Вечером Николай Егорович пригласил к себе доярку Марию Петровну — женщину неразговорчивую, сдержанную, но на язык острую. Не зря односельчане говорили: «Петровна высказывается скупо, но всегда в «десятку» попадает…»

В кабинете председателя правления, как обычно, было чисто, уютно. В уголке, около телевизора, сидел заместитель и поглаживал реденькие усы.

— Садись, Марья Петровна, — пригласил Николай Егорович. — Как здоровье?

— Не жалуюсь. Правда, весной гриппом болела. На ногах перенесла.

— Вот-вот. Потому и интересуемся, нет ли каких осложнений и, так сказать, дополнительных хворей. На ферме забот тебе хватает. Ордена-то не зря дают. А тут еще грипп… Короче, не разгрузить ли тебя от общественных дел?

— Скоро отчетно-выборное, — вставил зам.

— Верно, — продолжил Николай Егорович. — Может, тебе отказаться от председательства в ревизионной комиссии? Самоотвод культурно дашь — люди уважат.

— Да я пока вроде управляюсь. Собрание решит — того гляди, и самоотвод не понадобится… А за чуткость спасибо.

Через день председатель и его заместитель снова пригласили доярку. Опять поинтересовались самочувствием, а потом предложили:

— Опыт у тебя, Петровна, солидный — пять лет в ревкомиссии командуешь. Пусть другие теперь поучатся…

— А тебя в председатели женсовета рекомендуем, — раздумчиво дополнил зам, пощипывая усы.

Доярка пригладила выгоревшие на солнце русые волосы, спрятала улыбку в уголках губ:

— А надо ли? В совете и так боевая командирша! Все наши выпивохи и дебоширы Клавдии как огня боятся. С месяц назад Семеныч часа три уговаривал не вызывать в совет (как заглянет в бутылку — на жену кулаки поднимает), а передать дело, на худой конец, в товарищеский суд… Не умолил — вызвали. Третью неделю — как стеклышко. Клашку увидит — рысцой обходит…

— Ладно, ладно, — сказал председатель. — Будь здорова!

Но перед самым собранием Николай Егорович опять спросил на ходу:

— Не поехать ли тебе, Петровна, на курсы завфермами? Месяца три поучишься — выдвинем, в номенклатуру возьмем.

— А я и так в отстающих не числюсь — стало быть, в номенклатуре состою. Но поехать можно — подучиться никогда не вредно.

— Вот и хорошо! — обрадовался председатель. — Сегодня на собрании заявление сделай, что в связи с отъездом на учебу просишь не выбирать в ревкомиссию. Народ все понимает — уважит.

Марья Петровна подумала малость и затем сказала:

— Хорошо.

…Доклад председателя ревкомиссии, как всегда, слушали внимательно. Даже говорливая телятница Ефросинья Ивановна умолкла.

Марья Петровна резала напрямик:

— Председатель правления у нас человек работящий, знающий, а вот Устав колхоза и финансовую дисциплину нет-нет да нарушит. К примеру, прибавил зарплату личному шоферу. Законно? Нет, незаконно. Купил для кабинета телевизор. Дело, может, и нужное, да без разрешения правления, без Совета. А почему ты, Николай Егорович, списал тридцать центнеров загубленных семян гороха? Их же Митрич, кладовщик, сгноил. Опять незаконно. А с чего закатил банкет артистам филармонии? От доброты душевной? Покормить людей надо, это верно. Но зачем же гульбище устраивать?

— Точно, — поддержало собрание.

— А деньги немалые списали «на прочие расходы». И еще ревкомиссии не растолковали, по какому такому праву наш зам в отпуск махнул на колхозном «газике» за пятьсот километров? Ревкомиссия предлагает, — заключила, не переводя дыхания, доярка, — обязать председателя внести в кассу незаконно выплаченные шоферу деньги. Цветной телевизор передать в клуб. С кладовщика взыскать стоимость испорченных семян, а с зама — за горючее и амортизацию колхозной автомашины.

— А с банкетом как? — раздались голоса.

— На этот раз ревизионная комиссия предлагает не начислять на Николая Егоровича: сказал, что все уяснил.

— И еще, — предложила Марья Петровна, — общественность тут уговаривала меня, — кивнула в сторону президиуму — отдохнуть по состоянию здоровья. Отказалась я: живу пока без бюллетеней. Предложили на курсы завфермами поехать, но — с отрывом от ревкомиссии. На курсы согласна, а если доверите, ревизорскую службу не оставлю…

— Уважить! — послышалось со всех концов зала. — Председателем ревкомиссии Петровну до пенсии! Голосуй, председатель! Такого помощника тебе поискать!..

Вот уж уважили, так уважили!

С утра, как правило, директор фабрики Горбачевский звонил в различные вышестоящие ведомства, организации, учреждения. Вот и сегодня начал с областного управления:

— Не хватает рабочей силы…

В горисполком сообщил, что фабричный жилой дом не готов к зиме.

— Утопаем в грязи, к проходной не подберешься, — напомнил он кому-то в райисполкоме.

Управление культуры уведомил, что «фабрика нуждается в художественной самодеятельности со стороны»… В заключение позвонил в милицию:

— Ставлю в известность, что в нашем общежитии мало порядка. Случаются пьянки и другие нарушения. Пришлите дружинников…

К обеду директор всех обзвонил. Поднялся, размялся малость и с чувством самоотверженно исполненного долга поехал обедать.

Вечером, на совещании руководителей общественных организаций и цехов, Горбачевский торжественно оповестил:

— Все ваши сигналы реализовал. Всех, кого требовалось, поставил в известность…

Дела же на фабрике не улучшались, «огрехи» не исчезали, жалобы не иссякали. А директор по-прежнему исправно информировал вышестоящие инстанции.

На общем профсоюзном собрании добрый час он перечислял, кому, когда и по какому вопросу звонил, докладывал, писал.

— Даже интервью дал тележурналисту. Конечно, — скромно добавил директор, — исключительно по его просьбе…

— Да мы же сами могли многое сделать, — нетактично бросил с места механик. — К примеру, отремонтировать тротуар, дом привести в порядок, создать дружину…

Реплику поддержали последующие ораторы.

Директор обиделся и твердо разъяснил:

— Надо блюсти субординацию, — своевременно информировать…

После ужина сын позвал Горбачевского:

— Смотри, папа, тебя по телевизору показывают.

«Видно, журналист, что брал интервью, решил похвалить за оперативность и непримиримость», — и глава семьи уселся напротив экрана. Вдруг услышал:

— Уже не первый год товарищ Горбачевский сигнализирует, а сам палец о палец не ударяет, чтобы поправить дело. Наш сатирический журнал ставит его в известность, что такой, с позволения сказать, стиль — ничто иное, как бюрократическое прикрытие от критики…

— Лодырь, вместо уроков всякие пустые передачи смотришь! Выключи телевизор и немедленно ложись спать! — приказал папа и вышел из комнаты.

Семена Евдокимовича Бунаковского остерегалась и даже побаивалась вся улица. Степенный, отутюженный, с басовитым голосом, он всегда все видел и знал.

…Автоинспектор остановил водителя «Москвича» и стал с ним о чем-то беседовать. Семен Евдокимович тут как тут:

— Могу подтвердить — превысил скорость и сделал не там, где полагается, разворот!

— Да нет, все в порядке, — махнул рукой лейтенант. — Просто я порекомендовал шоферу помыть машину.

— А, — разочарованно выдохнул Бунаковский и пошел домой.

…Соседская собачка схватила за брюки мальчонку. Немедленно перед хозяином болонки и матерью пострадавшего выросла статная фигура с кожаной папкой.

— Могу засвидетельствовать, — произнес он, — собака набросилась на ребенка и беспощадно его искусала.

— Что вы! — перебила мамаша, с огорчением поглядывая на свое рослое чадо. — Видела из окна, как мой сынок дергал за хвост и щелкал беднягу по носу. Вот собачка не выдержала и куснула за брючину.

— Жаль, очень жаль, что вы не хотите оформить акт и передать в органы милиции, — пожурил ее Бунаковский. — В следующий раз, если эта болонка даже откусит кому-нибудь голову, ни за что не стану вмешиваться!

…Когда жильцы с третьего этажа были в доме отдыха, чуть подтекла батарея водяного отопления, и у хозяев квартиры, что жили под ними, на потолке появилось пятнышко.

— Рекомендую настоятельно, — произнес тут же появившийся Семен Евдокимович, — зафиксировать факт и сообщить о грубейшем нарушении правил общежития по месту работы.

— Их же дома не было. Да и живем мы в ладу, дружбе.

— Кумовство, либерализм, беспринципность!

…В очереди раздался тихий возглас: «Ну и разиня! У тебя, наверное, ранний склероз развивается». Бунаковский молниеносно пробрался в «голову» очереди и раскрыл папку:

— Давайте-ка, гражданка, зафиксируем, что этот гражданин в стиляжных очках оскорбил вас в публичном месте.

— Что вы такое говорите? — удивленно спросила женщина. — Этот гражданин — мой муж. Забыл дома деньги. А мы собирались купить дочке шубу.

— Во-первых, надо еще доказать, что вы члены одной семьи, — возможно, выгораживаете своего хахаля. А во-вторых, и родного супруга полагается воспитывать дома.

Знакомые, соседи иногда увещевали Семена Евдокимовича:

— Перестаньте лезть в чужие дела и разжигать по пустякам страсти!

Человек с папкой сразу вспыхивал:

— Как это «в чужие»? Что я — эгоист, равнодушный субъект или беспринципный обыватель?!

Читатель, вероятно, ждет от автора благополучной развязки: Бунаковский сам проштрафился, а добровольными свидетелями его неблаговидных поступков по счастливому стечению обстоятельств стали и автоинспектор, и мамаша шалуна, и все другие жильцы дома, которым надоел своими приставаниями Семен Евдокимович.

Хорошо бы закончить эту короткую историю именно так. Но нельзя. Может быть, кто-нибудь из знакомых и соседей Бунаковского знает про какие-то его нехорошие дела, но помалкивает. Не хочет ввязываться и связываться.

А Семен Евдокимович процветает и говорит с гордостью:

— Быть свидетелем — не хобби, не пустое увлечение, а мое призвание! Ходил в свидетелях и буду ходить!

Попробуй, подступись к нашему новому завхозу Павлу Макаровичу Осьминину! Поначалу думали — святой и беззащитный человек. А оказалось совсем наоборот…

В конце первой же недели он отличился — с двухчасовым опозданием пришел на работу. Завхоза вызвал начальник отдела:

— Что случилось? Из-за вас сорвали отправку бригады ремонтников.

— Транспорт городской подвел. А сорвали, видимо, зря — незаменимых у нас нет…

— Почему вы так себя ведете?! Плохо начинаете!

— Торопитесь с выводами! — последовал ответ. — Меня знает начальник управления! — и не попрощавшись, жертва троллейбусно-автобусных неурядиц вышла из кабинета.

Спустя месяц Павел Макарович перепутал накладные и поставил под удар жильцов большого общежития.

— Объяснения не нужны, — коротко сказал ему заместитель управляющего. — Придется объявить вам выговор.

— Зря пугаете! Меня хорошо знает руководитель главка. Вместе долго работали…

После паузы последовал вполне деликатный совет:

— Прошу все же в следующий раз быть внимательнее…

А через полгода Осьминин пришел на работу в стельку пьяный. На этот раз сам управляющий трестом немедля вызвал завхоза:

— Все ясно! Пишите заявление об уходе!

— Зачем оргвыводы? Между прочим, меня отлично знает наш первый замминистра…

Павел Макарович отделался выговором. Но по тресту пошла устойчивая молва: к завхозу не подступишься — всюду у него есть рука.

Вот только непосредственный руководитель Осьминина — начальник отдела — решил проучить, как он выражался, «щитоносца»: послал письма — в управление, главк и министерство. Сообщил о том, что товарищ Осьминин П. М. очень плохо работает, безобразничает и непрестанно ссылается на высокие авторитеты, личные связи и т. д.

Вскоре пришли ответы от трех адресатов: все они, действительно, знают Осьминина. Один учился с ним когда-то в десятилетке и поведал, что «Павел, ныне Макарович, за леность и недисциплинированность исключен был из девятого класса». Второй работал с Осьмининым в одном районе и в самые сжатые сроки выпроводил его из горкомхоза за бездеятельность и бюрократизм. Третий тоже, оказалось, великолепно знаком с Павлом Макаровичем: в свое время разбирал его двадцать пятую — «серебряную» жалобу о незаконном увольнении с «руководящего административно-снабженческо-распорядительно-хозяйственного поста». И оставил приказ в силе.

Когда завхозу показали эти «входящие», он поскреб подбородок и преспокойно разъяснил:

— А разве я обманул или что приврал? Все же они подтвердили, что знают меня…

Второй год заведую я Домом культуры. Но актеров областного театра на нашей сцене ни разу не видел. Может быть, потому, что наш район глубинный.

…И вот наконец сегодня приехали артисты. Привезли пьесу о славной рабочей семье, о ее радостях и горестях. Эту пьесу я уже видел в областном центре. И очень она мне тогда понравилась: хотелось бы, чтобы посмотрели ее жители нашего поселка.

Задолго до третьего звонка все сидели на местах. Но занавес подняли с опозданием на целый час. Оказалось, забыли привезти какой-то задник и его срочно заменяли чем попало…

Тихо в зале. Диалоги героев сразу же захватили зрителей. Но постепенно я начал замечать совершенно непонятные явления… Странно выглядела обстановка квартиры знатного мастера. Она напоминала деревенскую хату петровских времен, а не комнату горожанина двадцатого века. Я отчетливо помнил, что на областной сцене декорация была совершенно иной. Здесь же вместо дивана — кривоногая скамья, несколько табуретов заменили книжный шкаф и всю другую мебель. А стол и вовсе поразил меня — размером чуть побольше спортивного чемоданчика, он очень трогательно был накрыт… последним номером районной газеты.

«Ничего, — подумал я. — Главное, чтобы актеры хорошо играли. Всем же понятно, что выездной спектакль не может быть оформлен так же, как на основной сцене».

Началась новая картина. Но что это такое? Почему столько новых исполнителей? Наверное, второй состав. Или, может быть, срочная замена?.. Актер, играющий конструктора, путает слова, не слышит суфлера, хотя даже в задних рядах зрители отчетливо разбирают его подсказки. И героиня почему-то совсем не похожа на студентку — толстая, неповоротливая, усталая. К тому же, реплики произносит невпопад и почти все время бессмысленно смотрит куда-то вдаль, словно пронзая взором недавно оштукатуренные стены нашего зала. И опять вспомнил, как искренне, правдиво играла эту роль молодая артистка у себя в театре!

И уж совсем растерялся я, когда на сцену вместо студента-первокурсника вышел актер с солидным брюшком и изрядной лысиной, как у нашего завчайной… Видно, в спешке даже парик забыли привезти. Но актера это мало смущало. Лишь изредка, вспоминая о своей «молодецкой шевелюре», он стыдливо прикрывал лысину рукой.

…Во время антракта я пошел за сцену. Администратор объяснил мне, в чем дело. Оказывается, одни актеры сегодня заняты в областном центре, другие выехали в пригородный район, а несколько человек больны.

— И не такое, дорогуша, бывает, — отечески успокоил меня администратор. — Однажды я сам вынужден был выйти на сцену. Ни одного слова не знал. А ничего, сошло. Фантазия и смелость выручили. Оформление, дорогуша, также не обязательно. Пережитки натурализма… Зрители, обладающие воображением, легко могут представить себе любую обстановку. Зачем же мешать полету фантазии, творческой мысли?

После второго действия я не пошел за кулисы. Стыдно было…

«Как же это возможно, — думалось мне, — квартира, заводской цех, кабинет секретаря горкома и общежитие обставлены все теми же табуретками, скамьей и столиком-лилипутом? (Правда, газета на столе чередовалась со скатеркой, клеенкой и картоном.) Ведь могли у нас взять реквизит… Не понял я также: почему многие актеры не успели выучить текст? Почему исполнители мужских ролей ходят в какой-то униформе: у всех одинаковые серые плащи и фуражки военного образца? Почему у героини такой неряшливый, будничный вид?»

…Третье действие, как я помнил, должно было открыться вечерней панорамой города на крутом берегу реки. Вместо этого — рыжевато-грязный задник. А изображена на нем пустыня с кактусами, похожими на гигантские огурцы. На переднем плане — скамья, покрытая брезентом, рядом — два увядших фикуса и несколько неведомых тропических растений, сделанных из цветной бумаги. «Да, — вздохнул я, — одна надежда на воображение…»

Он и она объясняются в любви… В областном театре в это время где-то вдали задушевно играл гармонист, а соловей, будто живой, заливался в весеннем саду. Тут вдруг раздался такой залихватский свист, что несколько наших дружинников вскочили со своих мест, как по сигналу «тревога». С трудом их успокоили, объяснили: «Это от резонанса соловьиная трель прозвучала, как милицейский свисток».

Дальше по ходу действия — массовая сцена. Массу изображали три актера. Во втором действии на партсобрании в цехе тоже присутствовало всего пять человек и среди них — администратор, почему-то украсивший голову адмиральской фуражкой.

А где песни, пляска, музыка? Ведь и рояль у нас есть, да и аккордеониста можно было привезти с собой. До чего же хорошо пели тогда актеры!

…В самом конце спектакля две массовые сцены оказались вовсе выброшенными.

Занавес закрылся. Аплодисментов не было. Разве у нас разучились понимать и ценить искусство? С полгода назад в район приезжали колхозный хор из соседней области, артисты филармонии и самодеятельный коллектив железнодорожного узла. Потолки чуть не рухнули — до чего горячо тогда хлопали…

Вспомнилась мне заметка из одной газеты, в которой говорилось: «Три тысячи пятьсот зрителей, аплодируя во время удачного спектакля или концерта, создают дополнительное тепло, достаточное для обогревания двадцати шестикомнатных квартир в течение зимнего периода». А вот теплом наших четырехсот зрителей в те вечера, наверно, можно было обогреть целый поселок…

Когда актеры уже садились в автобус, ко мне подошел администратор.

— Что-то ваши зрители скуповаты на аплодисменты.

— Немного воображения, — сдержанно ответил я, — и наши жидкие аплодисменты вполне сойдут за бурные овации…

На лестничной клетке прораб Гучков встретился с лейтенантом милиции.

— Что-нибудь случилось? Кто вас интересует? Зачем к нам пожаловали?

— Все в порядке, — улыбнулся молодой офицер. — Третьего дня поселились в вашем подъезде… Будем знакомы. Николай Митрохин.

— Гучков, Павел Евгеньевич, — протянул руку прораб. — Кстати, какого вы года?

— Сорок пятого.

— Выходит — мы однолетки… Ну, до свидания. Надо готовиться к лекциям.

Поздно вечером, возвращаясь домой, Павел Евгеньевич догнал соседа по квартире — молодого учителя Соснихина и с возмущением сказал:

— Подумайте: милицейский лейтенантишка, да, наверное, с пятиклассным: образованием, а уже жилплощадь получил!

— Не знаю, каков его образовательный ценз. Но переехал он с матерью и сестрой в маленькую комнатку, — как обычно сдержанно возразил учитель.

— Я — не о нормах. А о том, что такого рода ограниченные, необразованные люди в форме имеют право любого остановить, задержать…

— Да вы же первый раз сегодня его увидели.

— Зато раньше встречал, видел подобных стражей порядка!

…В конце весны прораб неожиданно встретился с лейтенантом на экзаменах (бывает же такое: живут в одном подъезде, а месяцами не видятся), где «ответ» держали студенты заочного отделения юридического факультета.

Оба так волновались и торопились, что успели только переброситься несколькими словами.

— Вы на первом? — поинтересовался Гучков.

— Нет, на третьем.

— Выходит, опять мы — «однолетки». Ну, пошли добывать пятерки!

— Голубая мечта. Честно признаюсь: согласен на тройку.

…Первым отвечал Гучков. И провалился так основательно, что экзаменатор без всякой иронии спросил:

— А не перепутали ли вы аудиторию и факультет?

Павел Евгеньевич взял зачетную книжку и побрел в коридор. Тут же его окружили соискатели положительных отметок.

— Как? Что получили?

— Бесчинствует старик… Видно, с женой поругался. Режет, придирается, злобствует! — и вдохновенно стал импровизировать. Окружившие его заочники тягостно вздыхали, авансом вытирали испарину, судорожно листали обтрепанные конспекты, стершиеся, словно древнейшие архивные документы.

В это время вышел Николай с зачетной книжкой в руке.

— Нашего полку прибыло, — дружелюбно бросил прораб. — В рекордные сроки завалил он тебя?!

— Сдал.

— Сколько?

— Пять.

— Видно, форма сработала, — ухмыльнулся прораб. — Пожалел тебя старик или у него уже выработался рефлекс: неизменно и безоговорочно поддерживать блюстителей порядка.

— Не остри так желчно, Гучков, — бросил кто-то из заочников. — Учти, зависть — дремучий пережиток.

Лейтенант внимательно посмотрел на Павла Евгеньевича, попрощался с сокурсниками и ушел.

…Соседи по подъезду неделями не виделись. И вот спустя месяц встретились на городском шахматном турнире.

— Не ожидал, товарищ лейтенант, что увлекаетесь этой игрой, — Павел Евгеньевич поправил элегантные очки и заглянул в блокнот. — Да мы, оказывается, сегодня с вами сражаемся. Но играть в шахматы — не юриспруденцию сдавать. Учтите, зубрежка здесь не выручит, — и, аккуратно похлопав будущего противника по плечу, сел за столик.

Через полтора часа Гучков остановил часы, однако победителя не поздравил: насупился и молча вышел. Наблюдавший это учитель Соснихин улыбнулся и пожал Николаю Митрохину руку.

Накануне Первомая открылся городской вернисаж фотолюбителей. И здесь, точно по сценарию, соседи «столкнулись» — их работы были выставлены рядом. Правда, пейзажи лейтенанта отметили дипломом, а Гучкова — лишь словесно…

Вечером на кухне учитель и прораб готовили холостяцкий ужин.

— Ну, как, Павел Евгеньевич, успехи: институтские, спортивные, фотолюбительские?

— Средне. Точнее, по пятибалльной системе — на три с минусом…

— Что ж, это еще терпимо… Кстати, наш новый сосед-милиционер не так уж прост и невежествен, как вы предрекали. А?

— Вы просто неточно меня поняли, — и бросился к почерневшей глазунье.

Директор школы Кузин, недавний выпускник пединститута, впервые видел заместителя председателя райисполкома Поздняева таким разгневанным.

— Ты был вчера на совещании?

— Был, — чуть покраснев, ответил Кузин.

— Почему же я тебя не видел?

— Не знаю, Виктор Харитонович.

— А вот проверю сейчас… Кто первым выступил в прениях?

— Директор райпромкомбината.

— А вторым?

— Председатель райплана.

— За ним кто появился на трибуне?

— Заврайкомхозом. После него, — упредил следующий вопрос допрашиваемый, — руководитель маслозавода…

Поздняев медленно подошел к окну и задумался: «Может, и впрямь я не заметил его на совещании. Газетного отчета он не мог прочитать: еще не напечатали…»

— А проект резолюции кто читал?

— Тишкин, заврайфо.

— Да, — задумчиво произнес заместитель председателя. — Видно, понапрасну я тебя заподозрил — зрение стало подводить…

— Нет, Виктор Харитонович, не ошиблись вы. — И директор школы опустил повинную голову. — Не был я на совещании. Просто хорошо запомнил обычный распорядок выступлений. Признаться, вначале боялся, что попаду впросак. Но график и на этот раз точно соблюли…

Теперь покраснел заместитель председателя, прикрыл глаза рукой, как бы защищаясь от слишком яркого света.

— А не пришел потому, что на пришкольном участке с ребятами работал. Первый раз за месяц выбрался. Две дюжины совещаний и заседаний посетил за четыре недели. И вот с трудом выкроил один выходной, а вы, как на беду, заметили…

Минуло месяца три-четыре, но о новом начальнике краевого управления Афанасии Павловиче Бухтакове уже пошла устойчивая молва:

— Отзывчивый, внимательный руководитель! Не придирается и не возвращает бумаги с просьбами. Прочитает, даст команду перепечатать на бланке — и тут же подпишет.

И впрямь, такой оперативности и решительности многие могли бы позавидовать. Ну, хотя бы первый заместитель начальника управления. Дотошный, придирчивый — каждую цифру, словно манекенщицу в платье новой модели, со всех сторон критически осматривает. Выясняет зачем, за счет чего, какие перспективы да еще расчеты безошибочные требует. Прямо-таки удивительно: по существу еще молодой человек, дипломированный экономист, а такой казенный формалист!

Спустя полгода стали раздаваться первые застенчивые претензии: «Что же главк так равнодушно реагирует?! Областной руководитель в один момент читает, подписывает и отправляет в министерство. А там, видно, кое-кто бюрократизмом захворал — отказывают устно или возвращают бумаги с отрицательной резолюцией»…

На самый конец лета назначили совещание всех работников управления. Бухтаков, отдыхавший на Черноморском побережье, по телефону и телеграфу следил за ходом подготовки, давал указания, даже по почте изловчился внести коррективы в доклад, регламент и список выступающих…

Все шло отменно, как на съемках десятки раз отрепетированных кадров нового фильма. И подвела, как нередко случается, неуправляемая стихия: Афанасий Павлович из-за нелетной погоды прибыл не за сутки, а лишь — в день совещания. И прямо с аэродрома попал в президиум… С ходу оценил ситуацию: доклад за него сделал заместитель, рядом сидел начальник главка, в списке ораторов было много непредусмотренных фамилий. Афанасий Павлович тепло поздоровался с дорогим гостем из столицы и занял председательское место.

«Ничего, в конце совещания выступлю, извинюсь, — размышлял Бухтаков, поглядывая на свои обронзовевшие на юге руки. — И все встанет на свои обычные места».

Но вдруг в устоявшемся порядке стал обнаруживаться затор, будто у светофора с двумя поворотами в часы пик.

Начальник главка почему-то взял слово не в конце совещания, а сразу же, после двух выступивших в прениях. Он преспокойно поддержал ораторов, сетовавших на глухоту главка к запросам снизу. А затем раскрыл папку и стал раскладывать на трибуне какие-то фирменные бланки.

— Все это, — продолжил он, — ваши просьбы, подписанные уважаемым Афанасием Павловичем: выделить дополнительные ассигнования и стройматериалы, новые штатные единицы и легковые автомашины, «ужать» план и увеличить отчисления в директорские фонды.

Бухтаков одобрительно кивал лысой загоревшей головой.

— Как нам известно, все эти заявки, — начальник главка посмотрел внимательно на главу управления, — Афанасий Павлович незамедлительно подписывал, и их немедля пересылали в столицу. Все бы хорошо… Вот только небольшое, совсем скромное упущение. Товарищ Бухтаков не выяснял, не анализировал, правомерна ли просьба, не противоречит ли она государственным планам, инструкциям, нормам, есть ли в главке, министерстве возможности выделить, ассигновать, увеличить. И выходит…

Афанасий Павлович вытянул губы, словно боялся о что-то обжечься, и устремил невидящий взор в потолок.

— Выходит, — повторил руководитель главка, — что вы начальник добрый, отзывчивый, оперативный («Давайте — без долгих разговоров подпишу!»), а вот сверху подставляют ножку. По сути же…

— По сути, — крикнул кто-то из зала, — это расторопные отписки!

— По форме — деловитость, по существу — бюрократизм с громоотводом…

В банкетном зале все уже заняли свои места и подготовились к тому, чтобы поднять бокалы. И хотя обычного оживления не наблюдалось, нарядный стол, всевозможного вида закуски, бутылки, поблескивающие всеми цветами радуги, рождали приподнятое настроение…

Слева от виновника торжества стул не был занят: его оставили для приятеля диссертанта — завкафедрой соседнего института.

Неловкая пауза затянулась — никто не решался взять в свои руки бразды правления. И вдруг двери широко отворились: в зал стремительно вошел друг диссертанта и уверенно занял свое место за столом. Он сердечно со всеми поздоровался, затем сообщил:

— Извините, только с самолета. Оппонировал своему ученику. Тысячекилометровую дистанцию пришлось одолеть… Честное слово, — улыбнулся он, — в ближайшие два-три часа сполна компенсирую опоздание. Кстати, тамаду уже выбрали?

— Пока еще нет, — бросил кто-то угрюмо.

— Что ж, раз вы допустили непростительную медлительность, самостийно беру на себя эти сложные обязанности. Предлагаю двуединый тост: за уважаемого диссертанта — нового кандидата наук! И за членов ученого совета, единодушно проголосовавших за присвоение степени нашему многообещающему коллеге!..

Одни робко подняли рюмки, другие вертели в руках вилки, третьи мяли и разглаживали салфетки.

— В чем дело? Не понимаю! Неужто защита отняла столько энергии, что вы не в состоянии дружно проголосовать этими бокалами!

Сосед опоздавшего приподнялся и шепнул ему на ухо:

— Диссертацию единодушно провалили. Но соискатель почему-то не отменил банкет.

Автор оптимистического тоста растерянно заморгал глазами и грузно опустился на стул. А два официанта в это время внесли на блюдах стайку аппетитных жареных гусей с капитулянтски вздернутыми вверх лапками.

— Я по вопросу отпуска, — обратился начальник отдела снабжения к генеральному директору производственного объединения. — Все еще нет приказа.

— Как будто утвержденный график не нарушен?

— Нет. Но отпуск предусмотрен в сентябре, а уже прошло три недели.

— Разве там сказано, что — с первых дней месяца?

— Но погода станет хуже…

— Возможно… А когда вы, кстати, выполните последний заказ важнейшей металлургической стройки?

— Сроки не нарушим. Как и намечено — в третьем квартале отгрузим.

— В завершающие сутки трехмесячной дистанции?.. Вот и вы, товарищ начальник отдела, точно по графику пойдете в отпуск — 30 сентября.

— Да неужели вы не можете помочь своей подруге! — не выдержал немолодой мужчина, вот уже с полчаса стоящий в очереди к окошечку с надписью «Прием телеграмм». И глядя в упор на девушку, примостившуюся рядом с запарившейся связисткой, продолжил. — Разве это трудовая взаимовыручка, дружба? Разве так берегут время посетителей? Вы прохлаждаетесь, от безделья изнываете…

— Успокойтесь, гражданин! Берегите как зеницу ока нервные клетки. Если желаете — могу пояснить: я на трудовом посту. По заданию администрации провожу оперативное социологическое исследование. Определяю, когда образуется «час пик» в очереди к нашему окошечку и подсчитываю, с какой скоростью она продвигается и удлиняется.

— Вы почему, соседка, никогда не гасите в подъезде электросвет?

— Ухожу поздно. Другие уже успевают щелкнуть выключателем.

— А почему очередь не соблюдаете — не подметаете на лестничной площадке?

— Прихожу рано. Дети еще бегают — нельзя пылить.

— Ну, а кто за вас будет ухаживать за цветником под окнами?

— Честное слово, не знаю! Я же и в субботу и в воскресенье занята.

— По комиссионным и парфюмерным магазинам очередной обход совершаете?

— Ну и что? Я ведь женщина! Да и это мой долг как члена женсовета, — следить за модой, не отставать от последних журнальных публикаций!

— Понимаю: такое напряжение, такой адский ритм! Наверное, зря вас в женсовет выбрали. Перегрузили.

— Вы получили вопросник? — спросил приехавший из района представитель.

— Тот, что вы транзитом переслали? — ответил вопросом директор.

— Как это понять?

— Очень просто: бумаги из области вы, не мешкая, переправили нам…

— Не в этом суть. Так получили или нет?

— Да.

— Почему же не выполнили указание?

— Не успели.

— Что значит — не успели? При образцовом учете и делопроизводстве — можно быстро управиться.

— Я говорю, что не успели прочитать.

— А! Вы даже руководящую почту не изучаете!

— Больно велика она. Давно уже перестали считать ее листами — на квадратные метры перешли. Правда, ваша последняя бумага не столь уж объемиста, но зато вопросов — без малого пять сотен.

— Безобразие! Пренебрежение и игнорирование!

— И я утверждаю, что безобразие…

Заочников было хоть пруд пруди, и появлялись они в институте, так сказать, только сезонно. И все же методист заочного отделения Тимофей Тимофеевич, человек добрейшей души и необъятной доверчивости, знал всех до единого в лицо. Не зря за глаза его любовно называли «Тим-Тимом» и «Батей». Пожалуй, приметнее всех в последние два-три года был Ричард Гаврилович Мерлушкин. Стройный, одетый с иголочки, несуетливый и предупредительный, он с ходу обволакивал собеседника обаянием.

Причем, язвительный однокашник Бочарников приметил, что Ричард неоднообразен: к товарищу, у которого можно раздобыть конспекты, — один подход, а к строгому экзаменатору — второй, к хроническому либералу — третий, к секретарше — четвертый…

К слову, толком никто не знал, кем и где работает Мерлушкин. Но его полунамеки давали повод думать, что Ричард Гаврилович занимает не третьеразрядный пост.

Со своими коллегами по учебе он был тоже общителен: охотно угощал дорогими сигаретами, доставал билеты на любой концерт, футбольный матч. Когда же спрашивали, как ему это удается, следовал лаконичный ответ и широкоформатная улыбка:

— В наш век — важнее всего коммуникабельность. А проще говоря, знакомства, связи, контакты.

Бочарников окрестил его «Ричардом-коммуникатором» отнюдь не из чувства зависти: просто он недолюбливал вездесущих пролаз.

После второго курса Мерлушкин понял: надо добывать отметки не ниже четверки, обеспечивать «тылы» для будущего продвижения, а то чего доброго с дипломом заминка может случиться…

Тут Ричард вспомнил отзывчивого, как родной папаша, методиста Тимофея Тимофеевича. Стал к нему заглядывать, советоваться, рассказывать о своих волнениях и горестях. И до того горячо исповедовался вежливый заочник, что методист однажды чуть было не прослезился.

— Вот вы, дорогой Тимофей Тимофеевич, человек тонкий и чуткий. Всем сердцем осознаете важность коммуникабельности. Потому-то вы сразу поймете. А иные думают, что я ленюсь, халтурю. Как я, например, мог успешно сдать средние века, когда недавно перенес тяжелейшую полостную операцию, — и протянул справку, удостоверяющую, что «Р. Г. Мерлушкин десять дней находился на излечении по поводу операции грыжи».

Методист, словно его оскорбили действием, закрыл лицо ладонями:

— Зачем, зачем, уважаемый, бумаги, — и робко оттолкнул руку студента со справкой. — Разве я вам на слово не верю!..

— А потом, — продолжал Ричард, — послали в ответственную специальную командировку. И, естественно, отстал по новейшей истории. Ну, а остальные два предмета сдал на «двойки», потому что участвовал в погребении родной тети и свекра, — и заочник приложил пестрый отглаженный платок к глазам. — И вот на этой почве и на основе нервных потрясений, связанных с выполнением сложного производственного задания, у меня даже память стала сдавать. Больше двух-трех дат, поверьте, Тимофей Тимофеевич, не могу запомнить, — и Ричард ожесточенно схватился за голову, будто намеревался из нее что-то вытряхнуть, дабы освободить место для нового потока учебной информации.

Методист побледнел и поднес Мерлушкину стакан с водой.

— Успокойтесь, Ричард Гаврилович. Все уладится, образуется…

— Не могли бы вы, Тимофей Тимофеевич (поверьте, эта просьба стоит мне немалых физических и нравственных сил), переговорить с преподавателями? Нет, нет, я не прошу скидок, поблажек! Но все же…

— Непременно, дорогой. А зачет по своему курсу я сейчас же вам поставлю…

Года через два Мерлушкин встретился с Бочарниковым — и тут же небрежно показал ему зачетную книжку.

— Вот, старик, как надо наверстывать и даже упреждать! Посмотри повнимательнее — я даже досрочно один сдал. Скоро, совсем скоро дипломчик усыновлю!

А спустя неделю Бочарников зашел по делу к методисту. Тот взволнованно рассказал о давних и новых бедах, навалившихся на Мерлушкина.

— Извините, — перебил заочник, — но все это чистейшая липа или полулипа! Операцию детскую он перенес еще до поступления в вуз. Действительно у него умерла бабушка, но он даже не поехал проститься. Да и не помышлял об этом…

— А ответственные командировки, нервные потрясения? — робко спросил методист.

— И это чепуха, рассчитанная на пожизненно доверчивых людей. На полтора дня он однажды выезжал в пригородный район! Это за три года! Ну, а насчет потрясений — вовсе затяжной смех. Работает этот «коммуникатор» не то экспедитором, не то завхозом в мастерской по ремонту мягкой мебели. И, видно, решил с помощью диплома переметнуться на административно-гуманитарное поприще…

— Зря, зря вы так, уважаемый. Видно, пользуетесь неверной информацией или, извините, попросту оговариваете порядочного человека.

— Что ж, — поживем, увидим, — и не попрощавшись, Бочарников вышел из кабинета…

Послесловие. Спустя года полтора Мерлушкина назначили методистом в тот же институт. Теперь он здоровался с «Тим-Тимом» на ходу и только иногда подсаживался к его столу, шутливо высмеивал смирение и доверчивость коллеги. Еще через год Ричард Гаврилович занял кабинет проректора по заочному обучению.

Перед очередной сессией он вызвал к себе Тимофея Тимофеевича и, не предложив стул, стал отчитывать:

— Так, товарищ методист, дело не пойдет! До меня дошли слухи, что вы разрешили одному заочнику передвинуть на неделю экзамен. Не хотелось бы думать, что вы либерал или, — проректор подошел вплотную к собеседнику и развернул великолепные плечи, — боже упаси, злоупотребляете служебным положением.

«Тим-Тим» схватился за стул, но все же не устоял и присел.

— Да этот молодой человек три месяца тяжело хворал после автомобильной аварии. Учился же он всегда на круглые пятерки…

— Знаем эти хвори и пятерки! Пока я выводы не буду делать, а на будущее запомните: закон, инструкция, положение — незыблемы! И без меня, даже на пять минут, ничего не имеете права передвигать. Ясно? Не забывайте также, что я в свое время толковал вам о коммуникабельности. Разъясняю: если вы меня не поймете — разойдемся без загса, — в треть силы улыбнулся Мерлушкин. — Я вас больше не задерживаю, Тимофей Тимофеевич!

За неделю до нового года Павел Ларичев получил первую поздравительную открытку. Вечером, перед тем как включить телевизор (он авансом уже смаковал передачи с международных соревнований по фигурному катанию), — снова перечитал немногословную, но очень дружескую открытку с неразборчивой подписью…

«От кого же? Может быть, этого «отправителя» я пропустил в своем новогоднем списке? Неловко будет…» — Ларичев закурил и поудобнее устроился в кресле.

В это время вошла жена Нина.

— Ты что это восседаешь в позе роденовского мыслителя? Какие проблемы современного бытия решаешь?

— Да вот никак не разберу, кто прислал поздравление…

— Погоди. Поем — вместе станем разгадывать семейный кроссворд.

— Нет, наверное, даже сводный отряд капитанов кавээновских команд-победительниц не поможет.

— Тогда займемся графологической экспертизой, — раздался голос жены, разогревавшей на кухне ужин…

В перерыве между соревнованиями фигуристов супруги сообща стали гадать.

— Паша, возможно, кто-нибудь из институтских ребят? Тем более, что почти всех ты наглухо запамятовал. Во всяком случае, в твоем «списке» их фамилий я не обнаружила.

— Так я же…

— Знаю, знаю! Проектных заданий по горло. Текучка заедает. Некогда передохнуть. Язык на плече. Суток не хватает. Весь в мыле, как загнанная ломовая лошадь. Обрати внимание — не скаковая, а ломовая…

— Перестань, дорогая, иронизировать! Сам понимаю. Неловко до чертиков… А не Саня ли Тимин прислал?

— Совсем не его почерк. И штамп московский, а Саша, насколько я помню, на Волжском автозаводе работает.

— Может быть, Ковалевский?

— Он гордый — лет семь-восемь назад прислал письмо, а ты не ответил.

— Танечка Лучко?

— Разве забыл: она в длительной зарубежной командировке, в знойной Африке.

— Грант Казарян? Он всегда любил преподносить приятные сюрпризы…

— Извини, но это удивляет. Грант же предпочитал стихотворную форму общения в предпраздничные дни. …Сразу же после Нового года возьмемся за твой досрочный склероз. Того гляди начнешь заглядывать в паспорт, прежде чем с ходу назвать имя любимой жены и родных детей.

— Да брось ты тешиться, — неуверенно пробормотал Ларичев. — Можно подумать, что репетируешь интермедию к новогоднему концерту.

— Какая уж тут репетиция? Просто импровизирую на тему одной поэтической строки: «От студенческих общежитий до бессмертья рукой подать»…

— Ура! Понял! Догадался! — Павел подскочил так высоко, как когда-то взвивался с мячом под баскетбольным щитом соперников. — Эдик Гинюнас — автор поздравления! Он всегда обожал открытки с изображением сказочных лесных зверьков… Вот что значит могучее волевое усилие — и память выдала «на-гора» мельчайшую подробность десятилетней давности!

— Что верно, то верно: так сосредоточился, что даже на светлом челе твоем, Паша, отразились непостижимые муки. Во-первых, Эдик — на Дальнем Востоке: ты, надеюсь, не забыл его статью в центральной газете с Сахалина. Во-вторых, он всегда в шутку подписывался «И. о. князя Литовского — Эдуардас Гинюнас». В-третьих, после подписи он непременно пририсовывал маленького лешего в интеллигентном пенсне… Ладно, пожалею тебя — подскажу выход. — Нина поднялась и выключила телевизор. — Разыщи старую записную книжку и всем однокурсникам подряд напиши поздравительные открытки. Но смотри: каждому — индивидуально и эмоционально! Учти, Павел, проверю, как первоклашку, и без малейшего либерализма.

— Так строго, Нина?

— Да, без малейших скидок!.. Считай, что это первый тебе новогодний подарок. Но зато, полезный и «долгоиграющий». Согласен?

Не успел ассистент Терешкин сесть в стоматологическое кресло, как, захлебываясь, стал рассказывать Галине Митрофановне о последних городских новостях: о должностных перемещениях и автодорожных происшествиях, о закулисных театральных сенсациях и ошибочных диагнозах, о «зигзагах» в поведении футболистов и любовных похождениях зарубежной дивы…

Галина Митрофановна наслышана была о разговорных возможностях ассистента, но удивилась: «Поразительно! Как это можно так быстро, без пауз и перехода, излагать разнообразнейшие новости?»

— А знаете, Галина Митрофановна, — продолжал пациент, — у нас новый ректор?

— Слыхала.

— Представьте, сообщают — он уже четыре раза был женат…

Врач вскинула брови и включила бормашину…

— Откройте рот! — Но стоило ей на секунду агрегат выключить, как Терешкин включал свой «магнитофонный аппарат»:

— И еще утверждают, что он увлекается…

— Откройте рот!

— …Особенно обожает всяких…

— Откройте рот!

— Поговаривают, что он…

— Откройте рот!

Запломбировав коренной зуб Терешкина, врач тут же попрощалась с ним и пригласила очередного пациента.

Спустя неделю ассистент встретил в театре нового ректора, Галину Митрофановну и девушку лет двадцати: «Вот-те на! Очевидно, пятую супругу вербует»» — и поздоровавшись, он вежливо остановился.

Врач тихо сказала:

— Знакомьтесь: мой муж и дочь, — и лишь в глубине ее глаз резвились какие-то серые чертики.

— Очень приятно, — пролепетал Терешкин. — Мы знакомы. Ваш супруг — у нас ректором…

— Да, да, Галя, — подтвердил муж, — товарищ Терешкин работает у нас на кафедре психологии.

Раздался второй звонок — он выручил ассистента: пошли в зал…

Все первое действие ассистент ерзал и размышлял: «Попался, психолог! Просто у них разные фамилии. А я разоткровенничался. Да еще повторял непроверенные слухи… Молодец доктор: помешала, не дала высказаться, спасла от возможных неприятностей. И мужу ничего не сказала. Благородная женщина! — Терешкин малость успокоился и впервые взглянул на сцену. — В следующий раз надо быть бдительнее: заранее узнавать и основную, и девичью фамилию. А то мне могут надолго закрыть рот. Зачем же рисковать?»

Ремонт шел с большим размахом: одновременно почти все трестовские двери проходили курс омоложения. В кабинете заместителя управляющего сделали тамбур, чтобы звуки не проникали наружу, у главного инженера двери фундаментально обили войлоком, у начальника планового отдела приладили рейки: ни одной щелочки не стало.

А вот Аполлон Прохорович запретил тамбур сооружать или покрыть дерматином св простенькую фанерную дверь…

— Вот это скромность! — восхитился новый кассир, человек немолодой и весьма застенчивый. — Вот это деликатность!

— Зачем же у него стоят в кабинете сервант, цветной телевизор, магнитофон, приемник и шикарный платяной шкаф вместо вешалки? — тут же задал вопрос бухгалтер Качкин, одним движением переправив с правой на левую сторону девять косточек на счетах.

— А все же простенькая дверь — важный признак скромности, — не сдавался кассир, бережно закрывая сейф.

— Вас не переспоришь, Василий Васильич. Поживете — узнаете, что это за простенькая дверь. Я, правда, догадываюсь, но пока помолчу. — И ловко посадив указательным пальцем очки на место, Качкин принялся за бумаги.

Спустя недели две ремонт завершили. Жизнь кабинетов вошла в св обычную колею…

И вскоре, тихим весенним днем, кассир вдруг услышал громовой бас, непечатные выражения и глухой, как звук африканского барабана, стук.

— Что это может быть? И откуда?

— Оттуда, — лаконично ответил бухгалтер и лихо промокнул пресс-папье цифры, вписанные в какой-то наряд. Двое работников бухгалтерии были в командировке, и единственным источником внутренней информации оставался Качкин.

Часа через полтора снова где-то совсем рядом раздались рык, брань, шум. На этот раз в явственно доносившемся голосе Василий Васильич уловил что-то знакомое.

— Кто же может так грубо вести себя в учреждении? — сморщился, словно от острой зубной боли, кассир.

Бухгалтер усадил на место непокорные окуляры и тихо сказал:

— А вы догадайтесь…

До обеда еще трижды разражалась буря, и только когда коллеги собрались идти в столовую, кассир наконец узнал голос.

— Неужели Аполлон Прохорович?

— Подойдите поближе.

— Зачем? И так все слышно…

И впрямь, из кабинета управляющего, точно из радиодинамика, неслись тяжкие, как неотесанные булыжники, слова:

— Я тебя вышвырну с музыкой!.. Лодырь, бездельник, тунеядец!..

Краткая пауза и опять взрыв:

— Вон из кабинета!

Василий Васильич даже съежился, а бухгалтер держался довольно бодро. Правда, очки у него совсем сползли, но он почему-то с этим смирился.

— Кого же он так?

— Молодого инженера. Из планового отдела.

— За что?

— А разве для нашего Аполлона важно, за что?.. На левую ногу встал, насморк одолел, погода промозглая, жена настроение испортила, не те сигареты купил… Э, причин десятки — всех не перечислишь!..

— Может, все-таки какой-нибудь серьезный повод был?

— Просто не терпит, если ты свое мнение, пусть даже на цыпочках, выскажешь. Тогда — ураган, шквал, тайфун!.. Ладно, пошли обедать!

— Да, — вздохнул кассир и от волнения сунул авторучку в рукав.

— Теперь, думаю, вам понятно, почему управляющий не разрешил тамбур ставить, дверь чинить и обивать?

— Нет.

— А для того, чтобы звукоизоляция не мешала руководить. Сейчас красота: на одного кричишь, а на других страх нагоняешь. И от этой двери всех как в лихорадке трясет…

— Ты его уже видела? — отложив в сторону рейсфедер, скоропостижно поседевшая в воскресенье девушка спросила у своей ровесницы, что за чертежным столом.

— И даже слышала! — гордо ответила она, поправив на джемпере бляху-брошку размером с серийное чайное блюдце.

— Какой голос?

— Чудесный! Обволакивающий! Манящий!

— А как одет?

— Модерн! Одни запонки чего стоят — произведения прикладного искусства из Третьяковки!

— Там, кажется, только картины выставлены, — неуверенно заметила «седая» и продолжала натиск. — Ну, а рост, сложение?

— Выше Козловского и стройнее любого баскетболиста из сборной.

— Что он держал в руках?

— Совсем плоский черный чемоданчик. На нем нерусскими буквами написано «Дипломат».

— А, знаю. Наверное, в нем хранят ноты.

— Причем здесь ноты? Разве он композитор?

— Я имею ввиду, образно говоря, дипломатические ноты. Чемоданчик-то, несомненно, минделовский. Вот он по старой привычке и носит.

— Не болтай. А галстук! Боже мой: глянешь — и в глазах искры восхищения зажигаются. Вот что значит эстетика в быту!

— Как ты думаешь, сколько ему лет?

— Не больше тридцати. И, наверняка, холостяк — кольца на руке не заметила…

— Кстати, где ты с ним встретилась? — вдруг настороженно поинтересовалась седоволосая.

— Не волнуйся — пока не в ресторане! — отрезала хозяйка супергабаритной броши. — Сегодня утром он выходил у подъезда из машины. Интуиция подсказала: «Он!» Уточнила у вахтера. Тот подтвердил: «Будет самым главным для нас».

— Простите, — вдруг раздался голос шустроглазой девчушки, что работала у окна. — О ком ведете речь? О знаменитом киноактере или теноре?

— Подумаешь, тенор! — возмутилась та, что начала интригующий диалог. — Нового шефа нашему НИИ назначили. Наверняка, был вундеркиндом, а сейчас член-корр.

— Я тоже сегодня видела этого красавчика, — сообщила шустроглазая. — Только он не директор, а новый завхоз. И женат «член-корр» с далеко неполным средним образованием уже третий раз.

— Откуда ты все знаешь? — с обидой бросила девушка, получившая информацию от вахтера. — Наверное, сочиняешь! Хочешь первой с ним познакомиться.

— Да я с ним лет десять знакома! В одном классе учились.

Подружки присели от неожиданности.

— Правда, в восьмом его за лень и неспособность исключили. Вот и пошел он по распорядительно-хозяйственной линии.

— Ничего! — заключила владелица «блюдечка» из дерева, пластмассы и каких-то отходов цветных металлов. — Такой не пропадет, не затеряется, — непременно сделает карьеру! Значит, надо без задержки знакомиться!.. Ах, какие у него эмоционально-волнительные запонки!

Человек я впечатлительный — с ходу поддаюсь самовнушению, подсказанному письменными и устными советами, предостережениями, рекомендациями. Но последнее время меня стали настораживать взаимоисключающие, как выражаются специалисты, выводы. Разве это нормально? Такой разнобой и, я бы сказал, подобная резкая дезориентация порой выбивают из равновесия и даже мешают целенаправленным действиям.

В самом деле. В свое время, например, писали, что голуби полезны — и я стал их разводить, а также подкармливать в близлежащих дворах. Затем сообщили, что эта птица причиняет разнообразный вред. Конечно, я незамедлительно принялся за сокращение их поголовья.

Помню статьи и беседы, очень даже горячо призывавшие истреблять волков серых и других мастей. Купил ружье, научился стрелять, с соблюдением личной безопасности, и включился в ряды охотников. Обо мне и моих коллегах даже заметку напечатали: мы добыли три выводка маленьких хищников. А вскоре началась активная пропаганда в печатных органах, по радио и телевидению: «Надо беречь волков. Они нужны для баланса, равновесия. А то-де этих животных со временем увидим только в зверинцах»…

Тут же горячо откликнулся — сдал охотничий билет, забросил ружье и взял на воспитание волчонка. Вырастил, выходил. Правда, вчера отвез в зоопарк: соседи пожаловались в милицию, дескать, пугает и может нанести опасные для жизни укусы.

Хочется подчеркнуть очень решительно, что еще больше шараханий-поворотов в научно обоснованных рекомендациях по режиму питания и оздоровительным тренировкам. К примеру, всех нас, в том числе пенсионеров, уговаривали бегать трусцой. Купил спортивный костюм и затрусил. И вдруг предостережение: «Не увлекайтесь, не забывайтесь»…

А про помидоры так писали, что даже озноб пробирал — дескать, сколько от них серьезных болезней самозарождается. Однажды открываю научный журнал — и уже вижу успокоение: «Ешьте, мол, на здоровье помидоры. Они нужны и полезны организму в любом возрасте».

Ну, а про чай, сахар, масло и другие продукты — и высказываться не приходится…

Повторяю: человек я впечатлительный и не могу мириться с такими нервирующими скачками. Да и психология плюс организм просто не управляются перестраиваться!

Кстати, вы не слыхали о самых последних медицинских рекомендациях по отношению к окружающему животному миру?

Чуть свет завгоркомхозом Горошилин позвонил на квартиру начальнику ОБХСС:

— Товарищ майор! Удивительная беда…

— Что случилось?

— Исчезла фехтовальщица.

— Переманили в другой огород?

— Не думаю…

— Вышла замуж и бросила родные пенаты?

— Нет.

— Так неужели — тяжкое преступление?.. Кстати, это — профессия уголовного розыска. А мы с хищениями социалистической собственности боремся.

— То-то и оно, что речь идет о горкомхозовской собственности…

— Не понимаю, — судя по голосу, майор на миг растерялся.

— Три дня назад, — запыхавшись, разъяснил Горошилин, — мы поставили в городском парке новую скульптуру — фехтовальщицу…

— Наверное, — перебил другой участник детективного диалога, — она из числа серийных уродцев? Вот и унесли вашу полногабаритную гипсовую спортсменку ультра-нервные граждане.

— Нет. Это произведение создал из бронзы молодой талантливый скульптор. Худсовет одобрил. В одном журнале репродукцию напечатали. Отмечали также газеты.

— Да. Странное происшествие. Что ж, хоть это и не моя сфера влияния — попрошу у начальства денек на поиск…

Спустя час от осиротевшего пьедестала отошли трое, не считая собаки: майор, Горошилин, сержант…

Овчарка с ходу взяла след, и трое разнокалиберных мужчин устремились за ней рысцой. Минут через пятнадцать — двадцать они уже стояли у дверей мастерской молодого скульптора.

«Некрасиво и совершенно неожиданно, — мелькнуло в голове завгоркомхозом. — Продал по договору вещь и тут же тайно утащил ее домой… Вот только как без техники и помощников уволок? Раз в десять больше натуральной весит».

Тем временем дверь отворила уборщица:

— Заходите. Сам придет после обеда…

Собака победно бросилась к стоящей в углу бронзовой фехтовальщице.

Майор снял фуражку и произнес вслух:

— Как же это так? Зачем? Почему?

— А потому, — вдруг внятно ответила девушка, изящно приподняв забрало, — что я не выдержала больше трех суток!

Завгоркомхозом плюхнулся в кресло и закрыл глаза, сержант — разрядник по многим видам спорта — покрепче ухватился за косяк двери. Собака что-то проворчала и улеглась подальше от подозреваемой. Только майор остался в том же положении, правда, фуражку он бросил на подоконник и закурил.

— Я вас слушаю…

— Ничего нового вам не расскажу, — вздохнула фехтовальщица. — В первые же часы водружения на моей спине вырезали: «Леша + Нюша = любовь». А на ногах несколько любителей зодчества расписались — ножом, гвоздем и карандашом. Затем пьедестал украсили узорами на вольные темы. В полдень у моего подножия распили несколько бутылок… Консервы «Килька в томате» открывали на моем колене, яйца разбивали о голову. Правда, пили и за мое здоровье. Говорили, что без «обмывки» я долго не простою… Назавтра на меня взобралась целая ватага девчат — фотографировались. Потом кто-то отломил на память кусочек шпаги, а в спортивном ботинке сделал несколько аккуратных дырочек и пристроил в них окурки. Что ж, очень удобная пепельница, когда стоишь рядом с любимой и рассуждаешь о вечно одухотворяющей силе искусства. И вчера на рассвете я не выдержала — сбежала…

— Все ясно. Спасибо за интервью. — Майор надел фуражку и повернулся к завгоркомхозом, все еще не рисковавшем открыть глаза. — Думаю, дело не надо возбуждать. Лучше пока займемся воспитанием поклонников монументальных форм искусства.

Двое ребят, видимо, семиклассников, играли в детском парке в шашки. Один — разговорчивый, рослый, с «наплывами» не по возрасту жирка на лице и руках. Второй — худощавый, невысокий, угрюмоватый…

Разговорчивый молча проигрывал, но как только свел партию в ничью, включил, как говорили в классе, «пленку».

— Теперь, Вовка, держись! Начался перелом! Выбрасывай белый платок! Я всегда вначале поддаюсь, чтобы противника заинтересовать…

Когда счет стал пять — два, рослый соперник выиграл черными:

— Вот видишь… Я предупреждал. Надо тебе, малыш, ежедневно тренироваться! Со школьниками младшего возраста. Сейчас подряд выиграю четыре партии — и бодрый привет.

Но в последующих четырех партиях худощавый мальчишка разгромил своего партнера. Тот сбавил «темп», но не унимался:

— Случайность, малыш. Не обольщайся — в следующем воскресном матче из двенадцати партий обыграю с сухим счетом!

— Все может быть, — наконец промолвил неразговорчивый паренек. — Талант — всегда неожиданность.

— Ты где это вычитал? Намекаешь, наверное, на мою двойку по математике?

— Да я и не знал об этом — неделю гриппом болел.

— Не знал. Так я тебе и поверил! А если признаться — я принципиально не учу точные науки. Обожаю гуманитарные. Помнишь, как «Хрестоматия» меня похвалила: «Вова, у тебя прирожденный дар конферансье-импровизатора».

— Ты просто не понял иронии в словах Елены Викторовны.

— Зато ты догадался! Давай с ходу второй матч.

— Может, хватит? Устал.

— Сдрейфил?

— Ладно. Продолжим…

Их окружила группа ребят-одноклассников.

Спустя часа полтора подошел отец рослого шашиста, и они вдвоем направились на стадион. Я шел вслед за ними — тоже торопился на футбольный матч. И случайно услышал диалог:

— Знаешь, папа, ребята меня, кажется, не любят, — произнес паренек, на голову переросший отца.

— Почему ты так решил?

— Все они болели за Вовку. И обзывали меня болтуном, хвастуном, «оратором»…

— Они еще не сказали, — дополнил старший, — что ты всех перебиваешь, обижаешь товарищей, даешь им клички.

— Так Вовка правда же коротышка, малыш.

— Подрастет. Но уже сейчас лучше тебя играет, учится, и главное — отменный товарищ. Так что еще придется его догонять. На всех дистанциях. Пока не поздно — начинай…

Впереди шла гурьба рослых ребят, а в центре — Вовка, в стареньких джинсах и с шахматной доской под мышкой.

Вот уже неделю заведующего мастерской глиняно-гипсовых игрушек Масштабкина одолевает флюс. Ни днем, ни ночью не дает покоя. Щеку разнесло прямо-таки фантастически: словно в рот бильярдный шар вколочен. А боль ехидная, подловатая. Молчишь — утихает, только слово произнес — бьет наповал. Ко всему еще в голове стоит шум, точно на стадионе в день сражения команд-фаворитов.

А тут, как назло, косяком пошли жалобы потребителей. Подумаешь, глиняный кот смахивает на поросенка, гусь — на жирафа! Одна гражданка до того обнаглела, что написала: «Ребенок из-за этих игрушек потерял сон и аппетит».

С трудом успокоили ее: гуся обратно приняли, а взамен подарили полдюжины попугаев и гиппопотамчиков первого сорта. Зато в облместпром сигнал не дошел…

Нужно сказать, что флюсы у Масштабкина — явление частое. И здорово они ему помогают. Придет в облместпром что-нибудь выколачивать, глянет начальство на раздутую лоснящуюся щеку, на глазки, заплывшие и слезящиеся, — не поднимается рука отказать: жалко, мучается человек. Вот и на этот раз флюс разыгрался ко времени: три новые штатные единицы нужно пробить.

…Убедившись, что флюс созрел в самый раз, Масштабкин прямо из дому отправился в управление убеждать вышестоящих товарищей: «Мастерской позарез нужен технический секретарь, референт по кадрам и начальник отдела снабжения». Без флюса ходил — не получалось, начальство ни в какую: «Зачем вам, Афанасий Пахомович, эти три единицы: в мастерской всего двенадцать рабочих, в конторе уже есть шесть служащих! Неужто сами, без референта, не управитесь с двумя десятками анкет? Снабженец тоже не нужен: сырье на тележке со склада регулярно доставляют. И секретарша ни к чему, да и сажать ее негде…»

Но сегодня Афанасий Пахомович припас новые доводы. Во-первых, соотношение производственников и руководящих работников два к одному — нормальное. Во-вторых, есть комнатка для сейфа, значит, надо сажать человека на учет кадров. В-третьих, неудобно самому вызывать подчиненных и распечатывать входящие конверты…

Эти доводы заведующий излагал бойко, без запинки и дополнял их страдальческим выражением лица. Ночь не спал, зарос черной щетиной, волосы на голове смялись, точно пакля. К тому же в портфеле — новые справки о росте выпуска продукции: раньше, например, двести попугаев выпускали, а теперь триста. И ассортимент резко расширился: освоили производство двухцветных дятлов и кубышек-копилок.

Флюс сработал безотказно! И удивительная вещь: прямо-таки на глазах начальства щека у Масштабкина стала опадать, как проколотый надувной чертик…

Заведующий заверил, что еще выше поднимет славу мастерской, и тут же помчался в поликлинику. Масштабкину дали бюллетень, и спустя три дня на радостях он решился — врач удалил зуб. Самый коварный, флюсовый.

В понедельник Афанасий Пахомович пришел на работу помолодевший и похудевший, чисто выбритый, подстриженный, в новом костюме. И в голосе у него появилось что-то новое, внушительное.

Зашел в кабинет — и сразу же за телефон. Решил немедля позвонить знакомым, чтобы помогли подобрать три новые единицы, а главное, без проволочек посадить у дверей секретаря. Но тут раздался звонок.

— Слушаю вас, Павел Маркович. — Заведующий встал.

— Неприятная весть, Масштабкин: ликвидируют твою мастерскую…

Гипнотизер Понтий Редькин, человек болезненно самолюбивый, вторую неделю не мог забыть горькой обиды. Дрессировщик бенгальских тигров Артур Егорович после одного из представлений ехидно бросил:

— Дорогой коллега, советую загодя скармливать зрителям усиленные дозы снотворного! Вот тогда они даже всхрапывать будут на ваших сеансах…

А тут еще директор стал говорить, что номер не имеет успеха, что гипнотическая сила его, Понтия Редькина, дескать, снизилась на сто двадцать пять процентов.

«Ишь, как подсчитали! Математики! — Гипнотизер торопливо шагал домой и все больше распалялся. — А все началось с дрессировщика — с его реплики… Злопыхатель, зазнайка, трепач! Ну, ничего — я тебе тоже сюрпризик придумаю…»

Во втором отделении, как обычно, — Артур Егорович со своими тиграми. Он красиво раскланялся и усадил своих питомцев на тумбах. В первых рядах кое-где появились свободные места: робковатые зрители пересели подальше.

Два ухоженных нарядных зверя, сыто позевывая, внимательно стали разглядывать публику. На команду дрессировщика они отреагировали не столько злобно, сколько равнодушно-презрительно, а затем снова уставились на тех, кто пришел посмотреть на их смирение и позор.

Потом один тигр прилег, прикрыл глаза и тут же заснул, а второй от дремы сразу же перешел к храпу. Попытки Артура Егоровича разбудить их оказались безуспешными.

Зрительный зал недоумевал.

Артур Егорович, артист опытный, бывалый, нашелся:

— Уважаемые зрители, как видите, у нас скользящий график: одни трудятся, другие набираются сил. — И с двумя бодрствующими тиграми довел номер до конца. Их собратьев разбудили только овации: зевнув, они вальяжно побрели отдыхать…

Дрессировщик неожиданно заметил в первом ряду Понтия Редькина в парике и темных очках: «Зачем это он замаскировался?» — подумал дрессировщик, продолжая раскланиваться. И вдруг понял, от кого прятался Редькин и почему бенгальские хищники вдруг заснули: «Понтий загипнотизировал! Переключился на животный мир и посрамил меня. Об этом, кажется, догадываются мои ассистенты, да и не только они…»

Раздосадованный Артур Егорович поспешил в комнату отдыха. У входа он вынул из кармана припасенные смеха ради для гипнотизера две таблетки снотворного и машинально сунул их в рот.

Бабакин — человек хронически цветущего здоровья и непримиримый противник пустой растраты человеческой энергии — чуть свет приехал в дом отдыха…

Получил место в тихой солнечной комнате. Молниеносно обжил ее, надел светлый костюм, пионерскую панамку и пошел осматривать территорию.

Спустя четверть часа он прямо-таки ворвался в кабинет директора и плюхнулся в кресло.

— Здрасьте!.. Вы почему нарушаете, самовольничаете и эксплуатируете людей, направленных общественностью на заслуженный отдых?! — выпалил он и положил локти на стол.

— Успокойтесь, пожалуйста, уважаемый…

— …Товарищ Бабакин!

— Товарищ Бабакин… Объясните, в чем дело, что вас встревожило? — и хозяин кабинета любезно подал вошедшему стакан воды.

— Водой конфликт не зальете! Кто вам дал право привлекать нас, граждан с путевками, к изнурительной работе?

— Какой?

— Не играйте со мной в жмурки: я не дитя, а вы не воспитательница!.. Наверное, плохо шефствуете над соседним совхозом? И теперь, с нашей помощью, стремитесь поправить дело. Не выйдет!

— Да изложите, наконец, суть ваших обвинений.

— Я их в устной и письменной форме изложу! — Бабакин отпил из стакана глоток воды и панамкой вытер испарину. — Но я человек прямой — и конспект жалобы могу произнести сейчас…

Директор незаметно сунул под язык таблетку валидола и приготовился слушать обвинителя.

— Только что я обошел вверенную вам территорию и всюду видел стожки, как выражаются специалисты, кстати, кое-как сляпанные. Около некоторых — самодельные таблички. Сделаны они, как я установил, из обувных коробок, старых папок и даже из школьных тетрадей. На них указаны фамилии ответственных за стожок и номера комнат. Тут же я догадался: людей заставили заниматься сенокосом.

Хозяин кабинета осоловело смотрел на Бабакина и робко шевелил губами.

— Более того, я даже на балконах и так называемых лоджиях видел охапки сена. Видно, до того вы запугали людей, что принудили их даже в комнатных условиях заниматься тяжкой и вредной для здоровья работой. Уверен к тому же, что труд у вас ручной: не плугами или молотилкой, а пережиточной косой ведете заготовку кормов!

— Плугами, молотилкой? — брови директора поползли вверх. — Извините, но это что-то новое в сенокошении… Не слыхал, признаться.

— Ко всему вы еще консерватор! Пренебрегаете новым!.. Стыдно!

Директор поднялся, проглотил таблетку валидола и очень тихо сказал:

— Ошибаетесь вы, товарищ Бабакин.

— Я никогда не ошибаюсь!

— А сейчас, видно, попали впросак. Но не огорчайтесь: с кем не случается…

— Выражайтесь точнее и опирайтесь на факты.

— Обопрусь… Совхозов и колхозов рядом с нами нет. Отдыхающих им на полевые работы не посылаем. Те стожки и охапки, что вы видели, — лекарственные травы.

— Подумаешь: велика разница!

— Велика! Да и заготавливают отдыхающие их для себя. Наиболее яростные поклонники даже на лужайках и полянах застоговали универсально целебные, как многие думают, травы и рядом, для учета, поставили таблички. Разве можно это запретить?..

Бабакин поднялся, надел панамку и, не теряя наступательного порыва, заметил:

— Все равно непорядок. Пусть бегают, моционами и пищеварением нормально занимаются, дышат по-научному, а не увлекаются посторонними делами… Ладно, на этот раз сигнализировать не буду. Но учтите на будущее!

Когда директор фабрики переступил порог кабинета, раздался междугородный телефонный звонок.

— Здравствуйте, — услышал он голос заместителя начальника главка. — К нам обратился за помощью работник вашего предприятия Крячкин. Жалуется на черствость, бюрократизм, беззаконие.

— Прямо-таки комплексное обвинение… Кто же и чем обидел Крячкина?

— Очередь подошла его на улучшение жилищных условий. А вы кадрового работника отодвинули назад.

— Во-первых, он не кадровый: десятый месяц числится в штате, а трудовая книжка его — сборник автографов начальников отделов кадров. Во-вторых, за это время он уже накопил несколько прогулов. Вот цехком и фабричный комитет решили…

— Предположим. Но он обвиняет вас также в безудержном администрировании, в том, что взыскания раздаете направо и налево.

— Он единственный в цехе да и на заводе получил три взыскания почти без пауз: за брак, пьянку и прогул.

— Допускаю. Однако Крячкин утверждает, что вы не реагируете на его сигналы.

— Не управляемся реагировать, он уже насигналил четыре дюжины жалоб! Столько же комиссий их проверяли… Ни одного факта не подтвердили.

— Возможно. Но вы упорно не принимаете автора писем.

— Трудно подсчитать, сколько раз он бывал у меня и в кабинетах руководителей района, города, области.

— Не сомневаюсь в достоверности ваших объяснений… И все же ему надо помочь.

— В чем? Почему? Коллектив единодушно требует уволить Крячкина!

— Очевидно, это тоже обоснованное мнение. И все же не горячитесь, не поддавайтесь эмоциям… Не забывайте: Крячкин на вас еще одну жалобу напишет.

— Мы уже привыкли. Выдержим!

— А я нет! И не хочу, чтобы моя фамилия фигурировала пусть даже в несостоятельном заявлении. Так что прошу принять меры, помочь. Не бросайте трубку… Вы слышали, товарищ Крячкин, я дал указание директору? До свидания… Алло! Дорогой Михаил Иванович, сам понимаю, что жалобщик — не сахар. Три часа, без единой передышки, всех и вся поливал грязью и доказывал, что он белее ангела. Но все же помоги ему… Признаюсь: не хочется второй раз с ним встречаться. Ни очно, ни заочно!

Каждый раз, бывая у Толика Зварцева в гостях, поражался разнообразию его интересов. Первое посещение ознаменовалось знакомством с проректором вуза, кандидатом биологических наук, второе — с директором областной филармонии, третье — с руководителем всех ресторанов…

«Видно, Толик факультативно увлекается наукой о жизни органического мира и вокально-музыкальным искусством, — подумал я. — А вот с общественным питанием — неясно. Правда, репертуар людских интересов прямо-таки безграничен. Читал, что один коллекционер, например, собирает кулинарные рецепты. Может быть, моего студенческого товарища тоже ушибло это пристрастие?»

Спустя месяца два в уютной квартире Зварцева я пожал руку главному администратору театра, затем заведующему лучшим швейным ателье и потом директору головного универмага.

Хозяин шепнул мне на ходу: «Ты в нашем городе всего несколько месяцев. Приобщайся, осваивайся!»

И несмотря на самое горячее стремление приобщаться, так и не догадался о точках соприкосновения Толика с этими разными людьми. «Администратор развязен, болтлив, как дореволюционная сваха. Директор за весь вечер произнес с десяток слов. А вот глава ателье оказался обаятельным и остроумным парнем… Нет, за один вечер человека не узнаешь! — решил я после долгих раздумий. — Что ж, Толик, наверняка, пополняет также и свой театральный «багаж», изучает последние моды, из первых уст узнает о конъюнктуре спроса на различные товары. Все это тоже интересно…»

Вскоре, в новогодний праздник, я был представлен Зварцевым начальнику вокзала, управляющему ремстройтрестом и заведующей райздравотделом…

Назавтра не стерпел — позвонил бывшему однокашнику:

— Извини, но почему у тебя каждый раз «переменный состав»: новые и совершенно разные гости?

— Старик, я никогда не был мещанином с однобоким кругозором. Меня интересуют самые разнообразные отрасли многокрасочной жизни… Благодари, что помогаю тебе форсированно приобщаться и осваиваться! Привет родственникам!

Долгое время я был в командировке. На вокзале неожиданно, лоб в лоб, столкнулся еще с одним однокашником. Отошли в сторонку, я спросил:

— Давно здесь?

— Третий год.

— А я недавно. Почему же Зварцев не сказал?

— Видно, чтобы лишить тебя «необъективной» информации.

— Не пойму…

— Все ясно, как рецепт серийной глазуньи. Поначалу я тоже зван был в гости. Но однажды посмел предположить, что милейший хозяин квартиры поддерживает контакты только с нужными людьми. И тут же мы разошлись, как два встречных автобуса.

— Кстати, я тоже проявил любопытство. Но он мне с ходу разъяснил: широкий круг интересов.

— История повторяется. Ну, а раз ты так недогадлив, как все бывшие «отличники», так и быть, разжую. Анатолий Эдуардович Зварцев дальновиден, и к тому же обожает сервис… Почему бы, например, не устроить родную супругу в аспирантуру?

— Да она же выше «тройки» ни в школе, ни в вузе не получала.

— Ты, брат, необъективен: в отрочестве она удостаивалась четверки за пение. Не перебивай!.. Кто же может двинуть его половину в науку? Проректор. Ну, а разве не приятно добывать железнодорожные и зрелищные билеты без очереди? Или в модном ресторане быть желанным гостем, а костюмы шить у лучшего мастера? Или посещать универмаг через двери с табличкой: «Посторонним вход воспрещен?!» Ну, а знакомые врачи и строители тоже могут пригодиться: и квартира, и человек не застрахованы от текущего или капитального ремонта…

Подхватив один из моих чемоданов, он ринулся к остановке такси.

Когда телятница исполнила романс «Пара гнедых», бригадир Поваренков вынул из брючного кармана блокнотик и стал что-то записывать. Сидевший неподалеку колхозный комсорг электрик Алексей обратил на это внимание и тут же перехватил настороженный бригадирский взгляд…

Концерт был в зените. Колхозники горячо аплодировали самодеятельным артистам. Но Поваренков продолжал делать пометки. Теперь он то и дело осуждающе, даже сурово, смотрел в сторону улыбающегося комсорга: «Все радуется…»

Назавтра бригадир принес секретарю парткома колхоза заявление:

Открылась дверь и вошел Алексей.

— На ловца и зверь… На, изучи жалобу. — Чуть приметно улыбнувшись, парторг протянул заявление.

Комсорг мигом прочитал.

— Честное слово, не думал, не гадал, что наш безобидный концерт вызовет у Петра Семеновича такую здоровую самокритику!

Перед деканом сидел стройный корректно одетый студент второго курса и внимательно слушал. Хозяин кабинета произносил весьма неприятные слова: упрекал юношу в хронической неуспеваемости. И чем сильнее старший распалялся, тем сосредоточеннее становилось удрученное лицо младшего. От волнения, переживаний голубые глаза его стали еще ярче, а девичьи ресницы парня все жалостливее порхали…

«Может, зря так энергично его распекаю, — мелькнуло в голове профессора. — Но и терпеть больше нельзя», — и он продолжал беседу, убедительно доказывая, что уважаемый студент попросту ничегошеньки не делает: на лекциях бывает изредка — многие однокашники и в лицо его не знают, а дома даже краешком глаза не заглядывает в учебники.

Второкурсник по-прежнему не возражал, согласно кивал головой и словно воодушевлял декана своей деликатностью и покорностью: даже робким междометием не возражал, малейшей попытки оправдаться не делал.

«Все-таки не следовало так безжалостно прорабатывать паренька, — профессор задумался и закурил. — Молодой человек с первого слова все преотлично понял. Зачем же его так травмировать? Натура, видно, тонкая, ранимая. Чего доброго вовсе выбьется из колеи… Но почему все-таки он так безобразно относится к учебе и упорно отмалчивается, когда спрашиваю о родословной шести «хвостов»?.. И все же пора кончать — можно перегнуть палку».

— Итак, какие вы сделали выводы? Когда думаете ликвидировать академическую задолженность?

— Даю честное слово, — второкурсник привстал, взмахнул ресницами гимназистки-недотроги и тихо, словно с превеликим трудом выталкивал каждое слово, продолжил: — Вот приедет папа из весьма важной командировки и во всем разберется…

Декан снял очки, не спеша протер их и устремил на молодого человека взор, полный удивления и юношеского любопытства.

Спустя сутки после назначения новый директор заготконторы Чередин сказал своему заму:

— Какой-то несимпатичный человек наш инженер.

— Вроде люди его уважают. Правда, свежим глазом вы, может, и заметили в Морозове некоторые изъяны?

— Заметил! Например, на первое же ознакомительное совещание опоздал на пять минут.

— Справку он готовил для облисполкома. Я поручал…

— Все равно факт говорит о недисциплинированности. А посмотри на его галстук! На туфли с никелированными пряжками!

— Такие сейчас носят.

— Носят, только не ответственные работники! И очки у него какие-то сверхмодные. Скромности, скупо выражаясь, у молодого специалиста маловато…

Через неделю между директором и замом снова произошел диалог, посвященный Морозову.

— Вчера беседовал с ним. Никакого почтения к непосредственному начальнику.

— Да он, вроде, вежливый, воспитанный.

— Верно, по форме вежливый, а по существу насмехается.

— Вот не ждал.

— То-то и оно, что инженер любит поехидничать. Беседую с ним часа полтора, он ехидно спрашивает: «Разрешите сесть?..» Садись! Что я, запрещаю! — директор с раздражением чихнул. — Потом я замолчал — задумался минут на пятнадцать. А он вместо того, чтобы терпение и субординацию проявить, тихо задал вопрос: «Я вам больше не нужен? Разрешите идти?».

— Да, — зам почесал за ухом и опустился на стул…

К концу месяца Чередин не выдержал и на отчетно-выборном профсоюзном собрании, с места в карьер, начал критиковать инженера: вспомнил «опоздание» и галстук, упрекнул в заигрывании с подчиненными («Всем заискивающе говорит «вы»), в зазнайстве и чванстве («Демонстративно носит на пиджаке, где могут быть только награды, какой-то институтский значок»), высокомерии и грубости («Его срочно вызывает инструктор райисполкома, он же преспокойненько отвечает, что сначала закончит совещание и потом только явится»).

В заключение он упрекнул Морозова в «отставании от научно-теоретического прогресса, в консервации», и сделал вывод:

— Не на месте, видать, наш инженер, и вообще он неприятная личность!

— Неверно! Дельный работник и хороший человек! — раздались голоса.

— И впрямь, — раздался с места робковатый вопрос зама, — почему с первого же дня вы так, извиняюсь, невзлюбили Морозова?

— Я уже неоднократно и объективно разъяснял! — отрезал Чередин и резко отвернулся от зама.

— Разрешите и мне разъяснить. Вынужден, — вдруг поднялся с места инженер и, не повышая голоса, продолжил: — Дело в том, что года три назад я работал вместе с товарищем Черединым. Тогда в областной газете напечатали мое письмо о приписках в нашей конторе. Вот и стал я неприятным во всех отношениях…

— Чепуха, я не злопамятный! — бросил директор и стал что-то строчить в блокноте.

Терапевт Котиков полулежал в кресле, обхватив голову, и поминутно судорожно отпивал из стакана воду. А давно известная больная Мария Егоровна сидела, развалившись на стуле, и победоносно смотрела на лекаря. В руках она держала исполинский портфель и нежно его поглаживала. Когда женщина ловко вытащила какую-то бумагу, Котиков побледнел, взглянул на гору вырезок, разбросанных на столе, икнул и вовсе повалился на бок…

Наблюдавшая все это медсестра, неслышно вошедшая в кабинет, бросилась к врачу — подложила под голову подушку, дала ему какие-то капли и побежала в соседний кабинет к коллеге Котикова, а затем в процедурную за шприцем.

Когда вернулась с врачом — увидела ту же картину, только застарелая посетительница уже бережно складывала в портфель вырезки…

— Выйдите, пожалуйста. Вас через несколько минут примет другой врач…

Только Котиков пришел в себя, его коллега — тоже недавний выпускник института — настороженно спросил:

— Что с тобой, старик? Ты же никогда не болел. Первые разряды по бегу, лыжам и самбо. И вдруг — тяжелейший приступ…

И Котиков, растягивая слова, поведал:

— Лечащий врач этой дамы в отпуске… И, видимо, не успел подготовить меня к встрече… Вот она на беззащитного и набросилась… Я слово, а она — два. Я вопрос — а она дюжину. Я предполагаемый диагноз, а она — косяк своих. И все точно сформулированные, и все с ссылкой на популярные и специальные медицинские журналы и газету.

Поначалу проявлял терпение, выдержку. А когда она сунула под нос пачку новых вырезок и потребовала в «соответствии с новейшими популярными рекомендациями» переписать еще несколько рецептов, почувствовал под ложечкой жжение, виски сжало, будто меня нокаутировали, а язык вовсе отнялся. Вот тогда она меня и доконала:

«Зря, уважаемый молодой человек, не следите за литературой, живете старым багажом… Лучше, пока не поздно, меняйте профессию. Вы, конечно, извините за грубость, но я весьма просвещенный в медицине человек. Мой лечащий врач, если хотите знать, без совета и согласования со мной даже валерианку не выписывает… Почему вы побледнели?.. Подождите, сейчас найду этот симптом, — и стала рыться в портфеле. — Сразу же помогу вам». И когда она вытащила какой-то справочник и том медицинской энциклопедии, я потерял сознание…

В это время тихо отворилась дверь, просунулась голова Марии Егоровны и раздался ее голос:

— Молодые люди, скорее кончайте консилиум — я жду! Мое состояние вызывает опасение: дорога каждая минута! — И резко прикрыла дверь.

«Вот тут-то, — как позже вспоминала медсестра, — коллега Котикова тоже рядом с ним грузно опустился и сорвал галстук. Правда, я их обоих скоро привела в себя и черным ходом незаметно вывела из поликлиники на воздух».

Второй день старший инспектор по технике безопасности Демочкин бродил по кабинетам треста и неизменно задавал один и тот же вопрос:

— Случайно не нашли мою записную книжку? Желтенькая, плотная, на обложке лира, то есть музыкальный инструмент…

Но как ни хотелось помочь вконец огорченному сотруднику, никто пропажу и в глаза не видел.

Тогда инспектор вывесил на доске приказов объявление со страстным призывом: «Прошу вернуть в комнату № 14 зап. книжку. Буду очень признателен и благодарен». Объявление висело с неделю, но безрезультатно.

В тресте стали высказывать различные предположения:

— Может быть, в блокноте записаны какие-нибудь формулы — плоды многолетней работы?

— Или наброски чертежей там сделаны…

— А не писал ли он тайно стихи? Говорят, редкую рифму, если не зафиксируешь, ни за что не вспомнишь.

— И, главное, никому ни слова о том, что в книжке. Будто воды в рот набрал. Видно, и впрямь горе молчаливо…

Демочкин ходил небритый, с небрежно повязанным галстуком. И в глазах его была такая неизбывная тоска (а тут еще руководство треста вдруг сменило милость на гнев и стало спрашивать с инспектора со всей строгостью), что местком решил срочно послать пострадавшего в санаторий.

Спустя полгода инспектора уволили за непригодность.

— Наконец-то по заслугам оценили этого «труженика», — обобщил настроение сотрудников отдела молодой техник.

А через неделю в красном уголке, под старой подшивкой, он случайно нашел блокнотик с лирой.

Парень не превозмог любопытства — перелистал желтенькую книжицу. Но не увидел в ней ни формул, ни стихотворных строк, ни набросков чертежей. Она была исписана названиями улиц, номерами домов, квартир, телефонов, именами и отчествами, датами рождения, сроками «металлических» и «серебряных» свадеб руководящих лиц.

«Почему здесь только координаты трестовского начальства? Понял! — Техник хлопнул себя по лбу. — Видно, инспектор — законспирированный подхалим! Не зря же этого бездельника и невежду частенько отмечали премиями и благодарностями вне очереди. А вот потерял волшебный блокнотик — и звезда скоропостижно закатилась… Эх, бедняга, на записи надеялся, а память не тренировал».

До конца областного телевизионного конкурса молодых композиторов оставалось несколько недель, но уже сотни зрителей откликнулись на призыв жюри присылать отзывы. И почти все письма посвящены были песне молодого композитора Марчинского. Авторы восторгались «певучестью, мелодичностью и выразительностью музыкального письма Н. Марчинского, самобытностью и волнующей лиричностью дарования замечательного композитора, о котором, несомненно, скоро узнают далеко за пределами нашего города, области, республики…»

Когда стали подводить итоги, заметили, что все эти отклики написаны, словно под копирку.

Один из работников телевидения высказал догадку:

— Может быть, дело в том, что многие читают журнал «Музыка» и пользуются одними и теми же формулировками?

— Тогда это — не конкурс, — ответила старейшая учительница русского языка и литературы, член жюри Екатерина Сергеевна, — а затяжной урок чистописания. Точнее, переписывания…

И судьи конкурса продолжили разбор солидной почты, стремясь наиболее точно установить имена победителей.

— Погодите, погодите, — вдруг поднялась Екатерина Сергеевна. — Я, кажется, открыла источник множества отзывов на тему о «певучести» и «пределах» популярности Марчинского. У меня учится его сын. (Память, как ни странно, до сих пор не подводит). Почерк всех восторженных откликов — Лени Марчинского… Возможно, сын, по просьбе родителя, размножил заготовленный образец отзыва. Ну, а папа мог отправить их из различных районов города и области.

— Простите, но вы не ошиблись? — спросил сотрудник телевидения.

— Что вы! Неповторимые завитушки сына композитора в буквах «д» и «у» частенько даже снились мне.

В это время раздался телефонный звонок.

— Скажите, пожалуйста, — раздался мальчишеский голос, — когда вы сообщите об итогах телевизионного музыкального конкурса?.. Это говорит школьник, по поручению своего класса. Не забудьте, нам особенно нравится песня товарища Марчинского.

— Вот ты какой настойчивый, Леня, — ответила старая учительница. — В учебе, к сожалению, этого не замечала. И еще не знала, что ты такой нетерпеливый…

Что-то резко щелкнуло: видно, абонент, недослушав, бросил трубку.

— Выручи, Петр Кузьмич, — сказал в конце рабочего дня директор совхоза, — подшей трестовские приказы. Секретарь не скоро из отпуска прибудет, а бумаги в беспорядке.

— Пустяковое дело. За полчаса управлюсь, — учетчик закурил и стал убирать со стола.

— Поглядим, — чуть улыбнулся директор и осторожно прикрыл дверь.

…В конторе тихо — все разошлись, только тетя Клаша шуршит в соседней комнате веником.

Петр Кузьмич снял пиджак, придвинул гору бумаг, приготовил скоросшиватель и приступил к делу. Постепенно заинтересовался — стал вслух читать приказы управляющего трестом Сечкина.

— Крепко досталось соседям: два строгих и один простой… А вот — дюжина специалистов в один замах попала под разгневанную руку, — учетчик наколол на скоросшиватель листки, а затем с опаской погладил их.

Хлопнула дверь. Заглянула тетя Клаша:

— Ты бы, полуночник, домой шел. И электричество зря переводишь.

— На три копейки, может, нагорит — невелик расход. Тут дела похлеще. — Петр Кузьмич вынул из ящика стола счеты и снова закурил. — Тетя Клаша, ты к моей забеги — скажи, по спецзаданию задержусь.

Уборщица поворчала про себя и вышла.

Московский диктор уже передавал последние известия, а учетчик еще и половину бумаг не подшил.

— Можно, конечно, и тысячу приказов отштамповать, — полуночник вздохнул и окутал настольную лампу сизыми клубами дыма. — Но прок-то какой, ежели задним числом «огрехи» подсчитывать?

Когда выносливый учетчик укомплектовал первый скоросшиватель, в пепельнице выросла гора окурков.

— Вот это — строгость, дисциплина, порядок! Только почему многие приказы об одном и том же? — размышлял Петр Кузьмич. — Оно, понятно, не больно хлопотно съездить на денек в район, сочинить докладную, а потом на машинке или какой другой технике отпечатать бумагу под копирку. А ты разберись, научи, помоги… Депеши разослать не труднее, чем блины с маслом есть…

Часы пробили пять. За окном стало чуть светлее. Счетовод встал, потянулся, выпил стакан воды и — снова за стол. Когда радио поздравило с добрым утром, наконец подшил последний приказ.

«А может, подбить общий итог? Любопытно, сколько всего выговоров набежит?» — и бойко защелкал испытанными в финансовых баталиях костяшками.

«Ну и арифметика! Аж оторопь берет. Все руководители совхозов в среднем за год по пять взысканий различных калибров получили… Ничего, за оставшийся месяц Сечкин до полдюжины на голову дотянет. Рука у него крепкая: ежели разойдется, в две смены без перерыва приказы будет подписывать… Нас, правда, что-то позабыл — третью неделю не поминает…»

Заглянула тетя Клаша с ведром, увидела старого учетчика и ахнула:

— А ты, бедолага, все маешься? И за что это тебя так?

Петр Кузьмич не успел ответить — вошел директор совхоза.

— Ну как, справился за полчаса?

— Чуть-чуть из регламента вышел, — учетчик сложил папку и попросил закурить. — Ох, и баланс невеселый получается! Видать, трестовские чернильницы горчицей заправлены…

— Иди, Кузьмич, отдыхай. Целый день отгула даю.

— Его бы на недельку в санаторию полагалось отправить, — вставила тетя Клаша, наливая воду в графин. — И к управляющему трестом тоже сочувствие надо иметь. Ему небось отчитываться надо… А как без бумаг оправдаешься?

Учетчик надел пиджак и пошел к двери, а навстречу — почтальон ранний.

— Вам пакет, — и вручил директору большой конверт. Директор вскрыл, прочитал и молча протянул полуночнику самый свежий приказ из треста.

— Не обошли, Кузьмич. Три строгих и пять простых выговоров — нашим кадрам. А ты тревожился: позабыли, мол, нас…

Дела, скажем прямо, у снабженца Барковского шли ни шатко ни валко. И не потому, что работы невпроворот или немыслимо было постигнуть тонкости. Нет — просто не любил он ездить в командировки, да и на месте не в силах был напряженно трудиться более сорока пяти минут в день.

И тогда Барковский решил… Начальник управления Виталий Петрович все время ругает — того и гляди, лопнет у него терпение. А чтобы этого не произошло, надо любой ценой завоевать расположение. И действовать следует не проторенными путями (лобовой подхалимаж и всякие там услуги управляющий начисто отвергает)…

Увидев как-то в местной газете статью начальника, Барковский на ходу просмотрел ее и тут же спустился вниз. Зашел в кабину телефона-автомата и набрал номер управляющего.

— Доброе утро, Виталий Петрович. Звоню вам с объекта… Ото всего сердца поздравляю с глубокой, яркой, содержательной и чрезвычайно интересной статьей.

— Спасибо. Только статья эта — самая обычная, к тому же специальная, рассчитанная далеко не на всех читателей. Видимо, ваши восторги вызваны отличной погодой… Где вы находитесь? Ясно. Разберитесь и помогите. Только не на словах. До свидания…

Пришлось снабженцу ехать на этот объект: «А то чего доброго проверит. Но все же говорил весьма любезно. Ничего, сердце не камень — постепенно оттает».

Месяца через два Барковский выразил свое благодарно-взволнованное отношение к выступлениям управляющего в многотиражке и по радио.

Виталий Петрович и на этот раз очень скупо отреагировал, но все же спросил:

— Почему вы так пристально следите за моими скромнейшими упражнениями?

— Что вы?! Да все они написаны рукой литературного мастера! Они будят мысль, учат, воодушевляют…

— Всего хорошего!

Спустя полгода снабженец прочитал в отраслевой газете сообщение о выходе очередного номера специального журнала, в нем упоминалась статья начальника управления.

Забыв об осторожности, Барковский немедленно позвонил из автомата (чтобы коллеги не стесняли):

— Горячо поздравляю с дебютом в столичной прессе. Статья великолепная!

— Тронут таким неотступным вниманием. Но, во-первых, это уже не дебют. Во-вторых, статья самая средняя. И, в-третьих, где и когда вы успели ее прочитать? Ведь журнала нет еще в продаже, даже в Москве.

Снабженец малость растерялся, на секунды две-три замолк, а потом нашелся:

— Мой школьный товарищ работает в этой редакции. Он прочитал статью по… телефону.

— Всю?

— До последней строчки.

— Вот это любовь к печатному слову! Но все-таки берегите средства на телефонные разговоры. Или вы за свой счет?

— За свой.

— Тогда — тем более. До свидания.

«Больше впросак не попаду. Но все равно расшевелю твое честолюбие и заставлю поверить в мои чувства!» — твердо решил снабженец. Вскоре он узнал из недельной телевизионной программы, что в пятницу вечером состоится выступление управляющего по местному телевидению…

В пятницу Барковский уехал к знакомым на дачу. В понедельник утром, не заходя в управление, позвонил из автомата начальнику.

— Доброе утро, Виталий Петрович. Не обижайтесь, но вы поразили — дикция, как выражаются, обаяние, непосредственность не хуже, чем у товарища Андроникова. А какое богатое содержание, какое…

— Спасибо, большое спасибо!

«Ага, наконец клюнул», — улыбнулся снабженец и застенчиво промолвил:

— Не за что… Просто не могу сдержать свои чувства.

— Понимаю, отлично все понимаю! Но дело в том, что в пятницу я не выступал — передачу перенесли на эту неделю. Вы уж извините нашу телестудию…

Барковский неделикатно икнул в трубку и открыл рот.

— Кстати, напишите подробное объяснение по поводу вашей полнейшей бездеятельности.

— Может, по собственному?

— Нет уж: лучше по нашему. По желанию всего коллектива!

Как обычно, перед сном мама просмотрела Димкины тетради и дневник с большими, старательно выведенными на обложке буквами: «Ученика третьего «А» класса Синцова Дмитрия». А папа тем временем заканчивал читать свежие газеты и журналы.

— Очень любопытно, — сказала вдруг супруга, внимательно разглядывая какие-то записи в небольшом голубом блокноте. — Посмотри, что за странные, непонятные пометки?..

— Какие еще там непонятные? — Папа поднялся и стал изучать несколько исписанных листков. На них были фамилии всех учеников третьего класса «А». Против некоторых почему-то стояли буквы: Р, РР, Ш, У…

— Наверное, это какой-то учет, — догадался Синцов-старший, — например, спортивного инвентаря: ракетки, шиповки, уключины…

— Но ты заметил, Коля: знаки стоят только против фамилий мальчиков?

— То-то и оно… В чем же секрет? — Папа закурил и задумался.

— Спрашивать Диму пока не будем. Он сам все расскажет.

Папа пригладил на затылке волосы и подошел к окну:

— А может быть, это какая-нибудь мальчишеская тайна?

— Тем более — не надо торопиться…

— Пожалуй, ты права… А если опоздаем? Вдруг третьеклассников-несмышленышей кто-нибудь объединил для недоброго дела?

— Да что ты, Коля! Начитался детективных книжонок, и теперь всякие шайки тебе мерещатся.

— Положим, и ты не отстаешь… В воскресенье даже на лыжах не пошла из-за плюгавенькой повестушки об уголовнице в обличье пенсионерки со стажем.

Мама молча запрятала тетради и блокнот в Димин портфель, а потом твердо сказала:

— Уже поздно, пора спать…

Назавтра, вечером, как только Димка заснул, папа открыл его портфель и вытащил голубой блокнот.

— Лена, Лена, — взволнованно воскликнул он, — появились новые загадочные знаки: Н, НН, ВД…

Мама бросила шитье и лихорадочно перелистала блокнот.

— Видно, Коля, не в ракетках дело…

И вдруг Синцова-старшего осенило:

— Это, наверное, шифр! И главное теперь — найти ключ к нему!

Папа — экскурсовод, мама — лаборантка, но оба они были незаурядными мастерами разгадывать кроссворды, шарады, ребусы и иные головоломки.

— Лена, по-моему, это первые буквы слов, названий: Н — наган, Р — ракетница, Ш — шнур бикфордов, В — выстрел, Д — динамит…

— Что-то очень страшное ты придумал, — перебила супруга. — Может быть, ВД — это попросту означает «война девчонкам».

— Почему же тогда против девчоночьих фамилий нет условных знаков? — последовал неотразимо-опровергающий вопрос.

— Все, — устало сказала мама. — Завтра напрямик спросим у Димки: «Что это за шифр? Что это за тайны от родителей?»

В выходной день, сразу же после завтрака, Синцов-старший выбрал психологически самый подходящий момент и весьма тонко спросил:

— Дима, покажи-ка свой портфель, то есть дневник…

— Пожалуйста.

Мама сверхвнимательно просматривала тетради, а папа — дневник. И вдруг совершенно «случайно» родители одновременно наткнулись на голубой блокнот и стали его листать.

— Что это, сынок? — спросила химически-равнодушным голосом мама.

— И действительно, Лена, какие-то непонятные значочки, — добавил не менее спокойно папа.

— Что тут непонятного? Я же член санпоста. Ты сама мне осенью сшила повязку с красным крестом. — Дима застегнул молнию на лыжной куртке. — А когда дежурю — отмечаю в блокноте замарашек.

— А что же означают эти буковки? — вроде бы походя поинтересовался папа и вытер испарину со лба, выступившую от страстного нетерпения.

— Да это же и первоклассник поймет. Р — руки, два Р — обе грязные, Н — ногти, У — уши, Ш — немытая шея.

— А ВД — что такое? — в один голос спросили родители.

— Волосы дыбом. Не понимаете? — удивился сын прямо-таки потрясающей недогадливости родителей. — Ну, когда ученик лохматый сидит, подстричься забыл…

Папа и мама растерянно посмотрели друг на друга и почему-то покраснели, словно после затяжной лыжной прогулки. А Димка закрыл голубой блокнот и небрежно сунул в портфель.

Начальник стройучастка Савков любил повторять:

— Кто меня хоть в мыслях покритикует или обидит — все равно усеку. И непременно решу с ним спор на основе аграрного вопроса. Неясно? Разъясняю: кто кого, образно-художественно говоря, поглубже закопает. И, конечно, я завсегда остаюсь наверху.

И впрямь, слушком и интрижкой, подсиживанием и склокой он частенько доводил «обидчика» до заявления «по собственному желанию».

Ко всем достоинствам Савков был горделивый невежда и увлеченный бездельник.

Управляющий трестом Панюшкин — человек пугливый и нерешительный — частенько деликатно внушал подопечному, чтобы он осознал и перестроился. Тот, не мешкая, заверял:

— Немедленно учту в своей строительной деятельности. Не беспокойтесь…

Но время шло, а начальник участка по-прежнему губил дело и губил настроение людям.

И вот, нежданно-негаданно, Савков попросил характеристику.

— Зачем? — поинтересовался управляющий.

— Думаю переехать на юг. В связи с подорванным состоянием здоровья. Износился — не могу уже на всех режимах работать в наших климатических условиях.

Панюшкин огромным усилием погасил радостный блеск в глазах и ликующие интонации в голосе и лишь тихо сказал:

— Хорошо. После обеда вручу вам…

Характеристика была такой восторженной, что впору было немедля сочинять оду о неутомимом и незаменимом труженике.

Савков бережно спрятал аттестацию в бумажник и попросил два-три дня за свой счет для устройства перевода:

— Я не дальтоник — на месте хочу во всем разобраться.

Через сутки Панюшкину позвонил начальник главка.

— Ваш заместитель, как известно, отбыл в двухгодичную командировку.

— Верно.

— Кого же вместо него рекомендуете?

— Завтра сообщу.

— А я вам сейчас назову кандидатуру: Савков!

Управляющий поперхнулся воздухом и лишь спустя десяток секунд смог спросить:

— Почему? За что?

— А потому что на основании вашей характеристики он требует перевода и выдвижения. Но хотя Савков и непроходимо ограниченный, неграмотный, он успешно провел операцию «характеристика» и загодя сообразил: никуда его и ни за что не пошлем. Такими ценными кадрами нельзя же разбрасываться!

— Но он, он…

— Простите, я не закончил. Повторяю: нельзя разбрасываться! Да и не за что наказывать ваших коллег в других областях. Так что…

Панюшкин инстинктивно согнулся и, словно от коварного удара, прикрыл лицо ладонью.

— …Так что приводите кабинет заместителя в порядок — Савков завтра будет на месте. Стало быть, преждевременно радовались. До свидания!

Павлушкин вторую неделю жил в гостинице. Приехал изучать опыт родственной фабрики. Разок заглянул на предприятие и сразу же включился в шахматные баталии. Играл в холле и номере, а также в соседнем клубе и в сквере, что перед гостиницей. Ловил любителей — утром, днем, вечером, в буфете, коридоре, лифте.

Однажды увидел сидевшего в вестибюле немолодого мужчину (тот, видно, ожидал появления дежурной) и, погромыхивая коробкой с фигурами, ринулся в стремительную атаку:

— Вы играете в шахматы?

— Весьма посредственно.

— Ничего. Все равно — отличная гимнастика ума. Да и время незаметно идет…

— Что ж, свободный час выдался. Сыграем одну партию.

Новый партнер начал необычно.

— Хотя дебют и незнакомый, — пошутил страстный поклонник древней игры, — давайте познакомимся. Экономист Павлушкин. Приехал перенимать, изучать, осваивать опыт Зареченской фабрики.

— Очень приятно. А я представитель главка. Прибыл за этим же. Но ни разу не видел вас на фабрике. Хотя ваше предприятие многому могло здесь научиться.

Павлушкин растерянно взглянул на шахматиста, с которым на свою беду познакомился, и нечаянно толкнул доску…

— Так что, заново начнем? — спросил партнер, применивший хитрый дебют.

— Поздновато уже — обеденный перерыв кончается. Надо собираться на фабрику.

— Это верно.

— А дебют вы разыграли удивительный, уникальный, — польстил Павлушкин представителю главка. — Не скоро его раскусишь.

— Что вы: освоить его проще пареной репы. Если, конечно, играть в шахматы в… нерабочее время.

Ходок за опытом быстро сложил фигуры в коробку, но она почему-то не закрывалась: видно, торопился. Тогда он понес ее на вытянутых руках в номер, то и дело поглядывая на настенные и наручные часы.

Тимофей Пробкин так клятвенно и горячо обещал раз и навсегда «завязать», что жена его Елена даже прослезилась.

— Вот увидишь — не только в рот не возьму, за километр буду обходить все гастрономы, буфеты, рестораны. Даже фильмы и спектакли с «бутылкой» не буду смотреть, — и муж вытер мелкокалиберные слезы. — Даже песни про выпивку и то перестану слушать! Теперь из жидкостей признаю только кефира лимонад и минводу, — и он торжественно погладил по голове сизо-желтую овчарку — Карабаса. Та взглянула на хозяина и, словно подтверждая его слова, обошла стол, прикрыла глаза и прилегла у дверей…

В пятницу вечером Пробкин исчез. Шесть, семь, восемь, девять — а он все с работы не возвращался.

Жена с тревогой поглядывала на часы, отдергивала оконную занавеску, открывала двери и спускалась на первый этаж, а супруга и в помине нет. Позвонила друзьям его, затем мастеру.

— Не знаем. Разошлись четыре часа назад.

— Никто его не задерживал — ровно в 17 ноль-ноль закончили…

Лена рассеянно посмотрела на овчарку, затем вдруг потерла виски и, взяв комнатные туфли мужа, сунула Карабасу под нос:

— Нюхай! Бери след!..

Спустя несколько минут Пробкина вышла с собакой из подъезда. Натягивая поводок, овчарка резво тянула хозяйку вперед… Прошли улицу, переулок, площадь, еще две улицы, и в тупичке четвероногий сыщик бросился к обшарпанным дверям, над которыми — вывеска с подтекстом «Буфет-пельменная»…

В чаду, шуме, толкотне Карабас не растерялся: проскочил между столиками и решительно подбежал к крайнему, что в самом темном углу. Схватив хозяина за рукав пиджака, он потащил его к выходу, где стояла жена.

— Ты что! — пролепетал Тимофей. — Зачем пришел?.. Я тебя не приглашал! Своего кормильца?! Оскорбляешь!.. На место, псина!

Но псина молча вывела его из буфета. Пробкин оказался лицом к лицу с супругой.

— Две недели искал тихий уголок!.. И все-таки пронюхала… Некрасиво! Мне требуется нормальная обстановка… И еще я люблю пельмени… Имею право!

А овчарка по-прежнему молча, но неуклонно вела хозяина вслед за супругой, та тоже ни звука…

— Почему молчите?.. Глухонемые стали? — Вдруг он резко повернулся к собаке: — А тебя я, неблагодарная четвероногая животина, уволю, продам, убью, сдам на живодерню!.. Шпион домашний мне не требуется! Понял?..

Собака покрепче стиснула зубы на рукаве своего благодетеля и беззвучно ввела его в подъезд. Затем так внимательно и пытливо взглянула, что Пробкину даже послышались человеческие слова:

— А клятвы твои, двуногая животина, чего стоят?..

Карабас отпустил Тимофея, когда тот сел на диван, и подошел к хозяйке за дальнейшими распоряжениями.

Уважаемые товарищи, человек я застенчивый и нечестолюбивый, а все же прошу побыстрее зарегистрировать мое изобретение. И не потому что я забочусь о приоритете или авторском гонораре — просто неотступно мечтаю о том, чтобы мой оригинальный прибор быстрее внедрен был в жизнь. Полагаю, что мои чаяния безоговорочно поддерживают и разделяют широкие круги общественности…

Что же собой представляет новорожденный прибор? Небольшой, портативный, размером в перьевую авторучку, а в нем — сложнейшая электронная схема. Когда в зоне прямой видимости появляется автомашина с «зеленым огоньком», он безошибочно срабатывает в любое время суток и года. «Такси», с какой бы скоростью ни мчалось, останавливается словно вкопанное…

Представляете, как удобно: вынул из кармана, сумки, портфеля переносной «стоп-сигнал» — и первая же свободная «Волга» с шашечками к вашим услугам. Повторяю! Первая же! И никаких дискуссий, унизительных переговоров и заискивающих просьб…

Правда, в моем приборе есть один небольшой, я бы даже сказал, микроскопический изъян: он не совсем еще универсален — действует только в том случае, если водитель встречной автомашины обладает совестью и чувством служебного долга.

Жду ответа… Простите, спешу на поезд — троллейбусы и автобусы уже не идут (сейчас полночь), а такси наверняка не удастся взять. Так что добираться придется пешком. Всего восемь километров. Ничего. Привык…

С утра в райисполкоме начался переполох: все сотрудники рьяно искали письмо учителей Карасевской школы, присланное полгода назад.

Заместитель председателя Тимофей Семенович Шумов глубоко сидел в кресле, крепко обхватив голову руками.

«Куда же запропастилась жалоба? — тягостно вспоминал он. — Ясней ясного представляю голубой конверт и адрес, написанный синими чернилами. И о чем писали, отлично помню: директор школы грубит учителям, разбазарил урожай со школьного участка, потворствует пьянице и хапуге завхозу… А вот кому передал письмо — хоть убей, не помню!»

И Шумов в третий раз стал лихорадочно листать настольный календарь, все еще надеясь разыскать памятную запись. Нашел здесь торопливые пометки о неполадках в райпотребсоюзе, о строительстве новой больницы, а вот о директоре школы — ни слова.

Тимофей Семенович закурил и вновь перечитал письмо из центральной газеты, в котором напоминалось о жалобе учителей. Вдруг он энергично нажал кнопку…

Через несколько минут в кабинет собрались все работники райисполкома. Заместитель председателя был краток:

— Настоятельно прошу, товарищи, сверхсрочно и сверхтщательно просмотреть ваши бумаги, папки, ящики. Надо установить, где письмо учителей Карасевской школы! Требую докладывать каждые полчаса!

А к концу дня Шумов осуществил еще одно мероприятие: стал поодиночке вызывать в кабинет подчиненных. Первым зашел заведующий роно Афанасий Корнеевич.

— Давай, дорогой, все-таки разыщем концы. Вроде тебе я хотел направить письмо?

— Действительно, начинаю… припоминать, — Афанасий Корнеевич нещадно тер лоб и виски. — Но я уезжал на курсы, и вы передали заявление секретарю.

Шумов облегченно вздохнул: «То-то! Узелок, кажется, начинает развязываться».

Немедля вызвали секретаря исполкома.

— Возможно, мне вручили письмо, — после недолгих раздумий сообщил он. — Но у меня, Тимофей Семенович, они ни часу не залеживаются: тут же передаю каждое заявление заведующей общим отделом.

И через минуту перед Шумовым предстала пожилая женщина в роговых очках.

— По книгам входящих и исходящих бумаг, — чеканя каждое слово, как опытный методист, докладывала она, — при всем желании нельзя установить местонахождение пропавшего письма. Мы регистрируем только те сигналы трудящихся, по которым уже приняты меры.

— Да ведь это беспорядок! — возмутился Шумов и тихо добавил: — Ладно, не до входящих и исходящих сейчас!.. Дальше.

Заведующая общим отделом поправила очки и негромко откашлялась:

— В журналах учета переписки следы данного заявления трудно обнаружить. Однако есть основания предполагать, что письмо от секретаря, очевидно, получила я. А если предположение основательное, то жалоба должна быть у инструктора Белкина, так как каждое критическое заявление мы сейчас же переправляем для исполнения.

— Фу, наконец-то! — устало промолвил Шумов и вызвал технического секретаря: — Срочно найти Белкина!

Но он, как на беду, четвертый день собирал в сельсоветах данные для доклада заместителя председателя на сессии.

Вновь последовала краткая команда: «Разыскать!»

Заведующая общим отделом, не мешкая, послала телефонограмму в сельсовет, а райисполкомовский шофер тем временем по приказу Шумова «исследовал» стол Белкина.

Часа через два водитель зашел к Тимофею Семеновичу.

— Ничего не выйдет, — виновато сказал он. — Стол надо ломать: замок очень крепкий.

— Вот ведь человек! — воскликнул Шумов, нервно шагая из угла в угол. — От кого, да и зачем прячет? Что ж, придется подождать.

…Глубокой ночью Белкин добрался на перекладных до райцентра. В промокшем плаще и запачканных глиной кирзовых сапогах ввалился в приемную.

Услышав голоса, Тимофей Семенович резко открыл дверь и пригласил инструктора в кабинет.

— Ладно, ладно, потом плащ снимешь и отряхнешься. Садись.

— Доложить о подготовке фактов и тезисов?

— Потом, потом, Белкин. Дело поважнее есть: где письмо из Карасевской школы?

— Какое письмо?.. Надо поискать.

Белкин вместе с Шумовым направились в общий отдел. Инструктор достал из бокового кармана ключ и быстро открыл ящик стола.

— Да тут у тебя почтовое отделение!

— Накопилось, Тимофей Семенович. Ко мне ведь все письма для проверки поступают, а я почти все время сижу на подготовке докладов, резолюций и циркулярных писем… Вот и появляются залежи. Но кое-какие заявления уже в стадии расследования, — устало говорил Белкин, перебирая конверты и листочки бумаги, исписанные чернилами. — Нашел! — И инструктор победно протянул заместителю председателя пропавшее письмо.

— Верно, оно! Вот и моя резолюция: «Проверить и доложить. Шестого февраля». А сейчас август… Что же сделали по этому сигналу?

— Пока ничего, Тимофей Семенович, не успел. Припоминаю, собрался было я ехать на место, но вы поручили мне подготовить две докладные и передавать в сельсоветы телефонограммы…

— А письмо — третьестепенное дело? — гневно спросил заместитель председателя.

— Да и остальные не меньше лежат. Но что я могу поделать? — беспомощно развел руками инструктор.

— Сейчас об остальных не время говорить! А вот за письмо карасевцев спрошу я с тебя, товарищ Белкин! — И Тимофей Семенович стремительно вышел, хлопнув дверью.

Приказ об освобождении заведующей буфетом Пантюхиной-Айвазовской кратко гласил: «За ряд злоупотреблений уволить». А ряд этот включал столько неоспоримых грехов, что их с запасом хватило бы самое малое на дюжину подобных приказов. Здесь и комплексный обвес-обсчет, и торговля незамаркированными бутылками со спиртным, и реализация по коммерческой цене закусок домашнего приготовления, и разнообразнейшие нарушения правил санитарии, и ярчайшая палитра самобытнейших грубостей.

Но Лариса Пантюхина-Айвазовская и ее супруг Олег Сазонович яростно возмущались, протестовали, опровергали. Легко ли было Ларисе оставить архидоходный привокзальный буфет? Да к тому же, если отмалчиваться, того гляди, еще и судебное дело состряпают!

Чету Пантюхиных-Айвазовских — ее, рослую, с плечами атлета второй тяжелой весовой категории, его, щуплого, узкогрудого, с глубоко ввинченными глазками — в эти дни видели в орсе и суде, прокуратуре и облсовпрофе, в горисполкоме и редакции.

Однако семейный натиск не давал желаемого эффекта. Перед ними выкладывались пачки неоспоримых актов, справок, докладных. И все же Олег Сазонович негодовал, когда слышал упреки, что живут они не по зарплате…

— Выходит, намекаете на прямое воровство. Лариса, которой я дал свою почти творческую фамилию, ничего не брала! — визжал Олег Сазонович и потом, видимо, на что-то решившись, ринулся домой.

Спустя час он принес в облсовпроф вырезку из ведомственной газеты, которую мало кто выписывал в области.

— Читайте! Напомню, что наша пресса правдиво информирует и отражает!.. Снимите пятно с честной работницы общественного питания и сформулируйте объективные выводы!..

Стали читать. Статья посвящена была группе живописцев-халтурщиков, незаконно перебравших с колхозов и совхозов за «различные художественные работы» десять с лишним тысяч рублей. Возглавлял бригаду кустарей-художников Олег Пантюхин-Айвазовский.

Профсоюзные работники, завершив знакомство с «оправдательным» выступлением газеты, широко открыли глаза, не в силах прийти в себя от нервного шока.

— Теперь, надеюсь, вам ясно, — Олег Сазонович поднялся, выпятил животишко и тряхнул нечесаной шевелюрой, — что семейный бюджет в основном создавал и пополнял я! А не ее буфетные крохи! Полагаю, что измените свое решение и супруга снова займет свою боевую точку! — Он бережно спрятал вырезку в бумажник и, бросив победный взгляд, неторопливо прошагал к двери.

— Вот это ход! — в изумлении воскликнул кто-то и настежь открыл окно.

Экспедитор Шамота аккуратно постучал в дубовую дверь кабинета и тут же услышал могутный голос Кущина:

— Занят! Подожди!

Спустя четверть часа он снова осторожно напомнил о себе — легонько поскреб дверь ногтем указательного пальца.

— Входи, — бросил начальник районного стройуправления, а сам продолжал перечитывать какой-то список. — Боевое задание тебе.

Снабженец подскочил и деликатно выпятил живот.

— Садись и слушай бдительно… Поручаю немедля — по телефону, телеграфу или другим способом — узнать, имеется ли у директора нашего областного треста товарища С. П. Муратова сын и какой его возраст.

— Ясно, — и Шамота исчез из кабинета.

Через час он доложил:

— В наличии у них две дочери-близняшки. Каждой числится по двенадцать лет.

— Хорошо. Выясни срочно, какого пола и возраста дети у председателя облплана А. И. Муратова.

Вышколенный экспедитор снова не задал вопроса и трусцой ринулся из кабинета.

В обед сообщил:

— Руководитель планового органа — бездетный.

— Добро. Тогда разберись, какое семейное положение у начальника контрольно-ревизионного управления Д. Н. Муратова.

На этот раз Шамота не выдержал и задал наилаконичнейший вопрос:

— Семейственность?

— Нет, все однофамильцы. Рысью, и чтобы внес ясность!..

Перед самым концом рабочего дня взмыленный экспедитор ввалился в кабинет:

— У главного ревизора трое наследников: два мужского пола и один женского. Младшему три года, старшей десять лет!

Кущин свел брови и не без суровости процедил:

— Не ошибся? Не напутал?

— Все точно, как на складе после ревизии.

Хозяин кабинета вздохнул и запрятал какой-то список в стол.

— Хвалю за быстроту. Кстати, переселение студентов стройотряда в новое общежитие отменяется.

— А добавка к питанию?

— Тоже! И не задавай пустоголовых вопросов. С полуслова обязан понимать и соображать!

…Вечером командир строительного отряда сказал студенту Муратову:

— Признаться, подумал, что ты в первый же день успел «отличиться».

— Почему вдруг возникла такая тревожная мысль?

— Не вдруг. Начальник управления перед обедом пригласил меня в кабинет и с пристрастием допрашивал, кто твои родители, где работают. А я ответил — не знаю. Тогда Кущин пожурил меня за плохое знание людей и пожелал творческих успехов. Кстати, где твои старики трудятся?..

В это время подошел раздосадованный завхоз отряда:

— Последнее экстренное сообщение! Наш улыбчивый благодетель товарищ Кущин почему-то сменил милость на гнев: комнаты нового общежития якобы еще не высохли и он не хочет, чтобы «будущие специалисты дышали политурой, красками и другими пахнущими стройматериалами». А на следующий день из раскладки изымается мясо, запланированное на обед и ужин. Опять же забота о молодых кадрах — «медицина не рекомендует ежедневно сытное питание, да еще перед сном».

— Это кто тебе все так научно разъяснил? — поинтересовался командир.

— Все тот же экспедитор Шамота, ссылаясь на тот же первоисточник. Между прочим, — завхоз повернулся к Муратову, — начальник управления весьма застенчиво интересовался твоей родословной…

И вдруг командира и однофамильца знаменитых в области людей осенило — и они раскатисто засмеялись.

— А вам, братцы, и впрямь мясная диета не на пользу пойдет, — заметил недогадливый студенческий завхоз.

Учетчик из колхоза «Красная дубрава» Тихон Павлушкин опоздал на совещание: мотоцикл подвел. В райисполком прибыл, когда в коридорах уже стояла тишина, густо пропитанная табачным дымом.

Докурив папиросу, пошел по длинному коридору. Из маленькой комнатки вышла уборщица с ведром. Павлушкин тихо спросил:

— Где заседают?

— В главном зале, сынок.

Учетчик осторожно открыл дверь, незаметно проскользнул в зал и пристроился в самом последнем ряду. Затем огляделся и стал слушать докладчика.

«Что-то не пойму, — спустя некоторое время подумал Тихон, — вызывали на совещание по учету, а с трибуны говорят про сапожников и химчистку. Видно, не туда попал». И, согнувшись, он шмыгнул в коридор.

Поднялся на второй этаж. Тут же встретил какого-то мужчину с папками под мышкой.

— Скажите, пожалуйста, где совещаются?

— Вон, в крайнем кабинете.

Не скрипнув дверью, Павлушкин на цыпочках вошел в большую комнату, набитую людьми. Примостился на подоконнике, вынул блокнот и приготовился записывать…

«Почему же они о качестве гончарных изделий, табуреток и телогреек рассуждают? Опять, видать, ошибся…»

Вышел на цыпочках и устало побрел искать свое совещание. Навстречу — снова уборщица.

— А ты, сердечный, все маешься?

— Никак учетчиков не найду.

— Погляди-ка на первом этаже, в кабинете у самой лестницы.

Открыл двери — не протолкнуться. Но все же кое-как втиснулся. А с трибуны несется:

— Пора, товарищи, поднять на высший уровень противопожарные мероприятия и принципиально взяться за дороги и мосты.

«А здесь не то пожарники, не то дорожники совещаются. Выходит, заблудился в трех соснах, — вздохнул Тихон и с трудом выбрался из кабинета. — Полдня потратил и все же не попал на место. Что председателю скажу? Все равно не поверит…»

Вышел Павлушкин на крыльцо, и вдруг удача: увидел знакомого учетчика из соседнего колхоза.

— Здравствуй. Будь другом, выручи: уж третий час ищу совещание. Все кабинеты обошел — впустую.

— Э, брат, я сам с утра плутаю. На трех мероприятиях побывал и все никак в мишень не попаду.

На крыльце, гремя ведрами, появилась уборщица.

— Что же вы, граждане солидные, прохлаждаетесь, не заседаете?

— Да все никак не найдем своей пристани.

— А в сельскохозяйственное управление заглядывали? — уборщица присела на скамейку. — Спозаранку оттуда шофер приезжал. Рассказывал, что у них сегодня чуть ли не с полдюжины совещаний. Так что не мешкайте, может, еще разыщете и отсидите свое. А то прогул зачтут вам, и неприятности могут случиться. — Сердобольная женщина поднялась и вздохнула. — Ох и порядки, не могут для ясности вроде бы кабинетные дорожные знаки на дверях повесить. Чтобы люди не блукали и различали, кто и где заседает…

Коллеги поблагодарили и, усевшись на мотоциклы, помчались искать свое совещание.

Самые разноречивые слухи и кривотолки о семье Чекуновых, зародившись сначала в одном подъезде, вскоре стремительно захлестнули почти все квартиры нового многоэтажного дома. Болтали всякое. Одни говорили, что Чекуновы хворают и потому даже в воскресные дни не ездят за город, не появляются во дворе, в беседке. (А ведь поначалу Чекуновы и шахматами увлекались, и сражались в пинг-понг, и на рыбалку ездили, и о прочитанных книгах рассуждали.)

Другие утверждали, что соседи загордились, так как выиграли по одной лотерейной таблице «Волгу» и мотоцикл с коляской.

Третьи полагали, что ставшая нелюдимой чета сочиняет диссертацию «на двоих», а может быть, даже участвует в закрытом конкурсе на лучшую одноактную пьесу.

Действительно, почему ранее общительные, веселые люди вдруг замкнулись и только мельком дважды в сутки появляются на дворе: утром, когда отправляются на работу, и вечером, когда возвращаются с авоськами? Да и в те считанные секунды взгляд у них какой-то рассеянный, нетерпеливый: на ходу ответят на приветствие — и опрометью в подъезд…

После длительных дебатов жильцы единодушно отмели предположения о диссертации, конкурсной пьесе и пришли к выводу: Чекуновы тяжело захворали и не хотят выслушивать бесполезные сочувственные слова.

Действительно, супруги побледнели, осунулись, кроме того, Чекунова стала носить очки, чего раньше за ней не замечалось.

Жена прораба Мефодьева по секрету сообщила супругу:

— Наверное, они где-то прихватили лучевую болезнь: не то съели какую-то запрещенную морскую рыбу с изотопами и другими вредными атомами, не то попали под локатор… Это я точно говорю. У меня сватья санитаркой в клинике работает, слава богу, все болезни лучше иного профессора постигла.

Муж напрямик и без всяких комментариев сказал супруге:

— Россказни, байки!

Но когда он утром случайно увидел Чекуновых у троллейбусной остановки, тут же подумал: «А моя, видать, не сочинила. Не люди, а какие-то чахлые растения. И всего за год их так скрутило».

Прораб вежливо поздоровался с соседями, и они вместе пошли к дому. Чекуновы как будто обрадовались попутчику и стали спрашивать прораба:

— Скажите, пожалуйста, что это за два новых здания?

— Жилые дома. Месяца три назад их сдали, — ответил он.

— А рядом?

— Школа-десятилетка.

— А около рощицы?

— Гастроном и ателье. — Прораб с опаской взглянул на супругов: «Вот как быстро развивается болезнь — уже родной улицы, несчастные, не узнают! Потому они и уединились… Теперь ни за что не стану закусывать жареным морским окунем. Избави бог!»

В тот же вечер почти все в доме узнали, что у Чекуновых самая последняя стадия заболевания…

Пенсионер из крайнего подъезда, бывший работник химчистки, авторитетно пояснил:

— Все идет как по написанному… Сам читал в одном научном издании, что это уже крайняя точка. Выпадением памяти называется. Ну как, например, выпадение волос. — И осторожно погладил свою лысину. — Если уж оторвались от своей почвы — не восстановишь. Так и память.

Но как же от самих добровольных узников узнать, в чем дело? Спрашивать неловко, а в гости они никогда не приглашают.

Тайну нежданно раскрыла почтальонша Нюся, не раз присутствовавшая при дискуссиях о загадочном поведении Чекуновых.

— Догадалась, поняла! — с гордостью сообщила девушка. — Вчера, в воскресенье, заходила к ним после обеда. Заказное письмо доставила… Они, словно голубки, в затемненной комнате притаились: телепередачу смотрели. И до этого как-то в субботу застала их в креслах — тоже перед голубым экраном, как пишут в газетах. За письмо не поблагодарили и быстренько меня выпроводили. А раньше были вежливые, обходительные. И еще я увидела на столике программу передач. Вся она в пометках, кружочках. Видать, загодя намечают, что и когда будут смотреть. Попрощалась, оглянулась, а они уже снова в экран впились. Короче, сама я дверь захлопнула… Да, одичали люди, как узники, — вздохнула Нюся, завершая взволнованный монолог. — Я про таких читала. В темницах и казематах томились они. Но те томились за идеи, за свободу трудовых людей. А эти добровольно себя заточили…

Спустя неделю сообщение почтальона подтвердилось… Супруги отвезли телевизор в ремонт. И наконец вечером (почти все жители подъезда зафиксировали, что в этот день Чекуновы ездили за грибами) супруги появились во дворе и уселись в уютной беседке. Поначалу никто не находил с ними общего языка, но вскоре лед возникшего отчуждения растаял.

Только жена прораба вздыхала и тихонько про себя бубнила:

— Как же я не догадалась, не раскрыла секрета? Ведь сколько раз днем видела у них зашторенные окна! Явный признак был, а я не обратила внимания. Видно, стареть начала. Кроме Нюськи, никто в точку не попал!..

Самокритичные размышления Мефодьевой перебил Чекунов. Очень деликатно, но с оттенком грусти в голосе он спросил соседа по лестничной клетке:

— Вы не возражаете, если мы будем у вас смотреть передачи? Обременим ненадолго: через неделю наш телевизор обещали отремонтировать…

Задолго до начала совещания культпросветработников Павел Азарович мысленным взором видел уже отчет, напечатанный в местной газете: «Художественный руководитель Багровского Дома культуры П. А. Сливкин остановился в своем выступлении… Он указал, упрекнул, проанализировал и подчеркнул…»

Докладчик вышел на трибуну. Тут же Сливкин приготовил записку в президиум: «Прошу слова» и стал перечитывать аккуратно отпечатанную на машинке речь. Но вдруг насторожился. Оратор пел дифирамбы областному управлению культуры, а Павел Азарович собирался критиковать.

«Что ж, придется уточнить», — и наглухо зачеркнул авторучкой три абзаца, а поверх каждой печатной строки вписал зелеными чернилами более точную оценку.

Закончил Сливкин непредвиденную работу, но тут снова — закавыка: оратор пожурил областное издательство за репертуарные сборники, а худрук намеревался сказать о них доброе слово…

— Стилистическую правку вносите? — поинтересовался сосед, директор средней школы. — Ей-ей, зря: выйдете на трибуну — все на место станет.

— Вот я заранее все и расставлю по местам.

Но тут Сливкину опять пришлось ваяться за авторучку. Павел Азарович торопливо зачеркивал и вписывал новые формулировки с учетом оценок докладчика: о деятельности филармонии, Дома народного творчества и помощи местных литераторов. Взъерошенный, раскрасневшийся, он вдохновенно совершенствовал текст своей речи, положив листки на подлокотник кресла.

— Зря вы так нервничаете, — успокаивал сосед.

— Не беда. Писатели, говорят, тоже вкось и вкривь правят свои рукописи. И ничего — разбираются, даже книги выпускают…

К концу доклада пришлось уже вносить дополнения не только по горизонтали и вертикали, но и по диагонали.

— Жаль мне вас, — шепнул ему сосед. — Ведь в этаких тропических зарослях даже судебная экспертиза заблудится.

Худрук что-то пробубнил в ответ и вновь судорожно стал просматривать испещренные, помятые листки. Запутался он в поправках основательно, как начинающий рыбак в леске.

— Поступило предложение, — раздался голос председательствующего, — прения прекратить…

Павел Азарович еще раз посмотрел на свое многострадальное детище, потом на членов президиума и, словно опытный йог, глубоко вздохнул: «Прощай, газетный отчет!»

— Здравствуйте. Соедините, пожалуйста, с товарищем Агашкиным. Говорит инженер домоуправления Тонков.

— С удовольствием, — сказала секретарь. — Но Павел Гаврилович прямо из дому поехал на объект.

— Когда же вы посоветуете позвонить?

— Часа через полтора.

— Спасибо…

В приемной же директора ремстройконторы без малейших пауз продолжал работать телефонный аппарат…

— Понимаю, что дело неотложное, — любезно отвечала хорошо обученная девушка. — Но, как известно, руководитель призван не в кабинете отсиживаться, а быть на местах.

Спустя девяносто минут инженер позвонил.

— К сожалению, еще не вернулся. Попробуйте связаться с главой конторы перед самым обедом.

Ни до приема пищи, ни после Тонков вездесущего директора не застал.

— Павел Гаврилович дал о себе знать — предупредил, что срочно отбывает на новый объект. Вернется к трем, — услышал он в трубке корректный голос.

Ровно в три девушка не без сочувствия проинформировала Тонкова:

— Товарищ Агашкин поехал проинспектировать ход строительства пионерского лагеря. Если не сложно, позвоните к концу рабочего дня.

В восемнадцать ноль-ноль инженер узнал, что директор умчался на оздоровительную базу — изучить, как идет покраска пляжных грибков и лодок.

Назавтра тенорок инженера раздался в телефонной трубке, как только секретарь села за рабочий стол.

— Опять вынуждена вас огорчить, — последовал ответ. — Павел Гаврилович сегодня в конторе не появится — весь день посвятит подготовке турбаз к летнему сезону.

На пятые сутки Тонкову крупно повезло. Секретарь радостно сообщила:

— Вы опоздали всего на три минуты! Товарищ Агашкин буквально только что сел в машину и уехал на объект.

Инженеру даже показалось, что из телефонной трубки сизой струйкой забил выхлопной газ умчавшегося автомобиля…

В понедельник представитель домоуправления увидел промелькнувшего мимо него Агашкина, отдохнувшего, загорелого, в радиусе полкилометра излучающего здоровье, бодрость, энергию. Но мимолетное видение не оставило координат и разыскать его было так же просто, как на столичном стадионе в день «главного матча» утерянную запонку.

— Скажите, милая и уважаемая девушка, — ласкательно обратился он к секретарю, — по каким числам у вас выдают зарплату?

— Шестнадцатого и тридцатого.

— Сегодня двенадцатое… Ничего: еще четыре дня потерплю — и уж тогда непременно застану!

— Зря надеетесь, — тихо сказала девушка. — Зарплату Павла Гавриловича я получаю по его доверенности. И вручаю в удобное для него время…

Последние недели я неизменно встречал в столовой невысокого молодого мужчину с идеальным пробором и в ультрамодных туфлях на ослепительно желтых платформах.

И еще я приметил (глаз у меня острый — ревизором давненько работаю), что этот посетитель неизменно заказывает самые дешевые блюда, а частенько вовсе ограничивается первым и компотом…

Уж так случилось, что мы стали встречаться за одним столом. Однажды не выдержал — спросил:

— Простите за нескромность — почему вы так скудно питаетесь? Может, полуголоданием лечитесь или на специальной диете?

— Что вы, просто у меня особые расходы, — приветливо ответил сосед по столу и указательным пальцем «проветрил» пробор.

— Наверное, копите на кооперативную квартиру?

— Боже упаси.

— Собираете уникальную библиотеку?

— Не увлекаюсь.

— Коллекционируете картины старых мастеров или антикварные изделия?

— А зачем? — И он стал вылавливать вилкой из компота какие-то ягоды.

— Думаете купить автомашину или дачу?

— Вы прямо как следователь допытываетесь… Две трети зарплаты у меня ежемесячно отчисляют…

— Растрату погашаете?

— Еще чего не хватало. Я честный человек! Но раз так интересуетесь — разъясню коротенько. Дело в том, что я дитя акселерации, — последнее слово он произнес уверенно и горделиво. — Точнее: рано созрел, возмужал и потянулся к прекрасному полу. И вот сейчас трем бывшим супружницам плачу алименты. Эти гражданочки умудрились четырех короедов наплодить.

— Кого, кого?

— Короедов! Пацанов! Наследников!

— Ясно. Кстати, почему вас раньше не видно было в этой столовой?

— А вы случайно не из милиции?

— Что вы…

Недоедающий посетитель поднялся, вытер салфеткой губы и стер пыль с потрясающих туфель. Затем тихо сказал:

— Недавно я в вашем городе… Переехал срочно. Конечно, адресок органам не оставил. А то вовсе на одноразовое питание сяду… А вы о коллекции, кооперативе, «Жигулях» толкуете. Не до жиру…

Только-только ходячие больные уселись за стол и принялись обедать, как в комнату вошел завотделением — молодой врач, похожий на волейболиста-разрядника. Он элегантно поправил отвороты отглаженного халата и торжественно произнес:

— Уважаемые пациенты, мне хочется обратиться к вам с краткой речью-уведомлением.

Больные положили вилки, ложки и повернули головы в его сторону: их заинтересовал необычный тон оратора. Сдавалось, что он сообщит сейчас о каком-то эпохальном медицинском открытии или о том, что все ранее установленные диагнозы и произведенные анализы оптом опровергаются и обитатели палат могут немедленно разъехаться по домам…

— Как известно, — продолжал молодой человек, — врачи тоже хворают…

— Само собой, — подтвердил щупловатый старичок и взъерошил рыжий бобрик. — Они, конечно, тоже люди…

— Именно, — одобрительно промолвил врач. — Так вот, к нам прибыл на лечение главный терапевт области кандидат наук Михаил Климович…

— А что у него? — поинтересовался любознательный дедок, тщательно пережевывая манную кашу.

— Не в этом суть… Просьба к вам, уважаемые товарищи, не беспокоить областного специалиста вопросами, не обращаться за консультациями, не рассказывать об истории ваших болезней, о самочувствии и т. д.

— Учтем, — энергично бросил сосед рыжего старичка. Завотделением пожелал больным доброго аппетита, быстрейшего выздоровления и направился в палату, где разместили главного терапевта… Тихо приоткрыл дверь и тут же отпрянул: у постели Михаила Климовича, как за семейным столом, кучно сидели несколько неходячих больных. У каждого в руках — пачка рецептов, анализов, рентгеновских снимков. А один — толстый, в респектабельном пенсне — держал наперевес фонендоскоп («Купил на всякий случай, — охотно объяснил он интересующимся. — Вдруг в лечебном учреждении не хватает инструментария или имеющиеся в наличии неисправны!..»).

— Входите, входите! — дружелюбно пригласил больной с персональным фонендоскопом.

Завотделением прикрыл дверь и побрел в свой кабинет. «Просчитался, — досадовал он на себя. — Ходячих предупредил, а вот запаса энергии лежачих недооценил. Как же теперь Михаилу Климовичу в глаза смотреть?»

От невеселого раздумья молодого специалиста оторвало резвое шарканье: из столовой напрямик в палату главного терапевта прошмыгнули старичок со спортивным бобриком и его сосед.

К своему давнему приятелю Алексею Петровичу, с которым не виделся лет пять, я приглядывался все с бо́льшим интересом. В самом деле: оба мы учителя, не первый год трудимся на ниве просвещения. Регулярно переписываемся и вроде знаем о всех переменах в жизни друг друга.

Летом я приехал на несколько дней в гости. И стал примечать что-то не совсем обычное…

Зашли в кафе. Многие посетители за столиками терпеливо ждут, а официантки их не замечают: дружно группируются и о чем-то оживленно беседуют. Мимо нас, правда, иногда озабоченно пробегала молодая еще, но уже в «среднем весе» девушка, не глядя устремлялась к одной из дискутирующих компаний (кажется, по поводу предполагаемого наступления на мини-одежду) и с ходу вклинивалась в разговор.

Когда в очередной раз сна пропорхнула к бару (видимо, информировала нетерпеливую буфетчицу о наипоследних новостях), мы снова робко ее окликнули. А девушка и ресницами не дрогнула — вот это выдержка!

И тут нам нежданно повезло: проходившая мимо не то распорядитель зала, не то старшая (позже оказалось, что это заведующая кафе) безразлично скользила взглядом по лицам посетителей, испытываемых на долготерпение. И вдруг, точно лазером, пронзила моего приятеля. Всего лишь одно мгновение длилось визуальное его изучение, но уже через минуту к столику подбежала официантка-средневес. Она извинилась, разлюбезно приняла заказ, и вскоре все уже стояло на столе. Затем через каждые пять минут она регулярно подходила к нам и с покоряющей душевностью интересовалась: вкусно ли, не принести ли еще чего-нибудь, не мешает ли вентилятор…

Тогда-то раздался голос одного из мужчин, занявших долговременную оборону за соседним столиком намного раньше нас.

— Почему нарушаете очередь? — решительно обратился он к официантке. — Мы же на полчаса раньше пришли.

— Успокойтесь, гражданин, — последовал ответ. — Я отлично знаю, кого и когда обслуживать!

Соседи посмотрели на нас о острым любопытством, а я, в свою очередь, на Лешу и тихо спросил:

— Почему такое предпочтение? В чем дело?

— Не знаю…

Целенаправленное внимание к нам было проявлено также на лодочной станции и в кассе кинотеатра. Везде разыгрывалась примерно одна и та же мизансцена: безразличие, равнодушие, иногда даже грубость, но вдруг — взгляд на учителя истории Алексея Петровича и тут же мощный всплеск доброжелательности и заботы.

Назавтра мы снова заглянули в кафе. И опять все повторилось, словно в дублирующихся телекадрах, запечатлевших забитую в ворота шайбу. Правда, на этот раз заведующая заметила нас через несколько минут.

Когда мы поужинали, я не выдержал и подозвал хозяйку этого предприятия общественного питания.

— Извините, но хотя бы перед отъездом скажите, почему вы нас выделяете, почему так образцово обслуживаете.

— Что вы! — улыбнулась женщина, блеснув огромными, похожими на ручки эспандера серьгами. — Мы всех стремимся окружить уютом и вниманием! Но, конечно, — и она многозначительно взглянула на грудь Алеши, — вовремя замечаем людей ответственных и занятых. Взгляд у наших кадров цепкий! — И тут же уплыла.

Я тоже посмотрел и вдруг увидел на лацкане пиджака приятеля броский значок сатирического журнала.

— Вот в чем секрет!

Алексей тоже догадался и улыбнулся.

— Откуда он у тебя?

— На днях подарил один писатель. Ты же знаешь — я неисправимый коллекционер:. А новинку всегда несколько дней ношу — «обживаю»…

Мимо прошла персональная официантка, пожелала нам спокойной ночи и фундаментально присела к группе своих коллег, беседовавших на этот раз об актуальных проблемах косметики.

Директора завода Путинцева хвалили взахлеб. Его отмечали в докладах и речах, радио- и телепередачах, статьях и корреспонденциях. Его регулярно ставили в пример на выставках и смотрах.

И было за что: ежегодно, а то и ежеквартально завод под руководством Путинцева осваивал из отходов производства все новые товары культурно-бытового обихода: чемоданы и тумбочки, игрушки и замки, подстаканники и запонки.

Авторитетные комиссии и посетители выставок высоко аттестовали эти изделия, охотно заключали договоры. В магазинах ждали новинок…

Но проходил месяц-другой, быстро исчезали с прилавков первые партии этих товаров. И больше их не видели. Точнее, видели, но только в заводской комнате образцов.

В местных плановых и торговых ведомствах высказали предположение, что руководителя предприятия самостийно с кем-то завязали торговые отношения, что ходовую продукцию переправляют за пределы области.

— Не думаю, — заметил старейший товаровед. — Попробую разобраться…

Вскоре собрали коллегию управления торговли. Пригласили и директора.

— Как и следовало ожидать, — поведал товаровед, — технология оказалась наипростейшей. Я бы даже сказал, примитивной, как средства передвижения до паровоза…

Отходов на заводе невпроворот. Ребята в КБ товаров народного потребления смышленые, хваткие. Понадобится — они серийное производство говорящих чертенят наладят. Короче: на заводе создают все новые отменные образцы, а товарищ Путинцев тут же дает команду изготовить пробные партии. Рассылает их во все концы города. Дает интервью газетчикам. Фотокорреспондентов подключает… Шумиха организована. Слава обеспечена. Можно, стало быть, браться за новые товары. Для того, чтобы все время быть в рядах запевал, передовых. На поверку же оказывается, что это просто-напросто чемодан без крышки или стакан без донышка. Вот и получается: товары освоили, одобрили, а в продаже нет…

Путинцев тем временем подальше заталкивал ногами под стул сверток с образцами только-только освоенных новинок.

«Избегайте конфликтных ситуаций», — убежденно посоветовал знакомый врач, когда я пожаловался на расшалившиеся нервишки.

Решил придерживаться рекомендации… В троллейбусе молодой хам стал приставать к девушке, демонстрируя богатейший нецензурный словарь. Все пассажиры — и среди них добрая половина мужчин, в том числе призывного возраста, — старательно отводили глаза, изучали мелькавшие за окнами улицы, читали журналы, не переворачивая страниц, разглядывали часовые стрелки. Хотел было взять за шиворот сопливого хулигана (слава богу, природа не обидела меня ростом и силой) и доставить в отделение милиции. Потом вспомнил медицинский совет и передумал…

Однажды в продуктовом магазине с четверть часа наблюдал, как расцвеченная всеми красками кассирша беседовала с подругой о новом зарубежном фильме («Полтора часа я содрогалась и восторгалась»). А очередь тем временем выползла из дверей. Пожилая женщина с уставшим лицом и набитой продуктами сумкой попросила:

— Сынок, образумь кассиршу! На службе же она состоит.

— Зачем волноваться, — ответил я вежливо. — Спешка треплет нервы, — и пошел в другой магазин…

В полдень мне язвительно нагрубила парикмахерша за то, что я отказался от одеколона, а вечером, когда стоял у газетной витрины, таксист так лихо затормозил, что обрызгал до пояса. Но и в первом, и во втором случаях я сдержался. «Надо вступать в переговоры, выяснять фамилии бестактных людей, куда-то сообщать. А это время и, главное, беспокойство»…

Спустя месяц вновь заглянул к знакомому врачу. Рассказал, что строго блюду его совет, но бессонница еще больше одолевает:

— Ворочаюсь полночи… Не дают покоя мысли: «Почему не вмешиваюсь? Почему обхожу всяческое зло?» — и поведал ему о столкновениях, которых удалось избежать.

— Да я сам, признаться, в таком же положении, — промолвил осунувшийся молодой врач. — На минувшей неделе пришел один напористый пациент, потребовал бюллетень. Оформил, хотя знал, что он закоренелый пьянчуга и лодырь. А теперь совесть ноет: «Нечестно поступил. Доверие общества обманул…»

— Выходит, не всегда полезно для здоровья избегать конфликтных ситуаций.

— Видимо, утрачиваются «витамины» гражданственности, — добавил врач. — И тогда таблетками, настоями и курортами не поможешь. Такая-то ситуация!

Откровенно говоря, даже самые заядлые и эрудированные книголюбы завидовали Полкину. И впрямь, как помощник директора завода выкраивает время для чтения? Да он, бедняга, с утра до самого позднего вечера сидит в приемной. Частенько и в субботние дни остается на посту (директор-то многожильный — спит пять часов в сутки и о выходных давно забыл). И никогда никто не замечал, чтобы помощник в рабочее время читал.

А Полкин неизменно в курсе последних литературных новинок. («У него даже фамилия книжная», — шутили на заводе.) И не понаслышке знает, а видать, читает последние романы и повести, мемуары и поэтические сборники от корки до корки.

Пробовали напрямую выяснить, как он ухитряется не отставать от живого литературного процесса, но помощник в ответ только отшучивался: «Секрет единоличной фирмы».

Одни утверждали:

— Полкин идеально овладел методами скоростного чтения.

— Этот метод — для начинающих невежд, — парировали другие. — Видно, ему достаточно поспать два-три часа, и будто сутки отдыхал. Вот и остается для интеллектуального развития еще три-четыре часа ежедневно.

— А не знакомится ли он с содержанием книг по аннотациям? — догадались третьи. — Если память отменная — можно сойти за самого начитанного человека.

— Вряд ли. Думаю, кто-то пересказывает ему произведения, — сообразил один из местных фантазеров. — А устное исполнение легко запоминается…

— Чепуха, — заключил несгибаемый скептик. — Он сам сочиняет сюжет, придумывает героев и так далее…

Короче говоря, загадку загнали в такие дебри, что Полкин постепенно стал «таинственным незнакомцем».

В понедельник раньше всех пришла на работу плановик Зина. Она нетерпеливо ждала сослуживцев. И как только все собрались в отделе, торжественно произнесла:

— Во время споров, как известно, я мужественно молчала. Зато первая рассекретила Полкина!.. В субботу вошла в кабинет помощника, а он так, видно, увлекся, что не услышал моих шагов. Вы же знаете, я самая изящная в отделе и даже в заводоуправлении! Так вот — вошла и притаилась. А Полкин запоем читал раскрытую книгу, уютно лежащую в выдвинутом ящике письменного стола!.. Вдруг заметил меня — и тут же нажал кнопочку, что сбоку стола. И ящик сам нырнул — скрылся, вроде и не было его. Я, конечно, сделала вид, что ничего не видела. Вот и весь «секрет фирмы».

— И кто придумал такое чудное изобретение? — томно спросила учетчица, славившаяся умением заполнить все семь часов до последней минуты посторонними делами.

— Примите телефонограмму, — раздался в трубке голос вышестоящей секретарши. — «Сегодня, в шестнадцать ноль-ноль явитесь с последним пятидневным отчетом. Директор заготконторы райпотребсоюза Каплунов». Все понятно?

— Все ясно, — ответил заготовитель Гулюк.

Спустя несколько минут он погрузился с головой в подготовительную работу. А без пяти четыре уже во всеоружии сидел в кабинете директора.

Первым Каплунов поднял Гулюка. Тот вскочил, одернул пиджак и стал вытаскивать бумажки из девяти карманов, дислоцированных на импортном костюме, и что-то читать…

Директор, видимо, поначалу решил, что заготовитель малость выпил и заговаривается; его же коллеги смекнули: «Разволновался, вот и в голове окрошка непутевая».

А Гулюк, воодушевленный тишиной, начал заново повторять, теперь уже на память, цифры:

— Молока закуплено с двадцати пасек… мяса — на пятьсот литров больше, овощей вместе с кишечным сырьем… шерсти сушеной… грибов тонкорунных…

— Ты что, насмешки демонстративные строишь или исподтишка место получше подыскал?

— Почему? — Оратор быстро заморгал ресницами, точно вспугнутая бабочка-капустница крыльями. — Разве я позволю? Разве я не стараюсь, не прилагаю, не делаю соответствующих выводов?

— Довольно! — хватанул кулаком по столу директор. — Покажи свои шпаргалки!

Собравшиеся дышали чуть слышно, а один — простуженный — надрывно, но глухо кашлял в кулак, с жалостью поглядывая на посеревшего приятеля.

Гулюк обреченно вытащил из карманов листки и протянул их Каплунову. Тот разложил их так, будто играл в подкидного, и стал рассматривать…

— Ясненько. Дела не знаешь, лодырничаешь, на рыбалке неделями забавляешься. А когда ответ держать — шпаргалки, как второгодник, изготовляешь. Давно приметил, что ты из карманов, строго по расписанию, вытаскиваешь отчетные сведения. А на этот раз все перепутал. Как нерадивый школяр! Неужто, Гулюк, ты полагаешь, что так можно выполнять доверенные обязанности?! Надеешься, что подобный стиль сойдет с рук? Ошибаешься, и притом с серьезнейшими, для тебя лично, последствиями! — Директор отпил воды из стакана и закурил.

Заготовитель по-прежнему стоял, покрываясь то испариной, то легкой изморозью: «Все! — мелькнуло в его голове. — Сдам сейчас отчеты, документы, квитанционную книжку, деньги и поеду домой без должности, зарплаты, премий и приварка».

— Предупреждаю, Гулюк, навеки, — продолжал руководитель конторы, — если в следующий раз не выучишь цифры или не разложишь сводки по карманам в надлежащем порядке — уволю! На, держи, — и протянул листки заготовителю, не успевшему от изумления закрыть рот.

К концу дня в субботу к конструктору Чижову подошел его коллега, давний приятель Кучинский.

— Николай, сегодня мы званы в гости к новым соседям — Палехиным. Новоселье справляют. Пойдем?

— Удобно ли? Я там никого не знаю.

— Удобно. Я о тебе рассказывал — ждут.

Когда приятели вошли, за праздничным столом Палехиных оставались свободными только три стула. Все закуски стояли нетронутыми, а бутылки непочатыми.

«Даже неловко», — только успел подумать Николай Чижов, как к нему сейчас же подошли хозяева и предупредительно начали пододвигать тарелки со снедью.

После первого тоста — за новоселье — Кучинский шепнул приятелю:

— Здесь все из нашего дома. Справа жильцы с первого этажа, а напротив и слева — с пятого…

Второй тост — взволнованный и горячий — Палехин предложил за гостей и персонально за Николая Яковлевича Чижова.

Конструктор растерянно посмотрел на хозяина. Но самое удивительное, что все единодушно поддержали неожиданную здравицу.

Когда же хозяйка призвала поднять бокалы во славу благородной и самоотверженной профессии, которую представляет товарищ Чижов, тот покраснел и поперхнулся. Затем, не открывая рта, словно чревовещатель, спросил у приятеля:

— Чего это они вдруг вздумали меня чествовать? Первый раз в глаза видят незаметнейшего сотрудника конструкторского бюро и вдруг такое пристальное и восторженное внимание?

— Зря скромничаешь. Широким массам виднее!

А хозяйка и соседка с первого этажа (потом подоспела на подмогу дама с пятого) яростно угощали конструктора.

Улучив паузу, Кучинский незаметно улыбнулся и промолвил:

— Коля, а может быть, дамы пользуются ситуацией, ты же сейчас холостяк — жена у родителей гостит. К тому же мужчина прямо-таки из последнего журнала мод.

— Подтверждаю, — заметила супруга Кучинского. — Возможно, кое-кто полагает, что вы приглашены сниматься в главной роли четырехсерийного фильма.

Чижов выкурил сигарету и немного успокоился. Но тут же вновь стали раздаваться еще более проникновенные тосты:

— За нашего дорогого гостя, за его беспокойную должность!

— За то, чтобы сердце Николая Яковлевича было всегда чутким, отзывчивым!

Супруга приятеля тут же тихо бросила:

— Это уже недвусмысленный намек. Учтите, Николай, женщины обычно наступают решительно и целенаправленно.

Слегка захмелевший хозяин осмелел и басовито произнес:

— Я пью, горячо любимый Николай Яковлевич, за наши и ваши батареи!

— Также за бачки! — дополнил кто-то.

— И за краны!

«Что за бред?» — подумал Чижов. Точно прочитав мысли приятеля, Кучинский пояснил:

— Не удивляйся. Они люди технически неподготовленные и, видимо, так представляют наш инструментарий.

Вокруг Чижова постепенно собрались почти все гости: один наливал вино, другой протягивал сигареты, третий подсовывал кусок торта размером с пачку пельменей, четвертый держал на блюдечке очищенный апельсин…

Подняв голову, конструктор случайно перехватил улыбку Кучинского и хитроватый блеск в глазах его супруги.

«Чему они радуются? Привели в гости и как в патоку по горло посадили. Называется, отдохнул, развлекся…»

Неожиданно, словно сквозь какую-то стену, он услышал вовсе диковинные слова:

— Мы надеемся, многоуважаемый Николай Яковлевич, что вы нас не забудете… Вот небольшой списочек. — И Палехин протянул лист мелованной бумаги, исписанный каллиграфическим почерком.

Чижов механически взял бумагу и прочитал:

Дальше конструктор не стал читать. Поднялся и, ничего не видя, направился в коридор. Кучинские тоже пошли к вешалке. Но их опередили хозяева и стайка гостей: один подавал пальто, второй — шапку, третий — шарф, четвертый — перчатки…

Когда Чижов и приятель с женой вышли, февральский снег валил валом. Кучинский бережно стряхнул снежинки с воротника приятеля.

— Да что со всеми вами? Зачем вечер погубили? Не прощу! — Обычно сдержанный конструктор почти кричал визгливым голосом.

— Успокойся, Коля. — Кучинские бережно взяли приятеля под руки. — Просто мы пошутили. Сами не ожидали, что заискивание обнаружится в такой острой форме. Да и винить этих людей нельзя: мучаются они, бедняги, с сантехникой. Где уж тут о самолюбии и гордости помнить…

— А я-то при чем?

— По телефону я сказал Палехиным, что ты новый управдом.

— За что же? — Чижов остановился.

— А за то, что ты не пришел ко мне на день рождения — на рыбалку за карасями умчался… Помнишь?

— Задача на сообразительность для людей с законченным высшим образованием! — воскликнул младший сотрудник Костя, пожалуй, самый молодой и, по единодушному мнению коллег, самый способный. — Сейчас я вам тезисно изложу письмо, адресованное талантливому и честнейшему человеку.

— А почему оно у тебя оказалось? — спросила языкастая лаборантка Надя. — Думаешь, соискателю все разрешается?

— Не думаю… Правда, с правилами хорошего тона знаком бегло. Но с детства твердо усвоил: читать чужие письма — неблагородно, непорядочно. И это взял не самовольно, клянусь. — Костя привстал на колено перед лаборанткой. — Вчера шеф вручил томик Чехова и сказал: «Перед защитой почитай. Переключись на новое «напряжение» — всласть юмором подышишь. Очень полезно — перед любым экзаменом».

— Короче! — поторопила Надя. — Теперь даже докторские диссертации ужали.

— Реагирую на критику — эмоции опускаю… В томике оказалось письмо. Тут же я поехал к шефу и вручил находку. Тот глянул, улыбнулся и сказал: «Возьми с собой. Прочитай. Тоже полезно»…

— Что-то мягковато сказал. Он же в дипломаты органически не годится. Ладно, оправдался, — смилостивилась Надя. — Излагай письмо.

Ее поддержали остальные.

— Так вот, автор обращается с рядом просьб к нашему «глубоко уважаемому» шефу. А именно… «Купите набор пластинок Шаляпина. Достаньте кассеты для импортного магнитофона… Разыщите последние блоки марок латиноамериканских стран… Пришлите два экземпляра сборника Анны Ахматовой, «Зарубежный детектив» и все номера «Иностранной литературы» с «Аэропортом». Конечно, обеспечьте в гостинице «люксом». Договоритесь о речной прогулке на катере, охоте в заповеднике. Да, не забудьте прислать «рыбное блюдо», — Костя с трудом передохнул, завершив странноватый монолог, и закурил. — Повторяю: задача на сообразительность — определите профессию автора.

— Пустяки, — раздался голос самого догадливого, в лаборатории сотрудника — инженера Басовкина. — Послание сочинил ближайший друг адресата, занимающий солидный пост в каком-либо министерстве.

— Ошибка! — бросил младший сотрудник.

— Он — музыкант, искусствовед, коллекционер, — донесся из-за лабораторного шкафа чей-то писклявый голосок.

— Не годится!

— Автор — писатель и книголюб, — встрепенулся инженер.

— Мимо!

— Критик, литературовед!

— Опять «осечка».

— Будущий сват — избалованный, корыстолюбивый и невоспитанный, — сообразила лаборантка.

— Кое-что есть, Надюша. Но еще далековато…

— Коллега, от которого зависит судьба нашего НИИ, — наступал Басовкин.

— Шаг вперед, пять назад.

— Догадался, — из-за шкафа снова стрелой вонзилась писклявая реплика. — Он знаменитый шеф-повар, изобретатель новых блюд! И вполне логично, что просит прислать на дегустацию фирменное яство.

— Боюсь, братцы, полет воспаленной фантазии и оторванность от жизни заведут вас не только в кулинарные дебри, — начал было Костя, но его перебил инженер.

— И впрямь, не нашел ли ты зашифрованную записку?

— Вот, вот! Договорились… Ладно, пожалею — брошу вам небольшой спасательный круг. Всплывайте, немощные! Как вам известно, скоро предстоит…

— Погоди, погоди, Константин! — подскочила Надя. — Ты же соискатель.

— Умница! Тебе без защиты, только за эту догадку, полагается степень.

— Если бы ты был председателем ВАКа или, на худой конец, — ученого совета… — Лаборантка вздохнула как премьерша, уходящая из театра на пенсию.

— Ничего. Мы организуем письмо от общественности и красочно расскажем о твоем скоропостижном таланте.

— Эврика! Костя, ты ознакомил нас с письмом твоего будущего оппонента твоему нынешнему научному руководителю.

— Точно! Наконец-то догадались…

— Все почти ясно, — пробурчал Басовкин. — Но что такое «рыбное блюдо»?

— Даже я этого не знаю, — призналась лаборантка.

— Серые, темные вы, хотя и с дипломами! Невежды хронические! «Рыбное блюдо» — это костяк, так сказать, отзыва. А точнее, весь — от первого до последнего слова. Оппоненту же останется только учинить подпись.

— Неужели твой шеф согласится? — авансом возмутилась Надя. — У тебя же интереснейшая работа.

— Спасибо за тончайший комплимент. Но вы, сударыня, малость туговаты на ухо. В самом начале сообщил, что шеф отдал письмо с напутствием — «подышать юмором».

— И сатирическим ветерком, — добавила лаборантка.

— Опять — конгениально!.. Оппоненту отбита телеграмма примерно такого содержания: «Музыкально-поэтические чтения отменяются. Рыбалка не состоится. Вода мутновата. Посему не ждите рыбного блюда. Одна чешуя осталась. В поварах-заочниках тоже не нуждаемся».

Воскресным вечером, замаскированный кустами, я сидел с удочкой на берегу застенчивой речушки и безуспешно пытался перехитрить резвящихся плотвичек и красноперок. И вдруг услышал диалог между высоким мальчишкой лет двенадцати и приземистым угрюмоватым дядей (позже узнал: один — шестиклассник, только приехавший в пионерский лагерь, второй — тамошний кладовщик).

— А кто она такая?

— Это не она. Это Филя, белый хомячок, — паренек взял зверька с помоста и вновь усадил на камни.

— Пусть будет Филя… А для чего она?

— Как для чего?

— Ну, для чего годится, какая от него польза?

— Польза?..

— Да чего тут соображать: какое ему предназначено применение? Может, для опытов научных?

— Нет.

— Какая же от этого животного выгода, какая продукция?

— Я же сказал…

— Не понял.

— Просто Филя — симпатичный, добрый и веселый.

— Эх ты, чудак нерасчетливый, — и, смачно сплюнув окурок в реку, кладовщик побрел от берега…

Спустя полгода я встретил этого мальчика в одной из школ и узнал: он создал там живой уголок, вырастил в детском парке редкие растения, занял первое место на олимпиаде биологов. А в воскресные дни частенько уезжает на электричке в пригородный заповедник — помогает создавать «комфорт» бобрам, оленям и другим обитателям леса. И всегда мальчишка прихватывает с собой молчаливого приятеля — хомячка Филю.

Мне еще и тридцати нет, а уже десятилетний стаж автолюбителя и почти столько же — общественного инспектора.

Как-то лейтенант ГАИ Кожухов попросил принять участие в субботнем рейде на одном из городских выездов. В тот раз проверили только специальные машины…

Автомашина с нарядной надписью «Яйца инкубаторные. Цыплята» да еще с изображением умилительного желтого цыпленка лихо затормозила. Внимательно проверил путевой лист — все в порядке. Хотел уже пожелать доброго пути, но подошел лейтенант — степенный, принципиальный — в посоветовал:

— Посмотри на всякий случай, что в кузове.

— Ради любопытства? — пошутил я.

— Для расширения кругозора…

Водитель насупился («Тороплюсь, важное служебное задание могу сорвать, а вы забавляетесь!») и остался в кабине. Но я настоял.

Открыли дверку, а там — лук в чеснок навалом.

— Откуда, почему? Встречные перевозки, что ли. — туда птицу, обратно приправу?

— Нет. В совхозе закупили. Для сотрудников станции, — буркнул шофер.

— Понятно, — улыбнулся Кожухов, — ведь цыплят-табака без чесночного соуса не приготовишь, — и попросил предъявить документы…

В веселой голубой «Волге» с окантовкой «Специальная связь» обнаружил аккуратно упакованные ящики яблок. Кажется, пепин шафранный и антоновка.

Лейтенант снял фуражку, пригладил мальчишеский чуб и доверительно спросил у связиста:

— Видимо, эти витамины требуются для поддержания тонуса во время ночных дежурств? Кстати, в вашей путевке указано, что сейчас вы на службе.

— Я же мимоходом и по поручению.

— Да и мы мимоходом. Хотя и не гадали, что вы подрядились доставлять урожай «от поля до домашнего погреба»…

И чем дальше — тем больше наблюдали иллюзионных номеров. «Москвич» с визитной карточкой «Лаборатория походная» вез двух жизнерадостных поросят («Не знал — подложили», — растерянно мигал, пояснил шофер); в спортивном автобусе бережно транспортировали на пляж широко разветвленную группу родственников заместителя директора стадиона; а в машине «Скорой помощи» оказался белоснежный прелестный барашек.

— От шашлыка, вполне понятно, грешно отказываться, — вслух порассуждал инспектор. — Но при чем же здесь красный крест и людские хвори?

— Кстати, — поинтересовался я, — почему у вас не включен телефон?

— А зачем? — ответил за водителя Кожухов. — Он уже давно, наверное, доложил адресату, что задание выполнено и спецгруз через несколько минут будет доставлен…

Когда уже собирались по домам, увидели автомашину ГАИ — из пригородного района.

Нечаянно я поднял жезл, и газик остановился. Лейтенант не упрекнул, наоборот, молча подошел и заглянул в машину. Сержант, сидевший за баранкой, по-свойски поздоровался и хотел дать газ, но мой шеф, как всегда вежливо, спросил:

— Кого задержали, коллега? В какое отделение везете?

— Никого и никуда, — бойко ответил сержант.

— Как это никуда? Такого маршрута вроде не бывает…

— Экспортирую тещу и тестя, дядю и тетю, — улыбнулся хозяин газика и протянул нам пачку сигарет «БТ». — На именины к своим родителям, точнее, день рождения отца. Я его крепко уважаю.

— Горячо поздравляю вашего папашу, товарищ сержант. Но вы же на посту и на служебной машине.

— На какие-нибудь сорок — сорок пять минут отлучился. Отработаю…

— Нет, переговоры в духе взаимопонимания у нас не состоятся, — отрезал мой наставник, записывая в блокнот фамилию «крепко уважающего отца» сына. — Отвезите родственников и тут же советую — в район. Доложите о ЧП…

Само собой, что из нескольких сот спецмашин только с десяток оказались с «сюрпризами». Но все же — непорядок, и немалый. И особо мне запомнилась выдержка молодого лейтенанта. Спустя лишь неделю укорил за то, что в тот день я пропустил заводской «Рафик», груженный шифером, стеклом, досками для ремонта дачи моего мастера. До сих пор неловко мне…

Заместитель пришел на работу пораньше, чтобы первым обрадовать своего начальника. Когда тот явился, заместитель осторожно положил на его стол толстенькую, смахивающую на раздавленный пуфик «Книгу отзывов посетителей выставки мебельных изделий».

— Зачем принес? — насупился хозяин кабинета. — Что, сам не можешь ответить на придирки и ехидные пожелания занудливых посетителей?!

— Да что вы, Михаил Григорьевич! От нападок мы вообще отбиваемся. Глубоко понимаем, что нельзя загружать вас такими мелочами.

— Так в чем же дело?

— На двадцать шестой странице сделал запись какой-то Синягин.

— Ну и что? Пусть он будет хоть Краснягин, — улыбнулся начальник собственной остроте. — Но я-то при чем? Слава богу, вверенный мне аппарат — солидный и в состоянии любому и все исчерпывающе разъяснить.

— Нет, нет, Михаил Григорьевич. Отнятии не жалуется и ничего не просит… Он выражает восторг нашей продукцией. А в заключение так формулирует свое индивидуальное впечатление. — Зам ловко открыл книгу на нужном листе и стал читать: — «Возмущен необъективными отзывами. Только злопыхатели могут так охаивать изделия, выполненные с блеском, вкусом и любовью. Поэтому хотелось бы мне встретиться с руководителем управления и посоветоваться, как лучше написать статейку об успехе данной выставки…» Ну, а далее его координаты.

— Приглашай! Пошли за ним машину! — И начальник домовито засопел.

…Зам ввел в кабинет среднего роста мужчину и представил:

— Приглашенный вами товарищ явился.

— Очень приятно. Здравствуйте, дорогой Синягин. — Михаил Григорьевич пошел ему навстречу, пожал руку и усадил в кресло. — Всецело поддерживаю ваше благородное предложение, отраженное в отзыве… Пожалуйста, курите, — и протянул пачку папирос. — Чем могу помочь? Готов от всей, как выражаются, души и не жалея времени.

— А вот чем… Работаю я столяром. На вверенной вам фабрике. Начальник нашего цеха — пьяница, невежда, грубиян и потакает бракоделам…

Михаил Григорьевич привстал.

— Трижды писал вам — не отвечаете. Приходил несколько раз на прием — объяснили, что вы заняты. Тогда решил пробиться к вам через «Книгу отзывов». Удалось…

— Это обман и даже преднамеренный! — Начальник повернул голову и метнул раскаленный взгляд на зама. Тот от неожиданности и испуга прижался в уголке, за огромной пальмой…

— Не возражаю. Так вот, — продолжал Синягин, — расскажу обо всем подробнее. Не поможете — и впрямь напишу в печать, только не о показном блеске…

— Заберите. — Михаил Григорьевич швырнул «Книгу отзывов» в дрожащие руки зама и уселся в кресло.

Пришлось ему выслушать непрошеного посетителя…

«И как это Константину Порфирьевичу всегда удается безошибочно оценивать очередную премьеру?» Этот вопрос не раз задавал себе методист управления культуры. Давно он был наслышан, как мудр маститый искусствовед местного значения, как точен и объективен его вкус, как дальновидны оценки.

А ведь иные члены художественного совета, критики, рецензенты не раз попадали впросак, задним числом краснели и потихоньку подрывали свой авторитет…

Молодой методист — человек любознательный, ироничный и не лишенный честолюбия — решил постепенно разгадать «секреты» маститого. Начал с того, что познакомился с ним поближе. Но Константин Порфирьевич, неизменно общительный и веселый, по-отцовски советовал:

— Это, братец, десятилетиями накапливалось. Ты же хочешь в один присест Эверест взять! Однако не отчаивайся — учись, думай, осмысливай. И еще — не торопись. Береги свое слово, свою репутацию!..

А затем методист начал ходить на все заседания художественного совета. Сядет скромненько в самом заднем ряду, впитывает каждую фразу, каждую интонацию, каждый жест. И вдруг его осенило: «Если и сегодня подтвердится догадка — значит, понял, раскрыл, усвоил!»

Горячо, увлеченно обсуждали члены совета премьеру местного автора. Спорили, опровергали друг друга, делали смелые выводы. Несколько раз, как обычно, предлагали выступить Константину Порфирьевичу. Но он, разгладив на животе модную шерстяную куртку, привычно повторял:

— Еще немного подумаю. Не волнуйтесь — выскажусь непременно.

И действительно, предпоследним выступил маститый. Уловив общее настроение, он ловко выкристаллизовал наиболее интересные и верные суждения, на ходу обобщил их, оснастил речь впрок заготовленными цитатами и поговорками.

Вот и на этот раз опытнейший и известнейший в области искусствовед оказался не ошибающимся третейским судьей…

«Да, могучая методология, — с облегчением подумал «следопыт», — никогда не подводит. Наоборот, раз от разу укрепляет престиж, умножает влияние. Так и хочется ходить за Константином Порфирьевичем и записывать для потомков каждое слово. А еще лучше — вместо кресла носить за ним персональный пьедестал. Пусть привыкает».

В субботу поздним вечером Василий Емельянович Кулагин возвращался с женой из кинотеатра. Когда они проходили мимо райисполкома, Кулагин увидел единственное освещенное окно — в кабинете заведующего общим отделом.

— Что это Щетинкин так долго засиживается? Даже в субботу? Зря, пожалуй, на него ополчаются, как на бездельника…

В понедельник, когда заведующий отделом зашел к председателю райисполкома с огромным кожаным портфелем, смахивающим на среднегабаритный чемодан, Кулагин спросил:

— Кузьма Петрович, почему у тебя в кабинете так поздно свет горит?

— Не успеваю дела закончить. Да и после работы можно спокойнее обмозговать все бумаги и мероприятия.

Однажды Кулагин в полночь возвращался из командировки и снова увидел свет в щетинкинском кабинете: он горел бодро и призывно, как маяк в непогожую ночь.

Утром, подписывая бумаги, председатель сказал Кузьме Петровичу:

— По-прежнему засиживаешься! Здоровье не бережешь! Дома почти не бываешь.

Щетинкин потупил глаза, застенчиво почесал давно не стриженный затылок и твердо сказал:

— Спасибо, Василий Емельянович, за внимание. Но дело превыше всего!

Перед уходом домой председатель заглянул к своему самоотверженному помощнику. Тот сидел, любовно прижавшись к столу, и что-то писал. А над ним тускло светилась двадцатипятисвечовая лампочка.

— Что это у тебя такое мрачное освещение? Смотри, зрение испортишь!

— Ничего. Я семидесятисвечовую лампочку заменил маленькой для режима экономии. Каждая копейка на балансе дорога!

— Ну и скупец ты, Кузьма Петрович! — улыбнулся Кулагин и крепко пожал руку старательному сотруднику.

Как-то поздним вечером председатель зашел в райисполком: срочно понадобилась справка для доклада. «Хоть я и ругал ночные бдения, а все же хорошо, что Кузьма Петрович сейчас здесь. Поможет нужные бумаги быстро разыскать…»

Входную дверь открыла уборщица тетя Дуся.

— Это что вы, Василии Емельянович, явились в полночь?

— Да разве я один? Вон зав общим отделом тоже сидит — с улицы видел свет в его кабинете.

— Нет в райисполкоме никого. Кузьма Петрович уходит аккуратно. А электричество у нас с вечера включено.

— Это зачем?

— Кто ж его знает…

— Откройте, пожалуйста, кабинет Щетинкина.

— Нечем… Раньше я лампочку выключала — энергию жалела, а теперь вот недели три он ключ стал с собой брать.

Кулагин удивленно пожал плечами, закурил, а потом сказал тете Дусе:

— Давайте-ка своим попробую…

Ключ подошел. Открыли, вошли. Комната освещена, на столе разложены бумаги, словно человек только что покинул рабочее место. Даже казалось, что еще сигаретный дымок витает над пепельницей…

— Почему ж у него такая маленькая лампочка?

— Большая перегорела третьего дня, так он эту взял. Говорил, что каждую копейку на этом, как его… балансе беречь требуется.

— Да!..

До конца обеденного перерыва оставалось с четверть часа, и сотрудники конторы в коридоре «договаривали» эти минуты. Завхоз, или, как его иногда еще именовали для благозвучия, начальник АХО, Тихон Савельевич Наседкин подошел к технологу Будакову и завязал разговор о текущем моменте в разрезе актуальных проблем бытия. Пока беседовали, завхоз тренированным движением поправил у технолога очки, подтянул галстук, проверил на прочность несколько пиджачных пуговиц, снял пылинку с рукава.

Застенчивый Будаков ежился, краснел, с трудом выдерживая массированный натиск братского внимания. И когда он «созрел», Наседкин привычно стал говорить собеседнику вдохновляюще-приятные слова:

— Как вы осунулись, постарели! Наверное, с супругой или соседями ругаетесь?

— Что вы…

— Может, тайно к бутылочке прикладываетесь?

— Да вы же знаете…

— А как насчет там всяких наркотиков? — понизил голос завхоз.

— И в глаза не видел…

— А насчет поведения вашей дочки что можете сказать?

— Не понимаю… Все нормально…

— Пользуюсь слухом, что она уже противоположным полом интересуется.

— Это же неправда. Она в шестом классе!..

— Ну и что? Сейчас идет акселерация. Небось известно вам такое слово… Вот и происходит ЧП уже в третьих-четвертых классах.

— Не слыхал, не знаю об этом…

— А почему вы, товарищ Будаков…

Но в это время подошел инженер Юровский.

— Что, опять наш интендант пылинки снимает?

Технолог вытер испарину и промолчал, а Тихон Савельевич сдержанно улыбнулся:

— Между прочим, пылинки не запрещается…

— Ладно, собирайте, коллекционируйте!.. Пошли, Будаков…

Спустя неделю в том же коридоре в обеденный перерыв стояли трое: технолог, завхоз и инженер. Будаков робко подтянул лоснящийся галстук на борцовской шее Наседкина, одернул пиджак и снял с него невидимую пылинку. Юровский действовал энергичнее: оторвал висящую на рукаве нитку, застегнул на сорочке две пуговицы и даже расправил на завхозовской голове три взбунтовавшихся волоса.

Тихон Савельевич, видать, от растерянности временно вовсе потерял дар речи и, стоя по швам, яростно тер правым ботинком плохо выкрашенный пол, а затем стал нервно постукивать каблуком по плинтусу…

Инженер сосредоточенно осмотрел фигуру завхоза и повел атаку:

— Вас смотрели врачи? Делали анализы?

— А что?

— Судя по глазным белкам, у вас опасное малокровие…

— Завтра пойду в поликлинику.

— Может быть, у вас нелады с руководством?

— Да что вы… Боже упаси!

— А с кем это вы, товарищ Наседкин, так долго и нежно ворковали по междугородному телефону?

— Так это я выбивал новые обои! Розовый цвет просил…

— Знаем мы такой цвет! Частенько он кончается разводом в загсе…

— И в мыслях нет…

— Самообман! Кстати, нас информировали, что ваш младший сынок бесчинствует, грубо нарушает правила социалистического общежития.

— Да он же в детском саду!

— Ну и что? А слово, акселерация вам известно?

Технолог все настойчивее дергал сослуживца за рукав.

— Да что вы от меня хотите? — взмолился Наседкин.

— Одного: бросьте снимать пылинки с людей и говорить им гадости. Лучше следите за туалетом и мебелью. Ясно? — И инженер нежно сдунул пылинку с завхозовского плеча.

В кабинете управляющего трестом Рукавишникова народу набилось, как в рейсовом автобусе.

Ровно в пять тридцать хозяин кабинета начал:

— Мы решили накануне профсоюзного собрания сообща посоветоваться. Поговорить, так сказать, начистоту, чтобы ни у кого не осталось никакого осадка… Курить, кстати, разрешается.

«И что это управляющий вздумал советоваться? — гадал крановщик Седов. — Да и кого собрал: одних смутьянов — самых ершистых и беспокойных работников треста».

Разговор завязывался вяло, робко.

— Товарищи, — снова призвал Рукавишников, — не стесняйтесь, смело предъявляйте претензии, высказывайте замечания, критикуйте, невзирая на лица и должности!

Крановщик Седов первым внял горячему призыву управляющего. Он рассказал о безобразиях в учете труда и работе автотранспорта, напомнил о бестактности и грубости некоторых руководителей треста. А под конец разделал под орех самого управляющего и председателя рабочкома за дремучий бюрократизм.

И тут плотину прорвало… Говорили все резче и откровеннее. Но Рукавишников внимал гневным речам с удивительным спокойствием. Он не показывал ни своего раздражения, ни недовольства и не бросал, как обычно, пронзительно-гипнотических взглядов на «зарвавшихся» ораторов. Наоборот, внимательно слушал и даже иногда делал какие-то записи в блокноте.

«Ну, прямо не узнать нашего начальника, — опять подумал Седов. — Видно, в корне перестроился…»

Когда выступило человек десять, Рукавишников поднялся:

— Что ж, будем закругляться. Состоявшийся обмен мнениями, безусловно, был нужным и полезным. — Он осторожно отодвинул графин и продолжил: — Надеюсь, товарищи, что завтра на общем собрании наш коллектив будет выглядеть единым, сплоченным. Одно дело здесь, другое — там. Вы понимаете, что необузданная, ничем не сдерживаемая критика может омрачить деловую обстановку собрания и создать ложное впечатление у представителей областных организаций…

Вдруг крановщик поднял руку.

— Прения мы закончили, товарищ Седов. Регламент исчерпан, — добродушно заметил управляющий.

— Я хотел сказать несколько слов в качестве справки.

— Пожалуйста. У нас полнейшая демократия, хотя разговор мы ведем и неофициальный.

— А я официально заявляю: нас собрали затем, чтобы загодя мы выговорились и высказали все неприятные слова. Соорудили, так сказать, запасной выхлопной клапан. Так вот моя справка: не получится! А насчет ложного впечатления, товарищ Рукавишников, не бойтесь. Впечатление будет правильное!

— Что ж, коль интересуетесь — расскажу. — И мой давнишний знакомый уселся на тахту, затем плюхнулся в кресло и наконец пристроился на жестком стуле.

Я повнимательней взглянул на него: все такой же невысокий, худощавый, белобрысый. Правда, в глазах появились какие-то всплески не то тревоги, не то затяжного удивления.

— Получили в воскресенье телеграмму из Москвы, — продолжал он. — «Поздравляем высоким званием деда родился внук». Далее — подписи сына, невестки, брата…

Назавтра, только пришел на работу, показал ее начальнику конструкторского бюро — своему институтскому однокашнику. Он молча пожал руку и, не заикнувшись, разрешил на неделю отпуск. Но на прощание заговорщически посоветовал:

— Старик, не говори об этом событии главному инженеру… Того и глади досрочно отправят на пенсию. Возможны и другие варианты: при удобном случае попадешь под сокращение или выдвижение вниз.

— Так мне всего сорок пять!

— Неважно. Учтите, — начальник вдруг перешел со мной на вы, — если сотруднику даже пятьдесят пять, но он не успел обзавестись внуком, будет числиться в перспективных… А вот дедушка — это уже, так сказать, работник с рекламацией.

За совет поблагодарил.

…Прямо с вокзала поехали в роддом. Невестка — гордая, независимая — появилась в окне четвертого этажа. Вплотную к ней исходные позиции заняло еще несколько молодых матерей. Ввиду того, что дистанция между нами была немалая, а рядом что-то выкрикивали родственники других дочерей и сыновей, внуков и внучек, племянников и племянниц, мы в основном изъяснялись языком глухонемых. Все время приходилось яростно задирать голову, и поэтому то и дело требовался отдых. А один молодой папаша оказался изобретательным: принес с собой мегафон и все до единой свои мысли донес до супруги.

Затем мы отнесли передачу. В очереди стояли люди разных возрастов — от десяти до восьмидесяти. И все с исполинскими авоськами, свертками, кульками. Пока жена ожидала, я стал изучать последние боевые сводки, вывешенные в витрине. Они лаконично и строго, словно воинские донесения, информировали о тех, кто появился на свет с девяти утра до девяти часов вечера, о поле, о весе и росте новых сограждан… Довольно быстро нашел основополагающие данные своего внука: 4800 и 54. Верхняя цифра — вес в граммах, нижняя — рост в сантиметрах. Ревниво стал сравнивать: оказалось, были внуки, уступающие моему на 300—400 граммов и на два-три сантиметра.

Обуреваемый гордостью, вышел в сад покурить. Навстречу — богатырского роста парень.

— Кто у тебя? — приветливо спросил он, справедливо полагая, что у подножия роддома все равны и все единомышленники.

— Да не у меня… У сына, — смутился я.

— Не красней. Сегодня не грех выпить. Но сочинять ни к чему. — Покровительственно похлопал меня по плечу. — А тянет сколько?

Я ответил. Он недоверчиво взглянул на меня и резанул напрямик:

— Такой невидный, — и вдруг на двести граммов обошел меня. Не верю. Заливаешь. — И круто повернувшись, пошел к воротам.

Спустя несколько дней внука привезли домой. Он обрел первую в своей жизни кроватку, разнообразнейший набор приданого и кучу игрушек. И тогда встала проблема имени. Мое предложение с радостью приняли, но в тот же день отвергли. Сначала больше всех голосов получил совет жены и тещи, затем — сварливой соседки, почтальона и группы сотрудников завода, где работает сын. Наконец разыграли «лотерею» — и победителем оказалась сварливая соседка…

Мой давнишний приятель включил телевизор — через несколько минут полуфинальный матч — и продолжил:

— В КБ кратко я рассказал о своих первых дедовских впечатлениях. Мой непосредственный начальник молча выслушал, затем взял меня осторожно за локоть и отвел в сторону: «Не волнуйся, старик. Но не могу скрыть… Главный инженер узнал о телеграмме и вчера зачем-то попросил твое личное дело… Мужайся, досрочный дед!»

Голубой экран ожил. Мы сели поудобнее напротив телевизора. Но уже взятый на заметку дедушка яростно курил и, наверное, ничего не видел…

Фабрика была очень маленькой, а замдиректора Ушковцев был очень большим: рост баскетбольный, вес тяжелоатлета высшей категории. Может быть, поэтому, а возможно, потому, что у зама было вечно голодное честолюбие, он исполнял свои обязанности спустя богатырские рукава. Точнее, исполнял их по-своему: на службу являлся минута в минуту, не любил перекуров и затяжных развлекательных антрактов. Но зато любил повторять:

— Не забывайте — я только зам! Обратитесь по волнующей вас проблеме к директору.

К его стилю притерпелись, а со временем так привыкли, что вовсе перестали беспокоить зама.

Директор пытался вразумить свою «правую руку», но она продолжала благополучно бездействовать. На профсоюзном собрании единодушно раскритиковали. В стенгазете написали о стиле Ушковцева. Но тот и глазом не моргнул…

«За это не снимают, — порой размышлял он, по-хозяйски обхватив руками письменный стол. — Зато берегу энергию и, стало быть, здоровье — главное мое нерастрачиваемое богатство. Кроме того, никто не упрекнет в карьеризме, не скажет, что я много на себя беру».

Когда зама пригласили в управление и ознакомили с приказом об освобождении, он так развел удалыми плечами, что пиджак жалобно затрещал. Затем поднялся и, зажав пятерней изящную спинку стула, пробасил:

— Несправедливо абсолютно! Куда рекомендуете пожаловаться?

— Советуем по волнующей вас проблеме обратиться к общественным организациям, к коллективу фабрики.

— А может быть, уместнее этим заняться директору? — по инерции произнес Ушковцев. — Я же только зам…

— Простите, уже бывший.

Не раз директор торга говорил своему заместителю после совещаний и семинаров:

— Заметил, как заинтересованно слушает доклады и прения завмаг Антон Петрович Гуркин?.. Подопрет голову рукой, устремит взор на оратора и все полтора часа до перерыва не шелохнется, ни слова не промолвит, газетой не зашуршит, не задремлет…

— Давно обратил внимание, — ответил зам. — Действительно, Антон Петрович выделяется своей удивительной дисциплинированностью, серьезностью и внимательностью. Вот только дела в его торговой точке неважные: план не выполняет, выкладка товаров, как у нерадивого коробейника, продавцы грубят покупателям…

— Учтет. Да и магазин его не переднего края — «Канцтовары»…

На очередном совещании, как бывало и раньше, опять малость покритиковали торговую точку Гуркина. Но тот, как обычно, сидел, подперев голову рукой, и сосредоточенно слушал.

«У него лицо будто каменное, — размышлял директор. — Ничего на нем не прочитаешь!.. Видно, занимается аутогенной тренировкой. Как писали недавно в журнале, есть люди, занимающиеся такой психической гимнастикой. Они могут в течение нескольких секунд вызвать у себя желаемое психическое состояние или отстранить различные явления, разрядить отрицательные эмоции… Да, молодец Гуркин: выработал железную выдержку, замечательно владеет собой!»

Один из выступающих — представитель госторгинспекции — зачитал несколько жалоб покупателей на магазин «Канцтовары». Только он закончил, лицо Антона Петровича вдруг перекосилось, точно от непереносимой боли.

— Довели все-таки человека, — шепнул директор заму. — Даже он не выдержал.

— Все же надо, чтобы Гуркин ответил на критические замечания. А то, как обычно, отмолчится…

И вдруг в тишине, когда один оратор шел на свое место, а второй пробирался на трибуну, раздался полуистерический возглас Гуркина:

— Гол! Гол! Вышли в финал! — И тут же, видимо, от неосторожного движения, он уронил на пол плоскую коробочку размером чуть больше спичечной, с проводком и какой-то страшной пластмассовой рогулькой. Завмаг все это быстро схватил и ловко спрятал в карман.

И соседи, и многие члены президиума не поняли, что произошло.

— Очевидно, это результат волнения, — чуть слышно сказал директор.

— Точно определили, — с оттенком иронии в голосе ответил зам. — Любимая футбольная команда Гуркина чуть не проиграла…

— Да при чем здесь футбол?

— А при том, что на всех совещаниях и семинарах он прятал в боковой карман транзисторный приемник «Микро», а наушник прикрывал рукой… Когда шли музыкальные передачи, он сидел задумчивый, как влюбленный, и мудрый, как диссертант. Репортаж о спортивных состязаниях тоже слушал спокойно. До поры до времени. А вот футбольный матч подвел. Не выдержал, сорвался товарищ Гуркин!

Музыкальным образованием Петр Савельевич Костерин не был отягощен. Статьями и книгами об этом искусстве тоже не увлекался. На концерты принципиально не ходил. Даже музыкальные передачи по телевидению и радио считал «баловством, то есть озвученной скукой и пустой тратой свободного времени». Дома и в кабинете, в гостинице и санатории он решительно выдергивал вилку, как только раздавалась первая нота…

Но зато Петр Савельевич обожал где-то и когда-то услышанный термин — «заключительный аккорд». И все в конторе по заготовке первичных отходов и вторичного сырья знали об этом ярком луче в необъятном интеллектуальном багаже своего руководителя…

Диапазон применения музыкального термина стал поистине неограниченным. Идет ли речь о декадных и месячных итогах, о подготовке, например, к Дню птицы или пищевых работников, о завершении ремонта кладовой, замене серых телефонных аппаратов на ярко-розовые, идет ли речь об успешном окончании совещания, приезде представителя из треста, покупке партии шашек и домино для красного уголка, Костерин, насупившись, неизменно заключал:

— Возникает предложение и, наверное, раздаются веские голоса с мест — ознаменовать эти мероприятия по возможности солидным заключительным аккордом, — и, скупо улыбнувшись, он добавлял: — Есть мнение, что программу, место, срок и участников, а также финансовые детали — рубли лично определит товарищ Костерин П. С., то есть я. Нет возражений? Единогласно. О поправках и дополнениях все заинтересованные, то есть приглашенные лица, будут оповещены особо. Все. Большая точка. Можно идти и засиживать рабочие места…

Такого заключительного аккорда сотрудники конторы не помнили! Сразу же после торжественного совещания, посвященного покупке новой пишущей машинки, оригинального бумагосшивателя, а также ковровой дорожки, все персонально приглашенные устремились в красный уголок. Столы ломились от бутылок, графинов, штофов и закусок, закупленных по статье «культурно-просветительные мероприятия»…

Акт ревизии по объему и разнообразию цитированных «меню» напоминал годовой отчет головного ресторана областного центра. Когда Костерин ознакомился с ним и трижды перечитал выводы, понял: «Все. Большая точка. Размером то есть с пробку бутылки фирменного шампанского. Недоучел: надо было ограничить число участников аккорда. До пяти человеко-единиц. А еще лучше — до трех. Нет, до одного! Тогда бы ревизоры не разгулялись».

В пятницу, в последний рабочий день недели, воспитательница детского сада неожиданно захворала. Ее отвезли домой, а подопечных взяла руководительница соседней группы Наталья Васильевна…

К шести часам вечера к веселому парадному подъезду начали стекаться папы и мамы, бабушки и дедушки, старшие братья и сестры.

А ребятишки, как обычно, уже стояли вполне готовые к старту: хорошо в детском саду, а двухдневная побывка дома — не хуже.

Основная группа малышей сидела в ажурной беседке, скучившись вокруг Натальи Васильевны, и возбужденно о чем-то беседовала. А четверо — лобастый и крепкий, словно гриб-боровик, Саня, сероглазая Дашутка, темноволосый, толстощекий Витя и стройная, как стебелек, Аленка — сидели чуть поодаль и увлеченно рассказывали друг другу о своих родственниках. Наталья Васильевна не знала их в лицо и пыталась мысленно представить себе…

— За мной папа придет, — надув щеки, неторопливо произнес Витя. — Он самый сильный, высокий и красивый! Будет космонавтом!

— А меня дедушка Ваня заберет, — скороговоркой сообщила Аленка. — Старенький он совсем и раненный на войне. Зато моя мама артистка! В кукольном театре Буратиной работает. Голос у нее громкий-громкий, даже Карабас боится.

— Подумаешь! Мой брат — хоккеист знаменитый! У его товарища клюшка есть. Он чемпион. — Санька взобрался на деревянную лошадку. — В институте учится!

— Наша тетя тоже физкультурница. Она зарядку делает. Правда, Наталья Васильевна! — воскликнула Дашутка. — Ей подарили медаль, и она строит дома. И красит все в розовый цвет… Я знаю: он сладкий-сладкий. А черный цвет — горький.

— Раз ты говоришь, Дашенька, значит, правда, — откликнулась воспитательница и поднялась.

В это время подошла первая группа «грузополучателей», как говорил сторож детсада, бывший работник железнодорожной станции. Наталья Васильевна пригляделась к тем, кто пришел за «великолепной четверкой».

Витю взял за руку невысокий худощавый, похожий на первокурсника молодой человек (под мышкой он держал «трубку» с чертежами).

Аленка бросилась к рослому статному деду, лет сорока пяти, не больше, с теннисной ракеткой в чехле. На его элегантно сшитом пиджаке — значок мастера спорта. На левой руке у деда не хватало двух пальцев. А в это время подоспела и мама — застенчивая женщина с тихим голосом…

Санькин брат оказался щуплым пареньком в роговых очках. Наталья Васильевна узнала «хоккеиста знаменитого» — на днях он выступал по местному телевидению в качестве призера областного шахматного турнира.

Дашутку пытливо осмотрела кругленькая женщина с седыми волосами и Золотой звездой на темной кофте. И ее узнала воспитательница: в День Победы Дашуткина тетя — известная летчица, а теперь архитектор — вместе с ветеранами выступала во Дворце культуры.

Наталья Васильевна улыбнулась: «Да, дети склонны преувеличивать достоинства родных, близких. И взрослые, как правило, их не подводят».

…От парадного подъезда уходили последние «грузополучатели». Детский сад притих. Только где-то шумел пылесос — нянечки убирали добрый веселый дом.

Посетитель пришел в приемную райисполкома и осанисто поздоровался. Затем, тщательно протерев очки, равнодушно спросил:

— Председатель у себя?

— Нет. Дмитрий Капитонович на совещании, — чеканно ответила девушка с натренированным распорядительно-внушающим голосом.

Посетитель присел, положив на колени нарядную желтую папку с молнией и серебряной монограммой.

— Попрошу вас передать товарищу Коршеву, что был Марочкин.

— А как доложить о вас?

— Ну, скажите — собиратель. Коллекционер.

— Хорошо, — девушка заинтересованно посмотрела на папку с монограммой.

— А открытки вы собираете?

— Конечно. — И немного подумав, Марочкин спросил: — А вы тоже увлекаетесь?

— Да, да! Я фотографии известных киноартистов раздобываю.

— В следующий раз принесу вам десятка два уникальных открыток! Разрешите закурить? — Марочкин небрежно щелкнул старинным портсигаром и прикурил с помощью диковинной зажигалки, похожей на какую-то экзотическую птицу. — Так я вам завтра до десяти позвоню.

— Пожалуйста. Как только Дмитрий Капитонович появится — сообщу о вас, — а в голове девушки мелькали фамилии известных собирателей — Андроникова, Смирнова-Сокольского и почему-то Аркадия Райкина.

Посетитель встал, ловко расстегнул молнию и начал перебирать какие-то бумаги. Секретарь незаметно наблюдала за ним. И увидела вдруг, что он не так мал ростом, и что простенький костюм сидит на нем безупречно, и на пиджаке очень скромно, но весьма многозначительно поблескивает голубой значок с нерусскими буквами.

Затем Афанасий Викентьевич закрыл папку и суховато попрощался. А в голове девушки закопошилась вдруг нелепая мысль: «А не Райкин ли это?.. Он, говорят, может под любого переодеться и любым человеком представиться…» Но потом выглянула на окна и успокоилась — легковых автомашин поблизости не было, а Марочкин («и фамилия-то коллекционерская») неторопливо шел к трамвайной остановке.

Назавтра в девять посетитель позвонил в приемную. Секретарь, как всегда, чеканно, но с какой-то необычайной эмоциональной окраской в голосе ответила:

— Ровно в десять Дмитрий Капитонович вас ждет.

…Марочкин вошел в кабинет, не спеша опустился на предложенный стул.

— Товарищ Коршев, я к вам по пустяковому делу… Вот ознакомьтесь, — и протянул пачку бумаг.

Коршев чуть привстал и нечаянно сломал мастерски отточенный красный карандаш. Но мельком взглянул на изящную папку, так смутившую секретаря, на чехословацкий туристский значок и протянул странному посетителю папиросы. Вспыхнул голубой огонек диковинной зажигалки, и Марочкин, как бывалый докладчик, стал вынимать из папки бумаги разнообразнейших форматов.

— А впрочем, лучше я зачитаю вам инвентаризационную опись резолюций, украсивших мои заявления.

Марочкин уселся поудобнее.

— Вот первая, начавшая родословную могучего древа резолюций: «Инженеру. Проверить на месте и доложить о результатах». Автор — управдомами. Потом еще две, его же: «Решить вопрос положительно» и «Срочно отремонтировать».

Посетитель передохнул и поглубже затянулся.

— Затем — в хронологическом порядке автографы заведующего райкомхозом: «Обследовать и подготовить заключение» и «До десятого мая удовлетворить просьбу…»

— Что ж — четкое, конкретное задание, — вставил Коршев.

— Верно. Но его не выполнили. А потом появились на свет две резолюции секретаря райисполкома и вашего заместителя. Тоже конкретные и четкие: «Немедленно разберитесь и доложите», «Просьбу тов. Марочкина выполнить безотлагательно. Об исполнении доложить до 20 сентября».

Коршев вдруг несолидно заерзал на стуле, а потом снова закурил.

— Короче говоря, собрал уже три дюжины резолюций.

— Безобразие. Разболтанность, недисциплинированность, безответственность!.. А это чья? Самая последняя?

— Ваша, Дмитрий Капитонович. Прочитать?

— Пожалуйста.

— «В двухнедельный срок разрешить жалобу т. Марочкина». Дата — 25 декабря.

Председатель райисполкома мельком взглянул на календарь — 6 апреля — и насупил брови.

— Почему же вы не напомнили, не сообщили?..

— Пытался. Секретарь не соединяла по телефону, а на прием не попал — очереди изрядные. К тому же каждый раз меня аккуратно отсылали к управдому… Вот я и начал с нового года по второму кругу обходить авторов резолюций… Спасибо, ваша секретарша помогла.

— Кстати, о чем идет речь в ваших заявлениях?

— Новый бачок сливной надо поставить… Желание, как видите, весьма скромное… Давно бы сам заменил, да вот в продаже бачков нет.

Председатель райисполкома размашисто начертал указание: «Заменить и доложить». Возвращая Марочкину заявление, с укором заметил:

— А почему же мне сообщали, что вы — коллекционер?

— Правильно говорили. Собираю резолюции. Разве плохая коллекция? А вообще-то я счетовод…

В это время в кабинет вошла девушка. Она увидела разложенные на столе бумаги и почуяла вдруг какой-то подвох. Да и начальник как-то неопределенно посмотрел на нее — не то осуждающе, не то растерянно.

— Не забыл о вас, — счетовод достал из папки и любезно протянул ей стопку поздравительных открыток и фотографий кинозвезд. — Понимаю: коллекционирование — одна из самых неуемных человеческих страстей, — посетитель поднялся. — Есть энтузиасты, которые собирают книжные знаки и игрушки, табакерки и этикетки, пластинки и спичечные коробки, самовары в театральные билеты… А я — резолюции. Вот сегодня пополнил свою коллекцию еще одним экспонатом. Надеюсь, что последним…

Сразу же после планерки меня вызвал редактор. Он неторопливо спрятал в футляр очки и, как обычно, тихо сказал:

— Прочитай внимательно жалобу и сегодня же выезжай в Гремяченский район. Сдается, это не кляуза, а крик исстрадавшейся души.

Я прочитал письмо и пожал плечами.

— Зря удивляешься. И на самом маленьком посту в избытке можно обладать такими милыми качествами, как грубость, самодурство. Ясно? — И сам же ответил на вопрос: — Не сомневаюсь. Командировка уже выписана.

Вновь перечитал письмо. Автор, колхозный учетчик, сообщал:

Подчеркнул главные обвинения (да, редактор, видимо, прав: мне интуиция тоже подсказывала, что немедленно надо защитить Федора Пчелкина). И тут же набросал примерный план будущих бесед в Редькино и Гремячьем:

Это была уже не первая командировка — второй год после окончания пединститута работал в областной газете. Но все же волновался: тема животрепещущая и интересная, да и задание — самого редактора.

В Гремячье приехал чуть свет и тут же отправился в Редькино. У входа в правление стоял рослый плечистый мужчина. И представьте себе: это был Федор Пчелкин. Он обрадовался, когда узнал, что я из редакции и прибыл по его сигналу. Угостил папиросой и загремел басом:

— В правлении, кроме бухгалтера, сейчас никого. Все критические факты я, как в протоколе, описал в жалобе. Могу и свидетелей прислать к вам: фуражира и завскладом. Дополнят и от себя обрисуют нетерпимую обстановку.

Я поблагодарил и сказал, что сначала побеседую с Карпенко, а вечером встретимся в правлении. Сам же мысленно представил, каким богатырем должен быть завклубом, если он нагнал такой страх на учетчика, смахивающего на метателя ядра.

…Клуб нашел без труда. В маленькой комнатке, заставленной музыкальными инструментами, макетами стенгазет, красками и различной разговорно-записывающей техникой, увидел высоченного усатого мужчину с огромными ручищами и хрупкую белобрысую девушку, подстриженную под мальчишку. Поздоровался, показал редакционное удостоверение и обратился к мужчине, разглядывавшему свежий номер «боевого листка»:

— Вы, конечно, Карпенко?

— Нет. Я секретарь парторганизации. А завклубом — Валентина Карпенко, — и глазами указал на девушку.

Несколько минут я молчал: прямо-таки опешил. Потом вынул письмо из блокнота и без всяких предисловий прочитал. Девушка рассмеялась, а секретарь осторожно присел на стул и продолжил:

— Если вдуматься — Пчелкин сам себе полную характеристику дал. А «обвинения» учетчика могу пояснить… Верно, Первого мая Валя вместе с дружинниками не пустила Пчелкина, завскладом и фуражира в клуб. Потому что пьяные были и сквернословили.

— Я им до этого несколько раз давала от ворот поворот, — вставила девушка.

— И правильно делала. — Усач не спеша поднялся и снова словно бы припечатал стул к полу. — Справедливо также, что Валентина его обзывала пьянчугой, бузотером, дебоширом и другими «некрасивыми», но вполне демократическими словами. Не буду опровергать также, что завклубом продернула выпивох в стенной печати и радиогазете. И карикатуры ее не в бровь, а в глаз бьют… Кстати, товарищ корреспондент, Валентина Карпенко после десятилетки по нашей путевке в культпросветшколе училась. И скажу без опаски при ней: диплом не зря получила. Поет, пляшет, газету умеет оформлять, драмкружок организовала. Даже частушки сама сочиняет…

Валя опустила голову и что-то рисовала на старой таблице выигрышей.

— Между прочим, в клуб наш, как в областной театр, — продолжал секретарь, — в одежде не проскользнешь. А за семечки — штраф: три раза на кинофильмы не пускают. Если же кто куражиться начнет — дружинники с ходу образумят. Недавно по настоянию заведующей клубом дело о безобразном поведении Пчелкина и его «адъютантов» передали в товарищеский суд. Вот, чтобы смягчить приговор, он в редакцию и метнулся…

Я ничего не записывал, а только слушал, изредка поглядывая на худенькую рыжеватую девушку. Она тоже молчала и по-прежнему рисовала каких-то человечков.

Затем я рассказал о разговоре с обиженным учетчиком и попросил пригласить его свидетелей.

Вскоре явился молодой киномеханик (как позже выяснилось, страстно мечтавший о карьере конферансье) и скороговоркой сообщил:

— Свидетели наотрез отказались беседовать о письме Пчелкина. Они отмежевываются от своего приятеля, чтобы не схлопотать «зарубки» на товсуде… К письму в редакцию, заявили они, не имеют никакого касательства: «Федор сам сочинял. Правда, он просил подсобить, когда приедет корреспондент. Но мы не согласны. Будем менять линию. А то от воздействий общественных не оберешься неприятностей. Дети родные и те стали корить…» — так они резюмировали свое интервью…

Долго еще мы беседовали с Валей о клубных делах. Когда уходил, признался, что представлял ее этаким молодцом из былин, только с буйной необузданной силой — во вред людям… Карпенко долго и заразительно смеялась.

С колхозниками тоже говорил. Все в один голос: «До Карпенко не клуб, а холодная и грязная кинозабегаловка была. А нынче — так и тянет туда. И культурно, и интересно, и весело…»

Когда уезжал, ко мне грузно подошел Федор Пчелкин.

— Так вы в печати напишете про Карпенко?

— Думаю, что да. И вас непременно не обойдем.

— А зачем? Я просто сигнал дал… Мне славы не требуется. И так проживу…

— Нет уж — без славы вам не обойтись.

Как на беду, скандал местного значения разразился в воскресенье, когда все взрослые члены двух семей могли принять непосредственное участие в конфликте.

…Пятилетний крепыш Алик Гвоздев и его одногодок, худенький, но неутомимый Сережа Данилов резвились во дворе — кувыркались в песке, играли в прятки, а затем Алик выволок из коридора шикарный трехколесный велосипед и стал лихо носиться по асфальтированной дорожке.

И вдруг раздался пронзительный плач младшего Гвоздева. Папа Гвоздев выбежал на балкон, а мама с ловкостью бывалого пожарника мигом спустилась по лестнице с третьего этажа. Затем раздался душераздирающий приказ:

— Неси аптечку!

Через несколько минут Гвоздев-старший, не успев снять пижаму, примчался с миниатюрным шкафчиком в руках. Супруга смазала ранку йодом и извела два пакета бинтов. И все время приговаривала:

— Это же преступление так воспитывать ребенка! Кого растят Даниловы — дисциплинированного гражданина или несовершеннолетнего уголовника?! Я это так не оставлю!

Супруги Даниловы поначалу только грозно смотрели на своего наследника и отмалчивались. Но когда Гвоздев-старший стал угрожать и эмпирическим путем доказывать, что яблоко от яблони недалеко падает, пассивно оборонявшиеся соседи перешли в наступление (хоть и собирались они в гости и настроение было превосходное).

— Ваш тоже хорош, — басовито отчеканила Данилова. — Чуть своим велосипедом не сбил с ног нашу бабушку и самого управдома. Кроме того, он по-разбойничьи свистит!

— Алик не умеет даже! — отпарировала родительница.

— Зато у него есть какая-то, с позволения сказать, игрушка. Вот он и не дает покоя всей улице и даже всему городу, — с трудом сдерживая волнение, пояснила Данилова.

— Лжете! Эта игрушка — «флейта со звоном» — официально продается в «Детском мире»! И я не позволю шельмовать нашу торговлю! Мой муж — кадровый товаровед со специальным образованием… Кроме того, прошу не отвлекать от основной темы. Вы будете объясняться перед общественностью за уродливое воспитание подрастающего поколения.

— И не только перед общественностью, — сурово добавил Гвоздев, яростно подтягивая пижамные штаны. Рослый, плечистый, он почему-то сейчас казался неуклюжим, мешковатым.

— Пожалуйста, — прозвенел тенорок Данилова-старшего — человека застенчивого и обычно очень сдержанного. — И посмотрим еще, кто кого привлечет к ответственности!

…А одногодки — зачинщики весьма острого конфликта — тем временем, опустив головы, стояли друг против друга и выводили на песке носком сандалет какие-то полуокружности…

Мимо арки прошел участковый милиционер Трегубенко. Гвоздева окликнула его и, поздоровавшись, ринулась излагать жалобу:

— Я требую разобрать, оценить и привлечь! Да, да, сурово привлечь и наказать. В интересах всей общественности. А не то скоро среди бела дня будут избивать и даже калечить наших детей.

Трегубенко, как всегда, терпеливо выслушал, зорко посмотрел на ребятишек, а потом тихо сказал:

— А ну-ка, малыш, покажи свое ранение.

— Алик, не смей! Товарищ капитан, что вы?!

— Простите, но я младший лейтенант…

— Тем более! Разве можно снимать повязку, когда кругом микробы и бациллы разнообразные?!

— Ничего там нет, — буркнул Алик и ловко сбросил моток бинтов, которые вполне бы удовлетворили суточную потребность районной поликлиники. И все увидели небольшую царапину на указательном пальце пострадавшего.

— Вот из-за чего сыр-бор разгорелся? — спросил, чуть улыбнувшись, участковый. — Откровенно скажу — неловко за вас. Пустейшая ссора.

Но Гвоздева не растерялась:

— Зря улыбаетесь! Просто своевременные медицинские меры помогли. Вот рана и затянулась.

— Кстати, ребята, а почему вы поссорились? — Младший лейтенант усадил вражеские стороны по бокам скамейки.

— Сережа попросил у меня велосипед. А я еще сам не накатался… Тогда он назвал меня жадным тунеядцем. — Алик остановился и стал крутить пуговицу на рубашонке. — А я его…

— Захватчиком, — опередил Сережа. — И еще заводную «Волгу»… Тогда я его…

— В пределах допустимой обороны, — веско бросила Данилова. — Даже статья в законе такая есть.

— Статья!.. Ваш сын ударил, избил младенца! — выпалила Гвоздева.

— Нет, — Алик упрямо сдвинул брови. — Он слегка толкнул. А я обиделся. И нарочно покрепче заплакал…

— А вы, ребята, дружно живите, — улыбнулся участковый. — А то ваши папы и мамы всерьез могут поругаться. Хоть у них и нет трехколесного велосипеда на четверых…

Гвоздев сунул под мышку аптечку и вздрогнул, словно сосулька попала за воротник, а супруга, не проронив ни слова, взяла охапку бинтов. Даниловы тоже молча ретировались…

А одногодки о чем-то отрывисто и еще не совсем дружелюбно говорили. Потом вдвоем уселись на велосипед и покатили на самой высокой, недозволенной скорости. Ведь пусть в шутку, но настоящий милиционер показал рукой: «Проезд разрешен!»

Почти два месяца Марья Игнатьевна была в командировке. Когда вернулась, муж еще в аэропорту доложил:

— Как и обещал, регулярно смотрел с Игорьком вечерние телепередачи «Спокойной ночи, малыши». Уделял ребенку оптимальное внимание…

Вечером мама усадила пятилетнего сына на колени и стала расспрашивать:

— Как вы жили без меня?

— Неплохо. Только в выходные дни, когда не ходил в детский сад, надоела яичница. На завтрак, обед, ужин. И еще плавленые сырки…

— Ну, а какие сказки, — вздохнула Марья Игнатьевна, — ты слышал за это время по телевизору?

— Разные. Про футбол больше всего… Папа говорит, что разучились у нас играть. А когда забьют раз в год мяч, радуются, как дети. И сами не верят этой сказке. А раза три смотрели, долго-предолго, хоккей. Я даже заснул в кресле. Не понял, зачем дерутся дяди. Спросил. Папа сказал: не мешай смотреть. Своим умом доходи!.. Как катаются на коньках — смотрели целый день и полночи. Проснулся, вижу, папа тоже спит, а телевизор включен. Разбудил…

Мама качала головой и внимательно слушала сына.

— Кино по телику было совсем плохое. Только одно название запомнил — «Любовный напиток».

— Почему же ты не попросил папу включить сказки для малышей?

В это время в комнату вошел папа и сразу сориентировался:

— А потому что телевизор захандрил — перестал принимать вторую программу. К тому же, Игорек должен получать разностороннее развитие…

Мама поднялась, пригладила отросшие ультрамодные кудри сына, улыбнулась, но твердо сказала мужу:

— В следующий раз ты за меня поедешь в командировку, или я сдам телевизор в камеру храпения на вокзал…

Игорек внимательно посмотрел на родителей и попросил:

— Включите. Сейчас начнется передача «Спокойной ночи, малыши».

Коль бабка Лукерья что прослышит — самое большее через час не меньше двух третей населения поселка об этом узнает. Многие гадали, каким способом она оповещает земляков: вроде бы домашней радиостанции у нее нет и многотиражку Лукерья не издает. А все равно — управляется за шестьдесят минут по всей округе растрезвонить о последней новости. Бабку даже в шутку называли «передатчик многоканальный». А она не обижалась: любого остановит на улице и в упор спросит:

— Слыхал? Чего же зеваешь? Ладно уж, расскажу по знакомству…

Однажды в районной газете даже покритиковали Лукерью: пустила ложный слух, будто поселок за грехи какие-то снесут дочиста («сама видела — уже эшелон пороху привезли»), а потом придумала, что все больницы и сельпо закроют, а вместо них рестораны откроют («при мне больных вызывали и объяснили, что за тридевять земель переведут»). Да мало ли каких «новостей» не приносила она!

А все же любители сенсаций и легковерные люди «клевали» и сами подключались в «работу» — неутомимо передавали недобрые вести.

Вот и на этот раз Лукерья за четверть часа обежала все дома своего переулка и оповестила:

— Вон в газетах и по радио против святых обрядов говорят. Критикуют, извиняюсь, верующих. А сами потихоньку к божественному тянутся… Сегодня рано утром своими глазами видела, как хирург наш, инженер из «Сельхозтехники», с автобазы механик, партейный он, говорят, и комсомолец-десятиклассник Славка крещение приняли. Разделись, сердечные, донага на снегу, какую-то молитву сотворили — и все в прорубь.

— И священник был?

— А как же! Видать, за ракитами он прятался, чтобы его за нарушения не привлекли. Люди-то взрослые все, да еще антеллигенция, можно сказать… Точно знаю: все они — безбожники. И вдруг просветление. Ясно, что осторожничать приходится.

К полудню об этом же знали почти все в поселке. Председатель рабочкома автобазы оперативно вызвал механика, а бдительный директор школы — десятиклассника. Разговор был наедине…

Об этом какими-то, только ей ведомыми путями тут же узнала бабка и по второму кругу пошла:

— Слыхали? Выгонять и наказывать будут новых верующих… Милицию к проруби послали… Засудят еще бедолаг. В младенчестве надо крестить — тогда сейчас бы не маялись…

Уже кончала Лукерья обход — в последний дом, что на краю переулка стоит, вошла. Стала рассказывать, а дружок Славки, Юрка, вдруг засмеялся:

— Да вы сочиняете все, Лукерья Сазоновна!.. Это же самые простые «моржи», а не святые!

— Не богохульничай! От горшка три вершка, а уж встреваешь в разговор… Как хулиган последний!

— Да послушайте вы: секция «моржей» у нас создана. Вот они и купаются в проруби. Закаляются, для здоровья очень полезно. Я тоже в воскресенье пойду…

Уважаемый товарищ директор! Вы, наверное, читали в одной из газет, что в Японии появились в продаже «усыпляющие пижамы». Ткань их, как утверждают тамошние медики, пропитана безвредным препаратом, который «воздействует непосредственно на центр сна в человеческом мозгу». Такие пижамы безо всяких таблеток усыпляют…

Что ж, прекрасная новинка, судя по рекламе! А вот наша швейная фабрика может запатентовать «бессонную пижаму». На себе испытал. Потому могу со знанием дела рассказать о ее скрытых достоинствах. Они наверняка не известны осторожным изготовителям — только покупатели могут оценить сюрпризы этого ночного костюма…

Во-первых, пижама после стирки приобретает такую окраску, что ее можно использовать в качестве маскировочной одежды.

Во-вторых, она садится так, что рукава куртки становятся «спортивными», а брюки превращаются в шорты.

В-третьих, ни одну пуговицу нельзя застегнуть: диаметр петель втрое меньше.

В-четвертых, брюки, извините, не держатся: резинки вдернуты негодные.

В-пятых, воротник пришит наперекосяк и нежно режет шею.

После всего сказанного ясней ясного, сколько нового внесла руководимая вами фабрика в технологию изготовления пижам. Более того, есть все основания направлять их для специального контингента: ночных сторожей. Для чего? А для того, чтобы ни один из них на посту не спал.

Так что торопитесь «застолбить» ваше оригинальное изделие. Посрамите создателей консервативной усыпляющей пижамы!

И пусть вас не пугает множество жалоб и рекламаций! Приучайте постепенно!

Это голос одного из первых испытателей вашего изделия.

Недавно услыхал по радио несерьезную передачу «С добрым утром». Артисты объявили: «Товарищи слушатели, присылайте свои соображения по поводу самых смешных розыгрышей». И еще про чувство юмора что-то продолдонили.

Подумать только: центральный непечатный орган, а учит таким безобразиям! На себе испытал, что значит этот самый юмористический розыгрыш! До сих пор, как только припомню, мурашки размером с майских жуков по всему обнаженному телу бегают…

Накануне первого апреля (и кто этот проклятый день узаконил?!) один честный сотрудник проинформировал: двое подчиненных вверенной мне конторы задумали тайно попугать меня. «По телефону анонимно разыграем его: сообщим, что на днях снимут с работы, — так и сказали. — В открытую же нельзя — не дойдет, да и поедом целый квартал есть будет». Эти все выражения про меня.

Неправда, что положено — дойдет! Голова у меня не только для шляпы. И зла я дольше календарного года не помню. Так зачем же скрывать козни?

И точненько, разговор в руку — первого апреля вызвали в управление. Рассказали про все недочеты моей конторы. А потом вежливо попросили написать заявление «По собственному желанию».

Но я не из простачков: вынул отчеты, справки (завсегда ношу их в боковом кармане, в целлофановом пакетике). Стал доказывать. Пообещал, конечно, в вышестоящие инстанции жаловаться. Не помогло: потребовали добровольно написать или, говорят, освободят с формулировкой.

Раскинул извилинами — понял, что хуже будет. Сочинил заявление тут же. Вручил. Начальник управления — наискосок резолюцию: «В отдел кадров». И только, когда расписался, сказал:

— Эх ты, в десятистрочном заявлении две дюжины ошибок соорудил!

— Все это от волнения изнутри. Только от него! (А сам думаю: «Придирки на прощание. Да и зачем мне грамматика? Я и так в граммах разбираюсь»).

Пошел в контору — забрать из письменного стола личные вещи: штопор, обоюдорабочую расческу, домино и мятные лепешки. По дороге сообразил, откуда взялся анонимный розыгрыш. Видно, злопыхатели-юмористы пронюхали и хотели авансом помотать нервы…

И еще раньше был случай. Однажды за сутки до первого апреля вдруг разнесли меня на профсобрании райпромкомбината. В свое время я там руководил.

А года три назад в этот самый День смеха, как его пронумеровали говоруны и щелкоперы, пропечатали меня в областной газете «Под острым углом». Газетчики, как рядовые коробейники, собрали все мои мелкие оплошки: умеренную выпивку, отдельные отлучки в рабочее время на речку, аккуратные приписки в отчете да еще волокиту с бюрократизмом приклеили. До сего дня припоминаю тот «Острый угол». С трудом добился перевода из отдела снабжения в ателье проката. Директором, конечно, назначили…

Вот я и спрашиваю: зачем придумывать и на всю страну оглашать первоапрельские, будь они неладны, розыгрыши? И вообще-то, это несерьезное слово я вычеркнул бы, запретил! К примеру, вместо «Розыгрыш футбольного кубка» ввел оборот — «Подсчет результатов по итогам матчей по футболу за получение наличным хрустального кубка». Понятно, солидно, красиво!

Медицину я уважаю, а лекарств в последнее время стал побаиваться…

С год назад ко мне словно клещ «прицепился» какой-то вирус. Недели две дома лечился. Притихла хворь, а потом, когда был в командировке, в больницу положили: сразу два осложнения приобрел.

В палате нашей люди подобрались общительные, жизнелюбивые, дружные, хотя и профессии у всех разные. Я экономист, сосед рядом — строитель, двое у окна — шофер и технорук. Нас связывало то, что все мы оказались командированными в этот городок.

Поначалу я ознакомился с межобластным больничным фольклором. «Моего приятеля недавно несколько врачей смотрели, — рассказал веселый шофер. — Один из них с самого начала беседы спросил у коллеги: «Что, будем этого пациента лечить или пусть живет?» Строитель сообщил о поговорке: «Два врача — три мнения». Технорук напомнил изречение: «Для того, чтобы иметь возможность лечиться, надо, как минимум, обладать богатырским здоровьем».

На пятый день мне и шоферу (язва желудка в пути его прихватила) разрешили ходить по длинному коридору.

Освоились быстро: познакомились с другими «ходячими», изучили распорядок и правила. Обратили внимание, что в соседней трехместной палате лежит один больной и что его за какие-нибудь полчаса навестили во внеурочное время несколько посетителей с объемистыми свертками… После ужина еще трое к нему прибыли.

…Уже с утра к этой палате снова устремились посетители: один с набитым портфелем, второй — с сумкой, третий — с пакетом, смахивающим на надувной матрац. Днем делегации не менее активно стекались все в эту же комнату…

Когда мы вошли в нашу палату, шофер рассказал об удивительной популярности этого больного и о том, что к нему в любое время без всяких разговоров пропускают. В заключение водитель сделал грустный вывод:

— Он, наверное, неизлечимо хворает.

— Может, его готовят к опаснейшей операции? — раздумчиво промолвил технорук. — А родные и знакомые по привычке тащат всякую снедь, будто для компании здоровяков.

— Возможно, он, — предположил я, — известный писатель или народный артист, заболевший, как и мы, в командировке.

— Да чего там артист, — рубанул строитель. — Он, по всему видать, областной начальник, и не из второй пятерки…

Утром самый молодой и прыткий среди нас, шофер, исчез на час. А затем вошел в палату и торжественно объявил:

— Все, как по спидометру, узнал… Присваивайте звание больничного детектива. Наш однокоечный сосед а) слегка хандрит по поводу так называемого холецистита, а проще, мне сестра объяснила, видать, перепил и переел в гостях, б) он не выдающееся лицо, а всего-навсего заместитель начальника горкомхоза. От него, как известно городским широким массам, зависит ремонт квартиры, водопровода, извиняюсь, туалета, тротуаров и дорог, подводка газа и так далее. А человек он требовательный. В том смысле, что требует к себе внимания и уважения. Везде и всегда, и не на словах, а на деле. Не то года три промурыжит пустяковую просьбу. Вот горожане, нуждающиеся в услугах горкомхоза, и проявляют к нему заботу, чуткость, любовь. А ты, — и оратор повернулся ко мне, — говоришь: солист, кинозвезда, классик…

Тетя Лера приехала к нам погостить. Ола толстая, веселая, шумная — никогда не молчит и не сидит на месте. Папа даже говорил, что с ее энергией можно снести Кавказский хребет, будто его и в помине не было.

Муж у тети работает, кажется, зубным техником, а сама она — завпроизводством предприятия общественного питания.

Честно признаюсь: говорить мне с маминой родственницей скучно: в спорте она совсем темная, книг не читает, кинокартины смотрит, но через день все до капельки забывает.

И ходить в интересные места она не хочет. Звал в цирк, музей, на стадион. Звал в театр, заповедник, на водную станцию. Ни за что не хочет…

Но зато забавно, когда она возвращается из магазинов. Ух, как она любит посещать «торговые точки»! Целый день на ногах — и не устает. Если бы соревновались, кто быстрее обежит все промтоварные и комиссионные магазины, — наша тетя непременно бы самое первое место заняла.

Тетя Лера покупает все: какие-то хрустальные вазочки, серьги, запонки, кофточки, а особенно — всякие воротники…

Вчера вечером мама спросила, почему тетя на меня дуется, не обидел ли я.

Я твердо сказал, что мужчина не имеет права обижать женщину, а тем более родственницу.

…Сегодня — воскресенье, магазины промтоварные закрыты. И за обедом мама снова поинтересовалась, что между нами произошло.

А что между нами может произойти? Что мы, боксеры или дипломаты?..

Тогда тетя отодвинула допитый компот и торжественно произнесла: «Ладно, расскажу. Уж и не хотела вас расстраивать. Но это требуется для будущего вашего сына. Если он в четвертом классе позволяет такое, то что будет в седьмом или после окончания полной средней школы?»

Папа улыбнулся, а мама насторожилась и добавила:

— Мы тебе будем только благодарны за откровенность.

— Ваш сын, — тетя резко встала со стула, как наша учительница, когда ставит двойку, — меня оскорбил.

Папа и мама подняли головы, а я опустил…

— Он сказал, что я озверела! — и тетя нервно взяла из вазочки мою любимую конфету «Коровка».

— Это правда? — тихо спросила мама.

— Да… Позавчера тетя пришла в пальто, обшитом со всех сторон каким-то мехом. И, не раздеваясь, развернула большой сверток и стала рассматривать всякие шкурки. Она объяснила, что удачно купила в комиссионке чернобурку, соболя, белку, бобра и еще что-то. Я спросил:

— Зачем это все вам?

Она ответила, что будет их носить. Тогда я и сказал:

— Тетя Лера, вы теперь озверели. Шкурки-то звериные… Разве это оскорбление? Но если тетя обиделась — извините…

Как только папа пришел с работы, шестиклассница Света бросилась к нему:

— Вот! В почтовом ящике лежал, — и протянула серый конверт с адресом, написанным печатными буквами:

— «Ковановой Светлане. Лично». И далее: «Сегодня в 7 часов вечера явись в городской сад, — читал папа. — Буду ждать у чертова колеса. Не придешь — плохо будет тебе и родителям. Наблюдатель».

— Наверно, кто-то из ребят неумно пошутил, — папа закурил и сложил вчетверо письмо. — Правда, подпись странная, недетская.

— А может быть, неизвестный хулиган за что-то мстит, — высказала предположение мама.

— Я боюсь к подруге идти, — тихо промолвила Света.

— Чепуха! Хочешь — провожу. Вот только газеты просмотрю…

Через день снова пришла анонимка, а спустя неделю «наблюдатель» оптом прислал три письма.

Девочка стала нервничать, да и родителей эта односторонняя переписка не радовала. Папа не выдержал и пошел как-то с дочкой в назначенное время в городской сад. Но ничего подозрительного не обнаружил. Правда, ему показалось, что какой-то мальчишка с белесыми бровями и большими оттопыренными ушами прошмыгнул мимо и спрятался за стволом старого клена. Но, возможно, просто настороженность породила это впечатление…

Минуло полмесяца, и все более грозные анонимки начали приходить ежедневно. Света — шустрая, непоседливая, с веселой косичкой — стала непрестанно озираться на улице, а вечерами без отца — ни на шаг.

Как-то в субботу Света примчалась из школы, быстро пообедала и пошла встречать отца. Только увидела — побежала навстречу и протянула серый конверт с надписью «Ковановой Светлане. Лично».

— Что — опять?

— Нет, письмо случайно нашла в учебнике по литературе Леньки Гришкина. Со мной на парте сидит… Хотела спросить, но он убежал с последнего урока, — выпалила, не переводя дыхания, девочка.

— А какой он? Ушастый и с белесыми бровями?

— Откуда ты знаешь, папа?

— Догадался, дочка…

В понедельник Кованов пошел к директору школы и рассказал обо всем. Вызвали Гришкина. Директор показал конверт.

Мальчишка яростно покраснел — показалось даже, что уши у него еще больше оттопырились…

— Так кто же?

— Я…

— А зачем? Ты знаешь, что Света стала хуже учиться, перестала на занятия гимнастической секции и драмкружка ходить?

— Знаю, — и Гришкин рассказал о «родословной» своих анонимок…

Отец Гришкина как-то кровно обиделся: соседа премировали за ценное рационализаторское предложение, послали на курорт и в газете портрет напечатали. И стал Гришкин писать анонимки, а вечерами мирно играл с соседом в шашки и взволнованно сочувствовал ему… Комиссии стали приезжать и на завод, и домой к рационализатору — едва успевали проверять письма. А Ленькин папа исподтишка наслаждался: премированный товарищ осунулся, похудел, перестал играть в шашки, спорить о футбольных баталиях и обсуждать последние статьи из журнала «Наука и жизнь». Гришкин иногда по-братски похлопывал пострадавшего по плечу и убежденно говорил:

— Ничего, все равно пакостника найдут! Не переживайте особенно…

Отец ничего не скрывал от Леньки, посылал за конвертами, делился радостью, когда доводил соседа до очередных «сердечных неприятностей».

— Гражданин знаменитый от моих заявлений белее стены ходит, — говаривал старший Гришкин. — И не жалуется, руку жмет. Приятно!

Сын постепенно зажегся папиной энергией и с его благословения сочинил первую анонимку соседке по парте, а подпись — «Наблюдатель» — с одного отцовского письма скопировал.

Директор послал за Ленькиным отцом…

Гришкин — статный, розовощекий — уверенно открыл дверь в кабинет директора и радушно поздоровался.

— Что случилось, зачем вдруг понадобился? Неужели Леня споткнулся?

— Споткнулся. И с вашей помощью, под вашим непосредственным руководством! — ответил директор.

Любитель безымянного творчества молниеносно оценил обстановку, сробел было, но тут же ринулся в атаку:

— Не выйдет, не докажите! — и цепко положил на плечо сына тяжелую руку. — Я диагнозы врачей и то не признаю!

— Я все рассказал, — чуть слышно промолвил паренек.

— На этот раз диагноз, видно, без промаха, — вставил Светланин отец.

Выпускные экзамены еще не скоро, но Ираиде Пантелеевне Клочковой уже стало до боли под ложечкой ясно: Геннадий медаль не получит. Впрочем, об этом не трудно было догадаться и раньше. И все же Клочкова осаждала классного руководителя, упорно нанимала репетиторов, добывала старые диктанты и темы сочинений, бегала, суетилась, упрашивала сослуживцев мужа выполнить школьные чертежи.

И вот вчера Геннадий показал дневник с оценками за первую четверть. Окинув грустными очами унылый ряд троек и с боем пробившуюся одиночную четверку, Ираида Пантелеевна решила: «Не все еще потеряно. Поступают в институты и без медалей… Говорят, что спортивный разряд нередко служит верным ключом к сердцам членов приемной комиссии».

Клочкова разработала подробный план наступления на вуз. С мужем она не советовалась, ограничилась чеканной, как воинская команда, фразой, брошенной перед сном: «Мальчик должен иметь разряд!»

Папа перевернулся на бок и, сонно растягивая слова, проговорил: «Прекрасная идея. Пусть парень всесторонне развивается…»

Утром мамаша сказала Геннадию:

— С твоими отметками не только в университет, но даже на курсы счетоводов не попадешь. Срочно займись гимнастикой и получи разряд не ниже первого!.. — Она с гордостью оглядела рослую фигуру сына и улыбнулась, вспомнив, что малыши из соседних квартир второй год называют Геннадия дядей.

Сын пожал плечами и покорно ответил:

— Попробую.

Три месяца «дядя» ходил в гимнастическую школу. В дни зимних каникул состоялись соревнования. Юноши и девушки с недоумением смотрели на маленькую быстроглазую женщину, непрерывно восклицающую: «Гена, не сорвись!.. Гена, не сбей лошадку!..» С горем пополам Гена выполнил упражнение на перекладине, а вот через коня так и не перепрыгнул: третий разряд Клочкову не присудили.

Ираида Пантелеевна тут же бросилась в судейскую коллегию:

— Это несправедливо! Подумаешь, мальчик не смог перепрыгнуть через какого-то деревянного коня и неудачно перевернулся через голову… Я прошу и требую…

Но судьи были неумолимы.

Вечером, за ужином, мама предложила новый стратегический план.

— Геннадий, — сказала она, — с завтрашнего дня начинаешь заниматься боксом и шашками. Весом, сынок, на этом, как его… ринге возьмешь, а шашки — детская игра, в два счета получишь разряд.

— Разбрасываться нельзя, — сказал папа.

— Можно, — отпив кофе из чашки, отрезала мама. — Этого требует гармоническое развитие человека.

Большой широкоплечий папа кротко посмотрел на Ирочку, на ее нахмуренные брови и согласился.

Через несколько недель Ираида Пантелеевна уговорила тренера выпустить Геннадия на ринг досрочно. Но и с боксом получился конфуз: белобрысый восьмиклассник так стал отделывать Клочкова, что на первой же минуте судья прекратил бой.

Домой шли молча. Геннадий почесывал скулы и распухший пос, а мама монотонно бубнила:

— Характера в тебе нет!.. Испугался, спасовал перед каким-то заморышем…

— Так я… — хотел что-то сказать сын.

— Молчи, — перебила мать, — не забывай, твой аттестат нуждается в подпорках… Сегодня же займись шашками и настольным теннисом!

Пинг-понг Геннадий кое-как освоил, а вот с шашками дело шло туго. По вечерам он стал тренироваться с управдомом. Но тот нещадно «поедал» Генкины шашки. Мама, зорко следившая за шашечными баталиями, вскоре пришла к выводу:

— Хватит! Чемпионом ты не станешь. Изучи игру в «поддавки».

В «поддавки» Клочков занял первое место в классе, но школьных соревнований по этому виду спорта не предвиделось. Мама пошла жаловаться в городские организации.

— Почему не организуете состязания в «поддавки»? — наступала Клочкова. — Вы недооцениваете эту оригинальную игру. Буду жаловаться!

Поклонница оригинальной игры не добилась своего и потребовала, чтобы сын переключился на пинг-понг. Геннадий не успевал готовить уроки: часами сражался у маленькой сетки. Весной на школьных соревнованиях он занял шестнадцатое место.

Мама сломала ракетки и выбросила целлулоидные шарики.

— Попробуем велосипед!

Скоропостижная велосипедная горячка завершилась двойкой по черчению.

Вот уж и экзамены на носу, а удостоверений и разрядных значков у Геннадия Клочкова нет и не предвидится.

Но Ираида Пантелеевна не из тех женщин, которые отступают при неудаче.

«Спорт оказался не нашей стихией», — рассудила Клочкова. — Попытаем счастья на творческом поприще».

После концерта художественной самодеятельности она убедила руководителя драмкружка дать справку: «Ученик 10 «в» класса Г. Клочков исполнял в школьном спектакле «Ревизор» роль без слов». На второй день выпросила у старшей пионервожатой записку: «В свое время Геннадий Клочков принимал участие в хоровом кружке, а в сказке «Красная шапочка» изображал серого волка».

Все эти бумажки она аккуратно пронумеровала и сложила в папку.

…Ираида Пантелеевна нервно вышагивала по длинному школьному коридору, ожидая сына с экзамена по алгебре. Геннадий вышел из класса последним.

— Как? Решил?

— Провалил… Добилась своего: в разряд неуспевающих меня определили.

Заветная папка выпала из рук неутомимой мамы, и бумажки живописно рассыпались по паркету.

Всего полдня пробыли молодой монтажник и почти молодой экономист в доме отдыха. К вечеру молодой сказал:

— Хочешь, авансом дам объективную характеристику нашему культурнику?

— Хочу.

— Он невежественный халтурщик, равнодушный поденщик.

— Ого!.. Да ты что — Вольф Мессинг? — улыбнулся экономист.

— Нет, я домны монтирую. А по совместительству — провидец местного значения.

— Наверное, был с ним раньше знаком?

— И в глаза не видел.

— Отдыхал уже здесь?

— Никогда.

— Рассказывали о нем другие?

— Ни слова не слыхал.

— Каким же образом ты проник в суть этого труженика?

— Пока ты регистрировался — прочитал на Доске объявлений «План культмассовых мероприятий на очередной месяц». Что же нам и нашим коллегам по отпуску обещают? «Вечера развлечений с подвижными играми». Поясняю: два притопа — три прихлопа. Дюжину лекций: о вреде и пользе. Поясняю: двенадцать, то есть через день. И, наконец, сеанс одновременной игры в «козла».

— Не густо.

— Не перебивай — я в озарении… Рядом с планом висит репертуар кинофильмов. Ознакомился. Культурник по своему вкусу подобрал лучшие за последние десятилетия ленты: от «Королевы Шантеклера» до «Королевы бензоколонки»…

Во время ужина в столовую впорхнул цветущий мужчина выше средней упитанности и произнес тоном метеоролога, обещающего на ближайший месяц пасмурную погоду, слякоть, дожди:

— Сегодня, товарищи отдыхающие, мы вам покажем раздобытый с большим трудом боевик века «Королева Шантеклера». Детям до 22 лет вход воспрещен, — пошутил глашатай и раздвинул в полуулыбке губы. — До сеанса — лекция о вреде лишних калорий и консультация шашиста-разрядника для всех, кто желает освоить тихую и ненапряженную игру (сюрприз специально для вас) — в знаменитого «козла». Ждем в клубе. Приятного ужина и пищеварения.

В наш город новостроек ежедневно косяками приезжали проектировщики, монтажники, наладчики. А гостиниц, чего греха таить, всего две, и те самой малой емкости.

Вот и выходило, что получить хотя бы койку на ночь куда труднее, нежели побывать в командировке на одной из ближайших планет.

И тогда два крупнейших завода объединились и воздвигли ведомственную гостиницу.

Возликовали кадровые командированные: в тот день, когда состоялось новоселье, во всех номерах праздновали, словно отмечали самую важную дату в своей жизни.

— Наконец-то кончились мытарства. Наконец-то не будем часами унижаться перед администраторами и подремывать ночи напролет в креслах, на стульях, диванах, а то и попросту стоя. За здоровье тех, кто подал идею и воздвиг этот теплый и уютный дом! За наше здоровье, дорогие странствующие собратья! — такой тост произнес в своем номере один из наиболее опытных и закаленных командированных диспетчер Селезневский…

Спустя полгода он подкатил с вокзала на такси к гостинице, бодро подошел к заветному барьеру. Поздоровался, поставил безразмерный портфель на стул и, широко улыбаясь, вручил администратору шикарный букет. Женщина поблагодарила, с сожалением взглянула на диспетчера и замялась. Когда гость протянул командировку и паспорт, она сказала:

— Извините, но, к сожалению, ничем не смогу вам помочь.

— Почему? Да я же неделю назад послал телеграмму с просьбой забронировать номер. И приехал на предприятия, которые построили гостиницу.

— Все верно. Только эти же заводы сами и заселили номера временными жильцами.

— А я разве не временный?

— Вы меня не поняли… Заселили специалистами, рабочими, которых пригласили из других городов. А жилой дом для них только на прошлой неделе начали строить. Вот временные и стали постоянными. Жен, детей привезли. Посуду, электроплитки и раскладушки припасли…

— И ни одного номера свободного нет?

— Ни одного места. Сейчас только к основным жильцам подселяем членов их семей.

Селезневский устало опустился в кресло и, быстро восстановив старый рефлекс, стал засыпать.

Однокашники по институту, они не виделись лет десять и случайно встретились на ялтинском пляже. Худощавый, щуплый Николай обнял высокого, дородного и дочерна загоревшего Бориса.

— Знакомить тебя с моей женой, очевидно, не надо: в одной группе учились…

— Как же забыть скромнейшую Таню? Все студенты курса влюблены в нее были — оптом и в розницу. — Борис улыбнулся и похлопал Николая по плечу. — Повезло тебе, брат… Кстати, где вы прописаны?

— Все там же — в столице.

— А в каком кресле сидишь? — Борис щелчком выбил сигарету из нарядной пачки.

— В вице-министерском. — Николай лениво повел плечами и протянул однокашнику зажигалку. Таня тем временем надувала пляжный резиновый матрац.

Борис, видно, неловко прикурил и обжег палец, но не облизнул и не стал на него дуть.

— И давно, Николай Сергеевич?

— Вот уже полгода.

Николай тоже закурил, но его папироса погасла, а зажигалка, как назло, не срабатывала. Борис с легкостью спринтера побежал к сидевшей под грибком компании, раздобыл огонька и поднес зажженную спичку бывшему соседу по студенческому общежитию.

— А где супруга ваша работает?

— Начальник главка.

— В вашем же министерстве?

— Что ты? Это же семейственность в самом чистом виде!

Рослый, представительный Борис грузно ссутулился и тихо спросил:

— Как вы добирались в Крым?

— На персональной «Чайке».

Таня, широко открыв глаза, с какой-то тревогой посмотрела на мужа. Но Борис ничего не замечал и непрерывно что-то судорожно сглатывал.

— Может быть, искупаемся еще разок?

— Вы, Николай Сергеевич и Татьяна… Простите, забыл отчество…

— Михайловна, — с изрядной дозой металла в голосе напомнил Николай.

— Вы идите, — продолжал Борис, — а я постерегу ваши вещи.

— Да что с тобой? Вдруг перешел на «вы» и по имени-отчеству стал величать…

Институтский однокашник искательно улыбнулся и все еще деликатно стоял в ямке (вырытой, наверное, каким-то трудолюбивым курортником), чтобы не возвышаться над заместителем министра.

— Да мы же пошутили! — И Николай громко засмеялся. — Я по-прежнему инженер, а Таня — рядовой экономист.

— Коля просто перегрелся на солнце и потому так неуклюже позабавился, — добавила супруга.

— Думать надо! — Борис вылез из ямки и зло швырнул на песок пачку сигарет. — За слова свои надо отвечать. Кстати, на морально-юридическом языке это именуется самозванством!

Надув от раздражения щеки, он осторожно пошел в воду и, с обидой поглядывая на обманщиков, «по-собачьи» поплыл вдоль берега.

— Коля, зачем ты все это?

— Просто хотел проверить: изменился он или остался таким же вертуном и чинопоклонником. Нет, все тот же! Даже с годами еще большую сноровку приобрел…

И безответственные самозванцы поплыли мимо барахтающегося у берега однокашника.

Человек я не первой молодости. Однако же пассивного отдыха вроде просмотра многосерийных фильмов или чтения детективов не признаю. В пятницу вечером усаживаю жену и сынишку-пятиклассника в мотоцикл с коляской. Прикручиваю по своей методе палатку и другое туристское снаряжение. И в путь-дорогу — в лес, на тишайший кордон. А когда работаю во второй смене, то отправляемся в субботу. Экипаж мой уже наготове и только ждет боевого сигнала. Конечно, есть и другие полезные занятия: рыбалка, прогулка на велосипедах, бассейн, теннисный корт, городки, шахматы или привязчивый, как репей, «козел»…

Может, все это и получше палатки в лесу: там и душновато бывает, и комары наведываются, и спать не особенно удобно. Что ж, у каждого свои вкусы и своя стратегия использования свободного времени.

Хотя я немного отвлекся, о другом хотел рассказать.

Так вот, в нашем подъезде появился перед праздником новый сосед — Юрий Матвеевич. По профессии, вроде, статистик. Видный такой, осанистый. В разговоре приветливый, уважительный.

Спустя неделю, в самый канун праздников, снарядился я в «кругосветный» поход. Шутка ли — впереди четыре свободных дня! Только усадил свою команду, как увидел на балконе Юрия Матвеевича. Он был в новом спортивном костюме, сидел на рыбацком складном стульчике и что-то писал.

— Что, тоже рюкзаки пакуете? — поинтересовался я.

— Да, собираюсь.

…Вернулись мы в воскресенье вечером. Юрий Матвеевич сидел на балконе в том же лыжном костюме, в той же позе: будто и не уходил со своего КП. Как и в день нашего отъезда, делал какие-то пометки в блокноте. Человек, решил я, думает, занят — и не стал его беспокоить.

Перед ужином встретились на лестничной площадке. Он пригласил зайти, покурить вместе на балконе, поговорить о последнем хоккейном матче. Разложил еще один стульчик…

— Кстати, Юрий Матвеевич, как провели праздники?

— Неплохо.

— Где же вы побывали?

— Готовился, обдумывал, планировал. Ну и загорал здесь немного, как говорят, не отходя от кассы…

Раздался телефонный звонок. Сосед протянул мне блокнот размером с энциклопедический том.

— Ознакомьтесь — все вполне на научной основе, — и направился в прихожую.

Полистал я книжицу и постепенно разобрался. «План рационально-эффективного проведения свободных дней»… Дальше — подробнейший список снаряжения (одна опись лекарств три страницы заняла), маршруты катеров, названия заповедных мест, по минутам расписанный суточный режим. Даже сколько требуется времени на бритье, профилактику зубов и, извините, на туалет, подсчитано. Аккуратно вклеены вырезки из газет и журналов под названием «Советы начинающим туристам».

— Ну как? — спросил вернувшийся Юрий Матвеевич.

— Здорово! В любой конец земли можно смело отправляться. В следующую пятницу, видать, и минуты лишней дома не засидитесь.

— Нет, еще не все изучено и учтено. А в таком деле, знаете, пустейшая мелочь может подвести. Вот я и наметил еще четыре свободных дня посвятить изучению карты местности и дорожного справочника. Достал также атлас животного и растительного мира — тоже проштудирую. Напоследок законспектирую брошюру о первой помощи при солнечном ударе, переломе конечностей, укусе змеи или еще какого-нибудь пресмыкающегося. Ну, а потом дней шесть Сабанеева буду изучать и монографию о ядовитых растениях с цветными рисунками…

— А еще еловая шишка может на голову упасть или комар в ухо изловчится залезть. Да и ягоды бывают несъедобные — тоже надо знать их в «лицо», — устало сказал я, протянул блокнот и, попрощавшись, ушел…

За четыре дня мы наглотались столько кислорода, вышагали столько лесных троп, что еле голову до подушки донесли… Спал я как убитый. Вот только к утру почему-то страшный сон мне приснился… Будто один я в дремучем лесу. Кругом мухоморы высотою со старую осину, по ним ползают всякие гады. А я иду одинокий и несчастный — с забинтованной головой: не то от солнечного удара, не то от ушиба еловой шишкой, смахивающей на астраханский арбуз. Да еще руки в гипсе — переломаны в шести местах…

Будильник, правда, выручил.

А я-то за анархию и бесплановый отдых ратовал. Стыдно! Каюсь! Вполне можно обойтись домашним балконом.

Заведующий мастерской «Ремонт на ходу» Пудалов обожал кроссворды, ребусы, загадочные рисунки и иные хитроумные головоломки. Вот только страсть каким нетерпением обладал: обычно две-три минуты, не больше, напрягал всю наличную мыслительную энергию, сжимал и разжимал извилины, беспощадно расходовал запасы серого вещества. И если не получалось — тут же отступался: вручал газету или журнал механику Васе Гречкину:

— На, поразмысли, сообрази, пораскинь, пошевели мозгами и немедленно доложи.

— В рабочее время соображать и пораскидывать?

— Да ты что?! И не представлял, что у Гречкина такой уровень.

Поначалу Вася даже улыбался: занимательные поручения успевал в обед выполнять. Но постепенно нагрузка увеличивалась, и механик засиживался в мастерской допоздна.

А однажды заведующий преподнес «придворному магу», как в шутку называли Васю коллеги, замок с диковинным цифровым шифром («Забыл я арифметическую комбинацию — не пропадать же, Гречкин, товару») и круглый составной брелок с секретом («Реализуют горе-поставщики изделия, а инструкцию подробную не приложили. Да вообще — зачем так озадачивать потребителей?»)

…Механик промаялся всю ночь, а с утра предстояло заняться срочным монтажом нового оборудования. Выругался в сердцах Вася и, помятый, небритый, понес начальству разгаданные «ребусы». А голову точила мысль: «Что удивительного? Пудалов и на работе не утруждает себя долгими раздумьями: не отходя от кассы, формулирует директивы, дает указания, сочиняет приказы — потом всем коллективом месяц рядим-гадаем. А не получилось с ходу намеченное дело — вмиг на чужие головы и плечи переложит заботы, ответственность… Говорят, что Пудалова еще в школе твердо считали хроническим тугодумом. Вот он теперь и наверстывает — среди приятелей хвалится своей всесторонней сообразительностью».

Пудалов сдержанно похлопал механика по плечу и категорично изрек:

— Молодец, Василий Гречкин, кое-что соображаешь! Я глубоко рад, что даю, как выражаются теоретики, гимнастику для ума. И тебе, товарищ специалист, и производству — высокоэффективная польза.

Через день утром заведующий обнаружил на письменном столе небольшой самодельный кроссворд на толстом белом картоне. «Выросли мои подопечные, — улыбнулся Пудалов, — видать, решили сюрприз непосредственному руководству преподнести». И, не снимая плаща, принялся разгадывать слова, долженствующие, кирпичик к кирпичику, улечься в вертикальные и горизонтальные клеточки. И о радость: на этот раз Пудалов всего за какие-нибудь полчаса угадал почти все слова. Но когда все их подряд прочитал — ойкнул.

«Да что же это получается?! Сюрпризик! — и вслух повторил вписанные фразы: — «Полагается самостоятельно, терпеливо искать, соображать, размышлять. Думать надо, товарищ Пудалов!»

Заведующий от волнения легонько чихнул и с трудом скатал в кривую трубочку «сюрпризик».

В полночь часовая и минутная стрелки в обнимку возвестят о рождении Нового года. Вот почему в дегустационный зал солнечного приморского города на последний сеанс — в четыре часа дня — пришло всего человек десять — двенадцать. Остальные, видимо, в предновогодней спешке запамятовали о купленных билетах или уже досрочно встречали праздник…

Научный сотрудник Павел Афанасьевич привычно занял место на кафедре, что в самом центре подвала с дубовыми столами, скамьями и аппетитными бочками, и начал увлекательно рассказывать о неоспоримых достоинствах сухих вин.

Тетя Маша — чистенькая, толстенькая, задорная — подвозила на тележке поднос с двадцатипятиграммовыми рюмочками и, согласно утвержденному списку и композиции лекции, ловко расставляла их перед посетителями.

Павел Афанасьевич приметил, что на одной стороне огромного подковообразного стола разместилась основная группа дегустаторов (наверное, все из одного санатория), а на другой — двое: худая высокая дама в пенсне и низенький мужчина с «бабочкой» и массивной часовой цепью в жилетном кармане…

Научный сотрудник продолжал называть даты, имена, приводить примеры и цитаты. И вдруг, не теряя нити повествования, увидел, что женщина в пенсне, лихо выпив рюмочку с сухим, освежающим и тонизирующим вином, неожиданно ойкнула, сосед же забавно вытаращил глаза и с глубочайшим недоумением разглядывал пустую рюмку.

А вот члены «основной» компании с удовольствием смаковали солнечную влагу и о чем-то весело переговаривались. Среди них выделялся высокий широкоплечий мужчина с обветренным лицом. Он прямо-таки сиял и излучал радость так наступательно, что хотелось хоть немного взять у него взаймы оптимизма и энергии. «Очевидно, с утра уже продегустировал крепкие напитки, — механически сделал вывод лектор. — Что ж, сегодня не грешно».

Когда тетя Маша пошла по второму «кругу» и доставила новую порцию, женщина с опаской пододвинула рюмочку мужчине с карманными часами, и тот осторожно ее пригубил. И опять будто распорками раздвинули веки его глаз…

— Простите, — он резко встал, одернул жилет и обратился к сотруднику за кафедрой, — но какое отношение имеют рекламируемые вами рислинги, алиготе, цинандали и т. п. к этому крепчайшему и, скажем откровенно, отнюдь не безвкусному напитку? — и, словно жезл, поднял наполненную рюмочку.

В самом деле, вино совсем не того цвета… Может быть, тетя Маша в честь предстоящего Нового года нарушила традицию? — Павел Афанасьевич отпил глоток, и, представьте, глаза его тоже выразили изрядное недоумение. Незаметно подозвал помощницу и тихо спросил:

— Разве лекцию о сухом вине иллюстрируют армянским коньяком пятилетней выдержки?

Но у статного мужчины, заразившего почти всех великолепным настроением, оказался отменный слух.

— Извините. Не обижайтесь, пожалуйста, и не гневитесь, — обратился он к лектору, потом к скромной паре, что визави. — Час назад по дороге в дегустационный зал вместе со своими однополчанами по санаторию я заглянул на почту. И в окошечке «До востребования» милейшая девушка, опережающая по всем параметрам и ГОСТам лучших нимф и русалок, вручила мне телеграмму из родного Мурманска.

— Учтите, Николай Савельевич — кадровый северный рыбак, — разъяснил кто-то. — Капитан передового сейнера.

— Да погоди, — капитан вынул из кармана телеграмму и стал громовым басом читать: «Родился сын воск. знак. Вес четыре с половиной кило тчк. Ждем указаний какое дать имя тчк. Целую Тая тчк». Ясно, дорогие товарищи?! Вот я и прихватил три бутылки коньяка (за трех сыновей: двух имею в запасе, а одного сегодня приобрел). Затем уговорил добрейшую тетю Машу в честь моего сына и наступающего Нового года заменить целебные малоградусные вина коньяком. Да простится нам подлог: все-таки мы почти на старте Нового года и главное — сын у меня родился, настоящий мужчина! Несомненно будет добрым поморским рыбаком!..

Лектор улыбнулся, а чета, ошарашенная сюрпризом, дружно рассмеялись. Женщина медленно поднялась, протерла пенсне и мягко промолвила:

— Неужели мы, — и она величественно указала на соседа, лихо пощелкивающего крышкой часов, — можем обидеться?! Я — старый детский врач, а муж мой — ученый астроном. Так что новорожденные граждане и новогодние звезды нам весьма близки. — И обратилась к рыбаку: — Дорогой Николай Савельевич, горячо поздравляем вас! А сухие вина продегустируем уже в будущем году.

— А как же с именем? — поинтересовался лектор и подошел к виновнику торжества.

— Сейчас телеграфом отстучу с десяток имен, — блеснул глазами рыбак. — А выберет, как обычно, жена. В нашем доме так уж заведено: сообща обсуждаем, советуемся, а как Тая решит, так и будет! Короче говоря, полнейшая коллегиальность.

— Да так оно и полагается, — вставила тетя Маша. — Хватит, поцарствовали свое мужики. А теперь наше равноправие наступило. Чего нам тушеваться и стесняться? Ну, с прибавлением! Счастья тебе и твоей семье, Савельич, — она взяла рюмку и чокнулась с капитаном. — Возражений нет, граждане посетители?

— Что вы! Единогласно! — раздался голос астронома. — И тост, и рюмка вполне коллегиальные!

— А теперь давайте споем и спляшем, — предложила тетя Маша. — Родом я с песенного Воронежского края. Такие хороводы водила, что старики и старухи о годах и хворях забывали. Здесь же народ — молодой и, видать, крепкого закала…

К сведению руководителей дегустационных залов: расследование по вышеизложенному поводу нецелесообразно проводить, так как произошло это накануне Нового года, точный адрес ЧП неизвестен, да и за давностью лет прегрешение тети Маши подлежит списанию. Сыну-то капитана уже третий год пошел.

Первым, как всегда, сообщил очередную новость техник Бахрушин.

— По всем признакам, братцы-кролики, в нашем тресте наконец появится красный уголок. Уж там сразимся и в бильярд, и в настольный теннис. И уж, конечно, в шахматишки.

— Откуда ты знаешь? — спросил молодой механик — убежденный противник скоропалительных заключений.

— Только что в бухгалтерии слышал. Выделены уже материалы и средства, — маленький верткий техник от радости даже порозовел. — Правда, два отдела собираются потеснить. Но это — не беда!.. Зато красный уголок не меньше танцплощадки среднерайонного масштаба будет… Молодец наш новый управляющий! Третий день как заступил, а уже о людях подумал. Вот это стиль, братцы-кролики!

— Не торопись хвалить. Стрекочешь, как шальная сорока. Вот только беда: опровергать тебя частенько приходится. — Высокий сутуловатый механик закурил, а затем уже миролюбиво добавил: — А вообще-то недурно будет в пинг-понг сразиться…

И впрямь чуть свет плотники, штукатуры, маляры принялись за дело. В двух освобожденных комнатах быстро разобрали перегородку и под личным руководством завхоза Елисеича стали облагораживать зал.

Частенько сюда заглядывал Бахрушин. С удовольствием он смотрел на улыбающиеся стены, на цветной линолеум, украсивший пол, изучал нарядные люстры и двери, обитые шоколадного цвета дерматином. В обед лихорадочно спешил поделиться с «братцами-кроликами» радужными впечатлениями.

Рассудительно-хозяйственный механик неизменно спрашивал:

— Не дороговато ли? Вот у нас до сих пор нет детского сада, а в столовой, чтобы пообедать, приходится по стойке «смирно» выстаивать.

— Не хнычь! Зато какой красный уголок будет!

Прошел месяц, другой, и только когда бухгалтеры, экономисты и плановики стали подбивать итоги первого квартала, из красного уголка ушли мастера. Не торопились, все делали по точнейшей технологии, да и контроль был неусыпный.

Управляющий Пыхтин лично осмотрел объект и выразил удовлетворение. Елисеича точно на седьмое небо на персональном лифте подняли. Он ходил, как начинающий литератор после выхода первой книги или как «сухой» вратарь после очередного победного матча.

Затем при закрытых дверях у них состоялась долгая беседа. Технику не удалось узнать повестку закрытого совещания.

— Видно, хотят сюрприз преподнести: об инвентаре для уголка толкуют, — догадался Бахрушин.

— Плохо только, что третий месяц план срываем, — механик почесал белобрысый затылок и протянул пачку сигарет мелкорослому приятелю.

— Ничего, наверстаем!

…Завхоз вертелся, как механическая юла: добывал, завозил и расставлял мебель. Он лично открывал и закрывал красный уголок — и ни один сотрудник еще не видел сюрприза.

Как-то вечером техник остался нарисовать карикатуру для трестовского «Крокодила». Закончил, закурил и спустился на первый этаж отдать ключи вахтеру. Вдруг видит в новом красном уголке свет. Заглянул: высокий толстый управляющий в чесучовом костюме о чем-то беседует с завхозом — похудевшим, осунувшимся, точно после целого года в больнице. Дверь была закрыта неплотно, и Бахрушин услышал:

— Какие еще будут указания?

— Прошу тебя, Елисеич, приобрести… Записывай: а) еще одно кресло, б) настольную лампу посолиднее, в) заменить столик под радиоприемником, г) провести второй электрозвонок…

Когда Пыхтин дошел до середины алфавита, техник пошел домой. «Вот это размах, масштаб, щедрость! — размышлял Бахрушин и вдруг с опаской подумал: — Но зачем в красном уголке электрозвонок?..» И только теперь в подробностях вспомнил необычную обстановку нового культурного очага: письменный стол, напоминавший пьедестал грандиозного монумента, еще один узкий длинный стол, покрытый зеленым сукном, но явно не бильярдный, чернильницу — какое-то диковинное мраморно-бронзовое сооружение.

«Так это он кабинет себе отгрохал, — осенило Бахрушина. — А мы-то думали!.. Вот и сыграли, братцы-кролики, в пинг-понг. И в шахматы тоже».

Когда собрание профсоюзного актива, посвященное развитию физкультурного движения на заводе, подходило к концу, слово попросил мастер Колышкин. Знали его как отменного лекальщика и умелого воспитателя, как бывшего футболиста и городошника. Знали также, что он неисправимый молчун. И вдруг — на трибуне.

— Не могу, товарищи, молчать! В нашей заводской футбольной команде «Молния» все шире применяется допинг…

В зале раздался рокот, а потом воцарилась выжидательная тишина.

— Да, допинг! Ученые, специалисты, болельщики давно определили, что означает это слово. В словаре прочитал: допинг — возбуждающее средство, употребляемое для искусственного повышения резвости скаковых лошадей; средство, повышающее работоспособность организма. Кому не известно, что физкультурникам строго-настрого запрещается его применять! И для здоровья вредно, и для воспитания, и для окружающих…

— Факты, Савельич, нужны! Факты! — бросил кто-то требовательную реплику.

— Не торопись — сейчас к ним перехожу! Играют наши хлопцы хуже нельзя. Придешь на стадион — расстройство всех нервов и каждого в отдельности… Один пешком ходит по полю, другой выдыхается на десятой минуте, третий в полуметре не попадает в ворота.

— Это верно! Дворовая команда, а не «Молния», — дополнил кто-то из зала.

— И я говорю, что одно название осталось. Может, о наших Федотовых и Пеле не заботимся? Ничего подобного. И отпуска дополнительные получают. И квартирами, даже без очереди, все обеспечены. И на курорты посылаем. И базу спортивную соорудили. И стадион реконструировали. Но им, видать, мало. И наш уважаемый директор, с которым я когда-то в нападении играл, идет у них на поводу. Любой каприз футболистов исполняет. Защитнику две квартиры заменил, да еще его дяде и тете в заводском доме три комнаты выделил. Вратарю подсобил незаконно еще одни «Жигули» купить. Двум форвардам, за три года с грехом пополам забившим один гол, да и то с пенальти, по три путевки в дома отдыха и санатории приказал вручить.

— Надорвали, бедолаги, здоровье! — бросила женщина в спецовке из первого ряда.

— Ну, а премии, доплаты, пособия и другие глюкозные уколы! — продолжил мастер. — Не перечислишь за вечер. И представьте, всякие статьи, фонды, резервы для этого находятся.

— Вот и получается, — Колышкин надел очки и строго взглянул на директора, — что у нас применяется допинг. Подогреваем безответственность и нескромность, рвачество и пьянку! Да, да, трое наших мастеров кожаного мяча уже побывали в вытрезвителе. Правда, дежурный лейтенант составил застенчивый протокол. А на заводе и эту бумагу в архив…

Стало быть, товарищи, мы применяем «лекарства», запрещенные врачами и общественностью. На западе ими балуются — ладно. Скаковые лошади — тоже другая категория. А вот у нас… От всяких возбуждающих средств, как говорил я вначале, вред по всем радиусам. Предлагаю принять срочные меры и на следующем собрании доложить. А тем, кто не прислушивается к замечаниям, того и гляди, придется критического «допинга» добавить…

Дела у диспетчера Моргулькина до того стали шатки, что потребовалось срочно сочинить повод для приглашения на семейный вечер непосредственных руководителей управления. Сообща с женой придумал: двадцать пять лет производственно-трудовой практической деятельности и такой же стаж (правда, на годик опередили его — велика ли важность!) семейной жизни. Так сказать, два серебряных юбилея…

Загодя составил списочек будущих гостей и показал жене:

— Вроде ассортимент, выражаясь научным языком, рентабельный. С миру по нитке — и я на месте останусь…

Первым Моргулькин позвонил «хозяину» — начальнику межрайонного объединения. Тот помолчал, потом что-то переспросил, но не отказался.

Два зама его тоже пообещали, если будет время, заглянуть, тем более, что Моргулькин намекнул о согласии начальника.

Главный технолог и начальник отдела кадров, будто сговорившись, ответили:

— Конечно, юбилеи надо отмечать, и мы заранее поздравляем. Но все же, хоть и не совсем сейчас к месту, выражаем пожелание: «Поворачивайся быстрее, не суетись от безделья и думай почаще».

Слова, правда, не особенно приятные. Но оба все же согласились прийти, когда диспетчер в одно дыхание перечислил всех вышестоящих, получивших приглашение отметить за семейным столом круглые даты…

Вот только непосредственный руководитель — начальник отдела снабжения — напрямик рубанул:

— Не пойду я к тебе в гости, Моргулькин! Не обижайся. Лодырь ты многоопытный и пустослов!

Но и его уломал юбиляр: показал список будущих гостей, а против каждой фамилии — жирная галочка.

— Все до единого прибудут! — взволнованно убеждал Моргулькин. — А вы вроде самостийником останетесь и вроде всему руководству некрасиво бросите в лицо: «Плевал я на ваше решение и вашу точку зрения. Никого и ничего не признаю». А я ведь и исправиться могу, ежели со мной чутко обращаться.

— То-то и беда, что от нашей чуткости ты обнаглел, — вздохнул начальник отдела. — Ладно, может, и впрямь после юбилеев, одумаешься. Постараюсь…

Вечером Моргулькин доложил обо всем жене, но остался один проблемный вопрос: приглашать завхоза Бочаровского или нет?

— Он вот-вот выскочит из штата. Частенько обходит меня, когда я завоевываю доверие руководящих кадров. К тому же — завистник и сплетник…

— А вдруг его малость выдвинут? — резонно заметила супруга. — Да и пусть поглядит, кто у тебя на квартире за семейным столом общается. Всем разболтает. Иные побаиваться тебя станут. Да и от зависти Бочаровский вполне может нервное заболевание получить. Дай ему бог!

На том и порешили: пригласил завхоза, а затем, будто невзначай, поведал, кто будет. Тот аж присел на стул, но тут же вскочил и поправил диспетчеру отворот пальто. «Уже действует «ассортимент», — мысленно ухмыльнулся Моргулькин.

…Юбилей назначили на субботу, на шесть часов. Но Бочаровский с женой пришли к пяти. Объяснил: «Нижестоящим работникам не положено опаздывать. Да и помогу вам встретить высоких гостей».

Часы пробили шесть, полседьмого, семь… Моргулькин чуть заволновался. Но супруга шепнула на ухо:

— Только завхозы приходят досрочно. А настоящий гость не спешит…

В восемь и она забеспокоилась — стол давно накрыт, уже и закуски иные поблекли, и горячее перестояло, и пироги «осели».

Моргулькин стал звонить — ни одного, кроме своего начальника отдела, не застал дома. Да и тот коротко объяснил:

— Извини. Не могу. Занемог.

…А в углу, у телевизора, сидела чета Бочаровских и поблескивала от радости глазами. Завхоз закурил, развалился в кресле и вслух посочувствовал:

— Бывает. Так сказать, стечение обстоятельств — и нежданно не тот ассортимент получается. Выражаем сожаление…

— Чего заливаете! — перебила Моргулькина. — Сожалеете! Небось от приятного состояния до потолка подпрыгнуть готовы. Но не больно-то развлекайтесь! К вам на юбилей даже мы не придем! — и, хлопнув дверью, ринулась в спальню.

Здорово играли артисты городского театра на сцене заводского Дворца культуры. Да еще пьеса попалась — веселая и злая — об осточертевшем всем праведнике-обличителе и о том, как ему в коллективе пообломали рога…

Как только закончился спектакль и отгремели аплодисменты, актеры вышли на сцену, уселись вокруг большого стола. Началось обсуждение.

Первым попросил слово сотрудник АХО Пташечкин. И с места в карьер рубанул:

— Прежде чем говорить там про всякие образцы и художественные роли, лучше скажите, почему у вас безответственная семейственность?!

— Простите, не понял, — успокаивая разгневавшийся зал, деликатно произнес режиссер.

— Сейчас поймете! — Сотрудник АХО вытащил из бокового кармана программу и стал гневно размахивать ею над головой. — На двадцать пять действующих лиц и всяких там обслуживающих, подсобных работников я насчитал три семейных пары!

— Что ж здесь страшного? — спросил старый актер.

— А то, что в таких условиях нет в наличии принципиальности и критики невзирая на лица.

— Хватит, Пташечкин! Снова демагогия! Не слушайте этого рецензента! Давайте обсуждать спектакль! — неслись со всех концов голоса.

— Нет уж, давайте внесем ясность, — настоял режиссер.

— И так все ясненько! — снова подскочил бдительный зритель. — Рука руку моет, друг дружку опекаете. Да и как не породить родному человечку…

— Не породить, а порадеть, — вежливо поправил режиссер и предложил: — Верно, в спектакле заняты три молодые семейные пары. И еще две есть. Все они закончили специальные институты и училища. А в нашем небольшом городе, как известно, — один театр. Куда же мужьям или женам деваться?

— Пусть идут в сферу обслуживания, торговли или даже снабжения. Там не хватает кадров.

— А ты, Пташечкин, — на весь зал четко прозвучал вопрос, — можешь пойти в драму, оперу или балет? Можешь играть, петь или танцевать?

— Не учился и не желаю. И прошу не сбивать, а то допоетесь и допляшетесь! Я стою за общие интересы! Дело не только в панибратстве. Нельзя родственникам в одном и том же учреждении доверять государственные ценности. Вот в нашей кладовой или складе, например…

— Да какие же они материально-ответственные лица?

— А костюмы, обувь, парики и всякая там гримировка?

Зал синхронно дрогнул от хохота. Пташечкин растерянно оглянулся, но все же снова поднял руку с программой.

— Садись и слушай! — пробасил кто-то. — Это же пьеса про тебя, праведника-обличителя! Мы еще сомневались, встречаются ли в жизни такие типы. А ты вон — рядом оказался…

Недели за две до призыва сына в армию Кузьмичевы стали лихорадочно готовиться. Солили и мариновали, коптили и варили, а главное — закупали водку.

А вот соседи — Березкины — палец о палец не ударяли, хотя и их сын собирался служить. Марья Васильевна Кузьмичева вслух корила Березкину:

— Что-то вы жметесь? Чего доброго, чайком проводите родного сына.

— А разве плохо?

— Может, тайно самогончик гоните?

— Сама знаешь: не занимаемся этим.

— Ну что ж, дитя обидишь и в деревне корить будут, что против правил заведенных идешь.

— Давно устарели они.

— Ну, гляди. И еще скажу: мой Пашка уже уволился и отдыхает, а твой, бедолага, все еще ходит на работу в мастерские. Да разве так по-людски провожают?

…На станции было людно, весело. Ребята попрощались с родителями, знакомыми — и в вагон. А вот Пашку Кузьмичева райвоенком задержал. Подозвал родителей и пояснил:

— Берите свое чадо и везите домой — оно еле на ногах стоит. Опомнится, научится вести себя — призовем…

— Это как же? — тихо сказала Марья Васильевна. — Да что наш — хуже всех?!

— Не думаю, — ответил майор.

— Так чего же срамите при народе, обижаете?

— Это вы и сына, и односельчан обижаете. Святой долг парень собирается выполнять, а вид у парня — непотребный.

— Так заведено же…

— Не у всех. К примеру, на сына ваших соседей Березкиных приятно смотреть. Аккуратный. Подтянутый. И, конечно, трезвый.

— Ну, ладно, товарищ майор, учтем, — наконец вмешался в разговор Кузьмичев-старший. — Но мы же три сотни на проводы ухлопали.

— Что ж, через месяц нам снова в расход влезать? — спросила Мария Васильевна.

— А кто вас заставляет? На свежие головы поразмышляйте, — и райвоенком козырнул медленно отошедшему ох станции составу.

Член домового комитета с многолетним стажем Афанасий Петрович Кожурков занемог. Медсестры, врачи придирчиво обследовали. Сосед, читающий журнал «Здоровье» со дня его выхода, смотрел, а также бабка — мастерица угадывать недуги по дурным приметам. И соседка, которая знала наизусть состав всех травяных настоев, полдня беседовала с больным. Но никто не мог поставить диагноз.

А человек тощал, хирел, гас…

Сказать, что вся домовая общественность взволновалась, было бы нечестно. Дело в том, что многие жильцы большого дома недолюбливали Кожуркова за пристрастие к многочасовым поучениям и советам, нотациям и речам. Даже вздохнули с облегчением, но все же любопытствовали: «Что с ним? Ведь не пьет, не курит, не нарушает режима, десять лет бегает трусцой»…

Тем временем и домовой комитет ожил: перестал совещаться, заседать — начал будничные дела исполнять.

Когда Афанасию Петровичу снова стало невмоготу, жена собрала консилиум — медсестру, врачей, а затем отдельно — тетю-травопоклонницу, догадливую бабку да ветерана-читателя медицинского журнала.

Специалисты развели руками и разошлись. А самодеятельные лекари излагали все более смелые диагнозы. Молчавший все время поклонник «Здоровья» хитро сощурил глаза и вдруг вкрадчиво сказал:

— Точно определил. Ручаюсь… Кожурков за последний месяц больше ста раз выступал на заседаниях домового комитета. Каждая речь, как я выяснил, длилась не менее четырех часов. Да плюс регулярные беседы с соседями во дворе, подъездах, на лестничной клетке. Каждая на круг — девяносто минут. Итого без малого семьсот часов говорения за тридцать дней. Плюс субботние и воскресные дни, когда он увеличивал нагрузку. Да какой же организм может выдержать, — и диагност-эрудит вынул из бокового кармана вырезку из газеты. — Вот, уважаемые коллеги, что по этому поводу сообщает пресса. В журнале «Академические известия» за 1779 год говорится, что Королевская Стокгольмская Академия наук напечатала «Наблюдения и испытания над вещами, приращивающими и уменьшающими изпарение паров из человеческого тела. Сочинение Г. Мартинса». Там черным по белому было сказано: «Слишком многие разговоры истощают в час по четыре унции изпарины». Вот в чем секрет, вот в чем болезнь Афанасия Петровича: словами он изошел…

— А как его выходить? — ехидно спросила бабка-тугодум, выучившая за всю жизнь полтора десятка примет.

— Пусть месяца два помолчит. Даже с женой говорит на пальцах. Все снимет как рукой…

И впрямь, через несколько недель (досрочно) Кожурков прибавил в весе, окреп, порозовел. А в конце шестой недели уже явился на созванное по его инициативе заседание домового комитета и произнес речь. Четыре с половиной часа без перерыва говорил.

Набрался сил и наверстал. Компенсировал «прогул».

Сантехника Саньку Шарыгина во дворе не то чтобы побаивались — просто обходили, не связывались, не замечали.

Правда, нельзя сказать, что Шарыгин напрямую хулиганил, оскорблял. Нет. Он только по возможности слегка пакостил, трепал нервы, держал соседей в затяжном напряжении. То в полночь на полном газу въедет во двор на мотоцикле, то в воскресенье, чуть свет, под окнами насвистывает лихие песенки, то в подъезде усаживается с дружками и семь-восемь часов кряду яростно музицирует на гитаре и перилах.

Как видим, Санькин «репертуар» и график исполнения были целеустремленными: как можно эффективнее разбавлять тишину разнообразным звуковым оформлением.

Но творческий накал сантехника не остывал: все взвесив, он решил еще более массированно ублажить жителей четырех больших домов, окаймляющих двор. Ежедневно вечерами — с 19 до 24 часов — стал выставлять на подоконнике магнитофон в сцепе с транзисторным приемником. Включал их на полную мощность, а сам, аккуратно закрыв квартиру на замок, уходил погулять в парк, посмотреть новый фильм, сыграть в соседнем дворе в «подкидного».

Группа жильцов во главе с токарем Гарузовым пыталась призвать к порядку «звукооператора». Звонили, стучали в дверь — впустую.

В конце недели все-таки подстерегли Шарыгина и, как только он вернулся, стали звонить. Не открыл.

В понедельник вызвали участкового и вместе с ним вошли в квартиру Шарыгина. Внимательно выслушал он обиды и пояснил:

— Случайность. Без умысла всякого. Ушел расширять кругозор и забыл выключить технику. Рассеянность от переутомления и невроза…

Участковый предупредил Саньку и обещал наведаться. Вскоре шарыгинская техника снова начала работать. Участкового вызвали с квартиры. Шарыгин упредил претензии:

— Каюсь. Ремонтировал, что-то в магнитофоне испортилось. Вот и не смог сразу остановить…

Сантехник подписал акт и уплатил штраф. Но не унялся: теперь уже не с 19 до 24, а только в 23-30 на пять минут он включал звуковые приборы. Сотни людей просыпались. А Санька в темной комнате, быстро упрятав в чемодан магнитофон и приемник, ложился в постель и тут же начинал великолепно храпеть.

Пойди поймай, уличи такого — откажется. Пробовали, а он:

— Вы меня за руку схватили? По привычке охаиваете. Смотрите — привлеку к ответственности за недоказанные обвинения.

И тогда токарь Гарузов, старый радиолюбитель, предложил план…

Приехал Шарыгин с рыбалки, лег спать — и вдруг под самым окном такой рев раздался, что он вскочил. Накрылся подушкой, одеялом — уснуть не может. Вышел на улицу, посмотрел — ничего не видно, да и тихо вдруг стало.

Поднялся, снова бросился в кровать — опять заработала адская штука. И так до глубокой ночи.

С больной головой пошел сантехник на работу. Вернулся — и сразу припал к подушке. И тут же как обухом по голове — звуковая кувалда…

Приглядывался к соседям — хотел по глазам узнать, что они придумали. Не догадался. Детишек допрашивал — и те молчали, точно воды в рот набрали.

На пятые сутки пошел к участковому: взмолился — помогите…

В тот же день инспектор дознался: измученные жильцы сообща решили клин клином вышибать. Гарузов хитро приладил на тополе, что против Санькиного окна, мощный репродуктор, а включение в своей комнате смонтировал. Сам недосыпал — зорко стоял на вахте и регулировал, конечно с воспитательной целью, работу репродуктора.

Участковый сказал токарю, что это нарушение, да и другим жильцам неудобство, а он:

— Поверьте: все до единого согласились потерпеть, только бы Шарыгина унять!..

Вечером в красном уголке, на собрании жителей двора, сантехник поклялся больше не шуметь.

— Смотри, — сказал в заключение Гарузов, — хоть на один децибел испортишь настроение — включим под твоим окном три таких аппарата. Сам понимаешь, эффект будет мировой!

Честно говоря, даже любителям пауз и разрядок в рабочее время стало невмоготу от ежедневных развлекательных программ художника-оформителя Агашкина.

В самом деле: только настроимся, примемся за дело, как входит он, улыбающийся, и без всякой предстартовой разминки начинает многостраничный треп.

Признаться, поначалу даже привечали словоохотливого веселого соседа. Но если на первых порах он заглядывал раз в день и не больше чем на десять — пятнадцать минут, то спустя недели две начал захаживать через каждый час, да еще удлинил втрое свои визиты.

А о чем только не сообщал Агашкин! О сводке бюро погоды и новом виде морской рыбы, о причинах очередного поражения футбольной команды и известного шахматиста, о последних автопроисшествиях и рождении шевелюры у облысевшего теледиктора, о рекомендациях медиков и трамвайно-троллейбусных слухах.

Да разве все «меню» перечтешь! К тому же Агашкин неповторимо ловко переходил от одной темы к другой. Он лихо, без запинки увязывал совершенно разнородные факты. До сих пор в нашем отделе, к примеру, не могут забыть, как добровольный затейник состыковал наличие фосфора в морском окуне с автолихачеством и беспомощностью местного вратаря.

Частенько с прозы переходил на поэзию — напевал мелодии новейших песенок, переписанных на магнитофонную ленту…

Почему же мы терпели? Нет, и вразумляли, и высмеивали, и одергивали. Без толку. Отшутится, отговорится и снова упивается трепом-попурри.

И тогда, после мучительных раздумий и дискуссий, решили публично проучить часоеда-обжору.

…В очередном номере стенгазеты на самом бойком месте крупными буквами было выведено:

Рекордсмен внимательно прочитал сенсационную новость, что-то записал в микроблокноте и проходившему мимо сотруднику оживленно сказал:

— Этот японский певец меня заинтересовал. После обеда зайду к вам — расскажу о других удивительных рекордах…

Поссорился я с тещей — Маргаритой Сергеевной — на третий же день после женитьбы. Заглянул на полчаса мой коллега из КБ. Парень он веселый, разговорчивый — возьми да расскажи с ходу анекдот о тещах.

Дело в том, что на свадьбе он не был — задержали в командировке. Новую мою родственницу и в глаза не видел. Полагал, по инерции, что это — злая мелочная карга. А увидел еще нестарую красивую женщину (Маргарите Сергеевне и сорока пяти еще нет)… Видно, решил, что сестра невесты Лены, и тут же ляпнул язвительный анекдот…

Так начался конфликт. А еще круче он заварился, когда я нечаянно проявил неуважение к ее профессии. Теща — скрипачка, солистка симфонического оркестра областной филармонии. Однажды принесла пригласительные билеты, но я не смог пойти на концерт. А второй раз, когда Маргарита Сергеевна репетировала, нечаянно включил транзисторный приемник и комнату оглушили какие-то дикие ритмы…

С той поры, несмотря на наши с Леной энергичные старания, отношения становились все более официальными, холодными, словно между двумя издавна конфликтующими сопредельными державами.

Друзья стали давать конструктивные советы. Один предложил купить Маргарите Сергеевне любимые духи и целую декаду, без единого перерыва, вручать ей вечерами роскошные букеты. Осуществил.

Она сухо поблагодарила, духи оставила неоткрытыми на общем туалетном столике, а цветы исправно ставила в воду в нашей комнате.

Второй помог раздобыть туфли на великолепной платформе. Но теща, тяжко вздохнув, отказалась:

— На днях привезет подруга. Зачем же две пары?

Третий приятель подсказал достать путевку на Рижское взморье, в лучшее время. Но и тут отвергла: «Профсоюзная организация обо мне позаботилась. В августе еду в Крым».

Вот это выдержка, вот это характер!

И вдруг мелькнула надежда. А осенило после того, как меня премировали магнитофоном.

…В воскресенье после завтрака Лена пригласила маму в нашу комнату, вроде побеседовать о том, где снять на летние месяцы дачу, а я незаметно включил магнитофон.

— Начинаем концерт симфонического оркестра, — раздался голос ведущего, — Чайковский… Солистка Маргарита Сергеевна…

Теща внимательно посмотрела на нас и села рядом с магнитофоном. Запись оказалась отличной, хотя и сидели мы на концерте тайком — в директорской ложе.

Всю программу прослушали до конца. Когда магнитофон замер, Маргарита Сергеевна улыбнулась:

— Спасибо. Все-таки размягчили сердце сухой и злопамятной родственницы… Концерт для тещи с оркестром… Думаете, в банальном анекдоте дело? Нет, просто случайно узнала, что моим приглашениям на концерт вы предпочли худосочные кинодетективы.

Пашков зашел в кабину для примерки и поманил указательным пальцем закройщика.

— Давай, братец, здесь продолжим разговор… Как тебе не стыдно! Куда ты припрятал совесть?!

— Не пойму, — пожал щуплыми плечами мастер.

— Подумать только — еще разъяснять надо!.. Когда я руководил управлением — ты, Гренкин, оперативно и высококачественно выполнял мои задания. А теперь, когда меня перевели на другой, пусть нижестоящий, но ответственный участок, ты пренебрежительно относишься к моим просьбам, — и Пашков плотнее задернул угрюмо-рыжую штору. — Ты просто-напросто конъюнктурщик!

— Зря так больно распекаете. Ничем не пренебрегаю. И совсем не заслужил обидной, судя по вашему тону, бирки: конъюнктурщик. Это вроде бы халтурщик. Никогда не работал кое-как. Мои модели отмечены на областных и республиканских выставках. Даже в журнале мод одну напечатали.

— Знаю. Но все равно не изменю оценки. Третий раз за месяц отказываешься шить жене, невестке и теще. Подумаешь, изготовить три костюмчика и два пальто.

— Да не могу! Выполняем срочное задание Дома моделей. Готовимся к заседанию художественного совета.

— А раньше мог?

— Вы заставляли… Мы же — экспериментальная лаборатория по пошиву верхней одежды, а не ателье! Нас уже ругали за непрофильное производство…

— Не разъясняй, Гренкин! Когда человек уважительный, скромный — он все выполнит. Нет, не ожидал и не предвидел. Ошибся в тебе по всем швам! Рекомендую разбудить совесть и сделать выводы.

— Спасибо за совет, — вдруг резко ответил закройщик. — Примерка закончена. До свидания, — и решительно вышел из кабины.

Только автобус тронулся, как мой сосед вынул книгу из портфеля и стал ее листать.

Я тоже достал газеты, журнал «Огонек» и принялся за приключенческую повесть.

Когда кончил — рассеянно взглянул на соседа. Тот судорожно прикрыл книгу ладонью, а потом плечом.

«Да что с ним?» Я пригляделся: человек вроде самый обыкновенный — не толстый и не тонкий, модные запонки и белесые бачки, зато узконосые ботинки и по-старомодному завязан галстук. Как говорят, единство небольших противоречий… «Но почему он так остерегается моего скромного взгляда? И я вновь совершенно непроизвольно посмотрел на соседа. Нахмурив мучительно лоб, он что-то писал на листках, запрятанных в книге. А потом и вовсе отвернулся к окну.

«Может быть, стихи сочиняет? — подумал я и сунул «Огонек» в папку. — Вряд ли… Уж больно угрюмые и неяркие у него глаза!..»

«Поэт» вдруг цепко глянул в окно, затем на потолок автобуса, а в заключение на широкую спину шофера. И тут же решительно стал двигать шариковой авторучкой по бумаге, упрятанной между книжными листками.

«Наверное, выдающийся математик. На ходу творит формулы. Это может случиться в любом месте — вдохновение по графику не приходит…»

Сосед с опаской взглянул, как я вынул карандаш и стал выводить какие-то профили на полях газеты, и уже откровенно повернулся ко мне спиной.

«А не анонимщик ли он? — осенило меня. — Насторожен, замкнут, малосимпатичен. Но на какой ляд приспичило ему заниматься этим грязным делом в пути, в автобусе?»

И, словно прочитав мои мысли, сосед-инкогнито что-то дописал, аккуратно закрыл книгу, сунул ее в портфель и сел вполне нормально.

Вдали показался наш райцентр. И тут я не выдержал:

— Простите, чем вы так таинственно занимались всю дорогу?

— Заполнял карточки «Спортлото», — сухо ответил нетолстый и нетонкий и пригладил указательными пальцами бачки, смахивающие на облысевшие вконец кисточки для бритья.

— А почему же так скрытно?

— Видел на автостанции, что и вы купили билеты «Спортлото». А я опытный и сообразительный — трижды уже выигрывал. Вот с размаху и догадался, что можете подсмотреть. Грубо говоря, списать мои номера…

Школьница, услыхавшая этот диалог, расхохоталась и пошла к выходу.

Нервы и здоровье у бухгалтера плодоводческого совхоза Павла Егоровича Петелькина были покрепче, чем у прославленного воздушного гимнаста или у абитуриента, пятый раз одолевающего экзамен в один и тот же вуз и на один и тот же факультет.

Потому-то он не на шутку встревожился: «Не то сдаю, не то захворал тяжко…» По ночам придирчивому финансисту стали сниться несуразно-нелепые кошмары. И во всех — одни и те же действующие лица, и все как по расписанию — через сутки. Одну ночь — тысячная стая зайцев врывается в квартиру Петелькина и все по очереди секут его ушами, длиннющими, словно обрывки приводных ремней. Вторую — косые дочиста грабят квартиру стража совхозной казны — выносят все, даже радиаторы и унитаз, а самих хозяев, их детей раздевают догола. Третью ночь — стоит лишь на секунду вздремнуть, как зайцы учиняют на ударных инструментах такой шумовой концерт, что начинаешь потихоньку сходить с ума…

Поначалу бухгалтер скрывал свои изнурительные сновидения даже от жены, а потом не выдержал и поведал членам семьи и ближайшим приятелям. Да и без слов стало ясно, что с Павлом Егоровичем неладно: с лица сдал, стал рассеян — как-то даже пришел на босу ногу, в жениных ботах и с недобритой щекой.

Замдиректора совхоза, вскоре после нового года прибывший из отпуска, тоже приметил перемены в поведении и анфасе верного помощника. И, без обиняков узнав о заячьих сновидениях Павла Егоровича, напрямик спросил:

— Честно доложи — запил, к «Охотничьей», к примеру, пристрастился?

— Нет. Остался кадровым трезвенником.

— Может, книгами специальными увлекся или известный многосерийный фильм «Ну, погоди» смотришь ежедневно по знакомству?

— Не увлекаюсь и не смотрю.

— Так что же с тобой?

— Охотник наш Трущелев довел…

В это время в комнату тихонько проскользнул и незаметно примостился за шкафом старый почтальон.

— Как, почему?

— Ты же знаешь, что по договору он обязан оберегать свой участок сада от зайцев. И платим ему — с каждой пары представленных бухгалтерии заячьих ушей.

— Что ж тут нового и страшного?

— А то, что он, один из всей охотничьей бригады, пятую неделю каждое утро приносит новую пару… этих самых и требует доплату. Приходится вручать трудовые ассигнации… Этак и кассу можно вконец разорить.

— Полагается же, Егорыч…

— Само собой. Но не может быть такого заячьего паводка. Грызуны же это, а не комарье, к примеру.

— А уши настоящие были? Или какие поддельные — резиновые, а то и пластмассово-синтетические?

— Самые натуральные… Вот, — и вынул из бокового кармана завернутые в газету уши.

— Чего же ты бредишь ночами и ослабляешь нашу, так сказать, примерную финансовую дисциплину? И еще тревогу своей внешностью у сельской общественности вызываешь?

— Да пойми, чую бухгалтерским нутром: какая-то хитрая закавыка в этом наваждении имеется. А вот в чем она — все мои мозговые резервы не помогают разгадать…

— Да какая там резервная хитрость? — вдруг раздался голос почтальона. Участники диалога единодушно вздрогнули. — Трущелев-то одного-разъединого приблудного зайчонка подстрелил. И второй месяц одну и ту же пару ушей, как и положено по инструкции, доставляет нашим банкирам.

— Чего мелешь, связист?

— Не крупорушка я и не бабий язык! Сущую правду разъясняю — все сообразил, лично проверил. Уши Трущелев сдавал главбуху, то есть Егорычу, а тот — счетоводу Тимофеичу. А вот Тимофеич, за три бутылки, возвращал охотничку эти самые трофеи с макушки косого. Вон гляньте — одно с круглым шрамчиком на кончике…

У главбуха даже собственные уши-лопушки вытянулись, словно по стойке «смирно».

Почти все городские службы знали обивщика мебели с ремонтной фабрики Дениса Молодкина и его жену продавщицу Зину.

То «Скорую помощь» трижды в сутки вызовут — показалось, что могут отравиться жареными грибами или бьют яростную тревогу о возможной дизентерии у двух бабушек из соседнего подъезда…

То пожарных поднимут на ноги — Молодкиным мерещилось, что с верхнего балкона дым валит зловещими клубами. Оказалось же, что жилец с приятелем покурить на балкон вышли…

То газовщиков и водопроводчиков взбаламутят:

— Спасите, вот-вот взорвется неисправная колонка. Да еще кран сорвало. В квартире под нами уже плавают стулья по полу. (Выяснилось, что колонка без единого изъяна — просто не те краны Молодкины открывали. Правда, водой они слегка залили соседей — работающую стиральную машину от усердия перевернули.)

Санинспекцию тоже не обошли вниманием: мобильная и бдительная чета требовала срочных актов по поводу «заразных голубей, чихающей болонки с пятого этажа и рыжей кошки с подозрением на бешенство»…

Но особо доставалось сотрудникам милиции. Зина их приглашала, когда Денис слегка напивался и пугал разводом, когда сосед сбоку играл в воскресенье на баяне, когда кто-то дважды ошибочно набирал телефон Молодкиных вместо стола находок…

И задерганные сотрудники служб, и выборочно за-травленные соседи сообщали на фабрику о развлечениях обивщика и его супруги. Там пытались усовестить — бесполезно.

А тут еще прибавились жалобы коллектива цеха: Молодкин нарушает технологию, выпивает и уже заработал несколько дней прогулов…

Фабком заседал долго: решали вопрос о распределении квартир и путевок. Пригласили обивщика. Без особых предисловий сообщили:

— За прогулы, пьянки и бракодельство, за ложные вызовы работников различных служб, что обходится в немалую копейку и нередко лишает помощи действительно нуждающихся, фабком единодушно решил: не выделять вам в этом году квартиру, санаторную путевку и, кроме того, не выдавать тринадцатой зарплаты.

— Самоуправство и беззаконие! — подскочил Молодкин. — Буду жаловаться! Вызову корреспондентов и сотрудников вышестоящих инстанций.

— Вызывай, — негромко сказал член фабкома, старый краснодеревщик. — Завтра решение это, для крепости, обсудим на общем цеховом собрании. И в многотиражке напечатаем — под орех, по всем правилам разделаем. Вот тебе и будет высшая инстанция! Без звонков и вызовов.

Давненько бригадное собрание в Березовке не было таким бурным и горячим. Оно и понятно: обсуждали фельетон, напечатанный в районной газете, о тамошних выпивохах и дебоширах: шофере Саньке Пищулине и электрике Мишке Качанове.

Надо сказать, что неказистый молоденький газетчик в простеньких очках, с неделю назад побывавший в селе, написал крепко, ядовито, под самые ребра задел. Рассказал он о том, что дружки во всякий час и в любой день недели не стесняются заглянуть в бутылку, что Санька — водитель третьего класса — то в силосную яму со своим «Газоном» чуть не свалился, то с моста едва не загремел, а однажды с перепоя машину свеклы доставил не на сахзавод, а в детсад «Колобок».

Электрик тоже не отставал: движок на току сгорел или забарахлила электродойка (слава богу, в колхозе нынче более сотни моторов), а Мишка непробудно спит в лесополосе или опохмеляется с Пищулиным.

И еще фельетонист написал, во что обходятся хозяйству такие застолья и как они воспитание людей подрывают…

Бригадир спросил, кто хочет высказаться.

— И откуда очкарик про все разузнал? — спросил кто-то из Санькиных дружков, кучно примостившихся на последней скамейке. — Кто ему сор на совочке подсунул?

— Может, у нас какой селькор объявился? — осмелел Пищулин, надеясь, как обычно, увести разговор в сторону. — Ну, выпиваю кое-когда с устатку, как выражаются. Но позволяю самую малость и на свои, трудовые… А вот аварий я избежал благодаря высокому водительскому классу. Газетчик сам это зафиксировал. За что же корить и высмеивать?

— Да и я от перегрузки задремал в рабочее время, — подал голос электрик, что завсегда шел с шофером «в пристяжке». — А может, электроэнергия так действует? Вон недавно прочитал, что даже аппарат «Электросон» в медицине применяют.

— Так что, граждане, — снова раздался осипший голос желающего узнать про «сор из избы», — замечание печати можно частично принять к сведению и разойтись.

— Как «разойтись»! Какой грамотный нашелся: «Частично, к сведению!» От пьянчуг покоя нет! С самого утра глаза наливают и всю бригаду подводят! — доносилось со всех концов клубного зала.

Тогда к столу президиума подошла передовая в районе свекловичница Анна Прокофьевна:

— Хочу ответить на вопросик и высказаться, товарищи…

Колхозники притихли: знали, что Прокофьевна зря языком молотить не будет, знали ее безоглядную прямоту и честность, потому-то и избрали депутатом и народным контролером.

— Я сообщила в райгазету! — продолжала она. — Правда, когда приезжал корреспондент, была в отпуске. Вот паренек и не сказал, кто послал письмо: видать, чтобы меня уберечь от попреков, или подумал, испугаюсь при всех подтвердить факты.

Пищулин и электрик переглянулись, а их активный приятель еще хорохорился:

— Ты что, в селькоры записалась, Анна Прокофьевна?! Лучше бы со своим делом управлялась. Лучше бы…

— Не беспокойся, ее свеколка, — перебил веселый девичий голос, — наилучшая в хозяйстве!

— У тебя, Прокофьевна, характер тяжелый да еще вредный, — не унимался самодеятельный защитник героев фельетона.

— Для таких, как ты, и впрямь характер у нее тяжелый, — засмеялась девушка с веселым голосом, — а для остальных — вполне кондиционный!

Свекловичница строго глянула на говоруна — известного в селе самогонщика — и повернулась к бригадиру:

— А написала потому, что на месте крутых мер не принимают. И председатель мимо ушей пропускает. Вслед за нашим бригадиром твердит, что работники они нужные и еще ни разу на них-де протокола не было. Это, конечно, верно. Но когда протокол напишут — поздновато будет людей с обочины вытаскивать.

И еще не понимаю: говорим, что дисциплину надо укреплять, поднимать производительность, а пьяницам исправно поблажку даем…

— Молодец, Прокофьевна! Делай им прорывку по всем правилам! — поддержала подругу ее товарка.

— Не пойму также, почему стенгазета и «Прожектор» комсомольский молчат. Больно стыдливые они — никак не наберутся духу раздраконить «бутылочников». А напоследок еще хочу сказать про жен некоторых. Пусть не обижаются — просто жалко их и детишек… Сколько раз я и другие депутаты беседовали, говорили: «Не давайте спуску, когда муженьки, вроде Пищулина, дебоширят дома. Сообщайте тут же общественности, участковому». А они прикроют платочками синяки и слезы кончиком утирают: «Жалко, свои же. Проспятся — в норме будут». Не будут! Пьяница, если вовремя его не остудить, много зла принесет. Ох, как много!..

— Какие твои предложения, Прокофьевна? — спросил бригадир.

— А вот какие. Районную газету с фельетоном недели две не снимать с витрины. Предупредить Пищулина и Качанова, что после первой же выпивки бригада поставит вопрос об исключении их из колхоза. За все прогулы вычесть с них деньги — до копейки. Вычеркнуть Саньку Пищулина с очереди на мотоцикл, а электрику не давать путевки в дом отдыха. Ишь, как надорвались: один пешим строем разучился ходить, а второму надоела родная речка — слишком часто отсыпался на бережку…

Проголосовали единогласно.

Электрик и шофер сидели, понурив головы, а их защитник первым шмыгнул из зала.

— Будешь петь! — сказал председатель фабкома Стафеев. Экспедитор Яшкин пытался возражать, доказывал, что голоса и в помине нет, что еще в школе он доводил до отчаяния молодую учительницу. Но профсоюзный вожак твердо заключил: — Надо! Хор все еще некомплектный. Да и у тебя рост, фигура. Солидно будешь смотреться на заднем фоне. Тебе и на скамейку не придется становиться… Занятия сегодня в шестнадцать ноль-ноль.

Экспедитор — человек аккуратный, дисциплинированный — отпросился на час раньше у начальника отдела и явился в клуб в назначенное время.

Хормейстер Олег Павлович тут же внес его в список и поставил в третий ряд. Но с первых же тактов Яшкин стал вносить диссонанс.

— Да что с вами сегодня?

— А у меня всегда такой голос, — робко ответил командированный певец.

— Ладно, останьтесь после репетиции. Проверю, помогу…

Но и через две недели сдвиги у новичка не наметились.

— Да у вас же начисто ампутированы слух и голос! — однажды в сердцах воскликнул руководитель хора. — Сами маетесь и другим мешаете…

Спустя месяц, перед самым смотром, председатель фабкома пригласил Яшкина.

— Подводишь! Филонишь! Ослабляешь вокальный актив!

Экспедитор промолчал.

— Да еще обманываешь и рабочее время транжиришь! На репетициях не бываешь!

— А вы смотрели журнал регистрации?

— К чему? И так ясно.

— Но все же…

— Ладно, раз упорствуешь — идем в клуб. Через четверть часа как раз начнется очередная репетиция певцов.

…В закутке, у самой сцены, хормейстер показал Стафееву журнал. Против фамилии экспедитора сплошь стояли «крестики».

— Извини, Яшкин. Дезинформировали меня, — искренне покаялся профсоюзный руководитель.

— Да нет же, — вздохнул богатырской грудью экспедитор. — Я действительно не бываю. Товарищ хормейстер разрешил…

— Даже просил, — горячо поддержал Олег Павлович.

— Данных у меня и в помине нет, — продолжал бывший член вокального актива. — Зачем же хор подводить и нервы товарищу дирижеру трепать?

— Ладно! — Стафеев поднялся, вошел в норму и, повернувшись к экспедитору, решительно возвестил: — С завтрашнего дня будешь посещать хореографический ансамбль!