь энергией от кирпичных стен, темного, будто обгорелого дерева мебели.
Вспоминаю пожар, что здесь произошел, и тот факт, что Руслан был готов пожертвовать собой ради Тани, чудом не погиб от огня. А я…
Сажусь в самый уголок за маленький столик у окна, за стеклом мягко падает снежок.
Я обычная слабая, да еще и беременная женщина, мужчина которой сейчас в другом городе и под присмотром невесты.
Меня уже посещали мысли никогда не возвращаться в Москву, это было бы очень просто, отличный способ все забыть и избежать новой боли. Глупо воображать в нашей с Ильей истории хэппиенд.
Ничего не закончится так красиво, как мне мечталось во времена нашего романа.
Ни-че-го.
Но я поеду и буду бороться за себя и свое будущее. Потому что теперь я не одна, я мать и ответственность за ребенка нести мне. А у хорошей матери должна быть хорошая высокооплачиваемая работа, чтобы содержать себя и его. Свою карьеру я губить не намерена.
Поэтому жди меня, Игорь Толкунов.
Ищу в планшете, что принесла с собой, билеты в Москву на сегодняшний вечер или, в крайнем случае, на завтрашнее ранее утро. В последний момент замечаю, когда ко мне подсаживается Таня и ставит передо мной кружку с горячим какао.
– Я чувствовала, что ты не сможешь усидеть. Уже сбегаешь?
– Зря Рус на тебя так давит, – Таня отпивает из своей кружки какао, и я вижу в нем такие же воздушные зефирки, как у меня. Тоже тянет на сладкое.
– Он по-другому не умеет выражать свою любовь и беспокойство, – коротко улыбаюсь, – не волнуйся за меня. Я умею обращаться с тиранами, ты еще не видела, как я сбегала от него в первый раз.
– Он мне рассказывал недавно, – ее теплая улыбка заставляет еще немного оттаять мое сердце. После паузы спрашивает. – Ты ведь любишь его?
– Конечно, как можно не любить этого сверхответственного брутального пироманьяка! – смеюсь я, думая о брате, который уехал куда-то по делам ресторана.
– Да, – шире улыбается и опускает смущенно взгляд. Я прекрасно понимаю, за что она влюбилась в Руслана. – Но я не о нем. Я об Илье. Ты же в любом случае не смогла бы у нас остаться, я вижу, как тебя тянет к нему. Тебе физически плохо от одной мысли, что его могло больше не быть после этой аварии. Илья тебе дорог и не только потому, что отец будущего ребенка.
– А толку!
Я не выдерживаю и рассказываю ей про Светлану и все события с ней связанные. Не могу держать все внутри себя. Пусть это и нарушение договоренности о тайне отношений, но после предательства Ильи, я могу сделать себе послабление хотя бы перед самыми близкими людьми.
В них я уверена на сто процентов, никто ни меня, ни Илью не выдаст. Все останется строго между нами, даже несмотря на обещание Руслана прибить Воронова.
– Езжай, – Таня кладет руку на мою. – Руслан тебя все равно поддержит и с большой вероятностью сам отвезет. Куда тебе сейчас четыре часа в поезде трястись?
– Спасибо, Тань, – и вот мне опять хочется плакать, потому что теперь эти эмоции вообще не поддаются контролю. Гормоны меняют меня на глазах, я становлюсь совсем другим человеком.
Когда Руслан возвращается в ресторан, я сдаюсь ему с потрохами, что уезжаю, и отговаривать бесполезно. Таня была права, он принимает мое решение, пусть и ругается немного, но твердо заявляет, что повезет меня сам. На машине намного комфортней, чем на поезде.
Благодарности моей нет предела.
А перед самым отъездом к нам заглядывает Глеб, чтобы проводить меня.
– Ты упрямая, но я тебя понимаю, не слепой, – обнимает меня на прощание. Он мне очень помог. – Я пришлю тебе название и адрес клиники, куда положили Воронова. Надеюсь, тебе это поможет, а если нет, звони, найдем способ до него добраться.
– Я обязательно позвоню в любом случае, – крепко сжимаю в объятьях в ответ. – Спасибо тебе за все и… за Илью.
– Не забывай пить витамины и встань уже на учет к хорошему врачу! – звучит от него напутствие, за которое он получает воздушный поцелуй.
И вот после нескольких часов дороги в машине, за бесконечными разговорами с братом, мы, наконец, приезжаем в Москву. Она встречает нас легкой слякотью, здесь намного теплей, снег подтаивает, сквозь облака проглядывает солнце, играя в окнах высоток.
Ночуем в моей съемной квартире, и на следующий день Руслан опять сам отвозит меня на работу. Ему ужасно не хочется отпускать меня, но я уже не маленькая сестренка и должна разбираться со своей жизнью самостоятельно.
– Я заберу тебя вечером, а если освободишься раньше, позвони, – мы припаркованы на стоянке возле моего офиса, сидим в машине.
– Ты можешь уже возвращаться домой, – поворачиваясь к нему на сидении, прежде чем выйти.
– Как только буду стопроцентно уверен, что тебя не выперли незаконно с работы, – в суровом взгляде стальных серых глаз Руслана я все равно вижу беспокойство за меня.
– Не смогут, я беременна, меня нельзя просто так уволить.
– Мхм, рассказывай мне. Все, иди, пока я не развернулся и не увез тебя обратно.
Обнимаю его крепко и выхожу из машины. Надо мной возвышается старый офисный центр, из которого мы скоро обязательно съедем в новое здание. Как только закончим его внутреннюю отделку. Вздыхаю, как перед казнью…
Нет! Это будет не казнь! Битва за мое будущее, и я не собираюсь ее проигрывать! Я удержусь на этой работе!
Потому что, если ее потеряю, никуда на новую устроиться не смогу, кто же захочет брать молодую женщину в положении и не замужем? Это же стопроцентная гарантия, что она будет сидеть сначала в декрете, а потом на вечном больничном с малышом, потому что за ним некому больше смотреть.
Иду решительно в офис, поднимаюсь на верхний этаж, где в приемной Воронова сидит Анфиса, у которой я хочу уточнить, не поменялись ли планы Толкунова.
– Здравствуй, Волкова! Он тебя ждет! – не слишком вежливо приглашает меня и указывает на дверь кабинета Ильи.
– Здесь? Это же не его кабинет, – так, что-то мне не нравится идея Игоря занять место Воронова. – Я думала, он у себя работает.
– Игорь Валерьевич ждать не будет. Вперед! – подгоняет, не давая больше слова сказать.
Ладно. Стучусь и вхожу в высокую двойную дверь, в груди жаром вспыхивают воспоминания об Илье. Этот просторный офис с угловым окном на две стены так прочно ассоциируется у меня с Вороновым, я будто уже слышу его запах при первом же вдохе.
– Игорь Валерьевич?
У дальней стены боком к окну широкий рабочий стол без кресел для посетителей, Илья не любит, когда кто-то сидит перед ним. Для этого есть отдельное место с креслами и столиком у окна либо все посетители стоят перед столом по стойке смирно и отчитываются.
У меня со столом свои ассоциации. Оглядываю его гладкую как стекло поверхность, вспоминая каждый тот горячий миг, когда «наш рабочий день был окончен». И кресло…
В котором сейчас сидит человек, не имеющий права его занимать.
Широкое кресло с высокой спинкой разворачивается, и моему взгляду является Игорь Толкунов, мужчина не самой яркой внешности. По сравнению с выдержанной, но явной красотой Воронова, он вообще бесцветный.
Но это его бесцветность она холодная и гладкая, как отполированный металл. Очень светлые глаза – как у хищника или человека, который видит насквозь. Они не отражают тепла, только проверяют и оценивают.
Внешний облик отточен, подчеркнуто деловой: костюм сидит безупречно, будто сшит индивидуально. Чистые линии во всем – от стрижки до манеры держаться. Стерильный.
Он выглядит так, будто даже его эмоции продуманы заранее и вставлены в правильные места, как мебель в безупречный интерьер.
Скользит по мне взглядом от самых туфелек вверх, пока не останавливается на лице.
– Ну наконец-то, Волкова. Я уж думал, вы решили не возвращаться.
– Я вернулась, как только смогла, и у меня на то была уважительная причина. Экстренная госпитализация. – Говорю сдержанно, без эмоций. – Я сообщила о ней в отдел кадров, больничный у них в системе. Он, впрочем, еще не закрыт, но я готова приступить к работе.
– Работе? Над чем именно, Волкова? Над личным кабинетом Воронова? Пентхаусом для руководства? Дизайном, который вы с ним обсуждали и планировали наедине? – отчего-то делает ударение на последнем слове, и по моей спине бежит холодок.
– Я ведущий дизайнер проекта нового офиса компании, моя работа – создать пространство, которое отвечает нашим стандартам. Разве нет?
Толкунов ухмыляется, откидывается в кресле и сцепляет руки в замок на своем согнутом колене.
– Стандарты компании? Нет, Полина. Это были личные стандарты Воронова. А он, как ты знаешь, сейчас отсутствует. И пока его нет… этот проект заморожен. Мы сконцентрируемся на нижних этажах, которые будут сдаваться в аренду.
– Но я вернулась и продолжу работу, у нас уже утверждены сроки с подрядчиками. Вы не можете просто взять и заморозить мой проект! – не выдерживаю в конце. То он увольняет меня за срыв работы, то теперь сам все хочет заморозить. Чего добивается?
– Твой проект? Это проект компании. И да, я УЖЕ его заморозил. Потому что я исполняющий обязанности генерального директора, и пока Воронова нет на месте, все решения принимаю я. Желаете их оспорить? Или покинуть нас собственным решением?
Он бросает на меня испытующий взгляд. Ждет реакции, хочет увидеть разочарование, злость, страх? На что провоцирует?
Внутри меня все клокочет, я вскидываю подбородок.
– Воронову не понравится, что вы самовольно замораживаете часть уже запланированных отделочных работ. Вы же знаете, как он сильно был вовлечен именно в создание интерьера этих этажей.
– Вот именно! – резко подается вперед, – точно так же все встанет без самого Воронова. Но! Я не собираюсь рисковать репутацией компании, пытаясь довести до конца то, что начинал он. Вам хватило смелости представить проект его личного офиса на выставке, и теперь за ним внимательно следят все наши конкуренты и клиенты, включая потенциальных. Любая ошибка уничтожит нашу репутацию и репутацию Воронова в первую очередь. Уж лучше пусть проект ждет его возвращения.
Снова откидывается на спинку и тут же принимает спокойный, холодный вид, будто взял эмоции под контроль.
А вот мне становится понятна его мотивация, он сам боится испортить проект и остаться крайним, когда придется отчитываться перед Ильей. Это его способ прикрыть свой зад.
– Вы боитесь, что ошибки будут стоить ВАМ карьеры? Не беспокойтесь, я готова продолжить все под свою ответственность.
– Вот ещё! – перебивает меня. – Вас, Волкова я снимаю, с этого проекта на время заморозки и перевожу на отделку офисов под аренду.
– Что? Это же стандартизированные коробки в минимализме! Там же делать нечего! Мы только стажеров на них натаскиваем!
– Вы предпочитаете быть уволенной? – Толкунов говорит медленно и вполне серьезно, он ведь найдет способ меня уволить, если захочет. Не уверена, что даже беременность его смутит.
– Я предпочитаю выполнение трудового законодательства с обеих сторон. Я ничего не нарушила, все данные в отдел кадров были переданы вовремя! Увольнять меня нет причин!
Намеренно придерживаю информацию о беременности, как последний козырь.
– Полина, Полина, – вздыхает он и встает с кресла, медленно обходит стол, затем и меня. Словно акула вокруг своей будущей жертвы.
И только сейчас я понимаю, почему мне так сильно казалось, что Илья здесь, в своем кабинете. От Толкунова пахнет любимым премиальным парфюмом Воронова.
Но вот смешиваясь с ароматом тела, этот запах приобретает совсем иные оттенки. Более сладкие и в то же время чуть отталкивающие.
По коже пробегает волна мурашек, мне отчетливо теперь видится, как Толкунов мечтает занять место Ильи. Быть может, даже надеется, что по состоянию здоровья Воронов уйдет от дел, оставив управление компанией ему.
– У вас всегда есть варианты, – встает мне за спиной, и его голос я слышу у самого уха, чувствую дуновение дыхания на волосах.
– Какие? – сжимаю губы, стараясь не дышать с ним одним воздухом.
– Заняться в первую очередь дизайном моего… – делает паузу и понижает голос почти до шепота, – кабинета. Используя все ваши… таланты погружения в личность клиента.
Илья
Распахиваю входную дверь, и свет в прихожей тут же загорается. Мягко, чуть приглушенно, теплым оттенком подчеркивает рельефную декоративную панель из натурального дерева на стене. Смотрю на прожилки благородного старого дуба и не сразу понимаю, что не так.
Все не так.
Нет, квартира моя, прихожая все такая же, но свет изменился. Был холодным, белым, стал теплым, как послеполуденное солнце. И этот свет теперь подчеркивает красивые оттенки дерева, которые я раньше не замечал.
Почему?
Бросаю спортивную сумку на глянцевый гранитный пол, все блестит как зеркало, вычищено и натерто, клининг не зря получал свои деньги все это время. Я как минимум не вернулся в пыльную квартиру.
Не разуваясь, иду по просторному холлу и не могу отделаться от ощущения, что все изменилось.
Да какое, к черту, ощущение?
Из моей жизни выпали целых три месяца, а потом еще почти два я провалялся в больницах и на реабилитации. Я не был здесь очень давно.
Катастрофически давно!
Все реально изменилось.
И нет.
Как я устал, что каждое мгновение настоящего заставляет плыть мой изнасилованный терапиями мозг. И чем дальше, тем вопреки прогнозам, совсем не лучше. Я застыл в той же точке.
Поэтому и сбежал из больницы, пока врачи не предложили мне диагностическое вскрытие черепной коробки. Потому что все остальные более щадящие способы лечения они уже испробовали, на мне, как на лабораторной крысе уже ставят эксперименты.
За что я только плачу деньги?
Сегодня я решил, что с меня хватит, встал и ушел.
Надеялся, что вернусь в привычную жизнь и настроенную мной лично обстановку квартиры и мне станет легче. Вот моя любимая квартира на верхнем этаже высотки точно не должна была поменяться, она неизменна, незыблема как кусок гранита, которым устлан пол. Я уехал из нее и в нее же вернулся.
Как только я вернусь на работу, все окончательно встанет на свои места.
«Добрый вечер, Илья. Включаю вечерний сценарий» – здоровается из скрытых динамиков ассистент системы «Умный дом». Спроектирована и настроена лично для меня, миллион датчиков и вип-опция – голосовое управление и искусственный интеллект «Дворецкий».
Свет провожает меня по квартире, плавно загораясь в каждом новом помещении, которое я осматриваю, чтобы состыковать, наконец, себя с реальностью. Мне дико этого не хватает.
Машинально прохожусь взглядом по гладким серым стенам, потом стеклянной перегородке, отделяющей холл от гостиной. Мягкая мебель за ней все та же, вспыхнувший газовый камин за защитным стеклом переливается красно-оранжевыми язычками пламени, окна с видом на вечернюю Москву прозрачны как воздух.
Все знакомое, будто я вчера ушел. Но в то же время все равно что-то не так.
Эти ощущения, не могу поймать их. С момента, как проснулся после многонедельного полукоматоза, не могу понять их природу. Кроме логически обоснованного отсутствия памяти о целом пласте своей жизни.
«Температура в квартире двадцать два градуса. Желаете включить музыку? Плейлист для отдыха.»
– Да, включи, – отвечаю на автомате, потом, как в детской головоломке, ловлю отличие, которое не сразу заметил. – Стоп, почему температура двадцать два градуса, а не девятнадцать?
Я всегда любил прохладу, она активизирует работу мозга и тела, не дает слишком сильно расслабиться.
«Настройки изменены. Понизить температуру до девятнадцати градусов?»
– Нет, оставь, – Почему-то есть ощущение, что так и должно быть. Расстегиваю молнию на спортивной толстовке, стягиваю ее и швыряю на диван в гостиной, куда вошел. Тепло добавило что-то… может быть, уют. Опять что-то неуловимое. – Когда я сменил настройки?
«Настройка базовой температуры изменена двадцать шестого января».
– Я изменил?
«Да».
Плюхаюсь на мягкий диван и устало тру лицо ладонями, кажется, теперь это ощущение меня будет преследовать до конца жизни, пока я не смирюсь. Каждый божий день я обнаруживаю какую-нибудь мелкую деталь, которая изменилась за эти месяцы.
Проще всего это было переживать в больнице, пока я совсем хреново себя чувствовал, обкололи транквилизаторами, чтобы не переживал и мне становилось все безразлично.
Посмотрите картиночки, это вернет вам память.
Нет.
А давайте массаж, ноотропы и витаминчики.
Нет.
Может жахнуть вас электрическим током? А еще лучше гипноз, вытащим воспоминания из вашего мозга чайной ложечкой.
К черту!
Хотите поговорить об этом на кушетке психиатра?
Я. Хочу. Вернуть. Мою. Жизнь!
Невозможно описать другому человеку то, что я чувствую, что я осознаю каждый чертов день. Моя жизнь – это как сломанная версия матрицы, в которой не можешь понять, что не так. Но везде глюки и сбои.
Или как мне пришла в голову недавно аналогия – очень кривой монтаж фильма, когда кинопленку разрезали и склеили, но так криво и неумело, что это обрубленный, ничем не объясненный переход кадра от октября в февраль.
Даже без титров.
Все, что я помню, это как ехал на машине с выставки, меня подрезала какая-то спортивная тачка, заставив резко вильнуть в правый ряд и…
И я просыпаюсь на больничной койке в реанимации, а врач говорит, что уже наступил следующий год. Три месяца прошло одной секундой!
Я едва моргнул от встречных фар!
Откидываюсь на спинку дивана, запрокидываю голову и закрываю глаза. Психиатр рекомендовал цепляться за каждое даже самое легкое воспоминания и пытаться раскручивать его как нитку с клубка.
Я цепляюсь за встречные фары и… все, что мое тело может мне преподнести, это ощущение переворота. То самое тошнотворное, когда внезапно оказываешься вверх ногами, и желудок подскакивает к горлу.
Каждый раз после этого мутит и начинает болеть голова.
Машинально начинаю массажировать виски короткими круговыми движениями. Вслушиваюсь в музыку, пока органы зрения «отключены».
– Фред, это не моя музыка. Что это за плейлист? – звуки очень приятные, плавные, но ритмичные, какой-то электронный амбиент с налетом инструменталки. Где мой джаз?
«Желаете сменить плейлист? Или откатиться к предыдущей версии плейлиста для отдыха?»
– Когда я поменял плейлист? – сажусь и открываю глаза, передо мной камин и на полу перед ним лежит ковер. Маленький, но пушистый.
Его здесь не было. Почему я не обратил на это внимание, сразу, как вошел? Кто положил этот мохнатый кошмар перед камином? Зачем? Что это за пошлятина?
Моргаю от внезапного флешбэка, головная боль прибавляет пару децибел.
«Плейлист изменен четырнадцатого декабря».
– Я сменил?
«Да».
– Фред, что я еще сменил в период с октября прошлого года, до февраля этого? – ассистент должен вести журнал, может, что-то удастся восстановить и в моей поломанной памяти.
«Вы изменили мое имя, Илья. Я теперь Федор. Вернуться к изначальной настройке «Фред»?»
– Федор? – недоуменно поднимаю брови. С какого перепугу я переименовал ассистента умного дома в Федора? Что за чертовщина со мной творилась в это время? Я что, забухал?
– В честь первого в истории гуманоидного робота космонавта? Да про него уже все забыли!
«Уточнить в Википедии?»
– Не надо, – отмахиваюсь, – составь список всех внесенных изменений с октября по февраль и отправь мне на электронную почту отчет.
Я два года жил в этой квартире с момента ее покупки и отделки, содержа ее в идеальном порядке и стабильной неизменности. Каждый предмет здесь лежал на своем месте, каждая мелочь имела значение. А сейчас тут, будто домовой завелся или у меня была какая-то причина вносить изменения.
Что у меня изменилось?
Встаю и иду на кухню, там идеальная чистота, в холодильнике пусто, но это только потому, что меня не было дома почти два месяца, все выбросили. А о своем возвращении я никого не предупреждал, иначе помощница по дому закупила бы мои привычные продукты.
С маниакальной решимостью начинаю распахивать тяжелые дверки кухонных шкафов, у одного из них замираю. На черной поверхности полки стоит ярко-синяя прозрачная кружка с множеством граней, будто сапфир.
Ее здесь не было.
Я купил себе новую кружку? Мне подарили? Почему я не выбросил этот безумный подарок? Он не в моем вкусе. Вся моя посуда однотонная и никаких ярких цветов. А эта… чуть качаю головой, чтобы увидеть, как преломляется свет.
Еду крышей.
– Я еще и чай начал пить? Фр… Федор? В заказах продуктов с октября прошлого года есть чай?
«Нет. Чая в списках продуктов нет».
Где мои транквилизаторы?
Захлопываю шкаф и иду в большую ванную комнату, она в моей спальне, любимая и самая часто используемая, здесь ослепительно-белая ванна между черными стенами и панорамным окном. Тропический душ прямо из потолка, на стене водопад, на рейлинге… Полотенца!
Их больше!
И в каменном стаканчике возле раковины две щетки!
ДВЕ!
Пячусь в комнату. Я живу не один?
Как это возможно?
Разворачиваюсь в спальне, оглядываюсь, будто меня загнали в угол и вот-вот прикончат. Пульс разгоняется как болид Формулы-1, в висках стучит.
Что? Что еще? Где могут быть улики?
Кровать такая же, постель моя, подушки идеально ровные, как я и люблю. Стол, книги на полках. Растение у окна. Ковер. Комод…
На комоде!
Подхожу и беру с темной лакированной поверхности обожженного дуба маленький квадратный флакон. Духи. Смотрю на них, боясь моргнуть. Это ведь не галлюцинация.
В моем доме не живут женщины. И не забывают свои вещи. Даже Света! Никогда! Она знает, что я это терпеть не могу! Здесь всегда идеальный порядок!
Медленно подношу ближе флакон и поднимаю колпачок, вдыхаю.
Меня бросает в жар, перед глазами пятна, сердце колотится, а в паху тяжесть, будто тело реагирует раньше мозга. Как у животного реагирует, я в стойке и хочу найти свою добычу.
Тяжело опираюсь на тумбочку. Я не помню этот аромат, а мое тело помнит и это невыносимо, будто мое сознание периодически выходит погулять, не оставляя никого дома.
Да выпустите меня уже из гребаной матрицы!
Флакон со стуком возвращается на место, будто если я не трону этот новый порядок, он меня пощадит и не будет терзать своей неправильностью. Не знаю зачем, открываю верхний ящик комода, там я обычно храню…
Белье?
Женское!
Маленькие прозрачные трусики, кружева. Рука сама тянется, и я даже знаю, какие они на ощупь. Возбуждающе мягкие и приятные. Плыву дальше по обжигающим волнам. Разбудите меня.
И это не трофей. Трофеи у меня лежат в другом месте, в гардеробной комнате для них отдельный ящик, точней уже два. Это… другое.
Берусь за виски. Может, все-таки согласиться на гипноз?
Нет, я понимаю, что у меня в доме завелась женщина, другого объяснения всему этому безумию не найти. Не полтергейст же в конце концов.
«Илья, у вас гости. Светлана у дверей. Впустить?» – слышится бестелесный голос сверху.
Может это и есть ответ?
– Впусти!
Спешу в прихожую, где Света уже ставит сумочку на консоль.
– Илья! – сразу же, как видит, всплескивает руками, – мне позвонили из клиники и сказали, что ты просто ушел. Сбежал, не закончив сеанса с доктором Гольдбергом! Почему ты дома?
Я даже не слушаю ее вопросы.
– Свет, скажи мне сразу, это ты со мной живешь?
Она замирает на мгновение, чуть хмурится.
– Лана, – поправляет в который раз свое имя, – ты же зовешь меня Лана, не помнишь?
Лана? В тысячный раз перекатываю имя на языке, что-то в нем не так.
– Лана, когда ты ко мне переехала? Почему ты не сказала мне об этом в больнице?
– Я надеялась, что ты и сам вспомнишь. Постоянно давала тебе подсказки, – сразу же льнет ко мне, скользит руками на плечи. – Мне так хотелось, чтобы ты вспомнил обо всем сам. Это ведь так важно для нас обоих.
– Что именно? – я начинаю раздражаться, но не понимаю почему.
– То, что мы давно живем вместе, – приближается к моему лицу, но я в последний момент чуть отворачиваюсь, чтобы она скользнула губами по щеке. Вздыхает возле уха, – мы ведь с тобой помолвлены.
Помолвлены.
Да.
Да, похоже, это и есть те недостающие пазлы.
Да?
Илья
Наконец, я возвращаюсь к привычной жизни, серый костюм и черная рубашка ощущаются второй кожей, любимые часы приятной тяжестью обнимают запястье. Снаружи я почти такой же, как и раньше, даже волосы подстрижены, волосок к волоску. Короткая ухоженная щетина покалывает кончики пальцев, когда я в задумчивости тру подбородок.
Черный седан премиального такси везет меня в офис, объезжая утренние пробки, по дороге я листаю в телефоне скопившуюся за несколько дней почту. Еще будучи в больнице, но как только я начал нормально соображать без риска потерять сознание от головной боли, вызвонил всех руководителей и назначил им отчетность о текущей работе на регулярной основе.
Мне на корпоративную почту.
Я должен знать обо всем, что происходит, хотя бы в укороченной версии.
А сейчас на совещании получу расширенную.
На экране смартфона всплывает звонок от Ланы, я тихо ушел утром, даже не думая ее разбудить. Все же пока не могу свыкнуться с мыслью, что она живет со мной. Есть в этом что-то противоестественное. Воспринимаю ее инородным телом в сбалансированном организме моей квартиры, она как заноса в пальце, засела глубоко под кожей, но все равно не стала ее частью.
Быть может, на это потребуется больше времени, чем Лана рассчитывает.
Я дал своему сознанию и телу шанс прочувствовать нашу близость, вспомнить, каково это находиться постоянно рядом с ней, но… Вышло что-то невразумительное, мой «иммунитет» все еще не готов впускать ее.
Мы легли спать в одну кровать, чистые после ванны, усталые, близкие и теплые. Даже почти без одежды, но… на этом все и закончилось. И ни разу за длинную, почти бессонную ночь у меня не возникло желание разбудить ее и взять горячую и сонную в качестве собственного снотворного. После секса я всегда отлично сплю, а учитывая период вынужденного воздержания в больнице, я должен был быть голодным, как полярник после полугодовой экспедиции в мужской команде.
Но нет, вырубился просто от усталости, чтобы вновь утонуть в преследующих меня кошмарах. Но даже во снах ко мне ничего не возвращается, потому, что я их забываю, как только открываю глаза.
Как я мог забыть, что мы с Ланой помолвлены? Я ведь сделал ей предложение еще до Нового года, она мне даже кольцо показала и именно такое я бы и купил. Но я этого не помню!
Пустота. Ничего не шевелится внутри меня при взгляде на крупный бриллиант, изящно обрамленный золотом, идеально сидящий на пальце Ланы.
Я его будто бы сам не надевал.
Мне нужно время, которого у меня нет. Чем дальше отодвигается точка отсчета амнезии, тем сложней что-то восстановить.
Нейропсихолог сказал, что есть некоторая вероятность, что память не восстановится никогда. Так и останется этот пробел, с которым придется смириться и принять как неизбежное.
И сейчас у меня, похоже, фаза гнева в принятии этого неизбежного!
Отрицание я переживал два месяца в больнице. Хватит с меня этих игр разума!
Старая застекленная, скучная высотка-брус в центре города еще раз напоминает мне, как важно поскорей закончить новый головной офис в построенном здании и перевезти туда компанию. Там предусмотрено все: удобство, пространства, много света и современных коммуникаций, вместо антиквариата периода массовой застройки типовыми коробками, когда резко вырос спрос на бизнес-центры.
Правда Толкунов так и не смог вменяемо объяснить, почему работы по отделке этажа руководства в новом здании отстают от графика.
Катастрофически!
Тону с головой в письмах и отчетах в телефоне, пока водитель внезапно не открывает мне дверь. Мы приехали.
Не успеваю выйти, как мне снова звонит Лана, решаю в этот раз не сбрасывать звонок.
– Илья, ты же должен был поехать на прием к Гольдману, где ты? Он звонил и спрашивал, сказал, что не отвечаешь на его звонки, – ее голос обеспокоенный, что она так за мозгоправа-то переживает? Или за меня, что так ничего и не вспомню?
– В рабочее время мне некогда с ним разговаривать, перенеси мои сеансы на вечер. А лучше вообще отмени, что-то я устал от его голоса в моей голове.
– Нет. Отменять нельзя, ты только начал курс! И вообще, ты не должен был так рано возвращаться к работе, ты еще не готов! – и ведь не жена еще.
– Я решаю, когда я готов, – произношу, стоя недалеко от стеклянной входной группы, а сам слежу взглядом, как подъезжает еще одна машина, открывается дверь и выходит Толкунов собственной персоной. Отлично!
Задам ему пару вопросов вне совещания. По-приятельски, так сказать.
Не то чтобы он мне друг или даже приятель, но мы прохладно делаем вид, что это так. Обоюдное, но очень удобное лицемерие.
– Я понимаю, что ты сам все решаешь, но я беспокоюсь о твоем здоровье, – продолжает Лана, – и не только физическом, что почти полностью восстановилось, но и психическом…
Теряю нить ее монолога, потому что Толкунов протягивает руку, чтобы помочь кому-то выйти из его машины и это… Волкова!
Я чувствую, как меня заливает жаром, тяну ворот рубашки, хоть он меня совсем и не душит, две верхние пуговицы расстегнуты.
А она благодарит его, мягко улыбается, встает во весь рост. Облегающее светлое платье по колено и сверху бежевое пальто колокольчиком делает ее на фоне Толкунова такой… несопоставимой с этим сухарем в темно-сером, как мокрый асфальт костюме.
И он ей улыбается.
С-с-су…бординации никакой!
– Илья? – раздается в ухе, и я вспоминаю про телефон и Лану.
– Я сам тебе позвоню, когда буду свободен, не названивай мне в рабочее время.
– Какое рабочее…
Сбрасываю звонок и иду за своими исполнительным директором, на минуточку, и ведущим дизайнером. До самой раздвижной стеклянной двери его рука парит возле ее талии, будто вот-вот обнимет, прижмет к себе и…
И что?
Что, Воронов?
Черная дыра в моем сознании проглатывает вопросы и даже эха не возвращает.
Что? Что?
Будет Толкунову выговор за нарушение служебной этики!
Стоило мне ненадолго приболеть, как он уже ухлестывает за МОИМ дизайнером?
В холле бизнес-центра на мгновение теряю их из виду, замечаю в последний момент у лифта, но почему-то только Игоря. Он тоже меня видит и сразу же меняется в лице, выглядит растерянно, но глаз от меня не отводит. Сюрприз! Не ждал что ли?
И это странно, учитывая, что я заранее оповестил всех о совещании.
Так чего мы нервничаем?
– Илья! – радушно тянет руку, чтобы поприветствовать. Жму чуть сильней, чем положено, хотя объяснить причину этой внезапной неприязни не могу. Ни один мускул на его лице не вздрагивает. – Приятно видеть тебя в добром здравии! Как самочувствие?
– Прекрасно! – отрываю руку, а сам быстро ищу взглядом Волкову, ее нет перед лифтами, здесь собралась уже приличная толпа, сейчас самый час пик, начало рабочего дня. Здание спроектировано плохо, количества лифтов недостаточно, всем приходится стоять или идти по лестнице.
– Ты бы предупредил заранее о совещании, мы бы успели подготовиться к докладам более основательно, – с легкой усмешкой вещает Игорь, но я чувствую, что попытка перевести все в шутку ему дается плохо. Он реально нервничает, будто есть что скрывать. – Сейчас все топы слепят что-то на коленке и будут…
– В том и соль, Игорь, – прерываю его, – чтобы никто ничего не успел попрятать. Начальник я или нет? Внезапная проверка – мой маленький личный кайф, – криво улыбаюсь и ловлю его на том, что тоже ищет взглядом кого-то в фойе.
Волкову?
Подходит второй лифт, и он уже свободней первого, что мы пропустили, Толкунов показывает мне жестом в открывшиеся двери, киваю, чтобы сам заходил. Не знаю почему, но торможу в дверях, чтобы лифт не уехал.
Так надо!
И да, вот и она, несется от киоска кофейни с парящим большим стаканом. В офисе что, кофе закончился?
Но не могу отчего-то оторвать взгляда от того, как развиваются ее блестящие шоколадные волосы. Эти красивые волны, шелковые на ощупь.
Двери лифта закрываются, и я ставлю руку на створку, чтобы заблокировать. В последний момент Волкова поднимает взгляд от стакана и замирает.
Глядит на меня во все свои огромные светлые глаза с длиннющими ресницами. Иногда серые, временами голубые, а сегодня как небо сквозь облачную дымку.
– Илья…
– Полина! Вот ты где! – влезает Толкунов со своей репликой, и я отхожу в сторону, чтобы пропустить своего дизайнера в лифт.
Мы едем на самый верх в замкнутом пространстве, а мне становится невыносимо душно. И совсем не потому, что на весь лифт пахнет горячим шоколадом из стакана Волковой, а потому что она изо всех сил старается не смотреть на меня.
– Илья Андреевич, – размораживается через пару этажей, – мы так рады вас видеть, весь коллектив ужасно соскучился. Так хорошо, что вы, наконец, поправились и вернетесь к работе, – а слова такие картонные, улыбка натянутая.
– Спасибо, – выходит у меня сухо. Не могу шевельнуться, я плыву в каком-то ароматическом трансе между шоколадом и запахом ее духов. И не пойму, чего мне хочется больше, выпить этот шоколад или…
– Полина, – вновь врывается в мою сладко-тягучую реальность Толкунов, – тебе же нельзя шоколад!
– Можно, – опять прячет от меня взгляд, а вот на Игоря смотрит вполне спокойно, – в качестве источника магния. Видимо мне его очень сильно не хватает.
– И эндорфинов, – почему-то говорю я.
Волкова застывает, смотрит на меня, в глазах буря эмоций и ни одной на лице. Что я не так сказал? Откуда я вытащил эту фразу?
Чтобы разбить неловкий момент, Полина отпивает из стакана обжигающий напиток, а я вдруг пригораю взглядом к ее покрасневшим от этого легкого ожога губам.
Звенит лифт, прибывший на этаж, и Волкова исчезает первой, коротко пробормотав «извините».
– Увидимся на совещании, – Игорь так не спешит, выходит вместе со мной. – Хоть десять минут на подготовку. Я тебе писал, что у нас перестановки в руководстве отделов?
– Дизайнеров? – смотрю в спину удаляющейся Волковой. Что-то с ней не так. Не пойму, что изменилось.
– Что? Нет, – ловит мой взгляд, – в финансовом и продажников. Я провел оптимизацию и выявил слабые звенья в управлении.
– Оптимизация – это хорошо, но не забывай, Игорь, что от таких вещах мне нужно сообщать до факта увольнения ключевых сотрудников, а не после.
Встаю посреди коридора, ведущего к нашим кабинетам, но Толкунов явно собирается не в свой, все его тело повернуто и тянется в другую сторону. Опять к Волковой?!
– Да, конечно, но ситуация была критическая, выявились серьезные проблемы с новой кредитной линией, а продажники вообще провалили месячный план.
– Оставь хоть что-то для совещания, – хлопаю его по плечу. Вечно он пытается пролезть ко мне не стандартным путем «руководитель-подчиненный», а по приятельской дуге. – А после него задержись на пару слов о деловой этике и недопустимых в офисе отношениях с подчиненными.
Толкунов застывает, взгляд меняется, отливая сталью. Он прекрасно понимает, на что я намекаю, и этот факт меня невероятно злит. Это ведь подтверждение, что у него… реально интрижка!
С Волковой!
Иначе не пялился бы так на нее в лифте, будто сожрать хочет тот самый горячий шоколад с ее губ!
– Илья, – нервно облизывается, – как другу тебе скажу. Это не недопустимые отношения. Все намного серьезней, – стоим минуту или вечность друг напротив друга, не отрывая взглядов. Я впитываю эти слова, и они как керосин в губку – насквозь! Только поднеси спичку… – Я женюсь.
Илья
Иду в переговорную, отсчитывая шаги. Мне нужно на чем-то сконцентрироваться и войти в рабочий режим. Но после брошенной Толкуновым информационной бомбы я почему-то до сих пор не могу прийти в себя. Он женится.
Видимо, я зря бросил пить успокоительные таблетки, что выписал мне Гольдман, без них я тут же пошел в отрыв, мои эмоции носит по такой широкой шкале, что мне самому некомфортно. Я теряю контроль над своим телом и происходящими в нем процессами.
Это недопустимо.
И причин для этого нет!
Заряжаю кулаком в стену возле двери переговорной и резко врываюсь в просторный зал с длинным столом и интерактивными экранами с обоих его концов.
Все кресла заняты, кроме одного. Топ-менеджмент собрался, чтобы ввести меня в курс дел лично, а также посмотреть мне в глаза и честно сказать – мы в заднице.
Потому что они в заднице!
Прохожу к своему креслу во главе стола, но не сажусь.
– Давайте сразу к делу. Я не намерен терять время на лишние разговоры. Последние два месяца в компании царил хаос. Сроки провалены. Финансовые отчеты плачевные. Ожидаемый доход ниже прогнозируемого. Кто мне это объяснит?
Обвожу собравшихся взглядом, мысленно срезая головы острым лезвием. Потом смотрю на каждого по отдельности по несколько секунд. Пауза затягивается.
– Начнем с финансовых показателей, – сам разрываю повисшую тишину. Смотрю на новое лицо за столом, этот тот самый руководитель финансового департамента, которого заменил Толкунов без моего ведома. На вид мужик серьезный, нужно будет пробить его опыт работы.
– Илья Андреевич, – выпрямляется он, – приятно познакомиться, Петр Молотов, – кивает коротко и тут же переходит к делу. – В связи с заморозкой ряда объектов, выявленными проблемами с новой кредитной линией, а также пересмотром бюджета мы были вынуждены оптимизировать некоторые расходы.
– Оптимизировать? – поднимаю бровь, сажусь и медленно листаю в планшете отчеты, отправленные мне топами, финансовый – один из первых. – Вы называете недополученные семь процентов от запланированной прибыли «оптимизацией»?
– Это временное явление.
– Временное явление, которое в ближайшие месяцы выльется в чертов провал. Я не намерен покрывать за счет прибыли чужую некомпетентность. Подготовьте развернутый отчет по всем затратам и альтернативные пути восстановления показателей. Завтра к девяти утра.
– Понял.
– Дальше… – смахиваю с экрана финансовый отчет, не успеваю вникнуть в следующий, как распахивается дверь.
– Прошу прощения! – слышу знакомый запыхавшийся голос, и меня едва не подбрасывает в кресле. Что за реакция, черт ее возьми?
– Волкова! Вы опоздали на совещание руководства, о котором вас оповестили заранее! – не могу сдержать раздражение, но взглядом прилипаю к тонкой фигурке в обтягивающем платье цвета слоновой кости.
– Еще раз извините, форс-мажорные обстоятельства, пришлось срочно решать проблемы на объекте. Больше не повторится, могу я сесть?
– Сядьте, – выбрасываю из себя слово, по моей спине идет волна жара от того, что я вижу. Ее лицо чуть раскрасневшееся, глаза блестят, губы такие налитые и полные, но не это приводит меня в состояние необъяснимого шока.
У нее живот!
И это не полнота! Волкова все так же стройна, как я ее помню, но она… БЕРЕМЕННА!
– Прошу, Полина Александровна, – возле свободного кресла материализуется Толкунов, чтоб ему гореть в аду, и вежливо помогает Волковой усесться. Подвигает кресло к столу, мимолетно, едва заметно касается ее руки. – Все в порядке, – тихо говорит ей.
А меня внутри обжигает напалмом, внутренности полыхают, как вьетнамские джунгли. Нихрена не в порядке!
Мне не показалось, она действительно ждет ребенка!
И как только садится, Волкова, конечно же, кладет руку на свой небольшой пока, круглый животик, как это делают все будущие мамочки. Нежно и заботливо.
Толкунов…
Это на ней он собрался жениться?!
Взгляд машинально падает на ее руку, на безымянном пальце кольцо, тонкое ажурное золото. В красивый узор вплетены несколько небольших, но очень чистых бриллиантов.
Все действительно серьезней некуда…
– Продолжим! – вырывается из меня резче, чем следовало бы, и все собираются.
Я спрашиваю и выслушиваю других руководителей отделов, которые по очереди коротко озвучивают самые важные показатели и динамику. Слушаю и не могу толком сосредоточиться, у меня подскочило давление и теперь пульсирует в висках, плавно превращаясь в головную боль, от которой мне тоже было так непросто избавиться.
Но черта с два я вернусь домой в кроватку «болеть» дальше. Без меня тут все начинает разлагаться со скоростью трупа в теплой водичке.
Особенно моральный облик руководства!
Испепеляю взглядом Толкунова, который тоже не слушает доклад руководителя транспортного отдела, а облизывает взглядом Волкову. Вот она как раз выглядит серьезной и что-то листает в своем планшете, с моего места я вижу, что это чертежи и после них таблицы смет.
Хоть кто-то работает.
Но… черт!
Меня затапливает невыносимое и необъяснимое ощущение предательства, которое случилось, пока я был в больнице. Будто ударили лежачего и продолжают бить ногами в живот, пока я не могу встать.
Скребу неосознанно ногтями край планшета, и это перелистывает на следующий отчет. Дизайнерский!
– Теперь к самому интересному, – принудительно заканчиваю нудный отчет транспортника. – Мой кабинет и этажи для руководства в новом здании.
Поднимаю тяжелый взгляд на Волкову.
– Кто может мне внятно объяснить, почему работы заморожены?
– Мы решили приостановить его до вашего возвращения, так как без вас… – начинает Толкунов, хотя вопрос я задал не ему. Защищаешь, да?
– Мы? – прищуриваюсь. – Разве не я принимаю решения о своих объектах?
– На тот момент это казалось самым логичным, – спокойно смотрит на меня Игорь, слишком уверен в своей правоте.
Перевожу взгляд на Волкову и жду ответа. Она выглядит напряженной, но уверенной в себе, хотя видно, что изо всех сил скрывает эмоции.
– Илья Андреевич, проект был утверждаем и полностью готов к реализации, но в связи с вашим отсутствием и сменой приоритетов руководство решило, что он может подождать, – отвечает недрогнувшим голосом и смотрит прямо в глаза.
– Руководство решило? – коротко, недобро усмехаюсь, теперь пристально смотрю на Толкунова. – Это ваше решение, Игорь?
– Оно было обоснованным. Вы курировали его лично.
– Проект немедленно разморозить. В работу – с сегодняшнего дня. Полина, вы готовы приступить? – даже слушать больше ничего не хочу.
– Да, – спокойно отвечает она, но глаза блестят, за ними я чувствую массу подавляемых эмоций.
– Хорошо. Работы должны быть завершены до вашего выхода в декрет.
Полина замирает, шире распахнув глаза. Толкунов хмурится. Остальные руководители молча переглядываются.
Я не собираюсь оправдываться не перед кем из них.
– В чем дело? – обвожу взглядом притихший народ. – Или мне теперь нужно объяснять очевидные вещи?
Взгляды машинально прыгают на Волкову и ее заметный животик. Никто не испытывает больше иллюзий.
– Волкова, я в чем-то не прав, что вы на меня так смотрите? Готов выслушать версию ведущего дизайнера, которая планирует оставить основной проект компании по состоянию здоровья задолго до его завершения.
– Простите, это… просто неожиданно, – вот теперь она растеряна, и поднятая броня хладнокровности больше не работает. Я бы сказал уязвима. – Мы можем обсудить это не на совещании?
– Илья Андреевич, – опять вступается Толкунов.
Я резко встаю со своего места.
– Все свободны, Толкунов в мой кабинет, Волкова в приемную и ждать, когда я вас вызову.
Я покидаю переговорную быстрым шагом и не могу понять, что так сильно меня подгоняет. Я недавно размышлял о гневе и том, что это фаза принятия моей амнезии, но, как оказалось, эта неконтролируемая злость имеет много разных оттенков.
И мне невероятно сложно сейчас этим управлять.
Врачи говорили мне, что это ожидаемые последствия травмы головы и амнезии, что меня ждут перепады настроения, повышенная вспыльчивость и раздражительность, а, возможно, даже депрессия. Но это все казалось бредом перестраховывающихся медиков.
Но как вижу, это не так.
Мне реально хочется всех казнить без единого помилования даже по состоянию здоровья или беременности.
Особенно беременности!
– Анфиса, – влетаю в свою приёмную, – до обеда меня не беспокоить. А еще закажи мне медикаменты, я пришлю список. Срочно.
– Да, Илья Андреевич, – подскакивает с места, – что-то еще? Может, кофе? Или воды? – она, похоже, видит мое состояние.
– Воды, кофе, Толкунова, потом Волкову и никого больше ко мне не пускать. Записывай всех на завтра, я буду работать с отчетами.
В кабинете заставляю себя выдохнуть, здесь спокойно и привычно, моя обжитая рабочая зона, тишина, бутылка с выдержанным алкоголем в скрытом барном шкафчике.
Сейчас утро, но я наливаю себе на пару глотков в низкий стакан и опрокидываю в рот все сразу. По пищеводу течет жидкий огонь и присоединяется к напалму внутри. Нихрена не помогает.
Какого черта со мной творится?!
– Илья, – в дверной проем стучится Игорь и тут же закрывает за собой дверь.
– Садись, – кидаю ему коротко и сам усаживаюсь в свое президентское кресло, эргономичный податливый материал тут же подхватывает изгибы моей спины, заставляя расслабиться. – рассказывай, как ты докатился до жизни такой?
– Ты работал с Волковой над дизайном твоего кабинета, был вовлечен полностью в процесс, утверждал все правки, ездил с ней на выбор материалов. Как я мог позволить продолжать в твое отсутствие? Ты бы сам меня же и вздернул за подобное, когда вернулся. Рассуди, ведь это так.
– Допустим, – сцепляю пальцы в замок. В этом он, конечно, прав. – И чем же занялась Волкова по твоему указанию после заморозки ее основной работы? – я уже знаю ответ, но мне нужно, чтобы он сказал это сам.
– Моим кабинетом, – поджимает губы и в глазах его упрямство. – Чтобы не сдвигать все сроки, а просто поменять местами порядок работ. К тому же его дизайн она тоже разрабатывала сама.
– И ты аналогично полностью погрузился в этот проект? – поднимаю цинично бровь. Погрузился он. Ага. В Волкову он погрузился!
– Мы работали с Полиной очень слажено и продуктивно, – на последнем слове я едва заметно морщусь, потому что моя больная фантазия решает подкинуть мне картин этой продуктивной работы. – И поэтому я хотел бы закончить работы до начала…
– То есть твой кабинет будет закончен первым? – перебиваю.
– Это целесообразно, оптимизация сроков работ и уменьшение потерь от неустоек.
– Игорь, – произношу медленно. – Этот проект взял приз на выставке. Мой кабинет и весь этаж руководства компании. Полностью. За ним следят конкуренты, репортеры и блогеры, вся наша компания следит. И твой кабинет должен предстать перед всеми первым?
Я слежу за тем, как до Толкунова, наконец, доходит, на что он покусился. А ведь не глупый мужик, почему он внезапно посчитал, что главная витрина моей компании может быть оформлена им по его разумению?
Этот офис должен был стать визитной карточкой всего моего бизнеса! А мог превратиться в доску моего позора и унижения!
– С сегодняшнего дня твой кабинет заморожен. Волкова моя! – от адреналина покалывает кончики пальцев, – и занимается исключительно тем, что я ей прикажу.
– Только в рабочее время, – сдается, понимая, что еще одно лишнее слово, и я его размажу. Но взгляд все равно угрожающе темнеет. – В личное время она моя.
– Ты на ней женишься? – задаю вопрос в лоб, потому что тогда в коридоре он не успел пояснить, нас прервали.
– Да. Я еще раз повторю, у нас все серьезно. Ты сам видел, – намекает на беременность, не иначе. Вот успел же как-то!
И почему меня это вообще волнует?!
Заставляю себя медленно выдохнуть, выгнать из головы лишние мысли, расслабить мышцы лица.
– Мои поздравления, – цежу нарочито дружелюбно. – Быстро вы. Это очень неожиданно.
– Прости, Илья, ты многое пропустил. И раз уже так случилось, – он разводит руками, – я не мог не поступить как настоящий мужчина.
– Понимаю.
И да, я прекрасно его понимаю. Если бы я случайно или специально заделал Волковой… То есть любимой женщине ребенка, я бы обязательно женился. Иначе не смог бы.
Это противоестественно для мужчины, не нести ответственность за свою женщину и потомство!
В голову лезет назойливая мысль примерить на Свету эту роль. Может, она тоже? И поэтому так активно намекает на свадьбу?
– Ладно, иди, – встаю с кресла и жму руку Толкунову. Нет причин для войны, он мне нужен как правая рука. – Позже поговорим.
Иду вслед за ним, вижу через раскрытую дверь, как он вновь мягко касается руки Волковой, стоящей там в ожидании своей «казни». А она в ответ ловит его взгляд.
Едва потухший огонь вновь пожирает мои ребра изнутри.
– Волкова! Зайди! Теперь с тобой поговорим.
Полина
Анфиса нервно перебирает бумаги за своим столом, а я стою посреди приемной Воронова в не меньшем смущении.
Сейчас Илья у себя вместе с Игорем, и я могу только догадываться, как Воронов разносит Толкунова.
Точней догадываюсь, ведь Илья был просто в бешенстве, когда узнал, что исполнительный директор взял на себя смелость подвинуть его проект и перебросить меня на свой.
– Постарайся помягче объясниться, – внезапно говорит Анфиса, и я отрываю взгляд от закрытой двустворчатой двери. – Я слышала его на совещании, ему нельзя так волноваться, – добавляет, чтобы объяснить свою странную фразу.
Я знаю, что секретарша по-своему неровно дышит на своего босса, но также точно знаю, что романа у них никогда не было. Это восхищение и обожание кумира, а не слепое вожделение и желание раздвинуть ноги перед боссом.
– Почему он так рано вернулся? Ты мне сказала, что еще как минимум две недели он будет на реабилитации.
Анфиса разводит руками.
– Светлана мне сказала то же самое, но вот – указывает на дверь, – Воронов не мог не быть собой и все сделал по-своему.
Я в курсе, что Анфиса последний месяц общалась со Светланой Орловой, как только Илья пришел в себя, начал требовать краткие отчеты о работе компании, словно даже в нездоровом состоянии не мог до конца отпустить вожжи своего бизнеса.
Анфиса же, будучи временно по совместительству и вторым секретарем Толкунова, иногда делилась этой информацией со мной, потому что я почти поселилась в кабинете у Игоря.
– Если Воронов не снимет шкуру с Игоря Валерьевича, он, возможно, снимет ее с тебя. Кто-то за заморозку должен ответить, и тебя могут назначить крайней.
– Не назначит, – отвечаю я, хотя сама не уверена до конца.
– Ох, я бы не была уверена, Полин. Ты мне почти как подруга, – добавляет к моему же удивлению, – и к тому же… – указывает на живот.
– Именно поэтому он не станет отыгрываться на мне. Слушай, – решаюсь я, раз мы «почти подруги». – Если уж зашла об этом речь и мне придется размораживать и стартовать отделку его кабинета, я должна знать, с чего можно начать, Светлана что-то говорила о том, как он… ну… что помнит о работе?
Анфиса осторожно глядит на дверь Воронова, потом на входную в приемную.
– Строго между нами и, чтобы больше никому ни слова, – шепчет заговорщически и чуть наклоняется, я делаю шаг ближе к ней. – Света сказала, что он ничего не помнит с самой выставки. Но очень не хочет этого афишировать, сама понимаешь, его уровня руководитель не может такого себе позволить. Но… боюсь, конкретно тебе придется на сладко, и начать надо будет буквально с нуля.
– С нуля не получится, – прикусываю губу, – слишком много уже сделано.
– Значит, напомнить ему, что вы делали и на чем остановились, чтобы продолжить.
От этих слов я машинально кладу руку на живот, уж мне ли не знать, на чем именно мы остановились.
– Только мягко, ладно? Для него те месяцы – чистый лист. А ты видела, в каком он эмоциональном состоянии. Если Илья Андреевич сорвется и снова сляжет, Игорь Валерьевич нам продохнуть не даст. А тебе ли не знать, каким он бывает.
Спасибо, что напомнила, я знаю это слишком хорошо.
И тут же, будто слыша наши слова, распахивается дверь кабинета генерального и из нее вылетает чуть раскрасневшийся Игорь. Смотрит на меня очень многозначительно, и я не могу не поймать его взгляд.
– Все будет хорошо, я не дам тебя в обиду, – еле слышно шепчет Игорь в своей обычной покровительственной манере и нежно касается моей руки.
– Волкова! Зайди! Теперь с тобой поговорим, – раздается громом за его спиной, и я тут же понимаю, о чем говорила Анфиса.
Некоторая вероятность оголиться до мяса у меня все же сохраняется.
Когда я вхожу в кабинет, в очередной раз вспоминаю, как не люблю это обезличенное, слишком тяжелое и давящее пространство. Где панели из дерева и громоздкая мебель создают гнетущую атмосферу, даже несмотря на два больших окна вдоль стен.
Такой стиль совершенно не подходит Илье, и именно поэтому я тайно разработала новый дизайн его кабинета и устроила саботаж на выставке. Саботаж, который, по моему мнению, мог закончиться только двумя вариантами: уничтожением моей карьеры или абсолютным триумфом. Но Илья выбрал третий.
Сблизил нас до такой степени, что проект его кабинета стал и для меня слишком личным.
Анфиса пытается закрыть за мной дверь, но Илья обходит меня по дуге и напоминает ей:
– Я все еще жду кофе и стакан воды. Полина, вы что будете? – внезапно прилетает и мне вопрос.
– Спасибо, ничего, у меня нет на это времени, – оборачиваюсь. Если бы он только знал, что мне предстоит, сколько разговоров и криков от подрядчиков за то, что мы опять меняем все планы. Меня сейчас будут размазывать тонким слоем в каждом телефонном звонке.
– Теперь все твое время принадлежит мне, – бескомпромиссно заявляет Воронов и захлопывает дверь перед носом Анфисы.
– Заморозка работ – это не щелчок пальцами, мне нужно сделать все согласования с нашими отделами и строительными подрядчиками.
– Я сам этим займусь, скинь все контакты Анфисе, – тут же поражает меня Воронов. То есть он готов взять на себя все эти звонки и гнев других руководителей? Неожиданно. – У нас слишком мало времени для того, чтобы ты отвлекалась на посторонние дела.
– Что значит мало времени? Срок полной сдачи объекта пока позволяет маневрировать, – хмурюсь я, а он вновь обходит меня, красноречиво опускает взгляд на мой живот. А, в этом плане. Пока я не уйду в декретный отпуск.
– Ты хотела обсудить это не на совещании, я тебя слушаю. – Голос Ильи твердый, холодный, режет словно наточенным ножом, я будто гляжу в того самого старого Воронова, которого знала до выставки, и он теперь, как и его старый кабинет – олицетворение прошлого. Жесткий, классический, не для человека. Воронова, похоже, раздражает моя беременность, как помеха работе. – И будь добра, сядь уже! – добавляет в конце.
Я машинально иду к креслу, что Игорь поставил перед рабочим столом для приема посетителей. Еще один жест самоуправства, который, я уверена, не упустил из виду Илья.
– Не сюда, – кидает через плечо и сам устраивается в мягком кожаном кресле между двумя окнами. Иду к нему и присаживаюсь во второе с другой стороны столика. – И чтоб я больше этого не видел.
– Чего? – не сразу понимаю.
– Каблуков, Волкова, – поднимает на меня раздраженный взгляд и мне совершенно непонятны его причины. Хотя мне вообще все сейчас непонятно. Как на него реагировать? Права ли Анфиса или нет. – Ты в положении носишься по офису и ездишь на объект в этих травмоопасных ходулях? А если упадешь? А если подвернешь ногу? Да и нагрузка на спину у тебя теперь повышенная!
Я слышу, как он легко обращается на «ты», и внезапный уголек надежды начинает теплиться в моей душе.
Столько времени я пыталась переболеть и утопить в себе чувства к Воронову, чтобы хотя бы нормально функционировать и продолжать работать. Столько бессонных ночей проплакала над тем, как в одно мгновение разрушились наши отношения с совершенно призрачной надеждой на восстановление.
Сколько сил мне стоило высохнуть, взять себя в руки и продолжить жить ради моего будущего малыша. Сконцентрироваться на карьере, которая должна стать основой нашего с ребенком стабильного будущего.
А сейчас один взгляд на человека, которого я так любила… до сих пор люблю! И меня разносит взрывом эмоций! Я хочу кинуться в его объятья и вылить на него все свои концентрированные чувства. Касаться его лица и рук, тела, которое стало мне родным и обожаемым, целовать и чувствовать его эмоции в ответ.
Любовь, которая, мне казалось, существует.
– Спасибо за заботу, Илья…
– Кто тогда будет заканчивать проект? Сейчас, на самом ответственном отрезке!
– Ах, проект, – чего я ждала? Что он заботится обо мне и своем ребенке в моем животе? Кажется, я слишком многого от него жду.
Постучав, заходит Анфиса и несет поднос с чашкой кофе, стаканом воды и еще одной чашечкой. Ставит все начальнику, а потом передо мной, и я вижу и чувствую по запаху, что это мятный чай. Успокоить меня пытается?
Лучше бы боссу валерьянки в кофе накапала, хотя ему кажется, нужны транквилизаторы посильнее.
Все бы ничего, и я даже сказал бы ей спасибо, если бы точно такой же мятный чай не делал мне Игорь каждое утро.
Воронов отпивает кофе, ставит чашку.
– Какой срок?
– Максимум два месяца, но если все пойдет строго по плану и не будет форс-мажоров, то уложимся и в полтора, – прикидываю в уме, как быстро можно провести все отделочные работы. Подрядчиков я выбирала самых надежных и лояльных, которые не рискнут затягивать сроки.
– Я не об этом, – прерывает мои мысли Илья, и мы долго смотрим друг другу в глаза. Это словно безмолвная дуэль, на которой я даже не успеваю выхватить пистолет, а меня уже расстреливают на всю обойму.
Он о беременности.
– Четыре месяца, – отвечаю негромко и наблюдаю за тем, как его взгляд опускается на мой живот, как расширяются его зрачки и грудь поднимается чаще.
Помнит? Может, он все же помнит? Не может быть такая реакция, если там в голове чистый, белый лист!
– Значит, до декретного отпуска осталось примерно три.
– Не волнуйтесь, мы все успеем, – я с трудом скрываю свое разочарование. – Кабинет Игоря Валерьевича мы почти доделали за меньший срок.
И не знаю, зачем я это сказала, но реакция следует незамедлительно, – в глазах Ильи вспыхивает недобрый огонь.
– Как. Ты. Могла? – четко отделяя каждое слово, произносит Илья и наклоняется ближе ко мне. И по моему телу бегут мурашки, потому что я внезапно ощущаю себя предательницей, которая отдалась другому, пока сам Воронов был в больнице.
Сжимаю губы, и на язык так сильно просятся слова о том, что он-то смог! Смог встречаться параллельно со мной еще и со Светой, а потом провести с ней вместе почти два месяца, пока выздоравливал!
Ты-то смог, Воронов!
А я все это время верила, что ты выздоровеешь и вспомнишь. Позвонишь мне! Хоть спросишь о ребенке! Но нет!
– Ты позволила заморозить работы, ты отдала приоритет Толкунову и его кабинету, зная, что первым должен был быть закончен именно мой! Ты же разбираешься во всем этом публичном представлении не хуже меня! С момента победы на выставке за ним следят ВСЕ! – продолжает свою отповедь Илья, вновь бросая на меня полыхающий ревностью взгляд. – Нельзя было менять порядок работ! Нельзя было отдавать личное предпочтение другому… – Осекается, вновь зарождая во мне жгучие сомнения. – Проекту!
Сжимаю губы и жалею, что не выпила мятный чай залпом. Хотя вряд ли бы он помог, потому что мои гормоны и бешеные эмоции ничто не берет.
– Каждый мой проект как ребенок! У меня нет личных предпочтений. Все дороги! – взрывает меня в ответ.
– Значит, лучше надо было выбирать «отца»! – еще сильней вспыхивает Илья, и я уже не понимаю, о чем мы кричим друг на друга. – Мы не закончили, а ты позволила Толкунову погрузиться… – давится словом, – в работу над его кабинетом! Настолько глубоко, что… – я вижу взгляд, прыгающий от моего лица, к животу, на руку и снова по кругу. И как Илья с трудом сдерживает эмоции, на его лице отражается невероятная борьба между тем, чтобы все высказать.
Он никогда себя так не вел. Будто другой человек сидит передо мной.
Самые его яркие проявления чувств предназначались мне, когда у нас был бурный роман и совершенно катастрофический его финал.
Сейчас я не до конца понимаю, что же он хочет выразить.
Воронов замолкает внезапно, закрывает глаза и ведет рукой по волосам, чтобы вернуть себе контроль. Вижу, как пульсируют вены на его висках и шее.
Я тоже часто дышу, меня откровенно обвинили в измене, пусть речь и идет о работе, дизайн-проектах, которые я разрабатывала и теперь веду авторский контроль на всех этапах их воплощения в жизнь. Для него ЭТО предательство?
А у меня не было выбора!
– Илья… Андреевич, – осторожно привлекаю его внимание, – мы можем начать с нуля, – и в моем сознании эти слова звучат так двусмысленно, что хочется рыдать. Жизнь с нуля не начнешь.
– Не можем, – убирает руку от лица, и сердце мое обрывается, – мы начнем! Прямо завтра. Я заеду за тобой в семь утра, оденься удобно и никаких каблуков. Поедем на стройку. Тебе придется очень многое мне объяснить.
Полина
Илья не изменяет себе, он, как всегда, пунктуален и держит слово, как руководитель. Ровно в семь у моего подъезда ждет машина с водителем, и он на заднем сидении. Я не спрашиваю его, почему не сам ведет, ведь он так это любит, мне кажется бестактным, особенно после серьезной травмы, что он перенес.
После той страшной аварии мне самой немного боязно водить, и даже сидеть на переднем пассажирском сидении. На заднем спокойней.
Было бы…
Если бы я не сидела рядом с Ильей.
Он в костюме и коротком черном пальто, напоминая, что после поездки на объект мы обязательно отправимся в офис, у обоих много работы. Волосы аккуратно причесаны, щетина идеальной длины, взгляд сосредоточенный, но в пустоту. Воронов говорит по телефону, бесконечно связываясь то с одним, то с другим руководителем.
А я украдкой любуюсь, пытаясь не захлебнуться эмоциями. Приходится раскрыть на коленях рабочий ноутбук и заняться подготовкой к «новому» показу своего проекта. Если Анфиса не соврала и Илья не помнит вообще ничего с самой выставки, возможно, заново придется убеждать его, что этот проект ему нравится.
А он нравится!
– Нет! Я просил так не делать! Теперь все строго мне, у Толкунова есть свои обязанности! – повышает голос на кого-то, и я слышу нотки ревности, ведь Игорь так серьезно влился в свои функции исполняющего обязанности, что, кажется, увлекся и не хочет их так просто отдавать.
Кто угодно злился бы на месте Воронова, я могу его понять, особенно зная характер и жизненную необходимость контролировать абсолютно все. Сейчас вышло так, что как только он отпустил контроль, попав в больницу, в бизнесе начались проблемы.
Я прикусываю губу и смотрю на профиль Воронова, как же мне хочется его поцеловать, если бы он только знал. Все мое тело, как магнитом тянет к нему, и только разум твердит, что так нельзя. Ничего не выйдет!
Память вернуть не так просто, особенно учитывая, что за два месяца лечения и реабилитации, она не восстановилась. Значит, все серьезно и заходить придется мягче.
Рубить сплеча опасно я почитала вчера литературу про ретроградную амнезию и ее лечение, освежила свои знания по психологии, которые сейчас как нельзя кстати. Буду действовать мягко и не напрямую.
– Прошу прощения, Полина, не удается обсудить проект по дороге, как я планировал, – Илья извиняется, а сам тянется за маленькой бутылочкой воды, что всегда в наличии в нашей корпоративной машине для руководства.
– Ничего страшного, я все подготовлю и обсудим все на месте, – слежу за тем, как он достает из внутреннего кармана и пьет какие-то таблетки. Быть может, чтобы держать свои эмоции под контролем, что дается ему не так легко.
Проведя с ним столько времени в очень близком общении, я научилась видеть признаки его внутренних «бурь». Научилась их даже усмирять, но сейчас я не могу забраться к нему на колени и покрыть мужественное лицо поцелуями, не могу даже переплести наши пальцы, как мы любили делать.
Тянулись друг к другу при первой же редкой возможности.
Ему снова звонят, а я захлопываю ноут на коленях. Я оделась, как он просил, удобно и тепло, в комфортные брюки, на ногах мягкие ботиночки. Сверху свитшот оверсайз, чтобы животик не слишком выделялся.
У меня ощущение, что Илья нервничает, глядя на него. Как жаль, что он не помнит, что это его ребенок. Но сказать ему такое в лоб… реакция может быть непредсказуемой. Нужно начать хотя бы с факта наших отношений, а уже потом о ребенке и предложении руки и сердца прямо перед аварией.
– Да, Свет, – раздается после очередного звонка, и я не могу не отреагировать, это имя для меня как кислота, что плеснули в лицо. Я сразу начинаю дымиться. А вот Илья, наоборот, чуть расслабляется. – Нет, все хорошо, я не хотел тебя будить, – в его голосе скользит самая настоящая нежность. Или мне кажется. – Не рано, у меня много дел. Извини, что не предупредил. И та же просьба, не звони мне в рабочее время, мы все можем обсудить дома.
Дома…
Дома?!
Сердце мое начинает колотиться. Они живут вместе. Что-то внутри меня снова ломается, образуя пустоты. Нет, чего я ждала? Света, я уверена на сто процентов, сидела возле его кровати весь срок реабилитации, они вполне могли и перейти к более серьезным отношениям.
Так. Нет. Не думать об этом. Не для этого я вчера полночи планировала все свои шаги по возвращению памяти Илье. Все эти якоря и пространственную психологию не просто так продумывала.
Пусть сначала нас вспомнит, а тогда уже посмотрим, кого он в итоге выберет.
Да.
Именно такой у меня план. И он должен закончиться тем, что Илья выберет меня!
– Да, хорошо, – голос Ильи смягчается еще больше после всего того, что там ему наговорила Света, – пока, Лан. Я тебя тоже…
Он ее тоже. Хочется долбануться головой о стекло. Но мы приехали, водитель притормаживает на площадке, что станет будущей парковкой офисного центра и медленно подкатывается к стеклянной входной группе.
– Я по нему уже успел соскучиться, – Илья выглядывает на здание, не дождавшись остановки, для этого ему приходится немного наклониться в мою сторону, и я тону в его аромате. О, этот его любимый парфюм, так пряно кружащий мне голову. – Фото – это совсем не то. Правда?
Из того же положения чуть поворачивает голову, чтобы столкнуться со мной взглядами. И я плыву, откровенно таю рядом с ним. От его запаха у меня перехватывает дыхание, слишком много воспоминаний сразу. Сердце колотится так сильно, что я боюсь, он услышит.
И это, кажется, отражается на моем лице, потому что взгляд Ильи замирает.
Зрачки заметно расширяются.
И тут звонит уже мой телефон. Воронов резко исчезает из моего личного пространства.
– Да?
– Полина? Что случилось? Почему ты не дома? Консьерж сказал, что ты уехала, – слышу голос Игоря и бью себя мысленно рукой по лбу. Вот кого я забыла предупредить, что не нужно за мной заезжать.
Боже, какой промах, И еще один мужчина, который не приемлет отказов, как же я устала от этих танцев. Надо поговорить с ним откровенно на эту тему.
А лучше пусть скорее починят мою сломавшуюся машину, чтобы мне не пришлось каждое утро лицезреть премиальный седан Толкунова у подъезда и пытаться придумать, почему я не могу к нему сесть, если мы все равно едем в один и тот же офис!
Ведь он живет рядом и ему совсем несложно. Как несложно делать еще много вещей, которые лучше бы не делал.
– Игорь, я забыла предупредить, что мы с Вороновым поехали на объект до начала рабочего дня.
– С Вороновым, – слышу нотки недовольства, я уверена, что это ревность. – Он мне тоже нужен, причем срочно.
– Я ему обязательно это передам, извини, – сбрасываю звонок и облизываю вмиг пересохшие губы. Ловлю взглядом, как Илья на меня смотрит.
Ой.
Я машинально сказала Игорь без отчества. И даже не фамилию. Боже, вот это прокол. Это все Толкунов виноват, всеми силами два месяца пытавшийся влезть мне под кожу.
Только открываю рот, даже не зная толком, что сказать, как мне распахивает дверь водитель. Илья выходит сам, его внимание снова приковано к зданию, сверкающему голубым, как небо, полным остеклением фасада. Оно как огромный, всплывший из глубин айсберг, как дизайнер я просто обожаю его и архитектора, что придумал такую красоту.
По дороге к верхним этажам и сам Илья превращается в айсберг. Взгляд его холодеет и теперь не задерживается на мне. Челюсть напряжена, губы сжаты, в нем будто сдавливается большая пружина. Кажется, что-то с ходу идет не так.
– Илья Андреевич, я хотела бы объяснить, что мы с Игорем Валерьевичем…
– Прошу! – прерывает меня, подняв руку, – Полина, ни слова. Все, что у вас с Игорем… Валерьевичем, должно остаться снаружи этого здания и вне рабочего времени. Считайте это приказом генерального и напоминанием о корпоративной этике.
Его голос как куски льда, летящие в меня и вонзающиеся в мягкое тело.
– Это мое правило, вы же знаете. Здесь, – поднимает руки, указывая на здание вокруг нас, – есть только работа. Я понят?
Сжимаю губы, хочется так много ему сказать. А еще влепить затрещину, потому что начиналось все именно так и у нас. Даже после двух бурных ночей на выставке он все еще повторял эти слова, будто между нами не проскочила искра… нет, чертова шаровая молния, которая чуть не спалила кровать в его номере.
– Да… – коротко вдыхаю, в груди тесно, – я поняла вас.
Смотрим друг на друга мгновение, пока лифт доезжает до верхнего этажа. Двери открываются, а взгляды будто не разрываются, пригорели.
И я не могу понять, что говорит мне этот взгляд. Что я для Ильи сейчас? Пустое место или все же большее. Как это нащупать, не спрашивая в лоб?
Не говоря слова: «Илья, я твоя любовница и жду от тебя ребенка. Ты сделал мне предложение, но я не знаю, насколько это было серьезно. Ты сам нарушил все свои правила! Живи теперь с этим».
Пока я не говорю ничего, что может ему навредить. Поэтому мы идем сквозь незаконченные помещения офисов к самому дальнему углу этажа руководства. Будущий кабинет Ильи находится на «вершине айсберга». Приподнятый угол крыши, стекло со всех сторон, его личное рабочее пространство будет вершиной мира.
Горой, с которой дракон сможет осматривать свои владения.
Именно так я вижу свой проект и, надеюсь, Илья тоже вновь увидит это. Я сделаю для этого все, потому что создавала проект для него и из него.
Когда мы оказываемся внутри большого помещения будущего офиса, Илья сам вынимает телефон из кармана и отключает на нем звук, чтобы больше не отвлекаться на звонки. Я повторяю его действия, а потом ставлю ноутбук на один из верстаков, установленных рабочими, здесь также ждет меня сумка, оставленная утром ассистентом.
По моей просьбе он привез необходимое оборудование.
Воронов вновь переключается на деловой режим общения, обходит помещение, рассматривает деревянные панели, стоящие в упаковке все еще у стены, а не на положенном месте. Я наблюдаю за ним и отвечаю на вопросы, в ожидании, пока он сделает первый круг воспоминаний и вернется ко мне.
Уверена, размеры и расположение кабинета он помнит, так и визуализации планировки и дизайна, которые я показывала в презентации на выставке. А вот что было дальше, я ему напомню.
– Вот, наденьте, пожалуйста, – я мягкой улыбкой протягиваю Воронову очки виртуальной реальности. Я уже подключила их и запустила программу, которая будет транслировать созданную мной и 3D-дизайнерами виртуальную копию будущего кабинета. Она настолько реалистичная, что дух захватывает даже у меня.
На секунду ловлю скепсис в глазах Ильи, а потом замираю в предвкушении, когда он надевает очки. Они безумно дорогие и премиальные, поэтому комфортно ложатся на лицо, но я все равно помогаю чуть подогнать ремни. Жду.
Я знаю, что сначала идет заставка, а потом уже полное погружение в виртуальное, но совершенно живое пространство.
И Илья делает именно то, чего я ожидала. Он замирает, распрямляется и медленно ведет головой. На экране раскрытого ноута я вижу, что он осматривается.
Слышу, как делает медленный вдох и не выдыхает.
– Полина, – отпускает воздух именем, и по моей спине идут мурашки, будто сказано это в мои губы в момент страсти. – Это… потрясающе…
– Идем, – я осторожно беру его за руку, потому что пол в кабинете еще не сделан, везде провода и перепады высоты, скомканная пленка. Может споткнуться, не видя дороги. – Я проведу тебя и помогу вспомнить, – говорю тихо, даже не надеясь, что он сейчас меня слушает. Слишком увлечен своими эмоциями и увиденным.
– Да, – все же отвечает с придыханием Илья и внезапно перехватывает мою руку, сплетая наши пальцы.
Так, как делал это всегда…
Полина
Я веду Илью за руку и точно знаю, что именно он сейчас видит в очках виртуальной реальности. Я так много раз сама заходила в симуляцию, что запомнила ее наизусть. Пользовалась ей, чтобы выбирать материалы, настраивать освещение, проверять какой обзор будет с какой точки и общую эргономичность пространства.
Кабинет Ильи должен быть идеальным.
Та презентация, что я создала тайком от Воронова для выставки, была шикарна, но она не давала и половины впечатлений, что производит вот этот виртуальный тур.
В самый первый раз, когда я показывала его Илье, он тоже был в полном восторге. Как большой любитель технологий, он фонтанировал идеями, чем можно дополнить интерьер. Сказал, где удобней всего повесить интерактивный экран, и что в переговорной должен быть голографический проектор, а еще монитор под поверхностью стеклянного стола.
Он многим дополнил проект, и сейчас мне ужасно хотелось, чтобы он вспомнил этот факт. Одно дело, мои идеи, а другое – его, которые были рождены в мозгу, и значит, их можно оттуда вытащить.
– О, оно затеняется, – Илья ведет рукой по воздуху, словно хочет коснуться виртуальной стеклянной перегородки, что отделяет переговорную зону. Она будет выполнена по очень интересной технологии, когда обычное на вид стекло может стать непрозрачным от голосовой команды или прикосновения к сенсорной панели.
– Да, можно скрыть всю переговорную, а можно частично, выбирая нужные сегменты. – Объясняю то, что он видит, а у самой в голове мои старые эротические фантазии о том, как Илья подхватывает меня за талию, сажает на большой переговорный стол и дает команду стеклам стать непрозрачными. Непроизвольно чуть сжимаю его руку, и он тем же отвечает.
– А если затенить вот эту сторону, указывает рукой, – на нее можно выводить изображение с проектора.
– Да! Именно так ты и в прошлый раз попросил сделать! – я едва не вспархиваю. Он что-то вспоминает!
Воронов, не разжимая руки, идет дальше по просторному помещению, упирается ладонью в стену, ведет по холодному бетону.
– А здесь… – голос его чуть тухнет
– Здесь будут скрытые двери в твою личную комнату, санузел, чуть дальше потайные шкафы для сейфа, мини-бара, любых других вещей, – веду его вдоль стены, пока мы почти не упираемся в стоящие возле нее панели из дерева, все еще упакованные. – Подожди.
Отпускаю его руку, чтобы снять с одной из дубовых панелей пленку, Илья ждет, чуть протягивая руку, будто снова хочет мою ладонь в ней. Я оборачиваюсь и смотрю на эту руку. Хочет ведь?
Но вместо того, чтобы сплести пальцы, я мягко беру Илью за запястье и подвожу ближе, кладу его ладонь на теплую рельефную поверхность натурального дубового слэба.
– Ты выбирал их сам, помнишь? – задаю вопрос и накрываю ладонь Ильи своей. Прижимаю к поверхности, пусть почувствует эту фактуру, что так сильно ему понравилась в прошлый раз.
Илья чуть облизывает губы и ведет рукой по панели, раздвигает пальцы, словно тактильно впитывает эту текстуру, скользит. Ведет вверх, словно это тело любимой женщины.
Это тактильный якорь. Илья трогал это дерево и испытывал сильные эмоции, разум может не помнить факта, но подсознание склеит эмоции сквозь время. Соединит их в одну точку и вызовет ассоциации.
– Похожа на ту, что у меня дома, – говорит пораженно, – и в то же время другая. Ты была у меня?
– Была, – отвечаю честно. – Ты привозил меня показать, какое дерево тебе нравится, после чего мы ездили к поставщику, чтобы смотреть и трогать.
Это не совсем правда, точней только ее часть. И мне сейчас невероятно сложно смотреть на то, как Илья вновь и вновь облизывает пересохшие губы. Меня саму бросает в жар, потому что возле той панели, что у него дома, мы щупали не только дерево.
Мы не могли оторвать рук от тел друг друга, целовались до исступления, срывали одежду и занимались любовью прямо там, в прихожей.
Это очень сложно было бы забыть.
Мне хочется в это верить.
Но я не подсказываю, он должен почувствовать и вспомнить это сам, тогда это будут его воспоминания, а не навязанные и сконструированные из чужих слов.
Воронов замирает и стоит несколько бесконечных минут.
– Полин, я ничего этого не помню, – произносит потухшим голосом. Будто сейчас, когда он не видит меня, ему легче раскрыться и быть совсем не строгим начальником, а просто человеком.
Мне хочется ответить «я знаю», но глупо выдавать не мой секрет.
– Совсем? – я беру его руку и отрываю от панели, наблюдая за реакцией.
– Совсем. Начиная с финала выставки, – отвечает и смотрит куда-то в очках, и я не вижу его глаз, как и половины лица. – Мы много времени проводили за проектом? – спрашивает внезапно.
– Да, довольно много. Ты хотел знать все до мельчайших деталей.
– Тогда могу я тебя попросить, только пусть это останется строго между нами.
– Конечно.
– Я хотел бы… – вдруг прерывается он на полуслове и ведет рукой по волосам, нервным жестом поправляет габаритные очки.
– Что ты хотел, Илья? – я перехожу на «ты», потому что он хочет попросить что-то важное. Между нами уже треснул лед, и это второй важный шаг. Доверие!
Оно возрождается само собой, на интуиции и ощущениях.
– Никому не говорить, что я веду себя странно и разглядываю проект, как в первый раз, – заканчивает он и мне кажется… нет, уверена, что не эти слова собирался произнести первоначально. – Прикрой меня.
Совсем не то.
Но чувствуя его такую нехарактерную мягкость и уязвимость в этот момент, я не могу толкнуть его дальше. Не могу обмануть доверие, которое едва заработала.
– Прикрою. Конечно. Я очень быстро введу вас в курс дела.
Воронов кивает в ответ и резко разворачивается, будто хочет разбить неловкость, словно стеклянной стеной внезапно вставшую между нами.
– А водопад? – указывает на другую стену, – тот, что возле моего стола, стена воды по камню, да? – вновь проблеск и не понятно с наших обсуждений или из презентации на выставке.
– Да, она должна быть именно здесь. Мы собирались поехать выбирать камень у поставщика, ты хотел мрамор «Ночной шторм», а я предложила оникс.
– Да? Почему оникс? – вновь замирает в середине помещения, я чувствую волнение, вижу, как чаще вздымается его грудь.
– Это очень редкий сорт камня, называется «Вулканический закат». Он теплый на ощупь.
– Камень? Теплый?
Как же меня захлестывает все новыми волнами этого доверия. У Ильи Воронова как владельца строительно-девелоперского бизнеса не было ко мне столько доверия. У моего Ильи было!
Мое сердце бьется уже возле горла, пульсирует в подрагивающих пальцах, когда я вновь беру его руку, сплетаю наши пальцы и сжимаю их.
– Теплый, – подтверждаю почти шепотом, потому что от волнения у меня почти пропал голос.
А Илья делает следующую поражающую меня вещь, он кладет на наши сцепленные руки вторую ладонь и медленно ведет кончиками пальцев по моей кисти от костяшек до запястья. Я стою и смотрю на этот невероятно интимный жест, и в душе такая буря эмоций.
Он словно вспоминает меня на ощупь как тот слой дерева, что плавил своими горячими пальцами. Я тоже плавлюсь, едва не падая.
Мой Илья… он ведь совсем рядом.
Воронов внезапно отдергивает руку, будто обжегся и резко снимает очки со своего лица. Растеряно смотрит на меня с таким взглядом, будто сам не понимает, что происходит.
А потом вдруг поворачивается к огромному панорамному окну, занимающему две стены, тянет меня за руку прямо к нему. В самый угол между прозрачными как слеза стеклами.
Ведь если в него встать, создается ощущение полета. Город пульсирует жизнью далеко внизу, горизонт поперек перерезают московские высотки, даже здания, построенные Ильей отсюда видно. А над головой бескрайнее утреннее небо.
Мы вот так стояли здесь вдвоем!
Любовались этим видом!
Днем.
Ночью.
Утром встречали рассвет!
В этом пустом бетонном помещении, где нет абсолютно ничего. Были только мы!
И то, что между нами!
– Илья? – мой робкий голос отражается от уходящих ввысь окон.
Илья смотрит бесконечно долгим взглядом в горизонт, потом поворачивается, глаза его темные, зрачки расширенные, и я чувствую дрожь в его теле, которая передается мне через руку.
– Полина, почему я… – обрывается. Замирает.
Ну? Что?!
Медленно моргает, пьяно опуская ресницы. Еще. Хмурится.
И вдруг берется за голову и заваливается плечом на стекло, с мукой на лице сползает по нему на пол, и я вместе с ним.
– Ммм, – сквозь стиснутые зубы.
– Илья? Что с тобой? Илья?!
Полина
– Ничего, сейчас… – прикрыв глаза отвечает Илья, губы бледные, брови сведены. Ему больно. – Сейчас пройдет.
Я забываю про все на свете, конспирацию, барьеры, что возведены между нами. Мои ладони на его скулах, я не могу оторвать рук, будто боль способна перетечь ко мне. Забрала бы ее, если бы могла.
Между нами будто бы вмиг сократилась дистанция, сотканная из забытого прошлого.
Потому что это мой Илья, даже если ничего не помнит!
– Илья, что это? Голова болит? – мое дыхание частое от волнения, – я вызову скорую. Нужен врач.
– Нет, – качает головой и чуть морщится, – не нужно. Просто найди мне воды.
– У тебя с собой что-то есть? Таблетки от боли? – я рефлекторно щупаю распахнутое пальто, он что-то же доставал из внутреннего кармана в машине.
– Да, воды… пожалуйста.
– Сейчас! – я почти с физической болью отрываю от него свои ладони и бегу прочь из кабинета. На этаже есть комнатка, обустроенная для отдыха рабочих. В ней стоит кулер с водой, я не один раз брала ее там, когда приезжала на объект, потому что мне вечно хочется пить.
Как хорошо, что я в удобной обуви, а не на каблуках. Потому что я добегаю, наверное, за одну минуту, побив все возможные рекорды скорости по бегу беременных женщин. Обратно уже приходится идти быстро, но осторожно, чтобы не расплескать воду в пластиковом стаканчике.
Когда я подхожу к Илье, все еще сидящем на полу, он уже выдавливает в ладонь таблетки из блистера. Как хорошо, что они у него есть.
– Вот, осторожно, – присаживаюсь на колени возле него, пол ужасно жесткий, но мне все равно. Чуть страхую стаканчик, потому что вижу дрожь в руках Ильи.
Это какая же должна быть боль…
Кусаю губы в ожидании, руки сами собой гладят его плечо. Илья сидит, закрыв глаза, и ждет, пока лекарство хоть немного подействует. Мое сердце бьется в груди так сильно, что, кажется, сейчас проломит ребра. Но я боюсь сказать лишнее слово и все усугубить.
Сейчас мне внезапно вспоминается больница в моем родном городе, где мы оказались после аварии, дни проведённые возле постели Ильи и момент его пробуждения, когда он тоже просил воды.
Помнит ли он это?
Или тоже забыл?
Ужасно хочется задать еще миллион вопросов. Помнит ли он, почему не уволил меня после той выставки? Когда очнулся от комы, сказал, что уволил. А сейчас? Ведь разговаривает со мной, будто все нормально и правильно, что я продолжаю работать в компании.
Восстановил по отчетам и документам, что изучал перед возвращением к работе?
Какой же, должно быть, хаос у него в голове.
И есть очень серьезная вероятность, что усугубила этот хаос я, только что решив напролом пробиться в его память со своими тактильными приемами. Его мозг, похоже, не был к такому готов.
Болевой приступ мог произойти из-за меня.
– Илья… – тихонько сжимаю его руку, лежащую на колене, – тебе лучше поехать домой. А в идеальной ситуации вообще к лечащему врачу, это очень сильный приступ.
Воронов приоткрывает глаза и поворачивает голову затылком по стеклу.
– Мне уже лучше и слишком много дел, чтобы лежать дома. И так в больнице потерял столько дней. Ты же в курсе, что все эти два месяца я проторчал в ней? – смотрит на меня устало и мягко сжимает мою руку в ответ. Я чувствую, что под его пальцы попадает колечко, и мне кажется, он слегка гладит его пальцем.
Коротко киваю.
– В курсе.
– Игорь сказал? – взгляд его чуть плывет, но все равно заметно холодеет. А может, это так действуют сильные обезболивающие, они вполне могут немного туманить сознание.
– Нет…
– Впрочем, неважно, – внезапно отпускает меня и с усилием встает, упираясь ногами в пол и спиной в окно. Отряхивает брюки, – нам пора возвращаться в офис, у меня встреча на десять с инвесторами.
– После такого с инвесторами? Тебе бы полежать.
– В могиле полежу, – отвечает машинально, и я узнаю своего прежнего Илью, у которого работа из головы исчезала, только когда мы занимались сексом. И то я не уверена на все сто процентов. – Извини, не то имел в виду. Идем, – он протягивает мне руку, помогает встать на ноги, а потом поднимает с пола VR-очки, что выронил. – Спасибо за потрясающую презентацию. Уверен, если бы ее показывали на выставке, мы стали бы хитом. То есть ты…
Его взгляд скользит вниз, и коротким движением он внезапно поправляет чуть завернувшийся свитшот на моем животике. Ой, я и не заметила. Но боже, как же это… он словно сейчас его коснется, а там его малыш и…
– Илья Андреевич! – раздается от входа громкий голос, и мы машинально поворачиваемся, отстраняясь друг от друга. Это водитель, – Толкунов не может дозвониться, у вас телефон, похоже, на беззвучном режиме. Просил срочно ему перезвонить.
– Да, сейчас, – Воронов уже в рабочем режиме и изо всех сил старается держать лицо. Идет к выходу быстрым шагом, и только я могу заметить, как его слегка покачивает. Но разве этого упрямца может остановить такая ерунда, как нечеловеческой силы мигрень?
Но вместо того, чтобы сразу набирать Толкунову, Илья помогает мне упаковать VR-очки и ноутбук. Время от времени он легко касается виска, напоминая, что боль еще не прошла до конца, он просто умело ее маскирует. Вручает все мои вещи водителю, а меня мягко берет под локоть, будто это я нуждаюсь в помощи и поддержке.
– Игорь! – отвечает на очередной звонок исполнительного директора, – я слушаю, что за срочность? Да, мхм, пусть подготовят это отдельным списком и вынесут в допсоглашение…
Он погружается в рабочую рутину, обсуждает с Игорем предстоящую встречу инвесторов, документы, а я внутри мечусь между желанием вывалить на Воронова всю забытую им реальность, и тем, чтобы не торопить события и дать ему возможность восстановиться без угроз здоровью.
Надо позвонить Глебу и проконсультироваться, думаю я, пока мы возвращаемся в машину, а потом и едем в офис. Я таком поглядываю на Воронова, он все еще бледный, но теперь сосредоточенный и суровый. Момент слабости, в котором от открылся мне, прошел и, быть может, уже даже забыт.
Перед тем как разойтись по своим делам в кабинеты, я ловлю его еще раз на миг.
– Илья, я хочу заранее вписаться в твое расписание. Это обязательное мероприятие по проекту.
– Да, конечно, для этого я найду время.
– Нужно съездить за город к поставщику камня, выбрать подходящий по расцветке кусок. Оникс или, если желаешь мрамор.
– Оникс, я определенно хочу тот теплый оникс, что ты описала.
– На поездку уйдет почти целый день, это далеко.
– Анфиса тебе наберет и скажет, когда я смогу, – режим начальника включается автоматически при входе в офисные стены. Я помню, игра, рыбки в аквариуме.
– Отлично, тогда жду звонка, а вечером у вас будет отчет от подрядчиков об уже проделанных работах.
Мы прощаемся так официально, что, кажется, будто того «волшебства» с нами и не происходило. Это оказалось не так то и просто. Но для поездки за камнем я подготовлюсь лучше, с Глебом как раз успею поговорить, может, он подскажет мне, как избежать лишнего вреда здоровью Ильи в попытке напомнить ему прошлое.
До самого вечера я кручусь как белка в колесе, Игорь не слишком рад заморозке, но мне хотя бы не нужно разбираться со всеми работами, потому что Воронов сдержал обещание и отправил людей все уладить с подрядчиками.
Моя же разморозка – те еще хлопоты.
Но сложней всего, конечно, делать такое количество работы, когда то и дело то хочется есть, то тянет на сладкое, то вдруг на соленое, когда уже заказала десерт. То пить хочется без конца, то в туалет начинаю бегать через каждые полчаса. Беременность – это отдельный аттракцион, с которого не слезешь.
Но я все это принимаю с покорностью и радость от одной мысли, что Илья может скоро все вспомнить и тогда его рука по-настоящему ляжет на мой живот, чтобы ощутить первые движения малыша.
По сроку я вот-вот должна начать ощущать движения ребенка. Но что-то малыш не спешит попинать мамочку, затаился.
Ожидаемо я застреваю на работе допоздна, потому что приходится корректировать некоторые чертежи коммуникаций. Так всегда бывает, как только схемы начинают воплощаться в жизнь, вылезает масса неучтенных мелочей.
Сейчас мне нужно срочно подписать акты от нашего поставщика ‟Умного офисного помощника”, который будет управлять будущим офисом Ильи, как Федор у него дома, только умней и мощней.
Я иду в приемную к Воронову, и к моему удивлению, за столом нет Анфисы, она либо отлучилась, либо уже успела убежать домой. Вот только не заперла ничего и свет не погасила. Странно, конечно.
Вместо того чтобы развернуться и оставить подпись на завтра, я все же решаюсь заглянуть в кабинет. Стучусь осторожно. И на молчание в ответ, дергаю ручку. Не заперто.
– Илья… Андреевич? – зову негромко и приоткрываю дверь, за столом пусто, но я почти сразу замечаю, что небольшой диван углу занят. В этом старом кабинете нет отдельной комнаты для отдыха, а она так не помешала бы сейчас Илье.
Потому что он лежит на этом диванчике, закинув руку на глаза, и, кажется, дремлет. Я не знаю зачем, что меня дергает на этот поступок, но я мягко, как кошечка крадусь к дивану. Разглядываю спящего мужчину и снова с горечью вспоминаю моменты, когда он был мой и больше ничей.
Судя по расслабленной позе, он определенно спит. И, кажется, даже что-то снится, потому что Воронов чуть отрывисто дышит и пальцы его руки подрагивают.
Кошмар?
Я слышу его голос, почти неразличимое слово, звучащее почти на одном выдохе. Что он говорит? Ему снится что-то, что сильно его волнует. Может разбудить?
– Лина… – раздается, как только я чуть приближаюсь. Замираю как вкопанная.
Он еще НИ РАЗУ не назвал меня в офисе Лина с момента своего возвращения. Он будто забыл мою неофициальную версию имени, которую так любил шептать… стонать… и даже кричать.
Накрываю губа ладонью, чтобы не пискнуть от этого открытия. Он помнит! Пусть во сне, но помнит!
– Полина! – шикают на меня со спины, и я резко разворачиваюсь, там стоит Анфиса и испепеляет меня взглядом. Тут же сигнализирует, чтобы вышла из кабинета. – Ты чего тут делаешь? Закрыто же! Дай человеку отдохнуть!
– Я не знала, просто бумаги занесла на подпись.
– Давай сюда, завтра заберешь, он подпишет. Все, прием на сегодня закончен, – встает в защитную позу, загораживая от меня дверь к Илье.
– Доброй ночи! – сваливаю, испытывая жуткую неловкость, хотя ничего такого я не сделала, чтобы меня осуждать или заподозрить что-то.
Ну теперь и мне пора домой. Я быстро возвращаюсь в кабинет, собираюсь и уже через пару минут, спускаюсь в лифте. Ужасно ноют ноги, тоже хочу завалиться на диван и отдохнуть в любой горизонтальной позе. На улице уже темно, уже совсем поздно!
Только достаю телефон, чтобы вызвать такси…
– Полина! – знакомый голос заставляет вздрогнуть. – Полина! Я уже заждался тебя!
Игорь выходит из своего премиального седана, он сегодня без водителя и непривычно видеть его на водительском месте.
– Игорь, я же не просила, – опускаются мои плечи. – Я ужасно устала и хочу домой, просто поеду на такси.
– Не обижай меня, Полина, мне же по дороге. Какое такси? – обходит капот и уже тянет руку, чтобы вежливо проводить меня и усадить в свою машину. – Есть очень важный разговор! Не игнорируй меня в очередной раз!
Я зачем-то оглядываюсь на офисный центр.
– Рабочий день закончен, твои условия не нарушены. Я просто отвезу тебя домой. Утешь меня хотя бы вниманием! Тебя у меня украли слишком быстро!
Вот ревнивый жук, не может простить Воронову, что тот вернул в работу свой проект вместо Толкуновского. Но он же сам виноват, не нужно было лезть поперек генерального.
– Игорь, в последний раз! Моя машина почти готова, и на днях я забираю ее из сервиса.
– Конечно! – открывает переднюю пассажирскую дверь, приглашая сесть. С трудом не закатываю глаза, но все пока еще слишком сложно, чтобы отбрить второго в компании человека.
Сажусь и ставлю на колени сумочку. Игорь с довольным видом располагается на водительском месте и разворачивается ко мне.
– У меня к тебе очень важное предложение, – произносит неожиданно и с заднего сидения достает огромный букет, кладет мне его на колени. – И ты не можешь от него отказаться, ты мне все еще должна!
Илья
Резко просыпаюсь и распахиваю глаза.
Загнанно дышу, в горле пересохло, мышцы напряжены, как перед прыжком, но передо мной уже идеально ровный белый потолок спальни, а не заснеженная дорога и свет фар. Сердце под ребрами колотится так сильно, будто меня размазало по этой дороге ровным слоем.
Или кого-то другого размазало, а я это видел. Но самое ужасное в моих снах то, что я их забываю в ту же секунду, как открыл глаза. Остаются одни эмоции и очень скупые картинки. В этот раз заснеженная дорога и свет фар в лобовое стекло, а еще затапливающий до самой макушки страх за жизнь.
Чью?
Тело само вдруг поднимает мою руку, и я тяну ее к потолку, будто хочу дотронуться до чего-то. И это сделать так важно, что я готов потратить все оставшиеся у меня силы. Пальцы подрагивают в такт бешеному пульсу, но перед глазами все та же черная пелена в воспоминаниях.
До чего я должен был дотянуться?
Чего-то важного.
Важней жизни и смерти.
Потому что…
Потому…
Вновь накрывает странное ощущение из сна, будто на лицо падают капли, и каждый новый едва заметный удар заставляет вздрогнуть, потому что это не вода. Касаюсь пальцами щеки и уже почти уверен, что увижу на них красное.
Почему?
Где во всем этом логика?
Бред? Галлюцинации? Игра больного сознания?
– Илья? – раздается сонное, на мое плечо ложатся поцелуи, потом рука Светы… Ланы. Я ведь так ее называю. – Опять кошмар приснился?
– Нет, все хорошо, – не могу объяснить резкое неприятие к этим поцелуям, но находиться в кровати больше нет сил, встаю довольно резко, не давая ей толком сползти с меня.
Груб. Да.
Я вообще теперь другой.
Еще жестче, резче, раздражительней. Все мои эмоции подкрашены черным или приперчены огнем. Нейропсихолог и Гольдман утверждают, что это последствия травмы головы и скоро должно пройти при правильной медикаментозной коррекции и психотерапии.
После мощного болевого приступа пару дней назад Гольдману пришлось еще раз скорректировать лечение. Мне, к большому сожалению, пока очень нужны таблетки, которые позволяют мне полноценно работать. И так проблемы с концентрацией и серьезными умственными усилиями.
С одной стороны, я согласен с Гольдманом и Светой, что «химия» быстрей вернет меня в строй, а с другой – я не могу избавиться от навязчивого ощущения, что с ней я возвращаюсь каким-то иным.
Мне нужна только одна коррекция, возвращение пропавших месяцев моей жизни!
– Ты уже встаешь? Зачем так рано? – Лана потягивается в шелковой постели и обнимает мою подушку, – иди ко мне, без тебя так пусто.
Закидывает ногу на смятое комом одеяло, показывая стройное бедро. Раньше я не смог бы уйти от такого приглашения к теплому сладкому утреннему сексу.
Сейчас я почему-то равнодушен.
Надо спросить Гольдмана, не патология ли это? Не потерял ли я свое либидо вместе с куском жизни? Уже не знаю, откуда ждать нового удара.
– Выспался, – кидаю коротко и иду в душ. Сам не знаю почему, легким движением забираю маленький флакончик духов с комода.
В ванной комнате загорается свет, подсветка ванны приглашает принять ее, полежать в горячей воде и поразмышлять, глядя в окно на утреннюю дымку над городом.
– Федор, душ, тридцать четыре градуса, – даю команду, ставлю духи на столик и раздеваюсь перед большим настенным зеркалом. От синяков, раскрашивавших мое тело и лицо, давно не осталось никакого следа, придирчиво разглядываю свое тело, хорошо очерченные мышцы, правильную осанку, я снова совершенен снаружи.
Но не внутри.
«Желаете сделать эту настройку постоянной? Сейчас по умолчанию установлено тридцать восемь градусов».
– Желаю. Теперь будет тридцать четыре, – это, должно быть, Света настроила, женщинам обычно холодно в такой воде.
Но я так устал перенастраивать себя в очередной раз!
Перед тем как войти в душ, вновь, как маньяк припадаю к флакончику духов, вдыхаю тонкий, нежный аромат. Он пахнет иначе, чем на коже Св… Ланы. И во флаконе пахнет иначе.
Иначе, чем что?
Закрываю глаза и просто дышу.
По телу вновь идет волна жара и учащается пульс, вопросы к Гольдману можно отменить, мое либидо просыпается, как будто и не спало. Не в сознании, в теле фантомные ощущения чего-то горячего, страстного, безумного, отключающего мозги до сорванных стонов.
Наваждение.
Или разрушенный ударом мозг.
Встаю под ледяной душ и опираюсь двумя руками на стену из черного мрамора. При полуобнаженной женщине за стеной я галлюцинирую сексом от запаха духов. Это новый фетиш? Я стал маньяком?
Что это за спецэффекты?
Но так не хочется, чтобы они заканчивались.
– Федор, двойной эспрессо через десять минут, такси к подъезду через полчаса и сообщи моему секретарю, что я буду в офисе к восьми. Хочу начать сегодня пораньше.
«Понял».
Чем больше я провожу времени на работе, тем цельней кажется мне мой мир. Там порядок, иерархия, логичные связи между действиями и событиями. Там выстроенный мной мир. Хотя бы снаружи.
Это Лане хорошо жить в ее плавающем распорядке дня, спать, когда захочется и работать, когда больше нечем заняться. У меня должен быть во всем смысл и цель.
Приведя себя в порядок, выбираю костюм, хочу светло-серый и черную рубашку. По дороге на кухню застегиваю запонки на манжетах, чувствую яркий запах Кенийского кофе. Хоть африканские сорта не исчезли из моей жизни, как и масса других мелочей.
Лана вплывает на кухню, все так же слегка одета и обнимает меня со спины, пока я пью кофе, стоя прямо возле кофеварки.
– Какой ты красивый, к доктору Гольдману едешь? – мурлычет и трется щекой, как кошка о спину, потом о плечо, тянется ко мне, напрашиваясь на поцелуй.
Я. Пью. Кофе.
– В офис, у меня много работы, – не могу допить кофе, чего-то в нем не хватает. Вкус правильный, но пустой.
– Подожди, рано же еще. Анатолий Маркович рекомендовал не торопиться так много работать после приступа. Взял бы лучше небольшой выходной, провел время дома, – обвивает мою шею руками.– Со мной.
– Анатолий Маркович не обанкротится, а я могу, если снова не возьму работу компании под контроль. Все, – ставлю чашку, быстро чмокаю Лану в губы, – буду поздно.
Подхватываю пиджак со спинки стула и тороплюсь из квартиры. Меня странно коробит от того, что я живу не один. Что кому-то надо отчитываться, когда я буду. Мое время не принадлежит только мне?
Как я это добровольно допустил?
В зеркальном лифте смотрю на свое отражение, и снова хочется выйти из матрицы. Снаружи я все тот же, а начинка другая.
Это чертовски злит!
Таблетки Гольдмана лежат у меня в кабинете, и приму я их только после завтрака на рабочем месте. Пусть у меня будет хотя бы лишний час свободы от ваты в голове и скованных препаратами эмоций.
Но не меньше злит быть уязвимым, как тогда на объекте. Волкова ужасно перепугалась, бледная была, не могу забыть ее глаза. Я волновался о том, что разволновалась она.
Вам вредно волноваться, – мысленно передразниваю старика психотерапевта.
Жить вредно, умирать обидно, когда дела не закончил.
Сегодня у меня настроение совершить какую-нибудь глупость, и я сажусь за руль своего авто самостоятельно. Водитель отправляется гулять, а я расслабляюсь в кресле любимого внедорожника, мощный двигатель вызывает дрожь в теле и предвкушение удовольствия.
Но в дороге по московским полупустым в такую рань улицам я думаю не о разметке и знаках, что сознание ловит на автомате, я внезапно плыву в странно горячем ощущении, что вокруг меня плавится реальность.
Стою на светофоре, а руки сжимают руль и если закрыть глаза…
Ничерта нет, но ощущение, что ладони ложатся на горячие стройные бедра, обхватывающие мои, а губы прислоняются к шелковистой коже с запахом тех самых духов…
Резкий сигнал возвращает меня в реальность, и я спешно трогаюсь на давно уже зеленый свет.
Может Гольдман и прав, что надо пить таблетки. Что-то я отъезжаю крышей без них, и это может быть опасным не только за рулем.
На парковке у старого офисного здания, когда запираю машину и поворачиваюсь, мне кажется, что вижу знакомую фигурку в пальто колокольчиком у самого входа. На секунду отвлекаюсь, чтобы пропустить машину, и она исчезает. Может показалось, а может и правда Волкова приехала на работу в такую рань?
Не знаю почему, но от этого сразу улучшается настроение.
В офисе еще оглушительно пусто, если кто-то и пришел, то все они сидят по кабинетам и занимаются срочной работой. Иду, расслабленно думая о предстоящих сегодня делах, на душе заметно светлей и легче, чем дома, и мне непонятен этот феномен.
Анфиса приехать не успела, но я даже не буду ей выговаривать, она не виновата, что босс у нее настолько внезапный. Не сильно-то она мне и нужна, наоборот мне нравится сейчас тишина.
Внезапно слышу из своей приемной, как в коридоре раздаются шаги и судя по темпу и звуку, женские. Не знаю, что именно меня заставляет сделать это, но я распахиваю дверь, чтобы тут же расплыться в улыбке.
– Доброе утро, жаворонок! – приветствую Волкову, идущую в мою сторону с двумя картонными стаканами в руках. Она тут же застывает и поднимает на меня глаза из своей задумчивости.
Безумно красивые серо-голубые глаза в обрамлении длиннющих загнутых ресниц. И вся такая светлая, нежная, уютная в бежевом брючном костюме и пальто. Как сливочная конфетка.
Ее полные губы удивленно приоткрываются:
– Что ты сказал?
Что я такого сказал, чтобы так на меня смотреть?
– Доброе утро! – повторяю, кажется, именно Полину я и хотел видеть сегодня первым делом. Стопроцентно выгляжу в ее глазах как умалишенный, скоро к этому и привыкну такими темпами.
– Очень доброе, – ее лицо озаряет такая же светлая улыбка, как она вся. – Это вам… То есть тебе, – протягивает мне один из стаканов, и я чувствую аромат кофе. На мою удивленно приподнятую бровь, добавляет. – Я увидела твою машину на стоянке и поняла, что ты тоже рано приехал. А разве можно так рано выжить без кофе?
Улыбается и отпивает из своего стаканчика, откуда тянется густой аромат шоколада.
Не знаю, что за рефлекс, но мой рот наполняется слюной. Хочу… кофе!
– Благодарю, неожиданно, – принимаю стакан и осторожно отпиваю. От обжигающего вкуса, растекающегося по моему языку, у меня закатываются глаза, и хочется прилечь на пол от головокружения. Сердце вдруг стартует и несется с громким стуком. Почему? Отчего? Это же просто…
– Боже… какой, – у меня не хватает слов для описания вкуса.
– С горьким шоколадом, – почему-то глаза Полины такие яркие и сияющие, искрящиеся хитринкой. – Я знала, что тебе понравится.
Она будто светится, и я чувствую себя излучающим что-то. Мы совершенно одни в коридоре и этот миг полностью наш. Ничего не понимаю, но мне хорошо как никогда.
– Ты купила меня с потрохами! Говори, что желаешь от покоренного в самое сердце руководства?
Никому и никогда я не спустил бы такого к себе обращения, но с ней, почему-то не могу думать о субординации. Я продался за стакан самого божественного кофе, даже учитывая, что куплен он был в кофейне на первом этаже! Нонсенс!
Смеется, поправляет блестящие шоколадные локоны, заворачивая прядку за ушко, а я не могу оторвать взгляд от ее изящных пальцев, скул, смущенно опущенных на миг ресниц.
– Пойдем, покажу тебе проморолик с образцами мягкой мебели для посетителей. – Вновь оживает она. – Ты хотел поменять материал обивки.
– Не помню, ничего не помню… – раскрываю перед ней дверь. – Показывай мне свою обивку.
Я и правда не совсем помню, но согласен на все, что ей от меня нужно.
Магия.
Илья
– Игорь! Останься, – после очередного долгого и насыщенного рабочего дня я жутко устал, вечернее совещание с финансистами и Толкуновым затянулось, но у меня есть к нему пара вопросов. Я останавливаю его уже практически у двери большой переговорной.
– Мы разве не все обсудили? – Игорь не слишком рад. После инцидента с нашими кабинетами, мне кажется, он затаил обиду. Что ж, его проблема, но я считаю, что это не по статусу руководителя и тем более мужчины.
– Хотел обсудить с тобой тет-а-тет бюджет прошлого месяца, который ты утверждал, у меня много вопросов к затратам на строительство и понижение премии двум отделам.
– Я бы рад, Илья, – на хорошо контролируемом лице почти не отражаются эмоции. Но все же сомнения проскальзывают. Боится, что буду тыкать носом в его промахи в управлении. – Но у меня на вечер сегодня очень серьезные планы, мы можем отложить разговор на завтра? Уверен, ничего из того, что я «наворотил» за ночь не исправить, – добавляет нотку сарказма.
– Что могут быть за важные планы, когда вопросы касаются лично тебя?
– Илья, – снисходительно, – с определенного момента для меня работа уступила свое законное первое место личной жизни. Я же говорил тебе, что я созрел для создания семьи.
Резкое как пощечина напоминание о том, что Толкунов намекал на серьезные отношения с Волковой, меня будто в ледяную воду погружает. За последние несколько дней я практически выбросил это из головы.
Сложно было думать об этом, когда сама Полина была рядом со мной, и я отчего-то совершенно не воспринимал ее чьей-то женщиной. Эти сияющие взгляды, ее голос, запах духов, я медленно и верно пропитывался ею и ничего не мог с этим поделать.
Мы не делали ничего, выходящего за рамки рабочих отношений, копались в документации, образцах, чертежах, но каждый проведенный с ней час словно наполнял меня энергией.
– Волкова? – слышу свой отдающий металлом голос, будто со стороны.
– Мы давно запланировали ужин, не могу же я подвести любимую женщину, – на его лице эта мерзкая мечтательная полуулыбка, что хочется его ударить. И я не могу этого объяснить, потому что просто не должен испытывать ничего подобного. – Ресторан, цветы, машина, все уже заказано, и я на грани опоздания. Я уверен, что до завтра твои вопросы подождут.
Хочется сыграть начальника самодура и стукнуть кулаком по столу. Запретить ему идти на свидание с Волковой!
Я этого не хочу!
Но ведь не мне решать. Может, хочет она? Ждет его уже.
– Иди, – отправляю его одним словом и облизываю вмиг пересохшие губы. Меня снова бросает в жар, будто все успокоительные и стабилизирующие психику таблетки перестают на меня действовать вот именно сейчас.
А потом я не понимаю зачем, но иду следом за Толкуновым на безопасном расстоянии. Впрочем, знаю, хочу убедиться, что он не врет и не пытается подразнить льва из-за нашего «конфликта». Может, никуда он с Полиной и не собирается, но съездить мне отказом по лицу было приятно.
Но когда все же вижу их вдвоем заходящими в лифт, в ушах начинает стучать пульс. Рука Толкунова не талии Полины, и она совсем не против, о чем-то мило беседуют, и Волкова улыбается этому упырю.
Стискиваю челюсти до скрипа зубов.
В кармане брюк вибрирует мобильный.
– Да? – не глядя.
– Илья, любимый, ты когда приедешь? – теперь уже ушатом горячей воды для контраста обрушивается на меня голос Ланы. В секунду моя необъяснимая злость перенаправляется с Толкунова на самого себя. – Я заждалась, ужин приготовила. Ты обещал сегодня быть вовремя.
– Я уже выезжаю, совещание затянулось.
– Ммм, жду не дождусь, мне так тебя не хватает, – вздыхает нежно, – пока ты лежал на реабилитации, мы так много времени провели вместе, что сейчас я умираю от ломки. Люблю тебя, котик, не заставляй меня страдать без моего мужчины.
Запускаю пятерню в волосы, изнутри жжет чувством вины, Лана действительно поддерживала меня как никто другой во время восстановления, заботилась, верила, подбадривала, не давая скатиться в депрессию.
– Скоро буду, не умирай без меня.
– В качестве извинений, – продолжает уже чуть более игриво, – захвати бутылочку моего любимого вина, – опускает голос почти до шепота, – у меня на сегодняшнюю ночь большие планы. Так хочу тебя, что дышать больно.
Медленно закрываю глаза. Что? Что тут можно еще ответить и не разбить сердце самого близкого мне человека?
– Я тоже…
***
Полина
Улыбка на моем лице будто приклеена. Даже хуже, прифотошоплена неумелым дизайнером-стажером, который первый раз делает заказчику картинку его будущего интерьера. Все криво, и это очень заметно.
Но Игорю все равно, я чувствую, как он воодушевлен, уверен в себе и излучает неподдельное удовольствие от каждой минуты со мной.
Я не могу похвастаться тем же, но выбраться из этой ловушки пока не получается. Может быть, за ужином он согласится наконец-то меня выслушать, а не находить поводы и способы замять разговор.
Игорь кладет ладонь на мою талию, она и близко не такая горячая, как рука Воронова, и меня не заливает волной неконтролируемого жара, скорей наоборот, спина холодеет. Я не испытываю к Толкунову ничего из того, что он хотел бы.
– Я рад, что ты наконец-то нашла для меня время, Полина, – в отличие от меня, улыбка Игоря не натянутая, но все равно немного хищная. Голодная.
– Ты же напомнил мне, что я тебе должна, как я могла отказаться? – вставляю шпильку, когда мы едем в лифте. – Сегодня у меня свободный вечер.
– И это прекрасно, потому что я уже начинаю ревновать, – он тянется к моей руке, но я ловко уворачиваюсь от этого жеста, кладу ладонь на животик и медленно его поглаживаю. Пусть помнит, что у меня ребенок и совсем не от него, может, это охладит его пыл. И ревность!
– Нет причин ревновать, – я прекрасно понимаю, что он о Воронове, – когда мы работали над вашим кабинетом, это занимало у нас так же много времени.
– Не вы, а ты, – проводит игриво пальцами по моему плечу, так и не заполучив руку, скользит взглядом по лицу. – Мы же давно перешли эту границу, Полина. Или лучше Лина?
– Нет, не лучше, – тот вариант имени только для самых близких и персонально для Ильи. Больше никому его не отдам.
Игорь едва слышно смеется и переходит на непринужденные темы для беседы. Я отвечаю ему, но все слова как белый шум. В его машине я чувствую себя в еще больше ловушке, здесь пахнет кожей и очень дорогим мужским парфюмом. Раньше этот аромат принадлежал Илье, а теперь Игорю, а сам Воронов будто забыл его, убрал из своей жизни.
Ни разу не пользовался.
Я слишком много подмечаю маленьких отличий, и каждое из них оставляет крошечный порез на моей душе. Но не такой, как взгляд Толкунова.
Мы приезжаем в «Белого кролика», и Игорь не мог придумать лучшего места, чтобы напомнить о том, кто он.
Ресторан располагается на крыше, под стеклянным куполом, будто внутри футуристического шара. Над головой мерцает стекло, за которым танцуют огни вечерней Москвы, словно кто-то раскидал звезды вокруг нас.
Столы идеально накрытые, ни единой складки на скатертях. Официанты двигаются почти бесшумно, как тени. Здесь не едят – здесь демонстрируют вкус, статус и контроль.
Я чувствую себя частью инсталляции. Красивой, но чужой.
– Здесь делают прекрасный тартар из тунца. Ты должна попробовать. – первым заговаривает Игорь, когда мы оказываемся за столом. – Ты сегодня особенно хороша.
Почти облизывает меня взглядом, хоть я и не одета так ярко и дорого, как остальные гости ресторана. Я здесь как бельмо на глазу, но Толкунову ничего не стоило «вписать» меня сюда благодаря связям.
Каждый бокал здесь стоит как моя месячная аренда квартиры. Но даже в этом блеске я чувствую: этот ужин – не о роскоши. Он – о власти. Игорь выбрал это место не ради романтики. Он хочет напомнить, кто контролирует ситуацию.
Как будто ресторан продолжение его намерений: красивый, выверенный до миллиметра. И такой же опасный.
Официант приносит шикарный букет белых роз в хрустальной вазе и ставит рядом на небольшую подставку. Я улыбаюсь этому подарку, но не могу заставить себя коснуться цветов. Они словно отравленные.
– Игорь, я хотела бы поговорить, – пытаюсь перехватить инициативу, – между нами…
– Я понимаю, что тебе сейчас не просто, Полина, – перебивает меня, – наши планы были нарушены, Воронов вернулся, это очень… выбивает из колеи. Или даже, – задумчиво прищуривается, – будоражит.
– О чем ты? – что за странный выбор слов.
– Я хочу поговорить о твоем таланте, – Игорь сплетает пальцы перед собой и ставит на них подбородок, – я действительно его уважаю. Ты особенная и очень сильная женщина. Твой дар чувствовать внутренний мир клиента и воплощать это в интерьере нельзя зарывать в землю или отправлять на рутинные серые работы, ты завянешь, как цветок, – касается пальцами белых шелковых лепестков розы. – И именно поэтому я позволил тебе вернуться к твоей горячо любимой работе, – поднимает на меня взгляд. – Даже несмотря на твой первоначальный отказ.
Я вскидываю на него пылающий взгляд.
Когда он поставил мне ультиматум, либо я работаю над его кабинетом, либо иду проектировать «кубики» для опенспейс зоны, я отказалась, едва не отправив его в пешее эротическое.
А потом юристы прислали мне документы, где я не имела ни малейших авторских прав на дизайн какого-либо помещения в новом бизнес-центре. Все права принадлежат компании, и Толкунов мог очень легко стереть меня даже из общего списка дизайнеров, над ним работавших, не говоря уже об авторстве. Это обычное дело в подобном бизнесе, сразу оформлять все права на компанию.
Чтобы уничтожить меня одним мановением руки, достаточно поставить подпись и у Игоря есть для этого вся необходимая власть.
Никакого портфолио, никаких весомых проектов, чтобы уволиться и найти новую работу. А до компании Воронова, где я отработаю почти три года, я была совершено рядовым никому не известным дизайнером. Это откинуло бы меня на самый старт карьеры.
Этот проект нужен мне как воздух!
Я беременна, и мой декретный отпуск уже на носу. Я не могу сменить работу, не могу уволиться, потому что никто не возьмет женщину в положении. Я потеряю все выплаты по уходу за ребенком, на которые я вполне могла бы комфортно жить, учитывая мою официальную заработную плату.
Я лишилась бы всего, и мне пришлось бы возвращаться жить к брату и сидеть у него на шее с ребенком, пока он немного не подрастет, чтобы я могла вернуться к полноценной работе!
Он бы принял. Но не приняла бы себя я.
– И чем же ты собираешься поливать «цветок»? – спрашиваю практически в лоб, ведь он почти озвучивает мне требования, пусть и завуалировано. Принимать его ухаживания в обмен на авторство под проектом нового офиса, победившего на известной московской выставке. Мой золотой билет в профессиональную жизнь как известного дизайнера или полное забвение, как только он сотрет меня из документов.
– Хочу напомнить, что это не шантаж, Полина. Не надо так вспыхивать. Я вернул тебя к работе не потому, что хотел чего-то взамен, а потому, что ты мне очень нравишься. Ты дорога мне как человек, и я забочусь о твоем будущем, о твоем малыше, – опускает взгляд на живот и мне хочется его прикрыть, – он ведь скоро появится на свет. И ему нужна забота и любовь не только мамы.
– А кого еще?
– Папы, конечно же.
– Игорь, – предупреждаю.
– Не отталкивай меня, – тянется и все же берет меня за руку, сжимает пальцы, – я не пытаюсь тебя как-либо принуждать. Я выражаю свои чувства, я добровольно и совершенно искренне помогаю тебе и дарю все эти подарки, которые ты упрямо не хочешь принимать. Потому что я испытываю искренние чувства и хочу занять вакантное место твоего мужчины, – тянет мою руку к своим губам. – Ведь отец ребенка не сделал этого, бросил вас, позволил испытывать все трудности, с которыми в итоге помог я. Так можешь ты проявить ко мне хоть немного благосклонности? Ответить на мою любовь?
– Я тебя не люблю, Игорь, – высвобождаю осторожно руку, – между нами исключительно деловые отношения. И благодарность. И вообще, мой мужчина меня не бросил, я несвободна. – Не выдержав, добавляю я.
– Да? Правда? – и я почти поверила бы в искренний интерес на лице Толкунова. Если бы не успела его хорошо узнать. – Тогда познакомь меня с ним. Если твой мужчина подтвердит мне это в лицо, я обещаю, оставлю тебя в покое. А если нет, то я считаю, что имею полное право ухаживать за тобой, пока ты не ответишь мне согласием.
Илья
– С кем ты сейчас говорил по телефону? – Лана стоит в открытой двери ванной комнаты, я бросаю на нее короткий взгляд, она растерянная и грустная.
Снова это невыносимое чувство внутри груди, будто на сердце давит бетонная плита. Я разглядываю себя в зеркало и чувствую настоящим подлецом.
Ну как объяснить любимой женщине, с которой я даже уже живу, с кем я разговаривал. И она ведь совершенно точно слышала не только мои слова, но и интонацию. А я ничего не могу с ней поделать, она меняется, как только я слышу в трубке голос Волковой.
Я весь меняюсь в ее присутствии, будто у меня раздвоение личности.
– С дизайнером, – отвечаю слишком скупо и откладываю расческу. Прихорашиваюсь, будто иду на свидание, а не еду на загородный склад выбирать кусок камня для водяного панно в будущем офисе.
Лана обходит меня, ступая тихо босиком по плитке, и обнимает со спины, утыкается лбом между лопатками. Камень в груди становится еще тяжелей.
– Это снова она? Та же самая?
– Да, Волкова. Это ее дизайн, она курирует все этапы работ. Почему ты спрашиваешь?
Лана трется щекой о мою спину, сцепляет пальцы на моей груди и теперь я в ловушке, она чувствует ладонями быстрое сердцебиение. Меня будто застукали.
– В прошлый раз… – ее голос срывается, судорожно вздыхает.
– Что? – я смотрю перед собой в зеркало и там только я и моя совесть. – Что в прошлый раз?
– Все так и начиналось. А потом… – всхлипывает. Он что плачет? От ее слез я теряю остатки почвы под ногами.
– Лан, о чем ты? Я не понимаю, – раздражаюсь, но, кажется, не на нее, а на себя.
– Я не хочу больше тебя терять! Я не вынесу этого второй раз! И опять с ней! Как ты… я так надеялась, что все пройдет… – внезапно расцепляет руки и выбегает из ванной.
– Лана! – спешу за ней, но все, что успеваю это врезаться в захлопнувшуюся перед моим лицом дверь в гостевую спальню. – Лана! Что случилось? – слышу, как она плачет с той стороны и меня рвет на части изнутри. Это слишком сложно для моего и без того разорванного на части сознания. Я и так каждый день, будто между двух параллельных реальностей живу!
Что за прошлый раз, о чем она?
И при чём здесь Волкова?!
– Если ты мне не объяснишь все нормально, я не смогу тебя понять! Мне тоже тяжело! – бью ладонью по полотну двери. Да, у нас не все так хорошо, как должно было быть. Все не ладится.
Романтика, вечера на двоих, прикосновения… секс.
Все будто… не то.
Я потерял вместе с памятью что-то очень важное в наших отношениях и не понимаю, как это вернуть. Я делаю Лане больно и страдаю сам, мы корчимся в попытках прирастить «оторванную конечность».
Еще несколько минут стою, уткнувшись лбом в дверь, а потом одеваюсь и уезжаю. Меня ждет Волкова, мы едем за камнем.
Но думать могу только о том, что лежит сейчас на моем сердце, и я не могу понять причины. Необъяснимое и неконтролируемое чувство, к которому то и дело подмешиваются раздражение и гнев от невыносимого бессилия разгадать этот ребус. В моей голове и сердце.
Не сходится пазл!
Ору в машине, вцепившись в руль, пока немного не отпускает.
Стискиваю зубы и еду.
Полина в офисе с раннего утра, и я забираю ее со стоянки, сегодня солнечно, теплая весенняя погода после недели серых холодных дождей, наконец сухо. Волкова выпархивает из сверкающих на солнце входных дверей, и я слепну от солнечных зайчиков перед глазами.
Или от нее.
Длинные волосы развевает ветерок, глаза сияют, я чувствую, как мои губы растягивает улыбка, пока эта фея идет к машине, с небольшой сумкой для документов и планшета в руках. На ней снова светлый костюм, который делает ее образ таким нежным и воздушным.
Но когда она открывает дверь, здоровается и садится, то сразу же машинально, как все девушки в положении, кладет руки на свой круглый животик.
Мое мимолетное прекрасное настроение сдувает так же быстро, как и улыбку с лица. Воронов, ты идиот, ты любуешься чужой женщиной, которая глубоко беременна и собирается замуж! У нее уже почти готовая семья!
А ты…
Вежливо приветствую, закусываю щеку изнутри и пытаюсь сосредоточиться на дороге. Ехать далеко, склад-центр премиального натурального камня находится за МКАДом по Рублевскому шоссе.
Вначале мы едем в полном молчании, оба задумчиво глядим в лобовое стекло, я веду на автомате, а в голове полный кавардак. Дома меня ждет моя женщина, и я заставляю ее страдать, а рядом. Рядом сидит непреодолимый центр притяжения, к которому я то и дело поворачиваю голову или скашиваю взгляд.
Полина.
Я смотрю на белые стежки разделительной полосы, летящей под колеса, а язык сам собой смакует имя. Перекатывает его как подтаявшую кисло-сладкую конфетку, и я ощущаю вкус. На языке и губах.
Полина… произношу беззвучно на выдохе.
Но будто что-то не так. Я знаю, должно быть иначе. Чувствую необъяснимое дежавю.
– Ты что-то сказал? – разрывает она неловкую тишину между нами, сморит на меня с надеждой, и мой мир снова рушится.
Только что мысленно выстроенный и собранный по кирпичикам, вновь крошится, заставляя все забыть.
– Нет, – одним словом гашу свет в ее глазах. Полина улыбается, но что-то меняется в ее взгляде, тает безвозвратно.
– Показалось, наверное, – прикусывает нижнюю губу.
Но вдруг берет себя в руки и начинает щебетать, рассказывает что-то про ход работ, вспоминает, что мы обсуждали, по цепочке тянутся новые темы, рабочие и не очень. Я расслабляюсь и погружаюсь в эту легкую беседу, мысленно благодарный за такую передышку от тяжелых раздумий.
И вдруг Полина замирает, положив руки на живот и выпрямив спину.
– О боже! – произносит шокировано, и я едва не подпрыгиваю на месте.
– Что такое?
– О, боже мой! – повторяет она еще более эмоциональной, – Илья! – резко поворачивается ко мне, и глаза ее горят.
– Да что такое? – а у меня, черт возьми, паника. Беременная женщина в машине и у нее что-то с животом. – Что? Больно? Рожаешь? Полина?!
Но она вместо ответа хватает меня за правую руку, и сама тянется навстречу. Раз! И моя ладонь лежит на ее круглом, гладком животе, и я чувствую отчетливое шевеление!
Ребенок!
– Илья… – выдыхает она разом столько эмоций, что в моем сознании ядерная вспышка, все взрывается, засвечивает, и я теряю контроль.
Сердце подпрыгивает к горлу, пульс в космос, и я не могу этого понять!
Что? Как? Почему?!
Мой мир разносит на куски.
Дикий сигнал, рефлекторно руль в сторону и мы на обочине через громкие десятки метров с облаком пыли от торможения.
Я держусь за руль, будто меня чуть не унесло ураганом, Полина вжалась в сидение и обхватила живот. Дышим громко. Я поворачиваюсь к ней, она ко мне, и в наших глазах одинаковый ужас.
Мы чуть не врезались во встречную машину.
– П-прости меня, – шепчет почти без звука, – пожалуйста.
Я ерошу волосы, накрываю лицо руками, чтобы вернуть себе уверенный вид. Меня словно разметало между прошлым, настоящим и будущим. Надо собрать себя воедино. Тяжело.
– Ничего, все в порядке. Это мой косяк, отвлекся. Не беспокойся, все под контролем.
Я же мог ее… нас обоих угробить.
Контроль приходится возвращать. Едем дальше осторожно и молча.
Склад находится в типичном промышленном кластере, скрытый за бетонными заборами. Снаружи – неприметное бетонное здание с автоматическими воротами и охраной у шлагбаума. Промышленная зона, гудящая машинами, пахнущая холодным камнем и сыростью.
На парковке пыль, редкие деревья, резкие порывы ветра. Ничего изысканного. Ничего, что соответствовало бы финальному виду будущего офиса, что мы создаем.
Но стоит пройти внутрь – и пространство начинает меняться.
Под высоким потолком гудят балки, по цеху двигаются краны, медленно поднимая и перенося огромные плиты. Мрамор, травертин, гранит, оникс – серые, чёрные, с прожилками и без, отполированные до зеркального блеска.
Полина идет чуть впереди. Без страха, уверенно, будто была здесь уже не раз.
Она говорит с менеджером профессиональным языком, указывает на срезы, просит перевернуть плиты, рассматривает прожилки на просвет. Я смотрю на неё – и снова ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд. Её лицо оживает, когда она касается материала. Пальцы двигаются легко, уверенно. В этих жестах нет сомнения. Только знание – и чувство.
Она не просто выбирает камень. Она уже видит, как он будет жить в пространстве.
А я смотрю на яркие прожилки на черном мраморе, что так похожи на разряды молний, и в душе у меня просыпается буря.
Полина выбирает несколько отполированных срезов и просит их показать со светом. Менеджер ведет нас в демонстрационную зону – отдельное помещение в глубине склада, полностью затемнённое, с регулируемой подсветкой каменной плиты, что устанавливается в специальные держатели.
Пространство в этой комнате как театральная сцена: полумрак, плотный воздух, одна-единственная плита оникса посреди зала.
Мы входим внутрь, встаем перед камнем, и дверь за нами закрывается, чтобы погрузить на мгновение в полную темноту. И тут свет начинает проступать изнутри камня, мягкий, как дыхание.
– «Вулканический закат» – шепчу я, вспомнив название этого камня.
– Да, – выдыхает Полина.
Подсветка разгорается ярче, и камень вспыхивает изнутри – и я остаюсь без воздуха. Оникс не просто светится – он дышит, живет, плавится от собственного жара.
Сквозь гладкую поверхность проступают медные прожилки, будто раскалённые трещины в чернеющей лаве. Где-то внутри пульсирует янтарный свет, струится вглубь, медленно, как кровь по венам.
Это так красиво. Головокружительно. Опасно.
Как она.
Свет ложится на лицо Полины. Теплый, живой. Он вырисовывает на ее коже огненные блики, будто это ее чувства горят под кожей, а не под камнем.
Я смотрю. И не могу отвести взгляд. Я слепну, я плыву, я падаю в бездонную пропасть.
Потому что то, что происходило сейчас с этим камнем…
…происходит со мной.
Этот свет, ее профиль. Я застываю во времени и пространстве, как в янтаре и не могу сформулировать ни одной четкой мысли. Я растворяюсь в женщине, что занимает все пространство внутри меня, как свет внутри этого камня, заполняет все раскаленные пустоты, заливает собой вены, воспламеняет сердце.
Лина поворачивается… взмах ресниц в пылающей полутьме. И ее зрачки, это два бездонных омута, куда затягивает меня неумолимо. Невыносимо. Больно!
Я делаю шаг.
Еще.
Мы смотрим друг на друга, нас обжигает внутренним огнем, как языки пламени на коже блики света лижут нас, стирают все лишнее. Наносное. Ненужное. Не наше…
Еще шаг и я дышу одним с ней воздухом. Я смотрю на нее как на огонь, я сгорю, я умру, я больше не думаю.
Взгляд не отвести, не разорваться, не разлететься. Мы магниты.
Ее губы чуть приоткрываются, чтобы вдохнуть… меня.
И я склоняюсь, чтобы вдохнуть ее…
Илья
Я так близко, еще немного и наши губы встретятся.
Горячие, пульсирующие, страждущие…
Замираю.
Что-то внутри натягивается, как струна, и обрывается с болезненным звоном.
Что. Я. Делаю?
Вспыхивает свет, и в ту же секунду входит менеджер, продолжая прерванную несколько минут назад речь.
Нас с Полиной мгновенно будто отбрасывает друг от друга. В моей груди колотится сердце, а она смущенно отворачивается. Расстояние между нами внезапно само собой увеличивается.
И опять остаются только деловые разговоры, подписываем бумаги, обговариваем доставку и установку, другие детали работы с камнем. Момент разрушен и больше не повторится. Но я… в глубоком смятении.
Мы едем обратно, и Полина молчалива и задумчива, но на губах едва заметная легкая улыбка, словно джин исполнил ее маленькое тайное желание. Мы наедине и оба молчим каждый о своем или оба об ЭТОМ.
Невозможно об этом не думать. Я ее почти поцеловал.
А потом Полина будто просыпается и начинает со мной говорить как ни в чем не бывало о других отвлеченных рабочих вопросах, которых всегда так много.
И я не знаю, как к этому относиться. Я мечусь и терзаюсь в своих мыслях.
Потому что… что это было?!
Наваждение или ловкая игра?
Нас притянуло друг к другу как магнитом, и это меня просто рвет на части.
Я несвободен, она выходит замуж. Она ждет ребенка!
Если отбросить всю мою мозговую мишуру, то выходит, что я домогаюсь беременной коллеги! И я не могу найти объяснения тому, какого черта я это делаю. Звучит по-детски, но оно само.
И это наводит только на одну логичную и в то же время безумную мысль, которая в принципе подходит по всем пунктам. Это не в первый раз.
В короткий миг тишины, пока Полина отвечает кому-то длинным текстовым сообщением и очень сосредоточена на своем телефоне, я с колотящимся в груди сердцем вдруг сопоставляю произошедшее и слова Ланы утром.
«Это снова она».
«Волкова!»
Это СНОВА она!
Мои ощущения меня не обманывают, у нас с Полиной уже что-то было. Потому что и сама Волкова ведет себя слишком открыто, доверительно, особенно когда мы наедине. Очень много мелочей, которые бы она не делала, если бы мы были совсем чужими людьми.
Знает слишком много обо мне, будто влезла в голову.
Мой телефон звонит, я снова всем нужен, но все на что меня хватает, это держать руль и не слететь с дороги. Из глубин моего мозга вновь всплывает обжигающим айсбергом дикая головная боль, что стирает все остатки мыслей.
Я отвечаю односложно по громкой связи и пытаюсь сосредоточиться и довезти нас до офиса. Лучше бы взял водителя. Но кто такое мог предугадать, я вполне успешно водил машину пару недель до этого.
– Илья, все хорошо? Ты побледнел, – Полина трогает меня осторожно за плечо.
– Нет, – честно признаюсь, – голова раскалывается.
– А таблетки с собой? – в ее голосе неподдельное беспокойство, в прошлый раз она ужасно испугалась. – Что мне сделать? Давай остановимся.
– Все хорошо, мы почти доехали, у меня все есть в кабинете. Просто… не отвлекай меня немного… – выдавливаю сквозь зубы. Я доеду. Я довезу ее до места, осталась пара перекрестков. В моих руках не только руль, но и две жизни!
Мы добираемся, и я замираю, как только паркуюсь на стоянке. Опять эта мигрень и снова с Полиной. Ни с кем меня не накрывает такими приступами. Но после увеличения дозы лекарств этого тоже давно не было. Сейчас все вернулось.
И у меня возникает одна теория. Что-то связанное с Полиной в моем сознании настолько перегружает его, что начинает коротить. Гольдман говорил о подобных вещах, и нейропсихолог упоминал, что некоторые воспоминания мозг будет стараться блокировать, чтобы избежать повторной травмы.
Значит ли это, что общение с Волковой было для меня так болезненно?
Когда мы поднимаемся в лифте, к счастью вдвоем, я задаю вопрос, что уже прожег дыру в моем сознании.
– Полина, мне нужно знать одну крайне важную вещь.
– Конечно, – отзывается с беспокойством, – какую?
Ничего не могу с собой поделать, но прижимаю пальцы к виску.
– Я о том, что произошло в темной комнате, мне важно знать… – боль уже просто пульсирует, в глазах двоится.
– Илья, не нужно, – впивается пальцами в мое предплечье, – ничего ужасного не произошло. Давай чуть попозже это обсудим.
Я чувствую страх в ее голосе. Она не хочет об этом говорить? Это что-то плохое? Постыдное?
Лана права? Я уже изменял ей с Полиной?
– Между нами что-то было? – смотрю на нее прямо, сердце сейчас разорвется, мозг вообще уже не чувствую, по спине струится холодный пот.
Полина сжимает губы, кусает, стискивает свои пальцы. Будто не знает, как ответить, что выбрать. Ложь или притворство?
– Да, – едва слышно.
И двери лифта открываются. С той стороны толпа коллег, сейчас перерыв, и на нас смотрят множество глаз. Хочу провалиться сквозь пол в шахту лифта, чтобы прекратить эту пытку.
– Вы выходите? – звучит голос как из-под толщи воды.
– Илья, пожалуйста… – начинает Волкова.
И я не выдерживаю, выхожу. Из лифта, из себя, из своей державшейся на ниточке вменяемости.
– Позже… – все, что кидаю ей вслед и быстрым шагом на абсолютном автопилоте двигаюсь в свой кабинет. Кто-то здоровается, что-то спрашивают, тянут руки, а я ничего вокруг не вижу и не слышу. Я как робот достигаю точки назначения, и это совсем не легче, чем вести машину с мигренью.
Это хуже!
– Меня нет на два часа! – рявкаю Анфисе, которая едва поднимает голову, хлопаю дверью своего кабинета и запираю его к чертям. Я и так едва держу себя в руках и не понимаю, почему я разваливаюсь на куски!
Я рассыпаюсь вместе с реальностью вокруг меня! Крошусь, как дешевый бетон, напичканный песком!
Каким-то чудом нахожу таблетки в столе и бутылку воды в мини-баре, проглатываю это все, даже не слишком осознавая чего и сколько. Падаю на диван и боюсь шевельнуться, чтобы меня не разорвало, не разметало на ошметки.
Мой мозг пульсирует. Мое сознание плывет.
Это не правильно! Это не правильно! Так не должно быть!
Я не подонок!
Я не изменяю!
Никогда!
Никому!
Я вспыльчивый самодур, я могу рвать отношения, кричать, хлопать дверьми и даже что-то ломать. Но я никогда и никому не изменяю!
Все в лицо! Ничего за спиной!
Но я сделал это!
«Это опять она?»
Я сделал это уже… дважды?
Тянусь к другой женщине, когда дома меня ждет Светлана! Доверяет, любит, поддерживает! Отдает всю себя!
А я…
Это мой второй круг ада!
Накрываю лицо руками и заваливаюсь набок.
Так не должно быть! Это не я! Это не могу быть я!
Я не знаю, что хуже – не помнить, или помнить и не простить себе!
Мне хочется орать, рвать, метать, крушить, но моя система перегружена, в желудок накидана горсть лекарств и я тупо вырубаюсь.
Не сразу понимаю, сколько проспал и что в дверь уже настойчиво стучат, голос Анфисы взволнованный, и она задает вопросы: все ли со мной хорошо. Я никак не могу всплыть на поверхность из тяжелого и черного как саван сна. И в следующий раз открываю глаза, когда на меня смотрит секретарь и начальник охраны.
Они вскрыли дверь.
– Надо вызвать скорую, – Анфиса шепчет нервно, присев рядом с диваном, и я тут же включаюсь.
– Не надо, я просто спал, – сажусь и уже почти не рассыпаюсь, в теле и сознании пустота и плотная стекловата. – Таблетки меня усыпили. Все нормально, можете идти.
– Я отменю все ваши дела на сегодня, Илья Андреевич, – не сдается Анфиса. – Вам лучше поехать домой.
– Сейчас вызову водителя, – поднимает телефон начальник охраны. Все уже решили за меня, видать, на моем лице написано слишком многое.
Это позор для руководителя, от которого мне не отмыться.
Но, увы… после такой убойной дозы, я не способен нормально соображать, все мозговые функции будто затупились, а эмоции обмотали толстой защитной пленкой. Ничего не трогает.
Убеждаю себя, что это мое решение и еду домой, водитель, благо ничего не спрашивает, а просто везет. А я пытаюсь собрать по крупицам то, что мне не удалось толком обдумать до аварийного отключения. Под лекарствами я, оказывается, все же немного могу анализировать.
Картина ужасно неприглядная. Я предал свою женщину.
И сегодня почти сделал это еще раз.
Но теперь я точно не отступлюсь и вытрясу из Светы всю правду, пусть расскажет мне от и до, вместо того чтобы просто запираться в другой спальне и плакать.
Я не помню этого куска жизни не просто так. Гольдман прав, мозг сам его скрывает, чтобы я не купался в этом дерьме повторно. Но надо найти в себе мужество и войти в эти черные воды дважды.
– Света! – кричу с порога своей просторной квартиры, как только открываю дверь. Сначала ничего не слышу, но нет, все же она дома.
Выходит ко мне растерянная и даже напуганная.
– Илья? Ты что так рано? Что случилось? – подбегает босиком, в глазах волнение. Я знаю, что выгляжу как ходячий мертвец. – Тебе плохо?
– Уже нет, – беру ее за руку, с чувством невероятного стыда сжимая ладонь, веду за собой в гостиную и сажаю на диван. Сам напротив. – Я хочу поговорить. Срочно. То, что ты пыталась сказать мне утром.
– О чем ты?
– Выкладывай мне все! Прямо сейчас! – звучу я грозно, но эмоции все еще под колпаком и, быть может, это единственное, что меня держит целым. – Что ты собиралась, но так и не сказала. Про Волкову. Что значит «в прошлый раз»?
Сомневается, тоже кусает губы, как и все женщины, что оказываются передо мной.
– Я ничерта этого не помню! Но ты помнишь! Ответь мне! Что было с Волковой?
И Лана тоже застывает, решая дилемму, сказать или нет. Почему они все так делают?! Это как замах перед ударом…
– Ты мне изменил, – складывает руки на коленях и смотрит прямо в глаза. – Ты спал с Волковой и, быть может, даже не один раз.
Я слушаю ее голос, но еще больше свое тело, свое сердце. Я чувствую это! Я знаю это! Ощущаю на кончиках пальцев!
Я спал с Волоковой. И, быть может, не один раз.
Подо мной разверзается пропасть.
– Мы едва помирились, – продолжает Лана, – только перестали ругаться, и вроде бы все наладилось. После выставки, помнишь?
Я тупо качаю головой: после выставки я ничего не помню.
– И?
– Я улетала на неделю в Дубай, вела конференцию, а когда вернулась…
– Что?
– Застала вас здесь, в твоей квартире. Ранний рейс, я с самолета, а вы голые в кровати, вещи по всей комнате… бутылки шампанского… вы… – ее лицо вздрагивает, глаза наполняются слезами. – Вы праздновали победу на выставке! Вот так!
Моя рука сама собой поднимается к лицу. Но от такого не спрячешься. Не прикроешь ладошкой такой безразмерный стыд.
Да, я читал в отчетах и смотрел видео о том, как мы победили на выставке, и я хотел уволить Волкову за то, что она тайком и мне наперекор подменила проект для презентации. Подсунула тот, что разработала сама, и он был совершенно не похож на первоначальный, с которым мы должны были выступить.
Это был бунт! Предательство! Нарушение всех возможных норм и правил! Волкова заслуживала наказание в любом случае, вне зависимости от результата!
И я… как это вышло?! Почему?
– И что было дальше?
– Я разбудила вас, и Волкова тут же сбежала. Ты долго извинялся, говорил, что это из-за алкоголя, что не хотел. Просил прощения.
Я смотрю в одну точку. Если бы я изменил, я не стал бы этого скрывать и трусливо прятаться. Это мелко и ничтожно, не в моих правилах.
– Я тебя простила, Илья. Простила тебе все! – Света начинает плакать, теперь на самом деле. Слезы крупными каплями текут по ее щекам. – Ты сказал, что этого никогда не повторится! Что это была пьяная ошибка! Ты так старался вернуть мою любовь и наши отношения. После этого мы и съехались. Я стала жить у тебя. И это было знаком максимального доверия между нами.
– Почему ты мне не сказала раньше?
– Доктор Гольдман просил не травмировать тебя этим. Не вспоминать ничего плохого из твоей забытой жизни. Тогда был бы шанс на безболезненное восстановление. А сейчас… сейчас Волкова снова здесь, между мной и тобой! Ты что не понимаешь?
Качаю головой, потому что реально ничего не понимаю. Но вижу кристально чистую и ясную логику.
– Тогда Волкова переспала с тобой, чтобы ты ее не уволил. Она нагло соблазнила тебя, может, что-то подсыпала в бокал. А сейчас… – губы вздрагивают, глаза красные.
Я столько боли причиняю Свете, что мне плохо.
– Сейчас ей снова что-то нужно, и ты опять в этой ловушке. Почему? Ну почему, Илья?
– Лана, – я беру ее руки и прижимаю к своему лбу, закрываю глаза, но за моими веками вновь разверзается ад. Я варюсь и дымлюсь в чане с кислотой из стыда и чувства вины.
– Я больше не могу молчать, я хотела сказать иначе.
Поднимаю на нее измученный взгляд.
– Тебе придется прямо сейчас решить, кто из нас двоих тебе на самом деле нужен. Потому что дальше так нельзя. Чтобы ты не решил, – забирает свои руки из моих и смотрит мне в глаза, – ты должен знать. Илья Воронов, ты будешь отцом. Я жду от тебя ребенка.
– Что? – во мне пропадает звук. – Что ты сказала?
Я думал, больней уже не будет.
– Я беременна.
Подо мной не пропасть, это черная дыра, и ее гравитация расщепляет меня на атомы. Я вообще не понимаю, что я и кто, как я мог до всего этого докатиться?!
Я предал свою женщину и мать моего будущего ребенка?!
– Боже… Лана, – чтобы не рассыпаться, притягиваю ее к себе и обнимаю, утыкаюсь лицом в плечо и пытаюсь дышать. – Я все исправлю…
Я буду отцом. Это должна быть радость, но я корчусь в душе и кричу.
Никогда я не был так раздавлен от собственных действий.
Лана гладит меня по волосам и снова… снова прощает, что не могу сделать я сам по отношению к себе.
– Сделай одно, прошу тебя, – шепчет она.
– Что?
– Иди к Гольдману и согласись на гипноз, я хочу, чтобы ты вспомнил, что было на самом деле. Это не должно больше стоять между нами. Никогда. Иначе не будет больше доверия. А мы будем родителями. Я люблю тебя и хочу видеть отцом своего ребенка, ты моя жизнь, Илья. Сделай это, пожалуйста!
– Я пойду.
Говорю это тихо, а крик внутри обрывается хрипом.
Полина
Достигла ли я хоть чего-то?
Все эти игры с разумом, подсознанием и памятью. Наши бесконечные разговоры, места, где он был, жесты и касания, что он так хорошо знал, слова, которые он должен был вспомнить. И поездка за камнем как вишенка на торте.
Нам представилась идеальная возможность остаться вдвоем.
И теперь я чувствую, что да! У меня все получилось. Моя мягкая психологическая сила пробила стену беспамятства, Илья сам сделал первый шаг.
Вопрос, что он задал в лифте, было ли что-то между нами, родился в его сознании самостоятельно. Илья пришел к этой мысли. А это может означать только одно – это воспоминания.
Мы должны закончить наш разговор!
Спустя несколько часов я освобождаюсь от срочных дел и иду в приемную к Илье, чтобы свести все концы и ответить на его вопросы. Нет у меня больше сил тянуть и щадить его психику. Скоро уже и моя не выдержит.
Пришло время ему рассказать, что у нас не просто «что-то было», мы были максимально близки. Мы провели вместе около трех месяцев, у нас будет ребенок, и Илья сделал мне предложение. Сам! Вот мое доказательство – кольцо на пальце!
Я рискую его здоровьем, но чувствую, что на этих горячих воспоминаниях проще всего продвинуться дальше. Быть может, это будет больно, но раз стена не продавливается мягко, нужно ее пробить.
– Анфиса? – зову в приемной Воронова, где дверь прикрыта, но секретарши на месте нет. Заглядываю в маленькую подсобку, где она может варить кофе. И там пусто.
Зато в самом кабинете Ильи дверь не закрыта.
Что ж, войду так. Именно за этим я и пришла. Сжимаю телефон в руке, который взяла с собой, на случай срочных звонков.
Но внутри кабинета меня ждет сюрприз, Ильи нет, но перед его большим столом стоит, согнувшись Анфиса, и перебирает какие-то коробочки.
– Анфиса? Привет, а где Илья Андреевич?
Секретарша оборачивается, вид у нее взволнованный, в руках одна из коробочек, и я могу разглядеть, что это какие-то таблетки.
– Что-то случилось? – сердце в моей груди сразу ускоряется, беспокойство колет под ребра.
– Прикрой дверь, Полин, – Анфиса устало убирает завитые каштановые волосы от лица. Я закрываю дверь и иду к ней. – Нет его, домой отправили. Хотя по мне так лучше бы скорую вызвали.
– Что с Ильей?
Она откладывает коробочку.
– Вернулся бледный как смерть, сказал никого не пускать и заперся. Ну я подумала, мало ли, разозлился, бывает такое. Особенно после аварии он стал более вспыльчивый.
– А скорая зачем? – я тут же вспоминаю, что он жаловался на головную боль. Все настолько серьезно?
– Я подождала, постучалась, никакого ответа. Позвонила ему, тоже тишина, Пришлось вызвать начальника охраны, и мы вскрыли дверь. Замок-то электронный, а Илья Андреевич его замкнул даже от меня. Мы входим, а Воронов на диване, лежит и не двигается, я так испугалась! Я его зову, трясу, а он не просыпается! – Анфиса накрывает ладонями щеки, и я даже, наверное, могу ее понять, но…
У меня самой пол уходит из-под ног, перед глазами темные пятна. Это что? Это все из-за меня? Это из-за «поцелуя», разговора и ответа «да»?
Это я что ли с ним это сделала?
– Полина, – слышу голос сквозь шум в ушах, когда приваливаюсь к столу, – Полиночка, ты что? Что же я делаю, беременной такие вещи рассказываю, – что-то бормочет, а я пытаюсь проморгаться.
– Анфиса, он в порядке или нет?! – прикрикиваю на нее. Она вздрагивает и приходит в себя.
– Мы его разбудили, он проснулся. Уже хотели скорую вызвать, а Воронов сел и говорит, что все хорошо, и просто спал, потому что голова болела. А какое может быть хорошо, если лежал как мертвый? Мы его домой отправили, водителю сказали, чтобы следил за ним. А дома уже и Света.
Я потираю лицо ладонью, кажется, я поседею раньше, чем рожу.
– Ты не переживай так, Полиночка. Тебе же нельзя волноваться, – не унимается Анфиса, – может, присядешь? Водички принести? С Ильей Андреевичем все хорошо будет, я Свете позвонила, она присмотрит и к врачу его отправит.
– К врачу, это хорошо, – поднимаю на нее взгляд, меня за минуту будто выпотрошили, – а это все его? – киваю в сторону стола, где целая коллекция коробочек и все пластинки с таблетками вынуты.
– Да, Света попросила пересчитать все его лекарства, чтобы понять, сколько и чего он выпил. А вдруг бы передознулся каким? Это же кошмар!
– Кошмар не то слово, – я оглядываю коробки и на них незнакомые и сложные названия. Я не медик, и очень жаль. Вдруг реально что-то сверх вредное выпил бы.
Наконец, меня посещает здравая мысль. А ведь Глеб знает, что это и зачем Илья пьет! Мне срочно нужен Глеб!
Я разворачиваюсь к столу.
– Как много, а я думала, с Ильей уже все хорошо.
– Потому и хорошо, – кивает на таблетки, – Света сказала, что они его стабилизируют. Но что-то все равно сегодня сорвался, – размышляет вслух, а меня коробит от имени этой стервы. Слишком хорошо ее помню.
А вот о причие срыва, кажется, я знаю лучше всех.
– Анфиса? – слышно из приемной и это Игорь.
– Ой! Я сейчас, Игорь Валерьевич документы занес, – почти убегает, резко оборачивается, – только ты никому про это не рассказывай! Вообще, молчок о том, что здесь видела! Не подставляй меня и Илью Андреевича.
– Я могила, – застегиваю воображаемую молнию на губах. Анфиса спешно уходит, и я слышу их с Игорем голоса.
Тут же хватаюсь за телефон и начинаю фотографировать упаковки лекарств, разложенные на столе. Стабилизируют, значит. Теперь мне стопроцентно нужен Глеб и его медицинские мозги, чтобы разобраться, чем таким пичкают Илью.
А вдруг память к нему не вернулась как раз из-за неправильного лечения?
Наделав фотографий, спешу из кабинета, но в приемной все еще торчит Толкунов.
– Полина, солнце, ты мне как раз и нужна! – сразу расцветает он. Знаю я, для чего я ему нужна, опять начнутся песни про то, как я ему нравлюсь, и приглашения на ужины, в театры, прогулки.
Хуже банного листа, я и так у него на коротком поводке из-за авторских прав на дизайн, и пока мой знакомый юрист не ответил на мое письмо с вопросом, как мне выцарапать свои права, послать я его напрямую тоже не могу.
– Ой, Игорь, мне позвонили, не могу, спешу, убегаю, потом! – вылетаю из приемной почти бегом.
– Осторожней! – слышится от него вслед.
А я прямиком в свой кабинет, руки трясутся от волнения, телефон скользит во влажной ладони. Плюхаюсь в свое эргономичное кресло с поддержкой поясницы и только сейчас ощущаю всю тяжесть своего тела. Да, уже не грациозная лань.
Чувствую, как в ответ на мои мысли малыш внутри шевелится.
– Спасибо, маленький, я тебя тоже люблю. Но нам надо спасти папочку, а то вдруг его неправильно лечат, и он нас не вспомнит?
С пульта на столе блокирую дверь в свой кабинет, чтобы никто не вломился, есть у меня такие сотрудники, которые ходят как к себе домой без стука. Набираю Глеба, испытывая укол совести, что давно не звонила Руслану. Все позже!
– Да? – звучит отстраненно, Горин точно не посмотрел, кто звонит.
– Глеб, привет, это Полина, я не вовремя? – он же врач, может быть на дежурстве, а тут я.
– Привет, кнопка, нет, все хорошо, – меняется интонация его голоса, – только вырвался на перерыв, обед себе грею. – Как дела? Ты в порядке?
Логичный вопрос, просто так я ему нечасто звоню.
– У меня все нормально, у малыша тоже, шевелится уже, – глажу живот, где кто-то тоже нервничает, не иначе, – мне нужна твоя помощь, как врача.
– Как врача? Хм, я тебя слушаю. У тебя проблемы или?..
– Нет, не у меня. Помнишь, я тебе говорила, что к Илье не вернулась память? И мы еще обсуждали мягкие методы из психологии по ее стимулированию без нанесения новых травм.
– Да. Не получилось?
– Наоборот, получилось. Он явно начал на них реагировать, тактильные и пространственные методы, я ему напомнила один наш эпизод. – Вспышкой перед моим сознанием появляется наш почти поцелуй и другой, прошлый, когда мы оставались в этой темной комнате и целовались с пожирающей нас страстью. – Он меня почти поцеловал, сам. А потом спросил, не было ли у нас отношений.
– Супер! Особенно, если сам дошел. Прогресс, я уже почти потерял надежду.
– Есть большое «но»! Этот почти поцелуй вызвал у него жуткую мигрень, страшный какой-то приступ, и это случилось не в первый раз. Может такое быть, что это связано с воспоминаниями?
Глеб раздумывает не долго.
– При посттравматической амнезии такое возможно, – размышляет вслух, – Если он испытал сильную эмоцию, связанную с забытым воспоминанием, это может вызвать не только мигрень, но и вегетативную реакцию. Мозг как будто борется: сохранить «новую» версию реальности или пустить обратно старую. Это нормальная реакция для его состояния.
– Почему борется, а не просто вспоминает? – не могу подавить возмущение, сомнения меня не отпускают. – А если… это не просто эмоция, а что-то вызванное лекарствами? Я видела, что он сейчас принимает очень много таблеток.
– Хм, ты знаешь, какие именно?
– Я видела коробки у него в кабинете, флупен…чего-то там… сейчас отправлю тебе фото, – скидываю снимки через мессенджер.
Глеб молчит минуту.
– Странно, большинство препаратов вполне допустимые, обезболивающие, ноотропы, но парочка меня смущает.
– Какие?
– Один из них антипсихотик лёгкого действия, его иногда назначают при тревожных расстройствах. – Мрачнеет голос Глеба, – вполне рабочий, но у него есть побочка – снижение эмоционального фона, апатия, притупление ассоциативной памяти. А второй – ещё хуже. Его используют при агрессии или навязчивых состояниях. Он сильнее давит эмоции и подавляет возбуждение в лимбической системе.
– Значит, это… мешает ему вспомнить? – мой голос затихает сам собой.
– Это может мешать не только вспомнить, но и чувствовать. Даже если Илья что-то вспомнит – эти препараты сделают его равнодушным. Как будто он посмотрит кино с собой в главной роли. Без звука. Без эмоций.
– Но он был очень эмоциональным сегодня, я буквально ощущала это. А потом у него дико разболелась голова.
– Возможно, он пропустил прием, оттого и пробились какие-то воспоминания, и реакция вышла такой яркой и болезненной.
– Но ведь у Ильи амнезия. Потеря памяти, не агрессия, не психоз. Разве такие препараты вообще уместны при его диагнозе?
– Это скорее для контроля поведения, подавления тревожности, агрессии, эмоциональных всплесков.
– Но он не агрессивный. Не опасный. Зачем тогда ему это?
– Может, его врач считает, что Илья… нестабилен. – Глеб вздыхает, – есть врачи, Полин, которые вместо работы с травмой просто подавляют всё, что может эту травму обострить.
– Или… он просто хочет, чтобы Илья ничего не вспомнил, – откидываюсь на спинку кресла и смотрю в одну точку перед собой. Эти новости повергают меня в шок.
– Если это так, тогда это не лечение, – я слышу напряжение в голосе Глеба, – это стирание.
Полина
Я полна решимости, иду в кабинет к Воронову, чтобы рассказать ему про таблетки. Нельзя больше откладывать этот разговор. Невозможно точно сказать, с какой целью врач прописал эти препараты Илье, но он должен знать, что ему от них не становится лучше.
Несколько часов я искала в интернете информацию про эти лекарства и все найденное очень неоднозначно. Не понять, как и с большинством сложных лекарств, помощь это или усугубление проблемы. Есть и неоспоримые плюсы, и побочный эффект.
– У себя? – на ходу спрашиваю Анфису, врываясь в приемную.
– Стоп, стоп! Нет его! – тормозит меня уже у двери.
– Вышел? Когда вернется? – смотрю на часы, обедать еще рано, переговорная была пуста. Куда мог уехать?
– Его сегодня не будет.
– Что значит, не будет? – разворачиваюсь к ней, на душе сразу же неспокойно, – заболел? Это из-за вчерашнего?
– Мне не доложился, – пожимает плечами, – только отдал утром распоряжения, что работает на удаленке, все срочные вопросы через Толкунова. А по проекту просил сказать, что полностью доверяет тебе закончить без него.
– В каком смысле закончить без него? – во мне тут же все закипает. Не потому, что проект еще не финишировал, это вообще не проблема, там не так много осталось, подрядчики отлично справляются, раньше сроков. А потому что нашел время! Я же его шла спасать!
– Ну, Полин, – разводит руками. – Что я могу сказать? Начальник так решил, меня уведомил. Разгребаю что могу. У тебя срочный вопрос? К Игорю Валерьевичу тогда.
– Мне нужен лично Воронов, – я достаю телефон и при Анфисе ищу в контактах Илью. Уже плевать на все. Но в телефоне сигнал о недоступности абонента. – Телефон не работает. У тебя есть с ним экстренная связь?
– Есть, – чуть прищуривается Анфиса. – Но я тебя обломаю, тот телефон тоже отключен.
– Что же это за связь такая без связи?
– Чем ты такая волшебная, Волкова, что именно тебе вдруг нужна связь? Ильи Андреевича нет ни для кого, а это значит у него есть на то причины. И неважно какие, по здоровью, семейные или любые другие! – заметно сердится, уж не ревность ли это. – Если что-то изменится, я тебе сообщу. А пока, – вежливо указывает на выход, – кабинет напротив и Игорь Валерьевич ждут тебя с твоими срочными проблемами. И вообще, прояви к человеку внимание, и так из кожи вон лезет, смотреть больно.
– Это ты о чем? – теперь я смотрю с подозрением.
Анфиса закатывает глаза и качает головой.
– О том, что Толкунов по тебе откровенно с ума сходит, а ты его динамишь!
– Анфиса, ау! – качаю головой и указываю на свой живот.
– Ой, как будто никто не знает, что ты беременная одна осталась? Если отцу ребенок не нужен, хватай и беги самый лучший экземпляр, что можно было только вообразить! Красивый, серьезный, свободный, при деньгах! – поднимает палец в своей рекламе. – Чего тебе еще надо? Любви неземной? Очнись! Не бывает ее! Вот, – тоже машет на мой живот, – отличное доказательство!
– Во-первых, моя беременность и тем более отец ребенка тебя не касаются, а во-вторых, с чего ты взяла, что Толкунов на меня глаз положил?
Манит меня пальчиком, чтобы шепнуть секрет.
– Я с его двоюродной сестрой знакома, можно сказать, дружу, – шипит, – мужик голову потерял, а ты его все за нос водишь, цену набиваешь. Ну и чего ты добьешься? Останешься одна с ребенком? Полиночка, ну нельзя же так себя не любить!
– А я как раз таки люблю! – припечатываю и ухожу из приемной. Не буду даже уточнять, кого я люблю и, что за ним тут бегаю как дура, память вернуть пытаюсь. Чтобы у ребенка был отец! И вообще!
Козел он все-таки! Воронов!
Что за выходки?! Сбежал куда-то!
Но сердце колет от переживаний за него, не могу быть равнодушна. Ох, уж этот пробудившийся материнский инстинкт, оберегать и защищать свое. И малыш как чувствует, тоже шевелится в ответ, приваливаюсь к стене у самой двери и закрываю глаза, глажу животик.
Ты мой маленький, что за уйма бед свалилась на тебя еще до рождения? Ну почему не получается как у всех нормальных людей?
– Светик, привет! Как хорошо, что ты позвонила! А я как раз беспокоилась, – я «просыпаюсь» и сразу превращаюсь в слух, из кабинета несется воодушевленный голос Анфисы. Этот тот самый Светик-семицветик из прошлого приветик?
– Да? Мхм. Конечно! – слышу только ее ответы, – главное, чтобы все в порядке было, а тоже мы все беспокоимся. Любим же нашего Илью Андреевича.
Закатываю глаза. Любим. Аж кушать не можем всей компанией и филиалами.
– И что он? Да? Ну уже получше? Хорошо, – новая порция односложных реплик, но хотя бы вырисовывается, что Илья не при смерти, и чувствует себя лучше, не угробила я его своей «психо-шоко-терапией».
– Да ты что?! – раздается еще громче, и даже я смущенно оглядываюсь по сторонам, не услышал ли кто. Но просторный холл пуст, между кабинетами руководства не носится такая же толпа сотрудников, как на нижних этажах. Тут тишь да благодать.
– Божчеки, как я рада за вас! Серьезно? Ой, ой! – возгласы, – и какой срок? А уже сказала? Обрадовался?
Чего…
– Не могу поверить, наш Илья Андреевич будет папой! Как волнительно!
Чего?
– А ты ему? Да? А он что? Замуж? А-а-а-а-а!!! – от восторженного визга Анфисы у меня закладывает уши.
ЧЕГО?!
Срок?! Папой?! Замуж?!
Горло перехватывает паралич и перед глазами плывут черные пятна, кажется, я сползаю по стене вниз и больше не могу разобрать, что она там еще верещит.
Нет. Нет. Нет! Так нельзя!
Это же… не может…
– Полина! – кто-то подхватывает меня, твердые большие руки, приобнимают, тянут вверх. А потом просто отрывают от пола и куда-то несут. Я даже толком не понимаю куда, перед глазами все плывет и кружится. Это бред, мне приснилось.
– Полина? Тебе плохо? Врача позвать? – фокусируюсь на лице чуть расплывчатого Игоря. Медленно качаю головой. – Вот, воды попей, – протягивает красивый ребристый стакан с водой. – Дурно стало? Душно?
– Все хорошо, – делаю пару глотков ледяной воды из стакана, и все немного проясняется. Я в кабинете у Игоря, на его диванчике для отдыха. – Обычный беременный ритуал, периодически отъезжать в обморок, – безбожно вру. – Уже все хорошо, спасибо, Игорь Валерьевич.
Берет мои руки в свои ладони и прижимает вдруг к губам, целует мелко и часто.
– Так напугала меня, я уже хотел скорую вызывать.
И он туда же. Боже, дай мне сил.
– Я просто плохо поела, это бывает, сахар упал или… что-то там, – пытаюсь вытянуть руку.
– Ну почему ты так ко мне? – вновь заводит свою пластинку, – я ведь к тебе всем сердцем. Искренне. Я волнуюсь за тебя, даже о твоем ребенке.
– И поэтому угрожаете авторским правом? Действительно, настоящая любовь. Сейчас заплачу, как трогательно, – вытираю воображаемую слезу и сажусь на диване, забираю руку из его хватки. – Мне полегчало, я пойду, еще работы навалом.
Игорь глубоко вздыхает, и мягкость на его лице вновь пропадает без следа.
– Я видел, что ты подслушивала, Полина.
– Голова закружилась, не успела уйти.
– И видел, как часто ты к нему ходишь.
– К кому?
– Брось, Лина, не нужно играть со мной в эти игры. С момента возвращения Воронова ты вокруг него просто вьешься, как мотылек у огня. И я не хочу строить догадки, но они сами напрашиваются. Голова у тебя закружилась после слов Анфисы, что он женится, да?
Ах, ты белобрысый черт! Тоже подслушивал тайком и подглядывал, благо твоя секретарша на больничном, терся в приемной и все услышал в подробностях.
Я встаю с дивана, расправляю платье на животе.
– Не обсуждай со мной эту тему больше ни-ког-да! Хорошо? Игорь, – выделяю имя, подчеркивая, что сейчас мы не начальник и подчиненная. Но мне совсем не нравится, куда он ведет.
– А не то что?
Стискиваю зубы.
Мне нечего ему ответить, что может иметь хоть какой-то серьезный вес. Я пешка, а он ферзь.
Но я что-нибудь придумаю! Я вылезу из этого удушающего захвата «неземной любви»! Черта с два он меня получит!
***
Илья
Кабинет Гольдмана выглядит почти безупречно, выверено до малейшего штриха. Словно каждый предмет в нем выполняет свою терапевтическую функцию. Никаких фотографий, эмоций, случайных деталей.
Холодные цвета. Плотные стены. Сдержанная тишина.
На полках – книги с тёмными корешками: психология, когнитивные функции, влияние травмы на восприятие. Окно затянуто тонкой полупрозрачной шторой, рассеянный свет ложится ровным пятном на пол. Никаких резких контрастов. Никакого времени.
Даже часы – беззвучные.
Здесь тишина не лечила. Она усыпляла.
Я сижу в низком кожаном кресле, немного откинувшись назад. Гольдман сидит напротив – по диагонали, немного в стороне от моего поля зрения. Говорит тихо. Мягко. Как будто гладит голосом по вискам.
– Я не понимаю, – снова говорю глухо. – Если мы были вместе, если Света была для меня такой важной… почему я не чувствую этого? Ни привязанности. Ни яркого влечения. Я знаю, что она рядом. Что она заботится. Что ждёт ребёнка. Но внутри… – качаю головой, не знаю, какие слова подобрать для объяснения этого диссонанса внешнего и внутреннего.
Света сделала для меня неизмеримо много, и она прежняя, женщина, к которой я был глубоко и долго привязан. Я же знаю, что испытывал к ней чувства!
Гольдман выдерживает паузу. Очень точную.
– Это нормальная реакция при вашем типе амнезии, – говорит чуть хрипло, голос выдает возраст. – Память не исчезла – она заблокирована. И чувства – это тоже память, Илья. Вы не можете вспомнить любовь, потому что дверь к ней пока закрыта. Но мы можем её открыть.
– Гипноз?
– Не внушение. Восстановление. Вы не получите новую информацию – вы просто доберётесь до той, что внутри вас. Вы же хотите понять, правда?
Илья
Я не понимаю, куда девать руки, сцепляю вместе пальцы, вновь расцепляю и кладу ладони на подлокотники. Кресло слишком мягкое, и я утопаю в нем, а терять контроль я просто ненавижу.
Но что жаловаться на кресло, если я уже который месяц пытаюсь вернуть контроль от собственной жизни, и мне это никак не удается. Меня будто несет в бурном потоке и на пути сплошные камни. Скорого живого места не останется, я получил удары уже со всех сторон.
В голове полный сумбур, мысли сменяют одна другую. Света ждет от меня ребенка, но я не помню наших отношений, я тянусь к Полине, но она выходит замуж за другого.
Там, где не жду – пропасти, где хочу прыгнуть – низкий потолок. Вновь и вновь разбиваю голову.
– Расслабьтесь, Илья. Дышите ровно и глубоко. Не волнуйтесь.
– Мне это не нравится.
– Гипноз – это не внушение. Это будет похоже на лёгкое погружение в сон. Вы будете слышать меня. Осознавать происходящее. Но мысли станут медленнее, и некоторые образы могут всплывать, словно во сне. Это нормально, я проведу вас в место в вашем сознании, где вы сами будете решать, какую дверь открыть.
– Место?
– Давайте приступим, вы сразу все поймете, – его голос мягкий, низкий, вибрирующий на неслышных частотах. – Мы не будем ничего менять, мы зафиксируем то, что вы увидите. Это полностью ваше путешествие, а я лишь голос-проводник.
– Ладно, поехали, – стискиваю зубы, расслабиться сложно. Я никому не доверяю.
Но я так устал от этой взорванной реальности вокруг меня, ничего не стыкуется, ни одна трещина не срастается, как ни ставь куски. Я должен во всем разобраться.
Если это единственный возможный путь – значит, нужно его пройти.
– Сосредоточьтесь на моем голосе и следуйте указаниям. Если вы почувствуете дискомфорт, тревогу или сильную эмоциональную реакцию – скажите. Мы сразу остановим процесс.
– Мхм, – его голос успокаивает.
– Дышите спокойно, – говорит Гольдман. – Ни о чём не думайте. Просто слушайте. Только мой голос. Вы в безопасности.
Медленно, тягуче произносит каждое слово, я чувствую, как погружаюсь в кресло глубже, словно становлюсь тяжелей.
– Ваше тело отдыхает. Ваше сознание отпускает контроль.
Звуки приглушаются и постепенно исчезают, оставляя только голос.
– Вы идёте по коридору памяти. Светлый, длинный, тёплый. – От каждого его слова медленно появляются образы, размытые, акварельные. – Слева и справа от вас двери.
Я чувствую, как иду по коридору, не переставляя ног. Плыву.
– За одной из дверей – она. Женщина, которая была рядом с вами. Светлана. Откройте нужную дверь.
Мой взгляд медленно скользит по дверям, что расплываются, меняются, нужно выбрать.
– Вы любили её, – продолжает Гольдман. – Вы чувствовали ее запах. – Вдыхаю и ощущаю тонкий аромат, мне легко от него. – Вы держали её за руку. – Подушечки пальцев покалывает, – вспомните это.
Я слушаю, погружаясь все глубже.
– Откройте дверь, за которой Светлана. Женщина, которую вы любите и хотите видеть.
Не осознаю своего выбора, но я иду к одной из дверей, она далеко и будто уплывает от меня.
– Вы видите эту дверь?
– Да… – стены становятся четче, это мой офис, его коридор.
– Откройте.
Приподнимаю руку и она тоже как размытое пятно перед моим взором, я такой же разбавленный водой, как все вокруг. Фокусируюсь на себе, заставляя картинку стать четкой. Это как фильм, я все могу разглядеть в деталях.
Мне нужна вон та дверь… вдалеке… темная…
Но она ускользает от меня, я тянусь, хватаюсь, еще… поймал!
Дверная ручка проходит сквозь пальцы, но дверь медленно открывается. Дышу чаще. Не знаю почему. Не понимаю.
– Все хорошо, вы в безопасности, дышите медленно и глубоко, – голос возвращает меня, – открывайте.
Наверное, я ее открываю, потому что дверь растворяется и я проваливаюсь в темный проем, будто меня туда засасывает.
– Она ждет тебя, – голос вырисовывает передо мной Лану, она собирается из света и ощущений. – Она пахнет жасмином, – произносит медленно, – у нее теплые руки.
Лана смотрит на меня, делает шаг, еще, протягивает руку, чтобы коснуться, и я чувствую это тепло.
– Тебе хорошо рядом с ней, – мне хорошо, это чувство обволакивает как мягкое одеяло. – Спокойно, – вздыхаю плавно, – она любит тебя.
Поднимаю руку с раскрытой ладонью, чтобы Лана вложила в нее свою. Я вижу, как она на меня смотрит, ее глаза блестят, я чувствую…
Опускаю взгляд, ладонь в моей руке, и душа моя вспархивает ожиданием легкости и света, что из нее струится.
– Ты чувствуешь покой. Это она. Ты ее помнишь… – голос окутывает меня облаком. – Светлана.
Тонкие женские пальцы скользят по моей ладони к запястью…
Вздрагиваю, моргаю, снова Лана, улыбается мне нежно-розовыми мягкими губами. Я хочу их поцеловать, я хочу коснуться и вспомнить.
– Илья, – тянет руки к моей шее и поднимает лицо, а я наклоняюсь к ней, чтобы поймать этот миг.
Лана. Я ее люблю.
Губы касаются моих. Жасмин. Сливки. Сладость. Свет.
Вздрагиваю от рассыпающейся картинки. Другой, неуловимой, обжигающей.
–
– Илья? – Лана распахивает голубые глаза.
– Илья, у нас будет… – улыбается Лана.
Целую вкус жасмина, кожа молоко, тепло, спокойно.
– Люблю, Илья. Ты же знаешь. Всегда любила, – в сияющих от счастья глазах небесная лазурь.
Ты нужна!
– Проснись, Илья, – стерильный свет, запах пластика и лекарств, рука на запястье считает удары сердца.
Сменяющиеся образы смешиваются, калейдоскоп ускоряется, я чувствую пульс, взлетающий в небо.
Лана передо мной, обнимает меня, вжимается круглым животиком.
– Я тебя никогда не оставлю, – шепчет.
Прикусываю язык. Больно. Больно!
– Я люблю тебя больше жизни и хочу этого ребенка! Ты будешь моей женой?! – мой крик закладывает уши, звенит, врезается в тело волной боли.
Свет фар.
Распахиваю глаза, надо мной доктор Гольдман, в голове шум, образы, мешанина из реальности и кошмаров. Моргаю, не могу сфокусироваться.
– Вот так, все хорошо, – его рука на моем плече как якорь, слышу свое дыхание как со стороны. В ушах стучит, пальцы болят от хватки на кресле. – Медленный вдох, – тянет вместе со мной воздух носом, и я сжимаю губы, – выдох.
Не подчиняюсь.
– Ничерта не помогло! – вспыхиваю, как бензин от спички.
– Это всего лишь первый сеанс, не думайте об этом, расслабьтесь.
Я тру лицо, хочу вытравить всю эту мешанину из мозга, она ничуть не помогает вспомнить, она еще больше путает. Просто разрывает меня изнутри!
– Я больше не хочу! – порываюсь встать, тяжелая ладонь придавливает меня.
– Сначала успокойтесь, – продолжает медленно и тяжело, – это ваша травма дает о себе знать, судя по вашему пульсу и крику, вы вернулись к моменту аварии, и эти эпизоды затмили нужные вам воспоминания. В следующий раз необходимо будет…
– Что я кричал? – смотрю на него снизу вверх из кресла.
– Вы называли имя Лана. В момент опасности вы вспомнили самого близкого человека.
– Это не то, – встаю с кресла, почти отталкивая Гольдмана. – Это все не то!
Хожу по кабинету взад и вперед, пытаясь собрать себя по частям. Меня раскололо на бесформенные обломки, я не могу совместить куски! Это как два разных пазла, как перепутанные листы чертежей! Одно на другое не накладывается!
Все что я пытался вспомнить, превратилось в гребанный калейдоскоп. Я вроде бы видел Лану, но и что-то еще. Это была она или не она? Ее слова? Касания? Оно вроде совпадает, но все же… нет.
– Там была не одна женщина, не только Лана! – формирую образ в слова и кидаю их почти с обвинением в Гольдмана. – С этими вашими дверями не сработало.
– Это нормально, Илья. Иногда, когда человек не может восстановить контакт с прежними эмоциями, сознание подставляет наиболее яркий, актуальный образ.
– Актуальный? – торможу и прищуриваюсь. Что он имеет в виду?
– Вы много времени проводите в компании этой сотрудницы. И ваш разум мог выбрать её лицо просто потому, что оно сейчас рядом. Восприятие скользит по ассоциациям, это естественно. – Смотрит внимательно, как будто даже заботливо. – Вы не обязаны делать выводы сейчас. Просто… дайте себе немного времени. Пусть образы осядут, – его голос становится мягче. – Вы же не уверены, что это воспоминание, верно? Скорее, ощущение. А чувства обманчивы. Особенно в таких случаях.
Я стою и смотрю на него с нарастающим раздражением.
– А я разве говорил что-то про вторую женщину? С чего вы взяли, что это моя сотрудница?
– Илья, – вздыхает Гольдман и идет к своему креслу, усаживается, – я всегда в тесном контакте с клиентом, но иногда в особых случаях, мне требуется помощь его близких, которым я могу задавать вопросы и получать ответы. Светлана подсказала мне, что у вас с этой сотрудницей был… конфликт.
– Конфликт, – это он так измену с Полиной окрестил? Лана уже и это ему доложила?
– Мне нужно было знать контекст происходящих с вами событий. Связь с другой женщиной, это очень сильный психологический триггер, вызывающий чувство вины и еще более…
– Так. Хватит. Мне не нужно, чтобы вместо меня интерпретировали события, у меня для этого свои мозги есть. Всего доброго! – иду уверенным шагом к двери.
– Вы можете навредить себе, Илья, если прервете лечение, – слышится вслед.
– Дальше уже некуда вредить! – хлопаю дверью.
Я зол! Я очень зол! Сжимаю кулаки в лифте, стискиваю зубы. Но как только закрываю глаза, там вспышки и красные пятна. Хочется закинуться горстью таблеток, чтобы выключить эту вакханалию бреда!
Но в то же время хочется иметь контроль.
Я без него не могу дышать!
Еду домой с водителем, которого приставила Лана и в мыслях моих только одно. Я должен во всем этом разобраться, а для этого потребуется убрать все помехи, что превращают меня, то в ватного мальчика, то в неадекватного психа.
Уже дома, иду прямой наводкой в гардеробную комнату и швыряю на пол сумку, начинаю, не глядя закидывать в нее вещи первой необходимости. На шум появляется Лана.
Опять она дома! Почему она всегда дома?!
Р-р-р-р!
– Илья? Ты чего? Что-то на сеансе произошло? – закидывает вопросами, разворачивает меня за руку к себе, – ты зачем вещи собираешь? Ты куда?
– Я не могу дышать.
– Что?
– Я. Не. Могу. Дышать! Мне нужен воздух! Мне нужно разобраться во всем самому! Без помощи, без поводырей и подсказок! Потому что это все не то! – с последним словом кидаю в стену коробку с лекарством.
– Ты чего? – испуганно смотрит на разлетевшиеся таблетки, потом на меня. – Тебе же без них станет плохо.
– Мне и с ними плохо, какая разница?
– Ты был у доктора Гольдмана? Ты же обещал, ты сказал, что пойдешь к нему, чтобы вернуть память о нас! – снова в ее голосе эта обида. Болезненная оскорбленность.
Во мне все кипит, в голове бушуют ураганы, а в теле фантомные прикосновения, болят и ноют, как ампутированные чувства.
Я чувствую что-то не то!
Мне нужно мое место. Только мое, где я буду один, без постороннего шума, помощи, заботы и других помех.
Только я.
Илья
– Лана, не дави на меня, – пытаюсь говорить спокойно, но внутри меня сейчас самый натуральный шторм. Я лежу поперек огромной кровати в своих «особых» апартаментах, а меня едва не колбасит от внутренней дрожи.
– Илья, ты меня пугаешь, я же слышу по голосу, что тебе плохо.
– Мне не плохо, – вру я, пытаясь выровнять голос. Он чуть надломленный и хриплый, я вообще чувствую себя больным и разбитым физически и психически. – Мне прекрасно.
Как наркоман в жесткой ломке. Бьюсь внутри «клетки» головой в стены и боюсь выпускать себя на волю.
– Илья. Анатолий Маркович сказал, что лекарства нельзя так резко отменять. Он просил тебя вернуться, чтобы вы могли скорректировать лечение. Я боюсь за тебя, тебе нельзя оставаться одному! Ты делаешь сам себе хуже!
Игнорирую ее предупреждение, потому что спасибо, я уже знаю. Меня от этой «отмены» просто в клочья разносит, но я не могу придумать иного способа устроить себе жесткий детокс.
– Не звони мне среди ночи, я уже объяснил, что между нами ничего не поменялось, я тебя не бросил! Не выкинул на улицу беременную, живи в моей квартире, как жила! – к концу фразы я почти ору: не могу себя сдержать. Любые эмоции во мне сейчас усиливаются троекратно.
Вообще, я близок к тому, чтобы заблокировать и Свету в телефоне.
Для ее же безопасности.
– Мне просто нужна пауза, – накрываю ладонью лицо, хочу собрать его пальцами и оторвать с фонтаном крови. Оно будто не мое! – Я приду в себя, разберусь и вернусь.
– Мне плохо без тебя, – снова этот надрыв и слезы в голосе. Хочется заорать, потому что мне еще хреновей. Но так нельзя! Нельзя! Это гормоны, она беременна! Она слабая, зависимая от меня женщина, даже несмотря на то, что самостоятельная и даже ведет свой бизнес.
– Свет… – глотаю горечь на языке. Должен сказать что-то, что ее успокоит, что поселит в ней хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. Например: «я люблю тебя». – Я… – слова застревают, она задерживает дыхание. – вернусь, как только расставлю все по своим местам. Все будет хорошо.
– Илья…
– Прости, – отрываю телефон от уха, быстро сбрасываю звонок и блокирую ее номер. И эта связь перерублена.
Все!
Трындец!
Меня натурально трясет, напоминая, что вся моя вменяемость держалась на таблетках, а сейчас без них я просто неадекватный псих. Мой детокс проходит… кошмарно!
Разумный человек должен был, наверное, пойти к другому врачу и попросить альтернативное лечение, выписать другие таблетки, другую терапию, другой… гипноз, чтоб его!
Но я упрямый баран, который никому не доверяет и маниакально держит все под личным контролем. С таблеткми, любыми, я теряю этот контроль.
Это не такая же проблема, как в управлении бизнесом. Там я могу найти лучших исполнителей, нанять любых от директоров до последних менеджеров, каждого проверить и испытать, а потом пустить в святая святых – управление моей кампанией.
Но в управление моей личной жизнью я не могу впустить никого!
Это область моей кристаллизованной и концентрированной ответственности и допущен в нее никто и никогда не будет!
Отшвыриваю молчащий черный кирпич телефона в сторону, накрываю лицо подушкой и ору в нее. За то бабло, что стоят мне эти апартаменты, я могу шуметь здесь, сколько мне влезет, хоть фейерверки пускать и оргии устраивать. Но…
Нет.
Переворачиваюсь на живот и пытаюсь себя задушить лицом в матрас. Ненадолго вырубаюсь. Шутка ли, два часа ночи, а я больше суток не спал от всей этой «ломки».
Просыпаюсь от собственного крика и на полу, запутавшийся в тонкую простыню, служившую мне вместо одеяла. В холодном поту, с охрипшим голосом и диким головокружением. Перед уже открытыми глазами все еще несутся картины из кошмара, где свет фар, скрежет металла, который мнется и жрет меня рваными острыми краями. А потом на меня капает кровь.
Льется!
И я не могу спать с этим кошмаром!
Вторые сутки!
Я два часа проспал. Да плевать.
Дорогу осилит идущий.
Иду в душ и на автомате прошу Федора включить холодную воду, вспоминаю, что здесь нет моей умной системы. Врубаю сам и долго стою под струями, пока не замерзаю.
Но это отрезвляет.
Моя жизнь сейчас одно сплошное убойное похмелье. Я проснулся и ничерта не помню! Осталось понять, чем так сильно я был пьян.
За окном все еще темно, но город всегда жив, шевелится, горит сотнями огней далеко внизу, слепит подсветкой соседних башен Сити.
Стою лбом в панорамное окно и смотрю перед собой, но внутрь себя. Кладу ладони по бокам от своих плеч, раздвигаю пальцы, ведомый непонятным мне порывом. И внезапно получаю как удар под дых картинку в голову, где точно в этом месте я стою, но под моими ладонями тонкие женские пальцы.
Я практически чувствую их, сжимаю, стискиваю между своими, наклоняю голову чуть вбок и вниз, будто я…
Закрываю глаза и вижу поцелуй в шею, чувствую его на губах. Горячее хрупкое тело между мной и стеклом. Вдыхаю! Это те духи, что стоят у меня в спальне на тумбе!
И мое тело будто оживает и по нему идет ток, мелкими мурашками просыпаются и расширяются сосуды, жаркая волна поднимается по затылку. Отшатываюсь от стекла.
Здесь была женщина.
В моей личной, никому не известной, хорошо спрятанной берлоге. Эти апартаменты у меня именно для того, чтобы я мог «уйти» от внешних раздражителей. Лифт из самых глубин подземной парковки в закрытое фойе, ограниченный доступ. Я даже соседей никогда в лицо не видел.
Но кого-то сюда привел.
Эта мысль меня пробуждает еще больше, я нахожу точку выхода своей маниакальности и хожу по комнатам, касаюсь всего, что вызывает у меня отклик. Перегородка в душе… рабочий стол у окна, широкий диван, мягкий ковер перед электрокамином. Здесь тоже не было ковра!
Откуда у меня везде ковры?
Он идеально вписался в интерьер, но я не помню, чтобы его покупал.
И эта жилплощадь у меня не для свиданий с женщинами. Никогда не была! Это место концентрации и силы, я ухожу здесь в мозговые штурмы, когда нужно сфокусироваться в тишине и решить серьезные, почти неразрешимые проблемы в бизнесе.
Но она здесь была!
Я не помню визуально, но я ловлю эти ощущения, которым нет объяснения, кроме как…
Самого очевидного. Я пошел на слом собственных правил и привел сюда женщину, чтобы не светить ее в традиционных местах для встреч.
Света? Ведь это ее духи.
Но это не логично.
Ничего не логично.
Здесь в кабинете у меня установлен большой интерактивный экран, который я использую как доску для размышлений. Рисую пальцами на нем схемы, ментальные карты, безумные каракули, имеющие только для меня смысл.
Через секунду я перед ним, полуголый и взъерошенный и что-то судорожно малюю. Раскидываю резкими жестами по экрану фразы со своими воспоминаниями, теми крохами, что есть, раздвигаю, систематизирую, группирую. Провожу между ними линии.
В этой «карте» у меня все, что я потерял. Рабочие моменты, что произошли в те три месяца, личные, Света и переезд ко мне, Полина и предполагаемая с ней связь.
Чем дальше, тем больше я уверен, что связь была и не на один раз. Это объясняется не только моими мутными флешбэками, но и моими ощущениями рядом с ней.
Я чувствую самый натуральный физический магнит к ее телу.
Если отбросить шоры сознания, то стоит честно себе признать, что она меня и сейчас привлекает. Что-то животное просыпается во мне от того, как Волкова двигается, поворачивает голову, убирает волосы или приоткрывает свои сочные налитые губы.
Как закрывает глаза, опуская длинные ресницы.
Все это вызывает во мне отклик на уровне всплеска тестостерона и желания вжать ее в стену и вы… выплеснуть скопившееся напряжение.
Не надо быть гением, чтобы понять, что это не просто мужская похоть, упавшая на случайную жертву, по той причине, что ее формы вызывают бурные фантазии.
Вызывают.
Без действия успокаивающих и «выравнивающих» меня таблеток, я вспоминаю то, что происходило со мной за эти полтора месяца после выписки. И это совсем не красит меня!
Я пялился на Волкову. Откровенно, жадно, пусть и тайком, но пялился.
На ее округлившуюся грудь, которая почти не помешается в платье, на ее аппетитные бедра, на ее руки, которые я вижу держащими нечто намного толще и больше, чем ручка или перо от графической панели.
Даже ее животик меня заводит, хоть это уже полный край.
И, чем больше я пытаюсь это все вспомнить и записать на доске, тем больше всяких картин лезет в мою голову. И дело совсем не в том, что в нашей с Ланой совместной жизни все не так уж и радужно в постели.
Я уже не понимаю, что вспоминаю, а что придумываю.
Мелькавшая ранее мысль, вызвать Полину на откровенный разговор, начинает меня пугать, потому что в таком состоянии, как я сейчас нахожусь, я, скорее всего, не поговорю с ней, а тр… не смогу себя сдержать.
И это с-с-су…ровое испытание.
Потому что она чужая женщина!
Отсюда течет следующая мысль.
Если у меня с Полиной был роман, я ее увел у Игоря, или это случилось до начала их отношений? Чтоб… их всех.
Рисую на доске еще одно облако зацепок и это Толкунов и все, что я знаю о его личной жизни. Чем дальше, тем запутанней картина.
Игорь за этот месяц кинул мне массу намеков на серьезные намерения в отношении Волковой и даже устроил пару сцен ревности после того, как я проводил с его женщиной слишком много времени. Я сам видел, как он дарил ей цветы и куда-то увозил вечером. А также привозил утром.
Логика указывает на то, что они в отношениях. Да, в моем офисе их не принято показывать, таковы корпоративные правила. Но по необъяснимой для самого себя причине я спускаю все с рук конкретно этой парочке.
Зависаю перед экраном.
Все очень спутано, не хватает улик.
В десять утра мне звонят из офиса, и я переключаюсь в режим начальника, решаю тысячу и один вопрос, которые не могут быть отложены. Это бросить я не могу, и так валялся в больнице непозволительно долго.
Но работа неплохо отвлекает от навязчивых образов и плохого самочувствия, намного легче не обращать на все это внимание. Поэтому я с радостью погружаюсь в дела на день, два, а может быть, и больше.
В какой-то момент я воспринимаю время только как цифры в моем планировщике дел, где расписано, во сколько и с кем я общаюсь следующим. И все текстом, чтобы никто не узрел меня в подобном «взорванном изнутри» виде и не услышал голоса.
Каждый вечер и ночь, которую я почти не сплю, я наполняю свою карту «воспоминаний» новой информацией. К сожалению, она вся извне. Опрос охраны жилого комплекса, офиса и этой башни. Видео с камер наблюдения. Выписки с моих счетов, чтобы понять, на что я тратил деньги. Куда ходил и с кем. Зачем я все это делал?
Туда же отправляется мое рабочее расписание, которое я выгрыз у Анфисы. И я пытаюсь все это состыковать, пока в задумчивости не вырубаюсь в рабочем кресле. Организм спит в полуаварийном режиме, у меня бессонница или кошмары попеременно.
А каждый день я работаю за ноутом в кабинете без перерыва почти до самого вечера, пока при очередной попытке встать и принести себе воды, едва не падаю.
Ах, ну да. Забываю есть.
Даже несмотря на то, что регулярно заказываю доставку, так все и валяется в итоге нетронутым.
Подозреваю, что это еще один симптом резкой отмены препаратов, но я потерял аппетит и испытываю тошноту от одной только мысли о еде. Теперь я точно знаю, как чувствуют себя беременные в токсикозе, и мне становится намного проще сочувствовать моим женщинам.
На этой мысли я ловлю ступор и жуткую мигрень.
Моим женщинам…
Я отрезал себя от любого общения с обеими, чтобы выявить эмоциональный отклик на их отсутствие. Физический отклик уже есть и на ту и на другую.
По Свете я скучаю, я привык к ней, находящейся рядом почти круглосуточно с момента прихода в сознание в больнице. Она настолько мне близка от того, что оказалась в моем разбитом личном пространстве, что практически влезла под кожу.
Она все время меня поддерживала, обнимала, касалась, говорила, заполняя все мое личное пространство. А теперь ее нет и я это чувствую.
Мне ее не хватает и это естественная реакция.
А Полина… с ней сложней.
Мне все еще нужно решать вместе с ней некоторые вопросы по текущим работам в новом кабинете, но я свел все к переписке по почте и сообщения в мессенджере. Даже без голосовых. Просил не слать ее ни видео, не звуковые послания.
Полная депривация.
И…
Меня преследуют одни сплошные эротические фантазии с ней в главной роли. На уровне буйного помешательства. Но я не могу разобрать, память это шутит или настоящее врывается в травмированный ударом и химией мозг.
Иногда они терзают меня похуже кошмаров.
А иногда пропадают вовсе.
Одно понятно, я испытываю что-то к обеим женщинам.
В один прекрасный момент я понимаю, что изрисованный схемами, линиями и текстами экран заполнен. Мало того – он выпотрошил и высушил меня.
Долго и мучительно смотрю на результат своего мозгового штурма, а потом ухожу в спальню и падаю на кровать, выключаясь еще полете.
В теле нет больше сил, в голове ни одной мысли.
Но… теперь я все понял и сделал соответствующий вывод.
Полина
– Мне не нравится твой голос, можешь мне не заливать, что все прекрасно, ты как минимум вымоталась, а как максимум вообще заболела.
Руслан очень чутко ловит не просто интонации, а даже мое физическое состояние. Если бы был рядом, вообще просканировал бы насквозь своим рентгеновским зрением и выдал свой вердикт.
– Я не заболела, все хорошо, – знаю, что и эту ложь раскусит, но это у нас такие ритуалы, притворяться, чтобы не размазать остатки чувства собственного достоинства.
Я так же с ним делала, когда он валялся в больнице после взрыва на заводе, и силы тянуть реабилитацию покидали его. У него все всегда было хорошо на словах, а в душе он подыхал от беспомощности.
Вот и я сейчас подыхаю, потому что ничего не могу сделать.
– Когда ты приедешь к нам? Если я правильно помню, декретный должны дать ммм… недели через две, да? Правильно я срок считаю?
– Правильно. Но я не знаю, когда получится приехать. Проект надо завершить, уже срок сдачи подошел, жду, когда начальник объявится.
– Это тот, что отец-молодец? – в голосе его откровенная неприязнь, так и не смог смириться с тем, что Воронов сделал мне ребенка и «смылся». Принципиальный.
– Как Танюша? – резко меняю тему, – ваша малышка уже шевелится? Ты мне так и не рассказал, только снимочки УЗИ прислал.
– Танюша прекрасно, малышка растет и неплохо брыкается. А вот ты заговариваешь мне зубы. Что там с Вороновым? Ты мне ответишь?
– А у меня мальчик будет, – использую последнее самое убойное. Все мужчины мечтают о первенце мальчике, мой брат не исключение.
Я уверена, и дочь будет любить до беспамятства, но стопроцентно пойдет на второй заход и на третий, чтобы забацать наследника. Не удивлюсь, если будут рожать, пока целую пожарную команду не соберут. Руслан с Таней могут.
А вот я…
У Воронова будет наследник. Будет ли у наследника, Воронов, вот в чем вопрос.
– Я очень рад за тебя, кнопка, – чуть смягчается его голос, – но хочу, чтобы у твоего сына был отец! Где этот проходимец? Я знаю, что он не рядом с тобой, где должен быть! Какого черта? Он тебя все-таки кинул? После всего?
– Уф, Руслан, – вздыхаю и откидываюсь в кресле, глажу машинально живот, который растет не по дням, а по часам. – Все не так банально и просто, как ты думаешь.
– Куда уже проще? Сделал ребенка? Взял в жены его мать! Мужик он или кто? Что за танцы?
– Ну, он ведь сделал мне предложение, ты видел кольцо.
– Кольцо видел, его самого не видел! Только его расфуфыренную блондинку. Я тебе рассказывал, что мужик, изменивший однажды, изменит и еще раз? Особенно такой…
– Рус! – обрываю его, – какой такой? Ты совсем не знаешь Илью! Он принципиальный и упертый, как танк, ничуть не лучше тебя!
– Хорошо. Я ошибаюсь, а твой принц на белом коне уже стоит под твоей дверью на одном колене, – слышится в телефоне чистейший сарказм брата. – Дату мне скажи, когда тебе подпишут твой декретный отпуск. Приеду, заберу тебя.
– Я никуда не поеду! У меня здесь работа, квартира. Илья в конце концов!
– У него была уйма времени тебя вспомнить, исправить свои ошибки и жениться! Где он в итоге?
Хотела бы я сама знать, где в итоге носит Воронова, он работает на удаленке, но на этом все, сухие переписки, отчеты, фото с объекта. Я будто с ботом общаюсь. Скупо и редко.
– Рус, я разберусь. Илья просто в командировке, – вру. Или не вру. Я же не знаю, где он, могу ведь и угадать случайно.
– Ты его защищаешь? А он того не стоит.
– Не тебе судить. И вообще! – мне невыносимо хочется сделать все наперекор брату, достал его контроль! – Я буду рожать в Москве! Тут лучшие клиники! Ты и сам Таню сюда возишь вместо нашей дыры!
– Не приплетай. Ладно, упрямица, расслабься, у тебя еще есть время. Но я все равно приеду и заберу тебя. Ты нам обещала отпуск в кругу семьи, вот будь добра держать обещания.
Ага, а приедет в итоге он сам карать мужика, обидевшего его сестру. Ух! Мужчины! Бесят!
Получаю чувствительный пинок изнутри живота.
– Ну не ты, не ты маленький, – извиняюсь и глажу. – Ты хороший и мамочку любишь в отличие от папы. Правда спать не даешь и заставляешь есть всякую дрянь.
– Полина, – вспоминаю, что трубку еще не положила, – я не понял, ты что не спишь? А питаешься чем? Вышли-ка Глебу свою медкарту.
– Ой, все. Мне еще Глеба не хватало на мою голову! Все, пока! Танюшке привет!
Сбрасываю звонок.
От разговора с Русланом одновременно и лучше, и хуже. Он заставляет меня сомневаться в Воронове, а это в последние дни слишком просто стало сделать.
С момента его исчезновения из офиса все стало сложней. Я не могу понять, по моей вине это произошло или нет. И никто мне на это не ответит, боюсь, даже сам Илья не сможет.
Одно совершенно точно, он сорвался и исчез.
Если быть честной, то я очень за него волнуюсь.
У кого не спрошу, никто не знает, где он. Со всеми вот так общается, переписками. Но то, что работает уже хороший знак. Но почему ни с кем не говорит?
Не на месте у меня душа.
Тянет что-то внутри, как будто сердце на крючке.
Неспокойно.
Никогда не ощущала себя такой одинокой, как сейчас. Невыносимо.
Собираю пачку бумаг на подпись, что накопились за два дня, и иду на верхний этаж в приемную Воронова. Есть повод спросить Анфису, нет ли новостей.
Мне сдавать готовый кабинет, а хозяина нет. Еще же пресс-релиз делать, фото, видео для журналистов и блогеров.
В приемной Анфиса, собирается куда-то уходить, застаю ее практически в дверях.
– Привет, Полин, – видит меня издалека, – ты ко мне?
– Бумаги на подпись для Воронова, надо как можно быстрей подписать, сдаемся. Когда он уже вернется?
– Эх, знать бы, – вздыхает, но отпирает дверь для меня, – пойди положи мне на стол, я все подготовлю.
– Он что, даже курьеров за бумагами не присылает? В прошлый раз в больницу возили, а сейчас? С ним все хорошо?
Анфиса оглядывается, заталкивает меня в приемную и шепчет.
– А никто не знает, где он. Пишет, что скоро будет, но ни разу не звонил. Даже Толкунов с ним не говорил.
– Вдруг он заболел? Голос пропал, ангина или что?
– Заболел бы, не скрывал бы это от Светы, от нее нет же секретов! Она с ним в такие моменты рядом была, что ближе уже быть не может.
Ее слова колют меня под ребра, я должна была быть с ним в «такие» моменты. Я и была, пока его не увезли в Москву.
– Такая любовь, – вздыхает. – Но это же Воронов. Что ты его не знаешь? Если хочет исчезнуть, никто его не найдет.
Задумываюсь на мгновение. Если хочет исчезнуть…
– Ой, мне же надо бежать, давай клади быстрей, – кивает на бумаги. Я оставляю стопку у нее на краю стола и выхожу из приемной. Анфиса убегает в одну сторону, а я иду к лифту.
– Полина, – в раскрывшихся створках дверей стоит Игорь, – какой приятный сюрприз.
Ох, боже, не было печали.
– Добрый вечер, Игорь, и всего хорошего! – пытаюсь проскользнуть мимо него в лифт, но он ловит меня за локоть и мягко вытаскивает из него в коридор.
– Идем, напою тебя чаем, – даже не спрашивает, – что ты делаешь так поздно в офисе? Уже давно должна быть дома.
– То же, что и вы, работаю.
– Не вы, а ты, дорогая, – доводит меня до своего кабинета.
– Я лучше пойду. Спасибо за приглашение, но мы, кажется, уже выяснили наши отношения, – порываюсь уйти, но без резких движений. Не понимаю, что от него ждать.
– Зайди, хочу с тобой серьезно поговорить, и это в твоих интересах.
– Еще шантаж? Нет, спасибо.
– Лина, причём тут шантаж? Просто чай, конфеты, беседа о твоем будущем.
Чем ближе срок декрета, тем активней Игорь. Намеков не понимает, прямых слов тоже, угрозы на него не действуют. Знает свою силу и мою.
– Разве может тебя не волновать твое будущее? – взгляд его опускается на мой живот. Сволочь.
Берет под руку и, не дожидаясь ответа, ведет в кабинет, он опять здесь один, а я должна как минимум знать его планы, чтобы понять, с какой стороны защищаться. Удара исподтишка я сейчас не выдержу.
– Прошу, – помогает мне усесться на диван, придерживая под локоть. Неосознанно облокачиваюсь на спинку, поясницу в последнее время так и ломит к концу дня. Малыш все тяжелей. – У меня есть очень вкусный чай и молочный шоколад. Тоже твой любимый.
– Зачем это все? Давай уже ближе к делу… Игорь.
Но упрямец наперекор моей просьбе, нарочито медленно расставляет чашечки на столик перед диваном, потом наливает свежезаваренный ароматный чай из прозрачного чайника. Он никуда не торопится.
– Полина, я наблюдаю за тобой давно. – усаживается рядом, подает мне чашку. – Ты сильная. Умная. Упрямая, да. Но настоящая. Ты не прячешься за чужими решениями. И мне это… нравится, – берет вторую чашку и отпивает. – Та выходка с подменой проекта на выставке, это было очень смело. Такое нескоро забудут.
Пропускаю все комплименты.
– Игорь, я помню все твои «сотру тебя из авторов проекта». И что забудут меня мгновенно и никаких прав не останется. Что вдруг для тебя изменилось?
– Многое. Попробуй, – кивает на чай, – Те Гуань Инь.
– Зачем это все? Скажи прямо.
– Мне больно наблюдать за тем, как ты ждешь его.
– Кого? – устало опускаю плечи. Руслан прав в одном, я вымотана.
– Воронова, – отпивает еще. – Ходишь к нему, тоскуешь, надеешься, что вернется и все исправит.
– Рано или поздно он приедет, документы подпишет, работы примет. Мне не о чем… тосковать.
– Я немного о другом, – отставляет чай, достает телефон, – Илья сейчас немного не в себе, но я совершенно определенно могу сказать, что его решение было осознанным и принял он его давно. А учитывая обстоятельства, вряд ли изменит. Тебе нечего больше ждать.
Во рту пересыхает, прекрасно понимаю, куда он клонит.
– Не понимаю, о чем ты.
– Он женится на Свете, они ждут ребенка. Ты разве не знаешь, насколько он принципиальный? – ловит мой непроизвольный, но вполне испепеляющий взгляд. – Поверь, он уже сделал выбор и не в твою пользу. Думаешь, ему нужен твой ребенок?
– Пф, ты бредишь, Игорь! Причем тут Илья и мой… – резко замолкаю, подавившись словами, потому что Толкунов поворачивает ко мне экран телефона.
– Даже не знаю, – листает пальцем с идеальным маникюром по экрану, там следующее фото.
О, боже мой. Еще. Дает мне впитать увиденное и снова смахивает, открывая новое. Боже! Откуда?!
На фото я и Илья. И это не просто снимки, это стоп-кадры видео с камер!
Вот мы сладко целуемся в лифте, вот Илья срывает случайный поцелуй в пустом холле, вот мы в переговорной…
Чувствую, как краснею от того, что на изображении мы очень сильно неодетые и на большом столе. Вот мы в кабинете у Ильи… на объекте у панорамного окна, в машине на подземной стоянке, в подъезде жилого комплекса, где живет Воронов.
Здесь столько мест, где нас захватила страсть. Мы поглощаем друг друга, страстно целуемся и занимаемся сексом, наивно полагая, что никто и никогда этого не увидит.
И не должны были! Воронов же сказал, что все под контролем и он лично уничтожает все записи с камер!
Значит… нет? Обманул?
Последнее изображение из машины в тихом уголке стройки Игорь запускает, и это оказывается видео. Я сжимаю ладони в кулаки от вида того, как я с обнаженной в расстёгнутой блузке грудью скачу на опьяневшем от страсти Илье.
Закрываю глаза.
– Ты чертов извращенец.
– Я хороший друг и правая рука Воронова. Подчищаю за ним пропущенное.
– Это неправда, он все стер. Сам.
– Он так сказал? – кладет телефон на стол, – он всем так говорил. И что? Его постоянная женщина – это Света, он всегда к ней возвращается, они вместе много лет. Брак – логичный итог.
– И что? Зачем ты мне это показал? Что теперь будешь вымогать?
– Я ничего не собираюсь вымогать, дорогая Полиночка. Я хочу тебе, напротив, предложить.
– Что же? – сжимаю зубы и смотрю на него.
– Свободу хочу предложить, уверенность в завтрашнем дне. Спокойствие и защиту, вместо бесконечных переживаний и ожидания несбыточного. Я знаю, что ты ждешь ребенка от Ильи.
Отвожу взгляд и сразу же с болью понимаю, что так только подтверждаю его слова.
– Это не твое дело.
– Я согласен на этого ребенка. Потому что для меня он в первую очередь твой. Я сделаю для тебя все, что ты пожелаешь. Твое имя будет на всех билбордах и сайтах, в журналах и статьях. Я сделаю тебя знаменитой. Ты будешь жить в достатке и счастье.
Я слушаю все, что он перечисляет, и мне становится дурно, больно в груди, как от самого плохого предчувствия.
– Илья никогда не вернется к тебе, он не помнит. Врачи говорят, что память не восстановится и он смирился с этим фактом. Продолжает жить дальше, но ты нет. Зачем тебе это? Зачем тебе он? Если ты ему не нужна? – двигается ближе и берет меня за руку. – Ты нужна мне. Ты и твой ребенок.
Сползает вдруг с дивана на одно колено.
– Я люблю тебя, Полина. Выходи за меня замуж.
Полина
Если я и была близко к грани, то сейчас в миллиметре, чтобы ее перешагнуть.
– Игорь… – я отшатываюсь от него, с изумлением смотрю на кольцо, которое он держит в пальцах. Без коробочки и каких-либо церемоний, кроме колена. – Ты с ума сошел?
– Сошел, давно уже, – не унимается, пытается взять мою руку в свою. Еще немного и как Воронов напялит на меня свое кольцо, забыв дождаться согласия. – И чем больше, тем сильней схожу. По тебе, Полина.
– Это уже ни в какие рамки не лезет! – встаю с дивана, чтобы уйти. – Ты сначала мне показываешь весь этот компромат, а потом руку и сердце предлагаешь? Ты больной!
– Ну, подумай сама, какой это компромат? Я открываю тебе глаза!
– На что?
– На то, что ты для Воронова забытое прошлое и мимолетная интрижка! Он даже не удалил все эти видео, я их сам изъял у охраны!
– А перед этим посмотрел? – во мне все кипит от возмущения, я прекрасно понимаю, что он не мог упустить такую возможность. Особенно если сходит с ума, как сказал. – Я тебе не верю! Это опять шантаж! Что теперь будешь требовать?
Пячусь от него к двери. Я не знаю, что мне делать, куда бежать, кому пожаловаться. После Воронова Игорь второй человек в компании, а пока Ильи нет, вообще царь и бог. У него очень обширные связи, куда бы я ни обратилась, меня везде будет ждать тупик.
Не связями так деньгами он может решить любой вопрос, хоть на харассмент я нажалуюсь, хоть на шантаж, что значит мое слово против его. Я уже очень глубоко влезла во всю эту «корпоративную культуру», где человек человеку волк и загрызут быстрей, чем пикнешь.
На моих глазах уничтожили одного неугодного менеджера, который «не вписался в команду». Уволили по статье и так, что не подкопаешься, а потом еще слух пустили, что он приворовывал. Я тогда в этом нашла только один плюс для себя, это сделал не Илья.
Воронов суровый, но принципиальный. Если и будет давить человека, то за дело. Как собирался уволить меня еще на выставке, в целом, даже я знаю, что это было бы справедливо.
Меня уничтожить намного проще, я более публичная фигура, хоть и мелкая пока. Но потеря репутации в моем случае смертельна. Работодатели будут шарахаться как от прокаженной. Кто захочет заказывать у меня дизайн-проекты?
Единственным оправданием моего невероятного терпения по отношению к Толкунову было желание максимально потянуть время и свалить под фанфары на презентации законченного кабинета Ильи, где пока еще написано мое имя. Да, по договору авторские права на компании, но я есть хотя бы в «титрах», засвечусь на видео и обзорах.
А это мое будущее. До этого момента я наивно верила, что мне удастся ускользнуть сквозь жадные пальцы Толкунова. Но…
Игорь догоняет меня возле двери и опирается на нее рукой, чтобы я не смогла ее открыть. От того, как он нависает при этом надо мной, мне душно и страшно. Даже если он не опустится до того, чтобы причинять физический вред беременной женщине, навредить все равно мне может так, что мало не покажется.
– Сколько можно бежать? Я недостаточно показывал своих чувств? Ты не убедилась до сих пор, что я не шучу?
– Конечно, не шутите, – нервно закусываю губу и тут же понимаю ошибку, потому что теперь он жадно смотрит на мой рот. Ох, только бы не полез целоваться. Отворачиваюсь, мне действительно противно его близость. – Что дальше? Прижмете? Изнасилуете? Что еще потребуете за видео?
– Я кто по-твоему? – циничная усмешка, – Воронов? – поворачивает мое лицо к себе за подбородок. – Это он имеет все, что движется. Я другой!
– Руки уберите, я закричу, – вцепляюсь в его запястье.
– Пойми, девочка моя, я тебя не насиловать собираюсь, а спасать. Ты так и не разглядела, кто тут хищник, в чьи зубы ты попала? Воронов бы тебя прожевал и выплюнул, если бы не забыл. А ты все пытаешься напомнить о своем существовании. Ты на что надеешься?
– Что он даст тебе пинка под зад! – не выдерживаю.
– С чего ему? Я его правая рука! Я для компании сделал неизмеримо больше, чем дизайнерша, которую он не может контролировать! Взбалмошная, бунтарка, яркая, но строптивая! Что ты собралась напомнить ему?
– Что он будет отцом и сделал мне предложение! – пихаю ему под нос руку с кольцом, что надел на меня Илья. – Он вспомнит! И тогда тебе конец, Игорь!
– Что он вспомнит? Как классно развлекся? И что дальше? Ты думаешь, будешь первая соблазненная женщина, которая к нему потом с животом прискачет, чтобы заставить жениться или откупиться? Да их знаешь, сколько уже было? Ты не первая и не последняя!
– Ты все врешь! Это же так банально! Очернить соперника, чтобы выглядеть на его фоне рыцарем! Напялить белое пальто! Дешево, Игорь! – отталкиваю с себя его руку. – Не смей ко мне прикасаться!
– А не то что?
– Я все расскажу Илье! Каждое твое слово! Про то, как ты за ним подглядываешь! Про то, как давишь на меня! Пытаешься купить чувства угрозами!
– Проснись, Полина! – он почти смеется. – Ты надеешься на того Илью, которого не существует! Он уже другой! Он женится не на тебе! Хотел бы, давно вспомнил!
Ловит меня за плечо и пытается обнять.
– Я же тебе предлагаю будущее! Любовь, уважение! Фамилию и достаток твоему ребенку! Ты идеально мне подходишь! Я тебе идеально подхожу!
– В мечтах!
– Зачем тебе объедки? – откровенно намекает на Илью, – когда у тебя может быть самый настоящий пир!
– Я тебя не люблю!
– Любовь – это глупость! Отношения легко построить на других типах влечения, на уважении, на взаимной выгоде! А наш с тобой брак максимально выгоден нам обоим! Ты алмаз, которому нужна идеальная огранка, и я тебе ее дам!
– Огранка в виде ошейника? Спасибо!
– В виде короны, Полина! Я открою тебе твою собственную дизайнерскую студию! Ты будешь автором всех своих работ, никаких кабальных договоров, никаких зависимостей!
Как бы это привлекательно ни звучало, я знаю, что это ловушка, золотая клетка, ошейник с бриллиантами и шипами внутрь. Я не знаю, зачем я ему на самом деле, но точно не про любовь эта песня!
– Он тебя недостоин! – чуть встряхивает меня он, – даже мизинца твоего! И никогда даже этого не вспомнит!
– Откуда тебе знать?! – самообладание летит к черту, – ты самоуверенный нарцисс! Илья вспомнит! Потому что это не банальная интрижка! Мы не просто трахались в каждом углу! Я его люблю, и он любит меня! – отталкиваю Игоря непонятно откуда взявшимися силами, и пока он ловит равновесие, вылетаю из его кабинета.
– Ты очень сильно ошибаешься, Лина! – слышится мне вслед.
Пошел он к черту со своим предложением! Со всеми своими словами про Илью! Про нас!
Мерзкий шантажист и извращенец, которому по-доброму ни одна женщина не дает! Только так! Самыми грязными способами добивается цели!
Но черта с два он получит что-то со мной!
Я забегаю в кабинет и забираю сумку, будто Толкунов гонится за мной. Не гонится, не в его стиле догонять и хватать жертву, он гиена, подождет, пока жертва сама сдохнет.
Падальщик!
Тяжело дышу, стоя в лифте, пульс стучит в висках и не отпускает ужасное чувство, что я все испортила. Весь свой план по обороне от его поползновений. После такого скандала вряд ли он что-то мне оставит, не получив взамен желаемого.
У меня нет средств для борьбы с ним, кроме одного.
Илья!
Он должен вспомнить меня! Нас!
Себя!
Потому что я уже не знаю, что мне еще делать!
Ни Руслан, ни Глеб, ни кто-либо еще не сможет распутать весь этот клубок и не пострадать в процессе. Мы самые обычные люди!
Я не для того столько времени потратила на возвращение памяти Илье, чтобы так просто сдаться с первыми же мерзкими словами про него из уст Толкунова!
Стою на улице, обдуваемая ветром, и в голове моей носятся судорожные мысли. Где ты? Куда ты мог спрятаться от всего мира, чтобы не потерять контроль над своим любимым детищем?
Илья работает, а значит, у него есть все условия для этого.
Где. Где. Где?
Вызываю такси, кусая губы. Я должна знать! Я же была с ним так много! Он пустил меня туда, где никто…
Точно!
Башня!
В такси сажусь уже с трудом, беготня с животом, та еще пытка. Голова кружится, сердце стучит, спину ломит. Кошмар!
– Москва-Сити? – уточняет водитель.
– Да! И побыстрее!
Я будто могу не успеть. Не знаю, куда он может подеваться.
Но я больше так не могу! Я должна знать! Я хочу его видеть! Пусть только я не ошиблась!
У меня нет ключа, но Илья вписал меня в список допущенных гостей. А на замке прописал отпечаток моего пальца. Если меня пропустит охрана в тот особенный лифт, то в апартаменты я смогу попасть.
И почему я сразу не подумала про это место. Пусть мы и были в нем всего два раза, но я хорошо запомнила, что Илье там было очень комфортно. И он говорил, что это его место силы.
Что, как не сила, ему сейчас нужна?
Дорога кажется бесконечной, уже вечереет, небоскребы сияют во всей красе на фоне города и неба, а мое сердце замирает от мысли, что я сейчас увижу Илью. Я безумно скучаю. Я умираю без него и от этого еще больней. Ведь он женится, ждет ребенка вместе со Светой.
Что еще сильней может расколоть мое сердце?
Пусть… пусть скажет мне это в лицо!
Я не верю, пока не услышу это от него! Слишком много лжи вокруг!
В нужной башне очень дотошная охрана, они сверяют документы, долго смотрят на мое лицо и живот, потом еще и отпечаток проверяют на каком-то маленьком экранчике. Да не президента вы там прячете!
Может, я вообще ошиблась, и его там нет!
Да пустите уже меня!
Подъем к самому небу, где хмурятся тучи, – это как восхождение в гору. Вокруг меня коробка лифта, а я как на склоне Эвереста, мне нечем дышать.
Сверкающий глянцем холл, дверь в дальнем конце, я была тут мало, но я все помню! Я иду и чувствую его сквозь стены. Он как магнитное поле. Как радиация, что просачивается через бетон и стекло, впитывается в меня и отравляет.
Но я уже не знаю, как мне жить, не отравившись этой радиацией!
Я прикладываю палец к панельке возле ручки, и дверь бесшумно распахивается. Зажигается свет в прихожей, открывая мне темное тихое нутро апартаментов. Я вхожу и боюсь вдохнуть.
Иду по коридору из черного мрамора с «разрядами молний» прожилок. Я чувствую. Знаю.
Встаю в дверях спальни, где мы были так близки.
Переливающийся свет от соседней башни Сити заливает темную комнату и огромную кровать. Играет на мышцах обнаженного торса, облизывает руки, плечи, черты лица. Рисует тени от опущенных ресниц.
Илья кажется таким нереальным, будто я вижу призрака, а не живого человека.
Здесь, во тьме, лежащий поперек кровати, раскинув руки в стороны, он похож на ангела, упавшего на грешную землю. И разбившегося об нее.
Медленно подхожу, боясь самого нерационального, но от этого не менее ужасного. Но грудь Ильи медленно и спокойно поднимается.
Он спит.
Просто спит.
Подхожу к кровати и долго смотрю на него. В мыслях моих сотня сценариев и слов, что я хочу сказать ему. Что он скажет в ответ. Так много вариантов, так много возможностей и страхов смешиваются в одно.
Вихрь и ураган во мне.
Но я делаю самое нелогичное. Самое наивное. Но такой нужное!
Я не хочу ничего, кроме этого!
Поэтому забираюсь на кровать и… ложусь рядом. Мягко укладываю голову на его плечо и глубоко вдыхаю, впитываю его тепло и запах. Мне так было плохо без него. Я кричу от счастья и боли в душе. Одновременно.
Вот он, рядом, мужчина, с которым я хотела засыпать и просыпаться. Чьи объятья стали моим домом, а поцелуи воздухом, которым дышу.
Таким сейчас близким и таким не моим.
Что ты делаешь со мной, Воронов? Ты вывернул всю мою жизнь наизнанку!
Я ненавижу тебя!
И люблю!
Полина
Я любуюсь.
Если бы не ядовитая подсветка соседней башни, в комнате был бы полный мрак. Но она наполнена переливами ярких меняющих цвет огней.
Даже во сне у Ильи очень усталый вид.
Что ты с собой делаешь? Для чего так себя истязаешь? Или эти испытания тебе достались извне, от других людей?
Но думать о других я не хочу, да и не могу, глядя на него.
Похудел, скулы заострились, чуть впали щеки, еще сильней подчеркнув линию челюсти. Так зарос щетиной, что это уже почти борода. Волосы отросли и чуть вьются мягкой волной.
Я безумная, влюбленная и беременная женщина. Я плавлюсь от его мужской красоты, и сердце мое трепещет. А его сердце бьется сильно и размеренно под рельефными мышцами и ребрами. Я кладу ладонь на его грудь и чувствую каждый удар.
Хочется закрыть глаза и представить, что ничего произошедшего с нами не было. Ни аварии, ни амнезии, ни мучительных месяцев после. Лежать на его груди и купаться в сиюминутном счастье от возможности быть вдвоем.
Тогда, встречаясь и наслаждаясь друг другом урывками, мы не понимали своего счастья. Казалось, что это какое-то безумие, каждая встреча может быть последней. Потому что… наскучит, остынем, перестанем чувствовать этот обжигающий азарт и скатимся в привычку.
Словно это была игра.
А сейчас кажется, что это было самое счастливое время в моей жизни.
Все познается в сравнении. На контрасте.
Сложно вообразить что-то контрастней нашей жизни.
А Илья такой теплый и живой, мне так спокойно впервые за много месяцев. Кажется, даже малыш притих или уснул внутри меня, чувствуя рядом папочку. Его невозможно не чувствовать.
В нем невозможно не растворяться.
Мои глаза закрываются сами собой.
Как же я устала.
***
Из глубокого, сладкого забытья без сновидений меня вырывают неясные ощущения. Чувство тревоги и паники, от которых сердце вдруг заходится в быстром беге и заставляет распахнуть глаза.
Комната утопает в красных лучах рассветного солнца, разлитых по постельному белью, по коже чуть блестящей от испарины. Я все еще на плече у Ильи, и это его сердце бьется так быстро под моей щекой, а не мое.
Хотя теперь и мое тоже.
Я приподнимаюсь на локте и понимаю, что ему снится кошмар, Воронов все еще крепко спит, но то, что происходит в его сознании, заставляет его вздрагивать, хмуриться, часто дышать.
– Илья, – приподнимаюсь на локте с осознанием, что я полностью отлежала всю свою правую половину. Ох, моя спина. Но… – Илья, проснись, – тереблю его осторожно, чтобы не пробудить слишком резко. – Воронов, это кошмар. Проснись.
Тру его щеку, шею, чуть трясу за плечо, но просыпаться он и не думает, лишь глубже зарывается в свой страшный сон. Дышит еще чаще, шепчет что-то без звука, одними губами. Одной рукой вдруг сгребает меня за плечи и вжимает в себя.
Это явно неосознанный жест, но мое сердце подпрыгивает от этого ощущения. Он так прижимает меня к своей груди, впивается пальцами в платье на спине. А второй рукой мнет одеяло, на котором мы лежим.
– Тихо, тихо, все хорошо, – пытаюсь пойти через нежность, глажу его по волосам, скуле. – Ты в безопасности, – один бог ведает, что ему там снится, но хочется все это забрать.
Безуспешно.
Приподнимаюсь выше, он уже вздрагивает всем телом, чуть стонет, и я не выдерживаю, наклоняюсь над ним и припадаю к сухим, обветренным губам.
Невозможно словами и даже мыслями описать то, что чувствую я, потому что внутри меня буря. Это я возвращаюсь в наше не такое уж далекое прошлое, где я и Илья сплетаемся в объятьях и поцелуях. Где мы существуем, пусть и на короткие моменты, но только друг для друга.
Вырываем кусочки этой безумной эйфории из лап зубастой серой рутины и правил, которые так сладко нарушать вдвоем. Растворяться, кружиться, сгорать как мотыльки каждый раз, как в последний.
Я горю и таю в этом пламени, потому что мои губы слились с его. Все мои чувства, вся моя боль и любовь, вся моя нежность и страсть в этом поцелуе, в этом дыхании, что я дарю Илье. Отдаю!
И как в сказке я хочу, чтобы он проснулся!
Чтобы этот пламенный вихрь снял с него чары. Вернул мне моего Илью!
Того, что горел вместе со мной, дышал мной, как и я им, сплетал наши пальцы вместе. Глядел на них, словно удивляясь, как это могло с нами произойти? Без всякой логики, без поводов, без объявления войны.
Он хотел меня уволить, я хотела его разорвать от злости за упрямство! Мы были врагами в тот миг! А оказались вместе.
И что я могу еще желать, если вся наша любовь с момента «рождения» была ВОПРЕКИ? Всему и всем. Даже нам самим.
Пусть вопреки всему проснется моим!
И я чувствую, как Илья резко и длинно вдыхает, будто вынырнул с глубины, пальцы на моей спине на мгновение сжимают сильней, впиваются мне в кожу. И губы вдруг оживают, отвечая на мой поцелуй.
Я ликую в душе! Он отвечает, он мой!
Моя ладонь сама ложится на его щеку, потому что…
Илья вдруг резко перехватывает мою руку и отворачивается, разрывая поцелуй. Отшатывается. Мне приходится и самой открыть глаза и приподняться.
И вижу я совсем не то, что ожидала. Потому что в глазах Ильи самый натуральный шок в темных расширенных зрачках. Выдох вырывается с шумом из его приоткрытых губ.
– Что ты делаешь? – отталкивает мою руку, и одним движением он уже в полуметре от меня, на локтях в смятой постели. Озирается дико по сторонам, будто во сне был в совершенно другом месте. – Как ты сюда попала?
В хриплом голосе столько эмоций.
Я сажусь, опираясь на руку, живот уже прилично мешает.
– Извини, не хотела тебя пугать. Тебе снился кошмар, и я пыталась тебя разбудить… всеми доступными способами.
– Это не отменяет моего вопроса, – отодвигается еще больше и в моей груди колет осознание, что я, кажется, слишком много хочу.
Это не сказка.
– Зачем ты меня поцеловала? Вылить воды не вариант? – звучит уже раздраженно, и я не могу понять почему.
– Я все еще могу, раз тебе это нужно! – разворачиваюсь и сажусь на край кровати, он смотрит совершенно диким взглядом на мой живот. Нервно облизывает губы. – Ты сам сделал мне доступ в апартаменты, мой отпечаток в базе! – подталкиваю его к нужной мысли.
– Черт, черт… Черт! – Илья тоже резко садится и закрывает лицо руками, трет его с силой, будто все еще хочет проснуться от кошмара, но никак не получается. И я вижу, какой же он «разорванный» снаружи и изнутри.
Чуда не случилось.
– Я волновалась, что ты совсем исчез, решила проверить, все ли с тобой в порядке учитывая…
– Извини, – срывается вдруг с места и врезаясь в углы, исчезает из спальни. Я слышу, как хлопает дверь в ванную комнату, что находится рядом.
– Ох, боже мой, – теперь уже я тру виски, – не так я себе это представляла. Хотя что я вообще могла представлять?
Толку говорить с собой? Я встаю, тяжело опираясь на кровать, и иду к двери в ванную. Зачем? Не знаю! Не могу не идти.
– Илья? – уже хочу постучать, но слышу то, что он не хотел бы, чтобы кто-то слышал. Его тошнит. Мучительно и болезненно.
Хочешь сломать мужчину, влезь в момент его слабости, чтобы усилить эффект. Нет, спасибо. Я проверяю, ручку двери, которую он, конечно же, запер и отхожу подальше.
Мне больно за него. Но…
– А ведь вряд ли у тебя токсикоз, да? – я отхожу еще дальше, вспоминая свою настоящую миссию. Кроме того, что я пыталась найти в его лице защиту от Толкунова, мне было жизненно необходимо знать, что он жив и здоров.
Ведомая благими намерениями, я иду в спальню и осматриваю все поверхности на предмет коробочек от таблеток. Пару дней назад Глеб мне рассказывал подробности о том, что у них может быть масса неприятных побочных эффектов, а еще что их даже бросить просто так нельзя. Нужен постепенный выход с медленным понижением дозы.
Я самым наглым образом обшариваю все шкафы и ящички в спальне, даже не сильно мучаясь угрызениями совести. Ничего не нахожу и иду на кухню, подметив, что из ванной теперь слышится шум включенного душа. Хорошо, может, придет в себя.
На кухне тоже все проверяю, не забываю заглянуть даже в мусорку, но и там нет следов лекарств, только упаковки от еды из доставки, некоторые даже не распечатанные.
Устало сажусь за обеденный стол и думаю. Если он больше не пьет таблетки, нечему больше блокировать его память. От этой проблемы он теперь избавлен, сам справился. Но то, как он выглядит, и жесткость, с которой его полоскает, очень похожи на симптомы резкой отмены, про которые говорил Глеб.
Зато теперь мне понятно, почему он скрылся от посторонних глаз. Зная его, никому не может быть позволено увидеть его в таком виде, И я не исключение. Этот волк предпочтет сдохнуть в одиночестве, но не потерять статус всесильного вожака стаи.
Но я пришла, и Илья теперь определенно сердится.
Заварить бы ему чаю, хотя бы ромашкового, думаю я и снова поднимаюсь, бесплодно ищу на глянцевой, голой и высокотехнологичной кухне нужные для этого компоненты: чай и кипяток.
Мужчины!
Ничего здесь нет, кроме космического вида кофемашины и чашек для нее! А еще алкоголь! А в холодильнике даже молока нет! Там вообще один лед! Ну и как его лечить?
– Что ты делаешь? – раздается за спиной, и я едва не роняю чашку из рук.
– Чаю хочу… – разворачиваюсь, – заварить.
Видя его грозный вид, решаю не говорить слово «тебе». Попробуй погладить раненого волка, чтобы он не откусил тебе руку.
– У меня нет чая, – подходит, забирает чашку из моих рук и ставит на подставку кофемашины. – Какой кофе хочешь?
– С… молоком, – мой голос тише, я вижу, что душ не сделал ему лучше, я почти чувствую, как болью фонит от его кожи. Как радиация. – Ты не помнишь? Я люблю…
Звякает чашкой о стол.
Снова трет лицо, с мокрых волос капли падают на спину и катятся, как слезинки вдоль позвоночника до резинки спортивных штанов.
– Сядь, – вырывается у него – Пожалуйста, – уже тише.
Я послушно отхожу и опускаюсь на стул, не знаю, куда девать руки. Куда девать себя, нет у меня свинцового щита от его эмоций. Мне уже почти больно.
Но Илья не садится передо мной, разворачивается и складывает руки на груди. Запирает себя за замком, закрывшись от меня. Губы бледные, взгляд темный.
– Мы были здесь вдвоем?
– Были, несколько раз. Ты меня приводил, потом сделал доступ, но я никогда не приезжала сюда одна. Только с тобой.
Кивает, смотрит в пол, зрачки двигаются вместе с его беспокойными мыслями.
– Я просто очень хотела, чтобы ты вспомнил…
– Сколько раз? – вновь прерывает меня.
Я задумываюсь, свожу брови.
– Четыре.
– За какой срок? Сколько мы были… – теперь сам не договаривает, но я понимаю, о чем он. Вместе?
Он все же вспомнил?
– Три месяца.
Вновь кивает, взгляд устремлен в пол, но мысли в себя.
Ну же! Вспомни! Если ты бросил таблетки, сейчас самое время! Если вообще задался таким вопросом, осознал, что я здесь была!
Но Илья сжимает губы, коротко их облизывает. Я вижу, как кровь еще больше отливает от его лица и сжатых губ.
– Значит, все сходится.
Полина
– Что сходится?
Почему у меня ощущение, что мне лучше не задавать этого вопроса? Но я не могу больше молчать.
– Где мы еще встречались? – не отводит от меня глаз, и я знаю, он увидит любую ложь, считает ее обостренным восприятием.
Я прикрываю глаза и вспоминаю фото и видео, что тыкал мне в лицо Толкунов. Интересно, Илья помнит про них? Нашел?
– В офисе… – сглатываю, – ночью. Когда все уходили. На стройке. В машине. В отеле. В поездках. В каменной мастерской, – от этих слов он вздрагивает, и я тоже вижу наш почти поцелуй, который так и не случился рядом с вулканическим ониксом.
Да, там тоже было!
В почти поцелуе теперь намного больше смысла. Не для меня, для него.
– Ты вспомнил?
Медленно качает головой.
– Но я знаю, что мы спали. У нас был секс, много. Ты была у меня дома?
Это все очень похоже на допрос и интонация его мне совсем не по нраву. Секс. Но с какой-то стороны это и есть наша «реальность».
– Два или три раза.
– Здесь чаще?
– Да. Илья, я хочу все объяснить.
Поднимает ладонь, останавливая меня.
– Подожди. Я тоже могу многое объяснить, но от тебя я пока хочу только ответов на мои вопросы.
– Тебе это поможет?
– Идем, – протягивает мне руку, и я не могу не взять ее. Помогает встать и ведет в другую комнату, свой кабинет. Здесь минимум мебели, рабочий стол, кресло, скрытые шкафы, огромное окно и экран интерактивной панели черным прямоугольником на стене.
Весь Илья в этом минимализме и функциях.
Подводит меня к экрану.
– Есть эмоции, – говорит, словно сдерживает себя, – есть ощущения и сны, – касается виска и тут же отдергивает руку. Не хочет показывать боль. – А есть факты.
– Факты?
– Факты нельзя оспорить просто из-за наших желаний. Это ведет к ошибкам. К заблуждениям. К самообману.
– Я ничего не понимаю, – смотрю на него, на глянцевый и черный как бездна экран.
Илья без слов касается экрана и тот загорается, являет нашему взору огромную трехмерную схему, где как диковинное дерево или паутина надписи и линии между ними. Я в шоке приоткрываю рот и пытаюсь осознать, охватить своим разумом весь этот масштаб.
Там записаны места, даты, события, имена. Я, Света, Илья, Толкунов. Четыре действующих лица. И по каждому из них целое облако почти несвязанных слов, которые висят в воздухе вокруг или привязаны «ниточками» связей.
Выглядит невероятно… безумно. Или гениально.
И я вдруг понимаю, что это Илья пытался воссоздать свою отсутствующую память. Вот так, вручную собирая осколки, склеивая из них что-то похожее на правду.
На факты.
Но несмотря на мое отличное пространственное мышление и познания в психологии, я не вижу там того же, что видит и он. Это дебри и изнанка его мозга, в которую я будто бы заглянула без спросу, открыв черепную коробку.
Это пугает.
И завораживает одновременно.
Илья стоит полуголым в одних штанах, и полностью обнажённым в своих эмоциях. Выворачивает себя наизнанку. Мясом наружу.
То, как он смотрит на панель, визуальный образ на ней, свое детище, рожденное в муках и бессоннице, заставляет меня ее бояться.
Он касается пальцами своей «паутины» и поворачивает ее, вынуждает меня читать обрывки мыслей, ощущений, ассоциаций, дат и фактов, к ним приклеенных.
Но больше всего меня поражает не это, а цвета, которые он использовал для схемы. Все нити, что тянутся к его собственному имени белого цвета, к Толкунову – серые, к Свете – бирюзовые, к моему имени – красные как артериальная кровь. Они тонкими сплетениями святятся в бирюзовом облаке, как вены или сосуды, а в сердцевине их так много, будто это кровоизлияние в мозг.
Я вижу, как на лице Ильи вздрагивают мышцы, словно ему больно, но он все равно касается пальцами красных линий.
Почему он выбрал этот цвет?
– Это выглядит бредово, но я все сопоставил. Здесь даты моих встреч, события, собранная мной информация из… нейтральных источников. Рабочие расписания, календари, журналы посещений от охраны, финансовые отчеты… Жаль телефона моего не было, я потерял его в аварии.
– Боже, как ты все это собрал? Сколько времени на это ушло? – не могу скрыть свой шок.
– Три дня… может пять. Мне не спалось. – Трет коротко лицо, словно хочет убрать остатки дурмана. – Я записывал и отмечал все, что происходило и имело значение. Что можно использовать для воссоздания полной картины. – Поворачивается ко мне, бледный, с глубокими тенями под глазами. – Отвечай, мне, пожалуйста, да или нет. Хорошо?
– Может, я просто все расскажу?
– Да или нет! – срывает его на мгновение, – пожалуйста.
Его психика шаткая, хрупкая, словно он еще раз вышел из комы. Это отмена или что-то большее? Как мне понять? Что мне с этим делать?
– Хорошо!
– Это началось во время выставки?
– Да.
– Мы переспали в отеле?
– Да.
– А потом продолжили это, когда вернулись?
– Да.
– И все очень тщательно скрывали?
– Да.
– Это была моя инициатива?
– Да.
– Я был очень настойчив и даже серьезно обосновал это?
– Да!
Чуть вздрагивает, моргает часто, прячет эмоции.
– Ты знала, что я был не свободен? – ломает его голос.
– Что? – я смотрю на схему, бирюзовый, красный.
Почему он выбрал этот цвет?
Илья медленно двумя руками растягивает паутину, превращая ее в изогнутую туманную фигуру, похожую на Млечный путь. Он тянется теперь через весь экран.
Хронология – догадываюсь я.
– Ты знала, что я был тогда несвободен? – смотрит на меня, читает, сканирует ложь.
Но мне не о чем лгать! Я в те дни об этом вообще не думала.
– Ты знала?.. – шепчет, растягивая «млечный путь», который почти полностью нежно бирюзового цвета, внутри него мое красное «кровоизлияние». Вьется, пропадает и появляется.
Пульсирует.
Мне тяжело дышать…
Почему он выбрал этот цвет?
– Ты. Знала. Полина? – почти без звука.
– Нет, – смотрю в его глаза, я хочу его понять, но только проваливаюсь в бездну. Они не зеленые, не карие, они пустые.
Я ничего тогда не знала. Весь сюрприз ждал меня уже позже. На пороге его квартиры рано утром.
Илья тяжело сглатывает, прикрывает на мгновение глаза, опять пряча за ресницами эмоции. Так, словно мне не верит, но принимает ответ.
– Это время, – шепчет и ведет рукой вдоль «млечного пути», сдаваясь и пытаясь мне все объяснить.
Не хочу. Не надо. Пожалуйста… не показывай мне изнанку «нашего времени».
– Это Света, – ведет по бирюзовому ладонью, слова и ниточки вздрагивают как пружинки, смешиваются с белыми. – Она мое прошлое… до тебя.
Потом касается «кровоизлияния», отчего то вздрагивает и замирает. А вокруг него голубое облако. Бирюзовый, смешанный с белым. Эта «карта памяти» как живая.
– Лана мое прошлое… одновременно с тобой.
И я понимаю, что это значит. Осознание вползает в меня теми же образами, что я вижу перед глазами. Медленно, тягуче, вздрагивая от стука моего сердца. Я вижу даты возле имени Светы. Это дни и месяцы, которые я думала, что Илья принадлежит только мне.
А в другие дни у них были встречи. Они проводили вместе дни. Ночи. Недели.
Илья ведет пальцем по красной линии, задевая даты наших свиданий в квартире, офисе, апартаментах, на стройке.
Как он все это собрал? Почему?
А я ведь подтверждаю все его факты.
– Это, – останавливается пальцем в точке, где красное концентрируется и исчезает, будто обрубили. – Наш конец. Там авария. Кома… – Замолкает, проваливаясь на мгновение в себя.
Моргает.
Двигает дальше бирюзовый «млечный путь».
– Это мое настоящее.
Еще, еще. Каждый день. Каждый вечер, каждую ночь. Больница, дом, поездки, рестораны, дом, работа, дом, дом, дом…
Весь его путь в настоящем бирюзовый.
Палец останавливается на крохотной красной точке, она будто капля крови на экране. Потом на другой. Еще. Еще. Дорожка капель и большой всплеск «Вулканический закат».
Наш почти поцелуй.
– Это всего лишь агония, – говорит без эмоций.
Я не хочу этого слышать.
Я не могу это слушать!
Это агония НАС?!
Почему он выбрал этот цвет?!
– Мы должны это прекратить, – произносит спокойно. Даже слишком.
– Что ЭТО? – я уже прекрасно понимаю, что именно за «чудовище Франкенштейна» он для себя собрал. Доказательства того, что было между нами на самом деле. То, о чем я тогда не знала, а он ловко прятал.
И я даже не собираюсь скрывать, как мне больно. Мы облучимся оба. Скорчимся от этой радиации. Ей все равно, в какую сторону фонить.
– Полина, ты моя любовница.
Полина
Из моих губ вырывается безумный смешок. Вслух это звучит хуже, чем в мыслях.
– Ты бредишь.
– Понимаю, – опускает голову. – Я бы тоже не поверил, – выдыхает свой болезненный смех. – Но я так поступил, и… ты считала, что у меня одна. Я обманывал и тебя, и Лану. Это факты.
Снова поворачивает и раскрывает свою паутину.
– Я скрывал вас друг от друга. Вы никогда не пересекались. Ты знаешь об этих апартаментах, а она нет. Идеально, чтобы встречаться с любовницей. Мы с тобой были близки в самых безумных местах, урывками, будто крали это время вдвоем.
– Это какой-то бред! – я ухожу в отрицание, циклюсь на одном слове. – Ты же ничего не помнишь! Никакой нашей близости! Ни как мы встречались, ни где! Не помнишь же? Как ты можешь говорить? Я помню совсем другое!
– Потому что я заставлял тебя верить, что это правда.
– Я чувствовала другое!
– Вот это! – тычет пальцем в узелок «сосудов», жирную точку на схеме, – было у меня дома, когда Лана уезжала к родителям. – Он смотрит на экран, я на него. – Вот это! – в другую точку, – ты приходила, пока Лана летала в Питер вести конференцию.
– Хватит…
– Вот это! – еще жестче в экран, – когда она была на ретрите по психологии, – пальцы замирают, вздрагивают и сжимаются в кулак. – Двое суток на выходных.
И я вспоминаю этот день. Дни… сутки. Наши ночи у него в квартире, смятую постель, рассвет в наполненной пеной ванне у окна, наши сплетённые пальцы…
Как пощечина выбивает из меня воздух.
Я наследила. Оставила свои духи, белье в ящике… сбила настройки Фреда и переименовала его в Федора. Чтобы Илья улыбался. Это ломало его идеальный порядок. Добавляло в него капельку хаоса.
Меня.
– Все было так? – смотрит на меня, не разжимая кулака, словно в нем он держит пучок своих оголенных нервов.
– Да. Так.
Гасит экран и поворачивается ко мне.
– Ты ведь именно поэтому с момента моего возвращения в офис находила малейший повод для наших встреч, чтобы мы работали рядом. Говорили, бывали где-то вдвоем. Ты хотела все это вернуть, – вдыхает, – то, чего не должно было случиться в принципе. Но все же случилось. Ты хотела, чтобы я это вспомнил.
– Я и сейчас хочу, иначе не была бы здесь!
– Я не знаю, зачем это тебе сейчас, я не понимаю, – качает головой, – но… не злюсь, не обвиняю тебя. Ты имеешь… на все это право. Полина, – собирает свои мысли вновь. – Неважно, что ты чувствуешь или помнишь. Потому что все, что между нами происходило, это была ложь. Моя ложь!
– А что тогда чувствовал ты? – мой голос, будто с глубины. – Ты сам что чувствовал?
– Я не знаю… – смотрит в черный, погашенный экран.
– Что ты ощущал?
– Не знаю!
– Хоть что-то было?
– Я не помню! – срывается криком. – Ничего я не помню! Совсем!
– Ты сам тянулся ко мне! Все то время, что я проводила с тобой, ты тоже этого хотел! Ты сам хотел меня поцеловать! Ты что-то вспоминал! Там у камня мне не показалось! Глупо это отрицать!
– Я… – вдыхает, собирает свои осколки, но они вновь рассыпаются в его взгляде, – это была похоть! Я хотел тебя! И тогда, и сейчас. Ты вызываешь у меня сексуальное желание на грани помешательства! – Отворачивается резко, идет рывком по комнате, мечется, словно загнанный зверь. – Я думаю об этом, чувствую тебя, вожделею твой запах, твое тело, ты снишься мне снова и снова! Я хочу секса! – вновь передо мной. Дышит тяжело, в глазах непроглядная тьма, будто этот кошмар уже и наяву преследует его. – И все! Ничего больше!
– Ничего?.. – отшатываюсь.
– Физика, химия, гормоны, феромоны! Удар тестостерона в голову! И больше ни-че-го! – почти кричит и тут же выдыхает, будто ниже ростом становится, падать дальше некуда. – Больше ничего я не помню… И не вспомню!
Я стою разорванная ядерным взрывом… это уже не радиация, это обжигающий адский ветер из эпицентра. Больше ничего.
– Вся проблема даже не в том, что я устроил тогда и как водил вас обеих вокруг своей лжи. Дело в том, что сейчас у меня ничего нет… кроме этой похоти! Нет! Понимаешь?
Качаю головой.
Кусает нижнюю губу и терзает ее зубами, я вижу, как под белой эмалью просачивается кровь.
– Как мы расстались? – спрашивает вдруг, будто мало гвоздей в нашем «гробу».
– Разве это имеет значение?
– Как мы расстались, Полина?!
– Я пришла к тебе домой утром, – мой голос дрожит и перед глазами картина, с которой все началось. – А там Света, ты раздетый, и вы целуетесь.
И в моих словах ответ на все мои сомнения. То, что я хотела не замечать. Во что не хотела верить. Что он сам не помнит сейчас, но принимал с радостью тогда. Подтверждает все свои догадки, расследования, факты в виде паутины на стене. Весь его бред вдруг становится невыносимо связным.
Это не Илья изменил мне со Светой.
Он изменял со мной ЕЙ.
Кровоизлияние пульсирует перед моими глазами, пусть экран и погашен.
– Все сходится, – вторит он моим мыслям.
– И что дальше? – смотрю в потолок, лишь бы не на него. Во мне растет огромная дыра, обваливается краешками внутрь, ширится и ширится, словно воздух втягивает свет в черноту.
– Я прошу у тебя прощения.
Опускаю взгляд и вижу, как его ломает изнутри. Все его опоры, стены, принципы, убеждения. Его самого целиком. Он крошится так же, как и я.
Режемся каждый своими осколками.
– Мы должны пойти каждый своим путем, – пытается собрать себя логикой. – Это было неправильно. Я почти разрушил свою и твою жизнь. Мы… больше не можем продолжать. Никак и никогда.
– Потому что ты женишься? – это очень логичное объяснение. Я бы улыбнулась этой догадке, если бы могла.
– Света ждет от меня ребенка, – голос Ильи окончательно теряет цвет. – Это мой ребенок. Моя женщина. Моя ответственность. Я не могу иначе.
Я горько улыбаюсь.
Не может. Это факт.
– Ты ее любишь? – не знаю зачем. Рот сам формирует слова.
Молчит и смотрит. Разве могу я не попытаться вдохнуть в эту секунду глоточек надежды? Чтобы не сдохнуть от удушья всеми этими фактами!
Тишина висит между нами, как проекция черноты с погашенного экрана. Илья гасит всего себя.
– Я… – смотрит сквозь меня, – не могу любить. Никого. Я не помню любви. Я выбираю между… благодарностью и похотью.
– Логично, – и я даже не знаю точно, сарказм это или мое согласие. Факты собраны, выводы сделаны.
– Нелогично! – ломается его голос, – но не получается иначе! Ничего не получается иначе! У меня будет ребенок! У тебя тоже! Иди к его отцу! Не делай того, что сделал я! Игорь не заслуживает подобного унижения! Полина, послушай меня! Так будет лучше для всех! Это правильно!
Меня кружат мысли. И это не вихрь, это огромный смерч. Разносит все на своем пути.
– Игорь ведь твой друг, да?
– Он мне все рассказал, я видел ваши встречи, – плечи Ильи опускаются, словно силы иссякают. – У него серьезные намерения, он… любит тебя, Полина, – будто давится этими словами, – не делай с ним этого.
Я качаю головой и отхожу.
Есть очень много вещей, которые мне стоит ему сказать. О том, какой «хороший» ему Игорь друг, что даже собирает видео про его похождения с… любовницей. Про то, что он шантажирует меня, вместо свиданий, про то, что он желает не только меня, но и мое имя в его персональной студии дизайна, чтобы явно отобрать лакомый кусок у бизнеса Ильи.
Но я не могу.
Я. Не. Могу!
– Ты же носишь его ребенка! – разрывает его «на куски».
А у меня все сходится. Все. Все. Все. Сходится.
И из этого нет никакого иного выхода.
Но я ведь последняя сволочь. Аморальная, бессовестная, мерзкая любовница, разрушающая чужие жизни.
Логично.
– Будь счастлив, Илья, – смотрю прямо в глаза и не лукавлю ни на один миг.
Я действительно хочу ему счастья, потому что желала бы только этого для того, кого люблю.
Ведь именно этого хочет и он. Желает счастья всем фигурам на этой шахматной доске. Расставил всю партию по своим местам, просчитал каждый ход. Прошлое, настоящее и будущее.
Шах и мат.
Разворачиваюсь и иду к двери.
– Полина! – уверена, он сам не знает, зачем зовет меня. Он не таким видел наш конец? Ведь именно таким.
Открываю дверь прикосновением к сенсорной панели. За моей спиной слышны шаги и в них вес каждого сказанного слова, каждого принятого решения.
Замираю.
– Одна просьба к тебе, – почти оборачиваюсь, стараясь глядеть в пол, а не его глаза. – Отдай мне авторские права на мой дизайн-проект. Он очень важен для меня. Практически моя жизнь.
– Что? – вся его логика идет прахом.
– Твоя компания ничего не потеряет, я не собираюсь его продавать. Все будут в выигрыше. Я оставлю тебя и твою семью в покое, как ты и хотел, просто перепиши права с общего договора лично на меня. Это… моя корыстная цель романа с тобой. Ради этого я на тебя и залезла, – добавляю. Пусть его совесть будет чиста. А у меня будет будущее.
Игорь не сможет ему помешать сделать это как генеральному, юристы запросто оформят. Так или иначе, Илья все равно меня спасет.
Ведь я пришла сюда за этим?
Шокированное молчание в ответ режет меня рваными кусками.
– Больше мне ничего от тебя не нужно, Воронов.
– Спасибо, – почти без звука.
Отворачиваюсь и делаю шаг за порог.
И все-таки я не могу…
Не могу!
Вновь смотрю на него. На моего мужчину, что вывернулся передо мной наизнанку, что вывернул меня. Разорвал НАС на куски. Ради счастья чужих людей.
Своего и моего.
Потому что не может иначе.
Люблю… люблю… ненавижу!
Заношу над его сердцем «нож». «Кровоизлияние в мозг» взрывается во мне и заставляет слепнуть, глохнуть, умирать и… убивать.
– Это не ребенок Игоря, Илья. Он твой.
И закрываю дверь.
Падаю в лифте в бездну. И это не крик Ильи за запертой дверью… это просто звон в ушах. Звон в ушах.
Звон в ушах…
Полина
«Айсберг» сегодня принимает гостей.
Огромный холл верхнего этажа превращен в зону для приема большого числа людей, буквально через считанные минуты начнут прибывать все приглашенные. Профильная пресса, корреспонденты журналов о дизайне и архитектуре, всевозможные блогеры, знаменитости, лидеры индустрии, а также самые большие клиенты нашей компании.
Инвесторы тоже приедут, подобная презентация для них как мед. Воронов получит отличный шанс показать, насколько успешен его бизнес, и влить в него свежие деньги. Здание офисного центра ослепительно сияет своей законченностью.
На улице так хорошо, золотистое солнце целует нежные цветы на деревьях и кустах вокруг «Айсберга». Над территорией и ландшафтным дизайном работали другие специалисты, но мне очень нравится. Гармония.
Красота.
Весна.
Начало всего самого хорошего. Нового.
А я иду в офис в последний раз. Мое главное детище. Мой «ребенок» сегодня родится для этого мира.
Церемония официальной презентации и открытия бизнес-центра Воронова и его персонального кабинета. Он лицо и витрина компании. Мой подарок человеку, которого я люблю больше, чем свою жизнь.
Прощальный.
Больше нам не по пути. Иначе моя жизнь превратится в ад.
Глажу свой животик под платьем цвета лепестков белой сакуры. Мне придется быть жестокой. Прости меня, малыш. Я буду обманывать твоего папочку.
В зале для приема расставлены столики для фуршета, у дальней стены – стенд для пресс-релиза, здесь будем отвечать на вопросы на фоне логотипов компании. Это все подготовили вчера.
Я первая захожу сюда сегодня, чтобы провести последнюю проверку. Пока иду по гулкому полупустому еще пространству, надеваю белые перчатки. На глянцевых идеальных поверхностях кабинета Ильи Воронова не должно быть ни малейшего отпечатка или пылинки. На него будут направлены сотни объективов.
Все будет безупречно.
Отпираю дверь, тихо прохожу и сразу впитываю взглядом пространство моей любви. Художники влюбляются в свои картины, поэты – в стихи и песни.
А я люблю это место. Каждый уголок, каждую поверхность и плоскость, изогнутые лини и углы. Этот кабинет – часть меня, потому что в каждой его стене мои эмоции и чувства, мои умения и навыки, я растворена в этом высоком скошенном потолке, стеклянных перегородках, в темно-серых гранитных стенах отпечатки моих ладоней, я словно лепила их из живой глины.
Ломаные линии камня и дерева на полу, это мои следы, мои тропы, тепло от моих босых ступней.
Провожу медленно пальцами по гладкой как зеркало поверхности большого рабочего стола Ильи из чуть затемненного сверхпрочного стекла, под которым будут включаться интерактивные экраны.
Мягкий и широкий диван в зоне отдыха это тело мое, что будет согревать в объятьях, забирая усталость. А напротив дивана она, стена из оникса «Вулканический закат». Водная панель включена, и по поверхности камня течет гладкий и почти невидимый поток, чтобы потеряться внизу в выемке, похожей на треснувшую породу.
Я подхожу ближе, потому что все должно было быть выключено. Это я собиралась запустить панель и подготовить кабинет к приему гостей.
Замираю перед камнем, потому что он завораживает, околдовывает и заставляет тонуть в мыслях. Под слоем бегущей тихой воды светит сердце оникса, растекаясь по янтарным и красным жилкам, движется, пульсирует, как огонь по венам.
Мне хочется коснуться этого огня. Это сердце Ильи, которое для меня больше не бьется, оно живет где-то там, в глубине камня, а снаружи ледяной поток. Стена.
Оно будет биться для другой.
Я больше ничего не могу здесь коснуться, поэтому закрываю глаза и представляю, как кладу ладонь на эти прожилки, как веду по ним пальцами, проживая их пути.
Это лучшее, что я сотворила в своей жизни.
Я отдала Илье всю себя через свою работу. Потому что полюбила его задолго до той выставки. Смотрела на него издалека, как на бога, недостижимого и отстраненного, рожденного где-то там, в грозовых тучах и спускающего на грешную землю.
Влюбилась как дурочка в своего босса. Вздыхала по нему, оставаясь одна ночью, любовалась издалека в офисе, следила, ловила взгляд каре-зеленых глаз, дрожала от вибраций его голоса, мечтала коснуться его губ пальцами, чтобы ощутить их форму.
Впитать их тепло своими губами.
Я всего лишь глупая влюбленная женщина, которая лезла из кожи вон, чтобы попасть в команду дизайнеров, разрабатывающих новый головной офис компании. Просто, чтобы быть к нему ближе.
К Илье Воронову, суровому, холодному, недоступному, как ледник на вершине горы руководителю, от вида которого я умирала, захлебываясь чувствами. Наивной женской влюбленностью в кумира.
Я добилась своего, я попала в команду, занялась с другими дизайнерами разработкой комплексного концепта верхних этажей. Олимпа для нашего руководства. И узнала, что Воронов лично будет представлять на архитектурно-дизайнерской выставке этот концепт.
А поедут с ним лучшие.
И я стала лучшей! Я заняла место ведущего дизайнера, чтобы быть ближе к нему. И сделать это… свой подарок. Свою страсть, что текла по моим венам, как огонь по жилкам оникса. Я создала второй проект, который никто не видел.
В него я вложила душу и все то, что видела в Илье, его характер, его сильную ауру, каждую его привычку, каждый жест, каждый выдох в этот грешный мир. Я слепила из них пространство, безупречное для него одного.
Продолжение его самого!
И перед самой презентацией я все подменила. Поставила свои визуализации и картины, свои наброски, свою музыку, свои мысли и ощущения в графических линиях. Мою идеальную работу! Мой дизайн-проект!
Все ради того, чтобы их увидел ОН. Чтобы Илья Воронов не мог от них увернуться и отмахнуться, не мог отложить проект в папку, потому что он не утвержден, не мог выключить, потому что презентация транслировалась на большой экран.
Чтобы Илья не мог меня не заметить! Меня и мои чувства!
– Полина.
Полина
Я открываю глаза.
И почему я сразу не подумала, что запустить панель с ониксом мог только один человек. Наверное, опять глупо и наивно напрашивалась.
Мы не виделись с того разговора в апартаментах Ильи. Он вернулся на работу в офис, но удивительно, как ловко два человека могут избегать друг друга, даже продолжая выполнять свою работу. Я ведь ему даже кабинет сдала без личной встречи.
Это был обоюдный танец избежания боли. Которому, кажется, осталось последнее па.
– Илья, – я поворачиваюсь к человеку, стоящему у меня за спиной.
Выглядит идеально, безупречно… ослепительно! Так что даже в белых перчатках страшно коснуться его.
Темно-серый костюм с едва заметным графитовым отблеском, белая рубашка с ровным твердым воротничком, матовые платиновые запонки, такие же идеальные платиновые часы с минималистичным браслетом, черные туфли.
Он сам архитектурный оргазм для глаз, каждая линия – совершенство. Каждая черта лица как из-под руки Микеланджело, оживший мрамор с пьедестала.
Только глаза, каре-зеленые… с янтарными прожилками огня, пылающего изнутри.
Мое мертвое божество.
– Я хотел поговорить.
И ни одной эмоции на лице.
– Сейчас не время, презентация начинается через, – поднимаю к глазам часы на запястье, – десять минут, нужно проверить все ли на месте.
– Все на месте.
– Там телевизионщики должны… – пытаюсь его обойти.
– Твои помощники разберутся, Полина, – ловит меня за это запястье, и меня будто током бьет от его прикосновения.
Дергаю к себе руку, а Илья замирает камнем. Смотрим друг другу в глаза, и это разговор без слов. Мы кричим оба, не раскрывая рта.
Не моргаем.
Не дышим.
Фоним.
– Почему ты мне не сказала раньше? – бьет меня первой волной.
– Воронов, сегодня твой день, не порть его, – тяну на себя руку.
– Он такой же твой, как и мой, – не отпускает, – я подписал все бумаги, как ты и просила. Лично объявлю это на презентации. Ты автор, и вся слава должна принадлежать тебе.
– Слава, – улыбаюсь без эмоций, – вся пресса и фотографы будут висеть на тебе, объектив любит твое лицо, Илья. Зрители любят.
– Ты поведешь презентацию по кабинету, и это не обсуждается, – губы его вздрагивают. Диалог не получается, мы оба идем трещинами от такой близости друг к другу. Доламываем.
Сегодня все должно быть безупречно.
– Как скажете, Илья Андреевич, – включаю лед во взгляде, – слышите шум за дверью? Нас уже ждут.
Он кидает короткий взгляд в сторону закрытой двери, которая скоро откроется для гостей.
– После презентации останься, ты должна меня выслушать.
– Я уже выслушала.
– Я не закончил! – притягивает ближе меня к себе, взгляд острыми прыжками с глаз, на губы и обратно. Грудь поднимается часто.
Хочу порвать на нем эту идеальную рубашку и бить по лицу, пока мне не перестанет быть больно.
– Ты все сделал правильно, Илья, не терзай себя. Я получила все, что хотела, больше мне ничего не нужно, – тяну руку, отхожу назад. Он не сможет держать меня вечно.
– Мне нужно. Я тебя не отпускал! – дергает обратно, и я лечу к нему, врезаюсь. Хочу разбиться об эту стену из обгоревшего оникса. Насмерть.
– Не отпускал, – почти шепчет так близко к моим губам.
– Я тебя отпустила, Воронов, – поднимаю на него взгляд, – лети.
И не смотри на меня так больше, ты уже сказал, все, что мог мне сказать. Каждое следующее слово делает только хуже.
– Илья Андреевич! Полина Александровна! – слышится голос ассистента от двери.
Шоу начинается!
Наши руки разрываются, мы разлетаемся как разорванные ветром птицы. Нас ловит и закручивает человеческий поток.
Вспышки камер, слепящие огни, слова, слова, слова.
«Новый кабинет Ильи Воронова – это образ современного бизнес-лидера, где эстетика власти сочетается с молчаливым вызовом внутренним страхам. Проект реализован в стиле сдержанного хай-тек с элементами авторского дизайна!
Главная фишка интерьера – инсталляция из натурального оникса с редкой текстурой «Вулканический закат», подсвеченная изнутри. Она становится точкой напряжения и красоты в пространстве, полном функциональности.
Этот кабинет – не просто рабочее место.
Это личная крепость, лаборатория решений, остров тишины в бурном бизнес-море. И, как и сам Воронов – холоден, собран, но внутри прячется пламя.
Это – истинное произведение искусства!»
Вспышки, вспышки, вспышки!
Экскурсия. Я блистаю, я улыбаюсь. Я рассказываю, какие стили использовала в дизайне, какие технологии зашиты в стены кабинета, как затемняются стекла и загораются экраны от голоса, как меняется свет и пространство под ним. Я творю свое волшебство.
И изо всех силы пытаюсь не ощущать не себе этот взгляд.
Его.
А потом мы меняемся ролями, и я смотрю из-за угла с бокалом шипучки на то, как фотографы оргазмируют над Ильей, как ловят свет на его профиле, как фиксируют его взгляд вдаль у панорамного окна. Сажают его в кресло, за стол, ставят у ониксовой панели.
И везде он прекрасен.
Кабинет идеален для своего хозяина. Он продолжает его.
Невозможно не заметить этого, и каждый взгляд фиксирует гармонию. Уже через час все это будет на страницах интернет-изданий и сайтах, в новостных лентах соцсетей и мессенджеров. Мой «ребенок» пойдет в жизнь уверенными яркими шагами.
Я осторожно растворяюсь в тени стенда для прессы. Пока шла презентация, приехала Света, куда же без нее. Теперь она крутится вокруг Ильи и не даст ему возможности поговорить со мной, как он хотел.
Может, так даже лучше.
И только я собираюсь слинять, вцепляясь в ручку двери на пожарную лестницу, как меня кто-то хватает за плечо.
– Подожди, не убегай от меня.
Мои плечи опускаются, не успела.
– Илья, я очень устала, дай беременной женщине пойти в свой офис и прилечь на диванчик.
– Ты ведь не в кабинет свой собралась, – раскусывает меня. – Ты попрощалась с помощниками.
– Я хотела домой, правда устала, – поднимаю на него взгляд, от которого его должно захлестнуть сочувствием. – Давай отложим наш разговор, уверена ничего такого срочного.
– Я… – вдыхает и буквально впихивает мне какие-то бумаги в папке, – я все подготовил. Здесь контракт на ведение беременности и роды в премиальном Репродуктивном центре, тобой будут заниматься лучшие специалисты, – говорит быстро, а у меня падает челюсть. – Вот это договор на твою новую квартиру, я арендовал ее на длительный срок, в ней много комнат, полная меблировка и тебе будет удобно жить в ней с ребенком или даже… – спотыкается на полуслове, смотрит на меня, я на него. – А еще документы на машину, я… купил тебе машину.
– Ты спятил, Воронов?
– И открыл депозитный и инвестиционный счета для… для нашего ребенка, он не будет ни в чем нуждаться, когда родится, у него уже будет…
– Илья! – прикрикиваю на него. – Ты что, пытаешься откупиться?
– Что? Нет! Наоборот! Я пытаюсь сделать твою жизнь комфортной. Вашу жизнь, – безупречный образ ломается его взволнованным голосом.
Я смотрю на сошедшего с ума окончательно Илью и не знаю, что сказать.
– Твою и ребенка. Я уверен Игорь не будет… Да черт, я его и спрашивать не буду, мне плевать, пусть смирится…
– С чем? – внезапно рядом с нами Толкунов. Мы вздрагиваем и оборачиваемся на него. – Что это? Вы куда-то уходите? Мы вас обыскались! Там уже все готово и Света ждет!
– Что готово?
– Зачем ждет? – мы переглядываемся сбитые с толку.
– Быстрей! Вся пресса в сборе! – Игорь цепляет меня за руку, за другую все еще держится Воронов, и мы паровозиком вдруг возвращаемся в толпу, прямо на площадку перед фирменным стендом.
Там стоит сверкающая серебристым вечерним платьем Света и что-то рассказывает толпе журналистов и блогеров с широкой счастливой улыбкой.
– Илья! Что за заявление личного характера вы хотите сделать? – раздаётся гул голосов и мы с Вороновым вдруг оказываемся в самом эпицентре, между Светой и Игорем.
Зажатые с двух сторон и почему-то все еще держащиеся за руки.
Илья в первый раз за день вдруг теряет дар речи, приоткрывает рот, смотрит растерянно на меня, на Свету, лицо его вздрагивает, безупречность дает трещину.
– Можно я скажу? – радостно влезает Света, – Илья хотел сделать объявление, что это не только новый этап в работе кампании, но и в нашей личной жизни! Я и Илья Воронов объявляем о том, что в следующую субботу мы сочетаемся браком!
Я шокировано распахиваю глаза, и моя маска тоже ломается. На моей руке сжимаются пальцы Ильи.
– Но это еще не все! – продолжает она, – мой дорогой брат Игорь Толкунов, всем вам известный исполнительный директор компании, в этот же день сочетается браком со своей прекрасной избранницей, – все поворачиваются на меня, – звездой сегодняшней презентации, талантливейшим дизайнером, Полиной Волковой!
Полина
С моего запястья исчезает рука и без Ильи, который держит меня, кажется, что я падаю в огромную, разверзшуюся прямо под ногами пропасть.
Вспышки волной прокатываются по глазам, ослепляя и оставляя разноцветные пятна перед взором вместо Ильи, которого я видела только что. Я ишь смутно вижу, как Света обнимает его, ложась головой на плечо.
И тут на моей талии материализуется рука, притягивает к себе.
– У нас с Полиной даже не одна прекрасная новость, а две! – вторая рука Толкунова прилипает к моему животу, – скрывать нашу любовь больше невозможно! Наш брак станет кульминацией наших долгих и плодотворных отношений!
Это он на ребенка намекает?! Я теряю последние остатки воздуха из легких. Что за черт происходит? Я же его послала!
– Таких женщин больше нет! – Толкунов лучезарно улыбается, глядя в мои глаза.
– Ты спятил, Игорь?! – хрипло шепчу, не понимая, держать ли на лице свою автоматическую улыбку или сломать весь этот цирк прямо перед камерами. Это же бред!
Наклоняется порывом. Его сухие тонкие губы внезапно втыкаются в мое ухо.
– Поцелуй меня сейчас же, – щетина колет щеку, – так как целовала бы его. Со всей своей любовью!
– Что?
– Или на большом экране над нашей головой запустится ваше самое красивое видео, где ты сладко стонешь под Ильей, распятая на большом столе в конференц-зале, – шепчет торопливо и с придыханием. Мое сердце спотыкается. – Тогда все увидят, какая ты красивая, моя девочка.
Нет, это не пропасть, это расщелина прямо в ад!
Улыбка исчезает сама, я чувствую, как кровь отливает от лица и губы распахиваются в ужасе. Он что?!
Это же уничтожит репутацию нас обоих!
Экран прямо над нашими головами, и все камеры тут же обратятся туда, это видео будут транслировать везде! Только это и больше ничего!
Забудут про презентацию! Все соцсети запестрят таким скандалом, даже новостной московский канал не побрезгует. Это ведь привлечет огромное количество глаз.
Взрыв! Хайп!
Нам с Ильей конец.
– Моя маленькая грешница, разрушающая чужие семьи… – шепчет Игорь жарко в мое ухо, – целуй меня.
Отстраняется от меня на мгновение, кидает короткий взгляд в сторону репортеров, затем за мою спину, где стоят Света и Илья. А потом припадает к моим губам в поцелуе.
И я словно чувствую кожей, ощущаю всем своим телом, что на меня в это мгновение смотрят не только десятки глаз гостей, но и сам Воронов. И почему-то от этого так нестерпимо больно, но я не могу иначе…
Закрываю глаза и давлю в себе отвращение, кладу ладонь на грудь Толкунова, будто и правда рада нашей близости. Хотя все мое существо желает его только оттолкнуть.
А он с наслаждением, и даже довольным сытым «ммм», сладко целует меня по ощущениям вечность. Может, это была всего секунда, но я едва ее переживаю, прежде чем все же отталкиваю Игоря от себя.
Фу!
Он тут же перехватывает мою руку на своей груди, отрывается от моих губ и чмокает в продолжение пальцы.
– Ты прелесть, даже такая непокорная, – шепчет одними губами, – продолжай.
А я почти уже в панике. Что мне делать? Предупредить Илью? Остановить Игоря? А как он управляет экраном? У него в кармане пульт? Приложение в телефоне? Кто-то помогает?
Судорожно оглядываю толпу, но разве тут увидишь хоть кого-то среди чужаков?
Как это остановить?!
Он же не может всерьез все это вот так подготовить? Я не могу точно знать, за подготовку отвечало множество людей из PR отдела, ассистенты и помощники, дизайнерский отдел.
– Поздравляю! – Игорь разворачивает меня как куклу лицом к Илье и Свете, и я вижу, что они тоже стоят, полуобнявшись, она почти виснет на нем.
– И вы примите мои поздравления, – сдержанно говорит Илья и протягивает Игорю ладонь для рукопожатия. А мне кажется, что Толкунов его сейчас ужалит как скорпион, вот только сделать я ничего не могу. Меня он все плотней прижимает к себе. – Неожиданно.
И взгляд Воронова прыгает на меня. Не знаю, отчего от такой растерянный, ведь именно этого он и хотел. Сам меня сватал своему Игорю!
– Всем спасибо за внимание! – резко разворачивается Илья к толпе, – приглашаю продолжить фуршет!
Говорит что-то еще, но мы уже не слушаем. Игорь ловко цепляет меня под руку и ведет в сторону.
– Одно лишнее телодвижение и порносеанс включится в любой момент. Не стоит обольщаться, веди себя красиво, – продолжает шептать.
– Ты совсем спятил, Игорь? Ты блефуешь! Он же твой друг! Зачем тебе так его подставлять?
Разворачивает меня резко к себе, когда мы оказываемся за поворотом и небольшим деревом в кадке, что украшает холл в самом дальнем его конце. Это тупик, здесь только выход на пожарную лестницу и ни одной живой души.
– А я и не подставляю своего друга, Полина. Я, наоборот, помогаю ему сделать наконец-то правильный выбор. Обрести семейное счастье.
– С твоей сестрой?! Как ты вообще это скрыл?
– Не скрывал, – пожимает одним плечом, тянет галстук, чтобы немного расслабить, и оглядывается через плечо. – Одна ты и не знала, Лина. У Светы с Ильей уже давно отношения. Были вообще идеальными, пока в них не влезла одна наглая выскочка и не запудрила Воронову мозги. Вытрахала последние извилины.
Несложно догадаться, о ком идет речь. Конечно же, обо мне, любовнице-разлучнице.
– Ты что мстишь мне за то, что Воронов пошел налево? Это же какая-то мыльная опера! Турецкий сериал! – а сама судорожно сканирую взглядом его костюм, где-то у него должно быть нечто, управляющее экраном.
Карман пиджака топырится немного, чуть оттягивает полу вниз. Там наверняка лежит телефон. Если я его выхвачу, то лишу Игоря рычага манипуляции, сообщу Илье, и он его раздавит как таракана!
– Турецкий сериал? – смеется Игорь, – ты очень мелко мыслишь, девочка моя. Лучше не напрягай свою милую художественную головку, только разболится зря. А тебе нужно беречь себя, – указывает взглядом на мой живот и тут же замечает папку, что я прижимаю к себе свободной рукой. – А это что?
– Ничего, бумаги от инвесторов, – пытаюсь убрать за спину.
– Которые вручили дизайнеру? Кому ты врешь, девочка? – выхватывает папку, едва наклонившись.
Да уж, я не такая ловкая, как могла бы быть, с таким пузиком я бегемотик из балетной труппы.
– Отдай, сволочь! – тщетно пытаюсь поймать, но он быстро раскрывает и листает бумаги.
– Ах, как интересно! Договор на ведение родов! Квартира! Машина! Воронов! – поднимает на меня изумленный и смеющийся взгляд. Издевается. – Ты ему рассказала, чей наследничек у тебя в пузе катается? Красотка! Да еще и выторговала ему обеспечение! Да ты, Лина, оказывается еще интересней!
Полина
– Я ничего не собиралась, он сам мне их дал! – делаю вид, что рассержена и хочу вырвать папку из рук, и Игорь ведется на это, отворачивается на полкорпуса, чтобы не дать мне дотянуться.
Но поворачивается ко мне нужным карманом!
И пока обе его руки заняты листанием бумаг, я резким движением ныряю рукой в карман, хватаю оттуда телефон и выдергиваю. Прежде, чем Толкунов понимает, что произошло, бью его со всей силы об пол. А потом еще сверху ногой топаю.
А сегодня на мне отличные туфли на среднем каблуке!
– Хрен тебе, а не порнофильм! – шиплю сквозь зубы.
Конечно же, Игорь уже заметил все это и теперь стоит, смотрит на меня с еще большим изумлением.
– Боже, детка, я влюбляюсь в тебя еще сильней! Вот это решительность, вот это экспрессия! – отшвыривает папку через плечо, так что из нее разлетаются бумаги по всему полу, а потом хлопает мне в ладоши. Медленно и издевательски.
Да блин!
Я делаю пару шагов назад, где за моей спиной дверь на пожарную лестницу.
– Это был не телефон? – спрашиваю очевидное.
Игорь с улыбкой качает головой.
– Ты темпераментная не только в сексе, Линочка, я просто в восторге! Знаешь, я даже начинаю понимать, что именно он в тебе нашел! Конечно, управление экраном у меня не в телефоне! Я что, дурак?
– Ты не дурак, но полный псих! Зачем тебе все это? Что тебе сделал Илья?
Игорь мгновенно возле меня и вжимает меня в стену за плечи, если бы не мой выпирающий живот, я уверена, вжался бы в меня всем своим похотливым телом. Приближает свое лицо к моему.
– Я очень не люблю, когда обижают и унижают мою семью, – нежно убирает прядь волос с моего лица, – моя семья для меня это самое ценное в жизни. Ты скоро это поймешь, как только вольешься в нее.
– Я за тебя замуж не пойду, не надейся! – шиплю в ответ. – Ты редкостный упырь и падальщик!
Облизывает губы. Улыбается одним уголком.
– А еще сильней я не люблю, когда унижают меня самого. Особенно публично, – говорит очень тихо, но уже с серьезной угрозой в голосе.
И я не могу понять про меня это или нет. А если нет?
Если у него какие-то старые счеты с Ильей?
– Я уверена, что все, что ты получил, – сжимаю губы, к которым он тянется, будто поцеловать хочет, – ты полностью заслужил. Я сдам тебя в полицию, чертов сталкер. И Илья унизит тебя еще больше.
– Не думаю, – берет мое лицо за подбородок и мягко прислоняется губами к моим. Короткий такой поцелуйчик, но меня передергивает. – И это пройдет. Поверь мне.
Резко отстраняется и хватает меня за руку. Сплетает наши пальцы, будто сотню раз видел, как мы делаем это с Ильей.
– Если захочешь закричать или выложить все Воронову, не забудь сохраниться… ой, у тебя только одна жизнь, и у твоего обожаемого Илюши тоже. Упс. – Тащит меня обратно в большой холл, – пойдем, поиграем в игру «Угадай, кто из всех этих людей мой помощник. И сколько их человек».
Нет. Нет. Нет.
Мне туда не надо!
Нет экрана, нет управления, нет рычага для шантажа.
– Подожди, подожди, мне нужно в туалет! – упираюсь, пытаясь тянуть его в другую сторону.
– Хорошая попытка. Нет, сладкая, мы едем домой. Пойдем попрощаемся с счастливыми будущими супругами, хочу поздравить свою любимую сестренку.
– У меня живот болит, – шепчу хрипло, – воды отошли. Я сейчас рожу!
Разворачивается, ловит за талию на глазах у всех.
– Обязательно родишь, – улыбается сально, – как только домой приедем.
– Игорь! – слышу голос Ильи за спиной и холодею. Как мне его предупредить? Я могу заорать на весь зал что угодно, но в ту же секунду включится проклятое кино.
Я же хотела подарить на прощание Ильи его идеальный день!
А это будет идеальная катастрофа. Я не могу с ним так поступить!
Не могу!
Слишком люблю.
– Илья! Я так рад, что вы наконец, будете вместе! – я все равно несвободна, даже когда Игорь обнимает одной рукой Воронова, хлопает ему по плечу. – Поздравляю, брат! Вы идеальная пара!
Илья переводит взгляд на меня, будто спрашивая что-то. И я не могу понять этих смешанных чувств в его глазах. Смятение и легкий шок все еще туманят его взор.
– И я от души… поздравляю вас, – возвращает Игорю рукопожатие. – Я уверен, вы будете счастливы, – озвучивает свое желание, но точно не мое. Я натянуто улыбаюсь, пытаясь придумать новый план. Вокруг нас толпа сгущается, все что-то хотят сказать Воронову.
– А давайте вместе поужинаем? Как большая дружная семья! – влезает радостная Света.
– Нет, нет! Вы идите вдвоем! Сегодня идеальный вечер для романтического свидания в честь такого события! А мы, – я опять у бока Толкунова, обхваченная его рукой. – А у нас другие планы, да любимая? – целует меня в щеку и вжимает пальцы в ребра.
– Да! – с трудом не морщусь. Мерзкий. – У меня ноги скоро отвалятся, Игорь отвезет меня домой!
– Конечно, отвезу, – в глазах обожание, которое меня пугает, – поедем ко мне, я сделаю тебе массаж твоих прелестных уставших ножек, а потом расслабляющую ванну. Тебе вредно так долго быть на ногах и нервничать, малыш, наверное, тоже утомился, – по-собственнически гладит мой живот.
Да чтоб его.
– Вы такие милые! – пищит Света. – Правда, Илья? – дергает Воронова со стекленеющим взглядом. – мы тоже скоро такими будем! – и кладет его руку на свой еще плоский живот.
Я вижу, как Илья закрывает на мгновение глаза, будто ему нож под ребра вставили. Лицо вздрагивает на мгновение.
– Обязательно, – натягивает улыбку.
– Ну все, мы поехали! Не будем заставлять Полину страдать! – тянет меня Толкунов.
– Я тоже хочу поздравить! – вырываюсь в последнюю секунду, вцепляюсь неожиданно в Свету, обнимаю за тощие плечи, – будь счастлива, дорогая! Поздравляю! – с трудом не отталкиваю, а просто отодвигаюсь и теперь обнимаю Илью, целую его в щеку. – Поздравляю, Илья! Я желаю тебе самого большого счастья с женщиной твоей мечты!
И пусть это сарказм, но дело тут совсем не в нем. Потому что…
– Найди моего брата, у него твой разбитый телефон, ты оставил его на месте аварии… – шепчу быстро-быстро в его ухо.
А потом отрываю от него руки и смотрю последний раз в глаза. Взгляд Ильи меняется, мечется по мне, пытаясь понять.
Почувствуй меня, Илья! Пойми! Спаси себя из этой ловушки!
Илья
– Найди моего брата, у него твой разбитый телефон, ты оставил его на месте аварии… – шепчет она, и я вздрагиваю от этого шепота.
Отстраняется и застывает на долю мгновения, глядя мне в глаза. А у меня от этой внезапной близости вдруг перехватывает дыхание. И дело даже не в ее духах, и не ее сногсшибательном восхитительном виде сегодня.
Это все и сразу. Глаза. Голос. То, с каким внутренним надрывом звучат ее слова, а глаза не светятся, даже когда на губах улыбка.
Мне больно смотреть на нее. Не могу себя заставить что-то изменить в своем обугленном нутре. Не могу!
Меня просто больше не отпускает, с момента, как я бросил пить таблетки. Мои эмоции невероятно тяжело держать под контролем.
Что бы я ни делал, как бы ни старался отвлечься, с каждым днем все хуже. Видеть Полину сегодня такой красивой почти невыносимо. Помешательство на пике. Невзирая на мой выбор.
И ее выбор Игоря!
А слова ее еще больше сбивают с толку.
Что она имела в виду? Почему сейчас вспомнила про телефон?
Кто из нас сошел с ума?
Но она исчезает быстрей, чем я успеваю переспросить. Растерянно смотрю в спины, удаляющихся Игоря и Полины, шум вокруг словно становится громче.
Разве не этого я хотел? Настаивал, чтобы она образумилась и вспомнила, что рядом с ней уже есть любящий и надежный человек, который готов взять на себя ответственность за нее и ее ребенка.
Правда, это было до того, как я узнал, чей это ребенок.
Но ведь вспомнила о нем! Выходит замуж.
И намного быстрей, чем я мог бы ожидать. Впрочем, кто бы говорил, да?
– Как все замечательно получилось! – Лана обнимает меня за шею и пытается поцеловать.
– Лан, не надо, – осторожно отстраняю ее за талию, – здесь это не уместно. Я все еще публичное лицо на официальном мероприятии.
– Прости, прости, – соглашается сама и поправляет воротничок моей рубашки. – Так сложно удержаться. Я уже говорила, что ты у меня сегодня самый красивый мужчина в этом здании? От тебя не могут отвести ни глаз, ни объективов! Всех затмил! Так горжусь тобой!
– Поэтому устроила мне такой сюрприз? – прорывается сквозь «пластиковую» маску мое раздражение. – Что за экспромт? Мы даже не обсуждали дату свадьбы. А ты уже объявляешь об этом пред прессой!
– Я хотела тебя порадовать! Сделать сюрприз! Ты что, злишься на меня? Тебе не понравилась эта идея? – ее лицо меняется на расстроенное, – мне показалось, что ты будешь рад. Мы же и так это планировали.
– Да, но не на следующей неделе! Это же не поход в театр или ресторан, такие вещи планируют заранее! – понижаю голос, чтобы не слышали посторонние.
– Но Илья, – поднимает брови с несчастным видом, – я хотела как лучше. Мы же все равно все уже решили, а тут появилась такая замечательная возможность. Одни хорошие знакомые Игоря сообщили, что в следующую субботу можно устроить церемонию в загсе. Там отменилось одно мероприятие, и они готовы даже две пары поженить. Он уже обо всем договорился. Правда здорово? В центральном, там так красиво!
– Мы вообще планировали просто расписаться, без церемоний и банкетов, – отвожу ее в сторону, подальше от любопытных ушей.
Несмотря на то что презентация продолжается, лично я уже смылся бы с нее. Особенно учитывая обстоятельства и не самый приятный сюрприз, в который меня макнули как в ледяную воду. Только желтой прессы мне терпеть не хватало смаковать наши семейные разборки.
– Ну и распишемся! Все именно так, как ты хотел, – Лана с воодушевлением повисает на моем локте, – тихо, без шума на всю столицу, – только мы с тобой и наши самые близкие люди. Ты же знаешь, что ближе брата у меня сейчас никого нет. После того как родители улетели жить в Израиль, он практически мой единственный родственник в Москве. Тем более, он ведь и сам женится. Или погоди, – тормозит меня, – ты не хочешь, чтобы это была двойная свадьба?
– Дело в другом, – пытаюсь сделать невозмутимое лицо, хотя сам факт присутствия на свадьбе Полины заставляет меня ломаться изнутри.
Так не должно быть. Я ее отпустил. Она меня отпустила!
– А что тогда? – прищуривается с подозрением, – или ты не хочешь видеть, как Игорь возьмет в жены твою Полину? – вдруг срывает ее.
У меня просачиваются мысли на лоб?
Приехали!
Черт возьми, вот под этим углом обязательно меня рассматривать? Я и так едва отошел от мысли, что у Полины мой ребенок. Меня корчило от этого открытия еще пару дней, прежде чем я смог взять себя в руки и вернуться в нормальную жизнь. Вернуться к Лане, как и планировал.
Впрочем, Лане я об этом не стал говорить, она и так безумно ревнует, и я могу понять ее чувства. Пусть доломанным будет только дин из нас. Я же планирую все починить.
Планирую, черт возьми!
А Игорь наверняка уже знает и его решение на ней жениться абсолютно осознанное. Он сам говорил, что должен поступить как настоящий мужчина. В его словах я теперь вижу смысл, что принять и чужого ребенка. Он был готов к этому с самого начала.
Иначе и быть не могло.
– Нет, Полина здесь ни при чём. Тем более ты сама сказала, что это идея Игоря. Значит, Полина уже была в курсе, и они заранее все решили. Она ведь была? – на мгновение у меня появляются в этом сомнения.
Вспоминаю выражение ее лица в самое первое мгновение перед репортерами. Она показалась мне удивленной и ошарашенной не меньше меня.
– Конечно, в курсе, – быстро подхватывает мысль Лана, – Игорь всегда и все планирует заранее. Жениться на ней он собирался уже давно, несколько месяцев же встречались, ребенка уже ждут.
Я смотрю на нее со скепсисом. Она не знает про ребенка Полины? Или врет мне? Если Игорь знает, что ребенок не его, мог рассказать об этом своей сестре?
Или Полина это скрыла! Что, если она убедила Игоря, что ребенок от него?
Тихим ужасом в мою голову вползает мысль, что Полина… спала с Игорем все эти месяцы! Сердце подскакивает вверх и бьется уже где-то возле горла.
Господи, у меня уже голова раскалывается от всех этих вариантов. Да и зачем вообще я об этом думаю, ведь мне должно быть все равно. Я сам пожелал ей счастья с Толкуновым и настаивал на том, чтобы она к нему вернулась.
Ну вот, я ее оттолкнул, и она вернулась к Игорю. Просто с разбегу и сразу в брачные узы. Что может быть лучше?
Почему я, черт возьми, не рад, а слегка хочу открутить Толкунову голову? Прямо вот так, трясущимися от гнева руками!
Из-за ребенка?
Как я устал от всего этого!
– Лан, давай уедем прямо сейчас, – предлагаю с ходу, проглатывая сердце обратно, еще мгновение среди этой толпы и у меня сорвет резьбу. Контроль, кажется, больше не мой конек. – Поехали, поужинаем вдвоем, я хочу тишины.
Бежать, бежать. От себя самого! От нее и него!
Я женюсь. У меня будет семья. У Полины будет семья.
Все. Будут. Счастливы!
– Конечно, я только за, сейчас сумочку заберу у Анфисы, а то я отдавала ей на минуточку, пока мы объявление делали. Подожди меня у выхода, – отрывается от меня Лана и уходит, стуча каблучками.
– Жду тебя у бокового лифта, – киваю в сторону и иду туда, сунув руки в карманы.
Их нужно держать в узде, пока я что-нибудь не сломал, накопленный ресурс спокойствия был полностью исчерпан ровно в момент объявления о двойной свадьбе. Но к таблеткам я не вернусь!
Проходя мимо небольшого отростка коридора, я торможу и резко поворачиваюсь туда. Здесь никого нет, но на полу разбросаны бумаги, кто-то из ассистентов бросил? Какого черта, что за бардак? Делаю пару шагов, чтобы собрать, и врастаю в пол.
Темно-синяя папка, точно такая же, куда я сложил документы для Полины. Через пару шагов я понимаю, что это не просто какая-то папка, а и есть мои документы. Договора, бумаги на собственность.
Выбросила?
Оскорбилась подачке?
Присаживаюсь и собираю, ничего не понимая.
Взяла ведь. Или мне показалось, что взяла, а она просто не успела от них избавиться. Но так разбрасываться… это же глупо! Мне будто пощечину дали этими бумагами, вспыхиваю в одно мгновение.
Резко встаю с бумагами в руках. Вот причем тут мой телефон? Зачем она сказала об этот вот так шепотом? В последний момент?
Вспомнила мои слова, что я жалел об утрате телефона, потому что не мог собрать полную картину без него?
Какая связь между всем этим? Что, черт возьми, происходит вокруг меня?!
Илья
Краем глаза вижу, как ко мне идет Лана с сумочкой в руках, возвращаюсь на первоначальный маршрут и вызываю лифт.
– Что это? – Лана вопросительно кивает на папку в моих руках.
– Документы от инвесторов, – отвечаю машинально, а взгляд упирается в стену рядом с лифтом.
Мой телефон.
Мой…
– Свет, а где мой телефон? – спрашиваю ее, как только встает рядом.
– А? В каком смысле? Ты разве его не брал? – ее рука ловко скользит по моему бедру, где в кармане брюк лежит мобильный.
– Я не про этот. Про старый, что был у меня с собой, когда я попал в аварию.
Поворачиваюсь к ней и сам не знаю, почему внимательно смотрю на реакцию. Лана чуть отстраняется, улыбка немного гаснет.
– Чего ты про него вдруг вспомнил? Ты же уже купил себе новый, более дорогую модель.
– Просто мысль в голову пришла, он же у меня определенно был. Ты знаешь, куда дели все вещи, что были у меня при себе?
– Твою одежду мне отдали в больнице, но она была все испачкана кровью, я ее выкинула. А телефона не было.
– Не было? Точно?
– Ой, Илья, – она вдруг разворачивается, и, пожав плечами, идет в приехавший лифт. – Пусть это будет просто страница жизни, которую ты уже перевернул. Зачем тебе твой старый разбитый телефон? Наверняка его украли еще на месте аварии. Очевидцы или пожарные, которые вас вырезали.
– Ну да… – киваю своим мыслям, тоже заходя в лифт. Логично. Минуточку. – Нас вырезали? – цепляет меня фраза. – Кого нас? Я разве был не один?
Лана на мгновение теряется, приоткрывает рот.
– Конечно, был один, но в другой машине тоже был водитель. Той, что в тебя въехала. Ты же мне сам рассказывал.
– Я рассказывал? – я не могу вспомнить детали аварии, только кошмарные сны про несущиеся в лоб фары и потом невыносимое желание до кого-то дотянуться. И жуткий страх смерти.
Не своей.
– Илья, давай не будем, – обнимает меня, когда мы доезжаем до первого этажа, – ты сразу побледнел. Мне не нравится, когда ты вот так пытаешься вспомнить аварию, это всегда плохо заканчивается. Твои мигрени – моя новая фобия. Это у меня преждевременные роды случатся от стресса…
– Хорошо, хорошо, я тебя понял! – прерываю эту тему. Никаких преждевременных родов.
Не знаю, почему, но мысли мои опять о Полине и ее родах. А ведь тот ребенок родится первым. Правда ли мой? Или попросить сделать ДНК тест?
От этой мысли меня передергивает, будто это нечто абсолютно омерзительное, думать о тесте для Полины. Я идиот, что верю ей на слово?
Вероятно.
Но что-то у меня с нашего разговора в апартаментах, больше вообще ничего не клеится. Может, я окончательно спятил? Травмы головы не проходят бесследно, и я ходячее тому подтверждение.
Моя машина на vip-стоянке, я шампанское не пил, поэтому сам сажусь за руль. Швыряю папку на заднее сидение. Лана сразу же выбирает ресторан, куда хотела бы пойти отпраздновать, и я теряю нить ее болтовни. Щебечет себе что-то и ладно. Все мои мысли в другом месте.
И с другим человеком.
Я оскорбил ее предложением обустроить жизнь до родов и ребенка? Почему? Хочет порвать со мной и не быть что-то должна?
Полина девушка очень гордая и с характером. Вполне могла и обидеться на такое предложение. Вот Света согласилась бы… наверное.
Кидаю короткий взгляд на нее и теперь думаю про свадьбу.
Но не про мою и Ланы, а про Толкунова и Полину.
Он мне говорил об этом столько раз, что и не счесть. Так какого черта я не могу принять этого факта? Почему изнутри меня распирает жутким необъяснимым отторжением. Ревность? Нежелание видеть свою любовницу в руках другого? Своего ребенка в семье чужого мужчины?
Я НАСТОЛЬКО собственник, что мне даже ее счастье претит?
Ведь она была бы счастлива с ним! Встречалась же!
Любит, наверное!
Любит же?
Толкунова, чтобы его!
– Илья! – дергает меня Света за рукав, – ты чего? Зеленый уже горит, поехали.
Одергиваю себя сам и еду осторожней до самого ресторана. Внутри нам быстро находят свободный столик, и я пытаюсь расслабиться и отвлечься от мыслей о Полине.
Какого черта вообще?!
В мою голову лезут мысли о том, как Игорь делает ей массаж ступней. А потом наливает ванну с ароматной пеной и…
Я вздрагиваю и роняю меню на стол, в моем мозгу будто что-то взрывается непонятно откуда взявшейся картиной, как в теплой пенной воде между моих коленей лежит обнаженная Полина и мы сплетаем наши пальцы…
– Ты чего? – моей руки касается Света.
Я моргаю, как после удара по голове, от которого на миг потерял сознание. Смотрю на свою невесту и не могу одного понять.
– А когда я начал называть тебя Лана?
Если до этого момента на ее лице было легкое беспокойство, то сейчас там уже раздражение.
– Илья! Ну сколько можно? Что с тобой опять? Именно сейчас ты решил про это вспомнить? Давно! – в голосе обида, – когда мы съехались еще. Тебе было приятней сокращать мое имя. Это была твоя идея, не моя!
Давлю в себе, лезущие как пена эмоции, втаптываю их поглубже. Нихрена не выходит!
– Ладно, не обижайся, – во мне смешивается досада и… злость. – Закажи нам поесть на свой вкус, я сейчас вернусь.
Может, это и не вежливо, но я бросаю ее одну за столом и удаляюсь в туалетную комнату. Слегка умываюсь ледяной водой и смотрю в зеркало на человека в дорогом костюме и безумным взглядом.
Я тебя не знаю, Илья Воронов. Что-то в твоей голове сломалось безвозвратно, и даже жалкая попытка все восстановить с помощью карты памяти ни к чему не привела.
И какого черта со мной все это происходит?!
Меня все выворачивает и выворачивает наизнанку, оголяя нервные окончания. Что бы я ни делал!
Без объяснения даже самому себе поддаюсь порыву и достаю телефон, чтобы позвонить начальнику охраны. Быстро здороваюсь и свой порыв объясняю ему.
– Петрович, у меня к тебе очень срочное, личное поручение.
– Слушаю, Илья Андреевич?
– Можешь мне прямо сейчас найти телефон брата Полины Волковой? Я уверен, у вас в досье он есть.
– Минутку.
Жду и смотрю на себя в зеркало, определенно с этим отражением что-то не так. Даже лощеный ухоженный вид, который я приобрел после возвращения домой из апартаментов и детокса, не обманет взгляд.
Как был больной на всю голову, так и остался. Ну вот что мне нужно?
Что мне нужно от нее?!
– Илья Андреевич, нашел и отправил вам сообщением. Что-то срочное? Помощь нужна?
– Нет, нет, это все. Спасибо, – сбрасываю звонок и смотрю сообщение, – просто захотел поздравить ее брата. И кое-что спросить, – бормочу уже сам себе.
Руслан Волков. Так подписан контакт.
Я жду несколько длинных гудков, уже даже не думая о том, что за столом сидит Света и переживает о моем исчезновении. У меня все мысли сконцентрированы на одном.
– Да? – звучит довольно грубый, хрипловатый мужской голос.
– Добрый вечер! Руслан Волков? Вас беспокоит Воронов Илья, вы возможно забрали мой телефон с места проис…
– Воронов!? Тебе хватило наглости мне позвонить? – ошарашивает меня. – Что ты еще сотворил с моей сестрой? Где Полина?
– В каком смысле, где Полина? Я так полагаю, что рядом с будущим мужем. Готовятся к свадьбе, – слова складываются сами из имеющихся у меня данных. Это ведь логично. Нет?
– Каким мужем? Какой к черту свадьбе? Я жду ее уже час, она должна был вернуться домой, и мы уезжаем!
– Куда уезжаете?
– Подальше из вашей чертовой Москвы! И от тебя тоже подальше! Только вот она не вернулась и трубку не берет! – рычит на меня, – так где она? Твоих рук дело?
Илья
Его слова окончательно выбивают почву из-под моих ног. Это новый разрыв реальности, которая не склеивается с моей. Я же только что видел Полину, уходящую с Толкуновым.
А ее ждет брат? Поэтому она сказала спросить у него про телефон?
– Нет, не моих рук. Я же говорю, с будущим мужем уехала. А вы должны были встретиться? – я пытаюсь разобраться. Выходит, Полина не предупредила брата, что едет не домой. – Что значит подальше?
– Сто вопросов и ни одного ответа! Подальше, значит, домой! Презентация закончена? – слышу раздраженный голос и понимаю, что это вполне взрослый и серьезный мужчина. Не знал, что у Полины старший брат.
– Официальная часть – да, но Полина…
– Где все это проходило? Адрес мне продиктуй. Сам поеду, найду.
– Я же объясняю, она ушла с Игорем Толкуновым. Они поехали домой еще до нашего ухода.
– С этим упырем? Ты в своем уме?
– Минутку, подождите, Руслан, – в ушах начинает звенеть оттого, что я слышу. – А в чем проблема с Игорем? Вы его знаете? – в животе ворочается неприятное чувство.
– Ты лично видел, как она с ним уезжала? – не унимается.
– Конечно, видел, мы попрощались. С ней все в порядке, она просто устала. Должно быть, отдыхает и не слышит ваш звонок, – мой мозг продолжает строить логические предположения, хотя сердце уже не на месте.
– Ее телефон выключен! Она так не делает, уж точно не когда я жду ее дома! – объясняет мне как тупому. – Адрес мне дай! И телефон упыря!
– Да почему упыря? Твоя сестра за него замуж собралась, в субботу свадьба! – срывает меня раздражением.
– Илья! – вдруг раздается из-за двери вместе со стуком. – Тебе плохо? Открой мне!
Вот неугомонная, не так долго меня не было, чтобы уже броситься искать. Я уже и в туалете не могу уединиться?
– Все в порядке, Свет, я сейчас подойду, – отвечаю громко. – Иди за стол!
– А, ты там со Светой? – раздается в трубке уже какое-то злобно саркастичное, – я и забыл, с кем говорю. Совет да любовь, Воронов!
И бросает трубку.
Я в шоке открываю рот и смотрю на экран своего телефона. Это что, черт возьми, только что было? Набираю ему снова, должен же я разобраться, что за хрень!
– Боже, Воронов, что тебе еще надо? Мне некогда, – я слышу гулкие шаги и скрип двери, будто он идет где-то в холле или подъезде. – Про телефон ты что-то спрашивал?
Да, точно. Телефон.
– Да, мне Полина сказала, что мой разбитый мобильный вы забрали с места аварии.
– Так тебе твой мобильник стало жалко? – опять с раздражением, – боишься, что украли твои секретики? Никому он не сдался и не забрал, а пожарные мне его отдали, когда тачку твою с дороги отскребали. У нас «своим» передают сразу лично, а не через полицию. Знал бы я… – замолкает, слышу, как хлопает дверь машины.
Но меня цепляет другое слово «своим».
– Руслан, я не понимаю, что значит, своим мы же даже не знакомы. Почему мой телефон у вас?
Слышу раздраженный вздох.
– Ты там реально ничего не помнишь, Воронов? Совсем ноль?
– Илья! Мне это не нравится! – снова стучится Света. – Выходи!
Как все вовремя-то!
– Света, вернись за стол! – чуть не выругиваюсь на нее, потому что мое сознание уже рвет на куски. Потом возвращаю трубку ко рту. – Да, я ни черта не помню! И ты меня еще больше путаешь!
– Путаю я его. Ладно, сам напросился. Я тебе не Полина, щадить твою нежную психику, – цедит сквозь зубы. – Твою тачку размазало на трассе М7 возле моего города, а ехал ты ко мне домой вместе с Полиной, чтобы сообщить, что ты, паскуда, заделал моей сестре ребенка и собираешься на ней жениться! Только нихрена не доехал!
Я слушаю слова, я собираю из них предложения, но мой мозг отказывается просто принимать всю эту информацию. Она взрывается внутри черепной коробки какой-то безумной болью вместе со вспышкой яркого света и я едва не падаю на пол. Хватаюсь за раковину, чтобы на разбить голову об нее же.
– Что ты сказал? – вырывается хрипло. – Я ехал… – перед глазами темно, нет светло, нет это фары, это какой-то треш со спецэффектами, – с Полиной? Мы вместе? Почему?
– Слушай, мне некогда твои припадки выслушивать, у меня сестру гребаный извращенец куда-то забрал! Если помощи от тебя никакой, хоть не мешай! Все, отбой! – и разъединяет.
Я роняю телефон в раковину и сжимаю череп руками, он будто сейчас расколется надвое. Это какой-то сюр. Что происходит?!
Все ведь было не так! Совсем не так!
Я был в машине один! И водитель со встречки. И это произошло возле самой Москвы, буквально на выезде из города! Меня доставили вертолетом в больницу… Я помню вертолет.
Или нет?
Я был в машине не один? С Полиной?!
Ощущение страха за чужую жизнь, что так мучает меня ночами, возвращается в меня прибойной волной. Я будто изнутри чувствую, что все это правда! Удивительным образом мои ощущения вдруг идеально складываются со словами, произнесенными Русланом.
Дверь в туалет внезапно распахивается, и я резко поднимаю голову, в проеме стоит менеджер ресторана и Света за его плечом.
– Слава богу! – закатывает она глаза с облегчением.
– Все в порядке? Вам плохо? – менеджер пытается заглянуть мне в лицо, – вызвать врача?
Похоже, я сейчас выгляжу так, будто мне хуже некуда. Я в общем-то именно так себя и чувствую, но мне нужен точно не врач.
– Все нормально, – грубо отталкиваю плечом менеджера и обхожу Свету, мой путь лежит наружу, на свежий воздух, потому что я не могу дышать от убивающей меня боли в голове и того, что в нее лезет. Не может всего этого быть! Я ничего не понимаю! Я слышал и уже привык совсем к другому!
Илья
– Руслан! – мой телефон опять возле уха, – не бросай трубку!
– Я за рулем, мне не до тебя! Потом поныряешь в свои омуты памяти!
– Куда ты едешь?
– В ваш офис, я там был, вытрясу у кого-нибудь адрес или телефон этого Игоря. Или ты всё-таки мне его дашь?
– Я сейчас сам ему позвоню и узнаю, все ли в порядке. Он мой друг, вообще-то.
– Понятно, – звучит глухо, будто телефон уже далеко от лица. Брат Полины куда-то едет на машине. – Сейчас еще защищать его будешь.
– Что-то мы заходим в тупик в нашем разговоре. Нет, я не буду защищать, я позвоню и все узнаю, потом сообщу тебе. Но у меня одно условие!
– Ты еще и условия ставишь? Почему я вообще должен тебя слушать, тем более что ты друг упыря?
– Я найду твою сестру, а ты мне все объяснишь, какого черта со мной произошло, про аварию, про Полину в ней и почему именно там? Я очнулся в Москве! Мне рассказали совсем другое! Кому верить?
– Илья! – слышу голос и разворачиваюсь на стоянке у ресторана, за мной спешит Света.
Вот почему-то именно сейчас я не хочу с ней разговаривать? Это будто бы возвращает меня в ту сломанную реальность, в которой никакая логика и расследования не помогли мне сопоставить события, чтобы мое чутье было с этим согласно.
– Значит, тебе стоит проверить свои источники, Воронов, – говорит Руслан.
– Тебе я так же не могу верить, в чем разница?
– Придется самому разобраться. Я скажу все, что знаю, но сначала звони упырю и найди мне Полину! – звучит командным тоном. Если бы не ситуация, в жизни бы не позволил с собой так разговаривать.
– Я перезвоню.
Сам разъединяю звонок и жду, пока добежит Света.
– Илья, что происходит? С кем ты говорил? Можешь мне хоть что-то объяснить?
– У меня к тебе масса вопросов, Света, – беру ее за локоть, – пойдем, поговорим. Хотя нет, стой тут! – торможу ее недалеко от машины и вновь достаю телефон. Я же обещал.
Набираю сначала номер Полины, чтобы самому убедиться в правдивости слов Руслана. Нет у меня поводов считать, что он говорит правду. Вчера я вообще о его существовании не знал.
В телефоне звучит стандартный звуковой сигнал о недоступности абонента. Телефон и правда выключен.
Листаю контакты и выбираю Толкунова.
– Ну кому ты опять звонишь? Я вообще недостойна твоего внимания, да? – Света обиженно складывает руки на груди.
– Брату твоему, подожди, – слушаю, как в трубке раздаются точно такие же сигналы. Его телефон тоже недоступен.
И это вообще не повод считать, что все совпало!
Но голова моя болит нещадно, и есть ощущение, что перестанет болеть только тогда, когда я найду Полину, и она ответит мне на мои вопросы.
Я переключаюсь на другой контакт, это второй телефон Толкунова, не рабочий, куда я звонил, а личный, которым он мало пользуется в работе.
И здесь внезапно раздаются длинные гудки!
– Алло? – спустя долгое время раздается ответ.
– Игорь! – тру одной рукой висок, и хмурюсь, – передай трубку Полине, пожалуйста. Мне нужно срочно выяснить один вопрос.
– Это не может подождать? – его голос чуть раздражен, – она, вообще-то, очень устала.
– Я звонил ей, и телефон не отвечает.
– Он разрядился, дай уже человеку отдохнуть.
– Просто передай трубку, будь любезен! – давлю совсем не дружелюбным тоном.
– Не могу, она душ принимает! Собирается пораньше лечь спать!
– Я подожду! – почти уже рычу. Что он такой упрямый?
Света смотрит на меня исподлобья и со сверкающим гневом взглядом спрашивает одними губами: «Полина, серьезно?»
– Слушай, Воронов, это не вежливо! Дай беременной женщине отдохнуть! Она плохо себя чувствует!
– Дай мне с ней поговорить две минуты и пусть отдыхает сколько хочет!
– Илья, рабочее время закончилось, сейчас она не твоя подчиненная и я тоже! Мы отдыхаем! Все! – и сбрасывает звонок. Я набираю снова, там занято.
Сволочь!
– Илья, какого черта? – разворачивает меня к себе Света, – зачем тебе Волкова? Что ты Игорю названиваешь? Ты скажешь мне хоть слово или нет? – расходится не на шутку. – Я долго еще должна терпеть эти ваши странные отношения? Ты сказал, что между тобой и Волковой все кончено раз и навсегда!
– Так и было, пока я вдруг не узнал, что она тогда была вместе со мной в машине! – почти кричу на нее, – ты сказала, что я был один! Что я попал в аварию здесь, возле Москвы! Где это было на самом деле?
Света отшатывается от меня, обнимает себя руками за плечи.
– Не кричи на меня! – приобретает совершенно несчастный вид, – что за ерунду ты говоришь? Кто тебе такое сказал?
– Мне сказал это брат Полины!
– И ты ему веришь? Почему? Он может врать точно так же, как и сама Волкова! Может, он вообще мошенник, а ты веришь первому встречному, а не мне?
– Света, – предупреждающе поднимаю ладонь.
– Я что для тебя пустое место? Вот такая у тебя благодарность? Да я с первой же минуты, как тебя привезли в больницу, была с тобой! Я бросила все свои дела и примчалась по первому звонку и больше не отходила от тебя! Сколько бессонных ночей! Сколько дней я провела у твоей кровати, поила и кормила тебя, а ты мне вот это… – взмахивает руками, на глазах слезы. – Потому что позвонил какой-то брат?!
Если бы я был железным, на меня это точно не подействовало. Но ведь она права, она действительно была со мной с первого же момента пробуждения!
– Рррр, прости! – меня срывает в разочарование, гнев, смятение, жуткий эмоциональный коктейль с приправой из головной боли. – Просто ответь мне на эти вопросы! Я хочу разобраться! Я должен разобраться! Ты не понимаешь?!
– Это все из-за нее, да? Опять из-за нее! – ее губы вздрагивают и кривятся, будто она сейчас зарыдает. – Когда ты уже поймешь и угомонишься! Она использовала тебя! Она лживая подлая тварь! И Игоря она сейчас использует! Как ты можешь вообще?! – всплескивает руками, потом закрывает лицо ладонями и убегает от меня к машине.
Мне хочется что-нибудь разломать.
Я не понимаю уже что мне делать и куда бежать.
Последняя бесчестная сволочь я или просто больной на голову человек с отшибленной напрочь памятью? А эмоции мне тоже отшибло? Усилило до невообразимых и взрывоопасных масштабов! И оно не выключается!
Я чувствую, что поступаю, как подлец по отношению к Свете, но не могу я себя перебороть. Думаю я только о Полине.
Упрямо и злобно снова набираю Толкунову.
– Воронов! Ты по-человечески не понимаешь? – раздается его голос в телефоне.
– Дай трубку Полине, – пытаюсь говорить очень спокойно, но голос вздрагивает и ломается, – или я сейчас приеду к тебе домой и поговорю с ней лично.
– Иди ты к черту, Илья! Полина моя невеста, и я не позволяю ей с тобой говорить! Она легла спать!
И разъединяет.
Я с рыком сжимаю телефон. Сейчас разобью нахрен!
Но в него звонит Руслан, и я почти уже принимаю вызов, как вижу, что Света оседает возле моей машины, держась за живот. На ее лице гримаса невыносимой боли.
– Света? – бегу к ней, – что с тобой?
– Боже… – стонет она, – как больно… – вцепляется в мою протянутую руку, – ребенок! Что-то с ребенком!
Илья
Я мерю шагами коридор клиники, где наблюдаемся мы со Светой по страховке, она согласилась ехать только к своему личному врачу. И я согласился только потому, что клиника очень хорошая и с современной секцией первой помощи по всем направлениям. Если что Света будет в надежных руках.
Мою голову разрывает почти не проходящая пульсирующая боль, но я не хочу выключать ее, потому что она меня будто бы концентрирует. Воспоминания о том, как прошлое лечение и таблетки превращали мою черепную коробку в набитый ватой ящик, не отпускает.
Не хочу так больше. И не допущу. Боль можно и потерпеть.
Набираю номер телефона из журнала звонков.
– Руслан? – спрашиваю, как только он берет трубку, – извини, не смог взять трубку. Моей невесте стало плохо, отвез ее к врачу.
– Воронов, если бы я не слышал полчаса назад, что ты пытаешься разобраться в ситуации, подумал бы, что тянешь время.
– Не тяну, моя невеста беременна, я не мог это отложить.
– Полина, между прочим, тоже, и ребенок твой, если ты не в курсе.
– В курсе.
– Короче, – прерывает грубовато, – я заехал в ваш офис, секретари и охрана у вас, конечно, кремень, упертые и неподкупные. Ни телефона, ни адреса. Ты позвонил этому Игорю?
– Позвонил, не знаю, что происходит, но он не дал мне говорить с Полиной, сказал, что она устала и легла спать. Честно говоря, не верю. Поэтому сейчас скину тебе адрес его квартиры, езжай туда.
– Не прошло и года.
– Я сейчас узнаю, что со Светой все в порядке, и тоже приеду.
– Можешь не утруждаться, я уже понял, что выбор ты сделал.
– Нет… – тру лоб пальцами, чем дальше, тем больней, будто в моем мозгу буры тоннелепроходчики новое метро копают. – Нет, я приеду. Выбор здесь ни при чём. Я хочу сам во всем разобраться, слишком долго доверял другим людям. Считал, что это логично.
– Кидай свой адрес, но не обещаю, что дождусь.
– Дождись, ради сестры сделай это. Как бы ты меня ни ненавидел, я должен говорить с ней лично.
– Отбой, – кидает коротко и разъединяется.
Я тут же отправляю ему сообщение с адресом квартиры Толкунова, я был там несколько раз на семейных и личных мероприятиях.
Как бы ни хорохорился Руслан, охрана в том жилом комплексе серьезная и его одного никуда не пропустит, а вот со мной вполне может.
Но сначала я должен узнать состояние Светы.
Иду на ресепшн и требую информацию, что с ней и где она. Медсестра куда-то звонит, а потом ведет меня по коридору.
Это просторный кабинет из нескольких комнат, в одной из них большой рабочий стол врача и кресло для приема посетителей, в другом я вижу гинекологическое кресло в раскрытой двери, а еще одна дверь полуприкрыта.
Оттуда и выходит врач.
– Добрый вечер, Илья Андреевич, – жмет мне руку.
– Как она? Что случилось? Ребенок в порядке?
Врач коротко оборачивается, облизывает губы.
– Светлана под капельницей сейчас, она пережила серьезный стресс и очень хочет вас видеть.
– А с ребенком то что?
– Все будет хорошо, проходите, – будто не хочет отвечать на мои вопросы, практически подталкивает в комнату.
Я хмурюсь, но прохожу туда. На широкой удобной кушетке с подушками лежит Света, в ее сгибе локтя – катетер, к которому тянется трубочка капельницы.
– Как ты? Боль утихла?
– Нет, не утихла, совсем немного, – тянет ко мне руку. – Посиди со мной.
– Что сказал врач? Ребенок вне опасности?
– Он сказал, что мне противопоказан любой стресс, – вцепляется в мою ладонь пальцами, – не уходи, пожалуйста. Мне без тебя плохо.
– Мне нужно уехать по делам, потом я заеду за тобой. Это ненадолго, – я не уверен, что говорю правду. Но думать могу только о том, в порядке ли Полина. О Руслане и том, что он сейчас будет сражаться с охраной и его никуда не пустят.
А мне жизненно необходимо знать, что она в порядке!
Я не знаю почему!
Но будто сдохну, если не узнаю!
– Куда ты собрался? Сейчас? – сразу заводится Света.
– Да, сейчас. Ты в порядке, врач подтвердил.
– Я не в порядке! Мне нельзя волноваться, а ты куда-то сбегаешь! За что ты так со мной?
– Свет…
– Лана! Меня зовут Лана! Зачем ты все меняешь? У нас же было все хорошо!
А зачем я все меняю, я не знаю, но в какой-то момент я вдруг понял, что Света – это именно то имя, которым я ее всегда называл. Это Лана, оно будто искусственное, не ее, притянутое за уши и приклеенное как лейбл не тому человеку.
Но объяснить все это я не могу.
Я просто сгораю изнутри от пожирающего меня огня и не могу сидеть на месте.
– Ребенок в порядке? – спрашиваю упрямо. Ребенок – это моя ответственность. От нее я никуда не убегаю. Но…
– Ребенок? А тебе не плевать? – обиженно отворачивается, но руку не отпускает. – Ты же сбегаешь от меня! – на голубые глаза наворачиваются слезы. – Плевать тебе на ребенка и на меня! Было бы не плевать, оставался бы в такой тяжелый момент.
– Не преувеличивай.
– Не преувеличивать? Я его чуть не потеряла! А если бы у меня случился выкидыш? Ты бы был только рад?! Скажи честно уже!
– Света, что ты говоришь?
– Был бы! Я будто тебя заставляю себя любить, его любить! Нашего ребёнка могло не стать! А если у меня откроется кровотечение, а если плацента отслоится из-за стресса? Ты плечами пожмешь и поедешь по своим срочным делам?!
Вот ее несет. Я даже не знаю, реально ли она так думает или это бушующие гормоны беременной женщины. Но за это мыслью следует сразу другая, где не менее дорогая мне беременная женщина не понятно где у моего… друга.
Друга ли?
– Мне пора, меня ждут, – встаю с кресла рядом с кушеткой.
– Илья! Пожалуйста, – по щекам катится слеза, – не бросай меня. Мне страшно одной! Как ты можешь?
Накрываю ладонью лицо, и внутри меня борются два мужчины, которые не могут поделить, кого же им спасать. Обеим требуется моя помощь! Я не могу никого бросить! Это подло!
Я не могу бросить моих будущих не рожденных еще детей!
Но я нужен им обоим!
А-а-а-а-а-а!
– Света, я очень скоро вернусь, мне нужно просто убедиться, что все в порядке. Вокруг тебя врачи, о тебе позаботятся.
– Ты к ней, да? Ты к Волковой уходишь? – она, будто читает мои мысли. – Как ты можешь сейчас? Она же с Игорем! Замуж за него выходит! И ты все равно бежишь к ней и бросаешь меня?
– Мне некогда говорить, прости, я вернусь. Очень скоро. Я тебя не бросаю.
Иду упрямо к двери, Света вдруг садится на кушетке и пытается выдернуть катетер, передумывает.
– Илья! Илья, подожди! – зовет. – Сделай хоть одну вещь для меня! Одну маленькую вещь! Раз не можешь посидеть со мной, когда мне так плохо…
– Хорошо, какую?
– Привези мои документы, – смотрит с ожиданием на меня, я хмурюсь не понимая. – Я меняла документы, а в договоре в клинике не вписали новые данные, чтобы оформить прием, им нужны новые.
– Какие документы?
– Привези всю папку, в спальне в комоде лежит синяя папка со всеми моими документами.
Я смотрю на наручные часы, время идет. Света, конечно же, видит этот жест.
– Мне больше от тебя ничего нужно, хоть будет все оформлено, если я вдруг потеряю сознание, и никого рядом нет, – глотает слезы, – я прошу так мало, а ты даже этого не можешь сделать? Я настолько для тебя не важна? Мы не нужны? – накрывает ладонью живот.
Я сжимаю губы и прикрываю глаза. Понимаю, что никакой логики тут нет, спешки, возможно, тоже. Мы в этой клинике оставляем такие баснословные суммы, что они сами должны за нами бегать с документами, а не мы за ними.
Но я не могу ее просто послать, бросив все эти предположения в лицо. Это моя женщина, так или иначе, и я не последний подлец!
Не могу я по-другому!
– Я привезу, – отвечаю коротко и смываюсь, пока не увидел новых слез. Не выдерживаю я ее слезы, она будто ломает меня ими.
До моей квартиры ехать всего десять минут, но я уже в машине набираю Руслану.
– Ты доехал? Я задерживаюсь, – как жаль, что я не могу разорваться на две половины, каждая из которых полетит спасать свою женщину.
Так. Стоп. Почему я так говорю?
Свою женщину?
Полина не моя женщина, она…
– Доехал, – сурово, – на воротах церберы, даже позвонить в квартиру не дают.
– Да, там охрана суровая и без допуска никак, – рулю одной рукой, вот мой дом уже перед глазами, – дай трубку дежурному, я попытаюсь его убедить.
Ныряю в провал подземной стоянки, телефон возле уха. Одна половина моего мозга, пытается контролировать парковку, ведет меня к лифту, а вторая убеждает упертого молодого охранника, что этого гостя нужно впустить. Нельзя?
Я проверенный человек из списка допущенных. Мне можно. Только лично? Дайте хоть позвонить в квартиру!
Я уже у своей двери, отпираю отпечатком пальца, вхожу и слышу краем уха, как здоровается Федор. Иду прямиком в спальню.
– Я сейчас подъеду лично! И лично же вам там устрою разбор полетов! Соедините человека с квартирой по домофону! Чего сложного? – ругаюсь, а сам роюсь второй рукой в ящиках комода.
Открываю один, другой.
– Господи, ну вы упоротые, охраняете секретный объект что ли? – слышу, как на фоне на них ругается и Руслан. Это уже какой-то бред.
Достаю синюю кожаную папку, расстегиваю ее одной рукой, положив на край комода, надо хотя бы убедиться, что это то самое, что нужно и внутри документы.
– Да скажите тогда хотя бы, хозяин дома? Игорь Толкунов? – меняю тактику. – Он приехал один или с женщиной? Невысокая такая миловидная шатенка… – папка соскальзывает с края, и все содержимое валится на пол, разлетаясь в разные стороны, – да чтоб тебя! – ругаюсь. – Это не вам! С беременной женщиной он приехал домой?
Зажимаю мобильник плечом и собираю разные документы в папку.
– Да, я могу подтвердить свою личность? Как вам? Разворот паспорта прислать? Что вы хотите уже? – почти ору на них, потому что мои нервы совсем ни к черту.
Не знаю почему, беру в руки загран паспорт и открываю. Светин.
Что-то щелкает в моем мозгу, острой болью, прошибает молнией левую половину, а пальцы сами собой переворачивают страницы. Отметки, штампы, штампы.
Света много путешествовала, с ее работой это необходимо.
Упираюсь взглядом в большой круглый штамп. Это прибытие в Дубай в ноябре прошлого года, а рядом второй штамп с…
Телефон выскальзывает из моих рук. Я моргаю несколько раз, перед глазами все плывет и двоится. Мне кажется. Я брежу.
Февраль этого года!
Февраль!
Она прилетела из Дубая, когда я попал в аварию!
Ноябрь – февраль!
Света все это время жила в Дубае!
И не возвращалась!
Я встаю с паспортом в руках, но ощущение, что сейчас упаду. Оглядываю совершенно диким взглядом вокруг, квартира моя, но словно из параллельной реальности. Здесь жил я? Мы? Как?
Как. Это. Может быть?!
Полина
– Что за бойкот? Иди в спальню, Полина. Я вижу, как сильно ты устала, – Игорь возвращается в большую гостиную с чашкой кофе и тут же садится на второй диван напротив меня.
Кладет ногу на ногу.
– Это не бойкот, а молчаливый протест. Я буду здесь сидеть, пока ты меня не выпустишь. А нет, так рожу прямо здесь!
Оглядываю комнату, она обставлена дорого, но безвкусно. Здесь не хватает руки хорошего дизайнера, чтобы хотя бы подобрать мебель и декор. Но Игорь явно пытался показать этим интерьером свой статус. Так и вижу менеджеров дорогих мебельных бутиков, которые радостно впаривают ему «самые лучшие» образцы. Они даже по стилю не очень сочетаются.
Но в одном он прав, я дико устала и хочу спать.
Я думала, что он просто отвезет меня к себе в квартиру, что совсем недалеко от моей, и был шанс удрать пешком. Но как только мы сели в машину, двери заблокировал и увез меня куда-то за город. Это явно его собственный дом, но бывает он в нем нечасто.
За окном уже темно, и вертикальные фонарики подсвечивают большую лужайку и сад. Время от времени у линии фруктовых деревьев проходит охранник. Я будто в комфортабельной тюрьме.
– К чему этот протест? Чего ты им добьешься, кроме того, что у тебя разболится спина? Уверен, с таким животом ее уже ломит.
Я показательно беру маленькую подушечку и заталкиваю себе за поясницу, откидываюсь и едва могу сдержать стон облегчения. Спина и правда невыносимо устала. Но пойти в спальню наверху, куда пытается меня отправить Толкунов – это как капитуляция.
Не хочу.
– Будь разумной, Лина. Я же не принуждаю тебя, я ищу компромисс, при котором все останутся довольны результатом. Воронов женится на Светлане и получит полноценную любящую семью. Ты прикроешь свой позор, как любовница босса, нагулявшая ребенка, и будешь жить в не меньшем достатке. Я даже согласен принять твое чадо как свое! Чего тебе еще желать?
Задумчиво разглаживаю платье на животе.
– А ты что выиграешь, Игорь? Зачем всё это фарс со свадьбой? Ты же знаешь, что я не согласна. Я вообще здесь с тобой сижу только по одной причине и это самый наглый шантаж.
Толкунов еще отпивает кофе и тоже задумчиво смотрит на меня.
– Не согласна – это временно. – игнорирует половину моих слов. – Все невесты перед свадьбой сомневаются.
– Стерпится, слюбится? Серьезно? – я почти готова рассмеяться. – Давай сделаем проще, я уеду к себе на родину, а вы оставите меня и Илью в покое. Раз он все равно выбрал Свету, за что мне так биться?
– Не пойдет, – его цепкий взгляд, будто читает мои мысли и видит насквозь мою попытку блефовать. – Слишком большой риск, что ты решишь вернуться через время и попытаешься вытрясти из Ильи еще больше средств на содержание ребенка или наследство. А потом может, и сама захочешь на него запрыгнуть. – Пожимает плечами, – у меня нет повода верить, что ты его реально отпустила. Такая же у вас была любовь, – подчеркивает последнее слово какой-то издевкой.
– Была и закончилась. Нет больше любви. Он все решил.
– Ты меня или себя убеждаешь, Лина?
– Я напишу тебе расписку, что никогда не вернусь.
– Очень смешно. Нет. Зачем мне такие сложности с неопределенным сроком?
– Я вам не нужна! Илья не нужен мне. Все и так получили что хотели! Даже шантаж уже не нужен.
Игорь качает головой, ставит чашку на столик рядом и складывает руки на колене.
– Нет. Для меня приемлем только один вариант, ты остаешься со мной в качестве моей жены. Только тогда я могу быть уверен, что ты не вернешься к Воронову. Ты же в этом случае не будешь пленницей, ты получишь все, что только пожелаешь. Свою студию, дом, достаток, престиж носить мою фамилию. Еще детей, в конце концов! Если захочешь, – чуть облизывает губы.
– Не захочу! Ты мне противен!
– Все так говорят до первых пяти миллионов на счету, красивой машины, поездки на курорты и головокружительного карьерного взлета! Поверь, Лина, – чуть подается вперед, – потом тебе захочется выразить свою благодарность не только вербально, но и физически! Я готов подождать.
Вот упрямец, и я не могу понять в чем же его выгода.
Если он так сильно хочет убрать меня с дороги своей сестренки, то, как раз отправить меня в другой город было бы идеальным решением. Разве что… держи друзей близко, а врагов еще ближе. Он хочет меня контролировать, чтобы и Илья не захотел пересмотреть свое решение?
Толкунов сомневается в том, что Воронов определился окончательно?
От этой мысли у меня быстрее бьется сердце. А что, если Игорь знает что-то, чего не знаю я? Что, если Илья действительно не на сто процентов уверен, что Света – это его судьба?
Ведь если вдуматься, Илья определенно не будет пытаться поменять свой выбор только в том случае, если я буду уже занята, причем с его другом. То есть это стало бы двойным предательством.
Воронов слишком принципиальный для такой подлости.
У Игоря звонит телефон, и тот спокойно прикладывает его к уху.
– Да, – хмурится, – ну прояви фантазию! Ты что, не можешь выполнить такое простое поручение? Мне нужно еще время. Нет. Как минимум до завтра.
Интересно, кто это ему звонил, для чего ему время. Про меня речь?
Резко убирает телефон в карман.
– Ты должна определиться, Лина, – подтверждает мое предположение, что речь шла обо мне.
– А если нет, то что? Закопаешь меня вон в том саду?
– Зачем мне пачкаться подобным? – криво улыбается. – Я просто уничтожу Илью Воронова твоими руками. Ведь это ты сольешь в прессу и блогерам эти прекрасные материалы. Обиженная и обделенная любовница, что может быть убедительней?
Кровь отливает от моего лица. А смог бы Илья в такое поверить?
Впрочем, от такого удара в спину он нескоро оправится, чтобы вообще разбираться, зачем я это сделала. А подтасовать факты Игорю не составит труда. Он выглядит очень самоуверенным.
– Я вижу, как ты глубоко задумалась, но предлагаю тебе отправиться спать. Я не садист, в конце концов, мучить беременную женщину. Если ты отказываешься от еды, согласись хотя бы на сон.
Я встаю с дивана, опираясь на подлокотник. Честно говоря, уже не знаю, как мне быть. Если бы не беременность, может, и попробовала бы сбежать, а так… я до середины лужайки доковыляю уточкой и плюхнусь.
– Отдай мне телефон на пару минут, я предупрежу брата, он же волнуется. Мы должны были встретиться.
Вдруг Игорь испугается вмешивать сюда еще одного человека? Я могла бы попытаться как-то передать в сообщении, где нахожусь. Уверена, Руслан нашел бы меня.
– Хорошая попытка, но нет, – тоже встает и берет меня под руку, ведет в сторону одной из дверей в дальнем конце холла. – Твой брат уже начал мне немного досаждать, и придется его утихомирить до утра.
– Что? Что ты сделал с ним?! – резко торможу.
– Пока ничего, – снисходительно улыбается, – но если не пойдешь спать, его задержат за хулиганство на пару суток. Поверь, он уже дал для этого повод.
– Какой же ты подлец!
– Я принесу тебе успокоительный чай, чтобы лучше спалось. И жду от тебя утром правильное решение, Лина. Тогда все будут счастливы и на свободе!
***
Илья
Если бы только у меня было время хоть немного разобраться…
Я веду машину, толком не разбирая дороги от того, как двоится перед глазами. Головная боль распирает череп, и мне кажется, сейчас мозг начнёт вытекать из ушей и глаз. Но я все равно еду.
Я пообещал.
На въезде в переулок, где находятся ворота на территорию жилого комплекса, я вижу патрульную машину полиции, которая медленно крадется в ту же сторону.
Не сказать, что я ясновидящий, но моя чуйка подсказывает мне, что полиция едет по душу вон того мужчины, что стоит и, размахивая руками, спорит с охранником в костюме. Он высокий и крепкий, под одеждой угадывается тренированное тело, в волосах и короткой бородке легкая проседь.
Бьюсь об заклад это Руслан!
Пусть я никогда его и не видел, но я чувствую, что это он. Есть что-то знакомое в его жестах, чертах. Это как мужская и суровая версия Полины.
Что же делать?
Руслан тут явно нашумел на вызов жильцами патруля, чтобы утихомирить дебошира. Нужно его вытащить. Или их отвлечь.
Когда машина уже практически у ворот и они вот-вот выйдут по его душу, я вдавливаю педаль газа и врезаюсь полиции прямо в зад. Звон задних фонарей, хруст бампера и резко торможение патруля.
Уверен, они в шоке. И теперь по мою грешную душеньку!
Я падаю лбом на руль и сжимаю его до побелевших костяшек. Мне так тоже легче хотя бы на минутку. Главное – попытаться не думать ни о чем, что сейчас взрывается в моем мозгу разрозненными смазанными картинками. Не пытаться собрать разваливающуюся реальность, где моя невеста Светлана, не жила со мной вместе несколько месяцев до аварии, а находилась в Дубае.
Не обманывала меня тогда и сейчас.
И обо всем остальном лучше не думать, пока я не…
– Эй! Выйдите из машины! – стук в боковое стекло. – Прошу покинуть транспортное средство!
Полиция. Отлично.
Я поднимаю голову и смотрю на него, будто ничего не соображаю. Это близко к правде. Перевожу удивленный и убитый взгляд на их машину, потом на свою. Ну, давайте, верьте, что я случайно!
Открываю дверь своего премиального внедорожника и практически выпадаю из него в руки жаждущей полиции. От резкого движения мне становится реально дурно.
– Что с вами, вам плохо? – слышу голоса сквозь гул в ушах.
– Простите, – бормочу, пытаюсь встать и ищу глазами Руслана. Надеюсь, это реально он! А то мой план будет мегапровальным. – Я случайно, голова закружилась.
– Тихо, тихо, присядьте, – полицейские усаживают меня на подножку моей машины. Один из них поднимает мое веко и нюхает дыхание, хочет узнать, не пьяный ли я?
Но я выгляжу так дорого, что им стремно нарваться на серьезные проблемы.
– Мне стало плохо, я не видел вашу машину, – давлю на жалость.
– Илья Андреевич? – возле меня появляется охранник, с которым ругался Руслан. Ну хорошо, что хоть узнал.
– Вы его знаете? – полиция у охранника, – он здесь живет? Не беспокойтесь, сейчас мы вызовем скорую.
Все соображают, что возле этой высотки и на такой машине простые люди не ездят и если не оказать первую помощь, можно влипнуть в очень серьёзные неприятности.
– Руслан! – зову брата Полины, потому что он стоит в некотором замешательстве. Может, не узнал меня? Впрочем, откуда ему меня знать, мы не знакомились лично.
– Воронов, – наконец доходит до него, – что с тобой? Тебе плохо? – в пару шагов и он рядом, тоже заглядывает в мои глаза.
– Мне очень плохо, – мне даже играть не надо, – отвези меня срочно в больницу! Кажется, у меня инсульт… – вру дальше, хватаю охранника жилого комплекса за рукав, – вызовите страховую этим… господам. Я отвечу за аварию…
– Нет! Нет! Все нормально! Мы сами разберёмся! – полиция – сама услужливость. – Везите его скорей в больницу!
Я хватаюсь за кожаную куртку Руслана.
– Как я рад тебя видеть, Руслан! Вези меня, друг, скорей в больницу, – встаю, едва не падаю. – Давай за руль моей, – киваю за спину.
Всей толпой меня ведут вокруг машины и сажают на пассажирское сидение.
– Точно скорую не надо? – полицейские не уверены.
– Точно! Так быстрей! – подхватывает Руслан, хотя явно ни черта не понимает.
Захлопывают нам двери и провожают машину из переулка. Я чуть сползаю по сидению и берусь за голову.
– Я не понял, – начинает Руслан, – тебе реально плохо или что это за представление? Куда мы едем?
– Мне реально плохо, – поворачиваю к нему голову, пытаясь не вырубиться, – поэтому мы едем за Полиной.
Илья
– Куда ехать-то? – Руслан не задает лишних вопросов, только самые важные. – Адрес скажи, а потом вырубайся.
Тяжело сглатываю, мигрень достигает каких-то уже неудобовариваемых масштабов, будто мой мозг всеми силами пытается не дать мне обдумывать и осознавать глубину лжи, что окружала меня в последние месяцы.
– Сейчас, минутку, – достаю телефон и пытаюсь набрать номер начальника охраны, думаю этот бывший ФСБшник и на Толкунова собрал хорошее досье.
Я уверен на сто процентов, что Полина и сам Игорь не в этой квартире, он увез ее куда-то еще. В место, которого я не знаю. А Петрович мне его раздобудет.
Раз я не могу концентрироваться на свой уничтоженной в одно мгновение жизни, я могу сфокусировать все свои усилия на жизни Полины. Почему?
Я не знаю! Но чувствую, что именно это должен сделать!
– Воронов? Тебе точно не в больницу? – со скепсисом спрашивает Руслан, и я могу его понять, я минуты три не могу сфокусироваться на экране смартфона, чтобы выбрать контакт и позвонить. – Не могу на это смотреть.
Чувствую, как машина куда-то сворачивает и останавливается. Волков ни разу не нежно поворачивает мое лицо к себе за подбородок и приподнимает веки, как заправский врач.
– Вроде не инсульт, – ставит свой диагноз, – дыши глубже, Воронов! Что мне с твоим трупом делать? – опускает боковые стекла в машине.
– Мне нужно позвонить, ткни тут в списке начальника охраны, – протягиваю ему телефон, – у меня просто в глазах двоится от головной боли.
– Ты псих, я уже говорил? – но телефон берет и после быстрого взгляда на экран, выбирает нужный контакт и возвращает. Пока я слушаю гудки, выходит из машины, – сейчас вернусь. Сознание не терять!
Я не рискую кивать, концентрируюсь на гудках возле уха.
– Петрович! – сразу же к делу, как только он берет трубку.
– Илья Андреевич? Все в порядке? Вы связались с братом Волковой?
– Да, связался. Мне нужна новая информация…
– Слушаю.
– У Толкунова есть еще жилая собственность в Москве? – я уверен, что далеко беременную Полину он не повез бы, значит, на где-то в городе. – Все адреса мне найди.
– Что-то случилось? Вам нужна моя помощь? Может ребят послать?
Я зависаю с трубкой в руке и упираюсь взглядом в пустоту. Под головную боль в моем мозгу рождаются связи, которых там раньше не было. Я составлял свою «карту памяти» по данным, которые мне предоставила охрана офиса и жилого комплекса, где я живу. Данные по посещениям я брал у них.
И внезапно оказалось, что часть этих данных просто не могла быть реальностью. Например, даты, когда Света приезжала ко мне в офис в ноябре, декабре и январе. Это даже не считая тех, что сообщали мне, как она входила и выходила из моей квартиры каждый день.
Светы не было в Москве! А данные с выгрузки мне дали. Кто-то их подменил? У меня в охране есть сообщники этой масштабной лжи? Кто? Почему?
– Нет, ребят не надо, – я внезапно засомневался и в Петровиче. Кому вообще можно доверять? – Мне просто срочно нужно увидеть Толкунова, а он не отвечает на звонки. Заеду к нему лично. Дай мне адрес, если у тебя что-то есть в досье.
– Сейчас посмотрю и пришлю сообщением, – отвечает коротко и разъединяется.
Надеюсь, я не ошибся хотя бы нем, начальника я выбирал лично из проверенных людей. Но старая добрая коррупция не щадит никого, главное – сумму подобрать подходящую.
Рука с телефоном падает на колени, и я закрываю глаза в ожидании сообщения с адресом. Всем мои мысли, так или иначе, сползают к Полине. К тому, как она выглядела при нашей последней встрече.
В ее взгляде на Толкунова не было ни любви, ни любых других положительных эмоций. Ее глаза будто стекленели, когда она смотрела на него.
Почему я раньше этого не замечал? Видел только то, что хотел?
Она с ним или нет? Это не по любви?
И как удар изнутри в моем сознании вспышка: наш поцелуй в спальне апартаментов, ее губы на моих, это ощущение внутреннего огня и безграничного счастья, что так сильно выбило меня из колеи. Настолько, что я оттолкнул ее!
Тогда оно показалось мне противоестественным и грязным, отвратительным по своей сути. Предательством в отношении другой женщины. А теперь…
Я сдавливаю голову руками, из моего черепа будто собирается родиться что-то огромное и с щупальцами, расколов кость как грецкий орех.
– Помирать команды не было! – резкий хриплый голос вырывает меня из этого пульсирующего безумия, кто-то толкает меня назад на спинку сидения. – Рот открой! – не могу не подчиниться, – жуй теперь! Пей!
Вслед за горстью таблеток, которую я послушно раскалываю зубами, к моим губам прислоняется горлышко пластиковой бутылки. Я жадно пью ледяную воду и пытаюсь ей не захлебнуться, смываю ужаснейшую горечь от лекарств.
Глотаю, тяжело дышу, пытаюсь включить уплывающую реальность обратно.
– Мы едем в скорую, возражения не принимаются, – постановляет Руслан и садится на водительское место.
– Нет! Вот! – я пихаю ему свой телефон, где висит сообщение с адресом. Сам кидаю на него взгляд. – Адрес коттеджного поселка по Рижскому направлению. Это совсем не далеко. Полина, скорей всего там. Я почти уверен.
Руслан берет мобильный и смотрит с еще большим скепсисом на меня, эти его серые глаза. Они почти как у Полины, только стали в них чуть больше. Опыта и прожитой боли.
– Ладно, под твою ответственность, – вбивает адрес в свой навигатор.
– Под мою, – сползаю немного по сидению от ощущения, будто по моему кровотоку расползается онемение. Обезболивающие начинают действовать. – Не волнуйся, это не инсульт, тебе не придется отвечать за мой труп перед законом.
– Да меня не закон волнует, а сестра. Она мне этого не простит.
Мы едем по широкому проспекту в сторону области. В меня плавно вползают его слова, я осознаю их. Вновь поворачиваюсь к Руслану.
– Почему? – очень простой вопрос.
– Потому что любит тебя, мудака.
– Любит? – повторяю это слово и от него ужасно горько на языке.
Но так горячо внутри. От центра груди расползается раскаленная лава и мурашки по всему телу.
Любит…
Я внезапно не могу дышать, и сердце замирает. Я чувствую это каждой клеточкой тела. Ощущаю биением сумасшедшего пульса в висках, на кончиках пальцев, на губах, что колет от ее поцелуев.
Всего меня от кончиков волос до пяток заливает этим раскаленным чувством, будто кто-то открыл шлюзы… нет, сорвало плотину для запертых и замурованных чувств.
Не Полины… моих!
Я не знаю… Не понимаю… Не помню!
Я просто чувствую!
Это правда! Так и должно быть!
Потому что так все вдруг становится на свои места! С болезненным, душераздирающим и зубодробительным щелчком. Все встает на место!
– Воронов, ты меня пугаешь! – ощущаю толчок в плечо и понимаю, что из моего рта вырывается совершенно безумный смех.
Такого же не бывает! Не может вот так вдруг включиться чувство, которого раньше не было! Это все нереально! Я сплю! Я потерял сознание от головной боли!
Я сошел с ума!
Почему я все это чувствую?!
– Я тебя сейчас вырублю, если ты не заткнешься, – звучит раздраженное, и я затыкаюсь.
Хотя предложение меня вырубить звучит крайне привлекательно. По крайней мере, я перестану все это чувствовать! Перестану мыслить и умирать от каждой, даже самой крошечной мысли.
– Прости, – изо всех сил пытаюсь задавить безумную, но почему-то счастливую улыбку. – Я реально сошел с ума…
– Ты мне одного сослуживца напомнил, у него тоже крыша подтекала на фоне посттравматического расстройства. И головные боли твои, и вот это, – машет рукой в мою сторону, отпустив на мгновение руль.
– Я вообще ни хрена не понимаю, Руслан. У меня будто раздвоение личности, и одна из них окончательно спятила.
– Что с тобой творится? Произошло что-то? Ты же ни черта не помнил буквально только что! Не знаю… пару дней назад. Мне Полина все рассказала, и я приехал ее забрать домой.
– Домой? Она решила уехать из Москвы? Не замуж?
– За кого замуж? За упыря? – смотрит на меня как на идиота, – они даже не встречались! Он увивался за ней, и на этом все! Крутила ему мозги, сколько могла, чтобы нормально отпуск декретный оформить. Ты-то там вообще ослеп и оглох!
– Реально оглох, – я начинаю вспоминать мелкие детали наших встреч, и те моменты, когда я видел Полину рядом с Толкуновым. Эта область моей памяти не вызывает короткое замыкание, о ней я могу думать, не теряя сознания.
Или это таблетки подействовали.
– Я… – даже не знаю, как это сказать вслух, – похоже, очень сильно ошибался в своих выводах. Меня обманывали, а я верил, считая, что все так и должно быть. Наивный идиот.
– Тут не поспоришь, – Руслан отвлекается на дорогу, мы съезжаем по сложной развязке. Машин мало среди ночи, но скорость высокая. – Кто обманывал?
– Моя невеста. Она жила в другой стране, а сказала, что со мной. И все это было прекрасно спрятано, даже фотографии мне показывала, как мы проводили время вместе здесь в Москве.
– Ну, сейчас любые фото нейронка может подделать, – это он меня утешить пытается. – А как понял?
– Штамп в загранпаспорте. Она забыла его подделать, там стоят реальные даты.
– И что теперь делать будешь?
– Я не знаю… – мне хочется смеяться еще больше, но я понимаю, что моя личность буквально рассыпается, как осколки разбитого стекла. Я прошлый ломаюсь у себя же на глазах.
Я был не я.
– Почему ты сейчас не у этой невесты с претензией? Ткнул бы ей в лицо паспорт и вывел на чистую воду, – звучит он, казалось бы, как голос разума.
– Потому что я, – набираю воздуха в скованную чуждыми, но такими правильными эмоциями, грудь. – должен быть в другом месте. С другой женщиной. Я не знаю, как и почему! Но я уверен в этом!
Руслан качает головой.
– Сердце подсказывает?
– Я не понимаю, есть ли у меня сердце вообще. Моя жизнь утратила смысл в одно мгновение. Меня разрывает на куски и просто куда-то несет как ураганом.
– Ну тогда держись, Элли, сейчас прилетим к злому волшебнику, – вдавливает педаль газа в пол Руслан.
Я бьюсь затылком о подголовник от инерции и пытаюсь удержаться в сознании, потому что перед моими глазами заснеженная зимняя дорога, несущиеся навстречу яркие фары и маленькая женская рука в моей руке.
И я чувствую… Я знаю, что это не Света!
Это Полина!
Мой кошмар – это Полина!
Мой бесконечный сон сознания – это Полина!
Мой смысл тащить свою тушку сквозь время и пространство – это Полина!
И я тащу!
– Приехали! – тормозим резко и я будто бы просыпаюсь. Не помню, как уснул. Быть может, обезболивающие меня так вырубили.
Моя машина стоит перед высокими решетчатыми воротами. Железные прутья, подсвеченные фарами, вьются вверх причудливым узором. За этим забором Полина.
– Пойду потрясу охрану, узнаю, дома ли хозяин, – Руслан выходит из машины, оставляя меня внутри.
Это неправильно.
Я не должен сидеть тут сложа руки. И я уверен на сто процентов, что сейчас на нас польется очередной поток лжи. Даже если Толкунов сейчас здесь, он ни за что нам не откроет. И Полину не отдаст.
Не знаю, зачем она ему, но он ее не отпустит.
И мне не нужно этого понимать!
Я сам войду!
Я хочу мою женщину назад!
Сам не понимаю как, но я уже на водительском сидении, сжимаю руль до побелевших пальцев, сдаю назад по подъездной дорожке, распахиваю окно и ору в него охраннику и Руслану.
– С дороги!
Жму педаль и с грохотом выношу ворота!
Илья
Ворота сминаются, и створки разлетаются от капота моего мощного внедорожника, я въезжаю на территорию в одно мгновение, но вместе с этим ударом следует и логичный второй. Практически сразу с хлопком надувается подушка безопасности и бьет в лицо.
Меня откидывает в подголовник, перед глазами вспышка и звон в ушах.
Но самым удивительным образом я не в шоке, а наоборот вдруг начинаю ясней мыслить. За коротким туманом приходит прояснение, несущееся на волне адреналина.
Со скрежетом отбрасывается сломанная створка ворот, завалившаяся сбоку на машину, и водительская дверь распахивается. Руки хватают меня за одежду и выдергивают с сидения.
– Ты охренел?! Это частная территория! – две пары рук дергают меня как куклу и, прежде чем я успеваю среагировать. Едва встаю на ноги, бросают грудью на высокий борт машины, впечатывают в него и пытаются вдвоем заломить руки.
Охрана! Их двое!
– А ну, убрали руки от него! – раздается громкий знакомый крик и я тут же свободен. Разворачиваюсь, чтобы увидеть как Руслан, отшвыривает с силой одного из охранников, а второй кидается на него.
Я быстро ориентируюсь и делаю подсечку ногой этому второму, и он спотыкается, так и не добравшись до Руслана.
– Вы незаконно вторглись! – орет один. – Всем стоять!
– Я вызываю полицию! – второй, поднимается и бежит в сторону будки сбоку от бывших ворот.
Руслан оказывается не промах и с легкостью скручивает того, что кинулся на него.
– Воронов! В дом! – кричит он.
Я сразу понимаю, о чем он, Полина внутри, а он задержит охрану. Нужно действовать быстрей, и я, слегка шатаясь, бегу в дом, в окнах которого зажигается свет.
Кто бы там ни был, спать вы больше не будете!
У меня есть цель забрать мою женщину и преград больше не существует!
За моей спиной возня и крики, площадка перед домом не такая уж большая, и я за пару мгновений оказываюсь возле входной двери в пафосный классический особняк. В следующее движение я уже готов врубиться в нее кулаками или плечом. Но к моему удивлению дверь приоткрывается.
– Что здесь проис… – не успевает договорить Толкунов, когда я вырываю дверь из его руки и вталкиваю его самого в дом.
– Где она? – меня даже Игорь не так волнует, как Полина, оттолкнув его, иду вглубь дома.
– Воронов!? Ты совсем спятил? Что творишь?
Я через длинный холл в кухню-столовую, там пусто, возвращаюсь, взгляд устремлен вперед на проем к гостиной.
– Ты слышишь вообще меня! Какого черта ты здесь забыл? – Игорь цепляет меня за плечо и разворачивает к себе.
– Где Полина? Сам скажешь или мне весь дом обыскать?
– Это мой дом! Ты сломал мне ворота, вломился без приглашения!
– Ты сказал, что повез ее к себе домой, – испепеляю его взглядом.
– Совсем умом тронулся, Воронов?! Ты бросил мою сестру и примчался искать мою невесту?
– Бросил? – нависаю над ним, я выше. – А с чего ты это взял? Уже доложилась? Что вы еще вместе планировали?
– Ты бредишь!
– Откуда ты узнал? – делаю угрожающий шаг навстречу.
– Она просто позвонила мне и сказала, что в больнице и что тебя нет рядом! Я ее брат, кому еще сообщать такие вещи?! Раз тебе плевать на невесту и твоего ребенка!
– Моего… – морщусь, – ребенка? А он вообще есть? Вы не придумали его? В чем вы еще мне наврали? – чем дальше, тем сильней мой гнев. Каждая мысль о Свете приводит меня к выводу, что фальшивым могло быть что угодно!
– Ты подлец! – взвивается Игорь, – решил отказаться от ребенка, которого сделал?
– Нет! Как раз от него я не отказался и приехал забрать вместе с его матерью! – разворачиваюсь, чтобы продолжить путь по дому. – Полина!
– Ты не имеешь никакого права вламываться и обыскивать мой дом, Воронов! Пошел вон! – Игорь хватает меня за плечо и толкает в стену, от дружбы или даже субординации не остается и следа. – Я не позволю оскорблять мою сестру! И тем более пытаться забрать мою женщину! Полина моя! – цедит он с ненавистью, краснея, – моя невеста!
– Полина! – я игнорирую его и кричу вновь.
– Никуда она не пойдет! Уже глубокая ночь, мы уже легли спать!
– Легли спать? И поэтому ты до сих пор в костюме? – тыкаю ему в лицо откровенным несоответствием. – Где ты ее держишь?
– Нигде не держу! Она здесь добровольно! Это ее выбор, ты понимаешь? После всего, что ты ей сделал, это логичный исход! Она выбрала меня, а тебя никогда не просит!
– Пусть скажет мне это сама! – пытаюсь отодвинуть упрямца, – как только скажет, глядя в глаза, тогда и поверю! Полина! – кричу еще громче, чтобы было слышно в любом уголке дома.
– Как ты меня достал, Воронов! Я вызываю охрану, тебя выкинут из моего дома! – достает телефон из пиджака.
– Твоя охрана занята и вряд ли прибежит.
Я обхожу его и возвращаюсь в холл, у меня варианты обшарить оставшиеся комнаты внизу или… поднимаю взгляд на лестницу на второй этаж. Моему взору открывается вид на пару дверей прямо за балконным ограждением. Большой вероятностью это спальни.
– Черт, возьми, да где эти олухи?! – ругается Толкунов, явно не добившись ответа от охраны.
Руслан красавчик!
Я делаю свой выбор и спешу наверх по лестнице. Через пару ступеней меня вдруг обгоняет Игорь.
– Никуда ты не пойдешь! Убирайся из моего дома! Я больше тебя терпеть не буду! – и толкает, будто уже с лестницы спустить готов. Куда делось его фирменное хладнокровие?
– Меня терпеть? – и мои эмоции зашкаливает, а мозг работает все быстрей от накатывающего стресса. – И сколько же вам со Светой пришлось меня терпеть? Ты ведь все знал с самого начала, да? – даже без полных воспоминаний у меня случается внезапное прозрение. – Ты знал абсолютно все! И поддерживал ложь Светы, о наших отношениях на протяжении месяцев!
– Что за чушь?! У тебя окончательно поплыли мозги и ты решил найти крайнего?
– Ты ведь не мог не знать, что она жила в Дубае! – тычу пальцем в его грудь. Игорь стоит на две ступени выше меня и пытается преградить путь собой.
– Не выдавай свои галлюцинации за реальность, Илья! Света жила с тобой!
– Это не галлюцинации, – криво улыбаюсь, – я нашел ее загранпаспорт! Там отчетливые штампы о прибытии и убытии из Эмиратов! – информация сама собирается в логические цепочки в моем мозгу, и я понимаю, насколько масштабной это была ложь. Как много всего нужно было изменить, чтобы я поверил. – И отчеты охраны, – я качаю головой. – Вы ожидали, что я могу начать в них копаться и подделали все посещения? Да? Чтобы я убедился, что Света жила со мной! И доступ! – еще одно осознание как удар, – доступа к охране офиса не могло быть у Светы, она там никто! А вот ты, – мое лицо искажает оскал гнева, – ты, Игорь, мог их все подменять! Контролировать все через свою крысу в охране!
Он раздраженно закатывает глаза, а меня уже не остановить.
– Это ведь так логично! – едва не смеюсь над собой и своей наивностью. – Ты какими-то чертовыми отчетами мог убедить меня в Светкиной версии! А я идиот, искал логику там, где ее изначально не было! Подгонял факты под вашу ложь! Я не мирился со Светой!
И эти догадки идеально ложатся в мои ощущения, чувства, что я не испытывал, но верил, что должен был!
– Ты ударился головой сильней, чем я думал, Воронов! По тебе психушка плачет! У тебя мания преследования и космических масштабов эго, если ты думаешь, что все крутится вокруг тебя!
– Кстати, о психушке! А ведь Гольдмана именно ты ко мне привел! Порекомендовал как лучшего специалиста! – чем дальше, тем сильней хочется смеяться, как безумному. – Специалиста в чем? В гипнозе? Он ведь мне мозги промывал и таблетки… – я в полнейшем шоке запускаю пальцы в волосы, – он выписал мне какую-то дурь, чтобы у меня в голове все еще больше перемешивалось? А потом отшлифовали бы гипнозом, да? Сгнобили бы меня в чувстве вины перед Светой? За то, чего не было? За наши воображаемые отношения и мои измены с Полиной? Такой был сценарий?
– Какой к черту сценарий? Ты должен был ответить за свое предательство! – рычит уже серьезно.
– Предательство? – я все-таки смеюсь, потому что границы абсурда раздвигаются все шире. – Если я кого-то здесь и предал, то это точно была не Света или ты… – яркой вспышкой в моем мозгу взрывается правильный ответ. – Я предал только Полину. Я был с ней! Потому что тогда все сходится! Все те месяцы я был с ней! И не сходились мы со Светой! Поэтому я ничего не чувствую! Никаких эмоций, никакой любви, только чувство вины и долга!
– Она поднимала тебя на ноги, когда ты валялся жалкий и слабый! Ты, неблагодарный подонок! – взрывает его «правденым» гневом.
– Может, и поднимала, но тоже обманом! И пользовалась моими слабостями, моей отсутствующей памятью! Вы оба! – толкаю его в плечо, вы оба только и делали, что использовали меня! Для чего? Что тебе лично нужно, Толкунов!
– Чтобы ты свалил с дороги и ушел из моего дома!
– Черта с два, я еще не нашел ту, ради которой приехал! Мне нужна моя женщина и мой ребенок. Полина! – кричу изо всех сил.
И, о чудо, внезапно осознаю, что от дверей наверху раздается приглушенный звук. Будто кто-то стучит и кричит за плотным звуконепроницаемым полотном.
– С дороги, или я спущу тебя с лестницы! – включается режим берсерка, меня не так просто разозлить, но если все же удалось, не выживет никто!
– Она не пойдет с тобой! Ты сам убедишься, что она сделала выбор! – Игоря размазывает по стене моим напором, я бегу вверх через две ступени.
На площадке второго этажа две двери и обе заперты. Но звук я слышу из-за ближней. Дергаю ручку, и она заперта. Причем на ключ, которого у меня нет, и Толкунов вряд ли мне отдаст. Это уже откровенный бред, потому что нет смысла пытаться меня остановить.
Поздно!
Мой поезд сошел с рельсов окончательно, и я несусь по склону, разнося все на своем пути!
– Полина, отойди от двери! Слышишь? – припадаю к двери, – я ее сломаю!
– Воронов, ты чертов псих! – передо мной на дверь влезает Толкунов, загораживая ее спиной. – Ты теперь еще и мой дом разнести хочешь?
– Если не откроешь сам, разнесу! Я тебе клянусь!
– Не пойдет она никуда! Не захочет! Ты ей не нужен!
– Открой! – беру разбег, чтобы врезаться в хлипкую деревянную дверь всем своим весом. Надеюсь, Полина отошла.
– Стой! Стой! – выставляет руку вперед, – если ты такой ушибленный на всю голову, убедись сам, кого она выберет!
И к моему удивлению, вдруг сам отпирает дверь.
Она распахивается рывком изнутри, и это Полина. Вцепившаяся в ручку. Растрёпанная, румяная, смотрит на нас немного ошалевшим взглядом. И мне хочется кинуться на нее и обнять, вжать в себя, это как жизненная потребность, без которой я просто не могу дышать.
– Полина… – все, что могу, это выдохнуть ее имя. Потому что, если все мои умозаключения верные, я безумно виноват перед ней.
– Полина! – зовет ее Игорь, – объясни Воронову, что ты здесь не по принуждению, а по любви. И что останешься со мной как моя невеста и будущая жена. И что у нас всех, – делает странную паузу, – все будет хорошо.
Взгляд Полины прыгает с меня на него, в нем отчего-то сомнение и боль, и она застывает.
Ну же! Скажи!
Илья
– Конечно, все будет хорошо, – внезапно отмирает Полина и слегка улыбается этому упырю.
И внутри меня что-то рвется от мысли, что она действительно может выбрать его. Что их отношения не иллюзия, навязанная всем Игорем, а реальность.
Или это ее концентрированная обида на меня воплотилась в такую месть! Эта мысль обдает меня обжигающим холодом вдоль позвоночника. Ведь ей есть, за что на меня злиться!
И это так больно!
– Ты молодец, детка, что сделала… – начинает Толкунов, довольно улыбаясь и протягивая ей руку.
– Когда все узнают, что ты грязный шантажист! – выпаливает Полина, – насобирал компромата и вынуждал меня улыбаться и делать вид, что мы вместе!
Я буквально открываю рот от удивления. Что? Компромата?
– О чем ты говоришь, Полина? – Игорь в не меньшем шоке.
– Илья, – она берет меня за предплечье, – я не знаю, как он все это раздобыл, но этот сталкер собрал все видео с камер наблюдения из офиса и с объектов за каждый раз, который мы были вместе! Тебя, меня и наши встречи!
– Полина, не неси чепухи! – опять искажается его лицо в оскале.
– Это правда! А еще он зарядил самое пошлое видео с нашим сексом прямо в большой экран на презентации! И сказал, что если я не уеду с ним, то включит его на глазах у всех журналистов! Чтобы они разнесли это по всему интернету и новостям!
С каждым ее словом я закипаю все сильней. Медленно поворачиваюсь к окончательно охреневшему от безграничной наглости Толкунову.
– Что ты сделал?
– Кого ты слушаешь? – бледнеет он, – она сама собиралась тебя шантажировать, чтобы получить преференции! А еще свой дизайн в единоличное авторство желала! А ты ведь как последний лох его и отдал! Я видел документы! Это же все подтверждает! Ее настоящие намерения! Она просто хотела на тебе поживиться!
– Закрой свою пасть, Толкунов! – я уже перехожу на грубости.
И не успеваю я высказать все, что думаю, как Полина отвечает тоже.
– Ах ты скользкий паразит! Ты столько времени угрожал, что вычеркнешь меня из всех документов, лишишь авторских прав на мои работы! Чтобы я не могла ни уволиться, ни пожаловаться из страха полностью обнулить карьеру! И знаешь, что? – в глазах моей беременной фурии самый настоящий огонь. Я поражаюсь все больше, насколько же она прекрасна. – Я тебя больше не боюсь! Хватит с меня! Илья! – смотрит на меня с пламенеющими эмоциями, – они такое с тобой творили!
– Хватит нести этот бред! Ты не в себе! – взрывается Игорь и пытается схватить Полину, но я перехватываю его руку. – Отпусти меня, чертов псих! Вы оба психи!
– Так что они делали? – смотрю я на Игоря, но спрашиваю Полину.
– Они пичкали тебя психотропными таблетками для буйных шизофреников! Чтобы ты был в вечном тумане и с подавленными эмоциями! Я видела эти упаковки и спрашивала у врача!
– Ах ты, неблагодарная дрянь, я столько для тебя сделал! – Толкунов уже мечется в своей ненависти между нами.
– Значит, мои галлюцинации и паранойя. Да? – резко беру его за ворот пиджака.
– Только тронь меня и очень пожалеешь!
– Ты убожество! Твои угрозы такие же фальшивые, как ты сам! – отталкиваю с омерзением. – Сколько лет ты пудрил мне мозги, притворяясь другом? Что тебе нужно было на самом деле? – версии рождаются в моей голове сами собой. – Деньги? Контроль над компанией? – от мыслей о том, как он мог его перехватить, мне становится не по себе.
Я мог ведь ввести его в управление как партнера, особенно после свадьбы со Светой! Он стал бы моим родственником, получил бы максимальное доверие.
А Света ведь что-то такое даже спрашивала между делом, обсуждала планы на будущее. И если бы и дальше меня травили лекарствами, то и управлять мной было бы очень просто.
Или вообще довести до недееспособности и взять все в свои руки!
Так вот почему Игорь был так рад перехватить управление компанией, пока я выздоравливал в больнице после аварии. Как быстро начал чувствовать себя хозяином положения, стал вводить свои правила и сажать новых людей на ключевые должности, попытался закончить свой кабинет раньше моего, чтобы подчеркнуть свой статус!
Вожделенный и почти полученный!
– Как ты можешь выдумывать всю эту ересь? Я что недостаточно хорошо на тебя работал? – все еще пытается отпираться Игорь. – Да я всю свою жизнь положил на развитие твоего бизнеса! У тебя одни домыслы и никаких доказательств, потому что их попросту нет! Это все больные фантазии! Ушибленного в голову психа и зарвавшейся наглой любовницы, которая забыла свое место!
– Не верь ему! – Полина упрямо встает между нами, – он притворщик и лжец! И у него везде свои люди! Я уверена, он не без их помощи раздобыл те видео!
– Не хочу больше видеть твою рожу в моей компании. Ты уволен, Толкунов! – во мне гнева столько, что я вот-вот взорвусь как вулкан, но все равно сохраняю внешнее хладнокровие. Игорь не стоит того, чтобы на него тратить свои силы. Он плел свои сети, а теперь сам в них запутался.
– Уволен? Ты не имеешь права! Да я тебя засужу!
– Имею и даже статей найду достаточно! Можешь даже не утруждаться подавать в суд! Я тебя самого сдам в полицию за шантаж и махинации! И сестру свою забирай, чтобы я больше никого из вашей семейки не видел!
– Да я вас обоих уничтожу за это! – отходит назад и достает телефон из кармана, – прямо сейчас все видео будут опубликованы на корпоративном сайте! В баннере на главной странице и вместо каждого рекламного видео! – истерит, едва слюной не брызжет. – Это будет позор на всю страну! На весь интернет! Все клиенты увидят и побрезгуют с тобой работать! Все увидят, что вы…
– Что мы что? – догоняю его в пару шагов и блокирую отступление по лестнице. – Любим друг друга?
– Илья? – слышу шокированный голос Полины за мои плечом. – Ты вспомнил?
– Нихрена он не вспомнил! Он не может вспомнить! – течет ядом Игорь, – его мозги окончательно сплавились и ничего ты не вернешь! А если и получится захомутать, то тебе достанется банкрот, от которого все отвернулись! Я давал вам шанс…
– Да боже, заткнись уже! – не выдерживаю я этот бесконечный поток, – мне плевать! Публикуй хоть сейчас! Пусть все увидят, как я ее люблю! Потому что это намного дороже, чем репутация! Я создал свою компанию с нуля и создам еще раз, если потребуется!
– Илья, – Полина закрывает рот руками от шока, – зачем ты так?
– Я не хочу больше ошибаться, даже если я ничего не вспомню!
– Полина! – слышим мы голос откуда-то снизу и одновременно поворачивается к холлу. Там в распахнутой входной двери стоит Руслан и ищет глазами сестру.
– Руслан! – Полина подбегает к перилам.
– Волков, звони в полицию! – кричу ему тоже. – Сейчас повяжем с поличным! – киваю на Толкунова.
– Черта с два! – внезапно он хватает Полину и оборачивает руку вокруг ее плеч, – вы мне ничего не предъявите, у вас нет доказательств. Только бред сумасшедшего! Я не дурак, подставляться! – вжимается вместе с Полиной в перила.
– Отпусти ее, хватит этих игр! – предостерегаю его, поднимая руку. – Не опускайся до угроз беременной женщине!
– Э, нет! Эта красотка поедет со мной. Вы не приемлете цивилизованные методы, значит, я буду играть по-вашему!
– Размечтался! – Полина вцепляется ногтями в его руку.
– Ай! – перехватывает ее под грудью, над самым животом, – вот что ты за ведьма такая? Откуда ты вообще вылезла выскочка?! Лимита беспородная, а на генерального запрыгнула!
– Убери от нее руки! – Руслан бегом поднимается по лестнице, и Толкунов пятится еще сильней.
– Как вы меня достали! Это все из-за тебя! – кричит на Полину, потряхивая ее.
Ну все, он перешел черту!
Я пользуюсь моментом и бросаюсь на Толкунова, чтобы вырвать из его рук Полину. Я вцепляюсь в него, он в нее, и мы плотным клубком наваливаемся на ограждение… чтобы внезапно услышать громкий хруст!
В одну секунду происходит сразу все, Руслан кричит, опора за нами исчезает, и мы втроем валимся со второго этажа вниз.
И я делаю единственное, о чем может думать мой мозг, – вжимаю в себя Полину и переворачиваю нас так, чтобы она оказалась ровно на мне. Обнимаю руками, максимально защищая, и уже через мгновение врезаюсь в беспощадный пол всем своим телом.
Я смог? Я смог?!
Мысль зависает и тонет во вспышке боли. Она везде, в спине, в плечах, в затылке… в груди и животе, куда пришелся вес Полины. Мое тело и разум в шоке, мои руки сжимают мягкие плечи.
И я не могу вдохнуть…
А потом все взрывается!
Я слепну, перед моими глазами уже не потолок особняка, а мелькающие без конца картины, образы, ощущения, запахи, вкусы, все, все, все! Бесконечной лентой и с шокирующей скоростью!
Это как короткое замыкание, как удар молнии, и в каждом закоулочке моего мозга резко включился свет! И вернулось все! Сразу в один миг! Огромной неостановимой лавиной, затапливая все мое существо!
Заполняя меня сверху донизу всей нашей жизнью!
Страстью, нежностью, поцелуями, разговорами до утра в объятьях, в каждом миге, когда я принадлежал ей целиком и полностью, а она была моей!
Я не могу дышать, я захлебываюсь смыслом и эмоциями! Я тону в любви, которая склеивается из маленьких кусочков, из крошечных деталек, из шоколадного кофе и смятых подушек, из переплетенных пальцев и украденных поцелуев, из желания дышать моей Линой, целовать каждый ее пальчик!
Перед моими глазами только ее лицо! Много-много ее лиц, утром, днем, вечером, ночью. За работой, за мольбертом, на стройке, в каменных мастерских, над светящимся экраном с чертежами, в моих ладонях… под моими поцелуями!
Ради этого стоило жить!
Потому что я счастлив!
Даже если не могу дышать!
– Илья… – встревоженный голос, – Илья! – ладошки хлопают по моим щекам.
– Полина! Не двигайся! – это Руслан, но я ничерта не вижу, у меня перед глазами плывущие световые пятна… или темные от недостатка кислорода.
– Я в порядке! Помоги ему! Я упала прямо на него! – пальчики и ладошки, это должно быть приятно, но я будто весь немею от шока.
Я должен сказать… черт, я задышу ради этого!
Но вдох нихрена не получается, только хриплый выдох. Но она должна знать. Должна знать!
– Лина… – слышу свой хрип, – я люблю тебя!
Полина
Я даже не сразу понимаю, что произошло, пока ощущение полета и объятья Ильи не прерываются ударом о мраморный пол. Только вот ударилась не я, потому что неимоверным образом Воронов оказался подо мной, а я сверху.
Он смягчил удар, полностью приняв его на себя. Да, мне тоже досталась серьезная встряска, что показалось, будто дух вылетит из тела. Но все же удара и боли от приземления я не почувствовала, все досталось Илье.
Боже мой!
Я открываю на миг зажмуренные глаза и поднимаю голову с его груди. Илья шокировано хватает ртом воздух и часто моргает.
– Илья… – это ненормально, это ужасно, он мог серьезно пострадать, – Илья! – чуть освобождаюсь из его слабеющей хватки и пытаюсь поймать на себя его внимание, чуть похлопывая по щекам.
Но его взгляд плывет, он, будто видит что-то перед собой, но это точно не я и даже не потолок. Это словно какой-то шок от удара или боли. Что мне делать?
– Полина! Не двигайся! – Руслан сбегает по лестнице и почти перепрыгивает через стонущего рядом с нами Игоря. Но вот на него мне точно плевать!
Брат подлетает ко мне и сразу ощупывает, осматривает, поднимает к себе лицо, чтобы заглянуть в глаза.
– Я в порядке! Помоги ему! Я упала прямо на него! – я снова пытаюсь привести Илью в себя, глажу его по лицу.
Руслан стягивает меня с него и осторожно сажает рядом. Только после этого Илья с трудом пытается сделать вдох, но, кажется, у него не выходит. Он хрипит, сводит брови, а потом вдруг еле слышно выдыхает.
– Лина… я люблю тебя!
И я замираю, потому что это совсем не то, что ожидаешь услышать в подобном случае. Разве что это прощание!
– Воронов! – от шока во мне кипит так много эмоций, и одна из них – это почти непреодолимый страх того, что я могу потерять Илью. Опять! Поэтому он выражается в самом натуральном раздражении. – Только попробуй опять впасть в кому или что-то похуже, – беру его лицо в ладони и смотрю прямо в глаза, – я тебя собственными руками тогда придушу! Ты понял? Чтобы даже не думал о таком! Ты остаешься с нами!
Илья шокировано моргает пару раз, а потом внезапно делает неимоверное усилие и за ним следует хриплый вдох. Морщится, будто у него все болит от такого небольшого подвига.
– Вот так, дыши давай! – я делаю строгое лицо, а у самой слезы наворачиваются на глаза.
На губах Воронова на мгновение вздрагивает полуулыбка, а потом он пытается приподняться.
– Стоп, стоп, стоп! – Руслан тут как тут. Я и не следила за тем, где он и что делает. – Лежать, не двигаться. Ты упал на спину, мог повредить позвоночник. – Тоже строго выговаривает Илью и укладывает его обратно на пол, снимает куртку, комкает и осторожно впихивает ее ему под голову. – Полина, держи его в одном положении, я вызову скорую.
– Хорошо, – сейчас тот момент, когда я точно не хочу спорить с братом.
– Где моя охрана?! – раздается со стороны, – вызовите мне скорую! – опять чуть истеричный голос Толкунова и я все же поворачиваюсь к нему.
Он лежит на боку, и рука его выглядит как-то ненормально, скорей всего он сломал ее при падении. Что ж, жалеть его мне не хочется, но я знаю, что Руслан себе не может позволить подобной вольности. Для него все пострадавшие в первую очередь люди, а потом уже личности. Он спасает всех!
Пока брат возится с осмотром Игоря, я вся переключаюсь на Илью.
Он не сводит с меня глаз, смотрит так, будто бы внезапно увидел после долгих лет разлуки и теперь не может наглядеться. Все еще тяжело и медленно дышит, будто для него это очень серьезное усилие. Что-то изменилось в его взгляде. Нечто неуловимое.
– Как ты? – глажу его по волосам. – Ты спас меня и малыша, – моя рука сама собой ложится на живот. – Зачем ты так рисковал?
– Люблю… – шепчет почти без звука. Мог и ребра сломать. Я боюсь думать об этом. – Лина, – вдруг зовет меня коротким именем, которое я уже отвыкла слышать из его уст.
Ведь с момента возвращения Ильи из больницы я вновь стала для него Полиной. Просто сотрудницей, дизайнером, ничем не выделяющимся из других. Лишь в самом конце «любовницей». А сейчас…
– Почему Лина? – решаюсь спросить в лоб.
– Вспомнил, – сглатывает и снова сводит брови, – все.
– Все? – в первое мгновение я даже не могу поверить, что это возможно. И что… вот так? От нового удара по голове? Тогда авария, чтобы забыть, а сейчас падение с балкона, чтобы вспомнить?
Кивает, прикрывая ненадолго глаза. Я чувствую, что он находит мою руку своей и крепко сжимает пальцы.
– Ты согласилась, – добавляет через мгновение, и я приподнимаю брови.
– С чем я согласилась? – пытаюсь вспомнить, о чем речь.
– Стать моей женой, – следует ответ и до меня внезапно доходит. Накрывает точно так же, как и Воронова волной воспоминаний, где мы несемся по темному зимнему шоссе, в лобовое бьется снег, рычит мотор. А мы ругаемся, и Илья вдруг хватает мою руку и надевает на палец кольцо.
Эти слова отчетливо горят в моей памяти и, наверное, уже, как на табло отображаются на лице, потому что Илья смотрит на меня и читает каждое из них. Я вижу, я знаю, что он чувствует это тоже.
Меня затапливает чувствами.
Я вижу перед внутренним взором, как капельки моей крови падают с порезанного стеклами лица на его скулы и скатываются «слезинками». Мне так больно в душе и в то же время светло, потому что невозможно вообразить, невозможно забыть то, что я тогда чувствовала.
Теряла по капельке моего любимого.
– Я больше тебя не оставлю, – я почти не слышу, как он шепчет это, читаю по бледными губами, вижу в темнеющем взгляде. Он точно умеет читать мои мысли.
Мы с ним на одной волне, потому что моей щеки касаются кончики его пальцев, скользят с неимоверной нежностью, такой же, как во взгляде. Той, что он смотрела на меня раньше, и я не могла поверить, что такой мужчина, как Илья Воронов, мог выбрать меня.
Что мое глупое и несбыточное желание сбылось. Что это не сон.
– Я здесь, я с тобой, – шепчет еще и к щеке прижата уже ладонь. Я тону в этих глазах, в этой теплой зелени и янтарных искорках. Это МОЙ Илья… он вернулся.
Притягиваемая его рукой, я наклоняюсь, а он тянется вверх. Наши губы соприкасаются, и между ними словно бьет высоковольтный ток. Потому что я слепну и глохну от переполняющей меня любви.
Я не понимаю, как работает эта магия, я знаю, что вокруг еще есть люди, суетится Руслан, ноет и ругается попеременно Толкунов. А для меня мир схлопнулся до одного человека, сфокусировался на его дыхании и сердцебиении под моей ладонью. На его сухих чуть прохладных губах и больше я не хочу ничего знать.
Как жаль, что нам нужно было так больно упасть, чтобы снова «встретиться». Как бы я желала прожить эту жизнь заново, стерев из нее эту боль. Расставание, потерю памяти, одиночество друг без друга.
Даже когда отрываем друг от друга губы, мы все равно так близко, я полулежу боком над Ильей, он обнимает меня. Мы дышим друг другом, нежно тремся лицами и вновь целуемся, будто весь мир выключился, и остались только мы.
И я хочу раствориться в этом моменте… но вдруг чувствую это! Дыхание перехватывает, тело напрягается, вырывается судорожный выдох.
– Лина? – в глазах Ильи тревога, – что такое?
– О нет!
Илья
– Руслан! – не выдерживаю я и зову его, когда в очередной раз хлопает входная дверь. Ответа не дожидаюсь, похоже, он вышел из дома.
Лежать на полу и не быть в силах помочь Лине невыносимо. Но я не знаю, что еще сделать!
Она отказалась уходить на диван и осталась со мной и по совершенно глупой причине, что вставать и шевелиться нельзя мне. Да, у меня жутко болят спина и голова, но я почти уверен, что это ерунда, что я просто сильно ушибся, свалившись с балкона хребтом вперед.
Но Волков старший уже прекрасно отмотивировал нас с Линой, что если у меня травма позвоночника, и я встану, то могу остаться инвалидом, и тогда из меня получится крайне плохой отец. Мало того что неподвижный, так еще и без мозгов, потому что своими руками сделал это с собой.
Во мне абсолютно все противится подчиняться другому мужчине, и делаю я это исключительно ради любимой женщины, потому что увидел в этот момент такой неописуемый страх в ее глазах, что вставать мгновенно расхотелось.
Поэтому свое непреодолимое желание поднять Лину на руки и унести отсюда я давлю, сколько могу. Скорая уже едет, но я считаю каждую минуту. Время замедлилось, будто превратилось в застывающий бетон.
Мы лежим на полу вдвоем, я на спине, как упал, Полина на моем плече в кольце моих рук. Руслан раздобыл где-то мягкий плед и подложил Лине, чтобы она была не на полу, раз не хочет уходить.
Она упрямо топнула ножкой, сообщив, что она эмоциональная беременная женщина и сделает так, как хочет, даже если родит прямо здесь. И легла на мое плечо.
Терпения Руслану не занимать, учитывая, что он единственный из нас вменяемый. Он вызвал скорую и полицию, каким-то неимоверным образом убедил охранников, что их наниматель злодей, и они его теперь сами стерегут на кушетке в холле, где скорченный Игорь сидит с самодельной шиной на руке и шлет всем проклятья.
Но я не хочу слушать его, хочу, чтобы он испарился из моей жизни раз и навсегда. У меня теперь есть намного более важное дело.
Я согреваю и поддерживаю Лину как могу в своих объятьях, чувствую, как она немного дрожит, и надеюсь, что ей не больно. Просто переволновалась от всего происходящего. Ведь ей ничего не стоит строить из себя сильную женщину и не признаваться, что на самом деле все плохо.
Может быть, это глупо и мы выглядим со стороны очень дико, но я от счастья словно лежу на райском облачке, а не мраморном ледяном полу. У меня болит половина тела, а я улыбаюсь. Со мной моя Лина! Любимая и нежная, обожаемая и желанная, только моя!
– Ай, опять, – снова напрягается она и часто дышит, я глажу ее по плечам, по голове и дышу вместе с ней, пусть мне это и больно из-за отбитых ребер. Периодичность этих «приступов» навели нас троих на очевидные мысли.
Это похоже на схватки.
– Лина, это надо остановить, тебе еще рано рожать, – я задыхаюсь от волнения и почти забываю про ослепляющую и распирающую боль внутри черепа. Будто все мои воспоминания, вернувшись, взболтали остатки мозга окончательно, и он теперь не вписывается по размеру.
– Скажи это ему… – пыхтит она, – он весь в папочку, упрямый барашек.
– У нас будет сын? Это мальчик? – в первый раз слышу это, и меня затапливает новым, совершенно не ведомым до этого чувством.
Боком, к которому прижала Лина животом, я чувствую, как он напрягается и становится тверже. Неужели реально схватки?
– Поздравляю, Воронов, ты станешь отцом своей маленькой копии! – сквозь зубы пыхтит она, а мне хочется кричать и целовать ее попеременно.
Сейчас, когда я вернулся, и вся ложь слетела с моей жизни как отсохшая шелуха, от будущего отцовства, я испытываю исключительную эйфорию.
Лина утыкается лбом в мою грудь, а я прижимаю ее к себе крепче. Схватка прошла и можно немного отдохнуть. Я забрал бы все это себе, если бы мог. Мне не привыкать, мне не тяжело! Я хочу забрать у нее всю боль и все трудности!
Я очень сильно приложился головой, потому что мне хочется смеяться и плакать одновременно. А еще вспоминать, вспоминать, вспоминать. Все эти картины, стертые из моей памяти до падения, продолжают лезть из пыльных уголков моего сознания, и я то и дело прикрываю глаза, чтобы любоваться этими вспышками.
Кто бы мог подумать, что эта ерунда происходит в жизни точно так, как изображают в кино. И чем больше я вспоминаю, тем больше убеждаюсь, насколько никчемной была моя жизнь до Полины, насколько бессмысленной.
– Лина? – зову любимую, потому что на сердце тяжело и это не сломанные ребра.
– Ммм? – раздается чуть измученное.
– Я не успел тебе сказать тогда, – поднимает голову, чтобы заглянуть в мое лицо, – не сказал тебе, что я не изменял. В то утро Света приехала попрощаться навсегда. Это был… ее прощальный поцелуй.
– Выглядело не прощально, – она явно вспоминает ту обиду или даже не верит.
– Я дурак и ужасно виноват перед тобой, потому что позволил ей сделать это. Не оттолкнул в первое же мгновение. Мне казалось, что я за все годы, что мы были со Светой вместе, я могу дать ей хотя бы это на прощание.
– А почему прощалась?
– Собралась переехать насовсем в Эмираты. Сказала, что нашла там жениха, какого-то богатого араба. – Меня теперь до конца жизни будет преследовать угрызение совести, что я позволил себя поцеловать.
Сейчас, когда я все вспомнил и сопоставил с новыми фактами, я понял, что после нескольких месяцев жизни в Дубае Света прилетела, чтобы закрыть дела и забрать что-то ценное, а заодно опрощаться со мной. Должна была улететь через пару дней, но, похоже, практически в аэропорту ее поймал звонок из больницы. Ей сказали, что я в реанимации и могу умереть, и тогда она осталась.
Я не знаю зачем. Но так случилось, что она передумала улетать и выходить замуж за того богача.
– Знаешь, – задумчиво говорит Лина, – может, она тебя и любила, раз осталась, но то, что сделала дальше, перечеркнуло все эти чувства. Так не поступают с человеком, которого любят по-настоящему. Если бы ты сам любил Свету, я бы тебя отпустила.
Смотрю на нее и не могу не хмуриться. Не могу поверить. Ведь Лина меня уже отпустила! После всего того, что я рассказал ей в апартаментах, она посчитала, что я выбрал Свету и отпустила. Ради моего счастья?
Я никогда не смог бы быть счастливым рядом со Светой. Потому что она не моя женщина. Она мой крест, который я тащил бы на плече всю оставшуюся жизнь. Долг и благодарность, ответственность за зачатого ребенка.
А я… я только думал, что смог бы отпустить Лину, считая, что она любит Толкунова. Нет! Я бы ее не отпустил! Я бы в итоге этого не пережил! Даже ничего и не вспомнив, я просто медленно высыхал бы изнутри.
Но история не терпит сослагательных наклонений.
– Прости меня если сможешь за всю ту боль, что я тебе причинил. Своим невниманием, своим эгоизмом, когда я считал, что наш роман должен быть тайной и не портить нашу репутацию. Когда я считал, что работа важней, чем ты в моей жизни. Я хотел бы вернуться назад и сделать все правильно.
– Вернуться нельзя, – она вновь кладет голову на мое плечо и ведет ладошкой по груди.
Эти минуты вдвоем мы настолько близки, что я не хочу, чтобы они заканчивались. Пусть даже так, в одеяле на полу чужого дома.
– Я все исправлю, – шепчу, потому что горло сводит от слишком сильных чувств. Мягко поднимаю ее лицо за подбородок, – Полина, – смотрю в ее прекрасные серо-голубые глаза. – Я люблю тебя, будь моей женой. Дай мне второй шанс. Без тебя моя жизнь больше не имеет смысла, я не хочу в нее возвращаться.
– Илья, я… – и в ее взгляде сомнение, недоверие, что-то что не дает ей сказать простое «да». – Ай, – снова сжимается, комкает рубашку на моей груди.
– Тише, тише, дыши, я с тобой, – беру ее руку, позволяя стиснуть пальцы, – что бы ни случилось, я буду рядом. Дыши.
Откуда-то возвращается Руслан и приседает рядом с Полиной, тоже поддерживает ее, держит за плечи, гладит, подбадривает.
– Держимся, кнопка, не рожаем в поле. И вообще, не рожаем, рано еще.
Я могу понять опасения Руслана, рожать реально еще рано, только семь месяцев! Но мы оба опасаемся не родов, а осложнений. Кровотечения, отслоений плаценты, вреда для ребенка после падения. Каких только ужасов я не передумал в своей голове, и роды не самое страшное из них.
Именно Поэтому Волков заставил сестру лежать, чтобы не сделать хуже.
– Я не могу… – Лина прячет лицо на моей груди, ей это все дается совсем непросто. Нам не понять и толики, что она может чувствовать. Это внутри нее маленькая, хрупкая жизнь, мы мужчины, лишь свидетели и помощники.
– Можешь, – старается Руслан. – Дыши часто, как собачка. Скорая уже на подходе, я только что им звонил, за тобой выслали перинатальную бригаду.
– А Илья? – на это она не может не отреагировать.
– Я в порядке, все хорошо, главное – тебя отвезти в больницу.
– Я без него не поеду!
– Так! – Руслан сразу напрягается.
– Поедешь! – вступаю я, не позволю ей цепляться за меня, – а то встану и сам отнесу в машину! Допрыгаешься!
– Я тогда рожу прямо у тебя на руках!
– Ну-ка цыц! – рявкает на нас Волков старший, – что за детский сад? Поеду, не поеду! Все поедете, просто в разных машинах! Из одной больницы едут, она большая, там есть и травматология, и родильное! Но рожать еще рано! – указывает на сестру строгим пальцем, – тебе еще два месяца ходить! Сейчас подышишь, сделают укольчик и передумаешь!
– Это чтобы я раньше Тани не родила? Себе хочешь волковского первенца, да? – болезненно смеется Лина, и я не могу не улыбнуться от их перепалки.
Мои шальные сумасбродные мысли рисуют безумные картины меня и ребенка, выпрыгивающего из Полины прямо в руки, и я не могу сдержать смешок. За него получаю резкий, как удар током укол боли сразу через все тело. Вздрагиваю, замираю и Полина вместе со мной.
– Илья… – шепчет мое имя так, как никто и никогда не шептал. Словно наши жизни – это одно целое, сшитые не разрываемой ниткой. Один умрет и второй за ним.
– Лина, – сжимаю ее плечо пальцами, – все будет хорошо. Обещаю тебе.
А потом вдруг приезжает скорая, с завыванием сирен ворвавшаяся во двор. За ней полиция, которую вызвал Руслан. Потом каким-то чудом и мой начальник охраны материализуется в дверях и сразу берет под контроль всех ребят с погонами.
Я могу только выдохнуть с облегчением, потому что мой короткий звонок о том, что произошло, показывает, что Петрович на нашей стороне и не даст уйти Толкунову безнаказанным.
Скорой реально две бригады, одна утаскивает от меня Полину, вторая пытается пришпилить меня к жестким носилкам и заковать шею в «воротник». Руслана я ловлю за руку, уже у самой двери, когда меня выносят на носилках.
– Рус! Где она? Она в порядке? Не оставляй ее одну!
– Я еду с ней в скорой, глаз не спущу.
– Не давай ей рожать, еще рано! – мне страшно от мысли, что с ребенком будет что-то не так. Я в ужасе!
– Врачи разберутся!
– Уговори ее!
– Вас уговоришь, конечно, – хмыкает со скепсисом, – два сапога пара. Вы стоите друг друга по уровню упрямства и дурости в голове! Расслабься, Воронов, и сосредоточься на том, что бы у моего племенника был здоровый вертикальный отец о двух ногах! И с целой соображающей головой! А то уволю! – грозит, – из зятей! Нам овощи не нужны!
Перед тем как меня грузят, я вижу, как уезжает со двора первая скорая с Полиной на борту. Надеюсь, успеют вовремя. Только бы с ней и малышом все было в порядке. Я отдам за это что угодно! И ноги, и голову, и сердце!
Илья
Нет ничего ужасней, чем быть в неведении о том, что с твоими близкими. Сейчас я начинаю понимать, как чувствовала себя Полина, когда в прошлый раз в больнице была оторвана от меня и не знала, жив ли я вообще.
Когда меня прогоняют по всем возможным обследованиям от рентгена до МРТ и обкалывают обезболивающими, я уже готов сбежать, только бы получить хоть кроху информации.
На мою беду, у меня даже телефона нет, так как его забрали вместе с одеждой в камеру хранения. Руслан не появляется и это еще один повод для беспокойства. Как там моя девочка, где она и что с ней? Как там мой мальчик? Успокоился ли? Передумал вылезать на свет божий таким маленьким и неготовым?
Врачи в скорой мне сказали, что это вполне реально остановить роды уже в схватках, если еще слишком рано. Преждевременные роды все равно опасны для здоровья обоих. Организм матери и малыш еще не готовы к этому. И я пытаюсь вспомнить, как молиться.
А лучше найти способ отыскать Полину.
– Где моя жена? – цепляюсь я за медсестру, которая убирает опустевшую капельницу. – Полина Волкова, беременная, доставили вместе со мной!
– Откуда я знаю? – женщина среднего возраста не в настроении мне помогать. – Если привезли, значит лечат.
– Узнайте, пожалуйста!
– Глубокая ночь на дворе. Все спят, дежурные врачи только работают. Пациенты тоже спят.
– Она рожать начала, точно не спит!
– Значит, в родильном блоке.
– Но ей рано!
– Ну что вы пристаете? Утром придет врач, у него спросите. Или родных ждите в приемные часы! Вам вставать нельзя!
– Телефон мой отдайте, я позвоню!
– Куда вы позвоните? Ночь!
– Найдите Руслана Волкова, это ее брат, он где-то здесь, – я тяжелый пациент и не потому, что с телом что-то не так. Как показали обследования, позвоночник я не сломал, а только ушиб и заработал хорошее сотрясение.
Тяжелый я потому, что я могу ходить! А мне не дают!
У сумасшедших врачей была идея привязать меня к койке, но, слава богу, они ограничились фиксирующим воротником на моей шее.
– Спите, пациент! Утро вечера мудренее! – уходит из палаты медсестра.
Черта с два!
Я не знаю, что с моей любимой, как я могу спать?!
Поэтому я иду. Мелкими шажками вдоль стеночки и мимо кровати спящего соседа. Это мне не платная вип-палата частной клиники, это обычная городская. Я тоже обычный человек. А еще целеустремленный и сильно ушибленный на голову.
Поэтому в пижаме, босиком (надеть тапки нереально, чтобы нагнуться и не вырубиться), борясь с тошнотой и тьмой перед глазами, ползу по стенке в поисках родильного отделения. Меня так накачали обезболивающими, что я не чувствую ни спины, ни головы.
Коридоры пусты, даже персонала практически нет, но указатели есть на каждом углу. Я даже на лифте доезжаю до нужного этажа, с третьего раза попав по кнопке из-за того, что двоится перед глазами.
Как в кино прячусь в каких-то закоулках, когда мимо кто-то идет. Потому что меня определенно вернут в кровать и не дадут найти Полину. Я не в себе!
И в себе!
Я это я!
И как же страшно, что это может оказаться новым сном! Бредом в очередной травме головы! Как те самые кошмары, в которых я переживал нашу аварию снова и снова и не мог дотянуться до Полины.
Я и сейчас не могу дотянуться, пока не найду ее. И кошмар не хочет заканчиваться.
Лишь когда я оказываюсь у широких дверей с окошком и слышу за ним голоса, я понимаю, что нашел родильный зал. Лины может здесь не быть, она может спокойно спать в теплой кровати в палате после порции лекарств.
Но сердце мое не на месте, оно тянет меня, ведет, будто в него воткнут огромный крюк и толстенный канат. Он, как якорь тащит меня вперед, не давая даже думать, рефлексировать над своим нелогичным поведением.
Я. Хочу. Быть. Рядом!
Все, что я хочу в этой жизни!
Поэтому с темными пятнами перед глазами я приклеиваюсь к стене возле двери и слушаю эти голоса. Я держусь на одной силе воле, мир вокруг меня качается, как корабль в шторм. И только мой «якорь» моя Лина держит меня здесь.
– Давай, моя хорошая, еще разок, – слышу голос женщины в возрасте.
И сердце мое замирает. Давай, моя хорошая. Я с тобой!
– Тужься! – звучит команда и я царапаю краску на стене. Я словно чувствую ее боль.
Это моя девочка! Я знаю! Я чувствую!
А потом я слышу ее хриплый стон и будто рожаю вместе с ней, задерживая дыхание. Я не могу двигаться, я боюсь открыть глаза, я каменею несмотря на желание ввалится в родблок и взять ее за руку!
Я здесь! Я с тобой! Я хочу кричать, но не могу вдохнуть!
А потом ее сорванный выдох со стоном и радостный голос акушерки. Тишину ночной больницы разрезает тонкий едва слышный крик малыша, и я смеюсь от счастья как сумасшедший. В глазах горячо и что-то скользит вниз по моим щекам.
А сам я сползаю по стене вниз.
Она справилась! Моя сильная девочка! Моя умница! Она дала жизнь нашему малышу!
Разве может быть что-то прекрасней в этой жизни? Разве можно на что-то это променять?
– Тут мужчина! – раздается чей-то голос надо мной, когда открывается широкая дверь. А я слепой и глухой, в моих ушах бьется сердце, я на полу… но никогда еще не был так высоко в небесах от счастья!
Это того стоило!
Все мое безумное путешествие из Москвы за любимой в чужой город. Из жизни в полусмерть, из реальности в туман забытья и обратно. Все того стоило! Потому что привело к этому моменту!
И я не хочу, чтобы было иначе!
Я хочу жить эту жизнь дальше! Даже если сейчас слегка погаснет свет.
Полина
Мне показалось, что я спала целую вечность, да и устала соответствующе. Малыш был таким маленьким, но родить его оказалось не так просто, все же мы оба не были к этому готовы, и врачи до последнего сомневались не отправить ли нас на срочное кесарево.
Мне было страшно до самого последнего момента.
А потом вдруг стало спокойно, будто откуда-то извне ко мне пришли силы. Я внезапно вспомнила об Илье и том, что он сказал. Он всегда будет рядом. А значит, мне больше не нужно решать все проблемы самой, переживать трудности в одиночку, теперь я все это могу разделить с ним. Я не одна!
И в тот же момент Илья словно взял меня за руку и повел через боль и потуги к первому вдоху нашего крошечного малыша.
А теперь мне так не хочется всплывать из теплой и уютной темноты без снов, где так тихо и мирно. Но есть один большой минус, нет моих любимых мужчин. Хотя…
Я открываю глаза и понимаю, что мои чувства меня не подвели. Воронов старший настолько близко, насколько это вообще возможно. Он полулежит на краю моей кровати, обняв меня за бедра и положив голову на живот.
Почти не вижу его лица, но чувствую, что он дремлет. Охраняет мой сон и напитывает меня силами. И я сразу могу свободней дышать, потому что любимый рядом.
Запускаю пальцы в его растрепанные и отросшие волосы. Мой красивый и сильный мужчина. Как же так вышло, что мы могли разойтись так далеко? Разлетелись, как листья, поднятые ветром, чтобы потом вновь врезаться друг в друга на скорости.
Но я согласна даже разбиться об этого мужчину.
Вдребезги!
Я не могу представить никого другого на его месте!
Я уже разлетелась на части и погибла. Я прежняя. Такая, какой я больше не буду. Теперь это новая я.
Илья глубоко вздыхает и приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня.
– С добрым утром, моя жена.
Я с трудом сдерживаю улыбку.
– Разве я ответила тебе?
– А разве нет? – приподнимается на локте, но мне так не хочется убирать руку от его волос. Во мне столько нежности к нему, что я вот-вот захлебнусь. – Значит, спрошу еще раз. И еще. Хочешь на скорости за рулем, хочешь на полу, хочешь на краю пропасти перед прыжком. Я ради этого и прыгну, и полечу, только скажи.
– Лучше останься со мной, – тяну его к себе. Он бледный, уставший, с дурацким фиксирующим воротником на шее и оттого неуклюжий.
Небритый, лохматый и самый прекрасный мужчина на земле!
Тот, что готов отдать за меня и малыша свою жизнь!
Люблю его безумно до боли в груди и наворачивающихся слез.
Илья привстает и дотягивается. Мы целуем друг друга с таким трепетом и нежностью, что я боюсь вдохнуть.
– Спасибо тебе, – шепчет мне в губы, прикрывая глаза. – за то, что была всегда рядом, даже когда я не был этого достоин. За то, что выбрала меня и своим выбором превратила в совершенно нового человека. – Смотрит пронзительно. – За то, что продолжала бороться за меня и мою память, когда я уже был готов принять фальшивую жизнь, созданную другими. Ты одна не сдалась, Лина.
Целую его еще раз. Мягко, нежно, с благодарностью не меньшей, чем он произносит вслух. Потому что я делала все это только по одной причине. И эта причина – он.
Он заставил меня ощутить себя самой прекрасной, желанной и любимой женщиной на планете Земля. Подарил мне минуты, часы и дни самой настоящей страсти, жарких чувств и пронзительных эмоций. Мы в них сгорали и возрождались каждый раз, когда были близки.
И все потому, что этот мужчина не просто брал меня, но отдавал всего себя, открывая только для меня стороны не существующие для других. Внимательность, нежность, заботу, самоотверженность и любовь.
– Спасибо тебе за сына, – добавляет он, и на мои глаза наворачиваются слезы. Я моргаю и хочу сделать вид, что не вижу его блестящие глаза.
Он прекрасен, как мужчина и будет еще лучше в качестве отца.
– Он такой маленький, – вздыхаю я, и Илья обнимает меня, присев на край.
– Маленький, но уже такой сильный. Я слышал, как он кричал, когда родился.
– Правда?
Кивает утвердительно и мягко улыбается.
– Я сбежал из палаты и пришел к тебе ночью.
– Ты ненормальный, Воронов, – не могу сдержать улыбку, наполненную счастьем. – А сейчас ты тоже сбежал? Тебе же, наверное, нельзя вставать с постели!
– Сбежал. Только ты не переживай, все под контролем.
Чему я удивляюсь, этот мужчина останавливает поезда, чтобы сказать мне как я не права. Думаю, продавить больничные правила под свои нужды не составило ему труда даже с сотрясением мозга. Его упрямством и целеустремленностью можно питать небольшой город вместо электричества.
– Как ты себя чувствуешь? – садится поудобней и приглаживает мои растрёпанные волосы. Выгляжу, я, наверное, просто кошмарно. Все, на что вчера хватило сил, это вытереть остатки размазавшейся косметики влажными салфетками и выключиться.
– Спросил человек с травмой головы и позвоночника? – шутливо возвращаю ему его беспокойство. – Как ты вообще ходишь?
– В основном под допингом. Но когда у человека есть цель, боль ничто. Ты видела малыша? Что говорят? Мне ничего не отвечают, им не хватает подтверждения отцовства.
– Маленький в порядке, мне давали его на руки сразу после родов, а потом увезли в инкубаторный бокс. Он такой крошечный, – на меня накатывают слезы умиления, когда я вспоминаю нашего кроху, – но уже похож на тебя.
– Боже, – смущается Илья, – надеюсь, только внешне.
– И характером тоже, он очень сильный и упрямый. Врачи сказали, что сразу сам задышал даже такой недоношенный, и вес у него хороший. Будет большой и красивый, как папочка.
– Ты уже думала о том, как мы его назовем?
Я внезапно вспоминаю эпизод из прошлого, когда я сидела рядом с Ильей в коме и предлагала ему абсолютно безумные варианты имен для будущего сына.
Воронов будто что-то видит в моих глазах.
– Надеюсь, ты не придумала какую-нибудь дичь? – будто мысли читает или видит расплывающуюся улыбку. – Что-нибудь типа Пафнутий! – с возмущением сводит брови.
А я открываю рот.
– Ты это помнишь?
– Что?
– Откуда ты знаешь, что я предлагала это имя? Ты меня слышал?
– Я? Оно… просто в голове всплыло, я будто бы это… – пожимает плечами, – просто знал.
– Ты меня все-таки слышал, – пораженно выдыхаю. Это одно из тех имен, над которыми я так смеялась. Это невозможно угадать! Он меня слышал! Даже сквозь кому!
– О чем ты?
– Я сидела возле тебя, пока ты был в коме, и предлагала тебе разные варианты дурацких имен, посмешить хотела или надеялась, что ты так возмутишься, что очнешься. А ты его реально слышал и запомнил! Что ты еще помнишь? Какое имя?
Илья шокировано моргает, приоткрывает рот и задумывается на мгновение.
– Лионель… Ильич? – спрашивает меня или себя очень неуверенным голосом.
– Лионель! Это оно! Ты меня точно слышал, Воронов! Боже мой! Глеб был прав! Скажи ему за это спасибо!
– Не знаю, кто такой Глеб, но ладно, – улыбается смущенно. – Скажу, раз надо.
– Я вас познакомлю! Он замечательный! Он мой почти второй брат!
Илья шутливо поднимает ладони вверх в жесте «как скажешь». Но потом вновь становится серьезным.
– Я хочу предложить тебе назвать сына иначе. Александром. В честь твоего отца.
– Папы? – я накрываю губы ладошкой, мне внезапно опять хочется плакать.
– Я помню, ты рассказывала, что ваши родители погибли и вы остались с Русланом одни. Тебя растил брат. Поэтому я подумал, что… это будет правильно, почить твоего отца в имени внука. Ведь это он подарил миру… тебя.
И смотрит на меня так сияюще и пронзительно, что я сажусь и обнимаю его за шею.
– Да! Да! Да!
– Это ответ про имя или на мой другой вопрос? – не теряется Илья.
– На все! На все вопросы, глупый!
Илья крепко обнимает меня в ответ, мы жмемся друг к другу, ужасно мешает воротник на его шее, но я никогда не любила сильней этого мужчину, чем сейчас.
– Так! Пациент! – раздается голос от входной двери, – почему не в своей палате? В травматологии уже полный переполох, ищут вас!
Мы разлепляемся в смущении. Но Илья быстро берет себя в руки, несмотря на бледность и страшную пижаму, выглядит солидно.
– Ничего, подождут. У меня важные дела, жена родила сына. Кстати, когда вы нас к нему пустите?
– Как только доктор разрешит, у малыша должен окрепнуть иммунитет для визитов, – деловито сообщает медсестра и ставит какой-то накрытый лоток на тумбочку возле кровати. – Но вам все равно надо уйти. Молодой мамочке нужно провести процедуры и сцедить молока для ребенка.
Мы переглядываемся, и Илья смотрит сначала в глаза, а потом взгляд падает вниз, на мою припухшую большую грудь. И я могу поклясться, что его глаза жадно темнеют!
Эй! Это для сына!
Но я и сама заливаюсь жаром, уверена, что краснею, потому что в глазах Ильи озорной довольный огонек.
– Молоко – это святое, – улыбается он многообещающе, разве что не облизывается как кот. Боже… как он по мне соскучился! А я по нему! Но я не могу, я только родила!
Ну что мне с ним делать?
– Все! Кыш, кыш, отец-молодец! – машет на него полотенцем медсестра, – идите с врачами договаривайтесь, а то вас уже с охраной ищут.
– Иду, – встаёт с моей кровати и тут же серьезно покачивается. Замирает, взявшись рукой за высокое изножье. Моргает, словно голова закружилась.
– Илья, иди в постель, пожалуйста, – прошу его мягко. – А то я буду волноваться не только за Сашеньку, но и за тебя. У нас и так проблем хватает.
– Нет больше никаких проблем, – выпрямляется Илья во весь свой рост, расправляет плечи. – Я все решу, даже не думай о них. Я скоро вернусь.
Прощается воздушным поцелуем и упрямо идет к двери. Только я замечаю, что немного по дуге, из-за неустойчивости, но молчу. Люблю я этого непробиваемого барана! Пусть не меняется!
Но только он открывает дверь, как слышу за ней громкий голос.
– Воронов!
Ой, все! Надеюсь, Руслан не порвет его на лоскутки. Звучит он чрезвычайно грозно, а значит, есть за что.
Илья
– Воронов! – Руслан вырастает передо мной в больничном коридоре, – где тебя черти носят?
– Где я могу еще быть, как не рядом с моим ангелом? – отшучиваюсь, придерживаясь за стену, как только закрываю за собой дверь палаты. – Ты что-то хотел?
– Еще как хотел и вопросов у меня уйма. Во-первых, когда ты успел оформить Полине платную палату?
– Пока в скорой ехал, потом у меня телефон отобрали вместе с одеждой. Разве кто-то против? Двойной комфорт, круглосуточные посещения, ты тоже к ней можешь зайти, но попозже. Она занята, – кидаю взгляд на дверь, представляя, чем занята моя любимая.
Подумать только, она будет кормить нашего сына грудью. Вот этой красивой, пышной…
– Я-то зайду, не переживай. Но здесь я потому, что тебя не оказалось в палате, себе-то ты чего не сделала платную?
– Зачем? Мне ничего не нужно лишнего, посетить Полину я могу и так. Чем там кормят и соседи меня не смущают.
– С каких пор ты стал таким аскетом?
– Всегда был, просто мы еще недостаточно близко с тобой познакомились, – приваливаюсь к стене плечом. Мои силы, а заодно обезболивающие уже заканчиваются, и это тяжело.
– Пойдем, болезный, отведу тебя в твою палату, пока врачи всю больницу на уши не поставили. Я-то сразу догадался, где тебя искать, а вот другие посетители…
– Какие еще посетители? Я никого не жду и не хочу видеть.
Руслан молча берет меня за плечо и стабилизирует вертикальное положение. Спасибо, что не предложил кресло на колесах, я бы отказался.
Мы идем в сторону лифта, травматологическое отделение двумя этажами ниже.
– Там блондинка эта бешеная приехала, а учитывая, что ты не стал ставить запрет на посещение, а сейчас время для приема, она торчит в палате и ждет тебя.
– Черт возьми, – морщусь я.
– Это же та самая Светлана, правильно я понял? – даже не глядя на выражение лица Руслана, а просто слыша тон его голоса, я чувствую невероятную неприязнь к этой женщине. – Твоя «невеста»? – подчеркивает голосом.
Не могу с ним не согласиться, я теперь тоже поменял полярность отношения к ней на противоположную. Но мне все еще нужно с ней поговорить.
– Я разберусь с ней, – опираюсь рукой возле лифта, пока он не прибыл. – Сам. Ты лучше присмотри за сестрой.
Прибывает лифт, и мы едем вниз, я ненадолго закрываю глаза. Ходить для меня пока еще испытание. Спину ломит так, будто я только что приземлился с балкона на нее, а не вчера.
– Я обещал подъехать к твоему начальнику охраны в офис, – уже перед палатой вдруг говорит Руслан, – он у тебя мужик не промах. Быстро взял упыря в оборот, собирается с юристами составлять на него заявление в полицию. Собирают факты использования служебного положения для кражи видео с камер наблюдения и шантажа этим компроматом. А еще хочет охранников и меня привлечь, как свидетелей в том, что Игорь, или как его там, удерживал Полину силой.
Хлопаю ему по плечу и не нарочно опираюсь, теряя равновесие.
– Спасибо, я рад, что ты помогаешь. Я не хочу, чтобы этот человек избежал наказания по любому из пунктов. За то, как он поступал с Полиной, я хочу растоптать его в тонкую грязевую корочку под ногами.
Не могу не злиться на этого предателя. Столько лет моего доверия он превратил в орудие против меня и моей любимой!
Собирал на меня видео и фото, подкупив охрану, манипулировал, обманывал, творил за моей спиной бог знает какие махинации. Я каждое его решение, назначение, каждый документ в своей кампании проверю.
Уничтожу!
– Верю, – коротко кивает Руслан, – сам бы сделал так же. А если бы мог, придушил бы еще там, под лестницей. Только за сам факт, что он мою сестру и племянника чуть не угробил. Мне достаточно уже того, что я пережил, когда увидел вас, падающих вниз.
Мы смотрит друг другу в глаза и понимаем без слов. За своих женщин и семью мы готовы уничтожать врагов без малейшей пощады.
– Я приеду попозже, – теперь он хлопает меня по плечу, пытаясь отправить в палату, – чтобы отоспался и выглядел как огурец. И это не значит вялый и зеленый! – грозит пальцем. – Я тебе доверяю большую ценность! Полину и малыша…
– Сашу, – перебиваю я его, – я предложил назвать сына Александром.
Руслан замирает и в глазах его буря эмоций. Но такие суровые люди, как он не дают им волю, поэтому он молча обнимает меня одной рукой.
– Так и быть, амнистирую тебя. Казнь отменяеться… брат! – в конце слышу улыбку.
И это даже уже не «зять». Я принят в семью самым строгим ее членом.
Что может быть показательней?
Волков отправляется вершить правосудие, а я, наконец, захожу в палату. Моего соседа, к счастью, нет на месте, быть может, он отправился обедать, а может, просто не вынес этой компании. Потому что на моей кровати сидит Света.
– Илья! – вскакивает она с места, как только видит меня.
– У тебя две минуты, я очень устал и хочу прилечь, – говорю как будто между делом, потому что не считаю, что ей что-то теперь должен. В один миг она стала мне чужой.
Как бы я ни был ей благодарен, ее поступки перекрыли все положительное, что она делала.
– Как ты мог? За что ты так с Игорем? – первые ее слова. Это даже не попытка извиниться, – уголовное дело, серьезно? Ты и так его уволил! – ее голос дрожит, глаза на мокром месте. Но теперь мне кажется, что каждый раз это была очень умелая игра.
Что-то не верю я больше в эти слезы.
– Он получит все, что заслужил. Ты же в курсе? Правда? – я обхожу ее, но на кровать не сажусь, хочу быть выше. Орлова видела достаточно моей слабости.
Хватит!
– Я ничего не знала! Ни про эти… видео, ни про твою Полину.
– Про Полину, думаю, ты врешь, – складываю руки на груди, – ты ведь активно поддерживала именно его версию, что она была моей любовницей. Соврала, что застала нас, хотя в это время тебя не было в стране. Подговорила Гольдмана, чтобы он тоже убеждал меня в этом с помощью гипноза. Кстати!
Мне приходит в голову мысль.
– Его я, пожалуй, лишу лицензии. Думаю, подкуп и манипуляция во вред пациенту вполне достаточно, чтобы он забыл о практике на долгие годы.
– Ты теперь всех хочешь макнуть лицом в дерьмо, да? – преображается ухоженное Светино лицо, и с него слетает фальшивая маска доброты. Теперь это хладнокровная стерва, обиженная и злая.
– Стоило бы, – намекаю и на нее, – а то урок не будет усвоен.
– Какой урок? Что за свою любовь надо бороться? Я и боролась! Как могла, боролась, Илья! – взмахивает руками на эмоциях, – я всегда любила тебя, разве ты не знал? Не чувствовал этого?
– Любила… – качаю головой, – когда любят, разве топят человека во лжи? Используют его доверие? Манипулируют? Почему ты вернулась из Дубая? Мы же попрощались. – Пытливо высматриваю ложь в ее глазах.
– Потому что она тебя не заслужила! Эта мерзкая деревенщина! Выскочка замкадная! Ей вообще только твои деньги нужны, вот увидишь!
– Понятно, – она не удивила меня.
– Для чего еще запрыгивать на богатого мужчину и сразу от него беременеть? Ты слепой и наивный, Воронов!
– Да, вот только в отношении тебя!
– Я с тобой всегда была наравне, мне не нужно было тебя обворовывать, у меня все есть!
– Только тебя никто не хочет, да? – по тому, как вздрагивает ее лицо, вижу, что угадал. – Даже тот дубайский богач не хочет. Ты ему, как украшение гарема нужна или что? Не вернулась бы, если бы там было так хорошо.
– Я же сказала тебе! Я вернулась, потому что люблю! Потому что ты был при смерти и никому не нужный в той захолустной больнице!
– Ненужный? Полина была со мной! Я ей был нужен! Ей и моему будущему ребенку! И я собирался жениться на ней! Еще тогда! И она согласилась!
– Да мне плевать! Плевать на нее! Мне нужен только ты! Потому что…
– Что? Любишь? Устал я от этой фальшивой песни. В тебе есть хоть что-то настоящее, Света? Ты даже имя себе выдумала фальшивое, чтобы оно звучало как у той, которую я люблю на самом деле, чтобы я принял тебя за нее! – Я злюсь, и от этого начинает дико раскалываться голова. – Ребенок-то настоящий или тоже выдумка?
Света сжимает губы и отворачивается, смотрит долгим взглядом в окно.
– Настоящий! – будто выплевывает слово, – только я его потеряла! У меня случился выкидыш вчера ночью, из-за тебя! Потому что ты меня бросил, а потом чуть не убил моего брата!
– Мхм, – киваю, – выкидыш. И поэтому ты бегаешь на каблуках, свежа и бодра, а не лежишь на больничной койке? – ловлю ее на очередной лжи. – Неужели теперь совсем не можешь остановиться? Пока окончательно себя не закопаешь?
– Ты не мужчина, Воронов! Ты не умеешь отвечать за свою женщину! Я была твоей женщиной! Должна была стать женой!
– Всем, кому я должен, я прощаю. В тебе слишком много зависти, Света. И грязи, ты пропитана ей. Убирайся, чтобы я тебя больше никогда не видел. Можешь вернуться в Дубай к своему мужику.
– Я тебе еще отомщу за брата! Ты не посмеешь посадить его в тюрьму! Я лучших адвокатов найму!
– У меня юристы тоже неплохие, посмотрим, чьи круче. Вызов принят. Но учти, я давал тебе шанс уйти, как женщине с поля боя. Но если ты настаиваешь, я и тебя запишу в противники на этой войне. Уверен, мои люди найдут, за что тебя привлечь, если тебе недостаточно моего снисхождения.
– Да пошел ты! Со своим снисхождением вместе! – огрызается и уходит, – и с этой деревенской дурой! И твоим выродком! – орет уже почти из коридора.
Как только скрывается, я сажусь без сил на кровать.
Какая же она дура, всё-таки. Был такой прекрасный шанс воспользоваться моим хорошим настроением в связи с рождением сына, а она его угробила своими руками.
Значит, будут отвечать вместе с братом как сообщники. Не буду останавливать Петровича. Пусть правосудие будет для всех справедливым.
Никому не позволено решать за меня, как мне жить мою жизнь. Как любить и кого, ради чего жертвовать собой.
Это теперь буду делать только я сам!
И вся, что у меня есть, будет создано и посвящено исключительно моей семье! Моей любимой Лине и сыну!
Полина
– Мы лучше снимем гостиницу, так будет комфортней и вам, и нам, – упорствует Руслан в телефоне. – Сама подумай, не расслабиться, не поваляться в пижамах, карапуз еще ваш беспокойный, спать никому не дает. – Я едва не закатываю глаза. Ну что поделать, Саша у нас с характером и энергией, бьющей через край. Даже Ильи не хватает на борьбу с ним и его сном.
– У вас же будет отдельная спальня! – все еще настаиваю я. Но больше для собственного удовольствия. – Зато наобщаемся так, что потом полгода друг от друга тошнить будет!
– Будем к вам приходить в гости почаще, хоть каждый день. Но не думаю, что у Тани будет столько сил после родов, вспомни себя.
Я прекрасно помню первые дни и даже недели после родов, когда сил у меня было крайне мало, перепады настроения, бессонные ночи, то прибывающее, то убывающее молоко и наш маленький неугомонный сыночек!
Я с ностальгией вспоминаю, как он лежал тихонечко в инкубаторе в больнице и по большей части спал. Крошечный, розовенький, похожий на папу.
А тот момент, когда Илья в первый раз его навестил, я вообще не смогу забыть до конца своей жизни! Тогда едва разрешили просунуть руку в отверстие в боксе, чтобы коснуться малыша. И то всего на пару минут.
Илья стоял рядом с такими эмоциями на лице, это был восторг, шок, страх, нежность, невероятная смесь. Он просунул руку и коснулся маленькой ручки Сашеньки, а сынок проснулся, открыл глазки и схватился своими крошечными пальчиками за палец Ильи.
И мой суровый непробиваемый Воронов не выдержал и прослезился. Я никому об этом не рассказываю, это моя маленькая, самая драгоценная тайна. О том, что у сильных мужчин может быть такое большое сердце.
И его сердце принадлежит полностью нам.
Как и мое сердце наполнено до краев Ильей и сыном. Они моя жизнь. Мой смысл. Мой свет!
– Ладно, как хотите, – изображаю обиду, но знаю, что брат чувствует меня лучше всех. – Когда вас ждать? Вы на машине или на поезде?
– На машине, конечно же. Тане будет комфортней, и поспать, и остановки делать хоть через каждый километр.
Танюшке рожать по сроку через пару дней, и я считаю, что они слишком затянули с приездом в Москву, надеюсь, их малышка не решит родиться раньше времени в дороге. Кто знает Волковых младших, вдруг они все такие упрямцы, как мы.
– Очень вас ждем. Соскучилась невыносимо! Да и Сашу, наконец, понянчите.
В прошлый раз Руслану пришлось уехать еще до того, как нас выписали из больницы, и он видел племянника только на фотографиях. Уверена, он мечтает потискать этого крошечного мужичка и задарить его подарками. Будут у них с Ильей соревнования, кто подарит игрушку круче!
Это так мило, что я сейчас снова расплачусь.
А потом родится дочка у Танюшки, и мы приумножим уровень милоты в нашей большой семье в два раза! Нам предстоит еще больше эти счастливых хлопот и незабываемых дней!
– Всех понянчим! Ладно, я позвоню завтра, когда мы будем выезжать, – добавляет Руслан, – Таня меня уже заждалась. Передает вам большой привет.
– Поцелуй ее крепко от нас!
Мы прощаемся, и я иду в ванную комнату, чтобы проверить, как мои мужчины пережили вечернее купание. Сегодня Илья в первый раз делает это в одиночку, раньше мы купали Сашу только вдвоем.
До сих пор не верится, что моя жизнь настолько круто изменилась.
– Федор, подними температуру в детской на два градуса, Саша из ванной, – отдаю команду умному помощнику. Он у нас даже колыбельные теперь петь умеет.
«Понял. Подогреть воду для вечернего ромашкового чая?»
– Да, пожалуйста, и включи какую-нибудь романтическую музыку на кухне, когда мы с Ильей туда придем пить чай.
«Понял».
Скучаю по мужу. Разорву его сегодня на тряпочки! Мы снова, как свежевлюбленные, дорвались друг до друга, как только здоровье позволило!
Я прохожу по большой квартире Воронова и отмечаю, что все следы пребывания в ней Светы исчезли без следа. Как впрочем, и она сама. Только для вида долго бегала и возмущалась тому, что ее брата уволили, доктора отстранили от работы, и целый отряд юристов потащил претензии по судам.
Она уже умотала в Дубай к своему богатому, но старому папику. Даже брат ей оказался не сильно нужен с таким ворохом проблем.
Игорь Толкунов был не просто уволен Ильей, он получил такой волчий билет в любые руководящие должности, что еще долго будет искать работу. А она ему понадобится, чтобы оплачивать наши бесконечные иски.
Сидит теперь под домашним арестом и ждет окончательного решения суда, поедет ли он в тюрьму или нет.
Мне все равно!
Я уже не ненавижу его, я выше всего этого негатива. Он не должен отравлять мою прекрасную счастливую жизнь!
Бизнес-центр достроен, нас ждал самый настоящий успех, за площади в аренду дерутся не на жизнь, а насмерть. От клиентов нет отбоя!
А мой любимый в отпуске с семьей!
Я приоткрываю дверь в просторную ванную комнату и вижу сбоку, как Илья склонился над пеленальным столиком и одевает Сашеньку.
– Так, теперь давай вторую руку, – сосредоточенно пропихивает крошечные пальчики в рукав мягкого боди для сна. – А эту не ешь, она тебе еще понадобится!
У него такой сосредоточенный вид, будто он двигатель перебирает, а не надевает маленький костюмчик на ребенка.
– Будешь мамочку свою щипать, пока лопаешь молоко, – наклоняется к нему и целует в животик. Саша улыбается и хватает его ручками за волосы. – Только чур не сильно! Я ее сиси тоже люблю, они мне самому сегодня нужны!
Я не выдерживаю и прыскаю со смеху.
Илья тут же оборачивается и распрямляется.
– Ну что ты крадешься, шпионка? Подслушиваешь?
– Умиляюсь! Ты такой забавный с ним. Меня сейчас разорвет от милоты. – Ух, затискала бы обоих. Каждого по-своему.
– Это я тебя разорву! – жадно облизывает меня взглядом Илья, задерживаясь на коротком халатике, чуть натянувшемся на груди. Быстро берет себя в руки. – Принимай работу!
Чуть двигается, позволяя подойти к столику.
– Вымытый с пенкой, вытертый, намазанный кремом и одетый в памперс и боди! Все идеально!
– А памперс правильной стороной надел?
– Обижаешь! – прежде чем я успеваю взять сына, хватает его сам и поднимает на свою руку полулежа. Наш кроха легко на ней умещается целиком, как обезьянка. – Ну что, тигренок, полетели ужинать и спать?
А потом обнимает меня второй рукой за талию и притягивает к себе. Целует резко и страстно, так сладко, что у меня пальчики на ногах поджимаются.
– А потом я съем твою маму… – снова этот темнеющий взгляд. – Догоняй! – не дает прийти в себя и уже несется в детскую.
Я догоняю. Я порхаю как бабочка по цветочкам от избытка чувств!
Ну, у кого может еще быть такое счастье?
Илья мягко покачивается с сыном на руках, пока я устраиваюсь поудобней в кресле для кормления, потом отдает его мне и целует. Уходит от нас в другую комнату, чтобы не отвлекать малыша. Саша не может не реагировать на папу, если тот рядом.
Самый настоящий папин сыночек!
Каким-то чудом сегодня сынок засыпает почти сразу после кормления, и я, наконец-то, добираюсь до обожаемого мужа.
Да, теперь Воронов не только он, но и я. Мы не стали устраивать пышную свадьбу, ничего не объясняли репортерам, просто расписались в кругу самых близких и любимых людей.
Нам была важна не показуха, а наше счастье и любовь.
И любви теперь у нас выше крыши!
Когда я вхожу на кухню, Илья что-то колдует у столешницы спиной ко мне. На обеденном столе стоят две чашки с чаем, звучит приятная музыка.
Я подхожу к нему и обнимаю со спины, прижимаюсь щекой к лопаткам.
– Я сегодня говорила тебе, как сильно я тебя люблю? – шепчу, и он накрывает мои ладони своими, прижимает сильней к своей груди.
– Говорила, но мне всегда мало. Чувствуешь? – под моими ладонями бьётся мощное сердце. – Я тоже безумно тебя люблю… и хочу!
Он быстро поворачивается в моих руках, перехватывает меня за талию, и вот я уже сижу на кухонной стойке, а он стоит тесно-тесно между моих коленей.
В его глазах любовь, страсть и желание. То самое, что пробудили во мне настоящую женщину почти год назад. Сколько же всего после этого произошло! И все-таки мы вместе!
Илья целует мою шею, заставляя запрокинуть голову. Захватывает кожу губами, будто и вправду хочет съесть. Его большие горячие ладони скользят по моей талии вниз, сжимают ягодицы.
– Рррр, моя сладкая женщина, я тебя растерзаю на этом столе.
– Растерзай, – тяжело выдыхаю и обхватываю его ногами.
– А потом на том большом столе, – обещает, спускаясь поцелуями на плечо.
– А потом? – мне этого мало. Всегда мало! Я хочу больше Ильи Воронова!
– А потом утащу тебя в спальню, – распахивает халатик на груди и пожирает сначала взглядом, – и буду любить тебя, пока не попросишь пощады! – целует пышные полушария, жадно раскрывая рот.
– Значит… ох! – вцепляюсь пальцами в его волосы, – до самой смерти! Ненасытный ты мой!
– Буду любить! – впивается в мои губы горячим страстным поцелуем, и я забываю, как дышать. Как жить без моего мужчины. А потом смотрит мне в глаза и шепчет. – Буду любить, пока смерть не разлучит нас. А она… не сможет разлучить!