Осень гоняла разноцветную листву по дорожкам парка. Бывшая усадьба с посеревшими от времени колоннами переживала нашествие очередных любителей поэзии. Они делали одухотворённые лица, прижимали к груди томики любимых поэтов и знали, чем отличается анапест от амфибрахия. Некоторые из них прятали в сумках исписанные тетрадки с собственными творениями. Не все из них будут извлечены на свет. Вполне возможно, что ни одно из этих стихотворений не прозвучит под сводами провинциального ДК. Но одна только мысль о том, что они существуют и в любой момент могут быть озвучены, грела не меньше, чем возможность публичного признания.

У четырнадцатилетнего Лёши Бочкина никакой тетрадки не было. Он вообще не любил стихов и читал только те, что входили в школьную программу. Была мама, бережно хранившая за стеклянными дверцами шкафчика томики Рубцова и Асадова, Пушкина и Лермонтова, Ахматовой и Цветаевой. Там же теснились поэты серебряного века. Нижнюю полку занимали шестидесятники, оставляя крошечный уголок для современных лириков, мало кому известных, но не менее талантливых. Так утверждала мама. По её мнению отсутствие на литературном небосклоне новых Пушкиных объяснялось всего лишь пренебрежительным отношением государства и общества к какой бы то ни было поэзии.

— Если постараться, — говорила она, — то можно отыскать настоящий рубин или даже бриллиант среди толпы графоманских рифмоплётов.

Драгоценные камни мама искала на поэтических вечерах, собраниях литературного общества «Лира» в местной библиотеке и на ежегодном дне поэзии в доме культуры «Ткач». В то время как всё население России (из тех, разумеется, кто имел какое-то отношение к поэзии) отмечало значимую для себя дату весной, городские почитатели прекрасного упрямо собирались в сентябре, приглашая всех, кто мало-мальски умел зарифмовать пару строк. Приветствовался и белый стих как и более-менее образная проза, при должном воображении называемая стихами в прозе. Так день поэзии становился самым демократичным праздником из возможных. Для участия хватало лишь желания. Благо, что толпы литераторов не штурмовали администрацию со слёзными просьбами об участии. Заполнить зал удавалось лишь при помощи школьников и студентов. Истинные поклонники вроде Лёшиной мамы составляли ничтожное меньшинство.

— Твой отец совершенно не воспринимает прекрасное, — жаловалась мама, когда они шли по усыпанным листьями дорожкам парка. — Не видит смысла ни в живописи, ни в музыке. Он совсем не слушает музыки, никакой. Даже современной. А книги? Ты видел хоть раз, чтобы он читал книгу? Какое счастье, что ты у меня не такой!

Она с нежностью взглянула на сына:

— Ты чуткий и нежный. Ты любишь классику, тебе нравится размышлять над ней. Тебя приводит в восторг Моцарт. Я видела твои глаза, когда мы слушали «Волшебную флейту». Помнишь эту чудесную мелодию? Конечно, помнишь! Такое не забывается! И сейчас в твоей жизни самая чудесная пора — пора юности и весны. И всё плохое, что случается в твоей жизни всего лишь первые весенние грозы, после которых мир становится чище, смывая с себя грязь и мерзость. Ах, Лёша, как я тебе завидую!

Лёша вздохнул. При чём здесь грозы? И он никакой не чуткий, а лживый и двуличный. На его письменном столе гордо возвышалась стопка из четырёх томов «Войны и мира», которую он пытался осилить уже больше года, объясняя столь долгий срок медленным темпом чтения и нехваткой времени. А под кроватью, в самом углу, терпеливо дожидались поздней ночи фантастические боевики с храбрыми земными воинами и жуткими инопланетными злодеями.

Поэзию он воспринимал нейтрально, просто привык к ней за долгие годы, а Моцарт… что ж, Моцарта можно перетерпеть, равно как и Бетховена и прочих маминых любимчиков. Умение спать с открытыми глазами не такая уж хитрая штука. Многие часы первых школьных уроков помогли достичь совершенства. Учителя тоже считали, что у Лёши очень внимательный и одухотворённый взгляд.

При всём при этом иногда его мучило чувство неполноценности. Почему он не может понять то, что давно уже причислено к мировым сокровищам и по определению должно нравиться всем. Лёшка вспомнил учительницу литературы Зою Петровну. Как она стояла перед классом сотрясая воздух томиком Пушкина. Её всегда ровно уложенные волосы выбились из пучка, лицо раскраснелось, голос дрожал. Со стороны казалось, что произошла страшная катастрофа. Но нет. Просто Димка Филонов имел наглость заявить, что ему не нравится творчество великого поэта, родоначальника русского литературного языка. Неслыханная наглость! Именно в тот момент Лёша понял, что в школе учат не только разумному, доброму, вечному, но и умению притворяться, выдавая у доски именно то, что положено выдавать, а не то, что ты думаешь на самом деле. Потому что ты ещё слишком мал, чтобы судить о чём-то большом и великом, что все твои мысли чушь собачья, а искусством нельзя просто так наслаждаться. Необходимо знать, расчленять на составные части, анализировать. Причём именно так, как написали когда-то другие люди, называемые критиками, более умные и образованные, чем ты.

Ещё Лёше вспомнилась неудавшаяся поездка в Третьяковку.

— Малы ещё в такие места ездить, — заявила классная Евгения Павловна. — Они ничего там не поймут!

Сказала как отрезала. Поездку отменили, а Лёшу до сих пор терзала мысль о том, что непонятного может быть в картине. Почему нельзя просто любоваться нарисованным на полотне лесом и восхищаться тем, что сидящие на поваленных стволах медведи совсем как настоящие.

Впоследствии много лет понадобилось Лёше, чтобы понять, что он не один такой равнодушный к прекрасному, что большинство людей просто притворяются, с умным видом рассуждая о достоинствах того или иного творения. И лишь немногие, такие как мама, способны искренне радоваться хорошему стихотворению или монументальной кантате, уносящей их в те далёкие миры, о которых обыватели вроде Лёши не подозревали.

— Да, твой отец никогда меня не понимал, — продолжала мама. — Грубый приземлённый человек. Но он дал мне тебя, и за это я ему благодарна.

Она вздохнула и улыбнулась вымученной, совсем не весёлой, улыбкой.

В фойе бывшего ДК царил хаос. Одна толпа штурмовала стойку с бесплатным шампанским, разлитым в пластиковые стаканчики. Другая выстраивала более-менее ровную очередь к туалету. Несколько человек, презревших материальное, бродили вдоль прилавков с книгами, пытаясь отыскать пищу духовную.

Мама бросила взгляд на стаканчики и поморщилась. Высокое искусство и одноразовая посуда для неё были несовместимы.

— Послушайте! — раздалось из дальнего конца фойе, пронеслось громовым басом над людскими потоками. Лёшка восхищённо замер. Вот это голос у человека!

— Послушайте! — повторилось резкое, зовущее замереть слово. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?

— Опять Шумаков чудит, — проворчал старичок с остатками седой растительности на голове. — Перепил дармового шампанского, не лучшего, я вам скажу, качества.

— Как вам не стыдно! — возмутилась мама. — У человека душа поёт!

— Могла бы и потише петь! — старичок отхлебнул из стаканчика. — А шампанское всё-таки так себе, экономят.

— Это же Маяковский! А Маяковский только так и читается, на нерве, на разрыв души!

— Так кто это? — не понял Лёша. — Шумаков или Маяковский?

— Как тебе не стыдно, — покраснела мама, — показывать своё невежество!

Она смутилась, а их невольный собеседник, не сдерживаясь, захохотал во весь голос.

— И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, — всё неслось и неслось над головами.

— Маяковский — это великий советский поэт, — объясняла мама, ввинчиваясь в толпу и увлекая за собой Лёшу. — А Миша Шумаков — это новый Маяковский. Понимаешь? Он единственный сумел прочувствовать его творчество, влиться в него, пропустить сквозь себя и создать нечто новое. А как он читает первоисточник! Пойдём быстрей! Ты должен его увидеть!

Они протиснулись сквозь узкий коридорчик и очутились возле входа в зрительный зал. Там на резной металлической створке ворот у входа в зал висел мужчина лет сорока и бросал в набежавших зрителей рубленые фразы:

— Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит, это необходимо…

У него были длинные стянутые в тонкий хвост волосы, чёрная борода клинышком и пронзительные угольно-чёрные глаза.

— … чтобы каждый вечер, над крышами, загоралась хоть одна звезда?! — закончил он, запрокинув голову. На висках от напряжения блестел пот. Раздались аплодисменты, кто-то попросил почитать своё. Шумаков улыбнулся и покачал головой.

— Моё собственное скромное творчество услышите в зале, а пока вынужден откланяться.

Он легко спрыгнул на пол и, театрально раскланявшись, подбежал не к кому-нибудь, а к Лёшиной маме, схватил за талию, закружил на месте.

— Леночка. Ты пришла! — воскликнул он несколько наигранно. Мама, нахмурившись, отстранилась и сообщила:

— Я с сыном. Лёша, познакомься!

— Здравствуйте, — сказал Лёша, не понимая, чего от него хотят.

— Привет, мужик! — Шумаков схватил его руку и так крепко сжал ладонь, что на глаза навернулись слёзы. — Любишь Маяковского?

— Обожаю, — выдавил из себя Лёша.

Миша просиял.

— Пойдёмте, я устрою вас на первом ряду, поближе к прекрасному.

Шумаков Лёше не понравился. Слишком шумный, неуёмно энергичный, он не походил на образ поэта, сложившийся у Лёши. По его мнению настоящий поэт тих и скромен. Он любит бродить по улице, восхищаясь цветами и бабочками, ночами смотрит на звёзды и поёт оды луне. Простые слова, привычные образы. Можно не любить, но понять, о чём идёт речь, можно всегда. У Шумакова не так. Каждое отдельное слово понятно, но, складываясь в предложение, они ставили в тупик каждого, кто пытался разобраться, как именно связаны друг с другом такие совершенно разные понятия как кит и волос или гроза и нарцисс. Лёшу поразило словосочетание фиалковая нечисть. Он ломал над ней голову минут пять. Ровно до тех пор пока не оказалось, что она ещё и дождит. На этом странном глаголе его умственные упражнения закончились, и он приступил к более приятному занятию, а именно ко сну с открытыми глазами.

Удивительно, но мама пребывала в восторге. Лёша хоть и старался пропускать мимо ушей её чтение (а стихи требовалось непременно читать вслух, иначе они не звучат), но кое-что всё-таки усвоил. А именно то, что мама любила более спокойные стихи вроде Рубцова и Асадова. От некоторых строк Есенина она недовольно морщила лоб, а Маяковского на дух не переносила. И вдруг Шумаков, на разрыв души, великий поэт современности… Всё это Лёше не нравилось. Вызывало смутную тревогу.

Домой возвращались втроём. Шумаков мощным басом оглашал окрестности, хватал маму за плечи, притягивал к себе, а она, ничуть не смущаясь, громко хохотала и твердила, что после подобного вечера ей ни капельки не хочется возвращаться домой к серым однообразным будням мещанского существования.

— Всё же зависит от нас, самих Леночка! — басил Шумаков. — Всё зависит от нас! Каждый волен сам выбирать свой путь! Человек свободен! Слышишь? Сво-бо-ден!

И побежал по улице, поднимая вверх руки и пугая прохожих. Мама смеялась, а Лёша чувствовал себя лишним на этом празднике жизни и всё больше мрачнел.

Лёша был замечательным человеком. Он всё замечал. Так сказала соседка Тамара с первого этажа. Ему было лет шесть, когда он подошёл к её окну и, набравшись смелости, спросил:

— А вы что, балерина?

— Балерина, — ответила Тамара. — Только на пенсии уже давно. А тебе кто сказал?

— Никто. Сам догадался. У вас очень спина прямая, и походка такая танцевальная, а ещё вы худая и красивая.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но Тамара всё равно услышала и улыбнулась. В тот день она по своей привычке сидела на подоконнике и курила тонкую сигарету в длинном мундштуке. По обе стороны от неё цвели красные герани, ветер развевал ярко-рыжие волосы, и она на самом деле была чудо как хороша.

— Спасибо, мальчик, — Тамара заправила за ухо непослушную прядь волос, — только стара я для комплиментов. Я, наверное, твоей бабушки ровесница. У тебя есть бабушка?

— Есть. Только она далеко живёт и совсем на вас не похожа.

Тамара засмеялась:

— Поверь мне, я очень-очень старая. Как, кстати, тебя зовут?

— Лёша Бочкин, — ему стало очень неловко.

— Ты замечательный человек, Лёша Бочкин, — Тамара, наклонившись, дотронулась до его волос. — Не забывай об этом. Никогда.

— Не забуду, — пообещал Лёша, а потом добавил:

— А курить вредно!

— Я знаю. Поэтому не начинай. Мне уже поздно бросать, а тебе лучше не пробовать.

— Я и не собирался! — выкрикнул Лёша и побежал, сгорая от стыда и радости одновременно.

Чувством подмечать мелкие детали Лёша тяготился. Он не всегда мог их осознать, а потому часто мучился и переживал тогда, когда любой другой не видел ничего подозрительного. Обычно чувство рождалось в подсознании и звучало в голове единственной мыслью «что-то не так». Непонятно что именно, но что-то точно есть. Одни называли подобное интуицией, другие чрезмерно развитым воображением, некоторые обыкновенной дурью. Лёша склонялся к интуиции, потому что в конечном счёте все его подозрения оказывались верны.

Прощаясь с человеком, он всегда точно знал, что никогда больше его не увидит. А однажды в автобусе мальчика охватил такой страх, что захотелось выскочить на первой же остановке. Слишком странным показался водитель, слишком сосредоточенным и бесстрастным было его лицо. Сойти Лёша не успел. Когда до остановки оставалось несколько метров, автобус вильнул и съехал в кювет, завалившись на бок. Водитель умер на месте. Не выдержало сердце. Но если бы тогда, в самом начале поездки, кто-нибудь поинтересовался у Лёшки, что должно произойти, он бы не ответил. Единственное, что он знал «с водителем что-то не так».

В последнее время ощущение неправильности просто висело в воздухе, отравляя атмосферу. В день поэзии, когда Шумаков наконец оставил их в покое и улетел в «родные пенаты», всё и началось. Мама сразу погрустнела и завела бессмысленный по мнению Лёши разговор.

— Люди совершают ошибки, — говорила она. — Совершают все, но не все их осознают. К некоторым озарение приходит слишком поздно.

Она задумалась:

— Знаешь, случается так, что люди влюбляются. Им кажется, что они вместе до конца лет, что они две половинки единого целого, что они дышат и думают в унисон…

Лёшка смотрел на неё с удивлением. Что она от него хочет? Зачем говорит об этом?

— Да, они так думают, а потом проходят года, и оказывается, что всё обман, иллюзия, и на самом деле они совершенно разные. Понимаешь?

— Нет.

— Ну и не надо. Тебе незачем пока. Знаешь, а ведь случается так, что живут двое, терпеть друг друга не могут, а живут вместе. Мучаются, а ничего не предпринимают, катятся по накатанной.

— Как Жвалевские? — спросил Лёшка.

— Как Жвалевские.

Эту семью с шестого этажа знал не только весь дом, а ещё добрая половина улицы. Едва ли не ежедневные скандалы сотрясали окрестные дворы. Он барабанил в дверь, она его не пускала. Он с боем пробивался в квартиру, она вышвыривала в подъезд его вещи. Он бросал с балкона мебель, она лупила по нему всем, что попадалось под руку. Он кричал на неё, она орала на него. Выла соседская собака. То ли от страха, то ли по какой другой причине истерически голосила их дочь. Постоянные скандалы не помешали им завести второго ребёнка, и на несколько месяцев соседи вздохнули с облегчением. Наступила желанная тишина. Позднее всё повторилось с удвоенной силой. Только теперь к общему хору прибавился плач младенца.

С завидным упрямством вызываемый участковый поначалу ревностно исполнял свои обязанности. Примерно после пятого раза участковый сдался, и в доме его никто больше не видел.

— Вот такая бывает любовь на свете, Лёша Бочкин, — говорила Тамара. — Не могут они по-другому. Иначе скучно. Дело в любви, Лёша, в кипении страстей.

Лёша кивал, но в глубине души отлично понимал, что дело не в каких-то там чувствах, а в том, что Жвалевский каждый божий день приползал домой чуть ли не на карачках, источая убийственный запах алкоголя.

— Не понимаю я их, — сказала мама. — Все разводятся. Ничего такого. Не в средние века живём. Я бы на её месте и дня бы с ним не осталась. Как ты думаешь?

— О чём? — поинтересрвался Лёша. Какое ему дело до каких-то там скандалистов с шестого этажа. Пусть живут, как хотят.

— О том, чтобы развестись. Как ты к этому относишься? — а потом вдруг, смутившись сменила тему:

— Слушай, смешно так. Потеряла томик Асадова в квартире. В квартире, представляешь? Нигде не видел?

— Не видел, — Лёша смотрел на неё и думал, что что-то с ней не так. Только вот что?

17.45. Отец приходит ровно в шесть. Всегда. Без опозданий. По пятницам тоже. На заводе короткий день, заканчивают на час раньше, но он всё равно приходит на час позже. Пятница — последний рабочий день, и он просто обязан напиться в хлам. Так, чтобы на все выходные хватило.

На кухне мать гремит посудой. Готовит. Судя по запаху макароны. Через полчаса они окажутся на чьей-то голове. Или стене. Как дело пойдёт. Шмякнуть полной кастрюлей о стену — милое дело. В коридоре до сих пор красное пятно от борща. Цветёт рядом с туалетом. В полумраке похоже на кровь. Может, и правда кровь? Не здесь ли мать ему нос разбила, когда изображала метательницу диска? Диском служила тарелка. Прочная. Даже не разбилась. Только отбросила от себя кусочек, задев по касательной нос отца. Кровь тогда всю прихожую залила. Или не здесь это было?

17.50. Пора к окну. Лучше заранее всё просчитать, заранее приготовиться. Ню посмотрела на свои руки. Вроде не дрожат. Всё нормально. Она успеет. Шустрик накормлена, не станет капризничать. Ню прислушивается. Сестра напевает незатейливую песенку. Мать гремит посудой.

17.55. Автобус уже на остановке. Отец пешком не ходит. Жалуется, что его ноги не держат. Мать говорит, что пить надо меньше, тогда ничего болеть не будет. Он возражает, чего ж ты сама такая больная? Не пьёшь ведь!

Залезть на подоконник, вывернуть шею. Видно, как он идёт от остановки. Ню не может понять, в каком он состоянии. Подходит ближе. Шатается? Вроде нет. Это не показатель. Главное — лицо. Красное и глаза сощурены. Взгляд странный, блуждающий. Может, обойдётся? Шестой этаж всё-таки. Как она могла разглядеть его лицо? Показалось. Точно показалось. Ню высовывается из окна, пытаясь увидеть дверь в подъезд. Опасно, но она должна знать заранее. Если приготовиться, то не так страшно. Топчется у входа. Не может открыть дверь. Ключ от домофона скользит в руке.

Ню идёт за одеждой.

— Мам, мы гулять, — тихо. Ей необязательно слышать. Может не отпустить. Зато потом не нужно будет врать, что ушли без спросу.

17.58. Скребётся в дверь, стучит кулаком. Мать вытирает руки о фартук.

— Шустрик, иди одеваться!

— Мы пойдём на наше волшебное место?

— Конечно, давай быстрей!

— Я возьму куклу.

— Бери! Только побыстрее!

18.00. Вваливается в квартиру. Последний тест — взгляд в лицо.

— Здравствуй, папа!

— Здравствуй, Нюта! — рука на волосах, поцелуй в лоб. Ну и вонь! Задохнуться можно. Никакая она не Нюта. И не Аня, как называет её мать. Мать, которую собственное горе и несчастье волнует больше, чем переживания её детей. В школе называют Анна. Всегда, когда отчитывают, а отчитывают её часто. Иногда по фамилии — Жвалевская. Кто придумал это унизительное обращение по фамилии? Словно ты в тюрьме, а не в школе. Мало разницы. Однажды она решила, что забудет все прежние имена, и станет просто Ню. Никому из них не придёт в голову так её называть. А она сама откроет своё настоящее тайное имя только друзьям, тем, кто будет о ней заботиться, кто будет её понимать и любить. А с этими у неё нет ничего общего. Это чужую девочку Нюту гладит по волосам пьяный отец, чужую девочку Аню просит замолчать и не говорить ерунды мать, неизвестную ей Анну ругают за синюю прядь в волосах. Она — Ню, и к ним всем она не имеет никакого отношения.

18.03. Мать выходит из кухни. В руках вилка. Решила побыть вилкометательницей?

— Опять нажрался? Да когда ж всё это кончится!

18.05. Схватить сестру в охапку, проскользнуть в подъезд и бегом по лестнице. Шустрик боится лифта. На пятом этаже мальчик заходит в квартиру. Лёша. Пухленький такой, обычно очки носит. Сейчас без них. Посеял где-то. Странный. До сих пор с мамой ходит. В магазин и в сквере гулять. Когда в ДК театр приезжал, он тоже с мамой на постановку пришёл. Сидели вдвоём через три места. Ню очень хотела спектакль посмотреть. Только Шустрик закапризничала, стала в туалет проситься, чуть не описалась. Ню её отвела, вытерла слёзы, умыла, а обратно так и не вернулась. Жалко. Интересно, чем спектакль закончился. Сначала хотела спросить у этого Лёши. Только как? Они же раньше ни разу не разговаривали.

Ну, как не разговаривали? Однажды случилось кое-что. Ню торопилась в школу. Не опаздывала, просто хотела зайти раньше Ирины Витальевны, директрисы. Иначе начнётся: «Да что на тебе надето? Когда всё это кончится? И что у тебя на голове? Ты на себя в зеркало хоть иногда смотришься?» И всё в том же роде. Так и хочется сказать: «Не ваше дело!»

Бежала Ню не только из-за директрисы. Вперёд гнал изнуряющий внутренний зуд, не позволявший расслабиться. Ведь стоит только дать слабину, поверить, что всё хорошо и спокойно, как обязательно случится что-то страшное. Расслабляться нельзя. Нужно готовиться. Высматривать в окно отца, пристально вглядываться в лица учителей и одноклассников, беспокойно переступать с ноги на ногу, стучать пальцами по парте, грызть ногти. Останавливаться нельзя. Мать посмеивается, говорит: «У тебя, что, опять зуд седьмого года?» И смотрит недовольно. А Анна Юрьевна, молодая математичка, только из института, кричит, срывая голос: «Жвалевская! Прекрати немедленно!» Ню сразу перестаёт пальцами стучать. Начинает рисовать в тетради длинные бесконечные линии.

Мать сказала: «Невроз». Потом: «Перестань! С чего это у тебя? На войне побывала? Прекращай!» Действительно, с чего? Мать считает, что у Ню с головой не в порядке. Говорит, в дурку ей надо. Жалко только. Когда-нибудь дождётся, не выдержат нервы, сдаст. Ню её слова мимо ушей пропускает. Это не про неё, а про Аню. Ей на всех наплевать и на директрису тоже. Просто слушать неохота. А так наплевать.

Ню пересекла школьный двор, взлетела на крыльцо и у самого входа столкнулась с Ириной Витальевной и Ольгой Викторовной, завучем. Обе крупные широкоплечие женщины с толстыми ногами из-под юбок-карандашей. На головах короткие стрижки. Почти близнецы.

— Жвалевская, опять с синей головой! — начинает директриса. — Сколько раз говорила — перекрасься!

— Не синяя, а фиолетовая, — Ню почти нарывается. — И она не смывается.

— Что делать, — вздыхает завуч. — Придётся брить.

Непонятно, шутит или нет.

— Молчи лучше, — машет рукой директор. — А то ещё правда побреет.

Смеются. Не противно ли? Ню отворачивается, торопится зайти.

— Что на тебе надето?

— Форма.

— Форма? А почему гольфы такие яркие? В глазах рябит.

— А вы не смотрите!

— Жвалевская! Ты как со старшими разговариваешь! Мать в школу вызову!

— Эх, Ольга Викторовна, там такая мама…

У Ню внутри всё трясётся. Сердце так стучит, того и гляди выпрыгнет. Могла и промолчать. Кто её за язык тянул? Стояла бы молча.

Ню топчется у закрытого класса. Одноклассники разделились на кучки. Шушукаются. В одной Юлька Полякова ревёт. Умер кто? Нет. Ноготь сломала. Ню смотрит на свои обгрызенные ногти, смеётся. Тоже мне проблема!

— Ты чего ржёшь? — Полякова, сквозь слёзы. — Прикольно тебе? Да?

— Ногу сломаешь, так же ныть будешь или поменьше?

— Дууура! Я тебе рожу расцарапаю!

— Чем? Ногтями?

Юлька вытирает слёзы, пиджак одёргивает. Правда что ли драться собралась? Ню вздрагивает, пулей влетает в туалет, захлопывает дверь. Сейчас ломиться начнёт. Ню ждёт, подпирая дверь, сердце как сумасшедшее. Странно тишина. Потом смех. Дикий. Над ней?

— Ты чего? — в полумраке лицо. Мальчик. Лёша, сосед с пятого этажа. Ню оглядывается. Туалет — мужской! Выскакивает в коридор. Пусто. Подходит к окну. Приживается к стеклу лбом. Хорошо, прохладно.

— Ты не бойся, я никому не скажу, — Лёша. — Ты случайно… с кем не бывает?

Ни с кем ни бывает! Только с ней! И чего это стекло так дребезжит? Или это она трясётся?

— Ничего страшного, ты не плачь!

Она не плачет. Просто стекло дрожит.

— Ну, ладно. Я пойду.

И почему она всегда во что-то влипает?

Ню жаль, что тогда в школе она не заговорила с Лёшей. Он всегда казался нормальным. Подумаешь, маменькин сынок. У каждого свои недостатки. Этот не худший. Только вот дурацкий комок в горле мешал выдавить хотя бы слово.

Лёша возвращался домой с ненавистных шахмат. Мама считала, что они развивают интеллект. Лёша сомневался. На прошлой неделе по телевизору показали фильм «Защита Лужина», из которого выходило, что шахматы сводят с ума. Лёше подобное не грозило. В игру он не вникал, потому часто проигрывал. Выигрывал в основном у новичков, но всё равно дважды в неделю посещал кружок, лениво переставляя фигуры.

В тот день у него всё валилось из рук. По дороге в школу он три раза споткнулся, а на четвёртый упал на ровном месте, вызвав злорадный смех одноклассников. На литературе подвёл сон с открытыми глазами. Лёша сомкнул веки, прислонился к стене и даже начал похрапывать. За что получил повторный злорадный смех, съёмку на телефоны и запись в дневник. На шахматах он не выиграл ни одной партии и в довершении всего опозорился, уронив на пол коня и проползав по комнате минут десять в его поисках. Ко всему прочему при падении сломались очки, и Лёша, вернувшись домой, сослепу сунул ключ во входную дверь не той стороной. Ключ застрял в замке намертво.

Вспоминая все известные ему ругательства (слышала бы мама, не поверила бы), он яростно сражался с упрямым механизмом, когда мимо него пронеслась фиолетововолосая девчонка в ярко-салатовых гольфах, тянувшая за собой крохотное существо с куклой наперевес. Лёша от изумления открыл рот, разом позабыв о ключе. Девчонка была одета в розовую, вырви глаз, куртку. Ему ещё никогда не приходилось видеть столько ярких цветов сразу. Девчонка яркой вспышкой пронеслась мимо, оставив замершего на площадке Лёшу. Он даже не сразу сообразил, что каким-то немыслимым способом освободил ключ и теперь держал его в руке.

В квартире было тихо. Так тихо, что от малейшего шороха по спине бежали противные мурашки. Странно. Обычно мама всегда встречала Лёшу, когда тот возвращался после кружка. Она не выбегала ему навстречу, не бросалась обнимать и не пыталась накормить. Она просто была. Кричала из комнаты: «Лёш, это ты?» «Это я», — отзывался он, и на душе становилось немного теплее.

Как-то раз, классе в третьем, Витька Смирнов обозвал Лёшу маменькиным сынком, за что сразу же получил учебником по голове.

— Слабак! — заорал тогда Витька. — Даже ударить нормально не можешь!

Лёша запустил в него телефоном и разбил нос. Домой шли вдвоём. Оба плакали. Один жалел телефон, другой — собственный нос.

— Нос-то что, — внезапно улыбнулся Витька, размазывая по лицу слёзы. — Поболит и пройдёт! А вот телефон тебе потом фиг купят!

Лёша засмеялся. Тоже мне сравнил! Нос и телефон! Как бы там ни было, хохотали они до самого дома. Отчего, непонятно. Просто светило солнце, уроки закончились и зарождалась самая настоящая дружба, а телефон и нос — дело наживное.

С тех самых пор, если Витька и называл Лёшу маменькиным сынком, то только в шутку. А тот слегка бил Витьку в бок, тоже шутя.

Сегодня пустая квартира угнетала. В последние месяцы Лёша понял, что бывают вещи пострашнее ругани и скандалов. С ними-то как раз всё ясно. Но как понять тишину? Что могут означать молчаливые вечера перед телевизором, когда каждый занят собой. Мама морщит лоб и наверняка думает о том, что телевидение в отличие от поэзии и классической литературы дегенеративное искусство (конечно, если его можно назвать искусством). Отец спит в кресле. Лёша читает фантастический роман, спрятанный за суперобложкой от сборника повестей Тургенева. И никому нет никакого дела до бедной девушки, убитой жестоким маньяком.

Мама всегда настаивала на совместных вечерах. «Мы же семья!» — говорила она. Никто не возражал. Что может быть лучше, чем смотреть вместе фильм или развлекательную передачу, снабжая действие комментариями и беззлобным смехом? В последнее время подобные вечера превратились в тяжкую обязанность. Отец убивал время сном, словно не желая видеть окружающих его людей, мама погружалась в собственные грёзы, а Лёша осмелел настолько, что почти в открытую читал запрещённые книги. Вероятность разоблачения свелась к нулю. Каждый очутился в собственном коконе, оттолкнув от себя остальных. И это пугало больше, чем ссоры и ругань.

В квартире выше что-то грохнуло, затряслась люстра и, набирая громкость, пронзительно заверещала соседка. Муж вторил ей глухим, едва слышным голосом.

«Такого нам тоже не надо» — мрачно подумал Лёша. Настроение у него было препаршивым.

Наверху снова что-то загремело, посыпалась извёстка («Ну кто в наше время красит потолок извёсткой!» — любила возмущаться тётя Вера). Зашипел кот. Лёшка обернулся. Васька забился в угол и сверкал глазами-изумрудами. Белоснежный красавец-перс имел тонкую душевную организацию и от соседских разборок страдал едва ли не больше людей. Домосед по натуре, Васька лишь однажды переступил порог квартиры, проскользнув в приоткрытую дверь за ярким солнечным зайчиком, метавшимся по площадке. В подъезде зайчик исчез, а сам Васька впав в панику, заметался по лестнице. Выскочив на улицу, он ошалел от обилия воздуха, света, громких звуков и распластавшись на асфальте, приготовился умирать. Здесь его и обнаружила Тамара, успокоила, помазала зелёнкой поцарапанный нос и передала на руки зарёванному Лёше.

— И как же зовут нашего спасённого? — поинтересовалась тогда Тамара, а услышав имя, возмутилась:

— Как же так, Лёша Бочкин, неужели этот благородный красавец не заслужил лучшего имени? Васька! Подумать только!

Фыркнула и ушла. И долго потом интересовалась при встрече, как поживает наш дорогой Базилевс. Тамара особенно подчёркивала слово «наш», справедливо считая себя причастной к жизни перса.

В данный момент «наш дорогой Базилевс» мечтал исчезнуть, только бы не слышать оглушительных соседских криков.

Лёшка потянулся к коту и заметил на полу измятую визитку. Прижав к носу искалеченные очки, он вгляделся в небольшой прямоугольник. На лицевой стороне витиеватые буквы сообщали о московском кафе с уютной обстановкой и изысканной кухней, а на обратной округлым маминым почерком записан номер телефона какого-то Яра. Кто это интересно?

Лёша повертел визитку в руках и, чувствуя смутную тревогу, сунул в карман. На столе обнаружилась записка всё с теми же мамиными буквами: «Лёша, сходи в магазин. Купи хлеба и корм Ваське». Рядом лежала пара купюр.

Оставаться дома было невыносимо, но и идти в магазин не хотелось. С севера на город надвигалась мрачная чёрная туча. Лёша решил позвонить Вите, вдвоём всё-таки веселее.

— А меня опять к бабке на все выходные задвинули, — с плохо скрываемым воодушевлением сообщил друг. Не подобало такому крутому парню радоваться поездке в деревенский дом без удобств. Лёша вздохнул. Что ж, придётся идти одному.

Дождь настиг его на обратном пути. По всем известному закону подлости зонт остался дома. Распихав по карманам пакетики с кормом и зажав под мышкой батон, Лёша нацепил на голову пакет и побежал к дому самым коротким путём через пустырь, посреди которого рос большой раскидистый клён с искривлённым стволом. Лёша прищурился, без очков он видел совсем скверно, и заметил под деревом ярко-розовое пятно под голубым куполом. Жвалевская!

— С ума сошла! — подбегая ближе, заорал Лёша. — Зачем под дерево встала? Вдруг молния ударит!

— Молния два раза в одно и то же место не ударяет! — из-под зонта выглянула маленькая, лет пяти, девочка. — А в это дерево уже била. Правда, Ню?

Старшая девчонка промолчала, только уставилась неподвижным взглядом на Лёшу.

«Тоже мне имечко, — подумал тот, — покруче, чем Яр!»

Мелкая тем временем продолжала щебетать:

— Мы сюда почти каждый день ходим, здесь наше тайное место. Ой! — и прикрыла рот ладошкой. — Ню, я нечаянно сказала. Ничего? Он же наш друг, правда?

Ню молча сверлила его взглядом.

— А меня Шустрик зовут, — девочка протянула руку, совсем по-взрослому.

— Лёша, — рука оказалась мягкой и тёплой.

— Я знаю, ты же под нами живёшь! — Шустрик засмеялась. — Иди под зонтик!

Лёша опасливо взглянул на Ню. Та застыла словно изваяние, пугающе неподвижно.

— Ноги не замёрзли? — крикнул он, только чтобы её расшевелить. — Холод собачий, а у тебя коленки голые!

— Ты кто, доктор Айболит, что ли? — Ню отмерла и принялась постукивать носком о ствол.

— Айболит зверей лечил, — не растерялся Лёша. — Ты зверь что ли?

— Все люди — звери, — усмехнулась Ню, стуча всё сильнее и громче. — Позвоночное животное, класса млекопитающих.

— Она всегда так говорит, — пояснила Шустрик. — Мама говорит, что она большая советская циклопедия.

Ню скривилась.

— Просто я очень много знаю. Это плохо? — и принялась свободной рукой сдирать кору.

— Хорошо, наверное, — Лёша замолчал, чувствуя, как течёт за шиворот противная холодная струйка с пакета. Он не представлял, что ещё можно сказать. — Ну, я пойду.

— Кто тебя держит…

Лёша побежал. В кроссовках противно хлюпало, одежда промокла насквозь, а батон под мышкой начал размокать. У самого дома он обернулся: дождь хлестал изо всех сил, а под клёном всё также виднелись два розовых пятна, большое и маленькое, защищённые большим голубым куполом.

Школьный хор стоял на сцене, вытянувшись в неровную линию. Нескладные, угловатые, какими и должны быть подростки, они старательно выводили песню о том, как гремят в порту цепи якорей и как верят в свою мечту корабли. Зал скучал, переговаривался. И только старый ветеран, учитель ОБЖ, смахнул слезу, когда школьники дружно, но в разной тональности, выразили желание стать матросом.

Пели они плохо, и знали это. Энтузиазм с лихвой возмещал отсутствие таланта. В центре мощно возвышалась Маша Коновалова. Её толстые ноги, обтянутые яркими полосатыми колготками, никак не хотели стоять смирно и всё время, пока играла музыка, пускались в пляс. Маша была мощной, широкоплечей, с косящим левым глазом. На репетиции её всегда приводила мама, хрупкая миниатюрная женщина с печальными глазами. Именно она попросила принять Машу в хор. Вначале её невзлюбили: из-за громкого голоса, раскатистого смеха и живущих своей, отдельной от тела, жизнью рук и ног. Но когда после нескольких репетиций Маше удалось обуздать свой голос и не перекрикивать остальных, стало понятно, что поёт она едва ли не лучше всех.

Ню с тоской и завистью смотрела на сцену. Ей выступать не разрешили. Сказали, сначала оценки подтянуть. Можно подумать только отличникам петь позволяется!

— Коновалова жжёт! — захихикали сзади. Ню осторожно обернулась. Чуть наискосок сидели двое мальчишек, Лёша и ещё один, с оттопыренными ушами.

— Чего они её сюда притащили? — продолжал возмущаться лопоухий. — Тоже мне звезда школы!

— Говорят, это из-за седьмой, — ответил Лёша. — У них там тоже вовсю инклюзия идёт.

— Ну и чо? У неё своя школа должна быть, пусть там и тусуется!

— Что ты заладил Машка да Машка! Влюбился в неё что ли?

— Ага, без памяти, — лопоухий захихикал. — Жить не могу без её косых глаз!

Ню вспомнила, как появилась в классе эта необычная девчонка. Мать вернулась с родительского собрания и сообщила, что в школу примут несколько особенных детей. Они получат социальную интеграцию и включение в общество, а Ню и её одноклассники взрастят в себе такие благородные чувства как толерантность, сочувствие и понимание того, что все люди имеют равные права.

Ню только усмехнулась. Плохо же мать знает Ирину Витальевну. Для той главная цель жизни — догнать и обогнать седьмую школу. А на всякие там толерантность и включение в общество ей плевать. В её родной шестой организовали хор и театральную студию только после того, как они появились в седьмой. Седьмая ввела факультатив по испанскому языку. Ирина Витальевна отыскала преподавателя китайского, утверждая, что в современном мире этот язык более востребован и учить его лучше со школьной скамьи. Программа создания безбарьерной среды оставила свой отпечаток в виде нелепого кособокого пандуса, по которому не то что проехать на коляске, пройти страшно. Два года назад директора посетила светлая мысль о том, что нечего плестись за соперницей, нужно действовать на опережение. Ирина Витальевна объявила шестую школу первой в районе, где будет действовать инклюзивное обучение и приняла Машу Коновалову.

Впервые Ню увидела её первого сентября на школьной линейке. На крыльце выстроились учителя. Маше отвели место рядом с ними. Звучала задорная музыка, а её руки словно дирижировали невидимым оркестром.

Маше предоставили почётное право позвонить в колокольчик, возвестив тем самым начало учебного года. Школьники толпой ринулись в здание, а Ню пробралась к новенькой и тихонько дотронулась до её плеча. Маша обернулась, округлив глаза.

— Меня Аня зовут, — Ню улыбнулась. Пока так, позднее можно назвать своё настоящее имя.

Маша вздрогнула, отдёрнув руку, а Ню побежала дальше. Отчего-то ей очень понравилась эта несуразная девчонка.

Ню часто ошибалась. Потому что всегда безгранично верила людям. Не всем подряд, только близким или тем, кто особенно нравился. Первой обманувшей доверие девочки стала мать. Ню навсегда запомнила, как много лет назад, когда она ещё не ходила в школу, случилось чудо. Приехал цирк. Редкая радость для захолустного городка, в котором ничего не происходит. Ню исполнялось шесть лет, и единственное, что она пожелала, билет в ДК на волшебное представление.

— Хорошо, — сказала мать. — Завтра и пойдём. Только больше никаких подарков. Договорились?

Ню согласно закивала. Ночью она долго не могла заснуть, каждые полчаса бегая в туалет и обратно. Только под утро глаза наконец закрылись, и пришёл сон с гарцующими лошадьми, танцующими собачками и парящими под куполом мыльными пузырями.

Проснулась Ню поздно. Мать, ругаясь, замачивала в ванной шторы.

— У всех нормальных людей стиральные машинки, — кричала она. — Одна я, как крепостная, с тазиками бегаю! Конечно! Откуда у нас деньги! Всё на водку уходит!

— Помолчи, а? — отец обувался в прихожей. — Достала!

И ушёл, хлопнув дверью. Ню заглянула осторожно в ванную, дёрнула мать за цветастый халат и тихо спросила:

— Мам, а когда мы в цирк пойдём?

Мать выпрямилась, стряхнула с рук пену и непонимающе посмотрела на дочь.

— Какой цирк?

— Ты вчера обещала, в подарок.

— Я обещала? Не помню, — мать вернулась к своим занавескам. — Некогда мне по циркам ходить. Все вопросы к твоему отцу. Купил бы машинку, загрузили бы мы её с тобой и пошли бы, куда захотим. Хоть в цирк, хоть в зоопарк или просто гулять. Мы гуляем, а она стирает. Красота!

«Жалко, что у нас нет машинки», — подумала тогда Ню.

Такой и была мама. Легко давала обещания, так же легко потом от них отказывалась. Часто зависела от настроения. Могла приласкать, а через минуту кричать и обзываться. Ню давно перестала обращать внимание на её слова. Другое дело — отец. Слово он держал твёрдо. Потому и обещал что-то крайне редко. Но уж если говорил, обязательно делал. Только в одном обманул он дочь, зато по-крупному. Ню была совсем маленькой и лежала в больнице с воспалением лёгких. Она почти умирала.

— Что ты хочешь? — спросил тогда отец. В его глазах стояли слёзы. — Я всё сделаю.

Ню попросила больше не пить и не ругаться с мамой.

— Всё, что угодно, — ответил он. — Только бы ты поправилась.

Ню выздоровела, вернулась домой, где её окружили невиданными прежде вниманием и заботой. Летом отец достал путёвку в заводской санаторий и пусть тот находился не на море, а всего лишь в Подмосковье, девочка провела в нём счастливейшие недели своей жизни.

Позднее всё повторилось с утроенной силой. Отец возвращался с работы пьяным, мать начинала кричать, разгоралась драка. Ню кричала. Она панически боялась, что однажды они поубивают друг друга. Наблюдать молча она не могла. Страх копился в животе, поднимался вверх, разрывая изнутри тело, и вырывался наконец наружу долгим и протяжным криком, который ничего не менял и почти не приносил облегчения. Орать Ню могла до посинения. Занятые собственными разборками родители не обращали на неё никакого внимания.

Лишь однажды Ню очутилась в эпицентре скандала. Мать разбила отцу нос, метнув в него тарелкой. Кровь хлынула ручьём. Отец, закрыв лицо руками, рухнул на пол, а Ню всерьёз решила, что он умирает. Мать подбежала и принялась колотить отца ложкой по голове. Этого девочка не вынесла и сломалась. Подбежала к отцу, обхватила руками и закричала так, что даже стаканы в серванте задрожали. Мать отхлестала её по щекам и заявила, что её вообще не касаются их разборки, что она не должна лезть во взрослые дела, и к ней это всё не имеет никакого отношения. Всю ночь Ню проплакала от стыда и беспомощности. А на следующий день, когда отец ввалился в квартиру и на четвереньках замер в коридоре, она спокойно оделась и пошла на улицу. Её никто не остановил, и она до темноты бродила по городу. Через год родилась Шустрик, и через несколько лет они уходили уже вдвоём.

И вот теперь Ню снова обманулась. Машиной вины в том не было ни грамма. Просто так сложилось, что ей прощалось то, что другим грозило записью в дневнике, вызовом родителей или словесным замечанием. Когда Ню стучала по столу пальцами, ей велели прекратить, потому что делала она это, по общепринятому мнению, нарочно. Маша могла хоть обстучаться неуправляемой ногой о парту. Ню постоянно снижали оценки за неразборчивый почерк, Машины каракули удостаивались твёрдой «пятёрки» за старание. Но самым серьёзным стало даже не это. У новенькой обнаружилась ещё одна общая с Ню проблема — она боялась отвечать у доски. С места — пожалуйста. Пусть медленно и сосредоточенно, но дело шло. У доски словно кто-то перекрывал кислород. Маша сипела, жадно глотала воздух и не могла произнести ни слова.

— Машенька, не волнуйся, — успокаивали её учителя, гладя по спине. — Можешь не выходить.

Ню у доски умирала. У неё темнело в глазах, оглушающе стучало сердце, пальцы безостановочно теребили край одежды. И это при том, что при других обстоятельствах она была смелой и даже наглой, кидая учителям фразы, за которые потом приходилось краснеть. В её символическую смерть у доски не верили. Считали, что Ню подражает Маше.

— Чего это я подражаю? — как-то возмутилась она. — Я же первая начала!

Но её никто не слушал. Учителя нервно закатывали глаза, в классе дразнили. А вот Машу не трогали. Не потому что одноклассники всерьёз задумывались о её диагнозе или жалели её. Просто невозможно дразнить человека, который не обижается, а наоборот смеётся вместе со всеми, часто даже не понимая, что над ним издеваются.

Вот поэтому Ню и ненавидела Машу. За её болезнь, дающую индульгенцию за все проступки, вольные и случайные, за отношение к ней, безразлично-снисходительное, одноклассников. Против Маши лично она не имела ничего, но больше всего на свете Ню хотелось, чтобы та училась в другом классе, а ещё лучше в соседней школе.

Ню слушала про море и думала о том, как здорово было бы заполучить какую-нибудь нестрашную болезнь, чтобы все тебя любили, сдували пылинки и прощали абсолютно всё.

Лёша терпеть не мог школьные мероприятия. Особенно когда погода за окном радовала глаз и тревожила душу. Осень в этом году оказалась удивительно тёплой. Начало октября, мягкое неяркое солнце заливает окрестности. А ты сиди в пыльном зале и наслаждайся самодеятельным творчеством одноклассников. Потому что так надо. Потому что День учителя.

Сидевший рядом Витя любовно обнимал круглый как арбуз рюкзак. Рюкзак, старый и потрёпанный от времени, достался Вите от погибшего отца. Мальчик сам пришивал отрывавшиеся лямки, ставил заплатки, стирал. Боялся, что мама выбросит. Память об отце для неё ненужная сентиментальность. Она и фотографии его выбросила, кроме одной, надёжно спрятанной Витей во внутреннем кармане того же рюкзака.

— Ты чего с ним? — спросил Лёша.

— К бабке поеду, — Витя постарался сдержать радость и громко вздохнул. — На все выходные.

— Ну, и не ездил бы, раз не хочешь!

— Заставят. У них там личная жизнь, а я мешаю.

На самом деле Вите нравилось жить в деревне. И пусть непохожа она на идиллический пейзаж, изображённый на холстах и отражённый в старых советских фильмах. Длинный серый ряд унылых домиков, покосившиеся заборы, колодец и невероятная тишина. Тишина особенная, не абсолютная. По вечерам там пели сверчки, по утрам будили птицы и крикливый петух, обитавший в доме напротив. Именно здесь случилось с Витей одно из главных чудес его жизни. Был он тогда пятилетним мальчишкой. Ещё был рядом отец, а мама всегда улыбалась.

К бабушке ездили все вместе раз в месяц. И каждый раз находилась работа — поправить покосившийся забор, смазать скрипящие дверные петли, покрасить деревянные оконные рамы, заменить гнилую ступеньку у крыльца. Отец работал быстро и без возражений. Казалось, труд приносил ему наслаждение. Маленький Витька мечтал поскорей повзрослеть и научиться так же уверенно держать в руках рубанок, загонять гвоздь в доску по самую шляпку и рубить на заднем дворе дрова как заправский дровосек. А пока он только подавал отцу неведомые инструменты и помогал бабушке заниматься огородом.

Бабушка казалась кудесницей. Волшебным образом появлялись из земли зелёные упругие ростки, выпрямлялись во весь рост, тянулись к небу, выбрасывая в стороны широкие листья. Распустившиеся цветы вскоре превращались в сочные пупырчатые огурцы, тяжёлые кабачки или краснобокие томаты. Это чудо рождения новой жизни, приносящей богатые плоды и погибающей к осени, осталось с Витей навсегда. И ничего не любил он больше, чем огород. У него не вызывало лени работа на земле, он всегда с восторгом и удивлением смотрел на грядки, но никогда ни при каких обстоятельствах он не признался бы в этой своей любви другим. Мало того, перед каждой поездкой в деревню Витя ворчал, делал недовольное лицо и с показной неохотой плелся на автостанцию, хотя душа его ликовала, предвкушая покой, любимое занятие и освобождение от опеки матери и воспитания отчима.

Что у отчима за воспитание Лёша узнал случайно. Раньше он не придавал значения словам Вити о том, что отчим в своём педагогическом рвении не знает меры. Витя так и говорил «педагогическое рвение». Где только вычитал такое выражение?

В прошлом году на Новый год ставили сценку для первоклашек. Лёша играл медведя, Витя — ворона. Засиделись допоздна. Под конец и не репетировали даже, а просто дурачились. Только в половине седьмого очнулись, заторопились домой. Тут-то и явился Витин отчим.

— Ты где, поганец, шляешься! Телефон недоступен! Мать извелась вся! — зашипел он зло.

«Подумаешь воспитание! — удивился тогда Лёша. — У некоторых и похлеще бывает!»

На следующий день Витя явился хмурый. Всё утро молчал, а в раздевалке перед физкультурой возился дольше всех, забившись в угол. Лёша уже вбежал в зал, когда обнаружил, что по своей всегдашней рассеянности, забыл переобуться. Вернулся назад, а там Витя снимает рубашку, а под ней вся спина в тёмно-красных полосках.

На сцене три толстушки из 8 «А», облачённые в сарафаны, пытались изобразить неизвестный науке народный танец. Лёша повернулся к Вите. Большие Витины уши светились в ярких лучах осеннего солнца. Лёша захихикал.

— Ты чего? — возмутился Витя.

— Вспомнил, как тебя от лопоухости лечили.

Витя показал кулак:

— Помолчи, а то получишь!

Лёша уткнулся в колени и беззвучно засмеялся.

Лет пять назад, когда Витина бабушка ещё не страдала от боли в ногах, она часто приезжала проведать внука. В один из таких визитов она и рассказала забежавшему на минутку Лёше о том, как её дочь переживала из-за торчащих ушей сына и даже однажды примотала их к голове клейкой лентой, объяснив свой поступок тем, что уши ещё растут и в конце-концов под действием ленты примут нормальную форму. И только вмешательство отца пресекло странное лечение.

— Смейся, смейся! — возмутился Витя. Ему не нравилось, когда маму выставляли глупой. — У неё тогда стресс был.

— Конечно, конечно, — закивал Лёша, с трудом сдерживаясь.

Концерт тем временем закончился, и школьники шумной ватагой ринулись на волю. Ню отыскала в толпе Лёшу и отважно двинулась ему навстречу. Наконец-то не придётся топать домой в одиночестве. Замахала рукой, привлекая внимание и тут же дёрнулась в сторону, спряталась за колонну — рядом с Лёшей, сжимая в руках уродский рюкзак, шагал лопоухий. Ню пошла следом. Она точно знала, что выйдя из школьных ворот, мальчишки свернут направо, дойдут до поворота и там расстанутся. Лопоухий зайдёт в пятиэтажку, а Лёша отправится дальше. Там-то она его и нагонит. К огромному её разочарованию они свернули налево и бодрым шагом направились к находящемуся неподалёку автовокзалу.

Нужно что-то делать. Куда-то идти. С кем-то говорить. Остановка подобна смерти. Стоит остановиться, и что-то произойдёт. Плохое, непоправимое. Ни в Бога, ни в дьявола Ню не верила, но точно знала, что существует нечто более огромное и могущественное, чем целая вселенная. Эта сила не знает жалости, ей неведома справедливость. Её мотивы трудно понять. Известно лишь одно — она не выносит счастья. Попробуй успокоиться, улыбнуться и поверить, что всё хорошо, как вездесущая сила нанесёт сокрушительный удар. Кому-кому, а Ню это хорошо известно.

В третьем классе её пригласили на день рождения. Одноклассница, которая раньше и не смотрела в её сторону, протянула розовый конверт, украшенный миниатюрными розочками. И пусть на празднике оказался почти весь класс, Ню была счастлива. Впервые она играла наравне со всеми, её никто не обзывал и не смеялся над её костлявыми коленками.

Дома мать накинулась прямо с порога.

— Нагулялась! Хорошо тебе!

Словно завидовала свалившемуся на дочь счастью.

— Отец твой тоже веселится! Такой концерт закатил, сиди и радуйся! — мать повернулась. Под левым глазом расцветал синяк. — Хоть бы сдох, пьянь проклятая!

Ню тихонько пробралась в комнату, села на кровать и заплакала. Тогда она ещё жалела мать.

— Иди полюбуйся! Вон на кухне валяется! — показалась в дверном проёме мать, растрёпанная, красная от криков. Схватила зарёванную дочь за руку и потащила в кухню. — Гляди, какой папка у тебя красивый! Хороший папка, да? Лучше мамки?

Вспомнила, значит, как в ответ на вопрос одной особенно дотошной тётки, кого Ню любит больше, папу или маму, растерявшаяся девочка прошептала: «Папу».

— Какая нехорошая девочка, — засмеялась тогда тётка. — Любить надо обоих, одинаково.

Сунула в руки шоколадку и ушла. А мать запомнила, носила в себе, чтобы однажды упрекнуть, ткнуть носом в нерадивого папашу.

— Нравится? Нравится? — кричала она, а Ню замерла от страха. Ей показалось, что отец в самом деле не дышит. С тех пор в ней прочно укоренилась привычка несколько раз вставать по ночам, пробираться на цыпочках к спящему отцу и, затаив дыхание, прислушиваться: дышит? Или нет? Знать необходимо заранее, чтобы подготовиться, иначе слишком страшно.

Раньше Ню любила играть в одну игру. Выбирала понравившихся ей людей и шла за ними. Следила, в какой магазин они зайдут, что купят, о чём станут говорить. Шла поодаль, выбирая окружные пути, чтобы «объект» не замечал её слежки. Больше всего ей запомнились мать с дочкой и высокий старичок с пышными усами. Мать и дочь обе были круглые и румяные словно булочки. От них даже пахло как от выпечки ванилью и корицей с тонкой ноткой карамели. Они всегда смеялись, обнимали друг друга толстыми белыми руками. Мать целовала дочь в макушку, а та в ответ хихикала, прижимаясь к пышной груди матери.

Жили они в частном доме со светло-зелёными стенами и кружевными наличниками под старину. В саду цвели гортензии, а из окон доносились звуки пианино. Как можно издавать такие прекрасные звуки такими толстыми пальцами для Ню осталось загадкой.

Старичок тоже жил в собственном доме. Не таком красивом и музыка из него не лилась. Каждую субботу он длинным окружным путём отправлялся в кондитерскую. Обходил почти весь город, а в конце заходил в магазин, где выбирал шесть пирожных и уже коротким путём возвращался домой, где ему навстречу выбегали шестеро ребятишек. Каждому доставалось по пирожному.

Ню ходила за старичком всё лето, а в конце августа кое-что произошло. Ню «нарвалась». Лет до десяти она часто «нарывалась». Так называла мать неприятности, в которые попадала дочь из-за своего острого языка. В тот день Ню сцепилась с мальчишками, гонявшими в грязной луже бумажные кораблики.

— Чего брызгаетесь? — закричала она. Ей до смерти захотелось научиться делать точно такие же кораблики, а выразиться мягче она не умела.

Нечего и говорить, что её не поняли и целиком окунули в злосчастную лужу. Ню сидела на скамейке и ревела, когда заметила знакомую фигуру. Старичок продолжал свой ежедневный обход. Девочка отправилась следом. К её удивлению он купил в кондитерской не шесть, а семь пирожных, и выйдя на улицу, предложил одно из них Ню. Она протянула руку и тут же заметила в стеклянной витрине отражение нечёсаной девочки в спущенных колготках и с грязными разводами на лице. Точь в точь маленькая попрошайка в одном из фильмов. Он и принял её за нищенку, никогда не пробовавшую сладкого. Ню стало стыдно и она убежала.

В следующий раз она увидела дом старика накануне нового года. Было тихо и красиво как в сказке. Снег заметал дорожку из еловых лап, ведущих к входной двери.

«Кто-то умер», — поняла Ню. Она знала, что такими ветками указывают путь покинувшей тело душе.

В толпе шептали: «Учителя хоронят. Видишь, сколько молодёжи. Хороший человек был. Теперь таких нету».

Ню охватило чувство тоски и обречённости.

— Чего ноешь? Помер кто? — поинтересовалась дома мать.

— Умер. Учитель, — Ню сидела в прихожей не в силах раздеться.

— Твой?

— Мой, — зачем-то соврала девочка. — По рисованию.

— Понятно.

Мать смотрела на дочь со снисходительной усмешкой.

— А когда я умру, так же рыдать будешь или поменьше?

Зачем она так говорит? Давит на больное место, расковыривает зудящую рану, ведь больше всего на свете Ню боится не ссор и не драк, а того, что не станет близких ей людей. Она не могла объяснить, почему её так пугает их смерть. Если бы её спросили, как она относится к родителям, то в ответ услышали бы резкое «я их ненавижу». «Ненавидела» Ню слишком многих, чтобы принимать её слова всерьёз. В душе у Ню царствовал и процветал раздрай. Она металась от любви к ненависти, от страстного желания объять вселенную до отвращения к окружающему миру. Ню то жаждала любви и дружбы других людей, то презирала их за невнимание и равнодушие.

В данный момент она переживала очередную пору увлечения. Не сойдясь с Машей Коноваловой, она зацепилась за Лёшу, на которого до этого времени даже не смотрела. В такие моменты она вела себя как маленькая, пряталась по кустам, преследовала жертву. Чаще всего её грубо прогоняли, а иногда, как с Машей, Ню сама разочаровывалась в своём идеале, погружаясь в пучину ненависти к миру.

Лопоухий Ню раздражал. Чего он прицепился к Лёше? Друг что ли? Вон как болтают. Она напрягла слух, но ничего не услышала. Мальчишки засмеялись, а Ню сжала кулаки. Зачем он потащил Лёшу на автовокзал? Если б не он, давно бы уже шли домой и болтали. А тут этот, с ушами. Рюкзак уродливый тащит, ещё и радуется чему-то.

Ню засела в кусты, наблюдая, как лопоухий садится в автобус, прижимается к стеклу, корчит смешную рожицу, машет рукой. Лёша тоже машет. Детский сад какой-то! Ню фыркнула и, подождав, пока автобус скроется за поворотом, предстала перед Лёшей в помятой юбке и с головой полной увядших листьев.

— Привет!

— Привет! — Лёша был явно ошарашен.

— Домой?

— Ну, да.

— Пошли вместе?

— Ну… давай!

Лёша с недоверием смотрел на случайную попутчицу. Она-то откуда здесь взялась? Разговор не клеился. Ню волочила левую ногу, загребая опавшую листву, и это ужасно раздражало.

— Это твой друг?

— Одноклассник.

— Понятно…

Лёша смотрел на спутанные волосы Ню, на синюю прядь, и ему ужасно хотелось их расчесать, вытащить грязные листья. Ещё хорошо бы подтянуть сползший гольф на правой ноге, кроссовки почистить. Думал он об этом без нежности, давало о себе знать привитое с раннего детства стремление к чистоте и порядку. Даже крохотное пятнышко выводило маму из душевного равновесия, что уж говорить про Лёшу, выросшего под её широким крылом.

— Стой! — скомандовал он и, взяв себя в руки, потянулся к синей макушке. Ню замерла. Лёша аккуратно вытащил пару листочков. Её затопила волна нежности. Ему не всё равно, он хочет о ней заботиться, а Лёша ощутил брезгливость. Немытые волосы напомнили ему жирных червяков.

У автобусной остановки они почти наткнулись на Жвалевского. Он шёл впереди, слегка покачиваясь на полусогнутых ногах. Ню замерла, раздумывая, и вдруг побежала, не обращая внимания на отца и ураганом ворвалась в подъезд.

— Сумасшедшая! — вырвалось у Лёши.

Жвалевский ткнулся в закрытую дверь подъезда, прислонился лбом.

— Здравствуйте, Леонид Анатольевич! — в окне показалась рыжая голова Тамары. — Что-то вы сегодня рано и уже нажравшись. Праздник какой?

И не дождавшись ответа, повернулась к Лёше:

— Вот так и живём, Лёша Бочкин. Каждый день, если не цирк, то зоопарк. В общем, туши свет, Лёша Бочкин. Сейчас такое начнётся!

Тамара скрылась в квартире, зашуршала бумагой. Перебирает пластинки, понял Лёша. Он был у неё в гостях лишь однажды, но успел заметить гору пластинок в углу и старенький проигрыватель на прикроватном столике.

В окне шестого этажа замаячила шатающаяся фигура, а из Тамариного окна полился глухой потрескивающий джаз со старой пластинки.

Ню жаждала дружбы. И в жажде этой не знала покоя, не жалея ни себя, ни окружающих. Изводила потенциального друга многодневной осадой и изматывающим преследованием.

К четырнадцати годам Ню начала разочаровываться в столь неэффективном методе поиска друзей. Проще и безболезненней стать причастной к какому-нибудь большому делу, вступить в команду, получив иллюзию дружеского общения. Спорт для этого подходил идеально. Командный дух и воля к победе — вот тот цемент, скрепляющий людей и дающий желанное чувство сопричастности.

Только со спортом у Ню ничего не вышло. Оказалось, что у неё совершенно не развит глазомер да и с координацией движений полная беда. Во время игры в баскетбол она постоянно поскальзывалась, сбивала с ног других игроков и упрямо бежала в противоположную от броска сторону. Волейбол, в котором не требовалось носиться по всему залу, тоже подвёл. Ню тянула руки к мячу, промахиваясь буквально на пару сантиметров.

Как-то раз она стояла у самой сетки, когда мяч полетел ей прямо в руки. Нужно было всего лишь подпрыгнуть. С неведомым прежде счастьем Ню подняла руки и оторвалась от земли, готовясь к удару ладонями о шершавый волейбольный мяч. Внезапно сзади на неё налетела чья-то фигура и легонько шлёпнула по рукам. Ню дёрнулась. Мяч отлетел в сторону. Раздался протестующий звук свистка. Ню обернулась — Ковалёва!

— Ты чего влезла? — не выдержала Ню. — Больше всех надо?

— Жвалевская, успокойся! — закричала учительница физкультуры. — А ты, Ковалёва, не лезь туда, куда не просят! Она бы и так отбила!

Оставался хор. Что может сплотить сильнее, чем пение в унисон? Руководитель хора Юлия Александровна Ню приняла. На самом деле она всех принимала. Было бы желание. И всё бы хорошо, только опять Ню ошиблась. Не совпали её ожидания с конечным результатом. Начать с того, что никто в хоре не желал сплачиваться. Скорее наоборот. Плелись непонятные интриги, смешки за спиной. После каждого выступления неизменно проходил «разбор полётов», во время которого находились виновные, которых третировали до следующего выступления и следующего разбора. Юлия Александровна то ли не замечала подобных распрей, то ли не хотела вмешиваться.

Но несмотря на то, что обстановка в коллективе была напряжённой, и никакой дружбой в нём не пахло, Ню неожиданно понравилось петь. Голос у неё был не слишком красивый, но в общем потоке звучал отлично. Её никогда не выбирали солировать, да она и не согласилась бы петь в одиночку. Умерла бы на месте от страха перед зрительным залом. Только одну ошибку совершила Ню, она позволила себе расслабиться. Почувствовала себя счастливой во время репетиции, растворилась в словах Николая Рубцова о горнице, в которой светло. И в тот же самый момент дверь актового зала открылась, и в него вплыла Ирина Витальевна.

Она, кивая головой, дослушала песню. Потом подозвала Юлию Александровну, пошепталась с ней пару минут. Уходя, ткнула пальцем в Ню.

— Жвалевская, а ты что здесь делаешь? — возмутилась она. Ню показалось, что от её громового голоса зашатались стены. — У тебя же «тройка» по математике!

— Я её исправила, — Ню лихорадочно сжимала и разжимала пальцы.

— Да? Я проверю. А с поведением что? Запомни, одно происшествие и никакого хора.

Директор величаво покинула зал, а Ню от стыда едва не упала в обморок.

И вот теперь над ней Дамокловым мечом висела угроза отчисления. Можно было уйти самой, но Ню так понравилось петь. Приходилось жить в постоянном страхе и неопределённости, что ужасно бесило. Выступать на Дне учителя ей, как и ещё двум девчонкам, не разрешили из-за той самой злосчастной «тройки».

Почти всю жизнь раздражение преследовало девочку. Сегодня, когда она стояла с сестрой у дома, степень раздражения грозила превысить все разумные пределы. Шёл дождь, а отец опять умудрился явиться пьяным. Пришлось выходить на улицу, нацепив на Шустрика дурацкий жёлтый дождевик. Дождевик как две капли воды был похож на тот, что носил маленький мальчик из фильма ужасов, который мать запретила смотреть. Ню посмотрела его позже и не поняла, почему его считают таким страшным. Как будто в канализации действительно сидит клоун, готовый затащить в своё логово невинного ребёнка. Ужастики Ню никогда не пугали. Она отлично понимала, что всё это выдумки. Она-то прекрасно знает, что страшно на самом деле.

Страшно — это когда отец хватает нож, приставляет к своему горлу и кричит, что сейчас зарежется. Страшно, когда мать, схватив Шустрика, встаёт на подоконник и заявляет, что прыгнет вместе с ней вниз. При этом они подначивают друг друга: «Давай, режь!» «Давай, прыгай!» Страшно, когда отец бьёт мать по лицу, и она отлетает в угол и лежит там словно мёртвая. Когда мать поднимается и втыкает ему в шею вилку, а глаза у него становятся большими и остекленевшими как у мертвеца. Однажды приезжает дядя Витя, и родители становятся добрыми и тихими. Выпивают втроём и совсем не скандалят. Думаешь, как хорошо, что есть дядя Витя. Вот бы он пожил у нас подольше!

Потом идёшь в туалет и наталкиваешься на его огромную тушу. Он прижимает к стене, говорит, какая ты красивая, шарит руками по телу, голым ногам, забираясь всё выше. Хочется кричать, но не можешь вдохнуть. Плачешь, но он не реагирует. В коридор выходит мать, и он разочарованно отходит от тебя, подмигивает и шепчет: «Продолжим позже».

Берёшь сонную сестру, выбегаешь из дома и всю ночь ходишь и ходишь по улице, вытирая слёзы, шарахаясь от случайных прохожих. Утром мать кричит, что ты безмозглая дура и хочешь её смерти. Начинаешь объяснять про дядю Витю, путаешься, трясёшься. «Не могу больше слушать этот бред» — говорит мать. Не поняла? Или не поверила? Всю неделю ходишь за ней как привязанная, ждёшь пока уедет дядя Витя. А он всегда садится рядом и гладит своей ручищей твою ногу. Ты пытаешься рассказать, а тебе никто не верит. Потому что дядя Витя хороший. Его все любят, а тебя не любит никто. Самое страшное, что Шустрик тоже очень любит дядю Витю и постоянно норовит чмокнуть его в щетинистую щёку. К счастью, дядя Витя перебрался на Дальний восток и уже год, как не навещал подмосковных родственников.

Как назло сегодня, когда мать разошлась пуще обычного, Шустрик заупрямилась и никак не хотела идти в тайное место.

— Прекрасная погода! — на первом этаже отворилось окно. Тамара, протянув руки, начала ловить в ладони дождевые капли.

— Чего в ней прекрасного? — буркнула Ню, насупившись.

— Прекрасно в такую погоду сидеть дома, укутавшись в плед, пить какао, есть шарлотку и смотреть любимый фильм.

Ню даже спорить не хотелось, а Шустрик запрыгала и закричала, что хочет домой.

— Жаль, я совсем не умею готовить шарлотку, — вздохнула Тамара.

— Чего её готовить! — удивилась Ню. Надо же, взрослая женщина, а элементарный пирог испечь не в состоянии.

— Увы, моя голова всегда была занята другим. А сегодня мне уже поздно переучиваться.

Шустрик продолжала кричать, и у Ню начало покалывать в затылке. Ещё немного и она не выдержит, силком потащит дурёху подальше от дома. Не объяснишь мелкой, что домой нельзя.

Тамара ещё раз вздохнула:

— Ах, если бы кто-нибудь помог мне испечь шарлотку! — и хитро посмотрела на Ню. — Такая погода пропадает! Хочешь пирожок с какао, детка? — обратилась она к Шустрику.

— Хочу! — завопила та, и протянула руки к окну. Тамара легко схватила её, подняла и внесла в квартиру. Ню ничего не оставалось, как последовать за ней, только более цивилизованным путём, через подъезд.

Тамара давно жила в доме. Так давно, что знала всех жильцов. Знала она и то, почему почти каждый вечер Ню тащит сестрёнку на улицу. И каждый раз ей становилось их безумно жаль. Она всегда всех жалела эта Тамара. Даже залетевшую в квартиру муху не убивала, а ловила и выпускала на улицу. Много лет она жила одна, и никого в целом свете у неё не было. Только герань на окне да соседи, бросавшие пару слов перед тем, как войти в подъезд. Иногда казалось, что этого достаточно.

— Заходи, Аннетт, — сказала она Ню, протягивая ей красные тапочки с вышитыми на них блестящими бабочками.

Ню вздрогнула. Ещё одно имя и такое необычное. Шустрик уже забралась с ногами на диван и разглядывала висевшую над ним картину.

— Смотри, как красиво! — закричала она, обернувшись к сестре.

На холсте, а это был настоящий холст, на берегу речки сидела девочка и завороженно смотрела в воду, любуясь на своё отражение. Рядом лежала раскрытая книга и надкусанное яблоко. Речка блестела словно стеклянная, девочка загадочно улыбалась, а над всем этим раскинулось нежно-голубое небо.

— Это рисовал мой папа, — сказала Тамара. — А эта девочка — я. Только совсем ещё маленькая на нашей даче в Ольховке.

— Он был художником? — спросила Ню, охваченная чувством несоответствия между Тамарой и девочкой на картине. Неужели, это и правда она?

— Нет, просто рисовал иногда… писал, как говорят художники. Ничего и не осталось, только это, — Тамара с нежностью погладила раму. — Ну, что, идём печь?

В кухне нашлось большое яблоко с красными полосками, немного муки (Ню сунула нос в пакет, сказала: «Хватит»), пара яиц, сахарный песок и пакетик слипшейся от времени корицы (Ню понюхала, чихнула, сказала: «Сойдёт»).

— Создадим подобающую атмосферу! — Тамара склонилась над стопкой пластинок. Странная. Ну, у кого в наше время есть пластинки?

— И вновь Шопен, баллада соль минор, — пропела она одновременно с первыми звуками фортепиано и, кружась, вернулась в кухню.

Ню с опаской посмотрела на соседку. Она и правда чокнутая. Даже яблоко почистить не может, ножик с каким-то вывертом держит, а кожуру такую толстую срезает, что на пирог ничего не останется. Ню со злостью взбивала яйца с сахаром, брызги так и летели. Шустрику досталось самое сложное — смазать маслом форму и аккуратно выложить на неё кусочки яблока.

После того как пирог был осторожно помещён в духовку, Тамара поинтересовалась, любят ли девочки фиалки.

— Одна моя приятельница подарила мне замечательный набор, — сообщила она, — пену для ванны, гель для душа и шампунь. К сожалению, с запахом фиалки. А я, знаете ли, старовата для фиалок. Поэтому предлагаю, пока выпекается наша замечательная шарлотка, вам девочки погрузиться в фиалковую ванну. При условии, конечно, что вы любите этот запах.

Ню понятия не имела, как пахнут фиалки, но всё-таки уговорила отвести себя и сестру в ванную. Сразу вспомнился дядя Витя, и настроение улетучилось. Чего ради эта старуха потащила их в квартиру? Пирожка поесть? Держи карман шире! Сейчас ввалится в ванную, извращенка старая! Ню внутренне приготовилась сопротивляться. «Глаза выцарапаю!» — решила она. Но Тамара только наполнила ванну, растворив в ней пену, поставила сиреневые флаконы на её бортик и, сказав «Мойтесь, девочки!», вышла.

— Это наше новое тайное место? — спросила Шустрик, когда сёстры уже сидели в ванной друг напротив друга. Между ними прозрачной горой возвышалась пена, цветочный запах заполнял помещение.

— Да, — прошептала Ню, наклоняясь к сестре. — Новое и очень-очень тайное. Если расскажешь кому-нибудь, то больше никогда не сможешь сюда вернуться.

— Даже маме?

— Даже маме.

«Особенно маме», — подумала Ню. Она представила, что за ор поднимет мать, когда узнает, что они шляются по чужим квартирам. Скажет, что дочь её позорит да ещё и Шустрика за собой таскает, учит плохому. Проходили уже! Один-единственный раз Ню зашла к однокласснице после уроков, посидела у неё полчаса, чай попила с вареньем. Варенье вкусное, необычное, из лепестков роз. Вечером взяла да рассказала матери про варенье. Та сразу, где ты его ела? А потом длинная лекция о том, что не надо навязываться в гости и мешать нормальным людям. Ню и не навязывалась, мама одноклассницы её сама пригласила.

— Сделала вывод? — спросила тогда мама.

Ню кивнула. Вывод-то она сделала да не тот, что требовался. Она решила никогда не говорить матери о том, где бывает и что делает. От греха подальше. Мало ли что той взбредёт в голову.

У Тамары оказалось так хорошо и необычно. У неё были пластинки с музыкой, которую Ню никогда не слушала, кассеты с фильмами, которые Ню никогда не видела и большой кувшин с носиком, в котором так удобно варить какао на настоящем молоке. Ню обожала какао, но дома редко бывал этот напиток. Дорого. А если и появлялся, то растворимый и молока в него следовало добавлять чуть-чуть, тоже из экономии.

— Устроим пир! — возвестила Тамара, ставя на поднос хрустальную тарелку с кусками шарлотки, три большие чашки какао и кувшин, чтобы наливать себе сколько угодно напитка. Поднос опасно кренился, когда она несла его в комнату, но всё обошлось, и он занял почётное место на журнальном столике у кровати.

— Теперь нужно выбрать фильм, — Тамара присела у полок с видеокассетами. — Дождливая погода напоминает мне о финале «Завтрака у Тиффани». Барышни, вы не имеете ничего против «Завтрака у Тиффани»?

Ню не имела, потому что не знала, что это за фильм. Спросила только, можно ли его смотреть Шустрику.

— Ах, Аннетт, в то время снимали такое кино, которое можно смело показывать даже младенцам!

Тамара всё никак не могла отыскать нужную кассету.

— Проще в интернете найти! — сказала Ню. — Сейчас кассеты никто не смотрит.

— Как никто? А я? — улыбнулась Тамара и победно вскинула руку. — Нашла!

Ню плохо запомнила фильм. В её голове блуждали другие мысли и чувства. Происходившее с ней было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Вкуснейшая шарлотка, горячее какао, тёплый плед. Слева, вся в крошках от пирога, дремала Шустрик, пуская слюни на руку сестры. Справа Тамара сидела словно королева, с идеально прямой спиной. Ню украдкой взглянула на её профиль. Раньше она думала, что старики страшные. Тамара не красивая, ей не подходит это слово. Она благородная. Ню смотрит и не может насмотреться. Какой станет она сама в старости? Точно не такой как Тамара. Мать говорит, что из неё вырастет вредная, вечно недовольная старуха с отвисшей грудью. У Тамары грудь совсем маленькая, а кожа почти прозрачная, и под ней видны переплетения тонких синих вен.

Ню придвигается ближе и чувствует запах пудры. Поэтому Тамара такая бледная? А рыжие волосы? Неужели настоящие? Тамара кладёт руку на её плечо и слегка прижимает к себе. У Ню начинает щипать в глазах. Почему её раньше никто не обнимал? Это же так важно, чтобы тебя иногда кто-то обнимал. Без слов, бесконечных претензий и увещеваний. Ню не помнила, когда в последний раз обнималась с матерью. Наверное, никогда.

Рука у Тамары холодная. Кровь у стариков постепенно остывает. Так говорил дедушка, которого Ню почти не помнит. Остались от него пара фраз и любимая материна присказка, упрёк отцу: «Весь в своего алкаша-папашу!» На руке у Тамары кольца, все с кроваво-красными камнями. Свет отражается от них и, преломляясь, сверкает словно крохотное пламя. Впервые в жизни Ню хочется, чтобы время остановилось.

Суббота началась тревожно. Не потому что Лёша проснулся в семь утра в выходной, и не потому что отец засобирался вдруг на работу. Он трудился главным бухгалтером на заводе, откладывал написание отчётов и прочей документации на последний день и часто не успевал закончить их в рабочее время.

Тревога начала зудеть ещё накануне, когда Лёша, садясь вечером в кресло перед телевизором почувствовал в заднем кармане твёрдый прямоугольник визитки с телефоном незнакомого Яра. Он таскал её с собой уже больше недели и всё никак не решался отдать маме. Было что-то неправильное и в этом имени, и в том, что мама ни разу не спросила, не видел ли он визитки. Может, она ей больше не нужна, а он мучается.

По телевизору шёл сериал, бесконечно нудный, про жизнь полицейских. Никому не интересный, он служил прекрасным фоном для добровольного мучения под названием «тихий семейный вечер».

— Яр! — выкрикнул толстый полицейский с круглым как блин лицом. Лёша вздрогнул. Призвав на помощь весь имеющийся у него актёрский талант, он хихикнул:

— Яр! Смешное имя, правда? — вышло вымученно и неубедительно. — Я никого не знаю с таким чудным именем, а вы? — и бросил взгляд на родителей.

— Яр — это Ярослав, — сказал отец. — Вполне себе нормальное имя.

— Так ты никого не знаешь с таким именем? — продолжал допытываться Лёша.

— Никого. И, вообще, почему тебя это так интересует? Что за допрос?

— Просто так, — Лёша перевёл взгляд на маму. — А ты знаешь?

— Что? — вздрогнула та. — Нет, нет… конечно, не знаю.

Утром отец, отправляясь на работу, обронил два слова «квартальный отчёт», и остатки сна с Лёши будто ветром сдуло. Конец квартала? Разве сейчас конец квартала? Показалось спросонья. И что в конце-концов за подозрения? Паранойей попахивает. В последнее время Лёша увлёкся книжками про людей с психическими отклонениями, вот и навеяло, наверное.

Он пошёл на кухню попить воды, когда в коридоре на тумбочке завибрировал мамин телефон. Лёша хотел пройти мимо, но остановился и уставился в горевшее на экране имя «Яр». Медленно на цыпочках он пробрался обратно в комнату.

— Мам, у тебя телефон, — закричал он оттуда.

Лёша ненавидел узнавать чужие секреты. Они не приносили ничего кроме огорчения. Лет в восемь он вбежал домой с улицы и услышал, как мама говорит отцу, что у тёти Веры рак. Лёша убежал тогда в подъезд и долго плакал под лестницей. И все те дни, которые он мог счастливо провести с тётей, сохранившей бодрость почти до самого конца, оказались отравлены ненужным знанием.

Мама долго говорила по телефону, закрывшись в ванной. Оттуда слышался её мелодичный голос и заливистый смех. Слов Лёша разобрать не мог. Он сидел на кровати, закутавшись в одеяло, когда мама приоткрыла дверь и сообщила, что должна уйти.

— Нужно позаниматься с одним мальчиком, — сказала она.

Лёша вздрогнул. Мама работала логопедом в детском саду и иногда занималась на дому с детьми. Всегда по будням. Выходные предназначались для семьи, а семья — это святое.

— Ты не заболел? Неважно выглядишь.

— Всё нормально, — Лёша с трудом разлепил губы. — Просто ты такая красивая сегодня.

Мама улыбнулась:

— Правда?

— Правда.

В этом крылась ещё одна проблема. На работу и к ученикам мама одевалась очень скромно, считая, что ничто не должно отвлекать от занятий. Сегодня она нанесла яркий макияж, достала из шкафа красные туфли на высоком каблуке, замотала шею прозрачной косынкой.

— Ну что? Я побежала?

— Беги!

Лёшу затошнило. Едва мама прикрыла за собой дверь, он начал судорожно одеваться, а когда она вышла из квартиры, он, выждав пару минут, бросился следом, не понимая до конца, что делает.

Они шли по улицам просыпающегося города. Шли долго, незнакомыми дворами. Мама торопилась, Лёша пыхтел сзади. Через полчаса он выдохся, остановился перевести дух и замер.

«Это же подло!» — пришло ему в голову. Подозревать непонятно в чём собственную мать, следить за ней. Лёше стало противно. Он резко развернулся и зашагал прочь.

Странно, но двор, через который он направился, был ему незнаком. А он-то думал, что исследовал все закоулки небольшого городка. Оглядевшись, Лёша понял, что находится позади «китайской стены», длинного десятиподъездного дома.

«Летом здесь всё в зелени, — с завистью подумал Лёша, — не то, что у нас — асфальт и чахлые тополя».

На скамейке перед домом сидели двое — пожилой мужчина и девушка лет четырнадцати. Она была странно одета в длинную клетчатую юбку, бежевый свитер крупной вязки и распахнутое зелёное пальто. Девушка запрокинула голову, наслаждаясь лучами неяркого октябрьского солнца. Искорки света играли в её отливающих рыжитой волосах, блестели на оправе чёрных очков. Мужчина рядом с ней смеялся, но его радость казалась наигранной. Девушка сдержано улыбалась.

«Красивая!» — подумал Лёша. В тот же момент ему до безумия захотелось увидеть её глаза. Только бы не зелёные. Рыжие волосы и зелёные глаза — слишком банально. Таких полно в его фантастических книгах. Голубые или серые было бы здорово.

Лёша стоял и гадал, желая чтобы незнакомка сняла очки, когда сидевший с ней старик повернул голову и заметил случайного наблюдателя. Наклонившись к девушке, он зашептал ей на ухо, и она залилась звонким переливчатым смехом. Лёша покраснел: не над ним ли смеются? Старик снова посмотрел на него и призывно махнул рукой: подходи, не бойся! Лёша ещё больше смутился, резко развернулся и пошёл прочь. Сердце билось как бешеное, и он вместо того, чтобы сразу идти домой, нарезал пару кругов по городу. У автовокзала остановился перевести дух и заметил у одной из лавочек Витю, уничтожающего свой рюкзак.

Лёша замер. Ни сам Витя, ни его действия не вписывались в нормальную картину Лёшиного мира. Парень подбежал к другу.

— Ты чего? — спросил он. — Что случилось?

— Отвали! — огрызнулся Витя, продолжая терзать рюкзак. — Иди, куда шёл!

Оторвав от рюкзака собственноручно пришитые заплатки, Витя со злобой пихнул его в урну да ещё и ногой придавил сверху, чтобы не высовывался. Потом собрал вываленные из рюкзака вещи, положил их на свитер, завязал тот в виде узелка и, даже не попрощавшись, полез в автобус, оставив Лёшу в одиночестве гадать над причинами произошедшего.

У отчима всё всегда решалось в последний момент. Обдумывал-то он свои действия скорее всего раньше, а вот до остальных доносил перед самым их выполнением и плевать, что у кого-то могли быть собственные планы. Особенно плевать было на Витю.

— Эй, таракан! — позвал он в пятницу утром, мстительно дождавшись, пока пасынок до конца утрамбует любимый рюкзак. — Слышь! Ты вещи не бери, сегодня не поедешь никуда. После школы — сразу домой! Я отгул взял, обои клеить будем. Надо мебель отодвигать.

Витя выругался про себя. Во-первых, он терпеть не мог позорной клички, которой наградил его отчим. Во-вторых, подумалось, что пятницей дело не ограничится, и они ещё надвигаются и наклеются на все выходные, а бабушка станет сидеть и ждать внука. Пирогов напечёт, а он и не приедет. Расстроится старушка. Жалко, что мобильным пользоваться так и не научилась, а стационарного телефона у неё отродясь не было.

Витя вздохнул. Отчим понял вздох превратно:

— Что, таракан, неохота? Конечно лучше пузом кверху лежать, пока тебя бабушка охаживает!

Чтоб он понимал! Это ведь Витя заботился! Чинил покосившийся забор, латал прохудившуюся крышу, выгребал уличный туалет и полностью занимался огородом. Деревенский дом — не квартира. Там поклейкой обоев не отделаешься. Бабушка только есть готовила и пирогов пекла целую гору. Ну, это ей только в радость.

Витя подумал про пропавшую выпечку и так ему грустно стало, просто невмоготу. Получится, что бабушка зря обрадуется и наготовит, а он очень хорошо знал, что значит долго ждать того, что в конце-концов не случится. Потом перед глазами появились наличники, которые он хотел покрасить в белый цвет. Даже баночку краски прикупил. Сегодня не поедет, глядишь, зарядят через неделю дожди. Какая уж там покраска. Витя не сдержался, почти вслух выругался.

Отчим прищурился, взглянул пристально и добавил:

— Сегодня всё сделаем, покатишься завтра с утра в свою деревню. Понял?

«Ну да, конечно! — подумал Витя. — Он ведь из вредности не отпустит».

Ведь и правда лучше бы не отпускал. Тогда не узнал бы Витя ничего о своём прошлом и жил бы согреваемый мыслью о героически погибшем отце.

Дело в том, что была у Вити тётя Лена, сестра отца. Жили они в одном городе и сотни раз встречались на улице. С её дочкой Таней Витя и вовсе учился в одной школе. Встречаться они встречались, а друг друга не узнавали. Витя вообще не знал, что у него есть родственники кроме мамы и бабушки, а тётя Лена понятия не имела как выглядит выросший племянник да и общаться с ним и его мамой ей совсем не хотелось.

Так получилось, что в ту субботу, когда Витя ни при каких обстоятельствах не должен был остаться в городе, у тёти Лены был день рождения, да не простой, а юбилей. По этому поводу она собирала гостей, и приехали даже те, кого она годами не видела. Приехал и высокий мужчина лет сорока. Он шёл через вокзальную площадь с букетом цветов в руке, когда в него со всего маху влетел лопоухий подросток с радостно-пронзительным криком: «Батя!»

Если бы Витю попросили назвать самый радостный момент своей жизни, то он непременно вспомнил бы про те несколько секунд между узнаванием своего якобы погибшего отца и горьким пониманием того, что тот не желает иметь с ним ничего общего.

Отец был легко узнаваем. Тот же взгляд что на старом фото, только усы исчезли, поредели волосы, наметилось небольшое брюшко. Позднее Вите станет стыдно. Как мог он, четырнадцатилетний пацан, представить, что его отец инсценировал свою смерть, потому что выполнял задание государственной важности и теперь, когда секретность снята, поспешил наконец к любимой жене и сыну, даже цветы прихватил.

Жизнь оказалась банальней и грустней выдумки. Мужчина мягко отцепил от себя Витю, вгляделся в его лицо и, скривившись то ли от боли, то ли от досады, произнёс:

— Ну, ты что в самом деле?

Из этих его слов было совершенно непонятно, как относится он к нежданной встрече. Ясно одно — радости в них не слышалось. Витя застыл.

— Витя? Да? — произнёс отец, как будто у него в городе жила целая рота сыновей. — Видишь ли, в чём дело…

— Ты не погиб? Да? — стоило остановиться и промолчать, но Витю понесло. — К нам с мамой вернулся?

Отец потёр переносицу:

— Ты же взрослый мужик… да… а глупости какие-то… погиб, скажешь тоже. Впрочем, она тебе ничего не говорила?

— Чего не говорила? — у Вити пересохло во рту.

Отец вздохнул:

— Ладно, давай по-взрослому. Без мамочек всяких. Сказать не могла… в общем, слушай. Твоя мама меня очень сильно обидела. То есть не обидела, я думал, что обидела… фу, сложно-то как…

Витя ощутил досаду. Взрослый мужик, военный, а мнётся как стыдливая девчонка.

— Ладно, давай откровенно, — отец присел на лавку, отложил букет и запустил ладони в поредевшую шевелюру. Ухватился за остатки волос и таким нехитрым способом придал себе решительности.

— В общем, я решил, что она мне изменила, — выпалил он на одном дыхании. — Потом выяснилось, что нет, но я уже не хотел возвращаться.

— Другую нашёл? — со знанием дела спросил Витя.

— Да, нет, — отец принялся теребить манжет куртки. — Просто ты знаешь, я такую свободу ощутил, как будто из многолетнего плена вышел. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Как не понимаешь? Взрослый уже. Просто твоя мать, она такая, такая… только не обижайся, мямля. У неё и мнения своего нет. Ходит только в рот заглядывает. Как у Райкина, впрочем ты не знаешь… она тебя с открытым ртом слушает и во всём соглашается. Не обижайся только.

«Сам-то кто! Сидишь, мнёшься!» — подумал Витя. Его начала накрывать злость. Не из-за того ли, что отчасти отец был прав. Мама своего мнения никогда не имела. Вон как на отчима смотрит! Что скажет, то и сделает! Витю самого частенько бесила мамина беспомощность. Один раз он даже накричал на неё в порыве гнева, а она заплакала. Тогда Витя грохнул об пол чайник. Мамины слёзы раздражали его больше беспомощности. Потом стало стыдно. Ему всегда бывало стыдно за свои приступы агрессии. Он выскочил из квартиры и, сидя во дворе, смотрел на окна и думал о том, как она плачет. Но подняться и успокоить не мог, просто не умел.

— Хорошо, — с трудом сдерживаясь, сказал Витя. — С этим ясно. А как же я?

— А что ты? — отец искренне удивился.

— Её ты бросил, а я? Любил и разлюбил?

— Вить, но всё ж не так…

— Как? — Витя не отступал.

— Она не позволяла.

— Она же мямля! — засмеялся Витя. — Как она могла запретить?

Отец беспомощно развёл руками. Ответа у него не было. Тут на Витю накатило.

— Сволочь! — прошипел он. — Катись отсюда!

— Ты чего? — отец поднялся, схватил букет. — Чокнутый!

— Катись! — ещё громче заорал Витя. — Катись, пока не вмазал!

— Точно псих, — отец зашагал прочь.

— И запомни, — неслось ему в спину. — Ты мне никто! Мой отец был героем и погиб, выполняя задание! Другого у меня нет и не будет!

Мужчина прибавил шагу, а Витя вывалил содержимое рюкзака на лавку и принялся отрывать от него заплатки. В этот момент к нему и подбежал Лёша. Потом Витя ехал в автобусе, пытаясь забыть, и ему это почти удалось. По крайней мере о той встрече он никому никогда не рассказывал.

Ню была человеком увлекающимся. Порой даже слишком. В шесть лет выучила все до единого названия динозавров, в десять могла начертить по памяти карту звёздного неба. Увлечения накрывали её волнами, погружали в самую глубину, а примерно через год они становились скучны, и Ню вгрызалась во что-то новое, например в корейский язык, который неожиданным образом не казался скучным. «Корейский» период её жизни длился уже третий год, грозя стать делом всей жизни. После школы Ню мечтала поступить на востоковедческий факультет.

Она уже умела бойко писать на корейском с кучей ошибок, а произношение довело бы до обморока любого корейца, хоть южного, хоть северного. Ню иллюзий не строила и занималась языком в любое свободное время. К сожалению, школьные предметы ей были полностью заброшены. Что поделать? Заставить себя заниматься чем-то, что ей не нравилось, Ню не могла и не хотела.

Мать высоких оценок не требовала, считая дочь глуповатой, а выше головы, как говорится, не прыгнешь. На второй год не остаётся и слава богу! Что думал отец оставалось неясно. Если у него и было мнение по поводу учёбы Ню, то он держал его при себе.

Другим непреходящим увлечением девочки были музеи. Она любила ходить по залам, рассматривая экспонаты, особенно её привлекали картины. Пока одноклассники зевали на экскурсии, она с жадностью впитывала каждое слово.

В этот раз снова намечалась поездка с классом. Уже целых две недели Ню выпрашивала у родителей деньги, но те не сдавались.

— Что там делать? — недовольно говорил отец. Он был не в духе. Его мучило похмелье. — На что смотреть? В интернете смотри! Зря что ли деньги платим.

Мнение отца ничего, впрочем, не значило. Финансами в семье распоряжалась мать, а то немногое, что отец мог от неё спрятать тратилось исключительно на спиртное.

— Куда поедете? — спросила мать.

— В Пушкинский, — ответила Ню и сразу же испугалась.

Как она и ожидала, мать начала сердиться:

— Ты там была уже! Не могла за один раз всё посмотреть?

Ню была в Пушкинском четыре раза, но в целях самосохранения решила промолчать.

— Мам, ну мне очень хочется. Все же поедут!

— Все может богатые, — голос матери звучал всё громче. — А у нас нет лишнего, чтобы на ерунду тратить! Скажи спасибо своему отцу-пьянице!

Отец оторвался от тарелки с солянкой:

— Не зли меня.

— А то что? Что? — завелась мать. — Деньги вам нужны, деньги? Вот забирайте! Последние забирайте!

Побежала в комнату, достала из сумки кошелёк и швырнула на пол.

— Мало вам? Мало? Так нет больше! — мать истерически захохотала.

— Да мне дадут пожрать спокойно или нет! — не выдержал отец и грохнул кулаком по столу. Из его открытого рта вывалились непережёванные куски капусты. Ню отвернулась.

«Отвратительно», — подумала она. Её трясло.

После обеда мать снова принесла кошелёк и уже спокойно достала из него пару купюр.

— Вот, возьми на поездку.

Ню замерла в нерешительности.

— Бери, бери! Не то передумаю!

Ню схватила деньги. Главное теперь продержаться до понедельника. Мать может и передумать.

За мутно-серым окном проплывали поникшие, потерявшие почти всё своё одеяние, деревья. «Берёз изглоданные кости» неожиданно ворвалось в мысли. Лёша вздрогнул. Есенин. Всё из-за мамы с её стихами. Всплывают в голове в самые неподходящие моменты жизни.

Что он здесь делает? Куда едет? Зачем? Ну, со вторым понятно: в Москву едет, в музей. А вот зачем, вопрос сложный. Мог бы сейчас снова пойти в тот двор. Кто знает, может быть, девушка с золотыми волосами там. На прошлой неделе её не было, а сегодня могла прийти. Сейчас, в этот самый момент. Лёша вздохнул.

— Ещё немного осталось! — с энтузиазмом воскликнула сидящая рядом Ню и так близко прижалась к Лёше, что белобрысая Юлька Савченко противно захихикала «любовь-морковь».

В прошлое воскресенье, когда вернувшийся со стадиона Лёша открыл дверь, чтобы отправиться на автовокзал узнать расписание автобусов, а заодно пройти через тот самый двор, он чуть не убил этой самой дверью притаившуюся за ней Ню.

— Я поеду в музей, — вместо приветствия заявила она, потирая ушибленное плечо.

— Поздравляю! — Лёша поморщился. Он-то тут при чём?

— Поедешь со мной?

— Подожди! — он опешил. — Ты же с классом поедешь?

— Ну, да! — протянула Ню.

— Вот и езжай! Я тебе зачем?

— Не хочу одна!

Так спокойно. Досчитать до пяти. Медленно. Потом выдохнуть.

— Ты. С классом. Поедешь. Не одна.

— Они придурки! — Ню почти плакала. — Это всё равно что одна.

— Не поеду! — Лёша решил проявить настойчивость. Закрыл дверь и побежал вниз по ступенькам.

За спиной раздался всхлип, тонкий как плач ребёнка или писк котёнка. Лёша обернулся. Ню стояла, отвернувшись к стене и ковыряла краску.

— Перестань! — закричал Лёша. — У своей двери наковыривай!

— Иди-иди! — она повернула к нему обиженное лицо. — Я сама как-нибудь разберусь.

Лёша молча выругался. Ему ужасно не хотелось никуда ехать, но в то же время он не выносил, когда кто-то страдал, особенно женщина. Даже если она маленькая, худая и нервная.

— Ладно, не плачь! — он уже смирился со своей судьбой. — Поеду!

Ничего. Один день как-нибудь перетерпит.

Лично для себя смысла в музеях Лёша не видел. Одно дело картины или статуи. Разок глянуть можно, восхититься талантом да и пойти себе дальше. Только не стоять, как любят некоторые, по десять минут, разглядывая детали. Чего там разглядывать?

Есть ещё залы со всякими черепками, украшениями и всем тем, что отыскали в земле упорные археологи. Они только для особо увлечённых, таких как Борька Козловский. Сидел позавчера на уроке, под столом книжку читал «Мундирные пуговицы времён Александра Второго». С увлечением читал, а в книжке страниц пятьсот, не меньше. Неужели всё про пуговицы?

В некоторых музеях ещё и иконы имеются. Вот чего Лёша совсем не понимал. Эстетической красоты он в них не видел, но вполне мог принять их красоту духовную. Для кого-то, не для него. Потому и висеть они должны в соответствующих местах, церквях и монастырях. Там им место, среди верующих, а не рядом с атеистическим Лёшей и толпой иностранных туристов, для которых иконы всего лишь местный колорит наряду с балалайкой и матрёшкой.

К счастью Ню, не отходившая от Лёши ни на шаг, оказалась не склонна выслушивать лекцию экскурсовода и следовать за ним определённым маршрутом. Она потянула Лёшу за собой со словами:

— Пойдём, кое с кем тебя познакомлю!

Лёша насторожился. Какие у неё тут знакомые? Ещё больше он напрягся при входе в египетский зал, в прохладном полумраке которого бродил старичок с бородой-клинышком, а в углу на стуле дремала его ровесница в форменном пиджаке, призванная сохранять порядок

Ню подвела Лёшу к низкой застеклённой витрине.

— Вот она. Моя принцесса.

Ню наклонилась:

— Здравствуйте, ваше высочество.

Лёша наклонился тоже, встретился взглядом с широко открытыми глазами мумии, и окончательно убедился в том, что Ню чокнутая.

— Настоящие! — восхищённо выдохнула она. — Видишь, как сохранились?

— Муляж! — отмахнулся Лёша.

— Да нет, смотри, настоящие. На радужке пятнышки…

Он пригляделся. И правда чудно. Стекло, наверное.

— Мне её жалко, — вздохнула Ню. — Лежит одна, а все на неё смотрят. Я бы так не хотела.

— Она здесь не лежит, — возразил Лёша. — Она умерла. Это тело. Просто тело.

— Вот так лежать одной, и никто не пожалеет, только таращатся, — Ню будто его не слышала. — Я бы так не хотела. Пусть меня в крематории сожгут, а прах развеют.

Разговор принимал неприятный поворот. Лёша отошёл к витрине с украшениями от греха подальше. Он стоял и рассматривал древние кольца и цепочки, а сзади слышалось негромкое бормотание — Ню разговаривала со своей принцессой.

Потом она повела его в зал голландской живописи и «познакомила» с маленькой, весьма упитанной девочкой. Та была изображена на картине Сваненбурга (Лёша впервые слышал про такого). В одной руке она держала пару вишен, в другой куклу. Внизу на задних лапах стояла собачка, видимо тоже хотела вишен. Девочка выглядела не весёлой, а сосредоточенной и немного грустной. Словно и ягоды ей не в радость и собака надоела, и кукла наскучила.

— Бедная! — сказала Ню. — Тяжело наверное в таком длинном платье с таким-то воротником да ещё и в чепчике. Поиграть нормально не поиграешь.

Сама она была одета в короткую клетчатую юбку, шерстяные гольфы и огромный не по размеру вязаный свитер. Смотрелось нелепо, но должно быть удобно.

— Ладно, пошли отсюда! — не выдержал Лёша. — Или у тебя есть ещё знакомые?

Знакомые были, но менее любимые, и навещать их сегодня, к счастью, не требовалось.

С другими, уже своими собственными знакомыми, Лёша предпочёл бы и вовсе не встречаться. Особенно в этот день и при подобных обстоятельствах. Но он же «замечательный»! Вечно видит то, что не следует. Что ему стоило, ожидая когда загорится зелёный, смотреть вперёд или хотя бы на изнывающую от тоски Ню, а не осматривать окрестности. Чего вокруг интересного? Дома как дома.

Тогда, быть может, он не заметил бы парня в ярко-жёлтой куртке, выскочившего из кафе и энергичной походкой зашагавшего к метро. Не повернул бы головы, из интереса взглянув на заведение, в котором тот был и не заметил бы за стеклом маму, сидящую за столиком и внимательно слушающую Шумакова. Лёша потряс головой, но ни Шумаков, ни мама никуда не делись. Мало того мужчина наклонился над столом, приблизил лицо к спутнице и… в этот момент Ню со всей дури дёрнула Лёшу за руку, чуть из плеча не выдернула, и с криком «Переходим!» потащила его через дорогу.

Всё случилось из-за той девчонки. Откуда она только взялась такая? Подошла к самому забору, уставилась своими чёрными глазищами на склонившегося над крыльцом Витю (вторая ступенька в очередной раз сгнила, будь она неладна!), заулыбалась.

Витя разогнулся, окинул недовольным взглядом. Ничего девчонка! Худенькая, в обтягивающих чёрных джинсах и кургузой красной курточке. На ногах, не по погоде, босоножки из трёх узких полосок. Куда ей в таких по деревне шастать? Ещё и осенью. Завязнет в грязи. Хорошо сейчас сухо, а если дождь пойдёт? Дурочка, что скажешь. И улыбка у неё странная. Ну, кто станет минут пять просто так улыбаться?

— Ты здесь живёшь? — спросила девчонка.

— Нет, просто мимо проходил, — Витя терпеть не мог дурацких вопросов.

Девчонка не обиделась. Только улыбка стала ещё шире.

— Ты забавный, — сказала она. — Я вот там живу. У бабушки.

И неопределённо махнула рукой в сторону леса. Её звали Лида.

— По-стариковски, — невежливо буркнул Витька. — Бабку мою так зовут.

Лида расхохоталась, а отсмеявшись спросила:

— А животные у вас есть? Ну, там куры, коровы…

— Козы, — Витя и сам не заметил, как подошёл ближе и очень эмоционально начал рассказывать о бабушкином хозяйстве. Он изображал в красках драчуна петуха, глупых кур, меланхоличных коз. Когда тем почти не осталось, он вдруг взял да и рассказал новой знакомой о том, как отрубил курице голову, а та вырвалась и побежала как есть без головы. Ему это показалось очень забавным.

Лида замерла, улыбка сошла с её лица.

— Ты что, правда кур убиваешь?

— Ага, — радостно подтвердил Витя. — И поросёнка раз зарезал!

— Какая же ты сволочь! — Лида спрятала лицо в ладонях. — Они же тоже живые. Они же жить хотят!

Витя разозлился:

— Можно подумать, ты мяса не ешь! Не ешь? Да?

— Ем. Просто это не то…

— Чистоплюйка! — не унимался Витя. — Зверьков ей жалко! Сама жрёт за обе щёки! И сандалетки вон кожаные!

Лида истерично хихикнула:

— Гад! Сволочь! Живодёр! И вообще… вообще… нет такого слова «сандалетки»!

Она повернулась и побежала прочь. Метров через пятьдесят остановилась и закричала:

— Ничего они не кожаные!

Витя плюнул и повернул уже было к дому, как заметил бежавшего по другой стороне улицы Мишку Горбача. Мишка резво нёсся к сараям, из кармана торчало бутылочное горлышко. Забыв про крыльцо, Витя рванул следом. В голове стучало дурацкое слово «сандалетки».

Это от мамы и от бабушки тоже. Передалось по цепочке. Витя, конечно, выучился по-правильному говорить, а вот у мамы в речи постоянно «звОнит», «пОняла», «ложит», «кухонный», «морква» да «свикла». Отчим бесится. Говорит, что она его позорит. Он-то себя городским считает, образованным. Ну, да высокообразованный охранник на проходной. Понятно, что в городе кроме завода и пойти некуда и все профессии важны, но гонору у отчима сверх меры для своего положения.

Витя думал, что мама оттого так мало говорит, потому что не может запомнить, как правильно. Сидела один раз в комнате и сосредоточенно какую-то книжку изучала. Читала старательно по слогам, учила. Витя увидел, что это школьный словарь и сразу взбесился. Нашло на него то чёрное, чего он всегда боялся. Выплеснулось яростью. Он выхватил из её рук книжку и порвал на две части. Потому что не мог видеть, как она себя ломает. Ладно бы сама решила речь исправить, так ведь отчим настоял. Какое у него право командовать? Мама тогда в слёзы, а Вите от отчима досталось так, что он неделю сидеть не мог.

«Сандалетки» в голове слегка притихли, когда Витя распахнул дверь сарая и увидел Горбача сидящего в круге деревенских пацанов. Их было пятеро. Все изрядно навеселе. По кругу плыла длинношеея бутылка с мутной жидкостью.

— Угостите? — прохрипел Витя, испугавшись собственного голоса. На душе было так погано, что выть хочется.

Горбач заржал и протянул бутылку:

— Давай, плюгавый, покажи класс!

Витя не обратил внимания на плюгавого. Только стиснул пальцами нагретое горлышко, сделал глубокий вдох и глотнул. Горло и лёгкие словно огнём опалило. Он закашлялся. Вокруг начали смеяться.

— Придурки! — засипел Витя и почему-то тоже начал смеяться.

Они сидели наверное уже полчаса, Витя потерял счёт времени, когда Горбач завёл разговор о брате. Витю совсем развезло, лица вокруг расплылись и ужасно хотелось спать. Он плохо понял, что именно сказал Горбач про брата. Вроде бы тот пострадал от одного урода. Машиной что ли тот его переехал. Стал инвалидом, а урод этот потом умер, так что отомстить гаду не получится.

— А он где похоронен? — внезапно спросил Губа, прервав стенания друга. — На нашем?

И тут кому-то, попробуй вспомни кому, пришла в голову идея идти и мстить могиле урода. Витя тоже пошёл, не совсем понимая зачем.

Первым начал Горбач. Свернул калитку и пройдя прямо по могиле плюнул в фотографию на памятнике.

— Улыбается, урод! — выкрикнул он и со злостью ударил ногой по изображению. Сила тяжести потянула его вниз, но и памятник не устоял, покосился. Губа заорал: «Вперёд!», и вся шайка ломанулась за ним, едва не затоптав Горбача. Общими усилиями повалили на землю памятник, повыдёргивали из земли цветы, вырвали и выбросили в кусты деревянный крест.

Потом произошло то, что всегда происходит в пьяной глупой неуправляемой толпе. Неутихшая ярость обрушилась на соседние могилы, и Витя, сам не понимая как, уже повалил хлипкую серую плиту, опомнившись лишь тогда, когда обнаружил под своей ногой улыбающееся лицо бабушки. Конечно это была не она, а кто-то очень похожий. Быть может, сестра или другая родственница, но Витю она остановила. Он словно протрезвел, и на душе сделалось ужасно гадко.

Спотыкаясь, он выбрался на дорогу, прислонился к сосне. Мир вокруг крутился как на карусели. Его вырвало, и сразу стало легче. Шатаясь, Витя побрёл домой. Но не успел он сделать и пары шагов, как заметил в придорожной канаве велосипед с погнутым колесом, а рядом Лиду.

— Навернулась? — позлорадствовал он.

— Иди отсюда, убийца! — она тщетно пыталась выбраться.

— В канавах гадюк полно, — ехидно заметил Витя.

Лида завизжала, а он, воспользовавшись её испугом, сначала схватил её за талию и поставил на дорогу, потом выволок туда же покорёженный велосипед.

— Хоть бы спасибо сказала, — бормотал он, идя домой. Его снова начало мутить.

Весь вечер бабушка, причитая, ходила вокруг него кругами. Пыталась понять, чего такого несвежего съел внук, что его так выворачивает. А на утро пришёл участковый, а с ним ещё какие-то люди.

«Лидка заложила», — решил Витя. Остальных не выдал, молчал как партизан, хотя в душе не давала покоя совесть — неправильно это с мёртвыми воевать, какими бы они не были при жизни. Ответить-то они всё равно не могут.

Витя надеялся, что хотя бы в школе не узнают. Директор ладно, а перед одноклассниками неудобно. На самом деле новость распространилась по школе моментально. Лёша не успел в класс войти, как Танька Синицына тут же ему всё и выложила.

— Ерунда это, — сказал он. Но спросить было не у кого — Витя в школу не явился.

— Арестовали? — хихикали девчонки.

Вездесущая Танька пояснила, задыхаясь от волнения, что Витя совсем того. Ехал на велике и вмазался со всей дури в стену. Полрожи в синяках, челюсть едва ворочается. Угораздило же придурка!

На перемене Лёша позвонил другу. После долгого ожидания раздался приглушённый Витин голос:

— А?

— Вить, ты как? — Лёша понятия не имел, что спрашивать.

— Нормально, на велике навернулся.

— Где?

— С горки летел и в стену.

— В какую стену? — не унимался Лёша.

— В кирпичную! Чего привязался? — слова давались Вите с трудом.

— Вить, ты забыл, — осторожно начал Лёша. — Твой велик с весны в нашем подвале стоит, у тебя места нет. И цепь на нём мы так и не починили.

— Это другой велик! Понял? — громко как только мог закричал Витя. — Другой!

— Педагогическое рвение, да? — перешёл на шёпот Лёша.

На другом конце провода молчали. Наконец раздался вздох:

— Всё нормально. Я на велике навернулся. Понял? Скажешь кому другое, прибью! Понял?

— Понял, — ответил Лёша.

Ирреальность или страшный сон — вот те два слова, что вертелись в Лёшиной голове, пока он неподвижно сидел за кухонным столом, уставясь в дату «25 декабря» на висевшем на стене календаре. Он даже не знал, существует ли в природе первое слово. В любом случае оно было классным и очень подходило к его теперешней жизни. Новый год меньше, чем через неделю, а он вынужден будет встретить его вдали от дома. Придумают тоже — зимний лагерь! Лёша и летний-то не особо любил.

Казалось, Лёша сам виноват в случившемся, но на самом деле он послужил лишь катализатором. Рано или поздно всё завершилось бы так, как завершилось, а он просто оказался не в том месте в не то время. Или всё-таки в то?

Весь октябрь ему не давала покоя Златовласка, и Лёша как заколдованный ходил и ходил в её двор. Неудачи лишь распаляли, и ему казалось, что ещё чуть-чуть, и они непременно встретятся. В итоге Лёша наткнулся на отца, целовавшего на той самой лавочке рыжеволосую женщину. Поцелуй был всего один, в щёку, но Лёша застыл как статуя, не в силах пошевелиться.

— Здравствуйте, — машинально сказал он.

Рыжая засмеялась, отец нахмурился, а Лёша повернулся и быстро как только мог побежал домой.

В тот же день вечером он услышал доносившиеся из кухни громкие голоса родителей.

— Мне это надоело! — раздражённо произносил отец. — Если ты думаешь, что я испугался, когда встретил его там, то это не так. Я просто вспомнил, что прячусь по углам как крыса. Чего ради? Из-за тебя? Нет! Из-за твоих глупых фантазий!

— Тише, тише! — шептала в ответ мама. — Лёша услышит!

— Лёша, Лёша! — передразнил отец. — Носишься с ним как с писаной торбой! Растишь размазню!

— Саша, ещё немного. Подожди немного! Ему только четырнадцать… он не переживёт…

— Чего ждать? Пока твой птенчик оперится, вылетит из гнезда и ему будет глубоко плевать на то, что его родители не хотят жить вместе? — отец шумно выдохнул. — Он страдалец, значит, а мы? Нет, тебе нравится страдать, поэзия и всё такое… но я-то на это не подписывался! Я жить хочу! Понимаешь? Жить! А не ныкаться по подворотням!

— Саша, прошу, — мама всхлипнула. — Не ради меня, ради Лёши!

У стоявшего в коридоре Лёши перехватило дыхание, во рту пересохло. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за него кто-то страдал. Лёша собрался с духом и, глубоко вдохнув, переступил порог кухни.

— Не надо из-за меня, — сказал он.

Мама ахнула, прикрыв рот руками. Отец бросил сердитый взгляд и сказал, что у них взрослый разговор, Лёшу никак не касающийся.

— Иди к себе! — приказал он. — Ну! Я жду!

Лёша пошёл, сел на кровать да так и просидел до полуночи, пока мама не пришла и не начала его успокаивать. А он и не расстроился. Только впал в ступор и полночи лежал, не сомкнув глаз. Задремал лишь под утро.

На следующий день родители сообщили ему о том, что разводятся. Говорила мама, отец лишь закатывал глаза, повторяя, что не детское это дело вникать в причины взрослых решений.

Оказалось, они давно не любят друг друга. У мамы есть Ярослав Шумаков, (сообщила она, отец хмыкнул), у отца — рыжая (это Лёша домыслил сам). Шумаков жил в Зеленограде, и мама переезжает к нему.

— Какой Ярослав, — удивлённо произнёс Лёша. — Он же Миша.

— Миша — это псевдоним, — объяснила мама. — Ему не нравится сочетание с Ярославом, так не звучит.

В течение нескольких секунд в Лёшиной голове промелькнула туча мыслей. Он подумал о том, что придётся переехать, поменять школу, оставить друзей (пусть это всего лишь Витя и психованная Ню). Как он станет жить на новом месте? С каким-то Яриком вместо отца, пусть даже его собственный уделяет ему не так много внимания. Лёшу начала охватывать паника, и в этот момент выяснилось, что мама уезжает одна.

После её отъезда квартира превратилась в пещеру, холодную, чужую, в которую совсем не хочется возвращаться. Отец сразу открестился от дома, приходя поздно вечером только чтобы переночевать, как в какую-нибудь общагу. Питался он на работе или, как подозревал Лёша, у своей рыжей. Сам он первые две недели объедался чипсами, газировкой и прочими «вкусностями», которые ни мама, ни отец никогда бы не одобрили.

К началу третьей неделе у Лёши заболел живот. Он пробовал было сварить макароны, и они даже получились не совсем липкими, но есть их не хотелось. Лёша навострился брать специальный пакет, засовывать в него всё, что находилось — курицу, мясо, овощи — и запекать в духовке. Получалось очень даже неплохо, только вот поглощение пищи в одиночестве напрочь отбивало аппетит.

Сначала мама звонила несколько раз в день. Лёша упрямо молчал, либо мычал в трубку что-то неопределённое, и она сдалась, стала звонить раз в неделю. Все темы их прежних разговоров внезапно испарились, оставив вместо себя холодную пустоту.

Потом явилась Ню и стала его утешать. Он не нуждался ни в жалости, ни в утешении. Ню пёрла как танк, не понимая намёков, а Лёша не мог прогнать. Спасением могло бы послужить её новое увлечение кулинарией, но кухню Ню выбрала специфическую, азиатскую с огненной остротой и огромным количеством риса.

Она взяла в привычку приносить по утрам Лёше небольшую коробочку, которую она называла «бенто». В неё она клала несколько роллов, свежие и маринованные овощи. Лёша покорно брал коробочку в школу, но всегда съедал содержимое дома, после уроков. Иногда бывало вкусно.

Неделю назад Ню притащила контейнер с плавающими в соусе макаронами.

— Токппокки, — сказала она.

— Макароны, — возразил Лёша.

— Да, нет же! Токпокки! Корейское блюдо!

— А похоже на макароны, — Лёша зачерпнул полную ложку, засунул в рот и едва не выплюнул обратно — жгло неимоверно.

— Вкусно? — улыбалась Ню. Ему захотелось её стукнуть, лишь бы не улыбалась.

Вчера она притащила к нему ведро и пакет китайской капусты.

— Будем кимчи делать! — сообщила она. Лёша седьмым чувством понял, что кимчи — это квашеная капуста со специфическим запахом и послал Ню… к себе домой.

— У меня мама против, — вздохнула та. — Ну, давай хотя бы баночку заквасим!

— Давай-давай! — сказал Лёша только чтобы она отвязалась.

Сегодня Ню притащила пятилитровую «баночку» для кимчи и попыталась намекнуть на маринованные яйца. Лёша свалил на отца. Тот как будто будет против.

— А мы в твою комнату спрячем, возле батареи, за шторой.

Лёша очень убедительно сверкнул глазами, выражая всё возмущение, что накопилось внутри, и Ню сдалась.

— Ну, ладно. Давай хотя бы гёдза сделаем, — и ткнула ему под нос фото на телефоне.

— А, жареные пельмени! — сказал Лёша.

— Да нет же! Гёдза! Японское блюдо.

— Жареные пельмени, — так и не сдался Лёша.

Сегодня он сидел за заляпанным столом с полным животом жареных японских пельменей и с тоской оглядывал припорошенную мукой кухню. Его слегка мутило. Не только из-за съеденного. Не давал покоя сотворённый Ню беспорядок. Как только он предложил прибраться, Ню горестно вздохнула, поковыряла пальцем засохший кусок теста и внезапно вспомнила, что как раз сейчас должна бежать в детский сад за сестрой.

— В следующий раз уберёмся! — бойко сказала она и выскочила за дверь.

Вите снился арбуз. Большой, с тёмно-зелёными полосками он призывно хрустнул под ножом, мелькнула красная мякоть. Витя нетерпеливо облизал пересохшие губы, наклонился ниже… вдруг арбуз ожил, подскочил и продекламировал Лёшиным голосом:

— Сел я в белый автобус, в белый, тёплый, хороший, — там вертелась, как глобус, голова контролёрши.

Витя моментально проснулся и увидел салон всё того же старенького автобуса.

— Молодец! — захлопала в ладоши сидевшая справа от него Тамара. — Кто написал?

Напротив ковыряла в носу чокнутая с зелёной чёлкой. В самом деле ковыряла, руки ей оторвать! Лёша рядом сидит, лыбится. Нет бы толкнуть!

— Я знаю! Знаю! — продолжила Тамара. — Это же Рубцов! Кто ещё знает стихи про автобус?

Никто не знал.

— Ну, хорошо, а какие ещё стихи Рубцова вы знаете? Лёша, молчи! Ты у нас поэтический мозг. Пусть другие подумают.

«Как на детском утреннике в дурдоме!» — мрачно подумал Витя.

Чокнутая отлепила наконец палец от носа и принялась скрести стекло. Уж, лучше бы ковырялась, честное слово!

— Я уверена, что знаете, — не унималась Тамара. — Песня есть.

И как затянет:

— Я буду долго гнать велосипед. В глухих лугах его остановлю. Нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю.

К несчастью чокнутая песню знала и тоже заголосила. Витьке захотелось выйти. Через окно. На ходу. Неважно как. Главное подальше от этого дурдома.

Это случилось неделю назад. Витя сидел на заборе у рынка вместе с Колькой Суворовым и братьями Портнягиными. Братья с Колькой потягивали пиво (в морозный день!), Витя пить отказался. Хватит с него кладбищенских приключений. Вылезет снова из глубины души чёрная мразь, таких дел наворотишь, что не отмоешься.

— Эй, рыжая! — закричал Колька. — А ты ничё такая! Мож замутим? Заходи вечерком!

Девушка и правда была ничего, если судить со спины — высокая, стройная с пышными рыжими кудрями. Она осторожно шла по узкой тропинке нечищеного тротуара. Витя даже засмотрелся — упадёт или нет? Каблуки-то немаленькие по такой погоде!

— Э, ну ты чего? — не унимался Колька. — Крутая типа, да?

Он слепил снежок и бросил в сторону девушки. Снежок угодил ей чуть ниже лопаток.

Девушка обернулась и оказалась старушкой. Высокой, стройной с красивыми волосами («Парик» — разочарованно подумал Витя), но всё-таки старушкой. Колька даже с забора грохнулся, увлекая за собой братьев. Потом произошло странное: старушка поставила на землю сумки, наклонилась, слепила снежок и метнула в Витю.

— Вы чего! — заорал тот. — Это ж не я бросался!

Старушка улыбнулась и начала смеяться. Её смех был таким заразительным, что и Витя захохотал. В это время из-за угла показался Лёша. Он шёл, сосредоточенно изучая снег под ногами.

— Лёша Бочкин! — закричала старушка, а Лёша подошёл, молча подхватил её сумки и двинулся дальше, как будто так и надо.

— Эй! — заорал Витя. — Это кто ещё? Бабка твоя?

Лёша остановился. Посмотрел укоризненно:

— Это Тамара, — сказал он и протянул Вите сетку с апельсинами. Тот зачем-то взял, попутно припоминая, что такие, кажется, называются авоськами и сто лет уже не продаются.

Она, по-видимому, оказалась ведьмой. Говорят же, что они рыжие. Как начала выспрашивать, кто такой, откуда, где Новый год встречать будет. Витька возьми да и выложи и имя с фамилией, и адрес, и то, что на каникулы в деревню поедет. Умолчал только, что жутко боится приехать, протоптать тропинку к старенькой избушке, долго стучать по окнам и не достучаться. Возраст как никак, что угодно может случиться.

— Заметёт её там по самую крышу, — буркнул Витя. — Сама не откопается.

— Вы, Виктор, одни поедете? — поинтересовалась Тамара.

— Один.

— Не скучно?

Так и родился сумасшедший план поехать в деревню «всем колхозом», как выразился Витя. Кажется, он сам предложил взять с собой Лёшу с Тамарой, но как это случилось, он, хоть убей, не помнил.

— Отпрошу Лёшу Бочкина на пару дней, — болтала Тамара. — Ничего страшного не случится. Потом в свой лагерь отправится.

— Классная она, да? — шепнул другу Лёша.

— Ей бы в разведке служить, — поворчал Витя. — Кого хошь разговорит.

— Да, кстати, у меня на примете есть ещё пара очаровательных дам, — проворковала Тамара. — Их тоже нужно пригласить.

По поводу очарования Витя бы поспорил: одна «дама» оказалась дёрганой, вторая — мелкой. Знал он эту мелочь. Всё им не так. То, жарко, то холодно, то есть хотят, то пить, а то — ой, я описалась! Чуть что сразу в рёв, не заткнёшь! Пока, правда, вроде спокойно сидит, дрыхнет.

В ногах у Тамары стоял объёмный короб. В нём — граммофон, патефон… в общем то, на чём пластинки слушают. Витя не знал точно, как назвать это чудо техники.

— У вашей бабушки есть электричество? — первым делом поинтересовалась Тамара.

Витя обиделся: есть конечно! У кого сейчас электричества нет? И вода есть из скважины. Только туалет на улице и печка вместо отопления.

— Вот и замечательно! — воскликнула Тамара. Пассажиры автобуса дружно повернулись в её сторону. — Кто-нибудь знает песни на стихи Есенина?

Ню ожидала сугробов выше головы, холодного снега за шиворот, ледяного ветра и прочих «прелестей» деревенской жизни. Она уже приготовилась тащить на спине Шустрика, когда оказалось, что от автобусной остановки вьётся пусть узкая, но расчищенная тропинка. Витя с сомнением взглянул на худые Тамарины ноги, обутые в короткие сапожки на тонком каблуке.

— Ноги переломаете, на себе не потащу! — не выдержал он.

— Почему, интересно мне знать, я должна переломать ноги? — улыбнулась Тамара. — Не собираюсь я их ломать!

— Бабка со второго подъезда тоже не собиралась!

— И что?

— Ничего. Упала прошлой зимой, а бедро пополам. Шейка бедра то есть. Теперь вообще не встаёт.

— Я что по вашему бабка?

— А кто ещё? — усмехнулся Витя.

— Знаете, Виктор, — обиделась Тамара. — От вас я такого не ожидала.

Она расстегнула молнию большой спортивной сумки, извлекла из неё валенки с розовыми цветочками на голенищах и, оперевшись на Лёшино плечо, быстро переобулась.

— Готово! — провозгласила она. — Вперёд, дорогие мои!

И смело зашагала в сторону деревни. Ню шагала следом и думала, как здорово, что она встретит Новый год здесь, а не за столом с вечно ворчащей матерью и вусмерть пьяным отцом. При этом её не просто отпустили, а буквально заставили поехать с Тамарой.

В тот день Ню, склонившись над старым тазом, красила чёлку. В ярко-зелёный ядовитый цвет. За стеной переругивались родители. Мать хотела поехать на праздники в санаторий, отцу было лень.

— Все заводские едут! — кричала мать. — Всего-то пять тыщ с человека. Остальное завод оплатит! Что ж не поехать? Не дураки люди-то!

— Не все, — устало бубнил отец. — Макаров, начальник цеха в Египет собрался, зам в Турцию.

— А Бочкин? Бочкин? — не успокаивалась мать. — В санаторий! Сама слышала!

— Ты Бочкина не равняй. Бочкин — главбух и санаторий у него не наш, а другой совсем. Наш задрипанный никому на фиг не нужен.

— Да хоть задрипанный! Хоть какой-то! Я нигде никогда не была, ирод проклятый! Пьянь! Похоронила себя заживо! Ради кого? Пьяной рожи ради?

Материн крик становился всё громче и протяжней. Ню с досадой подумала о том, что его слышит теперь весь подъезд — стены в доме тонкие как бумага. Да и по вентиляции в кухне звук здорово разносится.

— Кончай ныть! — на кухне грохнуло. Ню замерла. Видимо отец стукнул кулаком по столу. Мать завелась пуще прежнего.

— Девок куда денем? — отец почти не кричал.

— В лагерь можно. Бочкин сына в лагерь отправляет.

— Где деньги, Зин? — усмехнулся отец. — А Шурку в лагерь не возьмут. Мелкая слишком.

— Ох, — заголосила мать. — Связали по рукам и ногам. Да зачем я замуж-то вышла! Дура я неотёсанная! Жизнь свою девичью сгубила!

— Достала! — заорал отец, кинул в стену что-то металлическое (— Кастрюля, кастрюля! — запричитала мать) и громко топая, пошёл в прихожую одеваться.

— Катись и не возвращайся! — неслось вслед. — Упейся до смерти, тварь! Я плакать не буду!

В этот момент в дверь позвонили.

— Тамарочка! — мать как подменили. — Мы вам так рады!

— Да уж рады, — добавил отец. — В самый подходящий момент припёрлись.

— Шутить изволите, Леонид Анатольевич? — рассмеялась Тамара. — Я к вам по делу. Хотела отпросить девочек. Хочу к старой подруге съездить на празднике да тяжело одной в дороге. Годы, знаете ли. Мои года — моё богатство, но и они же тяжкий груз. О чём это я? Ах, да! На несколько дней всего. И мне не скучно, и девочки развеются. Вы же, я слышала, в санаторий едете?

Ню словно окоченела. В груди беспокойно билось сердце. «Не отпустит! Не отпустит!»

— Тамарочка, да мы не против! — мать смеялась. — Как раз думали, что с детьми делать, а тут вы. Так удобно. Будем очень признательны.

Ню ушам своим не верила. Да что случилось-то? Земля перевернулась? Все медведи передохли? Мать с ума сошла? Ню схватила таз и выбежала из ванны, но Тамара уже ушла.

— Чего замерла? — вмиг переменилась мать. — В унитаз свою гадость сливай! Ещё не хватало после тебя ванну отдраивать! И аккуратней лей! Туалет не забрызгай!

Ню вздрогнула, попятилась назад. Таз выскользнул из её рук и полетел на пол, орошая стены тёмно-зелёной жидкостью.

— Идиотка косорукая! — заорала мать, подбежала к дочери и принялась хлестать её кухонным полотенцем, так кстати оказавшимся на её плече.

— Достали! — заорал отец, накинул на плечи куртку и, хлопнув дверью, выскочил из квартиры.

— Ботинки надень, пьянь! — закричала вслед мать, но того уже и след простыл.

Вечером выяснилась причина материной любезности.

— У этой Тамары родственники-то есть? — спросила она дочь.

Ню вытаращила глаза:

— Нет, кажется.

— Хорошо. Ты ходи к ней почаще, будь повежливей. Да и я ей кое-чего на ухо напою. Глядишь, квартиру тебе и отпишет. Интересно, она у неё приватизированная?

Мать задумалась, а Ню собралась с силами и выкрикнула:

— Не хочу никакой квартиры! Подло это!

— Подло, дорогая моя, в нищете с алкашом жить. Тебе о будущем думать надо. Умом не блещешь, так хоть какое имущество будет.

У Ню защипало в носу. Зачем мать так сказала? Теперь никакой радости от общения с Тамарой не будет.

Но в тот день радость всё же была и огромная. От снега, свежего воздуха, смеха Шустрика и даже от ворчания лопоухого Вити. Так хорошо, что даже совсем и не холодно.

От основной дороги к калитке вела широкая расчищенная тропа. Витя первым шагнул в огород и увидел орудовавшую лопатой бабушку. Он подошёл и тихонько дотронулся до её плеча. Бабушка вздрогнула и разогнулась:

— Как вас много! — улыбнулась она.

— Мы решили вас навестить! — возвестила Тамара. — Вы не против?

Бабушка продолжала улыбаться.

— Она не слышит, — пояснил Витя. — Глухая.

Идея с приездом нравилась ему всё меньше. Станут смеяться над старым человеком. Эта с зелёной чёлкой первая ржать начнёт. Опустив глаза, он взглянул на бабушкины ноги. Так и есть — опять без обуви.

— Ты зачем босиком вышла? — заорал Витя ей в левое ухо. — Простудишься! Чистила зачем? Сил много?

Его начала охватывать злость.

— Как не почистить, Витенька, — также громко ответила бабушка. — Завалило. Не пролез бы.

— Ну а босая! Босая-то почему?

— Для здоровья конечно! — Тамара подбежала к бабушке, схватила её под руку и заговорила, уткнувшись той в правое ухо:

— Знаете, Лидия Павловна, я бы тоже пробежалась бы босичком да по белому снегу, но город, грязь…

— Инфекции, — подхватила бабушка.

— Инфекции, — повторила Тамара. — А вы, Виктор, прекращайте задавать глупые вопросы. Вам не идёт. Возьмите лучше сумки да пойдёмте наконец в дом. Холодно.

Это должно было быть скучно и по-стариковски: стол с салатами, приготовленными Ню и Тамарой, бабушкины пирожки на широком подносе, выключенный сразу после боя курантов чёрно-белый телевизор, шипящие пластинки со старой музыкой. Праздник просто обязан был провалиться, но всё получилось лучше, чем ожидалось.

Спать легли под утро. Витя лежал на сундуке в углу и чувствовал, что его немного отпустило. Напряжение и злость ушли. Он вслушивался в бабушкин богатырский храп и понимал, что ему больше не стыдно.

Ещё вчера он не мог представить Тамару, такую аристократичную и утончённую, рядом с простой и бесхитростной бабушкой. Вот уж кто посмотрит свысока, начнёт усмехаться. Не вслух, а так, вроде про себя, но очень заметно. Как та девчонка в сандалетках. Войдёт в дом, сморщит нос и с презрением окинет взглядом покрывало с оленями на стене, пару сундуков по углам. Про уличный туалет Витя даже думать не хотел.

Или та психованная с чёлкой, Ню. Что за дурацкое имя! Эта в открытую ржать начнёт, а после ещё разнесёт по школе. Хоть под землю проваливайся! Лёша понятно. Лёша вежливый. Не то что не скажет, не подумает ничего плохого.

Вышло всё наоборот. Несмотря на свои заумные разговоры, Тамара оказалась самой обыкновенной, простой и открытой. Она легко нашла общий язык с бабушкой, отважно отправилась в туалет на задах и собственноручно вымыла в ведре посуду.

Ню эта тоже ничего. Жалко только, что пришибленная. Спит на кровати в обнимку с мелкой и ревёт. Чего ревёт, спрашивается. Хорошо ж всё. Не хотела бы ехать, не ехала бы. За столом сидела, улыбалась. На улице хохотала так, что под конец осипла. Теперь ноет.

Витя не выдержал, подошёл к кровати, пнул ногой ножку.

— Эй, — прошипел он. — Чего ноешь? Живот болит?

— Ничего у меня не болит, — возмутилась Ню. — Уже и поныть нельзя!

— Да бесит! Понимаешь? Бесит! Достали все!

Витя развернулся и пошёл на кухню. Ню замерев, задумалась: лучше бы Лёша её пожалел. Он хороший. А этот Витя лопоухий какой-то и вредный. Плакать он запрещает! Не знает, дурак, что от хорошего тоже плачут. Особенно, если хорошего в жизни по пальцам перечесть можно.

На кухне Витя засунул руку в дыру под подоконником и вытащил на свет помятую пачку.

— Вредные привычки, да Виктор? — раздалось над его ухом.

У Вити чуть сердце не остановилось. Тамара. Прислонилась к стене. В полутьме и не заметишь.

— Ну и что? — спросил он с вызовом. — Учить будете? Сами вон с сигаретой!

Тамара поднесла к лицу правую руку, взглянула словно впервые на зажатый пальцами предмет, вздохнула.

— Мне уже поздно бросать. А вот вам бы бросить не мешало. В юности очень вредно курить.

Витя хмыкнул:

— Знаю-знаю. Волосы выпадут, лёгкие отвалятся, не вырасту и прочая хрень. Говорили уже. Плевать!

— Как же можно плевать на своё здоровье? — удивилась Тамара.

— Вы же плюёте. У нас в школе одна училка была. Она, знаете, что говорила? Говорила, что нельзя требовать от других того, чего сам не делаешь. Вот вы не бросаете, почему я должен?

— Хорошо! — оживилась Тамара. — Давайте вместе! Одновременно! С этого момента я не курю!

Тамара достала из кармана пачку и сжала её в кулаке.

— Теперь ты!

— Ага, — возмутился Витя. — А как я узнаю, что вы и правда бросили!

— Слово даю!

— Ага! Знаю я ваши слова! Хотите — даёте! Хотите — назад забираете!

— Виктор, я вас хоть раз подводила? — Тамара наклонилась к нему близко-близко, тёплое дыхание опалило щёку.

— Нет, но… — он хотел сказать, что и повода не было. Знакомы-то они всего ничего, но не успел.

— Вот и замечательно! Значит не курим! Оба!

— Только пачку за окошко не кидайте, — сказал Витя. — Не вам убирать потом.

— Я похожа на того, кто бросает за окошко мусор?

— Нет, но…

— Вот и замечательно!

Витя постоял, переминаясь с ноги на ногу. Делать было нечего. Спать не хотелось, а до утра ещё времени полно.

— Ночь располагает к разговорам, не находите? — произнесла Тамара.

— Рассвет скоро! — буркнул он скорее по привычке. — Вон уже пробудряется!

Сказал и сам испугался сказанного. Снова старушечье словечко. Как там говорит отчим? «Нужно выдавливать из себя деревенскую необразованность, выжимать по капле. Простота хуже воровства».

— Мило! — улыбнулась Тамара. — Это наверное от слово «бодро». Удивительный у нас язык. Вы не находите?

Витя не находил. Так и сказал, а она рассмеялась. Он подумал, что у неё очень милый смех. Если бы не знал, что ей сто лет в обед, то наверняка бы влюбился. Может быть из-за этого смеха или по другой какой причине Витя вдруг разоткровенничался и начал рассказывать про скрытую внутри него черноту, про то, как лезет она подлая наружу стоит только дать слабину. Даже про кладбище рассказал, а после устыдился: ну, зачем? Почему этот дурацкий язык никак не хочет держаться за зубами? Видимо Тамара и впрямь ведьма. Все ведьмы рыжие.

— Тьма есть во всех, Виктор, — Тамара вздохнула. — Главное уметь её сдерживать.

И вдруг без всякого перехода спросила:

— Валерий Смирнов твой отец?

— Отчим, — вот о ком говорить совсем не хотелось.

— Хороший человек?

— Замечательный! Аж зубы сводит!

Тамара помолчала, а после сказала словно что-то знала:

— Ничего. Закончишь школу, уедешь из дома, заживёшь своей собственной жизнью. Там и тьма затаится.

— Никуда я не уеду, — буркнул под нос Витя. Ему не нравился этот разговор. — Я — громоотвод.

— Что? — не расслышала Тамара.

— Да ничего! — он не выдержал. — Да отвяжитесь наконец со своими откровениями! Достали!

Витя рванулся от окна, забежал в свой закуток в углу, бросился на сундук, заколотил в безмолвной злобе по его крышке. Что она может знать эта ведьма? А если знает, то никогда не поймёт, что деваться Вите некуда. И тьма, она ведь не от отчима, а от него самого.

Про отца Витя придумал сам. Тогда он ещё умел фантазировать. Бабушка, улыбаясь, говорила, что вырастет из него писатель, не иначе. С таким-то воображением! Старушка ошиблась: к пятнадцати годам её внук растерял последние крохи фантазии, став непроходимым реалистом. Но тогда, в шесть лет, когда уехал в очередную командировку отец, Витя принялся создавать новую реальность.

— Мы больше не будем здесь жить, — сказала мама, раскладывая вещи по трём большим сумкам. Ночью она долго плакала, и теперь её глаза, щёки да и всё лицо было красным и слегка опухшим.

«Это необычная командировка», — понял Витя. Отец отправился на спецзадание в далёкую страну, где идёт война. Наверняка в Африку. В Африке, говорят, всегда идут войны.

— Папа с нами поедет? — небрежно поинтересовался Витя. Мама замерла.

— Нет, — ответила она дрожащим голосом. — Мы одни.

— А где он?

— В командировке.

— В Африке? — он не отставал.

— С чего ты взял… впрочем, какая разница. Пусть будет Африка.

— Секретное задание, — решил Витя и улыбнулся. Ему нравилось то, что его папа герой, а секретность грела изнутри. Жаль только рассказывать никому нельзя.

Переезд из просторной трёшки в тесную однушку легенде не противоречил. Папино задание настолько секретное, что его семья может быть в опасности, поэтому её нужно спрятать. Точно так всё и происходило в том самом фильме про шпионов, который Витя не так давно смотрел по телевизору и название которого не мог вспомнить.

Новая квартира была маленькой и захламлённой. Куча старых вещей, затхлый запах и чёрно-белый кот.

— Бабки моей жильё, — сообщила хозяйка. — У нас так-то своё есть. Потому эту и сдаём. Вывозить-то тяжко, вещи-то, но я с вас поменьше возьму. Чего хотите, выбросьте или себе возьмите. Кот вот тоже. Куда его девать-то? Нам не нужен. Если вам нужен, берите. Нет — чего хотите с ним делайте. Только на улицу не гоните — всё равно вернётся. Пробовали. Усыпить его хотела, а тут — вы. Но если так-то, то можно и усыпить.

— Не надо никого усыплять! — сказала мама. — Нам кот нравится. И квартира тоже.

— Так-то его Тишкой звать, — хозяйка отдала ключи и ушла, а Витя присел рядом с котом, обнял его, уткнувшись носом в длинную шерсть и прошептал:

— Не бойся, Тишка! Вот приедет папа, заберёт нас и тебя тоже заберёт. Нужно только немного подождать.

Многого не знал тогда Витя. А если б и знал, то вряд ли бы понял в силу своего возраста. Не знал он, что отец специально отложил объяснение с мамой на вечер перед командировкой, потому что не хотел видеть «сопли, слюни» и слушать мольбы о прощении. «Чтобы духу вашего в квартире не было к моему возвращению!» — сказал он. Мама кинулась в слёзы, а он рубанул ладонью в воздухе прямо перед её лицом: «Будешь реветь, сейчас же на улицу вылетишь!»

Витя так и не узнал, что родители никогда не были женаты. «Пустая формальность», — утверждал отец. Мама послушно кивала: «Главное — любовь, а не бумажки». Мальчик всерьёз думал, что прочерк в его свидетельстве о рождении в графе «Отец» (увидел случайно в семилетнем возрасте) объясняется всё той же секретностью, а на самом деле: «К чему эти формальности? Будешь матерью-одиночкой. Пособие получишь. Любая копейка не лишняя». Мама послушно кивала. И в квартиру отец их не прописал, потому что «в деревне коммуналка копейки стоит, а в городе разоришься за троих платить». Мама всё также кивала. И докивалась она до того, что в один непрекрасный момент оказалась чужой человеку, которого считала мужем. И сын стал ему чужим. Может быть, поэтому она не выдержала и сказала Вите, что его отец умер.

Она была уверена, что никто не раскроет её обман. Тот, кого она называла мужем, продал квартиру и уехал, а его сестра Татьяна никогда не любила ни свою невестку, ни племянника. Больше родных у них не было. И даже Витина бабушка не знала всей правды. Она пару раз ставила в церкви свечки за упокой души зятя. Узнавший об этом Витя как мог объяснил ей, что отец на секретном задании. Бабушка заплакала от облегчения, пообещала молчать, а свечи за упокой превратились в свечи за здравие.

Витя дёрнулся, едва не свалившись с сундука. Затряс головой, прогоняя воспоминания. В горле саднило. Не заболеть бы! Поднялся и потащился в кухню. Пить хотелось ужасно. Тамара всё так же стояла у окна.

— Правильный значит, — произнесла она, продолжая разговор.

Витя замер от удивления. Странная какая. Делает вид будто он на пять минут отошёл, а не дремал несколько часов в соседней комнате.

— Отчим твой.

— Идеальный! — усмехнулся Витя.

— Не люблю таких. Знаете, Виктор, святых среди живущих нет. Все грешники. А самые великие те, кого потом в святые вознесут. В каждом есть что-то плохое, дикое. Только у большинства на виду всё, а у вот таких идеальных… иногда я думаю, какая же огромная червоточина внутри них. Так тщательно скрывать можно лишь что-то по-настоящему страшное.

Витя в сотый, наверное, раз подумал, что она ведьма. В очередной раз оказалась права. Отчим был идеален, и от других требовал того же. Он всегда носил костюм, белые, голубые и бледно-розовые рубашки. О стрелки на брюках можно было порезаться, галстуки поражали своим разнообразием. Работа его, а трудился Валерий Смирнов обычным охранником, костюмов не требовала, но он, презирая униформу, являлся на завод словно на бизнес-встречу, поражая работников предприятия ослепительной улыбкой.

Его считали эксцентричным, странным, но чертовски привлекательным. Отчим не курил, не пил, не ругался матом. И уже за одно это слыл мужчиной мечты, от которого сходили с ума все женщины завода, от молодой стажёрки Кати до восьмидесятилетней уборщицы Лидии Петровны. Он сразу женился на маме и усыновил Витю. Потому что так правильно, потому что они семья, а жить без росписи — распутство.

В день свадьбы Витя ревел. Как же папа? Он вернётся, а у них семья? Отчим сказал, что мужчины не плачут. Это неправильно. Сказал спокойно, но в голосе послышались стальные нотки, и Витя мгновенно замолчал. Прошептал про себя только:

— Ничего, вот вернётся папа, и прогонит тебя!

Тишку отчим забрать не разрешил. Он не признавал животных в квартире. И это стало для Вити настоящей трагедией. Он ревел так, что даже хозяйка квартиры растрогалась, пообещав не усыплять кота, а пристроить в добрые руки. В тот раз отчим впервые его ударил, отвесив звонкую пощёчину.

— Подбери сопли! — прошипел он. — Мне не нужен сын-размазня!

— Я тебе не сын! — закричал Витя. Крик разнёсся по подъезду, наверху приоткрылась дверь, а мама дёрнула его за рукав:

— Ты что делаешь? Успокойся!

Отчим ударил ещё раз:

— Буду бить пока не успокоишься, понял?

Витя кивнул, душа слёзы.

— Вот и ладненько! Пойдёмте домой!

С этого всё и началось.

— Гречка, — сказал Витя. — Терпеть её не могу.

— Невкусная? — сочувственно переспросила Тамара.

— Колючая. Стоишь на ней коленками и сначала смешно, а потом очень больно. Она впивается в кожу, залезает внутрь. Приходится потом выковыривать. До крови ковыряешь, а она всё глубже лезет…

Витя прикусил язык. Куда его понесло? Ведь пожалеет о сказанном, к гадалке не ходи.

— Но ведь не могут все хорошо учиться, — продолжал он. — Не всем же даётся алгебра или геометрия. Кому от этого плохо? Зачем на гречку-то сразу? Или ремнём с пряжкой. Тяжёлая такая пряжка… всем идеальными быть, да? В институт идти? А если я не хочу? Если не получается? Бить-то зачем?

С надеждой посмотрел на Тамару, словно та должна была понять его сумбурное признание и придумать тот единственный выход, который решит всё.

— Я однажды пришёл из школы, а он стоит рядом с мамой. Она у стены, а он рядом, лицо перекошено. Я в него ботинком кинул, специально. И он сразу от неё отстал. Я громоотвод, понимаете? Пока есть я, маму он не тронет.

Тамара вздохнула:

— И всё-таки тебе придётся уехать. А мама — взрослый человек. Она сама выбирает свою жизнь.

— Да ничего она не выбирает! — в сердцах выкрикнул Витя.

Он вспомнил одну из ночей, когда отчим поставил его на гречку в углу кухни, а сам ушёл в ночную смену. Витя постоял совсем немного, боясь, что отчим вернётся. После встал, аккуратно прибрал крупу и отправился в комнату. Мама лежала на кровати и, кажется, спала. Он залез к ней под одеяло. Мама поморщилась:

— Витя, гречка же! Всю простынь измусолишь!

Он заплакал. Так, как не плакал уже давно:

— Мама, давай уедем! — просил он.

— Куда же мы уедем? Нам идти некуда.

— К бабушке уедем.

— И что я там буду делать в деревне? — спросила мама.

— Огород сажать, за животными ухаживать.

— А работать где? В город-то не наездишься. Ты просто веди себя хорошо, учись и всё нормально будет. Валера тебя зря не наказывает. А без него, как мы жить будем? Плохо без мужчины в семье.

И второй случай вспомнил Витя. Совсем недавний, когда отчим ударил его головой о стену да так, что искры из глаз посыпались. Он лежал потом пластом и его рвало. Наверняка сотрясение мозга. Отчим запретил вызывать скорую, потому что он не хотел позора, а Витя тогда всерьёз думал, что умирает. И когда мама положила ему на лоб прохладную руку, он на миг решил, что всё будет хорошо. Но потом она заговорила.

— Витя, Витя, — шептала она. — Ну, почему ты не можешь вести себя по-человечески. Зачем нужно было разбивать окно у соседки.

Он почувствовал, как внутри него что-то разорвалось, и даже не попытался объяснить, что окно разбилось нечаянно во время игры в футбол и что по мячу ударил вовсе не он, а Толик Фирсов. Зачем говорить, если никто не поверит?

Оба этих случая он и рассказал Тамаре, а та лишь задумчиво кивала, не произнося ни слова.

Днём, когда уже собирались в обратный путь, Витя отвёл Тамару в сторону и шепнул:

— Я, это, ничего не говорил ночью… во сне просто бредил…

Она понимающе улыбнулась.

— Это несправедливо! — закричала Ню, вскакивая с места. — Почему только отличники едут?

Ирина Витальевна шумно выдохнула:

— Жвалевская! Опять! Когда же ты угомонишься со своей справедливостью!

— Если хочешь, то можешь вместо меня поехать, — сказал Лёша, надеясь, что его предложение посчитают благородством, а не попыткой трусливо сбежать, чего на самом деле очень хотелось.

— Никто ни с кем меняться не будет! — отрезала директор. — Нечего выдумывать!

— Это дискриминация! — не унималась Ню.

— Да что с тобой делать-то! — не выдержала Ирина Витальевна. — Езжай, если хочешь! Только помолчи!

Собрание в актовом зале, названное по старой привычке линейкой, Лёшу не радовало. Душно. За окном апрель месяц с ярким солнцем. Самое время идти по улице, подставляя лицо солнечным лучам, мороженого купить. Можно велик из подвала вытащить. Снег-то растаял. Да много чем ещё можно заняться вместо занудной болтовни, а главное вместо предстоящей поездки, в которую только Ню и рвётся.

Дело даже не в погоде и не в том, что всю затею Лёша считал глупой, а в том, что он боялся ехать туда, к ним. Те, другие, жили в своём собственном мирке, «за линией», то есть за железной дорогой. Там, у них была своя школа, Елисаветинская гимназия, свой театр, завод по сборке электроприборов и всё остальное, что необходимо для жизни. Им вовсе не нужно пересекаться. И они бы никогда не пересеклись, если бы не седьмая школа, ставшая школой-побратимом для детского дома из соседнего посёлка. Ирина Витальевна не смогла принять поражения и объявила сегодня на линейке, что отныне их школа становится побратимом для Елисаветинской гимназии.

— И пусть седьмая утрётся! — шёпотом продолжил директорскую фразу Витя. — Мало нам Коноваловой.

В пятницу после уроков намечалась поездка-знакомство. Особая честь предоставлялась отличникам. Лёшу пробрал холод. «За линией» он бывал лишь раз, лет в шесть. Тогда казалось, что идти нужно далеко-далеко, крепко держась за мамину руку, словно за волшебную нить. Отпустишь — навсегда потеряешься в чужом незнакомом месте. А вокруг никого. Только они.

Первым делом посетили театр, артисты которого много говорили и почти не двигались. Следом — кафе. Мама хотела научить Лёшу толерантности и сочувствию, но кафе вызвало лишь страх. Тёмное помещение, в которое их за руку проводил официант.

— Мама, мама, — заволновался Лёша. — Почему здесь так темно? Включи свет, мама!

Она сказала, чтобы он не боялся, что со светом конечно же всё в порядке. Просто это особенное место. Здесь можно погрузиться в их мир, понять, как живётся им. Лёша не хотел понимать. Он хотел на свет, на волю. Долгие полчаса он просидел за столом, даже не попытавшись отыскать в темноте тарелки с едой.

— Ты понял? — по дороге домой спросила мама. — Что они чувствуют?

Лёша кивнул и прошептал:

— Это очень, очень страшно.

— Зачем нам эти слепые? — выкрикнул с последнего ряда неизвестный.

— Правильно говорить не слепые, а незрячие, — поправила его Кристина Стремоусова, умница и отличница.

— Одна фигня!

— Ребята, как вам не стыдно! — не выдержала учительница литературы Инесса Львовна. — Это же очищение души! Возможность не зачерстветь в своём цинизме! А вы! Эх, вы…

— Мне не нравится моё имя! — заявила Ню. — Оно какое-то дурацкое.

Лёша вздохнул. Опять она что-то придумала! Витя захихикал. Они втроём шли в школу, ужасно хотелось спать, но Ню никак не могла угомониться и помолчать.

— Нюта, — произнесла она, словно пробовала на вкус новую вариацию своего имени. — Нюта.

— Нюта в валенки обута! — подколол Витя.

Ню поморщилась:

— Или Нюра.

— Вот это бери! — не унимался Витя — Точно тебе говорю. Будешь Нюрок из журнала «Огонёк».

— Из какого журнала?

— Так моя бабушка говорит, — чуть было не произнёс Витя, но вовремя одумался.

— Можно просто Аней.

— Баб Аня, круто! Ещё можешь Нюшей стать. Нюша-хрюша! Звучит!

— Дурак! — возмутилась Ню. — Лёш, скажи ему!

Что он должен сказать? Почему?

— Аня — хорошее имя, — выдавил из себя Лёша. — Зачем что-то придумывать?

— Отлично! Буду Аней! — Ню вцепилась в его руку, навалилась всем телом, а вес у неё немаленький несмотря на худобу. Лёша чуть на землю свалился. И чего она к нему липнет?

Последние три года он жил в состоянии странного возбуждения. Его всё время тянуло куда-то бежать, что-то делать. Казалось, он заразился этим от Ню, точнее уже Ани. Только причина была в другом. И в этой причине он сам себе боялся признаться. Потому что если это то, о чём он думает, то всё очень серьёзно. Иначе за три года он бы давно забыл, зажил собственной жизнью, но он не мог.

Эксперимент Ирины Витальевны с шефством над Елисаветинской гимназией надежд не оправдал. Время от времени ученики ездили друг к другу в гости, устраивали концерты и редко чаепития. Вот и всё. Особого рвения мало кто проявлял. В шестой школе бывал лишь Герман, парень в очках с толстыми линзами, увлёкшийся моделированием и не вылезающий из одноимённого кружка и Яна, певшая в школьном хоре.

«Всё из-за неё!» — думал Лёша, в очередной раз трясясь в автобусе по пути в гимназию. Ирина Витальевна удивлялась его рвению. Да он и сам удивлялся.

«Из-за неё!» — проносилось в его голове, когда он снова сидел на репетиции хора. Он бы и сам начал петь, но медведь наступил ему на ухо, и он только слушал. Аня довольная как никогда прежде смотрела на него, улыбаясь, а в конце неизменно подбегала, хватала сумку и говорила:

— Ну, что, пойдём!

Она думала, что он ходит на репетиции ради неё. А Лёша не мог признаться, что смотрит на другую. Он мог бы подойти к Яне, заговорить о чём угодно, может даже о всякой ерунде, но его останавливала не робость, а совсем другие причины. Быть может, дело было в том, что она выглядела старше своих лет: очень высокая, на полголовы выше Лёши, худая, одетая в старомодную одежду вроде длинной юбки и «бабушкиного» свитера, которые впрочем вовсе её не портили. Но самым главным препятствием стала её слепота. Лёша сколько угодно мог себя убеждать, что нет никакой разницы, но сердце чувствовало преграду. Ему казалось, что миры их настолько различны, что об общении и думать не стоит. И он искал точки соприкосновения. Порой до изнеможения просматривая сайты о шрифте Брайля, о паралимпийских играх, о собаках-поводырях и наконец о способах лечения слепоты.

Неделю назад Лёша снова посетил День поэзии в ДК. Приезжала мама, но ему вдруг захотелось сходить одному. Он знал, что будет выступать Яна, а он был не готов выслушать мамино мнение, каким бы оно ни было. Нельзя сказать, что их отношения испортились. Они просто сошли на нет. Редкие звонки, короткие фразы. Он не обижался на неё и не любил её меньше. Просто слова не шли.

На Дне поэзии мама говорила много. Охотно критиковала молодых и не очень поэтов, разъясняла Лёше их ошибки в стихосложении, хвалила за удачно подобранную рифму. Когда на сцену вышла Яна, произнесла что-то о толерантности, невольно подчеркнув разницу между сыном и девушкой. У Лёши в очередной раз перехватило дыхание, а когда мама вздохнув, сказала, что стихи у Яны посредственны, но ей можно простить из-за её трагедии, Лёша не выдержал и вспылил. Первый раз в своей жизни он очень эмоционально возразил маме, что слог не важен, важны чувства, а чувств у Яны много. Неужели у Шумакова стихи лучше?

Потом стало стыдно, и он просил прощения, а мама всего лишь улыбнулась.

— Ты так вырос, — сказала она. — Я и не заметила. Ничего страшного. Юность предполагает излишнюю крайность суждений. Это пройдёт.

Да разве в этом дело!

Вечером его окликнула Тамара.

— Лёша Бочкин, — произнесла она серьёзным тоном. — Что произошло с вашим настроением? Что ты, молодец, не весел, буйну голову повесил? Думаете о чём? Переживаете?

Как она всё тонко подмечает: и грусть и сомнения. Лёша покачал головой:

— Нормально всё.

— Хорошо, что нормально, — не поверила. — А я вот грущу. Сижу одна-одинёшенька, и никто не навестит старуху. Разве что Аннетт с Шурочкой забегут ненадолго, и снова одиночество в дверь мне стучится. Никто меня не замечает, не ценит.

«Притворяется», — решил Лёша.

— Ходила сегодня на день поэзии, — продолжала Тамара. — Думала развеюсь. Вижу: Лёша Бочкин куда угодно смотрит, только не на меня и не на сцену. Нет, он на сцену смотрел, а потом куда-то в зал взгляд направил и не оторвать его было. Зашёл бы что ли в субботу почаёвничать, поболтать по-дружески.

Не дожидаясь ответа, она махнула на прощание рукой и скрылась в подъезде. Потом вдруг вернулась:

— Жду вас, Лёша Бочкин, в следующее воскресенье на чай. Отказ не принимается!

И снова исчезла.

Ей нужно было сменить имя. Срочно. Подобрать что-то, что подходило бы к нему, такому красивому, утончённому. Ню слишком просто, а Аня романтично и нежно. Она заболела им ещё тогда во время встречи в гимназии, когда он пел о любви, которую ждёт и когда захлопал в ладоши и сказал, что она молодец.

Игорь. Шептать и шептать про себя, хранить его в сердце, ждать и надеяться на взаимность. В поездки к елисаветинцам Аню больше не брали, а сама она не решалась пойти «за линию». Иногда казалось, что мечтания её бесплодны, что он не заметит и не поймёт. К тому же под лежачий камень вода не течёт, как любила говорить мама. Нужно что-то делать, добиваться встречи, говорить, но Аня слишком боялась отказа. Что если он посмеётся над ней? Не потому что он плохой, а потому что она уродливая и нелепая, слишком простая для него. К тому же Игорь встречался с Яной, которую Аня начинала потихоньку ненавидеть и ненавидела бы она её по-настоящему, если бы не один случай.

В июле отец угодил на больничный. Пьяным споткнулся на лестнице и сломал ногу. Три дня провёл дома, непрерывно ругаясь и пытаясь хоть на одной ноге, но всё же выбраться в магазин за спиртным. Мать держала оборону: ругалась, прятала ключи и в конце-концов одержала победу. Через три дня оказалось, что никакого перелома у отца нет, всего лишь ушиб. На следующий день он отправился на работу.

Было около двенадцати дня, когда в дверь позвонили. Аня бросилась открывать дверь. На лестничной клетке стоял невысокий пожилой мужчина, по Аниным меркам и вовсе старик. Он поздоровался, сказал, что работает с отцом и ему нужно поговорить с его женой.

Вышедшая в коридор мать отчитала Аню:

— Открываешь всем подряд, не спрашивая! Сто раз тебе говорить надо?

Старик принялся вдруг извиняться и тщательно вытирать ноги о придверный коврик.

— Меня зовут Владимир Николаевич, — представился он. — Я работаю с вашим мужем. Я должен кое-что сообщить, но лучше я войду, и мы присядем. Это касается вашего мужа. Не волнуйтесь! Ничего страшного, просто небольшая неприятность.

— Да я и не волнуюсь! Было бы из-за кого! Хоть бы совсем сгинул! — фыркнула мать, но старика всё же впустила.

Владимир Николаевич долго снимал ботинки, потом прошёл в комнату.

— Хотите чаю? — предложила Аня.

Мать бросила на неё недобрый взгляд.

— Хорошо бы, — ответил старик. — Если вам не трудно.

Взглянул на негостеприимную хозяйку и добавил:

— Впрочем, не нужно.

Оказалось, что отец попал в больницу. На заводе он появился чрезвычайно возбуждённым, нервно ходил по цеху, бормотал себе под нос, а после уселся на пол и принялся совершать руками странные круговые движения.

— Ты что делаешь? — возмутился начальник.

— Не видите разве? Кабель мотаю.

Начальник взглянул на совершенно пустые руки подчинённого и вызвал скорую. Приехавший по вызову фельдшер поинтересовался у отца:

— Какого цвета кабель мотаешь?

— Красного! Какого ещё!

— Белая горячка, — вздохнул Владимир Николаевич. — Ну, ничего, обойдётся. Полежит, прокапается. Вы не беспокойтесь! Он на Советской лежит. Можете сходить, передать вещи. Мне Лещенко, начальник, говорит: позвоним. Но я решил сам сходить. Звонить — это как-то не по-человечески.

Мать смотрела на него неподвижным взглядом.

— Если что я могу сам зайти передать, если некогда. Вам наверняка некогда. Вы же у нас на заводе работаете?

— Сегодня в ночь, — сказала будто выплюнула мать, сурово и беспощадно.

— Хорошо-хорошо, — Владимир Николаевич поёжился, повернулся к Ане. — Вы в шестой школе учитесь? У меня дочка в шестой в хоре поет. Она на самом деле в гимназии учится, в школе только хор. Яна. Яна Залесская.

Аня вздрогнула. Не может быть! Не может такой старый человек быть отцом Яны. Словно прочитав её мысли, старик продолжил:

— Поздний ребёнок. Мы уже не ждали и не гадали. И вот почти случайно… девочка. Нашей мамы не стало, когда Яне всего три месяца было. С тех пор мы вдвоём.

«Наша мама». Так тепло и нежно произнёс он эти слова. Аня решила, что он очень хороший человек.

— Мне вы это зачем рассказываете? — ворвался в её размышления голос матери.

— Да, я не знаю, простите, — Владимир Николаевич вскочил. — Я на работу обратно. Обед кончается. Извините.

Аня решила сохранить его в своей памяти, как хранила всех хороших людей. За жизнь набралось не так уж и много: старый учитель, Тамара, Игорь и вот теперь Владимир Николаевич.

— Таких людей, — объясняла она Шустрику, — по пальцам пересчитать. Но они есть. От них тепло внутри разливается. Поговоришь, и сразу так хорошо на душе становится. Не то, что с некоторыми.

Шустрик смеялась, ничего не понимая. А Аня думала о Владимире Николаевиче, и внутри действительно теплело. Вместе с тем в душу вкрадывался ужас: как это жить без мамы? Сколько бы Аня не кричала, что ненавидит свою, но в на самом-то деле это неправда. Ненавидела она поступки: крики, скандалы, обзывательства и непонимание. Ах, если бы мама хоть раз приласкала, обняла, спокойно спросила, как её дела, не оскорбляя и не крича! Как замечательно было бы тогда! Но лучше всё-таки такая мама, чем никакая.

Отец почти месяц пролежал в больнице, а вернувшись домой, бросил пить. Утверждал, что окончательно. У Ани это вызвало противоречивые чувства. Она не верила, что отец способен на такой подвиг. Однажды он непременно сорвётся. Только вот когда? Неизвестность пугала, но в то же время скандалы дома почти прекратились. Мать иногда начинала заводиться, пару раз даже метнула в отца посуду, но запал её быстро сошёл на нет, не встретив сопротивления. Отец смотрел на неё равнодушным взглядом и ничего не говорил.

И всё же ситуация не радовала. У Ани слишком глубоко засела мысль о том, что нельзя радоваться, что если вдруг почувствуешь себя счастливой, всё рухнет. Потому и открывалась она совсем чуть-чуть, улыбаясь лишь уголком губ, слегка, чтобы не сглазить. После школы начала ходить «за линию», наворачивала круги вокруг гимназии с надеждой увидеть Игоря.

Однажды она увидела его, стоящим у окна вместе с Яной. Прячась за кустами, вот же глупая, Аня подобралась поближе и только тогда поняла, что они не могут её видеть. Аня не слышала их разговора, но видела, как шевелятся губы Игоря. Он говорил быстро и чётко, а Яна с каждой секундой становилась всё грустнее. Он повернулся и ушёл, а Яна осталась стоять, опустив голову. Плакала? Этого Аня не смогла разглядеть.

Яна сохранила все письма, что ей писали когда-то. На полках остались стоять книги, которые так нравились ей в детстве. Она точно знала, что над входной дверью висит подкова и что кусочек этой подковы отколот, и на месте слома белеет уродливое пятно.

Раз в неделю она протирала висевшие на стенах картины, аккуратно проводя рукой от края до края, скользя по стеклу влажной тряпкой. Ярко-алая гроздь рябины над кухонным столом, осенний пейзаж с мельницами над диваном, хрупкая девочка-фея над письменным столом, за которым она когда-то учила уроки.

Яна упрямо сохраняла в памяти черты прежней жизни, когда она была обычной девчонкой, окружённой смехом и разговорами, оглушённой шумом, которого сегодня почти не осталось. Мир опьянял своей яркостью, а собственные возможности казались безграничными. К несчастью, память подводила её, и она уже не могла сказать, сколько мельниц изображено на картине. И как не старайся, никогда не нащупаешь даже самыми чувствительными пальцами того, что увидит обыкновенный глаз: три их, три мельницы. А запах масляной краски не передаст, где кончаются одни цвета и начинаются другие.

Капли дождя лениво перестукивались всю ночь. Яна, как это часто с ней бывало, проснулась ровно за минуту до сигнала будильника и с грустью подумала, что наверняка зальёт полгорода, а ей угодить в лужу легче лёгкого. Вымажется с ног до головы словно нашкодивший ребёнок, промокнет насквозь. Что люди подумают? Яна горько рассмеялась, вспомнив как пару месяцев назад столкнулась в парке с одной женщиной.

— Дома сидеть надо! — заверещала та. Кажется, она пролила кофе, который держала в руке. Яна почувствовала его запах на рукаве куртки. Глупая женщина. Кофе — такая мелочь! Возьми рублей сорок, и в палатке с шаурмой тебе нальют нечто похожее. Желаешь подороже, добро пожаловать в кафе, ресторан. Или купи банку растворимого и пей его сутки напролёт. Только есть вещи, которые нельзя купить, а обходиться без них намного сложнее. Например, здоровые видящие глаза.

— Дома надо сидеть! — скажут они. — Не высовывайся на свет божий, если не в состоянии его разглядеть.

Что же теперь заползти в угол и сдохнуть там потихоньку, чтобы не мешать приличным людям? За стеной шумно вздохнул отец, и Яна, боясь потревожить его сон, убавила звук на старом радиоприёмнике. Радиоточка, прежде бывшая в каждой квартире, служила якорем, напоминавшим, что есть ещё в мире вещи не подвластные времени. Она всё также будила в шесть утра гимном, им же прощалась поздним вечером, а в промежутке бормотала новости, пела песни, читала книги и рекламировала бесполезные чудо-товары. Избавиться от радио означало лишиться стабильности, почвы под ногами, безопасного ощущения дома.

Сегодня радио голосом Валерия Леонтьева надрывно сокрушалось: «Я позабыл твоё лицо. Темнотой побеждён. И никуда не деться. И никуда не деться больше мне от неё». Яну словно схватили за горло, перекрывая воздух. Она не знала, что имел в виду автор песни, но сейчас она придала строчкам личный ужасающий смысл: это слова человека, навсегда потерявшего зрение. Яна вдруг осознала, что совершенно не помнит лица отца. Он наверняка постарел, ещё больше седины появилось в его волосах, кожа покрылась морщинами. И она мало того, что не может узнать, каков он сегодня, не в состоянии вспомнить его прошлого.

Яна прижалась к стене и заплакала. Почему так бывает? Только начинаешь жить, расправляешь невидимые крылья, расслабляешься и снова начинаешь робко улыбаться, как какая-нибудь мелочь вроде случайно услышанной песни, рушит хрупкое равновесие.

Нет. Плакать нельзя. Не сейчас, когда дома отец, чуткий к любым переменам её настроения. Начнёт вздыхать, переживать. Сам, не дай бог, заплачет. Потом схватится за сердце и попытается тихо, почти бесшумно, отыскать на полке лекарство. Потом закроется в ванной, пустит воду.

— Ничего-ничего, — скажет потом. — в туалет приспичило. Старость, сама понимаешь.

— Бывает, — улыбнётся она, зная, что дело не в старости, а в больном сердце, привыкшем переживать по малейшему поводу. Яна притворится, что поверила, а он сделает вид, что удачно её обманул.

Девушка потянулась к радиоприёмнику, понажимала кнопки. Раритетный прибор ловил всего одну станцию. Одну станцию и далёкий неразборчивый шум. Яна любила слушать шум. Он напоминал ей о соснах, которые так часто шумели по ночам. И хотя отец твердил, что они не издают ни звука, Яна твердо знала, что они шумят. Пусть даже в ее снах да в старом радиоприёмнике на неизвестной волне.

Сосны росли в деревне. Плотным кольцом они окружали бревенчатый домик крестной, и когда Яна оставалась в нем ночевать, деревья до утра бормотали странные заклинания.

— Мы всегда должны быть вместе, — говорила Юля, обнимая одной рукой Яну, другой Лину. — Мы же сестры! Пусть и троюродные, но сестры.

Это такая игра — называть себя троюродными. На самом деле степень их родства трудно просчитать. Просто подходящие по возрасту родственники со стороны матери. Истинные же двоюродные и троюродные братья и сёстры были намного старше, слишком поздно появилась она у своих родителей.

Последний раз Яна была в деревне пять лет назад. Необыкновенно мягкий июль, не омраченный ни единой каплей дождя, ни удушающей жарой, приносил истинное наслаждение. Сестры сидели на лавочке за домом. Юля вязала миниатюрные пинетки для своего будущего малыша. Светло-голубой клубок лежал на ее огромном животе. Время от времени он соскальзывал на землю, и ее дочь, трехлетняя Лизочка выпускала из своих маленьких пальчиков край Яниной юбки и со смехом бросалась ловить беглеца.

Яна с воодушевлением рассказывала о Кении. Именно там появился первый человек, говорила она, и поэтому местный климат самый благоприятный на всей планете. Лина сразу же начала спорить, спрашивать, в какой книге это написано. Яна не смогла вспомнить название, и Лина торжествующе улыбнулась. Они никогда не ладили.

Юлю меньше всего интересовали Кения и идеальный климат.

— Не стоит забивать голову ненужной информацией, — ворчала она, считая чтение книг самым бесполезным занятием, а школьную программу чрезмерной. Научили ребенка считать, писать и читать — до свидания! А уж женщинам образование не нужно и даже вредно. Яна смеялась над средневековыми взглядами сестры, но переубедить не пыталась.

— Вот ты английский учишь, — сказала Юля. — Зачем? Можно подумать, в Англии жить будешь! Вот я ни одного языка не знаю и ничего.

— Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin… (Не знаю, что всё это значит. Объяла мне душу тоска… (нем.)) — донеслось из дома, и в раскрытом окне показалась Юркина чёрная шевелюра. Облокотившись на подоконник, он с большим удовольствием декламировал Гейне.

Юля недовольно фыркнула и обозвала Юрку балбесом.

— Будь у него чуть больше усидчивости и трудолюбия, — сказала она, — он мог стать выдающимся человеком. А вместо этого он порхает из одного института в другой, учит один язык за другим и, кажется, ни одного так и не выучил! Его ждет незавидная судьба на окраине жизни, поверь мне!

Юрка расхохотался и, перегнувшись через подоконник, неловко чмокнул Юлю в затылок:

— Как старомодно выражается моя ненаглядная Хулия! — воскликнул он, — тебе стоило родиться лет эдак на двести пораньше!

Юля отмахнулась от него как от назойливой мухи.

— Он только в середине ноября начал учить немецкий, — заступилась за Юрку Яна, — и уже так хорошо говорит.

— Интересненько-интересненько, — вмешалась Лина, — хотелось бы знать, где он на этот раз учится?

— Не обращая внимания на странную манеру, существующую в этой семье (я имею в виду, привычку обращаться ко мне в третьем лице), я все же отвечу одним коротким и емким словом — cinematografia (кинематограф (итал.))! Да-да! Я изучаю важнейшее из искусств, и намереваюсь в будущем снять несколько шедевров!

Юля устало схватилась за голову, давая понять, что она не в состоянии выслушивать подобные речи. Но тут произошло невообразимое. Юрка наклонился вперед и выпрыгнул из окна, перевернувшись через голову. Приземлившись на пятую точку, он потер ушибленное место.

— Не надо аплодисментов! — воскликнул он, вставая, и прихрамывая, побрел к калитке. У куста смородины он остановился, сорвал пятипалый листок и, помахав им в воздухе, исчез за углом.

— До виждане (до свидания (болг.)) — донеслось с другой стороны дома.

Яна с улыбкой вспоминала прошлые дни. Тот мир, разбитый и раздавленный пять лет назад, остался далеко позади. Она не жалела о нем, не хотела вернуть, давно смирившись. Жаль только было людей, что остались там, отделённые незримой стеной отчуждения. Особенно часто она думала о Юрке. Его, весёлого и бесшабашного, невозможно было не любить. И Яна любила со всей страстью, на какую только способна неискушённая в любовных делах двенадцатилетняя девчонка. О её чувствах он не подозревал, да и она не стремилась к объяснению. Главное — быть рядом, слушать его голос, дышать одним воздухом. Остальное — неважно.

Юрка продержался дольше всех. Он каждый день приходил к ней в больницу, организовал общество «Нет пьянству за рулём!», собирал митинги, кричал на всех углах о её трагедии. Потом общество переименовалось в «Друга белой трости». Он снова митинговал, что-то кому-то доказывал. В конце-концов бросил учёбу во ВГИКе и укатил в жаркие страны постигать истину.

— Суетливая бестолочь! — дала Юрке чёткое определение одна их общая знакомая. — Возни много, а толку — ноль.

Яна даже спорить не стала — не было сил. Иногда Юрка звонил, а она с замиранием сердца слушала его далёкий голос. Он, захлёбываясь от восторга, рассказывал про Бали, про красивейшие закаты и рассветы, про невиданных птиц и удивительных насекомых. Перемежая речь местными словечками, он описывал вкусы экзотических блюд и доброту местных жителей. Он говорил ещё много чего странного и непонятного, а у Яны в голове вертелась лишь одна мысль: «Спроси меня, пожалуйста, как я живу, как справляюсь, что хорошего есть в моей жизни!» Но он не спрашивал. А когда ей удавалось прервать его бесконечный монолог и вставить пару слов, он сразу замолкал и сославшись на занятость, клал трубку. А она, дурочка, и не замечала этого и всё говорила, говорила в пустоту, надеясь быть услышанной.

Яна очнулась от грустных воспоминаний, пощёлкала кнопками, и радио радостно-возвышенным голосом запело, что завтра будет лучше, чем вчера.

Сидели за седьмой школой, пили пиво. После случая на кладбище Витя алкоголя избегал — мало ли что внутри поднимется, но отказываться было стыдно — засмеют. Братья Портнягины вещали о богатой жизни. Витя слушал их вполуха: братья те ещё трепачи. А вот прибившийся к компании Стёпка Белозёров удивлённо пучил глаза и твердил как попугай: «Правда? Правда?»

— Хочешь бабла поднять, — объяснял Портнягин-старший, — есть дельце. Один знакомый подгонит. Беспалево, тебе говорю. Зайти и взять. Никто не просечёт.

Витя задумался. Вот будет у него много денег и тогда… а что тогда? На прошлой неделе зашёл в магазин у автостанции, а там Анька чокнутая полы драит. Увидела его, испугалась.

— Кому скажешь — убью!

Больно ему надо о ней рассказывать. А она продолжает, никак не остановится:

— Хочу денег заработать и уехать подальше от всего этого.

— Так тебе до пенсии полы придётся драить, — засмеялся он. — И поедешь на метро по кольцевой кататься.

Анька надулась.

— Смешно? — говорит. — Думаешь, мне только до Москвы денег хватит? Ты знаешь вообще, что дорога в тысячу ли начинается с первого шага.

Нет, она точно чокнутая. Ли какие-то придумала.

— Ладно, трудись давай! — Вите не хотелось с ней разговаривать. Да и некогда — автобус вот-вот уедет.

— Слушай, — Анька окликнула его у самой двери. — Ты не мог бы у меня деньги взять на хранение.

— У себя чего не хранится?

Она замялась:

— Понимаешь, ну, понимаешь…

— Родоки отберут, — понял Витя. — Не, не могу.

Отчим увидит — прибьёт. Зачем ему лишние неприятности. Сейчас он сидел и думал о том, как хорошо бы было реально разбогатеть. Не как эта Анька в час по чайной ложке, а сразу и много. Уехать, куда глаза глядят, а эти пусть сами разбираются. Мать только жалко. Впрочем, и без денег можно. Уехать в деревню, жить на всём своём, скотину завести. Бабушка давно всех продала кроме кур. Здоровье не позволяет ухаживать, а если бы он жил с ней… всё равно нужны деньги, как ни крути. Витя ведь тоже не бездельничал: раздавал листовки, на автомойке подрабатывал, пока отчим не заметил и не всыпал по первое число.

— Позор! — кричал он. — Мой сын на такой работе! Не стыдно людям машины мыть?

— Стыдно жить без денег! — заорал в ответ Витя. — И ты мне не отец! И сам вертухай!

За «вертухая» он и получил. Так, что ещё несколько дней не мог согнуться.

— Ты должен, таракан, доказать, что ты человек, — позже объяснял отчим. — Закончить школу, поступить в институт, стать нормальным членом общества.

— А если я не хочу.

— Есть такое слово «надо». Понял, таракан? Будь ты один, делал бы, что хочешь. Только мы с тобой связаны. И позорить нас с матерью не смей! Понял?

Да, понял он, понял. Никуда не деться, что с деньгами, что без них. Потому что он громоотвод, и если что-нибудь с мамой случится, он себя не простит.

— Короче, ты как? — ворвался в его мысли Портнягин-старший.

Ответить Витя не успел. Раздался грохот, под ноги покатились обломки кирпичей, какие-то камни. Следом появилась Тамара.

— Я же говорил! — вырвалось у Вити. — Ноги переломаете на каблуках!

— Это кто? Бабка твоя? — заржал младший Портнягин.

Витя показал ему кулак, а Тамара вздохнула и посмотрела укоризненно на бутылку в его руке.

— Эх, Виктор, мы же договорились, — и было в её голосе столько неподдельной тоски и разочарования, что ему стало стыдно.

— Мы насчёт курева договаривались! — возразил он. — О другом речи не было!

— Эх, Виктор, Виктор!

— Точно бабка! — присоединился Портнягин-старший. — Воспитывает.

— Иди ты! — огрызнулся Витя. Он был зол на себя (зачем пил?), на Портнягиных (чего ржут, идиоты?), но больше всего на Тамару, заставшую его в таком месте и с такими людьми.

— Вы-то чего здесь шаритесь? — зло спросил он.

— Кошку ищу.

— Нет у вас никакой кошки.

— У меня нет. Подруга оставила на пару дней, а кошка сбежала. Пойдёмте, Виктор, поможете её отыскать.

— Иди-иди! — противным голоском отозвался Портнягин-старший. — Помоги бабушке!

Тамара вдруг заохала, схватилась за лодыжку, сделала жалобное лицо.

— Идти не могу, кажется, и правда подвернула.

Витя выругался про себя, но всё же поднялся, протянул ей руку.

— Пойдёмте уже!

В спину хохотали Портнягины, а Белозёров твердил как заведённый:

— Кто это? А кто это?

— Ах, Виктор, нам ли обращать внимание на умственно нездоровых людей! — Тамара позабыв про больную ногу, быстро шагала по улице. — Вы знаете у моей знакомой…

— С кошкой которая? — ухмыльнулся Витя.

— Ну, да, с кошкой. У неё сын. Хотел лёгких денег, сколотил банду. Грабили богатые дома. Его поймали конечно же. Отсидел, вернулся насквозь больной, но жажда денег не отпускала. Стал гадость всякую продавать.

— Заработал?

— Заработал. Только зачем покойнику деньги. Убили его, — Тамара остановилась. — Вы, Виктор, лучше со мной пойдёмте. У меня у шкафчика дверца отвалилась. Да и диван не мешало бы передвинуть. Вы не думайте, это не в виде волонтёрства. Я вам заплачу. Будете моим «мастером на час». Приятелей своих оставьте. Не ваш уровень.

— Брехло эти Портнягины, — ответил Витя. — Мелют, что ни попади. Лучше скажите, как ваша кошка выглядит?

— Кошка? — Тамара вздрогнула. — Обычная кошка. С серыми полосками.

— Эта?

Ничего не подозревающее животное мирно сидело под ближайшим кустом, наслаждаясь мягкими лучами солнца.

— Похожа… — с сомнением произнесла Тамара.

Витя подлетел к кошке, подхватил на руки. Та не издала ни звука. Смирная.

— Ироды! — из окна ближайшего дома раздался женский крик. — Котика моего умыкнуть решили! Положь, где взял! Не твоё это!

Тамара близоруко щурясь, вгляделась в морду животного, потом повернула его задом, взглянула ещё внимательней.

— Да, Виктор, по всему выходит, что это кот. — вздохнула она. — А у меня кошка пропала. Ставьте его быстрее на землю, и поторопимся, пока та почтенная дама не успела до нас добежать и отсыпать нам оплеух за кражу.

Витя опустил кота на траву, тот лениво упал на бок и закрыл глаза.

— Какой-то он полудохлый, — с сомнением произнёс он.

Кот приоткрыл один глаз и лениво мяукнул.

— Всё у него в порядке, — Тамара успела добежать до соседней улицы. — Идёмте быстрее! Диван сам себя не передвинет, дверца себя не повесит!

— А как же кошка?

— Да она давно домой вернулась.

— Ну, и где это? — Вите совсем не хотелось тащиться неизвестно куда.

— Ах, Виктор, — отмахнулась Тамара. — Моя подруга давно уже приехала, так что кошка в безопасности.

— А зачем вы её тогда искали?

Тамара промолчала.

— Ну, знаете! — не выдержал Витя. — Нога у вас не болит! И никакую кошку вы не искали! Враньё сплошное!

— Я бы на вашем месте, Виктор, — спокойным тоном произнесла Тамара, — не разбрасывалась подобными обвинениями. Некрасиво.

Аня ходила к гимназии почти каждый день, и даже в каникулы, когда почти все ученики разъезжались по домам, её что-то влекло на её территорию.

«Как просто, — думала она. — Просто и одновременно сложно. Прийти, сесть на скамейку, и никто не прогонит, не скажет, что территория гимназии, а вы, чужие и незнакомые идите прочь». Она вспомнила, как кричала Ирина Витальевна, увидев в школьном дворе сестру Влады Колесниченко. Может быть, так правильно? Мало ли кто и с какими мыслями заявится. Опасность. Повсюду кричат об опасности. Жить страшно.

Тут запросто можно посидеть в парке, окружающем учебное заведение. Но так сложно приблизиться к тому, кто нравится, заговорить. Аня сразу его увидела: в глубине парка расслабленно расположился на скамейке лицом вверх, будто что-то мог разглядеть в сером неласковом небе. Она подошла чуть ближе, потом ещё ближе и ещё…

— Привет! — сказал Игорь. — Присаживайся!

— Привет! — ей было неловко, но всё же радостно от того, что он заговорил первым.

— А, это ты? Смелая девочка. Аня, кажется? Я ничего не путаю?

Девочка. Обидно. Как будто ей пять лет. Но «смелая» греет душу.

— Как ты узнал? — удивилась она.

— У меня абсолютный слух, — засмеялся он. — Я запомнил твой голос.

Аня присела на край скамейки, словно боясь спугнуть нежданную радость. Игорь будто прочитал её мысли:

— Садись ближе! Я не кусаюсь.

«Удивительно», — подумала Аня.

— Я не волшебник, я только учусь, — засмеялся он, снова угадав, о чём она думает. — А если серьёзно, то у всех возникают одни и те же мысли. Вот ты наверняка подумала, как он узнал мой голос? Как понял, что я на краешке присела? Это наверное из-за того, что он слепой? Так ты подумала?

Аня вздрогнула. Какой он всё-таки странный. Все учителя хором твердили, что нельзя говорить слово «слепой», Стремоусова им подвывала, утверждая, что это смертельно обидно. Даже Лёша выразился в том духе, что не стоит обижать людей, лучше использовать «незрячий», хотя он сам никакой разницы не видит. Игорю слово «слепой», казалось, никакого неудобства не доставляло.

— Дело не в этом, — продолжал он. — Даже при идеальном зрении у меня всё равно был бы идеальный слух. Всё остальное… всё остальное — миф, выдуманный романтичными барышнями и юношами тоже. Зрячие слушают, но не слышат. Им это не нужно. К чему обращать внимание? А мы слышим, вычленяемым, запоминаем. Нам жизненно необходимо это умение. Я знаю, например, что по дороге, вот там, за ёлками, идёт женщина с ребёнком.

— Да нет там никого! — воскликнула Аня.

— Тихо, — прошептал Игорь. — Прислушайся.

Она замерла и в самом деле услышала голоса: женский и детский.

— Девочка! — радостно воскликнула Аня.

— Видишь, нужно просто научиться слышать.

Они сидели и слушали улицу.

— Автобус! — восклицала она.

— Маршрутка, — исправлял он.

— Электричка?

— Экспресс на Москву. От Москвы звучит по-другому.

— Как по-другому?

— Шучу. Может, из Москвы, а может, в Москву. Кто её знает.

Аня смотрела на него, понимая, что никогда прежде не встречала подобных людей. Словно из другой вселенной, в которой не смеются и не издеваются над такими как она, некрасивыми и нелепыми. Внезапно её пронзила мысль о том, что разговор этот случился лишь потому, что он её не видит. Он вполне может считать её высокой стройной красавицей. К тому же он совсем её не знает.

— Почему ты не поехал домой? — спросила Аня. — Сидишь здесь один.

— Некуда ехать, — Игорь вздохнул. Разговор явно был ему неприятен. Зачем она только спросила!

— У тебя никого нет? — обмирая от ужаса, сказала она.

— Семь братьев и сестра! Хотя, может, уже восемь или девять. У моей матери хобби такое — ни года без ребёнка. А отец слабовольный, подчиняется. Они под Владимиром живут, в деревне. Я неудачный вариант. Сдать в детдом меня не могли, оставить в роддоме тоже. Что люди скажут? Деревня. Все у всех на виду. Помучились со мной лет восемь, а потом сбагрили тётке в Подмосковье. Тётка седьмая вода на киселе, пятиюродная или типа того, одинокая. Она меня к себе прописала, в гимназию пристроила. Хорошая женщина, да.

— Так ты ни разу домой не ездил?

— К тётке? Ездил. Полчаса на электричке, — Игорь замолчал. Закапал дождь, мелкий и ленивый. Аня расстроилась. Ей так хотелось продлить разговор, а теперь придётся бежать до остановки и ехать домой. А дома скука смертная. Даже поговорить не с кем.

— В деревню я возвращался. Сначала страшно было ехать, а потом понял, что никому я там даром не дался. Несколько раз приезжал отец. В тайне от матери. Придумывал что-то, юлил. Он её боится до смерти. Звонит иногда, шёпотом. Так противно. Ну, ладно, а ты как живёшь?

— Я? — Аня вдруг поняла, что сказать-то ей толком нечего. Живёт себе да живёт, серо и скучно.

Дождь внезапно усилился, застучал по асфальту. Игорь схватил Аню за руку и потянул со скамейки. Он почти бежал в сторону гимназии, а Аня, ошалевшая от прикосновения его тёплой руки и немного от того, как ловко он ориентируется в пространстве, едва успевала следом.

Когда они влетели в здание, дождь уже шёл сплошной стеной. Охранник на входе, не сказав ни слова, проводил их полусонным взглядом.

— Мне сюда можно? — испугалась Аня. — Не выгонят?

— Мне можно, — рассмеялся Игорь. — А ты со мной.

Он вёл её пустыми коридорами, и сердце Ани предательски рвалось из груди, стуча так сильно, что она опасалась, что он услышит, рассмеётся и назовёт её влюблённой дурой. Игорь конечно же ничего не слышал. Он привёл её в зал, где у окна стояло фортепиано.

— Бери стул! — сказал он, усаживаясь перед инструментом.

Аня подтащила ближайший стул поближе к Игорю.

— Рядом садись! Я не кусаюсь, — добавил он, и она подвинулась ближе, и ещё ближе. От него пахло свежестью, тем запахом, который исходит обычно от людей чистоплотных, но не признающих магазинных ароматов из флаконов.

— Нам правда сюда можно? — ещё раз спросила Аня.

— Мне можно. Я местное дарование. Будущий всемирно известный музыкант. Так они говорят, — произнёс Игорь и заиграл медленную мелодию.

— И вновь Шопен, баллада соль минор, — завороженно произнесла Аня. Единственная вещь, которую она знала из классики благодаря Тамаре.

— Верно, — он начал сначала и запел. — И вновь Шопен, баллада соль минор. И ночь, и дождь, и два окна и тени…

За окном и в самом деле шёл дождь, стучал по стёклам. Аня уловила краем глаза движение у входа и вздрогнула от неожиданности. У двери стояла Ольга Леонидовна и улыбаясь, смотрела на них с Игорем.

— Что случилось? — Спросил он. — Ольга пришла? Она всегда приходит послушать, когда я играю. Нравится ей. И так, проверить.

— Что проверить?

— Она же всё-таки директор. Вдруг что случится. Должна всегда быть в курсе.

— А меня она не прогонит? — Аня съёжилась, ожидая окрика.

— Зачем? Мы же ничего плохого не делаем. Да что ты такая пугливая! А я думал, смелая девочка…

Аня ещё раз взглянула на директора. Та продолжала улыбаться. «Как всё-таки хорошо, что есть такие люди как она», — думала Аня. Спокойные, улыбчивые, наверняка добрые. Воспоминания о них хочется хранить поближе к сердцу, чтобы они освещали жизнь одним лишь своим существованием.

Только одно тревожило Аню. Что думает Ольга Леонидовна, видя её рядом с Игорем? «Какая некрасивая неухоженная девчонка!» — вот что приходит ей в голову. Наверняка так. Не со зла конечно. Она просто жалеет её, такую несуразную.

В тот момент Аня и решила меняться. Сделала модную стрижку, накупила вещей. Конечно он не увидит, как она выглядит. Но увидят другие. Посмотрят, обсудят, засмеют. Скажут: «Такой красавец и с такой дурнушкой!» Ане не хотелось, чтобы Игорь краснел из-за неё.

Мать когда увидела, едва не прибила.

— Ты где денег взяла?

А когда узнала, что Аня полы в магазине мыла, добавила зло:

— Дома жрать нечего, а она деньги прячет.

— У нас это всегда называлось крысятничеством, — добавил отец. Трезвым он был тихим и хмурым.

Мать преувеличивала конечно. Она всегда делала из мухи слона. Деньги пусть и не такие большие дома водились, а вот слова отца сильно задели. Забыл, как сам заначки на водку от жены прятал.

— Деньги теперь будешь мне отдавать, — распорядилась мать. — Поняла?

— Поняла, — ответила Аня, решив, что теперь придётся работать больше, чтобы и ей оставалось и мать ничего не заподозрила.

«Почему люди так любят искать виноватых?» — думала Яна, прислушиваясь к разговору соседок. Утро во дворе традиционно начиналось с собрания у подъезда и с бессмысленных сплетен, которые не имели никакой иной цели кроме как убить время, позлорадствовать и в редких (очень редких) случаях порадоваться за другого человека.

— Ты её видела? — возмущённо восклицала Оксана из «пятой». — Рожа как у крокодила. Ну, это ладно. Главное, характер у неё такой же мерзкий, крокодиличий. Мужа в могилу свела своим недовольством, свекровь загубила. Сын — алкаш, а дочка… прости господи, говорить стыдно. Вот и сама теперь…

— Что сама? — с придыханием спросила… кто? Кажется, Люба из «восьмой». Или Вера её зовут?

— Рак крови! — Оксана сказала как припечатала. — Я и говорю. Ничего просто так в жизни не случается. У хороших людей всё хорошо. А к плохим плохое притягивается, примагничивается как бы. Все, все болезни от несносного характера. Желчь в организме копится, а потом…

— Что потом?

— Всё потом! Думаешь, Залесская просто так ослепла?

— Авария, говорит…

— Знаем мы эти аварии! Язык у неё чересчур длинный и фантазия хорошая. Она тебе не такого порасскажет! — Оксана усмехнулась. — Врёт как дышит! И про аварию соврала. Ничего просто так не бывает. Всегда есть виновный!

Яна слушала с удивлением. Неужели, они не видят её? Да, она стоит в стороне, но у самого подъезда, ждёт пока спустится отец. Не заметить её невозможно, а Оксана даже голос не понижает. Винит её, хотя даже самого отдалённого понятия не имеет о том, что тогда произошло. Объяснять, впрочем, ничего не хотелось.

День накануне трагедии Яна провела в деревне. Тот ли это день, когда, болтая на разных языках, дурачился Юрка? Ей трудно было вспомнить. Всё так перемешалось, что не отделить одного дня от другого. Только вспыхивали порой в памяти яркие вспышки.

Плачущая Лизочка цепляется за юбку, не отпускает.

— Хорошо-хорошо, — смеётся Яна. — Останусь. Поеду домой завтра утром.

Ворчит тётя Нина, крёстная:

— Завтра мы не сможем тебя отвезти. Мы завтра на юг уезжаем, а это совсем в другую сторону.

— Ничего страшного! Поеду на автобусе.

Крёстная продолжает бормотать себе под нос, но Яна не понимает намёков. Ей невдомёк, что тёте не нравится её присутствие и будь её воля ноги Яны не было бы в этом доме.

От обиды дуется Лина. Опять ей спать вместе с ненавистной сестрой. Только Лизочка смеётся от счастья. Только она любит Яну без всяких условий.

Наутро Лина меняется. Она весела и любезна. Не отходит от сестры ни на шаг, провожает до остановки, несёт её сумку.

«Неужели, — думает Яна, и внутри у неё становится тепло-тепло от неожиданного счастья. — Неужели, она больше не злится, и мы наконец-то стали подругами?»

В салоне автобуса хмурая контролёрша требует оплатить проезд, а Яна никак не может отыскать кошелёк да и телефон куда-то подевался. Контролёрша хмурится, нетерпеливо постукивая пальцами по спинке сиденья. Пассажиры ворчат недовольные «наглостью современной молодёжи». В конце-концов Яну высаживают посреди трассы. До города не так далеко — полчаса быстрым шагом.

«Дойду!» — решает Яна. Ничего страшного. Заблудиться невозможно — иди себе вдоль дороги и иди. Рядом останавливается иномарка. Пьяные голоса зовут, предлагают подвезти. Девушка вздрагивает и бежит прочь от дороги, спотыкается, съезжает в небольшую канаву. Смешно, нелепо и очень обидно.

Из канавы её выуживает незнакомая девчонка лет шестнадцати. В левой руке — полторашка пива, правой она тянет Яну наверх. Девчонка пьяна. Её сидящая под ближайшим деревом подруга тоже. «Те, с которыми нельзя общаться» — проносится в голове у Яны. С такими связаны подростковый алкоголизм, ранняя беременность, инфекции, воровство и употребление запрещённых веществ. Всё то, чем пугали её учителя. С такими нельзя общаться, но девчонка с бутылкой улыбается и говорит:

— Я Вика, а вот там — Юлька.

Неожиданно для себя самой Яна плачет и рассказывает новой знакомой о потерянных вещах, злобной контролёрше и мужиках на иномарке.

— Попала ты конечно, — Вика начинает рыться в карманах и выуживает оттуда горсть мелочи. Долго считает, пытаясь сосредоточиться, а потом толкает подругу:

— Слышь, Юлёк! Гони три рубля! Трёх как раз не хватает!

Юлька бормочет грубо и невнятно, и Вика сама обыскивает её.

— Вот! — наконец восклицает она и ссыпает Яне в ладони монеты. — Как раз на автобус.

— Я верну, — обещает Яна. — Обязательно верну.

— Фигню не неси! — фыркает Вика, пытаясь поднять с земли невменяемую Юльку. — Нажралась, свинюха! — хихикает она, и Яне становится противно. Но к остановке они всё же идут вместе. Вика почти тащит на себе подругу, попутно объясняя, что Яна может заблудиться и снова угодить в канаву, что придурков на иномарках ещё полным-полно и вообще втроём безопасней.

Дотащились до остановки. Вика опускает подругу на скамейку, пристраивается рядом. Яна остаётся стоять на обочине, вглядываясь в убегающую вдаль дорогу. Тихо. Только редкие машины проносятся мимо. Хочется спать.

На горизонте появляется маршрутка. Наконец-то. На бешеной скорости она несётся, нет не к остановке, а на остановку. У Яны есть время убежать в кусты, нырнуть в канаву и там, прижавшись к земле, переждать аварию. Но она, воистину дура, вспоминает про случайных попутчиц и бросается к ним, протягивая руки, чтобы выдернуть со скамейки, спасти от неминуемого столкновения. Не успевает.

Выходит, одна она и виновата в случившемся. Никто больше, потому что водитель маршрутки умер за пять минут до случившегося. Сердечный приступ. Впрочем, есть ещё Лина. Полтора года спустя на дне рождении Яны, отмечать который не было ни сил, ни желания, собралась едва ли не вся родня, чего почти никогда не случалось.

Яну поддерживали, говорили много приятных слов, и всё окончилось бы хорошо, если бы не крёстная.

— Одного понять не могу, — вздохнула она. — Как ты могла связаться с подобными… о мёртвых плохо не говорят, но всё же… вместо того, чтобы ехать домой… связалась с сомнительной компанией… они же пьяные были.

Яна в сотый уже наверное раз начала объяснять, что не смогла отыскать в сумке телефон с кошельком, поэтому пошла пешком, а девчонки просто попались по дороге. Она говорила спокойно, никого не обвиняя, но Лина внезапно вскочила с места и начала кричать, что ни в чём не виновата, что делать ей больше нечего, как таскать у кого-то вещи и что нечего обвинять ни в чём не повинных людей. Она зарыдала, и в тот самый момент всем всё стало понятно, но никто не произнёс ни слова. Лишь крёстная, уводя разговор в сторону, добавила:

— Не надо, Яна, тебе было связываться с подобными людьми. Не ожидала от тебя. Не зря видимо люди говорят, что в тихом омуте…

После этих слов отец, самый тихий и беззлобный человек в мире, впервые в жизни стукнул кулаком по столу и приказал всем убираться, добавив в конце тихое «пожалуйста».

— Да врёт она! — Яна вынырнула из воспоминаний, испугавшись громкого голоса. Всё-таки это Люба. — Алкашка. Знаешь же с кем водилась. С ними и была тогда.

— Вот оно что! — преувеличено громко откликнулась Оксана. — Алкашка, значит!

Яна стояла не шевелясь. Хотелось закричать, что это неправда. Вот только именно этого от неё и ждали. Поэтому и говорили так громко. Дело не в том, что её не заметили. Они просто хотели, чтобы она услышала, выставила себя скандалисткой, которой не место в приличном обществе. Яна уже попадалась на подобные уловки. Больше не хотелось. Хватит быть виноватой.

Ей вспомнился недавний разговор с Игорем. Они стояли у окна. Он отчего-то всегда любил окна, хотя утверждал, что не чувствует света. Яна молчала, а Игорь говорил. О том, что им нельзя быть вместе, потому что оба они беспомощные, что в паре всегда должен быть ведущий и ведомый, а они оба ведомые. Яна думала, что он дурак, что он приписывает им обоим слабость, которой и в помине нет, что здесь что-то другое. Может, банальная нелюбовь? Она с трудом сдерживала слёзы, а руки так сильно впились в подоконник, что в пальцы впились занозы. И только когда он пошёл прочь, Яна позволила себе разрыдаться.

В субботу Лёша зашёл на чай к Тамаре. В кухне стоял дым коромыслом.

— Мы спалили пирог! — закричала открывшая ему дверь Шустрик.

— Не пирог, а торт, — поправила её Аня. — «Прагу» мы спалили. Хотя чисто технически это что-то другое, потому что у нас не было яблочного повидла, хотя надо бы абрикосовый джем взять, но повидло тоже бы зашло. Но у нас не было никакого, а если бы было, то это было бы правильно.

— Я тогда позже зайду, — Лёша повернулся к двери, но Аня цепко схватила его за руку и повела к столу.

— О, Лёша Бочкин! — обрадовалась Тамара. — А у нас тут небольшое происшествие. Но я уже обрезала подгоревшие корочки, и середину вполне можно есть. Она не пострадала.

Лёша приблизился к столу и замер: у окна сидела Яна.

— Полагаю, вы знакомы, — защебетала Тамара. — Такая встреча удивительная! Оказывается, отец Яны мой старинный приятель. Знакомство вышло шапочным, но всё же. Мы снова случайно встретились — и вот. Правда у него дела, но Яна согласилась с нами выпить чашечку чая.

— Только мы пирог спалили! — не удержалась Шустрик.

— Не пирог, а торт, — поправила Аня. — Чисто технически…

Лёша её не слушал как не слушал и весь последующий разговор. Мимо него прошёл и вкус торта. С таким же успехом он мог бы жевать лист бумаги. Просто рядом сидела Яна, и сердце Лёши стучало так, что ему самому становилось стыдно: вдруг кто услышит. Он очнулся лишь тогда, когда со стола стали убирать тарелки, и Тамара произнесла громко:

— Лёша Бочкин, проводите девушку!

— Я и сама могу, — возразила Яна.

— Нет-нет. Я тебя пригласила, я несу ответственность, тем более, что твой папа запаздывает, а Лёше всё равно делать нечего. Да, Лёша Бочкин? — спросила Тамара и сделала большие глаза.

Словно под гипнозом Лёша встал и направился к выходу, пропустив вперёд Яну. Дурацкое сердце никак не хотело успокаиваться.

— Хорошая она, — сказал он, когда они вышли из подъезда. Нужно было что-то произнести, чтобы начать разговор. — Тамара.

— Хорошая, — согласилась Яна. — Только странная. Утверждает, что знала папу, а он её совсем не помнит. У него, знаешь, какая память! Он никого не забывает, даже если знакомство мимолётное.

Лёша промолчал. Ему не хотелось признавать то, что Тамара могла ошибиться.

— Ты музыку слушаешь? — спросил он.

— Конечно слушаю, — рассмеялась Яна.

Надо же было так сглупить! Лёша чуть под землю от стыда не провалился. Что она не человек что ли?

— Но я больше книги люблю, — добила его Яна.

— Правда? — Лёша и вообразить не мог, что она читает. — У вас что и книги есть?

— Есть конечно. Только они толстые-претолстые и жутко дорогие. И читают их пальцами. Я другое имела в виду. Всегда говорю «читаю» по привычке, а на самом деле я их слушаю.

Они разговорились, и вдруг выяснилось, что нравятся им одни и те же авторы, что музыкальные вкусы у них удивительным образом схожи, и что нет никаких «мы» и «они», а Яна самая обыкновенная девчонка.

— Я сейчас «Ведьмака» читаю, — сказала она. — Вторую книгу закончила. Жалко, что третьей в аудио нет.

— Я тоже его читаю, — отозвался Лёша, задыхаясь от непонятного даже ему самому волнения. — И тоже вторую закончил. Я могу почитать тебе вслух. Если ты хочешь…

— Здорово! — улыбнулась Яна. — Так даже интересней! Можно будет и обсудить в процессе.

— Да, только я завтра уезжаю, — вздохнул Лёша. — На море.

— Первый раз?

— Да.

— Здорово, а я никогда не видела моря, — Яна вздохнула. — И никогда теперь не увижу. Расскажешь потом, какое оно?

— Обязательно.

Лёша и до этого не хотел никуда ехать, а теперь и вовсе впал в уныние. Две недели вдали от дома, от Яны. Нельзя было хотя бы на недельку скататься? Чего там делать-то столько дней? Мама очень хотела провести с ним отпуск. Они и так редко виделись, а расстраивать маму Лёша не мог да и не хотел.

Шумаков, а без него поездка никак не могла обойтись, хотел было ехать дикарём: палатка на берегу, еда на костре, звёзды над головой. Мама против подобной романтики возражала. Обошлись полумерами, взяв билеты в плацкартный вагон пассажирского поезда, останавливающегося у каждого столба и потому тащившегося до Новороссийска целых тридцать шесть часов.

— Ностальгия! — ревел Шумаков, вытягиваясь на верхней полке. — Будто в юность окунулся. Хорошо!

Лёша подозревал, что дело не в воспоминаниях или романтике, а в банальной нехватке денег. Шумаков нигде толком не работал, перебиваясь случайными заработками, не чураясь при этом и физического труда.

Лёша думал, что это и есть та самая настоящая любовь, когда неважны ни деньги, ни положение в обществе. Яр ему не нравился да и развод он перенёс болезненно. Но все кажутся такими счастливыми: мама, отец, Шумаков. Так почему Лёша должен быть против?

Дни на море были жаркими, тягучими и невыносимо скучными. Всё время проводили на базе. Яр утверждал, что это лучший выбор: не так много людей на пляже, нет толчеи и кругом все свои. Дискотека по вечерам — вот и всё развлечение.

Связь на базе была плохой, интернет не работал, и Лёша сто раз успел пожалеть о том, что не накачал себе перед отъездом книг на телефон. Он ходил в небольшой магазинчик, покупал в нём дешёвые журнальчики с простенькими историями ужасов и примитивными детективами. Тем и спасался, тем более, что его ровесников на базе практически не было да и сам он не горел желанием заводить знакомства.

Как-то раз они лежали с мамой на пляже. Яр носился по мелководью. Ещё в первый день выяснилось, что плавать он не умеет, а бегать в воде просто обожает.

— Море любит солнце, солнце любит море… волны заласкают ясное светило, — задумчиво произнесла мама.

— Игорь Северянин, — машинально ответил Лёша.

Мама улыбнулась. В её улыбке отражалось счастье и немного солнца.

— Отец сказал, что ты хочешь поступать на филологический, — сказала она. — Он наверняка против. Но ты знай, если есть мечта, то к ней нужно идти, несмотря ни на что. Особенно, если она возвышенная и чистая.

Лёша вздохнул. Всё-таки родители плохо понимали друг друга. И ещё хуже понимали его. Пару недель назад отец сам пришёл в Лёшину комнату, сел рядом и завёл странный разговор.

— Слушай, — сказал он. — Ты в соцсетях сидишь?

В данный момент Лёша сидел за столом с книгой, но всё равно кивнул.

— Ты же сам знаешь. Я хотел тебя в друзья добавить, а ты отклонил.

— Да какие мы с тобой друзья! — махнул рукой отец. — Разные поколения. Видосики снимаешь? Смотришь?

Лёша засмеялся. Что за слово дурацкое?

— Нет, не снимаю. Смотрю иногда, но там всё одно и тоже, надоедает. Аня снимала, но потом бросила.

— Захейтели? — со знанием дела спросил отец.

— Внимания не обратили, — Лёша едва сдерживался от смеха. Слишком комично выглядел отец со своими вопросами.

— Я это почему спрашиваю. Не современный ты у меня какой-то. Сидишь, книжки читаешь. Правильный такой. Курить-то хоть пробовал?

— А надо?

— Уши оторву! — пригрозил отец, а потом вздохнул. — Но пойму хотя бы, что с тобой всё в порядке.

— Со мной и так всё в порядке! — обиделся Лёша. — Только я на филфак собрался поступать.

Он с вызовом посмотрел на отца. Сейчас будет скандал. Но он ошибся.

— Там классику нужно читать, — сказал отец.

— Я читаю. Обожаю классику.

— Ну, это ты матери будешь рассказывать, а я же вижу, что ты читаешь, — он усмехнулся. — «Марсианские войны двадцать пятого века».

— Я русский язык люблю, мне интересно, — признался Лёша. — Надо будет классику читать, я прочитаю. Для дела. Может, и втянусь.

— Ну, язык там всё поинтересней, чем у твоих попаданцев.

— Ты злишься?

— Почему я должен злиться? — удивился отец.

— Это же женская профессия. Вдруг я обаблюсь? — Лёша затаил дыхание. Не следовало говорить напрямую.

— Во-первых, кто тебе наплёл про женскую профессию? Во-вторых, посмотри на меня. Когда я учился в техникуме, то у нас на курсе кроме меня парней не было. А в институте на заочке, я не особо вникал, но и там кажется девчонок больше училось. Как видишь, живу, не обабился.

Отец улыбнулся, а Лёша подумал, что очень редко видит его таким расслабленным и разговорчивым. Обычно от него и слова не добьёшься, а тут целый монолог. Значит, не так всё и плохо в их отношениях.

— А вот мать твоя в обморок грохнется, — добавил отец. — Несмотря на всю свою одухотворённость.

Как же он ошибался! Мама пребывала в восторге.

— Поступишь, будешь жить с нами, — сказала она. — У нас двушка, места хватит. Мы уже говорили с Яром, так гипотетически. Он не против. Конечно транспортное сообщение в Зеленограде не очень, но всё лучше, чем в общежитии.

— Мам, — Лёша замялся, очень уж не хотелось её огорчать. — Мам, понимаешь, я в наш пед поступать решил.

— Но почему? Почему не в Москву?

— У меня там друзья.

— Заведёшь новых! Новые знакомства это так интересно!

— Да не хочу я новых! Меня и старые вполне устраивают.

Мама погрустнела. Даже губы задрожали. Лёше стало ужасно стыдно, но он так и не смог рассказать ей самого главного, того, что боится оставить Яну. Мама конечно же начала бы выспрашивать, а после её романтичная душа восхитилась бы историей, и она сама бы уговорила сына никуда не уезжать, но просто не мог выдавить из себя ни слова. Потом мама наверняка начнёт выспрашивать по поводу их отношений, а Лёша ещё сам не знал во что выльется его внезапно нахлынувшее чувство. Важно одно: уезжать нельзя, иначе она забудет.

— Послушай, — сказал он. — Я же не стану поступать в МГУ или другой престижный вуз, а раз так, то какая разница, куда. Наш пед тоже ценится.

— Да разве в этом дело! — мамин голос дрожал. — Я понимаю, ты не хочешь видеть ни меня, ни Яра…

Лёша не успел сказать, что всё совсем не так. К ним подбежал смеющийся Шумаков, смешно запрыгал на месте, горячая галька обжигала ноги, и протянул уродливую тёмно-серую, всю в какой-то грязи, ракушку.

— Посмотрите только на эту красоту вневременную! — воскликнул он.

«Уродство», — подумал Лёша.

— Восхитительно! — сказала мама.

— Женщина всегда чуть-чуть как море, море в чём-то женщина чуть-чуть, — продекламировал Яр.

— Евтушенко, — машинально откликнулся Лёша, а про себя подумал, что Шумаков и мама всё-таки созданы друг для друга.

Утро пахло летом. Описать этот запах человеку несведущему кажется невозможным: немного пыли, много зелени, капля от нагретых солнцем металлических перекладин балкона. Игорь жил звуками, различая малейшие нюансы, а у Яны были запахи: тополь у окна, который из-за липких почек ошибочно называли липой, имел кислый неприятный запах. Но и он рождал множество воспоминаний: игры во дворе, липкие следы на пальцах, неотстирывающиеся пятна на джинсах, прилипшие к подошве почки.

Отец никогда не ругал её за испорченные вещи.

— Ерунда, — говорил он. — Мелочи жизни.

Отец всегда был добрым, неспособным злиться и кричать. Яна вспомнила, как когда-то давно, когда ей было лет девять, они с отцом гостили в деревне у родственников. В дом залетел шершень, длинный, жужжащий как мотор мотоцикла. Яна, тёти и сёстры испугались, кто-то даже завизжал погромче насекомого, а отец спокойно открыл дверь, и шершень сразу же вылетел на улицу.

— Он случайно залетел, — пояснил отец. — Мы ему не нужны. Пусть летит.

— Надо было его прихлопнуть, — недовольно сказала крёстная.

— Зачем? — не понимал отец. — Зачем делать больно тому, кто не совершил ничего плохого?

Яна улыбнулась, вспоминая. Потом на ум пришло другое воспоминание. Она ехала в автобусе с Игорем и его тётей Дашей. Тётя села в конце салона, Яна с Игорем впереди.

Вначале его голос звучал как посторонний ничего не значащий шум, заглушаемый звуками города и старого дребезжащего автобуса. Чуть позже Яна прислушалась и осознала, что впереди наискосок сидит мужчина, недовольный чьим-то присутствием. С ужасом она поняла, что речь идёт о них с Игорем.

— Бесплатно едут, — возмущался мужчина. — Бездельники. Я всю жизнь на заводе пахал от звонка до звонка, чтобы эти ехали? На мои налоги, потом и кровью заработанные? Ещё и пенсию получают! А я до пенсии не знаю, доживу ли? Раньше такие сразу помирали, а сейчас всех выхаживают, показали вчера по телеку: шестимесячный родился, маленький, с ладошку. И того вытянули. Зачем? И тянуть будут, на наши, кровные. Шестимесячный разве нормальным вырастет?

— Да-да, да-да, — вторил ему женский голос.

От мужчины несло спиртом и потом, он то повышал голос, то начинал шептать еле слышно. Женщина продолжала поддакивать, и никто из пассажиров не произнёс ни слова. Тётя Даша и та молчала.

— Идиот, — тихо, но внятно произнёс Игорь.

— Чего? — мужчина взвизгнул. — Ты это мне? Мне?

— Идиот, — повторил Игорь. — Не знаешь, что от чего берётся.

— Не надо, — Яна схватила его за руку, но было уже поздно. Мужчина вскочил, подошёл к ним, намереваясь продолжить спор. Яна прикрыла нос рукой: воняло нестерпимо.

— Не нравится запах трудового народа? — усмехнулся тот.

Игорь зашуршал какими-то бумагами, позднее выяснилось, что это купюры, швырнул их в сторону мужчины.

— Иди опохмелись, трудовой народ!

Автобус качнуло на повороте, и мужчина, не устояв на ногах, рухнул на пол. Что с ним случилось дальше, Яна с Игорем так и не узнали, вышли на остановке. Он рассказал про брошенные в лицо купюры, а Яна попыталась объяснить, что это неправильно.

— На зло нельзя отвечать злом, — сказала она. — Так мы только приумножаем плохое.

— На зло нужно отвечать по справедливости, — возразил Игорь. — Иначе на шею сядут. Да и не зло это вовсе, так мелкие пакости.

— И все молчали, — вздохнула Яна.

— Знаешь, а я давно понял, что каждый сам по себе, понимаешь? Своя рубашка ближе к телу. Никто не хочет связываться.

Яна не понимала.

— Даже тётя твоя промолчала.

Тут-то и выяснилось, что тётя из автобуса так и не вышла. Как оказалось, её разморило в тёплом салоне, и она проспала не только ссору, но и нужную остановку.

О добре и зле они спорили и позднее, уже в гимназии. Услышавший их разговоры Кирилл Серов сказал, что они как два старика, забивают головы всякой ерундой, не стоящей внимания. Яна с грустью подумала, что в чём-то он прав, что оба они старомодны и оттого одиноки. Может, именно поэтому они сблизились, а не из-за любви, которой возможно никакой и нет.

— Ты мучаешься, потому что никак не можешь принять реальность, — утверждал Игорь. — Люди в общей массе злые, недоверчивые и глупые. Нет в мире справедливости, которой ты желаешь. Я это понял и потому спокоен, почти спокоен.

Откуда ни возьмись появился Герман, мерзко захихикал и неожиданно согласился с Яной.

— С людьми надо по хорошему, да, — сказал он. — Тебе гадость, а ты ему конфетку. Он снова гадость, ты снова конфетку. Пусть сдохнет, гад, от диабета! — Герман захохотал и убежал довольный своей глупой шуткой.

Яна вздохнула, возвращаясь в настоящее. Тогда они так и остались каждый при своём мнении, и ей было очень жаль, что Игорь в первую очередь чувствует агрессивность окружающего мира, а не его доброту. Яна протянула руку, пытаясь дотронутся до тополя. На руку упала капля, холодная и упругая, как будто крохотный камушек свалился с небес. Вскоре начался дождь, редкий и неуверенный.

— Эй! — закричали снизу. — Яна! Привет!

Голос показался знакомым. Кто-то немолодой. Женщина. Но где она могла её встретить?

— Это я, Тамара!

Точно! Эта странная женщина, которой, кажется, до всего есть дело. Удивительно, но она не казалась назойливой как, например, старшая по дому Алевтина. С Тамарой хотелось говорить и рассказывать абсолютно всё. Отчего-то внутри жило убеждение, что она поймёт и поможет.

— Дождь! — закричала в ответ Яна. — Поднимайтесь! Верхний этаж, последняя квартира!

— Миленько, — произнесла Тамара, переступив порог, но Яна знала, что похвала эта льстивая. Она помнила, что ремонт в квартире не делался очень давно и хотя в ней не было ни грязи, ни разрухи, обстановка оставалась несовременной, в советском стиле.

Коллекция чая, занимающая целый шкафчик в кухне, восхитила Тамару по-настоящему.

— Мы с папой очень любим разный чай, — объяснила Яна. — Пробуем разные, необычные. Иногда играем в игру: один заваривает чай, а другой угадывает название по вкусу и запаху.

Тамару игра заинтересовала, но играть в неё ей не захотелось. Она не любила чай, предпочитая кофе или какао. Яна предложила ей кэроб.

— Это заменитель какао, рожковое дерево, — объяснила она. — Бывает обжаренный и обычный.

Напиток Тамара оценила, заметив, что Яна с отцом те ещё затейники.

— Мы немного помешаны на разных напитках, — улыбнулась Яна. — Никак не можем остановиться, постоянно пробуем новое и необычное.

Она задумалась, а потом вдруг спросила:

— Вы ведь раньше не знали папу? Зачем вы представились его знакомой.

— Просто обозналась, — отмахнулась от вопроса Тамара. — Он напомнил мне одного старинного приятеля.

— Правда?

— Чистая! Служил у нас в театре в Новосибирске. Такой же добрый и милый старичок. Лет сорок назад.

— Сорок лет назад папа ещё был молодым, — заметила Яна.

— Ах, ну, к чему эти разговоры! — засмеялась Тамара. — Дела минувших дней! Давайте лучше поговорим о чём-нибудь другом!

За окном шумел дождь, располагающий к доверительным беседам. Он напомнил Яне об Инне. Они дружили так долго, что и вспомнить не могли, как именно познакомились. Инна умела чувствовать дождь. Как ей это удавалось, так и осталось секретом, но она никогда не ошибалась.

— Пойдём к тебе чай пить, пока не полило! — предлагала она, глядя в пронзительно-голубое небо.

Подруги не успевали дойти до дома, как и в самом деле начинался дождь. После аварии Инна забегала всего несколько раз.

— Лучше умереть, чем так жить, — прямо сказала она, узнав о слепоте подруги.

Эти слова долго потом отдавались в душе Яны ноющей болью, но она всё равно продолжала радоваться дождю и ждать, что Инна забежит выпить чаю. Не дождалась. А жили они, как ни странно, в одном доме.

— Не скучно сидеть дома одной? — спросила Тамара и, не дожидаясь ответа, добавила. — Мне вот скучно.

— Вы одна живёте? — спросила Яна.

— Одна. Муж умер, а детей у нас не было. Но это ничего, это жизнь. Знаете, Яна, только в нашем городе больше двадцати тысяч людей, а сколько их во всём мире? Миллиарды. Разве можно оставаться одиноким в мире, в котором миллиарды людей?

Яна была не согласна. Быть среди людей вовсе не означает быть с ним. Но спорить не стала.

— У меня есть подруга, с которой мы общаемся всего пару раз год, а иногда реже, — продолжала Тамара. — Мы вместе учились и очень дружили. Вражды, которая так часто бывает среди артистов балета, у нас не было. Разные весовые категории. Она талант, а я звёзд с неба не хватала. Из-за чего нам враждовать? Она тоже одинокая, и мы договорились, что однажды, когда состаримся, поселимся вместе.

Тамара позвенела ложкой, помешивая напиток, вздохнула и добавила:

— Видно, она считает себя ещё недостаточно старой. Да и я тоже ещё та штучка! Есть ещё силы и энергия! Ах, Яна, вот так смотришь на себя в зеркало и думаешь, кто эта странная женщина? Мне ведь только вчера исполнилось двадцать пять. Ольга уже тогда блистала на сцене, а я так, в задних рядах. Но не будем об этом! Слава, как и молодость, преходяща. Бессмертия в памяти удостаиваются единицы. Так нам ли грустить обо этом? Миновала нас чаша сия и слава богу!

Яна не знала, что сказать. В чём её пыталась убедить Тамара? Что за речь про гениальность и славу? Снова вспомнилась Инна. В девять лет она снялась в рекламе печенья. Гордая пришла в школу, а одноклассники вместо того, чтобы позавидовать, начали её дразнить. Только Яна её поддержала. Не так давно Инна снова забежала в гости, принесла коробку конфет и рассказала о том, что получила роль в сериале, крохотную и незаметную. Она лежала на холодном полу подъезда, изображая труп.

— Все почки себе отморозила, — призналась подруга. — Но это ничего, искусство требует жертв.

Съела почти все конфеты и убежала. Когда это было? Прошлым летом, а кажется, будто вчера.

Тамара звонко опустила чашку на блюдце.

— А дождик тем временем прошёл! — сообщила она. — Надо бы нам с вами, Яна, задуматься об обновлении. Я бы, к примеру, маникюр сотворила. А вы? Может быть причёску новую? Или волосы покрасить?

— Покрасить, — отозвалась Яна. — В рыжий!

— Отлично. Я ведь тоже рыжая, — шепнула Тамара, как-будто в этом была какая-то тайна.

На улице наткнулись на девочку. Она шла по дорожке, бурча под нос песенку.

— Шурка! Привет! — закричала Тамара. — Какая замечательная встреча!

— Дурацкое имя, — отозвалась девочка. — Совковое.

— Дурацкое слово, — не выдержала Яна. — Где ты только его услышала?

— Там и услышала.

Где находится непонятное «там», Яна уточнять не стала, а Тамара спросила удивлённо:

— Совок знаю, совковую лопату тоже, а имя? Как так то?

— Совковое значит советское! — выкрикнула Шурка.

— И что советское значит плохое?

— Не знаю.

— Ну, ладно, — успокоилась Тамара. — Вы ещё слишком малы, чтобы понимать, что всегда и во все времена есть много всего плохого и столько же хорошего, а презрительные прозвища той или иной эпохи лишь искажают действительность. Но как же вас теперь называть? Александра? Саша? Или, может, Алексис?

— Первое старушечье, второе мальчишечье, третье смешное, — решила Шурка. — Потом придумаю.

Администратор салона красоты встретила их неласково.

— У нас дорого! — заявила она, даже не поздоровавшись.

— Пенсионерка и две девочки? — понизив голос, ответила Тамара. — Бедные слои населения, да?

— Ну, почему, — смутилась администратор. — Просто заранее предупреждаю, чтобы потом вопросов не было. К тому же, вы все хотите к мастеру?

Яна напряглась. Она буквально почувствовала направленный на неё взгляд. И точно, администратор добавила:

— Девушке наверное и не нужно. Она всё равно не увидит.

Яну словно холодной водой окатили. Ужасней всего было то, что в глубине души она и сама сомневалась в том, что не отличается от других и может, к примеру, посещать салоны красоты.

— Вы всегда носите с собой зеркало? — неожиданно спросила Тамара. — Думаю, необходимо большое, метр на метр. Или на два?

— Не понимаю, о чём вы, — администратор была сбита с толку.

— Ну, вы же должны как-то смотреть на себя. Идёте по улице, впереди зеркало, позади тоже. Нужно же как-то разглядеть вид сзади. А иначе зачем стричься и краситься. Так ведь?

— Что за чушь вы несёте!

— Нет, это вы чушь несёте, — Тамара подхватила Яну под руку. — Пойдёмте, девочки! К счастью в нашем городе салоны красоты на каждом шагу. Найдём подходящий.

— Дура эта тётка, — уже на улице заявила Шурка. — Ей за работу деньги платят, а она хамит!

— Ах, Шура, какие деньги! — возразила Тамара. — Вежливость — это необходимая черта любого человека и от денег она не зависит.

Шурка неразборчиво пробормотала себе под нос и больше не произнесла ни слова. А Яне всё было в радость: тепло летнего солнца, сменившего прохладу дождя, идущие рядом люди, жизнь…

В следующем салоне красоты никто не грубил. Даже время нашлось свободное, не пришлось записываться и приходить в другой день. Тамара обновила маникюр, Шурка подровняла волосы («чуть-чуть, а то мама ругаться станет»), а Яна покрасилась в задорный рыжий цвет. И пусть она никогда не узнает, как смотрится с такими волосами, но ей казалось, что она сама сияет будто маленькое солнышко.

— Яна, вам очень к лицу этот цвет, — похвалила Тамара, и стало совсем хорошо и радостно.

Позднее, когда уже убежала домой Шурка, и вечерний холод начал опускаться на землю, Яна решилась спросить про Лёшу.

— Тамара, а вы не знаете, когда он приезжает? Там, в горах у моря, плохая связь, и мы редко общаемся. Я всегда забываю узнать у него о главном.

— Замечательно, что вы его помните, Яна! — Тамара приобняла её за плечи. От неё исходил тонкий запах духов. Яблоко, кажется. — Он очень хороший человек, просто замечательный! За такого надо держаться. А приезжают они уже на следующей неделе.

Яна почувствовала, как горит её лицо. И почему она так реагирует?

— Жизнь прекрасна! — провозгласила Тамара. — Ура!

С ней трудно было не согласиться.

Есть раны, которые никогда не затянутся. Невидимые и несущественные для других, они станут мучить даже тогда, когда казалось бы всё забыто, задвинуто в дальний угол сознания. Аня знала, что никогда не сможет избавиться от засевших внутри страхов.

Отец больше не пил. Скандалы дома прекратились. Мать ещё пыталась вывести отца на эмоции, заводясь по малейшему поводу, но он молчал, и ссора заканчивалась, не успев начаться. Можно было жить и радоваться, но Аня понимала, что мир не вечен, что однажды отец снова напьётся, что стоит только расслабиться, поверить в хорошее и старая жизнь вернётся. Хуже всего то, что неизвестно, когда это произойдёт. И никто не в состоянии её понять.

Года три назад это было. Учительница физкультуры, Жанна Дмитриевна, решила проявить участие. Она жила в соседнем доме и была в курсе семейных обстоятельств Ани.

— Не принимай близко к сердцу, — сказала она, пытаясь успокоить. — У меня отец тоже пил, еле до дома доходил, спал потом в прихожей на полу. У нас вся страна пьёт. Менталитет.

Учительнице Аня не поверила. Уже тогда у неё возникло полное неприятие каких-либо обобщений вроде того, что Россия — страна алкоголиков. В их доме не было ни одного пьющего, а если кто и употреблял алкоголь, то по крайней мере не валялся во дворе под окнами не в силах подняться. Пьяных скандалов Аня тоже не слышала, кроме разумеется тех, что происходили в их квартире. И даже мысль о том, что ей просто повезло с районом не грела. Главное не то, что и у других плохо, а то, что есть те, у кого хорошо и спокойно. Так почему не у неё?

— Тебе семнадцать всего, а нервы как у старой бабки издёрганы, — как-то возмутилась мать. — Бесишься на ровном месте. Не надоело?

— Надоело! — ответила Аня. Как тут объяснишь, что у неё иначе не получается?

— Надоело — успокойся! Сама ж виновата, накручиваешь себя.

— Я виновата? — Аня ушам своим не поверила. — А может, это вы с отцом виноваты? Может, надо было меньше пить и скандалить?

Мать покрутила у виска пальцем.

— Это наши разборки. Тебя не касаются.

— Но я же рядом. Как я могу не обращать внимания?

— Чувствительные все стали! — фыркнула мать, и Аню понесло.

Она начала кричать о том, что её всё достало, что она хочет свалить куда подальше и свалила бы, вот только некуда и что они оба злые и она всех ненавидит. Мать расплакалась, а из комнаты выбежала Шурка и набросилась на сестру.

— Ты злая! Злая! — кричала она, размазывая по щекам слёзы. — Зачем ты врёшь?

Аня замерла, потрясённая реакцией сестры, но потом вспомнила, что та почти не видела скандалов. В это время они уходили в тайное место, где было хорошо и спокойно.

Потом она долго успокаивала Шурку, просила прощения у матери, а та бросила зло:

— За что ты меня так ненавидишь?

Аня промолчала. Ей было стыдно за свои слова, за то, что не смогла сдержаться, что в очередной раз показала себя истеричкой, которая только и умеет, что кричать. Она спустилась к Тамаре, но в квартире никого не было. Хорошо на самом деле. Она бы непременно разревелась, а плакать при Тамаре совсем не хотелось.

Аня достала из кармана смартфон. Вчера она отыскала на сайте гимназии общее фото с одного из концертов. Игорь стоял чуть в стороне от всех, высокий красивый и такой щемяще одинокий, что у Ани заныло сердце.

«Я неудачный вариант» — вспомнила она, вдохнула поглубже и набрала его номер.

— Привет! — грустный голос. Или ей показалось?

— Привет! Что делаешь?

— С тобой разговариваю.

Аня смутилась. Всегда считала, что этот вопрос глупый и банальный, что ответить на него нормально невозможно, и вот же, взяла и сама его задала.

— Ты в гимназии сейчас?

— Конечно. Где же ещё?

— Я думала, что вам нельзя на лето оставаться… — она замолчала. Снова ерунду городит.

— Если нельзя, но очень хочется, то можно, — засмеялся Игорь. — К тётушке я уже съездил, понадоедал ей, а в деревню мне ехать незачем. Вот, скучаю… здесь ещё Герман ошивается, но с ним, знаешь, совсем невозможно.

— Может, я приду, — у Ани перехватило дыхание. Раньше она никогда не спрашивала. Приходила и всё.

— Буду рад.

Два слова. В общем-то сухих и формальных, но отчего вдруг стало так тепло на душе? Врут все эти авторы любовных романов. Любовь — никакие не бабочки в животе. Любовь — это тепло, разлитое внутри в каждой клеточке. От него на душе становится легко-легко. И на улице всегда светит солнце, даже если на самом деле за окном идёт дождь. А жизнь такая прекрасная, что хочется расцеловать всех и каждого, даже совсем несимпатичного и грубого.

Игорь ждал на мосту, пути из одного мира в другой.

— Не очень-то вежливо заставлять тебя приходить, — сказал он, не успела Аня подойти ближе. — Вот только я не спросил твоего адреса. Сам виноват, прости.

— Как ты узнал? — Аня была потрясена. — По запаху?

— Запах, шаги… куда пойдём?

Идти никуда не хотелось. Аня встала рядом. Внизу промчался скоростной поезд, и она подумала, что если бы не Игорь, она бы перелезла через перила, оттолкнулась ногами и полетела бы вниз, чтобы оказаться там, где нет ни боли, ни разочарований, нет ничего. Она бы сделала это на эмоциях, задыхаясь от слёз и в самое последнее мгновение в её голове непременно промелькнуло бы сожаление о своём поступке. Вот только ничего изменить было бы уже нельзя.

Аня поёжилась, представив себе ужасную картину собственного падения. В конечном счёте есть люди, которым намного хуже. Она взглянула на Игоря.

— Это ужасно ничего не видеть?

Он пожал плечами:

— Ужасно, но не настолько, чтобы не хотеть жить. Я привык. Я таким родился. Знаешь, дело в общем-то в других людях. Многие готовы из штанов выпрыгнуть, только бы доказать, что я отношусь к людям второго сорта. Другим тяжелей. Есть огромная разница между «не видеть» и «больше не видеть». Второе намного страшней. Например, Яна. Она знает, чего лишилась, а я даже представить не могу, сколько не объясняй.

Аню упоминание Яны неприятно кольнуло в области сердца.

— Ну, да, твоя девушка… — сказала она.

— Мы расстались.

— Правда? — она чуть было не спросила из-за чего, но вовремя остановилась. Произнесла вместо этого:

— Как бы я хотела показать тебе мир, какой он есть на самом деле!

— Не стоит, — Игорь вздохнул. — Правда, лучше не знать… но зато я знаю, как показать тебе мой мир. Пойдём!

Странное это было место. С виду обычное кафе, не самое современное.

— Здесь есть тайная комната, — шепнул Игорь. — Боишься темноты?

Аня усмехнулась. Неужели он так и не понял, что есть вещи пострашнее?

Официант, Аня заметила, что он тоже был незрячим, провёл их в тёмную, без окон комнату, усадил за столик.

— Наверное, нужно что-то заказать? — растерянно произнесла она. Ей стало жутко, но не от темноты вокруг, а от осознания, что для кого-то эта темнота вечна.

— Здесь не самый богатый выбор, — ответил Игорь. — Что ты больше любишь, рыбу или мясо?

— Можно рыбу, — она приказала себе дышать ровно. Не хватало ещё опозориться.

Когда принесли заказ, Аня ощупала рукой тарелку и поняла: тарталетки. Внутри наверняка рыбный паштет или икра.

— Здесь нет столовых приборов, — объяснил Игорь. — В темноте ими неудобно пользоваться, поэтому и блюда такие, чтобы можно было есть руками.

Аня поднесла ко рту одну из тарталеток, осторожно откусила. Внутри и правда был рыбный паштет. Из-за темноты вкус ощущался острее и насыщенней. Или ей так показалось?

— Такие залы много где есть, — сказал Игорь. — В Москве, за границей. И у нас. Его открыли в благотворительных целях: показать другим людям, что значит не видеть, дать работу слепым, а выручку отправлять на благотворительность.

— Но что-то пошло не так? — Аня была уверена, что никакое добро не остаётся безнаказанным.

— Не совсем. Многие относятся как к цирку, развлечению. Некоторые приходят парами, чтобы уединиться в темноте, другим просто прикольно. Потом пишут жалобы, что вилок не дают, еда простая, а отсутствие света лучший способ скрыть драные диваны и грязь. Не понимают, что суть совсем в другом.

— Я понимаю, — поспешила сказать Аня. — Правда, понимаю. Это так страшно.

— Для меня обычно. И знаешь, если ты вдруг вздумаешь меня жалеть, то сразу прекращай. Я такой, какой есть, а жалость унижает.

— Тогда я буду тебе сочувствовать. Жалость унижает, а сочувствие объединяет. Я просто возьму немного твоей боли себе и каждому достанется совсем немного.

— Ты из всего выкрутишься, — засмеялся Игорь.

— Зачем тебе моя боль? — добавил он уже серьёзным голосом. — У тебя своей мало?

Тут она сделала то, что никогда бы не сделала, видя его лицо. Но здесь, в темноте, ей хватило смелости произнести слова, которые рвались наружу.

— Да просто я тебя люблю! Вот и всё!

Хорошо, что он не знает, как горят у неё щёки, как кружится голова, как дрожат руки.

— Это пройдёт, — Игорь говорил спокойно, но на Аню его голос подействовал словно опрокинутое ведро холодной воды. — Ты поддалась романтическому порыву. Музыка, голос, слепота придаёт перчинку. В этом нет ничего глубокого и серьёзно, пройдёт.

— Не пройдёт, — прошептала Аня. Ей захотелось кричать на весь мир, чтобы все знали, что её чувства не просто блажь, что они навсегда, но самое главное, хотелось, чтобы знал он.

— Не пройдёт! — упрямо повторила она.

Игорь пошёл провожать её до дома, но уже на повороте Аня остановилась. Ей не хотелось идти с ним до самого дома. Она не стеснялась его, просто боялась, что Игорь не сможет отыскать путь назад, а ещё в окно их могла увидеть мама, умевшая одной фразой перечеркивать всё хорошее, что случалось в жизни.

— Дальше я сама, — сказала Аня.

— Хорошо, — ответил Игорь.

Никто из них не пошевелился. Они стояли друг напротив друга, и Ане безумно захотелось его поцеловать. Вот только Игорь был выше на целую голову. Поцелуй вышел бы нелепым, если бы она вообще смогла дотянуться.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Всё пройдёт. Ты смелая девочка, а я тебе совсем не нужен.

Ей бы схватить его, обнять и никогда не отпускать, но Аня всего лишь повернулась и пошла, почти побежала, не оглядываясь, а к глазам подступали слёзы.

Сомневаться не приходилось — у него едет крыша. Иначе и быть не может. Если только не признать, что Тамара и впрямь ведьма. Витя всего-то потянулся за сигаретой, предложенной старшим Портнягиным, даже в руки не успел взять, а она тут как тут.

— Здравствуйте, Виктор! — голос такой вежливый, что аж тошно становится.

Рука как от тока дёрнулась.

— Иду мимо, смотрю: вы стоите. Решила поздороваться.

Витя вспомнил про спор. Курить сразу расхотелось.

В другой раз снова с Портнягиными отправились за пивом в магазин у станции. Витя не особо и пить хотел. Лицо не хотелось терять перед братьями, проще говоря, опозориться боялся. Снова Тамара.

— Здравствуйте, Виктор, а что вы здесь делаете?

Младший Портнягин заржал и начал дразниться:

— Бабкин внучок! Следит за тобой бабка? Да?

Тамара скривилась:

— Фи, как невежливо!

Вите и самому тошно стало. Послал братьев куда подальше и ушёл. Часто потом ему Тамара мерещилась. Только с братьями пересечётся, как её рыжая макушка среди домов мелькает. Кажется, какое Вите дело до какой-то там старухи. Родная она ему, что ли? Ругать не ругает, бить тем более не бьёт. Только посмотрит укоризненно, вздохнёт и выдаст что-то вроде: «Ах, Виктор, вы меня так разочаровали». Внутри всё аж переворачивается. Хочешь, не хочешь, а становишься пай мальчиком.

Вот и сегодня Витя как увидел Тамару, так сразу думать начал, в чём и как провинился. Не может же она в самом деле просто так на улице встретится. Оказалось, может. Идёт себе, песенку под нос напевает, а в руках огромную мягкую игрушку тащит.

— Здравствуйте, Виктор! — засмеялась она. — Смотрите, какой я подарок купила!

— Себе что ли купили? — Витя не разделял её радости. — Что за кишка зелёная?

— Не себе, а одной хорошей девочке, — Тамара попыталась закинуть игрушку к себе на плечо, но та так и норовила сползти. — Это крокодилусь.

— Кто?

— Крокодилусь. Виктор, ну вы что! Есть же гусь-обнимусь, а это крокодилусь-обнимусь! С ним просто замечательно спать в обнимку!

Витя взглянул на раскрытую крокодилью пасть, полную тряпичных зубов, и заметил:

— Уж лучше гусь, чем это. Гусь хотя бы миленький.

— Эх, Виктор, — Тамара переместила игрушку на другое плечо. — Не бывали вы на нашей даче. У наших соседей жили гуси, и в детстве все мои ноги были в жутких синяках. Так сильно они щипались.

— Ну, да, а крокодилы не щиплются. Сразу ногу откусывают! Лучше что ли?

— Тогда, что же делать? Признать, что милоты в природе не существует и перестать умиляться мягким игрушкам?

Витя застыл, не зная, что ответить. Тамара выжидающе смотрела на него, и он не придумал ничего лучше, чем забрать у неё крокодила, закинуть себе на плечи и молча двинуться в сторону её дома.

У Тамары конечно же сели пить какао. Как без этого. Витя в жизни не пил столько какао, сколько у неё в гостях.

— В детстве я всегда хотела иметь брата или сестру, — вздохнула Тамара. — Лет до двенадцати хотела и ждала. Потом не стало мамы. Но знаете что, Виктор, мне до сих пор очень жаль, что я была единственным ребёнком в семье.

Витя едва не поперхнулся. Ведьма, не иначе. Для чего тогда этот разговор, если ей неизвестно, что произошло вчера.

— Это вы к чему? — осторожно спросил он.

— Да так, вспомнилось. Мы, старые люди, частенько заговариваемся.

— Старые! Тоже мне! — усмехнулся он. — Мне-то не врите! Вы ещё ничего так!

— Какой милый комплимент, — Тамара ничуть не обиделась. — Теперь всегда стану так говорить. Я ещё ничего так! Мило. Но знаете что, Виктор, я в самом деле старею и заговариваюсь. Изо всех сил стараюсь не прослыть городской сумасшедшей, но получается не очень хорошо. Иду вчера мимо третьего дома… вы знаете, где у нас третий дом? По Советской. Там в подвале живут коты. Я всегда хожу мимо и с ними здороваюсь. С каждым. Спрашиваю, как дела.

— Отвечают?

— Нет, конечно! Что вы придумываете! Я их кормлю по вечерам. По утрам учительница из того же дома, днём девочка с соседней улицы. Я по вечерам. И вот вчера я со всеми поговорила, всем еды раздала. Смотрю, шмель сидит на веточке, жирный такой. Я ему говорю: «Ты чего тут сидишь, поздно уже. Лети домой!» Оборачиваюсь, а рядом девушка стоит и смотрит во все глаза. Эх, подумала я, наверняка решила, что я сумасшедшая. А она мне говорит: «Вы такая хорошая! Вы с кошками разговариваете». Вот так, Виктор, я хоть и старая, но ещё ничего так и добрая, потому что с кошками говорю и со шмелями тоже.

Витя застыл, не зная, что ответить. Может, она действительно того, с глузду съехала, как любила говорить бабушка, вот и несёт, что ни попадя. Но откуда ей всё-таки известно про вчерашний разговор? Кошки, что ли, нашептали?

Вити вообще не должно было быть в городе. Он намеревался до конца лета пробыть в деревне, но отчим заявил, что в конце августа тот должен явиться обратно, потому что у них намечается важное дело, какое потом расскажет. Главное, чтобы как штык явился в положенную дату.

Витя и явился, хотя желания у него никакого не было. Важное дело заключалось в перепланировке. Очередная блажь отчима. Чего там перепланировать в их однушке? Итак Вите угол отделили шкафом, потеснились.

— Витенька, у нас для тебя новость, — мама смущённо улыбалась, опустив голову. Витя нутром почуял: ничего хорошего он не услышит.

— Короче, — прервал её отчим. — Скоро у тебя родится сестричка. Ты рад?

— Скоро? — у Вите пересохло в горле.

— Месяца через четыре, — прошептала мама, не поднимая головы, и он только сейчас обратил внимание на то, как она поправилась. Ребёнок, значит.

— Рад? — продолжал допытываться отчим. — Или нет? Не рад, значит, таракан.

Чему радоваться-то? Милой девочке с бантиками? Нет, сначала без бантиков конечно. Потом она подрастёт. Когда отчим впервые поднимет на неё руку? Или что ещё похуже случится. Разве сможет она быть всегда милой, правильной и послушной? Да и что толку! Витя пытался, из кожи вон лез, а отчим всё равно находил к чему прицепиться. Но она ведь девочка! И его дочь. Он не сможет. Или всё-таки…

Витино лицо свело судорогой, когда он подумал о том, что может случиться с этой девочкой. Был бы пацан, было бы легче, хотя бы немного, но легче. А девочки они такие беззащитные.

— Не рад, — констатировал отчим. — Видишь? Я так и знал. Эгоист!

У мамы задрожали губы. Того и гляди расплачется. Вечно она плачет не тогда, когда нужно. Впрочем, говорят, у беременных сплошь и рядом слёзы на пустом месте.

— Мать не доводи! — отчим сделал шаг вперёд, но ударить не посмел. — Ей волноваться нельзя. Понял?

Может, ещё есть надежда. Может, он её не тронет.

— Вы, кстати, почему в городе? — вырвала Витю из воспоминаний Тамара. — Бабушку одну оставили.

— Перестановка у нас, — вздохнул Витя. — Тетрис.

— Сошёлся?

— Кто?

— Да тетрис этот! — засмеялась Тамара.

— Не сошёлся. Я теперь на кухне сплю, на раскладушке.

— А в деревню когда собираетесь? — Тамара подлила ему какао. Сколько же можно! — Я бы с удовольствием составила вам компанию. Думаю и девочки поедут, если вы конечно не против.

Разве он мог ей отказать? С её-то взглядом. Точно ведьма. Потому и согласился. Только вот всё пошло не по плану: через два дня Вите позвонил бабушкин сосед и хриплым срывающимся голосом сообщил, что она умерла.

«Серенада» Шуберта затихла, чтобы уже через несколько секунд зазвучать снова. Уже в пятый раз. Игорь сидел на скамейке в парке, а в наушниках звучала бессмертная классика. На душе было гадко. В глубине души он всё ждал, что придёт Аня и в то же время не хотел этого. Зачем только она призналась в этой своей любви? Без неё всё было так хорошо. Глупые чувства. Привяжется, а потом станет страдать. Чем дольше продляться их отношения, тем тяжелей будет разрыв.

С Яной также. Стоило ей произнести те самые три слова, как он понял, что нужно заканчивать, пока не поздно. Что он тогда наговорил? Про невозможность быть вместе? Полуправда. Дело в нём и ни в ком больше.

Яна слишком хорошая, чтобы причинять ей боль. Как и Аня. Яна, Аня. Какие похожие имена! И голоса у обеих грустные, будто придавленные тяжким грузом пережитых страданий. Игорь никогда раньше не слышал подобных голосов у девушек, только у стариков. С Яной всё ясно — авария. А вот что случилось с Аней? Что бы там ни было, не стоит увеличивать вес её душевного груза.

Она непременно его возненавидит, он станет обузой, она будет стесняться его слов, поведения, слепоты. Попытается объяснить недоступные ему понятия, что вызовет только боль, и оба они будут страдать.

Ольга Леонидовна, директор гимназии, считала, что Игорь ведёт себя как старик, слишком много думает, накручивает себя, а он, во многом соглашаясь с ней, спорил о причинах своей рефлексии.

— Внутри меня гниль, — говорил Игорь. — Не знаю, какая, но она точно есть. От меня одни неприятности, я порчу жизнь всем, кто оказывается рядом.

— Вправить бы тебе мозги, — вздыхала Ольга Леонидовна. — Только как? И кто тебе вбил в голову подобную чушь?

— Никто. Я сам понял. Вы мне одно скажите, разве может быть хорошим человек, от которого отказалась родная мать? Материнская любовь, она же абсолютна, так ведь? Каким же чудовищем надо быть, чтобы мать не любила?

Она так ничего ему и не ответила. Сказала только, что не у всех женщин есть материнский инстинкт.

— На остальных детей есть, а на одного не хватило? Нет, она к нему присматривалась до девяти лет смотрела, а потом разглядела. Знать бы, что.

— Какая же каша у тебя в голове, — Ольга Леонидовна сжала его руку. — Всё будет хорошо.

Сейчас он думал о том, что она ничего не знает, потому и отделывается общими фразами. Герман говорил, что Игорь директорский любимчик. Жаль, если так. Ольга Леонидовна может пострадать.

В мистику Игорь не верил. Уже не верил. В детстве другое дело. В небольшой деревеньке, где он родился и рос, его сторонились. Дурацкие предрассудки и предубеждения мешали местным относиться к Игорю как к обыкновенному мальчишке. Его могли бы держать за юродивого, которого жалеют и считают немного святым, но Игорь был слишком самостоятельным. Он с такой ловкостью бегал по окрестностям, ни разу не споткнувшись и не заблудившись, что деревенские крестились и видели в этом нечто дьявольское. А он просто-напросто слишком хорошо знал каждую тропинку, каждую кочку и впадинку.

Игорю было семь или восемь лет, когда на дороге его остановила одна женщина. Она вцепилась в его руку железной хваткой и закричала:

— Дьявол! Белоглазый дьявол!

Игорь насилу вырвался и побежал, не разбирая дороги. Тогда он впервые заблудился.

— Ерунда, — успокаивала его позже сестра Юля. — Эта чокнутая вечно ко всем лезет. Меня схватила за волосы, как дёрнет! А потом спрашивает: «А ты платила коммунальные услуги?»

Сестра расхохоталась, но внутри Игоря уже родился липкий ужасный страх того, что он и в самом деле если не дьявол, то уж точно урод. Разве может быть нормальным человек, которого обходят десятой дорогой? Он был убеждён, что и мать его не любит.

— Что за идиотина такая! — кричала она. — Всё повалил, сломал, посуду перебил! Безрукий идиот!

Юля всегда за него заступалась, брала вину на себя, а Игорь понять не мог, зачем. Ведь ломал он не специально, значит и наказывать никого не нужно. Как-то раз смахнул с тумбочки чашку, которая никак не могла там стоять. Мать кричала на всю улицу, на руках у неё голосил младенец, а Юля снова сказала, что это она сделала.

И он не выдержал, принялся ругаться с сестрой. Она заревела, заявила, что он неблагодарный. После пришёл отец и, вздыхая, принялся собирать с пола осколки.

— Развели сырость из-за ерунды, — бормотал он себе под нос. — Делов на три копейки, а крику… он же не видит ничего, поэтому всё на своих местах должно стоять, на привычных

— Ты чего там бормочешь? — не выдержала мать.

— Ничего, ничего. Молчу.

Отец никогда не вступал в прямое столкновение с матерью, и эту его бесхребетность Игорь с трудом переносил.

В их доме никогда не звучала музыка. Только плач очередного младенца, крик матери и орущий телевизор. Игорь ненавидел шум, сбегал от него на улицу, а если побег не удавался, прятался в углу за шкафом, зажав руками уши. Лет с пяти он уходил к дедушке. Нужно было всего лишь выйти из дома, пересечь яблоневый сад и вот уже дедушкино крыльцо с резными деревянными перилами. Потянуть на себя тяжёлую дверь, сбросить в терраске обувь и промчавшись прямо, уткнуться лицом в книжные полки с их неповторимым запахом. Теперь можно и поплакать, а после успокоиться. Дедушка и сам пах книгами. Может, потому, что в руках он всегда держал одну из них.

— Вырос парень! — посмеивался он. — Совсем недавно в Толстого носом утыкался, а сейчас уже в Достоевского.

Дедушка часто читал Игорю вслух, но так и не сумел приобщить внука к чтению. Радиоспектакли по мотивам произведений Игорь тоже не желал слушать. Другое дело — музыка, чарующая, неземная, уносящая в чудесный мир, где нет ни боли, ни страха, где все равны, и слепой и зрячий.

С дедушкой мама не разговаривала уже много лет со дня смерти её матери, бабушки Игоря. Сначала она обвиняла отца в смерти жены, после не приняла его новую избранницу Катюшу, которой на момент замужества едва исполнилось девятнадцать. Именно она принесла в жизнь Игоря музыку. Катюша играла на фортепиано, сопровождая мелодию своим нежным голосом.

Она руководила местным домом культуры, заведовала деревенской библиотекой, проводила вечера и концерты. Хор «Ромашечка», состоящий из девяти старушек-веселушек и одного бойкого старичка, тоже находился под её присмотром. Вся культурная жизнь деревни зависела от Катюши. Игорь всегда крутился рядом: на вечере в библиотеке, на репетиции хора, на концертах самодеятельности. Но больше всего ему нравилось, когда Катюша сама садилась за инструмент.

Иногда он не мог её отыскать. Дедушка объяснял, что Катюша уехала в город, что у неё там дела, и включал внуку записи старых певцов. Муслим Магомаев просил море взять его в дальние дали. Евгений Мартынов особенно любил цветущие растения. У вишни он спрашивал, почему любовь не вышла. Признавался белой сирени, что ждёт любви, яблони в цвету вызывали у него мысли про быстротечность времени. Анна Герман вторила Евгению, утверждая, что один лишь раз в год сады цветут. Валерия Ободзинского не волновало, кажется, ничего кроме глаз напротив, ради которых он может стоять в ожидании в подъезде против дома любимой, когда льёт тёплый дождь или падает снег. Владимир Макаров, опять опоздавший на последнюю электричку, брёл по шпалам домой по привычке.

Привыкший к почти позабытым сегодня исполнителям, полюбивший всем сердцем песни, в которых было больше смысла, чем в современных, Игорь так и не сумел привыкнуть к современной эстраде. Отчасти из-за этого они и сошлись с Яной, два старичка, с недоумением смотрящие на увлечения ровесников.

Игорю исполнилось семь, когда Катюша решила учить его музыке. Она брала его за руки, подносила их к клавишам, терпеливо объясняла, где и какой звук находится, и когда Игорь сумел сыграть простенькую мелодию, он сразу же похвастался о своём достижении сестре. Юлю его успех не вдохновил.

— У тебя ничего не получится, — безапелляционно заявила она. — Чтобы быть музыкантом, надо смотреть в ноты, а ты не сможешь. У меня и то не получилось.

Игорь привык верить сестре. Юля была старше на год и уже пыталась учиться музыке. Безуспешно. К тому же она училась в настоящей школе, в то время, как к Игорю приходила домой учительница. Светлана Львовна была не только прекрасным преподавателем, но и замечательным человеком. Вот только она никак не могла прогнать чувство неполноценности, постоянно преследовавшее мальчика.

— Что же ты косорукий такой! — возмущалась мама. — По улицам носится, не спотыкаясь, а дома всё сносит. Сплошные убытки!

— На улице сто лет ничего не меняется, — возражал ей Игорь.

— Нет, я из-за него должна думать, что и куда ставить! Голову больше забить нечем!

Где-то в стороне бубнил себе под нос отец, что нехорошо мол на слепого, что не виноват он. Но Игорь чувствовал, что права всё-таки мама, и он виноват во всех её бедах.

— Больше не хочу учиться играть! — заявил он Катюше после разговора с сестрой. — Всё равно ничего не получится.

— Почему ты так решил? — спросила она. — У тебя получается и очень неплохо.

— Разве слепые могут играть? — спросил он, борясь со слезами. Не хватало ещё зареветь

— Ещё как могут, — успокоила его Катюша, а потом рассказала об Андреа Бочелли.

— В одной тосканской деревеньке жил мальчик, — говорила она. — Тоскана — это в Италии. Мальчик жил на родительской ферме и с ранних лет учился играть на фортепиано, флейте и саксофоне. Вот только со зрением у него были проблемы. Он перенёс много операций, но они не очень-то помогли, и в двенадцать лет Андреа полностью ослеп. Но знаешь что? Он не сдался, выучился на юриста, но никогда не переставал идти к своей цели: стать одним из великих теноров. И ему это удалось. Он выступал перед Папой Римским, а сейчас гастролирует по всему миру, собирая стадионы. Он женат, у него трое детей. Один из сыновей тоже певец. Понимаешь? Он живёт так, как не каждый сможет. Нужен лишь талант, упорство и главное вера в себя.

Игоря не слишком интересовал Папа Римский, жена и дети, но всё остальное породило в душе чувство родства с далёким итальянским мальчиком. Он и правда долгое время считал его мальчишкой, хотя Андреа годился ему в отцы.

Потом они сидели с Катюшей и слушали записи Бочелли. Игорь боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть то волшебное яркое чувство, которое пробуждал в нём неповторимый голос певца.

— Слышишь фортепиано? — шептала Катюша. — Это он сам играет.

К сожалению, она не знала итальянского, и сказать, о чём были эти песни не могла. С того момента и на долгое время для Игоря существовал только один певец, хотя с Катюшей они слушали и Лучано Паворатти, Марио Ланцо, Сергея Лемешева и других.

— Вокально они сильнее Бочелли, — утверждала она. Игорь не мог с ней согласиться. Только одно мучило его, не давая спать ночами: он не понимал, о чём поёт его кумир.

Своей бедой Игорь поделился со Светланой Львовной, и та вдруг сказала, что когда-то учила итальянский, и хотя понимает его не так хорошо, она могла бы попробовать перевести песни Андреа на русский. С того дня она стала немного задерживаться после занятий и вооружившись словарём, вместе с Игорем выясняла смысл непонятных строк.

— Итальянский — идеальный язык для музыки, — понял Игорь. — Ничуть не хуже русского. Главное понимать, о чём поёшь.

На музыку его и поймали. Насадили как рыбу на крючок, а он, дурачок, поддался. Гимназия в Подмосковье, для таких как он, прозвучала в маминой речи, когда Игорь заканчивал начальную школу.

— Там ты сможешь заниматься музыкой, — говорила мать. — И всему остальному тебя тоже научат. Там больше возможности.

— Жить будешь у тёти Даши, — добавил отец.

— Там есть общежитие, — перебила мать. — Но на выходных можешь к тёте ездить.

Как будто у него был выбор! Плевать, что он впервые слышит о тёте, которая оказалась такой дальней родственницей, что почти и не родной. Плевать, что домой на выходные, как и на каникулы, он приезжать не сможет. Главное — музыка. Там его станут учить по-настоящему. В предвкушении новой чудесной жизни он позволил уговорить себя. И только год спустя у Игоря возникло чувство, что от него просто-напросто избавились.

В тот первый год он рвался домой на каникулы, но тётя ехать с ним отказывалась, родители тоже не спешили его забирать, а ехать одному было страшно до потери сознания.

Пару раз ему звонила Катюша. Юля и родители почти не вспоминали, занятые своими делами. Ещё через год в самый разгар четверти приехал отец и забрал Игоря домой. Причина была трагическая: умер дедушка.

Дома ничего не изменилось: очередной младенец на руках матери, орущий телевизор.

— Было зачем с занятий срывать! — возмутилась мама.

Отец как обычно пробормотал, оправдываясь, нечто невнятное.

Похороны прошли в напряжённой атмосфере. Мама всё пыталась поругаться с Катюшей, но отец проявил невиданную доселе смелость и каждый раз встревал с глупыми фразами. После поминок Игорь вышел из дома, пересёк яблоневый сад, поднялся на крыльцо и отворил дверь в дедушкин дом. Почти бегом добрался до книжного стеллажа, прижался к нему. Стеллаж оказался не таким высоким, как казалось раньше. Лбом Игорь уткнулся в его верхний край.

Где-то здесь стоит любимый дедушкин Тургенев с его бесконечными рассказами об охоте. Впервые в жизни Игорь пожалел, что не может его прочитать. Он опустился на пол, ткнулся носом в первую попавшуюся книгу, вдохнул пыльный запах старых страниц и замер, безуспешно пытаясь сдержать слёзы.

Игорь не заметил, как задремал, а проснувшись, услышал доносящиеся из терраски голоса.

— Добилась своего! — громогласно звучала мать. — Свела в могилу! Дом к рукам приберёшь! А он не твой между прочим! Не ты строила!

— Говорю же, мне ничего не надо, — тихо, почти бесшумно возражала Катюша. — Я откажусь.

— И от денег откажешься? Что-то не верится. Ещё скажи по любви за старика выходила!

— Вам не понять.

— Куда уж мне! Будешь собирать вещи, чужого не захвати! Поняла?

Громко топая, мать вышла. Катюша заплакала, и тут возник голос отца, тихий, неразборчивый, успокаивающий.

— В лицо-то ей вы ничего не сказали, — с упрёком произнесла Катюша.

Отец вздохнул и тоже ушёл. Игорь поднялся, подошёл к фортепиано и поднял крышку. Музыка пришла сама, неловкая, подражательная и во многом фальшивая. Но он продолжал играть, потому что иначе не мог выразить своих противоречивых чувств. Сзади подошла Катюша и опустила руки ему на плечи.

— Молодец, — сказала она. — У тебя здорово получается.

«Серенада» приготовилась зазвучать вновь, когда Игорь почувствовал боль в правом боку. Кто-то ощутимо ткнул в него пальцем. Герман, кто же ещё? Только он позволял себе такое. Игорь вынул из уха наушник.

— Ждёшь свою сиреневую? — миленьким голоском произнёс Герман. — Не придёт она. Не нужен ты ей!

Герман вечно вертелся рядом, подкалывал, издевался, ныл. Остальным удавалось его отваживать, а вот у Игоря никак не получалось от него избавиться. Герман немного видел. Цветные пятна, чтобы это ни значило, и чрезвычайно гордился этим. Как будто эти его пятна настолько значимы! Не один же он такой в самом деле!

— Почему сиреневая? — удивился Игорь.

— А у неё башка сиреневая, необычная.

— Не башка, а голова и вообще иди отсюда! — Игорю не хотелось с ним общаться. Любой разговор тот превращал в поучения и насмешку. — Что ты вообще здесь делаешь? Каникулы же.

— А ты? Ты? Торчишь здесь, всё портишь! — Герман схватил его за рукав. — Выгонят Ольгу Леонидовну, придёт другой директор, злой. Что делать будем? Всё из-за тебя. Не положено в каникулы, а ты торчишь!

— Сам-то откуда здесь?

— Бабушка в больнице, матушка с ней. Так что я официально. У меня всё документально запротоколировано.

— Что у тебя? — усмехнулся Игорь. — Ольга к себе взяла на пару недель, так и скажи! Я сам у неё живу.

— Я от безысходности, а ты обнаглел. У неё трое детей, между прочим, а ты теснишь. Без бумаг всяких. Свою сиреневую ждёшь, отлипнуть не можешь.

— Дать бы тебе в нос, — беззлобно ответил Игорь, понимая, что во всём Герман прав, что Ольга Леонидовна слишком добрая для этой жизни, а он один из тех, кто сел ей на шею и ножки свесил, что Аня не придёт и ждать её бессмысленно и что конечно же нужно ехать к тёте. Так для всех будет лучше.

Оказалось, что ужасно сложно, почти невозможно войти в опустевший дом и сдержаться, чтобы не окликнуть бабушку. Сосед Иван Митрич утверждал, что она не мучилась. Умерла да и всё.

— Старость, — вздыхал он. — Что поделаешь?

Витя знал, что бабушка поздно родила маму, потому и была старше бабушек его одноклассников и знакомых. Краем уха он слышал и о двух её детях, умерших в детстве.

— Она не мучилась, — твердил Митрич, а Витя думал об отчиме с его дурацкой перестановкой, которая так и закончилась ничем. Он должен был быть в деревне рядом с бабушкой, чтобы той было не страшно. Вдруг ей и в самом деле было страшно?

— Не мучилась она, — повторил Митрич.

Захотелось кричать. Или кулаком стукнуть. Лучше об стену.

— Иван Дмитриевич, пойдёмте лучше во двор, кур посмотрим, — взяла его под руку Тамара и потянула на улицу. — Что с ними теперь делать?

Старик позволил себя увести. Хорошо, что Тамара приехала. Ещё и девчонок с собой привезла, Аньку и ту, носатую, Яну что ли. Вместе не так тоскливо, легче держаться и не рыдать, хотя очень хотелось.

Мама с отчимом приезжали накануне, решили вопрос с похоронами и сразу уехали.

— Вредно ей смотреть на всё это, волноваться, — пояснил отчим. — И без нас зароют. Предрассудки это всё.

— Сволочь! — прошипел сквозь зубы Витя.

Отчим замахнулся, но в последний момент сдержался, лишь помахал кулаком у самого носа.

— Ей покой нужен, понял? Покой!

Да всё он понимал! Вот только бабушка не заслужила такого обращения. Витя не верил в бога, но ему очень хотелось верить в то, что смертью ничего не заканчивается, что где-то ещё существует бабушка. Она качает своей седой головой и плачет.

— Фигня какая-то! — Витя тряхнул головой, прогоняя фантазии. Нет ничего! И быть не может!

Он всхлипнул словно этим нехитрым действием мог заставить слёзы не бежать по щекам. У входа стояли Яна с Аней. Заметили его слабость? Наверняка.

— Чего столбом стоишь, — набросился он на Яну. — Взяла бы вон, картошки начистила! Сложно что ли? Соседи придут, а у нас жрать нечего!

— Можно и без криков, — Яна вздохнула. — Где твоя картошка?

— Там, в углу, справа! Нож знаешь где?

— Разберёмся, — Аня уже набирала в ведро картошку. — А ты иди отсюда! Достал!

— Какие же вы все девчонки… — он не договорил и выскочил во двор.

— Дуры? — крикнула ему вслед Аня.

Витя промолчал.

По улице брела Лида. В короткой юбке и красных босоножках на высоком каблуке. Неуместно и неудобно.

— Эй, подожди! — Витя метнулся в дом, схватил со стола пирожки, привезённые из города Тамарой. Вряд ли она сама их пекла, скорее всего купила в пекарне у дома. Витя не уточнял.

Когда он вернулся, Лида всё так же стояла перед домом.

— Вот, угостись пирожками! — он протянул ей выпечку.

Лида засмеялась:

— Угостись! Подумать только! Деревня!

— Помяни бабушку, — Витя грубо сунул ей в руки пирожки и отвернулся.

Улыбка сползла с лица Лиды.

— Это твоя бабушка умерла, да? — сказала она. — Прости меня. Мне очень жалко. Я слышала, но не знала, что твоя…

Потом они сидели на бревне у колодца и ели пирожки. Лида пыталась что-то сказать, но Витя её остановил:

— Молчи! Просто молчи и жуй!

От Лиды противно пахло духами. Не то, чтобы он не любил, когда девчонки душились, просто запах был приторно-сладким словно от конфеты, в которую добавили слишком много химических ароматизаторов. Но Витя всё равно сидел рядом, чувствуя идущее от Лиды тепло. Закрыл глаза.

— С яйцом очень вкусно, — произнесла Лида. — Это ещё бабушка делала, да?

И тут же смутилась:

— Прости, глупость сморозила.

У бабушки и в самом деле самыми вкусными были пирожки с яйцами и зелёным луком. Начинка сочная. Что она ещё туда добавляла? Кажется, сливочное масло. Мама печь не умела. Да и готовила так себе.

— У меня руки кривые, — вздыхала она. — Делаю точно по книжке, а ничего не выходит.

Про кривые руки это она не сама придумала. Отчим подсказал, а мама и согласилась. Она всегда с ним соглашалась. Может, поэтому им так хорошо вместе? Он любит приказывать, она подчиняться. Идеальная схема, вот только Витя в неё не вписывался.

Снова вспомнилась бабушка, и Витю пронзила очевидная в сущности мысль: а ведь только она умела любить по-настоящему, редкой безусловной любовью. Другие всегда чего-то требовали: отчим примерного поведения и хороших оценок, мама полного послушания, отец когда-то давно хвалил за то, что растёт Витя настоящим мужиком. Стоило только чуть оступиться, получить «тройку» или расплакаться (а мужику нельзя плакать, в этом отец с отчимом были единодушны), как любовь куда-то исчезала, похороненная под упрёками, обидами и руганью. Сделать ошибку становилось всё страшнее.

Бабушка любила просто так, потому что он есть. Вот и всё. Забавно, но для неё и хотелось стараться, получать хорошие оценки, делать что-то полезное. Не потому что иначе она разлюбит и отругает, а для того, чтобы увидеть улыбку на её лице.

— Пить хочется, — сказала Лида, расправившись с пирожками.

Витя подошёл к колодцу.

— Ведро спёрли, — мрачно констатировал он. — Или утопили.

— Ладно, пойду! Спасибо, очень вкусно было.

Лида шла по улице, пошатываясь на неудобных каблуках, а Витя думал, что не такая она и противная на самом деле, обычная девчонка.

Потом были похороны. Самые обычные. Вздыхающие старики, плачущая Аня. Эта-то чего плачет? Витя с трудом сдерживал слёзы, но когда в яму полетели первые комья земли, не выдержал. Хоть бы дождь пошёл! Не так бы позорно это всё выглядело.

На поминках не пили. Митрич достал было из-за пазухи бутыль с мутноватой жидкостью, но встретившись со строгим взглядом Тамары, сразу спрятал обратно.

— Пить на поминках грешно, — твёрдо сказала она. — Наливайте компот! У нас его много.

Старики послушно закивали.

«Точно ведьма!» — пронеслось в Витиной голове.

После он остался совсем один. Старики разошлись, посуду помыли и убрали в шкаф.

— Мы можем не уезжать. Правда, девочки? — предложила Тамара, но Витя не хотел, чтобы они оставались.

Он стоял у окна, наблюдая, как бредут они к станции: ведьма, психованная и зануда. Даже такие они ему нравились. Витя привычно сунул руку в щель под подоконником, но сигарет там не нашёл. Откуда им там взяться? Был же спор!

— Забивать тоску вредными привычками — пропащее дело, — зазвучал в голове голос Тамары. — От тоски не избавишься, а окажешься в рабстве сигарет, алкоголя и прочей гадости.

Так, кажется, она говорила полгода назад? Витя вздохнул и пошёл к курам. Нужно будет придумать, что с ними делать.

Едва переступив порог квартиры, Игорь сразу понял, что приехал отец. Пахло табаком и одеколоном. Отец покупал его в магазинчике недалеко от дома. Маленькие флакончики с едко пахнущей жидкостью от которой першило в горле. Впрочем, отцу нравилось.

— Решил вернуться? — в голосе отца звучала усталость. — Даша волнуется, а ты…

— Что я? — Игорю не хотелось с ним говорить.

— Ходишь где-то, бродишь.

— Дальше гимназии не уйду, не беспокойся!

— Зря ты так, — вздохнул отец.

Появилась тётя. Она зашла в комнату, тяжело волоча ноги. Игоря всегда раздражала её манера ходить, но в этот раз он сдержался.

— Не ругайтесь, мальчики, — сказала она. — Зачем ругаться? Всё хорошо.

Даша тяжело опустилась на стул. Тот заскрипел, норовя развалиться. Она всё делала тяжело и будто через силу: ходила, не поднимая ног, вздыхала и охала. Посторонний мог бы решить, что Даша тяжело больна, но такой она была всегда, с самого раннего детства.

При первой встрече Игорь её пожалел, потом полюбил и даже стал носить тёмные очки, чтобы не пугать излишне впечатлительную Дашу своим невидящим взглядом. В четырнадцать лет пришло раздражение.

— Этот твой Ботичелли наверняка так с людьми не общается, — сказала однажды тётя. — Великий человек потому и великий, что не огрызается по пустякам.

— Бочелли! — кричал тогда Игорь. — Его фамилия Бочелли! Так трудно запомнить? Конечно, о чём с тобой говорить вообще? Ничего не знаешь кроме своих тупых сериалов и пошлых любовных романчиков!

— Я с тобой больше вообще разговаривать не буду, — ответила Даша. Голос у неё дрожал. — Подожду, пока переходный возраст закончится.

С тех пор страсти поутихли, но прежней любви между ними не было. Игорь чувствовал, что сам виноват в их разладе, но в то же время не знал, как вернуть утраченные отношения. Время от времени он всё же взрывался и наговаривал Даше кучу лишнего, о чём после жалел, просил прощения, но время от времени всё равно срывался.

Игоря и сейчас разозлило её «хорошо». Что хорошо-то? Он вынужден сидеть здесь до конца лета рядом с Дашей и её вздохами. Из инструментов только гитара, на которой он играть умел, но не любил. В тётиной квартире у него появлялась привычка нажимать пальцами на столешницу, играя на воображаемом пианино. Дашу раздражала эта его привычка. Она не верила, что внутри его головы звучала мелодия, которой он тихонько подпевал.

— Ох, — вздыхала она. — Ты совсем не можешь просто петь? Без этих стуков?

Не мог. Но разве ей объяснишь?

Ещё и отец приехал. Ему что ли радоваться? Противному запаху табака и этому его «Гоша». Игорь терпеть не мог уменьшительные имена. «Игорь» — два слога, «Гоша» тоже два. Так почему второе проще первого?

Табак был не так страшен. Игорь и сам пробовал курить. Прятался с Киром в глубине гимназического парка. Сразу же как по мановению волшебной палочки рядом появлялся Герман.

— Курите? — спрашивал он противным голоском. — Этот ладно, а ты голос испортишь.

Кир обещал Герману «врезать».

— Ха! — говорил Герман. — Я хотя бы пятна вижу, а ты?

Кир зверел, а Игорь говорил, почти невпопад:

— Ну, и что! Магомаев тоже курил.

— Из какого класса? — интересовался Герман. — Не знаю такого.

Впрочем, Игорь был далёк от Магомаева. Он стал замечать, что голос его подводит, появилась хрипотца, иногда не хватало воздуха. Курить он бросил, окончательно и бесповоротно, заслужив похвалу Германа. Тот решил, что именно его настойчивость помогла избавиться от вредной привычки.

— Гоша, — отец сунул ему в руку круглый предмет. Мячик? — Я тебе яблочек привёз.

Игорь выдохнул, досчитал до десяти, чтобы не сорваться и поднёс яблоко к носу, ожидая почувствовать запах деревни, сада, свежести и детства. Яблоко пахло затхлостью склада.

— Мог бы хотя бы на рынке купить, разориться, — с досадой произнёс Игорь. — Дома что, неурожай?

— Неурожай, — неуверенно произнёс отец. Игорь ему не поверил.

— Всегда он так, — вмешалась в разговор Даша. — Ходит с кислой миной как будто кругом одни враги. Переходный возраст. Думала, перерастёт, но никак не перерастает.

— Девчонку ему надо, — без стеснения заявил отец. — Гоша, тебе кто-нибудь нравится? Я в твои годы вовсю с девчонками…

Отец замолчал, закашлявшись.

Нравится, не нравится. Какое, собственно, дело? Неужели отец и правда считает, что у него ещё ни с кем ничего не было? Игорь усмехнулся. Люди поразительно слепы, как бы странно это не звучало в его положении. Даша и представить себе не могла, что летом он уже второй год ходит к Вале с первого этажа.

Валя была его ровесницей. Не отягощенная моралью, она считала их встречи приятным времяпрепровождением, не более. С ней было легко и приятно. Она не требовала большего, не обижалась по пустякам и не забивала голову лишними мыслями. С ней можно было представить себя обычным парнем, слушать современную попсу, от которой в ином случае тошнило, пить пиво и быть совершенно другим Игорем Елисеевым. Впрочем, жить так всегда он бы наверное и не смог.

Яна наверняка сочла бы это изменой. Но Игорь очень чётко разделял душевное родство с Яной и отношения с Валей. Яна — человек, близкий ему по духу, милая и добрая. С ней можно говорить на любые темы. Она всегда поддержит, никогда не осудит. Они и не целовались-то ни разу. Валя, кажется, не разбиралась ни в чём. О её умственных способностях можно было судить по одному-единственному случаю. Игорь заходил с Дашей в подъезд, когда тётя ему шепнула:

— Валька с первого глазки тебе строит, улыбается и подмигивает.

— Мне? — Игорь рассмеялся. Слишком нелепое предположение.

— Ну, не мне же!

Позднее выяснилось, что действительно ему. Впрочем, Валя не была плохим человеком и настолько гулящей, как клеймила её Даша. Обычная. Иногда Игорю казалось, что он будет приходить к ней всегда. А потом появилась Аня и всё запутала. Впервые ему захотелось не только говорить с девушкой, рассказывать о музыке, открывать душу, но и целовать её, быть рядом. Лишь раз он взял её за руку, почувствовал тонкие косточки, незаметно провёл большим пальцем по тонкому запястью, представил острые плечики, такие же хрупкие ключицы, небольшую грудь. Сердце забилось как сумасшедшее от того недолгого, почти случайного прикосновения. Может, это и есть любовь?

— Он жизнь себе угробить хочет! — воскликнула Даша. — А ты ему девочек предлагаешь! Пусть скажет, куда собрался поступать! У меня просто слов нет!

— Никуда, — спокойно произнёс Игорь. — В массажисты пойду. Профессия востребованная среди таких как я.

Он пошевелил пальцами:

— Пальчики умелые. Буду прекрасным массажистом. Нарасхват просто.

— Так не пойдёт, — тихо сказал отец. — Как же консерватория, музыкальное училище или как это у вас, музыкантов, называется?

— Ерунда и блажь! — выкрикнул Игорь чтобы его позлить.

— У меня девять детей, — продолжил отец. Игорь усмехнулся. — Девять детей. Младший ещё совсем маленький, но я точно знаю, что семеро из них самые обычные люди. Они родились в нашей деревне, в ней и останутся. Кто-то уедет в город, но всё равно будет самым обычным. Это не плохо. Но вы с Юлей — другие. Я не знаю, откуда в вас это взялось. Умные люди называют это божьей искрой. Вы рождены для большего. Я никогда не пойму этого, умом не вышел, но это что-то большое и прекрасное. Юля поступила в театральный, ты знал? И она будет великой актрисой, я уверен. А ты должен учиться музыке, идти за ней. Понимаешь, сынок?

Перехватило дыхание. Игорь понял, что ещё немного и он начнёт реветь как маленький. Не хватало ещё, чтобы отец полез обниматься, тогда точно слёз не избежать. К счастью, в разговор вклинилась Даша.

— Я, кстати, слушала твоего Ботичелли. Ничего особенного. Ты намного лучше поёшь!

Тётя нисколько не лукавила. Она действительно считала племянника лучшим.

— Вот, послушай! — она включила запись.

— Это не он, — Игорю наконец удалось вдохнуть. — Это его сын Маттео. Он тоже певец. Только никакого сравнения быть не может. Он не Андреа!

— Хорошо-хорошо, — примирительно сказала Даша. — Я и того послушаю.

Вечером отец уехал. Игорь с Дашей сидели и слушали концерт Андреа Бочелли в Тоскане. Тётя пыталась сказать, что Игорь может не хуже, но он её не слушал. В голову лезли мысли о том, почему отец не привёз яблок из их сада, гладких, сочных, сладких как мёд. Глупость конечно, но отчего он ушёл от ответа? Вспомнилось, как в детстве Юля произносила серьёзным голосом: «Яблоневая плодожорка» и смешно чавкала, изображая неведомое насекомое. Игорь начинал хохотать и валился в траву, а сестра всё повторяла и повторяла, а потом и сама начинала смеяться.

— Кто это, яблоневая плодожорка? — давясь от смеха, спрашивал Игорь.

— Это ты! — отвечала сестра и тыкала ему в живот острым указательным пальцем.

Он и в самом деле больше всего на свете любил яблоки, но только свои, с тех самых деревьев.

Андреа запел «Vivo per lei», и тётя толкнула Игоря локтем:

— О чём он поёт?

— Живу для тебя, музыка, — перевёл Игорь.

— Красиво. Как и ты. И тоже на пианино играет.

Игорь помнил песню наизусть. Самая его любимая. Они послушали её ещё раз, и ещё. Игорь напел несколько строк. Даша коснулась его руки.

— Ты будешь дураком, если бросишь музыку, — сказала она. — Вы ещё вместе споёте, а я послушаю. Помяни моё слово!

— Это невозможно, — возразил Игорь.

— Человек должен стремиться к невозможному, — ответила Даша. — У меня не получается, а ты сможешь. Я уверена.

Он подумал, что зря раздражается на тётю, что нет ничего такого, на что он мог бы злиться и что в их ссорах виноват всегда только он.

— Даша, — спросил он. — А к чему стремишься ты? Чего хочешь?

Даша вздохнула и молча вышла из комнаты.

На вокзале Лёшу встретил отец. Ещё более молчаливый, чем обычно, как будто и не рад его приезду. Он остановил машину недалеко от дома, повернулся к Лёше и сообщил:

— Я женился.

Вот так просто. Лёша даже рот открыл от удивления.

— Ты ничего мне не говорил, — только и смог сказать он.

— А зачем? Посоветоваться? Это взрослые дела. Ты к ним никакого отношения не имеешь.

— Да нет, просто сообщить…

— Вот я и сообщаю, — отец снова завёл мотор. — Никакой свадьбы всё равно не было. Расписались и домой. Отмечали вдвоём, наедине.

Лёша смутился. Как-то странно понимать, что родители тоже люди и что у них есть личная жизнь. Он вдруг понял, что теперь придётся жить в одном доме с чужой женщиной. И что эта женщина станет спать там, где спала когда-то мама, положит на мамины полки в шкафу свои вещи, заполнит пустое пространство ванной своей косметикой.

Почему бы и нет? Мама же нашла нового спутника жизни, так почему отцу нельзя жениться? Лёша пытался рассуждать как взрослый разумный человек. Он не должен волноваться. Но отчего-то всё же не находил себе места.

Издалека она выглядела молодо. Но лицо выдавали возраст.

— Марина! — она смеясь протянула руку.

Лёша неуклюже схватился за тонкую кисть и неловко пожал, размышляя, не с ней ли целовался отец тогда на лавочке?

Марина засмеялась, выдернула руку, перевернула её ладонью вниз и поднесла к Лёшиному лицу.

— При знакомстве следует целовать даме руку, — сообщила она.

Лёша оторопел. Марина захохотала:

— Да шучу я, шучу! — обхватила его руками и прижала к себе. Лучше бы он поцеловал ей руку!

Марина Лёше не понравилась. Она слишком много смеялась, постоянно шутила, создавая вокруг себя устойчивый несмолкаемый шум, от которого хотелось сбежать. Рот у неё не закрывался ни на минуту.

— Удивительная женщина, не правда ли? — поинтересовалась у него Тамара. — Загадочная душа. Никогда не знаешь, что она имеет в виду.

Лёша только вздохнул. Загадочные люди его совсем не привлекали. Голову сломаешь, пока поймёшь, что им нужно. Утром Марина с абсолютно непроницаемым лицом подвинула к нему сахарницу. Лёша положил в кофе две ложки песка, а потом отхлебнул и побежал выплёвывать в раковину. В сахарнице оказалась соль. Марина захохотала.

— Попался! Попался! Да?

Не лень же ей было пересыпать из одной ёмкости в другую. Или скажет, что отец звонил, просил ключи отвезти на работу. Лёша тогда как дурак на завод ездил, а отец ни сном, ни духом, что ключи передать надо было. А эта смеётся. Всё ей нипочём. Приходится теперь каждое её слово проверять.

Ещё и рыжая! Яна тоже зачем-то покрасилась.

— Красиво? — спросила она при первой же встрече.

— Очень, — соврал он, хотя рыжий цвет ему уже успел опротиветь.

— Да, в женщине непременно должна быть какая-то загадка, — продолжила Тамара. — Только не слишком мудрёная. Вот, кстати, Яна. Тоже загадочная натура.

Лёша промолчал, хотя и не был согласен. Ему казалось, что Яна очень проста и понятна. И это хорошо. Да что там! Просто замечательно!

— Вы уже виделись? — спросила Тамара. — С тех пор, как ты приехал?

— Пару раз, — как можно более безразлично произнёс Лёша, но голос его выдал. — Мы Сапковского вслух читаем. Точнее я читаю.

— Какую главу?

— Первую начали.

— А сейчас на какой?

— Ещё на первой, — Лёша почувствовал, что у него горят уши. Не рассказывать же Тамаре о том, что целоваться намного интересней, чем читать.

— У нас всё серьёзно, — зачем-то добавил он. Теперь горели не только уши, а всё лицо.

— Я понимаю, — задумчиво произнесла Тамара. — Была и я когда-то молодая. Полвека назад. Что мы творили! Тогда было страшно, а сегодня смешно вспомнить. Вот, например…

Лёша испугался Тамариных откровений. Вряд ли она вывалит на него что-то интимное, но слушать всё равно не хотелось. Спас телефонный звонок.

— Ты мне нужен, — серьёзным тоном произнесла Марина.

— Зачем?

— Приходи домой!

Опять эти её шутки! Идти не хотелось, но вдруг и в самом деле случилось что-то серьёзное.

Марина стояла в прихожей, держа в руках туфлю.

— Он нагадил в мою обувь! — гневно произнесла она, показывая пальцем на лежавшего в углу кота. Судя по тому, что Василий спал сном праведника, виноватым он себя не считал.

— Он ещё не привык, — заметил Лёша. — Новый человек в доме.

— Ну знаешь! Новый человек! Я, может, тоже к нему не привыкла!

Лёша впервые видел её такой, раскрасневшейся, без тени улыбки, а в глазах самая настоящая ярость.

— Больше я терпеть не намерена! — Марина схватила ничего не подозревающего кота и выскочила в подъезд. Лёша следом.

— Я эту тварь сейчас выброшу! — заявила Марина. Лицо у неё пошло пятнами. — На мусорке его место!

Она потянула крышку мусоропровода, поднесла к нему Ваську.

— Выброшу! — пригрозила она.

Лёша сразу понял, что это очередное представление, глупое и жестокое. Ещё и кот по своему обыкновению впал в ступор, не кричал и не царапался. Только смотрел остекленевшими глазами куда-то в пустоту.

Надо было что-то сказать, но Лёша никак не мог подобрать слов, потому что не понимал, чего хочет Марина.

Как назло на крик прибежала Аня. Испугавшись, она начала кричать, требовать, чтобы кота вернули на место. Разревелась как маленькая.

Марина начала кричать в ответ, что её всё достало, что она не потерпит, чтобы ей указывали всякие. Весь этот дурдом продолжался не больше минуты, но Лёше показалось, что прошла вечность.

Наконец дверь внизу открылась, по лестнице поднялась Тамара. Она окинула взглядом разыгравшуюся сцену, укоризненно покачала головой.

— Взрослые люди, — сказала она. — А такой цирк устроили.

Тамара забрала у Марины кота и стала спускаться.

— Вот так иногда думаешь, загадочная душа, а разгадка оказывается дурно пахнущей субстанцией, — произнесла она. — Лёша Бочкин, несите приданое. Предоставлю политическое убежище нашему Базилевсу.

Лёше вдруг стало ужасно неудобно за Марину. Хотя ему-то какое дело? Чужая женщина с не самым приятным характером. Ему бы позлорадствовать, но он сказал:

— Это просто нервы у неё. Не привыкла ещё.

— Да? — удивилась Тамара. — Знаете, Лёша Бочкин, отношение человека к заведомо слабым существам выдаёт его с головой. А с нервов лучше чашку об стену швырнуть. И то больше проку.

Аня тащилась домой из магазина. У самого подъезда столкнулась с Денисом Савиным. Савин, сын директора завода, когда-то учился в её классе, но потом отец решил, что обычная средняя школа не дотягивает до уровня Дениса и решил подобрать заведение получше. На заграницу денег не хватило, пришлось довольствоваться частной школой в Москве. Денис новую школу терпеть не мог, по бывшим одноклассникам скучал, мечтал убежать от пафоса и прилизанной чистоты, в которой оказался. Наткнувшись на Аню, завалил её вопросами, на которые она не могла дать внятного ответа, только кивала или отвечала односложно. Денису и этого оказалось достаточно. Они простояли так минут десять, а потом разошлись, чтобы никогда больше не встретится.

— Это ты с Савиным гуляла? — спросила мать, едва только Аня переступила порог квартиры. — Зря. Он конечно парень не бедный, только ты губу-то сильно не раскатывай! Кто он, а кто ты. Из разных кругов.

Странная какая. Будто бы есть сейчас эти круги. Аня не собиралась ничего раскатывать, но мать поддразнила:

— А как же сказки про Золушку и принца?

— Так это сказки. Неужели ты думаешь, что образованный принц влюбится в деревенскую девку?

— И исключений не бывает?

— Почему, бывает всякое. Редко, но бывает. Только для этого самой надо соответствовать. Ты себя в зеркало-то видела? Ни рожи, ни кожи. Костями гремишь. Ешь за троих, а мяса не нарастает. Вся в меня, — мать вздохнула. — Что поделать, не уродились мы.

То, что мать и себя причисляет к тем, кто без кожи и рожи, Аню не успокоило. Она прошла в комнату, открыла дверцу старого, ещё советского, шкафа и взглянула на своё отражение в зеркале. Действительно кости. Каждую видно невооружённым взглядом.

Быть толстой не хотелось, но и излишняя худоба Ане не нравилась. Шурка и та в отца пошла, широкоплечая и круглолицая. Она никогда не будет стройной, но уже сейчас видно, что девушкой она станет красивой. Парни шеи свернут.

Аня ещё раз покрутилась перед зеркалом. «Мужики не собаки, на кости не бросаются». Кажется, так говорят. Аня подумала, что на неё-то точно не бросятся. Грудь маленькая совсем и сзади тоже ничего выдающегося. Доска она доска и есть!

— Суповой набор! — с досадой прошептала Аня и стукнула кулаком по дверце. Конечно Игорь не видит, но всё чувствует. Как он тогда руку отдёрнул, словно ошпарился. Нащупал косточки и противно стало.

Недавно звонил, сказал, что к тёте уехал. Просил не ходить в гимназию, всё равно там нет никого. Как будто она собиралась! Сказал и сказал! Только трубку не положил, а начал говорить, про оперу рассказывал. Полчаса говорил, не меньше. Аня слушала, иногда вопросы вставляла. Казалось, пусть говорит, хоть целую вечность, неважно о чём.

Потом она нашла в интернете «Царскую невесту», послушала немного и разочаровалась. Красиво конечно, но глаза так и норовят закрыться. Классическую музыку Аня тоже не слишком любила. В исполнении Игоря она бы и восьмичасовую оперу прослушала, но без него даже самые великие произведения казались пресными и скучными.

Аня спустилась к Тамаре.

— Что-то невеселы вы сегодня, Аннетт, — заметила Тамара. — Но ничего, какао всё исправит!

— Вы ведь были замужем, да? — спросила Аня.

— Была и очень удачно.

— Он тоже был из балетных?

Тамара улыбнулась, вспоминая прошлое.

— Да. Мы с ним оба звёзд с неба не хватали, ничего существенного не добились, карьеры не сделали, но всегда в театре, рядом с искусством. А это тоже дорогого стоит.

— Это и есть любовь, — вздохнула Аня. — Когда нравится одно и тоже.

Тамара засмеялась:

— А вот и нет! Ах, Аннетт, знали бы вы, как мы ругались из-за фильмов! Потому и в кино ходили очень редко. Я любила лёгкие романтические комедии, он предпочитал драмы. Книги тоже разные читали, и музыку…

Она погрустнела:

— Но это всё не важно, Аннетт. Главное, что взгляды на жизнь у нас были схожи.

— Просто плакать хочется, — сказала Аня. — Вы здесь, а его больше нет. Грустно всё это.

— Ах, Аннетт, оставьте слёзы! — Тамара улыбнулась. — Это жизнь. Просто жизнь. Её не стоит оплакивать.

«Хорошо ей так говорить, когда жизнь уже прожита», — думала потом Аня. Она шла по улице без всякой особой цели. Направилась было к гимназии, но вспомнила, что Игорь уехал. Ну, и хорошо! Всё равно у них нет ничего общего. Нужно выбирать себе по положению, как говорит мама. Знать бы ещё, что такое это положение и каким оно может быть у семнадцатилетней девчонки.

Аня пошла через гаражи. В гаражах вечно кто-то болтался и можно было легко отыскать подходящую компанию, если совсем тошно. Страшно не было. Не ночь на дворе. Там и в самом деле сидела компания. Аня узнала Витьку и двух братьев из школы, Портнягины что ли. И ещё несколько человек. Витька сидел нахохлившись, а Портнягин старший ржал как конь.

— Он у нас святошей заделался! Глянь на него! — закричал Портнягин, обращаясь к Ане. — не пьёт, не курит, с девками не водится. Что за благодать сошла на его кривую рожу?

— Заткнись, — отозвался Витя. — А то нос сверну! Мало не покажется!

Портнягин старший пристально посмотрел на Аню, потом улыбнулся и похлопал ладонью по бетонному блоку, на котором сидел. Аня не стала кокетничать, а сразу уселась рядом.

— Сашка, — представился Портнягин.

— Аня, — ответила она. Парни вокруг захохотали.

— Тихо там! — осадил их Сашка. Смех сразу стих. Витя как сидел молчаливый и мрачный, так и не изменился.

— Ты то хоть не святоша? — поинтересовался Сашка, буравя её взглядом, и достал из стоявшего на земле пакета бутылку с пивом.

Аня пива не пила, но решительно протянула руку.

— Наш человек, — улыбнулся Сашка и положил ладонь на её бедро.

Первой мыслью было дёрнуться и скинуть руку или вовсе подняться и уйти, как полагается приличным девушкам. Потом пришло смирение. От жара ладони бросало в холод. Тело словно пронзало мелкими острыми льдинками. Аня поскорей глотнула тёплого и невкусного пива. Стало совсем хорошо. Только дурацкая нога начала вдруг дрожать от нервного напряжения.

— Замёрзла? — спросил Сашка и, сняв с себя куртку, накинул её на плечи Ане. Куртка пахла табаком и потом. Ане сразу вспомнился запах Игоря, более тонкий и невесомый. Зачем сейчас о нём думать, когда рядом есть Сашка. Тот, кто смотрит в глаза так, что можно лишиться сознания и от прикосновения которого дрожат ноги. Обычный Сашка, такой же как она.

Он вызвался проводить её до дома. Они встали и пошли под смех и улюлюканье остальных.

— Не обращай внимания, — сказал Сашка. — Они все идиоты.

— И брат твой тоже?

— Он самый идиотистый, — Сашка заржал и обнял Аню за плечи.

Так они и шли. У самого дома развернул её к себе и грубо привлёк к себе.

— Ещё увидимся, — сказал он, отстраняясь.

Аня забежала в подъезд и долго стояла на первом этаже, пытаясь успокоиться. От неожиданного поцелуя болели губы. Интересно, мать заметит или нет? Это вообще заметно? А вдруг кто-то смотрел в окно и увидел? Надо было дать ему свой номер? Или нет? И только потом она осознала, что это был первый поцелуй в её жизни и в нём не было ничего романтичного или красивого.

— Ну, и пусть! — сказала она себе. — Зато Сашка моего круга. Простой и понятный! Без всяких опер и старомодных песен! До него не надо расти, он не станет стесняться. Он тот, кто мне нужен. Вот и всё!

Но несмотря на сказанное в душе было отчего-то неспокойно. Аня изо всех сил пнула стену. Боль пронзила ногу до самого колена. Дышать стало легче. Она всё делает правильно. И если Сашка предложит встречаться, она согласится. А в гимназию больше не пойдёт. Просто забудет дорогу. И телефон Игоря сотрёт. Потом. Как-нибудь. Обязательно, но позже.

Яна мыла на кухне пол и подпевала весёлой песенке, звучащей из радиоприёмника.

— Ну, зачем ты опять взялась! — отец попытался отобрать у неё швабру. — Не такой уж я и старый! Сам могу.

— И я могу, — смеясь ответила Яна. — Медленней, зато тщательней!

— Ты чего такая весёлая?

— Встретила одного замечательного парня.

— Влюбилась?

— Да нет, что ты! — Яна остановилась, задумалась. — Понимаешь, он сказал, что я носатая, занудная, вредная и противная, что я не умею толком чистить картошку и что лезу всегда не в своё дело.

— Что же в этом хорошего? — не понял отец. — Грубиян и хам этот мальчишка.

— Может, и хам. Но знаешь, он много чего про меня говорил, но ни разу не произнёс одного слова. Он ни разу не сказал «слепая», как будто это совсем не важно. — Яна снова улыбнулась. — Он этого даже не замечает.

— Выходит, хороший он всё-таки человек?

— Да, выходит, что так.

Нельзя сказать, что её сильно тяготило одиночество. В вихре каждодневных дел, большую часть которых составляла учёба, Яна его и вовсе не замечала. Тоска подкрадывалась к ней в редкие моменты спокойствия, чаще всего перед сном. Тогда Яна включала старый, ещё советский радиоприёмник, ловивший, кажется, все радиостанции мира. Она настраивала его на иностранную волну и долго лежала, вслушиваясь в голоса на незнакомом языке. Яне больше нравились новости или разговоры нескольких человек, попадалось и то, что она принимала за театральные постановки.

Музыка чаще всего расстраивала. Она напоминала о песенном конкурсе, в котором Яна участвовала два года назад. Ей до сих пор не удалось решить простую задачку: действительно ли она заслужила первое место? Случайно услышанный разговор испортил радость от победы.

— Ты не очень расстраивайся, — говорила одна из мам своей дочке, участнице конкурса. — Видела ту, слепую? Ей точно первое место присудят. Любят у нас сирых да убогих.

И ведь присудили. Как теперь понять из-за чего? Голоса? Или причиной всему жалость? Больше в конкурсах Яна не участвовала. Но всё же музыка всегда её привлекала. Она записалась в хор, решив смешаться с толпой.

— Я теперь пою в хору, — издевался над ней Герман. — Все орут, и я ору.

Он и сам рвался петь, но оказалось, что голоса у него нет совсем. Пришлось довольствоваться кружком моделирования. Яна тёрла пол и думала о том, что скоро снова начнётся учёба и хор тоже будет. Ей нравилось находиться среди людей, слушать их разговоры, говорить самой, двигаться, а не сидеть на месте, постепенно деградируя.

— Ещё один жених идёт! — сообщил отец. — Алексей.

— Пап, ну, ты что! — смутилась Яна. — Так говоришь, как будто их у меня целый гарем!

— Да я шучу, дочка, шучу, — отец засмеялся. Яна совсем не обиделась. Она знала, что он всегда желает ей только хорошего.

Лёша принёс с собой море. Оно шумело в большой ракушке, стоило только поднести её к уху.

— Я специально купил местную, — сообщил он. — Чтобы внутри было Чёрное море, а не какое-нибудь Средиземноморское.

— На самом деле это просто кровь в ухе шумит, — сказала Яна. — Так говорят.

— Ну, и пусть говорят! Мы-то точно знаем, что это море.

Они стояли вдвоём, прижавшись ушами к раковине, так что щёки соприкасались. Яне очень хотелось поцеловать Лёшу, прижаться сильнее, но рядом был отец. Лёша привёз в подарок несколько сортов травяного чая, и отец внимательно изучал этикетки, читая вслух состав.

— Лаванда. Ну, надо же! Никогда не пил чай из лаванды! А здесь у нас что? Чабрец? Ну, это мы пивали.

Непосредственность отца нравилась Яне. Он даже и не подозревал, что мешает своим присутствием. Да, нет, одёрнула она себя. Конечно же он не мешает.

— Пап, мы пойдём погуляем, — сказала она.

— Конечно идите! — разве он мог им запретить?

— Море пахнет йодом, — рассказывал Лёша, когда они шли по улице. — Иногда совсем невыносимо. Камни на берегу крупные и гладкие. В жару нагреваются так, что наступить больно.

— Ты ведь первый раз был на море, поэтому так восхищаешься.

— Первый.

— А вот я ни разу не была, — вздохнула Яна.

— Ничего, мы с тобой обязательно вместе поедем.

Яна улыбнулась. Море. Однажды в её жизни тоже будет море. Но не это главное. Главное, что они будут вдвоём, если только… если только он не разлюбит.

— Пообещай мне кое-что, — попросила она.

— Что?

— Если ты меня разлюбишь, то скажешь сразу и не станешь жалеть. Хорошо?

— Я тебя не разлюблю, — ответил Лёша.

— Всё может быть. Я просто не хочу, чтобы ты был со мной… со мной из жалости, — Яна всхлипнула.

— Дурочка, — улыбнулся Лёша и прижал её к себе. — Разве тебя можно разлюбить.

— Была бы я феминисткой, я бы обиделась на дурочку.

— Прости, я же любя, — он потянулся к её губам. — Но если тебе так спокойней, то я обещаю.

За спиной раздался смешок. Лёша отстранился и увидел худого парня неопределённого возраста, который стоял возле мусорного бака и улыбался беззубым ртом.

«Целоваться у мусорки — очень романтично!» — пронеслось в Лёшиной голове, а Яна спросила:

— Славик, это ты?

— Я. А где дядя Вова? — говорил он глухо, глотая согласные.

— Папа дома, — ответила Яна. — Пойдём, тебе еды купим!

Славик закивал.

— Пойдём? — спросила она у Лёши. — Понимаешь, он металл собирает и бутылки, чтобы прокормиться. Брат денег не даёт. Мы с папой часто его кормим, иногда домашнее выносим. Ему деньги нельзя давать: брат отнимет и пропьёт.

— А продукты не отнимет?

— Нет, его они не интересуют.

Лёша подумал, что это очень странно, но при этом как-то правильно. Раньше он никогда не встречал людей, похожих на Яну и её отца. Просто так пойти и купить другому продукты. Необычно, но отчего-то естественно. Лёше понял, что влюбился ещё больше, если только это было возможным.

В приподнятом настроении он вернулся домой. В прихожей его встретила Марина. Она стояла, прислонившись к стене, и ела яблоко. Короткий шёлковый халат не мог скрыть целлюлита на полных бёдрах. Броскому макияжу не удалось сделать её моложе. Она выглядело не просто на свой возраст, она выглядела нелепой.

— Пришёл? Сейчас отец тебе наподдаст! — сказала Марина. Непонятно, шутит или нет. Наверняка шутит. Ничего такого он не делал, чтобы получать выговор.

Отец сидел на кухне.

— Садись, — сказал он. — Нужно поговорить.

Лёша аккуратно опустился на краешек стула. Он не чувствовал за собой никакой вины, но внутри всё же появилось беспокойство.

— Лёша, — отец пристально посмотрел ему в глаза. — Я знаю, ты встречаешься с одной девочкой.

Внутри похолодело. Вот оно. Сейчас он скажет, что Яна недостойна его, что они должны расстаться. Лёша стиснул зубы, приготовившись к борьбе. Так просто он не сдастся! Да и зачем, собственно, он должен это делать? Его жизнь — его правила. Он почти совершеннолетний в конце-концов.

— Эта девочка, — продолжал отец. — Она меня беспокоит. Я не хочу запрещать тебе видеться с ней, но я хочу, чтобы ты во-первых, подумал, нужно ли тебе… насколько она важна для тебя, понимаешь?

Лёша не понимал.

— У неё нестабильная психика, это сразу видно. Прости, но это так. Повторю, я не хочу тебе ничего запрещать, но с таким человеком рядом очень непросто. К тому же, отец-алкоголик.

— Он не алкоголик! — не выдержал Лёша. — С чего ты вообще взял?

— Я знаю, что он в завязке, — отец вздохнул. — Но это ничего не отменяет.

— Пап, Владимир Николаевич никогда не пил.

— Владимир Николаевич? Какой Владимир Николаевич?

— Залесский. Ты же про него сейчас говоришь?

— Нет, — возразил отец. — Я вообще-то Жвалевского имею в виду.

Лёша улыбнулся.

— Ты думал, я с Аней встречаюсь? Да мы просто дружим. А встречаюсь я с Яной, — добавил он тихо. — Залесской.

— Я знаю её отца. Работает у нас на заводе. Хороший человек. И дочь у него, думаю, хорошая.

— Пап, она учится в Елисаветинской гимназии. Ты не против?

— Это важно?

— Ну, ты же знаешь, кто там учится.

— Конечно знаю. Более того, я помню ту историю с аварией, в которую попала Яна. Мы ещё всем заводом деньги собирали.

— И тебе всё равно?

— А тебе? — отец снова пристально посмотрел на Лёшу. — Если тебе не всё равно, то лучше заканчивай. Потом больнее будет.

— Мне неважно, — твёрдо ответил Лёша. — И мы никогда не расстанемся.

Отец наконец улыбнулся:

— Молодость. Мне когда-то тоже так казалось. Знаешь, я тогда уже на заводе работал, ещё простым бухгалтером. И была у нас девушка, Катя. Совсем молоденькая. Жила с бабушкой и братом. Ему лет четырнадцать что ли было. Родители умерли. Знаешь, как я влюбился? Жениться собирался. А потом она меня бросила. Просто так. Разлюбила, говорит. Разве такое может быть? Чтобы на пустом месте? Потом замуж вышла за местного алкоголика.

— А ты на маме женился, — добавил Лёша. — Ты её хотя бы любил? Ну, хоть немного? Маму?

Лицо отца потемнело.

— Лёша, — сказал он. — Ну, зачем об этом? Зря я всё-таки разоткровенничался. Не стоило разговор затевать.

— Просто скажи «да».

— Да! — ответил отец, но Лёша ему не поверил.

Витя рвался в деревню, но у отчима постоянно находились какие-то дела: очередная перестановка в крохотной однушке, ремонт машины, покупка посудомойки и везде требовалось присутствие Вити. Он словно издевался и не хотел его отпускать. Ещё и в отпуск пошёл как назло.

Потому Витя и старался, как можно меньше времени проводить дома. В этот раз ноги его привели, почти неосознанно, к окну Тамары. Там во дворе, под самым этим окном столпотворение. У Вити внутри всё похолодело поначалу. Мало ли что случиться могло, не молодая всё-таки женщина. Потом он услышал музыку, скрипящую, наверное из патефона или как там эта штука называется. И люди не волнуются, а радуются. Смотрят, как танцует пара. А пара эта, Витя глазам своим не поверил, Яна и Лёша.

Музыка смолкла, люди начали аплодировать. Лёша, красный как рак, поклонился. Яна присела в поклоне.

— Вот видите, — прозвучал из окна голос Тамары. — Нет ничего сложного в том, чтобы выступать на публике.

— К свадьбе готовитесь? — съязвил Витя. — Или просто так, побираетесь?

— Эх, Виктор, — произнесла Тамара. — Мы просто тренируем независимость и раскрепощённость. В известных пределах конечно же.

— Удачно?

— Если судить по цвету лица Лёши Бочкина, то не очень, — вздохнула Тамара.

— Просто в квартире места мало, — пояснил Лёша. — Ты же помнишь, что Витальевна каждый год на выпускной заставляет вальс репетировать?

— Лично я танцевать не собираюсь, — фыркнул Витя. — Вот ещё! Заняться нечем!

— Тебя и не возьмут, а я отличник.

В окне показалась Шурка.

— Ну, что? Следующую ставить?

— Хватит на сегодня, — решила Яна. — В следующий раз потренируемся.

— А где эта, сеструха твоя психическая? — Витя поймал укоризненный взгляд Тамары и исправился. — Аня где?

— На свиданку умотала. Накрасилась, вся из себя такая, — Шурка изобразила процесс нанесения помады и туши. — К этому, Поселягину.

— К Портнягину что ли?

— Может, и Портнягину.

— Ха! — сказал Витя. — Ну, не на свиданку она намылилась. Шёл я сейчас мимо его квартиры. Там музыка на всю улицу.

— Скажите, Виктор, — задумчиво произнесла Тамара. — А не тот ли это Портнягин, с которым вы за гаражами сидели?

— Ну, он, а что?

— Нужно срочно идти спасать нашу Аннетт! — Тамара сдвинула в сторону горшки с цветами, уселась на подоконник и грациозно перемахнула на другую сторону. Потом поправила юбку, прикрыла окно.

— Вперёд! — провозгласила она.

— Вы хоть дверь заприте, — посоветовал Лёша.

— Зачем? Окно и так открыто, — улыбнулась Тамара. — Да и Шурка внутри. Пойдёмте же быстрее! Иначе будет поздно.

— Да что поздно-то? Что? — закричал Витя. — Она сама к ним пошла. Не дура, наверное.

— Ну, зачем ты так? — не выдержала Яна. — Может, и правда в самом деле что-то случится.

Тамара подхватила её под руку, и они вдвоём бодро зашагали по улице.

— Стойте! — заорал Витя. — Да стойте же вы! Нам в другую сторону!

Дверь в квартиру Портнягиных, деревянная, покрытая прозрачным лаком, выглядела хлипкой. Изнутри раздавался смех и пьяные голоса, заглушаемые время от времени громкой музыкой.

— Ну, вот, — сказал Витя. — Всё хорошо, веселятся люди. Пошли назад.

— Не нравится мне это, — поёжилась Яна.

— А им нравится! — Витя развернулся, чтобы уйти, и в этот самый момент раздался крик.

— Надо ломать, — решительно произнёс Лёша, но с места не сдвинулся.

— Надо, — подтвердила Тамара и направилась к двери.

Витя решительно отодвинул её в сторону, вздохнул, примерился, разбежался. Дверь лишь слегка дрогнула, а вот рука онемела.

— Что теперь делать? — прошипел он, корчась от боли.

Лёша пожал плечами, взялся за ручку и потянул дверь на себя.

— Незаперто, — произнёс он. Витя взвыл не то от боли, не то от досады. Надо же было так опозориться!

В квартире было не продохнуть. Куча народу, почти все пацаны. Девчонка одна — Аня. Она сидела на диване, зажатая с двух сторон Сашкой Портнягиными и каким-то лысым типом с кривой улыбкой. Лицо у неё было испуганным. Сашка держался за щёку.

Лёша призвал на помощь всё своё самообладание, на всякий случай снял очки, и шагнул вперёд.

— Пошли, — решительно сказал он, протягивая руку Ане.

— Погодь, а ты кто такой вообще? — лысый начал подниматься и тут же получил удар в нос от подскочившего Вите.

— Хватай её и бежим! — шепнул он Лёше. — А то у меня, кажется, и вторая рука начала отказывать. А там ещё женщины.

Бежать не пришлось. Сашка отнял руку от щеки, продемонстрировав след зубов.

— Забирайте эту дуру! Нафиг она нужна! Кусается ещё! — сказал он. — Пусть катится, куда подальше, идиотка!

Аня вскочила и вылетела из квартиры. Правда лысый в долгу не остался, и Витя получил-таки весьма ощутимый удар в бок.

— Нормально сходили, — Витя лежал на диване, вокруг него суетилась Тамара с мазями и компрессами. — Да не надо этой ерунды, я привычный. На мне как на собаке заживает.

— Я думала, он нормальный, — объясняла Аня. — На свидание пригласил. Потом приставать начали, вдвоём. Я так испугалась. Остальные стоят, ржут.

— Да, ладно! Чего бы они тебе сделали? — не выдержал Витя. — Звери что ли?

— Ты так говоришь, потому что они твои друзья, — заметила Яна. — Ты всегда их защищать будешь.

— Поверьте мне, дорогие мои, — вступила в разговор Тамара. — От таких друзей лучше держаться подальше, поверьте моему опыту.

— Ага! — Витя даже с дивана вскочил от возмущения. — Строите из себя непонятно кого. А если человек этих ваших балетов и вальсов не знает, то он что, не человек что ли?

— Вы меня не понимаете, Виктор, — Тамара вздохнула. — Очень жаль, что не понимаете.

— Ты птица иного полёта, куда ж мы с тобой полетим, — процитировал Лёша, а потом добавил, словно извиняясь — Николай Рубцов. Вечно мне стихи в голову лезут.

Дома отчим первым делом поинтересовался у Вити, почему он рожу кривит.

— Рука болит, — ответил Витя, не вдаваясь в подробности.

— Ты смотри у меня, поменьше притворяйся! Скоро мебель новую привезут, собирать будем.

— На какие шишы? — огрызнулся Витя и поспешил скрыться в ванной. Не хватало ещё получить лишний синяк на своё многострадальное тело.

Во сне она всегда бежала. Рвалась вперёд, в темноту, задыхаясь и складываясь пополам от боли в боку. Там, впереди, должен был быть свет, яркий и ослепляющий. Она точно это знала. Вот только ещё ни разу не смогла до него добраться.

Когда-то давно Яна читала, что потерявшие зрение в отличие от слепых с рождения, по прежнему видят сны. Она не видела. Выходит, врал тот позабытый автор, или просто она такая невезучая.

Скорее всего второе. Чем, как не невезучестью можно объяснить её появление на той остановке. Но ведь она выжила? Самым чудесным образом. Значит, всё-таки везучая? А ещё Лёша, добрый, милый и такой родной. Всё понимающий, похожий чем-то на её папу. Разве с ним ей не повезло?

— Звони мне в любое время дня и ночи, — говорил Лёша. — Хорошо?

— Хорошо, — соглашалась она. — И ты мне звони.

Яна точно знала, что он не станет тревожить её по ночам. Даже если будет совсем тоскливо. Побоится разбудить. Ей тоже не стоило. Но так хотелось услышать его голос!

«Один гудок, — решила она. — Всего один и если нет, то сразу положу трубку».

— Привет! — он как будто ждал её звонка.

— Привет! Я тебя разбудила?

— Нет. Я не спал, думал.

— О чём же?

— Да так…

— Я хотела сказать, что ты очень смелый, — Яна помолчала. — Как ты зашёл к этим парням и не испугался.

— Глупо получилось, — возразил Лёша. — Они бы и драться не стали. Геройство на пустом месте.

— Но ты же не знал и всё равно пошёл. Ты очень смелый.

— Скажешь тоже…

На заднем фоне послышался шорох, и женский голос недовольно произнёс:

— Спать не дают!

— Это Марина, — объяснил Лёша. — Подожди, я на балкон выйду.

Раздался шум открывающейся двери, Марина снова сказала что-то неприятным голосом.

— Слушаешь? — спросил Лёша.

Яне вдруг ужасно захотелось его обнять, прижаться к теплому телу и сразу же заснуть. Быть может, тогда она и добежит до того самого света.

— Представляешь, — сказала она. — Скоро первое сентября, а мне совсем не хочется учиться.

— Да кому это хочется!

— Мне раньше нравилось. Жизнь, люди вокруг, какое-то движение.

— Мы будем реже видеться, — Лёша словно прочитал её мысли. — Ой, прости. Я не нарочно про видеться.

— Ерунда, это так, фигура речи, — Яне стало грустно. Не так грустно, когда внутри всё разрывается от боли, а как-то по-мягкому, пришло спокойствие, пусть и с лёгкой горчинкой. Лёша всегда на неё действовал успокаивающе как стакан ромашкового чая.

— Интересно, — сказал он. — Почему вашу гимназию назвали Елисаветинской. В честь императрицы?

— Да нет, — засмеялась Яна. — Там другая история. Просто она расположена в здании старой усадьбы. Ей владел когда-то один князь, Волконский, кажется. И была у него дочь, Елизавета, слепая. Она погибла совсем молодой, случайно. Провалилась под лёд и утонула. От этого и пошло. Люди про неё запомнили, и когда открылась наша школа, связали одно с другим. Кстати, у нас ведь вовсе и не гимназия, а школа с длинным названием и скучным номером. Кто захочет его произносить? Даже мы сами называем себя гимназистами.

— Где же интересно она утонула? — удивился Лёша. — На вашей стороне и пруда никакого нет.

— Я же говорю, легенда. Может, и не тонула она. А, может, её и не было. Знаешь, как бывает? У нас в гимназии до сих пор говорят, что по подвалу Ванька Ключник ходит и звенит ключами. Придумать, что угодно можно.

— Понятно, — зубы у Лёши начали стучать. На балконе было чертовски холодно, но прерывать разговор не хотелось.

Яна сразу всё поняла:

— Ты там что голый стоишь? — ничуть не стесняясь, спросила она.

— Ну, не совсем.

— Беги быстро под одеяло! Иначе рассержусь!

— Как скажешь! — засмеялся Лёша, толкнул балконную дверь, но она не открылась. Что за ерунда?

— Всё, я уже в кровати, — соврал он, продолжая толкать дверь. — Лежу, греюсь.

— Я тоже лежу, — поверила ему Яна. — Расскажи что-нибудь.

— Что? — Лёша прекратил попытки, опустившись на табуретку.

— Что-нибудь. Можно стихи. Какие тебе приходят в голову?

— Мне? — он представил Яну, как сидит она на кровати, обняв руками колени и грустит. — Гумилёв приходит. Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф.

— Как красиво, — сказала Яна. — Как будто ты сам сочинил, прямо сейчас про меня.

Лёша пропустил несколько строф. Они не подходили к его настроению и продолжил:

— Я знаю веселые сказки таинственных стран про черную деву, про страсть молодого вождя, но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад изысканный бродит жираф.

Он замолчал. Сейчас Яна наверняка скажет что-нибудь умное. Вроде того, что у озера Чад не живут жирафы. Но она молчала. Лёша подождал ещё несколько минут и только потом шепнул в трубку:

— Спокойной ночи! — и отключился.

Он основательно замёрз. Выскочил на балкон в одних трусах да ещё и босиком. Темно, холодно и очень нелепо. Лёша поискал хоть какую-то одежду, но в его семье придерживались минимализма и кроме цветов, табуретки и пары коробок на балконе ничего не было.

Он попытался заглянуть в комнату, прижав лицо к стеклу и тут же отпрянул. Прямо напротив стояла Марина с растрёпанными волосами и, как ему показалось, безумными глазами.

— Открой дверь! — попросил Лёша.

Марина усмехнулась. Покачала головой, повернулась, чтобы уйти, но уже через мгновение подбежала и распахнула дверь.

— Ты что творишь? — зашипел Лёша, боясь разбудить отца.

— Испугался?

— Да ну тебя! — он залез в кровать, завернулся в одеяло. Хорошо-то как.

— По ночам спать надо, а не по телефону любезничать, — заявила Марина. — В следующий раз не выпущу.

Лёше очень захотелось сказать ей что-нибудь настолько грубое, чтобы она отстала и никогда больше не лезла в его дела, но он только спросил:

— Чего ты такая вредная?

Марина засмеялась и ушла, так ничего и не ответив. Впрочем, ответа он и не ждал.

В этот раз не помог даже Бочелли. Игорь со злостью выдернул из ушей наушники, швырнул их в сторону. С громким стуком они упали на пол.

«Теперь и не найдёшь!» — с досадой подумал он.

Следом полетели и очки. Игорь рухнул на кровать, уткнулся лицом в подушку. Сейчас наверняка прибежит кто-нибудь и начнёт верещать, что не положено днём валяться на кровати. Дурацкие правила!

— Ненавижу гимназию! — прокричал он в подушку. — И её дурацкие правила тоже ненавижу!

Накануне Ольга Станиславовна с математичкой долго и нудно объясняли Игорю, что он не должен ходить один, что нужно отпрашиваться и вообще, если делать всё по правилам, то таким, как он нужен сопровождающий.

— Каким таким? — захотелось заорать Игорю, но он молчал. Как будто он один на всю гимназию такой особый. Другим выволочек не устраивают. И почему он должен им подчиняться? Он без пяти минут совершеннолетний и будет делать, что хочет и ходить, куда хочет.

Игорь вспомнил Аню, и внутри словно сжался тугой узел, такой, что и не вздохнуть.

— Идиот! — закричал он и ударил пару раз по изголовью кровати. Неделю назад они говорили с Аней по телефону, и он конечно же умудрился опозориться по полной. Она жаловалась на скорое начало учебного года. (Как он её понимал!), на будущие скучные уроки (В топку их!) и отсутствие времени (Он тоже, очень-очень жалел, что не сможет с ней встретиться). Потом разговор свернул на философские темы, и Аня призналась, что больше всего боится сойти с ума. На улице ей повстречалась сумасшедшая тётка, от которой невозможно было избавиться.

Тут-то Игоря и переклинило. Сначала всё шло хорошо. Он сказал, что сумасшествие бывает разное: одно действительно приносит страдания, а другое наоборот лечит, защитная реакция организма. Игорь зачем-то вспомнил Марфу из «Царской невесты» и понеслось. Начав с последней арии несчастной девушки, в которой та сходит с ума, он вернулся в начало и умудрился целых полчаса пересказывать Ане содержание оперы. Он волновался, это точно, потому и никак не мог остановиться, а Аня молча слушала, а в конце сказала: «Это очень интересно». Потом они попрощались, и Игорь никак не мог понять, что значит это её «интересно», в самом деле интерес или сарказм? Может, и вовсе презрение. Ну, какая нормальная девчонка захочет слушать про творение Римского-Корсакова? Она решит, что он покрытый плесенью зануда или, что ещё хуже, красующийся перед ней сноб. Игорь был в курсе современной музыки, хотя и не очень её любил. Что стоило поинтересоваться об Аниных впечатлениях? Кого там слушает нормальная молодёжь? А он взял и всё испортил этой своей классикой.

— Идиот! — повторил он и сразу почувствовал тычок в рёбра. — Герман! Тебе чего надо?

— Я, это, закрутки принёс, — голос Германа дрожал. — Матушка с бабушкой передали. Хочешь?

— Опять огурцы? — усмехнулся Игорь.

— Почему? Ассорти.

— Даже спрашивать не стану, куда ты запихнул эту банку, чтобы сюда притащить. Запрещено же, — Игорю хотелось выглядеть злым и саркастичным. — Поганенькие у тебя стандарты, Герман, двойные. Ты же на всех углах орёшь о том, что нужно соблюдать правила, не шляться нигде без разрешения, а сам запрещёнку таскаешь.

— Это не запрещёнка, а овощи. Не хочешь — не ешь!

— Да твоими овощами уже вся гимназия обожралась. У вас там что, консервный заводик?

Герман засопел, а потом вдруг начал издавать тот звук, который временами от него доносился, противный и надоедающий. Каждый раз хотелось сказать, чтобы он перестал, но Игорь никак не мог понять происхождение этого звука и оттого молчал.

— В этом году мы поменьше посадили, — сказал Герман. — Всего триста кустов помидоров.

— Действительно мало, — съязвил Игорь. — У меня один вопрос: зачем? Вас всего трое.

— Чтобы земля не простаивала, — Герман шумно плюхнулся на пол, зашуршал руками. — У тебя очки разбились. Осколки, порезаться можешь.

— А ты не можешь? Слушай, я одного понять не могу: чего ты ко мне прицепился? Я последний человек в этой гимназии? В этом городе? На планете? Что ты за мной хвостом ходишь?

Снова этот звук и сопение в два раза сильнее.

— Да перестань ты! — не выдержал Игорь.

— Что перестать?

— А ты не знаешь?

— Нет.

Следующая фраза вылетела у Игоря почти бессознательно. Он и не думал обижать Германа, делать ему больно.

— Правильно говорят, что ты полудурок. Не соображаешь, когда тебе говорят. Иди отсюда. Встань и иди! И желательно надолго, лучше навсегда!

Герман уронил банку. Она глухо ударилась о пол, но вроде бы не разбилась. Сердце у Игоря колотилось как ненормальное. От злости на себя, гимназию и на этого…

— Ну! — крикнул он.

Герман всхлипнул и выскочил в коридор. Должно было стать легче, но на душе сделалось ещё поганей. Герман, Герман, да что с тобой такое? В гимназии его не любили. Игорь вспомнил, что с самого первого дня Германа начали дразнить. Из-за чего же? Понятно, что не из-за внешности да и совершить ничего плохого тот ещё не успел. Что же? Запах! Точно запах! От Германа несло затхлостью. Как будто он пролежал много лет в шкафу, а теперь его достали, встряхнули и отправили учиться. Игорь вспомнил, что у мамы была картонная коробка с кусочками ткани и остатками шерстяных ниток. Её содержимое любила перебирать Юля. От тех тряпок так и несло, даже носом утыкаться не нужно было. У Германа тот же запах. Наверняка от одежды.

— Вонючка! — крикнул тогда Пашка Войцеховский. Остальные подхватили. Глупо, потому что Герман и рта не успел раскрыть, а его уже пометили как изгоя. Теперь уже не поймёшь, что было изначально: его занудный характер или обзывательства и унижения. Сначала Герман ревел и кричал, пытаясь доказать, что не воняет. Потом неожиданно начал говорить, что ему завидуют, потому что он хоть немного, но видит. Стал повторять про эти свои пятна, как будто он единственный в гимназии обладал остаточным зрением.

Прошёл год, от Германа давно перестало вонять, но Пашка, Кир, а за ними и все остальные продолжали называть его вонючкой. Точно. Тогда это всё и началось. В очередной раз кто-то выкрикнул обидное прозвище, и Игорь вмешался.

— Самим-то не надоело, — сказал он. — Одно и то же.

Ему не было жаль Германа. Игорь даже не думал о нём. Просто напрягал идиотизм ситуации. Но этих нескольких слов хватило, чтобы Герман почувствовал благодарность и крепко-накрепко к нему прилип.

Игорь с удивлением понял, что кроме него никто в гимназии не общался с Германом как с равным. Да и в принципе не общался. Конечно Игорь иногда мог нагрубить, пытаться прогнать, но до прямых оскорблений никогда не опускался. До сегодняшнего дня. Неожиданно стало стыдно. Проклиная себя за очередную несдержанность, Игорь отправился на поиски Германа.

В коридоре переговаривались парни. Игорь узнал голоса Кира, Пашки и Мишки Панина.

— Соплями захлебнётся, — сказал Кир.

— Ты про кого? — Игорь остановился.

— Про дружка твоего неразлучного. Иди успокаивай! А то ещё вскроется в туалете.

— В каком смысле вскроется? — внутри у Игоря всё похолодело.

— Да он не знает, — заржал Пашка. — Правда не знаешь?

Оказалось, Герман лечился у психиатра. Пашка лично слышал разговор в учительской. Не подслушивал, так мимо шёл. Игорь усмехнулся. Конечно мимо, а потом прилип к двери. Чтобы Пашка да не подслушал!

— Он себе руки резал, — добавил Кир. — Потом вроде вылечился. Чесаться стал. Сильно, до крови.

— Одно слово — псих! — выкрикнул Мишка.

Так вот что это был за звук! И как Игорь мог не знать? Он не слишком вникал в слухи, сторонился компаний, погружённый в музыку. Ни до чего ему не было дела, а Герман оказывается…

«Очки — пронеслось у него в голове. — Зачем он собирал осколки?»

Игорь наткнулся на Германа в туалете, споткнулся о его ноги и грохнулся рядом. Он сидел на полу, скорчившись в углу.

— Ты живой? Эй, Герман! Живой?

Игорь принялся ощупывать тело. Рука мокрая, вся в какой-то жидкости. Он нащупал длинную рваную рану на предплечье. Неужели это кровь? Так много крови? Герман застонал.

— Больно же! Убери руку! Инфекцию занесёшь!

— То помирать собирался, а теперь заболеть боишься? — Игорь отодвинулся, устроился поудобней. — Ты чего творишь?

— Не хотел я помирать. Просто понимаешь, понимаешь, так я себя живым чувствую, настоящим что ли… я не знаю, зачем. Это сильнее меня.

— Прости, что обозвал тебя, — сказал Игорь. — Ты не полудурок.

— Ну, да! — усмехнулся Герман. — Я дурак. Дурак и псих. Ты думаешь, мне нравится? Думаешь, приятно резать? Сначала да, немного, а потом ещё поганей становится.

Игорь снова схватил его за руку.

— Ну, ты даёшь! Сколько из тебя вылилось?

— Не знаю. Всё равно. Тебе хорошо, ты нормальный, а я псих. Я знаешь, как тебе завидую?

— Ты? Мне? — Игорь рассмеялся. — Да ты в сто раз круче! Ты пятна видишь. А я что? Ничего, пустота.

— Ты знаешь, сколько мне операций делали? — Герман с шумом втянул в себя воздух, пытаясь не расплакаться. — Я и сам не знаю, замучился считать. Отец всё надеялся, что я нормальным стану, по всем врачам меня протащил, даже за границу ездили. Никак не мог смириться. Потом я истерику устроил. Не захотел, чтобы дальше мучили. Достали эти больницы да и врачи никаких гарантий не давали, так небольшое улучшение. Вот тогда отец и ушёл. Твой-то тебя не бросил.

— Ага, и яблочки из супермаркета припёр. У тебя бабушка с мамой банки крутят для тебя одного, чтобы ты с голоду не помер.

— Причём тут банки? У тебя хотя бы есть музыка, а мне медведь все уши оттоптал. Я ничего не умею, учусь на тройки, потому что ничего не понимаю. Я ноль. А пятна эти дурацкие, хоть бы их и не было никогда! Ты изначально безнадёжный, тебя по больницам не таскали! Тебе не понять!

Игорь молчал. Он думал о том, как это сложно хотя бы немного понять другого человека. Ему хотелось рассказать Герману о холодности матери, о смерти любимого дедушки и о страхе испортить жизнь Ане. Но он молчал, потому что не мог толком объяснить, что творилось в его душе. Да и по правде сказать, он не очень понимал Германа. Так с чего Герману понимать его?

Аня сколько угодно могла уговаривать себя забыть номер Игоря, но тот как назло намертво впечатался в память, так, что не вытравишь. К тому же, гимназия рядом. Захочешь побежать — побежишь, и ничто не остановит.

Он наверняка думает, что она полная дура. Сидела, молча выслушивала его рассказ про оперу. Говорить не говорила, потому что сказать ничего не могла. Конечно, он-то умный, а она.

Тамара говорит, что не так важны общие увлечения и что никаких «кругов» не существует, а вот мать думает иначе. И кто из них прав? Самое главное, что чувствует она сама? Любовь? Или глупую влюблённость, которая пройдёт уже завтра? Стоило ли сбегать от Портнягина? Может, и не было бы ничего, а она испугалась?

Зазвонил телефон. Аня бросила взгляд на экран. Увидела знакомые цифры, и сердце забилось чаще. Игорь. Ответить или нет?

— Телефон! — закричала из соседней комнаты Шурка. Она всегда так делала, когда кому-то звонили, и неважно, где находится человек.

— Бери давай! — снова закричала сестра. — Ну же!

Шурка терпеть не могла громких звуков.

— Привет! — Аня хотела казаться безразличной, но голос её выдавал.

— Приезжай в гимназию, в парк, — вместо приветствия начал Игорь. — Возьми с собой бинты, йод, воду, что там ещё нужно, когда человек поранился. Жду.

И отключился. Вот так просто? Что же случилось? Всю дорогу до гимназии Аня бежала, остановилась только в аптеке, где на неё посмотрели как на сумасшедшую, но всё необходимое продали.

Оказалось, ничего страшного.

— Много крови? — спросил Игорь.

— Почти нет, рана неглубокая, — ответила Аня, старательно обматывая предплечье Германа бинтом. Получалось криво да и ладно!

Они сидели втроём на лавочке в парке. Сердце Ани начало потихоньку успокаиваться, а вот руки до сих пор тряслись.

— Мне тоже иногда хочется, — призналась она. — Но это не выход. Понимаешь? Кажется, что всё плохо, а потом что-то случается хорошее, кое-кого встречаешь, и всё не так уж и страшно.

Она посмотрела на Игоря. Он сидел, запрокинув голову, и без очков выглядел совсем беззащитным.

— Да не хотел я ничего! — огрызнулся Герман. — Несчастный случай.

— Я этот несчастный случай на себе тащил, — отозвался Игорь. — Через окно между прочим, чтобы вахтёрша не заметила.

— Зачем? — удивилась Аня. — У него же ноги в порядке. Неужели вас никто не заметил?

— А чего нас замечать? — Герман поморщился. Аня слишком сильно затянула бинт. — Учителя все кучкуются, чаи гоняют, а то и чего покрепче. Им до нас дела нет, бардак!

— Не перегибай! — возразил Игорь. — Если они и пьют чего, то совсем чуть-чуть, в меру, а следить за нами не надо, мы взрослые. Они за мелкими в основном смотрят.

— Всё равно бардак!

— Узнаю Германа, — засмеялся Игорь. — Любимая тема. А у нас тут ужесточение. Говорят, что парк закроют для посторонних. Жалко, всё равно сюда почти никто не ходит из чужих.

Ане сразу стало грустно. Как же теперь встречаться? И тут же одёрнула себя: она же больше не хочет с ним видеться. Или хочет?

— Шляться запретят, — добавил Герман. — Некоторым.

— А мне плевать! — Игорь снова рассмеялся. — Я буду ходить, куда хочу, и никто меня не остановит. Что мне грозит? Общественное порицание?

— Выгонят, — мрачно произнёс Герман.

— Я думаю, что нет, — возразила Аня. — У вас директор хороший, не то, что наша. Грымза! Знаете, что придумала? Танцы на последний звонок, вальс и прочую старину. Репетируем теперь после уроков.

— Ты тоже? — спросил Игорь.

— Я? Нет. Ну их, ерунда какая-то, — Аня боялась признаться, что ей ужасно хочется танцевать, но никто из парней не пожелал встать с ней в пару даже после угроз директора.

— Может быть, просто подходящего партнёра не нашлось? — Игорь словно считал её чувства. Аня поёжилась:

— Может быть.

— Яна, вот, танцует. С Лёшей, — зачем-то добавила она и сама испугалась своих слов. Вдруг Игорь всё ещё по ней скучает?

— Германа возьми! — отозвался Игорь. — Он постоянно к вам ездит. Отвлечётся от своего моделирования.

— Я не умею танцевать, — буркнул Герман. — И в школу эту я больше не поеду. Придурки они все. Я им сказал, что у нас двенадцать лет учатся вместо одиннадцати, а они ржать начали, типа мы тупые. Это у нас программа такая, идиоты!

— Первый раз слышу, как Герман ругается, — Игорь усмехнулся. — Превращается в нормального человека.

«Что такое нормальный человек?» — подумала Аня. Считает ли Игорь её нормальной? Достойной для общения? Она достала из упаковки несколько влажных салфеток.

— У тебя кровь, — сказала она, подходя к Игорю. — Я вытру.

У него были холодные руки. Аня снова и снова проводила по его ладоням салфеткой, хотя следов крови на них больше не было.

— Герман, двигайся! — сказал Игорь, и Герман неохотно уступил место.

Аня села рядом, не отпуская руки. Внезапно Игорь обхватил её ладонь своими длинными пальцами. Так и сидели. Герман ворчал о бардаке, о проходном дворе, в который превратили гимназию, о придурках одноклассниках, даже плохую погоду упомянул. Аня воспринимала его недовольное бормотание как ничего не значащий фоновой шум. Вот бы всегда сидеть на этой лавочке, держать в руке руку Игоря, а Герман… что Герман? Пусть ворчит, если ему так хочется. Небольшая плата за счастье.

Если бы Витю попросили одним словом описать свою жизнь, то он бы, не задумываясь, сказал: «Достало!». Отчим с его неуёмной энергией, который только и делает, что переставляет и переставляет мебель, как будто их крохотная однушка от этого увеличится. Мама, внезапно ставшая плаксивой из-за любого пустяка. И хотя Витя знал, что это из-за беременности, и мама не нарочно плачет и расстраивается, он не мог этого выносить. Отчим постоянно твердил:

— Не делай нервы матери! Не дёргай мать!

Как будто у Вити единственная цель в жизни как можно сильней напакостить и поднять всем нервы. Хорошо ещё, что отчим бить перестал, ограничиваясь подзатыльниками. Но иногда Вите всё же казалось, что лучше бы бил. Только молча.

После школы Витя часто уходил из дома, болтался допоздна по улицам, и каждый раз ноги приводили его к Тамаре. Он сидел у неё за столом, пил чай или какао с печеньем и не говорил ни слова. Витя знал, что стоит только рот раскрыть, как из него польётся вся его подноготная. Он расскажет этой рыжеволосой ведьме всё, даже то, чего говорить не стоило.

Тамара и не настаивала на разговоре. Говорила сама. О прочитанных книгах, о музыке и фильмах, сплошь старомодных и Вите неинтересных, так что он пропускал её слова мимо ушей. У Тамары часто бывала Шурка, иногда появлялась и Аня, непривычно молчаливая и загадочная. Она тоже пила чай или какао и молчала, думая о чём-то своём.

— Влюбилась что ли? — не выдержал как-то раз Витя.

Аня покраснела и принялась дёргать ногой.

— Точно втюрилась, — усмехнулся Витя. — Надеюсь, что не в меня.

Она назвала его идиотом, а Тамара посмотрела так, что он готов был провалиться под землю, хотя ничего плохого и не сделал.

— Виктор, вы совершили бестактность, — произнесла она.

Какая чушь! Вите эта фраза показалась глупой, но отчего-то всё равно было стыдно.

Однажды Тамара сама ему позвонила. Он удивился, потому что точно знал, что не давал ей своего номера. Стоило уже привыкнуть, что Тамаре известно всё.

— Виктор, мне нужна грубая мужская сила, — произнесла она. — Если вы конечно свободны.

Разве он мог ей отказать? Тамара продиктовала адрес. Когда Витя пришёл на место, то обнаружил сгоревшую квартиру, а в ней Аню с Яной, Лёшу, старика лет шестидесяти и конечно же Тамару. Рядом с ней улыбался беззубым ртом очень странный парень.

— Это Славик, — пояснила Яна. — У него брат квартиру спалил. Сам сгорел, а квартиру отремонтировать надо.

— А мы здесь причём? — удивился Витя. — Наша что ли квартира?

— Если вы не хотите, Виктор, то вас никто не заставляет, — сказала ему Тамара. — Мы попробуем и без вас справиться.

— Вам-то зачем это нужно? Притащили сюда всех. Вот тот, муж ваш что ли?

— Это отец Яны, — отозвалась Аня.

— А я думал дедушка! — Вите хотелось грубить.

— Ах, Виктор, Виктор, — покачала головой Тамара. — Вы совершили…

— Бестактность, я понял.

И почему он всегда испытывает чувство стыда, стоит ей только взглянуть на него своим укоризненным взглядом? Витя огляделся. Яна с Аней уже ковыряли стену, отдирая остатки обоев. Отец Яны с Лёшей тащили нечто, напоминающее диван. Славик утрамбовывал мусор в огромный мешок.

— Вам это зачем? — повторил Витя. — Грехи замаливаете? Устроили игру «Тимур и его команда».

— О, вы знаете про Тимура? — оживилась Тамара.

— Знаю! Бабушка книжку читала. Так вам это нафига сдалось?

Тамара поморщилась, наверняка из-за грубого слова.

— Знаете, Виктор, это трудно объяснить. Вот человек дышит. Почему?

— Ну, он не может не дышать.

— И это так же.

— Фигня! — рассмеялся Витя. — Просто так ничего не бывает. Вы ждёте, что потом и вам кто-то поможет?

— Не жду, — Тамара погрустнела. — Просто иногда трудно пройти мимо, Виктор. Жаль, что вы этого не понимаете. Впрочем, я вас не держу.

— Ну, да! Колхоз — дело добровольное!

— Вы очень странный мальчик. Такие слова и выражения употребляете. Забавно. Можете уходить, если хотите.

Тамара смотрела ему в глаза. Витя смотрел на неё.

— Я пойду, — сказал он наконец.

— Идите!

Витя переступил с ноги на ногу, задумался.

— Пойду в магазин схожу, — наконец сказал он. — Нужны ещё пакеты.

Он не пропустил ни дня. После школы ходил в ту квартиру как на работу. Безостановочно ворчал, что всё зря, что Славик квартиру загубит, что это всё мартышкин труд. Ворчал и делал. Как ни странно физический труд приносил ему удовлетворение. Приходило спокойствие, которого он давно не ощущал. И когда отец Яны похвалил его за работу, Витя совершенно искренне произнёс:

— Спасибо. Мне нетрудно, — и сам удивился своим словам.

Отчима внезапное спокойствие пасынка раздражало. Витя почти физически ощущал попытки вывести его из себя. Иногда получалось, и тогда уже отчим ходил довольный и умиротворённый, напевая себе под нос незатейливый мотив, пока Витя злился и прикладывал лёд к месту удара.

Когда закончили с квартирой Славика, в душе Вити поселилась пустота. Отчим зудел с подготовкой к экзаменам, мама плакала. Всё больше хотелось сбежать. Витя устроился на подработку в кафе, специально выбрал заведение на окраине, но отчим его заметил.

Снова начался разговор про позор, про то, что Витя выставляет его нищим, неспособным содержать семью. Как будто дело только в деньгах! В них конечно тоже, но как объяснить то чувство, когда делаешь что-то своими руками и видишь результат своего труда?

С подработкой снова пришлось завязывать. Хорошо, что существовала Тамара. Витя болтался по городу, когда столкнулся с ней лицом к лицу. Тамара вместе с низенькой и полноватой старушкой тащила длинную доску.

— О, Виктор! Здравствуйте! — улыбнулась Тамара. — А мы тут ремонт затеяли.

— Положим досточку вот там у стеночки, а то пол провалился, ступить страшно, — добавила старушка.

Витя с сомнением посмотрел на доску.

— А она влезет? — спросил он.

Старушка пожала плечами:

— Кака была, таку и взяли. Другой не было.

Витя вздохнул, схватился за доску. Тяжеленная! Как только они её дотащили!

— Пойдёмте, глянем на ваш пол! — деловито произнёс он.

Старушка, которую звали Анна Сергеевна, жила в частном доме у чёрта на рогах, как, ухмыльнувшись, заметил Витя. Доска конечно же не подошла. Впрочем, провал оказался не таким уж серьёзным. Витя поковырялся в сарае во дворе, отыскал там пару дощечек, инструменты подходящие и всё починил. Не слишком эстетично, но крепко.

— А сверху мы коврик положим, и совсем красота будет, да, Анна Сергеевна? — сказала Тамара.

Старушка согласно закивала и попыталась сунуть Вите тысячную купюру. Ему стало неловко. Деньги конечно не помешают, но за что? За пару прибитых дощечек?

— Не надо, — сказал он.

Анна Сергеевна не отставала.

— Любой труд должен быть оплачен. Вы так не считаете, Виктор? — произнесла Тамара.

— Это не труд. Это волонтёрство, — Витя посмотрел в её глаза и ему почудилось в них одобрение. — Я лучше пирожками возьму.

— И то ладно! — Анна Сергеевна ссыпала ему в пакет почти всю тарелку.

На улице Витю взяла досада. Ну, что он за человек? Деньгами разбрасывается! Заразно это их тимурство. А как она про труд сказала? Вроде бы «бери, так положено», а если возьмёшь, то разочаруется.

Витя достал из пакета пирожок, румяный, с косичкой вдоль бока, надкусил, и из его глаз сами собой хлынули слёзы. Пирожки были точь в точь как у бабушки, с луком и яйцом.

— Чистотелом надо. Заварить и на ватку. К каждому глазу прикладывать три раза в день.

Мужчина говорил быстро, торопясь поделиться чудодейственным средством от слепоты. Судя по голосу и запаху камфорного масла это был немолодой уже человек.

— У моей жены катаракту нашли. Хотели резать, а мы не дались. Чистотел и спас. Зрение даже лучше стало. Было минус три, а потом раз и единица. И никакой катаракты.

Яна только вздохнула. Откуда только берутся эти доморощенные лекари?

— Дело не в глазах, — сказала она. Ей не хотелось поддерживать разговор, но, может, так он отстанет.

— Значит, во внутрь чистотел нужно, — ничуть не смутился мужчина. — Только пить по каплям. Начинаем с трёх и увеличиваем.

Яна ждала Лёшу во дворе дома на лавочке, когда к ней прицепился незнакомый благодетель. Заявил, что ему её очень жалко. Так жалко, что сил нет. Яна напряглась. Мало ли что взбредёт тому в голову. Вдруг одними разговорами не обойдётся?

— Лучше всего подойти к делу комплексно, — между тем продолжал он. — Вы слышали о Николае Коваленковом? Не слышали? О, это выдающаяся личность. Ему мы обязаны своей жизнью. Двадцать лет назад должна была случиться катастрофа. Атомная АЭС должна была провалиться под землю. Она бы и провалилась, а после взорвалась бы там внутри, и всю землю, представляете, всю разнесло бы на куски вместе со всеми нами. Николай всех спас. Силой своей энергии вернул станцию на место. Но разве об этом расскажут.

Яна не смогла сдержаться.

— По-моему, это какая-то глупость, — засмеялась она. — Вы сами-то в это верите?

— Зря вы так, девушка, это возможно ваш единственный шанс стать счастливой. Николай непременно бы вам помог.

— А без зрения, что невозможно быть счастливой? — зло спросила Яна. Настроение у неё испортилось.

Мужчина не успел ответить. Раздался грохот и рядом что-то упало.

— Не мешайте проходу.

Славик. Наверняка отыскал особо крупную железяку и тащит её теперь сдавать.

— Чего расселись? — закричал он. — Пристаёте к девушкам. Зачем пристаёте? Чего хотите?

— Псих! — закричал мужчина и судя по звуку шагов предпочёл уйти.

— Закрывать таких надо! В особые учреждения! — крикнул он издалека.

— Ходят, ходят, людей пугают, — продолжал Славик. — Подозрительный какой-то. Я рядом посижу чуть-чуть. Устал.

— Ты ел сегодня? — спросила Яна.

— Кушал. Утром. Овсянку заваривал.

— А у нас дома суп куриный. Папа варил. Ты заходи, он тебя угостит.

— Зайду. Спасибочки.

Как Яна ни вымучивала из себя улыбку, Лёша сразу понял, что ей грустно.

— Тебя Славик обидел? — спросил он.

— Да причём здесь он! Просто грустно.

Яна не стала рассказывать про бестактного мужчину. Зачем? Только расстраивать.

— Я думаю о том, чтобы написать книгу, — сказала она.

Мысль пришла внезапно в этот самый момент, но она показалась очень правильной и важной.

— У тебя получится, я уверен, — сказал Лёша. — У тебя такие стихи классные и вообще…

— Я хочу написать книгу о нас, о себе. Понимаешь, про таких как я совсем ничего нет. Ну, может, есть, но совсем мало и не то. Папа раньше всегда смотрел один фильм, советский, в котором мужчина оказался прикован к постели. Там и про любовь было и про силу воли, но главное в финале он встал и зажил счастливо с любимой. Я очень за него радовалась. Я и сейчас рада. Но почему счастье это непременно исцеление? В сериалах то и дело теряют зрение, а потом прозревают и становятся счастливыми. И в книгах тоже. Как будто это главное. Почему никогда не показывают тех, кто смог быть счастливым несмотря на свою болезнь? Почему? Или если я потеряла зрение, то уже и право на счастье потеряла?

Яна почти плакала. Лёша обнял её, прижал к себе. Как сильно бьётся его сердце?

— Это всё ерунда, — сказал он. — Дураки снимали. А мы всё равно будем счастливы, и ты и я. Назло им всем.

— Правда?

— Я уверен. Я буду твоими глазами.

Яна улыбнулась.

— Это звучит как фраза из сериала.

— Ну, вот. Попытался быть романтичным, а тебе не нравится.

— Будь каким хочешь, — прошептала Яна. — Только не уходи, пожалуйста.

— Куда ж я теперь денусь!

— А вот это звучит так, как будто я тебе навязываюсь.

— Женщины! — вздохнул Лёша. — Всё вам не так.

Они дружно рассмеялись.

— А я знаю такую книгу, — внезапно понял Лёша. — «Слепой музыкант» Короленко, мы в школе проходили. Там у героя в конце всё было: и любовь, и счастье. И у нас оно обязательно будет. Так и знай!

Есть люди, которые любое, прекрасное по своей сути, дело превращают в нечто уродливое. Аня считала, что Ирина Витальевна как раз из таких людей. Вальс, лёгкий волшебный танец под прекрасную музыку, директриса уродовала как могла. Советами, раздаваемыми своим зычным голосом, неуклюжими попытками показать нужные движения и добровольно-принудительным характером всего мероприятия.

Аня сидела в коридоре перед актовым залом и всем своим видом старалась показать, что танцы её совершенно не интересуют, а она просто сидит и ждёт, пока начнётся репетиция хора.

Признаться в своём желании танцевать вместе со всеми Аня не могла по двум причинам. Это означало хоть в чём-то согласиться с директрисой, обожавшей выступления танцоров на последнем звонке. Но главное было в том, что с Аней никто не хотел танцевать. Все разделились на пары, и лишь она оказалась лишней. Если бы она сказала, что тоже хочет участвовать, это означало бы, что она обиделась. Пришлось делать вид, что не очень-то и хотелось и при этом заглядывать на репетиции. Просто так. В ожидании хора.

По коридору нервно ходил Лёша, то и дело заглядывая в окно.

— Не ссы, Бочкин, приедет твоя, если не передумает, — выкрикнул кто-то, кажется Грачёв. Раздался смех. Лёша покраснел и сделал вид, что окно его совсем не интересует. Достал из рюкзака учебник и, напустив на себя задумчивый вид, принялся нервно перелистывать страницы.

Наконец на улице послышался шум мотора, и Лёша не удержался, бросил учебник и прильнул к окну. Приехал автобус из гимназии. За его спиной захихикали. Аня вздохнула. Везёт же некоторым! Аня вместе с остальными направилась ко входу в зал.

— Жвалевская, ну, ты-то куда?

Опять Ирина Витальевна. Ей только на митинге орать. Наверняка вся школа услышала с первого по третий этаж. На языке завертелось что-то едкое и грубое, но ответить Аня не успела.

— Она будет танцевать со мной.

Игорь. Сердце тут же рухнуло куда-то вниз. Аня медленно обернулась. Он действительно был здесь, приехал с остальными гимназистами. Надо было что-то сказать, но все вокруг как назло уставились на неё. Слова застряли в горле.

— Или ты против?

— Нет, нет, я за, — она так боялась, что он передумает.

— Тогда пойдём, — Игорь протянул ей руку, и она сразу подбежала, схватила его узкую ладонь. И стало уже всё равно, что кто-то будет смеяться. Но все молчали.

— Я не умею танцевать вальс, — призналась Аня, когда они уже стояли в паре. На самом деле она не умела танцевать ничего. Даже на дискотеках жалась у стены, боясь опозориться.

— Ну ты же видела, как это делают? — успокоил он. — Просто повторяй. И не бойся за мои ноги. Они у меня железные.

Это как раз плохо.

— А ты? Танцевал когда-нибудь? — спросила Аня.

— Было дело, — улыбнулся Игорь. — Чуть-чуть пробовал. Нас пытались учить, но это достаточно сложно, не всем нравится.

— А если у нас не получится? — испугалась Аня.

— Ну, не прибьют же нас за это? Правда?

Девушка, приглашённая ставить танец, студентка хореографического училища, долго ворчала, поправляла руки Ани и Игоря, говорила, что ничего наверное не выйдет. После заявила, что вести в танце должна Аня, а где это видано, чтобы девушки в танце вели. Студентку звали Катя. Она вечно была недовольна. Зачем только согласилась на репетиции с таким настроением? Семья у неё, что ли, в заложниках?

Аня сразу испугалась, потому что понятия не имела, что значит это её «вести».

— Просто расслабься, — шепнул Игорь. — Представь, что мы одни, в огромном зале. Играет музыка, и на тебе длинное красивое платье.

В конечном итоге они не сильно опозорились. По крайней мере не больше остальных. Врезались пару раз в соседнюю пару, от души потоптались друг у друга по ногам. Потом на Аню будто что-то снизошло сверху, какая-то твёрдая уверенность, что ничего страшного не происходит, что они только вдвоём в огромном зале, что на ней длинное, расшитое жемчугом платье, и музыка такая прекрасная. Всё потому что он рядом, всё ближе и ближе. Аня прижалась к нему всем телом, запрокинула голову. Ну почему он такой высокий! Ей захотелось прижаться ещё ближе, прильнуть к губам. Но тут музыка закончилась.

— Все молодцы, — объявила Катя. — Увидимся в четверг.

Сегодня Аня танцевала с принцем. Не то, что Полякова. Разве похож на принца этот её Сенька Ермолаев?

— Я позвоню, — шепнул Игорь.

Аня заставила себя сказать «хорошо» и отвернуться. Ей хотелось важно пройти мимо усевшихся на краю сцены Поляковой с подругами. Пусть завидуют. Хоть раз в жизни.

— Нос задрала! — ухмыльнулась Кира, вечная прилипала Поляковой. — Было б из-за кого!

— Из-за урода! — добавила Полякова. — Кому она ещё нужна, эта психованная!

Внутри что-то оборвалось. Аня стояла перед ними, тяжело дыша. Она никак не могла успокоиться.

— Он не урод, — прошипела она. — Поняла? Это ты уродка!

— Ну, поплачь ещё! Давай! Плачь! — подначивала Кира.

Аня двинулась вперёд с чётким намерением выдрать Поляковой волосы, все до одного, долго и мучительно. На лице Поляковой отобразился ужас. Всё-таки она была ужасной трусихой.

— Идиотка психическая! — заорала она. — Лечиться надо!

И поспешила прочь из зала. Её подружки следом.

Аня огляделась. Ей было страшно от одной только мысли о том, что Игорь мог услышать Полякову. Нужно его найти, сказать, что она не думает о нём ничего плохого. Нужно объяснить. Но Игоря нигде не было.

Пришлось узнавать о нём у одной из учительниц гимназии.

— Да достал меня этот Елисеев! — возмутилась та. — Опять куда-то делся! Взял моду один ходить. Самостоятельный слишком. Случись что, мне отвечать! Следите, говорят! А за ним разве уследишь? Был и нету! Когда же он наконец выпустится! Все соки из меня выпил!

Аня поспешила удалиться, а учительница всё говорила и говорила, возмущаясь поведению Игоря.

Потом сидели и ждали хор. Лёша тоже остался. Сидел, не отлипая от Яны, и Ане сделалось совсем тоскливо. Почему Игорь ушёл? Почему не остался рядом? Вот бы сидеть вместе, держаться за руки. Внезапно её пронзила в общем-то очевидная мысль: зачем Игорю оставаться с ней, если они не встречаются? Не встречаются ведь? Но разве у них просто дружба?

— Вы чего здесь сидите? — снова директриса. — Хора не будет. Юлия Александровна уволилась. Я вам забыла сказать, завертелась.

— Странно, — удивилась Маринка Ковалёва. — Она нам ничего не говорила.

— Ну, вот я теперь говорю, — сказала Ирина Витальевна. — Идите по домам! А гимназисты идите к своим, потом в гимназию поедете.

И ушла, громко стуча каблуками.

— Не может быть, чтобы Юля сама уволилась, — не поверила Яна.

— Да это её директриса выгнала, — согласилась Маринка. — Помните, как Юля говорила?

Конечно они все помнили. О том, что музыка для неё превыше всего. О том, что она не получает денег за ведение хора. О том, что в хоре вся её жизнь, и если что они всегда будут репетировать и выступать. Даже после окончания школы, если им захочется.

— Нужно идти к Юлии Александровне, — странно, но предложила это Маша Коновалова. — Я знаю, где она живёт.

— А ты не такая уж дурочка, как я погляжу, — заметила Ира Смазнова.

Маша даже не заметила издёвки и разулыбалась. Ещё бы! Её наконец-то похвалили.

Всей толпой решили не идти. Выбрали Маринку, Иру и Машу в качестве провожатого. Аня сама навязалась. Интересно всё-таки. Юлия Александровна жила недалеко от школы. Девчонки даже договориться не успели, что следует сказать, как уже стояли под дверью её квартиры.

Они звонили минут пять. Наконец дверь приоткрылась, и в ней показалась голова Лизы, Юлиной дочки. Она уже давно закончила школу, но иногда приходила на репетиции, ждала мать, сидя в углу актового зала, уставившись в телефон.

— Вы чего пришли? — спросила она.

— Юлия Александровна дома? — Маша оказалась самой смелой.

— Она отдыхает.

— Скажи, что мы пришли, с хора, — сказала Маринка.

— Она знает. Видели мы из окна вашу делегацию.

— Так она не выйдет? — не поняла Маринка.

Лиза вздохнула:

— Она отдыхает.

— Передай ей, что мы хор не бросим! — снова Маша. — Мы будем везде ходить. Не в школе, а в другом месте. Мы её не бросим!

Лиза уставилась на Машу, посмотрела на грустные лица девчонок и засмеялась:

— Вы это что, серьёзно что ли? Короче, девки, ждите на улице! Поговорим.

Спустя пять минут Лиза популярно объяснила, что её мать работала за деньги, получала нормальную зарплату. С чего они решили, что это благотворительность с её стороны, непонятно. Просто так она мучиться с ними не станет. К тому же наклюнулась другая работа, более оплаченная. Не до хоров ей сейчас.

— Да и вам он нафиг? — спросила Лиза.

Аня подумала, что и в самом деле нет в этом хоре ничего особенного. Так, привычка. Просто обидно, что их даже за людей не посчитали.

— Могла бы заранее сказать! — буркнула она. — Строит из себя!

— Э, ты на мою мать не гони! — возмутилась Лиза. — Я тебе за неё глаза выцарапаю.

Аня хотелось ответить что-нибудь злое и ироничное, но в голову ничего не приходило. Остальные тоже молчали. На душе стало грустно и пусто, как бывает всегда, когда чувствуешь разочарование в людях. Маша заплакала.

— Детский сад, — заметила Лиза.

На обратном пути Аня наткнулась на Ирину Витальевну. Встретились, как назло, у самых ворот школы.

— О, Жвалевская! — удивилась директриса. — Ты чего тут круги наворачиваешь? Я же сказала, домой иди!

— Ничего я не наворачиваю, — настроение у Ани было паршивым. Ещё только отчитываться не хватало, куда и зачем она ходит.

— Всё у тебя не как у людей. Грубишь постоянно. Не стыдно? Ты же девочка!

— Почему вы всё время гадите? — слова вырвались сами, и Аня сразу испугалась, но отступать было поздно. — Говорите, что нужно быть добрыми, честными, справедливыми, вежливыми, а сами…

Она почувствовала, как у неё затряслись руки и возвратилось нестерпимое волнение внутри, чего уже давно не бывало.

— Ты говори, но не заговаривайся, — Ирина Витальевна казалось спокойной, но Аня понимала, что это ненадолго, и буря может разразиться с минуты на минуту.

— В общем так. На танцы больше не приходи. Готовься к ЕГЭ. Оценки у тебя так себе. Ещё завалишь. К тому же танцуешь ты тоже не очень. Вот смотрю я на тебя и думаю, а что из тебя выйдет, а, Жвалевская? За что не возьмёшься, ничего толком не выходит. Кавалер твой и то лучше танцевал, несмотря на то, что он…

— Какой? — закричала Аня, боясь, что директриса снова всё испортит, произнеся очередное грубое слово. Кажется, ещё чуть-чуть и она взорвётся. — Какой он?

— Скажи спасибо, дорогая моя, что я добрая и устала как собака, — произнесла Ирина Витальевна. — Другая на моём месте давно бы тебя взашей выгнала, а я терплю. Иди домой, готовься к экзаменам. Ты мне ничего не говорила. Я ничего не слышала. Ещё слово произнесёшь, приму меры. Ну!

Аня повернулась и побежала. Стало так гадко, как никогда прежде. Зачем она схлестнулась с директрисой? Разве есть от этого толк? Только хуже стало. Теперь и танцевать нельзя. Не очень-то и хотелось на самом деле.

В выходные Игорь поехал к Даше. Она вызвала его на разговор. Так и сказала «вызываю». Могла бы и сама приехать, но как всегда сослалась на плохое здоровье, а поговорить надо срочно. Пришлось ехать.

Накануне Ольга снова внушала Игорю, что он несовершеннолетний и непременно нужен сопровождающий. Он слушал её вполуха, а на следующий день встал пораньше, вылез через окно и уехал один. Потом позвонил, чтобы не беспокоилась, а то решит ненароком, что с ним что-то произошло.

— У меня нет сил ругаться, — призналась Ольга.

— Ну и не ругайтесь, — ответил он.

В электричке он думал про Аню. Снова всё пошло наперекосяк. Он позвонил ей вчера и спросил про танцы.

— Да ну их, — ответила Аня, и сердце его замерло.

Откровенно говоря, танцевать Игорь не хотел. При иных обстоятельствах он бы даже обрадовался такому ответу, но не сегодня.

— Почему? — осторожно спросил он, боясь услышать ответ.

— Не хочу этой радости доставлять! Достала!

Под «этой» она наверняка имела в виду директрису, но Игорь ей не поверил. Он сам слышал, как какая-то девчонка назвала его уродом. Нужно было ответить, но он стоял слишком далеко и в какой стороне находится эта девчонка не понял. Игорь предпочёл ретироваться.

Не то чтобы его беспокоили слова незнакомой грубиянки. Он и не такое слышал в свой адрес. Но ведь и Аня это услышала. Нет, она конечно же не думает о нём так, но чужое мнение для неё наверняка важно. Ей просто стыдно танцевать с ним, она боится насмешек. Так может ли он её винить?

— Допрыгался? — спросила его Даша, едва он переступил порог квартиры. — Ольга звонила. Ты зачем сбежал? Ещё и через окно.

— Ты меня позвала, чтобы прочитать нотации? — удивился Игорь. — По телефону не могла высказать?

— Я в лицо твоё хотела посмотреть наглое. Игорь, ну, ты чего? Связался с этим… Германом, что ли. Чего вы там в туалете делали?

— Ничего особенного. Германа, между прочим, в больницу после всего положили, кажется. Или не положили, так лечат. Его уже месяц нет. Так что не волнуйся! Тлетворного влияния он на меня не оказывает. Ты о нём хотела поговорить?

Даша промолчала. Кряхтя вышла из комнаты, загремела в кухне посудой, зашумела водой. Чайник ставит? Наконец вернулась, вздохнула пару раз.

— Говори уже! — не выдержал Игорь. — Что случилось?

— Эта девочка, — начала Даша. Игорь замер. Кого она имеет в виду? Аню? — Эта девочка… не нужно тебе с ней встречаться.

В его голове промелькнула шальная мысль, что речь идёт о Вале, но Даша продолжила:

— Аня, кажется. Не ломай девчонке жизнь.

Игоря словно холодной водой окатили.

— Откуда ты знаешь про Аню? — спросил он.

— Ольга рассказала.

— Что ещё она рассказала?

Оказалось, многое, практически всё. Мысль, что Ольга за ним шпионит, сбила Игоря с ног. Ему показалось подлым даже не то, что она всё о нём знает, а то, что докладывает об этом Даше. Возникло ощущение, что он стоял голый в центре комнаты уже несколько часов, и только сейчас узнал, что кроме него в ней были и другие люди.

— Она несёт за тебя ответственность, — сказала Даша. — Ей положено знать.

— Тебе тоже?

— И мне.

Игорь попытался успокоиться. Получилось плохо.

— Ладно, а Аня какое имеет ко всему этому отношение? — зло спросил он, стараясь не сорваться на крик.

— Мне её жалко, вот и всё, — Даша вздохнула. — Она же совсем молоденькая, не понимает, что ты из себя представляешь. Мы-то уже привыкли к твоим закидонам и всё равно тебя любим, а она… не порть жизнь девочке.

— Значит я плохой, да? — Игорь всё-таки не выдержал и закричал. — Если я такой гад, так не любите! Я разрешаю вам всем меня не любить! Только тогда и в дела мои лезть не надо! Я уж как-нибудь сам разберусь. Или мне всю жизнь одному быть?

— Зачем? Просто девушка должна быть опытней, закалённей в жизни, — Даша помолчала. — Знаю я, что ты к Вальке бегаешь. Вот и бегай! Этой всё по барабану. Она непробиваемая. К тому же у тебя диагноз…

Вот тебе и Даша! С чего только Игорь решил, что она глупая и ничего непонимающая. Оказывается, всё она знает. Только молчит. Злость пропала, будто её и не было, накатила усталость.

— А какой у тебя диагноз? — равнодушно спросил он. — А, Даш? Я когда первый раз с тобой встретился, подумал, что ты старая бабка. Стоишь одной ногой в могиле и пытаешься в неё не свалиться. Я только сейчас понял, что тебе и сорока не было. Ты чего себя старишь?

— Нет у меня никакого диагноза, — ответила Даша. — Уже и вздохнуть нельзя лишний раз!

— И мужика нет, — подытожил Игорь.

— Откуда ты знаешь? Следишь за мной?

— О, нет! Это твоё увлечение.

В кухне засвистел чайник. Даша не шевелилась.

— Чайник кипит, — сказал Игорь.

Даша молчала.

— Ты со мной не разговариваешь? Отлично. Только чайник выключить надо. Нет?

— У меня есть мужчина, — процедила она сквозь зубы. — Просто я не обязана тебе докладывать. Ещё не хватало, чтобы ты всё испортил.

Злость вернулась, дикая, необузданная. Игорь направил её на невинный чайник, выскочил в кухню, попытался схватить и конечно же уронил на пол.

— Руки, руки! — закричала Даша. — Береги руки!

Кипяток попал лишь на джинсы.

— Значит, руки мои тебя беспокоят? — ухмыльнулся Игорь.

— Бестолочь ты неблагодарная! Тебе ещё в музыкальное училище поступать, а ты…

Он оставил её вытирать кипяток, а сам спустился к Вале. Хотелось просто перекинуться парой слов, почувствовать себя обыкновенным парнем.

— О, привет! — Валя не спешила пускать его внутрь. — А у меня такое, короче, у меня вроде бы парень появился.

— Вроде бы? — спросил Игорь.

— Да нет, просто появился.

— Поздравляю.

— Спасибо. Так что, ты не обижайся, но я с ним теперь.

— Да нормально всё. Удачи!

В общем-то хорошо, что всё закончилось именно так. Если бы Валя вдруг в него влюбилась, было бы сложно от неё отделаться. Игорь снова поднялся наверх.

— Успокоился? — спросила Даша.

— Я и не нервничал.

Ужасно хотелось играть, но кроме бесполезной гитары инструментов в квартире не было. Игорь лёг на кровать, закрыл глаза. Как там говорилось в одной книге? «Я подумаю об этом завтра». Вот завтра и подумает.

Больше всего хотелось, чтобы она не плакала. Лёша не выносил чужих слёз, а слёзы Яны и вовсе казались ему нестерпимыми. По земле ходит огромное количество идиотов. Хорошо ещё, что многие из них просто глупы и бестактны. Но что делать с пышущими злобой личностями, которые так и норовят укусить за самое больное место?

В соседнем подъезде жила женщина. Вдвоём с сыном. Стыдно признаться, но Лёша всегда его боялся. Это был мальчик лет десяти с тонкими высохшими ногами. Ничего страшного в нём в общем-то не было кроме этих беспомощных ног. Сначала мать возила его на коляске, очень похожей на детскую прогулочную. Потом коляску украли. Из кладовки под лестницей, закрытой на замок, в которую имели доступ только жильцы дома, прекрасно знавшие, чья это коляска. Воров не нашли, но и мальчик уже вырос и пересел в инвалидное кресло.

Месяц назад Тамара сообщила, что собирает подписи жильцов, согласия на установку пандуса в подъезде.

— Лёша Бочкин, — сказала она тогда. — Не желаете ли составить компанию одинокой женщине в столь благородном деле? Видите ли, Евгении трудно вывозить сына на улицу по нашим крутым ступенькам.

Он был не против. Ерунда какая! Всего-то подписи собрать. Дел на пять минут. Всё оказалось совсем не просто. Подписали разрешение только пара человек, включая Лёшиного отца. При этом Марина стояла рядом и причитала, что нечего ерундой заниматься, что разворотят весь подъезд. Тамара смерила её своим коронным взглядом, и Марина сразу словно съёжилась и поспешила скрыться в кухне. Остальные тоже не хотели переделки, сужения лестниц да и просто не желали подписывать что бы то ни было.

— Бог с ним, — сказала Евгения. — И так справимся.

Тамара не согласилась и выбила в администрации лёгкий складной пандус. И вот сегодня, всего через два дня после его установки, пандус сломали. Наверное он бы и не обратил на это внимания, если бы не возмущённая Тамара. И никогда бы не почувствовал всей горечи, смешанной с обидой и злостью, если бы не знакомство с Яной.

Лёше всегда хотелось быть добрым и справедливым, поступать по совести и не обижать слабых. Он многое замечал, но так до конца не смог понять этот мир. И чем старше он становился, тем нелогичней и непонятней становилось всё вокруг. Раньше он всегда думал, что достаточно поговорить с человеком, привести ему логичные доводы, и тот всё поймёт. На самом деле люди верили в то, во что хотели верить и выбить из их головы неправильные установки было невозможно никакими доводами. Уверен человек, что все болезни лечит чистотел, и не переубедишь. Не хотят пандуса в своём доме — не будет пандуса. Хоть об стену головой бейся.

— Это взрослая жизнь, Лёша Бочкин, — сказала ему Тамара. — Полная компромиссов, умалчиваний и расшаркиваний. Говорить, всё, что думаешь — непозволительная роскошь. Напрямую ничего не решается, только длинными обходными путями. Хочешь добиться своего и жить счастливо, учись дипломатии. Только главное во всё этом — себя не потерять. Сложная вещь. Мало у кого получается.

«Да ну её эту взрослую жизнь!» — думал Лёша.

Раньше как-то проще было. Ещё и Марина вдруг начала чудить. Она и раньше была странной, а теперь и вовсе с катушек съехала. Смеётся больше прежнего и как-то совсем невесело. Лёша уже было решил, что это она разломала пандус. С неё станется. За ужином Марина вдруг назвала его любителем инвалидов. Так и сказала, без лишних вступлений.

— Видела я, как ты утром помогал этой Женьке коляску из подъезда тащить, — сказала она. — Ещё и девчонка твоя…

Марина хитро улыбалась. Лёша уже набрал побольше воздуха, чтобы высказать всё, что он думает, но отец его опередил.

— Замолчи! — сказал он. — Хватит! Надоела!

— Надоела значит? — Марина вскочила, выбежала из кухни.

Отец невозмутимо продолжал есть.

Тамара говорила, что у Марины такой возраст, в котором женщины часто начинают чудить.

— Хотя, — говорила она. — Ей вроде бы рано ещё. Да нет, просто наконец-то показала своё истинное лицо во всей красе.

Лёша ничего не понял. Через два дня отец уехал в командировку, и Марина окончательно потеряла покой.

— В какую командировку отправляют бухгалтеров, а, Лёша? — твердила она. — Их разве отправляют. Сказал, новый филиал. Какой филиал у завода?

Марина боялась слишком часто писать и тем более звонить отцу, поэтому тянула нервы из Лёши. В конце-концов он не выдержал и ушёл ночевать к Залесским. Было в этом нечто хулиганистое и запретное.

— Всё отцу расскажу! Всё! — кричала Марина. — Что ты там творишь!

На самом деле ничего страшного не случилось. Лёша спал в коридоре на старой узкой тахте, жёсткой как доска. Владимир Николаевич порывался уступить ему свою кровать, но Лёша благородно отказался. Он лежал в непроницаемой тьме, каждым позвонком чувствуя жёсткую поверхность. И всё равно здесь было лучше.

Три раза звонила Марина. Он не брал трубку. Она написала, что отец в курсе, и Лёша скоро получит по первое число. Отец не звонил и не писал. Лёша не боялся. Он лежал и слушал, как храпит Владимир Николаевич. Невыносимо громко! Как ворочается и вздыхает Яна. Наверняка тоже не спит. Можно было пойти к ней, но это было бы неправильно.

Лёша должно быть задремал, проснувшись от лёгких шагов. Яна почти неслышно проскользнула мимо, загремела чашками в кухне. Лёша поднялся.

Ночь тёмная, хоть глаза выколи. Лёше всегда нравилось, что дом находится в окружении деревьев. Летом это так красиво. Но деревья были не просто большими, огромными, закрывающими собой фонари, поэтому по ночам в квартире царила кромешная тьма. Лёша прошёл в кухню, споткнулся о стол.

— Включи свет, — сказала Яна.

— Нет. Я так хочу.

Она пожала плечами. По крайней мере ему так показалось. Она часто так делала.

— Так мы будем наравне, — сказал он, с трудом нащупывая стул.

На стене шипело радио, этот пережиток прошлого. Лёша ни у кого таких не видел. Даже у Тамары, любительницы старины, такого не было.

— Будешь чай?

Над конфоркой взметнулось пламя. Вот и электрического чайника у них нет.

— Конечно. Только ты не говори, какой. Я попробую угадать.

Лёша улыбнулся, вспомнив игру, придуманную Владимиром Николаевичем. В этот раз гадали оба.

— Я хотела взять зелёный с дыней, но это точно не он, — сказала Яна. — Кажется, это ройбуш.

— С земляникой, — уточнил Лёша.

Он не стал проверять. Просто сидел рядом, не видя, но чувствуя её присутствие. Как в том кафе, в которое водила его мама. Только теперь было не страшно.

— Может, всё-таки включить свет? — спросила Яна.

Он отказался. Потом они целовались. Пили чай. Снова целовались. Лёша сказал, что хотел бы попробовать мате, а Яна объяснила, что для этого нужна какая-то «колбаса». Лёша не стал уточнять. Поэтому снова пили ройбуш, но уже без добавок. Лёша подумал, что для него этот напиток будет навсегда крепко связан с ночью, Яной и поцелуями на узком кухонном диванчике.

Тем временем начало светать. Первые лучи солнца осветили кухню. Лёша смотрел на Яну и не мог наглядеться. В домашнем платье с тонкими бретельками, растрёпанная, полусонная и без обычных тёмных очков она казалась такой близкой и настоящей, что у него защемило где-то глубоко внутри. И всё было на своём месте: эта кухня, шипящий радиоприёмник, старомодные обои, картина с мельницами и подкова с отколотым кусочком, висевшая над дверным проёмом. И он сам, растрёпанный и помятый, ошалевший от любви. Всё правильно. Так как и должно было быть.

Радио на стене ожило, разродившись гимном. Шесть часов. Тут же в кухне появился Владимир Николаевич.

— Встали уже? — улыбаясь спросил он. — Давайте чай пить!

Лёша застонал. Чая он напился на полгода вперёд.

Всё получилось до банального просто. Анна Сергеевна обмолвилась о Вите в очереди к врачу, и его тут же начал просить о помощи сухонький, едва ли не столетний дед.

— Обой поклеить, — твердил он. — Я один не справлюсь.

Вите ничего не оставалось как согласиться и отправиться «клеить обой». Потом о нём узнала ещё одна пенсионерка, и ещё одна. Витя клеил, приколачивал, красил. Старики протягивали ему деньги. Тамара сказала, что надо брать, иначе они обидятся. Витя с удивлением открыл для себя людей, которые могут обижаться, если с них не возьмут оплату. Те, у кого не было лишних денег, стеснялись просить о помощи. И тут уже за дело принималась Тамара, умевшая убедить, что ничего зазорного в бесплатной помощи нет.

Старики платили мало, но материальное поощрение (несомненно важное) не было для Вити определяющим. Ему нравилось чувство, возникающее внутри всякий раз, когда он делал что-то своими руками и видел результат своих трудов.

— Не хочу идти в этот дурацкий институт, — жаловался Витя Тамаре. — Трёп один и ничего полезного.

— Отчего же? — смеялась Тамара. — И полезное там есть, и много. Неужели вы, Виктор, хотите остаться неучем?

— Вот и останусь! Кому от этого плохо?

В последнее время он стал ужасно нервным. Чувство удовлетворённости проходило сразу после того, как он выходил из очередного дома. Его поражала и одновременно пугала доверчивость стариков. Витя словно в щёлочку заглядывал в жизнь старшего поколения, сравнивал её со своей и не мог понять, как это всё уживается в одном мире.

— Ну, нельзя же так жить! — восклицал он.

Они сидели у Тамары. Тут же Яна с Лёшей, неразделимые словно сиамские близнецы. Яна принялась убеждать Витю, что добро спасёт мир, а он смотрел на неё и думал: «Ну, что за наивная дурочка!» Ещё и Лёша ей поддакивал. Ну, конечно! Он же ей слово поперёк сказать боится! Дурак влюблённый! Витю передёрнуло.

— Круто быть добреньким, когда всё хорошо, да? — зло сказал он. — Когда мамки-папки в попу дуют? Папаша главбух всё устроит, правда, Лёха?

— Неправда, — ответил Лёша. — Вить, ты чего? Завидуешь?

— Вот ещё! — фыркнул Витя. — Было бы чему! Просто, Лёх, вы оба тепличные цветочки, жизни не нюхавшие. Живёте себе под искусственным солнышком, а жизнь она другая. Понимаешь? Другая. И вы добрые, пока эта жизнь вас не коснулась по-настоящему. Вот и всё.

— Да вы, Виктор, философ, — задумчиво произнесла Тамара. — Не ожидала.

— Значит, и я тепличная? — медленно сказала Яна. — И у меня всё хорошо?

— Нет, что ли? — ухмыльнулся Витя. — Ты же не хочешь, чтобы тебя жалели. Вот я и не жалею. Тебя батя с ног до головы облизывает. Плохо что ли?

— То есть ты действительно думаешь, что мне повезло? — поразилась Яна.

— Уж побольше, чем некоторым!

— Идиот! — сказала Яна. Она никогда не ругалась, а значит, её по-настоящему задели эти Витины слова.

— Я что не прав? А? Не прав? — Витя даже на стуле подпрыгивал от возбуждения.

— Конечно вы правы, — ответила Тамара.

Яна удивлённо приподняла бровь. Лёша замер.

— Вы правы, Виктор, — продолжала Тамара. — Только в мире всё сложнее. Если бы действительно существовали в нём люди, которые не знают горя, то я бы с вами согласилась полностью. К сожалению, таких людей не существует. У каждого свои беды. И я бы на вашем месте извинилась.

Она уставилась на Витю тем взглядом, который он не мог переносить. Словно всё нутро выворачивала, а потом вытаскивала наружу и демонстрировала ему. Увиденное Вите не нравилось.

— Извини, — буркнул он. — Я блаженных не обижаю.

— Даже извиниться нормально не можешь, — вздохнул Лёша.

Витя и в самом деле считал их странными. Нашли друг друга, сладкая парочка. Щебечут теперь о доброте и счастье. Идиоты. Блаженные идиоты. Где-то очень глубоко в душе Витя им завидовал. Так глубоко, что и сам боялся признаться в зависти.

Отчим ел рыбу. Вонючую воблу, которую невозможно жевать. Странное дело. Он никогда не пил пива, а вот рыбу любил. Чистил, разложив на газете, вгрызался зубами, запивал минералкой.

Витя стоял в коридоре и смотрел на затылок отчима, на то место, где уже начала намечаться лысина.

— Завтра суббота, — твёрдо сказал он. — В деревню поеду.

Отчим молчал, активно работая челюстями.

— Слышишь?

— Попробуй, — не оборачиваясь ответил отчим. — Если получится.

— Что значит, если получится?

— А я дом продал.

У Вити перехватило дыхание. Быть не может! Ведь это же его дом! Бабушка сама много раз говорила. Он-то к нему каким боком?

— Врёшь! — зло сказал он. — Ещё полгода не прошло.

— Ты, таракан, смотрю грамотный, — отчим наконец повернулся и с усмешкой уставился на Витю. — Только не надо ничего ждать. Дом этот на мать твою записан. Ну чего рожи строишь? Бабка наплела, что тебе достанется? А ты уши-то и развесил. Кто ж тебе дом доверит?

— Он же ничего не стоит, — пробормотал Витя. — Деревня глухая, сортир во дворе. Он же ничего не стоит.

— Ничего да чего. Копейку за него да выручили. Лучше, чтобы он стоял и гнил? Хорошо ещё покупатель быстро нашёлся. Ты бы всё равно там жить не стал. Ваше поколение не привыкло к такому, цветочки изнеженные.

Отчим рассмеялся.

— А ты привык? Привык? — в глазах у Вити потемнело. Он двинулся на отчима, сжимая кулаки. — Вертухай проклятый!

Отчим испугался. Должно быть заметил плескавшуюся в Витиных глазах тьму.

— Ты это, таракан, угомонись! Угомонись, говорю! — и отшатнулся.

Витя схватил за ножку табуретку, размахнулся. Закричала мама. Он и не думал, что она дома. Рука дрогнула и табуретка лишь слегка задела плечо отчима. Тьма сразу отступила, стало легче дышать.

— Гад, — закричал отчим. — Из-за чего? Из-за гнилого дома?

Мама заплакала.

— Витя, не надо, — прошептала она. — Прошу тебя, не надо.

— Мне не надо? — закричал Витя. — Мне? Может, ему?

Отчим вскочил, оттеснил Витю в прихожую, открыл дверь и швырнул его в подъезд. Витя не сумел устоять на ногах, кубарем скатился по лестнице и остался лежать на площадке рядом с мусоропроводом.

— Жив? — испуганно крикнул сверху отчим.

— Не дождёшься! — ответил Витя и показал ему неприличный жест.

Дверь захлопнулась. Витя лежал на холодном полу, мысленно анализируя своё состояние. Кости вроде бы все целы. Руки-ноги шевелятся. Затылок, правда, побаливает. Так не в первый раз. И похуже бывало. Вставать не хотелось.

— Пьянь всякая лезет и лезет! — раздался откуда-то снизу старушечий голос. — Иди отсюда, а не то полицию вызову!

Витя поднялся. Голова слегка кружилась. Лестница будто бы шаталась под его ногами. На улице стало легче. Из носа текло. Витя машинально вытер нос рукой и увидел, что это кровь. Пошатываясь, он отправился к пруду. Присел у самой воды, умылся. Нос распух. Кажется, Витя приложился им о дверной косяк. Только бы не перелом. Впрочем, какая разница. Плевать. Не девчонка же он в самом деле, чтобы переживать о перекошенном лице.

— Привет!

Витя оглянулся. Рядом стояла Маша Коновалова и шмыгала носом.

— Чего тебе? — спросил он зло. Не хотелось никого видеть, тем более Машку, а она вдруг всхлипнула и разрыдалась.

— Да ладно, — сказал он примирительно. — Ты чего? Чего обижаешься?

Оказалось, не в нём дело.

— Моя мама умрёт, — сквозь рыдания произнесла Маша.

Ещё не легче! Как ей такое в голову взбрело?

— С чего ты взяла?

— Она в больнице лежит.

— Раз лежит, значит вылечат!

— А если нет?

Витя вздохнул. Ну, что с ней делать?

— Вылечат, никуда не денутся. Сейчас пойдёшь домой, спать ляжешь, проснёшься, а она уже дома.

— Не пойду! — Маша даже ногой топнула. — Там тётка с бабкой. Они на меня орут всё время. Не пойду! Здесь останусь!

— Замёрзнешь, дурочка.

— Ну, и пусть! Всё равно мама умрёт!

Вите захотелось её стукнуть. По макушке и посильнее. Только бы она замолчала. Вместо этого он взял себя в руки и произнёс:

— Значит, в деревню пока поедем. Хочешь в деревню?

Маша перестала плакать, заинтересовалась.

— А что там в деревне?

— Лес, речка, огород посадим.

— Какой огород? — засмеялась Маша. — Огород весной сажают.

Не совсем дурочка, значит. Витя улыбнулся.

— Животных заведём, — предложил он.

— Курочек?

— Можно и курочек.

— И корову? — Маша вовсю разулыбалась. — С телятками.

Знала бы она, что делают с теми телятками, подумал Витя, но вслух сказал только:

— И этих можно.

Маша совсем повеселела. Она шла, раскачиваясь на своих непослушных ногах, и Вите отчего-то стало её очень жаль. Не из-за этой её дурацкой походки, а из-за того, что он знал, что если бы она осталась последним человеком на планете, даже тогда он бы не взял её с собой в деревню.

Тут же пришло осознание, что ехать больше некуда. Витю словно под дых ударили. Он остановился, тяжело ловя ртом воздух.

— Пойдём я тебя лучше домой отведу, — предложил он.

— Там тётка с бабкой, — с сомнением произнесла Маша.

— Я с ними поговорю.

Маша жила на четвёртом этаже обычной пятиэтажки. Витя подтолкнул её к двери, а сам спустился на несколько ступенек. Маша несмело нажала на звонок. Из квартиры донеслась ругань. Дверь открыла низенькая старушка с мелкими седыми кудряшками на голове.

— Где шлялась, идиотка! — закричала она. — Мозгов нет, а совесть где?

Витя выдохнул и поднялся по ступенькам. Встал напротив старухи.

— Она не идиотка, — сказал он. — Чтобы я больше от вас такого не слышал.

— Это ещё кто такой? — старуха прищурилась. — Хахаль твой? Ну, паразитка!

Втащила Машу в квартиру и попыталась закрыть дверь. Витя не давал.

— Ещё раз станете на неё орать, прибью! — твёрдо сказал он. — Поняла, дура старая?

Старуха попятилась и захлопнула-таки дверь.

— Полицию вызову! — закричала она.

— Вызывай!

Витя постоял ещё немного, прислушался.

— Ты с кем связалась, идиотка? — донеслось до него. — С уголовниками путаешься?

Он подошёл к двери, стукнул пару раз по ней кулаком.

— Убью! — крикнул он. — Ещё раз услышу, и не жить тебе.

В квартире затихли. Уже выходя из подъезда, Витя подумал о том, что если со старухой и правда что-то случится, то он станет первым подозреваемым. Объясняй потом, что всего-то хотел припугнуть и конечно же никогда бы и пальцем никого не тронул.

Дома был только отчим.

— Допрыгался? — спросил он, тихо и как будто устало. — Мать в больнице. Говорил же, нельзя ей волноваться.

Витя смотрел на него с удивлением. Неужели, он и правда любит маму? И ребёнка своего будущего любит? Да, нет. Не может быть. Такой человек любить неспособен. Если только… у Вити перехватило дыхание. Если только он не любит конкретно его, Витю.

— Иди отсюда! — сказал отчим. — Пока я добрый.

Витя прошёл в комнату и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Выходит, он ошибался? И никакой он не громоотвод? Просто лишний? Но разве человек может быть лишним?

Несколько дней назад он сказал Тамаре, что не понимает, зачем живут на свете некоторые люди.

— Вот Машка Коновалова, ладно ещё, — говорил он. — Устроится на какой-нибудь заводик, будет коробочки клеить. А если совсем дурой окажется, то штампики ставить или полы мыть. Но вот Славик этот. В нём какой прок? Ходит, чего-то бормочет себе под нос. В чём польза-то? В том, что металл собирает и макулатуру с бутылками сдаёт? Сортировка мусора своими руками? Вы с ним носитесь как с писаной торбой, а он же вас потом по голове тюкнет ни за что. От такого чего угодно можно ожидать. Допрыгаетесь со своей добротой.

Тамара задумалась:

— Вы, Виктор, всегда знаете, чего ожидать от вас? Или вы прозрачны как слеза ребёнка? В вас говорит злость и неустроенность. Что касается нужности, то я бы не стала применять это слово к людям. Человек сам по себе важен как часть большой системы, общего миропорядка.

— Куда-то вас не туда занесло, — не сдержался Витя. — Вы же вроде в бога не верите.

— В бога не верю, а в логику всего сущего верю и в то, что у каждого своя роль в этом мире.

Теперь Витя лежал на диване, уставившись в стену, и думал о том, что он ничуть не лучше Славика. И уж точно не счастливей. Тот хотя бы не понимает, чего лишён. Снова вспомнились слова Тамары:

— И не вздумайте подходить к людям с измерительными приборами в руках! Не бывает лучших и худших в общечеловеческом плане. Это вам не оценки по математике!

Витя хотел бы ей возразить и много чего высказать, но спорить с Тамарой — вещь бесперспективная. Она кого хочешь переговорит. А ещё оставался крошечный шанс, что она права, и все они для чего-то и нужны. Даже Витя.

Лёша встречался с Яной каждые выходные и два раза среди недели на репетиции вальса. Но и этого ему казалось мало. Долгие разговоры по телефону скрашивали тоску, но не заменяли близкого общения. Ему хотелось, чтобы она возвращалась после уроков домой, но Яна предпочитала оставаться в общежитии.

— Не наигрался ещё? — ехидно спрашивала Марина всякий раз, когда узнавала, что Лёша виделся с Яной. — Нашёл бы себе нормальную. Мир такой широкий, а ты его сужаешь. Чего тебя замкнуло?

Лёша предпочитал не отвечать. Боялся сорваться и наговорить гадостей. К тому же он вовсе не чувствовал, что его мир сузился. Наоборот он стал шире, ярче и удивительней. Всё началось с кино.

— Мы смотрели недавно один фильм, — как-то между делом обронила Яна.

Лёша удивился. Смотрели? Не слушали? Так он узнал о тифлокомментировании, когда действие на экране объясняется словами.

— Жалко только, что это снова была «Собака Баскервилей», — вздохнула Яна. — Нам её в гимназию чуть ли не каждый год возят. Я её и раньше видела, а теперь и вовсе наизусть знаю.

Вместе с картиной в гимназию приезжал специальный человек, тифлокомментатор, женщина. Она садилась в стороне и во время сеанса озвучивала происходящее на экране в микрофон.

— Ещё бывают специальные аппараты с наушниками, — объяснила Яна. — Но у нас таких нет.

Лёша вспомнил тогда, как они смотрели фильм дома. Он специально выбрал тот, в котором было много диалогов, «Осеннюю сонату» Бергмана. Вместе с ними смотрел кино и Владимир Николаевич. Лёша был не против его присутствия. Странно, но этот человек не раздражал, его не хотелось прогнать. С ним бывало интересно поговорить да и просто помолчать. Владимир Николаевич и сам любил их общество, охотно поддерживал беседу, но иногда вдруг словно что-то вспоминал, произносил:

— Пойду-ка вздремну, — и, улыбаясь, подмигивал Лёше, а после действительно уходил в свою комнату.

В тот раз он задремал перед экраном почти в самом начале фильма, ближе к середине начал клевать носом и Лёша.

— Тебе понравилось? — спросил он Яну, проснувшись незадолго перед титрами.

— Нормально, — ответила она. — Серьёзное кино. На самом деле я не очень люблю такое.

Лёша понял, что фильм ей не понравился. Теперь появилась возможность посмотреть что-то действительно интересное, и он отправился в местный кинотеатр пытать работников на тему тифлокомментирования. Кассиры о таком даже и не слышали, а вызванная ими администратор лишь покачала головой.

— Это очень дорогое оборудование, — сказала она. — По новому закону должно быть в каждом кинотеатре, но какой в нём смысл, если придёт пара человек в год? Не окупится. Да даже если вся гимназия в полном составе к нам ходить будет, не отобьётся. Там знаете какие деньжища?

Лёше было горько слышать, что людей сравнивают с деньгами, взвешивают, думают об окупаемости там, где её и быть не может.

— Да не расстраивайтесь вы так, — попыталась успокоить его администратор. — Это же не жизненно важная вещь.

Конечно не жизненно важная. В этом Лёша мог согласиться, но это не значит, что её и вовсе не должно быть в жизни.

Месяц спустя им с Яной посчастливилось попасть на показ фильма в одном московском кинотеатре. Речь шла о семье художников, и Лёша с удивлением понял, что запомнил все картины, которые в нём показывались. До мельчайших деталей. И это он, никогда особо не интересовавшийся живописью.

— Мы, Лёша Бочкин, очень часто смотрим, но не видим, — сказала Тамара, когда он поделился с ней своим открытием.

Интересно, а если бы он ради эксперимента закрыл глаза, что бы ему запомнилось? И запомнилось бы?

В тот день, начавшийся так прекрасно, Лёша умудрился поругаться с Яной. Они уже вернулись в город. Он провожал Яну домой, когда она произнесла:

— Знаешь, а Игорь не любит кино. Считает бессмысленным. Также как выставки и музеи. Говорит, что неспособен понять то, чего никогда не знал. Он оперу любит, но ни разу не бывал в оперном театре. Ему бы наверняка понравилось. Игорь говорит, что опера безгранична.

Лёша почувствовал укол ревности и то самое неприятное чувство, которому он не мог дать названия, но которое каждый раз возникало, когда его сравнивали с кем-то другим.

— Ты тоже так считаешь? — спросил он, с трудом сдерживая раздражение.

— Я оперу терпеть не могу, — рассмеялась Яна. — Стоят вдвоём на сцене и поют полчаса: «Иди ко мне! Иду к тебе!» Спать хочется. Но это мне, а Игорь он весь в музыке, он этим живёт.

— Одухотворённый, значит! Что ты всё про Игоря да про Игоря говоришь! Не надоело?

Яна отшатнулась, и Лёша сразу понял свою ошибку. Он не хотел её напугать.

— Просто, — осторожно ответила она. — Мы же учимся вместе. Сейчас так, к слову пришлось.

— Тебе почему-то он каждый раз к слову приходится!

— Хорошо не буду больше про него говорить, — согласилась Яна, и Лёша сразу почувствовал себя распоследним гадом. С другой стороны, зачем она сравнивает? Ведь сравнивает же? Пусть неосознанно, но по всему выходит, что Лёша приземлённая серость, а Игорь высокодуховная личность. И все девчонки по нему сохнут из-за этой его высокодуховности и романтичности. Аня так вообще с ума сходит. Сразу видно, хотя она и отрицает. И Яна наверняка его до конца не забыла.

Лёша проводил её до дома. Они сухо, без поцелуя, попрощались, и уже дома Лёшу начало накрывать чувство вины. Можно было позвонить, но обсуждать такие вещи по телефону ему не хотелось. Он промаялся ночь, а на следующий день в понедельник бессовестно прогулял школу, намереваясь пробраться в гимназию и поговорить с Яной.

Лёша шёл в сторону станции, раздумывая, как бы попасть на территорию гимназии, когда он наткнулся на Игоря. Тот сидел на лавочке, вытянув длинные ноги, и слушал музыку.

«Тоже прогуливает, — с ехидцей подумал Лёша. — Несмотря на свою одухотворённость».

Он присел рядом. Посидел так пару минут, потом осторожно ткнул в Игоря пальцем.

— Герман! Опять ты? — устало произнёс Игорь, вынимая из одного уха наушник.

— Привет! — ответил Лёша. — Это я, Лёша Бочкин.

— Привет! Я так и понял.

— Помнишь меня? — удивился Лёша.

— У меня отличная память, тем более на голоса.

Они посидели ещё пару минут, потом Лёша спросил совершенно невпопад:

— Я думал, у вас там усиление, парк закрыли, охрана. А ты по городу гуляешь, во время уроков.

— Ну, да, усиление, — засмеялся Игорь. — Безопасностью озаботились. Только знаешь что? Все бесчинства творят или свои или террористы. Своих так и так пустят, а террористов наши деды-охранники да запертые на висячий замок ворота не напугают. Бессмысленно это всё. Даже не знают, что у нас за общежитием за кустами дыра в заборе. А не знают потому, что к этим кустам сто лет никто не подходил, чтобы подстричь. И в самой общаге с краю окно без решётки, очень удобное. Только я тебе ничего не говорил, если что.

Дыра в заборе отыскалось быстро, но оказалась такой узкой, что Лёша едва не застрял. Было бы забавно и очень глупо торчать среди кустов и звать на помощь. Окно сразу напротив кустов, даже приоткрытое. Чувствуя себя вором, Лёша толкнул створку и залез в общежитие, только внутри осознав, что сделал это зря.

Он прошёлся по пустому коридору, поднялся на второй этаж, позаглядывал в комнаты. Пусто. Только в одной из них суетилась незнакомая девчонка, видимо что-то искала. Она резко замерла, прислушалась и сказала громко, хорошо хоть не закричала:

— Кто здесь? Чего молчишь? Войцеховский, я же тебе сказала, чтобы ты от меня отстал. Чего привязался?

Лёша задержал дыхание. Девчонка двигалась прямо на него.

— Чем это от тебя несёт? — она принюхалась. — Ты кто вообще?

Лёша обнюхал себя со всех сторон, вроде ничем не пахнет, и поспешил удалиться.

Яна стояла на улице. Лёша запоздало подумал, что лезть в гимназию во время уроков было глупо, и ему очень повезло, что на перемене Яна решила подышать свежим воздухом. Он осторожно подошёл к Яне и аккуратно дотронулся до её руки. Стоявшие неподалёку девчонки его присутствия не заметили.

— Привет, — тихо сказал он.

— Лёша! — воскликнула Яна и тут же зажала себя рот. — Ты что здесь делаешь?

— Я пришёл попросить прощения, — он в очередной раз почувствовал себя дураком. Мог бы догадаться и принести ей цветы или хотя бы шоколадку.

— За что? — она словно и не понимала.

— Я тебя обидел.

— Когда?

— Ну, тогда, после кино. Помнишь?

— Нет.

Она и в самом деле не помнила. Но Лёша-то ничего не забыл и поэтому со всей серьёзностью произнёс:

— Прости меня, пожалуйста, я не хотел делать тебе больно.

Потом подошёл ближе, быстро поцеловал в щёку и убежал. Яна даже опомниться не успела.

— Старуха ругалась. Орала так, думал, перепонки лопнут, — сообщил Кир. — Тебя где носило?

— Нигде. Так просто. Гулял. Терпеть не могу алгебру, — Игорю не хотелось объяснять в подробностях, чем он был занят. К тому же, и говорить-то особо не о чем. Просто сидел. Просто слушал музыку.

— Историк сказал, что разочарован, — не унимался Кир. — Думает, что ты, как он там сказал, возгордился. Прикинь? Возгордился. Где только такие слова берёт?

Да, с историком неудобно вышло. Игорь всегда любил этот предмет и никогда не пропускал. Стоило только Андрею Владимировичу похвалить его перед всем классом, как он тут же прогулял. Выглядит не очень, хотя Игорь про урок просто-напросто забыл.

— Тебе не кажется, что ты начинаешь превращаться в Германа? — спросил он. — Тоже хочешь меня на путь истинный направить?

— Нашёл, кого вспомнить! Придурка этого! Ты с темы-то не сворачивай! К девке своей бегал?

Игорь попытался дышать ровнее.

— Ты слова-то подбирай!

— Ладно-ладно, не девка. Просто, знаешь, у нас с ними ничего общего быть не может, потому что они сволочи. Понял? — Кир помедлил, ожидая ответа. Игорь промолчал. — Не понял? Они нас считают ущербными, все до одного. Просто не все это вслух высказывают, боятся. Нам с ними не по пути. А девчонок и у нас полно. Выбирай любую! Даже эта Залесская и то лучше, чем твоя. Чего ты с ней расстался?

— Не твоё дело! — Игорь с трудом сдерживал злость. — У тебя язык гадкий, несёшь, сам не понимаешь что.

— Что есть, то и несу. Вот сидим мы с тобой на лавочке, на солнышке греемся, а они наверняка против. Думают, не видим света, так и сиди в чулане.

Кира часто заносило в разговорах. Начинал вроде бы с правильных вещей, а после скатывался до откровенной ерунды. Игорь знал, что лет до десяти Кир видел примерно как Герман. Сверстники его дразнили, не давали прохода, а потом то ли случайно, то ли нарочно кинули в голову мяч. Войцеховский, правда, утверждал, что про мяч враньё и Кира избили. Толкнули на асфальт. Он ударился головой и ослеп уже окончательно. Ненависть Кира к зрячим была объяснима, а вот отношение к Герману удивляло. Разве мог человек, подвергшийся буллингу, сам стать мучителем?

— Она же тебя презирает, — не унимался Кир. — Не может по-другому. Она не мы, понимаешь?

Игорь не понимал. Он сказал, чтобы Кир заткнулся и пошёл, куда подальше. Тот обиделся, обозвал его придурком и ушёл. Игорь выждал несколько минут и произнёс:

— Герман, вылазь давай! Я слышу, как ты сопишь за спиной.

— Ну, и слух у тебя!

В кустах сзади зашуршало, и Герман тяжело плюхнулся на лавочку.

— Пропесочили тебя, да?

— А ты, я смотрю, подслушиваешь?

— Идиоты! — фыркнул Герман и замолчал.

В этот раз Игорю действительно сильно досталось. Даже Ольга кричала. Мало кто мог вывести её из себя, а вот Игорю удалось. Прогулов в гимназии не бывало. Да и откуда они возьмутся, если все ученики живут на её территории. В город не сбегал никто. Кроме Игоря.

— Я не могу жить в клетке, — говорил он. — Я задыхаюсь.

— Ты пойми, случись что, кто виноват будет? — убеждала его Ольга.

— Да что со мной может случиться? — Игорь и в самом деле не понимал.

Потом ещё и Даша позвонила. Охала и утверждала, что он доведёт её до инфаркта.

— Ты себя ведёшь как обычный человек! — говорила она. — А ты болен! У тебя диагноз.

— Я здоров, — он не желал принять очевидное. — Я просто не вижу. Улавливаешь разницу?

Даша плакала и говорила, что он себя погубит и её заодно. Слушать её было невыносимо. В конечном счёте Игорь не жалел, что сбежал. Только перед историком неудобно. Нужно извиниться.

— К сиреневой бегал? — поинтересовался Герман.

— И ты туда же?

— К ней? К ней бегал?

— Да даже если и к ней, — не выдержал Игорь. — Что в этом такого? Запрещено? Захочу и снова пойду.

— Испугаешься, — Герман захихикал. — Хорошо тебя пропесочили!

— А я вот прямо сейчас встану и пойду! — Игорь действительно поднялся. — Только ты же меня заложишь.

— Что я стукач что ли. Только ты всё равно не пойдёшь.

Игорь решительно направился к дыре в заборе. То, что сначала казалось шуткой, вдруг стало реальным желанием. Он пойдёт к Ане. Точно. Он действительно хочет с ней встретится.

Небольшой город Игорь изучил достаточно хорошо. Он любил шутить, что обладает способностями летучей мыши и с помощью ультразвука способен определить положение предметов. Многие верили. На самом деле никаких сверхспособностей у него не было, просто хорошая память и умение ориентироваться в пространстве. Даша, впрочем, упрямо придерживалась мистической версии, потому как никогда не видела людей, способных вслепую так носиться по улицам.

— Я если глаза закрою, — говорила она. — То и шагу ступить не могу. Я пробовала для интереса, а ты бегаешь как ужаленный.

Игорь уже не пытался объяснить, что просто закрыть глаза недостаточно. Нужно родиться таким как он и с детства познавать мир иначе, чем остальные.

Он мог бы легко отыскать дом Ани, если бы хоть раз до этого бывал у неё. Но так как он ещё ни разу не провожал её, то пришлось звонить.

Она прибежала на мост, запыхавшаяся, взволнованная, и у Игоря внутри разлилось тепло, смешанное с волнительной дрожью. Всё-таки он сильно по ней соскучился.

— Привет! — только и смог произнести он.

— Привет! — прозвучало в ответ.

И тут оказалось, что он не знает, куда её пригласить, что сказать ещё и что сделать. Впервые в жизни Игорь растерялся.

— Пойдём ко мне! — предложила Аня. — У меня никого. Родители на работе, сестра в музыкалке.

Он пошёл за ней как привязанный, не понимая толком, куда и зачем идёт. Уже в квартире, в комнате запоздало вспомнил, что нужно было разуться, но Аня ничего ему не сказала. Потом стало не до обуви. Они сидели на диване и целовались. Молнией в голове мелькнула мысль, что ничего хорошего из их поцелуев не выйдет, но заставить себя остановиться Игорь не мог.

И тут словно знак прозвучал голос, совсем ещё детский:

— Что это вы тут делаете?

— Шурка! — воскликнула Аня, отстраняясь.

Ему вдруг стало нестерпимо стыдно, хотя стыдится было особенно нечего. Игорю хотелось ответить в своей всегдашней цинично отстранённой манере, но он не смог.

— Мне нужно идти, — выдавил он из себя, вскочил и ринулся из квартиры, сшибая на ходу углы. Хорошо ещё, что пошёл в нужную сторону. Вывалился в подъезд и, не останавливаясь, пробежал по лестнице несколько этажей. Только тогда пришло осознание, что бежать было вовсе не обязательно.

Игорь прислушался, ожидая услышать открывающуюся наверху дверь и торопливые шаги, но Аня, по всей видимости, решила за ним не идти. Это и успокоило, и разочаровало одновременно. Дверь открылась снизу, и немолодой голос произнёс:

— Молодой человек, Игорь, перестаньте наконец подпирать стену. Она холодная. Лучше зайдите ко мне на минутку, уважьте старую женщину.

Игорь подумал, что впервые встречает женщину, которая так откровенно называет себя старой.

— Вы Тамара? — спросил он.

— Вы узнали мой голос? — смеясь ответила она.

— Как? Мы же незнакомы. Просто наслышан.

Уже в квартире она налила ему стакан воды.

— Помогает успокоиться, — Тамара снова рассмеялась. — Всегда, когда чувствую злость или обиду, выпиваю стакан холодной воды, лучше леденющей. И сразу успокаиваюсь!

От воды и в самом деле свело зубы. Ничего приятного.

— Я не злюсь, — сказал Игорь, аккуратно ставя стакан на стол. — И даже не волнуюсь.

— Ах, Игорь, — Тамара вздохнула. — Злость не всегда плоха. Главное, чтобы направлена она была в правильное русло и не возникала слишком часто.

— Вы меня знаете? — удивился он.

— Наслышана.

Игорь потянулся к стакану. Вот теперь он действительно злился, слегка.

— Ничего хорошего, да?

— Разное, — Тамара помолчала, собираясь с мыслями, после продолжила:

— Я знаю, например, что вы талантливый музыкант и певец. Я бывала на ваших выступлениях, поэтому знаю, что говорю. Но настолько ли вы талантливы, как о себе думаете? Вы считаете себя гениальным? Выше других? Не могу понять, но если так, то я буду разочарована. Ещё я знаю, что вы очень любите копаться в себе и копаете при этом слишком глубоко, отчего и жить спокойно не можете. Никак не получается выбрать между разумом и чувствами.

— А вот этого вы как раз знать не можете! — не выдержал Игорь. — Откуда вам известно, что у меня в душе?

— Я умею слушать, наблюдать, сопоставлять факты, а ещё я неплохо разбираюсь в людях. Скажу вам по секрету, Виктор считает меня ведьмой.

Тамара снова начала смеяться, а Игорь подумал, что Виктор прав, потому что она всё о нём угадала.

— Вы знакомы с Ольгой? — спросил он.

— С Ольгой Леонидовной? Знакома конечно.

— И с Аней, — добавил он.

— И с Аней и много с кем ещё.

Они помолчали, потом Тамара спросила:

— Подниметесь к ней?

Игорь покачал головой:

— Там Шурка пришла. Начнёт спрашивать.

— Я знаю. Мы хотели сегодня печь пироги, но я её к вам отправила.

— Специально, значит? — он ухмыльнулся. Всё ясно: интриги на ровном месте.

— Ну, вы же ещё не определились в своих чувствах. Или нет? — Тамара подождала ответа, но он молчал. — Всему своё место и время, Игорь. Понимаете?

Он понимал, но соглашаться не хотелось.

— А если бы Шурка не пришла, вы бы сами за сахаром притащились? — спросил он зло, но злость вышла хилой.

— Может быть, может быть.

Тамара вздохнула, присела рядом, коснулась зачем-то его руки, чего он на самом деле терпеть не мог, и произнесла:

— Не копайте слишком глубоко, Игорь, иначе докопаетесь до самой гадости, а она вам нужна, эта гадость? Лучше просто подумайте, чего вы хотите, кого любите, а с кем не хотите иметь дела. Только ради бога не обвешивайтесь стереотипами! Мы всё-таки не в девятнадцатом веке живём. А ещё подумайте, стоит ли сбегать из гимназии. Ваше дело конечно, но выглядят ваши побеги непорядочными и детскими.

Позже, уже находясь в гимназии, Игорь подумал, что и половина услышанного им о Тамаре не показывает полной картины. Она обладала странным, гипнотическим даром убеждения. Именно поэтому он сразу направился в кабинет директора. Ольга была не одна. Рядом сопела Ариадна Львовна, её заместитель. Ариадна всегда сопела и источала едкий запах пота. Герман говорил, что она — большое серое пятно. Очень большое и всегда серое.

— Ты это специально делаешь? — Ольга не кричала. — У тебя совесть есть?

— Пользуешься добротой, — добавила Ариадна. — Другой директор тебя бы взашей выгнал, а Ольга Леонидовна, добрая душа, жалеет.

— Я больше не буду уходить, — сказал Игорь. — Обещаю.

— В который раз обещаешь? — усмехнулась Ариадна.

— Я раньше не обещал.

Воцарилась тишина. Он и в самом деле никогда раньше не давал обещаний.

— Иди уже! — Ольге не хотелось с ним ругаться. — Я тебя очень прошу, чуть больше года осталось. Пожалуйста, веди себя прилично.

— Я обещаю, — повторил Игорь, и уже закрывая дверь, услышал, как Ариадна произнесла:

— Размазня ты, Оля. С такими надо по строгости. Эх, жалко пороть нельзя. Я б ему всыпала!

Всю неделю Витя с отчимом держались друг от друга на расстоянии. Мама лежала в больнице. Ничего серьёзного, уверяли врачи, но лучше поберечься. Тамара тоже утверждала, что всё ерунда, что многие женщины лежали на сохранении и ничего плохого с ними не случалось. Витя не очень ей верил, потому что не знал, может ли разбираться в таких вещах женщина, не родившая ни одного ребёнка.

Отчим нервничал. Ходил по квартире как тигр в клетке. Витя приходил после школы и если отчим был дома, то не произносил ни слова. Молча ел, молча заваливался на кровать за шкафом, молча делал уроки, ту часть, которую хотелось делать. Иногда не хотелось вовсе, и он не забивал себе голову, а ходил гулять.

Раньше отчим обязательно к нему бы прицепился, но тревога за жену и нерождённую дочку задвинула злость на задний план. Витя недоумевал. Неужели он и правда их любит? Может любить?

Дело, впрочем, было не только в тревоге. Один раз отчим всё же попытался его ударить. Ему не понравилось выражение его лица или криво поставленные кроссовки, или грубый тон, а, может, всё вместе взятое. Он замахнулся, и ровно в этот момент Витя понял, что ему необязательно терпеть побои. Он взрослый и сильный. Победить отчима возможно и не удастся, но причинить ему ощутимый вред он мог легко. Витя перехватил руку и ударил другой рукой отчима в челюсть. Удар получился так себе, но отчим вдруг застыл, беспомощно заморгал глазами и ушёл, так ничего и не сказав.

Вите должно было полегчать, но легче не становилось. Ещё и из-за того, что он толком не знал, что ему делать. Уезжать? Куда? Поступать в институт, как грезил отчим? Ну, уж нет! Не дождётся! Устроиться на работу? Кем? Грузчиком или дворником? Смешно. Значит, всё-таки учиться? Или уже ничего не ждать, а бросить эту чёртову школу уже сейчас? Он и в самом деле не знал, куда себя деть. Понятно было одно: скоро мама вернётся с сестрой на руках, и в их крохотной однушке ему больше не будет места даже на кухне.

Спасала высота. Витя знал дом, в одном из подъездов которого домофон работал из рук вон плохо. Ему мешали дождь, снег, жара, холод и много других неизвестных факторов. Дверь на чердак тоже всегда стояла открытой. Витя подозревал, что такие же как и он любители высоты регулярно сбивали замок, что ему было только на руку. Вот и в этот день он поднялся на крышу. Ничего особенного делать не собирался. Просто сидеть, смотреть на город и прогонять из головы мысли, все до одной, чтобы ощутить потом звенящую пустоту, лёгкую и приятную. Впрочем, это не всегда получалось.

Дом был невысоким, всего пять этажей, но постройки вокруг и того ниже. Крыша пологая, удобная. Когда кто-то замечал Витю наверху, то сразу начинал кричать как будто Витя делает что-то плохое. Может, боялся, что он упадёт, но упасть с такой крыши случайно достаточно сложно, а вот если специально…

Вите никогда не хотелось покончить с собой. Даже в шутку он об этом не говорил. И не думал. Как бы трудно ни было. Самоубийство казалось ему самой большой глупостью, которую может совершить человек. А вот Аня Жвалевская, по всей видимости, думала иначе. Она стояла во дворе, задрав голову и раскрыв рот.

— Ворона залетит! — закричал Витя. — Захлопни варежку!

Она только замотала головой.

— Витя, не прыгай! — закричала в ответ. — Не надо!

Он засмеялся. Вот дура-то! Помахал ей рукой. Аня прикрыла рот ладонью и убежала. Витя посидел ещё немного, полюбовался на разноцветные крыши, раскинувшегося вдали частного сектора и подумал о том, что надо бы слазить. Всё равно голова никак не хотела пустеть. Дурацкая Анька сбила весь настрой.

На лавочке у подъезда сидела Тамара. Ясно. Наябедничала уже. Витя вздохнул. И чего этим девчонкам неймётся?

— Здравствуйте, Виктор, — улыбаясь, произнесла Тамара. — Как ваши дела?

— Словно сажа бела, — буркнул Витя, присаживаясь рядом.

— Ну, это вы зря так думаете. Жизнь она же…

— Знаю. Полосатая. Вас Анька позвала?

Тамара сделала большие глаза:

— С чего вы взяли? Я просто мимо проходила.

— Угу, как всегда.

Витя взглянул на Тамару. Глаза-то какие! Честные-честные.

— А у меня тем временем хорошее событие, — сказала она. — Я дом купила.

— Поздравляю!

— В одной деревушке, — продолжала Тамара. — Я там бывала несколько раз, получила множество приятных впечатлений. Но так получилось, что хозяйка дома умерла, а наследникам захотелось побыстрее избавиться от имущества. Я и купила.

У Вити пересохло в горле. Неспроста она завела этот разговор. Неужели дом тот самый?

— Скажу вам по секрету, Виктор, что хозяин здорово продешевил. Хотя какой он хозяин! Муж хозяйки. Так вот, он продешевил. Думал, что домик ничего не стоит, что глушь и медвежий угол в той деревне, — Тамара понизила голос. — Но у меня есть информация, что скоро там обоснуется один очень хороший и активный человек. Собирается строить ферму и заняться экотуризмом. Вам известно, Виктор, что такое экотуризм?

Витя покачал головой.

— Я наверняка неправильно выразилась. Не эко, а этно? — она задумалась. — Или что-то третье? В общем, это будут русские избы, такие, какими они были в прошлом. Посетители смогут в них пожить, поработать на ферме или просто посмотреть, как выращивают животных и прочее.

Витя усмехнулся:

— Какие дураки туда поедут? Они что коз да кур не видели?

— Напрасно смеётесь. Многие не видели. К тому же, это сейчас такая экзотика. Но у меня проблема, Виктор. Мне нужен человек, который присмотрит за хозяйством. Сама я там жить не хочу, так, приезжать иногда. Только человек должен быть надёжным.

Она замолчала и уставилась на Витю своими большими зелёными глазами. Он не сразу понял, какого ответа она ждёт.

— Я думаю, — Тамара принялась рыться в своей сумочке. — Думаю, что этот человек вполне может учиться в одном из колледжей неподалёку. Выбрать себе профессию по душе и ездить туда на электричке или автобусе. Или же остаться в общежитии, а в деревню приезжать по выходным. После колледжа он может пойти в армию, а после армии поступить в институт. Или не поступить. Тут уж как ему захочется.

Тамара отыскала наконец в сумке несколько цветных листовок и сунула Вите. На них весёлые студенты зазывали абитуриентов в разные колледжи. Витя внимательно посмотрел на Тамару. Она уставилась на него. Минут пять они поиграли в гляделки, пока у Вити не заслезились глаза, и он не моргнул.

— Да вы можете говорить нормально! — не выдержал он. — Чего вы всё круги наворачиваете вокруг да около? Прямо нельзя сказать. Скажите: Виктор, я купила бабушкин дом и хочу, чтобы вы в нём жили, поступили в колледж, пошли в армию и далее по тексту. Так?

— Нет, не так, — возразила Тамара. — Я просто говорю, что так было бы неплохо. Но ведь каждый решает сам, как ему жить.

Витя задумался.

— Отчим хочет, чтобы я в институт шёл, — сказал он.

— Но вы ведь не хотите?

— Не хочу. Может, тогда бросить эту школу дурацкую, а? — он посмотрел на Тамару с надеждой, как будто она должна была решить его судьбу.

— Но ведь каждый решает сам, как ему жить? — повторила Тамара. — Только после одиннадцатого класса поступают сразу на второй курс и учатся на целый год меньше. Подумайте об этом.

— Я подумаю, — Витя встал, собираясь уходить.

— Подождите! — окликнула его Тамара. — Вот, возьмите!

И протянула ему два больших ключа, перевязанных кружевной ленточкой. Витя сразу узнал ленточку, и сердце его сжалось.

— Я ещё ничего не решил, — выдавил он из себя.

— Возьмите сейчас! Я старая больная женщина. Засуну куда-нибудь и забуду, куда. Если передумаете, вернёте!

Витя взял ключи, очень старые и тяжёлые. Один от калитки, второй от терраски, которую бабушка никогда не закрывала.

— Я подумаю, — сказал он, понимая, что думать тут не о чем, потому что он давно всё решил.

Игорь был совершенно спокоен. Абсолютно. Как танк. Как нерушимая скала. Спокоен и невозмутим. Или всё-таки нет? Аня позвонила на следующий день после его позорного бегства и как ни в чём не бывало повела разговор о всякой ерунде. Тут-то он и насторожился. Обычно Аня не занималась сплетнями, а теперь из неё водопадом лились подробности чужих жизней. Волнуется, значит.

Он и сам наговорил ерунды, засунув подальше оперу и классическую музыку, о которых так любил говорить. Описал учителей, пожаловался на Ариадну, а потом, будто невзначай, попросил телефон Тамары. Аня прислала номер, даже не поинтересовавшись, зачем он ему нужен.

Игорь набрал Тамарин номер и с ходу, даже не поздоровавшись (вот позор-то, запоздало пришло ему в голову), спросил:

— Как понять, любит человек или нет? Я имею в виду сам про себя.

— Если человек любит, то он точно это знает, — ответила Тамара.

— А если он сомневается?

— Если сомневается, значит не любит.

— Спасибо, — сказал он и отключился.

Значит не любит. А если не понимает, знает или сомневается? Игорь хотел позвонить ещё раз, но это выглядело бы совсем глупо. А вопрос, тем не менее, важный. Но в этот момент в комнату вбежала Ариша Сидорова и сообщила, что Герман пропал.

Было решено сначала обыскать территорию гимназии и уже потом сообщать в полицию. Игоря такое положение вещей раздражало. Мало ли что случилось. В такой ситуации каждая минута дорога, а они себя прикрывают. Тем более, что он был первым, на кого накинулись с расспросами.

— Это же твой друг! — утверждала Ольга.

— С тебя пример берёт! — обвиняла Ариадна.

Остальные учителя с большей или меньшей степенью интенсивности взывали к совести Игоря, как будто его совесть могла здесь чем-то помочь. В стороне еле слышно хихикал Кир, и было понятно, что скорее всего без него дело не обошлось.

Кое-как отвязавшись от назойливых расспросов, он вышел на улицу.

— Елисеев, только попробуй уйти! — кричала ему вслед Ариадна.

Сразу захотелось сбежать. Ей назло. Пусть потом побесится. Вот только обещания нужно выполнять.

— Ну, что, — зашипел в ухо Войцеховский, его только не хватало. — Переживаешь за дружка? Не бойся! Он уже наверное вскрылся, если не скулит от страха.

Игорь насторожился. Значит всё-таки Войцеховский. Но без позволения Кира он и рукой не шевелит. Только Кир умный. Ухмыляется да молчит. Это Войцеховский трепло, язык за зубами не держит.

— Где скулит? — как можно более небрежно спросил Игорь.

— В тайной комнате, — Войцеховский захохотал, но потом резко оборвал смех, будто подавился. Понял, что сболтнул лишнего.

Тайной комнатой в гимназии называли чулан в подвальном этаже. В подземелье находились технические помещения и даже несколько классов, которыми почти не пользовались. И зимой и летом в них царил жуткий холод. В самом конце коридора из вечно неработающего туалета вела в небольшую, чуть больше шкафа, каморку незаметная дверь. Эту самую каморку, в которую никто никогда не заглядывал, и прозвали тайной комнатой.

Игорь постоял на улице, размышляя, стоит ли рассказывать о том, что ему стало известно. Гимназию же обыскивали. Неужели не спускались в подвал? И как интересно Киру с Войцеховским удалось справиться с Германом.

— Эй, Паша! — крикнул он. — Войцеховский!

Тишина. Быстро же он сумел убежать. Что же делать? Игорь решил идти один.

Холод в подвале пробирал до костей. Вспомнилась легенда о том, что в этой самой усадьбе проездом в Александровскую слободу останавливался сам Иван Грозный. Факт, не подтверждённый ни одним историческим документом, хотя путь царя и пролегал мимо усадьбы. Ещё более фантастически звучала история о Ваньке-ключнике, замурованном заживо в стенах подвала жестоким Малютой Скуратовым. Другие утверждали, что замуровывал князь Волконский, едва ли не собственноручно. Ванька якобы крутил роман с князевой женой. Игорь рассмеялся. Мало того, что вся история вряд ли когда-нибудь происходила, так и князь в то время здесь жил другой. Впрочем, гимназисты твёрдо верили в дух ключника и в подвал лишний раз предпочитали не спускаться.

Яна рассказывала, что в городе искали библиотеку Ивана Грозного и даже раскопали несколько подземных ходов, но далеко продвинуться не смогли. Потом ходы засыпали, но кто знает, быть может, где-то внизу под вырытым крепостными прудом, лежит та самая библиотека. Сказки сказочные, считал Игорь. Вилами по воде писанные. Но если кому-то хочется в них верить, пусть верят.

Игорь считал подобные убеждения чушью, но сегодня и ему вдруг показалось, что за ним кто-то идёт. Не просто идёт, звенит на ходу ключами. Игорь остановился. Прислушался. Тишина. Неужели показалось? Он облегчённо вздохнул, и в этот момент его схватили за шиворот и со всей силы словно куклу приложили о стену. Раздался треск, и Игорь, решивший было, что раскололась его голова, приготовился умирать. Оказалось, очки.

Огромный пыхтящий великан волоком потащил его по коридору. В голове звенело.

— Лезешь, куда не просят, — зашипел великан.

Игорь узнал голос Демида и всё понял. Ещё один подручный Кира. Исполнитель мелких поручений. Огромный как шкаф и такой же глупый. Учился кое-как, на грани нормы. Кир презирал Демида и часто говорил, что ему не место в гимназии. Видел Демид едва ли не лучше всех. Лучше Германа уж точно.

«Вот и сложился пазл», — промелькнуло в голове Игоря. Надо было закричать, но всё произошло слишком быстро. Демид распахнул дверь и впихнул его в узкое помещение. По всей видимости в тайную комнату.

В замке повернулся ключ. За дверью послышались удаляющиеся шаги.

— Ногу убери! — раздалось рядом.

— Герман! — Игорь сам от себя не ожидал подобной радости.

— Чего тебе? — кажется, Герман плакал.

— Ничего. Просто рад, что ты живой. Ты чего не кричал?

— Я кричал. Только не слышал никто. А потом я заснул.

— Заснул! — усмехнулся Игорь. — Нервы у тебя, я смотрю, крепкие.

— Подумаешь сморило! С кем не бывает, — Герман зашуршал, устраиваясь поудобней, пихнул Игоря в ногу. — Отрастил конечности! Не развернёшься!

— Ты видел, кто тебя сюда притащил? — спросил Игорь.

— А ты?

— Глупый вопрос.

— Твой не умнее.

Игорь попытался выпрямиться, но каморка оказалось такой низкой, что это оказалось невозможно.

— Меня Демид притащил, — сказал он. — Я узнал голос.

— Меня наверное тоже, — вздохнул Герман. — Я и не понял ничего.

— Зачем же ты в подвал потащился?

Герман помолчал, снова вздохнул:

— Меня на слабо взяли. Сказали, что испугаюсь Ключника, потому что я трус. Кир с Пашкой. Они на первом этаже остались, а Демид уже внизу был. Для проверки: дойду я до конца коридора или нет.

— И ты дошёл. Странно только, что они тебя не связали и кляп в рот не сунули. Не заснул бы, сразу бы и нашли, — удивился Игорь.

— Они специально. Они мне нож оставили. Сказали, чтобы воспользовался, если что. А я не стал. Понимаешь? Я ведь не псих! Не псих! Понимаешь? В тот раз нашло что-то, ещё очки твои разбились. Стекло такое острое…

— Прости, — Игорю и в самом деле было жаль. — Ты из-за меня тогда…

— Да не из-за тебя, — возразил Герман. — Точнее не только. Я тогда давно уже ничего не резал. Расчёсывал, да. Иногда. Но не резал. Мне в тот день отец позвонил. Он мне ни разу не звонил, как ушёл. И не приходил никогда. Тут позвонил и спросил, когда у меня день рождения. Забыл. Понимаешь?

— Обидно. Ты из-за этого?

— Не совсем. Хотя обидно конечно. Но я подумал, чего он звонит? Наверное хочет подарок сделать. Ну, и что, что не помнит когда. Главное, что позвонил. Потом оказалось, что он заполнял анкету на работе. Нужны были мои данные. Вот и получилось, что в анкете у него сын есть, а на самом деле вроде и нет. Знаешь, что он мне сказал? Что я сам во всём виноват. Что если бы продолжил лечиться, то уже был бы нормальным. А я что, ненормальный? И я знаю, что невозможно. Все врачи говорили, что если и улучшится зрение, то совсем чуть-чуть. А мне надоело мучиться из-за этих чуть-чуть. Я жить хотел. Просто жить без больниц и операций.

Герман заплакал.

— А потом Кир с пацанами начал ко мне цепляться. Сказал, что я никому не нужен. Я к тебе пошёл, и ты меня послал. Вот и всё. Я и сорвался. Больше не хочу. Понимаешь?

Герман совсем размяк, шмыгал носом и всхлипывал. Голова у Игоря гудела уже не так звонко, но противный холод пробрался до самых внутренностей.

— Ты думаешь только у тебя такой отец? — спросил он, стараясь не стучать зубами. — Мой знаешь, какой?

— Какой? — всхлипнул Герман.

Игорь задумался, пытаясь отыскать в памяти самый гнусный поступок отца. Вот только ничего не находилось. Отвратительный запах? Неумение отстоять своё мнение? Но ведь он всегда защищал детей перед женой. Тихо, бормоча себе под нос, но защищал. Слабость его конечно гадкая вещь, но не настолько, чтобы сравнивать её с предательством отца Германа. Можно ещё про мать вспомнить. Крики, вечная ругань, но при этом отсутствие ненависти, только раздражённость. Кто-то говорил про нелюбовь, про то, что она хуже ненависти. Кто же это говорил? Да нет, ненависть хуже. От нелюбви можно уйти, а ненавидящий не отпустит, пойдёт следом, чтобы растоптать, унизить, сделать больно.

— Какой твой отец? — повторил Герман. — Что он сделал?

Какой? Да вот яблочки притащил с магазина, лень было своих собрать. Тоже вроде не предательство. Остро захотелось позвонить отцу и спросить, почему он так поступил. Неурожай? Тогда зачем врал?

— Ну, что? Вспомнил? — не отставал Герман.

— Вспомнил да не то! У меня же телефон с собой! Если не выронил.

— Очень вовремя! — возмутился Герман. — Звони давай!

Связь в подвале была отвратительной. Игорю пришлось повертеться в узком помещении под возмущённые возгласы Германа, замереть в нелепой позе и только тогда услышать в телефоне гудки. Кое-как он сумел объяснить Ольге, где находится, когда связь окончательно исчезла. Помощь подоспела только через два часа.

— Нормально объяснять надо! — рявкнула Ариадна, но тут же замолчала.

— Что у тебя с лицом, Елисеев? — зашептала она. — Ты как умудрился?

Игорю вдруг стало смешно. Это же его побили. Почему тогда он умудрился?

Дело близилось к зиме. На землю падали первые, ещё неуверенные, снежинки. Аня поёжилась, натянула шарф на нос и неуверенно остановилась на школьном крыльце. Идти домой как всегда не хотелось. Мать ещё не ушла. Сегодня она работает в ночную смену. Замучает разговорами, упрёками и распоряжениями. Если ещё и Шурка проболталась про Игоря, то вообще покоя не будет. Сестра обещала молчать, но кто её знает, вдруг случайно сболтнула.

И чего она тогда притащилась? Говорит, урок отменился. Странно. Всегда после музыкалки к Тамаре шла и сидела у неё до вечера, а в тот раз сразу домой отправилась. О неслучившемся тогда Аня не слишком жалела. Мучила мысль, что Игорь сбежал вовсе не из-за Шурки, а из-за того, что нащупал своими чувствительными пальцами тощие кости. А Шурка всего лишь предлог. Удачно подвернулась. Конечно он не может увидеть её лица, но общупать-то сумел, и сразу понял, что она уродлива. От подобных мыслей хотелось реветь в голос.

С того дня они не виделись, но продолжали общаться по телефону почти каждый вечер. Один раз Игорь прислал ей голосовое. Он пел незатейливую песенку под такой же незатейливый мотивчик. «Так себе, я думаю, — сказал он. — Баловство». Оказалось, он пробует сочинять песни. Вот только Аня не могла быть беспристрастным судьёй. Даже если бы он сфальшивил в каждой ноте, ей бы всё равно его пение показалось самым прекрасным звуком на свете.

Каждый раз Ане хотелось спросить Игоря, как он к ней относится, но каждый раз она не могла произнести ни слова на эту тему. Как легко она призналась ему в любви тогда. Она бы призналась ещё раз и два и тысячу раз. А вот спросить, что он чувствует, боялась. Чего? Быть может, отрицательного ответа. Его слова о том, что ей будет лучше без него, Аня в расчёт не брала. Ведь он же не сказал напрямую, что не любит. Значит, не всё ещё потеряно.

Удивила Тамара, сказавшая, что Игорь очень хороший человек, хотя и слишком (как вы молодёжь говорите?) замороченный и сложносочинённый. Слишком глубоко копает. Максималист к тому же. Если быть музыкантом, то гениальным. Если любить, то раз и на всю жизнь. Вот только отличить гениальность от посредственности и лёгкое увлечение от любви он никак не может. Жизнь, тем временем, проходит мимо. Аня не удивилась осведомлённости Тамары. За несколько лет их знакомства стало понятно, что Тамара знает всё и всех и почти никогда не ошибается. Аня ничего не имела против вечной любви, но как понять, что вечная любовь Игоря это она?

Снег усилился. Аня вернулась в школу. На скамейке у раздевалки сидела Яна, и Аню кольнула в сердце острая зависть. Наверняка Лёшу своего ждёт. Почему у кого-то всё ясно и нормально, и только у неё всё идёт наперекосяк. Говорить с Яной не хотелось. Аня уселась на скамейку напротив. С верхнего этажа раздавалась музыка, и она вспомнила, что сегодня прослушивание. Набирают новый состав хора. Теперь уже не чисто школьного, а городского.

— Даже ты можешь попробовать, — великодушно предложила Ане Ирина Витальевна. Вот только самой Ане это уже не нужно. Забавно вспоминать, что буквально пару лет назад ей до трясучки хотелось попасть в хор, а сейчас мысли о нём оставляют её равнодушной. С Яной наверняка тоже самое. Сидит внизу вместо того, чтобы идти на прослушивание.

— Не хочешь в хор? — вырвалось у Ани.

Яна вздрогнула.

— Нет, — ответила она. — Зачем? Меня всё равно не возьмут.

— С чего ты взяла?

— Я знаю.

Аня не сразу поняла, что та имеет в виду. Только когда вниз сбежала, грохоча по лестнице, зарёванная Маша Коновалова, всё стало ясно. Маша прослушивание не прошла. Это было удивительно. Кто, если не она? С её-то чистым и одновременно мощным голосом. Да Машка стоила всего хора вместе взятого!

— Они сказали, что я очень хорошо пою, но им не подхожу, — Маша плюхнулась на скамейку рядом с Яной. Аня расстроилась. Почему Маша подошла к Яне, а не к ней? «Потому что Яна хорошая, а тебя, Анька, никто не любит!» — пронеслось в её голове.

— Говорят, попробуй одна петь, — продолжала реветь Маша. — А я не хочу одна! Я хочу в хоре!

Яна успокаивающе гладила её по спине, а на Аню вдруг словно снизошло озарение. Ясно, как белый день, что Машу не взяли из-за её вида. Не хотят, чтобы выделялась своими своевольными конечностями и косыми глазами. Аня решительно встала и направилась наверх, в актовый зал, где заседала комиссия.

— Решилась всё-таки? — Ирина Витальевна восседала с краю первого ряда. — Только раздеться надо было. У нас что раздевалки не работают?

Аня проигнорировала её вопрос, подошла ближе, встала прямо перед седовласым мужчиной в классическом костюме и женщиной неопределённого возраста с пучком на макушке.

— Почему вы не взяли Машу Коновалову? — выпалила она, чувствуя, как начинают дрожать кончики пальцев.

— Машу? — непонимающе переспросил мужчина.

Ирина Витальевна зашептала ему на ухо.

— Ах, эту, — мужчина откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Аню. От его взгляда хотелось сбежать. — Она нам не подошла.

— Она плохо поёт?

— Нет, отчего же.

— Это будет городской хор, — прервала его женщина с пучком. — Понимаешь, девочка? Он будет представлять наш город на разных праздниках и мероприятиях. Представь себе, красивые мальчики и девочки в белых блузочках стоят в ряд, красивые, одухотворённые. Разве твоя подружка сможет стоять ровно и одухотворённо?

Подружка? Придумают тоже! Аня усмехнулась.

— Она поёт лучше всех, — повторила она. — Разве это не главное?

— Одно из главных, но не основное.

Аня не верила своим ушам. Хорошо петь для хора недостаточно? Что за чушь!

— Люди приходят отдохнуть, посмотреть на красивую картинку, — пояснила женщина. — Мне жаль твою подругу, но людям может быть неприятно на неё смотреть.

— А Андреа Бочелли слепой, и Рэй Чарльз, — выкрикнула Аня. — И ещё этот… этот… — она попыталась вспомнить фамилию певца, о котором рассказывал Игорь. — Квастхофф! У него кисти рук у плеч и ноги короткие, а он поёт. Да может Маша вообще вторая Кабарье!

— Ты имеешь в виду Монсератт Кабалье? — переспросил мужчина.

— Кабарье! Ну надо же! — женщина засмеялась, а за ней захихикали и остальные.

Аня пулей вылетела из зала.

— Идиоты, — прошипела она сквозь зубы. — Чтоб он провалился ваш хор поганый!

Внизу Яна с Машей сидели в обнимку и негромко пели «Надежда — мой компас земной». Если таким способом Яна хотела успокоить Машу, то ей это удалось. Маша улыбалась.

Аня выскочила на улицу. Снег прекратился, а тот, что успел упасть на землю, растаял без следа будто его и не было. Сесть бы сейчас в поезд и уехать далеко-далеко. Поезда поблизости не оказалось, а вот автобус стоял, приветливо распахнув двери. Аня забралась в салон. У неё не было цели, только путь. Так, кажется, говорят самураи.

Она почти доехала до конечной, когда позвонил Игорь. Спросил, не может ли она прийти. Парк конечно закрыт, но есть замечательная дыра в заборе, где он и будет её ждать. Если она конечно хочет.

— Дурдом, — вырвалось у Ани, когда она пробиралась к забору гимназии. — Зачем было парк закрывать?

— Не ругайся! — Игорь уже ждал её на той стороне. — Я бы сам пришёл, но я обещал не сбегать. Помнишь?

— Ничего, мне несложно, — слова давались с трудом. — Что-то случилось?

— Случилось. Давно. Помнишь, ты тогда сказала… — он замолчал. — Ты сказала, что я тебе нравлюсь. Ты до сих пор так думаешь?

— Я сказала, что люблю тебя, — поправила Аня. — И я не думаю. Это так и есть. До сих пор.

Они стояли рядом, но как-то странно. Он по одну сторону забора, она по другую. Аня шагнула в дыру. Остановилась рядом с ним, задрала голову. Какой же он всё-таки высокий! И красивый. Невозможно красивый.

— Мне кажется, — произнёс он. — Нет, я уверен, что ты мне тоже очень нравишься. Ты потрясающая, смелая, ты…

Интересно, может ли сердце стучать ещё сильнее? Ане казалось, что нет.

— Я просто хочу, чтобы ты подумала, нужен ли я тебе такой. Я слепой.

— Ерунда, — быстро сказала она. — Я же вижу!

— Вредный…

— Не заметила.

— Даша говорит, что у меня гадский характер.

— Врёт.

— Да все говорят, что я эгоист и одиночка!

— Все врут.

— Послушай, — привёл он самый последний и решающий аргумент. — Я же не смогу тебя защитить, если что.

— Что если что? — переспросила Аня.

— К тебе начнёт кто-то приставать, а я даже в глаз ему дать не смогу. Я даже внешне угрозой не выгляжу. Германа и того защитить не смог, — уже тише добавил Игорь.

— Это всё неправда, — сказала Аня, задыхаясь от волнения. — Ты не эгоист, не вредный, не беззащитный. Ты просто сложносочинённый.

— Это ещё что за зверь? — засмеялся он, но его смех быстро затих. — Ты в самом деле подумай. Хорошо?

— Я подумаю, — ответила она только для того, чтобы его успокоить. Она давным-давно всё решила.

Игорь приобнял её правой рукой, наклонился, намереваясь поцеловать в щёку, но промахнулся. Поцелуй вышел смазанным. Его губы скользнули по уголкам её губ. Вышло даже лучше. Он уже хотел выпрямиться, но Аня не отпустила, сама прикоснулась к его губам своими, робко и совсем по-детски. Поцелуй вышел почти невинным.

— Я подумаю, — прошептала она, отстранилась и побежала. Уже у самой дороги обернулась. Игорь стоял на том же самом месте, приложив ладонь к губам. Ане хотелось верить, что так он хочет как можно дольше сохранить в себе её тепло.

В магазин Аня пришла позже обычного.

— Я уж думала, тебя не будет, — сказала Римма. — Собиралась сама мыть.

— Я бы позвонила, — Аня быстро скинула верхнюю одежду и отправилась в подсобку за ведром и шваброй.

Она мыла полы в книжном уже почти полгода. Специально выбирала место на другом краю города, чтобы не пересекаться со знакомыми. Официально уборщицей числилась Римма, старший продавец. Директору было всё равно, кто убирается в магазине, главное, чтобы было чисто.

— Счастливая сегодня, — заметила Римма. — Прямо светишься вся. Случилось что?

— Ничего, — Ане не хотелось рассказывать. — Просто настроение хорошее.

В магазине было пусто. Только один толстый парень стоял у полок с фантастикой и самым наглым образом читал книгу. В дальнем углу шептались две продавщицы.

— Каждый вечер ходит, — кивнула на парня Римма. — Читает полчаса и уходит. В обед тоже заходит. И тоже на полчаса. Ещё старушка одна бывает. Она по любовным романам. У нас не библиотека конечно. Не положено. — Римма вздохнула. — Но мы не гоним. Грех таких гнать.

Аня взглянула на парня, на его выцветший свитер под тоненькой не по сезону курткой, на чистые, но поношенные кроссовки и мысленно согласилась, что обидеть такого рука не поднимется.

— Не понимаю я, — сказала Римма. — Зачем тебе эта уборка. Деньги очень нужны?

— Не так, чтобы очень, — ответила Аня. — Я их почти не трачу. Просто когда они есть, как-то спокойней себя чувствуешь.

— Интересная позиция.

Когда Аня только начинала работать, она наивно полагала, что может накопить денег на квартиру и уехать подальше от родителей, от вечно пьяного отца и непрекращающихся ссор. Реальность быстро разбила её мечты, но всё-таки иметь хоть какие-то деньги было приятно. Они давали ощущение свободы, очень ограниченной, но такой сладостной.

Карманных денег Ане не выделяли. Мать говорила, что если ей понадобится, она всегда может попросить. На практике получалось так, что крупной суммы было не допроситься, а по каждой мелочи мать требовала отчёта.

Аня бросила взгляд на стеклянную дверь магазина и очень удачно: по ступенькам поднималась Юлька Полякова с подружками. Принесла нелёгкая! Зачем, спрашивается, сюда притащились?

Аня ойкнула, бросила швабру и юркнула в туалет. Через минуту к ней постучалась Римма.

— Подружки твои? — спросила она шёпотом. — Стыдно?

— Одноклассницы. Да ну их! Растреплют потом по всей школе! А вообще да, стыдно немного.

— Стыдно воровать. Ладно, посиди тут немного. Уйдут, я тебе свистну.

Римма постучала в дверь минут двадцать спустя. Аня осторожно вышла в зал и остановилась, поражённая увиденным. За широким панорамным окном густой пеленой падал снег. Такой густой, что не видна была улица и спешащие по ней прохожие.

— Как красиво! — вырвалось у Ани. — Я очень-очень люблю снег. Такой белый и чистый.

Она стояла и смотрела на улицу. Ей казалось, что теперь-то всё будет хорошо.

— Эй, мечтательница, — отвлекла её Римма. — Берись за дело! Через полчаса закрываемся, а у тебя ещё конь не валялся.

— И всё равно всё будет хорошо! — улыбнулась Аня, берясь за швабру. — Просто замечательно!

Даша злилась, а Игорь никак не мог понять причину её недовольства. Он держал слово, из гимназии не высовывался. На выходные приехал лишь раз, когда историк подбросил его на машине. Сама Даша сопровождать его отказывалась, а он и не настаивал. Сегодня Игорь приехал на зимние каникулы, снова с историком, а она опять недовольна.

— Я думала, у вас каникулы начинаются тридцатого, а ты уже двадцать пятого явился. Случилось что? — первым делом спросила она.

— Нет, — ответил Игорь. — Просто многие живут в других городах, им далеко добираться. Вот и решили пораньше всех отпустить.

— Ясно. Я уж было думала, что тебя наказали.

— Даш, да ты о чём вообще? Ты же с Ольгой разговаривала. Она тебе ничего не сказала?

— Сказала, что ты опять впутался непонятно во что, лицо себе расквасил. Сил моих нет!

«Значит, Ольга и Даше не открыла всей правды, — подумал Игорь. — Не захотела выносить сор из избы».

Думать об Ольге было грустно. Раньше Игорь считал её слишком доброй и мягкой, а теперь ему начало казаться, что помимо доброты в ней много инертности и боязни перемен. Может, и за место своё держалась, кто знает. В тот день, когда их с Германом вызволили из подсобки, в учительской произошёл неприятный разговор.

— Как вы там оказались? — первым делом спросила Ольга.

— Решили отдохнуть, зашли внутрь и сами себя снаружи закрыли, — не выдержал Игорь. — Заперли нас.

— Елисеев, язык попридержи! — это уже Ариадна. — Слишком много себе позволяешь.

— Извините, — Игорь понял, что действительно перешёл черту. — Нас заперли. Кир с Войцеховским.

— Очень странно, — удивилась Ольга. — Вряд ли они могли.

— Не сами. Заставили Демида.

Герман вцепился в рукав Игоря и принялся его дёргать. Игорь предпочёл не обращать внимания.

— Демид Парфёнов, — повторил он. — Я узнал его голос.

Герман дёрнул сильнее, а потом вдруг со всей сила пихнул Игоря в бок.

— Зараза, — морщась от боли, процедил сквозь зубы Игорь.

— Что ты сказал? — переспросила Ольга.

— Зараза этот Демид, вот что!

— Елисеев! — гаркнула Ариадна. — Прекращай рожи корчить. Говори по делу.

— Демид Парфёнов, — снова повторил Игорь, отодвигаясь от Германа на безопасное расстояние. — Это он приложил меня головой о стену и затащил в подсобку.

Воцарилась тишина. Игорю казалось, что он слышит, как крутятся шестерёнки в головах Ариадны и Ольги, как решается непростая задача о поиске доказательств и возможности наказания виновных. В голове Ольги наверняка проносится картина, на которой мать Демида приезжает в гимназию и закатывает грандиозный скандал, которого, ах, как хочется избежать. Ведь мать Демида не просто скандальная женщина, готовая весь мир порвать за любимого сыночка, но и депутат местного горсобрания. Не бог весть какая, но всё-таки, должность. Особенно в границах небольшого города.

Нет, скорее всего Демиду ничего не будет, а вот Киру достанется по полной. Не может быть, чтобы учителя не знали о травле. Столько лет, и все в неведении? Никогда не поверишь. Поэтому Игорь почти не удивился, когда услышал от Ольги:

— Ты уверен, что тебя кто-то бил? Может быть, ты споткнулся, упал и ударился головой. Потом тебе показалось, что ты слышал Демида? Как он вообще мог тебя дотащить? Ты высокий.

— А он широкий, — возразил Игорь. — Как шкаф. Это точно был он. Ну, не сами же себя мы заперли?

Ольга вздохнула.

— А ты, Герман, знаешь, кто это был?

— Понятия не имею. Я не слышал ничего. Не знаю.

Игорь замер. Ну, Герман! Неужели ты так боишься этих недоумков? Как же справедливость, желание отомстить в конце-концов? Ты же знаешь, кто это был. Знаешь ведь? Тогда почему молчишь?

— Герман, тебя обижали? В гимназии? Издевались над тобой? — снова Ариадна.

— Нет, не издевались, — в голосе Германа Игорь уловил нотки нетерпения. Ему хочется, чтобы все от него отстали раз и навсегда?

— Всё ясно, — подытожила Ариадна. — Найти того, кто это сделал, мы не можем. Поэтому я считаю, что не нужно раздувать историю. Все живы и относительно здоровы. И слава богу! Думаю, и родным Германа сообщать не стоит. У бабушки же давление. Зачем её волновать лишний раз. Да, Герман?

Должно быть тот кивнул, потому что Ариадна облегчённо выдохнула:

— Но мы конечно же станем пристально следить за дисциплиной, ещё тщательней, чем раньше. Так ведь, Ольга Леонидовна?

— Конечно, — откликнулась та. — Мы не допустим ничего подобного.

— Уже допустили, — не выдержал Игорь.

— Ты, Елисеев, к врачу сходи! Пусть Елена Петровна тебя посмотрит, — приказала Ариадна. — Сам-то можешь идти? Или проводить?

— Я сам, — ответил он. Не хватало ещё идти под ручку с дурно пахнущим серым пятном.

Вечером к нему подошёл Кир и шепнул на ухо, что если Игорь ещё раз распустит свой поганый язык, найдётся добрый человек, который переломает ему все пальцы. С тех пор Игорь молчал. Не столько из-за страха, хотя страшно было до дрожи в коленках, но и из-за того, что любое его слово было бы напрасным. Даже если бы он сумел достать железные доказательства против Кира и его компании, дело бы замяли. А страдать понапрасну никому не хочется.

Вот и Даша ничего не знает. Если бы знала, злилась бы? Или причина в другом?

— Влипнешь в Новый год в свою «Романтику романса» или «Большую оперу» и весь праздник мне испортишь! — выкрикнула она капризным тоном.

Это ещё что за дела? Разве он был замечен? Так-то бывало, но не в новый год же! Каждый раз терпел под оливье передачи с плоскими шутками и дурацкими музыкальными пародиями, над которыми Даша хохотала до слёз. Слушал и слова ей не говорил. «Большую оперу» она сама с ним смотрела. Была у них раньше такая традиция. Каждый выходной, а если не получалось, то в записи. Даша, правда, не очень любила этот конкурс. Может, потому и комментировала без остановки каждое выступление вместо того, чтобы вслушиваться в исполнение.

— Нет, ты посмотри, что на неё надели! — вспомнилось ему Дашино возмущение. — На голове люстра. У меня такая раньше была с хрустальными лепесточками. А этой на голову нахлобучили. Чего ей столько баллов понаставили? Лучше бы мальчика выбрали, который заморского гостя представлял. Хорошенький такой мальчик.

Игорь улыбнулся. Всё-таки хорошо они раньше жили, душевно. Кроме «Большой оперы» смотрели реалити-шоу, в котором выбирали новых звёзд эстрады. Игорю не нравилось, но он уступал. Они всегда друг другу уступали. И было в этих их совместных вечерах у телевизора что-то светлое, доброе и близкое. Куда всё ушло?

— Ну, что ты улыбаешься? — Даша неверно поняла его улыбку. — Смешно тебе?

— Не хочешь со мной Новый год встречать? — понял Игорь. — Ну, давай я поеду домой, в деревню. Проводишь меня?

— То есть раньше ты был самостоятельным, а теперь что? Отвалилась твоя самостоятельность?

Что-то Даша чересчур разнервничалась. Как она не понимает, что это совершенно разные вещи. Одно дело ходить по городу, который успел изучить как свои пять пальцев и совсем другое ехать на электричке и автобусе до места, в котором несколько лет не бывал. К тому же зимой, по колено в снегу.

— Даш, у тебя всё-таки мужчина есть? Ты с ним хочешь праздник отметить? — догадался Игорь.

Она молчала. Значит, так и есть.

— Ну, ты иди к нему, а я и один посижу. Вот ещё ерунда какая! Новый год!

— Только к Вальке не ходи, — попросила Даша.

— Да? А раньше ты меня к ней отправляла, — удивился Игорь.

— Не отправляла я! Просто к слову тогда пришлось, а Валька эта гулящая. Ей парень нынешний фингал под глазом поставил и бросил! Понятно? Нечего с такой водиться!

Нужно было пойти хотя бы из чувства противоречия, но теперь у него была Аня, поэтому он и сказал примирительно:

— Хорошо. Только, знаешь, она не гулящая.

Даша фыркнула. Знаем, мол, таких не гулящих!

Два дня спустя приехал отец. Наверняка Даша ему позвонила.

— Ты, правда, решил приехать домой на праздники? — спросил он Игоря. Голос у него подрагивал от волнения. Неужели ему действительно так важно, чтобы он отмечал Новый год вместе с семьёй?

— Почему нет? — Игорю хотелось ответить как можно более равнодушно.

Ему показалось, что отец обрадовался.

— Знаешь, Гоша, — сказал он. — Я ведь не только из-за этого приехал. Я хотел тебе сделать подарок на день рождения. Но до дня рождения далеко конечно. Поэтому я сегодня. Вот.

И сунул Игорю в руки какие-то бумажки.

— Это билеты, — пояснил отец. — На концерт. Специально для тебя купил. Подумал, тебе интересно будет. Можно было электронные, но я распечатал специально. Потому как электронные дарить? К тому же, память. Я хотел на день рождения, но концерт в январе будет. С Дашей съездите.

За стенкой вздохнула Даша, тяжело и протяжно.

— Ты любишь такое, — продолжал отец. — Этот Абд… Абд… — он взял из рук Игоря билеты. — Абдразаков. С ним всякие звёзды оперные. Я бы сам поехал, но мне скучно будет. Засну на середине, захраплю, тебя опозорю. Лучше, пусть Даша. Я хотел на Бочелли билеты взять, да он к нам не приезжает.

Игорь невольно улыбнулся. Знал бы отец, сколько стоят билеты на концерт Бочелли. Но его внимание тронуло. Защекотало что-то в районе переносицы. Только расплакаться ему не хватало!

— Спасибо, — сказал он совершенно искренне. — Спасибо тебе большое.

Отец полез обниматься, и Игорь, привыкший отстраняться от любых объятий, в этот раз позволил к себе прижаться. От отца как всегда пахло табаком и одеколоном. Даже в носу защипало. Или не в запахе дело?

— Почему ты не привёз мне наших яблок? — неожиданно даже для самого себя спросил Игорь. — Тогда. Зачем покупал в магазине?

Отец отстранился.

— Понимаешь, яблони-то мы срубили. Старые они уже. Две сами от ветра сломались наполовину. Да и остальные умирали уже. Я боялся, что ты расстроишься, если я скажу. Ты же так их любил. А ты, поди ж ты, догадался! Ну, ничего, мы новые посадим. Лучше прежних.

«Я не стану плакать, — подумал Игорь. — Ни за что! Я взрослый человек, а не ребёнок!»

— Пойду перекурю, — сказал отец и вышел из комнаты.

— Надо же, слезу пустил! — бестактно воскликнула Даша. — Сан Палыч, ты чего? Случилось что?

Тут Игоря и прорвало. Он сидел и плакал как маленький. Ему не было жаль старых яблонь, разве что совсем чуть-чуть, и слёзы лились не из-за горя. Так неожиданно важно было осознавать, что есть человек, который о нём думает. Человек, не разделяющий его увлечений, но уважающий их. Тот, кто никогда не станет смеяться, а попытается понять. Можно сколько угодно играть во взрослого, слегка циничного пофигиста, оставаясь при этом в глубине души маленьким мальчиком, жаждущим любви и понимания. А они здесь, совсем рядом, стоит только протянуть руку.

Женщина сама подошла к Яне, представилась Нелли, сказала, что купила квартиру в первом подъезде и предложила помощь.

— Спасибо, не надо, — ответила Яна. За последние несколько лет она так часто произносила эту фразу, что она стала казаться неестественной. Конечно хорошо когда люди хотят помочь, но почему они не думают о том, что их помощь не нужна или даже оскорбительна? Вот и сейчас новая соседка никак не хотела отставать.

— Да я от всей души, — утверждала она. — Не бойтесь! Хотите, провожу вас до дома? Только на камеру снимем. Хорошо? У меня блог.

В этот момент Яна подумала, что быть вежливой конечно правильно, но иногда так хочется уметь посылать. Куда там всех посылают? Теоретически она знала ответ, а вот практически язык бы не повернулся.

— Я амбассадор добра, — не унималась Нелли. — Я творю добро и несу его свет людям.

— Замечательно, — произнесла Яна. — При чём здесь я?

— Ну вы же… — Нелли замялась. — Вы же человек с ограниченными возможностями.

— И что?

— Я хочу вам помочь.

— Чем?

— Проводить домой.

— Спасибо, я и сама дойду.

Разговор принимал неприятный оборот. Нелли стояла буквально вплотную к Яне и дышала на неё мятной жвачкой.

— Ну вы хоть притворитесь?

— Зачем? — Яне хотелось побыстрее избавиться от назойливой собеседницы, но её попробуй обойди!

— Я сниму на телефон типа я вам помогаю. Остальные увидят и тоже станут помогать другим. Это даже не обман, маленькая хитрость.

К счастью, в этот самый момент у Нелли зазвонил телефон, и Яна поторопилась уйти, тем более, что до подъезда оставалось совсем немного. Вечером она поделилась с отцом мыслями о новой соседке.

— Разве можно быть такой назойливой? — говорила она. — Ей говорят «нет», а она не отстаёт! На улицу не выйдешь!

Отец засмеялся. Он обладал удивительным качеством находить весёлое даже в самых неприятных вещах.

— Я тоже её встретил. Представляешь? Говорит мне: «Возьмите хлебушка. Я как раз раздаю». Она подумала, что я не могу купить себе хлебушка. «Не хотите хлебушка, возьмите деньги! Только я вас сниму. Хорошо?» Ну, я руки в ноги и бежать. Мало ли что ещё придумает. Настырная какая!

— Какая-то странная благотворительность получается, — сказала Яна. — Напоказ.

— Хорошо наверное, — задумался отец. — Другие увидят, тоже захотят помогать. Только зачем навязываться?

— Не знаю, неестественно всё это, фальшиво.

В следующие выходные, когда Яна снова шла домой, почти у самого подъезда её перехватил Славик. Вцепился в руку и потащил в кусты. В голове всплыли слова Вити: «Даст вам этот Славик по голове, будете знать!» Но ничего плохого Славик, как выяснилось, не имел в виду. Он спрятал Яну за хилыми кустами возле дома, которые зимой почти ничего не скрывали.

— Пригнись! — прошептал он.

Яна послушалась.

— Что случилось? — также шёпотом спросила она.

— Нелька! Привязалась как банный лист. Я курочку раздаю! Я колбаску раздаю! Денежек вам дать? Буду я за её денежки своей мордой страшной светить! Не дождётся!

— Ты разве страшный? Вроде не стесняешься.

— Нет, что ли! Конечно страшный! Только сейчас меня в городе знают и всё. А то на весь мир прославлюсь. Оно мне надо?

Яна задумалась. Она впервые слышала от Славика такой длинный и связный текст.

— Слушай, — произнесла она, — а ты оказывается не такой уж и глупый. Чего притворялся?

— Того! Знаешь, как бывает, захотят обмануть и начнут всякие сложные схемы строить. Я не дурак, но и не шибко умный. Поверю ещё. А ради дурачка никто заморачиваться не будет. Я сразу-то и пойму, что дело нечисто. К тому же дурачков никто не боится и внимания на них не обращает. Говорят всё подряд, а я слушаю и на ус мотаю. Вот так-то!

Яне стало немного грустно. Что же, выходит, и они с отцом мошенники? И Лёша? Хотя Тамара и сказала как-то, что Славик хитрее, чем все думают. Тамара людей насквозь видит. Яна вздохнула.

— Ну, да! Проверял я вас! — сказал Славик. — На лице же не написано. Извиняюсь. За квартиру спасибо, что помогли. Я бы один никак.

— Может, у тебя и инвалидности никакой нет?

— Почему? Есть. Только она не по мозгам, по другим органам.

Про органы Яна уточнять не стала.

Отец долго смеялся над обманом Славика.

— Вот жук! — повторял он. — Надо же такое придумать!

Нелли встречалась им ещё несколько раз. Выскакивала как чёртик из табакерки, навязывала свою помощь. Дошло до того, что однажды вечером Яна с отцом побоялись открывать дверь. Трезвонил звонок, и Владимир Николаевич на цыпочках подобрался к глазку и увидел на лестничной площадке пушистую ёлку.

— Нелли, — зашептал он. — Ёлку нам принесла.

— Может быть, не она, — засомневалась Яна.

— Кто ещё?

Зазвонил телефон. Яна взяла трубку.

— Вы дома или нет? — раздалось в ней. — Открывайте быстрей! Тяжело держать.

Оказалось, Лёша. Купил на базаре ёлочку, небольшую, но очень пушистую. Яна вдохнула её запах и словно очутилась в лесу.

— Как здорово! — обрадовалась она. — Мы никогда живую ёлку не покупали. Зря, наверное.

Сразу же отыскались в шкафу ёлочные игрушки. Некоторые настолько старые, что Лёша и не подозревал, что такие существуют. Например, большой стеклянный шар, а внутри маленький и яркий. Шишки на прищепках, космонавт в ракете с надписью СССР.

— В детстве мы делали игрушки из ваты и клея, а потом раскрашивали красками — сказал Владимир Николаевич и протянул Лёше небольшого Деда Мороза в синей шубе. Дед Мороз был твёрдым и не похожим на самодельного, тем более из ваты.

— Этот дедушка не намного меня младше, — вздохнул Владимир Николаевич. — Брат мой старший мастерил. Золотые руки. Жалко погиб рано, я совсем маленьким был.

Лёша осторожно повесил игрушку на ветку. Такую память в руки брать страшно, вдруг сломаешь. Следующим из коробки достали Петрушку с гармошкой в руках. Уголок гармошки был отколот.

— Жалко, — вздохнул Лёша. — Этого придётся выбросить.

— Ты что! — возразила Яна. — Нельзя его выкидывать! Подумаешь, откололся кусочек! Он уже давно такой.

Она любовно погладила игрушку.

— Осторожно! — вырвалось у Лёши. — Порежешься!

— Я аккуратно, — Яна повесила Петрушку на ближайшую ветку. — Пусть висит. Он же не виноват, что кусочек откололся.

Дальше на ёлку отправились шишки на прищепках, космонавт в ракете (Юрий Гагарин, назвал его Владимир Николаевич) и много-много шаров из настоящего стекла. Лёша отошёл на пару шагов и невольно залюбовался ёлочкой. Она получилась пёстрой, слегка старомодной, но очень родной и уютной. Лёша вспомнил, как листал накануне соцсеть. Ленту заполняли фото с наряженными ёлками. Каждый хотел похвастаться, доказать, что его ёлка лучше. В основном ёлки наряжали новенькими игрушками в одной цветовой гамме. Они были красивыми, но бездушными. Стоило кому-то выложить фото ёлки в советском стиле, как на него сразу обрушивались комментарии «колхоз», «старьё» и «безвкусица». Как будто «колхоз» означало что-то плохое.

— Совсем забыл! — встрепенулся Владимир Николаевич. — Нужно же повесить на ёлку конфеты! Мы всегда вешаем!

— И пакетики чая, — добавила Яна, а потом, смутившись, объяснила Лёше. — Те, что в цветных саше конечно же.

Лёша совсем не удивился. Что же ещё могут повесить на ёлку завзятые чаеманы?

В дверь снова позвонили. Владимир Николаевич на цыпочках прокрался к двери. Через минуту раздался его удивлённый возглас, и на пороге возникла Тамара.

— Добрый вечер! — сказала она, отряхивая снег с шубы. — Ой, я вам, кажется, намусорила! Вот, дурында, не могла в подъезде отряхнуться!

Владимир Николаевич заверил её, что снег — это ерунда. Вода — она вода и есть. Растает, а потом высохнет. Следа не останется. Было бы из-за чего переживать.

— Ах, дорогой мой, — улыбнулась ему Тамара. — Какой же вы галантный мужчина! Так и тянет влюбиться!

У Владимира Николаевича покраснели уши, и он ответил, что влюбляться не стоит, потому что Тамара конечно прекрасная женщина, но…

— Не любите балерин, даже бывших? — откровенно спросила она.

— Они меня пугают, — признался он. — Я человек простой, искусства не понимаю.

— Поняла. Своей возвышенностью, — Тамара вздохнула. — Что ж, я передумала. Запрещаю себе влюбляться!

Лёше стало смешно. Он сразу заметил, что Тамара шутит, а Владимир Николаевич принял всё всерьёз и смутился.

— Это она так, — шепнул Лёша. — Не всерьёз. Привычка такая.

Тамара тем временем забежала в комнату, пообнималась с Яной, восхитилась ёлкой и сообщила:

— А у вас во дворе движение. Тоже ёлку наряжают. Я слегка подслушала, не специально, нет. Хотели сначала ту дальнюю ёлку спилить и поближе поставить. К счастью, разум возобладал.

— Нелли! — вздохнула Яна.

— Вредительница! — добавил Лёша.

— Да, я же к вам не просто так пришла! — вспоминала Тамара. — Вы где Новый год встречать собираетесь? Здесь?

— Ну, да, — Лёша неуверенно взглянул на Владимира Николаевича.

Они ещё ни о чём не договаривались, но отец с Мариной ещё месяц назад забронировали место на горнолыжном курорте. Отец приглашал и Лёшу, но Марина за его спиной корчила такие страшные рожи, что Лёша решил отказаться. К тому же, не очень-то и хотелось.

— Да здесь, дома, — подтвердил Владимир Николаевич. — Втроём. Больше у нас и нет никого.

Лёша знал, что в деревне живут родственники Яны со стороны мамы, но отношения с ними натянутые, а временами откровенно враждебные.

— Ну, если ничего лучше не придумаете, — Тамара помедлила, словно задумалась. — То у меня к вам просто фееричное предложение. Я ни на чём не настаиваю, но…

Через пять минут все трое готовы были ехать за Тамарой, куда угодно.

Неумолимо приближался Новый год, а праздничного настроения у Вити не появлялось. Он в общем-то всегда был равнодушен к празднику. Разве что в далёком, ещё дошкольном детстве, бурную радость вызывала у него ёлка, Дед Мороз и праздничные салюты.

Мама всё ещё лежала в больнице. Появления маленькой Катюши ждали со дня на день. Отчим ходил по квартире как волк в клетке, нервничая и периодически огрызаясь на Витю. Но трогать не трогал. Пару раз ударил кулаком в стену. На том и успокоился.

Последние месяцы они жили как соседи, почти не разговаривая и ничего друг другу не доказывая. Только раз отчим зашёл в закуток Вити за шкафом, посмотрел на него, лежащего на кровати и сказал словно выплюнул:

— Не вышло ничего из тебя. Как ни старался. Столько сил потрачено, и всё зря.

И первый раз ударил кулаком по стене. Витя удивился своему спокойствию. Он продолжал лежать как лежал, даже не дёрнувшись.

«Полгода, — думал он. — Продержаться полгода, а потом послать тебя куда подальше».

Оставаться дома на праздник Витя не собирался. Отчим последнее настроение испоганит. Поэтому он собрал сумку, рюкзаки с некоторых пор не переносил, и уехал в деревню. Так и сказал:

— В деревню поеду.

Отчим даже не поинтересовался в какую, дом-то он продал.

Снега в деревне нападало меньше, чем ожидалось, но всё равно подобраться к дому было нелегко. Кое-как добравшись до крыльца, Витя взглянул на соседний участок и заметил узкую расчищенную тропинку, ведущую прямо от дома Митрича. Вот хитрец! Даже часть забора у себя убрал, чтоб далеко не ходить и снега много не чистить. Но хитрец ответственный. Следит за домом.

Внутри чисто, как будто бабушка только на минутку во двор выскочила. У печки сложены дрова, растопка. Пыли не видно, по крайней мере на первый взгляд. Витя растопил печь, вскипятил воды, поздно сообразив, что чая в доме нет, как нет и никакой еды. Он и не сообразил ничего купить. Придётся в местный магазинчик топать, а так не хочется.

— Здрасте вам! — как по заказу в дверь протиснулся Митрич. — Гляжу, приехал кто. Дай, думаю, проверю. А это ты. Я за домом слежу, чтоб никто. И это, убираюсь помаленьку, то там, то тут.

Митрич смотрел на Витю выжидательно.

— Спасибо, — сказал тот. Он и правда был благодарен.

— Я хорошо слежу, — не унимался Митрич. — Надо немного…

Витя понял, полез в карман, выудил сотню. У самого денег в обрез, но старик не обиделся.

— Благодарствую, — сказал он. — Это не ради корысти, а заради порядку. Бесплатно от слова «бес», а мы всё-таки люди крещёные.

Поклонился и ушёл. Крещёный! Подумать только! Витя усмехнулся. Копейку и ту вытянет. Хотя прав наверное, не про бесов, а про то, что не обязан он за домом следить. Заплатить бы побольше да у Вити самого в кармане вошь на аркане, с голоду бы не сдохнуть.

Позже он сходил в магазин. Купил хлеба, батон колбасы, пачку чая. Хватит, чтобы совсем коньки не откинуть. Хорошо ещё, что в еде Витя совсем не привередливый. Прошёлся по деревне. Постоял у новых построек у самого леса. Видимо, та самая ферма, про которую говорила Тамара.

Три девчонки разного возраста лепили снеговика. Старшая, ровесница Вити, замерла, посмотрела на него с удивлением.

— Привет! — сказала она. — Ты здесь живёшь?

— Буду жить, — буркнул Витя.

Девчонка ему не понравилась. Чистенькая, вся в белом. Пуховик белый и шапка с помпоном тоже. Нездешняя какая-то.

— Меня Вера зовут, — девчонка сняла варежку и протянула ему руку.

Он что её пожать должен? Серьёзно? Витя спрятал руки в карманах. Вера сделала вид, что не заметила и с улыбкой добавила:

— А это мои сёстры — Надя и Любочка.

Витя присмотрелся. Наде было лет десять, Любочке не больше трёх.

— Вас специально так назвали? — спросил Витя. — Специально рассчитывали?

— Что рассчитывали?

— Ну, это… Вера, Надежда, Любовь. В определённом порядке. А если бы пацан родился? У них вообще братья были у этих, которые святые?

— Не знаю, — пожала плечами Вера. — Может, и были. Но я тебя сейчас и вовсе добью. У нас маму Софией зовут.

— И что? — не понял Витя.

— А то: Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

— А отца их как звали? — не унимался Витя.

— Не знаю. Может, его и не было.

— Ха-ха! Они же святые. Должен был быть отец!

Вера задумалась:

— Интересно. Нужно будет узнать.

Вдалеке Витя заметил высокого широкоплечего мужчину, заросшего бородой. Вера проследила за его взглядом и пояснила:

— Это наш папа.

«Сектанты, — подумал Витя. — Ну, их!»

И поспешил домой, поближе к печке.

Тридцать первого он не выходил на улицу. Только конфет купил. Интернет ловил ужасно, да и телевизор вдруг решил, что поработал и хватит, выдавая вместо изображения чёрный экран, а вместо нормального звука шипение. Он уже подумывал лечь спать и спать до завтра, а лучше до послезавтра, когда дверь распахнулась, и на пороге появилась странная компания: Тамара с патефоном (или как он там называется), Лёша с ёлкой, Владимир Николаевич с большой картонной коробкой, Аня и Яна с объёмными пакетами в руках.

— С Новым годом! — выкрикнула Тамара, поставила патефон на пол и зачем-то взорвала хлопушку.

— Пока с наступающим, — робко добавила Яна.

Вот же зануда! Витя показал ей язык, и только потом понял всю бессмысленность своего действия.

— Если вы, Виктор, имеете иные планы на Новый год, только скажите. Мы сразу уедем, — произнесла Тамара. — Поздравим, подарим подарки и обратно. Сюрпризы должны быть приятными. Я правильно говорю?

Все принялись активно кивать.

— Да нет, зачем же уезжать, — смутился Витя. На самом деле он был рад. Даже носатой зануде и Аньке психованной, а уж Тамаре с Лёшей и подавно.

— Вот и славненько, — Владимир Николаевич опустил на пол коробку и принялся доставать из неё телевизор. — Вот, подарок.

— Мы ещё антенну купили комнатную, — добавила Яна. — На всякий случай.

— Не надо комнатной, — ответил Витя. — У меня хорошо ловит.

Тамара тем временем опустошала пакеты. Чего там только не было: фрукты, овощи, разные нарезки, холодец в металлических плошках.

— Сам делал, — похвалился Владимир Николаевич.

— Овощи все варёные, — объяснила Тамара. — Сейчас возьмёмся дружно и нарежем салатов.

Владимир Николаевич настроил телевизор, звуки фильма наполнили дом. «Ирония судьбы». Что же ещё?

— Здорово, правда? — шепнула Вите Аня. — Можно представить, что мы все одна большая семья. Это наши бабушка и дедушка, а мы все братья и сёстры.

— Какие братья и сёстры? — удивился он. — Лёха с Яной встречаются вообще-то.

— Значит, он твой брат, а Яна моя сестра. Здорово, правда?

— Ты, это, винтики себе в голове подкрути, а то несёшь невесть что, — Витя предпочёл отойти от неё подальше, а то ляпнет ещё чего.

На самом деле он легко мог представить и бабушку с дедушкой, и прочее. Вот только не хотел. Так представишь, и ещё поганей на душе сделается. Пусть лучше так, как есть. Почти посторонние люди.

В дверях снова возник Митрич в обнимку с большой бутылкой, наполненной мутной жидкостью. Тамара бросила на него такой взгляд, что Вите сразу пришла в голову старая шутка «Тамара не ругалась матом, она умела матом смотреть». Митрич извинился и исчез. Через пять минут вернулся уже без бутылки но с порозовевшими щеками. Видно, по пути приложился.

Застолье получилось банальным, но отчего-то банальность в этот раз не вызвала у Вити отторжения. Может, дело в людях, которые рядом? Он даже иначе посмотрел на Яну с Аней. Нормальные же девчонки, когда хотят.

Сразу после полуночи Тамара вытащила всех из дома. Прошлись по улице, созывая деревенских. Созывала конечно Тамара. У остальных не хватило смелости. Оказалось, что с собой гости притащили фейерверки, которые и запустили на ближайшем поле под восторженные крики детей и взрослых. После салюта Тамара утащила Владимира Николаевич в дом к Митричу, потому что «молодёжи надо и без стариков повеселиться».

Витя подумал, что они четверо идиотов. Вместо того, чтобы порадоваться отсутствию контроля, напиться или заняться чем-то, от чего родители в обморок грохнутся, они сидели за столом. Лёша и тот от Яны отодвинулся, стесняется что ли.

— Отец беспокоится, — тихо сказал Лёша. — Ему не нравится, что я несовременный. Недавно отравился, а он так обрадовался. Думал, что я напился. А я эклеров переел. Ему почему-то хочется, чтобы я накосячил, хотя бы немного.

— Отличная тема для разговора, Лёх, — не удержался от сарказма Витя. — Как раз для новогодней ночи. Сеанс психотерапии в действии. Хочешь, пойдём, нажрёмся? У Митрича наверняка заначка припрятана.

«Только без меня, — подумал он. — Плавали-знаем. Сначала хорошо, а потом кладбище пойдёшь громить или чего похуже».

— Нет, спасибо, — Лёшу аж передёрнуло. — Давай, как-нибудь без этого.

— Правильные все, — усмехнулся Витя. — Аж тошно от вас.

— А я б выпила! — бесстрашно заявила Аня.

— Психам не наливают! — грубо заметил Витя. — Совсем с катушек съедешь!

— Да ну вас! — Аня встала, отыскала на телевизоре музыкальный канал, включила погромче и начала танцевать.

— Праздник же! — кричала она. — Давайте веселиться!

Скоро все расслабились и присоединились к ней. Витя даже станцевал с ней пару медляков. Часа в четыре пришла Тамара и объявила, что за неимением места нужно разделиться. Мальчики пойдут ночевать к Митричу, а она с девочками останется здесь. Вите оставалось только удивляться, как умело Тамара руководит людьми, и никто слова против не говорит. Точно ведьма. Стопроцентная.

Ехать домой было страшно. Страшно встречаться с матерью. Что он ей скажет? Что сделает? Обнимет? Поцелует? Так, кажется, нужно делать при встрече. Что ж, если она сама подойдёт, он не станет сопротивляться. Потерпит, не развалится.

Игорь шёл с отцом от вокзала, стараясь запомнить дорогу, но получалось плохо. Отец шёл слишком быстро. Сейчас дойдут до остановки, сядут в автобус. Двадцать минут, и они дома. На остановке ждал сюрприз. Их приехала встретить Юля на собственной машине.

— Кого я вижу! — первым делом воскликнула она. — Блудный сын решил домой вернуться!

— Очень смешно, — произнёс Игоря. — Я тоже очень рад тебя видеть.

— Я и не сомневалась!

Сестра прижалась к нему, обхватила руками. От неё пахло вишней и самую малость зелёным чаем.

Машина завелась не сразу. Юля сказала, что это обычное дело, не стоит переживать. Двадцать лет старушке. Если бы не капризничала, вот тогда можно было начинать тревожиться.

Несмотря на его опасения мать обниматься не стала, что даже обидно.

— А, приехали, — сказала она и отступила на шаг назад, когда Игорь подошёл ближе, ориентируясь на голос. — Заходите быстрей, нечего дом морозить.

Вокруг галдели дети. Игорю показалось, что не меньше двадцати.

— Сколько их? — спросил он у Юли.

— Семеро. И все пацаны: Сашка, Гришка, Пашка, Юрка, Богдан, Демид. Это те, что орут и носятся. Арсений с книжкой сидит. Ему пятнадцать, и на остальных ему плевать. Кого-то мне напоминает.

Запоздало пришла мысль, что надо было купить подарки. Хотя бы конфеты детям. Мать не жаловала подарки на Новый год. Говорила, что это всё ерунда и бесполезные траты. Несмотря на это отец всегда что-то дарил. Вот и Игорю стоило. Он вспомнил, что дома у Даши в верхнем ящике его стола лежит небольшая коробочка с флакончиком духов, миниатюрном и неприлично дорогим. Для Ани. Придётся дарить уже после праздников, а ему так не терпелось узнать её реакцию. Понравится или нет?

Один из мальчишек потянул его за рукав.

— Ты правда не видишь? — спросил он.

— Правда, — ответил Игорь.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем.

— Ой, — кажется мальчишка испугался.

Что Игорь мог вспомнить про тот Новый год? То, что он сидел весь вечер как на иголках, не в силах выдавить из себя связного предложения. Мальчишки постоянно галдели, не умолкая ни на минуту, и он не мог сосредоточиться. Юля взяла удар на себя и трещала без остановки.

Тот самый мальчишка, который спрашивал про его слепоту, намертво прилип к Игорю и постоянно о чём-то спрашивал. Выяснилось, что это Гришка, и он очень хочет «играть на пианине», но мать не разрешает. Игорь что-то отвечал ему, не особенно вникая в вопросы. День всё никак не заканчивался.

— Вот так ростишь детей, ростишь, — внезапно громко сказала мать, и все притихли. — Потом они приезжают и морду воротят. Насидятся в своей Москве, надумают о себе, а потом морда кирпичом. Хоть бы вообще не приезжали!

— Мам, да я разве ворочу, — у Юли даже голос дрогнул.

— Да я не о тебе.

Игорю захотелось встать и уйти. Просто выйти и идти, идти, пока есть силы. Только подальше отсюда.

— Марин, ну, ты чего в самом деле, — забормотал отец. — Праздник же.

— Праздник! — не унималась мать. — А некоторые со скорбными мордами!

Впрочем, она быстро успокоилась и уже через минуту смеялась. Игорь успел отвыкнуть от резких перепадов её настроения, и уже не хотелось ни есть, ни пить.

— Пойдём, подышим, — шепнула Юля, и они вышли на улицу.

— Она всегда такая, со всеми, — сказала сестра. — Не в тебе дело.

— Хотелось бы верить, — Игорь усмехнулся. — Тогда зачем ей дети? Ещё и в таком количестве?

— Знаешь, а я их даже не воспринимаю как братьев, — Юля не стала отвечать на поставленный им вопрос. — Как будто, есть ты и я, а все они чужие. Не совсем конечно, как будто двоюродные или даже троюродные. Ну, ничего, вот закончишь школу, поступишь в свою Гнесинку или куда ты там собрался, будем вместе в Москве жить. Всё не так тоскливо.

— Ещё неизвестно, куда я поступлю, — возразил Игорь.

— Ой, да ладно! Чтобы тебя да не взяли!

— Я, может быть, сам не пойду.

— Приехали, называется! Что случилось-то? — Юля обняла его руку, уткнулась носом в плечо. — Ты же талант, Игорёш, гений.

— Ты мне льстишь. Я всего лишь интерпретатор. Могу воспроизвести то, что сочинили другие, а сам ничего нового создать неспособен.

— Как же я соскучилась по твоим заумным словам! — рассмеялась Юля. — Шутка, если что.

— Понимаешь, во мне нет ничего особенного, — продолжал Игорь. — Я не гений. И вообще, я подумал… я люблю выступать на сцене, петь, играть, слушать звук аплодисментов, но я не хочу провести всю жизнь на сцене, понимаешь? Как бы я ни любил музыку, для меня это слишком тяжело.

— Всё равно не понимаю, — вздохнула Юля. — Ну, ладно, ещё есть время. Подумаешь, осмыслишь. Просто, если не музыка, то что?

Он не стал ей отвечать. Пока не стоит. Если всё получится, тогда она узнает одной из первых, а если нет, то и знать незачем.

Вечером он позвонил Катюше, впервые со дня смерти дедушки. Узнал у отца телефон (они, оказывается, всё это время общались) и набрал номер.

— Слушаю, — раздался в трубке её голос. — Кто это?

Игоря задело, что она не записала его номера. Или просто позабыла?

— С Новым годом, — сказал он.

— Кто это? — снова спросила Катюша.

Игорь выдохнул, постарался успокоить дыхание.

— Это я, Игорь.

— Ой, а я тебя не узнала! Как же здорово, что ты позвонил, — она то ли плакала, то ли смеялась, а может, и то и другое вместе. Он никак не мог понять, что именно звучит в её голосе. — И тебя, тебя с Новым годом!

Игорь так много хотел ей рассказать, но всё смешалось в один большой ком, спуталось, и он не мог произнести ни слова.

— Как ты? Как живёшь? Учишься? — Катюша не умолкала.

На заднем фоне послышались детские голоса, два голоса. Один из них чётко произнёс «мама». Игорь окаменел.

— Ты замужем? — спросил он.

— Да, уже пять лет.

Дедушка умер шесть лет назад.

— Быстро же ты! — не сумел сдержаться Игорь. — Год только вытерпела.

— Игорь, зачем ты так…

— Детей родила, — не унимался он. — А как же дедушка? Его не любила? Я знаю, ты с ним не из-за денег. Тогда зачем?

— Я любила его, любила! — выкрикнула Катюша. — Он был замечательным, самым лучшим на свете человеком! Я бы хотела, чтобы он жил, очень хотела! Но потом я встретила Сашу и его тоже полюбила. Разве это запрещено?

— Разве можно любить два раза? — спросил Игорь.

— А ты думаешь, что любовь это один раз и на всю жизнь?

— Да, — ответил он тихо. — Раз и на всю жизнь. Остальное суррогаты.

Катюша рассмеялась:

— Об этом, дорогой мой, мы поговорим с тобой лет через двадцать или лучше тридцать. Уверена, ты изменишь своё мнение. Но ведь не всем везёт сразу найти ту самую любовь, или нет?

— Значит, надо искать, — упрямо сказал он. — Она обязательно будет.

— Какой же ты всё-таки наивный фаталист. Запомни, через тридцать лет поговорим.

Разговор сворачивал куда-то не туда. Игорь уже и не рад был, что позвонил.

— Извини, мне бежать надо, — выпалил он. — Некогда. С Новым годом тебя!

— И тебя тоже.

— Дурак ты, Елисеев, — сказал он сам себе. — Не можешь поговорить с человеком так, чтобы не обидеть.

— Я невольно оказался свидетелем твоего разговора, — раздалось рядом. — И думаю, что нужно быть проще.

Это ещё кто?

— Я Арсений. Только Арсений и никак иначе, — сказал парень и зачем-то сунул свою ладонь в руку Игоря. Игорь растерянно её пожал. — Я выработал собственную теорию, теорию пофигизма. На всё в жизни мне глубоко пофиг. Абсолютно на всё. Есть конечно исключения, очень важные и глобальные вещи, но по мелочам я не парюсь и тебе не советую. Всё в мире тлен. Потому как, если относится ко всему серьёзно, то в нашей семье можно колпаком поплыть. А мне ещё дорог мой разум.

Игорь опешил. Что ещё за доморощенный философ явился? И что можно ответить на его речь? Арсению ответ не требовался. Он просто развернулся и ушёл.

— Ты серьёзно считаешь, что он похож на меня? — спросил позднее у сестры Игорь.

— Так точно! — подтвердила Юля.

— Другой бы обиделся, а мне неохота.

— Пофиг?

— Да ну тебя!

Гриша не давал прохода и на следующий день. Пришлось даже идти с ним в дедушкин дом учить играть «на пианине». Гриша остался в восторге, хотя выучил всего-то ничего. А когда Игорь начал играть и попросил его в нужных местах по знаку нажимать пару клавиш, Гриша и вовсе впал в экстаз, и попросил Игоря никогда больше не уезжать, чего тот обещать конечно же не мог.

Остальные пятеро братьев, которых он никак не мог различить, как по мановению волшебной палочки, появились рядом и потребовали ещё музыки. Остаток дня Игорь играл по памяти детские песенки, Гриша нажимал на некоторые клавиши, иногда путаясь и забываясь. Дети пели. Игорь сыграл им несколько маршей, спел пару советских песен, но отчего-то не чувствовал никакой усталости. После того как мать загнала всех домой, он ещё сидел и играл всё, что приходило в голову.

— Тебя любят дети, — сказала Юля. — И ты их любишь. По крайней мере не устаёшь от них. А мне и полчаса хватает, чтобы стать выжатым лимоном.

Игорь хотел возразить, но с другой стороны, он ведь никогда близко не общался с маленькими детьми. Может, и правда он от них не устаёт, а заряжается?

— Были бы они ещё чуть потише, — сказал он, улыбаясь.

Когда Игорь с Юлей уезжали, мальчишки рыдали. Гриша и вовсе устроил истерику.

— Кто же меня будет учить пианине? — вопрошал он.

— Вот поэтому я придерживаюсь пофигизма, — объяснил Арсений. — Здорово нервную систему успокаивает.

Все вокруг твердили, что жизнь — не сказка, что в ней нет справедливости, добра и солнечного света. Всегда нужно бороться, преодолевать и непременно страдать, ведь только в страданиях рождается истинное счастье да и того едва заметные крохи.

В семнадцать лет в несправедливость жизни не веришь и трудностей не замечаешь, по крайней мере непреодолимых. И слушая героя старой советской комедии, вещающего, что жить нужно не для радости, а для совести, с совестью конечно же соглашаешься, но и от радости отказываться не хочешь. Почему интересно не могут сосуществовать эти два понятия? Да и можно ли не радоваться, когда за окном начинается весна, поют птицы, сияет яркое солнце, а рядом с тобой девушка, которую любишь и которая любит тебя.

Так думал Лёша, пребывающий в состоянии, как выразилась Марина, блаженного идиота. Он постоянно улыбался, на уроках витал в облаках, а по выходным мчался к Яне. Счастье переполняло его, рвалось наружу. Он любил всех и всё вокруг и, может быть, именно из-за этого чуть всё не испортил.

Лёша не слишком увлекался соцсетями. Реальный мир манил больше. Ещё одна причина, по которой отец смотрел на него с удивлением. Но всё-таки Лёша в них заходил. Всегда отмечался у Ани, скорее из жалости. У той в друзьях было всего семь человек. Вот и в этот раз она выложила фото с их поездки в деревню. Сбившись в кучку, они стояли на фоне заснеженного поля: Тамара под руку с Владимиром Николаевичем, Аня с вытаращенными глазами, Витя в огромной, не по размеру, куртке и сам Лёша в обнимку с Яной. Чуть в стороне улыбался беззубым ртом Митрич, а на переднем плане торопилась по своим делам большая чёрная собака.

Так себе фото, но Лёша всё равно написал «классно получилось» и поставил «лайк». Сразу после этого в его жизни появилась Ли. Она тоже оставила комментарий в виде подмигивающей озорной девчонки и надписью «супер», а потом написала Лёше в личку с вопросом, не состоит ли он в книжном клубе «Книжные черви».

Лёша не то чтобы состоял. Он заходил в группу, просматривал записи, иногда высказывал своё мнение по книгам, но отзывов не писал и в конкурсах не участвовал. Так и ответил. Ли написала, что это круто, что она сама очень любит книги, а живёт, вот совпадение, недалеко от Лёшиного города. И попросилась в друзья.

Лёша на дружбу согласился, не придавая ей никакого значения. В «Книжных червях» состояли почти одни девчонки, многие были у него в друзьях. Одной больше, одной меньше. В любом случае близко он ни с кем не общался и не стремился к более тесным отношениям.

Через некоторое время Лёша почувствовал, что Ли в его виртуальной жизни стало слишком много. Она отмечала все его комментарии, писала ответ, даже если он не требовался, ходила за ним по пятам по группам, и он стал чувствовать себя неловко. Лёша не мог объяснить, откуда взялось это чувство, ведь ничего такого Ли не делала. Ведь так и поступают интернет-друзья. Разве нет?

Лёша внимательно изучил её страничку, ожидая увидеть фото девушки с азиатской внешностью, но реальные фото в отличие от анимешной аватарки показывали обычную русскую девчонку со светло-русыми волосами и курносым носом. Вся страничка была заполнена аниме и корейскими айдолами. Ни слова о книгах. Странно.

Постепенно он начал понимать, что не так в его новой знакомой. Почти всегда, когда она оставляла комментарий, начинался спор и ругань. Долгие выяснения на пустом месте ни к какому позитивному результату не приводили, а Ли писала пост о злых и завистливых людях, о ретроградном Меркурии и хамстве в сети. Её утешали, грозили обидчикам. Ли успокаивалась. До следующего спора.

Возможно Лёша слишком хорошо думал о людях, но так уж вышло, что откровенного хамства и грубости в сети он почти не встречал, а читая высказывания Ли с каждым разом всё больше убеждался в том, что она сама провоцировала людей на грубость, а если провокация не удавалась, то просто выдумывала обиду. Токсичная атмосфера вокруг неё сгущалась, и Лёша попытался отстраниться.

Ли продолжала ему писать. Он отвечал сухо и по делу, а она совсем не обижалась, хотя в ином случае и с другими людьми, Ли непременно бы разродилась новым обиженным постом.

Где-то в середине апреля она написала Лёше, что у неё неприятности. Она потеряла деньги и теперь не может добраться домой из города. Нужно ехать на автобусе, а теперь придётся идти пешком по трассе несколько километров. А это так страшно, ведь тротуаров там нет. Вдруг её собьёт машина? Если Лёша не занят, не мог бы он одолжить ей денег? Немного, только на проезд. Она здесь, в торговом центре.

Лёша был добрым. Он любил весь белый свет и не выносил, когда женщинам плохо. К тому же он помнил, что случилось с Яной и повторения подобного для другой девушки не хотел. Он мог бы задать множество вопросов: почему она написала именно ему? Для чего ей нужны наличные? Как она умудрилась потерять деньги? Но он не спрашивал. Просто собрался и пошёл в торговый центр.

— Спасибо, — улыбаясь сказала Ли. — Не представляешь, как ты мне помог! Я обязательно тебе их верну.

— Да ладно, ерунда, — отмахнулся Лёша.

Ли бросилась ему на шею.

— Ты такой классный! — выдохнула она ему в ухо. Стало жарко и очень неудобно. Лёша аккуратно отодвинул от себя Ли.

— Извини, — сказала она. — Я просто очень эмоциональная.

Вместе они выпили кофе и распрощались. Лёша предусмотрительно отступил на несколько шагов, но Ли с объятиями больше не лезла. Больше они не виделись.

Лёша и думать о ней забыл, тем более, что она перестала преследовать его в интернете. Словно и не было никакой дружбы. Впрочем, ему было всё равно. Даже полегчало.

Гром грянул спустя две недели. Сначала Яне начала названивать двоюродная сестра и настойчиво предлагала приехать на майские праздники в деревню к родственникам. Лёша знал, что отношения у Яны и Владимира Николаевича с родней, мягко говоря, натянутые. В последние несколько лет они и вовсе не общались.

Под натиском сестры Яна не могла устоять.

— Люди взрослеют, — говорила она. — Вдруг и Лина изменилась.

Владимир Николаевич не горел желанием встречаться с родственниками покойной жены, но отказать дочери не мог.

— Я с вами поеду, — решил Лёша. — В качестве моральной поддержки.

Но незадолго до праздника позвонила тётя и попросила Яну не брать с собой её молодого человека. Лину бросил парень, к которому она ездила в город и для неё сейчас будет очень болезненным видеть чужое счастье. К тому же, Лёша сегодня есть, завтра — нет. Зачем вводить его в семью.

— Она так и сказала «вводить»? — удивился Лёша.

— Да, — подтвердила Яна. — Не надо было тебе рассказывать. Ты расстроился?

— Нет, — ответил он. Лёша не врал. Ему было просто удивительно слышать такие слова. Как будто царская семья в аудиенции отказывает.

Вечером второго мая, когда Яна и её отец уже вернулись из гостей, их пришёл навестить Лёша. Открывший дверь Владимир Николаевич как-то странно на него посмотрел, потом вдруг начал обуваться.

— Пойду свежим воздухом подышу, — сказал он и похлопал Лёшу по плечу. — Вы тут поговорите пока.

Яна сидела в комнате. Лёша потянулся её поцеловать, но она отшатнулась.

— Почему ты не сказал мне, что виделся с Линой? — спросила она.

— Я? С Линой? — опешил Лёша. — Да я её не знаю!

— А она говорит, что ты с ней встречался, а потом бросил.

— Я? — он принялся усиленно думать. Лина? Ли? Может быть…

— У неё русые волосы и нос такой курносый, лицо круглое? — спросил он.

— Похожа.

Лёша выдохнул и рассказал Яне про Ли.

— Неужели ты мне не веришь?

— Верю, — ответила она. — Я хорошо тебя знаю и слишком хорошо знакома с Линой, к сожалению. Но ведь ты мне не сказал о том, что встречался с ней!

— Один раз всего. Я уже и сам забыл.

— Лина показала отцу фото, на котором вы обнимаетесь. Но он тоже хорошо знает Лину, поэтому не поверил.

— Глупость какая, — сказал Лёша. — Неужели она всерьёз думала, что это подействует? Зачем?

— Я не знаю, — вздохнула Яна. — Просто она меня не любит.

— Я много кого не люблю, но не делаю им гадостей, — Лёша задумался.

— Знаешь, — сказала Яна. — Витя всё-таки прав, и мы с тобой тепличные цветочки, жизни не нюхавшие. Ведёмся на сладкие речи.

— Цветочек ты мой, — ласково сказал Лёша. — Незабудочка.

— Незабудки не растут в теплицах.

— Значит, розочка.

— Так свинку в мультике зовут, — сказала Яна.

— Тогда я не знаю, рассмеялся Лёша. — Жасминчик? Пиончик? Сиренька?

Яна тоже засмеялась, и всё вдруг стало так хорошо, как будто и не было никакой Ли.

Пару дней спустя Лёша пришёл к Тамаре и поделился с ней произошедшим. Она задумалась, достала из сумки смартфон:

— Как говорите, её зовут?

Лёша от удивления глаза вытаращил:

— У вас есть смартфон?

— Что такого? Он сейчас у всех есть. Просто я не имею привычки постоянно держать его перед глазами. И, отвечая на ваш, Лёша, немой вопрос, я отвечу: да, в соцсетях я тоже зарегистрирована. Сейчас я кое-что проверю, а вы пока какао пейте с тортиком. «Ленинградский» в этот раз чудо как хорош!

— Ну, вот! — сказала Тамара спустя полчаса и два больших куска торта, которые проглотил Лёша. — Всё ясно с вашей Ли. Она питается чужими эмоциями, отрицательными конечно же и очень любит, когда её жалеют. Вот тут, смотрите, пишет провокационный пост о том, что читает только любовные романы, а классика — это скукота и гадость. В конце обязательный вопрос: а вы любите классику? Конечно же есть те, кто любит и признаётся в этом. Тут то она и цепляется к случайным фразам. Слово за слово. На следующий день она пишет пост, как ей нахамили. Её конечно же жалеют. Ещё она специально пишет комментарии в пику автора поста и потом конечно же остаётся жертвой. Провокатор ваша Ли и больше ничего.

Тамара вздохнула и отложила смартфон:

— Так что, Лёша Бочкин, единственное, что вы можете — это сделать вид, что её не существует. Иначе она всё вывернет в свою сторону, вы же останетесь виноватым, а она получит свою порцию радости и удовлетворения. Поэтому просто забудьте. Это лучший вариант. И ешьте тортик. Тортики всяко лучше грызни в интернете.

Можно было посадить морковь и свёклу. Картошку тоже, вот там на перекопанном на задах поле. Рассадой Витя не озаботился, так что с помидорами он пролетал. К тому же теплицу чинить надо, а в открытом грунте помидоры не слишком хорошо растут. И огурцы. Про огурцы он совсем забыл! Надо посадить побольше. Можно и без рассады. Бабушка никогда с рассадой огурцов не мучилась. Просто втыкала семечки в землю, и они росли. Так же и кабачки, и тыквы. Хотя, зачем ему тыквы? Для красоты только. И так, для интереса.

Витя сидел на крыльце и смотрел на пустые грядки. Слева за забором ковырялся в земле Митрич, по улице бегали дети. Витя думал о том, что если бы кто-то из одноклассников увидел его сейчас, то смеху было бы не избежать, а, может, даже и издевательств. Он словно и сам на себя со стороны посмотрел. Сидит молодой семнадцатилетний пацан на крыльце старого дома. На плечи телогрейка накинута, а в голове мысли об огороде. Дожил!

Витя как-то спросил у Тамары, не считает ли она его ненормальным.

— Что вы понимаете под словом нормальность, Виктор? — вопросом на вопрос ответила она. — Быть как все? Не быть как все?

— А как правильно?

— Правильно быть собой, а мифического «все» и вовсе не существует. Все люди разные, Виктор, и это не зависит ни от возраста, ни от пола или чего-то ещё. Я ненавижу слово «все».

Витя впервые узнал, что Тамара может ненавидеть. Пусть даже и простое слово.

— Удивлены? — спросила она, заметив его реакцию. — Я ведь много чего ненавижу. До глубины души. Ненавижу людскую глупость и ограниченность. Ум, Виктор, он ведь не про то, чтобы знать столицы далёких стран или номера химических элементов. Умный человек умеет рассуждать прежде всего, сопоставлять детали, делать выводы, а выучить факты и попугай может. И злобы людской не выношу, той, которая беспочвенная. Не потому что тебе сделали что-то плохое, а потому что другой чем-то отличается. Впрочем, это всё тоже от глупости происходит.

Витя снова взглянул на огород. Может, и не сажать ничего. Всё равно пока только по выходным выбраться получается. Посохнет всё. На Митрича в этом плане надежды нет. Сколько раз Вите хотелось бросить школу и окончательно переехать в деревню. Девять классов он уже отучился. Можно и в колледж поступать. Или вовсе никуда не идти. А то, что год потерян наплевать.

Только Тамара не давала ему принять окончательное решение. Она не учила, не говорила, как надо, но отчего-то после встречи с ней Витя начинал думать о том, что до конца года осталось всего ничего, и всё бросать глупо. Тамара подкидывала ему работу в виде помощи всё тем же пенсионерам. У него завелись кое-какие деньги, и жизнь начинала казаться вполне выносимой.

Сестра была подарочным ребёнком. Она мало плакала днём и почти не плакала по ночам. Иногда Витя просыпался от тихого плача, больше похожего на всхлипывания или мяуканье маленького котёнка. В такие моменты он лежал прислушиваясь, но ни мама, ни отчим не вставали. Отчим, ясное дело, спал как убитый, а мама кормила Катюшу строго по часам и в другое время по ночам к ней не подходила.

Витя не выдерживал. Поднимался с постели, подходил к сестре.

— Ты чего полуночничаешь? — спрашивал он тихо. — Ночь на дворе.

И аккуратно гладил её сверху вниз по груди и животу. Катюша умолкала, покряхтев ещё немного для порядка, и засыпала. Витя возвращался к себе за шкаф, мысленно повторяя «не привыкай, не привязывайся». Потому что если привяжешься, будет только хуже.

— Здравствуй, Верочка! — Митрич за забором разогнулся, разулыбался, приосанился.

Всё потому что по дороге шла Вера. Старик, а туда же! Впрочем, Вите и самому нравилась эта девушка.

— Здрасьте, Сан Митрич! — звонко ответила она. — И тебе, Витя, привет!

— Тебе тоже! — он смутился. Сидит как дурак в старой телогрейке. Витя зашёл в дом и быстро переоделся. Куртка выглядела приличней, но спина сразу начала мёрзнуть. Тамара бы наверняка сочинила метафору по этому поводу или поучительную историю.

Витя пошёл за Верой, в паре метров позади. Она обернулась:

— Ты чего? Иди рядом! — и остановилась.

— Мне, может, не туда.

— Как хочешь.

Он догнал её у реки. Вера шла вдоль берега и негромко напевала себе под нос. Потом присела, вгляделась в воду. Чего она там увидела? Ещё и палочкой зачем-то водит.

— Что делаешь? — спросил Витя.

— Ничего. Просто так. Думаю.

— Ну, думай, думай!

Он отошёл в сторону, присел на поваленное дерево, украдкой наблюдая за Верой. Ничего такая, симпатичная, родинка на носу смешная. Жалко, что из сектантов.

— Вы староверы что ли? — крикнул он.

— С чего ты взял? — нахмурилась Вера. Подошла, села рядом.

— У отца твоего борода.

— Все с бородами староверы что ли?

— Да нет.

Витя замолчал. Глупый разговор получается.

— Папа бритву забыл, а купить негде. Вот и ходил обросший, — сказала Вера. — Сейчас уже побрился. А вообще, знаешь, мы и правда в одной общине жили.

— Я так и думал, — усмехнулся Витя.

— Да не в секте же! Слушай! Папа занимался бизнесом, что-то там с продажами связано. Я не вникала. Заработал кучу денег, квартиру купил шикарную, машину. Потом ему всё это надоело. Он говорил, что на него город давит, что сил нет постоянно в здании находится, хотелось воли и свободы.

Витя снова усмехнулся. Ясное дело, жиру бесятся. Вера словно и не заметила его усмешки.

— Вот, — продолжала она. — Тогда он познакомился с людьми, которые решили уехать в деревню, жить общиной в единстве с природой. Ну, и уехал. Мы конечно тоже.

— Я же говорю, секта.

— Да не секта! Хотя там все были немного странными. Отец деньги сохранил, но жить мы стали как все натуральным хозяйством. Сами дома строили, огород сажали, ткани и то сами ткали. Потом родители поняли, что такая жизнь не для них. Понимаешь, всё слишком упрощено. Там даже электричеством не пользовались. Папа говорил, что от прогресса нельзя отказываться полностью, что так мы скатываемся до уровня первобытных людей. Ну, вот. И мы уехали.

Витя смотрел на её профиль, на длинные подрагивающие ресницы, на тонкие губы, а потом вдруг неожиданно даже для самого себя резким движением поцеловал её в щёку.

— Ой! — сказала Вера. — Ты чего?

— Ничего. Просто не удержался. Прости.

«Сиди на месте, — твердил он про себя. — Не двигайся». Хотя очень хотелось сбежать. А Вера вдруг повернулась и тоже ткнулась губами в его щёку.

— Один — один, — засмеялась она, вся красная от смущения.

Хорошая такая. Простая. Не выделывается как некоторые. Витя расслабился.

— У твоего отца работа есть? — спросил он. — Не на постоянку, так подработать?

— Полно, — засмеялась Вера. — Только людей трудно набрать. Ты приходи, он тебе всё расскажет.

— Приду, — пообещал Витя, а про себя подумал, что не только из-за работы.

— Если тебе снова что-нибудь захочется, то сначала спроси, — предупредила Вера. — Я сама хрупкая, а рука у меня тяжёлая. Понял?

— Понял, как не понять, — ответил Витя, расплывшись в дурацкой улыбке.

Отец снова запил. Не сильно, но всё чаще он появлялся дома с явственным запахом алкоголя. Мать начинала кричать, впрочем, не так громко, как раньше. Аня уходила из дома. Шурка пожимала плечами, закрывала дверь в комнату и говорила спокойным голосом:

— Делать тебе нечего.

Сейчас ничего особенно страшного и правда не происходило, но Аня хорошо помнила, как было раньше, и возможность повторения её пугала. Она не всегда ходила к Тамаре, чаще бродила по городу. У Тамары могло быть хорошо и спокойно, если бы она не жила в том же подъезде, а уйти хотелось как можно дальше. Аня шла к железнодорожному мосту, поднималась на самый верх, потом звонила Игорю, и он всегда отвечал.

Она часто думала, что он единственный человек, держащий её на этом свете. Тот, ради кого стоит жить. Ужасные мысли, но Аня устала нервничать и бояться, а выхода не видела. Уехать? Куда? Зачем? Иногда казалось, что одной лучше. Неправда. Одной совсем-совсем плохо.

Ещё была Тамара, запасной вариант. Её квартира как место, куда можно прийти в любое время. Но всё же Тамаре невозможно рассказать всё, а вот с Игорем говорилось легко. Когда-то мать учила Аню жизни.

— Мужикам, — говорила она. — Нельзя всё рассказывать. Надо быть хитрой и уметь притворяться.

Аня не понимала. Если человек тебе близок, если ты его любишь, то зачем притворяться? Были конечно совсем интимные подробности, о которых она бы постеснялась ему рассказать, но остальное скрывать не хотелось.

Когда становилось слишком плохо, так, что и не вздохнёшь, а позвонить возможности не было, Аня доставала небольшой флакончик духов и вдыхала сладковатый запах. Игорь подарил духи на Новый год, и теперь они всегда незримо связывали их двоих. На день рождения Аня получила цепочку. Кулон, похожий на лежащую на боку каплю, на самом деле являлся частью знака бесконечности. Вторую половинку Игорь надел себе на шею.

— Там были ещё сердца, — объяснил он. — Но мне они показались банальными.

Юлька Полякова считала кулон уродливым. Аня не спорила, хотя очень хотелось. Но разве Полякова сможет понять весь смысл этого украшения?

Игорю Аня дарила шоколад с перцем. Он обожал подобные лакомства. Часто жевал имбирные конфетки, от которых жгло рот. Аня так и не сумела их распробовать. Над шоколадками ржал Герман. Вроде бы получалось неравноценно: Игорь ей серебро и духи, а она шоколадки. Герман часто вертелся рядом. Иногда Ане даже становилось его жаль. Некрасивый, нелепый, вечно в какой-то старомодной одежде с вытянутыми рукавами. Разве можно злиться на то, что он привязался к Игорю как к единственному человеку, который его не обижал. Но всё-таки Герман иногда бывал слишком назойливым и не понимал или не хотел понять, что его присутствие неуместно.

Мать сразу заметила, что Аня с кем-то встречается. Много не выспрашивала. Только оценивающе повертела в руках кулон, понюхала духи и спросила:

— Твой одноклассник?

— Нет, из другой школы.

— Ясно.

Мать наверняка решила, что из седьмой. Из какой же ещё? Аня внутренне сжалась, ожидая дальнейших расспросов. Но их не было.

— Смотри мне в подоле не принеси, — только и сказала мать.

Она умела одной фразой разрушать всё светлое. Аню передёрнуло. Слова в чём-то правильные, но такие грубые. А ведь у них с Игорем не было ничего большего, чем поцелуи на скамейке недалеко от школы.

— Тебе разве можно уходить? — спрашивала она.

Игорь смеялся:

— Конечно. Я же не в тюрьме. Я ведь обещал не сбегать, а уходить можно.

Он целовал ей руки, и это было волшебно и чарующе. Электрический ток пробирал до самого сердца. Тонкими пальцами нежно проводил по лицу при встречи, стараясь запомнить её черты. Разве можно рассказать об этих встречах так, чтобы не опошлить?

Шурка знала об Игоре. Видела тогда в квартире и сразу всё про него поняла. Шурка вообще выросла понятливой, даже слишком. То, что Аню когда-то называли вундеркиндом и «большой советской энциклопедией», как шутила мать, не значило сейчас ничего. Аня росла и, нет не глупела, приходила в норму, а вот Шурка с каждым годом умнела, рассуждая порой как взрослая девушка, хотя в некоторых вещах оставалась сущим ребёнком. И как всякому ребёнку ей были ужасно интересны подробности свиданий, на которые ходила сестра.

— Вы уже целовались? — выспрашивала она у Ани. — И как? А что ещё делали?

Аня молчала. Не потому что не хотела говорить, не могла. Как выразить свои чувства так, чтобы Шурка поняла. Разве можно о таком рассказать? Это нужно почувствовать.

— Противно наверное, — Шурка скривилась. — Слюни, фу! Ну, что не скажешь? А я тогда расскажу маме, кто он такой и где учится. Получишь тогда!

— За что получу? — внутри у Ани всё сжалось. Она не боялась того, что мать запретит общаться с Игорем. Страшно выслушивать гадости. Про него и так много чего говорили: что грубый, высокомерный, эгоистичный. Аня этого в нём не замечала. Просто никто не пытался рассмотреть его получше, разобраться в его душе, а вот она его разглядела и поняла. Но всё равно каждое обидное слово против него отзывалось в её душе болью.

— Он же слепой, его за ручку водить надо! — сказала Шурка.

— Ага, — съязвила Аня. — И с ложечки кормить и попу подтирать. Шур, ты хоть думай, что говоришь!

— Шур, Шур, надоело! — не выдержала сестра. — Дурацкое имя. Как будто я пацан какой. Вырасту, поменяю!

— На какое?

— Не знаю, — пожала плечами Шурка. — Может, Лиза или Настя. Ты не бойся, — добавила она. — Я не стукачка. Ничего про твоего женишка рассказывать не буду.

— Хочешь — говори! — Ане вдруг стало очень грустно. Сестра выросла совсем не такой, какой она представляла, и общего у них с каждым днём становилось всё меньше.

— Интересно, — сказала как-то Шурка, — почему люди не помнят себя маленькими. Совсем-совсем маленькими? Как лежали в кроватке? Как погремушкой трясли? Я помню только, как на ёлку с тобой ходили в ДК, помнишь? Там ещё такие сосульки длинные висели. Когда это мы ходили?

— Четыре года тебе было, — ответила Аня. — Ты тогда одну сосульку чуть не сгрызла. Хорошо я вовремя заметила.

— А у тебя какое первое воспоминание? — спросила Шурка.

— Не помню. Я особо не запоминаю, что было, — соврала Аня. — Память плохая.

На самом деле она могла точно описать тот вечер. Ей было четыре года, а, может, и пять лет. В большой комнате ссорились родители. Они кричали, стараясь переорать друг друга, как будто, кто громче, тот и прав. Отец рукой разбил стеклянную дверцу шкафа. Текла кровь. Аня сидела в своей комнате и сквозь приоткрытую дверь видела, как двигается по комнате пьяный отец, разбрызгивая вокруг тёмно-красные капли. Слышала, как кричит мать. В руках Аня сжимала куклу. Сжимала так сильно, что от её пластмассового тела рукам становилось больно, но разжать их она не могла. Рядом сидела какая-то женщина, ласково гладила её по спине и говорила, что всё будет хорошо. Аня рыдала в голос и никак не могла успокоиться. Сейчас она не знала, существовала ли та женщина на самом деле или воображение дорисовало её образ, но тогда она казалась реальной. Хотелось верить, что это была Тамара. Почему они не ушли? Аня подозревала, что дело было в том, что им пришлось бы идти мимо криков, разбитого стекла и крови. Мать могла бы втянуть в скандал Аню, как делала много раз. Хватала, прижимала к себе, выставляла перед отцом.

— Не жалко? — кричала она ему. — Дочь родную не жалко?

Потому они с сестрой и выросли разными. Шурка начала свою осознанную жизнь с красивых игрушек и любопытства, а Аня со слёз и жуткого страха.

Кир почти каждый день доставал Игоря, шептал на ухо:

— Ну, что? Ходишь и оглядываешься?

— В нашем положении слово «оглядываться» неуместно, — отвечал Игорь.

— Самый умный, да?

Игорь посылал его подальше. Герман Кира и его прихвостней боялся до смерти. Трясся как осиновый лист, стараясь никак с ними не пересекаться.

— Везёт тебе, — говорил он Игорю. — У тебя нервы стальные, а я скоро совсем чокнусь. Вчера наткнулся в коридоре на Демида, чуть не помер от страха. А это не он, а колонна дурацкая. Вот скажи, зачем нам в коридоре колонны? Толк от них какой? Чтобы потолок не упал?

На самом деле Игорь только выглядел спокойным. В душе он боялся. Не за себя, за Аню. Мало ли что взбредёт в голову этому идиоту Киру. Сколько раз намекал, что в городе у него есть знакомые да и Демид способен на что угодно. Только команду дай. Надо бы поменьше огрызаться, но Кир, как назло, не оставлял в покое.

— Как там твоя? — интересовался он. — Спокойно дышит?

Хотелось заткнуть ему рот, но Игорь держался. Из последних сил. А может, его держало ощущение полёта, которое он испытывал в последнее время. Но где-то внутри обитал и страх, что происходящее всего лишь сон, и однажды он проснётся, а Ани нет. Нет нигде в этом мире, и её образ всего лишь выдумка, фантазия, скрашивающая его дни. Ведь не может человек быть настолько близким и понятным.

В один из дней всё изменилось. На первый взгляд навсегда отдалив Игоря от Ани, но на самом деле произошедшее лишь укрепило его чувства. В тот день он ждал её у моста. Чуть поодаль слышались голоса и громкий смех незнакомых парней, и Игорь уже решил подняться на мост, чтобы Ане не пришлось проходить мимо этой компании, когда она закричала издалека, по своей обычной привычке, «Привет!»

Парни, по всей видимости, приняли её слова на свой счёт и начали беззлобно подшучивать, спрашивая, не хочет ли она пойти с ними. А если нет, то почему? Игорь шагнул вперёд, и в этот момент раздался оглушительный визг тормозов.

— Ты куда полезла! — закричал мужчина, скорее всего водитель, и у Игоря внутри всё оборвалось.

— Аня! — выкрикнул он. — Аня!

Тишина.

— Вот чёрт! — сказал один из парней. — Вызывай скорую.

Едва ли не впервые Игорь ощутил свою беспомощность. Он родился и жил в темноте. Он к ней привык и хотя иногда бывало обидно и больно, старался держаться и не раскисать. Но стоять рядом, не зная, что случилось и не иметь возможности помочь, было невыносимо.

— Мы ничего такого не хотели, — оправдывались парни. — Просто шутили.

— Она сама под колёса рванула, — утверждал водитель. — Хорошо я здесь медленно езжу, потому как эти тут, ну… эти… слепые. Мало ли что.

— Ты-то куда! — оттеснил Игоря врач скорой. — Оставайся. От тебя там толку не будет.

Как не будет? Игорь задохнулся от несправедливости. Разве держать её за руку, чтобы было не так страшно, это не толк?

Аня почти не пострадала. Ушибы и ссадины, лёгкое сотрясение мозга. Уже вечером её отправили домой.

— Я сама во всём виновата, — шептала она по телефону Игорю. — Испугалась пацанов и в сторону рванула. А они нормальные. В больницу приехали, конфет привезли с цветами, извинялись. Но это я виновата.

— Ты ни в чём не виновата, — твёрдо сказал Игорь. — Просто нервы.

— Теперь ты меня бросишь, — еле слышно произнесла Аня. — Потому что психованная, да?

— Ты нормальная, слышишь? Нормальная. И не плачь, пожалуйста. Всё же хорошо.

Игорь злился. Не на парней и даже не на водителя. Аня не рассказывала ему всего, но иногда она срывалась на откровения, и он знал о пьянстве отца, бесконечных ссорах и скандалах. Игорь начинал тихо ненавидеть этих людей, но никогда не показывал своей ненависти, потому что знал: несмотря ни на что Аня любит своих родителей, но, к сожалению, больнее всего человеку делают самые близкие и любимые люди.

На следующее утро он нарушил данное Ольге обещание и пришёл к Ане. Его не пустили. Дверь открыл отец и сразу же вытолкал Игоря на лестничную клетку, прижал к стене, дохнул в лицо перегаром.

— Всё из-за тебя, — прошипел он. — К тебе бегает. Всё ты.

— Толя, Толя! — раздалось рядом. Видимо, его жена. — Толя не трогай его! Он несовершеннолетний. Ещё и инвалид. Толя! Тебя за него посадят!

— Я за дочку порву! Понял? — Анин отец отступил.

— Порвёте? Да? — усмехнулся Игорь. — Может, с себя начнёте? Это же вы, вы её убиваете. Каждый день. Своими ссорами, скандалами, пьянками.

— Ах, ты гад! — не выдержал отец.

Игорь отшатнулся и, споткнувшись на ступеньках, упал на колени.

— Толя! — взвыла мать и втащила мужа в квартиру. Хлопнула дверь.

Игорь, пошатываясь, спустился вниз. Опустился на холодный пол.

— Кажется, у меня дежавю, — раздалось рядом.

Он сразу узнал Тамару.

— Снова в холодном подъезде, — продолжала она. — Встаньте, это неполезно для здоровья. Грязно, к тому же.

— Мне не холодно, — ответил Игорь.

— Какой вы упрямый! — Тамара села рядом, так близко, что почти касалась его плеча.

— Прекратите, — сказал он. — Что за детский сад?

— А мне не холодно, — засмеялась Тамара.

Тогда он поднялся, и она следом.

— Всё наладится, — сказала Тамара. — Вот увидите, Игорь.

— Увижу, да! — усмехнулся он. — Если бы я мог, всё было бы иначе.

— Да, иначе. Но к чему об этом думать? Пойдёмте лучше какао пить! Хотите какао, Игорь?

Меньше всего ему сейчас хотелось какао.

— Я лучше пойду, — ответил он. — Меня будут искать.

Тамара вызвалась его проводить:

— Не подумайте, что я считаю вас немощным или беспомощным, просто мне тоже нужно в ту сторону, а в дороге так чудесно разговаривается!

Говорить с ним она хотела об Ане.

— Всё наладится, — говорила Тамара. — Знаю, банальные слова, но всё же. Это так, лёгкая рябь на поверхности моря, ещё не буря.

— Лёгкая? — усмехнулся Игорь. — Что же тогда вы называете бурей?

Тамара задумалась:

— Знаете, мне бы очень не хотелось, чтобы вы её обижали. Для этого и так существует много людей. Жизнь, Игорь, она ведь как прогулка вдоль пропасти. Все люди, которые встречаются нам на пути, делятся на две группы: одни толкают вниз, другие — протягивают руку. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы оказались из тех, кто толкает. У Ани, поверьте мне, таких людей хватает.

— Зачем же они это делают? — удивился Игорь. — За что её так ненавидят?

— Дело не в ненависти, — Тамара вздохнула. — Я вам вот что расскажу. В балетной школе у нас была огромная конкуренция, каждая хотела стать первой, и для этого использовались все методы, часто очень жестокие. Я не была оригинальна: битое стекло в пуанты, изорванная одежда, слабительное. Впоследствии я научилась мастерски манипулировать людьми, подставлять, обманывать, заставлять делать то, что мне нужно. Думаете, я ненавидела тех, с кем так обращалась? Ничуть. Я просто о них не думала. Мне хотелось добиваться своего, не только в балете, в жизни в целом. И я крутила людьми, строила козни, плела интриги. Я не была злой, просто бесчувственной. Однажды в моей голове что-то щёлкнуло, словно сработал переключатель. Кажется, что внезапно, но этому, я уверена, предшествовала долгая подсознательная работа. В тот день я увидела, как плачет обиженная мной девушка. Я и раньше видела слёзы, но именно эти стали спусковым крючком. Я вдруг осознала, что людям вокруг меня тоже бывает больно, что они полноценные личности, а не статисты и что я вовсе не центр вселенной.

Понимание это пришло ко мне поздно, почти в двадцать лет. Многие люди осознают это с детства, а некоторые так до самой смерти и остаются равнодушными к чужому горю. Они не злые и не жестокие. Просто глупцы, не осознающие чужой боли.

— Кажется, это называют отсутствием эмпатии, — возразил Игорь.

— Называйте, как хотите. Для меня это недоразвитость, а значит, глупость.

Они дошли до моста, до границы миров, как называла его Аня.

— Обещайте, что не сделаете ей больно, — с несвойственным ей жаром сказала Тамара.

— Я не стану её толкать, — ответил Игорь. — Я её спасу.

Только потом, уже находясь в гимназии, он подумал, что его слова прозвучали слишком пафосно, но чертовски верно. Ему хотелось её спасти.

Лёше не очень хотелось идти к Ане. От её родителей у него всегда портилось настроение, даже если они не делали ничего плохого. Но добрый самаритянин внутри него победил, и Лёша, заполнив фруктами авоську, которую он одолжил у Залесских, поднялся на шестой этаж.

Аня развеселилась, увидев торчащие из авоськи бананы.

— Это ещё что за ёжик! — сказала она.

— Похоже, — согласился Лёша и тоже рассмеялся.

— Больным принято носить фрукты, — добавил он. — Вот я и принёс.

— Не такая уж я и больная, — возразила Аня. — Только голова болит немного и кружится. И вот, ссадины.

Она продемонстрировала разбитые коленки. Потом забралась в кровать, накрылась пледом.

— Я лучше полежу, а то, правда, голова кружится.

Лёша подумал, что Аня сильно изменилась. Стала лучше следить за собой, меньше дёргаться. Даже голос стал не таким истерично-крикливым как раньше. Внешне похорошела. Но разве ей об этом скажешь? Ещё обидится за себя прошлую.

— Что-то ты не приходишь свои пельмени лепить, — спросил Лёша.

— Не пельмени, а гёдзе. Но вообще надоело. К тому же у вас там Марина, а у тебя Яна. Ревновать будет.

— Зачем ревновать? — удивился он. — Мы же с тобой просто друзья.

— А так можно, да? — внезапно зло сказала Аня, и Лёша отшатнулся. — Скажешь, и все поверят? Нет, Лёша, никто не поверит. Потому что никто никому не верит. Все вокруг только всякую пургу несут и сплетни, а что на самом деле, не знают. Бесит всё!

— Тебя Игорь обидел?

— Почему сразу он? Он не может.

— Ну, он такой… — Лёша не мог подобрать подходящего слова. — Странный в общем, весь в себе. Такое чувство, что он один умный, а вокруг дураки. Я себя рядом с ним как-то неуютно чувствую.

— Просто ты его плохо знаешь, — вздохнула Аня и перешла на шёпот. — Мать с отцом его не пускают. Мы только по телефону говорим. Лежать здесь скука смертная. Читать не могу, голова болит. От телефона тоже. Телевизора нет. Спать что ли всё время? Раньше у меня на стене ковёр висел. Повернёшься к нему и узоры рассматриваешь, пальцем водишь. Так сразу спокойно становится. Чего его сняли? Без него плохо спится. Бессонница.

Лёша вспомнил, что у Залесских до сих пор висит ковёр, прямо у кровати Владимира Николаевича. И сервант напротив стоит с посудой. И ведь живут.

— Ты тогда мелкой была, — сказал Лёша. — А сейчас тебе эти узоры через два дня бы надоели.

— Наверное, — Аня отвернулась к стене. — Я наверное спать буду. Ты приходи ещё.

И тут же заснула. Вот тебе и бессонница!

Лёша спустился к себе. По коридору нервно вышагивала Марина с телефоном в руках.

— Он не отвечает! — выкрикнула она. — Твой отец мне не отвечает!

Лёша медленно разулся, выдохнул три раза:

— Трубку не берёт?

— Нет! Вне зоны действия. Выключил.

— Там такой район, едешь и иногда связь пропадает, — объяснил Лёша. — Я там был как-то.

— Как-то? — Марина преградила ему путь. — Там совсем глухое место? Друг этот его женатый?

— Марин, да он уже сегодня вечером приедет, не волнуйся.

— Женатый, я спрашиваю? — она не сдавалась.

— Да нет, вроде, — задумался Лёша. — Не волнуйся. Он к нему каждый год несколько раз ездит отдыхать, рыбалка, баня и так воздухом подышать.

— А меня не взял, — всхлипнула Марина. — Воздухом подышать. Мне воздух не нужен, да?

— Он и маму никогда не брал, — ляпнул, не подумав Лёша и, заметив как пошло красными пятнами лицо Марины, поспешил в свою комнату.

Она не оставила его в покое, остановилась в дверном проёме:

— Что же он любимого сыночка с собой не взял? Побрезговал?

— Марин, что ты хочешь?

— Жизни хочу нормальной!

Её лицо не просто покраснело, а приобрело нездоровый пунцовый оттенок.

— Не нервничай, — сказал Лёша, внутренне удивляясь своему спокойствию. — Потерпи немного, я скоро от вас съеду.

Он и в самом деле уже перетаскал половину вещей к Залесским, скорее подсознательно, чем намеренно. Иногда оставался у них ночевать, но спал всё так же в коридоре на неудобном диванчике.

— Пристроился, — зашипела Марина. — Выгодную партию нашёл, с квартиркой.

— Хватит! — не выдержал Лёша. — Иди отсюда!

Вытолкал её из комнаты и закрыл дверь. Где только отец её откопал? Нет, ну где конечно же ясно — в бухгалтерии. Но вот зачем? Мало что ли у них там женщин?

— Да, Саша, — раздалось в коридоре. — Да, мой хороший. Едешь уже? Хорошо. Я тебя люблю. Очень-очень. Что значит мешаю? Тебе? Я же просто… хорошо, не буду. Отвлекаю от дороги? Я же сказала, не буду. Просто… алло? Алло? Саша?

— Ясно. Ты его достала, — сказал Лёша, приоткрыв дверь. — Ну, кому понравится, когда ему каждые пятнадцать минут названивают. Тем более, он за рулём.

— Умный очень? — раздалось в ответ.

Ровно через пятнадцать минут, как по таймеру, он снова услышал тихий голос:

— Хороший мой, едешь?

И уже через пять минут тихий плач.

— Послал тебя? — спросил Лёша.

— Или к чёрту! — Марина повернула к нему заплаканное лицо, и он вдруг ощутил чувство острой жалости. Он не должен был её жалеть, ни за что. Но она стояла, такая помятая, некрасивая, с опухшим от слёз лицом. Лёша не мог выносить женских слёз, никаких. Он отогнал зародившееся внутри чувство, вспомнив, как она держала кота над мусоропроводом. Стало чуть легче.

Когда маме бывало плохо или просто скучно, она звала к себе подруг. Они сидели на кухне пили чай, а иногда что-то и покрепче, ели пирожные и фрукты. Иногда мама сама уходила в гости.

— Пойду проводить сеанс психотерапии, — смеялась она, и Лёша с отцом понимали, что одной из её подруг плохо или просто скучно.

— Ты бы к подруге какой сходила, — предложил Лёша. Марина не поняла доброты его порыва и швырнула в него телефоном.

— К кому мне идти? К кому? — закричала она.

Кажется, при истерике нужно дать пощёчину. Или это крайний метод? В любом случае Лёша не был на него способен. Он просто поднял телефон, пролистал контакты. Очень скудные: любимый, Анна Семёновна, директор, Зинаида Львовна. Сам он значился под словом «сын». Странно и нелепо. Разве она его мать?

Он вспомнил, как однажды Марина пришла с работы злой и раздражённой.

— Эти тётки меня достали! — кричала она. — Всё со своими детьми носятся. Мой сын то, моя дочь это! Единственное достижение в жизни!

Лёша сразу понял, на самом деле Марина завидует. Она ведь всегда стремится показать, что не хуже других. Может, поэтому и записала его сыном, чтобы будто бы случайно продемонстрировать надпись на экране. Других объяснений у Лёши не было.

Он снова почувствовал жалость. Попытался загнать её поглубже, но не получилось.

— Ты какие пирожные любишь, эклеры или корзиночки? Профитроли, может? — спросил Лёша, обуваясь.

— Вина купи! Бутылки две! А лучше три!

— Не куплю, — твёрдо ответил он.

Он её и трезвую с трудом переносил, ещё пьяной не хватало.

— Так какие пирожные?

— Я тебе сказала, что мне надо!

— Ясно. Всего и побольше. Сделаем.

Лёша сбегал в кондитерскую и, решив не мелочиться, купил сразу две коробки с эклерами. На обратном пути его поймала Тамара.

— Что, Лёша Бочкин, сегодня за праздник? — спросила она.

— Скорее наоборот, — грустно заметил он.

— Ясно, — Тамара облокотилась о подоконник. — Отец уехал на рыбалку, а Марина с ума сходит.

— Вы и это знаете?

— Да всё я знаю. И понимаю тоже. Ещё то, что вы, Лёша, слишком жалостливы. Ничего с вашей Мариной не случится. Поймите, иногда просто необходимо видеть пределы собственного сочувствия. Мне бы очень не хотелось, чтобы из вас верёвки вили.

— Я думал, вы всех жалеете, — вздохнул Лёша. — Вам Марину совсем не жалко? Из-за кота? Поэтому её не любите?

— Видите ли, Лёша, Марина не совсем адекватна. Ей бы к специалисту сходить, попринимать лекарства, может, что и наладится. Ваш отец — единственное, что есть у неё в жизни, и она до смерти боится его потерять. Растворение в одном-единственном человеке никогда не приносит ничего хорошего. Должны быть друзья, увлечения, своя жизнь. Я и Аннетт всегда об этом говорю. Не слушает.

Тамара замолчала.

— Что касается любви-нелюбви, то верующие очень любят повторять фразу о том, что осуждать надо не человека, а его грехи. Поверьте, как только ваша Марина совершит что-то хорошее, я первая её похвалю. Так ведь не делает.

— Я думал, вы атеистка, — заметил Лёша.

— Так и есть. Но фраза всё же хорошая.

Хорошая. Кто бы спорил. Только вот как отделить человека от его поступков? Кажется, невозможно. Ведь люди и есть их поступки. Лёша впервые подумал, что Тамара заблуждается.

Следующие два или даже три часа (Лёша потерял счёт времени) они сидели с Мариной на кухне и уничтожали эклеры. И всё это время Марина говорила. О своей жизни, о несчастном детстве, о влюблённости в Лёшиного отца, о неудачном браке и о том, как она ждала-ждала и наконец дождалась любви и счастья, но всё так зыбко, готово разрушиться в один момент.

Зачем? Ну, зачем она это всё говорит? Лёша не понимал. Завтра ей станет стыдно за то, что она вывалила на него подробности своей жизни. Да и он сам не знал, как сможет посмотреть ей в глаза после всех откровений.

— Вы с отцом всё это время встречались? — Лёша наконец сумел вклиниться в её монолог и задал не дающий покоя вопрос.

— Что, Лёш, переживаешь за моральный облик родителя? — усмехнулась Марина. — Не бойся! Ты вырос в честной любящей семье. Мы начали встречаться только в последние пару лет. У твоей мамы уже кто-то был.

Они съели все эклеры, Марина наревелась и ушла спать, не дожидаясь приезда мужа. А Лёша отправился в туалет. Его тошнило. Не стоило всё-таки злоупотреблять сладким.

Там его и обнаружил вернувшийся отец. Вздохнул.

— Опять сладкого наелся? — понимающе спросил он. — Зачем? Ты же знаешь, что у тебя слабая поджелудочная. Нельзя её нагружать.

Лёша впервые слышал, что у него что-то не так с поджелудочной, но спорить не стал. Покорно принял из рук отца стакан с разбавленным в воде лекарством и мужественно выпил половину.

— Ты бы хотел, чтобы я напился? — спросил Лёша, борясь с тошнотой. — Эклеры это же как-то по-женски, да?

— Где ты только таких мыслей набираешься? — спросил отец. — Я думал, сейчас модно вести здоровый образ жизни. Ты знаешь, я и сейчас почти не пью и в молодости был очень примерным мальчиком, ботаником. Ничего, вырос, как видишь, нормальным человеком. Так что гони из головы подобную дурь! И да, я конечно был ботаником, но и спортом занимался, лёгкой атлетикой. И тебе не помешает.

Утром Лёша боялся встречаться с Мариной. Он сел за стол завтракать, не поднимая головы и стараясь побыстрее засунуть в себя бутерброд.

— Сахару? — спросила Марина, пододвигая к нему сахарницу.

Лёша благодарно кивнул и насыпал себе в чай две ложки. Потом отхлебнул и тут же выплюнул. Это же соль!

Марина расхохоталась:

— Снова попался! Легко же тебя обмануть!

В этот момент Лёшу отпустило. Всё по-прежнему. Какое счастье!

Игоря мало что могло вывести из себя. Он спокойно воспринимал любые нападки за исключением совсем уж хамских. Со слепотой своей он тоже почти примирился. Но в последнее время намёки на его состояние стали невыносимы.

Во время аварии он впервые ощутил свою полную беспомощность и вот сейчас, под окном Ани, его снова накрыло это чувство. Игорь стоял во дворе, чтобы Аня могла его видеть во время разговора по телефону. Они уже попрощались, когда к Игорю шагнул незнакомый парень. Встал напротив и принялся дышать куда-то в районе ключицы. Игорь привык, что почти все люди ниже его ростом, но парень стоял слишком близко, дышал слишком громко и молчал.

— Кто вы такой? Что случилось? — спросил Игорь, пятясь за угол. Ему не хотелось, чтобы Аня их видела. Парень внушал смутную тревогу.

— Значит, вот ты какой, — раздалось в ответ. — Я думал, она получше выберет.

— Кто ты такой? — повторил Игорь. Судя по голосу, парень его ровесник.

— Поселягин моя фамилия, знаешь?

— Знаю.

— А, значит рассказала. Видишь ли, мне твоя Анька не нужна. Психованная слишком. Хотя я сначала и думал с ней замутить. Потом думаю, на что сдалась мне эта истеричка? Скандал устроила. Как будто мы её трогали. Сидели же как люди, нет, орать надо.

— Она не истеричка! — не выдержал Игорь.

— Тихо-тихо! — засмеялся Поселягин. — Говорю же, не нужна она мне. Просто решил посмотреть, на кого она меня сменила. Думал, морду ему набить, чтобы не лез, куда не надо. И тут вы меня обломали! Прикинь, я инвалидов не трогаю. Знаешь, если я тебе двину, меня не поймут. Это же всё равно, что ребёнка бить. Не по-человечески. Так что, живите и радуйтесь жизни, сколько сможете!

Игорь услышал удаляющиеся шаги и насмешливую фразу, брошенную напоследок:

— И чего вам не сидится за вашей «линией», чего к нормальным людям лезете как тараканы.

Из-за этого Поселягина Игорь и разнервничался пуще прежнего. Драться тот не хочет! Подумаешь! А если Игорю хочется! Ещё неизвестно, кто кого бы уложил на лопатки! Но где-то в глубине души, очень-очень глубоко, Игорь понимал, что шансов у него против здорового парня нет никаких.

Он всё ещё пребывал в взвинченном состоянии, когда в столовой за ужином к нему за стол уселся Кир со своими прихлебателями. Демид расположился напротив, громко хрюкая и шумно втягивая в себя макароны. Чуть в стороне бормотал Войцеховский. Кир придвинулся к Игорю почти вплотную.

— Получила твоя девка, — зашипел он. — А я говорил, чтобы ты не высовывался.

Игорь прекрасно знал, Кир ничего не делал да и сделать ничего не мог. Все его угрозы относительно Ани беспомощны и нелепы, но как же бесит эта его уверенность в собственной вседозволенности!

— Получила? Да? Это ещё не конец, — не унимался Кир.

Игорь положил руку ему на плечо. Медленно заскользил вверх. Остановился на затылке. Кир замолчал и замер словно каменное изваяние.

— Ты чего? — прошептал он срывающимся голосом. Попытался хихикнуть, — извращенец что ли?

И в этот момент Игорь ударил его головой о стол. Потом ещё раз, и ещё. Ярость была холодной, копившейся годами. Противостоять ей сил уже не хватало. Кир закричал, навалился всем телом на Игоря и столкнул его на пол.

Раздались крики. Множество вопросов зазвучало вокруг.

— Дерутся, — безразличным тоном прокомментировал Демид. — Кир с Елисеевым.

Падая, Игорь думал совсем не о том, о чём следовало. Он заметил, что по счастливой случайности не задел угол соседнего стола и что в очередной раз сломались очки. Уже третьи за год. Очки было жаль.

Он лежал на полу, сверху — Кир. Кир держал руки на его шее, а сверху на лицо Игоря падали тяжёлые тёплые капли крови. Кир просто держал на шее руки.

— Слабак, — засмеялся Игорь. — Ты даже придушить меня не способен.

В этот момент Кира от него оттащили.

— Ты сломал ему нос! — кричала Ариадна. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Игорь сидел в кабинете директора. Рядом вздыхала Ольга, покашливал в углу историк. Были ещё учителя, Игорь никак не мог понять, кто именно.

— Ты меня слушаешь вообще? — не унималась Ариадна. — Что делать будем?

— Я — ничего.

— Бесстыжий!

Она наверняка права, и стыда у него нет. Игорь подумал о том, что жалеет о своём поступке только потому, что не чувствует удовлетворения. Да и драка, честно говоря, самое последнее дело. Если бы жертвой был не Кир, а любой другой человек, Игорь бы извинился за несдержанность. Но Кир! Этот наглый, вечно ухмыляющийся субъект, уверенный в своей полной безнаказанности, не заслуживал извинений.

— У Кирилла больна мама, — тихо сказала Ольга. — Онкология, третья стадия. Она усиленно лечится, но… неужели, тебе не жалко Кирилла?

— Нет, — ответил Игорь. — Не жалко. Мать жалко, его нет. Хорошо получается, у Кира мать больна, у Демида — депутатша. А у меня отец тракторист. Так что я и виноват, да?

— Не передёргивай! — снова Ариадна. — Ты же его просто так ударил, на пустом месте.

То, что место было не пустое, Игорь спорить не стал. Не пустое. Давно заполненное издевательствами, ехидными смешками и подстрекательством, которых будто бы никто и не замечал. Не стоило его трогать, но рука сама потянулась. Зря, конечно.

Приехал отец. Долго говорил о чём-то наедине с директором. Точнее говорила Ольга, отца почти не было слышно. В конце-концов Игоря решили отправить на семейное обучение.

— Один год, — сказала Ольга. — Слышишь, Игорь? Всего один. Ты умный мальчик, сумеешь подготовиться и сдать экзамены.

— Вы меня выгоняете? — спросил он, горько усмехнувшись. — А Кирилл с Демидом, значит, остаются.

В ответ Ольга только вздохнула. Историк оказался разговорчивей. Он сам пришёл поговорить с Игорем, когда узнал, что тот уезжает.

— Не обижайся на Ольгу Леонидовну, — попросил он. — Она тебя не выгоняет, а спасает. Тебе же за тот нос все пальцы переломают.

— Вы так спокойно об этом говорите? — Игоря удивило не только спокойствие Андрея Владимировича, но и его осведомлённость об угрозах.

— А что ты прикажешь делать? Кричать и суетится? Посыпать голову пеплом и рвать на себе волосы? Матери Кирилла ничего расскажут, будь спокоен. Она серьёзно больна. Не надо её добивать. Да и сор из избы выносить незачем. Приедет проверка, перевернут всю школу с ног на голову…

— Откопают что-нибудь незаконное? — неожиданно понял Игорь.

— Ну, как незаконное, — историк, волнуясь, забарабанил пальцами по стене. — Видишь ли, ничего идеального не существует, и если задаться целью, то можно откопать что угодно. Пойми, у нас одна из лучших школ в стране. Да и в принципе таких школ немного. Зачем всё портить?

— Как же Герман? Другие? Есть же и другие, те, над кем издеваются. Они, что ничего не значат? — Игорь был поражён цинизмом человека, которого он всегда уважал.

— Да пойми же ты! — вскричал Андрей Владимирович. — Это всегда было, есть и будет. Во все времена. Закон общества, если хочешь. Всегда есть жертвы, мучители и сторонние наблюдатели. Нам этого не изменить, как бы ни хотелось.

Игорь задумался. Они постояли в тишине несколько минут, и когда историк схватил его за руку, намереваясь пожать её на прощание, Игорь ловко вывернулся и сказал:

— Когда-то давно люди умирали от полиомиелита. Или становились калеками. Можно было сказать, что это закон жизни, естественный отбор, с которым ничего не поделаешь. Но люди изобрели лекарство, и теперь этой болезни почти нет. И чёрной оспы нет. Просто люди не хотели с ними мириться. Почему же мы миримся с вещами не менее болезненными?

— Это совсем другое, — раздражённо ответил историк. — При чём здесь болезни?

— Я так и знал, что вы так ответите, — усмехнулся Игорь. — Большинство людей ужасно предсказуемы.

Отец не ругал Игоря. Сказал только, что мать расстроилась, во что Игорь не поверил.

— Может, и правильно ты ему двинул, — принялся успокаивать отец. — Человечишко-то он гадкий? Есть такие, которые только силу понимают. Дашь разок — сразу как шёлковые. Только бить надо слегка, чтобы не покалечить. Но это крайний случай, конечно, лучше без этого. К нам поедешь или к Даше?

Игорь подумал о братьях и производимом ими шуме и ответил:

— К Даше.

Тётя охала за всех разом, плакала и переживала. Уничтожила весь запас валерьянки, а потом развела бурную деятельность. Купила по объявлению старое, жутко расстроенное пианино, наняла настройщика и буквально вырвала у Игоря обещание, что он станет заниматься не только школьными уроками, но и музыкой.

— Ты же должен поступить в музыкальное училище! — провозгласила Даша.

Слово «должен» неприятно отозвалось внутри, но что ещё ему оставалось? Только согласиться.

Солнце было настолько ярким, что жгло веки. Лёша зевнул, потянулся и едва не свалился в воду. От реки его оттащил Витя.

— Ну, ты даёшь! — засмеялся он. — Лежал себе спокойно, загорал, а потом как пополз. Турция что ли приснилась? Чего не поехал?

Лёша быстро заморгал, приходя в себя. Деревня. Речка. Витя скалится. Яна в стороне под зонтиком. Только ноги и видно. Рядом Аня с недовольным видом ковыряет себе пятку. Занозу, что ли, посадила?

— Турция, Турция, — ответил Лёша. — Нас и здесь неплохо кормят.

А про себя подумал, что две недели рядом с Мариной он бы не выдержал. Хотя это и не главное. Необязательно же, в самом деле, подле неё тереться. Главное, что взять в ту поездку Яну он не мог по разным причинам, а ехать без неё он не хотел.

Август уже перевалил за свою половину, но солнце совсем не хотело сдаваться и жарило как в июле.

— Ты чего там куксишься? — крикнул Витя Ане. — Лимон сожрала? Надо было этого твоего позвать, сразу бы повеселела.

— Его зовут Игорь, — чётко произнесла Аня, оторвавшись наконец от своей пятки. — И он к себе в деревню поехал.

— Ну и хорошо, а то Лёха позеленел бы от ревности да и ты тоже.

— От какой ещё ревности, — фыркнул Лёша. — Просто мне с ним неудобно общаться. Он какой-то, ну, не знаю, странный.

— Главное Аньке с ним удобно. Правда? — крикнул Витя.

— Язык у тебя без костей, — ответила она. — Тебя ещё за него не били?

Витя помрачнел. Не знать бы ей, как бывает, когда бьют по-настоящему.

— Вот ты, Лёха, на филфак пошёл, а слов подобрать не можешь. Странный. Что это вообще?

— Своеобразный, непонятный, чудной, — ответил Лёша.

— Нехорошо обсуждать человека за его спиной, — сказала Яна.

— Нехорошо, так нехорошо, — согласился Витя. — Не будем. Лежите, вон, пузо грейте! А то скоро кончится вольная жизнь, разбредётесь по своим институтам.

— Ты и сам разбредёшься, — заметила Аня. — В свой.

— Да я не хотел. Так получилось.

Он и в самом деле собирался поступать в колледж, потому что институт — это долго. Пять лет учи непонятно что, а колледж быстро пролетит, особенно после одиннадцатого класса. На сайт сельскохозяйственного института он попал случайно, вчитался и понял, что хотел бы учиться здесь. Результаты ЕГЭ у Вити были не очень, но и проходной балл оказался не слишком высоким.

Отчим чуть не помер от смеха.

— Ты серьёзно? — кричал он, задыхаясь от хохота. — Ты будешь учиться на агронома?

На самом деле профессия называлась чуть иначе, но спорить не хотелось, поэтому Витя просто кивнул.

— Правду говорят, — продолжал отчим. — Что возможно вывезти человека из деревни, но деревню из него не вытащишь. Думал, сделать из тебя человека, а ты…

— Да пошёл ты! — Вите не хотелось его слушать. Он и зашёл-то только за вещами и если бы мать не спросила о поступлении, он бы ничего и не рассказал.

— Ты как со старшим разговариваешь! — отчим замахнулся на него кулаком, но наткнувшись на суровый бесстрашный взгляд, опустил руку. — Делай, что хочешь, позорище!

Витя поморщился, вспоминая. Ну, его этого отчима! Хоть бы и не видеть его больше!

— Я в следующем году на программиста буду поступать, — вздохнула Яна. — Мне выбирать не приходится. Туда все наши идут.

— Это в нашем педе? — поинтересовалась Аня. — Филиал какого-то другого института? Игорь говорит, что это не учёба, а профанация.

— Вот, — заметил Лёша. — Поэтому он и странный. Разве может быть нормальным человек, употребляющий такие слова?

— Шарашкина контора по-простому, — отозвался Витя.

— Ты не менее странный, — сказал Лёша. — Откуда только берёшь эти фразочки?

— Отсюда, — Витя постучал себе по лбу. — Чего там с вашей шарашкой?

— В неё берут почти всех из гимназии, кто хорошо учится, — ответила Аня. — Только из ста человек хорошо если один будет по профессии работать и что-то в ней соображать. Остальные положат диплом на полочку и забудут.

— Примерно так, — согласилась Яна. — Но нужно же куда-то поступать. В детстве я хотела быть ветеринаром, теперь уже не буду.

— Здорово, — Аня задумалась. — Я бы тоже в ветеринары пошла. Интересно и животным хочется помогать.

— Ты? — захохотал Витя. — Да ты от одной крови в обморок грохнешься или истерику закатишь.

— Не закачу! Мне конечно животных очень жалко, но всё-таки это не люди, с ними проще.

— Слушай, а куда ты поступила? — внезапно спросил Лёша.

Аня увидела, как на неё уставились Лёша с Витей и начала краснеть.

— Никуда я не поступила, — тихо сказала она.

— Совсем? Даже на платное?

— Даже на платное, — соврала она и отвернулась. Ещё зареветь при всех не хватало.

Мать чётко озвучила ей, что на обучение денег нет и не будет, и если Аня не поступит на бюджет, то пойдёт работать. Сразу, потому что нечего на шее сидеть. Пусть работает и копит и если окажется не полной дурой, то в следующем году будет поступать снова. В крайнем случае в колледж пойдёт. Так что светила её в недалёком будущем касса в супермаркете. И ничего больше.

— Ой, смотрите, Вера идёт! — закричала Аня, чтобы уйти от неудобной темы. — Вер, иди к нам!

Вера обернулась, помахала рукой и, покачав головой, прошла мимо.

— Чего это она? — удивилась Аня.

— Понятно чего, — со знанием дела объяснил Лёша. — Влюбилась в Витьку, вот и не подходит.

— Всё-то ты знаешь, — отозвался Витя. — Если бы она в меня втюрилась, то не отлипала бы, а она не подходит.

— А чего ей подходить, ты же с Наташкой встречаешься.

— С Юлькой. Наташка была на прошлой неделе.

— Вот видишь! Ты ей, может, на неделю не нужен.

— А навсегда она мне не нужна, — усмехнулся Витя и тут же замолчал. Потому что в памяти всплыло что-то непонятное, что-то царапающее и не дающее покоя. Родинка на носу, прямо в центре переносицы, маленькая такая и отчего-то тревожащая.

— Жрать охота, — заявил он, отгоняя от себя мысль о родинке. — Домой пойдёмте, обедать пора.

У крыльца в плетёном кресле сидела Тамара. На её коленях корешком вверх лежала раскрытая книга. «Франсуаза Саган. Здравствуй, грусть» — успела прочитать Аня. Неподалёку на низкой скамеечке спал Митрич, оглашая окрестности богатырским храпом.

— Рассказывала Ивану Дмитриевичу о поездке в Париж, — произнесла Тамара. — Но он отчего-то не впечатлился.

— Говорят, что Париж на самом деле довольно грязный и мрачный город, — сказала Яна.

— Ах, Яна, для мрачных людей все места на планете мрачные. Нужно радоваться миру, и тогда он станет радовать тебя, — Тамара запрокинув голову, взглянула на небо. — Смотрите, какая красота вокруг. Стоит ли печалиться.

Аня посмотрела на Яну, но та, кажется, не обиделась на высказывание Тамары.

— Девушка, вы мне неправильно яблоки пробили! Девушка! — женщина у кассы перешла на визг, практически на ультразвук. — Это сезонные! Сезонные, а не гольден!

— Раз, два, три, — тихо произнесла Аня и, выдохнув, нажала на кнопку вызова управляющей. Изобразила подобие улыбки:

— Сейчас придёт директор, и мы всё исправим.

— А мы, значит, ждать должны? — выкрикнули из очереди. Люди недовольно загудели.

— Да идите вы! — пробормотала себе под нос Аня, но подошедшая управляющая Людмила всё равно услышала.

— Иди проветрись, — сказала она. — И успокойся. Нечего тут скандалы устраивать.

Аня пулей вылетела на улицу.

— Нет, — говорила она позднее курившей рядом коллеге. — Я всё понимаю, но зачем сразу орать? Я ошиблась, она поправила, я исправила и извинилась. Тихо и спокойно. Орать зачем?

— Забей! — ответила Ира. — Знаешь, сколько придурков я перевидала? Есть такие, которые всегда орут. Надо пар выпустить, а мы под раздачу попадаем. Ну, и нормальные есть конечно, но лучше всё-таки не ошибаться.

— Так бывает? — усмехнулась Аня. — Чтобы не ошибаться?

Она работала в магазине уже почти три месяца, и работа уже встала ей поперёк горла. Аня уже всерьёз подумывала о том, чтобы опять пойти мыть полы, но платили там до обидного мало. А на заводе если и требовались люди без образования, то исключительно мужчины.

— Не расслабляйся! — говорила мать. — Тебе ещё в следующем году поступать.

Поступить нужно обязательно. Можно будет проститься с ненавистным магазином и снова немного повисеть у родителей на шее до получения диплома, а если и подрабатывать, то исключительно по собственному желанию.

Про висение на шее любила говорить мать. Отец ей беззвучно поддакивал. В общем Аня с ними соглашалась, но её смущала формулировка. Мать всегда умудрялась облекать правильные мысли в грубые выражение.

— Смотри, в подоле не принеси! — часто повторяла она в последнее время.

Аню от этих слов буквально выворачивало. Каждый раз при малейшем намёке на Игоря возникал этот злосчастный подол. Ей не запрещали встречаться с ним, но и не одобряли её выбора.

— У вас недоотношения, — говорил отец.

Игорь жил у тёти в другом городе. Электрички ходили редко, но всё равно каждую неделю они ездили друг к другу и каждый вечер вели долгие телефонные разговоры.

Однажды Аня решила устроить ему сюрприз, села в электричку, но уже на полпути не выдержала и позвонила. Оказалось, Игорь тоже к ней ехал. Они вышли на незнакомой станции, спустились по щербатым ступенькам и очутились в разноцветном частном секторе. Крыши домов радовали самыми разными, порой неожиданными цветами, и у Ани перехватило дыхание от пёстрой, но такой милой красоты.

Они прошли по улице, миновали частный сектор и вышли к самым обычным пятиэтажкам, серым и унылым. За ними обнаружилось настоящее чудо — большой парк с мощёными дорожками, лавочками и беседками. Вдалеке виднелся небольшой прудик. С тех пор они всегда ехали друг другу навстречу, выходили на этой станции и шли в парк. Именно здесь в один из дней Игорь признался ей, что не хочет поступать в музыкальное училище.

— Но это же была твоя мечта! — не выдержала Аня. — Выходит, ты изменил своей мечте.

— Я просто изменил мечту, — улыбнулся он и принялся рассказывать о своём учителе информатики, который был тотально слепым. Потом сказал, что читал в интернете про одного сельского учителя, преподающего историю, который тоже ничего не видел.

— Я тоже хочу быть учителем истории, — сказал Игорь. — Тифлопедагогом или даже самым обычным. Сначала я считал, что это невозможно, но потом узнал истории людей, которые получили эту профессию и подумал: если у них получилось, почему у меня не получится?

— Как же музыка?

— Музыка никуда не денется. Я же не запрещаю себе играть и петь. Просто я понял, что ничего гениального во мне нет. Я могу играть чужое, но неспособен сочинить своё. Пою я средне. Все твердили о моей гениальности, но её нет. Просто никто не мог поверить, что маленький слепой мальчик способен играть на фортепиано. Будь я самым обычным, ничего такого обо мне бы и не говорили.

Сейчас Аня шла домой с работы и вспоминала его слова о том, что желание преподавать давно зрело в его душе, но он не осмеливался даже мечтать о том, чтобы стать учителем. Примеры других людей с теми самыми проблемами и сложностями подтолкнули Игоря к решению попробовать поступить в пединститут и заняться историей, которую он всегда любил.

Ане хотелось верить, что у него всё получится, но всё же она боялась, что его не примут, засмеют или, что ещё хуже, припечатают жёстким выражением «ты не сможешь». Сама она о будущей учёбе старалась не думать. На вопросы матери отвечала «Да, конечно», но внутренняя апатия шептала, что не стоит и пробовать, что на иняз она точно не поступит. А куда ещё идти? Лучше не пытаться, не дёргаться, жить серой скучной жизнью и ждать. Чего ждать? Чего-то.

Иногда она всё-таки брала себя в руки и говорила себе, что поступить необходимо, что это индульгенция от ненавистной работы да и Игорю вряд ли захочется видеть рядом с собой недоучку. Только поступать нужно на самую невостребованную профессию, чтобы наверняка, а там видно будет. Но потом на неё снова наваливалась апатия, и ей ровным счётом ничего не хотелось. Жила Аня только встречами с Игорем и редкими посиделками у Тамары. Больше ничего и не хотелось.

У подъезда стояла машина скорой помощи. Сердце забилось сильнее, как случалось всегда при виде этой машины. Аня всегда очень сильно боялась и врачей, и скорой, и сама не могла объяснить причину своего страха.

На первом этаже, прямо у квартиры Тамары топтался молодой человек в синем костюме, врач или фельдшер. В глазах у Ани потемнело. Она привалилась к стене не в силах пройти дальше и узнать, что случилось.

— Ты здесь живёшь? — врач тряс её за плечо. — Эй! Найди кого-нибудь, надо носилки нести. Слышишь?

Аня вдоль стенки проскользнула мимо него, заглянула в приоткрытую дверь, медленно открыла её и прошла в комнату. Тамара лежала на диване и, кажется, совсем не дышала.

— Да живая, живая! — успокоил врач. — Родственница?

Аня покачала головой, по её щекам потекли слёзы.

— Что делать будем? — снова спросил врач. — Нести надо.

— Я могу.

— Вряд ли, — он с сомнением посмотрел на её тощие руки. — Я тоже не могу. Надо соседей звать. Иди, зови! Мне не открывают.

Врач говорил что-ещё, но Аня ничего не понимала. Её словно окружила плотная дымка, голова слегка кружилась, а в голове билась одна мысль: «только не умирайте». Из оцепенения её вырвали голоса. Резкий и требовательный Лёшиного отца, Александра Сергеевича и слегка визгливый негодующий врача.

— Беритесь с той стороны! — приказывал Лёшин отец. — Ну, же! Аня, забери у него папку и дверь закрой. Ключи вон на крючке висят.

Врач посопротивлялся для приличия, но всё же взялся за носилки, и Тамару вынесли на улицу. Аня сидела на лавочке словно пришибленная, смотрела, как закрываются двери скорой и плакала. Откуда-то появился Лёша, сел рядом. Аня ткнулась лицом в его плечо и заплакала ещё сильнее.

— Ничего страшного, — сказал Лёша. — Скорее всего инсульт. А инсульты сейчас знаешь как лечат? Как будто и не болел. Она, ты представляешь, сама позвонила в скорую. И отцу моему позвонила потом, только сказать ничего не успела. Значит, не так всё страшно.

Сам Лёша думал в этот момент о том, что врать, оказывается, не легко и не приятно, даже если эта ложь во благо. Вернулся отец. Принёс бутылку воды и лекарство в пластиковом стаканчике. Протянул Ане.

— Выпей пока, а я поеду в больницу. Узнаю, что да как.

Как всегда немногословно. Отец редко произносил слов больше, чем того требовала ситуация. Не успел он уехать, как из подъезда вышла Марина.

— Зачем это он поехал? — спросила она с вызовом. — Делать нечего? Чужой человек.

Действительно, зачем? Лёша ожидал теплоты и участия от кого угодно, только не от отца. Стоило ему об этом подумать, как в памяти сами собой возникли воспоминания, почти позабытые и оттого смутные, словно овеянные туманной дымкой.

Совершенно точно было пальто, дорогое и особенно ценное из-за того, что в обычных обстоятельствах отец никогда бы его не купил. Но его только что назначили главным бухгалтером, и мама сказала, что он должен выглядеть соответствующе, а не бегать по морозу в своей короткой дутой курточке. Пальто берегли как зеницу ока, дышать на него можно было через раз, а лучше и вовсе не подходить.

В тот вечер Лёша шёл с отцом по улице. Скорее всего из детского сада. Машины у них ещё не было, а вот пальто было. Лёша помнил снег на нечищеных тротуарах, щиплющий щёки мороз. Ноги то и дело разъезжались, но отец крепко держал его руку.

Где-то в стороне раздавался тонкий то ли плач, то ли скрип. Шедшие впереди люди поворачивали головы, вздыхали, произносили «Какой кошмар! Ужас!», отворачивались и шли дальше.

На снегу лежала собака. Красная кровь на боку, подёргивающиеся лапы. Собака тихо скулила. Отец опустился на корточки, снял шарф и перевязал рану. Потом взял собаку на руки, скомандовал Лёше:

— Держись за карман и не отпускай!

Лёша вцепился в пальто, и они пошли. Ему казалось, что бесконечно долго. Сначала в одно место, очень светлое и тёплое. Отец с кем-то спорил, что-то доказывал. Потом в другое. Там собаку забрали. Лёша помнил, как они сидели в коридоре, и он почти заснул. Домой вернулись позже обычного.

— Саша! — воскликнула мама. — Что с твоим пальто? Его же теперь не отчистишь! И шарф где-то посеял.

— Ерунда, — ответил отец. — Выбрось. Похожу пока в куртке.

Лёша не знал, что стало с той собакой. Он и не вспоминал о ней, а вот сейчас почему-то выплыло из глубин памяти.

Второй случай произошёл лет пять назад. Жвалевского в очередной раз выгнали из дома. Он сидел пьяный на площадке, не в силах подняться. Отец притащил его в их квартиру, уложил спать в коридоре на раскладушке, а на немой мамин вопрос ответил:

— Холодно в подъезде, почки отморозит.

И сидел потом всю ночь на кухне, чтобы мама с Лёшей не волновались из-за неприятного гостя.

— Лучше бы дома остался! — не унималась Марина. — Куда ехать? Там дорога не очень.

Лёша молча протянул ей стаканчик с водой. Марина выпила залпом и только потом спросила:

— Это что?

— Яд, особо концентрированный, — не выдержал Лёша.

— Молодец, моя школа! — Марина засмеялась и уселась рядом.

Лёша взглянул на её лицо. Какая же она всё-таки старая и некрасивая. Шея в складку, пигментные пятна, глубокие морщины на лице. Ещё и противная. Почему отец на ней женился? В голову пришла неожиданная и неприятная мысль: что если отец просто её пожалел, как пожалел ту собаку или Жвалевского. Что если она совсем сходила с ума от одиночества и безответной любви, а он её подобрал? Думать об этом было невыносимо. Легче принять мысль, что отцу больше по душе злые истерички, чем одухотворённые и спокойные женщины, такие как мама.

Отец. Молчаливый, внешне мрачный и на первый взгляд злой. Добиться от него доброго слова почти невозможно, впрочем, он и грубых не произносил. Но если было нужно, он брал и делал. Да и во всех тех ситуациях, когда можно было пройти мимо, и многие проходили, он не мог оставаться в стороне. Лёша вдруг осознал, что всегда недооценивал отца, считая его бесчувственным.

— Нет, ну зачем он поехал? — снова начала Марина.

— Она умрёт, точно умрёт, — причитала с другой стороны Аня.

— Всё будет хорошо, — призвал их к спокойствию Лёша. — Не кричите мне в два уха. Боливар не выдержит двоих.

— Кто? — не поняла Марина.

— Это из книжки, не читала что ли? — зло произнесла Аня.

— Нет, не выдержит, — решил Лёша и допил успокоительное. — И эклеров я столько не съем.

Витя явился на автовокзал ровно в восемь утра и очень удивился, обнаружив там одну Яну.

— Привет, носатая! — не удержался он.

— Вить, тебя в самом деле ещё за твой язык не били? — спокойно поинтересовалась она.

— Ладно, прости. Иногда просто удержаться не могу. Слова вперёд мыслей бегут.

— Надо уметь сдерживаться.

Витя и сам понимал, что надо. Но отчего-то не всегда получалось. Ещё вчера договорились ехать в больницу к Тамаре, но ни Лёша, ни Аня не явились вовремя.

— Где твой-то? — поинтересовался Витя. — Проспал что ли?

— Нет, сейчас придут.

— А, он же с психованной!

— Вить, ты опять?

— Молчу-молчу. Да вон они, тащатся!

Аня на самом деле вела себя спокойно. Прошла уже неделя, и стало ясно, что ничего серьёзного с Тамарой не случилось. Вчетвером они сели в автобус и ехали ещё почти час до окраины районного города, «к чёрту на куличики», как выразился Витя.

Филиал больницы, небольшое двухэтажное здание, сложенное из красного кирпича, всем своим видом показывало, что желает лишь одного: рассыпаться на части.

— Здесь раньше психушка была, — пояснил Витя. — Потом психов стало слишком много, их и переселили в другое место, попросторней.

Документов на входе не проверяли и ни о чём не спрашивали. Даже бахилы не просили надеть. Тамара лежала на втором этаже в восьмиместной палате. Витя решил, что ей ещё повезло. В коридоре он заметил сразу три койки с пациентами.

— Как меня шандарахнуло, а? — воскликнула Тамара, как только они вошли в палату.

— Видимо, сильно, — усмехнулся Витя. — Раз нормальные слова забыли.

— Слова, Виктор, я помню. Только отчего же не похулиганить?

— Хулиганьте осторожней! А то вон у Аньки глаза как блюдца от удивления. Думает, небось, что вы с глузду съехали.

Тамара засмеялась:

— Как же я соскучилась по вашим словечкам, Виктор.

Она сообщила, что никакого инсульта с ней не случилось, а случился приступ болезни, название которой она не расскажет, потому что это совсем неважно да и, честно говоря, официальное название столь скучно и непонятно, что и запоминать его не стоит.

— Правда в голове моей что-то всё-таки сдвинулось, — грустно улыбаясь добавила Тамара. — Шумит и кружится.

Она казалось Вите маленькой и беспомощной без своего обычного макияжа с коротким ёжиком седых волос.

«Всё-таки парик», — пронеслось в его голове.

Витя ушёл первым. Всё-таки неудобно стоять толпой в тесной палате, мешать другим пациентам. Да и о чём говорить? Это Лёша с Яной говорливые. У Аньки вообще рот не закрывается. А он вечно ляпнет что-то грубое. Зачем? Слова ведь только по форме такие, а смысла негативного он в них и не вкладывает никогда. Права Яна, надо учиться следить за языком пока не поздно.

Пока он шёл до остановки, дорогу перебежала кошка. Не чёрная, но он и в приметы не верил. Только вдруг остановился как вкопанный. Кошки. Тамара же их кормила по вечерам. Как же они сейчас без ужина? Витя попробовал вспомнить, где живут коты. Советская, третий дом. Кажется так. И вместо того, чтобы ехать домой, он зачем-то отправился на Советскую.

Кошки встретили Витю приветливо. Подбежали, уселись рядом, словно чего-то ожидая.

— Кушать хотят, — раздалось за его спиной. Девочка лет двенадцати держала в руках пакетики корма. Кошки тут же переметнулись к ней.

— Тамара в больнице, — сообщил Витя.

Девочка ахнула и уронила пакетики.

— Да нормально всё, — успокоил он. — Её не сильно шандарахнуло.

Девочка уставилась на него непонимающим взглядом.

— Не сильно, говорю, заболела, — Витя принялся собирать пакетики. — Давай лучше кошек кормить!

Одну из мисок девочка поднесла к стене дома, поближе к ведущему в подвал отверстию.

— Там Генерал, — объяснила она. — Он старый, ему ходить тяжело.

Тут же из отверстия показалась чёрно-белая морда с шикарными усами. Генерал медленно выбрался на улицу, деловито обнюхал содержимое миски и неторопливо с достоинством принялся есть.

— Там ещё Фунтик с мамой, — продолжала рассказывать девочка. — У него глазки слиплись. Надо обрабатывать, а у меня денег нет на лекарство. Тамара обещала купить.

Она всхлипнула. Маленький котёнок, точная копия мамы, серый с белыми лапками, слепо тыкался в край миски.

— Как лекарство называется? — спросил Витя.

— Вот, у меня написано, — девочка достала из кармана мятую замусоленную бумажку.

Витя и сам не понимал, зачем ему сдались те коты, но уже на следующий день он вернулся с лекарством в кармане и двумя одолженными переносками. Специально подгадал время, чтобы снова встретиться с девочкой.

— Заберу их в деревню, — сказал он.

— Всех? — ахнула девочка.

— Нет, только стариков и детей инвалидов вместе с матерями.

Девочка ответила, что в деревне наверное тоже не очень хорошо, что кошек надо в квартиру.

— Пойми, — объяснил Витя. — Они в квартире жить не смогут, они к воле привычные. Маленький, может, и привык бы, но кто его возьмёт больного?

— Ты его вылечишь? — с надеждой в голосе спросила девочка.

— Обязательно.

Так Витя стал владельцем Генерала, Фунтика и его безымянной мамы. Приехав в деревню, позвал к себе Веру.

— У меня там котёнок больной, — сообщил он. — Надо ему глаза промыть, а одному неудобно. Поможешь?

— А Наташа помочь не может? — усмехнулась Вера.

— Какая ещё Наташа?

— Наташа, Ира, Оля… кто там у тебя сейчас?

— Никого у меня нет, — обиделся Витя. — И вообще я тебя помочь прошу, а не что-то там.

— Где там? — засмеялась Вера.

— Да ну тебя! Сам справлюсь.

Но она всё-таки пришла, подержала Фунтика, а после прошлась по дому и заметила, что живёт Витя аккуратно, но скучно. Вон, даже занавесок на окнах нет.

— Старые порвались, — сказал он. — Я их и выбросил. А новые мне зачем?

— Так, — пожала плечами Вера. — Для уюта.

Она стояла совсем близко, так, что Витя чувствовал её дыхание на своём лице. Он смотрел в её серые с голубой каёмочкой глаза, на родинку на переносице и, не в силах противиться желанию, наклонился и поцеловал её в губы.

— Я же говорила, у меня рука тяжёлая, — не сказала, выдохнула Вера.

— Бей! — Витя наклонил голову.

— Дурак!

Вера толкнула его кулаком в грудь и выбежала на улицу, а Вите вдруг стало хорошо и радостно.

Сначала Даша не поверила.

— Ты меня разыгрываешь?

Потом разозлилась:

— Ты с ума сошёл?

После расплакалась. Игорь попытался дышать ровнее и не сорваться на крик. Почти удалось. Он всего-то сказал Даше, что собрался поступать на истфак.

— Что тебе в голову взбрело? — кричала Даша. — Всю жизнь мечтал о музыке, а потом вдруг раз и история! Тебе кто эту чушь в голову вбил?

— Почему вдруг? — удивился Игорь. — Я давно хотел, просто не думал, что у меня получится. А потом я узнал про одного учителя из Белоруси. Он совсем слепой, понимаешь? И учит детей. Значит, и я смогу. Но есть не только он, есть другие. Понимаешь?

— Не понимаю! — не успокаивалась Даша. — У тебя же талант! А ты его… в землю! Это я виновата! Надо было сразу купить пианино, чтобы ты и здесь занимался. Надо же каждый день заниматься, а ты пропускал.

Она шумно опустилась на диван. Игорь осторожно сел рядом.

— У меня нет особого таланта, — сказал он. — Я не способен сочинять музыку да и пою я средне. Я же не перестану играть, не перестану петь. Просто хочу попробовать себя в другом.

— Да? — всхлипнула Даша. — Я поняла. Просто тебе необходимо быть лучше всех, да? Так получается? Если бы все шли в историки, ты бы в массажисты пошёл.

— Нет, — улыбнулся он. — совсем не так.

— А тебя не возьмут! — её голос зазвучал уверенней. — Точно не возьмут! Думать нечего.

— Вот и ты в меня не веришь.

Игорь ушёл в свою комнату, но слышал сквозь стенку всхлипывания и причитания Даши.

— Отцу твоему позвоню, — бормотала она. — Пусть он тебе мозги вправит.

Игорь попытался отыскать на столе наушники, но те словно испарились. Права Даша: без музыки в жизни пустота. Игорь подумал о Вагнере, о его Тристан-аккорде. Казалось бы, ничего нового в музыке придумать нельзя, а он сумел. Другие говорили, что так нельзя, что такими не должны быть аккорды. Потом они же стали ему подражать. Игорь понимал, что никогда не сможет внести в музыку вклада сравнимого с вагнеровским. Хотя, говорят, по характеру так себе это был человек. Моцарт уже в пять лет сочинял пьесы, а Прокофьев в те же пять лет придумывал мелодии, даже не зная нот. Неважно насколько хороши были те первые произведения. Важно то, что Игорь не сочинял ничего. Он любил музыку, растворялся в ней. Она давала ему многое, но что он сам мог дать музыке?

— Как же твоя девочка? — спросила вдруг Даша. — С ней что будет?

— Ничего. Отучусь и будем вместе.

— Самому не смешно?

— А что ты предлагаешь? — усмехнулся Игорь. — Хочешь, никуда не стану поступать, приведу её сюда к тебе, и станем жить-поживать, добра наживать.

— Дурак, — ответила Даша. — Да она себе другого найдёт за это время, поумней, чем ты.

— Ну, и хорошо, если умнее, — Игорь старался говорить как можно более безразличным тоном, но внутри всё сжималось от одной только возможности потерять Аню.

— Я-то ладно, мне деваться некуда, — сказал он. — Ты почему со своим не сойдёшься? Он женат?

— С чего ты взял? — быстро-быстро заговорила Даша. — Ничего такого. Просто…

— Не бойся! Скоро уеду, и будете жить вместе, ни от кого не скрываясь. Только обидно, что ты нас даже не познакомила. Стесняешься меня?

Вопрос повис в воздухе. Даше молчала, всхлипывая время от времени.

— Стесняешься, — решил Игорь.

— Если бы ты стал известным музыкантом или певцом, — тихо сказала Даша. — Тогда другое дело, а так…

А так… почему он всегда должен что-то доказывать? Даша не должна, отец не должен, другие. Они доказали свою нужность только лишь родившись здоровыми. Игорь помнил, как в одной из передач, которые так любит смотреть Даша, разгорелся спор. Женщина говорила, что нужно выявлять патологии ещё на ранних сроках беременности и безжалостно избавляться от больного плода. Иначе родится не полноправный член общества, а нахлебник, живущий на налоги, от которого и пользы никакой нет. Даша тогда сразу переключила канал и сказала Игорю, чтобы он не обращал на это внимания, что он не такой и никогда не станет обузой для общества.

Но Игорь всё равно расстроился. Его сильно поразило то, что Даша в принципе допускает деление людей на полезных и нет.

— Люди тем и отличаются от животных, что заботятся о слабых, о больных и стариках, — прозвучал в голове Игоря голос историка. В природе слабые не выживают. Каждый в этой жизни для чего-то важен, у каждого своя цель и смысл существования. Как не вязалось это его высказывание с последним разговором в гимназии. Выходит, он лицемер?

Когда-то Игорь боготворил Андрея Владимировича, считал самым умным, честным, достойным подражания человеком. Может, из-за него и решился идти в педагогику. Вот бы стереть из памяти последний разговор, забыть про то, как тот призывал смириться с издевательствами как с чем-то непобедимым. Оставить бы только разговоры по вечерам, обсуждение текущих событий и событий прошлого. Историк, как и некоторые иногородние учителя, жил в общежитии. Игорю нравилось приходить к нему, пить чай, разговаривать. Часто в его небольшую комнату набивалось много народа, все галдели, спорили, смеялись над историческими анекдотами, особо впечатлительные барышни вздыхали над трагическими страницами русской истории.

В такие вечера Игорь забивался в угол и молчал, но ему всё равно нравились эти встречи, ему хотелось быть таким же уверенным в себе, авторитетным и раскрепощённым. Хотелось быть учителем, тем самым, с большой буквы, сегодня почти позабытым. Не просто учить, воспитывать, служить моральным авторитетом и путеводной звездой.

Если бы он рассказал об этом Даше или кому-нибудь ещё, его бы непременно сочли сумасшедшим. Столько пафоса! Кому сегодня всё это нужно?

— Но почему история? — выкрикнула Даша. — Ты мог бы преподавать музыку. Почему не музыка?

Игорь молчал. С музыкой конечно же было проще. Но почему он должен искать простые пути? Они обычно не так интересны.

— Даш, — сказал он. — Хочешь я тебе кое-что пообещаю? Если меня не возьмут на истфак или я завалю первую сессию, или просто не смогу учиться, то забуду всё как страшный сон и пойду в музучилище.

— Правда? — тихо произнесла Даша, словно не веря его словам.

— Честное слово.

— Тебя всё равно не возьмут, — с облегчением выдохнула она. — Только время потеряешь.

Потом вдруг рассмеялась:

— Ну, и ладно. Поймёшь хотя бы, какой ты остолоп на самом деле.

От её неверия стало больно, но Игорь решил не показывать своих чувств. Ничего, он всего добьётся и докажет ей, что его решение было правильным.

Должно было быть хорошо, но всё было плохо. Аня и сама не понимала, отчего в её душе такая тоска. Тамара шла на поправку, но что конкретно с ней случилось, не говорила. Утверждала, что ничего смертельного. Аню царапало её недоверие. Ей всегда казалось, что Тамара рассказывает ей всё, ничего не скрывая, но оказалось, что и у неё есть секреты. Впрочем, сама Тамара секретами их не считала.

Совершенно неожиданно приехала её внучатая племянница Василиса, полная женщина лет пятидесяти в длинном балахонистом платье и без грамма косметики на круглом лице.

— Раньше не нужна была, а сейчас прибежала! — не удержалась от упрёка Аня.

Тамара ничуть не обиделась, а объяснила, что с Василисой они всегда общались и часто виделись. Тамара регулярно ездила к ней во Владимир. А не рассказывала об этом, потому что к слову не пришлось.

Василиса оказалась приятной женщиной, улыбчивой, но с грустинкой в карих глазах. Она жила совсем одна в большом двухэтажном доме. Тамара рассказала, что у Василисы когда-то были муж и дети, а сейчас нет никого. Когда Аня спросила, что с ними случилось, Тамара ответила, что личная жизнь потому и называется личной, что каждый сам решает, говорить о ней или нет. Выпытывать подробности может только нетактичный и грубый человек. Тамара терпеть не могла сплетни и никогда не обсуждала других людей за их спинами. Удивительное качество по нынешним временам.

Дети. Множественное число не давало Ане покоя. Значит, их было как минимум двое. Что же могло случиться? Наверняка что-то страшное, о чём и вспоминать больно. Кажется, после такого человек и сам умирает, но Василиса жила и даже могла улыбаться.

Ане нравилось, когда она приезжала, а случалось это раз в неделю. Квартира оживала, наполнялась жизнью. Доставался из серванта сервиз с райскими птицами, Аня бежала в магазин за тортом. Иногда его пекли сами. В такие дни совсем не хотелось возвращаться домой к отчуждённой сестре, вечно недовольной матери и ухмыляющемуся отцу.

— Как там твои недоотношения? — смеялся он.

Они по-прежнему встречались с Игорем, но душу грызло желание чего-то большего. Может, прав отец, и связь их несовершенна? Однажды Аня поехала в их город одна. Долго бродила по улочкам частного сектора, а потом вдруг вышла к новому микрорайону. Такие дома презрительно называли «человейниками», но Ане они безумно нравились. В одном из них она отыскала окно на верхнем этаже, рядом балкончик, заставленный цветами и упрямо пошла к дому, представляя, что идёт к себе домой. Сейчас она зайдёт в подъезд, поднимется на лифте, а там в небольшой квартирке её будет ждать Игорь.

— Я дома! — крикнет она из прихожей, и всё будет хорошо.

У самого подъезда Аня опомнилась. Что за глупость! Скажешь кому, пальцем у виска покрутят. Иди гуляй! Веселись! Тебе всего восемнадцать! Какая квартирка! Какой Игорь! Ты ещё себя женой представь с кучей детей! Дети у Ани не представлялись, а всё остальное легко.

Давным-давно не было видно Лёши. Наверняка окончательно переехал к Залесским. Аня видела их с Яной всего один раз, и кольнувшая сердце зависть удивила даже её. Никто не скажет, что у них недоотношения. Только ей отчего-то всегда не везёт. Ни в чём.

По старой привычке Аня ходила иногда за «линию». Вот и сегодня зачем-то пошла посмотреть на гимназию. У магазина на лавочке сидел Герман и ел мороженое.

— Привет, сиреневая! — радостно закричал он, когда Аня присела рядом. — Ну, как вы там живёте? Я вот с тоски дохну!

— Я тоже, — призналась она.

— Плохо. Хочешь мороженого? — предложил он.

— Хочу.

— Сходи и купи! Вон палатка! — Герман засмеялся.

— Дурак ты, Герман, — сказала Аня. — И шутки у тебя так себе.

— Обиделась?

— Делать нечего!

Она всё-таки сходила за мороженым. Купила себе рожок и Герману стаканчик. Выпросил. Что за вредный тип всё-таки!

— Ты-то чего тоскуешь? — спросил он. — У тебя свобода. А я сижу тут в четырёх стенах.

— Не знаю, — сказала Аня. — Это внешняя, а внутренней свободы у меня нет.

Герман не понял. Она и сама до конца не понимала, только чувствовала.

— В «Войне и мире», помнишь? — сказала она. — Пьер Безухов был в плену, но всё равно чувствовал себя свободным. Духовная свобода, понимаешь?

Герман поправил очки:

— Там разве такое было? Не помню.

— Было, — смутилась Аня. — Я два раза читала.

— Делать тебе нечего, — вздохнул Герман. — Это всё ненастоящее, фантазии. Скучно к тому же.

Аня подумала, что вот ещё один, ничего не понимающий. Зачем только ляпнула про Толстого? Может быть, она и додумала, а Толстой говорил совсем о другом? Хорошо ещё Инесса Львовна, русичка, не требует докапываться до того, что хотел сказать автор, а считает, что главное то, что читатель вынес из произведения. Иначе отбила бы всю охоту читать классику.

— Я волнуюсь, — сказал Герман. — Не сдаст Игорь ЕГЭ. Он умный конечно, но не сдаст.

— Вы и ЕГЭ сдаёте, — удивилась Аня.

— А что, хуже других? Сдаём конечно. Только пишем по Брайлю, а потом эти записи расшифровывают, перепечатывают и отправляют на проверку. Можно ещё на компьютере, но у нас так. И пишем на час дольше.

— Всё он сдаст, — возразила Аня. — Он умный! Ты о себе лучше думай!

— А мне что? Мне ещё год учиться. Чего заранее мучиться?

— Кстати, ты огурцы солёные любишь? — внезапно спросил Герман, полез под скамейку и выудил из большой клетчатой сумки трёхлитровую банку. — Матушка привезла. Девать некуда. Бери!

Банка оказалась ужасно неудобной. То и дело норовила выскользнуть из рук и разбиться. Зачем только она её взяла? Дома поставила её на стол, с трудом открутила крышку, откусила от огурца и нисколько не пожалела: какой же он вкусный! Потом взяла ещё один и ещё. За этим занятием её и застала мать. Охнула, привалилась к косяку.

— Ань, ты что?

— Ничего, — она и не поняла вначале, что случилось. — Мам, я просто люблю огурцы.

— Точно?

— Да точно!

— Не ори на меня, — сквозь зубы прошипела мать. — Ещё не хватало, чтобы в подоле притащила.

Аня застыла. Медленно дожевала огурец, аккуратно закрыла банку и, поражаясь своему спокойствию, произнесла, краснея:

— А если бы да, то что?

Мать заохала:

— Ты меня в могилу свести хочешь, дрянь такая! В кого только уродилась.

У Ани затряслись руки.

— Да не бойся! Я же сказала «нет».

— Глаза бы мои на тебя не смотрели!

Мать ушла в комнату. Аня закрыла глаза, досчитала до десяти, потом до двадцати, пытаясь успокоиться. Самое гадкое, думала она, что мать снова обиделась. Ничего нового. Просто в последнее время это случалось всё реже, вот она и отвыкла.

Вспомнилось детство. Совсем ещё раннее, дошкольное. Отец пыхтел в прихожей, разуваясь. Конечно же пьяный! Мать шепнула Ане: «Если он тебе что-то давать будет, не бери. Нечего ему пьяному доставлять удовольствие».

Отец принёс йогурты с черникой. Той фирмы, которую так обожала Аня. Протянул ей. Аня посмотрела на маму. Та молчала.

— Возьми! — сказал отец. Аня отодвинулась, спрятала за спину руки, чтобы не схватить желанные баночки.

— Не возьмёшь?

Аня отползла ещё дальше, на самый край дивана.

— Не надо! — разозлился отец и швырнул йогурт о стену.

Аня зарыдала, отец с матерью начали скандалить. Когда отец заснул, мать подошла к ней и сказала:

— Чего ты не взяла? Трудно было взять что ли? Смотри, какой скандал из-за тебя получился.

И обиделась. Теперь уже и не вспомнишь, что там точно приключилось с этим несчастным йогуртом. Но с того момента выработалась определённая схема, по которой мать обвиняла Аню на пустом месте, обижалась и отказывалась разговаривать. Аня подходила к ней, просила прощения, но мать всегда её прогоняла. Аня старалась бесшумно плакать, а мать кричала из другой комнаты: «Чего ревёшь? Виновата и ревёшь?» Проходило полчаса, иногда час. После чего мать делала вид, что ничего не было, улыбалась и вела себя, как обычно.

Невыносимая мука. Пора бы давно привыкнуть, но у Ани никак не получалось. Проще подойти и попросить прощения, даже если вины никакой и нет. Главное, чтобы всё снова стало как прежде. Иногда Аня думала о том, что лучше бы её били. Потерпеть несколько ударов ниже спины ничто по сравнению с чувством вины перед родной мамой.

Аня выдохнула, запихнула банку в холодильник, и пошла в соседнюю комнату.

— Мам, я же говорю, всё нормально. Не волнуйся! — сказала она.

— На колу мочало, начинай сначала. Может хватит уже по второму кругу?

Мать и в самом деле была расстроена.

— Надоело уже, — продолжала она. — Ты всегда таким тоном разговариваешь, что вообще с тобой связываться не хочется. Ты голос сдерживай хоть немного.

— И ты сдерживай, — не выдержала Аня. — Можно было дрянью и не обзывать.

— Я не могла такого сказать. Не придумывай!

Как всегда. Ничего нового. Никогда не признаёт свои ошибки.

— Ты думаешь мне легко живётся? — мать перешла на крик. — С отцом твоим алкашом? Легко?

— Ну, и не жила бы! Я-то при чём?

— Да при том, что ради вас с Шуркой и мучаюсь! Чтобы у вас семья была полная с мамой и папой. Ради вас всё! А ты не ценишь. И не вздумай реветь! Знаю я тебя. Всегда специально ревёшь, чтобы пожалели!

Говорить о том, что она плачет просто потому что ей плохо, Аня не стала. Горло перехватило. Просто повернулась и выбежала из квартиры. В подъезде стукнула пару раз по подоконнику, не больно, но ощутимо, поплакала, прижавшись к оконному стеклу и её немного отпустило.

— Я уже взрослая, — сказала сама себе Аня. — Могу делать, что хочу. Мне плевать, кто и что думает. И вообще…

Что вообще она придумать не смогла. Плохо у неё с самоуспокоением. Лучше к Тамаре сходить. С ней всегда спокойней. Оказалось, приехала Василиса. Её внезапный приезд беспокоил, и как оказалось, не зря.

— Мы решили, — объявила после двух чашек какао и овсяного печенья Тамара. — Что я перееду во Владимир к Василисе.

— У Тамары Львовны здоровье уже не то, — добавила Василиса. — Одной трудно, а у меня дом большой. Вдвоём всё веселее.

Аня уронила чашку. Только не это. Нет. Зачем куда-то уезжать, ведь есть она, Аня. Разве она не поддержка? С досадой подумалось, что зря она стеснялась предложить свою помощь и не попросилась жить с Тамарой. Ей казалось неудобным, а Тамара и не предлагала. Теперь уже поздно. Почему все люди, которые ей дороги, её покидают?

— Я вот о чём подумала, — произнесла Тамара. — Ведь мы вдвоём не сможем за раз перевезти все вещи. А ещё Базилевс. И герань мою совершенно точно нужно взять, и граммофон с пластинками.

— Тамара Львовна! — всплеснула руками Василиса. — Граммофон-то вам зачем?

— Так что, Аннетт, нам просто необходима ваша помощь, — Тамара не обратила на Василису никакого внимания. — Вы поедите с нами. Поможете с вещами, а чтобы туда-сюда не кататься, поживёте у нас недельки-две. Отдохнёте. С Василисой согласованно, — добавила она шутливо официальным тоном.

— У меня работа, — пробормотала Аня.

— Ах, ну какая работа! Уволитесь и дело с концом! В этих супермаркетах народ всегда требуется. Приедете, снова устроитесь, может, даже на прежнее место. Да что вы теряете в конце-концов! За деньги не беспокойтесь.

— Что у меня лишней тарелки супа не найдётся, — поддержала её Василиса.

— Ничего, — ответила Аня. — У меня есть деньги. Я копила. Так что не надо лишней тарелки.

Тамара закатила глаза:

— Умоляю, Аннетт, только не про деньги. У меня уже голова болит от этих разговоров.

Она наклонилась и зачем-то полезла под стол. Поднялась довольная с широкой улыбкой на лице.

— Ловко вы, Аннетт, чашку расколотили. Буквально в пыль, так что и не соберёшь! Видно к большому счастью.

В подъезде Витя замешкался. Внутренняя дверь открывалась с трудом, такая тугая. Ещё и объёмная коробка в руках: кукольный домик, будь он неладен! Он бы и вовсе не поехал. Больно охота смотреть на кислую рожу отчима! Только сестра ждёт, а расстраивать ребёнка совсем не по-человечески. Катюше исполнилось шесть лет, которые уже успели отметить в кафе и игровой комнате. Теперь настало время тесного семейного круга.

Катюша ракетой вылетела в прихожую, не успел Витя и шага сделать. Врезалась в него, едва с ног не сбила.

— Опять эти твои «обнимашки-нежняшки»! — проворчал Витя. — Большая уже.

Но сам с удовольствием нагнулся и подставил обе щеки для поцелуя.

— Витенька-Витенька, я так рада, что ты пришёл. Я думала, ты не придёшь. Папа сказал, тебе на меня наплевать и ты не придёшь. А ты пришёл! — скороговоркой протараторила Катюша.

Витя выпрямился, взглянул на отчима. Перехватил его недовольный взгляд. «Ничего, потерпишь меня немного», — пронеслось в голове. Мама, округлившаяся, похорошевшая, приподнявшись на цыпочки, чмокнула Витю в районе лба.

— Высокий какой, — удивилась она. — Совсем взрослый. Жениться не надумал?

В последний год она то ли шутя, а скорее всего всерьёз, донимала его женитьбой. Редкие разговоры по телефону всегда начинались этим вопросом. Витя пробормотал нечто неразборчивое и пожал плечами. Мол, нечего об этом говорить.

— Всё на ферме своей? — едко спросил отчим, едва они сели за стол. — В навозе копаешься.

Витя собрал волю в кулак и шумно выдохнул:

— Я навозом не занимаюсь.

— Что и хвосты коровам не крутишь?

— Без меня есть кому крутить, — отшутился Витя. — И вообще у нас не просто ферма, зона отдыха. Люди за сто километров приезжают на животных посмотреть и продуктов купить. С этого года сыроварню открываем.

На ферме он работал всего ничего, но привык считать её своей, не в плане собственности, а в причастности к большому и очень важному делу.

— Съездили бы летом сами, посмотрели, — предложил он. — Катюшке бы животных показали. У нас летом хорошо.

— Хорошо в деревне летом, пристаёт дерьмо к штиблетам, — ровным тоном произнёс отчим, уставясь неподвижным взглядом на Витю. Тот уставился в ответ. Хорошо ещё, что оба непьющие, иначе драки не избежать.

— Мясо-то ешь, — сказал Витя, не опуская взгляда. — И молочком не брезгуешь. Сыр тоже наверняка любишь. А деревней брезгуешь.

— Тараканом был, тараканом остался, — ответил отчим.

— Дурак! — не сдержался Витя.

— Витя, ты опять начинаешь! Зачем? Всё же так хорошо! — мама почти заплакала.

Заметив её расстроенное лицо, Катюша и сама начала реветь.

— Доволен, таракан? — процедил сквозь зубы отчим. — Этого добивался?

Когда все наконец успокоились и принялись за еду, Витя накладывал в тарелку оливье и думал о том, что больше сюда ни ногой. Катюша маленькая, отвыкнет. Поплачет разок и забудет. В который раз он уже обещает не переступать порога этой квартиры? В пятый уж точно.

Перед уходом Вите удалось остаться наедине с сестрой. Катюша повела его в комнату показывать новых кукол. Тогда он осторожно задрал ей платье, осмотрел со всех сторон. Ничего, только на коленке синяк. Наверное сама ударилась. Впрочем, отчим умел бить и без синяков.

— Тебя папа не обижает? — поинтересовался Витя.

— Нет, он меня любит.

— Никто не обижает? Не бьёт?

— Никто.

— Если вдруг кто-то обидит, сразу мне говори, я разберусь, хорошо?

— Хорошо, — ответила Катюша и звонко рассмеялась.

И всё-таки душа у него была не на месте. Вроде бы идеальная семья. Исчез раздражающий фактор в виде него, Вити, и сразу мама пополнела и стала улыбаться. Да и отчим в дочке души не чает. Вот бы всегда так и не чаял.

В деревне Витя первым делом зашёл к Митричу. Почти год старик не выходил из дома — сильно болели ноги. В терраске Витя едва не упал, споткнувшись о Генерала.

— Да что ж ты под ноги лезешь! — сказал он коту. — Ещё когда помирать собирался, а теперь здоровее всех здоровых оказался.

— Я вас всех переживу! — закричал из комнаты Митрич.

— Да я не про вас, — крикнул в ответ Витя.

— И он переживёт!

Митрич сидел на кровати, облокотившись на гору подушек.

— Вот моё лекарство, — произнёс он и показал пальцем на Фунтика, свернувшегося под левой подмышкой. — Сердце, значит, лечит. А эта голову.

Сидевшая на подушках Муся приоткрыла глаза, потянулась, словно почувствовала, что о ней идёт разговор и принялась массировать макушку Митрича длинными передними лапками.

— Генерал мой на ногах спецлизуется, — пояснил Митрич. — Пока не лежит, значит не надо ещё. Как надо будет — придёт.

— Предатели, — беззлобно сказал Витя. — Забыли, кто вас спас.

Он зашёл на кухню, рассовал по полкам холодильника привезённые продукты. Налил воды в старый эмалированный чайник, поставил на плиту.

— Верка вернулась, — сказал Митрич, и Витя замер.

— В гости приехала? — он попытался придать голосу безразличие.

— Не, кажись навсегда.

Приспичило же! Училась в Москве, там бы и оставалась. Тянет её в глушь.

— Чего ей тут делать? — вслух возмутился Витя.

— Ты же делаешь? — засмеялся Митрич.

— Я ладно, а она… женщина всё-таки. Ей разве здесь интересно?

Вдруг стало грустно. Ужасно грустно, потому что не хотелось видеть её рядом. Не из ненависти, а из-за другого, плохо объяснимого чувства.

— Дурак! — внезапно произнёс Митрич. — Такая девушка, а ты дуришь!

На Веру Витя наткнулся в тот же вечер. Да и как тут не наткнёшься, деревня-то крохотная! Она шла какая-то удивительно взрослая в чёрном пальто с меховым воротником, затянутым поясом. Он никогда прежде не видел таких пальто, и эта несовременность в одежде делала Веру ещё более неземной и нездешней.

— Привет! — сказала она.

— Привет, — ответил Витя, скользнув взглядом по тонким пальцам правой руки.

Она заметила его взгляд и засмеялась:

— Я не замужем. И парня у меня тоже нет. Уже нет.

Витя смутился:

— Я не на это смотрю. Холодно, небось, без перчаток.

И добавил совершенно нелогичное:

— Хоть бы родинку на носу замазала! Смотреть противно!

Вера вздохнула:

— Раньше целоваться лез, а теперь противно?

— Почему противно? Я и сейчас готов, — сказал он с усмешкой и потянулся к Вере.

— Подожди, — она смотрела куда-то поверх его плеча. — Там к тебе в калитку ломится кто-то.

Пришлось оборачиваться. Калитку, которая открывалась вообще-то наружу, толкало странное существо с лохматой шевелюрой в бежевом пуховике. Правый карман пуховика был оторван. Витя пригляделся и замер от удивления.

— Машка! — закричал он. — Коновалова! Ты чего здесь делаешь?

Маша повернула к нему зарёванное лицо и побежала обниматься.

— Выгнали… меня… Тамара… некуда.., — всхлипывая, проревела она.

— Измазюкала соплями сверху донизу, — Витя попытался отодвинуться, но хватка у Маши была крепкая. — Случилось-то что?

Наконец она сама отлепилась от него, вытерла рукавом нос и сказала почти спокойно:

— Я шапку потеряла и карман порвала.

— Из-за этого и приехала?

— Постой, — Вера подошла к Маше, обняла её рукой и спросила тихо и заботливо:

— Что-то случилось, да?

Маша кивнула и снова начала плакать.

— Вот что! — решила Вера. — Пойдёмте в дом, там тепло. Ты наверное кушать хочешь? Вот и хорошо. Пойдём, погреемся, поедим. На сытый желудок и говорится свободней.

Витя по наивности решил, что Вера отведёт Машу к себе домой, но свернули к нему. Зайдя внутрь, Вера ловко скинула пальто, за минуту раздела хнычущую Машу и отыскала потерянную шапку в капюшоне пуховика. Потом усадила нежданную гостью поближе к печке, а сама принялась шуровать в Витиных шкафах.

— Не слишком ли ты раскомандовалась? — спросил он.

Вера только рукой махнула. Отыскала немного картошки, выудила из холодильника небольшой кусочек сала, ловко всё нарезала и бросила на сковородку.

— У тебя что, лука нет? — удивилась она.

— Нет, — ответил Витя. — Зачем?

— Ну, кто картошку без лука жарит? Эх, ты!

Маша ела с жадностью, почти давясь. Её непослушные руки плохо держали вилку и она часто промахивалась мимо рта или вовсе дёргалась так, что наколотая на вилку картошка отлетала в сторону.

— Не торопись, — успокоила её Вера.

Машка поняла её слова по-своему, отложила вилку и наклонила голову.

— Я знаю, что некрасиво ем, простите.

— Вот ерунда какая! — возмутилась Вера. — Даже не думай извиняться за то, что не можешь изменить. Ешь! Я тебе сейчас молочка налью, я видела в холодильнике.

— Не надо, — сказал Витя. — Картошка с салом и молоко жирное. Она к такому непривычная, а у меня туалет на улице.

— До сих пор? Я думала, ты всё-таки образумился и дома всё устроил.

— Зачем?

— Твоё любимое слово теперь? — Вера всё-таки достала молоко. — Да не смотри на меня так. Я себе налью.

— Желудок у тебя лужёный, — мрачно пошутил Витя. — Только огурца солёного не хватает до полного счастья.

— А у тебя есть?

— Есть. Только я ещё раз повторяю: у меня туалет на улице.

Наконец Маша отогрелась, наелась и смогла внятно рассказать, что же всё-таки произошло.

— Мама умерла, — начала она и чуть было не расплакалась. Вера ласково погладила её по спине. — Мама умерла, и приехали тётки. Точнее тётка и её дочь. Это не моя тётка, а мамина. Точнее не совсем тётка, двоюродная.

— Короче, Склифосовский, — не выдержал Витя.

Вера бросила на него укоризненный взгляд.

— Тётки приехали, — продолжила Маша. — Сказали, что будут со мной жить. Точнее не со мной, а у меня. То есть в моей квартире. Мы стали вместе жить. Тёть Катя, которая старшая, мать то есть. Дочь — это Ксеня. Тёть Катя говорила, что я дура и недееспособная. И если я не стану её слушать, то меня отправят в психушку. Они меня постоянно ругали, издевались.

— Били? — сочувственно спросила Вера.

— Нет, но кричали всё время. Вещи отбирали, деньги. Я не хотела, чтобы они у меня жили, но они сказали, что сдадут меня в психушку. Я так испугалась и сбежала. Я хотела пойти к Тамаре, а её нет. Она уехала. Точнее я потом узнала, что уехала. У меня был её телефон. Точнее номер телефона. Я позвонила, а она сказала к тебе ехать. Объяснила всё. И адрес и как ехать. Я даже план начертила. И всё равно заблудилась.

Тут уже Маша не выдержала и зарыдала.

— Я её к нам отведу, — решила Вера. — У тебя ей спать неудобно будет. Завтра всё решим.

— Мы решим? — переспросил Витя.

— К ещё? Не бросать же человека.

Через час Вера вернулась, доложила:

— Чаем напоена, успокоена и спать уложена. Слушай, а как она в школе-то училась? У неё же руки не слушаются, в словах путается?

Витя вздохнул:

— Она раньше другая была. Туповатая конечно и доходило до неё как до жирафа, но писала она нормально. И говорила вроде как ничего.

— Это от стресса, — решила Вера. — И тётки эти проклятые. Ух, удушила бы собственными руками! Что делать, Вить?

Ему вдруг захотелось бежать и спасать несчастную Машу. Не потому что он был таким уж добрым. Просто не хотелось, чтобы Вера подумала, что он злыдень какой. И Тамара. Он ведь был ей должен. За дом, за вполне сносную жизнь, которую ведёт.

— Я подумаю, — ответил он. — Обязательно подумаю.

Лёша с Владимиром Николаевичем сидели на кухне. Радио на стене пело голосом неизвестного оперного певца. Лёша стукнул кулаком по приёмнику, и певец запел тише. Владимир Николаевич хитро улыбнулся и достал из-под стола плоскую картонную коробку.

— Вот, купил, ассорти, — сказал он.

Лёша улыбнулся: конечно же чай. Что ещё!

— Тут просто сорта интересные, — словно оправдываясь, продолжал Владимир Николаевич. — Вот смотри, есть даже с какао. Или вот, с личи.

— Чай с какао? — переспросил Лёша. — Извращение какое-то. Ещё бы с кофе сделали.

— В жизни надо попробовать всё, иначе скучно будет. Кроме вредного конечно.

Владимир Николаевич открыл шкафчик и попытался пристроить в него коробку. Коробка не вмещалась: слишком много разного чая накопилось внутри. Пришлось вытаскивать баночки.

— Гэммайтя, — рассеянно читал названия Лёша. — Это ещё что?

— Чай с добавлением коричневого риса. На вкус как попкорн, кипятком не заливать, максимум восемьдесят пять градусов.

— Тайский синий это, вроде, понятно.

— Этот кипятком заваривают. Семь-десять цветков на чашку, не более трёх минут.

— Водный отшельник?

— Его ещё Нарцисс называют или водный дух. На вид как коньяк, на вкус горький шоколад, — Владимир Николаевич засунул наконец коробку и принялся возвращать баночки обратно. — Заваривать всего десять секунд. Это если в первый раз. Потом можно увеличить время. До пяти раз можно заварить.

Лёша заметил ещё зелёный жемчуг, но спрашивать не стал. Он помнил, что его нельзя заливать кипятком, а первую заварку непременно нужно слить, чтобы промыть чай. Детство с мамой научило Лёшу поэзии, а жизнь с Залесскими готовила его в чайного сомелье, не иначе.

— Вот это надо допить, — Владимир Николаевич держал в руках баночку, на дне которой оставалось ещё немного листьев. — Не умещается. Зови Яну!

— Лапсанг сушонг, копчёный аромат, заваривать при девяноста пяти градусах, — отозвался Лёша, а про себя подумал, что если посчитать, сколько стоит чай в небольшом шкафчике на старой кухне, то можно и с ума сойти. Вот уж на что никогда не жалели денег в этом доме!

Владимир Николаевич налил воду в специальный «чайный» чайник, как он его называл. Чайник был электрическим, но пользовались им только для заваривания рассыпного чая, потому что он позволял кипятить воду до определённой температуры. Пользовался им только Владимир Николаевич, поэтому Лёша сначала думал, что в квартире и вовсе нет электрического чайника. Рассыпным чаем баловали себя только раз в день вечером, редко два. В другое время предпочитали заваривать пакетики водой, нагретой на газу.

— Девяносто пять градусов, — Владимир Николаевич выставил нужную температуру.

Яна проскользнула на кухню, села рядом с Лёшей.

— Знаешь, как появился Лапсанг сушонг? — спросила она. — Совершенно случайно. В конце семнадцатого века как-то прошли затяжные дожди. Чай, тёмный улун, не смогли высушить под солнцем и чтобы не потерять урожай, подожгли сосновые ветки и таким образом его высушили. Лапсанг сушонг это искажённое «Лао Сун Сяо Чжун». Сяо Чжун означает чайный куст, а Лао Сун — старая сосна.

— Интересный язык китайский! — удивился Владимир Николаевич. — Одни слоги, а столько смысла.

— Там ещё и тона разные, — добавил Лёша. — К нам в институт студенты по обмену приезжают. Очень русским языком интересуются. Наши тоже ездят. И преподаватели. Может, и меня возьмут когда-нибудь.

— Это было бы здорово! — обрадовалась Яна. — Правда здорово! Такая интересная культура.

— Я тебя с собой возьму, — пообещал Лёша.

— Хорошо, — ответила Яна, и сразу погрустнела. — Там наверное очень красиво.

Лёша понимал причину её грусти. Невозможно пережить то, что случилось с ней и остаться прежней. Он понимал также, что и его любовь не спасёт. Лишь сгладит печаль, задвинет в дальние уголки души, но она то и дело станет пробиваться наружу.

Радио заверещало неприятным женским голосом. Лёша снова стукнул по нему кулаком, и женщина перешла на шёпот.

— Я тут анекдот подходящий вычитал, — улыбнулся Владимир Николаевич. — Он, правда, про пейджеры, но я переделал. Слушайте: однажды Васе пришло письмо «Прекратите платить за радиоточку. Мы из-за вас уже десять лет закрыться не можем». Смешно, правда?

Потом пили чай, запах которого Лёша определил как «нагретые солнцем шпалы». Вкус, впрочем, был приятней. Пить его следовало «без ничего», чтобы не перебивать вкуса и конечно же не класть в него сахар. Чай с сахаром — это величайшее преступление, которое только можно сотворить с этим благородным напитком.

Позвонил Витя, и Лёше пришлось допивать Лапсанг в спешке.

— Я обещал помочь ему в одном деле, — объяснил он в ответ на укоризненный взгляд Владимира Николаевича. — Позже объясню.

Витя ждал его у дома Маши Коноваловой. Увидев, расхохотался.

— Ты с кого это пальто стянул? Оно же на пару размеров меньше!

Пальто и правда не застёгивалось. Лёша одолжил его у одного из своих студентов. Тёмный костюм с галстуком и белоснежная рубашка у него были свои.

— Сразу видно — учитель! — не унимался Витя. — Алексей Александрович.

— А должно быть видно, что адвокат, — Лёша продемонстрировал папку со старой курсовой внутри. — Это для солидности. Лучше послушай, что отец выяснил. Короче говоря, никто Машку дееспособности не лишал. Это его знакомый юрист выяснил. А ещё эта тётка старшая к нам в подъезд приходила, вертелась возле Тамариной двери. Но ей там конечно никто не открыл.

— Это хорошо, что они Машку ищут, — сказал Витя. — Значит, она им нужна. Не искали бы, значит, подписала им Машка на квартиру дарственную или как это называется. В полицию они не пойдут, боятся. Ну, ничего. Щас разворошим их осиное гнездо!

Обе тётки оказались дома. Старшая приоткрыла дверь и зло уставилась на Лёшу:

— Ничего не покупаю, не меняю, газ проверяли, иди к чёрту! — и попыталась захлопнуть дверь.

Витя предусмотрительно сунул ногу в щель. Тётка удивлённо подняла бровь:

— Сейчас полицию вызову!

— Я представитель Марии Коноваловой, — улыбнулся Лёша. — Андреев Алексей Александрович.

Витя усмехнулся, а Лёша принялся объяснять тётке, что с точки зрения закона она в этой квартире никто и должна освободить помещение и прочее, прочее. Лёша всё говорил и говорил, а тётка улыбалась. Было ясно, что на закон ей плевать с высокой колокольни, особенно если он представлен таким человеком как Лёша.

— Ну, всё! Достаточно! — не выдержал Витя, дёрнул на себя дверь и, оттолкнув тётку, вошёл в квартиру.

Тётка заголосила. В коридор выбежала её дочка и остановилась как вкопанная.

— Значит так, дура, — Витя оттеснил тётку к стене. — Я вижу, ты в прошлый раз не поняла. Я ж тебе сказал, чтобы ты Машку не обижала. Собираете обе свои манатки и выкатываетесь из квартиры! Чтобы к вечеру духу вашего здесь не было! Приду проверю. Поняла? Не уйдёте по хорошему, так вынесут вперёд ногами. Ясно?

Тётка судорожно закивала. Младшая протянула было руку к телефону, но тут же её отдёрнула.

— Я два раза не повторяю, — Витя вышел в подъезд и для закрепления результата хлопнул дверью так, что побелка посыпалась.

— Зря ты так, — сказал Лёша, когда они уже стояли во дворе. — Старая женщина.

— Сволочь, а не женщина, — отозвался Витя. — Впёрлась в чужую квартиру, Машку третирует. Ты сам-то Машку видел? Она сейчас совсем плохая. Не удивлюсь, если ей чего в еду подсыпали. А ты жалеть! Они бы пожалели? Чирканула бы им Машка подпись, где надо, и совсем бы уморили за поганые квадратные метры.

— А если в полицию позвонит?

— Не позвонит. У самой рыло в пуху. Не уедет, ещё припугнём. Можно и самим полицию натравить, но это дело долгое. На крайний момент оставим.

— И всё-таки, — не унимался Лёша. — Бить женщину — это подло.

— Да я б её пальцем не тронул! — обиделся Витя. — Неужели ты и вправду подумал, что я могу? Знаешь, вот ты мне всё там про Китай рассказывал. Представь, приезжаешь ты туда, а там китаец русского языка ни слова не знает. Ты с ним на каком языке говорить будешь? На китайском. Вот и тётка эта другого языка не понимает. Она всех по себе мерит. Плохо, Лёх, что и ты по себе всех меришь. Думаешь, все добрые и справедливые. А нифига подобного.

Кстати, знаешь, что Вера предложила? Говорит, пусть Машка у нас поживёт, в смысле в деревне. Жильё ей организуем, работу посильную, чтобы не скучала.

— Вера, значит? — Лёша улыбнулся.

— Да, Вера.

— И вы с ней…

— Мы с ней ничего. Опасаюсь я её, Лёха. Очень она мне одного человека напоминает. Ведьму одну рыжую. Тоже меня на всякие подвиги подбивает. А я, Лёха, не герой. И доброты во мне маленькое зёрнышко.

Лёша подумал, что Витя стал философом почище Тамары. У неё научился? И философия его пусть грубая, но какая-то правильная и предельно честная.

— А что Машка? — спросил он. — Хочет к вам?

— Машка ходит и умиляется. Поросяткам, козляткам, прочей живности. В городе ей плохо. Она же одна совсем.

— Ну, и зачем мы тёток прогоняли, если Машка домой не вернётся?

— Для справедливости, Лёха. Я, может, в неё и не верю, но побороться за неё стоит. Иначе жить тошно.

В подъезде раздался грохот, и на улицу вывалились обе тётки с двумя огромными клетчатыми сумками.

— Быстро вы, — засмеялся Витя. — Не ожидал. Ключи на базу.

Старшая сунула связку в его протянутую руку, отбежала подальше и уже издалека крикнула:

— Беспредел! Жаловаться буду!

— Конечно быстро, — тихо сказала младшая. — Стоите под окном, ждёте. Все нервы выдергали!

И поспешила за старшей.

Тамара сидела на скамейке у дома и, наклонившись, любовалась своей новой обувью. После болезни она сменила туфли на каблуках на короткие ботиночки с вышивкой, которые называла бабуши, а Василиса говорила просто «прощай, молодость». Подобных у Тамары была целая полка, чёрные и бежевые, но все с разной вышивкой. Хлопнула калитка, и во двор вошла Аня.

— Красивые, — сказала она. — Это у вас что? Птичка?

— Бабочка, — ответила Тамара. — Ах, Аннетт, умеют же люди пользоваться своими руками не только в обыденных делах! Что за красота эта вышивка!

Аня присела рядом. За забором, идиотски улыбаясь, маячил Антон. Она помахала ему рукой, он улыбнулся ещё шире. Аня сделала нетерпеливый знак рукой, уходи, мол. Антон послал ей воздушный поцелуй и, насвистывая, зашагал прочь.

— Хороший человек, — задумчиво произнесла Тамара.

— Ветеринар, — отозвалась Аня. — Будь он неладен!

В жизни нет ничего более постоянного, чем временное. В этом ей удалось убедиться на собственном опыте. Ехала во Владимир всего на две недели, а осталась на целых шесть лет. Сначала Тамара как бы невзначай намекнула, что в местную ветеринарную клинику требуется сотрудник на замену. Всего-то на месяц. Аня ведь любит животных. Да-да она приехала отдыхать, но сидеть целыми днями дома скучно. Да и работа всего на полдня. Ерунда, а не работа. Клиентов к врачам записывать. Работа оказалась не такой простой, как считала Тамара, но Аня втянулась. Да так, что проработала дольше месяца: сотрудница, на место которой её взяли, не спешила выходить из декрета.

А уже в сентябре Аня неожиданно даже для себя самой поступила в аграрный колледж, намереваясь стать ветеринарным фельдшером. Решение почти спонтанное, вызванное погружением в жизнь ветеринарной клиники. Поступать на врача Аня не решилась: вдруг не получится. «Животных меньше жалко», — сказала она как-то Вите. Пришлось убедиться, что это не так.

Теперь она работала всё в той же клинике, но уже на другой должности. Раз в неделю ездила в Москву к Игорю, домой заезжала и того реже. Отец каждый раз ехидно справлялся об её недоотношениях, мать злилась непонятно на что, Шурка и вовсе называла предательницей.

Жизнь текла медленно и по большому счёту однообразно. Игорь учился на истфаке, жил в общежитии, и время вместе они чаще всего проводили в прогулках по городу. Обошли, казалось, всю Москву. Иногда оставались в квартире, которую снимала сестра Игоря. А потом снова разъезжались в разные стороны. Аня ждала, когда закончится его учёба, и всё станет ещё лучше. Но лучше не стало.

Оказалось, что окончить институт легче, чем потом найти своё место и устроиться на работу. Игорь переехал к сестре, и уже вдвоём они пытались доказать окружающим, что чего-то стоят. Юля в качестве актрисы, он — учителя истории. У сестры выходило чуть лучше. Игорь злился, ругал себя, других, временами впадал в апатию. Одно время Аня ужасно боялась, что он начнёт пить, как и её отец. К счастью, Игорь не был подвержен дурным привычкам, но всё равно ничего не складывалось.

Он пытался устроиться не только в Москве. Выяснилось, что он ездил и во Владимир, но к Ане не заехал. Не хотел рассказывать об очередной неудаче.

Когда они говорили в последний раз, Игорь сообщил, что пишет книгу о княгине Ольге. Переложение для школьников, немного правды, горстка выдумки. Ерунда в общем. Только чтобы убить время. Всё равно это никому не нужно. Никому ничего не нужно.

Тогда они поссорились. Аня сказала, чтобы он не смел называть ерундой то, чем занимается. Ничего не ерунда. Всё важно. И он важен. Не надо опускать руки и жалеть себя. Игорь ответил, что она ничего не понимает. Ссора вышла ненастоящей, без криков и ругани, но они не разговаривали после неё уже целую неделю.

Вместе с Тамарой Аня зашла в дом. Василиса рассказывала, что муж строил его своими руками в расчёте на большую семью, детей и внуков. Ещё одно доказательство того, что не стоит строить планов на будущее. Не факт, что сбудутся.

Лестницу на второй этаж муж Василисы тоже сделал сам. Нижняя балясина блестела словно покрытая лаком. Каждый раз проходя мимо, Василиса ласково её касалась. Вот и сейчас она стояла, поглаживая пальцами деревянную поверхность.

— Антон тебя провожал? — спросила она. — Хороший парень. Почему не зашёл?

Аня неопределённо пожала плечами. Очень уж активно Василиса навязывала ей Антона, а ей хотелось решать всё самой. Антон работал вместе с ней и уже давно оказывал знаки внимания. Немного странный, на семь лет старше, но в общем он был самым обыкновенным, не плохим уж точно. Вот только этого было недостаточно, чтобы влюбиться.

— Всё принца ждёшь? — говорила Василиса. — Этот чем хуже?

Антон и был похож на принца. На принца Уильяма, чем очень гордился и подчёркивал при каждом удобном случае. Его макушка уже начинала лысеть и обычно он выглядел ужасно некрасивым. Всё исправляла улыбка, освещавшая его лицо. Так странно улыбка меняет людей. Герман, к примеру, вполне симпатичен, но стоит ему улыбнуться, тушите свет! Всё лицо словно перекашивалось. А вот Игорь всегда был красивый. Только чересчур сложный и неприкаянный.

— Знаешь, что Тамара Львовна удумала? — спросила Василиса, оторвавшись наконец от лестницы. — Поеду, говорит, в выходные домой. Посмотрю, что там делается. Одна поедет!

— Ах, Василиса, не усложняйте! — засмеялась Тамара. — Надо же человеку хоть иногда менять обстановку.

— Я могу с вами поехать, — решила Аня. — Всё равно делать нечего, и Василисе будет спокойней.

— Вот и славно, — улыбнулась Василиса. — Пускать вас одну что-то боязно.

— Ладно-ладно, вместе поедем, — согласилась Тамара.

Юля притащила мешок картошки. Не очень хорошей, мелкой и, как выяснилось, немного гнилой. Игорю стало не по себе.

— Лучше бы «доширак» купила, — сказал он.

— Да ну его! Надоел! — возразила сестра. — Картошка лучше всего и недорого. Сейчас нажарим с луком.

Игорь подумал, что лучше всего мясо, желательно говядина, но, как говорится, мечтать не вредно. Переехав к сестре, он постоянно чувствовал угрызения совести.

— Тяжело, — упрекнул он Юлю. — Могла бы меня позвать, я бы донёс.

— Да тут же рядом. Да и мешок это громко сказано. Меньше пяти кило, — отмахнулась она и замолчала. — Я поняла, ты хочешь быть нужным. Не надо, правда. Всё и так хорошо. Ты мой брат, я тебя люблю, и ты мне совсем не мешаешь.

— Банальные фразочки.

— Дурак! Поменьше ешь себя поедом, и всё изменится.

Юля всегда была оптимисткой. До сих пор надеялась стать великой актрисой, хотя роли ей доставались лишь в эпизодах. Основные деньги она зарабатывала тем, что писала: рекламные слоганы, статьи для чужих блогов, многочисленные отзывы, незамысловатые любовные романчики.

— Ой, да чего там писать! — говорила она. — Один раз придумаешь, а потом только имена меняй и место действия. Ну, и под тренд подстраиваться надо. Сейчас вот читают про неизвестную беременность. Типа они расстались из-за недоразумения, а она беременна, но ему не сказала. Через много лет он видит сначала ребёнка, а потом и её и начинает подозревать, а она отрицает. Куча недоразумений, и они снова вместе. Лучше, чтобы не один ребёнок был, а двойняшки или даже тройняшки, чтобы мужик сразу обалдел от такого счастья.

— Да, это конечно не княгиня Ольга, — мрачно констатировал Игорь.

Впрочем, он и не собирался быть писателем. Писал больше от скуки и для того, чтобы доказать самому себе, что не зря учился. Другим всё равно не докажешь.

В институт его приняли легко, оказывали поддержку. Сначала он и не понял, в чём дело. Но после визита третьей телевизионной группы, бравшей у него интервью, пришло понимание, что его используют как рекламный объект. Ректор просто лопался от гордости, перечисляя, какие прекрасные условия созданы лично им в институте для незрячего студента. На самом деле никаких. Их и не требовалось.

Захотелось уйти. Пусть бы оставался наедине со своими условиями. Но Игорь вспомнил Томаса Квастхоффа, переживавшего, что он выиграл музыкальный конкурс из-за своих физических особенностей. «Бонус калеки», — зло и грубо кинул ему в лицо один из его коллег. Позднее он понял, что бонус за инвалидность был, но это тот бонус, которым можно воспользоваться лишь раз. «Кто-то похожий на звонаря Нотр-Дам на какое-то время может сойти за диковинку. Но в конечном итоге публика будет принимать художника только в том случае, если ему есть, что сказать». Так он говорил. Но ведь это применимо не только к искусству. Игорь учился, стараясь быть на голову выше остальных студентов. Так, чтобы никто не смел сказать, что он занимает чужое место, а оценки его завышены.

Сокурсники и не говорили. Только Андрей Васильевич Корягин на дух не переносил Игоря, мучая его бесконечными вопросами на экзаменах и зачётах. К несчастью, именно он преподавал все основные дисциплины.

Говорили, что у него узкая длинная бородёнка, за которую Андрей Васильевич и получил не самую приятную кличку Козлик. Впрочем, и характер у него был так себе. Но в конечном счёте Игорь остался ему благодарен за то, что тот держал его в тонусе, не давая расслабиться.

— Ай! — вскрикнула Юля. — Ну, надо же! Чуть палец не порезала!

— Давай я почищу, — предложил Игорь.

— Не надо, тут много срезать приходится. Я постараюсь поаккуратней.

— Кстати, — продолжила она. — Мне Паша предложил к нему переехать.

— Здорово.

— А ты как же?

— Я? — Игорь задумался. — Придумаю что-нибудь. У меня есть ещё один вариант на примете, не в Москве. Надо нам отсюда съезжать, а то это дурацкая квартира сжирает большую часть денег.

— Я всё думаю, а, может, нам кино снять? — предложила Юля. — «Слепой музыкант» по Короленко. Ты в главной роли, Аню в Эвелины позовём. А что? Было бы круто.

— То есть ты считаешь, что я могу только самого себя сыграть? — притворно возмутился Игорь. — Есть же уже такой фильм, вроде бы. Да и не заработаешь сегодня на таком кино.

— Это да. Да и Ливанова ты не переплюнешь, — вздохнула сестра.

На следующий день Игорь поехал в тот самый город, в котором они когда-то встречались с Аней. Он помнил, как ей понравился парк, как она восхищалась буквально всем: частным сектором, небольшим прудом и многоэтажками. В местную школу как раз требовался учитель. Игорь решил, что это знак и на этот раз всё получится. Жить и работать в этом городке, что может быть лучше? Особенно жить вместе.

— Ну, и что мне с вами делать? — лениво протянула директор школы, судя по голосу немолодая уже женщина. — Вы же медкомиссию не пройдёте. И потом… вам же помощник нужен, наверное. Я его где возьму? Лишняя зарплата.

Игорь сразу понял, что ничего не выйдет, и уговаривать Инну Олеговну (так представилась директор) не собирался. Сказал только, что техника ушла далеко вперёд, и помощник совсем не требуется.

— Только люди на месте остались, — вздохнула Инна Олеговна. — Они же списывают, дисциплина опять же.

— Смешно получается, правда? — не удержался Игорь. — Педагогическое образование я получить могу, а работать по нему нет?

— Это не в моей компетенции, — развела руками директор.

Глупо было надеяться. Но он хотя бы попытался. Надо было ехать обратно в Москву, но Игорь выбрал Владимир. Безумно захотелось встретится с Аней, а об очередной неудаче можно и промолчать. Игорь решил не звонить, а сделать сюрприз. Неожиданная радость всегда сильнее. Тем более, они вроде бы поругались, а мириться лучше лицом к лицу.

Уже во Владимире ему в голову пришла мысль о цветах. Небольшой цветочный магазинчик отыскался у самого вокзала.

— Скажите, пожалуйста, а существуют ли сиреневые розы? — спросил Игорь у продавщицы. Он вдруг вспомнил Германа и его крик «Сиреневая!», когда тот видел Аню. Быть может, это её любимый цвет?

— Существуют, — ответила девушка. Судя по голосу совсем молоденькая. — И у нас есть. Только не совсем сиреневые, потемнее, скорее фиолетовые, ну, светло-фиолетовые.

Она замолчала и осторожно спросила:

— А вы понимаете, что такое сиреневые?

— Нет, — покачал головой Игорь. — Главное, что она понимает.

Он купил семь штук, всё, что оставалось в магазине. В голове сразу зазвучал голос сестры: «С ума сошёл, романтик недоделанный! Будешь потом весь месяц на „дошираках“ сидеть!»

Игорь улыбнулся. Покупка цветов походило на озорство, но разве это главное? Главное, чтобы Ане понравилось. Не желая блуждать по городу в поисках нужного дома, он вызвал такси. Ещё одна непозволительная роскошь в его положении. Игорь знал адрес, Аня ему говорила, но они никогда не встречались у Василисы. Словно какой-то барьер отделял его от того дома. Ему казалось, Василиса его недолюбливает, если вообще знает о его существовании. Конечно знает. Аня не могла ей не рассказать.

К удивлению Игоря Василиса его не признала. Она вежливо поздоровалась, провела его в дом. На кухне гремело и шумело.

— Антон трубу ремонтирует, — пояснила Василиса. — Жених Ани.

Игорь едва не уронил букет.

— Я приехал к Тамаре, — едва сумел произнести он. — Она дома?

— Уехала к себе на пару дней.

— Аня?

— Вместе с ней. Да садитесь, я вам чая налью. Букет Тамаре?

— Да, ей, — снова соврал Игорь.

Он с трудом отыскал табуретку, свалился на неё как мешок и принялся судорожно думать о том, что нужно поскорее бежать из этого дома, этого города. Бежать и никогда не возвращаться, потому что он очевидно здесь никому не нужен.

— Готово, — громогласно заявил Антон. — Всё работает как часы.

«А должно бы как труба», — зло подумал Игорь. — «Тоже мне мастер на все руки! Ещё не хватало с ним чай пить!»

Антон и правда уселся рядом, чуть ли не вплотную. Места у них, что ли, нет в доме? Василиса налила чай в тоненькие фарфоровые чашки, такие и в руки взять страшно. Игорь впервые встретил человека, ежедневно пользующегося сервизом. Не для его же персоны такая красота.

— Вы давно с Аней встречаетесь? — спросил он, с трудом преодолевая волнение.

— Давно. Года два уже, — ответил Антон.

«Прибью», — подумал Игорь.

— Они работают вместе, — добавила Василиса. — Антон — ветеринар, очень хороший, с большой зарплатой, у него и квартира своя и машина. Анечка за ним как за каменной стеной.

— Ну, мы вообще то ещё не… — начал было Антон, но Игорь так и не узнал, что именно «не», потому что Василиса разбила чашку, с грохотом и аханьем.

Антон ринулся подбирать осколки, а Игорь так и остался сидеть. Его охватило чувство ненужности и беспомощности. Даже этого он не может. Что уж говорить о большем.

— Я пойду, мне пора, — произнёс он, аккуратно ставя чашку на блюдце. Руки предательски дрожали. — Спасибо за чай.

Игорь не помнил, как добрался до вокзала. Кажется, добрые люди помогли. На самом вокзале группа ребят посадила его в поезд. Они ехали вместе в Москву, ребята смеялись и даже пели, а Игорь думал о том, что всё кончено. Он не станет даже пытаться разлучить Аню с Антоном. Если это её выбор, то он должен его уважать, как бы тяжело ни было. К тому же, что он может ей дать кроме своей любви? Жизненную неустроенность? Сидящего дома мужа, который даже разбитую чашку поднять не может или вот трубу починить?

Уже в Москве он долго сидел в метро. Так долго, что к нему подошёл дежуривший здесь полицейский и поинтересовался, не нужна ли помощь. Игорь покачал головой, сел в подъезжающий поезд и уже на своей станции уселся на скамейку.

Сколько прошло времени? Он не помнил. Казалось много-много, даже не часов, а лет. Весёлым голосом смартфон сообщил ему, что пришла смс от Ани. Странно, она никогда не писала смс-ки, предпочитая голосовые. Трясущимися руками он достал смартфон и, не тратя времени на поиск наушников, прослушал сообщение. Задорный женский голос робота совершенно не вязался с содержанием смс. «Теперь ты всё знаешь. Я боялась тебе сказать, потому что не хотела ранить. Прости меня. Но я люблю Антона». Короткие, так не похожие на неё, фразы. Неужели и в самом деле всё, и теперь они чужие?

— Да, жизнь — поганая штука, — вздохнули рядом. Игорь и не заметил, что скамейке ещё кто-то сидит. — Но ты держись! Она ещё пожалеет.

— Надеюсь, что нет, — ответил Игорь.

У подъезда он снова остановился, быстро, почти не думая проговорил в телефон: «Я больше тебя не люблю, прости. Прошло, развеялось как дым. Надоело». Отрывисто и неестественно. Придумывать красивые фразы не было ни сил, ни желания. Потом он вытащил из телефона симкарту, попытался её сломать, а после раздавил ногой для верности. Красивый жест, не более. Завтра он возьмёт новый номер. Мосты сожжены. Пути назад нет. Осталось только вытравить из памяти адрес, чтобы никогда больше её не потревожить.

— Где тебя носило? — закричала сестра, как только он переступил порог. — Я чуть с ума не сошла. Звонила, ты не брал, а потом и вовсе недоступен.

— Так, гулял, — Игорь кое-как разделся, прошёл в комнату и рухнул на диван.

— Ты выпил что ли? — Юля наклонилась к нему, принюхалась. — Да нет. Что случилось? Опять не взяли? Плюнь и разотри! Было бы из-за чего. Дураки, не знают, от чего отказываются.

— Меня Аня бросила, — тихо сказал он.

— Вот стерва!

— Не говори так. Всё правильно. А я просто эгоист. Держал её на привязи, не хотел отпускать. Вот она и побоялась рассказать про этого своего ветеринара. Расстраивать не хотела.

— Так и сказала? — Юля присела на край дивана, погладила Игоря по голове.

— Не надо, — ответил он. — Хочешь, чтобы я совсем раскис? Ничего она мне не говорила. Я сам узнал, а она только сообщение прислала.

— Точно стерва! Даже посмотреть на тебя не захотела.

— Юль, ну не надо так. Она не стерва, говорю же!

— Ну, и пусть! Пожалеет потом да поздно будет. Ты её обратно не принимай, слышишь?

Юля придвинулась ближе, обняла Игоря.

— Я надеюсь, что не пожалеет, — ответил он. — И не надо меня обнимать. Мне от этого плакать хочется. А ведь мужчины не плачут, правда?

— Ещё как плачут. Что они не люди что ли. Ничего, найдёшь другую.

— Ты мне так в детстве говорила, когда я медвежонка мягкого потерял. А она не медвежонок.

— Если я скажу, что всё будет хорошо, ты поверишь? — спросила Юля.

— Нет.

— Значит, не буду говорить.

Игорь подумал, что наверное лучше ничего не хотеть, чтобы потом не разочаровываться. Как там говорил Арсений? Теория пофигизма? Нужно будет взять на вооружение.

Лёша сказал, что небо сегодня синее-синее, но Яна и сама чувствовала, что погода прекрасная, а для начала октября и вовсе удивительная. Лёша отчего-то размяк и принялся вспоминать, что последний раз такая теплынь была в год, когда они впервые встретились. А прошло, между прочим, уже девять лет.

Утром они приехали в деревню. У станции их встречал Витя с радостно-возбуждённой Машей, кричавшей «Привет-привет!», Верой и Аней, бормотавшей нечто нечленораздельное. По всей видимости, она была не в духе.

В деревне многое изменилось. Маша сообщила, что зовётся она теперь «Загородный парк Антоновка», что хотели назвать сначала «Кантри-парк», но Максим воспротивился иностранному названию. Своих слов, что ли, нет? А вот там у них речка, прокат лодок, там — беседки, тут — кафе. Ещё сыроварня, магазинчик с молочной продукцией, минизоопарк, а вот там, там… Маша едва не задохнулась от восторга… там конюшня. К нам знаешь, сколько людей приезжают?

Туристов и в самом деле было много. Они бродили отдельными группками и восхищались самыми обычными вещами.

— Как здорово вы всё придумали, — похвалила Яна. — У меня бы воображения не хватило.

— Да это не совсем мы, — ответила Вера. — Женщина одна идею подала. Да ты её знаешь. Она с вами приезжала.

— Тамара? — удивилась Яна.

— Она.

— Ведьма! Точно говорю, — добавил Витя.

— Тогда мы ещё в общине жили, — продолжала Вера. — Но уже хотели уходить. К нам часто приезжали. Людям всегда интересно поглазеть на необычное. Кто-то оставался. Тамара приехала с небольшой группой. Там все странные такие были, насмешливые. Постоянно пытались наш образ жизни высмеять. А она не такая. Разговорилась с папой, он ей и рассказал про свои планы. Она говорит: «Зачем ферму строить? Можно же и что-то вроде парка отдыха придумать, свежий воздух, натуральные продукты. Вот, и место подходящее имеется». Папа и загорелся этой идеей.

— Да, — согласилась Яна. — Убеждать Тамара умеет.

Вера предложила прокатиться на лошадях. Лёша принялся отнекиваться, и Яна поняла, что он не хочет опозориться при всех со своей неспортивностью. В последнее время он стал болезненно воспринимать лишние килограммы, которых и было-то не сказать, чтобы много. Из-за этого ежедневно он с отцом наматывал круги на стадионе. Из солидарности к ним присоединялась и Яна, у которой лишнего веса никогда и не было.

— Как-нибудь в другой раз, — ответила Яна. Ей и самой было страшновато садиться на лошадь.

Но к лошадям они всё же пошли.

— За ними Машка ухаживает, — объяснил Витя. — Она их страсть как полюбила. Я сначала хотел, чтобы она масло пошла взбивать. Знаете, как раньше делали? Наливали молоко в бутылку и трясли по очереди. Машка и одна бы справилась. Но у нас прогресс, так что мимо.

— Витя! — возмутилась Вера. — Ты вообще понимаешь, что нахамил? Извинись немедленно!

— Перед кем? Она даже и не поняла ничего, — возразил Витя. — Ну, ладно, ладно. Перегнул палку. Но руки-то у неё трясутся.

— Вечно ты перегибаешь! Понять не можешь, что человеку обидно.

— Ей не обидно.

— Любовь-любовь, — мечтательно прошептала на ухо Яне Маша.

— Да разве это любовь! — Яна с недоумением слушала перепалку. — Когда любят, разве ругаются?

— Любовь, — подтвердила Маша. Видимо ей было известно что-то большее.

— Удивительные эти лошади, — сказал Лёша. — Взгляд как у человека.

— Они очень умные, — согласилась Вера. — Мы хотели ещё иппотерапию организовать, но для неё нужны специалисты. Их попробуй найди! Но даже простое общение с лошадьми помогает.

— Ой, — вдруг воскликнула Маша. — Мы же Аню потеряли.

— Ничего, найдётся, — засмеялась Вера.

— Слушай, — к Яне подошёл Витя. — Что-то с Анькой не то в последнее время. Наверное, из-за своего переживает. Подумаешь, бросил! Встала, отряхнулась и дальше пошла. Эта до сих пор сопли жуёт. Ты бы с ней поговорила по-бабски.

— Витя! — закричала Вера.

— Хорошо, — согласился тот. — По-девичьи. Так пойдёт?

— Я тебя всю жизнь исправлять буду?

— Сдалась ты мне на всю жизнь!

— Они всегда так? — спросила Яна.

— Всегда, — ответила Маша.

Вздохнув, Яна отправилась искать Аню. Витя с Верой были хорошими людьми, но вместе становились плохо выносимыми.

Аня отыскалась неподалёку, под кустом сирени. Яна присела рядом на ствол поваленного дерева.

— Хорошо тут, — начала она разговор.

— Неплохо, — вздохнула Аня.

— Я бы всё равно не смогла жить в деревне. Я к городу привыкла.

— Я тоже, хотя… может, и смогла бы. Здесь. Им же нужен ветеринар? Точнее фельдшер?

— Игорь бросил? — перешла к делу Яна.

Аня всхлипнула:

— Прислал сообщение. И всё. Кто так делает? Номер не отвечает. Я ездила в Москву, но квартиру уже другие снимают. Где его искать теперь?

— Зачем искать после такого?

— В рожу его противную посмотреть, а потом прибить! С особой жестокостью!

— Посадят.

— Я ж не по-настоящему.

— Можно в гимназии узнать адрес его родителей, — предложила Яна. — Через них как-нибудь…

— Я ездила, — всхлипнула Аня. — Там Ольга и эта, толстая такая, орёт всё время. Начала мне про персональные данные рассказывать, про то, что не может раздавать направо и налево. Ольга молчала. Я и сказала той, что она дура. Теперь они меня на порог не пустят. Выходит, что это я дура.

— Ладно, не переживай! Я сама всё узнаю.

Яна никак не могла поверить, что Игорь вот так, на пустом месте и без объяснений, бросил Аню. Должно было быть что-то ещё.

— Слушай, а почему Тамара не приехала? — поинтересовалась она. — Она же всегда любила сюда приезжать.

— Поехала по другим деревням. Василиса на неё ругалась, говорила, что смотреть там не на что. Тамара ответила, что главное — смена обстановки, а не достопримечательности. Василиса хотела с ней ехать, но Тамара её перехитрила: в пять утра её уже не было.

— Представляю, как Василиса разозлилась.

— Да она сейчас вообще чудная какая-то, — вздохнула Аня. — У неё, кажется, поклонник появился. Мы когда домой ездили, ничего не было, а как вернулись — в комнате букет стоит. Сиреневые розы. Красивый. Я никогда раньше не видела сиреневых роз. Василиса сказала, что друг подарил. Только она от него шифруется. Даже телефон у меня брала, чтобы сообщение отослать. Боялась, что вычислит. Но ведь и так можно вычислить?

Яна задумалась. Вертелась в голове беспокойная мысль, которая никак не хотела оформляться во что-то осмысленное.

— Аня, а ты до сих пор волосы в сиреневый красишь? — спросила она.

— Нет, только прядки. А что?

— Ничего. Просто интересно.

Когда Аня успокоилась, все вместе пошли к Митричу, устроившему из своей избы музей русской жизни, как он называл собрание разномастных предметов быта из разных эпох. Сам Митрич восседал посреди комнаты на подушках словно восточный падишах и травил байки, попутно объясняя, как пользоваться той или иной вещью. За байки брал подарки. И имел даже некоторую популярность. Купюры в качестве подарка тоже принимались.

Вечером Яна позвонила Тамаре и поделилась своими подозрениями.

— Не мог он так поступить, — сказала она. — Что-то произошло. И розы сиреневые. Понимаете?

Тамара долго молчала, вздыхала в трубку, а потом ответила, что всё уладит. Только пусть Яна молчит и ничего не предпринимает сама.

— Спешка, дорогая моя, нужна при ловле блох. А здесь торопиться не стоит. К тому же, дело деликатное. Если в лоб действовать, ничего хорошего не выйдет. Положитесь на меня.

Яна поверила Тамаре. Не могла не поверить. Всё-таки это так хорошо, когда есть человек, которому можно довериться.

Людям свойственно мечтать. Вот только мечты их, большие и маленькие, часто разбиваются о суровую действительность. Порой хочешь чего-то простого, самого обыкновенного, стараешься, делаешь всё возможное, а не сбывается.

Игорь с усмешкой вспоминал свои попытки быть если не счастливым, то хотя бы удовлетворённым жизнью. Глупый, кто же пустит тебя в эту обычную жизнь? Разве она для тебя? Сиди и не отсвечивай! Так, кажется, говорят.

— Всё вернулось на круги своя, — сказал он сестре. — Была права Даша. Моё место в музыке и больше нигде. Или и туда меня не пустят?

— Боже мой, Игорь, — Юля терпеть не могла, когда он пускался в философствования. — Ты из музыки и не уходил. Просто это была не твоя работа, а развлечение. Вон как в институте на концертах зажигал. Все девчонки твои были. А ты на одной зациклился. И та, гадина…

— Юль, помолчи, пожалуйста, — ему не хотелось грубить, но если она продолжит говорить гадости об Ане, он может и не выдержать. — Ты, кстати, почему к Паше не переезжаешь? Я думал, ты уже всё решила.

— Успею. Поживу с тобой пару дней, быт твой обустроим. Общага всё-таки. И чего ты эту комнату снимать вздумал? Ехал бы домой. Здесь наверняка сплошные маргинальные личности. В таком-то райончике. И потом…

— Ты боишься оставлять меня одного. Ясно. Не бойся! Я ничего с собой не сделаю, если ты об этом. Как ты думаешь, сейчас ещё поют в ресторанах?

— В тех, в которых я была, нет. Да что ты такое выдумываешь? Какие рестораны?

— Или свадьбы. Хотя там наверное уже всё поделено. Конкуренция. Лучше уеду в деревню, куплю гармонь и стану первым гармонистом на деревне, — Игорь вдруг расхохотался. — А что! Неплохая идея.

— Ты дурак? Дурак? — Юля принялась тыкать в него кулаком, легко и совсем не больно.

— Ах да, я же забыл. Сейчас и гармонистов в деревне нет. И деревня не деревня.

Словно в ответ на его слова зазвонил телефон. Отец. Принялся вдруг просить, чтобы Игорь непременно приехал домой, что он очень нужен и без него никак. Игорь напрягся.

— Что-то случилось? С мамой? С детьми?

— Нет, нет! — возразил отец. — Просто хочу пообщаться.

Звучало странно. Обычно он сам приезжал, часто неожиданно как снег на голову. Теперь зачем-то просит Игоря.

Он поехал с тяжёлым сердцем. Но встретивший его на вокзале отец смеялся и шутил. Спрашивал про Юлю, у которой как раз начались съёмки, и роль ей досталась пусть не главная, но и не эпизодическая. Отец сказал, что рад за неё. Игорю стало грустно. За него зачем радоваться? Ничего он в жизни не сделал важного, да и неважного, впрочем, тоже.

Дома как всегда стоял шум и гам. Какой-то малыш ткнулся лицом в ногу Игоря, обхватил ручками, залепетал что-то на своём, на детском.

— Костик, — с трудом припомнил Игорь имя очередного брата.

— Строй купол, отгораживайся от мира пофигизмом, — раздалось рядом. Арсений давно не жил с родителями, лишнего общения с ними избегал, но вот тоже приехал. Совпадение? Игорь прогнал ненужные мысли. Так и до паранойи недалеко.

— Предлагаю воспользоваться наушниками на крайний случай, — добавил Арсений и зашуршал страницами. Как всегда с книгой в руках. Хоть что-то неизменно в этом мире.

— Что-то вы все понаехали, — мать удивилась не меньше Игоря. — Видимо луна с неба упала да медведи все передохли.

Она стояла так близко, что Игорь чувствовал её запах, составленный из множества запахов домашнего быта: средство для мытья посуды (с лимоном), гречка (вот что будет на обед), молоко и крем для рук.

Игорь наклонился и взял на руки Костика. Тяжёлый. Тот тут же потянулся к его очкам, схватил за дужку и уронил их на пол. Игорь шагнул в сторону, раздался характерный треск.

— Ничего страшного, — сказал он. — Новые купим. Знаешь, сколько я их поразбивал за свою жизнь? Не сосчитаешь.

Костик принялся изучать его лицо. Схватил за нос, очень ощутимо, на глазах даже слёзы выступили. Потом подёргал за уши, вцепился в волосы.

— Он только ходить начал, — зачем-то сказала мать. — Плохо правда. Как он у тебя спокойно сидит. Удивительно. Других пугается.

Игорь прижал Костика к себе. От него пахло тем самым трудноопределяемым запахом, которым пахнут все маленькие дети. «Манная каша» — подумал Игорь. — «От них всегда пахнет манной кашей, даже если они её не едят».

А вслух сказал:

— Меня почему-то все дети любят. Только взрослые не очень.

Мать пропустила его фразу мимо ушей, а Арсений зашептал:

— Пофигизм, пофигизм дорогой мой. Плевать, кто кого не любит.

— Смени пластинку, — посоветовал Игорь. — Надоело.

Мать засуетилась вокруг него, судя по звукам, смела веником остатки его несчастных очков. Костик ткнулся Игорю в шею и засопел.

— Ладно, иди сюда! — мать потянула Костика к себе. Тот завопил и вцепился в Игоря мёртвой хваткой. — Что за ребёнок! Мёдом что ли намазано!

— Давай я его отнесу, — предложил Игорь.

— Уронишь ещё!

Слова болью отозвались в сердце. Вот такой он. Неспособный ни на что. Наконец Игоря удалось освободить от цепких ручек. Костика унесли, а Игорь почувствовал пустоту, хотя до этого времени он никогда и не думал о своём самом младшем брате.

— Пойдём пройдёмся, — предложил отец. — Погода хорошая.

На улице накрапывал мелкий дождик.

— Хорошая? — удивился Игорь.

— Дышится легко.

Они прошли вдоль улицы, повернули назад и прошли ещё раз. Молча. Отец держал Игоря за локоть и тяжело дышал.

— Тебе нужно бросить курить, — сказал Игорь. — У тебя одышка.

— Не выходит. Да и поздно уже.

Игорь всегда представлял отца очень старым человеком, а сейчас подсчитал и удивился: ему ведь всего пятьдесят два. Разве это возраст? Мама была на восемь лет младше, но когда-то тоже казалась почти старухой. В детстве все взрослые кажутся стариками. Грустно и больно осознавать позднее, что они действительно стареют.

— Пойдём уже домой, — сказал Игорь. — Дождь расходится.

— Погуляем ещё немного, — отец закашлялся. — Самую малость.

Игорь решил, что всё это неспроста: вызов домой, прогулки под дождём. Отец хочет что-то сказать? Что-то страшное?

— Ты болен? — с замиранием сердца спросил Игорь. Стало невыносимо больно дышать. — Что-то серьёзное?

— Нет, что ты. Я просто…

В этот момент раздался крик. Кричала женщина, но, как оказалось, от радости.

— Игорь Александрович!

Игорь даже и не понял, что обращаются к нему. Никто и никогда не звал его по отчеству.

— Я Елена Борисовна, и вы мне очень нужны!

— Директор школы, — шепнул отец. — Ну, я пойду, не буду мешать.

И словно испарился.

— Я вам нужен? — спросил Игорь. — Зачем?

— Ну, как же! У нас товар, у вас купец! Тьфу ты! Или наоборот? — Елена Борисовна задумалась.

— Вы меня сватаете?

— Да! То есть, нет! Вы — учитель, я — директор. У меня засада с учителями. А вы историк? Я слышала, ваш папа говорил. Отлично. Пойдёте ко мне работать.

— Я? — удивился Игорь.

— Конечно! Поехали! У меня тут машина.

Елена Борисовна ловко подхватила Игоря под руку и потащила бегом к машине, которая оказалась совсем маленькой. Игорь с трудом сумел в ней уместиться.

— Зато юркая и экономная, — похвалилась Елена Борисовна. — Нас же теперь к городу присоединили. Может, и дорогу нормальную сделают. Пристегнитесь!

Он хотел было возразить, что здесь никто не станет следить за соблюдением правил, но вспомнил вдруг, что рассказывала о директоре Юля.

— Она водит машину как та монашка из фильма с де Фюнесом.

Тогда он не понял, а вот сейчас ощутил на себе в полной мере. Езда с сестрой показалась ему цветочками. От стиля вождения Елены Борисовны было недолго и поседеть. Потому и до школы в соседнем селе домчались меньше чем за десять минут.

— Сима! — закричала директор, врываясь в здание и волоча за собой Игоря. — Сима! Я нашла нам историка и музыкального руководителя в одном флаконе. Просыпайся! Будем оформлять. И забери у него паспорт.

— Здрасьте, — сказала Сима.

Они прошли в кабинет, где Игорь наконец смог присесть и собраться с мыслями.

— Я не пройду медкомиссию, — сказал он. — Меня не допустят.

— Пойдёте, куда вы денетесь! — отмахнулась Елена Борисовна. — У меня историка семь лет нет с тех пор, как Пётр Евгеньевич преставился, царствие ему небесное. Да и то последние годы не очень-то усердно он и работал.

— Ещё бы! — ухмыльнулась Сима. — В девяносто три года!

— А за музыку у нас Анна Сергеевна отвечает. Ей уже за семьдесят. Слышит плохо, пальцы еле гнутся. Когда она на пианино играет, мучение выходит и для неё и для детей. Пожалейте женщину! Она же покоя хочет. На ней ведь ещё и биология.

— Вы меня уговариваете? — удивился Игорь. — Меня?

— Тут ещё кто-то есть? — засмеялась Елена Борисовна, и он вспомнил, что ученики дали ей прозвище доктор Ливси за частый смех и белозубую улыбку. — Странный вы человек. Искали себе место, где угодно, только не в родном доме. Давайте, соглашайтесь! Только не говорите, что не сможете. У нас вон Серафима есть. Она вам поможет, если что. На уроках и с домашней работой. Она у меня секретарит, но дел тут мало. Сидит полдня книжки читает. Ну, что ты глаза вытаращила, Серафима? Я ж не против. Читай на здоровье!

Игорь нервно сглотнул. Быстро-быстро забилось сердце. Неужели это правда?

— Что если я не смогу, — сказал он.

— Куда вы денетесь! — засмеялась Елена Борисовна. — Знаете же про того учителя из Беларуси. И другие есть. И этот ваш Томас Хвастков говорил… ну, что-то же он наверняка говорил.

Игорь замер. Она знала про его бесплодные поиски работы, но это не странно. Отец мог рассказать. Про незрячего учителя тоже ей могло быть известно. Но Квастхофф? Пусть фамилия и искажена, но откуда?

— Это она вас уговорила взять меня на работу? — внезапно понял он.

— Кто? — директор больше не смеялась.

— Тамара её зовут, так?

— Я бы вас в любом случае взяла. Мне учителя нужны. Тамара, да, приезжала. Знакомая вашего отца. И ни о чём она не просила. Просто рассказала о вас. Вот и всё.

— Сговорились, значит?

Тамара, отец, Елена Борисовна. Кто ещё замешан? И почему это вдруг его судьбу стали решать без него?

— Так я вас не заставляю. Просто прошу, — сказала Елена Борисовна.

— То есть у вас выхода нет? Если бы был учитель, вы бы меня не взяли?

— Игорь Александрович, — серьёзно ответила директор. — Видимо в вашей школе не преподавали логику. Если бы у меня был полный штат, я бы вообще никого не взяла.

— Да хватит уже кобениться! — раздался чёткий и громкий голос Симы. — Да-да, нет-нет. Устроили тут ромашку!

Елена Борисовна захохотала:

— Сима у нас девушка простая, говорит, что думает. Вы уж её извините. Но ведь она права. Соглашайтесь!

И он согласился. Елена Борисовна взяла с него слово, паспорт, правда, отнимать не стала и также быстро отвезла назад.

— Ты специально меня по улице водил? — спросил у отца Игорь.

— Она сказала, нельзя напрямую говорить. Ты не согласишься.

— Тамара?

— Она, — отец задумался. — Понять не могу, откуда я её знаю. Я же её знаю?

Вечером Игорь сидел на лавочке у дома и собирался с мыслями, когда подошла мать и бросила ему на колени связку ключей.

— Вот, — сообщила она. — От дедушкиного дома. Надо же тебе где-то жить.

— Я думал, вы там живёте, — удивился Игорь.

— Мы? Зачем? Вы с Юлькой уехали, Арсений тоже. Остальных проще в одном месте держать. Гришка только ходит, на пианино тренируется. Он же у нас теперь артист. А дедушка тебя больше всех любил. Он был бы доволен.

Мать стояла рядом, даже не пытаясь сесть. Игорю стало неловко и одновременно страшно. Он чувствовал, как она нависает над ним, и ему впервые пришло в голову, что он совсем не знает, как выглядит его мать. Помнил только, что она высокая, выше отца. Незнание это происходило из-за того, что мать никогда к нему не прикасалась. Разве что в далёком детстве, которого Игорь не помнил. Она единственная никогда его не обнимала. Даша, отец, Юля, все его братья обнимались с ним при встрече и расставании, иногда в тяжёлых ситуациях, даря спокойствие или прося поддержки. Даже Герман лез со своими объятиями после долгой разлуки. Мать никогда.

Интересно, происходило это только с ним или она в принципе нетактильный человек? Игорь вдруг понял, что сейчас это уже неважно. Может, это и есть признак взрослости, понять, что не все люди способны на тёплые чувства. Понять, простить и отпустить. Хотя есть и те, кто до седых волос винит родителей в отсутствии любви и объятий. Игорь решил, что нужно жить сегодняшним днём, не оглядываясь на прошлое.

— Спасибо, — сказал он, вложив в свои слова как можно больше тепла и нежности. Но мать к тому времени уже ушла.

Яна никак не могла успокоиться. Из головы не выходила ситуация с Игорем. Тамара уверяла её, что всё идёт по плану, и ей конечно верилось, но хотелось реальных результатов. Она даже Лёшу замучила своими размышлениями. В конце-концов он сказал, что нужно всё решать на месте, но тактично. Именно поэтому в ближайшие выходные они собрались и поехали во Владимир.

— Мы постоянно куда-то ездим, — произнесла Яна, когда они уже сели в поезде. — Не замечаешь?

— Разве это плохо? — ответил Лёша. — По-моему здорово, что есть люди, к которым можно просто приехать.

Рядом с ними сидела девушка. Она долго молчала, а потом спросила:

— А вы в самом деле ничего не видите? Совсем-совсем? Извините.

Снова эти бестактные вопросы! Яна уже начала привыкать, уверяя себя, что не со зла же люди так спрашивают. Она кивнула.

— Вы ничего не подумайте такого, — продолжала девушка. — Просто я волонтёр. Есть такая программа «Будь моими глазами». Её можно установить на телефон, и если нужна помощь, то можно позвонить по видеосвязи, и волонтёр поможет.

— Чем же он поможет? — заинтересовался Лёша.

— Например, дорогу отыскать или не перепутать пакетики с перцем и лимонной кислотой. Не станешь же всё пробовать. Кто-то просит помочь с настройкой приборов или подсказать с ремонтом.

— И часто вам звонят? — спросила Яна.

— Мне редко. Раз в месяц, а то и в два. Просто у нас волонтёров очень много. На всех работы не хватает.

— Это же очень хорошо, — решил Лёша.

— Да, это прекрасно. Но и вы имейте в виду. Помощи просить никогда не стыдно.

Девушка доехала с ними до Владимира. Рассказала про мальчика, которому помогала вязать по видеосвязи. У него и так всё прекрасно получалось, но нужно было объяснить схему, а потом настроить вязальную машину.

— Он мне шарф с шапкой связал, — сказала девушка. — Очень красивые, с узором. По ним и не скажешь, что он не видит.

— Какая хорошая девушка, — решила Яна.

— Очень, — согласился Лёша.

Василису рассказ о попутчице не впечатлил. Яне казалось, что она с предубеждением относится к людям с ограниченными возможностями. И это не то, чтобы делало больно, слегка покалывало. Доказательств же не было, а чувства они, порой, обманывают.

Тамара наоборот воодушевилась:

— Вот видите, дорогие мои, — говорила она. — Хороших поступков в мире больше, чем плохих.

— Её бы энергию да в правильное русло, — ворчала Василиса.

— Что-то ты, душа моя, совсем захирела, — произнесла Тамара. — Али белый свет тебе не мил?

— Опять вы со своими словесными играми, — ответила Василиса. — Говорили бы нормально.

— Нормально скучно. Давайте лучше погадаем, — Тамара принесла из комнаты толстую книгу. — Гадать будем на Лёше. Он у нас знаток поэзии. Сейчас каждый выберет из этого сборника имя поэта, а Лёша по памяти прочитает любое его стихотворение. Здорово? Аннетт, начинайте!

Аня взяла книгу, перелистнула страницы. Гадать не хотелось. Что ещё эта Тамара выдумывает?

— Пусть будет Северянин, — сказала она наобум.

— Лёша, Северянин, — возвестила Тамара.

Лёша задумался, а потом продекламировал:

— И я, и я в разлуке изнемог! И я — в тоске! Я гнусь под тяжкой ношей… Теперь я спрячу счастье под замок. Вернись ко мне: я все-таки хороший…

— Идиотизм, — побледнев, сказала Аня и вышла из комнаты.

— Это не я, Северянин, — попытался оправдаться Лёша.

— Верное гадание, — заметила Тамара.

— Она из-за Игоря переживает, — сказала Яна. — Странная это история.

Ей захотелось посмотреть на Василису. Посмотреть в упор определённым взглядом. Жаль, что это невозможно.

— Он же приезжал сюда? — осторожно спросила она. — Когда Ани с Тамарой не было.

— С чего ты взяла? — фыркнула Василиса.

— Сиреневые розы. Кто их подарил? Аня когда-то красила волосы в сиреневый. Игорь конечно не мог видеть, но Герман вечно кричал как ненормальный про сиреневую. Он ведь ей розы купил, а вы соврали. Выбросить было жалко? Телефон зачем-то у неё брали. Что вы написали Игорю? Что сказали, когда приезжал? Главное, зачем?

Василиса молчала. Молчала и Тамара. Только Лёша шумно выдохнул:

— Ну, ничего себе!

— Аннетт ушла, — произнесла наконец Тамара. — Вышла на улицу. Я в окно видела. Так что можешь говорить свободно. Василиса?

Яна надеялась, что Тамара умеет смотреть как надо. Но видимо недостаточно хорошо, потому что Василиса не отзывалась.

— Там ещё какой-то Антон был, — вспомнила Яна.

— Всё ясно, — поняла Тамара. — Когда мы уезжали, засорилась труба, и Антон вызвался помочь. Тут они и встретились.

— Антон сказал, что они встречаются, — тихо произнесла Василиса. — Правильно сделал. Это дело времени. Игорь этот. От него толку нет. Что она с ним увидит? Нищету? Неустроенность? А если дети будут больными? Ей придётся всю жизнь на себе тащить инвалидов. Такую судьбу ей хотите?

— У Игоря не генетическое заболевание, — сказала Яна. — Я знаю. Он родился сильно недоношенным. Ретинопатия. Всё от этого. У него сестра и куча братьев. И все здоровы.

— Всё равно, — не унималась Василиса. — Ей лучше будет с Антоном! Я же ей добра желаю!

— Сама-то по любви замуж вышла, — заметила Тамара.

— Да, и жалею об этом! Лучше уж по расчёту, чтобы потом не плакать.

Яна испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, Василиса поступила плохо. Но действовала-то она из лучших побуждений. Хотя кому нужны эти побуждения, если всё в итоге закончилось драмой.

— Вы бы на себя посмотрели, Тамара Львовна, — ответила Василиса. — Сами-то людьми вертите, как хотите. Вечно у вас интриги, сети плетёте.

— Я никого не заставляю, — произнесла Тамара. — Просто предлагаю вариант, клещами не тяну, наручники не надеваю. И ещё я никогда не обманываю. Разве что в мелочах. Но и это не обман, так, лукавство.

Аня вернулась.

— Тихо! — шепнула Яне на ухо Тамара, а вслух произнесла:

— Ах, Аннетт, вы уже вернулись! Как погодка?

— Отличная, — кажется, Аня уже пришла в себя. — Что с Василисой?

— Старые горести, давние печали. Как и у всех у нас.

Стало вдруг неприятно грустно. Так, как не бывало уже давно. Есть грусть тихая, почти умиротворяющая. В этот вечер она давила тяжёлым грузом. Яна захотела домой.

— Что будем делать? — шепнула она перед уходом Тамаре.

— Вы ничего, а у меня всё под контролем.

— Опять играете? — спросил Лёша.

— Я? Никогда. Впрочем, мы все в той или иной степени игроки. Я всё устрою. Просто наберитесь терпения. Такие вещи нахрапом не берутся.

Набираться терпения пришлось долго. Сначала Тамара по одной только ей ведомой причине тянула время. Потом заболела Аня. Пробежалась под холодным дождём и слегла.

— Ах, Аннетт, — сокрушалась Тамара. — Вы же не одна из сестёр Бронте, чтобы от малейшего дождя впадать в забытье. Не то время сейчас.

Организму Ани на время было плевать. Воспаление лёгких, высокая температура, бред. Всё, как в старых романах.

— Что ж вы его не зовёте, Тамара Львовна? — ехидничала Василиса. — Самое время, а то как бы беды не случилось.

— Тяпун тебе на язык! — отвечала Тамара. — Двадцать первый век, медицина, но главное молодой и сильный организм. Все эти бдения у кровати больного по большей части бессмысленны. Моральную поддержку и мы окажем, а вот лишние волнения ни ей, ни ему не нужны. Всему своё время.

Выздоравливать Ане не очень-то и хотелось. Даже когда все симптомы наконец прошли, а заняло это всё не меньше месяца, не отпускала слабость и такая тоска, что с кровати вставать не хотелось. Каждый день забегал Антон и так достал Аню своим участие, что она, не стесняясь, послала его далеко и надолго. Антон смутился, а потом сказал, что всё понимает и придёт потом, когда она окончательно оправится.

— Мне кажется, — поделилась с Тамарой Аня. — Что у него с головой непорядок. Ну, что такое оправиться? Где он это слово вообще откопал? И опять он всё понимает. Достал со своим пониманием!

— Вам, Аннетт, нужно разгонять тоску, — ответила Тамара. — Я как раз собираюсь на один концерт. Не бог весть что, местные коллективы, но, знаете, они порой лучше и душевней тех, кто каждый день мелькает на экране. Вы просто обязаны пойти со мной. Развеетесь, и радость придёт.

— Не придёт! — буркнула Аня, но сходить на концерт всё-таки пообещала. Не обижать же старушку.

Многие люди живут без любви и при этом прекрасно себя чувствуют. Чувства к противоположному полу им заменяет профессия, великое дело, которое сохранит их имя если не на века, то уж на годы точно.

Всё это Игорь высказал отцу, когда тот поинтересовался у него насчёт Ани. Отец, смутившись, закашлялся и ответил, что ничего страшного, что Игорь ещё найдёт свою любовь.

— Нет, — ответил Игорь. — Любовь у меня уже была. Остальное — суррогат.

Отец не стал с ним спорить. Спросил только про дедушкины книги. Стеллаж так и остался стоять в доме, а ведь Игорю они ни к чему.

— Пусть остаются. Это память.

Игорь подошёл к полкам, наклонился и вдохнул запах старой бумаги. Странно, что Арсений с его любовь к чтению не заинтересовался этими изданиями. Никого, кажется, и вовсе не волновал дедушкин дом. Только Гриша заявил безапелляционно:

— Пианину не отдам! Я на ней играю!

— Ты же уже взрослый, музыкантом хочешь стать, а слова коверкаешь, — устыдил его Игорь. — Инструмент нужно уважать. Ты меня потерпи немного, а я тебе потом новое куплю, когда денег накоплю.

— Хорошую? Ой! Хорошее?

— Конечно. Думаю, плохое тебе ни к чему.

— Тогда и я копить буду.

Игорь вспомнил про Гришу и улыбнулся. Замечательный всё-таки парень. Может, и правда станет знаменитым музыкантом.

— Я ничего не хочу менять, — добавил он. — Только давай яблони посадим. Вместо старых. Только нужно разных выбрать. Чтобы всегда были яблоки. Ранние — белый налив. Из поздних — богатырь и антоновка. Помнишь, богатырь? Какие они огромные! По полкило. Между ними что-то среднеспелое. Мельба? Коричневка? Не помню. Но ведь есть что-то среднее.

— Улыбаешься, — заметил отец. — Я уже и забыл, что ты умеешь. Я рад, что у тебя всё хорошо.

Можно и так сказать. Лиза, например, считает, что и вовсе замечательно. Елизавета Николаевна, учительница математики, поразительным образом напоминала Дашу. Те же вечные вздохи, жалобы на судьбу и здоровье и полное непонимание некоторых очевидных вещей. Два дня назад Игорь столкнулся с ней на выходе из школы.

— Ну, вот, — вздохнула Лиза. — Автобус уехал. Лен Борисовна тоже. Теперь домой пешком тащиться. Хорошо хоть ты остался. Вечно торчишь до последнего.

Лиза была старше Игоря на семь лет, но говорила порой как старушка. Она всучила Игорю сумку с тетрадями, а на плечо ему же пристроила дамскую сумочку.

— Побудешь джентльменом?

Они шли молча, только Лиза то и дело просила замедлиться.

— Любишь пешком ходить? — спросила она.

— Люблю.

— А вот я непривычная. Как ты не теряешься только?

— Где тут теряться? Идёшь по дороге и всё.

Лиза вздохнула:

— Конечно, тебе легко.

Игорь остановился:

— Чем же? — такого он явно не ожидал.

— Ты же с рождения слепой. Значит привык уже, — бестактно заметила Лиза. — Тебе как инвалиду везде и во всём уступали. Пенсия к тому же. Можно не работать.

Тут уже Игорь не выдержал и захохотал. Это было не обидно. Просто нелепо.

— Ты чего? — испугалась Лиза.

— Вспомнил размер своей пенсии. Сказать? Вместе посмеёмся.

— Ну, знаешь, хоть какой-то доход.

Очень хотелось сказать, что она дура, но Игорь сдержался. Надо же дожить до тридцати лет и сохранить подобную незамутнённость сознания. Хорошо, что она преподаёт не литературу, а точную науку, в которой не надо размышлять о жизни.

— Лиз, ты как будто не знаешь про те комиссии, которые мне пришлось пройти. Вот ты закончила институт и уже имеешь право преподавать, а я должен доказывать, что способен.

— Так доказал же!

Она и не подозревала, скольких нервов ему это стоило. Как он едва не сорвался, хотя очень хотелось послать всех куда подальше, хлопнуть дверью и уйти. Оставалось только улыбаться и делать вид, что он спокоен, абсолютно спокоен.

Игорь не любил, когда другие считали, что ему повезло и добивается всего он легко, за счёт своей инвалидности. Ему редко делали поблажки, но ему это и не нравилось. Одно дело помочь найти дорогу или прочитать номер автобуса, другое — завысить оценку или присудить победу в конкурсе, когда есть более талантливые участники.

Он вспомнил, как Тамара говорила о глупости, что она деструктивна, она причина всех бед. Выяснилось, что при этом глупость часто смешна и нелепа.

Игорь опасался, что его не примут ученики. Но если кто и думал про него плохое, то предпочитал держать эти мысли при себе. Права была Юля. Дети к нему тянулись. Бывало не слушались, но в пределах разумного, а спонтанно образовавшийся музыкальный кружок посещала едва ли не вся школа. Однажды, подходя к кабинету истории, он услышал, как Котька Смирнов (на самом деле его звали Костя) выступал перед одноклассниками. Котька был толстым, страдал одышкой и от него всегда слегка попахивало потом. В любой другой ситуации он стал бы идеальной жертвой буллинга, но сильный характер превратил его в лидера шестого «А» класса.

— Давайте дадим слово, — говорил он. — Не станем жульничать на истории.

— Почему? — пропищал кто-то в ответ.

— Моцарт же не видит! Значит это неправильно.

— Западло в общем! — засмеялся кто-то.

— Можно и так сказать, — смутился Котька. Он всегда был очень вежливым и правильным.

Остальные согласно заголосили. Игорь не был уверен, что все соблюдают это негласное правило, но он знал достаточно способов провести опрос так, что ни одно списывание и подглядывание не поможет. Да и прозвище, данное ему детьми, оказалось совсем не обидным.

— Да, у меня всё хорошо, — соврал Игорь отцу. — Так какие яблони сажать будем?

— Сажай конфетное и побольше! Судя по названию, должно быть сладким! — раздалось за спиной.

— И тебе, Герман, добрый день! — произнёс Игорь.

Герман тоже поселился в этой деревне. Приехал неделю спустя после Игоря и заявил, что будет здесь жить.

— Здесь? — удивился Игорь. — У меня и места нет.

— Да нет же! Матушка с бабушкой устали мотаться на дачу, и мы решили всё продать и купить домик с землёй. Я и подумал, зачем ехать в незнакомое место. Лучше туда, где есть кто-то близкий. Мы уже и задаток внесли. Вообще я боялся, что у вас тут глушь. Оказалось, ничего так, пятиэтажки вон понастроены. Какая же это деревня! Слушай тебя!

— Значит, я близкий?

— Конечно! Близкий друг! — Герман зашуршал сумкой, зазвенел банками.

— Это то, о чём я думаю? — спросил Игорь.

— Оно самое. Огурчики, помидорчики, перчик маринованный. Новинка, кстати. Бабушка на курсы ходила компьютерной грамотности, потом малый бизнес изучала. В общем, мы сейчас консервацию через интернет продаём.

— Хорошо покупают?

— Не очень. Но мы раскрутимся, будь уверен! У меня бабушка, знаешь кто? Доктор наук, химик. Голова соображает, несмотря на возраст. И огурцы с помидорами, знаешь, почему такие вкусные? Потому что она всё по науке делает, по химической. С правильными пропорциями!

Так Герман совершенно по наглому вторгся в его жизнь. Снова. Внезапно Игорь понял, что скучал по его занудству. Наверное это и называется настоящей дружбой, когда даже неприятный внешне человек становится неотъемлемой частью жизни.

Сегодня Герман пришёл жаловаться.

— Я к ней с предложением, а она мне по голове. Не понимаю я этих женщин!

— Лиза?

— Она.

— И что же ты ей предложил? — поинтересовался Игорь.

— Замуж выйти.

Тут уже и отец подключился:

— Да ты меньше месяца её знаешь. И сразу жениться? Во дела!

— Знаете, Александр Семёнович, — серьёзно ответил Герман. — Я считаю, что тянуть нечего. Вот кое-кто дотянул, и чем дело кончилось?

Игорь уже приготовился сказать, чтобы он заканчивал с намёками, но у отца зазвонил телефон.

— Да, — ответил он. — Здравствуйте, Тамара!

Снова она. Игорь с трудом сдержал возмущение. Он терпеть не мог, когда за его спиной велась игра. Кто знает, что за интриги плетут эти двое. Отец быстро удалился, словно не хотел, чтобы его разговор подслушали.

— Так что ты ей сказал? — спросил Игорь.

— Правду. Сказал, что она некрасивая, к тому же с ребёнком. Кто на неё позарится? А мне всё равно. Я не вижу толком, а дочка — это ещё лучше. Я своих не хочу иметь. Вдруг они тоже больными родятся. Она конечно старше, но мне это неважно. Главное, что человек она хороший.

— Прямо так и сказал? Как будто договор заключаешь. Неужели не любишь её совсем?

— Люблю, — тихо произнёс Герман. — Просто у неё причин нет за меня выходить. Я их и обрисовал. Что теперь делать?

— Купи цветов, игрушку девочке, сладостей каких-нибудь и иди просить прощения, — посоветовал Игорь. — Только, пожалуйста, не тащи ей огурцы с помидорами. И обязательно скажи, что любишь. А жениться сразу не обязательно. Можно и встречаться.

— Ага, не обязательно. Возьмёт и бросит меня.

— Можно подумать в браке никто никого не бросает.

— Сиреневая же тебя бросила.

— Помолчи, пожалуйста. — Игорь почувствовал, как болезненно сжалось сердце. — Не порть настроение. Давай просто посидим. Молча.

— Посидим-посидим, — пробормотал Герман. — Мне вот только интересно, что Лиза в сумке носит. У меня синяк на полголовы. И не жалко же ей сумки. Эх!

В воскресенье Тамара подняла Аню рано утром.

— Как сказал бы наш общий друг Виктор, — сообщила она радостным тоном. — Следует причепуриться для поездки на концерт.

— Приче… что? — не поняла Аня.

— Привести себя в порядок, — Тамара уже успела накраситься. — Эх, не даются мне эти диалектные словечки. Нелепо выглядят в моих устах, не находите?

Аня не находила, и вообще ей не хотелось никуда ехать. После болезни её накрыла апатия. Даже искать Игоря она передумала. Какая разница, что он ей скажет. Итак всё ясно. Никогда ей не везло в жизни. А тут растаяла, поверила в своё счастье. Знала же, что нельзя. В детстве всегда так бывало: если хорошее настроение и солнышко светит, то отец точно пьяный придёт и скандал будет тем громче, чем лучше у неё настроение было. Нельзя расслабляться, нельзя. Аня едва не расплакалась. Отчего-то сейчас плакать тянуло ещё чаще, чем в детстве, иногда от одних только воспоминаний. И руки затряслись. Ну, точно как у отца после пьянки. Снова эти проклятые нервы вылезли. Валерьянки попить, что ли.

— А, да и не надо! — решила Тамара. — Главное самой себе нравится. Причешитесь только.

Сама она подвела глаза, напудрилась и накрасила губы ярко-красной помадой, такой, что за километр видно.

— Красотка вы, Тамара Львовна, — оценила Василиса. — Там, кстати, Антон пришёл.

— В шесть утра? Ему чего? — удивилась Аня. — Пойду узнаю.

— Нет, — остановила её Тамара. — Если пойдёте, он с нами увяжется, а я не хочу. Пусть вон Василиса всё узнает, скажет, что вас дома нет.

— А где я?

— Ушла.

— В шесть утра? — уточнила Аня.

— Боже мой! Не весть какое время раннее! — закатила глаза Тамара. — Ну, или ещё не приходила.

— Откуда?

— Оттуда, откуда может не приходить взрослый человек! Ах, Аннетт, вы меня утомляете! С некоторых пор вы стали сущей занудой. И вообще, если никто не хочет разговаривать с этим Антоном, тогда полезли в окно. Уйдём задами, как говорит Виктор. Чтобы не пересекаться.

— В вашем возрасте да в окна лазить! — устыдила её Василиса.

— Да и правда, — согласилась Тамара. — Я и не полезу. А вы, Аннетт, давайте! Тут невысоко. Или попробуйте от Антона отвязаться. Но я не советую. Он, видите ли, туповат слегка. Не поймёт.

Аня полезла. Не так уж и страшно оказалось. Только вот никто не предупредил, что кусты за домом сто лет не подрезали, а калитка за ними перекосилась. Аня продралась сквозь спутанные ветки, выдохнула и, чувствуя непривычный прилив адреналина, полезла через забор. Едва не свалилась на другую сторону, почувствовав себя полной дурой. Зачем только пошла на поводу у Тамары? Антон что не человек, что ли? Слов не понимает?

Тамара ждала её на соседней улице.

— В жизни должно быть место озорству, — шепнула она. — Хотя бы небольшому. Кстати, Антон хотел пригласить вас в кино на какой-то утренний сеанс, а после на прогулку. Хорошо, что вы не стали с ним встречаться. Он бы непременно вас уговорил, и вы бы променяли наш чудесный концерт на какой-то посредственный фильм.

— И поэтому я в полседьмого лезла в окно, хотя концерт в одиннадцать? — уточнила Аня.

— Лично я считаю, что прогулка ранним утром самая чудесная. Воздух так свеж и прекрасен, день только зарождается, людей на улице мало…

— Я знаю, что сделала Василиса, — прервала романтические воздыхания Аня. — Я слышала ваш разговор. Вы думали, что я болею и не слышу. А я слышала. Только это ничего не меняет. Игорь сам от меня отказался.

— Неужели вы даже не подозреваете, почему он так написал? — Тамара остановилась и посмотрела на неё внимательным взглядом. — Что если он просто не хотел вам мешать?

— Теперь не узнаешь. Да и всё равно. Плевать. Разве может быть в этом мире что-то хорошее?

— Хорошего, Аннетт, в мире много. Нужно только уметь его видеть.

— Не понимаю, зачем она это сделала? — сказала Аня. — Я бы её прибила, честное слово, если бы силы были. Я сначала даже думала, что мне приснилось. Потом, как-то, всё равно стало.

— Расскажу вам одну историю, — Тамара подвела её к лавке, пригласила сесть рядом. Из её голоса исчезло всё озорство. — Страшную историю. Жила одна женщина. И был у неё муж и двое детей, мальчики. Одному уже исполнилось шестнадцать, второму — шесть. Жили они в квартире, но строили дом, большой, такой, чтобы всем хватило. И вот однажды, когда дом был почти достроен, в квартире случился пожар. Дети оставались в ней одни и не успели выбраться. Отец сразу же бросился в огонь, ещё до приезда пожарных. А мать не смогла. Застыла столбом и смотрела на пламя. Он никого не спас да и не мог бы спасти. Сам тоже погиб. «Дурак», про него говорили. Зачем сунулся? А она так и не смогла простить себя за то, что стояла и смотрела. Просто стояла и смотрела.

Вы, должно быть, скажете, что это несравнимые вещи. Возможно. Вот только Василиса хотела вам помочь. Не смогла просто стоять и смотреть.

Ане хотелось разреветься. Навзрыд как в детстве. От жалости к погибшим людям, от несправедливости мира, с которой ничего нельзя поделать. Как там говорила Тамара? «Мир — это люди. Всё от них зависит. Мы все друг с другом повязаны».

— Очень удобно, — сказала она. — В огонь бросаться страшно, а сообщение написать да пару слов ляпнуть — куда проще! Так?

Тамара вздохнула:

— Она больше никогда так не поступит.

— А больше и не надо.

Аня подумала о том, что ей всё-таки жаль Василису. Ей не хотелось её жалеть, но жалость уже жила в её душе, хилая и почти незаметная, но жила.

— Ой! — внезапно воскликнула Тамара. — Смотрите, Аннетт, какая чудесная птичка! Как вы думаете, кто это?

— Голубь, — ответила Аня. — У него просто лапы мохнатые.

— Точно голубь! — засмеялась Тамара. — Старость, знаете ли, одна не приходит. Приводит с собой, слепоту, глухоту и деменцию.

— Ну, вам до этого далеко. Пойдёмте лучше на концерт.

— Ах, ну нам же не идти надо! — неожиданно вспомнила Тамара. — Я разве не говорила, что это не во Владимире, а в другом городе. Поэтому мы так рано и встали.

— Серьёзно? — удивилась Аня. — И что же там за праздник?

— День района, Аннетт. Очень важное событие.

Да уж! Важнее некуда! Аня так и не смогла понять, для чего Тамаре понадобился этот концерт. Неужели и в самом деле старость?

Районный дом культуры выглядел совсем неплохо. Типичное здание с колоннами. Только если подойти вплотную, можно увидеть облупившуюся краску. Зал тоже самый обыкновенный, смотреть не на что. Аня с Тамарой уселись в середине, сразу перед толпой гомонящих школьников, пяти- или шестиклассников.

Сначала, как водится, толкали речи всякие важные чиновники. Аня чуть не заснула.

— Надо было попозже прийти, — решила она.

— Согласна, — шепнула Тамара.

Потом выступала девушка в длинном голубом платье и пела о любви. Пела с такой тоской, что завыть хотелось. Хор старушек-веселушек и то был активнее, заставил улыбнуться и чуть ли не сплясать, чего Аня от себя ну никак не ожидала. Сразу после выступления старушек Тамара заявила, что ей нужно выйти «по маленькому личному делу». Нет-нет, ничего страшного. Аня пусть сидит, потом непременно расскажет. Аня если бы и захотела подняться и пойти следом за Тамарой, то уже не смогла. На сцену вышел он, и мир вокруг остановился.

— Игорь, — прошептала она чуть слышно, до побелевших костяшек вцепившись в подлокотники кресла.

В сопровождении невысокой девушки с длинной, ниже талии, косой, он прошёл к роялю, сел, замер на мгновение и начал играть. Аня не отрываясь смотрела на его руки, на тонкие пальцы, бегающие по клавишам. Ведущая объявляла название композиции, которую он играет, но Аня прослушала, а угадать не смогла.

Музыка навевала грусть. Не тоску, от которой хоть в петлю лезь, а лёгкую почти невесомую печаль, делающую мир чётче и пронзительней. От настоящей музыки всегда хочется немного плакать, потому что она так прекрасна, что иначе, чем слезами, выразить свои чувства невозможно.

Мелодия умолкла, в зале зааплодировали. Громче всех отчего-то школьники. Игорь встал, взял в руки микрофон и запел. Тут то и хлынули эти предательские слёзы. Хорошо ещё, что в зале царил полумрак. Аня закрыла глаза, вслушиваясь в строки.

«Я могу тебя очень ждать. Долго-долго и верно-верно. И ночами могу не спать. Год и два и всю жизнь, наверно…»

Сам ли он выбрал эту песню? Скорее всего сам. Но почему? Просто понравилась мелодия? Или это то, что он хотел сказать ей, не зная, что она услышит?

— Какой же ты придурок! — в сердцах сказала Аня. — Просто придурок!

В её голосе не было злости, просто бессильная грусть. Зал снова ему аплодировал, и опять школьники были громче. Аня кое-как вытерла слёзы и, повернувшись, спросила:

— Нравится, как он поёт?

— Это наш учитель! — гордо сказал толстый мальчишка с взъерошенными волосами.

— Музыку ведёт?

— Нет. Историю.

— И музыку, музыку тоже! — не выдержала одна из девочек. — Котя, ну, ты чего врёшь-то?

Аня обернулась к сцене, но на ней уже танцевал детский коллектив.

— Вы все вместе приехали? — спросила она у Котьки.

— Ага. На одном автобусе.

— И вместе уедете?

— Ага. А вы почему спрашиваете?

Аня промолчала, и весь остаток концерта просидела как на иголках. Ещё и Тамара не возвращалась. Только прислала сообщение, что всё хорошо, и она просто вышла на улицу подышать, встретила знакомую, зацепились языками…

— Вот же, — подумала Аня. — Врёт и не краснеет.

Она перехватила его в фойе, у самого выхода.

— Игорь! — закричала она возможно слишком громко, так что все вокруг обернулись. — Игорь! — добавила она уже тише.

Он замер словно каменное изваяние. Спина прямая, будто линейку проглотил. Сразу захотелось подбежать, обнять, уткнуться лицом в спину и прошептать что-нибудь ласковое. Но Игорь терпеть не мог ласковых прозвищей. Что же ему сказать?

— Знаешь, а я тебя искала.

— Зачем? — он наконец повернулся, и Ане показалось, что по его обычно бесстрастному лицу пробежала болезненная судорога.

— Хотела спросить. Ты действительно меня не любишь?

— Я же написал, — и губы у него дрожали.

— А я не верю.

— Какая разница. У тебя же есть этот, Антон, — Игорь с отвращением выплюнул его имя. — Ветеринар с машиной, квартирой, зрячий в конце-концов! И ты его любишь.

— Да не люблю я его! — взорвалась Аня. — Он идиот. Понапридумывал всякого, а я с ним только раз в кафе сходила. В обед. Как с коллегой. Есть я ходила, а не на свидание. Понятно? У нас с ним ничего не было, совсем ничего. Ты сам идиот. Слушаешь кого угодно только не меня!

— Но ты же сама написала.

— Написала? А когда я тебе писала? А? Подумай! Я тебе всю жизнь голосовые шлю. Да я знаю, что техника, прогресс, но мне всегда казалось, что это неуважительно писать текстом. Да я бы в крайнем случае в мессенджере написала. Какая смс! Кто их вообще пишет!

— Значит, это была не ты? — Игорь расслабился, прислонился к стене. — Но если не ты…

— Какая разница. Просто скажи, ты меня любишь или нет? — Аня почувствовала, что и у неё затряслись руки. Как не вовремя! — Если нет, то я уйду и никогда больше тебя не потревожу. Никогда.

— У меня теперь есть дом, — сказал Игорь. — Дедушкин. Стеллаж с книгами. Я попросил не убирать. Ты же любишь читать? Я хочу в саду яблони посадить. Ты какие любишь? Я хочу разных, чтобы по очереди созревали. И чтобы цвели.

— Как в песне?

— Ты ещё помнишь?

— Игорь, что ты несёшь? Разве трудно просто сказать «я тебя люблю»? — Аня подошла ближе.

— Разве это и так непонятно?

Аня вспомнила, как впервые его повстречала. Тогда он был дерзким, циничным и наглым. Нет, не был. Казался. Настоящий здесь: добрый, чуткий и очень ранимый. Повинуясь порыву, Аня скинула туфли, вскочила на стоящую рядом скамейку и аккуратно, почти невесомо прижалась своим губами к губам Игоря.

— Ура! — закричал стоявший неподалёку Котька.

Дети зааплодировали.

— Что это? — спросил Игорь прямо ей в губы.

— Разве непонятно? — усмехнулась Аня. — Вот только мы с тобой смешно смотримся. Ты перерос, я не доросла.

Он не успел ответить.

— Это что ещё за развратные действия?

Аня слезла со скамейки и обернулась.

— Герман?

Он подошёл к ней почти вплотную, едва ли носом в лицо не ткнулся.

— О, сиреневая! — закричал он радостно. — А ты чего больше не сиреневая?

— Герман, ты-то откуда? — удивилась Аня.

— Да мы вместе живём, — беспечно ответил Герман.

— На разных улицах, — уточнил Игорь. — Просто рядом.

В кармане завибрировал телефон.

— Тамара, — прочитала Аня. — Пишет, что домой поехала, точнее уже приехала. Странно.

— Хорошая женщина, — отозвался Герман. — Бабушки моей коллега. Она и дом нам присоветовала купить.

— У тебя бабушка доктор наук, а Тамара — балерина, — заметил Игорь. — Какие коллеги?

— Понятия не имею, — ответил Герман. — Какие-то.

— Так, ребята, друзья-товарищи, собрались и дружно топаем в автобус! — в фойе показалась невысокая женщина с растрёпанными светло-рыжими волосами. Рядом с ней шла та самая девушка с косой, которую Аня видела на сцене.

— Лен Борисовна, директор школы, — пояснил Герман. — А бледная моль — Сима, секретарша.

Елена Борисовна скользнула взглядом по Ане.

— Вы с нами?

— Это девушка Игоря, — сообщил Герман. — Ветеринар.

— Фельдшер, — поправила Аня.

— Ой как хорошо! — директор повеселела. — Будете у нас биологию преподавать? У нас жуткая нехватка.

— Нет, спасибо, — засмеялась Аня. — Школа — это не моё.

— Ну, и ладно! Ветеринары нам тоже нужны! Вы же с нами? Вот и прекрасно.

И не дожидаясь ответа, побежала на улицу.

— Ты не бойся, — успокоил Герман. — У нас деревня почти и не деревня. Пятиэтажек полно. И вообще нас к городу присоединили.

— Давай, Игорь, отмирай! — он ткнул Игоря в бок. — Вот она, тут. Выдохни и расслабься! Поедем пирожки есть. У меня матушка с бабушкой гору напекли, с капустой. Пойдёмте! Пойдёмте! А то без нас уедут.

Только в этот момент Аня поняла, что всё это время крепко держала руку Игоря, словно боялась, что он опять сбежит.

— Ты только не бросай меня больше, — попросила она его.

— Не брошу. Прости меня, я…

Договорить ему не дали. Елена Борисовна с Германом подхватили их обоих за руки и потащили к автобусу.

— Не обращай внимания, — шепнул Игорь. — Ей всегда кажется, что другие слишком медленные.

Где-то в Подмосковье…

Ночь была тёмной. Лёша осторожно поднялся, на ощупь выбрался в коридор, после в кухню.

— Я тебя разбудила?

Яна сидела за столом. Наверное. Лёша обрадовался. Он обожал эти ночные посиделки, но случались они не так часто. Да и к чему чаще? Спать тоже надо.

— Ставь чайник, — ответил он, пробираясь к свободному стулу.

Над конфоркой взметнулся синий огонёк. Шипело на стене старое радио. Лёша подумал, что уже сроднился с этой квартирой, со слегка старомодным образом жизни. Как ни странно, он ему нравился.

— Не спится? — спросил он Яну.

— Думала о книге, которую хотела написать. Помнишь? О нас.

— Помню конечно.

— Я решила, что не стану. Не хватит таланта.

— Ничего, — оптимистично заявил Лёша. — Другие напишут!

— Кто? — засмеялась Яна. — Да и вообще о нас никто не захочет писать. Мы скучные. Просто любим и стараемся жить правильно и честно. Кому это интересно сегодня?

Послышались шаги, вспыхнул свет.

— Ой, — испугался Владимир Николаевич. — Не думал, что вы здесь.

И снова нажал на выключатель. Пробравшись к столу, он ещё раз спросил:

— Я могу уйти, если мешаю.

Но он никогда не мешал.

— Я всё про ремонт думаю, — сказал Владимир Николаевич. — Что и где ещё покупать. А вообще красиво получается.

— Не хотите и у себя в комнате сделать? — предложил Лёша.

— Зачем?

— Чтобы было по-модному.

— А что такое модное? — ответил Владимир Николаевич. — Вот говорят, ковёр на стене не модно. И сервант со стенкой тоже. А у меня стенка хорошая, крепкая. Я из неё всё выну, её куда-то выброшу. Новую куплю, соберу, обратно разложу. Это ж сколько времени и денег уйдёт! А потом скажут: нет, так уже не модно. Модно снова сервант и стенку. А мне что переделывать? Давай лучше, дочка, выбери нам чаю. Попробуем отгадать.

Долго угадывать не пришлось. Чай пах какао.

— Извращение, — решил Лёша.

Он сидел и вслушивался в тишину. Комнату заполнял запах какао. Темнота вокруг не пугала. Она успокаивала. Лёша услышал, как начал похрапывать Владимир Николаевич. Наверняка вытянул ноги и положил их на соседний стул, как он привык делать.

— Заснул, — сказал Лёша и повернулся к Яне.

Яна спала, положив голову ему на плечо. Он замер, боясь пошевелиться и разбудить её.

«Разве мы скучные? — подумал Лёша. — Скучные люди не угадывают вкус чая на тёмной ночной кухне. У них на это воображения не хватит».