Меня зовут Ульф Хвити. Ярл Ульф Хвити. Я из тех ярлов, которых называют «морскими».

Еще недавно я был настоящим ярлом. У меня был свой остров в заливе, который позже назовут Выборгским, и своя крепость там, где спустя века станет Выборский замок.

Не повезло.

Нелепая случайность из тех, которые меняют политические карты мира.

Погиб конунг всех норегов Хальфдан Черный. Глупая смерть. Тот, кто последовательно и беспощадно собирал земли будущей Норвегии, погиб из-за коровьей мочи. Великий конунг, о котором говорили, что он приносит удачу и плодородие землям одним лишь своим присутствием, провалился под лед, который ослабел из-за мочи скота, который в этом месте поили зимой.

Кто же знал, что на солнышке лед, пропитанный мочой тает быстрее?

Надо полагать, боги. Взревновали асы к удаче Черного и направили его именно к этому месту? Может быть. Или так совпало. Уже не важно. Для меня.

Спросите: какое отношение ко мне имел Хальфдан-конунг? Родственное. Мой побратим и шурин Свартхевди Медвежонок женат на его дочери.

Однако супруга Медвежонка не имеет отношения к тому, что я потерял свой остров.

А вот смерть Хальфдана Черного имеет. Ведь когда безвременно почивший конунг объединенной Норвегии перестал угрожать свейским землям и переманивать вассалов свейского конунга Эйрика Эймундсона, тот решил заняться мной вплотную. Эйрик-конунг и раньше обо мне не забывал: исправно присылал к моему острову своих ярлов с крепкими хирдами. И я этих ярлов так же исправно бил. Они были сильнее, но я — лучше.

И только когда сам конунг прибыл в будущий Выборгский залив, как говорят словене, в силах тяжких, нам все-таки пришлось менять место дислокации.

Но, как говорили в том времени, откуда я пришел: еще не вечер.

Я подозревал, что так будет и заранее позаботился о том, чтобы свеям стало неуютно в отжатом у меня ярлстве. И не только потому, что вместо отличной крепости я оставил им пепелище. Нет, главная главная пакость, которую мы организовали для сына Эймунда[1], исходит от тех, кого свеи безжалостно грабили.

Викинги — это страшно. Огромные, неуязвимые, свирепые. Что может сделать такому железному монстру кирьял в холщовой рубахе, лесовик, на чьих стрелах — костяные наконечники? Да ничего. Только ткнуться лбом в сапоги и отдать все, радуясь, что хоть жизнь оставили.

Так было до меня. И более не будет. Мы уничтожили веру в непобедимость викинга. Показали лесовикам, что закованная в железо громадина, только и умеющая что убивать, не более бессмертна чем, например, бурый мишка. Сделай в ляжках свейского великана пару дырок поглубже, и могучий викинг в железной броне истечет кровью так же, как тощий кирьяльский охотник в меховой шубе.

Кто-то подумает: не так уж важно такое знание. И окажется неправ. В средневековом мире такое знание — сакральное. Здесь четко делят людей на тех, кто повелевает и тех, кто повинуется. Так решили боги. Однако стоит вторым обагрить наконечники копий кровью первых — и извечный порядок рушится. Повелитель больше не повелитель. Боги больше не на его стороне.

Кирьяльские леса огромны и кирьялов там — сотни тысяч. Да, разные племена не особо ладят, но охотно объединятся ради того, чтобы истыкать стрелами карательный свейский отряд.

А я им пособлю, если будет возможность. Потому что кирьялам я друг. Вернее, Друг. И это не просто слово, это титул. Который не так просто заработать. Я сумел.

Да, мне пришлось уйти со своего острова, но это не значит, что я больше туда не вернусь. Ведь я не сбежал, разгромленный, а вынужденно отступил. Ушел вместе со своими кораблями, воинами, добытыми богатствами.

Да, я богат. У меня есть золото и серебро, есть земли на острове Селунд и это отличные земли. Но мое главное богатство — моя семья и мои хирдманы. Потому что именно наши мечи способны вершить главное таинство этого мира: превращать чужое в наше. И, что еще важнее, не позволять творить аналогичное волшебство другим обладателям мечей уже с нашей собственностью. Или собственностью тех, кто встанет под мою руку. Если пожелает. А желает ли этого народное собрание города Плескова, я скоро узнаю. Прямо сейчас.

Плесков 

— Не хотим нурмана князем! — орал ражий детинушка, воздев к небу кулаки.

Кулачищи изрядные. Однако не стоит забывать, что даже очень большой кулак весит меньше некрупного топорика.

Детина не забывал. Орал, ярился, но в драку пока не лез. Оппозиционировал глоткой. И не нам, а таким же плесковичам.

— Да ты посмотри на него, какой он нурман! — вопил другой вечевик. — На рожу его глянь! Где тут нурман!

Интересно, чем ему мое лицо не понравилось? Или, наоборот, понравилось?

Изменился Плесков.

Серьезно изменился с тех пор, как в бесконечно давние времена князь Рюрик, а тогда еще Хререк-ярл, возвращал его в лоно ладожского князя Гостомысла. Обзавелся Плесков и новыми стенами и княжеским теремом внутри. Терем, правда, так себе, да и не обжит толком, но мы этим займемся. Обживем. Если меня выберут. Если. Или когда?

— Ты не на рожу его гляди! — возразил усомнившемуся в моем нурманизме детина. — Одежа на нем чья? Скажешь, наша? А по мне так самая нурманская! А дружина его? Нурманы как есть!

Мы стоим на помосте. Я и еще пара десятков моих хольдов и родичей. Остальные хирдманы, за исключением охраняющих драккары, полуметром ниже, небольшой, но плотной толпой, готовой по команде превратиться в боевой строй. Там старший — Гагара. Он команду и отдаст, если потребуется.

Нам сверху видно все. И нас, соответственно, тоже всем видно. И плесковичу обвинившему нас в «нурманизме», тоже.

— Не то, чтобы я против вас, нурманов, но я-то варяг, — проворчал стоявший позади меня Вильд. — Обидно такие слова слышать. Ярл, можно я его убью?

Он может. Лук у моего шурина с собой, а с тридцати шагов Вильд белке в глаз попадет, не то что этому специалисту по вооружению.

— Нельзя, — негромко произнес я. — Нам с него дань получать, а мертвые не платят.

— И не потеют! — по-скандинавски рыкнул Стюрмир и гыгыкнул.

Запомнил мою шутку.

— Нурманы не нурманы, а ты глянь, сколько их да какие здоровые! — надсаживаясь, завопил кто-то из толпы. Обожрут они нас, братие! Как есть обожрут!

Этого обожрешь, пожалуй. Морда шире сковороды. Даже без учета бородищи.

— Зато латов приструнят! — заорал еще кто-то. — Латы мою лодку разбили, щучьи дети!

— И чужих с нашего озера погонят! Подавят гадов своими лодьями!

Простонародный диспут набирал силу. Кулаками размахивал теперь не только первый детина, но еще десятка полтора плесковских вечевиков и, похоже, боевой задор начал распространятся на всю тысячную толпу.

Маловата у них площадь. Для рынка нормально, а для народного, так сказать, волеизъявления тесновато. В будущем это надо как-то решать. Сокращать число представителей. Еще и двор мой будущий кусок места отъест. Расширю его. И стены эти несерьезные заменю. Если город падет, за такими не отсидеться. Да и городскими стенами заняться стоит. Я же не собираюсь на привязи здесь сидеть, а без меня и без качественных стен Плесков настоящий штурм не потянет.

Хотя место выбрано хорошо, на возвышенности у слияния рек. Годное место. В паре мест стену поднять, башни угловые поставить и нормально.

— Сейчас подерутся, — с предвкушением пробасил мой братец Медвежонок. — Ставлю эйлиль серебром, что того горластого не завалят.

— Принял, — мгновенно откликнулся Стег.

И сразу выиграл.

Потому что драка началась. И началась как раз с того, что сосед горластого детины долбанул Медвежонкова фаворита по макушке припрятанным в рукаве кистенем.

И сам тут же свалился от молодецкой оплеухи другого земляка.

— Понесла гнедая по ухабам, — прокомментировал развитие событий черниговец Ябирь.

— Насчет «понесла», не уверен! — возразил его старший родич и мой хольд Стег Измор. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть вопли избирателей. — Туда глянь. И туда.

На указанных местах расположились «уважаемые люди плесковские». Городская старш'ина. Сами себе бояре. По приглашению одних я сюда прибыл. Другие были категорически против. Третьи — колебались. Выборы, однако.

Я поймал взгляд нашего главного здешнего сторонника, плесковского воеводы и тысяцкого Става.

Тысяцкий — явное преувеличение. Здешнее воинство, рать городская, до тысячи никак не дотягивает. Если всех подряд исполчить, то да. Вечевиков-«избирателей» и побольше наберется. Да что толку? Как барана не седлай, конем он не станет.

А политический диспут тем временем набирал обороты. Зубы потом метелкой впору сметать. А ведь зубных протезов здесь нет. В Византии есть, у франков тоже, говорят, встречаются, а тут если зубки вышибли, то до конца жизни шепелявить будешь.

А что поделаешь. Волеизъявление народа, оно такое. Изъявляют его те, чьи зубы останутся на месте. Если я не решу иначе.

Но пока все ровно. Тысяцкий Став на массовую драку взирает благосклонно. Наши побеждают.

А мы просто ждем.

Любопытно: сколько моему хирду понадобиться времени, чтобы разогнать это вольное вече? Минут пятнадцать? Или в десять уложимся?

Но зачем вмешиваться в избирательный процесс, если все идет по плану?

Стоим. Ждем. Любуемся. Сейчас большинство выпинает с площади оппозицию, а затем меня официально пригласят вокняжиться и насаждать в Плескове-граде и окрестностях закон и порядок.

Шумит плесковское вече. Вон уже и вороны заинтересовались. Вдруг все по-взрослому и их ждет пир?

У скандинавов внимание воронов — это знак свыше. Одиновы птички. Здесь другие боги. Используют ли они воронов как наблюдателей? Понятия не имею.

Разбушевались, однако.

Плесковский избиратель напал на моего хирдмана Хавура Младшего. Не по своей воле. Другой избиратель оплеухой направил земляка в неправильном направлении.

Хавур Младший, хоть и Младший, а росточком примерно метр девяносто. Поймал напавшего за шевелюру и пихнул обратно в замес. Тем не менее руливший хирдманами Гуннар Гагара эпизод отметил и немедленно дал команду:

— Хирд! Стена!

Пять секунд — и стена щитов отделила наш помост от вошедших в раж «избирателей».

Забавно наблюдать, как реагируют вольные граждане, когда буча выталкивает их на наши щиты. Показательно и познавательно.

Только что плесковец весело лупил по мохнатым рожам сограждан и вдруг увидел над собой круглый край раскрашенного щита, полушарие шлема и солнечный луч, играющий на наконечнике копья.

Шок и трепет.

И метровый зазор между воинами и буйствующим вече.

Зримое воплощение идеи хаоса и порядка. Порядок — это мы. И порядок — наш. Оттого и велико почтение здешнего народа к военному сословию. Мы ведь не поля пашем и овечек не пасем. Мы — языческое воплощение евангельского разделения на овец и пастырей. И вот они, наши овечки. Бодают в правильном направлении. Молодцы. А если попадется в отаре не знающий правил баран, то быть ему шашлыком.

Но зазря мы никого не бьем. Мы с Медвежонком правильные лидеры. Избегаем ненужного насилия. Я — из гуманности, Свартхевди — из рачительности. Так и бойцов своих наставляем, а потому крови не будет. Разве что приложат древком совсем зарвавшегося. А просто заплутавшим — толчок щитом и довольно. Креветка возвращается в суп.

Бурление в котле набирает обороты и на суровую физиономию моего брата ложится тень. Медвежонок беспокоится. Это ж наши потенциальные данники друг друга буцкают. Если в процессе кого-то покалечат, это как раз и есть расточительство.

Я поглядел на Става. Воевода плесковский по-прежнему излучал позитив и я показал Межвежонку открытую ладонь. Если наш главный сторонник полагает, что все идет по плану, спокойно ждем результата.

И попутно перекрываем пути отступления для тех, кто решит отказаться от священного права избирателя и смыться из города. Городские ворота как раз за нашими спинами. И пока мы тут стоим, они так же недоступны для плесковичей, как облака в небе.

Сами ворота тоже стоит поменять. В том числе и конструкционно. Шлюз сделать или типа того. А то прямо с дороги таран подкатывай и бей в свое удовольствие.

Оглянувшись, я вижу эту дорогу и чуть подальше сероватый из-за пасмурной погоды изгиб реки Великой.

Тому, кто назвал эту реку Великой, стоило бы вырвать язык.

Это сказал две недели назад старина Стюрмир. И весь экипаж тридцатиметрового драккара «Любимчик ветра» с ним согласился. И экипаж «Клыка Фреки». И команда более легкого «Северного змея».

А уж какими словами крыли Великую те, кто волок мимо порогов пузатые кнорры. От малого Плесковского озера до Плескова по Великой — километров пятнадцать, но скушали они у нас полных два дня. И это — Великая. А ведь была еще река, по которой мы из моря к большому Плесковскому[2] озеру понимались.

Пороги. И волоки. Вот вам ответ на вопрос, почему Плесков никогда не станет конкурентом Новгорода и Полоцка на великих торговых путях. Нева, конечно, тоже не сахар. Вверх по течению не всякое судно может самостоятельно идти даже при попутном ветре. Но все же идти по воде, даже с помощью береговой веревочной тяги — это не посуху корабли волочь.

Возможно, и даже наверняка зимой путь в Плесков станет лучше. Но сейчас только начало осени. И начало моего нового пути. Пути князя, если говорить пафосно.

Однако возможны варианты.

— Не скажу, что все здесь тебя хотят, — сказал мне вчера воевода плесковского ополчения. — Не любят у нас нурманов. Я сам их не люблю. Но ты — другое дело. Ты ж не только нурман, но и варяг. За тебя и Трувор и Ольбард слово сказали. А, главное, я сам я знаю, каков ты, а уж прочих вразумлю, Волох мне в том послух.

Солнце не взошло. И не скоро взойдет: ночь. Но факелы горят: идет процесс.

Став ждал у крыльца.

— Здрав будь, княже.

— Поздоровеешь тут, — проворчал я, оглядывая двор, где мухами носилась разбуженная дворня. Вихорек, вижу, уже распоряжается.

А где Оспак? Ладно, потом.

— Ваших мне подбери из городской рати, кто с эстами дело имел, — сказал я Ставу. — Двоих, троих, больше не надо.

— Подберу. И сам с вами пойду.

— Зачем?

Нет, я в общем не против. Но если целый князь едет с ворами разбираться, то взять с собой еще и тысяцкого, не перебор ли?

— Если вои от эстов подойдут, разговор трудный выйдет, — сказал Став.

В целом логично. Для тысяцкого. Но те, кто убивает моих данников, это враги. А с врагами я переговоры тоже устраиваю, да. Но не в этом случае.

— Трудный, говоришь? Может и трудный, — согласился я. — Для них. Тут такое дело, воевода. Эсты убили ваших смердов. Может раньше это было пустяком. Но теперь смерды ваши не только ваши, но и мои. Мои, боярин. А за своих я спрашиваю полной мерой.

— По вашей варяжской Правде за убитого свободного от двух до пяти гривен вира положена, — сообщил Став. — Значит по пять за каждого?

Гривна — это примерно две марки. Два кило серебра. Серьезная сумма. Этот самый свободный смерд за всю жизнь столько не заработает.

Однако они ведь те только смердов убили на кучу марок. Они еще нам с Зарей выспаться не дали, а за такую подлость спрос удваивается.

Хотя если эти уроды дадут вирой двадцать кило серебра это будет отличным уроком для остальных потенциальных убийц. Так, стоп. Они же помимо возчиков еще четверых укокошили. А это уже не двадцать, а шестьдесят кило! Ладно, пятьдесят восемь. Пару гривен отдам родичам убитых как компенсацию, остальные — мне. Вирой. Никогда не думал, что быть князем так выгодно. Шучу. Кровью не торгуем. Но раз уж она уже пролилась, возмездие не замедлит.

— Будь по-твоему, — согласился я. — Поедешь с нами, тысяцкий. Объяснишь эстам, сколько они нам должны.

Став ушел.

Девка из дворовых принесла кувшинчик с медом и пирог в тряпице. Ранний завтрак. Заря, надо полагать, позаботилась. А сейчас забрала у девки пирог, откусила, зыркнула недовольно. Бросила:

— Вон пошла.

И передала пирог мне.

Я продегустировал. Не понял, что жене не понравилось. Нормальный рыбный пирог. Даже теплый.

А мед на травах оказался. Как выпил, сразу в голове прояснилось. Волшебство.

— Ярл!

Витмид.

— Оспак не пойдет, — порадовал меня хольд. — Вставать не хочет, дерется. Меня возьми.

— Возьму, — кивнул я. — А с Оспаком я сам сейчас поговорю. Не хочет он, зараза такая. А я хочу что ли? И ты, хольд, вот чем займись. Набери два десятка трезвых. Сумеешь?

— Трезвых не обещаю, ярл, — Витмид криво усмехнулся. — Но протрезвеют. По пути. С седла поблюют и протрезвеют.

Логично.

Могучий хирд Ульфа Хвити, блин. Приходи и бери, кто хочет. Не на пустом месте образовалась скандинавская традиция нападать на врага во время или сразу после праздника.

— Оспак где?

— В трапезной. Дрыхнет.

По голосу чувствовалось: Витмид полностью разделяет мое желание забить на все и вернуться в постель. Но служба есть служба. И если кто-то этого не понимает, то задача вождя — донести до непонятливого его ошибку.

Эсты пришли сушей. Конно, а значит по дороге. Обнаружили их уже на подходе, тем не менее предупредить нас заблаговременно дозор успел. Тулб Огонек сообразил забросать дорогу сушняком. Так, чтобы на лошадях нельзя было сразу проехать.

Расчистить завал было нетрудно, пара минут. Но и пары минут хватило, чтобы тихонько отойти, а уже потом пустить лошадей галопом.

Численность эстов варяжата оценили примерно в два десятка. На вид — вои. Насколько умелые, неизвестно.

— Но не лучше нас! — самонадеянно заявил Огонек. — Мы бы полдюжины положить успели, да ты не велел.

Последнее не факт, если воины действительно умелые. После первой же стрелы всполошились бы. Но парня я похвалил. С завалом ловко получилось.

Веснушчатые щеки дренга сравнялись цветом с его шевелюрой, а я подумал: пора его из дренгов в хускарлы переводить. Вернее, в гридни. Тем более опыт командования у него есть и соображает неплохо.

Посоветуюсь с сыном и, может, поставлю Огонька новичков гонять, когда мы их наберем.

— Бери шестерых хускарлов и пятерых стрелков, — сказал я подошедшему Витмиду. Потом повернулся к сыну: — Этих пятерых ты подберешь. Можно не самых умелых.

— Беглецов бить? — уточнил Вихорек.

— Именно.

— Тогда кого-нибудь на деревья посажу, — рассудительно произнес сын. — И лучше десяток взять. Вдруг разбегаться начнут.

Я обдумал и кивнул. Хорошая идея. Умеет мой сын мозгом пользоваться. А что десяток — это половина всех моих стрелков, не критично. В оставшейся половине Вихорек и еще Заря. А у этой парочки стрелковая мощь побольше, чем у пяти варяжат.

— Оспак, на тебе ворота! Когда наши выедут, закроешь. Но засов не закладывай. Не хочу, чтобы эсты их поломали.

— Что там ломать? — пожал метровой ширины плечами Парус. — Раза два по петлям рубануть.

Прав дан. Так себе ворота. Но это же не крепость, а мирное селение. Им ограда нужда, чтобы зверье не лезло да куры не разбегались.

Это называется крепость? Да ладно! Укрепление на острове в Выборгском заливе, которым я недавно владел, и вполне возможно вновь завладею, выглядит неприступным бастионом в сравнении с этим курятником.

Почему курятником? А как еще назвать острог, по двору которого разгуливают куры, а на перильцах вышки, с которой бдительному часовому следует наблюдать за дорогой, в качестве часового восседал петух, красиво подсвеченный заходящим солнцем.

Надо отдать должное птицу, дозорным он отработал на отлично: захлопал крыльями и закукарекал.

Никто из двуногих бесперых предупреждению не внял. Ворота, как были открытыми, так и остались. И даже когда мы оказались в прямой видимости, никто затворить их не потрудился.

Возможно, бойцов беспечного гарнизона ввел в заблуждение приметный плащ Тармо, который после чистки я накинул на плечи.

А может сказалось ожидаемое падение дисциплины в связи с отсутствием начальства.

Так или иначе, но въехали мы на эстский форпост, не вынув клинков из ножен и не выпустив ни одной стрелы.

Десять воинов, мне сказали.

Воинов? Да ладно!

Лично я увидел шестерых перепуганных парней, выбежавших во двор, не потрудившись даже доспехов надеть. Трое и щиты прихватить позабыли.

Баба, кормившая кур и удостоившая нас лишь мимолетного взгляда, выглядела солиднее.

— Оружие наземь! — рявкнул Оспак по-скандинавски.

Пятеро команду выполнили, шестой, похоже, завис. Подъехавший к нему Вифиль выпростал ногу из стремени, несильно пнул эста по кудрявой головушке, а затем отобрал у него копье и бросил его наземь, проворчав, что с такими ледащими врагами славы нам точно не стяжать.

— Этих связать, ворота запереть, — распорядился я. — Ночуем здесь. Виги, на твоих — ужин, Витмид, твоим обшарить здесь все. Ценное поделим, припасы, которые не съедим, заберем с собой.

В изымании явных и скрытых ценностей викинги — лучшие.

— Этих допросить? — уточнил Витмид, показав на эстов, которых уже вязали спешившиеся хирдманы.

— Позже. Нам тут, думаю, дня два сидеть, ждать. Сейчас в первую голову коней напоить и обиходить, — я кивнул на колодец в центре двора: — Потом людей накормить и обустроить, — Я глянул на птичницу и добавил: — Никого не убивать, баб не трогать, добро не портить. Это наше теперь! — Я повысил голос, чтобы до всех дошло. — Повтори!

Витмид повторил. Даже не поморщился. Привык к моим заморочкам.

О том, что надо позаботиться о безопасности, говорить не стал. Сами знают.

Знали. Вихорек, не дожидаясь моей команды, выставил дозоры, взяв под наблюдение оба конца дороги. Вышку наблюдателем обеспечил Витмид: отправил туда Дагбарта и установил порядок смены часовых.

Обедом занялась Заря, подключив к процессу местную дворню.

Я же, как и подобает настоящему князю, отправился искать лучшие здешние покои, чтобы там обосноваться.

Нашел. Не скажу, что покойный Тармо жил в особой роскоши, но спал на простынях. И запас последних имелся, что особенно приятно. Мы с Зарей — люди привычные. Можем и на соломе спать и на попонках. Но «можем» и «хотим» — не одно и то же.

Первая сложность возникла сразу же. Воды в колодце оказалось — чуть. Как пояснили местные — колодцем почти не пользовались. Рядом ручей. Там и воду взять и постираться. Даже поплавать можно: запруда имеется. Бобры постарались. Когда-то.

Коней к ручью и повели, заодно прихватив трех холопов с кожаными ведрами.

Пришла с докладом Заря. Она порадовала: запасы в здешних закромах имелись. Зерно в ларях (от мышей), масло, копчености всякие, мед (как же без него?), соль, брюква с репой. Плюс пара коровенок и несколько десятков кур, стабильно снабжавших гарнизон свежими яйцами. Для прочих телесных нужд — одиннадцать женщин возрастом от 16 до 25. Служи, боец, и ни в чем себе не отказывай. Жена припахала и организовала всех. Ворчала при этом: мол, не царское это дело целой княгине лично холопами рулить, но деться некуда. Бойцы на другом задействованы. Вихорек сумел выделить ей в помощь Хутина и на этом все.

— Зато у нас с тобой хоромы, не то что у остальных, — порадовал я супругу.

Та скорчила рожу. Хоромы! Скажешь тоже.

Тем не менее быту, а особенно быту руководства в этой, с позволения сказать, крепости, уделялось куда больше внимания, чем воинскому обустройству. Подсобные строения по площади занимали больше места, чем казарма, в которой мои четыре десятка разместились с трудом. Точнее, не разместились: десятерым пришлось ночевать в конюшне.

С оружейными запасами тоже было скудно. Два десятка вязанок стрел. Для целой крепости. Моим этот запас на десять минут боя. И в лучшем случае. А когда сын усадил свободных от дозора бойцов на сортировку, оказалось, что треть стрел годится только на истребление белок.

Помимо оружия, скота, холопов, пленных и припасов отыскалось и некоторое количество монет. Немного. Что-то около двух марок серебром. В основном в сундучке Тармо, который нашелся в одном их ларей «командирских апартаментов».

Я отдал монеты Витмиду, чтобы поделил на всех. Мелочь, а людям приятно.

— Ты трус! — заявил мне Вестеке, когда его, связанного, но практически неповрежденного, поставили передо мной.

Мои заржали.

— Почему так думаешь? — заинтересовался я.

— Ты отказался со мной биться!

— А зачем мне? — поинтересовался я.

— Как зачем? Я тебя вызвал!

Гогот еще пуще.

— Вон петух, — показал я на восседающую на забороле птицу. — Если он закукарекает в мою сторону, мне с ним тоже биться?

Молчит. Не хочет нового взрыва хохота. Молодой. Обидно ему. Еще не понял, куда попал. И к кому.

Но со мной ему повезло. Я неправильный норман. Норман-гуманист, ха-ха!

— Как думаешь, что было бы, если бы я согласился?

— Мы сразились бы, — Эст отвечал неуверенно, чувствовал подвох.

— Нет, — покачал я головой. — Не «мы сразились бы», а я тебя убил. Потому что я — ярл селундский и князь плесковичей, сражавшийся с данами, свеями, франками, англами, хазарами и многими другими. Я победил в десятках хольмгангов с лучшими воинами Севера. А ты?

Молчит.

— Ты для меня вроде того петуха, — сообщил я.

Покраснел. Даже губы задрожали. Но смолчал. Плюсик ему за это. И комментарий впридачу.

— Убью тебя — славы мне не прибавится, — пояснил я. — А вот с живого можно и выкуп получить. Ведь можно?

Вестеке кивнул. Вздохнул, как всхлипнул.

Я его понимаю. Меня вот тоже когда-то унизили. Его соплеменник, кстати. Отчасти. Князь Водимир. И умирал Водимирушка потом долго и крайне неприятно. Но не за тот случай, за другой.

— Вот теперь понимаешь, — сказал я ласково. — Я не настолько кровожаден, чтобы убить тебя и лишить своих воинов серебра. А сейчас мне от тебя кое-что нужно.

— Что?

Воспрял эст. Выпятил грудь. Торговаться, что ли, собрался?

— Ответы на мои вопросы.

— Я тебе ничего не скажу!

Мои опять заржали. Вестеке покраснел еще сильнее, хотя вроде уж некуда.

— Скажешь, — произнес я еще более ласково. — Конечно скажешь. Все говорят. Почти все, — поправился я, вспомнив Рагнара.

— И ты? — не стерпел плененный княжич.

Я покачал головой.

— Я — из тех, кто «почти». Но тебе, как я сказал, повезло. Я не мучаю людей ради удовольствия, а все, что ты можешь мне сказать, я уже знаю.

Тут я схитрил. Знаю я далеко не все. С остальными пленными пока еще не говорили толком. Так, порасспросили по-горячему. Но они ведь и соврать могли. А мне нужна достоверная информация. Из первых рук. Вот из этих, связанных.

— Пытать тебя сегодня не будут, сын Елдаты, — сказал я, нажав на слово «сегодня». — Больше того, ты сейчас сядешь за мой стол. Как равный. Ну почти. Угощать я тебя не стану: ты ведь не гость мой, а пленник, но зато потом тебе и всем остальным дадут поесть и попить. О раненых тоже позаботятся. Это ведь теперь мои холопы. Ты очень вовремя привел их, сын Елдеты. Я намечаю большое строительство в моем городе. Мне пригодится каждый раб.

— Они не будут на тебя работать! Они воины!

Молодой. Еще моложе покойного Тармо.

Но старше моего Виги-Вихорька. Лишнее доказательство того, что возраст — это не прожитые годы. Пара моих лет здесь — это десять в моей прежней жизни.

— Будут, — возразил я. — Мне даже не придется резать им жилы на ногах, как это делают у нас на родине, — я тронул пальцами пару рун, которые Бетти, вышивавшая эту рубаху, вплела в нарукавную вышивку и сообщавших умеющему их читать, что я — с Селунда.

Вестеке побледнел. Может, он умел читать руны, но скорее всего и без рун того знал, кто мы и откуда.

Плесковичи? Ха! С такой броней и с такими мечами. А уж о методах, которыми мотивируют повиноваться нурманы, ходили слухи, многократно превосходящие реальность. Которая тоже была впечатляющей.

— Поговорим о важном, — перевел я разговор. — О серебре. Ответь на простой вопрос: сколько твой отец заплатит за то, чтобы ты вернулся к нему одним куском?

— Одним… куском?

Голос дрогнул или мне показалось?

— Бывает, что нам лень ждать выкупа, — пояснил я. — И тогда мы отрезаем от пленника понемногу и отправляем родне. Это помогает родне собирать серебро быстрее. Но не тревожься, — успокоил я его, — сейчас я не тороплюсь. Готов ждать, пока не начнутся дожди. Так на что мне рассчитывать? Сто марок серебром, двести? А за триста я даже отдам трех твоих людей. По твоему выбору.

Сдулся княжич. Бледный, потный. Белесая челка прилипла ко лбу, глазки бегают.

Жалкое зрелище. А ведь недавно так хорохорился. Небось, представил сейчас, как отреагирует папа с почти неприличным именем, когда узнает, сколько марок перекочевало и перекочует из его казны в мою.

Нет, папа вполне может раскошелиться. Тридцать кило серебра — не такая уж большая сумма для конунга. Вот только конунг конунгу рознь. И не этот ответ мне нужен.

Потому что я не собираюсь брать с папаши эти триста марок.

Я собираюсь взять намного больше. Желательно все.

А для этого мне нужна информация. Правдивая и полученная добровольно.

И паренек мне эту информацию даст. И для этого я немного поделюсь с ним моими планами.

— Пожалуй, я не стану требовать у него выкуп,, — я аккуратно отрезал листик оленины, положил политую жиром лепешку, изучил результат и украсил бутерброд двумя первышками зеленого лука. — Пожалуй, я сам приду к твоему отцу, Вестеке, — Я открыл шкатулочку с перцем. — Мне говорили: у него неплохая крепость, а вот дружина дружина невелика, — Я откусил немного, на пробу. Пожалуй, еще немного перчика. Вот теперь отлично.

— Да, невелика. Сотня где-то осталась, верно? Посмотрим, насколько они хороши? Если такие же, как ты, то это будет легкое дело.

И принялся не спеша, с интересом наблюдая за тем, как меняется выражение лица княжича. Не быть парню дипломатом.

— Попробуй! — злобно процедил Вестеке. — Посмотрим, как вы все умрете!

Я немного схитрил. Как мне сообщили, в крепости папы Елдаты, то есть Елдеты — осталось никак не меньше двух сотен бойцов. И еще ополчение. Городишко эстский поменьше Плескова, но сотни полторы даст.

Нет, не дипломат мой пленник. Другой бы подтвердил, что да, сотня. Это же какая прекрасная возможность подставить мои четыре десятка под топор.

— Сотня? Тебе сказали? Давай, норман! Иди и сдохни! Все сдохните!

Аж слюна изо рта брызжет. Хорошо, что я сижу далеко.

Вот и говори с людьми по-доброму. А ведь мог и на балку подвесить.

Никакой благодарности. Зато теперь я точно знаю: предварительная информация верна. И с четырьмя десятками к папе Елдеты соваться не стоит.

— Уведите его, — велел я присматривавшим за Вестеке дренгам. — И скажите, что я велел его покормить. И всех остальных тоже. Овсяной кашей.

Смолчал княжич, только щекой дернул.

И что ему не нравится? Овес — здоровая полезная пища. Они же сами нам только что целых два воза подогнали.

— А хороша твоя мысль, — сказал Оспак Парус, пересаживаясь на место Вестеке.

— У меня все мысли хорошие, — заметил я. — Которую ты имеешь в виду?

— По частям.

Парус швырнул обглоданную баранью кость тершемуся рядом песику…

Которого тут же сшиб кобель покрупнее.

Но кость досталась третьей, мелкой сучке, спрятавшейся между ножищами Паруса. В общем все как у людей.

— Мы так делать не будем, — сказал я. — И не говори никому.

— Понял тебя, конунг, — Оспак подмигнул и потрепал сучку по загривку.

Та не обратила внимания: грызла.

Медвежонок пришел на следующее утро.

И первым делом высказал недовольство: почему это я его, бедного-одинокого, бросил, с собой не взял?

Возражение, что его было не поднять, братец отмел.

— Надо было постараться! — заявил он.

— Люди старались, — заметил я. — Ты не разбуживался.

Не особо-то они старались. Будить берсерка — это та еще лотерея.

Потому что проснуться может как раз берсерк.

Ворчал Медвежонок, впрочем, недолго. Нашел занятие поинтереснее: пошел изучать наши трофеи: пленных, добычу, содержимое эстского обоза.

— Есть у меня план, — согласился я. — Но сначала я хочу послушать вас. Вдруг у вас интереснее.

— Купцы? — тут же предложил Тьедар.

Хитрость старая, но рабочая.

Возы у нас есть, замаскировать пару десятков хускарлов под торговцев реально.

— Не выйдет, — покачал головой Стег Измор.

— Обоснуй, — предложил я.

— Откуда чужим купцам с этой стороны взяться?

Став быстро закивал.

Ну конечно. С этой стороны Плесков. Им в эту пору эстам предложить нечего. А незаметно перетащить телеги так, чтобы зайти с противоположной стороны нереально.

— Тогда под личинами? — предложил еще один вариант наш скальд.

Тоже старый фокус. Старый, однако действенный. Доспехи, снятые с пленных у нас в обозе. И плащи характерные. Облачить варяжат, которые поменьше. Даже на меня, невеликого, что-нибудь да отыщется. Плащ и шлем, например.

Однако не покатит. Как только подмену раскусят, а ее раскусят раньше, чем мы достигнем ворот, нас начнут бить. А подмоге от леса до города минут десять галопом скакать.

— Может, ночью? –произнес Витмид без энтузиазма.

Без, потому что ночью боги вполне могут спать и потому наши славные деяния пройдут мимо основной рейтинговой таблицы.

Но мысль интересная. Вряд ли нас до темноты обнаружат.

— А если посольство? — внес предложение Мелоун. — От конунга Плескова. Обсудить будущий договор. Я и со мной еще десятка три. А ночью мы откроем ворота.

Вот это уже выглядит как план. И не будь со мной моих скандинавов и варяжат, я бы его принял. Но мои хольды глянули на англичанина с изумлением: ты предлагаешь нарушить основополагающий закон: гости не злоумышляют против хозяина?

Но здравое зерно в этой идее есть. Не посольство, нет. Переговоры. Которые не зададутся. Но внимание отвлекут. А, может, и спровоцируют. Надо только, чтобы этот Элды из крепости ко мне вышел, не забоялся. И возможность такая есть, учитывая что настоящей численности моего войска он не знает. Ему беглецы что донесли? Пришел наглый норман с четырьмя десятками, надеясь запугать как минимум впятеро большее воинство. Стопудово купится. Выедет хотя бы для того, чтобы показать, кто на этой земле папа.

— Сам поеду, — решил я. — Верхами. С первым нашим отрядом. Представлюсь. Потребую виру за убитых смердов. Шестьдесят марок серебром.

— Не даст! — уверенно заявил Свартхевди и остальные закивали.

— Не даст, — согласился я. И тогда я его порадую тем, что сынишка его тоже у меня. А потому уже не шестьдесят марок, а сто шестьдесят.

— Тогда, может, и даст, — сказал Гагара. — За сына.

— Может. Но сначала поторгуется, — заметил я.

Теперь уже и мне согласно закивали.

— Но это не все, — я оглядел свой боевой штаб. — Потому что даже сто шестьдесят марок это мало.

— А по-моему, хорошая сумма, — сказал Мелоун. — Сто шестьдесят марок без драки.

— Это меньше, чем получить все и еще драку впридачу! — хищно произнес Медвежонок. — Говори, брат, что ты задумал.

— Да все обычно, — ответил я. — Кто-то из местных наверняка предупредил о нас, но только о тех, что со мной первыми шли. О вас не знают. Вот пусть думают, что нас мало. Даже, если я берсерк, все равно штурмовать этот гард четырьмя десятками не стану. А вот Елдеты вполне может на нас напасть, если решит, что его сынок с нами. Но произойдет это точно не сразу. Сначала он захочет меня изучить, прикинуть возможности. То есть какое-то время мы с эстом поболтаем, померяемся елдетами, постращаем друг друга. А тем временем ты, братишка, обойдешь здешние пашни по краю леса и заберешься в этот загон для баранов с другой стороны. Без лестниц справишься?

— Вполне, — кивнул Медвежонок.

Данные разведки он тоже слышал. Высота стен с дальней стороны крепости выше, чем с фронтальной. И от опушки к услугам атакующих имеется не вычищенная от подроста примерно тридцатиметровая полоса. А дальше крутой склон, заросший кустарником. И на самой стене ни башенок, ни наблюдателей. Беспечный тут народ живет. Непуганый.

— Ты только в боевой раж не входи, — предупредил я брата на всякий случай. — Тебе командовать.

— Это как пойдет, — уклонился от ответа Свартхевди.

Я перевел взгляд на Стега. Тот переглянулся со Стемидом и кивнул. Если что, они подстрахуют.

За тылом только дозорный на вышке присматривает. Но этот, скорее всего, будет на наши с Елдеты переговоры глазеть. Но если Медвежонок не удержится и заревет раньше времени, такое никто не пропустит. Однако как ему ни хочется покайфовать-побезумствовать, мозг у него определенно есть и мой план он не сольет. А когда они уже в крепости будут, тогда пусть потешится. Хуже не будет.

Во общем, справятся бойцы. Я в них верю.

Я его не убил, Елдеты. Зачем убивать того, кто станет символом твоей победы.

Не знаю, надолго ли? Может у эстов не принято в князьях калеку держать. Руку эсту пришлось отнять. Слеза — супермеч, потому ее удар оказался сильнее, чем я думал. Сухожилия, артерии, сустав, все пополам. Елдеты не истек кровью только потому, что ухитрился шнуром от плаща перетянуть руку. Оказывается и от понтов польза бывает.

Не помер Елдеты, но руку ему отец Бернар ампутировал.

Еще одна причина: я тут человек новый, а Елдеты — коренной. Следовательно у него со всей здешней чудью, да и не только с чудью, родственные связи, дружественные союзы и прочее аналогичное. И если мой единственный здешний родич Трувор заключал с ним договора, а не пришиб, то значит он видел в этом смысл. Которого я пока не вижу. Но… Поглядим.

Так что не добил я Елдеты. А вот его «гвардии» повезло меньше. Побили почти всех. Главным образом стрелами. Причем сама схватка длилась минуту, не больше. И даже я, если не считать самого Елдеты достал только одного, причем стрелу ему в бок успели загнать раньше.

Нельзя сказать, что меня эта коллекция мертвых ветеранов, уложенных рядком на погребальном костре, меня радовала.

Всегда грустно наблюдать такое бессмысленное уничтожение ресурса. Лет двадцать учили человека воевать. Разным оружием сражаться, в разных условиях, в любом составе. Выучили, обкатали в сотнях схваток и получили воина-профи. Идеальную машину смерти. А тут раз, одна-единственная стрела, палочка с кусочком острого железа — и двадцать лет труда насмарку. И так тридцать раз.

В общем нет больше у эстского князя гвардии.

А вот эстская пехота, красиво позировавшая в воротах, по большей части уцелела. Потому что разбежалась. Погибло, причем геройски, одиннадцать человек. Те, кто остались в строю и отважно встретили набежавшего на них Медвежонка.

Шансы остановить берсерка у пехоты были. Но ровно до тех пор, пока не сломался строй. А сломался он как только более слабые духом увидели Свартхевди, огромными прыжками несущегося на них. А за Свартхевди, прилично отставая, мчался целый поток яростно ревущих хускарлов. А тут еще стрелки со стены наземь посыпались.

В итоге одиннадцать самых смелых (или самых тормозных?) сошлись в неравном бою с моим братцем соло. Поддержать его никто из наших не решился. И правильно. В боевой фазе берсерки рубят всех, кто подвернется. Эти одиннадцать — подвернулись. И были порублены.

Теперь братец лежал в «тронном зале» Елдеты, просторной комнате со стенами, украшенными отменной резьбой, шкурами и головами зверей, а также оружием и всем тем, чем мы, вожди, украшаем стены, чтобы впечатлить гостей.

Шкуры и прочие охотничьи трофеи я не тронул. А вот оружие изъял. То, что поприличнее. И иное добро я у эстов экспроприировал. Смолу, кожу, качественно высушенную древесину, прочие дары леса. Дары человеков тоже прибрали: зерно, льняную ткань местного производства, значительную часть скота. Почти сотню возов в итоге нагрузили. Само собой и скот и возы, и возничие с пастухами, и собственно тягловая сила тоже перешли в мое пользование.

Все это время обезболенный средневековыми методами Елдеты лежал в пяти метрах от Свартхевди и в очень похожем состоянии.

Когда они оба очнулись, основные ценности эстской крепости были реквизированы, учтены, частично поделены, а частично упакованы для транспортировки. Я же тем временем активно общался со здешней аристократией. В гвардию князя они не входили и судя по тому, что я наблюдал, до этого дня князь держал их в строгости. Теперь, когда побитый князь пребывал в отключке, эта троица его бедных родственников воспряла и приступила к переговорам лично. И на то у них были основания: три спутника княжича оказались их сыновьями. Денег на выкуп у них не было. Как сказано выше, князь держал их в строгости и в первую очередь — финансовой. Но у них был товар, который я полагал куда более ценным, чем серебро: мастера. Я мог бы забрать их и так, но мне нужна была их лояльность. Обычно челядь стараются увезти подальше от родных мест: чтоб не сбежали. Но мне они нужны здесь, в Плескове. А если все оформить по правилам, бежать им станет некуда. Да и семьи их, вернее, рода окажутся в заложниках ситуации.

В общем, к тому моменту, когда Елдеты очнулся и осознал уровень задницы, в которой оказался, я уже заключил с его здешней родней, так сказать, «договор о намерениях». И ему осталось лишь утвердить его личной печатью. Проблем с этим не возникло. Елдеты тоже был любящим папой и готов был поменять наследника на местных умельцев. Оговорить детали я делегировал Медвежонку. У него подобное получалось лучше, поскольку раздражать берсерка никому не хотелось.

В итоге обмен был произведен из расчета один к пяти. А впридачу к двум десяткам мастеровых я заполучил строгий приказ Елдеты своим бывшим, потому что теперь уже моим подданным повиноваться мне, как воплощению эстских богов. Он даже делегировал одного из своих родичей для того, чтобы донести этот приказ до ушей моих будущих работников.

Расстались мы почти дружески. Елдеты отлично понимал: я мог бы его и добить. Или ограбить до донышка. Но я не стал лютовать и скрести по сусекам. Тоже не без расчета. На место помноженного на ноль Елдеты мог придти кто-то еще. Кто-то, кому пришлось бы по-новой объяснять, что шишки в лесу — мои.

Кстати о шишках: на рыбные промыслы большого озера Елдеты более не претендовал. И союзников, с которыми организовал форпост на его берегу, поклялся не поддерживать. Поскольку поддерживать их ему теперь было нечем, то эта клятва далась ему намного легче, чем фиксация новых границ с «плесковской областью». Но мы и тут пришли к консенсусу. И закрепили наш новый ряд трехдневной пьянкой. За счет принимающей стороны, естественно.

И уже перед самым расставанием Елдеты выхлопотал себе небольшой бонус: взбучку для его западного соседа. Сосед тоже был эстом и даже двоюродным братом Елдеты по матушке. А также кандидатом на пост здешнего князя. Кандидатом без шансов, потому что у Елдеты тогда был авторитет и свирепая банда ветеранов. Теперь — нет.

Мы договорились. С Елдеты — подробная информация о противнике, с меня — силовая часть. Реализацию проекта мы отложили до наступления холодов. В знак доброй воли я согласился вернуть эстскому князю некоторое количество пленников по его выбору. Вернее, обменять на очередной пакет мастеровых. Кандидатов на освобождение Елдеты выбирал лично и выбирал, само собой, самых крутых. Что меня полностью устраивало.

Стройка началась с разрушения. Разобрали стены княжьего двора. Бревна пустили на хозяйственные постройки: новую казарму, расширение конюшни и тому подобное. Общее руководство я поручил Гуннару, организацию пищевого довольствия — Заре, которая получила в распоряжение десяток брата: гонять дворню. На берегу Великой, повыше, там, где в разлив не доставала вода, мои хирдманы (лично, кому такое доверишь?) собирали корабельные сараи. Запас годной древесины в городе Плескове стремительно уменьшался. Еще более интенсивная деятельность кипела вокруг кораблей, на которых Свартхевди собирался отбыть на Селунд. Как по мне, они и без того были в отличном состоянии и в Селунде им стопроцентно пройдут предзимнюю подготовку. Но возиться с кораблями — это была скандинавская любовь номер шесть. Пятым были женщины, четвертым — страсть к перемене мест, третьим подраться, а первое и второе делили между собой пиры и соревнования. Последние два увлечения прекрасно сочетались. Техобслуживания на суше избежал только Любимчик Ветра, потому что ему после визита к незаконной чудинской фактории, местоположение которой нам сдали эсты, предстояло какое-то время патрулировать оба озера. Таков был договор с плесковскими.

А до отплытия я планировал заняться плесковским гарнизоном, то бишь, городской ратью. Ее нынешний уровень меня категорически не устраивал и у меня было полгода или чуть больше, чтобы довести его до приемлемого.

Решить этот вопрос можно было через Става, но я предпочел привлечь городской совет. Не весь, а его верхушку, самоназванных плесковских бояр.

Любое обучение — это расходы. И я намеревался переложить этот груз на город. После того, как мы наваляли Елдеты, мой авторитет достаточно подрос, чтобы вынудить толстосумов раскошелиться.

И они раскошелились. Все шестеро, хотя двое и смотрели на меня так, будто я их дочерей к сексу склонил. Хотя нет, дочерей бы они мне простили значительно легче.

Одним из таких был боярин Говен, о котором Став говорил как об имеющем родственные, а главное, торговые контакты с эстами. Сразу по возвращении я велел Вихорьку подыскать пяток местных пацанов и наладить за боярином круглосуточное наблюдение. Легенда: Вихорек намерен подкатить к дочке боярина, а тот, в свою очередь, планирует нанять парней покрепче и не из плесковских, чтобы Вихорька проучить. Глупость, конечно. Но для пацанчиков сошло. Особенно с учетом материальной заинтересованности.

Круглосуточная слежка контактов Говена с иногородними не обнаружила и сам он из города не выезжал.

Ну, значит с радикальными мерами придется подождать. Косился на меня боярин очень недружелюбно, но для того, чтобы кинуть его в поруб, одних только взглядов маловато.

Я полагал, что шарю в процессе. Как-никак первым, кого я встретил, был именно кузнец. И я думал, что примерно представляю, как здесь работают. Закинуть в яму болотную руду с древесным углем и разными добавками, дождаться, когда руда превратится в крицу чрезвычайно грязного металла, а потом лупить по этому металлу день и ночь до тех пор, пока количество дряни внутри снизится до допустимого для изделия. Например, гвоздя или топора. Чтобы выйти на уровень полосы, мало-мальски пригодной для изготовления меча, колотить по слитку приходилось долго. Очень долго. Месяцы. Но все равно этот клинок надежностью не отличался. Кузнец, который брал за основу, например, свейское сырье, добивался результата на порядок быстрее и результат этот тоже был качественно лучше. Так что мечи из болотного сырья в той же Ладоге ковали исключительно для демонстрации мастерства, предпочитая топоры, наконечники копий и тесаки. Кому нужен клинок, который меч вроде моего Вдоводела попросту перерубит. Если тот не сломается сам. Или не погнется. Вооружать таким дружинников — да ну нафиг.

Я ошибался. Металлургия в моем городе была вполне современная. В смысле, подстать веку. Оба моих спутника это подтвердили. Но главным доказательством была как раз готовая продукция. Оказалось, ковали здесь оружие интересное и весьма неплохое. Учитывая качество местной руды, речной да болотной, так вообще превосходное. И даже мечи вполне отвечали стандартам гвардейцев какого-нибудь нортумбрийского барона. Местные кузнецы, целых шестеро мастеров плюс несколько подмастерьев при каждом, ухитрялись выделывать из здешней речной-болотной руды мечи, дюжину которых я вот просто сразу купил для будущих моих отроков. И не поскупился, потому что процесс и впрямь был трудоемким. Чтобы добиться более-менее чистого металла, молотобойцам приходилось изрядно попотеть. И даже после этого здешнее железо было далеко от совершенства. И решили эту проблему здешние кузнецы приметно так же, как франкские. Наваривали на железные клинки полоски очень твердой и при этом очень хрупкой стали. Этакий сварной булат для бедных. И пусть до франкских лучших здешним было как пешком от Пскова до Парижа, но это были именно мечи, а не тесаки типа франциски. Да, по трудоемкости такой меч был раз в десять затратнее, чем работа моих кузнецов на Селунде, ну так и руда здесь — не чета свейской. И, что самое важное: она добывалась здесь и завозить ее извне не требовалось.

Лучшие здешние мечи ковал папаша Куяна, ратника, которого нагнул Вихорек. Я приобрел у него восемь клинков и еще один получил в подарок. Еще два купил у у его коллег. Приобрел по ценам Новгорода, что было на треть выше, чем здесь в Плескове давали новгородские купцы. Двенадцатый меч я получил от всей кузнечной общины — в счет дани. О будущих поставках мы тоже договорились. Теперь четверо мастеров будут работать исключительно на меня. Плесковская экономика от этого не пострадает. Эти четверо раньше работали исключительно на экспорт. Я бы и десятерых зарядил. У нас в загашниках полно оружия, требующего ремонта. А еще расходники, вроде наконечников стрел, и всякое вспомогательное вроде конской упряжи и корабельных гвоздей.

В общем, расстались мы с мастерами весьма радушно. А я решил кузнецами не ограничиваться, а обследовать еще пару тройку местных «промышленников»: кожевников, гончаров… Но тут, к сожалению, работать напрямую не вышло. Если кузнецы были народом самостоятельным, то, например, кожевники,,чье производство из-за крайней вонючести тоже располагалось наособицу, о самостоятельности могли только мечтать, поскольку работали «в кредит» и были в вечном долгу у одного из плесковских старейшин: боярина Жировита. О чем мне с грустью поведал старший над кожевенным цехом с по имени Комяка. И намекнул, что готов с осени, когда текущий договор закончится, уйти «под меня» на тех же условиях. Я обещал подумать. Мне надо было посоветоваться со Ставом. Если этот Жировит — за нас, то пусть жиреет. А если против, то обеспечу ему диетическое финансовое питание.

Отпустив Стега работать по специальности, я вместе с Мелоуном поехал к пристани. Ожидаемо обнаружил здесь брата.

— Пять дней, — озвучил мне Медвежонок время готовности к походу. — Завидуешь, конунг?

Я только хмыкнул.

— Ты там присмотрись, брат, как нынче на Селунде живут, — попросил я. — Беспокоюсь я за нашу родню.

— Пустое, — отмахнулся Медвежонок. — Матушка с Аслауг дружит, да и родня у нас сильная.

— И все же! Сам знаешь, как бывало.

— Добро. — И, подмигнув, — А был бы ты ярлом Иваровым у англов, в твою сторону на Селунде и глянуть боялись бы.

Нет уж, спасибо! Лучше я своих сюда заберу.

Пять дней значит. И еще пара дней на пир по поводу будущего похода (как же без этого?), а потом еще день на восстановление боеспособности.

Я озвучил эту мысль брату, и он одарил меня белозубой улыбкой, а потом спросил:

— Проводишь меня по озерам?

Я кивнул.

— Провожу. И заодно поглядим, что за крепость соседи на нашей земле построили.

Улыбка Сартхевди стала еще шире. Кому что, а берсерку — хорошая драка. Ради нее можно хоть неделю корабли по волокам тащить.

— Может, пойдем клинками позвеним? — внезапно предложил я.

— А давай! — охотно согласился братец. — Пойду только Оспаку скажу, что он — за старшего.

Хорошо быть вольным князем. Делай, что хочешь. И никаких Рагнарсонов на тысячу верст окрест.

Конец октября. Не люблю осень. Особенно такую. Сырость, грязь непролазная.

Единственное развлечение — патрулировать большие озера.

И контролировать стройку.

А стройка идет вовсю. Утепляются конюшни, обживается новая казарма, хлипкий забор вокруг моего подворья заменен на двойной частокол с заборолом. Четыре башенки по углам еще собираются, но до снега их точно закончат. Отдельно — наблюдательная вышка в четыре с лишним сажени высотой. С нее будет просматриваться изрядные куски обеих рек и большая часть окрестностей. Посадить на нее пару хороших стрелков — и у осаждающих возникнут большие проблемы. Можно даже за пределы города работать.

Городская стена тоже реконструируется. Ту сторону «треугольника», что смотрит на сушу отодвинули метров на пятьдесят, почти на полгектара увеличив площадь городской застройки. И половина этой площади — моя, вернее, наши, дружинные, потому что это наши холопы работают на строительстве. Тоже будет двойной частокол с засыпкой внутри. Снаружи — «противопожарная» обмазка и колья из бревен от метра толщиной, подогнанные так плотно, что нож не просунуть. Башни тоже будут, но попозже, весной поставим. Часть наших работников готовит материалы: принимает и ошкуривает бревнышки, укладывает под навесами отлежаться. Условия не идеальные, но, чай, не корабельные доски, сойдет.

Вовсю идет зимних припасов. В Плесков везут оброк и часть его уходит в наши амбары и кладовые. Этот процесс контролирует Заря. Она уже обзавелась заметным животиком, но скачет белкой, распоряжается. Тотальный контроль. Княгиня.

Отдельная тема — корабли. Сараи для них уже поставлены. Два. Для Любимчика и Бегунка.

Подготовкой флота к зиме занимаются Витмид и Гагара. Эти остались. На Селунде у них родни нет, а здесь — имеется. Жена Гагары снова беременна.

У Витмида жены нет, зато есть две наложницы. Может себе позволить.

Сейчас между ними спор: надо ли менять киль у трофейной снекки? Мнения разделились. Витмид — против, Гагара — за. У каждого своя группа поддержки. Меня не привлекают. Я не эксперт. Льотольв Кнобсон Кто-то Умрет, не примкнувший ни к одному лагерю, выразился по этому поводу просто: развлекаются хольды.

Собственно, так и было. Тем двум огромным дубовым стволам, которые недавно поставили на сушку, доходить еще минимум полгода. А лучше полтора. А готовых нужного размера нет. Запасы древесины, отнятые у Едлеты годились для шпангоутов, части обшивки, палубного настила. Даже на мачту несколько сосновых стволов имелось. А с дубом — пролет. Хороший корабль по здешним понятиям это однодеревка. То есть киль должен быть цельным. И лучше всего дубовым. Eikikjǫlr[7].

Выбор понятен: отменная прочность, устойчивость к нагрузкам и гниению, способность к длительному пребыванию во воде без потери качества. У каждой части морского дракона своя древесина. Киль, штевни, пояса обшивки и прочие силовые элементы — дуб, палуба, менее нагруженные части обшивки, а главное, мачта — это сосна. Весла — ясень, всякие изукрашенные резьбой накладки — липа.

Качественные кили получаются из качественных дубов. Высоких, но не очень старых. То есть не тех, что растут на открытых местах. Здесь таких немного, но они есть. Нашли, срубили, доставили водой. Причем сплачивали с другими деревьями, полегче. Дуб тяжел, может и на дно уйти, если воды наберет. Прямые или почти прямые стволы — на кили. Изогнутые — на штевни: естественный изгиб древесины нагрузку держит лучше, в нет внутренних напряжений. Здешние корабелы в принципе стараются все делать «вдоль волокон», что лыжи, что корабли. Потому даже доски обшивки, которые местами не толще пары сантиметров держат нагрузку в разы лучше, чем та самая доска-дюймовка, которую при должном навыке ломает кулаком подросток. Океанские волны бьют куда мощнее, а борт корабля держит, разве что чуть прогибается[8]. Думаю, фишка в том, что мои бойцы-корабелы чувствуют дерево как воин-степняк — коня. Или я — оружие.

Кстати, об оружии. По моему распоряжению мастер по дереву, эст из тех, кого обменяли на сынков элиты, вырезал из ясеня и отполировал четыре безупречных шеста и теперь в качестве тренировки Вихорек и Вильд осваивают подправленную Бури таолу «Танец пятого небесного стража фейцуй, растворяющего малые врата». Так она, кажется, именуюется?

У Вихорька получается почти хорошо, у Вильда — посредственно. Даже у Зари, которая, как я и догадывался (четвертый шест — ей) получалось лучше. Тоже понятно. Сына я учил сам, Зарю в целом тоже, а вот Труворыч получил «классическое» варяжское образование, куда входили и обоеручный бой и работа в строю, но никак не «смешение стилей», которое практиковал я.

Я осознавал сложности задачи: соединить несоединимое. Сплавить вместе фехтовальный опыт, варяжский бой, мистическое таолу, чтобы в итоге получить собственную Школу. Систему, которой можно учить. Избранных, разумеется, не всех. Мне рассказывали: был в Китае такой великий полководец, Юэ Фей, кажется. Герой храбро и успешно защищал Государство от врагов, пока Государство не «наградило» его смертным приговором. Но если откинуть политику, то этот китайский герой, сам владевший ушу и всем прочим, собственных солдат обучил лишь нескольким простым связкам. И громил тогдашних «северных варваров» в хвосты и гривы их лошадок. И это была верная практика. Победная поступь римских легионов тому доказательство. Однако здесь очень важно разить врага не только в строю, но и в единоборстве. Я сам это неоднократно доказывал. Судебные поединки, схватки вождей, подлые убийцы, которые норовят тебя прикончить, не дожидаясь, пока ты соберешь и выстроишь хирд. В общем, я поставил себе задачу предельно амбициозную: создать то, что даст моим потомкам уникальное преимущество.

И начал я с простого: свел в учебном поединке Вихорька и Вильда.

Собственно, состязались они и без меня едва ли не ежедневно. И что характерно: Вихорек Труворыча делал с приличным перевесом. Не десять из десяти, но девять точно.

И не за счет чистой физухи, тут Вильд был, пожалуй, посильнее.

И не счет техники — она у них настолько разная, что оба друг для друга чертовски неудобны.

Опыт и интеллект, вот что давало моему сыну небольшое, но решающее преимущество. В первую очередь интеллект. Причем под интеллектом я понимаю не только ум и скорость принятия решений. Тут — шире.

Бывший пастушок прошел жизненную школу, которая учила адаптироваться, чтобы выжить. Это сказывалось на всем, в том числе и на манере боя. Но главное, пожалуй, Вихорек легче осваивал изменения, связанные с ростом. Можно сказать он как боец рос вместе со своим организмом.

Вильда же сразу обучали с учетом будущего. Того, где он станет здоровенным, но шустрым дядькой с двумя качественными железяками. Вильд так и сражался: давил скоростью, силой, родовой техникой, впитанной с пятилетнего возраста. В принципе логичный подход. Через год, два, три весь Вильд, а не только конечности, дорастет до нужного роста, его мышцы наберут стабильный объем, мозг привыкнет к новым габаритам и машина смерти заработает штатно. Когда-нибудь, но не сейчас. За это лето Вильд вымахал сантиметров на десять. Плечи расширились, руки удлинились. Да, все это время парень тренировался. И сражался тоже, причем довольно успешно. Но в состязании с равным ему остро не хватало привычки к новым параметрам.

А Вихорьку — хватало. Он тоже рос, но я вложил в него правильное понимание себя. Тело как инструмент. Как меч. Всегда. Независимо от габаритов. У каждого из нас есть любимое, наилучшее для нас оружие. Но сражаться я могу любым. Меч потяжелее, копье подлиннее. Я адаптируюсь меньше, чем за минуту и начинаю чувствовать его продолжением тела.

И с самим телом так же. Пик формы — это отлично. Но воин может биться и усталым, и раненым, на песке, на камнях, в воде. Вихорек был не быстрее и не сильнее Вильда. Но он был гибче. И не только на физическом уровне. Он утекал, обтекал, обволакивал Труворыча. Он опережал и тут же подхватывал и начинал вести, управлять боем. Он — чувствовал пространство и противника.

Должен признать, что в этом была не только моя заслуга. Бури вложил в моего сына ничуть не меньше. Но это было хорошо. Потому что я тоже чувствовал, что именно Это, вложенное Бури, может стать ключом к единству, которое я искал.

Скорее всего Вихорек уже являлся таким ключем. Но я пока не понимал, как этим ключом пользоваться. Я должен был увидеть, как это работает. Может быть, мне стоило посмотреть, как Вихорек стреляет. Посмотреть, как он стреляет в темноте, на звук. Мне рассказывали, как он несколько лет назад положил чуть ли несколько десятков врагов в абсолютной темноте. Он уже умел выходить за пределы возможного.

Я тоже умел. И Трувор. И Медвежонок. И Бури, который Карак, сын Аши из рода Бури Аты, то есть Отца-Волка.

Но если наблюдая за поединками сына и Вильда, я уже понимал: не то. Вихорьку не требовалось шагнуть за грань, чтобы победить. А Вильд пока этого не умел.

Поначалу я рассчитывал, что мой Волк подключится к процессу. Но он лишь исправно появлялся каждый раз, когда я сам входил в нужное состояние. Но когда одновременно со мной сходились в учебном поединке Вихорек и Вильд, Волк даже на них не глядел. Они не взаимодействуют со мной. Значит, пофиг.

А когда я предложил им атаковать меня после того, как я войду, Волк появился, зевнул и ушел.

И мир погас.

Но я не отчаивался. Я искал.

Княжий двор строился. Бывшие пленные, нанятые плесковичи, мои хирдманы, которых освободили от тренировок, все были здесь и все вкалывали.

День стоял солнечный, но не жаркий. Градусов семь-восемь по моим ощущениям. Зима близко. Ночью подмораживает, утром всё в инее.

Утром было тихо. Сейчас здесь идет великая битва. Когда несколько сотен человек одновременно рубят, колотят, строгают и таскают тяжести, грохот стоит, как на поле боя. И ор не меньший. Кто-то командует, кто-то просто ухает для синхронности действий или поднятия духа. Еще псы, запертые в псарне, надрываются. Они от этакого бедлама, считай, на грани нервного срыва.

Я смотрел, как собирают угловые башенки. Конструкция лично моя. Где-то — из памяти, где-то додумал по месту, но получалось изрядно.

Башенки стояли на дубовых балках. Настеленные внутри полы на метр выше зубьев частокола, а сами башенки почти настолько же выходили за границу стены. Я прикинул: этого смещения достаточно, чтобы стрелять по тем, кто полезет на стены или примется бить ворота. Башенки деревянные, но устроены на манер каменных крепостных. Сплошные щиты из досок вроде тех, что шли на обшивку кораблей, только потолще. И такие же, но потоньше, пошли на кровлю. Ядро катапульты не удержат, но откуда у здешних катапульты?

Катапульта только у меня. Как оказалось, Ябирь больше года был ромейским артиллеристом и недурно разбирался в вопросе. Орудие вышло примерно в четверть «натуральной величины» и вес снарядов был тоже невелик: около килограмма.

Но это так, баловство. К сожалению, на таких стенах невозможно установить боевые машины.

А вот как следует оборудовать позиции для фланкирующего обстрела — реально. В качестве дополнительной защиты лучников я использовал вариант прорезанных под углом сужающихся бойниц, какие не раз видел в серьезных крепостях еще в той, прошлой жизни. Обычная вещь, скажем, на лестнице донжона. Снизу бойницу не видно, а тем, кто наверху, не до лучников. Идеальный вариант стрельбы в спину нападающих.

Вот и у меня будет так же. Видеть прорезь будут только те, кто стоит у самой стены или у ворот. А у стены при штурме стрелков нет.

Остальные бойницы в щитах такие же. Узкие, вертикальные, с небольшим углом, вдобавок с сужением снаружи внутрь. Чтобы через такую поразить стрелка, надо быть мастером, а такие есть только у меня. Во всяком случае я на это надеюсь.

Башенки вырастали на глазах. Работали мастера споро. Лучшее дерево, гвозди без ограничения. В таких делах экономия — это жизни людей. А терять своих у меня желания нет. Да и невыгодно это. Хорошего стрелка надо не один год учить, да и не из каждого получится. Терять такого из-за пары килограммов гвоздей или некачественной работы — глупо. Это на мебели можно бы сэкономить, а на обороне — никогда.

Хотя с мебелью тоже все обстояло нормально. Последнюю партию правильно выдержанного дерева мне доставили как раз перед тем, как дороги окончательно развезло.

Расплатился я щедро — по новгородским ценам. Но не серебром, а из своей доли сушеного снетка. Что особенно приятно: часть древесины была явно корабельная. Двойная радость: моим пригодится, а чужим — минус полкораблика. Или два ремонта.

Что привезли дерево чужие, я знал наверняка. Купчишки эти так и норовили на княжий двор проникнуть.

И им дали такую возможность. Любуйтесь, господа шпионы, на здоровье. Наше здоровье. Потому что главные усовершенствования и замены тогда еще не провели. Да, стены уже стояли, но заборола не оформлены, башен нет, ворота старые. Такие хороший таран с десятка ударов вынесет. Да что таран, их и топорами разбить можно, если постараться. Не особо заботились плесковичи о защите княжьего двора. И их тоже можно понять. Они мою дружину на своих стенах видеть желают. Поэтому и ворота такие хлипкие, и княжий двор укреплен был так, что иной постоялый двор крепче стоит.

Створы новых ворот лежали сейчас на земле, вернее, на лагах. Толстые дубовые доски, сшитые скобами изнутри, снаружи усиливались железными полосами, которые ставились на гвозди с широкими выпуклыми шляпками. Такое топорами не разрубишь. Да и тараном — не факт. Уверен: осаждающим будет очень некомфортно ломать мои ворота, когда им на головы выплеснется котел с кипятком. Или со смолой, которой у нас, морских драконоводителей, всегда в избытке. А приспособления для такого душа, позволяющие поливать тепленьким или уронить что-то тяжелое, не слишком высовываясь, тоже установят. Защита моего дома должна быть и будет на порядок крепче, чем стены Плескова. Нет, о городе я тоже позаботился: стены расширили и укрепили. Но когда, а вернее, если враг вышибет городские ворота, то наверняка первым делом рванет к княжьему двору. А почему бы и не рвануть, если улица прямая и широкая, а площадь перед моей резиденцией — и того просторней.

Планировку городскую ведь делали не для осады, а для торговли. Чтобы от ворот гостям — сразу на рынок.

Ну и на здоровье. Я ничего изменять не стал. Главную улицу даже продлили на полсотни метров. Если город падет и враги хлынут внутрь, это еще не значит, что падет моя резиденция. Хрена с два она вообще падет при таких оборонительных сооружениях.

У меня все продумано. Причем с учетом того, что большей части дружины в момент штурма в Плескове не будет. Я ведь не собираюсь круглогодично сидеть в этом городишке. А значит, здесь все должно быть таким, чтобы пять десятков смогли удержать княжескую резиденцию от пяти сотен. А фронтальная часть моей базы должна быть укреплена по максимуму, потому что именно с этой стороны и будет нанесен первый удар. А также второй, третий и так далее. Место ведь удобное для атаки. Куда лучше, чем с флангов или с тыла. Нет, там тоже встали крепкие стены, но просто стены, без дополнительных сюрпризов. Штурмовать их будет не в пример сложнее, чем с фронта. Там нет площади. Там тесная застройка с узкими улочками, этакими подобиями крепостного рва. А крыша самого высокого дома почти на два метра ниже зубьев частокола. И крыши в основном соломенные. По таким с оружием не попрыгаешь и мостки с них на мой частокол не перекинешь. Единственный минус: их можно поджечь и устроить нам веселую жизнь, в которой дышать можно только через мокрые тряпки.

Хотя пожар — это маловероятно. Какой смысл нападающим уничтожать добычу?

Однако раз такая вероятность есть, то подготовиться стоило. И на этот случай у нас есть и запас песка, и запас воды, легко возобновляемый из двух колодцев. К тому же частокол снаружи будет обмазан глиной, а двускатная крыша терема покрыта не соломой, а серебристой чешуей осиновых пластин. Я лично обсуждал со строителями новый проект. И сейчас, когда второй этаж и крыша практически закончены, вижу: не прогадал. Красиво и надежно. Внутри тоже будет красиво, но интерьером займутся после того, как установят башни и ворота.

Я почти час провел внутри организованного хаоса. Как хороший руководитель, я в нем практически не участвовал. Олицетворял высшую власть, взбадривая и вдохновляя. «Князь смотрит!»

За этот час на моем дворе стало еще веселее, потому что подошли повозки с пищей и фуражом. Ведь не только мы должны зимой хорошо питаться, но и наши славные лошадки. Им, в отличие от мясо-молочной скотины, зимой тоже придется работать.

Фуражом занялся Гуннар, продуктами — Заря. Оба в моем руководстве не нуждались. Наоборот, я бы им только мешал, потому что понятия не имел, куда надо определять все это сено, зерно, сушеную плесковскую рыбку, копчености, мочености, солености и прочее.

Гвалт, грохот, лай, блеянье — и я на крылечке сбоку. Как памятник собственному величию.

Да ну нафиг!

Я поймал за шкирку пробегавшего парня из дворни и велел седлать мою кобылку. Холоп вякнул, было, что у него другое задание, но получил направляющий пендель и ускакал на конюшню.

А я сошел с крылечка и двинул туда, где царило относительное спокойствие. Там Вихорек на пару с Ангвлади дрючил молодое пополнение.

— Ты мне нужен, — сообщил я сыну. — Найди Вильда, седлайтесь и за городские ворота. Там и встретимся. Шесты прихватите.

Сын кивнул сначала мне, потом — Ангвлади: «принимай команду» — и убежал. Молодняк, похоже, вздохнул с облегчением. Воспитательную методику Вихорек перенял у Свартхевди. Суть ее сводилась к простому: если половина обучающихся выживет, результат можно считать удовлетворительным.

Оставив будущих великих воинов страдать, я вернулся к крылечку и сразу увидел конюха, ведущего на поводу Ворона. Жеребец нервничал, раздувал ноздри и прижимал уши.

Конюх тоже нервничал, потому что боевой жеребец — это живая граната без чеки.

Я не стал попрекать его за то, что привел не ту лошадь. Первым делом немного успокоил коня, угостил, как водится, ржаным сухариком, махом сел в седло и направил жеребца к выходу, а потом, через полупустой рынок — к городским воротам.

Стоило нам выехать за стены, как Ворон тут же успокоился. И принялся намекающе косить в мою сторону: поскачем, ага?

Но поскакали мы только, когда к нам присоединились Вихорек и Вильд.

Несмотря на все старания, закончить строительство до снега не получилось. Зима пришла быстро. Реки встали меньше, чем за неделю. И сразу пришли холода и ветра. Рычажную систему над воротами и верх дозорной вышки доделывали уже под пение вьюги. Однако доделали. Последний штрих, водруженный на крышу дозорной вышки шест с моим флагом: с коронованой волчьей головой на черном фоне, установили только со второго раза. Во время первой попытки выполнявший ответственную миссию Тулб Огонек сверзился с обледеневшей крыши. Хорошо хоть летел недалеко, потому что привязался.

Но — закончили и теперь часть моих холопов оформляла интерьер терема. Остальные тоже не простаивали. Трудились, кто где. Но никто не роптал. Во-первых, коллективная ответственность, во-вторых, жили они по местным меркам замечательно. Кормились сытно, обуты, одеты, в тепле и телесным наказаниям практически не подвергаемы, а если и прилетало, то всегда за дело. Поселил я их в казарме, сейчас, когда значительная часть моего хирда отсутствовала, пустовавшей. Присмотр строгий я с них снял: куда им теперь бежать: в зимний лес? А если и доберутся до своих, то те могут и не обрадоваться лишним ртам. Часть холопов я периодически или даже на постоянной основе «сдавал в аренду» плесковичам. Двоих у меня недавно выкупили, причем задорого и женили. И стало в городской рати на двух воев больше, а у пары плесковских невест появились женихи. Свадьбы ожидались весной, ближе к равноденствию. Смерды предпочитали бракосочетаться коллективно.

Побушевав некоторое время и обозначив свою власть, зима немного успокоилась, погода улучшилась и это ознаменовало начало самого продуктивного времени для здешней торговли. Народ вылез из-под снежных завалов и засуетился.

Плесковские купцы ставили возы на полозья, собирали товары, запрягали мохнатых выносливых лошадок и кто поездами, кто сам по себе, растекались по замерзшим дорогами и рекам, кто куда. В основном на запад, юго-запад, а то и вовсе на юг. За зиму те, кто не боялся холодов, невзгод, разбойников и алчных правителей, вполне могли сбегать к Киеву и обратно.

Я, памятуя о своих княжьих обязанностях, по возможности обеспечивал безопасность на доверенной мне земле. Выслал на озера где кое-кто продолжал заниматься ловом, теперь уже подледным, отряд ратников-лыжников, придав им полдесятка своих дружинников для общего руководства. Отправил конные патрули теперь уже только из своих по лесным дорогам вплоть до границ соседней чуди и прочих латгалов. Взял под контроль Великую, движение по которой стало довольно насыщенным, причем в обе стороны. Километрах в десяти от Плескова, на волочанском селище я поставил таможенный пост. Группа мытарей для сбора дорожного налога и с группа быстрого реагирования, если какая-нибудь банда окажется слишком резкой для кирьяльских патрулей.

Плесковский торг тем временем заполонили соседи-конкуренты. Новгородское подворье в посаде, пустовавшее все лето, теперь полнилось торговым народом. Рынок на площади так и кипел. Купцам мороз не помеха, если прибыль намечается. А ведь это еще только начало. Апофеоз наступит, когда начнется зимняя ярмарка. Но это еще не скоро, после Йоля, то бишь Солнцеворота.

Убедившись, что порядок в княжестве есть и поддерживается, я поцеловал жену, сел на Ворона, выдернул из девичьих объятий двух «наследных принцев», Вихорька и Вильда и отправился с официальным визитом к старому знакомцу Елдеты.

Я не забыл, что ему обещал и собирался обещание выполнить. Причем уложиться до главного зимнего праздника, который по настоянию Зари, намеревался отметить у тестя. Спорить с беременной женой — себе дороже. Да и не против я с Трувором и «старой варяжской гвардией» потусить. Взял только обещание с Зари, что на коне скакать не будет, а весь недолгий путь в комфортабельном возке просидит, который ей к этому времени смастерят.

С собой в гости, помимо сына и шурина, я взял десяток хускарлов, восемь варяжат и два десятка кирьялов. Стега оставил в Плескове, и.о. воеводы. Возможно, нам придется много бегать на лыжах, а при всех многочисленных достоинствах черниговцы как лыжники северянам сильно уступали.

Дорога, на которой мы повеселились осенью, нынче была куда оживленней. В остроге, который мы затрофеили у Елдеты, теперь обитал гарнизон плесковских ратников, а прямо перед его воротами разместился спонтанный рыночек. Плесковичи наверняка на нем подзарабатывали, но я не возражал. Раз не разбегаются смерды, значит их все устраивает.

Нас тоже все устраивало. Прокорм, ночлег и припасы в дорогу острожане нам предоставили и руливший в остроге десятник об оплате даже не заикнулся. Попросил только сообщить Ставу, что у него все хорошо.

Вихорек ошибся. Неверно рассчитал длину колонны. Вороги шли просторней, чем он ожидал, а сани вообще отстали шагов на двадцать. Так что когда покричала «сорока», сообщая, что голова колонны поравнялась с будущей засекой, «хвост» отстал от нужного места шагов на пятьдесят.

А ведь весь успех дела зависел от того, удастся ли остановить сани, где надо. А именно — напротив ближайшего в дороге глубокого, полуторасаженной слегой до дна не достать, — окна. Хорошее окно, еще и широкое. Трое саней в рядок поместятся.

Вихорек очень хорошо все придумал. Гряду обходить не потребуется. Зачем бегать-утомляться, если можно попросту подождать?

И людей Вихорек правильно расставил, и себе все самое рискованное-интересное забрал. Только ворогов дождаться осталось.

Вражеский отряд появился в хорошее время: солнце едва поднялось над вершинами венчавших гряду сосен и длинные тени, падавшие на болото, скрывали места, где снег взрыхлен, когда разбивали на краю болота и над окном.

И ворогов оказалось ровно столько, сколько насчитал разведчик: двести шесть.

Все — достойные. У каждого поверх подшлемника мехового — шлем железный. Мечи на поясах, копья у седел. Кое-у-кого бронь сверкает из-под расстегнутых шуб. С такой защитой стрелкам Вихорька только в ноги-руки бить остается. Или в лицо. Потому что простой стрелой такую бронь не пробить, а других в колчанах нет. Так они с отцом решили. Пусть вороги думают, что на них не гридь, а лесовики напали.

А еще такое облачение тем хорошо, что по сугробам в нем бегать маятно.

Все продумали, все Вихорек рассчитал, но как часто бывает: дошло до дела и посыпалось. Не угадал Вихорек с длиной колонны и через весь его план прошла трещина. Сигнал о том, что пора деревья впереди валить, подан, а между второй отметкой и возами еще десятка два всадников. Может и не такая уж хорошая мысль была — бронебойных стрел не брать?

Вихорек затаился в сугробе немного выше по склону сразу за занесенным снегом кустом. Проезжавших мимо он видел во всех подробностях. Отчетливо слышал, как хрупает снег под копытами, как дышат кони и негромко переговариваются всадники. Говорили, что удивило, на словенском, хотя говора Вихорек не признал. Знаки и вышивка тоже все незнакомые. А еще у некоторых ножны для клинков слегка выгнуты. Сабли?

Луки, кстати, вернее, некстати, у многих конных тоже были, но с уже накинутыми тетивами Вихорек заметил только у троих. Остальные, видно, оружие берегли. На морозе особые тетивы нужны да и не всякий лук сильный холод держит.

Что делать? Если Вихорек подаст сигнал, падающие деревья перекроют дорогу впереди и колонна сразу встанет. И все пойдет насмарку, потому что неполной дюжиной захватить сани, когда рядом два десятка конных воев, невозможно.

Можно подождать и дать колонне пройти дальше, до нужной отметки, а потом действовать, как задумано?

Но что тогда будет впереди? План был: остановить голову колонны завалом и с той стороны обстрелять противника. Если парочка всадников и окажется не с той стороны то вдесятером их спешить нетрудно.

А уже из-за завала даже десяток может придержать хоть целое войско. Конно его не обойти: с одной стороны — заснеженный склон, с другой… С другой тоже неожиданность приготовлена.

По плану так: вороги попытаются преодолеть завал пеше. И это будет ой как непросто. Замерзшие заснеженные ветки, обледенелые стволы — стрелы с той стороны. Однако если всадников по другую сторону завала будет не двое, а два десятка, то десятку Тулба, да еще с охотничьими стрелами в колчанах вступать в бой никак нельзя. Стопчут.

Сообразит ли Огонек, что делать в новых обстоятельствах? Может быть. Тулб — сообразительный.

А если нет? Если станет действовать, как договаривались?

Вихорек поглядел вправо. Там, примерно в трех саженях, закопался в снег Вестеке. И сейчас он пялился не на дорогу, а на Вихорька. Рискнуть или нет?

Вражеская колонна текла мимо. Времени почти не осталось. Решать следовало быстро.

Если бы не Вестеке, Вихорек не стал бы подавать сигнал. Отец четко сказал: главное — разведать и не потерять людей.

Но Вестеке был здесь и попросту пропустить мимо колонну Вихорек не мог. Что тогда о нем эстский княжич подумает? Струсил Ульфсон?

Вихорек решился: дождался, когда первые сани поравнялся с отметкой, кустом бузины. и затоковал глухарем, моля всех знакомых богов, чтобы Тулб не сплоховал.

Результат Вихорек не увидел. Только услышал, как заржали лошади, закричали люди, а потом красавицы-сосны, подрубленные заранее, ударились о дорогу, разделив вражеский отряд на две неравные части.

И на сей раз Вихорек не ошибся: за упавшими деревьями оказалось примерно два десятка всадников. Они завертелись на месте, осаживая и успокаивая испуганных лошадей, и высматривая врага.

И высмотрели.

— Точно! Я вспомнил! Ты — зять Трувора Жнеца! — Свендел осклабился. — Я был на твоей свадьбе! Неужто не запомнил меня?

Я покачал головой.

Нет, я его не помнил. Там была куча гостей. И все как на подбор такие вот светловолосые бородатые здоровяки.

Огорчил человека.

— Я тебе пояс подарил с серебряным петухом на пряжке! — напомнил Свендел. — И жене твоей шарф синего шелка с карбункулами в серебре, теми, что счастье приносят! Неужто и теперь не вспомнишь?

Шарф я помнил. Хороший подарок. Заре понравился. А вот его самого…

Но зачем обижать человека, который только что грозил тебя убить и не факт, что передумал?

— Вспомнил! — сообщил я с толикой воодушевления.

А потом и впрямь вспомнил.

— Ты же из лехитов, верно?

— Ну да. Отец послал меня с вашим великим князем говорить. С Рюриком. А тот пригласил нас с собой на твою свадьбу. Эх и весело было! Как ты с варягами для вашего бога танцевал! Чуть сам в пляс с вами не пустился!

Я поглядел на человека, который не по моей воле оказался не с моей стороны стены щитов. Вздохнул. Лехит Свендел нравился мне намного больше эста Елдеты. И имя у него хорошее, почти как у данов, и говорит по-человечески, то есть по-словенски.

— Знаешь ведь, что гард тебе не взять? — спросил я уже по-доброму.

Свендел поглядел на меня тоже по-доброму, и, вздохнув еще печальней меня, кивнул:

— Знаю.

— И зачем тогда тебе своих людей губить?

— А что делать? Сам видишь: нет у нас припасов на обратную дорогу. Лучше в бою погибнуть, воином.

— У тебя припасов нет, зато в граде их вдоволь, — сказал я. — Едлаты продаст, он мне многим обязан.

— Еще бы, — мрачно проговорил лехитский князь. — Не будь тебя, я бы этот град прямо сейчас взял. Мне сказали: добрых воинов у Елдеты совсем не осталось. Смерды одни с копьями. Так ли?

— Не совсем так, но близко, — подтвердил я.

И ты еще не знаешь, что тебя по дороге ощипал.

И не узнаешь. Мои не скажут, а кроме них в курсе только Елдеты и Вестеке. Которые тоже болтать не станут.

— Что было бы, мы не узнаем, — я пожал плечами, — зато сейчас я тебе предлагаю возможность вернуться домой со своими людьми. И лошадок тоже сохранить. С доброй дружиной, князь, и добро добудешь, а без нее то, что есть потеряешь, — изрек я очевидное.

Лехит оглянулся на своих: те ждали. Лица у них были невосторженные.

— А честь? — спросил лехит, вновь повернувшись ко мне.

Но я видел: он уже согласился. Не столько ради себя, сколько ради дружины.

— А давай это будет не покупка, а дань, — предложил я. — Вернее, дар.

— Елдеты не согласится!

— А мы ему не скажем, — я подмигнул. — Для него это будет торг. А для воев твоих и для этого, как его… Лемели…

— Лемеэлиса.

— Ну да, для него это будет подарок. Знак уважения. А что ты серебром отдаришься, так это тоже будет подарок. Ты сюда пришел, увидел, что силен Елдеты, и друзья у него сильные, и решил, что не стоят эти земли крови твоих дружинников. Тем более что дружинники твои, а земли эти чьи будут?

— Не мои, — кивнул лехит.

Мы друг друга поняли.

И это было хорошо, потому что я тоже не хотел проливать кровь своих людей за чужие земли.

Йоль пришел и прошел. Я встретил его в Изборске. Славно было, но тяжко. Варяги любили и умели праздновать… насыщенно. И сейчас я смотрел на расшитые узорами заячьи рукавицы с опушкой, в которых прятались мои руки, лежащие на луке седла, и радовался, что руки больше не дрожат.

Нет, мы не только жрали и пьянствовали. Еще поохотились недурно: двух мишек взяли и одного зубра. Причем зубра добить мне предоставили. Правда, бык к этому времени уже совсем плох был. Даже Волк мой, появившись на пару секунд, тут же пропал. Неспортивной ему такая охота показалась. И мне, в общем, тоже. Если вспомнить, как мы с ним в снах резвились.

Ну и, понятно, всякие игры настоящих мужчин, в которых я тоже не особо блистал, потому что бороться мне как князю невместно, а рисковать здоровьем в групповых состязаниях я посчитал глупым.

Трувор, надо отметить, мою позицию разделял. Ритуалы, судейство, раздача плюшек — это да, а перетягивание каната, швыряния бревен и катание на оных — без него.

А вот молодежь наша резвилась от души. В мячик молодежную сборную Трувора сделали вчистую. Немолодежную тоже, но с большим трудом. Причем теперь уже костяк у нас нурманский был. Однако все аккуратно. Даже не сломал никто ничего.

На состязаниях из лука Вихорек сделал всех. А Заря на меня обиделась, потому что ей я участвовать не разрешил.

Уделили время и политике.

В гости к Трувору приехал Харра. Почетный гость от Ольбарда Синеуса. Сам князь, понятно, остался в Белозере. Там тоже Солнцеворот отмечали, а князь, как водится, в этом процессе главный.

Оба, и Трувор и Харра, мою политику в целом одобрили. Трувор только отметил, что укрощение Елдеты — не лучший вариант. Он был неплохим буфером между Плесковым, Изборском и разнообразной чудью. Однако варяги согласились, что в моей ситуации другого выхода не было. Или ты нагнешь или тебя.

Что же до Свендела, то оба варяга его знали неплохо. А еще лучше его папу, Пцемысла, которого охарактеризовали одинаково: хитрый, подлый, очень опасный. Свендел пошел не в папу, а в маму, которая у него из семьи какого-то доблестного конунга с запада, коий приходился Свенделу дедушкой. Настолько доблестного, что княжича в честь дедушки на назвали.

Оба, Трувор и Харра, посочувствовали мне, когда я сказал, что обещал плесковичам большие озера от посторонних оградить. Больно хлопотное это дело. Слишком уж много на эти водоемы желающих.

Одна радость, сказал Трувор, все эти чудинско-эстско-гало-латские племена меж собой не особо дружны.

Это изборский князь так полагал. Я — нет. Острог, который мой братец захватил, как раз такими «недружными» и был возведен. Когда светит триста процентов прибыли, старые распри побоку.

Впрочем, Трувор и Харра меня заверили: в случае чего я могу на них рассчитывать. Чай, не чужие.

Зашел разговор и о моем потерянном острове.

— Летом туда схожу, — сообщил я. — Погляжу, как на моей земле свеи обустроились.

Оба варяга понимающе хмыкнули. Однако в этом направлении помощи уже не обещали. Белозерский князь смотрел не на север, а на юго-восток, в сторону Волги. А моему тестю я был полезен здесь, а не где-то там на Балтике. Он очень конкретно точил зубы на Полоцкое княжество.

Отношения Полоцка и варягов были испорчены еще в те времена, когда мы капище под Смоленском пограбили и ни с кем не поделились. Княжич Чесна, который на пару с полоцким воеводой, свеем Анудом, сейчас фактически правили в Полоцке, поскольку папа Чесны был сильно нездоров. Сам Чесна когда-то показался мне неплохим парнем, но власть портит человека. И как обидели его, он не забыл, хотя обидели его не столько мы, сколько Рюрик, который просто грамотно перевел стрелки. Что-то, а разделять он умел.

Однако обижаться на Рюрика было в разы опаснее, чем на меня и Трувора. Поэтому с Рюриком Полоцк дружил, а с Трувором — нет.

Теоретически, объединившись, мы могли бы Полоцк взять. Но только теоретически. Рюрик, который сам не так давно планировал захватить эту ключевую позицию, однозначно дал понять Трувору, что теперь Полоцк в союзе с Новгородом, с которым традиционно был на ножах с самого его основания. Но Новгород — это северная база самого Рюрика. Против своего бывшего конунга ни Трувор, ни Ольбард воевать не желали. Они желали воевать вместе с ним, потому что полагали самым удачливым в нашей компании. Вот только с кем? Киев и так у Рюрика, считай, в кармане. Хузары? Прошлым летом я на них поглядел и даже пощипал немного втихаря. Но именно что втихаря. В Диком поле Рюрик им — не ровня.

Оставались ромеи. Крымский полуостров, к примеру. Но это тоже так, гипотетически. Нужной информацией я не владел. Как и Трувор и Ольбардом. Хотя они были уверены, что Рюрик найдет, кого пограбить.

Ну, их право.

Я бы, может, тоже на юг сплавал «за зипунами», как говорили дальние предки моего папы. Поторговал, чем удастся: медком или железком копейным. Но это потом. Когда в Плескове моя власть незыблема станет.

Зря опасался. Никто не напал. Вихорек миновал сени, на показ не обметя сапог, вошел в избу и огляделся.

Просторно для смердьего дома. Тепло. И пахнет хорошо. Едой. Конюшня отделена глухой стеной. Тоже знак: дров здесь не берегут. И дрова сухие, из запасов. Не дымят.

Большая трапезная. Два стола, которые легко можно объединить. И удлинить, добавив доски у стены. Человек тридцать посадить можно. И столько же спать уложить, если потесниться. Узкие окна, по зимнему времени прикрытые пленкой. Печь, как водится, посередке, Балки над ней угольно-черные и потолок тоже подкопчен изрядно. Зато ниже, на стенах из стесанных бревен, копоти нет. Как и на столах-ларях-лавках.

Негустой печной дым втягивался в продух. На печи стоял большой медный котел. В нем булькало. Присматривала за котлом рослая грудастая девка годами самую малость старше Вихорька. Ладная девка. И работящая. Дворни ни здесь, ни снаружи не видать, значит это она все в порядке держит. Вихорьку девка сразу понравилась. Задок круглый и крепкий, как борт драккара. Лепая девка. А раз так — будет его.

На скамье близ божьего угла, в котором белел свежим деревом бородатый уродец, расположились два смерда в вышитых рубахах. Были они бородаты и схожи, что меж собой, что с тем, кто встретил Вихорька. Родня, значит. Смерды в четыре руки разбирались с сетью.

Вихорек стянул с головы шапку. Божку не поклонился: ему ли смердьему идолу кланяться? Хозяевам «добра» тоже не сказал. Зато девке подмигнул. Она и бровью не шевельнула. Гордая?

Вихорек скинул дорогую шубу, аккуратно положив ее на один из ларей, сверху. Рядом, так же аккуратно — шапку и рукавицы, огляделся еще раз, по-хозяйски, и, выбрав, уселся за большой стол на лучшее место: напротив входа.

Братья оставили сеть и уставились на надменного юнца.

Вихорек чуть скривил губы. Взгляды бородачей стали злыми.

Вихорек оскалился и положил ладонь на ножны. Не на рукоять. Он же купчик. Пусть думают, что он думает, что одного только наличия меча довольно, чтобы его боялись.

Это весело: прикидываться щенком. Будто в секрете сидишь, а прямо на тебя разбойнички идут. Не сторожатся, не прячутся. Смелые, уверенные, ждущие, когда беспечный купчишка прямо им в руки придет. Вот он весь такой мягкий, сладкий, прям молоко с медом, барашек глупенький…

А тот, в секрете, под кудрявой овечьей шкуркой, ждет с нетерпением, когда разбойнички подойдут поближе и начнется настоящее веселье.

Представлять Вихорек любил. Изобразить мог любого. Хоть мальца, хоть старуху. Даны это ценили. Кого только не показывали друг другу хирдманы, когда на пиру веселились. Искусный рассказчик не просто слова говорит да древние истории пересказывает. Он сам, если пива вдосталь, такой историей становится: хоть конунгом, хоть асом. Даже кобылой может, если, к примеру, речь о том, как хитрый Локи у великана-строителя жеребца Свадильфари увел. Какой хохот стоял, когда Кёль Длинный изображал, как кобыла-Локи Слейпнира рожает. Даже опорные столбы и те тряслись.

Да, умел Вихорек прикинуться. Не удивительно, что хозяева сейчас видели не его настоящего, а толстоватого безусого сопляка в дорогой одежде. Тщеславного отпрыска купца-богатея, что пыжится выглядеть важным и грозным, однако серьезного дела пока не заслужил: единственные сани, пара холопов, да пара воев-охранников, что вошли в дом, когда Вихорек уже расположился за столом.

Вот спутники Вихорька и хозяев поприветствовали по обычаю и богам поклонились, и за стол не сели, пока один из братьев не предложил, недобро зыркнув на Вихорька.

Тот в ответ погладил лежащий на скамье меч и осклабился.

Так себе угроза, учитывая, что у стены стояли три длинные крепкие рогатины, против которых меч — не лучший выбор.

Так наверняка думали смерды, и даже косились на свою охотничью снасть.

Однако если они и собирались сказать или сделать что-то дурное, то не успели.

Вошел их старший и с порога вежливо поинтересовался:

— Что угодно господину купцу поснедать?

Братья сразу остыли. Сделали вид, что только сеть их и интересует.

— Людям моим овцу зарежешь, — через губу процедил Вихорек. — Что не съедят, с собой заберем. А мне поросенка с репой, пожалуй, только молоденького, сегогодашнего. И каши к нему с салом. А пока поспеет… Что у тебя там, в котле?

— Уха, господин. С рыбкой да дичиной. Будете ли?

— Давай. Но только мне. И меду два кувшина. Один мне, один им, — кивок на ратней.

Те сразу повеселели. Охраннички. Сыть воронья.

— Все будет, господин. Все есть, что назвали. Разве вот поросенок дикий, лесной. Три дня назад освежевали. В леднике он.

— Ну хоть такой, — уронил Вихорек с таким видом, будто одолжение делал. — И распорядился по-хозяйски: — Девка, ты замерзла, что ли? Меду неси!

Дальше все покатилось чередом.

Вихорек важничал и кичился. Ратни плесковские, смущенные его невежеством, поглядывали на хозяев виновато, но ни поправлять, ни, тем более, перечить Вихорьку не рисковали. По рожам видно: не одобряли. Но наказ старших помнили крепко, так что помалкивали. Кушали, однако, от его щедрот хорошо. Половину немаленького барашка вдвоем умяли, оставив то, что похуже, холопам.

Еще они беседу с хозяевами вели. Негромко, но Вихорек все слышал и на отсутствующий ус мотал. Были мужи, как он и угадал, братьями, а девка — их сестрой. Ни жен, ни наложниц, ни простых холопов в доме не было. Так вчетвером и управлялись.

Вихорька это насторожило. Особенно когда для света зажгли не лучины, а светильники. И судя потому, насколько привычно это сделала девка, этакая роскошь — не в честь щедрого гостя, а дело обыденное.

Еще узнал он из разговора, что у братьев в хлеву — корова да две дюжины овец, а в конюшне три лошади стоят, а это ценность немалая. Одежда на них тоже добрая, и обувь. А у девки монисто на шее из нескольких монет и камешков красивых. Чтобы такие справные мужи да без жен жили, не верилось.

Один из ратников о том спросил и ответ получил: не успели еще. Мол, раньше они родом жили, да беда случилась и остались они вчетвером. И двор тутошний лишь осенью прикупили.

Слова сии тоже Вихорька насторожили. Раньше, как он слыхал, разбоев здесь не случались.

Поросенок хоть дикий, оказался вкусен: сдобрен травами и приготовлен правильно: внутри сочный, жирный, а снаружи корочка хрустящая. Надрежешь — сок так и брызжет. Соли маловато, но Вихорек добавил своей и даже чуть перца. Когда прятал махонькую коробочку с заморской приправой, то отметил: братья в очередной раз переглянулись. Вихорек перцем не ограничился: снял с пояса кошель, развязал, вынул еще один милисиарий, показав заодно хозяевам, что внутри таких много, а девке, когда оказалась рядом, посулил негромко, постучав монетой по столу им:

— Придешь ко мне ночью, будет твой. А понравишься — еще один добавлю.

Девка не ответила. Только губки поджала.

Странный у нее взгляд: и дерзкий и испуганный одновременно.

Но боялась она не его. Вихорек был уверен: распусти он руки, девка терпеть бы не стала.

Однако слова лишь слова. Он волен предложить, она вольна отказаться. Коли не придет, значит братья — ни при чем, а Вихорьку предстоит продолжить скучное путешествие. И будет огорчение вдвойне: девка ему глянулась.

Последний месяц зимы здесь звали лютым.

Как по мне: несправедливо. Не так уж суровы здешние морозы. Вот в весфольдских горах, там да. Как начнется пурга, так две седмицы не стихает. И холод такой, что плевок замерзает на лету, а мочиться надо спиной к ветру, не то отмерзнет и отвалится вместе с заледеневшей струей.

Сам я такого не видел. Это Гагара нас просвещал.

Но мне еще мальцом, в той жизни дед говорил: не бывает лютых морозов, бывает неподходящая одежда.

Дед знал, что говорит. Зимой дальнобоем в Архангельск катался.

С одеждой у нас все обстояло отлично. А как иначе, если пушнина — один из главных предметов экспорта. У меня вся старшая гридь поголовно в соболях. Все — двойное: мех наружу и внутрь тоже мех. И сапоги такие же. Плюс классические скандинавские капюшоны-трубы. В метель ты будто через трубу на мир глядишь. Драться, правда, в таких неудобно. Но для драки и скинуть можно, оставшись в обычной шапке, поверх которой уже шлем надет. Хотя если до драки дойдет, замерзнуть в процессе маловероятно.

До драки не доходило.

Немногих разбойников на территории княжества мы извели еще в первой половине зимы. Враги к нам тоже не совались. Даже как-то скучно.

Зато у меня появилась уникальная возможность поприсутствовать при рождении собственного ребенка. Предыдущие появлялись на свет, когда их папа шинковал врагов в чужих землях.

Жена подала мне его сама.

Выглядела Заренка еще красивей, чем раньше. Все мои опасения, принесенные из прошлой будущей жизни (первые роды, спортивное телосложение) оказались напрасными. Да, устала, личико осунувшееся, как после тяжелого перехода. На лбу — капельки пота. Ну так и у меня тоже лоб мокрый. Жарко в горнице. От души натопили. Да, исхудала Заря, измотана, но — сияет. С нее сейчас картину рисовать «Счастье». Или икону.

— У нас сын, муж. Сын. Смотри, какой сильный!

Махонький, пузатенький крохотулька. На розово-красном тельце — белые разводы, черные волосики на головенке и неожиданно большие, ясные и серьезные глаза. Мои глаза.

— Признаешь ли сына, муж?

Голос Заренки самую малость дрогнул. Знает, что я отвечу, но вдруг…

— Сын, — сказал я, глядя в мудрые не по-младенчески глазенки. — Мой.

И тут только что признанный член рода сморщил крохотную мордашку, покраснел еще больше, запищал-засипел негодующе. Заря его тут же у меня отняла, села неловко, распахнула рубаху, сунула грудь. Крохотулька тут же присосался. Аж заурчал: моя добыча!

Такому даже меч подносить не надо по варяжскому обычаю. И без того видно: воин.

Бабы-повитухи тотчас заговорили разом. Тоже одобрили действия моего отпрыска. Мол, сразу нашел и сразу за дело взялся.

Можно подумать, бывает иначе?

— Ты иди пока, господин, — деловито проговорила старшая повитуха. — Нам княгиню обиходить надо. Мы позовем.

Надо, так надо.

Я послушно вышел из горницы.

Снаружи было прохладнее и не так душно.

В коридоре, оттеснив от двери отрока-караульщика, маялся Вихорек. Родич и представитель общества. Всем же интересно, кого мне принесла княгиня. Мальчика, девочку, а может и вовсе неведому зверушку. Здесь считали, что и такое возможно.

— Брат у тебя, — сообщил я.

— А! Даже не сомневался, батько! Княжич! Побегу нашим скажу!

Не сомневался он.

«Надо же, — подумалось, — Такой мелкий, а уже княжич».

И сразу вспомнились другие, те, что на Селунде. Те, что растут без меня. До времени. И одного, Хельгу, пора уже из-под материнского подола под отцовскую руку забирать. Жестоко, как по мне, то так принято. И не мне менять здешние правила. Хотя, если задуматься, не из-за этих вот правил появляются на свет такие драконоборцы, как Рагнар и его сыновья? И ведь и такие, как мой брат Медвежонок и отец Зари Трувор — тоже. По ним.

Я поглядел на отрока-караульщика. Тот молчал. Изображал сурового воина на страже и старательно прятал улыбку, однако она все равно лезла наружу.

Я похлопал его по плечу и двинулся к лестнице.

Народ ждет праздника. Мой народ. И я дам им праздник.

А потом — марш-бросок по зимнему лесу.

А потом — большие зимние игры с призами по случаю рождения сына.

А потом… Потом еще что-нибудь придумаю, чтобы мои волчата не расслаблялись.

Потому что будущим летом нас всех ждут великие дела: битвы, победы, добыча. В общем все, что нравится моему безбашенному брату Свартхевди, по которому я уже успел соскучится.

Зима вышла спокойной. Никаких великих битв и сопутствующих им потерь. Богатства наши прирастали, но не от добычи. От налоговых сборов, от платы за охрану и прочих мирных доходов. Прирастали и расходовались, потому что стройка не прекращалась ни на день. И почти каждый день дела требовали моего личного присутствия, потому идея сгонять по свежему снегу на юг, так и осталась идеей.

Из хорошего: мой сын благополучно миновал первые критические месяцы, и радовал родителей здоровьем. Молока ему хватало. Правда, не материнского. Как оказалось, у здешних правительниц личное вскармливание не принято. На то кормилицы есть. Заря, едва оправившись от родоы, немедленно включилась в деловую деятельность. А чуть позже и тренировки возобновила. С сыном тетешкалась не когда нужда, а когда хотелось. А хотелось часто. Потому что детеныш знал, кто его настоящая мама. Так что нянька просто ходила следом за княгиней, забирая малыша, когда требовалось.

Бывали и гости.

Например, по последнему снегу ненадолго заглянул Трувор: поглядеть на внука и, как водится, и раздать подарки всем причастным.

С ним приехал и его сын от наложницы Въиск. Шесть лет парню. Почти воин. А раз в род принят, то полноценный сын со всеми сопутствующими правами.

Рагнвельду моему — дядька. Летом, сказал тесть, дядьку этого отдадут на воспитание князю Ольбарду. Так тут принято. Чтоб родители не разбаловали. Как по мне: глупость. Это у Тровора-то забалуешь? Ага, три раза.

Пообщался папаша и со своим старшим. Это было забавно. Вот кто настоящий дядька моему Рагнвальду, по-здешнему, вуй, так это Вильд. Плюс полтора пуда к чувству собственной важности. И эта важность изливалась на Трувора потоком.

Князь изборский делал вид, что так и надо, прятал улыбку в вислых усах и общался с сыном как с владыкой сопредельного княжества. Впрочем, уже на второй день Вильд важничать с родителем перестал и переключился на единокровного братца.

Я примерно понимал, откуда это взялось. Похожее у молодых отцов бывает. А для здешнего дитяти, по здешним же обычаям, брат матери едва ли не важнее родного папы. И так у многих. Для Свартхевди, например, мои дети для него едва ли не важнее собственных.

Что-то в этом обычае есть такое… Генетически исконное. Папой здесь в принципе кто угодно может быть, а не только тот, кто официально папой числится. Особенно с учетом здешней склонности улучшения этого самого генофонда за счет проезжего молодца. Вон варяги мои кирьяльских девок без счета окучили. При полном одобрении их пап, мужей и даже женихов. У родовичей невинность не в почете. И даже беременность невесты является не минусом, а плюсом. Значит не бесплодна будущая жена, хорошо же.

А вот мама — это мама. Тут уж точно родная кровь.

Радость от общения с новорожденным сыном и его мамой несколько подпортило то, что глядя на крошечного Мудрого Правителя, я вспоминал о Гудрун и наших детишках. И о Хельгу. И осознавал, сколько радости я потерял от того, что они растут без меня. Нет, следующей осенью Хельгу я точно заберу. Сначала сам займусь пацаном, а потом, может все-таки последую обычаю и передам сына кому-нибудь из здешних славных родичей. Тому же Трувору, например. Было у меня ощущение, что здесь у моих отпрысков перспектива получше, чем на Селунде. Без Рагнара остров уже не тот. Тем более, что сыновья сейчас Англию делят. Не до малой родины им.

Но не буду торопиться с выводами. Послушаю новости, которые привезет Медвежонок.

В общем, зима прошла без эксцессов. Никто не погиб. Припасов хватило, хотя в ларях с зерном кое-где уже проглядывало дно. Хирд мой, вернее, дружина, пополнилась прошедшими отбор плесковичами. Отбирали мои хольды, не я, но я им доверял. В любом случае новичков брали на испытательный срок, без права на долю в добыче. Здесь таких называли новиками.

Весна пришла внезапно и довольно рано. К равноденствию снег быстренько растаял, превратив дороги в болота.

Это стоило отпраздновать. Весну, в смысле, а не грязь. И мы это сделали. Провели полный пакет обрядов. Даже я поучаствовал как князь. И получил замечание от Зари, что до сих пор нет у нас подобающего статусу Перунова идола. Интересное заявление от крещеной отцом Бернаром женщины. А по мне нет и нет. Тора размером с дозорную башню у нас тоже имеется. Я культами не занимаюсь и от местных богов стараюсь держаться подальше. В тереме стоят какие-то фигурки, но я даже толком не знаю какие. Кому надо, пусть кланяются. И отцу Бернару проповедовать я тоже не мешаю. Тем более что историй он знает множество и народ их охотно слушает. Но верит примерно так же, как в превращение Одина в птицу и обратно. Когда-то — возможно, сейчас — навряд ли.

А весна тем временем набирала мощь. Дороги стремительно сохли. Лед на водоемах практически сошел и жизнь кипела, как вода на перекатах. Смерды готовились к севу, купцы — к дороге. Им время высокой воды упускать никак нельзя. Шел масштабный лов рыбы на большем и малом озерах. Что интересно: конкурентов у плесковичей там пока не наблюдалось. Возможно дело в том, что я отправил туда трофейную снекку с экипажем из тридцати бойцов. Зимой судну устроили капитальный ремонт, заменив киль, штевень и часть обшивки, заново прошпаклевали, осмолили и переименовали в Гринду. Ходкостью она, конечно, уступала драккарам, четыре пары весел — не полторы дюжины, зато таскать ее через пороги было намного проще. В дальнейшем я собирался использовать ее как торговое судно, а пока пусть попатрулирует.

Были и проблемы, как же без этого.

Плесковские граждане выразили недовольство моим правлением. Сразу после праздников ко мне заявилось двое плесковских бояр и выкатили претензии. Мол, я им бизнес порушил, массово и недешево скупал кузнечную продукцию, игнорируя интересы Плескова. Вернее, его доселе самостийно правящей верхушки.

Мне поставили на вид нарушение устоев, обычаев и мирового правопорядка в целом. Как это так: скупать изделия, которые эти щуки средневекового бизнеса испокон покупали сами? Да еще в благодатное время осени и весны, когда у них не было конкурентов? Все же хорошо шло, а тут я со своими антидемпинговыми ценами. Осенью я уже оставил почтенных бояр без спекулятивной базы, но зиму они как-то вытянули за счет старых запасов. А тут и весной, выходит, городские кузнецы на меня трудятся? Этак летом уважаемым людям и торговать будет нечем? Катастрофа, понимаешь. Вся экономика города рухнет, а честный люд с голоду пухнуть начнет.

Я внимательно оглядел будущих голодающих. Оба если и пухли, то точно не с голоду. Пузатенькие такие. Сразу видно: уважаемые люди.

Я вежливо осведомился, с кем именно эти уважаемые торгуют?

Оказалось, что один — с Новгородом, второй — с некими латгалами, которых мой тесть в свое время охарактеризовал как недружественное нам племя. Вернее, несколько племен.

Ну да я и сам об этом догадался, когда оказалось, что в союзе, который покушался на плесковские рыбные ресурсы, латгалы тоже присутствовали, хотя формально их территории значительно южнее.

— То есть, — поинтересовался я, — ты, Курнява, снабжаешь железом тех, кто ворует вашу рыбку?

Нет, ни в коем случае, возразил патриот города Плескова.

Но «нет» его относилось не к снабжению конкурентов, а к тому, что конкуренты — не его. Он же в рыботорговле не участвует. Отчего ж у него должна об этом голова болеть?

Логично, согласился я. Голова у тебя, уважаемый, вообще болеть не будет. Когда я ее отрежу. Знаешь, как это просто? Вжик — и она уже отдельно от твоего тучного тулова. Короче, своей княжеской волей я тебе, Курнява, торговать с латгалами запрещаю.

Нет, ну что за фигня, в самом деле? Одной рукой мы их на свою территорию не пущаем, а другой снабжаем стратегическими запасами?

Это в том времени, откуда я пришел, такое нормально. Кому война, а кому — чисто бизнес. Но здесь — нефиг. Узнаю, накажу. Причем радикально. Усекновением.

— А что же мне делать? — воскликнул Курнява.

— С эстами можешь торговать, — предложил я. — С Елдеты.

— Так с ним же Говен торгует!

— Ну тогда в Смоленск иди, — посоветовал я. — Тамошний владыка Бирнир тебе позволит, если скажешь, что со мной знаком.

— Так там за волок сколько берут! И железо, дешевое оно в Смоленске. А наше — особенно.

— Ну не знаю, — развел я руками. — Может тогда тебе другим чем-нибудь торговать? Тем более, что кузнецов дальше обдирать я не дам. Это понятно?

Покивали мрачно. Спорить со мной не рискнули. Оно и впрямь нетрудно: вжик — и голова больше не болит. И не заболит. Никогда.

Надо бы самих кузнецов проведать и предупредить. Эти местные шишки вполне могут на них наехать. Если еще не.

Гагару к ним отправлю. Он, если что, кому угодно седло поправит.

Инцидент все-таки имел продолжение. Нет, вече не собирали. Сначала ко мне заявились выборные. С претензиями. И не по поводу отнятого зерна, с этим все ровно, а из-за боярского носа. Мол, кровь пролита, за сие положена вира. Кто ответит?

— Я отвечу, — пообещал им. — Собирайте старшину, приходите ко мне в терем. Там и поговорим.

Палийка ехал по дороге, которую знал сызмала. Каждый камешек, каждый корешок.

Однако теперь это была не та дорога, другая. Потому что ехал по ней не безотчий племяш огнищанина на телеге, а отрок княжий на лихом коне. И даже то, что «лихой конь» был пожилой кобылой (на большее денег не достало), не портило Палийке настроя. Это сегодня он в кожане да на кобыле, а завтра — в кольчуге и на том самом лихом коне, о котором мечталось. И залогом будущего — шитый серебром пояс отрока, коим его опоясал сам сын князя Улава Виги.

Весна — хорошее время. Но трудное. Для огнищан. Особо если землю под пашню чистить надобно. А это — всегда. Зерно ведь только на новой земле большой урожай дает, а пройдет пара-тройка лет — и уже не то.

Теперь это все — не Палийкино. Может ему имя стоит сменить на более подходящее для воя? Вояном стать, к примеру. А что? Хорошее ведь имя. С таким именем в гридни выйти полегче будет, чем со смердьим «Палийка».

Пол-поприща проехал Палийка, никого не встретив. Не удивительно. На земле все. Или на воде. Там сейчас тоже самая страда.

И тем удивительнее было, когда отрок увидел стоящего поперек тропы человека.

Чужак. И стоит этак нахально на самой середке тропы. Палийко даже самую малость осерчал: как так? Чужак ему путь застит. А сам даже не из словен. Чудин.

Палийка ехал, человек стоял. Будто так нужно. Будто он Палийку и ждал.

Когда Пелийка подъехал, чужанин дорогу не уступил. Кобылка фыркнула и остановилась.

Крепкий муж. И оружный: копье на плече, большой нож на поясе и топорик. Будь Палийко огнищанин, как прежде, он бы, пожалуй, испугался. Но княжьему вою — не положено.

— Кто таков? — спросил Палийка строго, как и положено дружиннику.

Чужак не ответил. А ведь пояс отрочий заметил наверняка, даже глаз на нем задержал.

— Говори! — велел Палийка, вынимая из петли на седле собственное копье и направляя его на чудина. — Иль не видишь: княжий человек пред тобой!

Чужак опять не ответил. Только руку левую поднял. Да не мирным знаком — ладонью к себе.

Пока Палийка решал, как поступить, решили за него. Сверху, с ветки, что шла над тропой как раз над головой, упала петля из конского волоса. По счастью, достаточно широкая, чтобы на плечах не задержаться, скользнуть ниже. Чужак, что преграждал путь, в тот же миг подскочил к кобылке и рванул за повод. Был бы это ратный конь, он бы ворога копытом приложил, но кобылка добрая, покорная. Ее потянули, она пошла. А Палийка повис на петле. Он забился, как рыба в сети, но сделать смог не больше той рыбы. И обошлись с ним, как с рыбой. Сверху соскочил человек и приложил Палийку по голове чем-то твердым. И Палийка сомлел. Точно как рыба.

Выехали мы примерно через два часа. Заводных не брали. Тут ехать всего-ничего, да спешить, как я полагал, уже некуда.

Отправились шестером. Шестым — плескович по имени Сом, которого дал Ставр. Был Сом охотником и по совместительству следопытом при городской рати. На лошади ратник Сом сидел как свинья на заборе, но в целом впечатление произвел неплохое, морда неглупая. В седельной суме Сом вез мелкую рыжую шавку, которая, по его словам, брала даже трёхдневный след. Если, конечно, дождя не случалось.

Отойдя от города примерно на пару километров, Стег, Вихорек, Лосенок и Сом спешились. В седле остались только я и Ангвлад, который повел на поводу остальных лошадок.

Четверка следопытов занялась изучением тропы и обочин. Если отрока схитили люди, то следы эти, конечно, будут минимализированы, но все равно что-то останется. И это «что-то» они найдут. Равно как и место, где, если такое случилось, Палийка свернул с тропы интереса ради. Ну а коли им все же зверь отобедал, следы тем более останутся.

Так, без спешки, но и не медля, мы где-то за час одолели еще пару километров. И след наконец обнаружился.

Нашли его не четверо следопытов, а я. Зацепил взглядом несколько оголившихся и переломанных росточков на толстой ветке, нависшей над тропой примерно на высоте сажени. Изломы были свежими, а вот свежей листвы на тропе не было. Следовательно сбитые листочки кто-то прибрал.

Я окликнул остальных и обозначил цель.

Спустя десять минут картина произошедшего была восстановлена и выглядела так: сцапавший моего отрока ворог сидел над тропой, как раз на том дереве, ветка которого его выдала. Сидел нехороший человек не на самой ветке, а немного повыше.

Оттуда он и набросил на Палийку аркан.

Причем скорее всего взял отрока не за шею, а широкой петлей. Так чтобы руки прихватило, потому что брали парня живьем. Просто убить его было куда проще.

Пока Палийка дергался на веревке, ломая те самые ветки, которые я обнаружил, сообщник засевшего наверху, принял лошадь отрока и увел в лес. Палийку тоже унесли, но на руках, потому что лошадка, судя по заботливо прикрытым старой листвой отпечаткам копыт на обочине, шла налегке.

Но перед этим кто-то из негодяев прибрал и замаскировал все оставленные следы, включая и следы копыт на обочине. Причем сделал это качественно, показав неплохие навыки следопыта.

На расстоянии метров двадцати от тропы не осталось ничего приметного. А вот дальше отметины от лошадиных копыт мог заметить любой, не только глазастый Лосенок.

Там картина еще немного прояснилась.

Похитителей оказалось трое. Может и больше, но троих Лосенок более-менее идентифицировал и остальные с ним согласились. Все трое — мужского пола, судя по немногим оставленными отпечаткам. Пленника они погрузили на кобылку (следы копыт стали глубже) и двинулись по своим нехорошим делам. Какого они племени, установить не удалось, но, как философски заметил Стег: догоним — спросим.

Спрашивать Стег умел не хуже моих нурманов. У Аскольда он, помимо прочего, еще и катом был. Здесь эта профессия не позорная, а, напротив, весьма уважаемая в воинской среде. Допрашивать в той или иной степени умеют все, но спецы котируются высоко. Среди скандинавов такие и вовсе элита. Потому что дело это почти сакральное. Что допросчик, что допрашиваемый стараются показать себя с самой лучшей стороны. Лучшей, по здешним меркам, само собой. Я в таких делах лично не участвовал и добро на истязания не давал без крайней необходимости и очень редко. Все же есть в этом мире такие твари, которых попросту убить никак нельзя.

Но и в этих особых случаях я предпочитал довериться специалистам, которых у меня полон хирд.

Так что да, догоним — спросим.

А мы догоним. Песик Сома уверенно взял след, который спустя час вывел нас на тропу, по которой можно было двигаться верхом и рысью, пусть и цепочкой. Вела тропа к одному из небольших селений, которые здесь называют огнищами. О селении сказал Сом. Еще он сказал, что не понимает, кому понадобилось скрадывать моего новичка.

На что получил ответ, что это не его дело. Его дело — вести.

И он нас привел. Причем довольно быстро, потому что лес был редкий, тропы натоптанные и мы почти все время шли на рысях, лишь время от времени переходя на шаг.

Маленькая собачка вписалась идеально. Подбежала к бойцу, присматривавшему за лодками, обнюхала. Боец погладил ее по спинке. Машинально. Все внимание его было обращено в сторону лагеря, где как раз началась нездоровая суета. Добрый человек. Не буду его убивать.

И не убил. Тюкнул обухом по кожаной шапочке и хватит с него. Потом, этим же топориком перерубил одну веревку, потом другую. Вихорек тем временем волок весла и закидывал их в ту лодку, что попросторнее. Четыре весла, больше нам не надо. Сом и Ангвлад спихивали лодки. Стег бдил с луком наготове.

А я занялся тем, ради чего мы здесь.

Незадачливый отрок обнаружился, где сказано. Грязный, мокрый и грустный.

Увидел меня — сначала не узнал. Я же в маскировке. А когда я меч достал и вовсе затрясся.

— Храбрее будь, новик, не то из дружины выгоню, — посулил я бедолаге, перехватывая Вдоводелом веревки на руках и ногах. — Встал и за мной пошел.

Связывали его грамотно, на ноги новобранец встал без проблем.

Но встал, а не пошел. Забормотал что-то виноватое. Надо полагать, оправдывался. Нашел время! Пришлось дать ему направляющего пинка, а самому быстренько наружу. Помогать связывать концы, которыми чудинские лодки на берегу удерживались.

Нашу деятельность все-таки заметили.

Не из лагеря. Там все еще переживали по поводу стрельбы. Надеюсь, Лосенок успел улизнуть.

Нас спалили рыбаки. Заорали, привлекая внимание соплеменников.

Орали недолго. Потому что первым на их бдительность отреагировал Стег. Дистанция в шестьдесят метров ему — ни о чем. Три стрелы, три покойника. Остальные спрятались за бортом. Вопить, впрочем, продолжали.

Я кинул увязанные воедино восемь концов Вихорьку. Днище девятой лодки уже прорубил Ангвлад и перебрался на десятую. Я залез в одиннадцатую и где-то за полминуты прорубил одну из досок обшивки ближе к днищу и прилично расшатал соседние. Все, что смог. Крепчайшие доски. Прав Стег: попортить все мы не успели бы. Хотя можно было попросту весла прибрать. Пусть ложками гребут.

— Прыгай! — крикнул Стег, уже вставший на банку головной лодки, в то время как борт одной из буксируемых притерся к корме лодки, только что попорченной мной. — Живей, князь!

И собачка тоже поддержала-подтявкнула.

Могли бы и не уговаривать. Зазор-то меж бортами все время увеличивался.

Но была еще одна причина, поважнее этой.

«Причина» эта сейчас с воплями сыпалась на берег с невысокого обрыва. Кто-то особо самонадеянный даже копье в меня метнул. Не добросил. А через полминуты копье не добросил бы и такой герой-метатель, как Стюрмир, потому что четверка моих уже вовсю тянула весла, уводя от берега всю гроздь буксируемых лодок. Хорошо, когда всякий твой хирдман — профессиональный гребец.

Чудины на берегу ярились еще минуты две. Потом наконец-то появились парни с луками и немедленно пустили их в ход. Вот только луки у них были так себе, хотя несколько стрел до меня все-таки дотянулись, но уже так, на излете. Одну я даже рукой поймал.

Скинув на дно лодки чудинскую куртку, я перебрался на нос.

Тем временем головная лодка резко взяла левее, целясь на ту, что с рыбаками.

Из лодку пескариком нырнул один из уцелевших и саженками устремился к берегу. Еще один показал себя храбрецом. Метнул в меня копье. Вернее, не копье, а что-то типа остроги. Почему в меня? Потому что я был ближе: в каких-то десяти метрах.

До настоящих копьеметателей мне, конечно, далеко, но такой бросок мне перехватить по силам. И вернуть отправителю. Не ожидал, рыбачок? А стоило бы. Исподняя рубаха — плохая защита от железа, а крючок на железке здорово затрудняет извлечение наконечника из брюшной полости.

Затруднил бы. «Моя» лодка поравнялась с «рыбачьей», я перемахнул туда.и первым делом избавил храбреца от мучений.

Через минуту ко мне присоединился сын и мы увеличили кормовую базу озера на четыре бывших человеческих особи.

С берега громко и возмущенно орали. Скорее всего требовали, чтобы мы вернулись и сулили страшные кары, если мы откажемся. Это я так, предполагал. Лосенка с нами не было и перевести угрозы было некому.

Добираться до нас вплавь никто не рискнул. Более того, от пляжа чудины тоже отошли после того, как Стег на практике продемонстрировал превосходство качественного степного лука над местными поделками.

Теперь нас пугали с безопасной дистанции. Безопасной, потому что Стег решил не тратить стрелы.

Лодки мы спрятали в укромном затоне неподалеку от того места, где брала начало обещанная Сомом река.

Здесь мы разделились. Стег, Вихорек и я отправились на соединение с Лосенком и лошадками, а Ангвлад, Палийка и Сом с псинкой на рыбачьей лодке, которую сочли наиболее надежной, должны были проследовать до Великой, а по ней — вверх до Плескова. Лодка эта, как, впрочем, и остальные, была крепкой, остойчивой, с возможностью установки паруса и вместимостью до двадцати человек.

Мы бы все в ней легко поместились, но идти вверх по течению нам было некогда. Надо собирать войско и карать вторженцев.

Заря играла с Рагнвальдом. Покачивала на колене, улыбалась, говорила, какой он красивый да сильный. Вон как крепко в палец вцепился.

Сын смеялся, угукал, подтверждая: да, сильный, да, красивый. Вот оно, счастье.

Жаль, помешали.

— Княгиня, там люди на площади собрались…

Хавур Младший. Огромный дан из тех, что были с мужем еще до того, как Заря стала — его. Каков же Старший, если этот таков? Молод Хавур, не старше восемнадцати зим. И не сказать, что умен. Но верен, это несомненно. И домой вместе с остальными селундскими данами не ушел. Потому что женщина у него тут. Словенка. И непраздная.

— Что за люди и чего они хотят? — спросила Заря.

Она вела хозяйство князя и люди шли к ней все время. Шли, а не собирались на площади. Это что-то новое.

— Конунгова суда требуют, — смущенно ответил Хавур.

— Требуют? — Заря голосом и лицом показала удивление.

— Просят, — тут же поправился Хавур. — За конунгом послали вот. А он уехал.

— Уехал? — Заря нахмурилась. — Он сказал: куда?

Хавур помял пальцами то, что осталось от уха (привычка у него такая появилась), подумал немного и изрек:

— Он конунг. Куда надо, туда и пошел.

— Он пошел, а тебя послали, — Заря улыбнулась сыну, который внимательно слушал разговор.

— Так это…

— Ты как там оказался, на площади?

— В карауле старший. Чтоб порядок был.

— А разве это не городских воев дело — порядок на рынке?

Хирдман опять потеребил остаток уха:

— Так это, они подо мной там. Витмид сказал: присмотри, если что. Слабые они, бестолковые.

— Хавур, ты кому служишь? — глядя снизу вверх в глаза хирдмана, проникновенно произнесла Заря.

— Ясно кому: конунгу нашему.

— Именно. Ты — воин конунга. А бегаешь по поручениям каких-то плесковских смердов. Этак тобой и трэли станут командовать.

Покраснел. Дошло, похоже.

— Знаешь хоть, почему муж мой ушел?

— Ваши говорили, наши варяги то есть, — быстро поправился он, — что дренг у Ангвлада потерялся. Из новиков. Думаю так: они его искать поехали.

— Они?

— Конунг с сыном, Стег и Ангвлад. Еще кто-то с ними.

Ага. Искать. В лесу. И Стега с собой прихватили. Белок по пути отстреливать, если Вихорек не справится?

Жаль, однако, что муж Стега увел. Измор бы рассудил, если бы она попросила.

Заря поняла, что сердится. Не на Ульфа. Хотя и на Ульфа тоже. Хавур прав: муж ее — князь. Сам решает, куда и зачем ехать. Просто привыкла она, что любимый ей обычно говорит о том, что намерен делать.

Но куда больше бесило, что какие-то смерды плесковские ей, дочери и жене князя, указывают, что делать. А пуще того, что хочется ей с сыном еще побыть, а не выйдет.

Но она княгиня. А значит, когда мужа нет, все не воинские дела решать ей. И городом править, когда князя нет, ее долг.

Заря шипением выдохнула сквозь сжатые зубы. Выплескивать раздражение на здоровенного датского вьюноша было и неразумно, и бессмысленно.

Она осторожно освободила палец, передала Рагнвальда няньке и поднялась.

— Найди мне братьев Варгдропи, Хакисон, — распорядилась она. — Пусть рядом постоят, когда я судить буду. И коня моего седлайте.

Ворота княжьего подворья прямо на рыночную площадь открываются. Муж бы наверняка пешком пошел. Но не она. Ей выйти достойно надо. Чтобы не бабу в ней увидели, а княгиню.

— Еще Вильда позови и пусть Влиска возьмет и Борича.

Да, так правильно. Брат ее — варяг, княжич. А эти двое тоже варяги, из бывших отроков отца и сие многим ведомо. Не худо лишний раз напомнить: она не только княгиня, но и дочь изборского князя. Отца в Плескове чтят.

Кликнув холопку, Заря принялась облачаться. Богат женский убор, тяжел, неудобен. Весит как бронь воинская. А как в таком драться? Да никак.

Однако опоясалась княгиня не женским пояском, под груди, а воинским — на чреслах. И меч пристегнула. Пусть видят, кто она.

Вилд с остальными ждали во дворе. Запыхавшиеся, красные, но конные и в бронях.

«Упражнялись, небось», — с легкой завистью подумала Заря.

Кобылку ее привели. Борич спешился, подставил княгине ступенькой сцепленные ладони, низко, потому что платье, а потом, распрямившись, поднял Зарю так, что ей осталось только в седло себя перекинуть. Седло это франкское, чтобы боком сидеть, платье не задирая. Хорошее седло, но раздражение Зари только усилилось: ехать вот так, словно груз — унизительно.

Кобылка саврасая покосилась сочувственно. Умница. Обучена многому, а главное: смирно встать по команде, чтобы из лука бить сподручней. На скаку Заря тоже умела, но…

Но не в этом «облачении».

Ворота на княжий двор были открыты. Отроки-привратники вскинули копья, приветствуя госпожу. Новики из плесковских.

Вроде того, которого муж искать поехал. Или это только предлог? Заря не всегда понимала, что и зачем делает ее супруг, но понимала: что бы ни делал, им во благо.

На рыночной площади толпа. Человек за триста. Столпились вокруг помоста, на который княжье кресло водрузили. По обе стороны кресла — братья Варгдропи. Грозные, суровые. Солнце на шлемах горит. В груди Зари потеплело. Дружинники мужа были ей братья. Даже нурманы.

Вилд рявкнул: «Дорогу княгине!» и варяги двинули коней прямо на народ.

Плесковичи поспешно сторонились. Кони у варягов боевые, злые.

Заря подъехала к помосту и ловко соскочила на него прямо с седла. Потому и надо было — верхом. Пусть она дочь и жена князя, но женщина. Так думают многие. Стоит напомнить о том, что Заря еще и воительница. В первую голову воительница, а только потом женщина. Никто здесь не убил столько врагов, сколько она. Даже суровые нурманы.

Заря сдвинула меч так, чтобы не мешал, и уселась в кресло, поставив ноги на подвинутую тем же Боричем скамейке. Не потому, что мала ростом. С мужем они вровень. Так положено.

Поставила ноги, полюбовалась на сапожки, ладные остроносые, красного бархата, с черной и серебряной вышивкой. Красота же! Даже настроение получше стало.

И кто же это ныне ее потревожил? Кто с кем судится?

Угадать нетрудно. Вот он. Немного в стороне, в окружении нескольких десятков плесковичей возвышался боярин Говен. Возвышался, потому что не на земле стоял, а на телеге. И оттого сейчас оказался повыше сидящей Зари.

Взгляд княгини Говен встретил уверенно и поклонился не сразу. Даже и не поклонился, а так, кивнул.

Заря постаралась вспомнить, что о нем говорили ближники мужа и что она сама видела.

Говорили разное. Что богат, что уважаем в городе, но и только. Среди союзных Ставу старшин его не было.

Не помнила Заря его и среди тех, кто кричал против мужа, когда того звали на княжение.

Получалось: Говен сам по себе.

Но так не бывает. Кто бы ты ни был, а должен быть с кем-то. Или над всеми.

Как Ульф.

Народ на рыночной площади собрался разный и еще подходили. Суд — это же интересно. Большая часть торговцев попрятала товары и тоже присоединилась к зевакам.

Он что же один судится, Говен? Неужто требовать от князя пришел? Заря нахмурилась…

Нет, не от князя. Вот еще один тяжущийся, от остальные отдельно, будто сторонятся его. Смерд. С ним — трое. Двое молодших, один совсем юнец, и дедушка.

А непростой дедушка. Сложен, как воин. И держится так же, уж в этом Заря разбирается. Кабы не седая борода, за пояс заправленная, так и не скажешь, что стар. А это что у него на плече? Гусли? Интересный старик. Надо бы потом с ним потолковать. Но это потом. Сейчас — суд.

Судить Заря не торопилась.

Отец не раз говорил: судье спешить не следует. Заря запомнила.

И теперь не торопилась. Оглядела люд плесковский, оглядела своих: на местах ли?

На местах. Вилд и Влиск, конные, у помоста. Борич занял место за ее спиной: Заря видела тень. Братья Варгдропи — рядом. Тот, который Вилмар, ухмыляется, второй, Торнюр, тоже скалится, но — недобро.

«Варгдропи» — плохое прозвище. Его тем дают, у кого отец вне закона признан и с родной земли изгнан.

Но для братьев такое прозвище — гордость. У них серебряные гривны на шеях и золото на пальцах. И ясно всем, кто понимает: не в наследство получено сие, а железом добыто.

Заря положила шуйцу в перчатке из кожи новорожденного козленка на оголовье меча, шевельнула десницей: начинайте.

Ожидаемо первым заговорил Говен.

Красиво заговорил, мудрено. И голос у него сильный, басистый.

Однако из его хитро плетеных словес и похвальбы Заря мало что поняла. Да и не собиралась понимать.

Однако не перебивала. Это как поединок. Пусть побахвалится, помашет языком, пыл подрастратит. А потом Заря его как ей удобно развенет, поставит и на клинок нанижет.

Она не слушала боярина, даже не смотрела на него, потому что ей интересней было, как народ Говена слушает.

Слушали по-разному. Кто — рот раскрыв, заслушавшись, кто — с тревогой явной, да еще и на Зарю время от времени поглядывая: что она? Как ей?

Заря вид блюла равнодушный, разок даже ручкой рот прикрыла, словно зевая.

Не нравился ей Говен, ой не нравился. И сам он, и то, что не было в нем к ней, княгине, уважения. Хотелось сказать брату, чтобы угостил боярина плетью. Да по глазам полоснул, чтоб не пялился на нее так нагло.

Боярин разошелся. Вещал, взмахивал руками. Явно не для Зари старался, а как раз для люда плесковского.

Сосутяжник его погрустнел совсем, глаз не поднимал, глядел в землю.

А вот дедушка с гуслями слушал внимательно.

Странный он. Не похож на смерда. Держится иначе. Воин? Возможно. Бывали среди гусляров да сказочников и бывшие вои. Старые да калечные, что и век воинский пережили и добра скопить не сумели. Или погибло все.

Заре наскучило слушать. Она повернула голову, жестом попросила Борича наклониться:

— Рог с тобой? — спросила княгиня. — Дунь-ка!

— Знак какой? — уточнил варяг.

— А никакой. Главное — погромче.

Борич ухмыльнулся.

И дунул.

Славно вышло. Кое-кто из толпы аж присел. А боярин, напротив, подпрыгнул слегка. И умолк.

Все умолкли.

— Ты зачем меня позвал, смерд? — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Слушать, как ты народ мутишь? Забыл, что не на вече пришел, а на суд княжий? Мне говори!

— Так я тебе и говорю. Кому ж еще?

Растерялся боярин.

Но вышло хорошо.

— Тебе? — повторила Заря. И подпустив в голос ярости: — Тебе⁈ Ты с кем говоришь, боярин? С бабой своей сущеглупой? Забыл, кто я⁈

Ну скажи еще что-нибудь. Вякни. И тогда Заря с огромным удовольствием сделает то, что хочется.

Не вякнул. Спохватился. Или почуял, что все его прихвостни против варягов — ничто.

Поклонился, на сей раз в пояс. Проговорил почтительно:

— Моя вина, госпожа наша Заря Труворовна. Дозволишь ли речь вести об обиде моей?

Вот. Совсем другое дело.

— Дозволяю, — милостиво кивнула Заря. — Веди.

— Благодарю, милостивая княгиня! Вот этот человек, Клест, — Жест в сторону грустного мужичка. — Взял у меня зимой двадцать мер зерна, обещавшись с весенего урожая вернуть сорок. А три седьмицы тому взял еще двадцать мер, обещавшись вернуть и за них сорок, но уже по осени. И не вернул. В том у меня жеребьи есть… — Говен поднял палочки с насечками, что были в ходу у смердов. — И видоки тому ряду тоже!

Собравшиеся вокруг боярина разом заорали.

— Дунь-ка еще разок! — крикнула Заря Боричу.

Варяг дунул. Видаки умолкли.

— Напомню, кто забыл, — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Тут не вече. Тут княжий суд. Орать можно… — Люди вокруг боярина оживились, — но за плату. А плата — три удара кнутом. Однако можно откупиться. Двадцатая доля гривны серебром. И вот еще: я добрая, потому когда бить станут, орать разрешаю. За то платы не будет.

Собравшаяся толпа загудела. Повеселила их княгиня. Но гул был негромкий. В словах княгини более никто не сомневался: видно, что строга. Но кнута не хотелось никому.

— Хочешь от него чего? — спросила Заря у Говена.

— Свое получить, — с достоинством сообщил боярин. — Сорок мер ныне и сорок по осени. А нет, так огнище Клеста мне передать, а его самого с домочадцами в заложные холопы, покуда долг не вернет! Вот жеребьи мои!

Один из боярских прихвостней передал две долговые палочки Влиску, тот — Боричу, а Борич — Заре.

Все верно. По двадцать засечек. Около каждой — отдельный значок. Мера.

— Услышала тебя, Говен, — сказала Заря. — Теперь ты, Клест, да? Заимодавца твоего я теперь, — она подчеркнула тоном это слова, — знаю, а тебя нет. Расскажи, кто ты есть?

— Огнищанин я, госпожа, — проговорил смерд, не поднимая глаз.

— Огнищане разные бывают, — заметила Заря. — У иных чади до полусотни. У тебя сколько?

— Нет у меня холопов. Один я. Брат был, огнище вместе выжигали, да помер. Семья его — моя теперь.

— Подтверждаешь ли, что брал зерно у Говена?

— Подтверждаю, госпожа княгиня. Брал. Вот жеребьи мои. Дважды по двадцать мер. И что вдвое вернуть обещался, тоже подтверждаю. Только не ныне же! — воскликнул смерд, в первый раз посмотрев на Зарю. — С урожая! Так же уговорено! Откель я ныне-то возьму? Обратно, что засеял, выкопаю?

Заря поглядела на Говена: что скажет?

— Двадцать мер — до осени давал, верно, — подтвердил боярин. — А про первые двадцать уговор был — до весны. И тому есть свидетели. А что рожь у тебя не уродилась, что мне за дело?

Люди Говена загудели. Но на этот раз тихонько. Никому плетей не хотелось.

— Совсем не уродилась? — уточнила Заря.

— Все как есть померзло, — вздохнул огнищанин. — И двух мер не набралось. Оттого и снова брать пришлось. Чтоб распахать да засеять.

— И много ли ржи посеял?

— Тридцать две меры, госпожа. Те двадцать, и что с зимы осталось. Рыбка нынче хорошо бралась, на ней выжили.

— А с осеннего урожая долг отдать сможешь? — спросила Заря.

— Осенью смогу. Огнище у меня новое, тот год с братом расчистили. Сам-семь возьму, а то и поболе.

— Ишь, разохотился! — вмешался боярин. — Долг на тебе. Пока не отдашь, все твое — мое!

Зря он влез. За недавнее вежество Заря его почти простила. И вот опять.

— Тебе, Говен, вижу мой суд и не нужен, — спокойно проговорила Заря. — Уже сам должника своего осудил и откуп назначил. Может я пойду тогда? — Заря упруго поднялась с места. — А за князя теперь ты у нас будешь?

Заря ждала, что боярин опять сдаст назад и повинится, но он, похоже, обманулся ее мягким тоном и уступать не стал.

— Так по Правде, княгиня! — твердо заявил он. — Что по нашей, что по вашей. Брал в долг — верни. Не можешь — отработай. На том стоим, тем град наш Плесков держится! И муж твой граду нашему клялся, что против обычаев не пойдет! А коли пойдет — то не быть тому ряду!

И подбоченился.

Заря сдержалась, хоть и не просто это было.

Как бы поступил сейчас муж, будь он на ее месте? Наказать боярина? Но за что? В договоре, который заключил Ульф с Плесковым и впрямь упоминалось, что судить плесковичей он будет по их Правде. И судится Говен не с варягом, не с воином Севера, даже не с чудином каким-нибудь, а с таким же плесковичем. Так что он в своем праве. Да и что Заре этот глупый смерд?

Смущал ее только дед с гуслями. Этот зачем здесь? Заре больше не казалось, что он — с Клестом. Просто рядом с ним постоял. Сейчас на него даже не глянул. А вот с Говена глаз не сводил.

А Говен… Говен взирал на Зарю надменно, задравши бороду. Боярин, парша ему в гриву. Да какой это боярин? Бояре — верные княжьи люди, старшая гридь, а этот — смерд. Купчик разожравшийся, наглый. Уверен ведь, что по его выйдет. За такое непременно надо наказать.

Думай, княгиня!

И тут Заря вспомнила, как рассказывал ей муж о своем недавнем споре с боярами по долгу. И как там едва до большой крови не дошло. Не понравилось люду плесковскому, когда муж с их боярина свое стребовал. А ведь и тут похоже. Тоже долг, который надо вернуть. Чуялось: не просто все, ой не просто.

Значит надо взвешивать каждое сказанное слово, примеряя: полезно оно им или во вред?

Мутное дело выходит. Одно ясно: Говен ей не друг. И огнищанина с семьей заложным отдать ему никак нельзя. Такое решение людям силу Говена покажет. Да и не по Правде выйдет. Потому что содеянное Говеном — это подлость. Перехитрил боярин огнищанина. А Правда — она ведь Перунова. То есть простая, без хитростей. Как удар молнии.

Но видит ли кто подлость боярина, кроме нее? Не похоже.

Значит что?

Значит сначала надо замысел боярина плесковичам показать. Иным торгашам обман сей, может, и по нраву придется, но большинству — вряд ли. Не любят свободные смерды, когда их обманом в кабалу берут.

Заря опустилась в кресло, спросила мирным тоном:

— А скажи-ка мне, Говен, почему ты второй раз дал Клесту в долг, когда уже знал, что он не сможет вернуть первый?

— Так добрый я! — развел руками боярин, явно передразнивая Зарю. — Когда просят меня, не могу отказать. Да и не знал я тогда, что у него урожай пропал. Только потом понял: не сможет мне Клест долг вернуть. Вот и пришел к князю («князю» он голосом выделил: к нему, не к тебе) за судом справедливым.

— То есть, когда давал двадцать мер, думал, что у него еще сорок есть? — уточнила Заря.

— Получается так, — согласился Говен. — Не сообразил сразу, что ежели он у меня двадцать берет, то сорок моих в закромах держать не станет.

— А сообразил бы — не дал?

— Получается так, — покивал боярин. — Но ведь дал. Ряд уложен.

— И ряд у вас такой, что взявши двадцать мер, Клест тебе сорок с урожая отдаст? — будто бы рассеянно проговорила Заря, вертя в руках четыре жеребья: то складывая их попарно, то разделяя. Совпадали половинки в точности. Никаких сомнений в подлинности.

— Такой вот ряд у нас был, — подтвердил Говен.

— Верно он говорит, Клест?

— Точно так, госпожа. С урожая сорок мер за двадцать. Но как же?..

— Помолчи! — оборвала его Заря. — Говен, так и было? С урожая сорок за двадцать?

— Истинно так, княгиня. Волох то знает.

— И первый ваш ряд таким же был? — уточнила Заря. — С урожая сорок за твоих двадцать? Всего восемьдесят.

— Опять верно, княгиня!

— Клест?

— Да, госпожа. Но…

— Помолчи, смерд! Слышали ли люди плесковские сказанное ими обоими?

Народ загудел. Заре подумалось: словно волн морских ропот. И то: собралось на площади немало людей, сотни три, а, может, и четыре.

— Хорошо! — Заря повысила голос. — Я выслушала сутяжников и приговор мой таков… — Она умолкла и молчала до тех пор, пока на площади не стало совсем тихо:

— Требование Говена признать справедливым! — Она сделала шаг и подняла руку, пресекая шум. — И выполнить ряд меж ним и огнищанином в точности.

— … Выполнить уговор в точности. Слово в слово! — торжественно произнесла Заря. — А именно: отдать Клесту старшине Говену все сполна, все восемьдесят мер ржи! С урожая.

Выражение довольства сползло с лица боярина, сменившись удивлением:

— Так у него же урожая! Не уродилось!

— Нет, — согласилась уже Заря. — Но будет. Вот соберет по осени урожай и отдаст. А не отдаст, тогда снова его судить буду. И строго! Ты слышишь меня, огнищанин! Согласен ли?

— Слышу, госпожа! Ой как я согласен! — радостно воскликнул Клест. — Все, все отдам, до зернышка!

— Я не согласен! — закричал Говен. — Он мне с нынешнего урожая отдать должен! С озимых! Таков уговор! Отдай мне мое, Клест! Или похолоплю тебя сей день!

И пристяжь боярская тоже завопила, поддерживая хозяина.

Ну наконец-то!

Знак Боричу, рев рога.

— Вилмар, Тюрнир! — произнесла Заря в наступившей тишине, — Возьмите смерда Говена и приволоките сюда! Вилд, Влиск! Запомните всех, кто вопит! Велите ратням городским сыскать и наказать!

Может у кого-то из людей Говена и была мысль защитить боярина, то она пропала, когда за дело взялись братья Варгдропи.

Между двух здоровенных свеев Говен выглядел подростком, весьма упитанным подростком. Братья вскинули его на помост, вспрыгнули сами, с треском уронили боярина на колени.

Народ на площади зароптал. Но умеренно. Будь на месте огнищанина кто-то чужой, небось, уже в било бы кто-то лупил, на вече созывая.

Говен что-то верещал, но Заря дала знак Тюрниру, тот взял боярина за горлышко и слегка придавил.

— Ты уже все сказал, смерд, — сказала ему Заря. — Вилмар, если от откроет рот, заткнешь его собственными зубами.

— Да, Трувордоттир.

Заря подняла руку. Площадь немного притихла.

— Знаете, почему этот опарыш, которого вы, люди плесковские старейшиной избрали, занял вашему огнищанину еще двадцать мер? — спросила Заря. — Да потому что хотел, чтобы тот новое огнище ими засеял. Да постарался как следует, потому что — свое себе сеял. И на то уповал Говен, что как засеет ваш Клест поле, — она старательно упирала на это, «ваш»: — … Так за старый долг и поле засеянное можно забрать вместе с будущим урожаем, и его самого похолопить. Хитер, верно?

Площадь опять загудела и Зара дала народу пошуметь некоторое время, а потом продолжила:

— Хитер-то хитер, да и жаден, но это ладно. Но когда он клятвы, пред лицом богов данные, корысти ради перевирает, это уже не ладно. Это преступление. Все вы слышали, каков у них ряд с Клестом был. И сам Говен это признал при всех. Что отдаст ему Клест долг не по сроку, а с урожая. А с какого урожая, озимых или яровых, это в ряде не сказано. А что Клест сказал: с озимых у него урожая не было. А раз не было, то и отдавать не требуется.

— Да ты… — зашипел Говен.

Он забыл, что сказала Заря. А Вилмар — нет. Свей ударил не кулаком, краем ладони. Но ладонь у него была ладонью викинга. Двух передних зубов как не бывало.

Зря.

Народ сразу зашумел. И очень неодобрительно. Кто-то даже к помосту подступил, кулаками размахивая.

Ох, как бы беды не вышло.

Не за себя Заря боялась. От смердов уж как-нибудь отобьются. Но если большая кровь прольется, что она мужу скажет?

И тут ей пришли на помощь.

Еще один старшина плесковский встал перед помостом, поднял руки над головой.

В лицо Заря этого плесковича знала, но имени не помнила. И за кого он, тоже не помнила. Однако в городе его явно уважали. Народ притих.

Значит, стоит подождать, что скажет. Если начнет за Говена сходу заступаться, тогда…

Но начал старшина с другого.

— Ведаю я, княгинюшка, что делах в ратных ты добре понимаешь, а в торговых не так уж сильна. Позволишь ли мне помочь-подсказать?

— Отчего ж не позволить. Говори, боярин.

За кого он — непонятно. Но ни вражды, ни угодливости Заря в нем не ощущала. Этакий добрый да разумный. Такие, однако, самые опасные. Но что бы ни сказал, всяко лучше, чем бойню устраивать.

— Благодарю, госпожа. Не пожалеешь о том. Народ плесковский знает: я всегда по чести решаю.

— Знаем тебя, Милслав! — крикнул кто-то. — Так и есть!

И другие крикуна поддержали.

Так или иначе, но теперь Заря хоть знала, как его зовут. Милслав.

— Вот сказала ты, что не надо Клесту ныне сорок мер отдавать, — добродушным голосом произнес старшина. — А так ли? Ряд заемный разным может быть. Если я, к примеру, артели по ряду снарядиться помогаю и за то на часть добытого уговариваюсь, то что это значит? А то, что я в долю вошел и коли не добудут ничего, то и мне, как им, с потерей быть. А если я в ловкость артельных не верю, тогда будет уже другой тогда ряд: что мне за добро мое столько-то положено. И что в заклад беру, непременно скажу. И о том, о чем ударили по рукам, вынь мне да положь! Потому важно в точности знать, какой у Говена и Клеста уговор был. О чем договаривались. — Старшина повернулся к Клесту. — Вот скажи мне, огнищанин, был ли кто из тех, кто не с ним и не с тобой, когда вы рядились?

— Не было никого рядом, Милслав, — вздохнул Клест. — Я, да он, да холопы его.

— Холопы не видоки, — отмахнулся старейшина. — Однако мы тебя, Клест, знаем, лжи за тобой не было. Так, люди?

Народ поддержал.

— Значит послушаем тебя. Говори, как рядились. И помни: народ плесковский тебе видок. Ложь не простим. Правду говори и не бойся. Коли присудит княгиня с тебя взять нынче, я помогу. Дам тебе сорок мер до осени без довеска. Потому что любопытно мне, как нынче дело обернется.

И глянул на Зарю со значением. Так, что она поняла: не о Клесте говорит старшина Милслав, о ней.

— Говори, не бойся, — повторил старшина. — Только не лги.

— Так это… — Клест одновременно и обрадовался и смутился. — Двадцать мер он мне дал. Сказал: сорок с урожая отдать.

— Сказал, что с озимых?

— Вроде нет.

— Княгиня, дозволь и этому сказать, — Милслав показал на Говена.

— Пусть говорит, — разрешила Заря и знаком показала свеям: отпустите.

Говен поднялся, сплюнул на помост кровавым сгустком, прошепелявил:

— С озимых отдать обещал! Так было!

— А говорили ли вы о закладе? — спросил Милслав.

Клест замотал головой.

Говен после паузы тоже качнул головой: соврать не рискнул.

И так зыркнул на Милслава, что Заря поняла: эти двое по разные стороны стены щитов.

— Коли так, то все просто, — показав радость голосом воскликнул Милслав. — Выходит ты, Говен, в урожай Клеста вложился, как я в артель добрую вкладываюсь! А есть ли вина Клеста в том, что урожай пропал?

— Нет, нет вины! — закричали сразу несколько голосов. — Не у него одного пропал!

— Урожай плох, да снетка нынче взяли ой хорошо! — крикнул еще кто-то, но на него зашикали.

— Выходит, не повезло тебе с урожаем, Клест, — сказал Милслав. — И Говену с тобой не повезло. И вины твоей в том нет, так боги решили. И что это значит? — Старшина повернулся к народу.

Все загомонили. Заря из этих воплей мало что поняла, а вот Милслав, похоже, понял. Поднял руки, прося тишины, а потом сказал тем же добрым и участливым голосом: — Прости, госпожа наша княгиня, что приговор твой под сомнение беру. Не вели бить-карать, послушай, прошу, как по нашей плесковской правде выходит.

— Говори, — разрешила не на шутку заинтригованная Заря.

— А так выходит, что за те двадцать мер, что Говен в урожай Клеста вложил, и вернуть не может, спрос не с него у Говена, а с тех, кто их без урожая оставил. С богов недобрых, с мороза, что озимые погубил. Однако слыхал я: все же собрал ты что-то. Две меры говоришь?

— Поменьше, — вздохнул Клест. — Полторы, может.

— А сеял сколько?

— Так шестьдесят почти.

— Получается, что в тех шестидесяти двадцать боярина Говена вклад. Третья часть, считай. Потому думаю я так, госпожа наша княгиня: должен Клест с тех полутора мер Говену третью часть отдать. Пол-меры, значит. Верно ли я посчитал, народ плесковский? Ничего не позабыл?

— Совесть ты позабыл! — взвился Говен. — Ты, Милслав, вижу, совсем страх потерял! Да я…

Второй раз бить его Вилмар не стал. Взял за горло и придавил немного. Говен аж побелел. Понял: сожмет пальцы нурман и сомнется хрящ. Тогда все, конец.

— Повезло тебе, Говен, что я здесь сужу, а не муж мой, — сказала Заря. — Он бы тебя за слова поносные непременно вирой обложил. Хотя что тебе вира? Ты же здесь, в Плескове, первый богатей. Только о том и мечтаешь, чтобы весь люд плесковский пред тобой стоял, как ты сейчас. На коленях, с хваткой на горле. Только не будет этого, пока мой муж здесь княжит!Уразумел? Скажи, если понял. Дозволяю. Отпусти его, Вилмар.

— Я понял, — хрипло проговорил боярин. — Понял, княгиня, — поспешно добавил он, когда ладонь нурмана легла на его загривок.

Глаз он не поднимал, чтобы не выдать переполняющую его ненависть.

— Раз понял, то иди, — разрешила Заря. — А тебе, Милслав, спасибо за мудрый совет. Я-то нашу, варяжскую правду добре знаю. Да только она воинская, не мирная, от вашей малость отличная. Вовремя ты меня поправил. Непременно князю расскажу о твоей помощи. А тебе, огнищанин Клест, надлежит вернуть вкладчику Говену пол-меры зерна сейчас, а с осеннего урожая сорок мер по уговору. Если будет у тебя урожай. А нет, так нет.

Заря поднялась.

— Коня мне. — И уже с седла, Вильду: — Брат, видел деда с гуслями? Приведи его ко мне.

Вышли мы из города затемно и по возможности скрытно. Вдруг кто-то из местных — соглядатай эстов и вздумает их предупредить?

С собой я взял пару местных проводников и почти весь костяк дружины. В городе осталось десять стрелков-кирьялов под водительством Комара, шестеро хускарлов, которые должны были тренировать новиков. Над ними старший — Гагара. Еще братья Варгдропи. Эти очень хотели — с нами, но я решил иначе. Эти громилы неплохо ладили с моей женой и им велено было сопровождать Зарю везде, куда она намылится. И всячески оберегать. И удерживать от лишнего риска, даже вопреки ее собственному желанию.

Еще новиков взял. Половину позеленее оставил в Плескове, а вторую забрал.. Опробую в бою. Пора.

Мы торопились.

Я обещал жене вернуться побыстрее. Быстрая победоносная войнушка. В тот момент я был в этом уверен. Численное превосходство противника значения не имеет. Дюжина колчанов, как говорит мой сын.

Но торопились мы все же не настолько, чтобы не выслать дозоры, опережавшие нас часа на три. Дозорами рулил Стег. Дорогу он знал.

Путь занял даже меньше времени, чем наше возвращение. Застоявшиеся кони шли рысью, лишь временами переходя на шаг.

К сожалению, мы опоздали.

— Ушли, — сообщил вернувшийся Стег. — Но недавно. Парни идут по следу.

Что ж, не так уж плохо. Если бы эсты укрепились, было бы сложнее. Все-таки их больше и намного.

На место бывшего лагеря мы вышли минут через сорок.

Да, враги ушли. Но не в спешке. Никакого брошенного имущества. Выгоревшие кострища и кучи дерьма — все, что осталось.

Что хорошо: когда по лесу идет толпа под три сотни, то за ней остается не только приличный след, но и не менее приличная тропа. Да и дорогу им приходится выбирать получше. Они и выбрали: по гребню водораздела. Тут уже имелась тропа и вдобавок было сухо, в отличие от низин. Так что двигаться мы могли по-прежнему конно и довольно быстро.

— Куда они бегут? — спросил я наших проводников.

Они не знали.

— А что впереди?

Впереди были горки. И минимальная возможность маневра: слева речка, справа — обширное болото.

Ладно. Догоним, разберемся.

— Уверен, что дружина из города ушла? — спросил Талис.

Талис был военным вождем трех племен уже пятый год. Удачливым вождем.

Ни разу без добычи не возвращался. В собственном племени его, однако, не жаловали. И именно из-за удачи. Неудобен Талис старейшинам. Много власти забрал. Иные его уже и князем именовать стали. А что это значит? Это значит: пожелай Талис, и править будет уже он. Единолично. К этому все шло. У Талиса уже и дружина своя была, личная. Небольшая, десятка три, зато все настоящие воины. Никто на земле не работал, зверя не бил. С меча кормились. Вот-вот со своих дань брать начнут. Потому только свои и были против того, чтоб Талис возглавил союзное войско.

Вот только само войско было за Талиса и другие старейшины тоже.

Изборский князь со своими варягами у латгалов изрядно крови попил. А тут такой случай его ущучить. И добыча, опять-таки. И молодых парней, самых злых и дерзких, сбагрить. Беспокойные они, молодые. Пусть на словенах клыки пробуют, а не на соседях.

Талис все знал. И его все устраивало. А еще он знал, что из этого похода вернется уже князем. И пусть старичье бухтит. Пусть скулит о заведенном порядке и прошлых временах. За Талисом сила, добыча и слава. Во времена нынешние это главное, а не замшелый уклад пращуров.

— Уверен, что ушла дружина? — строго спросил Талис.

— Еще затемно. Думали: не заметит никто, но отец велел при воротах ночами дежурить, следить. Ушли они, всеми богами клянусь!

Стоящий перед Талисом парнишка — не воин. И отец его тоже не воин, торгаш. Железо возит. Этой зимой не было его. Но, как оказалось, на то причина была. И чтоб ее, причины, не стало, торгаш своих предал.

— Отец напомнить просил: на его подворьях знак будет: пук соломы. Ты, князь, своим скажи, чтоб не трогали!

Талис кивнул. Но вслух ничего не сказал.

У него были другие планы на этот словенский город. И соблюдения интересов словенина-предателя в этих планах не было.

Сверху болото просматривалось отлично. И болото, и войско, которое мы преследовали. Эсты обосновались на островке прямо посреди трясины. Даже не обосновались, а обосновывались. Строили шалаши, разжигали костры… Нас, похоже, больше не опасались. И тому было объяснение: большая часть разделявшего нас километра — болото.

Вопрос: как они там оказались?

Проводники сообщили: по гати прошли.

Гать угадывалась. Но именно угадывалась, потому что большую ее часть водой накрыло полностью.

Следующий вопрос: зачем они туда забрались?

Ответ я полагал очевидным.

Еще вопрос: как их оттуда доставать?

— Они на гати завал сделали, — сказал Стег.

Точно. Мини-засека. Болотная баррикада. Отсюда не видно, но за ней наверняка кто-то сидит.

Задачка, однако. Стрелами тех, кто за завалом, не закидать. Бить наугад навесом — попусту. Это же не армия. Пяток воинов под щитами, больше не надо. По гати, если верить проводникам, а я им верил, может пройти в это мокрое время пара человек. Местами вообще один. И только со слегами, погружаясь кое-где по-пояс. Изумительная перспектива для штурма.

— Ее не поджечь, сырое все, — глубокомысленно изрек Кёль Длинный.

Осада?

Не вариант. Еды у нас на пару дней. Овса и того меньше, а свежая травка еще только пробивается.

Уточнил у проводников: есть ли другая дорога на остров?

Есть. Но нам это скорее в минус, потому что там тоже гать и уводит она на ту сторону болота. А там уже исконно чудинские земли. Но важно другое: в длину болото намного больше, чем в ширину. Дня два идти, причем пеше, потому что камни там, лошади не пройдут.

А с другой стороны?

А с другой — только водой. На лодках сейчас было бы легко, но лодок у нас нет.

Получается, никак?

— А давай я по гати подойду поближе и стрелами тех, кто на острове, побью? — предложил Вихорёк. — Они же нахальные, не прячутся совсем.

— А можно, — поддержал идею Кёль. — Я с ним пойду. Если вылезут драться, тем хуже для них. И придержу Виги, чтоб стрелять удобнее. Там же бревна внизу, скользко.

Я задумался.

Да, это будет не победа, а укус. Но болезненный. Пару ворогов Вихорёк точно успеет пометить.

Но что-то меня смущало. Что?

— Я бы с ним пошел, — заметил Стег. — Вдвоем мы им веселее сделаем.

— Ладно, действуйте, — разрешил я.

— Я с ними, — с утвердительной интонацией произнес Мелоун. — Болота я знаю.

Знал он болота нортумбрийские, но разница невелика.

— Идите, — разрешил я. — И ты с ними, — велел я одному из проводников. — Покажешь, где гать начинается.

Спустились. Подвязали плащи и пятнадцать минут бродили по колено в грязи, тыча слегами. Нащупали. Гать, блин. Вода стоит на полметра выше. Не простудились бы, холодно. На плоту было бы удобнее. На плоту… А это мысль. Позвать их обратно?

Нет смысла. Они уже на полпути. Малоун впереди. Щупает слегой. За ним Стег и Вихорёк. Кёль замыкает. Он тоже со слегой. Страхует тех, кто впереди.

Кстати, на плотах можно было бы и к острову подойти. У бриттов я видел охотников, которые на таких плотиках по болоту только так рассекают.

Нет, не выйдет. Для вязки плотов веревки нужны, а их у нас, считай, нет.

Что-то меня беспокоит. Что?

Нет, не беспокоит. Бесит.

Гордость это.

Я — тот, кто брал Париж и Йорк. Воевал с королями. Я! Стою сейчас у какой-то сраной гати и думаю о том, как выковырять из болота диковатых чудинов-эстов, которые мало чем отличаются от смердов-пахарей.

Плюнуть и растереть! Пусть сидят в своем болоте.

Но не могу. Я уйду, они вылезут и будут на моей земле безобразить.

А если только вид, что ухожу? Часть уйдет демонстративно, а вторая часть дружины, скрытно…

Нет, не выйдет. Бойцов у меня — всего-ничего.

Мелоун посторонился, пропуская Стега. Разошлись еле-еле, держась друг за друга. Дистанция уверенного выстрела. Для них. Эстам сто метров — это запредел.

Сын помахал рукой и едва в болото не ухнул. Длинный придержал. И не отпустил. Так стрелять устойчивее. Лук — не помповуха, но отдача у него имеется, а сын у меня пусть и сильный, но легкий. Стег, впрочем, тоже спиной в плечо Малоуна уперся, а тот, в свою очередь, слегу в гать воткнул.

Ну, начали.

И начали они не с завала, а с острова. Я не видел самих попаданий, но моего нынешнего зрения хватило, чтобы заметить тех, в кого попали. Четверых, точно. Но праздник быстро закончился. Попрятались цели.

Стег еще пару раз выстрелил в тех, кто прятался за завалом, но не похоже, что удачно. В болото оттуда никто не выпал.

Мои посовещались недолго и двинулись обратно.

И тогда из-за нагромождения веток выглянул эст с луком.

Вокруг меня заорали бойцы. Шедший замыкающим Длинный обернулся…

Но эст уже выстрелил. И попал.

На этот раз уже Вихорёк подхватил Келя, не дав ухнуть в топь. А мгновенно развернувшийся Стег всадил стрелу в уже прячущегося за завал эста. Тот опрокинулся на спину и скатился в топь.

А мои двинулись дальше. И непохоже, чтобы Кёль был серьезно ранен.

В город чудь вошла беспрепятственно. Ратников, которые должны были присматривать за воротами, даже убивать не стали. Оглушили, оттащили и заперли снаружи на засов.

От городских ворот к княжьему двору — прямая ровная улица. Минуты две, если бегом. Чудь бежала, уже не скрываясь, бряцая металлом, топая и подбадривая друг друга негромкими выкриками. Передовые несли лестницы.

Город спал. Никто не мешал.

Добежали.

Внутри, слышно, проснулись. Закричал кто-то по-словенски.

Поздно!

Лестницы встали к стенам почти вровень. Так и задумано. Если лестница выше стены, ее нетрудно оттолкнуть.

Первые тут же полезли наверх, за ними — вторые, третьи. Пять лестниц, пятнадцать бойцов. Хватит, чтобы занять кусок стены. Дальше — проще. Сколько там осталось княжьих дружинников внутри? Двадцать? Тридцать? Ничто против четырех сотен. Вдобавок норманский князь забрал с собой лучших, так предатель сказал…

— Проснись, княгиня, проснись, беда!

Заря открыла глаза. В отсутствие мужа она спала внизу, в клети за трапезной. В чашке светильника плавал оранжевый огонек. Звона оружия не слышно. Уже радует.

Первым делом — взгляд на люльку: не проснулся Рагнвальд? Нет, спит.

У ее ложа — Комар, дренг кирьяльский. Или уже хускарл? Заря не помнила.

А Комар уже и воздуха набрал…

— Не кричи, — отдернула его Заря. — Тихо говори. Что?

— Псы в посаде надрываются, — шепотом сообщил Комар. — Не к добру.

Заря сначала хотела его отругать спросонья, но голова уже заработала: сообразила.

— Гагару буди! И всех поднимай: к оружию. Если то враги, то им время потребуется, чтобы в город войти. Как раз успеем.

Или нет?

При воротах сейчас своих нет, некому. Муж многих увел. Только ратни городские остались.

На миг шевельнулась обида на Ульфа. Что ж нет его, когда нужен? Шевельнулась и ушла. Она — княгиня. И воин. Она справится.

Комар еще только выбегал из опочивальни, а Заря стояла на ногах. Она одним движением скинула длинную ночную рубаху, голая, подбежала к каморке, где спала нянька, пихнула девку босой ногой:

— Вставай живо, облачиться мне поможешь.

И не дожидаясь, пока та подхватится со своей рогожки, вернулась в опочивальню, откинула крышку ларя, где лежало боевое, и в три секунды надела шелковое исподнее. Поверх — мужские штаны, стеганый подкольчужник…

Сонная девка подбежала, принялась помогать. В четыре руки Заря облачилась быстро. Опоясалась мечом, через плечо — ремень колчана. На лук — тетиву, связку стрел — под мышку.

— Рагнвальд на вас, — бросила няньке и проснувшейся от суеты кормилице. — Шкурой ответите.

В большой трапезной уже толклись дренги и новики. Кто с чем, но оружные. Уже хорошо.

— Что стоите? — рыкнула на них Заря. — На стены, бегом! Гагара!

— Здесь я. На гард напали?

Норег только вбежал, но уже в броне. Только шлем застегнуть осталось.

— Скоро узнаем! Гони воев на стены! Я — туда!

Во дворе — суета. Заря глянула на вышку: дозорный на месте.

— Эй там, что видишь?

— Ничего! — раздался сверху звонкий голос. — Темно же! — И, после паузы. — Слышу только! Бегут, вроде? — И, испуганно: — К нам бегут! Ой, много!

Заря тоже услышала топот и взлетела на стену, как на крыльях. Кажется, даже руками лестницы не коснулась. Как раз вовремя, чтобы уловить, как ударилась о бревна частокола лестница.

Внизу, под стеной, копошились люди. Много людей. Не напутал дозорный.

«Слишком они быстро в город вошли?» — мелькнула мысль где-то на краю сознания.

Предательство?

Лук уже был в руках, стрела наложена.

Темно. Заря ночью видела хорошо, но нынче луны нет, звезд не видно: облачно. Ничего не разглядеть в пяти шагах.

Показавшаяся меж зубьев частокола голова была в трех.

Заря рванула тетиву, вполсилы, до щеки.

Глухой звук попадания. «Шлема нет», отметило сознание.

Голова исчезла.

Справа, шагах в десяти — хрусткий удар, с каким меч разбивает кость.

Заря порадовалась: не одна на стене.

Внизу завопили.

С той стороны ворот со стены вниз бросили факел.

Заря увидела прижатые к стене лестницы, множество голов внизу.

Подумала: сейчас бы смолой плеснуть. Или хоть кипятком.

Защитников на стене Заря тоже разглядела: меньше десятка. Но — были. Караульные ночные, надо думать, первыми прибежали. Одного, с той стороны ворот, уже убили. Прямо сейчас. Ворог, на этот раз не в шапке, а в круглом шлеме, перемахнул через стену и приложил топориком. Огляделся быстренько, ища, кого бы прикончить…

И тоже умер. Со стрелой, по оперенье вошедшей в переносицу, не живут.

Заря услышала пыхтенье совсем рядом, развернулась, выстрелила на звук. Стрела звонко ударила во вражеский щит. Озаботился ворог, учел, что с предшественником вышло. От смерти щит уберег, но удар стрелы в упор — это крепко. Ворог не удержался и посыпался вниз, сбросив тех, кто лез следом. Снова вопли. Жаль, стена невысока, вряд ли покалечатся.

Справа опять кто-то вылез.

Выстрелить Заря не успела.

— Я!

И звук, с которым сталь прорубает бронь.

Заря узнала голос: Ангвлад.

А с той стороны ворот было нехорошо.

Пока Заря отвлеклась, вылезли еще трое. А защитников не осталось.

Три стрелы ушли за три удара сердца. Заря теперь целила не в лица, в тулова. Может, не убьет, все равно мало не будет. Бронебойную стрелу с пятнадцати шагов ни один панцирь не удержит. Разве что на двойную кольчугу его надеть.

Пока стреляла, на забороло вскарабкался запыхавшийся Вилмар Варгдропи. Глянул вниз меж зубьев и тут же ширнул копьем. Успешно.

— Брат налево пошел, не подбей! — крикнул он Заре, распрямляясь.

— Уж как-нибудь! — пообещала та.

Те мгновения, которые она выиграла, застрелив ворогов, оказались самыми важными. С той стороны ворот на забороло уже взошли несколько воев.

И в башенке, что с той стороны, тоже кто-то был. Привыкшими к темноте глазами Заря уловила тень движения.

Точно! Башенка. Там и стрелы уже лежат в ларях, приготовленные.

— Смотри тут! — бросила она Вилмару, обогнула его, ухватив за пояс, чтобы не свалиться (здоровый, весь путь перекрыл), разминулась с Ангвладом и бегом к башенке, попутно глянув вниз, на подворье и с удовлетворением заметив, что на забороло уже лезут дружинники.

«Спасибо тебе, Перун! Уберег»

И впрямь уберег. Все решали мгновения. И они решили. И стрелы Зари тоже.

Из башенки все виделось лучше, чем со стены. Да и небо на восходе светлеть начало. Точно угадали неизвестные вороги. Войти в темноте, а добивать уже на свету.

Но просчитались.

Или нет?

Было их несчетно. Всю площадь перед княжьим двором запрудили.

А у Зари — четыре десятка. Было. Теперь меньше. И половина — новики.

«Ништо. Отобьёмся. Бывало хуже».

Вспомнилось, как они с Гудрун и гостями защищали свой дом от хирдманов Кетилауга и Йорана. Тех тоже было много и воями они были посильней, чем эти неведомые.

«Вот так всегда, — опять возникла мысль. — Как враги, так Ульф где-то далеко».

В башенку влез дренг-кирьял. Увидел Зарю, поклонился в пояс. Но тут же выпрямился и, не дожидаясь команды, принялся метать стрелы вниз, в толпу вражеских воев под стеной. Как его звали, Заря не помнила. Только прозвище: Серая Шкурка.

Быстро светлело. Заря смогла посчитать лестницы: всего пять. Не подготовились вороги. Небось, надеялись взять нахрапом. За это теперь платились. Стены княжьего двора нынче высоки. Четыре сажени. Заря знала пару способов взобраться без лестниц и на такие. Набросить веревку с петлей на зуб. Или бородатую секирку с веревкой. Все равно что, лишь бы зацепилось. При должной сноровке можно взобраться. Будь с той стороны такие, как братья Варгдропи, так и было бы. Опасно, да, кто-то точно погибнет, но если сразу несколько сотен пойдет, не остановить. Людей-то у Зари мало. А еще на шестах можно. Но и тут сноровка нужна. Нет, не нурманы с той стороны. Кто?

Заря думала — и стреляла. Опустошила колчан, наполнила снова из ларя. В ларе стрелы похуже. Обычные. Недорогие. Но особых сейчас и не надо.

Внизу орали, бились о стену, но сделать ничего не могли. Кто-то кинул копье вверх. Оно воткнулось в бревно на два локтя ниже края. Не то, чтобы вороги были совсем простой целью. Многие вскинули щиты, прикрыв себя и соседей. Но это была не сплошная чешуя, как у хирда, бреши имелись.

По лестницам продолжали лезть, но то было дело пустое. Рядом с каждой теперь стояло по нурману. И они встречали добравшегося до верха ударом меча или секиры. Заря видела, как брызгает кровь. Не удивительно. Братья Крумисоны мечом разрубали свиной позвоночник и еще половину туши. А если кольчугой накрыть, то только позвоночник. Человека разрубить проще и кольчуг на ворогах не было. Сила человека в его умениях. Будь среди них кто-то вроде Стюрмира или Тормода, он бы взошел. А эти лезут и мрут. Заря на месте вражьего хёвдинга, давно бы уже трубила отступление.

А это не он ли, хёвдинг? Шлем красивый, кольчуга блестит, а главное, кричит и руками машет.

Заря выбрала пару стрел получше, угадала миг, когда крикливого никто не заслонял, и выстрелила. Попала, конечно, тут шагов пятьдесят. Но не куда целила, в лицо, а в плечо повыше локтя. Все же стрела оказалась не очень хороша. Вторая тоже вошла ниже, в грудь. Но кричать вой в кольчуге перестал. И руками махать тоже. Он и упал бы, кабы свои не подхватили.

И тут наконец началось то, на что Заря надеялась: вороги побежали. Вернее, побежали те, кто позади. Передние отступали продуманно, прикрываясь щитами. Будь у Зари хотя бы три десятка хороших стрелков, тут бы ворогов и ополовинили. Но стрелков было всего восемь, считая ее саму, так что недруги отошли, потеряв всего человек десять. И вчетверо больше осталось лежать под стеной.

Отбились. По первости.

Талис был взбешен. Легкой победы не получилось. Он потерял не меньше трех десятков. И старший сын лежит раненый. И хорошо хоть живой: вторая стрела в кольчужном кольце застряла. Еще пядь — и дошла б до сердца.

Что толку, что он взял город? Казна норманского князя, в которой одного только золота пуды, говорят, не у него. В этом городе и двадцатой доли не наберется, хоть ты все из него выгреби.

— Я хочу, чтобы она открыла ворота! — прорычал Талис.

Городская старшина, здешние богатеи, согнанные латгалами Талиса в дом здешнего воеводы, самый большой дом в Плескове, ежились и помалкивали. Даже те, кто был на латгальской стороне. Даже тот, кто открыл ему ворота.

Талис уже знал, что нашли не всех старшин. Кто-то успел удрать. И воевода тоже. Смылся, пока шел бой. Подлые словенские псы!

— Я буду спускать с вас шкуры по одному! — пообещал Талис. — Прямо у нее на глазах! Пока не откроет!

— Да срать она на нас хотела!

Предатель. Правду сказал. Остальные загудели одобрительно. Псы.

— Вот и поглядим, так ли! — пообещал Талис.

— Господин! Дозволь совет дать?

— Как зовут?

— Жировит я. Боярин Жировит. Мастер у меня есть, Комякой кличут. У него сын — в новиках у князя Улава. И я точно знаю, что в поход он с ним не пошел.

— Вот, — похвалил Талис. — Добрый совет. Вспоминайте, кто еще у князя в новиках. Не одного же он с собой взял?

Бояре молчали. Переглядывались.

«Не иначе у кого-то тоже родня с той стороны стены», — подумал Талис.

Но говорить об этом не стал. Не время. Если не выйдет с Комякой, тогда и до других дело дойдет. А еще можно попробовать заслать кого — с новиками договориться. Пообещать не тронуть, если ворота откроют.

Выполнять это обещание Талис не станет. Но перепуганный человек всему поверит. А эти боятся так, что у половины — испарина.

— Покажешь моим людям этого Комяку, — сказал Талис. — Попробуем с ним, а там видно будет.

— Прости, госпожа, я виноват! — Гуннар Гагара склонил голову да так и замер.

Заря заметила: светлой гриве норега уже вовсю пробивалась седина.

— За что простить?

Заря устала. Руки, плечи, спина гудели. Сколько стрел она вчера выпустила? Три сотни, четыре?

— Не успел затемно гонца к конунгу отправить, а в светлое время не рискнул. Заметят. Может, ночью удастся.

— Прощаю, — вздохнула Заря. — Понимаю, не до того было. Ты ж сам на стене стоял.

— Стоял, — согласился норег. — А мог бы и головой подумать.

«Я бы тоже могла», — Заря вздохнула.

— Стена была важнее, — сказала она вслух. — Не отбились бы и гонца посылать стало бы ни к чему. Какие у нас силы?

— У нас тридцать девять воев, госпожа, — ответил Гагара. — С тобой — сорок. Хорошее число теперь.

— А было сколько? — спросила Заря.

— Сорок три. — Двух новиков убили ночью. И одного дренга из кирьялов со стены скинули. Ушибся сильно. Но поправится. Так что стрелков кирьяльских у нас десять. Комар у них старший. Наших одиннадцать, считая меня. Еще Ангвлад. И восемнадцать новиков. И тот новик, которого украли. Его я не считал. Боец из него нынче плохой. Так что, думаю, отобьемся, госпожа.

— Думаешь или уверен?

— Это война, госпожа, — пожал плечами Гуннар. — Тут всякое бывает. Если правильную осаду поведут, то могут и преуспеть.

— А кто это вообще? — спросила Заря. — Что за народ?

— Олуха того чудины украли. Эсты. Но не те, кого наш конунг осенью поколотил, другие. Надо думать, это тоже эсты. Только другие. У тех уже столько добрых нет воинов.

— Эти тоже не сказать, что добрые, — проворчала Заря по-словенски. И по-нурмански: — Что посоветуешь, Гуннар?

— Стоять, — твердо произнес норег. — Еды у нас до конца лета хватит. Стены без правильных орудий не взять, а откуда в этой глуши правильные орудия? Я другого боюсь, госпожа… — Гуннар помедлил.

— Говори, — потребовала Заря.

— Корабль, — вздохнул Гагара.

— Думаешь, уведут?

— Уведут вряд ли. Работы не закончены, да и река стоит. Не сожгли бы от обиды.

Заря задумалась.

Уберечь Любимчика Ветра не было никакой возможности. Одна надежда: чудины не знают, что значит для нурманов корабль. И не должны узнать.

— Пусть на угловой башне, что ближе к реке, постоянно два стрелка стоят, — решила она. — Кто к сараю сунется, нет, не только к сараю, к пристани — всех бить.

— Всех? — уточнил Гагара. — И плесковских?

— Рыбаков не трогать, — поразмыслив, уточнила она. — Но знакомых. Кого не знают, пусть бьют всех.

— Стоит ли? — усомнился Гагара. — Могут своих погубить.

— Своих там нет! — отрезала Заря. — Свои все здесь. И с мужем. Те, кто врагов в город пустил, нам не свои! И вот что: на площадь пусть тоже никто не суется. Одна стрела в ноги, вторая, если не понял, в непонятливого. И десятки раздели так, чтобы в каждом по два стрелка и по два хускарла, не меньше. Старших сам назначишь. И порядок будет днем: два десятка спят, третий в карауле, четвертый в готовности. Ночью — два в готовности. Могут напасть. Холопов из тех, что пленные, много на подворье?

— Шестеро.

— Их под замок.

— Уже, — ответил Гагара. — Еще ночью распорядился.

— А в городе их сколько, не скажешь?

Норег нахмурился, вспоминая:

— Десяток, не больше. Конунг трэлей частью захваченную крепость перестраивать отправил, частью сильным бондам из здешних в найм отдал. Вот из этих тот десяток и есть.

Заря потрогала шею. Краем кольчуги натерла, когда платок сбился. Отвыкла она от брони.

— Пойду с дворней поговорю, — сказала она. — А ты распорядись, чтобы воду грели. Прошлой ночью кипяток нам бы не помешал.

— Смола?

— Повременим пока, — покачала головой Заря. — Пожара боюсь. — И, увидев, что Гагара хочет возразить, — Знаю, хёвдинг, что нашу стену поджечь непросто, но пока не надо. Вот если они таранный сарай подтянут или башню, тогда да. Но не думаю, что сегодня. Сегодня они переговоров захотят.

— Ты пойдешь?

— Не я, ты будешь говорить. А я челяди дела намечу и спать. Будить меня если только штурм начнется.

К утру ничего не изменилось. Эсты сидели на острове. Завалы на гати оставались на месте.

После завтрака я опять собрал совет.

Предложения были. Например, сплести щиты и под прикрытием их и своих стрелков разобрать завал на гати. И попытаться выйти на остров.

План был реализуемый, но я его отверг. Брести цепочкой к острову по скользким бревнам, которые пусть и не всплывают, потому что давно пропитались влагой, но не сказать, что твердая опора. А по обе стороны — топь. В такой ситуации даже с силой брошенное копье может в болото смахнуть. Это в строю, на твердой земле численным превосходством врага можно пренебречь. Так что потери будут и немалые. А я терять никого не готов.

В конце концов сошлись на том, что надо отойти. Оставить здесь парочку конных дозоров, встать лагерем километрах в десяти и выждать.

Нормальный план.

Но просуществовал он недолго.

— Отец!!! — закричал новик.

Чуть со стены не махнул. Вовремя ухватили.

— Это кто? — негромко спросила Заря у Гагары.

— Комяка. Старший из мастеров-кожемяк, — ответил норег. — Под боярином Жирославом ходит.

— Уже не ходит, — так же негромко произнесла Заря.

Судя по тому, как мастер висел на перекладине, ноги у него были перебиты.

И на виду был только он. Те, кто его искалечил, прятались за большими щитами.

— Видите это? — закричали из-за щита. — Со всей вашей родней так будет!

И ткнули Комяку в бок железом.

Мастер закричал.

— Со всей родней! — заорали снова. — Открывайте ворота! Тогда пощадим!

Семьи хирдманов жили не в городе, а здесь, на подворье, а вот новики заволновались.

— Ангвлад, следи, — Заря кивнула на ворота.

Варяг кивнул. Но это так, на всякий случай. У ворот, кроме новиков, еще и свей Фрост Ржавчина. Ума хускарл невеликого, но исполнителен и новики для него — мясо. Но доводить до крови не хотелось бы.

— Если откроем ворота, убьют всех! — громко сказала Заря. — И пытать тоже будут всех!

Новики переглядывались. Умом они понимали, но если их родичей мучить станут…

— А я знаю, кто орет! — заявил один из новиков. — Старейшина это! Жировит!

— Вот стервь вонючая! — зарычал сын Комяки. — Мы ж его люди! Отец его, как отца!

— Открывайте! — заорал боярин. — Не то и другие тут повиснут!

Комяке опять сунули железо в бок. Мастер закричал, задергался.

— Каленым жгут, — со знанием дела произнес Вилмар Варгдропи.

Заря не ответила. Изучала щиты, которыми прикрывались враги.

— А давайте откроем ворота! — вдруг предложил Ангвлад. — Нет, не по-настоящему! Откроем, а когда они бросятся, встретим их стрелами и снова запрем!

Гуннар поскреб заросший волосом подбородок.

— А дело говорит молодой, — сказал он Заре. — Может выйти. Все слышали? Действуем!

— Ангвлад, в конюшне пара лошадей осталась, — сказала Заря. — Пусть выведут во двор. И веревки пусть принесут.

— Что ты задумала, госпожа? — насторожился Гуннар. — Не гонца ли послать? Не стоит, не пропустят.

— Что задумала? — Заря подмигнула: — Скоро увидишь!

Пятьдесят три. Считая меня. Ровно столько я смог взять с собой. На большее коней не хватило. Так, чтобы по паре на всадника. Потому что гнать я собирался что было сил, а лошади не люди, не двужильные.

Сказанное Ставом вселяло надежду. Однако я понимал: какой бы крутой не была крепость, а десятикратное превосходство — это очень много. Защитники не могут стоять на стенах круглые сутки. Им нужно спать, есть, просто отдыхать, в конце концов.

Став сбежал, когда латгалы штурмовали мое подворье. Забрал близких и сбежал из города через открытые ворота, которые никто не охранял. Городские ратники попрятались. На стенах они еще могли бы побороться, но не в открытом бою. Но воевода видел: у моей крепости идет бой. Видел и слышал. Моих не застали врасплох и первый штурм они точно отобьют. Даже, если врагов очень много.

После будет труднее. Защитников едва четыре десятка наберется, причем больше половины — новики. Эти гибнут первыми. Хорошо, если после первого штурма останется половина. То есть всего три десятка. Разделим тридцать на три смены и получим десяток. Вдесятером триста с лишним метров периметра не защитишь. Особенно если подготовившиеся к штурму враги гуртом навалятся. Значит при штурмах на стене будут все. И так день за днем. Став сказал: у латгальского вожака сильные воины. Как те, которых мы побили зимой у Елдеты. Такие умеют брать крепости. Если им будут противостоять бойцы, которые не спали двое суток, им стену не удержать.

Нет, я в своих верил. Пару суток они должны и в форсированном режиме выстоять.

Пару суток, не больше. Осталось меньше половины.

Талиса грела мысль, что этот город теперь — его. Весь. Все здесь его. Даже большой корабль, который стоит в сарае на берегу реки. И все немыслимые богатства, которые награбил норман — тоже будут его. С ними он наберет новое войско, много сильнее нынешнего. И плевать ему тогда и на месть варягов! И на мирных вождей плевать! Талис объединит все латгальские племена. Станет великим князем, покорит эстов, ливов, всех! Оттеснит кривичей, заберет словенский Полоцк, на равных сойдется с русами Рюрика или договорится с ним тоже на равных. Великий князь с великим князем. Да, так и будет.

Но за это будущее еще придется сражаться. Талис допускал: у росомахи могут оказаться умные советники, которые уговорят ее не открывать ворота. Это значит, что потребуется новый штурм. Талис не собирался попусту терять людей. У него и так осталось меньше трех сотен. Брать крепости Талису приходилось. Он знал, как подвести к стенам насыпь, сделать таран или построить башни выше здешних, не таких уж высоких стен. Дерева в городе хватало. Скота тоже. Сырые воловьи шкуры и от стрел прикроют и от огня защитят. Но это так, предосторожность. В то, что защитники рискнут пустить в дело горящую смолу, о которой проболталась бешеная баба, Талис не верил. Если полыхнет город, они сгорят вместе с ним.

Я гнал, не жалея коней, и к полудню мы выбрались на дорогу вдоль Великой.

Дорога не ахти, но всяко лучше лесных троп. Мельком подумалось: надо дорожной сетью вплотную заняться. Рим ведь держался не только на легионах, но и на качественных дорогах, позволявших легионам передислоцироваться. Ах, какие у них были дороги! До сих пор держатся. Там, где не разобрали.

Я менял Вороного на заводную и обратно каждый час. Шли на рысях, не останавливаясь. К сожалению, приходилось равняться по последним. У кого-то лошади похуже, а кто-то весит на четверть больше, чем я.

Была мысль: оторваться с десятком самых проворных, но я удержался. Надо сразу вломить ворогам так, чтобы не встали. С десятком не выйдет.

Когда вдали, над вершинами деревьев, показалась моя дозорная башня, я почувствовал, что немного отпустило. Над ней все еще реял флаг с волчьей головой.

— Вечер! — закричали с площади. — Открывай ворота!

Кричал не Талис. Заря запомнила его голос.

— Рано! — крикнула она в ответ. — Солнце еще не село!

— Когда оно сядет, твой дом станет моим!

А вот это уже Талис.

— Добром или силой! Выбирай сейчас!

— Дай мне еще подумать! — крикнула Заря, повернулась к Гуннару. — Мы готовы?

— Нет, — покачал головой тот. — Но лучше не будет. Может и хорошо, если они нападут засветло. Стрелкам проще.

— Как думаешь, на что они надеются? — спросила Заря. — Я даже лестниц не вижу.

— А я вижу, госпожа, — напряженно проговорил Гагара. — Туда глянь.

Заря повернула голову, шлем ограничивал боковой обзор, и посмотрела. И увидела.

Солнце клонилось к верхушкам деревьев, когда мы достигли посада. Первый брошенный взгляд — на корабельный сарай. Тот выглядел нетронутым. Хочется верить, что Любимчик — внутри и в целости.

На пристани было пусто. В посаде тоже. На городских стенах — никого. Наш враг оказался недостаточно предусмотрителен. Или слишком самонадеян. Может и хорошо. Если их действительно столько, сколько сказал Став, то нашей полусотней их не напугать.

А вот ворота закрыть могут.

Если еще не закрыли.

Со мной поравнялся Стег.

— Посмотри туда, княже, — сказал он.

На берегу Великой, у самой воды громоздились коровьи туши. Несколько десятков ободранных коровьих туш. Даже со ста метров можно было разглядеть мириады кружившихся над ними мух. Черные облака мух. И сами туши были усижены так густо, что местами казались черными.

«Столько брошенного мяса, — не понял я. — Зачем?»

А потом понял.

Сразу две стрелы. Одна угодила в плечо, силой рывка развернув Зарю, вторая лязгнула о шлем да так, что у Зари в шее что-то хрустнуло.

Но это было везение. Если бы та, первая, не развернула Зарю, вторая угодила бы прямо в лицо.

Латгала, который сумел так метко попасть, через пару секунд тоже сбили с заборола стрелок с левой башни, но дело свое латгал уже сделал: Заря упала. К счастью, не наружу от барьера, а внутрь, но Вилмар Варгдропи, уже приготовившийся сбросить дубовую колоду на навес над крыльцом, швырнул ее, не глядя, и бросился к княгине. А его брат, увидев, что случилось, растерялся и сам подставился под выстрел.

К счастью, его броня оказалась крепче, чем наконечник стрелы.

Но все уже повернулось в плохую сторону.

Стрелки-кирьялы били уже не вниз, а в латгальских стрелков на забороле. И их превосходство в меткости уже не давало преимущества, потому что расстояние было всего шагов пятьдесят.

А еще несколько вражеских лучников беспрепятственно взобрались на дозорную вышку и теперь уже они били сверху, а укрыться от них на крыше было не менее сложно, чем на забороле.

А внизу дубовые доски теремных дверей уже трещали под градом ударов…

Он пришел. Заря не увидела своих, но когда часть латгалов, которые толпились во дворе, развернулась и перекрыла вход, она догадалась: Ульф здесь. Помощь пришла. Теперь — продержаться. Еще немного продержаться.

Прибитые поперек дверей доски разбили в щепки. Заря видела сбоку, в зазор между стеной и столешницей.

Сейчас навалятся.

И они навалились.

Но сдвинуть не смогли. Изнутри столешницу подпирали бочки, сундуки, все, что стащили сюда хирдманы. И еще люди. К тем четверым холопам, которых выбрала Заря, присоединился еще десяток новиков. И они уперлись изо всех сил.

Заря неосторожно выглянула в окно… И едва не словила лицом стрелу. В вершке прошло.

Но она тоже так могла. Только лучше. Натянуть лук в полную силу не вышло, но хватило и половинной. Вставший прямо напротив окна латгал упал со стрелой в глазу.

И тогда Заря увидела мужа. Вернее, узнала, потому что разглядеть его было невозможно. Слишком быстр. По этой стремительности Заря его и угадала. Ульф спрыгнул на забороло из латгальской башни, а потом сразу вниз. За спины тех, кто перекрывал вход. И латгалы начали падать.

Недолго. Кто-то заорал командным голосом и вокруг Ульфа сомкнулось кольцо. Сомкнулось и сжалось.

Сердец Зари пропустило удар. Так нурманы брали берсерков.

Но сейчас не получилось. Ульф подпрыгнул, словно встревоженный олень, да прямо по головы латгалов. А потом спрыгнул и понесся к дверям терема. Вихрем налетел на столпившихся у крыльца врагов, зарубил нескольких, а потом метнулся куда-то в сторону и пропал из вида.

А тем временем из башни на забороло начали прыгать кирьялы. И лучники латгалов забыли о Заре, потому что у них появился противник поопаснее.

А вот Заря о них не забыла.

— Не спать! — крикнула она дренгам-лучникам. — Бейте по стрелкам!

Муж пришел. Теперь все будет хорошо.

— Не убивать!

Крик дошел до меня сквозь туман. Не сразу понял, что это обо мне.

Я был один. Без Волка. Без сияющего мира. Тьма и муть.

Меня рывком подняли на ноги. Черт! Почему я вижу все так странно?

Понял, когда с меня сдернули шлем. Ремешок его лопнул и шлем развернуло на девяносто градусов. Так что пока меня не избавили от шлема, я смотрел на мир сквозь колечки бармицы.

Как грубо. Могли бы просто поправить.

И где это я? Так, узнаю место. Второй этаж моего терема. Вот только люди вокруг не мои, незнакомые. А те, кто меня поднял, не отпускают. Крепко вцепились.

— Понимаешь меня?

Язык знакомый, скандинавский. А вот рожа — нет.

Как я здесь оказался? Помню, как спрыгнул в люк. Или не спрыгнул, а скинули? А здесь, надо полагать, встретили.

— Понимаю. Ты кто?

— Тот, кто может тебя убить.

— Мог бы — убил бы. Зовут как?

Воин. Кольчуга, цепь на шее. Шлем открытый со стрелкой. Вражеский лидер?

— Я Талис.

— И чего ты хочешь от меня, Талис?

Со второго этажа на первый ведут две лестницы. Мы — посередине. И судя по тому, что я вижу за спиной этого Талиса, а вижу столпившихся у поворотов чужих, к спускам ублюдки так и не пробились.

— Скажешь своим людям, чтобы сложили оружие!

Угу. Когда-то в той жизни, помнится, я видел кино, в котором герои кладут это самое оружие на пол и поднимают лапки. Наверное, я не герой. Поэтому мое оружие, моих хирдманов я «складывать» не собираюсь…

Хрен тебе, хитровывернутый, а не путь вниз. Потому что там, внизу, еще держатся. А еще там моя жена с сыном.

— У меня к тебе такое же предложение, — заявил я. — Сложите оружие и останетесь живы.

— Хочешь умереть?

— Не хочу, — честно ответил я. — Но готов. В Валхалле меня примут с почетом.

— Ты сдохнешь не в бою и без оружия! — пообещал мне вражеский лидер.

Черт! А он прав! Мои клинки! Где они? За одно это его стоит пустить вокруг столба.

Но сказал я другое:

— Бой идет. А оружие в руках — это для слабаков. Боги не такие дурни, чтобы не понимать, кто тут настоящий воин. Так что хватит болтать. Хочешь убить — убей. Я с удовольствием погляжу сверху, как мой брат Свартхёвди будет за меня мстить.

— Не думай, что тебе удастся напугать меня своим братом! — задрал бороду Талис. — И твоего тестя я тоже не боюсь!

Врешь. Боишься. И те парни, которые держат меня за руки — тоже: ишь, даже хватку усилили. Нервничают.

— Мой брат — не только мой, — заметил я спокойно. — Еще он брат нового конунга норегов. И он берсерк. Слыхал о берсерках?

— Даже видел. Только что.

— Нет, Талис, я не берсерк. Я просто люблю убивать своих врагов.

Вот они, мои красавцы. Мои стальные крылышки. Слеза и Вдоводел. Лежат на полу и ждут, когда папа их заберет. А папа может?

Держат цепко, но в этом есть плюс: руки у них заняты. У Талиса меч в руке. Но пускать его в ход прямо сейчас он не собирается.

О! Вороги за его спиной задергались. Залязгало железо. Грохнули пару раз столкнувшиеся щиты. Атакуют? Похоже.

Я сделал вид, что меня это не интересует. Посмотрел наверх. Вот квадратный люк, в который я так неловко свалился. И синее небо. Вывод: еще не вечер.

— Значит, ты хочешь, чтобы я велел своим людям сдаться? Что тогда помешает вам нас перебить?

— Я готов поклясться склонностью богов!

— Расположением.

— Что?

Атака, похоже, оказалась неудачной.

— Не склонностью, а расположением. Ты скверно знаешь наш язык.

Талис только головой помотал. Решил: я не дружу с головой. Так и есть, вождь. И ты даже не догадываешься, насколько.

— А ничего посущественнее у тебя нет? — спросил я.

— Милостью богов клянусь: я не причиню вам вреда!

Ты — нет, а остальные?

— Значит, нет, — я вздохнул. — А у меня есть.

И повис на руках державших меня бойцов.

Веса во мне относительно немного. В доспехах — пудов пять. Так что меня удержали на весу. Талис, державшийся от меня на безопасной дистанции в пару местров, ожидаемо сунулся поближе. И получил сочный удар ногой снизу. Прямо в незащищенный ничем, кроме бороды, подбородок. Сапог у меня верховой, с заостренным и укрепленным носком — чтоб удобнее попадать в стремя. И не только. Нокдаун.

Я поворотом предплечья вырвал правую руку из захвата и от души долбанул держащего левую по своду стопы.

Это больно. Кожаная бота — не сабатон.

Моя левая рука тоже освободилась.

Я щучкой нырнул вниз, кувыркнулся, подхватив Слезу. Тесно, да. Коридор шириной в пару метров и куча народа вокруг. Вот только большая часть занята: пытается продавить моих парней у спусков.

А против меня всего трое. Нет, уже двое. О, один. Потому что кидаться на меня со смешными топориками — это отличный способ покончить с собой.

Талис уже очухался (быстро), но нападать не стал. Отпрыгнул и заорал по-своему.

И в люк посыпались его соратники.

То, чего я не ожидал. А мог бы. Видимо, по голове мне все-таки прилетело.

Сколько весит полдюжины воев в экипировке? Полтонны где-то. И эти полтонны оказались на мне. Был бы со мной Волк, я бы увернулся. Но Волка не было и пришлось выкручиваться самому. Нет, пару-тройку прыгунов я достал. Но они просто прибавились к общей массе, только кровью своей штаны мне перемазали.

В прошлом я уже изображал черепаху, придавленную сапогом: в бою всякое случается. В завале главное что? Сохранить возможность дышать. Это мне удалось. Лицо оказалось между двух слабо шевелящихся тушек, и еще один прилег сверху, угодив прямо на острие Вдоводела. На пользу такое не идет. Жизни в нем осталось немного.

Во мне тоже. На ногах у меня подергивался один почти покойник. На нем еще одно тело. Пятый по счету, да? Этот умер уже насовсем. Лежал спокойно. И даже пользу некоторую приносил: играл роль пассивного прикрытия. Снаружи оставалась часть моего живота и трудно сказать, к лучшему это или нет. Да, я им дышал, вернее, пытался, потому что кто-то нехороший, а, может, и нехорошие, старательно тыкали в эту нужную мне часть тела чем-то острым. Пробить бронь не получалось, но все равно неприятно.

А потом один из тыкальщиков свалился на меня и очень характерно задергался и захрюкал. Порадоваться я не успел: из тушки над моим лицом проклюнулся наконечник стрелы. Было темновато, но его я разглядел очень хорошо, потому что до моего лица наконечнику оставалось каких-то пять сантиметров.

— Я здесь, здесь! — заорал я по-скандинавски.

Вышло так себе. Попробуйте сами покричать в таких условиях.

И бой вокруг, а это шумно. Естественно, меня не услышали. Что радовало: добить больше не пытались.

Я попытался реконструировать общую картину. Я живой. Но малоподвижный. Лежу прямо под люком на крышу. На мне — группа товарищей. Вернее, нетоварищей, которые уже успокоились. Вернее, упокоились, потому что больше не трепыхаются. Стрела, пробившая насквозь тушку в плохонькой, но броне, это наша стрела. Потому что такие сильные луки есть только у моих. Значит крыша теперь наша. И первый этаж тоже, хочется верить. Но я на втором, а второй — за гадиной Талисом. И его парни все еще пытаются прорваться на первый.

Что происходит во дворе, я мог только догадываться. И догадывался, что раз наши на крыше, то во дворе тоже все неплохо.

В принципе расклад можно было бы считать выигрышным. Второй этаж моего терема для врагов — ловушка. Покинуть его можно только через спуски и через люк на крышу. Окна в комнатах есть, но в них не протиснется даже подросток: это бойницы, а не окна.

Неплохой расклад. Если не считать меня.

Извлечь меня из-под трупов Талис при должной осторожности сможет, несмотря на простреливающийся люк. Чудинсккий вожак меня не убьет: слишком продуманный. Выкуп потребует. А Заря за мою жизнь серебром по весу заплатит. Но дело не в серебре. Его как раз не жалко. Но я понятия не имею, сколько врагов уцелело. Если хотя бы сотня, то проблем они нам доставят. Могут даже попытаться снова напасть. А если и уйдут, то тоже ничего хорошего. То, чему меня научили европейские кампании под знаменами Рагнара и его сыновей: нельзя платить вымогателям. Тем более платить много. Потому что они вернутся. И прощай мои дальние походы с базой в Плескове.

Господи, о чем я думаю? Мне бы выжить, а я стратегические планы строю. Нет, мне определенно по голове прилетело.

Хряп!

Ударило так, что из моих легких вышибло последние остатки воздуха.

Это сверху на моих мертвых недругов что-то скинули.

Или кого-то.

— Хряп!

Да мать их! Они добить меня хотят, что ли!

Еще один труп?

Нет, не труп. Трупы не орут на чистом скандинавском: «Я иду!»

Вздохнуть я опять не успел. Опять прилетело. И еще. И снова.

Мой туманящийся от недостатка кислорода разум сумел делать правильный вывод: в атаку пошла тяжелая пехота.

К сожалению, пошла она по мне в прямом смысле этого выражения. Так что оценить успешность атаки я не смог. Ибо наступила тьма.

Я лежал на земле. Земля была холодная и мокрая. Это очень хорошо чувствуется, когда ты голый.

Встать я не мог, потому что сверху на мне лежало здоровенное бревно. Почему-то волосатое. Однако голова моя торчала наружу и поэтому дышать я мог более-менее свободно. Мог бы свободно, если бы не бревно, которое было не только волосатое, но и вонючее. Надо мной было небо. И облака. Больше ничего. А еще я слышал шум. Бубнящие голоса. И звуки. Разнообразные. Потом порыв ветра донес до меня запах. Примерно так пахло на поле битвы. Кровью и дерьмом.

Кто-то тронул мою щеку.

Я повернул голову и оскалился: волк. Не мой. Обычный, серый. Тощий. Я бы такому голову свернул одним движением. Но бревно придавило мои руки.

Волк оскалился. Я ему нравился. Как еда. Но я не еда. Это он — еда. Мне следовало это показать и я зарычал.

Волк отпрянул. Он испугался. Но не сильно. Он ждал.

Я зарычал еще раз, потом мне удалось повернуть прижатую руку и ухватиться за шерсть на бревне. И немного повернуться. Теперь я мог больше: упереться локтем второй руки в бревно. Я так и сделал и мое тело еще глубже погрузилось в землю. Я, настоящий, удивился собственной силе. Я, тот, не удивился ничуть: земля сейчас мягкая, в ней много воды.

Волк, увидев, что я шевелюсь, попятился. А потом и вовсе исчез с моего поля зрения.

Я заерзал, заизвивался, как угорь, и выполз из-под волосатого бревна.

Это у меня получилось удивительно ловко.

Бревно оказалось не бревном, а ногой. Огромной волосатой ногой, которая росла из еще более огромного брюха. На задней части ноги я увидел глубокую кровавую борозду. Волк, который хотел меня съесть, слизывал с нее кровь. Увидев, что я встал, он тихо-тихо зарычал.

Я не обратил на него внимания, сунул ногу в яму, которая осталась после меня, зацепил ногой и вытащил шкуру, которая сползла, когда я выкарабкивался.

Я, настоящий, понимал, что мне повезло. Не будь земля такой мокрой и мягкой, нога раздавила бы меня. Мне, этому, было все равно. Он хотел есть.

Я, тот, знал, что надо делать. Обвязав вокруг бедер грязную шкуру, я обошел тушу и остановился.

Их было трое. Они разрубили шкуру и теперь отделяли мясо от моего хобота! Причем один из них, тот, что всегда пресмыкался передо мной, потому что был самым сильным из них и знал, что иначе я его убью, держал в руке мой топор. Самый лучший топор в этом мире, потому что я его сделал и именно им разрубил обе ноги Много Мяса. И когда я разрубил жилы на второй ноге, то споткнулся на промоине и зверь меня придавил. И пока я лежал под ним, зверя добили и начали есть. Без меня. И рубили его моим топором.

Те, кто слабее, сбились кучей и смотрели, как трое едят. Будь я здесь с самого начала, то сейчас все поели бы понемногу. А потом разожгли бы костер и стали бы жарить мясо, ведь так оно намного вкуснее, и жевать его легче, и живот после не такой тяжелый.

Мой рот наполнился слюной, а грудь — яростью.

Меня никто не видел: все смотрели только на еду.

А потом я прыгнул. Вырвал свой топор и ударил им вора в висок. У нас крепкие головы, но топор был очень хорош. Этот прозрачный камень размером с два моих кулака я нашел почти готовым. Лишь немного заострил и привязал к обрубленной ветке из тяжелого и крепкого дерева ремнем из сырой кожи двурогого зверя. Когда кожа засохла, я получил самое лучшее оружие. Однажды пробил им голову медведя. А у медведя череп крепче человеческого даже если знать, куда бить.

Вор умер, двое увидели меня и сразу упали на землю, побросав ножи, но продолжая жевать. Сырое мясо просто так не проглотишь, а выплюнуть его невозможно. Такое вкусное!

Я не стал их убивать. Отсек своим самым лучшим топором пласт и тоже принялся жевать. И еще рубить переднюю бревно-лапу добычи. Рубил до тех пор, пока не смог, ухватившись двумя руками, отодрать кусок шкуры. Теперь добраться до мяса мог даже ребенок.

Я махнул рукой остальным и отошел. Это была моя стая, мои самки, мое все. И те двое, что все еще валялись на брюхах, поскуливая от страха, тоже были мои. И они тоже будут есть. Но только когда я разрешу…

Я зарычал, напоминая им об этом. А потом поглядел на вора, которого убил, и подумал, что он еще вкуснее, чем Много Мяса…

В сагах папу Эйрика называют также Энундом и даже Анундом, но я остановлюсь на имени Эймунд. Мне оно нравится, да и для повествования данное разночтение не принципиально.

Ныне — Чудское озеро.

Тут герой не совсем в курсе. Эта сушеная рыбешка, своеобразные рыбные чипсы, и заготавливается легко, без соли, и хранится отлично. Хотя с соболями-горностаями по доходности не сравнить, тут все верно.

Это не авторская шутка, а подлинное историческое имя.

Тангриснир — один из двух неубиваемых упряжных козлов Тора.

Скоген Лифер — Ирландия.

Eikikjǫlr — устойчивое словосочетание, кеннинг, используемое, как поэтическое обозначение качественного корабля.

Есть предположение, что клинкерная система обшивки драккара работает подобно листовой рессоре, то есть в сочетании с правильно расположенными заклепочными соединениями, под нагрузкой приводит к контролируемой деформации корпуса, существенно снижая напряжение в сравнении с обшивкой гладкой. Драккар вообще изумителен по конструкции. Удивительно, что такой совершенный корабль возник на интуитивно-опытной базе, без инженерных расчетов. Скорее всего у кораблей был такой же естественный отбор, как и у их экипажей: выживали лучшие.

Точность описания на совести не автора, а бывшего варанга.

Она же — Писква или Пихква. Ныне — Пскова.

Offtop: «Как яхту назовете, так она и поплывет». Андрей Некрасов «Приключения капитана Врунгеля». Великая книга. Считалась детской, поскольку — СССР, цензура. Множество крылатых фраз и актуальных мемов. И вообще классная книга. Рекомендую.

Сестрич — сын родной сестры.