ПРОЛОГ

Шесть месяцев я терпела его унижения. Он плевал в меня и называл грязной служанкой, а я спасала ему жизнь, веря в чудо.

Чудо случилось. Генерал исцелился. Но когда его семья предложила мне стать его женой, я сказала «нет». Я слышала, как во сне он звал другую — ту, кому дал клятву. Ту, кто предал его своим равнодушием.

Я ушла, чтобы открыть свою «Лавку воспоминаний» и забыть боль.

Но дракон внутри генерала проснулся. И он не привык отступать. Он нашел меня. Он понял, что совершил ошибку.

Теперь он готов уничтожить любые препятствия, включая собственную клятву. Но захочу ли я простить того, кто сломал мне сердце?

ПРОЛОГ

Он плюнул мне в лицо.

Слюна попала на щёку. Горячая. Унизительная.

— Убери руки! — его голос сорвался на хрип. — Не смей касаться меня, грязная служанка! Оставь меня в покое! Дай мне сдохнуть!

Моё сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Не от страха. От боли. От осознания, что человек, которого я любила больше жизни, сейчас ненавидит меня за то, что я вижу его слабым.

Я не отшатнулась. Переступила через осколки керамики и сделала шаг к кровати.

— Дитер, пожалуйста… — мой голос дрогнул. Я не смогла сдержать мольбы.

Он замер. Его глаза цвета расплавленного олова сузились. В них вспыхнула не ярость, а нечто худшее — холодное, расчётливое понимание. Он знал. Он всегда знал, как я на него смотрю. И сейчас это знание стало для него инструментом пытки.

— Пожалуйста? — Он рассмеялся. Этот смех был похож на скрежет металла по камню. — Ты всё ещё играешь в любящую сиделку? Думаешь, твоя преданность тронет моё чёрствое сердце?

Он попытался приподняться, но силы покинули его, и он рухнул обратно, тяжело дыша. Но взгляд не отводил.

— Не смей называть меня по имени, — прошипел он, и в каждом слоге был яд. — У меня есть невеста. Леди Элинор. И даже если случится чудо, и я встану с этой постели, я женюсь на ней. А ты…

Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя сам едва держал голову.

— Ты — лишь служанка. Которой платят золото за то, чтобы продлевать мои мучения. За то, чтобы терпеть мои крики и вытирать мою слюну. Так что перестань смотреть на меня этими глазами. Это не любовь. Это работа. И ты выполняешь её хорошо, потому что бабушка готова высыпать тебе целую сокровищницу!

Да, мне нужны деньги. Чтобы уйти. Чтобы спрятать своё разбитое сердце там, где он не сможет его растоптать. Но не только поэтому.

Сиделки просто сбегали отсюда. При мне сбежала одна. Я как раз поднималась по лестнице, чтобы поговорить с герцогиней Моравиа. И увидела, как бедная женщина, облитая супом, кричащая, как сирена, летит вниз, не желая ни секунды оставаться в этом доме.

Он со всеми обращался так. И они уходили. Не выдерживали.

Я осталась, потому что любила его. Даже такого. Сломленного. Грязного. Кричащего.

Дитер Моравиа. Красавец генерал, дракон, чьё имя и дыхание заставляло замереть целую армию, лежал в промокших насквозь простынях, мышцы дёргались в неконтролируемом спазме, пальцы скрючились так, что он не мог разжать кулаки.

Проклятие, влитое в его кровь на поле боя, жгло его изнутри, превращая тело в клетку, из которой нет выхода.

И эта беспомощность выжигала его хуже любого огня.

В прошлый раз меня держали за горло, требуя прекратить. Сегодня в меня полетела тарелка с горячим бульоном. Я не знаю, что будет завтра. И даже боюсь представить.

Молодой, темноволосый с короткой стрижкой, красивый как божество, он выглядел так, что дух захватывало и не отпускало. Но его глаза цвета расплавленного олова смотрели на меня с ненавистью.

Я знала, что в его постели хотели оказаться многие женщины. Но, к сожалению, когда речь шла о том, чтобы оказаться возле постели с бульоном в руках и лекарством на ложке, ни одной женщины рядом не наблюдалось. Даже его невесты.

Я постаралась улыбнуться.

— Вам нужно поесть, — мой голос звучал пугающе тихо. Слишком тихо для девушки, которую только что облили супом и назвали продажной. — Герцогиня Эвриклея сказала: зелье подействует, только если в желудке будет хоть что-то.

— Зелье? Очередная дрянь? — он отвернулся, но я увидела, как напряглась его челюсть. — Бабушка не теряет надежды! А я сказал ей: мне не нужна забота! Мне не нужно, чтобы вокруг меня вили гнездо! Я хочу сдохнуть! Просто сдохнуть, чтобы не быть обузой!

Его глаза блестели от непролитых слёз ярости. Ему было стыдно. Стыдно за своё тело, за свою слабость, за то, что единственное тепло, которое он чувствовал последние шесть месяцев, исходило от рук наёмной служанки, а не от той, кому он поклялся в верности.

— Никому не нужен этот кусок мяса! — крикнул он вдруг, и в этом крике прорвалась настоящая боль. — Мне было бы проще умереть, чем позволять тебе вытирать мне рот, как ребёнку! Прошу тебя… Уйди. Дай мне тишину.

Укол попал точно в цель. Но я хотела верить: он говорит это не чтобы ранить меня. Он говорит это, потому что ему тошно быть живым в таком виде.

И всё же — когда его голос сорвался на шёпот, когда в глазах мелькнуло что-то кроме ненависти — я позволила себе крошечную, глупую надежду. Что, может быть, он не отталкивает меня. Что, может, это не ненависть? Может, это другое?

В его голосе была такая мольба, такая абсолютная, разрушительная тоска, что у меня потемнело в глазах. Я хотела подойти. Обнять его. Шепнуть, что он не один. Что я здесь. Что я люблю его.

Но я знала: если я сделаю это сейчас, он возненавидит себя ещё сильнее. Он расценит мою любовь как слабость. Как ещё одну цепь, которая держит его в этом позоре. А может, он превратит мою любовь в оружие. То самое, которое завтра превратится в жестокие и злые слова.

Он ненавидел меня. Не за то, что я была плохой сиделкой. А за то, что я видела. Видела, как он плакал во сне, умоляя убить его. Как он, великий генерал, нуждался в том, чтобы какая-то девка с низов вытирала ему подбородок, когда на него стекал бульон.

Я стояла, чувствуя, как кровь засыхает на виске, а слёзы жгут глаза. Казалось, этому аду не будет конца. Он будет кричать, пока не охрипнет. Будет биться, пока не сломает кости. А я буду стоять здесь, принимая каждый удар, каждую каплю его яда, потому что не могу оставить его одного в этой тьме.

— Вы не умрёте, милорд, — сказала я ровно, глядя ему в затылок. — Потому что я не позволю. Мой контракт ещё не истёк. А пока он действует, вы будете есть. Даже если мне придётся кормить вас силой.

Он замер. Тишина повисла тяжёлая, звенящая.

— Ты сумасшедшая, — выдохнул он, не оборачиваясь. Голова упала на подушку. — Убирайся. Хотя бы на час. Дай мне побыть одному со своим позором.

Я кивнула. На столе стояла новая чаша с бульоном, которых теперь хитрая я носила по две, и маленькая фиала с золотистой жидкостью — тем самым зельем, которое привезла герцогиня. Последняя надежда.

— Сегодня вам дадут это зелье, — прошептала я, поглаживая флакон на краю стола. Я поставила его подальше, чтобы он не дотянулся и не разбил его. — И я верю, что вы выздоровеете. Я очень надеюсь!

— Что? Хочешь уйти побыстрее? — в голосе Дитера был яд.

— Если хотите, я останусь, — прошептала я, глядя в холод его глаз.

— Нет, проваливай отсюда!

Я развернулась и вышла. За дверью меня трясло. Не от страха. От напряжения. От того, что каждое его слово было острее ножа.

Но я выпрямила спину. Посмотрела на красноту ожога на шее.

Зелье должно сработать.

И тогда я смогу уйти.

Навсегда.

Глава 1. Дракон

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине, которая тут же наполнилась гулом в моих ушах.

Я остался один. Наконец-то один. Так почему же воздух стал еще тяжелее?

Тело скрутило новым спазмом. Это было не просто больно — это было похоже на то, будто под кожу загнали раскаленные иглы и медленно проворачивают их в жилах. Проклятие. Оно пульсировало в такт сердцу, напоминая, что я больше не хозяин этой плоти. Я был тюрьмой для самого себя.

Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла лекарствами и… ею. Травы. Дешевое мыло. И этот неуловимый, теплый запах живой кожи, который въелся в мои простыни за полгода ада.

Я ненавидел этот запах. И одновременно хотел вдохнуть его до головокружения.

И в этом противоречии была пытка худшая, чем проклятие. Потому что если я признаю, что мне нужно её присутствие — я признаю, что она может стать моей слабостью. А слабости в моей жизни и так слишком много.

Рука, лежащая на одеяле, дрогнула. Пальцы, похожие на когти мертвеца, поползли к краю стола. Там стояла фиала. Золотистая жидкость внутри казалась насмешкой. Надежда в стекле. Сотая надежда.

Я знал, что будет. Сначала все затаят дыхание. А потом, когда ничего не получится, слезы. Разочарование и боль. Так, может, не нужно этой боли?

«Разбить», — прошептал я. Голос был чужим, хриплым, словно горло натерли песком.

Если я разобью ее, она не придет завтра. Бабушка поймет, что надежды нет. Они оставят меня умирать в покое. А она… Она уйдет. Наймет другую сиделку. А эта забудет меня через месяц.

Я напряг запястье. Мышцы ответили глухим, ленивым протестом. Кончики пальцев коснулись прохладного стекла, но не смогли обхватить его. Она поставила его подальше. Потому что верила. Верила в очередной зелье, как и моя бабушка.

Сил не было.

Я с глухим рыком уронил руку обратно. Слеза, предательская и горячая, скатилась по виску и впиталась в ткань наволочки.

Почему она?

Из всех людей в этой проклятой империи, почему именно она должна была стоять у моей постели? Я молился всем богам, которых перестал почитать еще на поле боя, чтобы утром дверь открылась и вошла любая другая. Старая, чужая. Безликая служанка. Кто угодно, но не Хелен.

Но каждый раз входила она. Хелен Бегерт. И каждый раз, когда я ее видел, мое сердце начинало биться чаще. От ее вздоха, от ее улыбки, от поворота головы, от движения губ.

Я ловил каждый ее жест. Смотрел и не мог оторваться от нее. Словно в ней пряталась какая-то магия.

Может, раньше, когда я мог ходить, когда мои руки слушались меня, я бы вел себя иначе, но не сейчас, когда я лежу скрюченным телом, которое хватает судорога. И она видит это. Видит под роскошным покрывалом, под сенью балдахина, замечает это даже когда шторы плотно задернуты.

И я видел в ее глазах не долг. О, поверьте, я насмотрелся на сочувственные глаза нервных сиделок. «Бедный… Это ж надо было… Такой красивый, такой молодой…», — слышал я их шепот.

И ненавидел их за эту жалость. За эти тихие разговоры в коридоре. За то, что бабушка выбирала самых лучших сиделок, и те тут же начинали меня жалеть, делая мне еще больнее.

Но в ее глазах я видел не жалость. Другое.

Глава 2. Дракон

Словно я для нее что-то значу. Хелен смотрела на меня так, что у меня сердце разрывалось от боли. Зачем? Зачем я тебе такой нужен? Ты посмотри на меня! Я просто кусок мяса, искалеченный магией. Я даже обернуться не могу! Нет былой мощи. Есть только руки, которые не способны ничего удержать. И всё.

Я не могу тебе ничего дать, девочка. Ничего. Только боль. Только чувство обреченности. Только стыд. Только отчаяние.

Поверь, у меня этого добра достаточно.

Глядя в ее глаза, мне хотелось, чтобы она возненавидела меня.

Я видел, как расширяются ее зрачки, когда я оскорбляю ее.

«Давай, ненавидь! Лучше ненависть!», — слышал я шепот боли в своей голове. — «Проклинай! Но не люби! Не вздумай!»

Видел, как она глотает обиду, вместо того чтобы выбежать из комнаты, попросить расчет и больше никогда сюда не входить.

Иногда в ее глазах стояли слезы.

«Иди к бабушке. Попроси расчет… Просто выйди из комнаты…», — мысленно умолял я. — «Мне не нужна любовь. Мне нужна смерть… И я жалею, что не нашел ее в бою!».

Она смотрела на меня не как на сломанную вещь, не как на генерала, потерявшего былое величие. Не как на дракона, который навсегда утратил свои когти. Она смотрела на меня так, будто я единственный в этом мире.

Это было невыносимо.

Лучше пусть она уйдет с ненавистью. Пусть считает меня монстром, чудовищем и последней тварью. Пусть рассказывает в городе, как Дитер Моравиа плюется, проклинает и бьет посуду. Пусть ненавидит. Ненависть — это броня. Ненависть спасает жизнь.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло другое лицо. Белые локоны, полупрозрачная кожа. Образ был пропитан нежностью. Она словно была из другого мира, слишком плавная, слишком красивая, слишком нежная. Ее хрупкие плечи, покрытые ажурной шалью, вздрагивали, словно умоляя защитить их.

Элинор.

Леди Элинор Торрен. Моя невеста. Мой долг.

В памяти всплыло обезображенное шрамом от брови до подбородка лицо майора Торрена. Один его глаз еле приоткрывался, но это не мешало ему быть одним из лучших моих солдат.

Тот день был серым, небо давило на плечи свинцом. Он умирал у меня на руках, захлебываясь собственной кровью, пока целители пытались удержать в нем жизнь.

Но я понимал. Они не смогут. Такие раны невозможно вылечить.

Грубые, окровавленные пальцы цеплялись за мой нагрудник, оставляя багровые следы.

«Дитер… — хрипел он, и пузыри крови лопались на его губах. — Моя дочь… Элинор… Обещай… Обещай, что не дашь ей пропасть. Женись на ней. Она любит тебя… Она всегда смотрела только на тебя…»

Я обещал. Я дал слово.

И только тогда майор замер в моих руках навсегда.

Потом был дом Торренов. Дом в два этажа. Красный кирпич. Грубоватый, как сам майор, чьи шутки до сих пор помнят его сослуживцы.

Я привез новость.

Элинор вышла в скромную гостиную, услышала мои слова и просто осела на пол, словно кукла. Горничная бросилась ее поднимать, а Элинор лишь задыхалась словом: «Папа… папочка…».

Глава 3. Дракон

Ее мать уже рыдала в кресле, пока растерянная и бледная горничная суетилась и искала платки.

Я стоял над ними, чувствуя себя палачом. За то, что не спас. За то, что не уберег.

Это было мое наказание. Лично сказать семье, что майор останется для них лишь молчаливым портретом.

Тогда она понравилась мне.

Красивая, хрупкая, как фарфор. Я понимал, что не люблю ее.

Это было уважение. Это было чувство вины. Это был долг, который я обязан был вернуть мертвому другу.

И я сделал предложение. Сразу после торжественных похорон.

Но где она сейчас?

Прошло полгода. Шесть месяцев я гнию в этой постели. И ни разу… Ни разу она не переступила порог этой спальни.

Я не требовал. Нет, я даже запрещал. Я сказал бабушке, чтобы ей не сообщали о степени моего падения. Пусть думает, что я восстанавливаюсь. Пусть сохраняет образ героя в своей голове.

Но теперь, лежа в мокрых от пота простынях, слушая, как затихают шаги Хелен, я чувствовал горький привкус истины.

Элинор любила генерала Моравиа. Победителя. Героя. Ее глаза сверкали, когда он был рядом. Когда он мог защитить.

А эта девушка… эта служанка… Она осталась с Дитером. Сломленным. Жестоким. Беспомощным.

Проклятие напомнило о себе новой волной жара. Я выгнулся дугой, стиснув зубы так, что услышал треск эмали. В голове вспыхнули обрывки того дня. Поле битвы. Маг в черных лохмотьях. Слово, которое звучало как скрежет костей.

«Твое тело станет твоим врагом».

Ветер принес его слова. Словно гул в воздухе. А потом удар.

Я помнил, как рухнул. Как под моим весом обвалилась каменная стена башни. Помнил тишину после взрыва и бесконечную боль.

Я снова потянулся к фиале. На этот раз мне удалось сдвинуть ее на дюйм. Стекло звякнуло о дерево.

— Проклятье… — выдохнул я.

Я устал от ложной надежды. Но… мои скрюченные пальцы на секунду замерли. А вдруг надежда не ложная? Вдруг оно поможет? О, сколько раз в это верил. Сколько раз я больно обжигался о суровую реальность. Мне кажется, во мне не осталось даже капли надежды.

И тогда я должен буду жениться на Элинор. Я должен буду исполнить клятву.

А она… Та, что только что вышла за дверь… Она уйдет. Контракт истечет. Она заберет свое золото и растворится в городе. Я даже не буду иметь права искать ее.

Я хотел закричать. Хотел перевернуть кровать, разбить все зеркала в комнате, чтобы не видеть своего отражения. Но я лежал неподвижно, прикованный собственной плотью.

В комнате повис запах озона — верный знак, что магия внутри меня снова бушует.

Я ненавидел себя. Ненавидел за слабость. Ненавидел за то, что когда она вытирала мне рот, я хотел поцеловать ее ладонь. Ненавидел за то, что мечтал услышать ее голос даже тогда, когда оскорблял ее.

Я хотел, чтобы она меня ненавидела. Я хотел причинить ей боль, чтобы она убежала и спаслась. Чтобы не видела, как я умру.

Но когда дверь открылась снова — я вздрогнул, надеясь и боясь одновременно.

Это была не Элинор.

Это никогда не была Элинор.

Это была Хелен. И я снова приготовился надевать маску монстра, потому что это было единственное оружие, которое у меня осталось. Единственный способ защитить ее от меня самого. От ее любви.

Ведь даже если я смогу встать с постели, хотя я в этом сомневаюсь, нам никогда не быть вместе. Потому что я поклялся любить и защищать другую.

Я снова закрыл глаза и притворился спящим, чувствуя, как ее шаги приближаются к кровати. Легкие. Осторожные. Как шаги человека, идущего по полю, где установили свои ловушки искусные вражеские маги.

И в темноте, за закрытыми веками, я позволил себе одну запрещённую мысль: «Останься».

Тихо. Беззвучно. Чтобы даже боги не услышали.

Глава 4

Я вошла первой. Воздух в спальне стоял спертый, тяжелый, словно перед грозой.

Дитер притворился спящим, но я видела, что его ресницы дрожат слишком часто для глубокого сна.

Я не стала будить. Просто отступила к стене, сливаясь с тенями штор.

Вслед за мной бесшумно в платье цвета благородного вина с белым кружевом скользнула герцогиня Эвриклея.

Она не шла — она плыла, несмотря на возраст, сохраняя достоинство даже в моменты наибольшего отчаяния. За ней, заполнив собой дверной проем, вошел старый генерал Хальдор Моравиа.

Молчаливый. Суровый.

Легенда.

Дракон, чье короткое и емкое «угу» понимали лучше, чем длинные речи. Наверное, это какая-то магия семьи Моравиа — общаться без слов.

Статный старик не осунулся, не ссутулился под грузом лет и тревог. Седые волосы, аккуратно подстриженная борода и серые драконьи глаза. Холодные, с поперечным зрачком, как у змеи, замершей на камне.

Когда он взглянул на прапрапра… внука, в этом взгляде не было жалости. Только сталь.

Последним вошел старый ректор Магической Академии. Его мантия пахла пылью веков и сушеными травами. Он нес в руках футляр с какими-то записями, обитый бархатом, словно гробницу для драгоценности.

— Может, мне уйти? — спросила я тихо у герцогини, видя ее обеспокоенное и взволнованное лицо.

Мое присутствие здесь, среди аристократов крови, казалось ошибкой.

— Дорогая, останься. Просто постой рядом, — прошептала старая герцогиня, не оборачиваясь.

Она протянула руку назад, нащупала мою ладонь и сжала её. Кожа у неё была тонкой, как пергамент, но хватка — железной.

Я слышала, что когда-то эта рука держала меч. И отбивала северный форт. Я не знала, правда это или нет. Но глядя на то, как она сражается за Дитера, я не сомневалась, что это правда. Такая женщина способна на любой подвиг. И я восхищалась ею.

Сюда часто приезжали и другие члены семьи. Но Дитер никого не хотел видеть. Разве что бабушку и дедушку. Поэтому им было разрешено остаться в его поместье.

Я вздохнула и осталась.

Ректор подошел к столу, где стояла фиала, которую я заранее поставила подальше. Теперь она казалась центром вселенной. Единственной точкой света в этой комнате, поглощенной тьмой.

— Отлично! Я смотрю, цвет изменился. Он стал насыщенней. Это хороший знак, — заметил ректор, довольно усмехаясь. — Она постояла рядом с больным. Всё как и нужно по рецепту. Ох уж эти древние рецепты! Чем древнее, тем чуднее! А этот написали еще до меня! Представляете, какая древность!

Пока ректор колдовал над зельем, проверяя консистенцию и цвет на свету свечи, герцогиня не отпускала мою руку. Я чувствовала, как дрожат её пальцы.

— Не переживайте, — прошептала я, хотя внутри у меня самой все сжалось в комок.

Глава 5

Я вспомнила, сколько раз такое было уже. Десятки раз. Ах, этот воздух, пропитанный надеждой. Он всегда казался таким сладким, пока не оборачивался запахом горечью разочарования.

Ректор наконец выпрямился. Свеча в его руке затрещала, выплюнув искру.

— Что ж, я всё проверил, — его голос скрипел, как старые двери. — Состав стабилен. Оно, скажем так, напиталось аурой больного. Реакция с кровью должна пойти немедленно. Если это не поможет, то я не знаю, что способно помочь.

На кровати шевельнулись простыни. Дитер открыл глаза. В них не было сна. Только усталость, глубокая, как колодец. И ненависть, с которой он смотрел на фиалу.

— В прошлый раз, перед тем как напичкать меня дрянью, вы тоже такое говорили, — голос его был плоским, без надежды на интонации.

Ректор не смутился. Он привык к ядовитым высказываниям пациента.

— Но в этот раз я многое учел. Я поднял старые архивы, забытые рецепты! — старик постучал пальцем по фиале. — Поверьте, я почти уверен в том, что это сработает. Проклятие крови можно растворить только жертвой. Здесь есть компонент… редкий.

Я посмотрела на руку старого герцога. Она была перемотана. Он отдал свою кровь, чтобы исцелить Дитера.

— Я уже ничего не хочу, — послышался вздох Дитера. Он даже не повернул головы. Смотрел в потолок, где тени плясали от светильников. — Может, хватит меня мучить надеждой? Это раньше я верил. Когда руки слушались. Когда я мог держать меч. Сейчас я не верю. Вера требует сил, а у меня их нет.

— Дитер! — с укором воскликнула герцогиня, и её голос звякнул, как хрусталь. Она сделала шаг к кровати, увлекая меня за собой. — Я тебе могу напомнить пару семейных историй, когда вера и любовь сотворили чудеса! Твой прадед…

— А я могу рассказать пару историй из моей жизни, когда вера и надежда никого не спасли, — отрезал Дитер. Он перевел взгляд на меня. На секунду, всего на одну секунду, маска спала. Я увидела там боль. Чистую, незащищенную боль. — Майор Торрен тоже верил, что выживет. Я могу еще перечислить имена, которые верили и надеялись!

— Угу! — резко и хмуро произнес Хальдор Моравиа, сжимая руку с повязкой.

— Правильно! Слушай, что говорит дедушка. Это приказ! — кивнула герцогиня, крепче сжав мою руку.

— Как мило! Я что? Должен ответить: «Так точно, господин генерал! Я уверовал!». Так, что ли? — усмехнулся Дитер. И в его усмешке была только горечь.

Ректор откашлялся, нарушая напряжение. Он зачерпнул зелье серебряной ложкой. Металл тускло блеснул в полумраке.

— Откройте рот, милорд, — тихо попросил ректор.

Он поднес ложку к губам генерала. Дитер не двинулся. Губы, бледные, с трещинками, остались сжатыми. Упрямство мертвеца.

Ректор замер. Ложка дрогнула. Золотистая капля упала на подбородок Дитера и медленно потекла вниз, оставляя блестящий след на коже.

Герцогиня еще сильнее сжала мою руку. Боль от её ногтей впилась в мою ладонь, но я не дернулась. Я взяла её руку двумя руками, словно пытаясь согреть, передать ей свое тепло, свою жизнь, свою искорку надежды.

Я искренне любила эту женщину. Ее сердце. Ее доброту, которая не черствела, даже когда мир вокруг рушился.

— Он просто устал, — прошептала я, глядя на профиль герцогини. Морщины у её глаз стали глубже.

Глава 6

— Я так волнуюсь, — прошептала она, и в её голосе прорвалась трещина. — Если он не выпьет… Может наступить… эм… ухудшение… Он только этого и ждет.

Она не сказала слово «смерть». Старая герцогиня просто не смогла. Но я знала, что прогнозы неутешительные. И помню, как прорыдала в своей комнатке всю ночь, услышав эти слова. Никто не знал о моих тихих слезах. Никто не знал о том, как от боли разрывалось мое сердце. Ведь любовь не выбирает.

С другой стороны к супруге подошел герцог Хальдор. Он не сказал ни слова. Просто обнял её за плечи, заключая в кольцо своих тяжелых и все еще сильных рук. Она оперлась на него, закрыв глаза.

Тысячи лет они вместе. Я даже представить себе не могла, как это много. И он любит ее. До сих пор. Всегда.

— Хальдор, — прошептала герцогиня Эвриклея, уткнувшись в широкую грудь старика. И я впервые увидела в его холодных нечеловеческих глазах нежность.

Он безумно любил свою жену. Говорят, что ему столько лет, что драконы столько не живут. Он давным-давно должен был обернуться чудовищем и улететь в сокровищницу, которая станет его гробницей. Но он держался. Ради хрупкой женщины, которая сейчас прижималась к нему. На мгновенье я почувствовала укол зависти. Они такие древние. Но так любят друг друга. Слёзы невольно выступили на глазах, а я украдкой смахнула их рукавом.

Я смотрела на эту картину: старая любовь, поддерживающая себя в буре, и моя тихая любовь, стоящая в тени, не смеющая сделать шаг навстречу.

Дитер лежал неподвижно. Зелье на его подбородке начало остывать.

— Выпей, прошу тебя, — сказала я, подходя к кровати.

Мой голос был тише ветра. Мне показалось, что в комнате стало слышно, как оседает пыль.

Он медленно перевёл глаза на меня. В них проснулось что-то тёмное. Гнев? Стыд? Или что-то другое?

— Зачем? — спросил Дитер едва слышно.

— Назло мне, — с улыбкой ответила я. И это была правда. Не контракт. Не долг. Я.

Его взгляд метнулся ко мне. Не к ложке в руках ректора. Ко мне.

В этом взгляде был вопрос, мольба, вызов — всё сразу. Я сделала полшага вперёд, не думая. Моя тень упала на его лицо.

И в этот момент его пальцы, лежащие на одеяле, дрогнули — и медленно, почти незаметно.

Моя рука сама потянулась к его руке — и замерла в сантиметре, не смея коснуться. Воздух между нашими ладонями заискрился. Он это почувствовал. Его веки дрогнули. И он открыл рот. С ненавистью. С болью. Со скрытой яростью.

Ректор тут же влил содержимое золотой ложки.

Кадык дрогнул.

Дитер сглотнул. Лицо его исказила гримаса, будто он проглотил расплавленный свинец.

Он закашлялся, тело выгнуло дугой, и его рука, метавшаяся в бреду, вдруг нашла мою. Пальцы сомкнулись на моём запястье — не больно, но так, что я не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Тепло. Сила. Жизнь. У него это иногда получалось само. Рефлекторно. Словно в мышцах просыпались воспоминания.

Я замерла, не дыша. Он не осознавал, что делает. Или осознавал? Его пальцы дрогнули, слегка сжали — и разжались, словно он испугался, что причинит мне боль даже в забытьи. Но след остался. На коже — красный отпечаток его пальцев. На душе — нечто, что уже не стереть.

Глава 7

Я не отдёрнула руку. В этом прикосновении — даже в бреду, даже в боли — не было жестокости. Была… мольба? Признание? Я не знала. Но впервые за полгода мне не хотелось плакать от его прикосновения. Мне хотелось… остаться.

— Хорошо, — выдохнул ректор, отступая. — Теперь осталось ждать.

Я вернулась к герцогине. Она тут же схватила меня за руку. Мы стояли так, словно были связаны одной цепью тревоги. Я, она и старый генерал.

Дитер закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, но тяжелее. Запах магии, которая пахла не то пылью, не то свежестью перед грозой, усилился, ударил в нос.

Я не знала, что будет дальше. Лихорадка? Бред? Битва внутри его крови?

Но я знала, что, пока он не поправится, мне нельзя уходить. И неважно, что меня держало. Контракт или любовь.

Но я знала одно. Если он умрет сегодня ночью, я умру вместе с ним. Не физически. Но та часть меня, которая научилась любить вопреки его угрозам, жестокости и оскорблениям, умрет и будет похоронена рядом.

Старый Хальдор посмотрел на меня. Его вертикальный зрачок сузился. Он кивнул. Одно короткое движение.

Останься.

Я кивнула в ответ.

В комнате было тихо. Только огонь в камине гудел, пожирая дрова, да дыхание больного человека звучало как прибой, разбивающийся о скалы. Мы ждали чуда.

Время шло. Нервы были на пределе.

Я замерла у изножья кровати, пальцы до боли впились в край одеяла. Дитер двигался. Не дёргался в конвульсиях, не хрипел.

Он резко выпрямился, словно сбросил с себя тяжесть боли и отчаяния, а потом неуверенным движением поставил босые ступни на каменный пол. Костяшки пальцев, вцепившихся в спинку кровати, побелели, когда он перенёс вес. Позвоночник выпрямился, преодолевая невидимый, но ощутимый груз.

Он стоял. Сам. Без опоры. Без помощи.

Впервые за столько месяцев.

Моё дыхание застряло где-то в горле.

Сердце колотилось, выбивая неровный, дикий ритм, который отдавался в висках.

Шесть месяцев ада, криков, слюны и проклятий — и вот он. Здоровый.

Настоящий.

Генерал.

Его могучие плечи расправились, шрамы на груди под тонкой кожей вздохнули ровнее.

Я хотела улыбнуться, заплакать, закричать.

Вместо этого просто стояла, чувствуя, как по спине бежит холодная, почти болезненная дрожь от осознания: он выжил. Зелье сработало. Он будет жить.

Но радость была недолгой.

Его колени дрогнули.

Он рухнул вниз, не издав ни звука.

Но его успел поймать Хальдор. Он поднял Дитера на руки, как ребенка, а я была поражена, сколько силы в этом величественном старике.

— Осторожней! — всхлипнула герцогиня.

Тело Дитера снова легло на кровать, беззащитно выгибаясь в неестественном, ломком изгибе. Я метнулась к нему, но ректор уже был рядом. Его сухая, холодная рука легла на моё плечо, останавливая.

— Не тревожь, — голос старика звучал ровно, без тени паники. — Это уже не проклятие. Это мышцы, которые полгода не знали опоры. Кровь перестраивается. Магия уходит в спячку. Ему нужно выспаться. Просто выспаться. И он будет как прежний. Сейчас, когда драконья кровь снова очистилась, процесс восстановления пойдет очень быстро!

Герцогиня Эвриклея прижала ладонь к губам.

Из глаз по щекам, бороздящим глубокие морщины, покатились слёзы счастья.

Тихие, беззвучные, падающие на кружево манжет. Хальдор подошёл к ней сзади, тяжёлые ладони обняли её хрупкие плечи.

Он наклонился, уткнувшись виском в её седую причёску, и в этот миг я увидела то, что скрывалось за веками древнего дракона: влажный блеск на щеке. Старый камень дал трещину. Он плакал.

Ректор склонился над Дитером, проверяя пульс, проводя пальцами по линии челюсти. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло нечто похожее на благоговение.

— Результат превзошёл даже архивные прогнозы, — пробормотал он, закрывая бархатный футляр. — Реакция прошла чисто. Проклятие выжжено. Я запомню каждую пропорцию, каждый ингредиент. Главное — не забыть! А то память меня в последнее время подводит.

Глава 8

Он помедлил, и в его голосе появились осторожные, почти тревожные нотки:

— Но есть важное «но». Проклятие сковывало не только тело. Оно оглушило и драконью сущность. Сейчас, когда связь с драконьей сущностью будет восстанавливаться, вам стоит проявить терпение. Ему придется заново учиться подавлять дракона.

Ректор перевёл тяжёлый взгляд на герцогиню, а затем на меня.

— В ближайшие дни возможны всплески. Неконтролируемые выбросы силы, жар, внезапные приступы ярости или… ревности. Зрачки могут не подчиняться воле… — старик многозначительно помолчал. — И, ради богов, будьте осторожны.

Старый ректор взглянул на меня, коротко кивнул, собрал свертки и вышел, оставив после себя только запах архива и каких-то церемониальных благовоний. Наверное, именно так пахнет в магической Академии. Жаль, что я там ни разу не была.

Герцогиня мягко, но настойчиво взяла меня под локоть.

Мы вышли из комнаты и прошли по коридору, где на стенах висели потемневшие от времени гобелены с вышитыми силуэтами расправленных крыльев, и вошли в гостиную.

Здесь пахло сушёным вереском, дымом и тлеющим углем. Хальдор уже занимал кресло из чёрного дерева, обитое потёртой кожей.

Это кресло привезли из родового гнезда Моравиа — замка в горах. Любимое кресло старика, с которым он не расставался.

«Знаешь, дорогая, старые драконы, они… сентиментальны в своем роде! Они не любят новое. Зато обожают старые вещи! Представляешь? Пришлось достать все раритеты с чердаков… Что только не сделаешь ради любимого мужа!» — звенел в голове голос герцогини Эвриклеи, когда я смотрела на старое, видавшее виды кресло.

А ведь с их богатством он мог позволить себе трон из чистого золота. Но при этом был верен старому креслу. И жене.

Хальдор величественно кивнул мне, устраиваясь поудобнее, и его тяжёлые сапоги глухо стукнули о паркет.

— Дорогая, — шепнула Эвриклея, когда дверь закрылась, отрезая нас от коридора.

Её пальцы крепко, почти до боли сжали мои.

— Я так тебе благодарна. Ты сделала невозможное. Я видела, как он с тобой обращался… как плевался, как ломал посуду, как отталкивал. А ты держалась. Камень бы треснул, а ты — нет.

— Угу, — донеслось из кресла. Глубокий, рокочущий звук, в котором не было вопроса. Только подтверждение.

— Мой муж прав. Мы перед тобой в неоплатном долгу, — продолжила она, не отпуская моей руки.

Её голос дрогнул, выдавая ту самую усталость, что осела в моих костях за сотни бессонных ночей.

— Что ты хочешь, милая? Назови любую цену.

Глава 9

Я сглотнула. Горло саднило, словно я глотала битое стекло. Все слова, которые я репетировала в тишине своей комнаты, вдруг казались чужими, ненужными.

— Вам… вам достаточно просто заплатить мне сумму, на которую мы договаривались, — прошептала я, глядя на сложный узор паркета, где дуб переплетался с орехом. — Я всё сделала. Отпустите меня.

— Отпустить? — Эвриклея моргнула, будто не расслышала. Её брови дрогнули. — Как?

— Дайте мне расчёт.

В комнате повисла тишина. Только потрескивал огонь в камине, да за окном глухо стучал ветер о витражи.

— О, дорогая!

Старая герцогиня резко выпрямилась, скрывая растерянность за напускной строгостью, но я увидела, как дрогнул её подбородок.

— Ты почти как член семьи. Я… я думала…

Она перевела дыхание, собираясь с мыслями.

— Я думала, ты захочешь остаться. После всего того, что тебе довелось пережить, мы были бы рады, если бы ты осталась здесь.

— Я не горничная. Я не умею гладить ленты и крахмалить воротнички. Я — сиделка. Я выполнила свою работу, — ответила я. Голос предательски треснул, обнажая ту самую пустоту, что зияла внутри после каждого его «убирайся».

— Я знаю, милая. Я не про работу!

Её пальцы сильнее сжали мои, передавая тепло, которого мне так не хватало.

— Я думала… Мы думали, — её взгляд метнулся к мужу, а тот кивнул, словно подтверждая каждое ее слово, — что нам очень нужна такая невестка.

— Что?

Мне показалось, что я ослышалась. Она сказала «невестка»?

— Знаешь, милая. Мы обещали не лезть в личную жизнь наших потомков. После одного инцидента… Письмо тогда истолковали неверно. Бедная девочка так страдала. Но мы всё исправили. Это очень старая история, — взволнованно продолжила герцогиня.

— Угу! — послышался суровый голос Хальдора.

— Мы наблюдали за тобой. И, хоть обещали не вмешиваться, решили: достойнее тебя невесты Дитер не найдет.

После этих слов в гостиной повисла тишина.

Я усмехнулась. Звук вышел сухим, колючим, как осенний лист под подошвой.

— Но я простая служанка.

— Милая, герцоги Моравиа плевать хотели на происхождение! — в голосе герцогини Эвриклеи зазвенела сталь, та самая, что веками ковалась. — Главное — любовь. Мы не обычные аристократы. Каждый мужчина нашего рода берет себе не просто жену. Он берет вечность. Тысячи лет вместе… Не с каждой женщиной такое возможно. И мне кажется, что ты — лучшая из всех возможных невест!

Внутри что-то дрогнуло.

Соблазн. Тёплый, тяжёлый, как шерстяной плед в лютый мороз.

Остаться. Не как сиделка. Не как тень в дверном проёме. А как та, чьё имя впишут в хроники рода.

Как герцогиня Моравиа.

Та, что веками разделяет его дыхание…

Мой взгляд упал на старого генерала. Он смотрел на меня. Его брови сурово хмурились.

Глава 10

А ведь если старый генерал Хальдор прикажет, Дитер женится на мне. Он не посмеет ослушаться…

Но потом в памяти всплыло лицо Дитера. Искажённое гримасой. «Ты — лишь служанка». «У меня есть невеста». Яд, который он вливал в меня капля за каплей, чтобы я сбежала, чтобы возненавидела его.

— Он меня ненавидит. Сомневаюсь, что у нас что-то получилось бы, — прошептала я, отводя взгляд к тлеющим углям. — Поэтому я хочу получить расчёт.

— Дорогая, он ненавидит не тебя, а то, что ты видишь его слабость. К сожалению, есть такой недостаток в нашем роде. Мужчины нашего рода слишком гордые. Увы…

Её сухие пальцы слегка разжались, словно отпуская меня. Боже мой, как бьётся сердце в груди. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок. Даже комната расплывается перед глазами.

— Угу! — кивнул Хальдор, не меняя позы. Его вертикальный зрачок на миг сузился, фиксируя меня в пространстве роскошной гостиной.

— Мой муж говорит, что рад видеть тебя невесткой, — перевела герцогиня, и в её тоне прозвучала неподдельная, древняя гордость.

— Дитер помолвлен, — сказала я тихо, но твёрдо, чувствуя, как каждое слово ложится камнем на язык. — У него есть невеста. Дочь майора. Элинор Торрен.

Эвриклея замерла. Лёгкая складка легла между бровей, перечеркивая ее мысли.

— Да, но…

Она замялась, подбирая слова, будто перелистывала страницы старого закона.

— Мы можем уладить вопрос с невестой. Давай ты отдохнёшь. С этого момента ты — наша гостья. Вот увидишь, всё поменяется. Завтра мы поедем за красивыми платьями, выберем ткани… Вот увидишь, он увидит тебя в роскошных платьях и влюбится как мальчишка!

— Спасибо. Не надо, — сглотнула я, чувствуя, как в груди закипает знакомая, горькая тяжесть. — Он дал клятву, что женится на Элинор. В его глазах я просто грязная служанка. Так что благодарю вас за предложение. Но… Я прошу расчёт.

Я промолчала, а потом добавила. В моем голосе прозвучало что-то похожее на безнадежность.

— Поймите… Я очень устала. И хотела бы отдохнуть.

Герцогиня медленно выдохнула.

Её плечи опустились, выдавая вес прожитых столетий.

Она посмотрела на мужа. В её глазах плескалось всё: и понимание, и сожаление, и та древняя мудрость, что копилась веками.

— Угу, — произнёс Хальдор. Один звук. Но в нём не было приказа. Только признание. И тихое, почти неслышимое уважение.

Эвриклея снова коснулась моей руки, на этот раз мягче. Прощаясь. Отпуская.

— Благодарю вас, — прошептала я.

Я поклонилась и вышла.

Уже в коридоре меня нагнал слуга, вручая мешок золота. Это было в несколько раз больше, чем я могла представить. Мне показалось, что этих денег хватило бы лет на десять приличной и безбедной жизни. Я никогда не держала такую сумму в руках!

Сердце, которое должно было забиться от счастья, почему-то заныло от боли.

Я обернулась туда, где в гостиной осталась герцогская чета, а потом вздохнула, закрывая глаза.

Мне хотелось согласиться.

Всем сердцем хотелось.

Но я не могла.

Глава 11

Я вошла в свою комнату, которая шесть месяцев видела мои слезы обиды и боли.

Села на край кровати. Внушительный мешок с золотом звякнул о деревянный пол.

«Интересно, сколько здесь? Тысяча лорноров? Или меньше?» — подумала я, а потом зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится слеза.

Рука сама потянулась к шее. Пальцы нашли застёжку. Цепочка скользнула вниз, и медальон упал на мою дрожащую ладонь — тяжёлый, тёплый, будто живой.

Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох. Воспоминания стали медленно перетекать в медальон.

Я не знала, откуда взялся этот магический дар.

Он проснулся сам, в ту ночь, когда я впервые увидела ненависть в глазах Дитера. Этот дар родился из боли. Из невыносимого чувства обиды.

Если бы мне сказали об этом года четыре назад, я бы рассмеялась и фыркнула. Тоже мне, магия. В том мире, откуда я пришла, магия — это шарлатанки, шоу, объявления в газетах о снятии порчи и приворотах.

А здесь, в этом мире, она реальна. И я всё никак не могу к этому привыкнуть. Хотя, казалось бы, пора. Пора привыкнуть к тому, что болезни лечатся зельями. Что магические вывески сверкают иллюзиями, что даже некоторые платья пропитаны магией настолько, что на них появляются и меняются узоры.

Воспоминания всё перетекали и перетекали. Я чувствовала, как горечь во рту понемногу растворяется. Грани казались не такими острыми, не такими болезненными. Железный обруч на сердце немного разжался, давая мне возможность сделать вдох.

Это не значит, чтобы я забыла всё. Нет. Просто боль немного притупилась.

Медальон щёлкнул. Не снаружи. Внутри. Словно дверь, которую заперли на ключ. Воспоминание о его крике оседало тёмной прожилкой на поверхности, шёпот «убирайся» остывал холодным бликом…

Я прижала его к груди. Впервые за полгода в горле не стоял ком. Только тихое, почти физическое облегчение.

Я не забираю его любовь. Я оставляю за собой право хранить её в тайне.

Через час я уйду. А это останется со мной. Навсегда.

Горечь на языке превращалась в тепло металлического привкуса.

Золото в мешке тянуло плечо, но тяжесть в груди не шла ни в какое сравнение.

Я кивнула слугам — старому повару, который избегал смотреть мне в глаза, горничной, сжавшей в руках стопку полотенец так, будто боялась уронить.

Герцогиня обняла меня, пахнущая лавандой и старой бумагой, а Хальдор лишь положил ладонь на мое предплечье — коротко, по-мужски, без лишних слов.

Их тихие напутствия повисли в воздухе, но я не ответила. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который я уже привыкла проглатывать.

Коридор дышал холодом, каким-то особенным, могильным воздухом, который бывает только в домах, где долго болеют.

Мои пальцы скользнули по дверной ручке — холодное серебро обожгло кожу, но я не отдернула ладонь. Мне нужно было почувствовать этот холод. Чтобы запомнить. Чтобы он выжег внутри всё лишнее, всё тёплое и мягкое, что ещё цеплялось за иллюзию «мы».

Мешок с золотом — теперь чужим грузом. Здесь, у порога его спальни, деньги не имели веса. Здесь вес имело только то, что я носила в груди — тяжёлое, колючее, не дающее вдохнуть полной грудью.

Я толкнула дверь. Она не скрипнула.

Глава 12

Слуги смазывали петли тщательно, в этом доме всё было идеально.

В комнате царил полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, отсекая дневной свет, оставляя лишь тонкие щели, где пыль танцевала в лучах, пробивающихся сквозь ткань.

Воздух стоял густой, пропитанный запахами лечебных трав, воска и того неуловимого аромата, который принадлежал только ему — запах разогретой на солнце стали и сухой полыни.

Он спал.

Я подошла ближе, и половицы под моими старыми ботинками не издали ни звука. Я научилась ходить бесшумно за эти месяцы. Научилась быть тенью, быть воздухом, быть тем, кто не мешает дышать, даже когда сама задыхаешься от любви.

Дитер лежал на спине, откинув одеяло до пояса. Его грудь вздымалась ровно, без тех хрипов, что раньше раздирали мне душу.

Лицо было расслабленным, лишённым боли и презрения. Во сне он выглядел моложе. Беззащитным. Таким, каким я видела его только в своих самых запретных мыслях.

Соблазн накрыл меня волной, горячей и удушающей.

Я могла остаться. Просто лечь рядом. Не касаться. Просто быть. Положить голову на подушку рядом с его рукой. Согреться этим теплом, которое он так яростно отвергал и высмеивал наяву.

Мне представилось, как я закрываю глаза, и его дыхание становится моим дыханием. Как я забываю про золото, про тётю Ирму, про лавку воспоминаний. Как я становлюсь просто женщиной, которая любит мужчину.

Моя рука дрогнула и потянулась к нему.

Пальцы замерли в сантиметре от его плеча. Кожа сияла в полумраке, шрамы казались не уродством. Нет. Они волновали, возбуждали, заставляли мысленно задыхаться от желания.

Мне хотелось провести по ним ногтем. Хотелось почувствовать пульс под кожей. Хотелось, чтобы он проснулся и увидел меня. Не сиделку. Не служанку. Меня.

И в этой тишине, нарушаемой лишь ровным шумом его дыхания, его губы дрогнули.

Едва заметно. Сухие, потрескавшиеся, они шевельнулись, выпуская звук, который был тише шелеста крыльев ночной бабочки.

Я наклонилась ближе, словно утопающая, ловящая последний глоток воздуха. Сердце ёкнуло, надеясь на своё имя. На мольбу. На что угодно, что связало бы нас.

— Элинор…

Это не было стоном боли. Это было имя. Произнесённое с той тихой, бережной нежностью, которой он не дарил мне даже в самые светлые минуты.

В этом звуке была мольба, любовь и тоска. Всё то, что я вымаливала у судьбы полгода. Всё то, что я носила в себе, пряча в медальон.

Мир не рухнул. Он просто замер вокруг нас.

Глава 13

Воздух стал ватным. Звуки исчезли. Остался только этот голос, режущий слух, и холод, который начал расползаться от сердца по венам, замораживая кровь.

Я выпрямилась. Рука, так и не коснувшись его, медленно опустилась вдоль тела. Пальцы онемели.

Вот и всё. Конец иллюзии.

Он не любил меня. Даже в бреду, даже когда разум отключался, оставляя только подсознание, его душа звала другую. Ту, которая не пришла ни разу. Ту, чьё имя было для него клятвой.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не со звоном, а с глухим щелчком, как ломается сухая ветка под снегом. Моральное истощение, которое я копила месяцами, вдруг превратилось в ледяную глыбу.

Я не хотела плакать. Слёзы были для тех, у кого есть надежда. У меня её больше не было.

Я не хотела быть третьей. Не хотела быть утешительной припиской к его долгу. Не хотела ждать у окна, пока он учится любить ту, которая никогда не видела его слабым.

Контракт истёк не только в бумаге. Он истёк во мне. Шесть месяцев я отдавала ему силы, нервы, остатки души. Я уже отдала ему всё, что могла. Теперь пора забрать себя обратно.

Медальон под платьем стал тяжёлым, будто впитал в себя этот момент, эту боль, это разочарование. Он пульсировал один раз, слабо, и затих.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Пол больше не казался тёплым. Он был просто деревом. Холодным, мёртвым деревом.

Я поправила край одеяла на его плече. Механически. Как сиделка. Как человек, выполняющий последнюю обязанность перед тем, как исчезнуть из жизни другого. В этом движении не было любви. Только привычка, от которой трудно избавиться за один день.

Развернулась. Пошла к двери. Не оглядываясь. Если бы я оглянулась, я бы осталась. А я не могла остаться.

Коридор встретил меня тем же могильным холодом. Но теперь он казался родным. Там, в комнате, была жизнь, в которой для меня не было места. А здесь, в темноте, была правда.

Я шла к выходу. К городу. К жизни, где не будет его дыхания в темноте.

И с каждым шагом я чувствовала, как умирает та девушка, которая верила, что любовь может победить клятву. Она оставалась там, за закрытой дверью. Вместе с ним. И вместе с Элинор, которой не было рядом.

Экипаж я наняла на площади, до которой пришлось идти пешком.

От экипажа Моравиа я отказалась. Наверное, потому что сейчас отчаянно хотела стереть как можно больше воспоминаний о том, что было. Потому как они причиняли мне невыносимую боль.

Кучер, сутулый старик в заплатанной накидке, хмыкнул, бросив взгляд на мой простой плащ, но не стал задавать лишних вопросов. Он вообще был неразговорчивым. И мне сейчас это нравилось.

Колеса стучали по булыжнику, выбивая неровный ритм, и с каждым поворотом город подступал ближе: узкие улочки, нависающие карнизы, окна, затянутые желтым светом магических ламп.

Воздух здесь был другим — густым от угольной пыли, жареных каштанов и дешёвых духов. Я прижала пальцы к медальону под воротником. Он пульсировал. Не от магии. От моего собственного сердца, которое всё ещё билось в такт дыханию Дитера.

Мой дом ютился между двумя покосившимися лавками, словно зажатый в тиски времени. Потрескавшийся фасад, облупившаяся штукатурка, но крыльцо было выметено, а в горшках у двери всё ещё цвели выносливые бархатцы.

Я сделала шаг — и дверь сама отворилась, словно ждала меня все это время.

На пороге стояла тётя Ирма. Высокая, костлявая, в выцветшем ситцевом платье и белоснежном, до боли чистом фартуке. Волосы, стянутые в тугой узел, не поддались ни одному седому волоску. Они сражались с надвигающейся старостью как могли при помощи краски для волос.

Но глаза — острые, как осколки стекла — смотрели на меня без улыбки.

— Тебя что, выгнали? — спросила она, вытирая руки о тряпку, пахнущую луком и древесной золой.

Глава 14

— Работа окончена, — выдохнула я, переступая порог.

Медальон под тканью дрогнул, отдавшись лёгким, почти неслышным теплом, будто впитал моё облегчение.

Из кухни тянуло тмином, ржаным тестом и чем-то сладко-горьким. Дом. Пахло домом. Но внутри всё ещё звенела тишина его спальни.

— Много заработала? — Ирма кивнула в сторону стола, где уже парила чугунная кастрюля.

— Прилично, — ответила я, стягивая старые перчатки. Пальцы дрожали. Нервно. Предательски. Но я скрыла эту дрожь.

— Ну, рассказывай, — тетушка Ирма устроилась на табурете, скрестив руки на груди. — Знаешь, как я люблю слушать про богатую жизнь! Как живут, что едят!

Я рассказала. Не всё. Опасалась называть имена, не касалась тех ночей, когда его крики срывали голос, не упоминала, как он сжимал моё запястье в бреду. Но почти всё остальное вылилось само: золочёные коридоры, холодные взгляды слуг, старая герцогиня, чьи ладони пахли лавандой и силой.

— И куда теперь нанимаешься? — спешно спросила Ирма, когда мой голос стих.

— Знаешь, тетушка, я пока хочу отдохнуть. У меня есть… планы, — улыбнулась я, перебирая цепочку медальона.

Металл был тёплым, тяжёлым. Когда-то он достался Хелен от матери. И я берегла его, словно в благодарность о том, что Хелен уступила мне свое тело, когда мое тело перестало шевелиться на асфальте под вой сирен и крики людей. Последнее, что я видела — открытое окно девятого этажа.

«Господи! Девушку выбросили из окна! Да! Парень! Толкнул! Можно сказать, вышвырнул! Полиция! Где полиция? Пусть его арестуют! Я сама видела, как он ее толкал!» — слышались голоса вокруг.

А я лежала, чувствуя, что жизнь еще теплится. И больше на свете после той ссоры я боялась, что вот так вот и пролежу всю жизнь. Что мое искалеченное тело так и останется тяжелым грузом для моих родственников.

Я помню это чувство беспомощности. Я выжила. Но лучше бы я умерла. На асфальте. До приезда скорой. Искалеченное тело на кровати, частично парализованное. Я даже говорить не могла. Но я все понимала.

Понимала крики матери за дверью. Она кричала на отца: «Я думала, что дочь, когда вырастет, будет нам помогать! Да, я устала! Устала убирать за ней мочу! А от тебя помощи никакой! Никакой! Она почти овощ! Она никогда не станет прежней! А ты собираешься уйти? Бросить меня с ней?»

Я плакала беззвучно, не в силах повернуть голову. До того момента, пока дверь не закрылась. Я помню холодные руки матери, которая вертела меня, протирала камфорой мои пролежни. Вспоминала лучшие моменты моей жизни. Когда я была здоровой, сильной и красивой. Словно в насмешку на стене комнаты висела моя фотография, где мне шестнадцать, я улыбаюсь и верю в будущее.

Его посадили. Дали семь лет. Семь лет за то, что я на всю жизнь инвалид. Он оправдывался, что он приревновал. Потом говорил, что я сама психанула и решила спрыгнуть. Но соседи подтвердили, что все было не так. Конечно, его обязали выплатить мне компенсацию. Но что эти деньги, если я больше никогда не встану?

И вот однажды я плакала ночью, умоляя судьбу смилостивиться надо мной. Я снова хотела жить. Хотела на улицу. Хотела строить свою жизнь. А потом… потом я уснула и проснулась в другом мире, в другом теле.

И это было настоящим счастьем. Я плакала, сгибала руки, приседала, шевелила пальцами ног. И снова плакала. От счастья.

Ведь судьба дала мне второй шанс.

Глава 15

Может, именно поэтому, чтобы отплатить судьбе за возможность снова дышать, ходить, бегать, я и решила податься в сиделки. Ведь я знаю, что чувствует человек, которого болезнь распяла на простынях, оставляя наедине с ужасом необратимости. Наверное, поэтому у меня всегда находились слова утешения. Будь то старик, будь то молодая женщина.

Я давно вынашивала эту мысль: маленькая лавка в тихом переулке. Красивая вывеска. Люди приходили бы с тем, что давит на душу, — с горечью, страхом, памятью о потерях. А некоторые — с тем, что боятся потерять навсегда. Я бы забирала их воспоминания и вкладывала бы их в памятные вещи, которые они уносили бы домой.

И каждый раз, когда снова хочется пережить счастливое мгновенье или показать его кому-то, достаточно было просто взять в руки эту вещь. И тогда воспоминания нахлынут, заставляя забыть обо всем. Ты снова увидишь своими глазами то, что пережила много лет назад.

— Знаю я твои планы! — лицо Ирмы мгновенно окаменело. — Ты хочешь открыть свою лавку воспоминаний! Как твоя мать!

Я вздохнула. Денег хватало. Хватало на аренду, на вывеску и даже на объявления в газете. Я была уверена, что клиенты найдутся!

Если дар дан не просто так, почему не заставить его работать?

— Плохая идея! — резко отрезала тётя, и в её голосе проявилась та самая сталь, что не ржавела десятилетиями. — Ты помнишь, что случилось с твоей матерью?

Я перевела взгляд на камин.

Над полкой висели два портрета в тяжёлых рамах.

Бравого лейтенанта с прямым взглядом и жестким подбородком. И рядом — женщина с моими глазами, но с улыбкой, которая теперь казалась невозможной. Я не застала их.

Только эти картины да историю, обросшую вздохами тетушкиных воспоминаний.

— Ты была маленькая и наверняка не помнишь! Вдовьей пенсии не хватало, — продолжила Ирма, не отводя взгляда. — И она решила зарабатывать с помощью дара. И чем это закончилось?

Я молчала.

— Она медленно убила саму себя. Четыре месяца. Четыре месяца она пропускала чужую боль через себя, как фильтр. Вдовы, сироты, — перечисляла тетушка, хмуро глядя на портреты.

Мне нечего было возразить. И я знала, что спорить с тетушкой бесполезно.

— Ты знаешь, что всё придётся пропустить через себя! Я помню, когда я приехала, моя сестра выглядела как бледная немощь. Я ей тогда сразу сказала: «Забудь о своём проклятом умении! Ищи работу в прачечной, в лавке, где угодно!» Но разве она послушала? Конечно нет. И ты туда же! Вы обе ужасно упрямые!

— Но я уверена, что справлюсь с чужими чувствами! — голос сорвался, стал тоньше. — Да, придётся пропускать их через себя, но разве я не могу выстроить границы? Разве я не сильнее, чем…

— Ты себя не жалеешь! — перебила она, стукнув ладонью по столу. — Лучше вон… поищи другую работу сиделкой. Наймись к какому-нибудь старому графу. В свежей газете полно объявлений. Вперёд, пока какая-нибудь хитрая бестия не опередила тебя! А ещё лучше — выйди замуж!

Глава 16

Она высыпала мои монеты на клеёнчатую скатерть. Звон металла прозвучал глухо, почти виновато. В ее глазах я увидела удивление: «Ого!». Но я знала, что тетушка возьмет оттуда только часть на еду и жизнь. Она была слишком экономной. Даже если дело касалось чужих денег.

— Нет, а что? Выходи замуж! Пока всё не промотала. Солидное приданое получается. Какой-нибудь лавочник с удовольствием возьмёт тебя в жены. Будешь жить, в ус не дуть, — пробормотала она, но в голосе не было злорадства. Только усталость. И страх. Страх одиночества, который засел в ней навсегда после того, как ее бросил жених.

Я поморщилась. Брак. Безопасность. Тишина, в которой не будет ни его криков, ни его взглядов, ни этого медальона, что тянет ключицу. Я не любила эти разговоры о будущем. Тем более, что замуж за лавочника я не хотела.

— Я подумаю над этим, — выдавила я, отламывая кусок пирога.

Корица, яблоки, сахар — всё было на месте. Но язык не чувствовал ничего. Словно с того момента, как я переступила порог поместья, мир выцвел. Осталась только серая акварель и тяжесть в груди.

— Я отдохну пока, — сказала я, поднимаясь по скрипучей лестнице. Дерево стонало под каждым шагом, знакомым, как собственное дыхание.

— И подумай о замужестве! — донёсся снизу голос, уже мягче, но не менее настойчивый. — А то останешься старой девой, как я! Я тоже нос воротила от женихов, пока была молодая. А потом… потом и женихи кончились.

Я знала, что тетушка всю жизнь любила своего Эдварда Бергена. Даже когда он женился на Маргарет Дирк, которая располагала солидным приданным, она продолжала его любить. В ее душе теплилась надежда, что однажды все наладится. И правда. Был момент, когда казалось, Эдвард овдовел и счастье уже не за горами, он женился снова. Уже на Молли Саутон. Тем самым окончательно разбив бедное тетушкино сердце.

Я толкнула дверь своей комнаты.

Закрыла её на защёлку, отрезая наставления, запах кухни, голос тётки.

Комната была маленькой: узкая кровать, стол у окна, занавеска, выцветшая от солнца. Я сняла медальон и умылась. Капли прохладной стекали по запястьям, но не смывали ощущения его пальцев на коже.

Завтра я пойду в город.

Буду искать помещение, считать аренду, рисовать планы.

Но сейчас мне нужно было просто лечь. Закрыть глаза. И позволить тишине поглотить то, что я не смогла оставить в поместье. Медальон лежал на комоде. Тёмный. Тихий.

Но я знала: он ждёт. Как и я.

Глава 17. Дракон

Я не открывал глаз.

Мне казалось, что всё это сон.

С той секунды, как я впервые сжал руками одеяло и почувствовал свои мышцы, почувствовал ткань, ощутил силу, способную не просто сжать, но еще и сорвать его с меня, я боялся просыпаться.

А вдруг это сон? Вдруг это показалось? Ведь поначалу мне часто снились сны, в которых я хожу, бегаю, летаю. А потом я просыпался, понимая, что это просто мышечная память. А в реальности я просто калека.

Сейчас я просто лежал, прислушиваясь к собственному телу, ожидая привычного жара, сжимающего ребра в тиски.

Но его не было. Там, где полгода бушевала проклятая магия, теперь струился лишь ровный, прохладный ток крови.

Я вдохнул. Воздух вошел в легкие без сопротивления, без предательского хрипа, без привкуса ржавчины и гнили. Легко. Свободно.

Это не было облегчением. Это был шок, от которого мышцы напряглись сами собой.

Я шевельнул пальцами правой руки.

Они отозвались мгновенно, послушные, живые. Кисть сжалась в кулак, суставы хрустнули здоровым, знакомым звуком. Я откинул тяжелое одеяло. Ткань соскользнула, не цепляясь за спазмированные, атрофированные мышцы.

Стопы коснулись каменного пола. Холод. Твердость.

Я перенес вес, не веря своим глазам.

Колени не подогнулись. Позвоночник выпрямился, сбрасывая невидимый груз, который придавливал меня к матрасу шесть долгих месяцев. Я сделал шаг. Второй. Тело помнило нагрузку. Оно помнило, как быть смертоносным оружием.

Я подошел к зеркалу, стоявшему в углу.

Стекло было прохладным, покрытым тонким слоем пыли. В отражении стоял не призрак. Мужчина.

Темные волосы спутанные, но без той жирной, болезненной тусклости. Шрамы на груди и плечах выступали рельефно, как топографические карты пройденных полей сражений.

Но глаза… глаза цвета олова больше не выглядели тусклыми. В глубине зрачков полыхал тот самый огонь, который я считал погасшим навсегда.

На мгновенье зрачок сузился и растянулся. Тонкие нити зрачка смотрели на свое отражение.

Дракон внутри жив.

Он не просто проснулся. Он зарычал, требуя неба, требуя выхода, требуя жизни. Опьянение силой поднялось от стоп к горлу, жгучее, сладкое, почти опасное. Я чувствовал, как под кожей вибрирует кровь, готовая вспыхнуть чешуей и пламенем.

Но тело все еще помнило предательство. Голова слегка кружилась, в икрах пробежала остаточная дрожь.

Мышцы, слишком долго спавшие, требовали времени на пробуждение.

Я не стал бороться с усталостью. Опустился в глубокое кресло у стены, упираясь ладонями в потертые кожаные подлокотники. Дерево скрипнуло, принимая мой вес.

«Она верила…».

Мысль пронзила яснее, чем пропитанный магией клинок, прорезающий доспех, как нож масло.

Хелен. Она всегда говорила это. Шептала сквозь мои крики, твердила, когда я плевал в её сторону, когда называл её грязной служанкой, когда требовал уйти. Она верила в исцеление больше, чем я сам.

И оказалась права.

Глава 18. Дракон

Волна стыда накрыла с головой. Тяжелая, липкая, удушающая.

Она оказалась права. Надежда есть всегда. И вот как я теперь буду смотреть ей в глаза? После всего, что я сделал, пока считал время до смерти?

В ушах зазвенел мой собственный голос, искаженный болью и ядом: «Ты всего лишь жалкая служанка. Убирайся. Ты мне не нужна».

Каждое слово теперь било по мне самому, оставляя ожоги на совести.

Я сжимал зубы, чувствуя, как подступает тошнота от осознания собственной жестокости.

Я бил её словом, чтобы она ушла. Чтобы она не привязывалась ко мне. Чтобы она сбежала. А она осталась. Принимала каждый удар. Не отступила ни на шаг.

Я поднял взгляд на дверь.

Сердце пропустило удар, застыло на мгновение. Если она войдет сейчас… я… я встану. Упаду на колени прямо на этот холодный пол. Прижму лоб к её ладоням, как к святыне.

Расскажу всё. Про клятву, про Элинор, про то, как её тепло удерживало меня на тонкой нити над бездной. Как её упрямство не дало мне уйти в темноту.

Ради этого утра. Ради этого дня, когда я снова чувствую, где заканчивается кожа и начинается воздух.

О том, что она была единственной ниточкой к жизни и свету, и я своим злом хотел перерезать ее. Чтобы погрузиться во тьму.

Да. Я решил. Я скажу ей правду. Всё как есть.

Так будет правильно.

Шаги в коридоре. Легкие, торопливые. Я замер, выпрямляясь в кресле. Грудь вздымалась. Дверная ручка провернулась, заставляя меня напрячься от ожидания встречи.

Я ждал ее голос. Ее запах. Ее улыбку. Я не просто ждал. Я жаждал всего этого.

Но… в комнату вошла не она.

Молодая горничная, лет семнадцати, с испуганными глазами и тяжелым подносом в руках. Пар от бульона ударил в нос, смешиваясь с запахом мыла и страха.

— Как вы себя чувствуете, милорд? — голос дрожал. Она поставила поднос на столик, не смея поднять взгляд.

Новенькая. Сразу видно.

Разочарование кольнуло под ребра, острое, как осколок стекла.

Но я тут же заглушил его, опуская веки.

Конечно, это не она. Дитер, о чем ты думал? Бедная Хелен вымотана.

Шесть месяцев без сна, без отдыха. Она наверняка спит. Глубоким, тяжелым сном, из которого не выгнать ни криком, ни приказом. И это правильно. Ей нужен покой. Я не имею права требовать её сейчас.

Я посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. Я чувствую силу.

Глава 19. Дракон

А значит, я могу выбирать. Клятва майору Торрену? Я выполню её иначе. Выдам Элинор замуж за капитана Венса, того, кто без ума от неё. Как, собственно, от любой красивой женщины. Я дам ей приданное, обеспечу безопасность. И освобожусь. Освобожусь для той, что вынесла мой ад. Для той, чьё имя я не смел произнести вслух.

Хелен… Мне казалось, что это имя словно шелест постели, которую ворошила горничная, меняя белье. Хелен… Так шелестит одеяло, когда его бросают на пол, чтобы отнести в стирку.

Или так бы оно шелестело под ней, когда я укладывал бы ее на кровать, зная, что через несколько поцелуев, через пару ее стонов, она станет моей. Навсегда.

Я поднес ложку ко рту. Бульон был горячим, соленым, живым. Проглотил. Впервые с аппетитом.

Затем взял стеклянный флакон с мутно-серой жидкостью. Укрепляющее. Ректор прописал. Я откупорил, поднес к губам, сделал глоток — и тут же выплюнул обратно на дорогой ковер. Жидкость шипела, впитываясь в ворс, оставляя темное, уродливое пятно.

— Почему оно такое мерзкое? — спросил я, вытирая губы тыльной стороной ладони. Горло сжалось от отвращения. — Гадость несусветная. Это не то зелье, которое мне давали. Ты явно что-то перепутала! Тьфу!

Девушка вздрогнула, прижимая поднос к груди.

— Господин, это то самое. Лекарь сам отмерял, печать Академии…

— Неправда! — я стукнул пустым флаконом по столешнице. Звон прозвучал резко в тишине. — То зелье было сладким! Пахло ванилью и медом. Пилось легко, как вода. Это же помои. Вода из лужи! Тьфу!

Горничная попятилась, глаза расширились от паники. В ее руках был ворох грязного белья.

— Я… я не знаю, милорд. Я принесла строго по рецепту. Как приказали в покоях лекаря. Бумага приложена…

Я замер.

Взгляд упал на наклеенный на стекло ярлык. Имя ректора. Печать. Всё верно. Значит, не зелье изменилось. Значит… Я снова взял флакон. Вдохнул остатки запаха.

То зелье пахло специями и ванилью. А это… это какой-то старой плесневелой тряпкой.

Я вспомнил.

Ваниль. Тонкая, едва уловимая нота, перебивающая горечь трав и металлическую кровь магии.

Хелен.

Она сама что-то подмешивала. Каждый раз. Пока я плевался и оскорблял ее, пока называл предательницей, она стояла у этого стола, разбавляла мою горечь, добавляла каплю меда, каплю ванили, чтобы мне было легче глотать жизнь. Маленький, тихий акт заботы, спрятанный от моих глаз. Спрятанный от моего яда.

Горло сжало так, что дыхание перехватило. Я отвернулся к окну, чтобы горничная не видела. Глаза застила пелена, горячая и колючая. Не от боли. От осознания. Она любила меня. По-настоящему. Даже когда я был чудовищем. Даже когда не заслуживал ни капли тепла. Она лечила не только тело. Она лечила меня самого, пока я не знал об этом.

Глава 20. Дракон

— Тогда я подожду, когда Хелен сделает мне зелье нормальным, чтобы его можно было пить! — заявил я, отставляя флакон с такой силой, что стекло звякнуло о поднос.

Горничная замерла, побледнев до цвета простыней. Её пальцы нервно теребили край фартука.

— Мисс Хелен… Она не придет, милорд, — произнесла она тихо, опустив взгляд в пол. — Она получила расчет…

Мир качнулся. Не от слабости. От удара, который пришелся точно в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.

— Что?! — рванулся я вперед, но ноги предательски подкосились. Я удержал равновесие, вцепившись в спинку кресла. Костяшки пальцев побелели. — Неужели ба Эвриклея и Хальдор уволили её? За что?

Не дожидаясь ответа дрожащей девчонки, я развернулся и направился в гостиную.

Слабость всё ещё сковывала мышцы, делая каждый шаг похожим на борьбу с вязкой тиной, но адреналин гнал меня вперед, заглушая боль непривычки в суставах.

Дверь в гостиную распахнулась с глухим стуком.

Бабушка Эвриклея сидела за низким столиком, держа в руках тончайшую фарфоровую чашку.

Дедушка Хальдор дремал в своем любимом кресле, но стоило мне переступить порог, как его веки взметнулись вверх.

Хищный, оценивающий взгляд старого дракона скользнул по мне, фиксируя каждое движение, каждую дрожь. Эти секунды я знал с детства: сейчас он оценивает угрозу. Но через мгновение напряжение в его плечах спало, взгляд стал прежним — тяжелым, но родным.

— Дорогой Дитер!

Бабушка вскочила так резко, что чай расплескался на блюдце. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы облегчения и страха.

— Ты… Ты стоишь! Ой, тебе не тяжело? Может, присядешь? Сирикс, принеси подушки!

Я проигнорировал её попытку усадить меня. И даже растерянного дворецкого, который прибежал на крик.

Мой голос прозвучал хрипло, но твердо, разрезая уютную тишину комнаты.

— Зачем вы её уволили?

Эвриклея моргнула, словно не расслышала. Она медленно поставила чашку на стол, её руки слегка дрожали.

— А, ты про Хелен? — уточнила она. — Дорогой, её никто не увольнял. Она сама попросила расчет.

Слова повисли в воздухе, абсурдные и невыносимые.

— Сама? — переспросил я, чувствуя, как внутри разливается холод. — Расчет?

Слуги, наоборот, стремились попасть и закрепиться в богатом доме. К тому же жалование здесь было очень солидным!

Глава 21. Дракон

— Мы уговаривали её остаться, — продолжила бабушка, подходя ко мне и пытаясь взять за руку. Я отдернул ладонь. Она вздохнула, принимая отказ. — Хотя бы отдохнуть. Она заслужила покой после этих шести месяцев кошмара. Я предлагала ей остаться не как служанке. А как… дорогой гостье. Я даже собиралась отвезти её в город, выбрать ткани, заказать портному лучшие платья. Девочка ходила в одном и том же сером платье, стертом до дыр. Я хотела, чтобы она почувствовала себя женщиной, а не тенью.

— Угу! — донеслось из кресла. Глубокий звук, подтверждающий каждое слово.

Бабушка опустила глаза, и я впервые увидел в них не силу, а растерянность старой женщины, которая не смогла спасти семью от раскола.

— Да, дедушка прав. Я сказала ей… что мы были бы рады видеть её нашей… невесткой, — выдохнула она. — Но она отказалась. И попросила расчет.

Эти слова обрушились на меня, как обвал камней в шахте.

— Отказалась? — мой голос сорвался. Я вцепился в спинку кресла, на котором только что сидела бабушка, чтобы не упасть. — Она отказалась стать герцогиней Моравиа? Отказалась от нарядов? От… меня?

— Да, — кивнула Эвриклея, и в её тоне звучала горечь. — Я её понимаю, Дитер. Она столько натерпелась от тебя за эти полгода. Ты плевал в неё. Бросал тарелки. Называл грязной служанкой. Ты измывался над ней, оскорблял каждый день, пока она спасала тебе жизнь.

Каждое слово било больнее, чем проклятие. Нет, она не спит где-то в доме. Она не ждет, когда я приду в себя. Она ушла. Сбежала. От меня. Навсегда.

— Угу! — снова произнес старик. На этот раз в его голосе звучало осуждение.

— Согласна, — вздохнула бабушка, садясь обратно. — Он сам виноват. Болезнь — болезнью, но надо было быть мягче, если она ему дорога… К тому же, она сказала, что у тебя есть… невеста. Это правда, Дитер?

Вопрос повис в тишине. Я не успел сообщить о помолвке. Если скромное предложение возле портрета ее майора, перевязанного черной лентой, можно было назвать «помолвкой».

Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Они были сильными. Способными держать меч. Способными крошить камни. Но не способными удержать одну единственную женщину, которая мне была так нужна.

И в этот момент я понял, почему она ушла. И почему я должен отпустить её.

Хелен… Она была лучшей сиделкой. Не потому что любила меня. А потому что у неё было большое, слишком большое сердце. Такие люди, как она, смотрят на умирающих с той самой «профессиональной» любовью. Они сочувствуют. Они понимают боль одиночества. Они утешают, обнадеживают, шепчут слова надежды, потому что это их работа — вытащить пациента из лап смерти любой ценой.

То, что я принимал за чувства, за искру в её глазах, было лишь отражением её собственной человечности. Она спасала меня не как женщина мужчину, а как врач — пациента.

Если бы она любила меня по-настоящему, она бы осталась. Несмотря на оскорбления. Несмотря на Элинор. Она бы дождалась объяснений. Я уверен, она бы дождалась… Если бы я хоть немного был ей дорог.

Но она ушла. Потому что контракт истек. Потому что работа была сделана.

Глава 22. Дракон

Обида, жгучая и липкая, поднялась из глубины души. Она смешалась с чувством собственного ничтожества. Я позволил себе поверить в сказку. Позволил себе думать, что я для неё кто-то больше, чем «кусок мяса», который нужно отремонтировать.

А она просто забрала своё золото и ушла строить свою жизнь. Без меня.

Я выпрямился. Маска генерала Моравиа снова легла на мое лицо, скрывая трещины. Холод в груди затвердел, превращаясь в броню. Если она могла уйти так легко, значит, между нами ничего не было. Значит, я свободен от иллюзий.

Остался только долг. Клятва, данная мертвому другу. И девушка, которая любила героя, а не сломленного инвалида. С Элинор будет проще. Там не будет этой мучительной, ложной надежды. Там будет порядок. Честь. Спокойствие.

— Да, — кивнул я. Голос прозвучал ровно, без эмоций. Пусто и холодно, как зимнее небо. — Леди Элинор Торрен. Моя невеста.

Бабушка прикрыла рот рукой.

— Дитер…

— Я просто не успел никому сказать. А что по поводу Хелен… Я… Я просто хотел её поблагодарить, — перебил я, не давая ей возразить. — За работу. Но, насколько я понимаю, вы заплатили ей более чем щедро? Надеюсь, сумма соответствовала её… профессионализму?

Эвриклея кивнула, не смея поднять на меня глаз.

— В пять раз больше обусловленного, Дитер.

— Отлично, — сказал я, разворачиваясь к двери. Ноги держали меня крепко. Сердце билось ровно. — Тогда вопрос закрыт. Приготовьте карету. Мне нужно нанести визит вежливости в дом Торренов.

Я вышел в коридор, чувствуя, как холодная уверенность разливается по телу, вытесняя остатки слабости.

Хелен ушла? Пусть. Обиделась? Да, я понимаю ее обиду. Я бы сам на ее месте себя подушкой задушил, если бы мог. Холод коридора отрезвлял. Я чувствовал, как внутри все наполняется уверенностью.

«Она вернётся», — подумал я, и эта мысль была сладкой, как яд.

Она обязательно вернётся. Никто не платит слугам так щедро, как Моравиа. Сейчас она попытается еще где-нибудь проявить свое милосердие. Получит жалкие гроши. И вернется сюда. Горничной, например.

Я вспомнил, сколько раз возвращались слуги, и успокоился. Даже уйдя из дома, они потом искали способ вернуться обратно. «Возьмите меня, господин! Хоть кем угодно! Хоть посудомойкой!», — вспомнил я стенания одной горничной. Она взяла расчет, поскольку ей пообещали место камеристки. Но там она вместо обещанного получила гроши. И вынуждена была вернуться.

Эта иллюзия контроля успокоила меня лучше любого зелья. Я не был брошен. Я был временно оставлен. А значит, я всё ещё хозяин ситуации.

И я, конечно же, возьму ее обратно. Она снова будет в этом доме. И тогда все будет иначе.

Она просто слишком устала и обижена. Сейчас до нее дойдет, что ей предлагали стать герцогиней. И она прибежит сюда. Снова. Ко мне.

Дворецкий уже ждал с плащом. Я накинул его, даже не глядя на своё отражение в зеркале. Генерал Моравиа не смотрит назад. Он идёт туда, где его ждут обязанности.

Глава 23

Всю ночь меня кружило в вальсе.

Не по натёртому паркету бальных залов, а по самому краю лезвия.

Его ладонь на моей талии лежала тяжёлой, обжигающей, даже сквозь марлю сна.

Я чувствовала, как пальцы Дитера впиваются в рёбра, как его дыхание, пахнущее полынью, старой кожей и чем-то металлическим, обжигает мой висок. Мы не говорили.

Только кружились в каком-то яростном танце невысказанных слов. Мне казалось, что это не танец. А убийство. Злость, страсть, боль — всё это наполняло нас, а я чувствовала, словно мы связаны. Вопреки всему.

Я сжимала его руку, словно хотела причинить больше боли. Чтобы он понял, какую боль он причинял мне. Он сжимал мою талию так, что я вот-вот переломилась бы пополам. С яростью, словно искренне хочет моей смерти.

Мы танцевали молча, пока пол не провалился в липкую темноту, а его шёпот не растворился в гуле крови в ушах.

Я открыла глаза. Луч солнца, пробившийся сквозь рассохшиеся ставни, упал мне на лицо, разрезая остатки сна пополам.

Внизу живота я почувствовала сладкое тепло и тяжесть. Словно этот бесконечный ночной танец заставил меня хотеть его еще сильнее.

Я вдохнула, чтобы успокоить себя. Всё кончилось. Я дома. Впереди новый этап, новый виток жизни и…

Я посмотрела на медальон, который лежал на столике. Может, когда-нибудь в старости я покажу свои воспоминания внукам. А пока что я не намерена показывать его никому.

Цепочка застегнулась на шее, а я заправила его в декольте.

Пыль. Сушёная мята на подоконнике. Запах старого дерева и тёплого теста, просачивающийся из-под двери. Дом. Здесь не пахло лекарственными отварами и его болью. Здесь история закончилась. Окончательно, как отрубленная ветка.

Тётя Ирма уже гремела посудой. Её силуэт, чёткий и неприступный, мелькал в проёме кухни, отбрасывая длинную, ломаную тень на дощатый пол.

— Я тут всех женихов собрала, — бросила она, не оборачиваясь. Сковорода шипела, выпуская густой пар. — Найджел Хорнт. Сын бакалейщика. Брата, что на фронте сгинул, уже нет, значит, лавка достанется ему. Крепкий, руки золотые, не пьёт. Или вот Джодит Бергор. Скобяная лавка, недавно овдовел. Тихий, без претензий. Дом, двое сирот, крыша. Всё при нём.

Я села за стол. Дерево было шершавым, покрытым царапинами от ножей, колец от горячих горшков и тёмными пятнами, которые никакая щётка не брала. Чай в кружке отдал дешёвой горечью.

— Тёть, я тебя умоляю, — поморщилась я, отламывая кусок вчерашнего хлеба. Мякиш крошился на пальцах. — Я пока не хочу замуж.

— Тебе двадцать четыре, милочка, — она резко поставила тарелку передо мной. Пирог с яблоками, но запах корицы сегодня казался приторным, почти душным. — А это значит, что скоро на тебя и смотреть не станут. Рынок не ждёт. Или что? Ты решила в аристократки выслужиться?

Я поперхнулась. Жидкость обожгла горло, вызвав кашель, который вытряс из лёгких последний воздух.

В голове, как осколок разбитого стекла, всплыл голос герцогини: «Невестка. Хроники рода. Вечность». Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине бежит холод. О, если бы тётя Ирма узнала, что герцогиня Моравиа предложила мне стать ее невесткой, а я отказалась, то она бы меня до конца дней грызла.

Поэтому я решила ничего не говорить.

— Нет, что ты, — прошептала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мне пора. Я хочу сходить в город. Прогуляться. Я уже сто лет свежим воздухом не дышала.

Глава 24

— Надеть самое нарядное платье! Оно в шкафу! Сделай прическу и строй глазки всем, кого увидишь! — донеслось вслед, когда я натягивала плащ. Грубая шерсть колола шею, но это было живое ощущение, земное. — Авось среди них и судьба твоя!

Дверь захлопнулась, отрезав меня от наставлений.

Улица встретила меня гомоном, запахом жареного лука, конского навоза и сырой каменной пыли, принесённой ветром с набережной.

Я плохо знала эти кварталы.

Шесть месяцев моя вселенная ограничивалась тяжёлыми дубовыми дверями поместий, выложенными мрамором коридорами и тишиной его спальни, где время тянулось, как густая смола.

Здесь всё было иначе.

Кирпичные фасады, потемневшие от копоти и дождей, нависали друг над другом, будто сговариваясь не пропускать солнце.

Мостовая стонала под колёсами тяжёлых телег.

Торговцы кричали, подзывая прохожих, женщины в платках спешили к общественным колодцам, ведь не у всех дома был магический водопровод, а где-то в переулках уже звенел мерный, неумолимый молот кузнеца.

Я шла, втягивая голову в воротник, ища не просто стены, а пространство.

Небольшое. Проходное. Такое, куда люди будут заходить не потому, что обязаны, а потому, что им нужно выдохнуть.

Мои глаза скользили по вывескам: «Парикмахер», «Трактир», «Лавка свечника». Везде было слишком тесно, слишком громко, слишком чуждо.

Я уже готова была повернуть назад, когда взгляд зацепился за узкий проход между ювелирной мастерской и прачечной. Там, в нише, притаилось помещение с покосившейся дверью и старой, облупившейся дощечкой: «Сапожная мастерская».

Окна были забиты пылью, но подоконники широкие, крепкие, из цельного дуба.

Дверь скрипнула, выпуская мужчину в потёртом сюртуке и с тростью из чёрного дерева. Он остановился, щурясь на меня. Лицо в глубоких морщинах, глаза цвета выцветшего, застиранного голубого сукна.

— Простите, — мой голос прозвучал глуше, чем я хотела. — Вы хозяин? Помещение продается?

— Продаю, — кивнул он, опираясь на трость. В голосе не было ни интереса, ни раздражения. Просто сухой факт, как цена на муку.

— Сколько стоит?

— Восемьсот лорноров. Если берёшь сразу. Без торга.

Цифра повисла в воздухе, тяжёлая и неумолимая. Мешок золота, оставленный в моей комнате, вдруг показался не спасением, а лишь временной передышкой. Восемьсот — это почти всё. А если клиенты не придут? Если дар выжжет меня изнутри, как выжег мать? Если я стану тем же фильтром, через который течёт чужая боль, пока не высохнут вены?

Если я не смогу? Мне бы попробовать для начала. Научиться…

— А если… аренду? — спросила я, глядя, как мимо проходит женщина с тяжёлой корзиной белья, как мальчишка гонит ржавый обруч по мостовой, как жизнь течёт, не обращая внимания на мои страхи.

Группа мальчишек играла в войну. Один из них кричал, что он генерал-дракон Моравиа. И прыгал с рассохшейся бочки на врагов.

— Пятьдесят в месяц. Вперёд. И ремонт за свой счёт. Крыша течёт, пол гниёт, печь требует чистки.

— Пятьдесят… — я замялась, пальцы непроизвольно сомкнулись на холодном металле медальона под плащом. Он не пульсировал. Просто лежал. Как якорь. Как напоминание о том, что я больше не могу бежать от себя.

И тут я увидела лицо.

Не сразу бросилось в глаза, но заставило кровь стыть в жилах. Высокий воротник тёмного плаща, линия плеча, знакомая до боли в мышцах. Тот, кто полгода назад держал мою руку в бреду, кто шептал «убирайся» и «останься» в одно дыхание. Дитер.

Оно мелькнуло в толпе, за спиной старика. Я увидела черную карету с гербом Моравиа.

Я на мгновенье превратилась в дыхание. Застыла. Замерла. И тут я увидела, как Дитер помогает красивой белокурой девушке выйти из кареты. Ее башмачок ступил на подножку. Казалось, она настолько хрупкая, что одно прикосновение, и она рассыплется.

Они направились в сторону ювелирного. Мои глаза скользнули по вывеске, а я сглотнула, пытаясь проглотить свою боль.

— Так вы покупаете помещение или просто меня задерживаете? Знаете, у меня сегодня много дел! — сурово произнес старый сапожник.

Глава 25

Восемьсот лорноров.

Цифра висела в воздухе.

Я смотрела на старика-сапожника, на его треснувшие ногти, впившиеся в черенок трости, и чувствовала, как внутри поднимается холодная, тягучая паника.

Это была не просто сумма. Это был мой страх, материализованный в звонких монетах. Если я отдам их сейчас, у меня не останется подушки безопасности.

Не останется права на ошибку. А если дар выжжет меня? Если я стану фильтром, который пропускает чужую боль, пока не высохну сама?

Я уже открыла рот, чтобы попросить об аренде, чтобы растянуть риск во времени, когда тень накрыла нас.

Не тень от облака. Тень от массивной, лакированной кареты с гербом, который я не знала, но который точно принадлежал не Моравиа. Экипаж остановился так резко, что колеса взвизгнули по брусчатке, подняв облачко пыли, осевшей на моем плаще.

Дверца распахнулась. Из нее выпрыгнул мужчина — высокий, с русыми волосами, собранными в хвост, статный, в мундире капитана гвардии, который сидел на нем безупречно, словно вторая кожа. Капитан Венс. Друг Дитера. Он навещал генерала два раза в неделю. И я часто видела его в доме Моравиа.

— О, Хелен! — его голос прозвучал неожиданно громко для этой узкой улочки, разрывая напряженную тишину между мной и сапожником.

Венс улыбнулся широко, искренне, и в этой улыбке не было той надменной холодности, к которой я привыкла в высшем свете.

— Как вы?

Я моргнула, пытаясь стряхнуть оцепенение. Сердце предательски екнуло. Встреча с кем-то из круга Моравиа означала одно: новости. Или напоминание.

— Здравствуйте, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Неплохо. А вы?

Старик-сапожник закатил глаза, демонстративно зевнув. Ему было все равно, кто перед ним — маркиз или нищий. Его интересовали только деньги и то, чтобы мы убрались с порога. Он уже потянулся к доскам, стоявшим прислоненными к стене. Он взял старый молоток, прикидывая, как заколотить окна, чтобы хулиганы не побили скромные витрины.

Венс даже не заметил грубости. Он сиял. Буквально излучал довольство собой.

— Очень даже хорошо! — он сделал широкий жест рукой, словно представляя себя публике. — Я недавно получил крупное наследство и титул. Так что теперь я… маркиз! И я богат! Представляете?

— О, я за вас очень рада, — автоматически улыбнулась я. Улыбка вышла натянутой, как струна. Внутри все сжалось в тугой комок. Маркиз. Новый титул. Новая жизнь. А я стою здесь, считаю заработанные деньги в кошельке и боюсь сделать шаг в неизвестность. Бывшая служанка, которая решила взять жизнь в свои руки.

Венс склонил голову набок, изучающе глядя на меня. Его взгляд скользнул по моему простому платью, по стоптаным ботинкам, по мешку с золотом, который я инстинктивно прижала к боку.

— А вы что здесь делаете? — спросил он, и в его тоне проскользнуло удивление. — Почему вы не в особняке Моравиа? Разве генерал отпустил свою лучшую сиделку?

Вопрос ударил больно, точно в солнечное сплетение. Воздух вдруг стал тяжелым, вязким. И мне с трудом дался этот вдох.

— Мой контракт окончен, — произнесла я тихо, но четко. Каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивала их из горла, стараясь делать вид, что все в порядке. — Меня больше ничего не связывает с этой семьей.

— Значит, вы свободны? — лицо Венса буквально расцвело.

Он сделал шаг ко мне, вторгаясь в личное пространство, и от него пахло дорогим табаком и чем-то сладким, приторным.

— Тогда давайте прогуляемся! Сегодня отличный день. Солнце светит, птицы поют…

Глава 26

— Нет, спасибо, — я сделала шаг назад, упираясь спиной в шершавую стену дома. — Я хотела бы решить парочку своих дел. Вот, я хочу арендовать помещение. Я как раз подыскиваю небольшое, хорошее место под… магазин.

Сапожник фыркнул, наконец-то захлопывая дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Венс поморщился, оглядев покосившуюся вывеску «Сапожная мастерская» с видом человека, который никогда в жизни не чистил обувь самостоятельно.

— О, забудьте, — сказал он снисходительно, махнув рукой. — Торговля — это слишком сложно для девушки. Грязь, подсчеты, конкуренция… Вам это не подходит. Вам подходя красивые платья, прогулки и беседы в гостинной. Ну никак не торговое дело! Вы уж извините! Кстати, именно поэтому я остановился. У меня есть для вас работа!

Я замерла. Работа. Сиделка. Опять.

Внутри поднялась волна сопротивления.

Я бежала не для того, чтобы снова стать тенью у чужой постели. Я хотела своего дела. Своих стен. Свой доход, уверенность в завтрашнем дне, а не чужой боли и лекарств. Но потом я вспомнила восемьсот лорноров. Вспомнила предупреждение тети Ирмы. Вспомнила, что даже аренда требует ремонта. А тут явно не косметический ремонт потребуется, если я хочу клиентов посолидней. Ни одна уважающая себя леди не переступит порог этого убогого помещения. А значит, доходы будут ниже, чем я ожидала.

Даже если я сейчас куплю это помещение, то где я возьму денег на ремонт? Двести лорноров хватит только чтобы починить фасад и сделать вывеску. А что там внутри? Там же нужно все сделать по красоте!

— И что за работа? — спросила я, чувствуя, как нервы натягиваются до предела.

— Моя тетушка, — Венс понизил голос, делая вид, что делится секретом. — Она чувствует себя неважно. Старая леди, капризная, одинокая. Ей очень нужна сиделка. Терпеливая и заботливая. Такая, как вы.

Я открыла рот, чтобы отказаться. Чтобы сказать, что я больше не служанка. Что я хозяйка будущей лавки. Но слова застряли в горле.

И в этот момент мир остановился.

Из ювелирной лавки, расположенной всего в десяти шагах от нас, вышли двое.

Высокий мужчина в темном плаще, скрывающем мощные плечи. И хрупкая девушка в светло-голубом платье, которое казалось сотканным из утреннего тумана. Дитер. И Элинор.

Они смеялись. Нет, смеялась только она. Дитер смотрел на нее с выражением вежливого внимания, но его поза была напряженной, словно он нес невидимый груз.

Венс увидел их первым. Его глаза блеснули чем-то острым, хищным.

— О, господин генерал! — рассмеялся он, и этот смех прозвучал странно.

Прежде чем я успела среагировать, прежде чем я успела сделать шаг назад и раствориться за углом, Венс схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моем запястье крепко, почти болезненно.

— Пойдемте, представлю вас невесте генерала! — он потянул меня вперед.

— Нет! — вырвалось у меня. Я упиралась, мои ботинки скользили по брусчатке. Щеки горели огнем стыда и ярости. Я не хотела идти туда. Не хотела быть частью этого спектакля. Не хотела видеть, как он смотрит на нее.

Но Венс был сильнее. Он тащил меня, как игрушку, как трофей, как инструмент.

— Отставить.

Глава 27

Голос Дитера прозвучал тихо. Но в этом тихом слове было столько льда, что воздух вокруг нас, казалось, кристаллизовался.

Венс остановился. Я тоже.

Дитер стоял неподвижно. Его глаза, цвета расплавленного олова, расширились. Они были прикованы ко мне.

В них не было ни радости встречи, ни приветствия. Там бушевал шторм. Ярость? Боль? Или что-то более темное, более первобытное?

Мы смотрели друг на друга. Время остановилось.

Шум улицы, крики торговцев, стук колес — все исчезло.

Остался только этот взгляд, тяжелый, осязаемый, пронзающий меня насквозь. Я чувствовала его кожей, каждым нервным окончанием. Между нами протянулась невидимая нить, натянутая до предела, готовая лопнуть и ударить по лицу.

Я не могла отвести взгляд. Не могла дышать. В груди билось что-то дикое, испуганное и жаждущее одновременно.

— Какая встреча, Дитер! — голос Венса прозвучал слишком громко, разрушая хрупкое напряжение.

Он все еще держал мою руку, и я чувствовала, как пульсирует его кровь. Дитер посмотрел на его руку, сжимающую мою. А потом снова перевел глаза на меня.

— Я уж не думал, что встречу тебя здесь, да еще и с… — он сделал театральную паузу, смакуя слово, — …невестой.

Дитер медленно перевел взгляд на Венса. Затем на Элинор. Девушка стояла рядом, слегка растерянная, но улыбающаяся. Она сияла. Ее глаза были полны света, надежды и того спокойного счастья, которого я была лишена последние шесть месяцев.

— Да, — произнес Дитер. Его голос звучал ровно, холодно, как сталь клинка. — Мы хотели бы сделать настоящую помолвку. С гостями. Цветами. Ужином. Прошлая помолвка получилась слишком скромной.

Он говорил это, глядя на Элинор, но я чувствовала, что каждое его слово адресовано мне. Это был вызов.

— А меня пригласите? — спросил Венс, и в его тоне звенела насмешка.

— Конечно, — Дитер улыбнулся. Только губами. Глаза его оставались ледяными пустынями, направленными прямо на меня. — Будем рады.

Мне стало тошно. Тошно от этой фальши. От этой игры, в которую они все играли. От того, что я стою здесь, держащаяся за руку другого мужчины, и чувствую себя голой.

Венс крепче сжал мое запястье.

— Мне как раз есть на кого оставить больную тетушку! — воскликнул он, обращаясь к Дитеру, но глядя на меня. — Ты же знаешь, что моя тетушка серьезно заболела. И вот я решил нанять лучшую сиделку. Хелен! И какое чудо, что я ее встретил! Я готов платить ей в три раза больше обычного жалованья, зная ужасный характер моей тетушки.

«В три раза больше?»

Мысль пронзила мозг, яркая и жадная. Три оклада сиделки. Это покрыло бы аренду. Ремонт. Закупки. Это была свобода. Безопасность.

Но цена?

Я посмотрела на Дитера. Его лицо окаменело. Челюсть сжалась так, что выступили желваки. В его глазах вспыхнула искра — темная, опасная. Ревность? Или презрение к тому, что я снова продаю себя?

— Надеюсь, ты не против, Дитер? — спросил Венс, и в его вопросе я услышала яд. Он наслаждался моментом. Он использовал меня, чтобы уколоть друга.

Я чувствовала, что что-то не так. Это было то самое липкое ощущение, когда становишься разменной монетой в игре, правила которой тебе не говорят.

Пальцы Венса впились в моё запястье, словно стальные тиски.

Кость под его хваткой ныла глухой, пульсирующей болью, отдающейся в локоть и ключицу. Я не пыталась вырваться — знала, что любое движение лишь усилит спектакль, — но каждый удар его пальцев отзывался во мне тревожным эхом.

Медальон под воротником сначала вспыхнул жаром, обжигая кожу, будто раскалённый уголь, а затем резко остыл. Он пульсировал рваными, болезненными толчками, жадно впитывая мой страх и напряжение, предупреждая: воздух наэлектризован, опасность ближе, чем кажется. В ушах нарастал глухой гул.

Глава 28

Дитер не ответил сразу. Он смотрел на руку Венса, сжимающую моё запястье. Потом медленно поднял взгляд на мои глаза. В этом взгляде не было вопроса. Только тяжёлое, осязаемое напряжение, натянутое между нами, как тетива лука.

— Тем более, — продолжил Венс, не сводя глаз с невесты генерала. — Хелен сама меня упрашивала взять её в служанки.

Слово «упрашивала» кольнуло, как игла. Унижение, которое он пытался на меня навесить, повисло в воздухе липкой дымкой. Я подняла подбородок, заставляя себя дышать ровно.

— Маркиз, ваша фантазия богаче, чем ваше чувство такта, — произнесла я. Голос прозвучал ровно, но с внутренней дрожью, которую я усилием воли загнала обратно в горло.

— Хорошо. Всё чуть-чуть по-другому. Хелен очень нервничает по поводу того, как расценит семья Моравиа тот факт, что я уведу у них сиделку. Вот и решила подойти и спросить разрешения. Я ей говорил, что контракт закончился. Но она все равно переживает по этому поводу.

Венс перевёл взгляд на Элинор. Та стояла неподвижно, сплетя пальцы в жёстком замке у пояса.

Её светлые локоны казались безупречными, улыбка — отточенной, но я заметила, как побелели костяшки её рук. Она делала вид, что не замечает его пристального взгляда, но в её глазах мелькнуло нечто знакомое.

Холодное, выстраданное понимание. Наши взгляды встретились на долю секунды. В её полупрозрачных серых глазах не было злости. Только тихая, усталая боль и немой вопрос: «Почему я должна это видеть?». Я отвела глаза. Мне нечего было ей ответить. Я сама была в этой клетке.

Она тоже бросила взгляд на Венса. Короткий. И тут же опустила глаза.

Странная, тяжёлая догадка закралась мне под рёбра. Неужели Венс всё ещё любит Элинор? Может, он следил за ними месяцами, ждал момента? А тут я подвернулась под руку — живой инструмент, рычаг, которым можно разжать челюсти этой помолвки. Вся эта уличная сцена была не случайностью. Это был спектакль.

— Да ладно, — снисходительно фыркнул Венс, сжимая мою руку чуть сильнее, заставляя меня невольно поморщиться. — Нечего стесняться. Это работа. Тем более, я планирую перевезти тётку к себе в поместье. И я смогу видеть Хелен каждый день!

Звук разорвал напряжение, как выстрел. Глухой, сухой хруст. Мне на секунду показалось, что это треснула кость. Я вздрогнула. Но увидела не руку Венса, а кулак Дитера.

В нём была бархатная коробочка. Тёмно-синяя, с золотой каймой. В такую кладут помолвочное кольцо. Символ клятвы. Долга. Будущего, которое он строил с Элинор.

Он просто сжал пальцы. Бархат смялся, каркас из дерева и металла не выдержал напора драконьей силы, и украшение превратилось в груду обломков. Мелкий звон рассыпался по брусчатке.

Я замерла. В груди метнулась противоречивая волна. Сначала — острая, колючая боль: он ломает то, что связывало их. Он делает это при ней. При мне. Это не жест безразличия. Это декларация войны. А следом, предательски, пришло облегчение. Тяжёлое, горячее, как вдох после долгого погружения.

Он не защищает эту помолвку. Он уничтожает её на моих глазах.

Дитер поднял взгляд на Венса. В его глазах цвета расплавленного олова больше не было ни лжи, ни игры. Только чистая, первобытная ярость. Зрачки сузились, став вертикальными щелями, воздух вокруг нас дрогнул, и запах озона смешался с горечью полыни. Дракон проснулся. И он смотрел на бывшего друга так, будто видел не человека, а добычу, осмелившуюся переступить черту.

— Как ты могла? — произнес Дитер, а атмосфера накалялась.

Глава 29

У меня было искушение сказать, что я — свободная женщина. Я выполнила свою работу и теперь вправе сама решать, что мне делать. Контракт окончен, деньги получены, я могу делать всё, что мне вздумается. Но я промолчала.

Мне казалось, что сейчас случится что-то страшное. Я уже видела это выражение красивого лица. Видела этот взгляд. Он не предвещал ничего хорошего.

Но самое страшное, что Дитер злился не на Венса. Он злился на меня.

Боже мой, за что судьба меня в это втянула? — Дитер, — послышался мягкий голос Элинор. — Не надо злиться на бывшую служанку. Она ухаживала за тобой, она заботилась о тебе. Ты не должен злиться на нее за то, что она решила поработать у твоего друга.

Элинор тихонько выдохнула. На мгновенье в глазах Дитера сверкнула ярость, но потом он усилием воли погасил ее. Он снова превратился в холодного генерала.

— Прости, Элинор, — произнёс он холодно. — Я просто… потерял контроль над силой. Мне еще сложно после болезни. Мы обязательно купим новое кольцо.

Он сделал шаг ко мне, игнорируя Венса, игнорируя Элинор. Мир сузился до расстояния между нами.

— Ты можешь пойти выбрать новое кольцо, дорогая, — бросил он Элинор, не оборачиваясь. — А я хочу поговорить со своим… старым другом.

Элинор колебалась секунду. Затем она кивнула, бросив на меня короткий, непонятный взгляд — то ли сочувствия, то ли предупреждения, — и направилась в ювелирную лавку. Дверь закрылась, отрезая нас от внешнего мира.

Остались только мы трое. И тишина, звенящая сильнее, чем разбитое стекло.

— Это что за представление? — голос Дитера был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Вы сговорились?

Он смотрел на меня. И в этом взгляде я читала не вопрос. А приговор.

— Ты немного не понял, Дитер, — миролюбиво заметил Венс, поглядывая на закрытую дверь магазина. — Хелен мне давно нравится. И… знаешь, мы же с тобой друзья. Было бы неправильно, если бы я увёл у тебя девушку тайком. Поэтому было бы справедливо спросить: связывает ли вас что-то? Или я могу действовать открыто?

Дитер медленно перевёл взгляд на Венса. Потом снова на меня.

Мне казалось, что он сейчас убьёт нас обоих.

Глава 30. Дракон

Вопрос Венса повис в воздухе, тяжелый и липкий, как паутина.

Я чувствовал, как внутри закипает кровь, превращаясь в расплавленный свинец. Дракон под кожей заметался, чувствуя запах соперника, чувствуя его пальцы на запястье той, что принадлежала мне.

Даже если я сам оттолкнул её. Даже если я сам загнал её в этот угол.

Венс улыбался. Уголки его губ дрогнули в той самой снисходительной усмешке, которую я раньше считал дружеской. Теперь она казалась мне оскалом стервятника, кружащего вокруг добычи. Моей добычи.

— Ты немного не понял, Дитер, — миролюбиво заметил он, поглядывая на закрытую дверь ювелирной лавки. Элинор исчезла за стеклом, оставив нас на растерзание улице. — Хелен мне давно нравится. И… знаешь, мы же с тобой друзья. Было бы неправильно, если бы я увёл у тебя девушку тайком. Поэтому было бы справедливо спросить: связывает ли вас что-то? Или я могу действовать открыто?

Я смотрел на Хелен. Она молчала.

Её лицо было неподвижным, словно маска, вырезанная из бледного мрамора.

В глазах не было ни мольбы, ни ожидания. Только тихая, выжженная пустота.

Она не смотрела на Венса. Она смотрела на меня. И в этом взгляде я прочитал вызов.

«Это ловушка!» — пронеслось в голове.

Холодный расчет военного мгновенно перекрыл ревность. Она знает, где болит. Она знает, что я не могу признаться. Она ждет.

Как на поле боя. Противник делает вид, что начинает атаку, обнажает фланг, а сам заманивает в овраг, где уже сидят в засаде лучники и маги.

Я сжал зубы так, что эмаль заныла. Внутри всё горело. Я хотел разорвать Венса. Хотел прижать её к стене и заставить выкричать моё имя. Хотел, чтобы она признала, что между нами есть нечто большее, чем контракт и кровь.

Но я соврал.

— Ничего не связывает, — произнес я. Голос прозвучал ровно, без единой дрожи. Будто я обсуждал погоду или поставку зерна. — Действуй.

Каждое слово ощущалось как яд. Я почувствовал, как оно обжигает пищевод, опускается в желудок тяжелым камнем. Я только что отрезал себе возможность отступления. Я дал ему разрешение. Я подписал ей приговор.

Венс сиял. Он действительно поверил. Или сделал вид, что поверил — это было ещё хуже.

— Прекрасно, — он склонился над её рукой. Его губы коснулись костяшек её пальцев.

Я видел, как вздрогнула её кожа. Как напряглась жилка на запястье. Это прикосновение было для меня хуже удара кинжалом под ребра. Оно было чужим. Оно было разрешенным мной.

— У меня еще много важных дел, — Венс выпрямился, поправляя манжет. — Не буду мешать вашему… прощанию.

Он развернулся и пошел к своей карете. Стук его каблуков по брусчатке отсчитывал секунды моей пытки. Когда экипаж тронулся, поднимая клубы пыли, мы остались одни.

Тишина на улице стала звонкой. Где-то далеко кричал торговец рыбой, стучало колесо телеги, но вокруг нас было вакуумное пространство. Только мы. И карета Моравиа, черная, как гроб, стоящая у тротуара.

Я смотрел на неё. Она не плакала. Не дрожала. Просто стояла, опустив руки вдоль тела. Та рука, которую целовал Венс, теперь бессильно висела вдоль платья.

— Ты почему ушла? — спросил я.

Я хотел, чтобы голос звучал безразлично. Но в нем прорезалась хрипотца, словно горло натерли песком. Холод, который я пытался изобразить, треснул.

Хелен подняла глаза. В них не было огня. Только усталость. Та самая, что копится годами, от которой не спасает ни сон, ни зелья.

— Наверное, — произнесла она тихо. Ветер шевелил прядь её волос, выбившуюся из прически. — Потому что устала. Устала выслушивать упреки, оскорбления. О том, что я — грязная служанка.

Каждое слово било точно в цель. Я вспомнил тарелки, разбитые об стену. Вспомнил суп, остывающий на полу. Вспомнил свои слова, отравленные желчью и страхом перед собственной слабостью.

Глава 31. Дракон

Ярость вспыхнула во мне. Не на неё. На себя. На того монстра, который жил в моем теле полгода. Я мог бы извиниться тогда. У меня был шанс. Но гордость оказалась важнее.

— Прости меня, — выдохнул я. Это было трудно. Слова царапали гортань. — За все вылитые на тебя супы. За плевки. За оскорбления.

Я ждал чего угодно. Слёзы. Крик. Удар по щеке. Любой эмоции, которая показала бы, что я ей небезразличен. Что моя боль важна для неё.

— Прощаю, — заметила она.

В её голосе не было тепла. Только холод. Отстранённость врача, констатирующего факт.

— Я и не такое видела от пациентов, — продолжила она, глядя куда-то поверх моего плеча. — Я прекрасно понимаю, что иногда со мной говорит не пациент, а его болезнь. Его отчаяние. Его боль. Поэтому я прощаю.

Она сделала шаг назад. Разрывая пространство. Разрывая нас.

— А теперь — прощайте, господин генерал. Мне пора. У меня есть дела.

Господин генерал.

Не Дитер. Не милорд. Должность. Звание. Стена, которую она выстроила между нами, выше любой крепости. Она простила меня не как женщина мужчину. Она простила меня как сиделка больного. Она вычеркнула меня из своей жизни, оставив только в медицинской карте.

Это было невыносимо.

Она развернулась, чтобы уйти. Плащ колыхнулся, скрывая её силуэт.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Дракон не понимал слов. Он понимал только одно: добыча уходит. Самка уходит. Если она уйдет сейчас, она не вернется.

Я шагнул вперёд. Моя рука выстрелила и сомкнулась на её запястье.

Кожа под моими пальцами была горячей. Пульс бился часто-часто, как у птицы, попавшей в капкан. Я почувствовал, как дрогнули её кости. Я забыл. Я забыл, что я сильнее. Что моя кровь горячее. Что я могу сломать её, даже не желая этого.

Инстинкт сработал быстрее мысли.

В ту же секунду под кожей полыхнул жар — тяжёлый, удушающий, нестерпимый. Кровь в жилах закипала, превращаясь в расплавленный металл, и я почувствовал, как бьётся её пульс под моими пальцами: частый, испуганный.

— Отпусти! — резко перешла она на «ты».

В её голосе впервые за этот разговор проскользнула эмоция. Страх.

Глава 32. Дракон

Она смотрела на мою руку. Не на меня. На руку, сжимающую её запястье. Её пальцы попытались разжать мои, но это было всё равно что пытаться согнуть железный прут.

Я попытался отпустить. Приказал мышцам раскрыться. Но они не послушались. Кончики пальцев покрылись неприятной, покалывающей немотой. Словно кость и сухожилия на секунду стали чужими, подчиняясь не моей воле, а тому, что рвалось изнутри. Дракон. Он не хотел отпускать.

Я должен был извиниться. Сделать шаг назад. Показать, что я контролирую себя. Но воздух вокруг нас сгустился, моя сила вышла из-под контроля.

Ректор был прав. Ему придётся заново учиться подавлять дракона.

Но я не отпустил. Я чувствовал жар её кожи, вдыхал этот электрический запах и видел, как в её глазах отражается мой собственный ужас. Я чувствовал жизнь. Единственную реальную вещь в этом мире, который последние полгода казался мне лучом света в темноте отчаяния и забвения.

— И в чём я был не прав, когда говорил, что ты продажная? — произнёс я.

Меня душила ярость. Одна мысль о том, что она отказалась стать моей женой и согласилась стать любовницей Венса, приводила меня в бешенство.

Я не мог себя контролировать. Не мог сдерживать ревность дракона.

Я не хотел отпускать её в этот серый, холодный город, где её может коснуться любой. Где Венс может поцеловать её руку.

Я сжал пальцы чуть крепче, притягивая её на шаг ближе. Тень от кареты накрыла нас, пряча от любопытных взглядов прохожих.

— Скажи, он тебе нравился, да? Всегда нравился? — задыхался я, чувствуя, что то, что я сейчас делаю — ужасно.

Нет, не стоило мне покидать стен поместья. Теперь мне снова нужно учиться контролировать чудовище внутри себя. «Прекрати!», — приказывал я дракону. Но он не слышал меня.

Я ведь не думал, что встречу её. И что в душе полыхнет такая ревность, что я забуду обо всем на свете!

«Быстро отпусти ее!» — приказывал я. Зверь не желал ее отпускать. Он хотел забрать ее себе. Закрыть ей рот поцелуем, сжать в объятиях до боли, до тихого писка.

— Отпусти! — произнесла она, а в ее голосе скользнуло лезвие боли. — Ты только что сам подарил меня ему.

Она дёрнулась, а я силой воли, через боль и онемение, заставил дракона разжать пальцы. Она вырвалась, едва не потеряв равновесие. А потом бросилась бежать через улицу.

Мне оставалось только сгорать в пламени собственного дракона.

Глава 33

Гул в ушах не стихал. Он заглушал стук собственных каблуков по мокрой брусчатке, крики торговцев и скрип тележных колес.

«Нас ничего не связывает. Действуй».

Эти слова звучали во мне, как приговор, выбитый на надгробии.

Каждое повторение откликалось тупой болью под ребрами, там, где раньше билось сердце, а теперь зияла пустая, холодная дыра.

Я бежала, не разбирая дороги, сворачивая в узкие переулки, где тени были гуще, а воздух пах сырой землей и гнилью.

Мне нужно было скрыться.

Не от него — Дитер Моравиа был слишком горд, чтобы бежать за служанкой по грязным улицам, — а от самой себя.

От той части меня, которая все еще надеялась, что его хватка на моем запястье была не жестом собственника, а мольбой.

Но я помнила этот взгляд. Вертикальные зрачки. Запах озона и ярости. Он не хотел меня вернуть. Он хотел сломать то, что считал своим имуществом. И когда я вырвалась, он позволил мне уйти. Потому что для него я уже не была женщиной. Я была вещью, которую он передарил другу, а потом передумал.

Я остановилась только у угла своего дома, прислонившись спиной к шершавому кирпичу. Воздух рвался из легких клочьями. Рука, которую он сжимал, ныла. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца, которое, казалось, вот-вот разобьет грудную клетку и выпрыгнет наружу, чтобы убежать от этой боли.

Слезы жгли глаза, но я моргнула, заставляя их высохнуть. Плакать нельзя. Слезы — это роскошь для тех, кого любят. А меня просто использовали.

Собрав остатки сил, я толкнула дверь.

Запах корицы и жареного лука ударил в нос, но вместе с ним в дом ворвался чужой, приторно-сладкий аромат дешевого одеколона. В гостиной, за моим скромным столом, сидел мужчина. Тетушка Ирма, сияющая, как начищенный самовар, подливала ему чай из своего лучшего чайничка — не того, что с отбитым краем, а «праздничного».

— О, дорогая! Как погуляла? — ворковала тетка, ее глаза лучились счастьем. Она даже не заметила моего бледного лица и растрепанных волос. — А вот господин Артур Пимплтон. Он тобой очень интересовался.

И тут же шепотом добавила:

— Сидит, ждет, аж потеет весь! Так хочет с тобой познакомиться! Я тебя расхвалила, так что не вздумай что-то брякнуть не то!

Я замерла на пороге, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок раздражения.

Мне только этого не хватало. После ада в поместье Моравиа, после унижения на улице, вернуться домой и увидеть… это.

Артур Пимплтон поднялся.

Он был невысоким, пухлым юношей лет двадцати пяти, с лицом, напоминающим недопеченный пирог: бледным, рыхлым и покрытым легким пушком.

Его волосы, тщательно намазанные специальным маслом, блестели так, что на них можно было жарить яичницу.

Костюм на нем трещал по швам, а воротник рубашки впивался в короткую шею, создавая впечатление, что голова вот-вот лопнет, как перезрелый фрукт.

— Мисс Хелен! — он протянул руку, и я увидела короткие пухлые пальцы с обкусанными ногтями. — Ваше появление озарило эту скромную обитель светом счастья!

Я посмотрела на его руку, затем на лицо тетки. Ирма подмигнула мне, дескать, «смотри, какой жених», и кивнула на стул напротив Артура.

— Садись, милая, садись! — почти приказала она. — Господин Пимплтон человек занятой, у него дела. Чайку? С вареньем?

Глава 34

Я механически опустилась на стул. Дерево скрипнуло.

Артур тут же развернулся ко мне всем корпусом, и я почувствовала исходящий от него жар смущения и самодовольства одновременно.

— Тетушка Ирина рассказывала мне о ваших… умениях. Кстати, вы приготовили очень вкусный пирог! Можно еще один кусочек, — начал он, вытирая пот со лба платком, который тут же стал влажным комком.

Тетя Ирма снова подмигнула, заставив меня вздохнуть. Ведь к плите я не прикасалась уже почти год. И пирог готовила явно не я!

— Но прежде чем мы перейдем к обсуждению наших будущих отношений, я должен озвучить свои требования. Я человек практичный. Скобяная лавка — дело серьезное. Гвозди, петли, замки… Здесь нужен порядок. И жена должна быть частью этого порядка.

Он откашлялся и достал из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги. Развернул его с торжественностью королевского указа. «Ну давай, жги напалмом!» — пронеслось в голове забытое из того мира, где не было смысла изображать леди.

— Во-первых, возраст. Жена не должна быть старше двадцати лет. Молодая кровь, знаете ли, лучше переносит тяготы быта и быстрее рожает наследников.

Тетушка Ирма тут же подмигнула мне, делая вид, что поправляет скатерть, и громко, театрально произнесла:

— Ей только недавно исполнилось двадцать, Артурчик! Цветет, как роза в мае!

Я чуть не подавилась воздухом.

Двадцать четыре года в этом мире считались возрастом, когда девушка уже «засиживается», но называть меня двадцатилетней было верхом цинизма. Я молча смотрела на Артура, ожидая продолжения морального банкета.

— Во-вторых, — продолжал он, не замечая моей реакции, водя пальцем по списку, — внешние данные. Глаза должны быть голубыми или серыми. Карие — это слишком просто, вульгарно. Волосы — светлые, длинные, до пояса. Чтобы мужчине было приятно смотреть. Фигура… — он хмыкнул, оценивающе скользнув взглядом по моему простому платью, которое скрывало формы, но явно не соответствовало его идеалу пышной куклы. — Грудь должна быть объемной, но не обвислой. Талия — осиная. Бедра — широкие, для деторождения. И ноги стройные.

Он загибал пальцы, перечисляя пункты, словно заказывал лошадь на конном рынке. Я завидовала мухе, которая пролетела между нами и устремилась к жениху. Муха не ошибается. Она уже сидела на женихе, потирая лапки.

— Также требуется умение играть на клавикордах, знание этикета на уровне благовоспитанной леди (хотя бы базовое, для приема гостей) и отсутствие бедных родственников. И, конечно, приданое. Хотя бы небольшая сумма на расширение ассортимента гвоздей.

Я чуть не поперхнулась, представляя, как на мои кровно заработанные расширяется ассортимент гвоздей, а я с пирогом и клавикордом бегаю за мужем, демонстрируя стройные ноги. Возможно, уже беременная.

Я смотрела на него, и внутри медленно закипало нечто, похожее на смех. Горький, едкий смех.

Этот маменькин сынок, который, судя по всему, никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее ложки, считал, что имеет право диктовать условия женщине, которая полгода вытирала слюну и кровь за генералом-драконом. Которая выжила после падения с девятого этажа в другом мире.

А он требовал «осиную талию» и «голубые глаза».

Глава 35

Юмор ситуации был настолько черным, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Но я сдержалась. Вместо этого я медленно отодвинула чашку с чаем. Фарфор звякнул о блюдце, звук прозвучал резко в тишине комнаты.

— Господин Пимплтон, — мой голос прозвучал спокойно, даже слишком спокойно. — У меня есть вопрос.

Артур моргнул, удивленный тем, что «товар» заговорил. Тетушка Ирма первой почувствовала беду. Она делала мне выразительные знаки, мол, молчи и соглашайся, иначе всю жизнь в девках просидишь! Но у меня уже был иммунитет к ее гримасам.

— Слушаю вас, мисс.

— А вы кто такой? — спросила я, склонив голову набок. — В смысле, кем вы приходитесь этой… идеальной невесте, которую вы ищете?

Артур выпрямился, насколько позволял его живот.

— Я? Я будущий хозяин скобяной лавки «Пимплтон и сын»! — с гордостью заявил он. — Как только отец передаст мне бразды правления, а это случится скоро, лет через пять, потому что он уже стар и кашляет кровью, я стану полноправным владельцем и даже войду в Младшую Торговую Гильдию! Представьте: моя жена будет ходить в шелках, а не в этом… ситце.

Тетушка Ирма согласно закивала, глядя на меня умоляюще: «Ну потерпи, ради бога, он богатый!».

Я хмуро посмотрела на Артура. На его потную лысину, пробивающуюся сквозь пух волос. На его самодовольную улыбку. На список требований, который он все еще держал в руке, как щит от реальности.

— Знаете, господин Пимплтон, — начала я, и в моих глазах, наверное, мелькнуло что-то такое, что заставило его улыбку дрогнуть. — Вы сказали, что жена не должна быть старше двадцати. Что карие глаза — это вульгарно. А талия должна быть осиной.

— Да, именно так! — кивнул он.

— Мне двадцать четыре года, — четко произнесла я. — Мои глаза карие. Моя талия не осиная, потому что я работаю, а не сижу в корсете, затянутом до обморока. И, судя по вашему списку, я для вас — дряхлая старуха с неподходящей комплектацией.

Лицо Артура вытянулось. Он перевел взгляд на тетку Ирму, ища поддержки, но та вдруг заинтересовалась узором на скатерти.

— Так что, — продолжила я, вставая со стула, — попрошу вас искать невесту в другом месте. Возможно, в приюте для благородных девиц. Там точно найдутся девушки с голубыми глазами, которые еще не научились говорить «нет». Всего хорошего.

Артур опешил. Он открыл рот, закрыл его, потом снова открыл.

— Но… но тетушка сказала…

— Тетушка солгала. Пирог готовила она, а не я, — отрезала я. — А теперь, пожалуйста, выходите. У меня дела.

Глава 36

Я подошла к двери и распахнула ее. Артур колебался секунду, глядя на меня с выражением оскорбленного достоинства, но вид моего решительного лица убедил его, что спорить бесполезно.

Он скомкал свой список, сунул его в карман и, буркнув что-то невнятное про «неблагодарность современных девушек», выкатился за порог.

Я захлопнула дверь и повернулась к тете Ирме. Та сидела, насупившись, и демонстративно вытирала стол тряпкой. Она явно обиделась.

— Вот так всегда! — причитала тетка, не поднимая глаз. — Я тут для тебя стараюсь, стараюсь! Ночи не сплю, сватаю лучших женихов города! А ты… Ты их всех распугиваешь! Сначала этот сапожник тебе не понравился, теперь этот! Ты что, думаешь, принц на белом драконе прилетит и заберет тебя в замок? Ой, как пора тебе замуж! Ой, как пора! Без женихов останешься! Старой девой сгниешь!

Я смотрела на нее, и странное спокойствие разливалось внутри. Ее слова, обычно вызывавшие у меня чувство вины и тревоги, сейчас казались просто шумом. Фоном к собственным мыслям.

— Он некрасивый, тетя, — тихо сказала я. — И глупый. Хочешь — сама выходи за него. Лавка-то скобяная. Гвозди забивать умеешь?

Ирма фыркнула.

— Главное — не внешность, дура ты эдакая! Главное, что внутри! Главное — надежность! Чтобы крыша не текла и дети были здоровы! Красота пройдет, а доброе отношение останется!

Главное — что внутри.

Я замерла. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Я вспомнила Дитера. Его красивое лицо, его мощное тело, его статус генерала и дракона.

Снаружи — совершенство. А внутри? Внутри была боль, ярость, страх и чудовище, которое он не мог контролировать. Он был красивым снаружи, но сгорал изнутри от собственной гордости и ненависти к себе.

А Артур? Он был уродливым снаружи, но внутри… Внутри была пустота. Самодовольство и мелочность.

Но идея тети Ирмы зацепила меня за другое. «Крыша не текла». «Доброе отношение».

Я посмотрела на мешок с золотом, который стоял в углу. Восемьсот лорноров за помещение. Плюс ремонт. Плюс вывеска. Плюс мебель. Это была огромная сумма. Риск потерять все сразу пугал меня до дрожи в коленях. А если бизнес не пойдет? Если дар выжжет меня? Если клиенты испугаются? Или решат, что не стоит делиться воспоминаниями?

А что, если начать с малого?

Мир внезапно стал четче. Детали комнаты выступили резче: трещина на потолке, пятно от чая на столе, пыль на подоконнике.

— Тетя, — медленно произнесла я. — А если… А если не покупать помещение сразу?

Ирма подняла на меня глаза, полные подозрения.

— Чего это ты задумала? Опять ты за старое! Я же говорила, что лучше эти деньги отложить на приданное! К тому же…

И тут я ее перебила.

— А если взять в аренду то самое место у сапожника? — продолжала я, и голос мой становился тверже. — Пятьдесят лорноров в месяц. Это недорого. Денег хватит на год вперед, даже если клиентов не будет первое время.

— Но там руины! — возмутилась Ирма. — Крыша течет, пол гниет! Тебе придется самой все чинить! Ты что, плотник? К тому же, знаешь, как хозяева делают? О, конечно, не знаешь. Стоит тебе ремонт сделать, так сразу и цена аренды поднимается! Да и вышвырнуть тебя могут в любой момент! А что? В лавке красиво и чисто. Теперь можно и цены взвинтить.

— Нет, — улыбнулась я, и впервые за сегодня эта улыбка была настоящей. Легкой. Освобождающей. — Но я могу прибраться. Могу покрасить стены. Могу сделать простенькую вывеску своими руками. Не нужна мне позолота и бархат. Нужна чистота и уют. Люди идут не за роскошью, тетя. Они идут туда, где им тепло. Где их слушают. И понимают.

Тетушка фыркнула.

Глава 37

Я чувствовала, как внутри расцветает энергия. Та самая, что помогала мне вставать каждое утро в поместье Моравиа, несмотря на плевок в лицо. Та самая, что заставила меня пережить падение с окна в прошлом мире.

Ремонт не должен быть шикарным. Объявление в газете стоит копейки. Сарафанное радио сделает остальное. Я могу открыть маленькую, тихую лавку. Без риска потерять всё состояние в один день. Без давления. Шаг за шагом.

— Ты совсем с ума сошла, — покачала головой Ирма, но в ее голосе уже не было прежней резкости. Было любопытство. — Сама будешь полы мыть? Краску разводить? Руки испортишь. Мужчины на такие руки не посмотрят.

— Плевать мне на мужиков, — честно ответила я. — Мне важно мое дело. Мужик придет — уйдет, а лавка останется!

— Да, но кому? Если у тебя нет детей! — спорила тетушка, отгоняя муху тряпкой. — Кому ты ее оставишь? Никому! — Зато в старости будет кому стакан воды подать! — спорила я.

— А ты сначала доживи до нее! — возражала тетушка. — А не то покинешь этот мир, как твоя матушка!

Всё! Хватит пререкаться! Я решила!

Я схватила плащ с вешалки. Ткань была грубой, холодной, но она казалась мне доспехами.

— Куда ты? — воскликнула Ирма. — Чай допивай!

— Некогда, — бросила я, открывая дверь. Ветер ворвался в комнату, разметав волосы. — Я иду к сапожнику. Пока он не передумал и не сдал лавку кому-нибудь другому. Или пока цена не выросла.

— Хелен! — крикнула мне вслед тетка. — А как же обед?!

— По дороге куплю булку! — ответила я, уже сбегая по лестнице.

Сердце билось ровно. Боль от слов Дитера все еще была там, тлея угольком в груди, но она больше не парализовала. Она стала топливом. Я бежала не от него. Я бежала к себе. К своей жизни. К своей лавке воспоминаний.

Улица встретила меня тем же шумом и запахом пыли, но теперь я не пряталась в тени. Я шла по центру мостовой, высоко подняв голову.

Солнце все еще пробивалось сквозь тучи, освещая мокрую брусчатку, и в каждой луже отражалось небо. День клонился к закату.

Я знала, что путь будет трудным. Что руки будут в мозолях от краски и молотка. Что первые клиенты могут испугаться моего дара.

Но я была готова. Потому что впервые за долгое время я делала выбор сама. Не как сиделка. Не как невеста. Не как жертва.

Как Хелен Бегерт. Хозяйка своей судьбы.

Глава 38. Дракон

Я смотрел на свою ладонь. Пальцы всё ещё помнили сопротивление её кости, жар кожи, бешеный пульс, отбивавший ритм против моей воли.

На тыльной стороне кисти выступила чешуя — драконья кровь реагировала на стресс, требуя выхода, требуя обладания.

Я чувствовал, как всё плывет перед глазами, словно мир превратился в воду. Кровь шумела у меня в ушах, напоминая древний шёпот чудовища, часть которого жила во мне.

Что я наделал?

Зачем я попытался её остановить?

Шум крови в ушах заглушил все звуки. Остался только один. Гулкий рёв внутри души. Дракон.

Зачем?

Вопрос повис в пустоте, не находя ответа.

Я сжал кулак, пытаясь унять дрожь, но мышцы не слушались. Они помнили только одно: она пыталась уйти. А зверь внутри этого не хотел. Он готов был остановить её любой ценой.

Я не понимал этого тянущего, почти физического рывка в груди каждый раз, когда она оказывалась в поле зрения.

Это не было любовью в том смысле, о котором слагают баллады.

Это было сродни гравитации. Тяжёлой, неумолимой, ломающей хребет. А я знал, что это такое, когда ломал кости о зубцы стены, когда крошил собой камни и вражеских солдат.

Дракон не выбирал.

Он просто знал: это его.

И чем яростнее я отталкивал её словами, тем глубже впивались когти в моё собственное сознание, выжигая всякую возможность отступления.

Ошибки нарастали, как снежная лавина в горах, пока не обрушились всем весом, похоронив под собой любую надежду на то, что однажды так и будет. На то, что однажды Хелен станет моей.

Я не должен был отдавать её. Не должен был пытаться задержать её. Это же совершенно нелогично.

Даже если бы я сейчас упал на колени, выцарапал бы эти слова из горла кровью, признал бы каждое своё падение — это не изменило бы ничего.

Она простит. Я знаю это. С профессиональным спокойствием, с той отстранённой милостью, которую дарят неизлечимым больным.

«Бывает, милорд. Болезнь говорит громче человека».

Она простит сиделка. Но женщина? Женщина в ней умерла в тот момент, когда я позволил Венса прикоснуться к ней, а сам стоял в стороне, прикрываясь клятвой.

Надеяться было не на что.

Логика, холодная и безжалостная, как сталь клинка, твердила: всё кончено. Контракт истёк. Мосты сожжены.

Я сам разрушил фундамент, на котором можно было что-то построить. Я планомерно, мучимый собственным отчаянием, выжигал всё, что нас связывает, зная, что я никогда не стану прежним. Но судьба посмеялась надо мной. Она вернула мне силу, вернула мои крылья, разбудила дракона внутри.

Я простонал, понимая, что уже наделал. И что вместе нам не быть.

И теперь мой разум бился о клетку инстинктов, не в силах принять поражение.

Глава 39. Дракон

Хелен была в мыслях. В памяти. В каждом вздохе, который я делал, словно воздух в городе стал разреженным без её присутствия. Весь мир казался серым и пресным без нее.

Словно тот бульон, что она вливала мне в рот, когда челюсти сводило от спазмов, душа была пропитана ею.

Её терпением. Её тихим упрямством. Её сладким, смертельным ядом заботы.

Я думал, это просто еда. Поддержка для истощённого тела. Но теперь я знал правду. Каждая ложка, которую я сглатывал сквозь слёзы унижения, не просто отодвигала смерть. Она вливала Хелен в мои вены.

Пропитывала разум. Превращала моё тело в храм, где единственным божеством стала она.

Я пил ее, пока не отравился безнадежно.

Я шагнул под тяжелый кованый навес ювелирной лавки.

Колокольчик над дверью звякнул, отрезая уличный гул.

Внутри пахло полировочным воском, холодным серебром и чем-то сладковатым. Духами. Женскими.

Но их запах казался мне пустым. Невкусным. Пресным.

Элинор стояла у прилавка, склонив голову. Золото в ее пальцах отбрасывало теплые блики на щеки. Она улыбалась продавцу, примеряя тонкое кольцо с бриллиантом, ограненным в форме капли. Свет играл на ее волосах, создавая ореол невинности, святости и нежности.

«Ты любишь открытку!» — пронеслось внутри тихо и безжалостно, когда я приблизился к ней.

Я смотрел на нее, а она была так увлечена кольцами, что не заметила моего появления рядом. Я мысленно говорил с ней. И в ответах не нуждался.

«Ты любишь красивый портрет. Образ, который себе придумала. Герой. Непробиваемый. Тот, кто всегда держит строй. Непобедимый дракон», — мысленно шептал я в ее макушку.

«Я ведь вижу тебя насквозь…» — и эти мысленные слова вызвали сожаление и отголосок боли.

«Давай не будем врать друг другу… Тебя не было рядом, когда я умирал. Когда я мысленно убивал себя в надежде не проснуться больше никогда… Не генерал-красавец с парада, не тот, чьи шаги заставляли солдатов замирать в стойке смирно. Не тот, чье появление на поле боя означало победу. Другой, разбитый, сломанный, сломленный, искалеченный… Ты не видела его никогда на простынях. Не слышала его криков ярости на свое сведенное спазмом магии проклятья тела. Интересно, что было бы, если бы ты увидела меня таким? Сбежала? Заплакала? Разочаровалась?»

Я вдохнул. Глубоко, словно пытаясь успокоить себя или почувствовать ответ в ее запахе.

Глава 40. Дракон

«Я — не божество. Не герой. Я живой. У меня тоже бывают моменты слабости, когда колени подкашиваются от усталости, а в груди воет пустота. Я тоже могу упасть. И перестать быть тем самым великим генералом Моравиа, чьё имя заставляет замирать армию. Под бронёй скрывается не мраморная статуя, а изъеденная страхом плоть, которая дрожит от собственного отражения. Ты этого не видела. Не хотела видеть. Тебе нужен был памятник. А памятник не может любить. Он может только стоять!» — мысленно прошептал я, глядя, как красивое кольцо смотрится на ее пальце. — Я бы хотела вот это, — прошептала Элинор, а в ее глазах читался вопрос: «Можно? Да? Правда?». Этот трогательный жест девушки, чья мечта сбывается, а она не верит. Милое сомнение той, которая никогда не видела роскоши, и которая донашивала сережки за матерью.

Было в этом что-то трогательное. Я не ответил. Я просто кивнул.

— Отличное решение, милорд, — пробормотал ювелир, заворачивая выбранное кольцо в тёмный бархат.

Итак, попытка номер два.

Я кивнул, не слушая. Я забрал коробочку. Сжал её в кармане плаща так крепко, что кант врезался в бедро, оставляя болезненный след.

И поймал себя на мысли, что с радостью бы надел это кольцо на другой палец. На тонкий, с царапинами от травы и лекарств. На руку, которая не дрожала, когда касалась меня. Но этот палец теперь принадлежал не мне. Судьба отвела его кому-то другому.

Я вывел Элинор на улицу.

Ветер трепал край её накидки, пытаясь унести прочь этот хрупкий, ненастоящий момент.

Я придержал дверцу кареты, помогая ей ступить на подножку. Её рука в перчатке коснулась моей ладони — лёгкое, вежливое прикосновение чужого человека. Я кивнул, произнося какие-то дежурные слова, но голос звучал как сквозь воду.

В карете послышалось шуршание платья.

Мне тоже нужно было сесть напротив. Так велел этикет.

Но я остался стоять на улице.

Не двигаясь. Шея не поворачивалась, но взгляд приковался к тому узкому проходу между лавками, туда, где исчезла её фигура. Я всматривался в толпу, в тени, в мелькающие лица, словно ожидая чуда.

Словно верил, что она обернётся. Что выйдет из переулка. Что вернётся. Но там была только пустота. И холод, который уже не мог согреть даже драконий огонь внутри.

Я стоял, сжимая в кармане коробочку с кольцом, которое стало мне не нужно, и понимал: я сам запер дверь. И ключ от неё давно утонул в том бульоне, который я опрокинул на нее, протестуя против самой жизни в ее лице.

Глава 41

Камни мостовой скользили под подошвами, покрытые тонкой пленкой вечерней росы. Город уже затихал, но воздух всё ещё дрожал от отголосков дневной сутолоки: где-то лязгали ворота, в переулке тявкала собака, а над крышами висел тяжелый, пропитанный угольной пылью туман. Я шла, вцепившись в лямку сумки с лорнорами, и чувствовала, как каждый шаг отдается глухим стуком где-то под ребрами. Не от тяжести монет. От страха. Страха, что я передумаю. Что повернусь и уйду обратно в безопасную, душную тень.

Старик уже был на месте.

Он стоял на пороге, сгорбившись, как старое дерево, и методично перекладывал в деревянный ящик ржавые шилья, мотки вощеной нити и обрезки задубевшей кожи. Движения его были медленными, скрипучими. Он не ждал. Он уже уходил.

Я остановилась в шаге от него. Голос прозвучал тише, чем я хотела, но в нем не было дрожи.

— Я согласна взять помещение в аренду.

Он выпрямился. Суставы хрустнули сухо, как ломающиеся ветки. Взгляд, мутный, цвета выцветшего табака, скользнул мимо меня, задержался на перекрестке, где только что растворился силуэт чужой кареты.

— Опаздываешь, девушка, — просипел он. — На него уже покупатель есть. С печатью. С задатком. К утру заберет.

Земля под ногами будто накренилась. Холодная игла паники вонзилась под лопатку. Покупатель. Значит, дверь захлопывается. Значит, я снова стою у порога, где мне не рады. Я сглотнула. В горле пересохло. Пальцы сами собой нашли холодный металл медальона под тканью платья. Он не пульсировал. Просто лежал. Тяжелый. Безразличный.

— Хорошо, — выдохнула я. Слова вырвались раньше, чем разум успел их взвесить. — Я готова его купить.

Логика шептала: «Это безумие. Восемьсот лорноров — это всё. А если не пойдет? А если дар выжжет тебя изнутри, как выжег мать?» Но я уперлась взглядом в покосившуюся вывеску, в щели между досками, в пыль, оседающую на подоконнике. Я не могла стоять на месте. Не могла позволить страху снова выбрать за меня.

— Если не справлюсь, — добавила я уже спокойнее, — сдам в аренду. Или продам. Но это моё.

Старик молча смотрел на меня. Потом кивнул, не отводя глаз от ящика. Я опустилась на колено, не обращая внимания, как сырость мгновенно пропитала подол платья. Монеты звякнули, складываясь в ровные стопки на грязном камне. Восемьсот. Ровно. Я подтолкнула их к нему.

Его ладонь легла на кучу. Шершавая, в глубоких шрамах и черных полосках въевшейся кожи. Он пересчитал быстро, на вес, пальцами, привыкшими к тяжести и точности. Потом хмыкнул.

— По рукам, — буркнул он. — Только доски с окон будешь отдирать сама. Плечи у меня старые, терпеть не могу упрямое дерево.

Он протянул руку. Я пожала её.

Кожа была жесткой, хватка — железной, но честной. В ней не было жалости. Не было и высокомерия. Просто сделка. Но это стоило больше, чем любые вежливые улыбки аристократов.

Из-за пазухи он достал сверток пожелтевших листов, чернильницу и перо.

Бумага пахла плесенью и старым клеем. Я подписала, стараясь, чтобы буквы не плясали. Он кивнул, ссыпал монеты в кожаный мешок, затянул шнурок и бросил мне на ладонь тяжелый, ржавый ключ. Зубцы были стёрты временем, но металл всё ещё держал форму.

— Не ломай замок, — бросил он напоследок, поднимая ящик. — И печку перед зимой проверь. Дымоход, говорят, закоптился.

Он ушел, не обернувшись. Его шаги постепенно растворились в гуле вечернего города.

Я осталась одна перед запертой дверью.

Глава 42

Вставила ключ.

Он вошел с сопротивлением, металл о металл, скрипуче и туго. Я провернула. Замок щелкнул глухо, с тяжелой отдачей. Дверь подалась.

Я переступила порог и сразу же почувствовала, как в груди сжалось что-то острое, холодное.

«Зачем ты это сделала? А вдруг ничего не выйдет? А вдруг ты не потянешь? Вдруг ты просто сожжешь себя дотла, как та, другая?»

Мысли налетели роем, жужжащие, липкие, пытаясь утянуть обратно в привычную колею страха. Я не стала их разгонять. Просто закрыла дверь за спиной. Тихо. Чтобы шум улицы остался снаружи.

Внутри пахло кожей, ваксой, старой краской и чем-то горьковатым, похожим на высохшие травы. Свет магических фонарей за окном пробивался сквозь щели в досках, рисуя на полу бледные, пыльные полосы. Помещение было грязным. Но стены держались крепко. Массивный прилавок, покрытый вмятинами и царапинами, стоял у стены, словно вросший в пол. Полки, хоть и покривившиеся, не шатались. Под потолком висели фонари с целыми стеклами — я положила руку на магический круг, и они загорелись ровным, теплым светом, едва слышно шипя.

Если отмыть. Если выкинуть хлам. Если повесить заново шторы и написать вывеску… Можно начинать.

Я не дала себе времени на раздумья. Сняла плащ, закатала рукава выше локтей и нашла в углу грубую мешковину. Разостлала её на полу. Потом пошла собирать.

Опилки. Обрывки ремней. Ржавые пряжки. Разбитая банка с засохшей, черной как смола ваксой. Я гребла всё это в мешок, не разбирая, не жалея. Руки быстро покрылись тонким слоем пыли, смешанной с потом. Спина ныла. Но с каждым выброшенным охапкой пространство за моей спиной будто светлело.

Воздух становился легче. Я тащила мешки к уличному контейнеру, возвращалась, начинала снова. К третьему заходу пальцы онемели, в плечах зажегся тупой огонь, но я не остановилась.

Потом — вода.

Два ведра, тяжелые, с плещущейся через край холодной жидкостью.

Я не искала тряпки. Брала жесткую щетку, наливала на пол, терла. Грязь отходила серыми, маслянистыми разводами. Я скребла доски, пока не проступала бледная, исцарапанная, но живая древесина. Пока не разломились ногти. Пока не перестали дрожать колени.

Я не думала о нём. О его глазах. О руке на моем запястье, оставившей невидимый, но жгущий след. Я была здесь. В грязи. В воде. В простом, понятном действии: убрать. Очистить. Освободить место.

Мне казалось, что, оттирая грязь в помещении, я пытаюсь отмыть душу от его взгляда, от его жестов, от его глаз, от его слов.

И поэтому терла с еще большим остервенением. Мне нужно было устать. Нужно было замучить себя. Чтобы уставший мозг думал только о кровати, о сне, о теплой ванной, а не о серых глазах генерала-дракона.

Доски на окнах сопротивлялись до последнего.

Я нашла в углу лом, уперла его, навалилась всем весом. Мышцы дрожали, дыхание сбивалось. С сухим, противным треском первый гвоздь поддался. Потом второй. Потом третий. Доски упали на пол, поднимая облако пыли.

Глава 43

Я вытерла стекла уксусом и ветошью, пока сквозь них не проступил ночной город: фонари, мокрые крыши, редкие прохожие.

В дальнем углу, под сваленными ящиками, я нашла их: три жестяные банки с краской. Крышки прикипели, но я поддела их старым шилом. Запах ударил в нос — резкий, магический, бодрящий. Серая. Темно-синяя. Белая.

В углу стояла лестница. Старая, шаткая, покрытая липкой паутиной и пылью. Я затащила её к входной двери, проверила старые, наспех прибитые ступени весом и полезла.

Кисть была жесткой, больше похожей на пучок прутьев, но она держала краску. Я не рисовала эскиз. Здесь когда-то была надпись, но она стерлась. Поэтому над крыльцом я видела лишь старую доску со следами прежних букв. Время сделало за меня половину работы.

Я собралась с духом, просто прижала её к дереву и повела. Буквы выходили неровными, местами кривыми, с потеками и сгустками, но они были моими. Лавка воспоминаний.

Под надписью я сделала круг. Не идеальный. Не гладкий. Но с тяжелой, вытянутой каплей внизу, с легкой тенью цепи, уходящей вбок.

Сходство было отдаленным, схематичным. Но достаточно точным, чтобы у меня сжалось горло. Я не плакала. Просто продолжила мазать, пока краска не легла ровно, пока не высох первый слой, пока городские часы где-то вдалеке не пробили полночь.

Ого! Это сколько же я провозилась? Тетушка Ирма уже наверняка с ума сошла от переживаний. Она даже спать не легла. Небось сидит возле окна и ждет меня.

Я только тогда поняла, что не могу выпрямить спину. Руки тряслись так, что кисть упала с лестницы, звякнув о пол.

Я спустилась, опираясь на перекладины, и опустилась на очищенные доски, прислонившись затылком к стене.

Одежда прилипла к коже. В мышцах гудела тупая, выжигающая усталость. Ладони горели.

Во рту стоял привкус пыли и пота.

— Завтра даю объявление в газету, — прошептала я, словно давая клятву старой двери, старым окнам и ступенькам.

Вывеска темнела на дереве, четкая, живая.

Это не был дворец. Не был особняк. Не был даже приличный магазин. Это была комната. Моя комната. Место, где прошлое не могло кричать на меня из стен.

Я подняла руку, коснулась цепочки на шее. Медальон был теплым. Не раскаленным. Не холодным. Просто… ровным. Тихим пульсом против ключицы.

Я закрыла глаза. Страхи всё ещё сидели в углах, свернувшись клубком, но они больше не шипели. Они просто ждали.

Впервые за полгода тишина внутри меня не звенела пустотой. Она была похожа на чистый холст. И завтра я возьму в руки кисть снова. Нужно покрасить подоконники и внутри.

Глава 44

Дверь дома захлопнулась за моей спиной, отрезав уличный гул. Ирма уже ждала в прихожей, вытирая руки о тот же фартук, но теперь в её движениях была резкость, а в голосе — знакомое ворчание.

— Где тебя носит? Ты время видела? Что подумают о девушке, которая приходит домой так поздно? Ты совсем не бережёшь репутацию! Тебе ещё замуж выходить!

Я пробормотала что-то невнятное про город и дела, не встречаясь взглядом.

— Ты понимаешь, что красивых невест пруд пруди! Есть из кого выбрать! А ты вместо того, чтобы искать жениха, радуешь соседей свежими сплетнями? А если какой-нибудь жених спросит у соседей о тебе? Знаешь, многие так делают! И узнает, что ты ходишь по ночам… Кто тебя после этого замуж возьмёт?

Лестница скрипнула под моими шагами, как рассохшийся сустав.

Голос тётушки отдалялся, а я радовалась этой усталости. Этому внутреннему выгоранию. Мысли о генерале больше не причиняли мне боль. Они были лишь фоновым шумом усталости.

В комнате я разделась механически, плеснула ледяной водой на лицо. Капли стекали по шее, смывая пыль переулка и запах дешёвого табака, но не смывая тяжести в груди.

Медальон на комоде тускло поблёскивал. Я искупалась и просто легла, натянув одеяло до подбородка. Сон пришёл не сразу — вязкий, прерывистый, полный обрывков чужих голосов и запаха озона.

Меня трясло от холода, потом от жары, а потом ещё и от нервов. Но под конец я всё-таки уснула.

Утро встретило серым светом, пробивающимся сквозь немытые стёкла.

Я съела кусок вчерашнего хлеба, запивая горьким цикорием, и вышла.

Улица уже жила: лязгали ворота, пахло жареным луком и мокрым камнем, где-то в переулках тявкала собака.

Я свернула к конторе «Вестника империи». Внутри пахло типографской краской, клеем и пылью. Конторщик, лысый мужчина в очках с треснувшей дужкой, даже не поднял головы, пока я не выложила на стойку пятьдесят лорноров.

— Объявление. Крупным шрифтом. В красивой рамке.

Он кивнул, отсчитал сдачу, бросил листок на промокательную бумагу.

— Завтра утром повесят. Пятьдесят за срочность и позолоту рамки.

Я решила, что стоит заплатить. И выложила ещё пятьдесят.

Бумаги я подписала не глядя.

Пятьдесят лорноров — почти месяц аренды. Вот и вылезли непредвиденные расходы. Но я не могла ждать. Нужно было, чтобы город знал. Чтобы те, кому тяжело дышать, нашли дверь. А я наконец-то нашла своё призвание.

Текст объявления вертелся в голове, но пришлось его немного обрезать, чтобы уместить в рамке. Я перечитала и кивнула. Большое дело сделала!

Глава 45

Помещение днём выглядело иначе. Свет ложился ровнее, обнажая не грязь, а фактуру дерева. Я разложила тряпки, открыла банку с белой краской. Запах льняного масла и скипидара ударил в нос, бодрящий, химический. Кисть легла в руку, как старый инструмент. Я провела ею по подоконнику, оставляя белоснежный след чистоты.

Мазки получались уверенными. Внутри нарастало тихое, непривычное чувство — будто я не чиню чужое, а собираю своё.

Да, это мое! Мое помещение. Мое дело. А я никак не могла привыкнуть к мысли, что все это теперь принадлежит мне.

Скрип двери заставил меня замереть. Кисть капнула на пол. На пороге стояла женщина в чёрном шерстяном платье, плотно застёгнутом до подбородка. Вуаль была опущена на глаза, но я видела, как дрожат её губы. От неё пахло вербеной, старой бумагой и чем-то горьким, как полынь. Она сделала шаг внутрь, и половицы печально скрипнули.

— Вы правда это можете? — голос прозвучал шёпотом, сухим и безжизненным, как сухие листья под ногами.

Я опустила кисть.

— Что могу?

— Спрятать воспоминания в вещь. В объявлении было написано… что вы принимаете боль.

Я кивнула. Горло сжалось.

— Могу. У меня… редкий дар. Но учтите: воспоминания не исчезнут. Они останутся в голове, но потеряют остроту. Края сгладятся. Боль станет тише. Намного тише…

Женщина медленно кивнула.

Достала из складок платья кожаный кошелёк, открыла его дрожащими пальцами. На стол легла маленькая круглая рамка с потемневшим стеклом, внутри — портрет молодого человека в мундире. Рядом — пять лорноров. Монеты звякнули глухо.

— Этого хватит?

Я приблизилась и увидела, что она совсем молодая. Хотя мне показалось, что она намного старше. Горе сильно сгорбило ее и состарило. Бедная…

— Да, — улыбнулась я.

Неужели это знак самой Судьбы? Эй, судьба? Я все делаю правильно? Получается, что да?

Я подвинула кресло, усадила её. Села напротив. Портрет лёг между нами, как невидимая черта.

— Я буду держать вас за руку, — сказала я негромко и мягко. — Вспоминайте всё, что важно сохранить. Можете молча. Я увижу. И переложу на портрет. Вы потом проверите.

Её пальцы были ледяными, сухими, с узловатыми суставами. Как только наши ладони сомкнулись, воздух в комнате сгустился. Сначала — тишина. Потом удар.

Это не пришло волной. Оно ворвалось в виски, как ледяная игла.

Вспышка света. Запах пороха и мокрой шерсти. Крик, разрывающий небо на куски. Я увидела поле не с высоты, а с земли — грязь, хлюпающая под сапогами, тяжёлое дыхание рядом, рука, сжимающая мою до синяков. Потом — тишина. Пустота в месте, где только что было тепло.

Я вцепилась в подлокотники кресла. Костяшки побелели. В ушах зашумело, кровь стучала в висках, отбивая чужой ритм.

Это было не одно воспоминание. Это был осколок дня, разбитый на сотни кусков, каждый острый, каждый режущий.

Она путалась. И я понимала, что кто-то описал ей последние дни жизни ее мужа.

Я дышала через силу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, не мои, но жгучие. Я стала ею. На мгновение — полностью. Потеряла мужа в последнем походе.

В грязи. Без прощания. Только письмо. Только рамка. Только тишина в доме.

И тут я увидела в ее воспоминаниях генерала. Он стоял в сопровождении двух офицеров и протягивал ей знамя. Лицо Дитера вдруг поплыло и дёрнулось. Обморок.

Я сама дрогнула, когда увидела его. Но не выпустила чужой руки.

Глава 46

Минуты тянулись, как гудрон. Я не отпускала её руку. Не могла. Дар требовал концентрации, но тело бунтовало: пот градом, дрожь в коленях, тошнота, подкатывающая к горлу. Я глотала её боль, пропускала через себя, как фильтр, чувствуя, как наполняюсь чужим горем.

— Это всё? — прошептала я, когда последний образ — детский смех, запах табака, последний поцелуй на крыльце — растворился в темноте. Голос сорвался. В горле ком чужих слез.

Она медленно открыла глаза. Вуаль была мокрой. Но плечи выпрямились.

— Да, — выдохнула она. Она вздохнула, словно теперь наконец-то могла дышать. — Всё.

Я отпустила её руку. Пальцы затекли, онемели. Она встала, взяла портрет со стола. Стекло больше не казалось холодным. Оно хранило тепло.

Я медленно отпускала все воспоминания в него, наполняя запечатленный образ военного, рамку и сухой цветочек в уголке тем, что сейчас бушевало во мне.

— Спасибо, — сказала она тихо. И впервые за этот час в её голосе не было дрожи. — Я смогу смотреть на него без слёз. Вы… вы и правда смогли мне помочь… О, я расскажу о вас на собрании вдов… Они будут рады… Вы делаете великое дело…

Дверь за ней закрылась.

Колокольчик звякнул один раз.

Я осталась одна. Вымотанная, обессиленная, тяжело дышащая.

Тишина в комнате казалась физической, давящей. Я поднялась, ноги не слушались, в голове плыл туман. Едва дошла до прилавка, оперлась о него ладонями. Пять лорноров лежали на дереве.

Я сжала их в кулак. Металл врезался в кожу, оставляя красные следы. Первые деньги. Не от контракта. Не от жалости. За работу. За боль, которую я приняла в себя.

Я начала водить монетами по столу, по подлокотникам кресла, по подоконнику. Механически. Словно пытаясь стереть невидимый налёт чужой скорби, или, может, пытаясь заземлить себя, вернуть в тело. А может, для того, чтобы привлечь новых покупателей. Многие торговцы так делали. Примета хорошая.

Медальон под платьем бился ровно, но внутри всё ещё звенело. Кровь в ушах не унималась.

— Что ж так плохо? — выдохнула я в пустоту. Голос прозвучал хрипло, неуверенно. В голове всплыло лицо Ирмы, её предупреждение, портрет матери над камином. «Она медленно убила себя».

Может, тётка была права? Может, этот дар — не дар, а медленная казнь? Я посмотрела на монеты в ладони. Они казались тяжелее, чем весили. Не золотом. А ценой.

— Нет, это просто с непривычки! — помотала я головой, доставая бумагу.

Пять лорноров — это слишком мало для таких мучений. Поэтому нужно ставить цену десять. За день я смогу принять семь клиентов. С перерывами на полчаса. Итого в день — семьдесят лорноров. Помещение окупится быстрее, чем я думала.

Я очень на это надеюсь.

Глава 47. Дракон

Я запретил трогать её комнату.

Даже горничным, даже старой Иви, которая знала каждый угол этого дома.

Дверь комнаты, в которой жила и плакала Хелен, оставалась запертой на ключ, который я носил во внутреннем кармане, как талисман.

Мне нужен был этот запах. Не аромат трав, не пыль вековых балок. Её. Дешёвое мыло, тёплая кожа, едва уловимая солоноватость дыхания, которое она наклоняла над моей ложкой, когда бульон был слишком горячим.

Я приходил туда несколько раз в день. Когда дракон внутри начинал царапать рёбра изнутри, требуя неба, размаха, выхода, я ложился на её кровать. Не раздеваясь. Просто падал лицом в подушку. Вдыхал. И зверь затихал. Словно её запах успокаивал меня.

В темноте, зажатый между простынями, которые всё ещё хранили вмятину от её головы, я закрывал глаза и видел её снова.

Ту же спальню. Тот же поднос. Пар, поднимающийся от глиняной миски, кружил в воздухе, пах мятой и корнем имбиря. Она дула на ложку. Медленно. Осторожно. Ресницы чуть дрожат, губы приоткрыты, а в глазах — та самая тихая, упрямая мольба, которую я так ненавидел. «Откройте рот, милорд. Пожалуйста».

Я хотел выть.

Хотел ударить кулаком в стену, разбить миску, заставить её замолчать, уйти, забыть меня. Но тело не слушалось.

Скованное, проклятое, оно лежало, как мешок с камнями, а рот сам приоткрывался, принимая её заботу, как преступник принимает последнюю милость.

Каждая ложка была предательством. Каждый глоток продлевал эту нелепую, жалкую жизнь калеки, который не мог даже самостоятельно держать чашу.

Я ненавидел её за это. Ненавидел бульон. Ненавидел себя больше всего на свете. Но пил. Потому что её дыхание было единственным теплом в этой ледяной комнате.

Но, глядя в ее глаза, я не мог отказаться от него. И втягивал содержимое ложки, чувствуя, как бульон растекается внутри болью.

Подушка под моей щекой была ещё прохладной. Я втянул воздух глубже. Дракон внутри перестал метаться. Он просто лёг, свернувшись в тесный, тяжёлый клубок, довольный тем, что нашёл свой воздух.

Я поднялся. Поправил смятое одеяло. Ключ щёлкнул в замке, возвращая комнату в незыблемое молчание.

В кармане пальцы нащупали бархатную коробочку. Кольцо. Тяжёлое. Чужое. Я уже знал, зачем меня зовут. Знакомый холод разлился по груди. Клятва. Помолвка. Элинор.

В коридоре пахло вереском и воском. Бабушка ждала в гостиной. Дедушка Хальдор сидел в своём кресле, как всегда — неподвижный, оценивающий. Я знал, что они скажут. Знал, чего ждут.

Но пока я шёл вниз по лестнице, зверь внутри не рычал. Он просто слушал. Ждал. И знал, что я вернусь. Всегда возвращаюсь.

Кожа под рубашкой горела.

Не лихорадкой, не воспалением.

Тем тлеющим, упрямым жаром, который поднимался от позвоночника к затылку, заставляя пальцы неметь, а зрачки — непроизвольно сужаться в вертикальные щели.

Я вошёл в комнату, но ничего не сказал. Я просто стоял у окна, упираясь лбом в холодное стекло, и считал вдохи. Раз. Два. Три. Дракон внутри ворочался, царапал рёбра изнутри, требуя неба, размаха, её. А я, как всегда, загонял его обратно в клетку из долга и чужих ожиданий.

Глава 48. Дракон

Ба Эвриклея сидела в глубоком кресле, обитом потёртым бархатом. Её руки, тонкие, с проступающими венами, лежали на подлокотниках, но я видел, как дрожат кончики пальцев. Она не говорила громко. Ей не нужно было. Её голос всегда звучал так, будто обращался к ребёнку, даже когда он был седым и носил генеральские погоны.

Я покосился на дедушку Хальдора, дремавшего в кресле. Он дремал, но сон древнего дракона был очень чутким.

— Дитер, милый, ты можешь передумать, — произнесла ба Эвриклея, и в паузе между словами повисла тишина, тяжёлая, как мокрое одеяло. — Если ты не хочешь жениться на Элинор, ты можешь поговорить с ней. Напрямую. Скажи ей, что ты ещё не готов. Не стоит пренебрегать чувствами. Если твоё сердце принадлежит другой…

Воздух в комнате сгустился.

Слова ба Эвриклеи попали в самую точку. Я думал об этом. Но разве это что-то изменит? Я не выполню просьбу майора, но при этом Хелен так и не захочет стать моей женой… И кому я сделаю лучше.

Я обернулся. Мой собственный голос вырвался хрипло, сорвавшись на низкий, вибрирующий рык, от которого у меня самого заныли зубы.

— Прекратите! Дело не в помолвке! Дело в драконе! Мне пока сложно его контролировать!

Дедушка Хальдор, сидевший в тени у дверей, не шелохнулся. Только вертикальный зрачок сузился, фиксируя меня, как цель. В его взгляде не было страха. Только древнее, неумолимое понимание. Он знал, что зверь не спит. Он знал, что зверь просыпается голодным.

Он сам — дракон. И знает природу зверя лучше, чем кто-либо другой. Когда-то его дед создавал эту империю. Когда-то он сам стоял у истоков. От королевства до объединенных земель. И сейчас древний дракон смотрел на меня.

Я отвернулся к окну. Сжатые кулаки уперлись в подоконник. Дерево под пальцами треснуло, оставив глубокие вмятины. Я не заметил, как это произошло. Просто сжал. Просто выпустил.

— Угу, — донеслось из тени. Один слог. Но в нём не было приказа. Только признание факта.

Эвриклея вздохнула.

Звук вышел ломким, уставшим. Она больше не настаивала. Она отпустила тему, как отпускают верёвку, которая вот-вот порвётся.

Я кивнул, не глядя, и вышел. Я попробую поговорить с Элинор. Может, я смогу договориться…

В карете было темно и пахло кожей. А мне хотелось, чтобы пахло ею. Чтобы всё, что меня окружает, снова пахло Хелен. Я запретил открывать окно в комнате.

Колеса стучали по брусчатке, отбивая неровный ритм, который совпадал с моим пульсом.

Я повторял фразы вслух, шептал их в пустоту, чтобы они не сбились на языке, чтобы голос не дрогнул, когда я переступлю порог её дома. «Элинор, обстоятельства изменились… Долг остаётся, но форма может быть иной… Мы дадим друг другу время…» Слова казались гладкими, отполированными, безопасными.

Экипаж свернул в узкий переулок, где фонари горели реже, а тени ложились гуще. Так быстрее. И тогда я увидел её.

Силуэт в сумерках. Метла шаркала по камню, поднимая облачко пыли, которая в косом свете казалась золотой. Вывеска над дверью ещё не совсем высохла, краска лоснилась: «Лавка воспоминаний». Ее освещали два фонаря.

Сердце пропустило удар. Потом сорвалось в бешеный, неровный галоп, от которого в висках застучало, а в груди разлилось тяжёлое, удушающее тепло.

Не надежда. Не ностальгия.

Мне хотелось выскочить из кареты, хотелось броситься к ней. Но она пронеслась мимо за считанные мгновения.

Глава 49. Дракон

Дракон внутри замер. А потом зарычал — глухо, утробно, вибрируя в костях, требуя выломать дверь, утащить её в тень, прижать к стене, вдохнуть этот воздух до головокружения, стереть все границы между её кожей и моей.

Я хотел её. Не нежно. Не бережно. Я хотел, чтобы её дыхание сбилось в такт моему. Хотел чувствовать, как её пальцы впиваются в мои плечи, не отталкивая, а цепляясь. Хотел заставить её забыть, как дышать без меня.

Я хотел, чтобы она больше не видела во мне калеку. Чтобы она не чувствовала жалость сиделки. Я хотел увидеть в ее глазах желание женщины. Хотел прочитать языком на ее губах. Снова вдохнуть ее запах так сильно, чтобы он прямо въелся в меня. Не только в память, но и в меня самого.

«Поглотить… Подчинить… Присвоить…», — рычал дракон, а я чувствовал, как тело напряглось, словно все, что я представил сейчас, происходило наяву, а не в грезах.

«Знак свыше», — пронеслось в голове. Глупо. Слишком человечно. Зверь не верил в знамения. Он верил в запах, в тепло, в пульс. И он уже решил, где его место.

— К дому Торренов, — бросил я кучеру. Голос прозвучал ровно, но внутри всё горело. Я просто произнес это вслух, чтобы напомнить себе о долге. Хотя кучер и так знал, куда мы едем. Это нужно было не для него, а для меня.

Дом майора встретил меня запахом воска, сушёной лаванды и тихой, обжитой тишины.

Я не стал стучать сразу. Потом постучал. Дверь открыл не дворецкий. Дворецкого в этом доме не было. Служанка. Обычная, уставшая служанка просто открыла дверь и уже собиралась сообщить, что я приехал, но я попросил ее этого не делать.

Она пожала плечами и отправилась вытирать портрет майора, который с траурной лентой и букетом цветов висел в холле. Майор Торрен смотрел на меня, а я чувствовал, как меня берет за горло его взгляд. Я видел совсем другие глаза, когда он умирал. Я видел совсем другое лицо, когда держал его на руках, понимая, что жизнь покидает его. И что рана, которая для дракона не смертельная, для человека — это конец.

— Прости, — прошептал я, делая глубокий вдох. — Прости, друг. Прошу тебя. Не дави на меня.

Я прислушался. Из-за приоткрытой двери гостиной доносился голос мадам Торрен. Она говорила с кем-то, может, с экономкой, а может, просто вслух, как делают те, кто давно привык разговаривать с пустотой. Но в дверях комнаты мелькнуло платье Элинор. И я понял, что она разговаривает с дочерью.

«…говорят, теперь в городе есть девушка… берёт боль в руки, прячет её в вещи. Вдова Келлер ходила, вернулась с портретом мужа, а глаза уже сухие. Говорит, будто камень с души сняли. И девушка какая обходительная… Душевная. Надо и мне зайти. Может, легче станет. „Лавка воспоминаний“. Добрая девочка. Слишком добрая для этого города. У нее редкий дар! Редчайший! Думаю, он поможет мне…».

Я замер на пороге. Название лавки упало в тишину, как капля расплавленного свинца. Я вспомнил лавку, вспомнил метлу и простенькую вывеску «Лавка воспоминаний». Хелен.

Я не знал, что у нее есть дар.

«Мамочка, а что за дар?», — послышался голос Элинор.

«Она пропускает чужую боль через себя!».

Я слышал про похожее. Кто-то мне рассказывал. Давно.

«Вдова одна с редким даром помогала другим… А потом сгорела. Выгорела изнутри. Чужая боль ее убила. Муж погиб. Она умерла. Остался ребенок…», — пронеслись в голове воспоминания.

Я помню, что распорядился удвоить пенсию ребенку и его опекунам. Я еще тогда сказал, что нельзя, чтобы семья военного так страдала. Он не за то воевал. И многие офицеры тогда поддержали. Они стали искать семьи тех, кто нуждается. И помогать им. Был у нас такой комитет. Майор Торрен тоже входил в него.

Она там, а я стою здесь, в чужой прихожей, и меня жжёт изнутри от мысли, что она сейчас где-то плачет от чужих слёз, вместо того чтобы плакать в моих объятиях от счастья.

Я постучал. Твёрдо. Коротко.

Глава 50. Дракон

Мадам Торрен вышла удивлённая, но глаза её тут же смягчились. Но тут же ее лицо выразило тревогу. Еще бы, время позднее. Она увидела не просто жениха дочери, а человека, который пришёл с тяжёлым разговором.

— Разрешите мне поговорить с вашей дочерью? — попросил я.

Она кивнула, не задавая вопросов. Поняла без слов. Встала, поправила шаль и вышла, закрыв за собой дверь. Дверь неприятно скрипнула.

Мне казалось, что любой звук сейчас действует мне на нервы.

Элинор сидела у окна. Спина прямая, руки сложены на коленях, пальцы переплетены в замок, до белизны костяшек. Свет уличного фонаря падал на её светлые волосы, превращая их в мягкий, почти нереальный ореол. Она выглядела как портрет. Безупречная. Фарфоровая. Чужая.

— О чём вы хотели поговорить, господин генерал? — спросила она. В голосе звучала тихая, безграничная преданность. Та самая, которую она годами копила в себе, не требуя ничего взамен, кроме присутствия.

Я смотрел на неё и видел только долг. Клятву. Стены, которые я сам построил, пока лежал в мокрой простыне и молился о смерти. Я сделал шаг. Тень накрыла половицы. Воздух между нами стал тяжелым. Как и предстоящий разговор.

— Ты точно хочешь этой свадьбы? Только честно, Элин? — мягко спросил я. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось, будто кулак, сжимающий раскалённый уголь.

— Конечно, — прошептала она. Губы дрогнули, но взгляд не отвёл. — А что не так?

Я не стал смягчать. Не стал искать красивых слов. Дракон внутри притих, уступив место человеку, который наконец-то перестал врать.

— А что, если мы с ней повременим, например, — заметил я, стараясь действовать очень осторожно.

— Почему? — спросила она. И я увидел, как она нервно дышит.

О, боги, еще этого не хватало. Она сейчас расплачется. — Просто повременим, — улыбнулся я.

Рот Элинор приоткрылся. На ресницах дрогнула влага.

Слёзы не потекли. Просто выступили, как роса на холодном стекле. Она не отвернулась. Не закрыла лицо руками.

Просто сидела, и в её глазах медленно рушился мир, который она строила годами. В том взгляде не было обвинений.

Только тихое, ошеломлённое понимание того, что герой, в которого она верила, отказывается от нее.

Глава 51. Дракон

Я сделал шаг назад.

Пол под сапогами скрипнул, жалуясь на мой вес.

В комнате пахло сушёной лавандой и сладкими духами — запах уюта и чистоты, за которым скрывалась тишина, слишком громкая для двоих.

Элинор сидела у окна, пальцы впивались в подол платья, костяшки побелели. Слёзы текли по её щекам медленно, не спеша, оставляя мокрые дорожки на фарфоровой коже.

Я смотрел на неё, и внутри всё сжималось в тугую, колючую петлю. Дракон под рёбрами ворочался, чувствуя моё напряжение, но я держал его в узде, сжимая кулаки до дрожи в сухожилиях.

— Я хотел бы пока отложить свадьбу, — произнёс я.

Голос вышел хриплым, будто в горле першила пыль.

Она замерла. Ещё одна слеза сорвалась с ресниц, упала на кружево манжеты.

— Мы её не отменяем. Просто… просто откладываем…

— Так делают те, кто потом её отменяют, — прошептала Элинор. Слова прозвучали тихо, но ударили точно в солнечное сплетение. Я почувствовал, как воздух в лёгких стал тяжёлым, вязким.

— Да, я бы хотел отменить помолвку, если быть до конца честным, — я закрыл глаза на секунду. Виски заныли. Обещание, данное умирающему, теперь казалось гирей на шее, душащей и меня, и её. Клятва не была цепью. Она была фундаментом. А я стоял на шаткой земле.

— Послушай, в браке должна быть… любовь, — я старался говорить мягко, но каждое слово давалось с трудом, выцарапываясь из горла.

— Но я люблю тебя, — тут же сквозь слёзы перебила Элинор.

В её голосе звенела та самая слепая, выстраданная преданность, которую я не просил и не заслужил.

Она любила не меня. Она любила памятник, который поставила сама.

— Но ты меня почти не знаешь, — я медленно опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Ткань мундира натянулась на коленях, швы врезались в кожу. Я видел её зрачки, расширенные от страха.

— И я тебя. Может, нам просто нужно немного времени, чтобы узнать друг друга?

Боги, как тяжело.

Воздух в комнате сгустился, давя на плечи.

Я чувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, чужой. Он не пробивал ту пелену полыни, старой кожи и ванили, что въелась в мою память за полгода адских ночей. Элинор была безупречной. Фарфоровой. Идеальной. И совершенно пустой для дракона.

— Я вас услышала, господин генерал, — горько вздохнула Элинор, опуская взгляд.

Мои плечи опустились, словно с них сняли невидимый груз.

— Спасибо, — прошептал я, наклоняясь и касаясь губами её руки.

Кожа была прохладной, гладкой. Ни единого шрама.

Ни единого следа жизни.

Я почувствовал облегчение, острое, почти физическое, будто камень, давивший на грудину месяцами, наконец сорвался и покатился вниз.

Я не отменял клятву. Я лишь менял форму её исполнения. Найду ей того, кто сможет смотреть на неё без тени долга или жалости. Того, кто будет любить её по-настоящему. Дам приданое. Обеспечу безопасность. Выполню обещание кровью и золотом, но не душой.

Душу я оставлю себе.

Я даже на секунду представил, как стою в стороне, вижу их счастливые лица и киваю самому себе. Это было правильно. Честно.

Я поднялся, ещё раз коснулся губами её пальцев и вышел в прихожую.

Дверь за спиной щёлкнула, отрезая прошлое.

Глава 52. Дракон

Вечерний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий весной, мокрой шерстью и далёким дождём.

Я сел в карету, и колеса уже начали отбивать неровный ритм по брусчатке, унося меня прочь от этого дома, от этого долга.

В груди разгорался иной жар. Не тот, что оставлял дракон, а человеческий, жадный, нетерпеливый.

Хелен.

Сейчас я доеду до неё.

Упаду на колени прямо на грязную мостовую, если потребуется.

Предложу ей всё.

Выслушаю любой отказ, любой плевок, любую горечь.

Но не уйду. Не развернусь.

Уже нет. Уже никогда.

Бабушка и дедушка были правы. Нужно выбирать сердцем, а не клятвами, выбитыми на могильных плитах.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникла глиняная миска. Пар. Её глаза, усталые, но тёплые. Тот самый взгляд, в котором я умирал и воскресал одновременно.

Я помнил вкус лекарства, в который она незаметно добавляла мёд, чтобы мне было легче его пить.

Я помнил, как её пальцы дрожали, когда она подавала мне ложку, но голос оставался ровным.

Я хотел этого голоса. Я жаждал его. Хотел её упрямства. Хотел, чтобы она смотрела на меня не как на генерала, а как на мужчину, который готов сгореть дотла ради того, чтобы вдохнуть запах ее волос.

Сначала я заеду в лавку. Если она там, то будет проще. Она наверняка еще там… Я чувствовал это…

Гул колёс стих. «Стоять!» — хрипло закричал кучер.

Карета резко дёрнулась, подпрыгнула на колдобине. Кучер выругался, дёргая вожжами так, что кожа ремней натянулась до предела.

Я приоткрыл глаз. На въезде в город, где дорога сужалась между потемневшими каменными арками старых ворот, поперёк пути встала другая карета.

Старая, потрёпанная, с потускневшим гербом, который я узнал бы даже в кромешной тьме. Торрены.

Дверца распахнулась прежде, чем наш экипаж окончательно замер.

Из неё вывалился человек в намокшем плаще, спотыкаясь, бросился к нам.

Слуга. Лицо бледное, глаза круглые от паники, дыхание рвалось клочьями.

Я не стал ждать, пока он откроет дверцу. Вышел сам. Сапоги ступили в лужу.

— Мисс Элинор… — слуга задыхался, хватая ртом сырой воздух, капли дождя стекали по его лицу, смешиваясь с потом. — Ей плохо! Мадам Торрен просит вас срочно вернуться! Умоляет вернуться!

Внутри что-то оборвалось. Ритм сердца сбился, ударившись о рёбра тупой, тяжёлой волной.

Дракон поднял голову, почувствовав угрозу. Но это была не физическая угроза. Это был тот самый долг, который я только что пытался снять с себя.

Он вернулся. Тихо. Неумолимо.

— Что случилось? — мой голос прозвучал резко, разрезая влажный воздух. Звук вышел металлическим, чужим.

Глава 53. Дракон

Горло сжалось ледяной рукой. Я чувствовал раздражение.

— Не знаю! Меня послали вас остановить! — произнёс слуга, запыхавшись, мотая головой. — Сказали… Сказали срочно вас вернуть! Леди Элинор плохо… Я подробностей не знаю!

Слово ударило как обух. Я не стал задавать вопросов. Не стал ждать объяснений. Развернулся к кучеру, коротко, резко кивнул в сторону старого экипажа.

— Обратно. Живо.

Я забрался внутрь, не дожидаясь, пока слуга займёт своё место.

Колёса взвизгнули по мокрому камню.

Карета рванула с места, разворачиваясь на узкой улице так резко, что мои плечи ударились о деревянную обшивку, отбивая дыхание.

Я не обратил внимания.

Взгляд был прикован к окну, за которым мелькали размытые силуэты фонарей и мокрых крыш.

В мыслях уже не было Хелен. Не было бульона, не было ванили, не было обещания упасть на колени.

Только холодный расчёт и нарастающая тяжесть в груди, давящая на диафрагму. Элинор. Клятва. Снова.

Я сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как под кожей снова пробегает жар.

Чешуя на запястьях чесалась, требуя выхода, но я загнал её обратно, стиснув зубы. Дракон рычал, чувствуя клетку.

А я мчался назад, в дом, где только что оставил свой долг. Дом, в котором, как я думал, я обрёл свободу. Эта свобода теперь казалась недостижимым сном.

Улица мелькала за стеклом. Я возвращался.

И знал, что сердце, только что вздохнувшее полной грудью, снова придётся заковать в сталь.

Дверь особняка Торренов распахнулась от моего удара, тяжело стукнув о стену.

Я вбежал в холл, срывая с себя пропитанный дождём плащ, и воздух ударил в ноздри чем-то резким, едким.

Пахло страхом. Мой дракон, ещё минуту назад рвавшийся к узкому переулку, где на вывеске сохла краска, замер.

Зверь почувствовал эту новую, липкую тревогу, расползающуюся по стенам в доме, где что-то случилось. В кармане мундира кольнуло бархатной коробочкой. Кольцо. Я даже не успел доехать до лавки Хелен.

Из бокового коридора вынырнула мадам Торрен. Шаль сползла с плеч, волосы выбились из строгой причёски и мокрыми прядями липли к вспотевшему лбу. Она была бледной, как мел, и вся дрожала. Я никогда ее такой не видел.

— О, боги! Вы вернулись! — сорвалось с её губ, и в этом звуке не было ни приветствия, ни облегчения. Только паника.

Она не знала, что делать.

— Что случилось? — мой голос прозвучал резко, разрезая душную тишину. Я уже сделал шаг к лестнице, но она преградила мне путь, ухватившись за перила так, что костяшки её пальцев помертвели.

— Я не знаю! — задыхалась она, и её глаза бегали, не находя точки опоры. — После разговора с вами Элинор поднялась в свою комнату и… и… выпила средство для завивки локонов. Оно ядовитое! Она тут же потеряла сознание… Она закрылась. Я стучалась к ней. Пришлось выбить дверь, но она лежала на полу, а рядом пустой флакон… Боги, за что мне это испытание!

Эти слова пролились слезами.

— Нет, — выдохнул я. Слово вырвалось само, тихое, обрывающееся. Внутри что-то надломилось, хрустнуло, как сухая ветка в мороз.

— Мы уже вызвали доктора, — шептала вдова майора, и её голос дрожал, рассыпаясь на обрывки. — Она без сознания. Бедняжка… О, боги! Только бы она жила! Я потеряла всех. Война забрала моего отца, брата и мужа. У меня, кроме неё, никого не осталось.

Я не стал слушать дальше.

Тело уже не подчинялось разуму — им управляла холодная, звериная необходимость действовать.

Я мчался по лестнице, перепрыгивая через ступени, и вбежал в комнату Элинор. Дверь была распахнута настежь.

Глава 54. Дракон

Она лежала на кровати, откинувшись на подушки, и казалась почти прозрачной. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь синеву под сомкнутыми веками и пепельную бледность губ.

Я подошёл, опустился на колени у края матраца. Её дыхание едва шевелило кружево воротника. Я взял её руку. Холодная. Слишком холодная. Пальцы не сжимались в ответ, лежали безвольно, словно тряпичные.

— Что же ты наделала? — прошептал я, и мой собственный голос показался мне чужим, глухим, доносящимся со дна колодца.

В коридоре послышался тяжёлый, торопливый топот.

— Она здесь, доктор! — крикнула горничная, и в дверном проёме выросли тёмные силуэты.

— Отойдите! — скомандовал доктор.

Я отошёл к окну, глядя в уютные шторы на крыльцо.

За окном, во дворе, уже стояла лечебная карета. Её фонари отбрасывали на мокрую дорогу длинные, прыгающие тени.

Я слышал, как заскрипели колёса по гравию, как кучер коротко цокнул языком, удерживая вздыбившегося, хрипящего жеребца.

Служанка, бледная и трясущаяся, протянула медику пустой стеклянный флакон. Стекло было матовым изнутри, покрытое следами едкой магической жидкости.

— Господин генерал, выйдите, пожалуйста, — голос доктора был ровным, лишённым эмоций, как скальпель. Он устал. Как полевой медик. — Сейчас мы промоем ей желудок и постараемся стабилизировать состояние. Вам лучше подождать в коридоре.

Дверь закрылась перед моим носом, отрезая меня от происходящего.

Я отступил, прислонился лбом к холодной каменной стене.

Камень обжигал кожу, но это было лучше, чем то, что горело внутри.

Обручальное кольцо в кармане казалось раскалённым. Оно жгло бедро, жгло сознание, жгло всё, что я только что решил изменить.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором встал портрет майора Торрена, висящий в гостиной этажом ниже. Я мысленно говорил с ним, и каждое слово давалось тяжелее предыдущего, оседая в груди свинцовой тяжестью.

«Ты понимаешь, что я не люблю Элинор? — мысль скользнула по сознанию, острая и беспощадная. — Я люблю другую. Я готов дать твоей дочери приданое, найти жениха, который будет смотреть на неё как на свет в окне. Всё, что угодно. Только не жениться. Я понимаю, что тебе казалось, будто она любит меня. Но это не любовь. Это… это иное. Она любит образ. Не меня.»

Дракон внутри глухо рычал, царапая рёбра изнутри. Он чувствовал клетку.

Чувствовал, как долг, данный мёртвому, обвивает горло удавкой, затягиваясь с каждым ударом моего сердца.

Я сжал кулаки, пока ногти не впились в ладони, но боль была лишь фоном для той ледяной ясности, что приходила с осознанием собственной беспомощности. Я дал слово. Дал его еще до того, как встретил Хелен.

Прошло время. Или мгновение. Или вечность. Я уже не знал.

Дверь наконец отворилась. Доктор вышел, вытирая руки платком, пахнущим спиртом и мятой.

— Состояние стабилизировалось, милорд. Можно войти. Она в сознании. Мы успели.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Медики собрали инструменты, их шаги быстро затихли в коридоре.

В окно коридора было видно, что карета во дворе дёрнулась и отъехала, оставляя после себя лишь след.

Я подошёл к двери.

Глава 55. Дракон

И тогда я услышал её. Вдову. Она сидела в кресле, закрыв лицо ладонями, и её рыдания прорывались сквозь ткань шали, тихие, полные боли, облегчения и страха за жизнь дочери.

— Зачем ты это сделала? — шептала она в Элинор, раскачиваясь из стороны в сторону. — Скажи мне! Зачем?!

Я вошёл в комнату.

Мадам Торрен встала на нетвёрдые ноги. Теперь она стояла у изголовья, склонившись над дочерью. Она целовала её руки, одну за другой, прижимая к своим мокрым щекам, словно пытаясь вложить в эту безжизненную кожу остатки собственного тепла.

Увидев меня, она медленно выпрямилась. В её глазах не было обвинений. Только бесконечная, глухая усталость. Она молча кивнула, поправила смятое одеяло и вышла, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как финал.

Я занял её место возле кровати Элинор.

Элинор открыла глаза. Веки дрогнули, зрачки расширились, на секунду в них мелькнула пелена страха, но потом она увидела меня. И на губах появилась улыбка. Тонкая, болезненная, отчаянная.

— Зачем ты это сделала? — спросил я. Мой голос был ровным, но в груди всё сжалось в тугую спираль.

Мне было жаль ее, но в то же время я ненавидел ее поступок.

— Чтобы ты меня не бросал, — прошептала она. Голос был хриплым, обожжённым едкой жидкостью, но в нём звучала пугающая ясность. — Я не хочу, чтобы ты меня бросил, понимаешь? Ты для меня всё…

Я молчал. Воздух в комнате стал вязким, тяжёлым, словно перед грозой.

Я смотрел на неё и видел не невесту. Не долг.

Я видел девочку, которая сломалась под весом ожидания, которое сама же и взрастила. Девочку, которая любит образ. И ничего не знает обо мне.

Дракон внутри затих, уступив место ледяному, безжалостному осознанию. Это была не любовь. Это была привязанность к спасительной гавани. А я никогда не был гаванью. Я был лишь портретом, который она поставила на камин, пока ждала, когда герой вернётся с войны.

— Пообещай мне, что не бросишь меня? — её пальцы слабо шевельнулись на одеяле, пытаясь нащупать мою руку. — Прошу тебя, Дитер…

Я не отстранился.

Позволил её холодной коже коснуться моей. В кармане жгло кольцо.

В груди сжималась клетка.

Я смотрел в её глаза, полные слёз и тихой мольбы, и понимал: клятва майора Торрена не отпустила меня. Она просто сменила форму. И теперь я должен был решить, что дороже: моя свобода или жизнь той, кого я даже не знал.

Глава 56

Утро началось не с солнца, а с пыли. Или, если быть точнее, то с ворчания тетушки, куска пирога с капустой, который я запихивала в себя, и свежего ветра, ударившего мне в лицо, когда я спешила к своей лавке, сжимая в руках ключ.

Потом была пыль.

Она танцевала в узких лучах света, пробивающихся сквозь вымытые мной стёкла, оседая на ещё влажных досках пола.

Мои ладони горели.

Вчерашний сеанс оставил след не только на коже, но и глубже — в костях, в крови, словно я пропустила через себя не просто чужую боль, а раскалённый металл.

Я ополоснула тряпку в ведре. Вода стала мутно-серой.

— Главное не красота, а атмосфера, — прошептала я пустой комнате, повторяя мантру, которая помогала держать спину прямо. — Здесь вы должны чувствовать, что вас понимают. Ваше горе никто не обесценивает.

В лавке все ещё неприятно пахло скипидаром, старой кожей и едва уловимым ароматом вербены, который въелся в стены после вчерашней посетительницы.

Кроме неё, клиентов не было. Тишина давила на уши, звенела, как натянутая струна. Я нуждалась в тепле. В чём-то простом, земном, что напомнило бы: я жива, я здесь, я не просто сосуд для чужих слёз.

«Или помойка для чужих чувств», — произнёс в голове голос тётушки Ирмы.

Город уже проснулся, но в нашем переулке тени лежали гуще. Лавка подержанных товаров владельца Грина приветствовала меня звоном колокольчика.

Я купила чайник — щербатый, потёртый, но целый. И пакет сахара. И дешёвый чай, пахнущий сухими листьями и пылью.

Вернувшись, я поставила чайник на магическую горелку. Синее пламя из магического круга лизнуло дно. Пока вода закипала, я расставила две кружки. Одну для себя. Вторую… на случай, если кто-то войдёт.

Дверь скрипнула.

Колокольчик над входом звякнул тихо, словно боясь нарушить тишину. Завтра нужно починить его! В первую очередь.

На пороге стояла женщина. Чёрное платье, чёрная вуаль, скрывающая лицо, но не дрожь в руках. Она пахла лавандой и чем-то горьким — лекарственным настоем, который дают при сердечных приступах.

— Можете мне помочь? — голос был сухим, ломким. — Вдова Келлер сказала, что вы можете.

Она протянула руку. На ладони лежал медальон. Серебро потемнело от времени, цепочка истончилась.

— Красивый, правда?

Я взяла медальон. Металл был холодным, но под моими пальцами он начал медленно нагреваться, реагируя на магию.

— Мой муж. Майор, — вздохнула женщина, приподнимая вуаль. Лицо её было прекрасным в своей увядшей строгости.

На меня смотрел мужественный красивый мужчина с усами. Его глаза выглядели лукаво, словно он не боялся ни врага, ни смерти. И даже посмеивался над ними.

— Он погиб год назад, а я никак не могу принять этот мир без него. Ночью… мне становится хуже.

Я кивнула, указывая вдове на кресло.

— Присядьте. Мы попробуем убрать остроту.

Она села, сжимая медальон так, что костяшки побелели. Я села напротив. Положила свои ладони поверх её рук.

— Закройте глаза. Вспоминайте. Не бойтесь. Я заберу то, что режет.

Воздух в комнате сгустился. Магия потянулась нитями от её кожи к моим запястьям. Сначала пришло тепло воспоминаний. Он смеётся. Он делает предложение. Они гуляют по парку. Счастье в груди. Сердце готово выпрыгнуть. Он молодой, но у него уже есть два ордена.

Потом были письма, которые вместо печати запечатывались поцелуем. Встречи, от которых всё разрывалось от радости. Вот он на пороге. Вот он снова уходит. И внутри переживание и боль.

«Да не убьют меня! Не беспокойся! Я же в основном при штабе! При генерале!», — как-то очень легко замечает он. Но она понимает. Он врёт. Врёт, чтобы её утешить. А потом стук в дверь. Слова, которые растворяются в тишине.

И портрет. Который был напоминанием, в одну секунду превращается в воспоминание.

Я принимала её боль, принимала её счастье, принимала вместе с ней её последний удар судьбы, когда служанка повязывала чёрную ленту на портрет и ставила букет цветов.

Глава 57

А потом я увидела не поле боя. Не смерть мужа. Я увидела гостиную. Ту самую, где висел портрет майора в траурной ленте.

Но в моём видении комната хранила покой его портрета. Эмоции мадам Торрен были свежими, ещё кровоточащими. Это было не прошлое. Это было вчера.

Сквозь её глаза я увидела Его.

Дитера.

Он стоял на коленях. Не передо мной. Перед Элинор.

Потом видение изменилось, не дав мне опомниться.

«Я хотел бы поговорить с вашей дочерью наедине!» — произнес Дитер. А сердце заныло от поворота его головы, от изгиба его бровей. Я не знала, что со мной. Но чувствовала, как по щекам текут слезы.

«Да, я бы хотел отменить помолвку, если быть до конца честным!» — подслушивала я разговор.

Его голос. Он отменил помолвку с Элинор! Не может быть!

Видение было обрывочным, пропитанным страхом матери за дочь. Я чувствовала запах яда — едкий, миндальный аромат средства для локонов.

Видение оборвалось резкой болью в висках.

Я отдёрнула руки, хватая ртом воздух. В горле стоял привкус меди. Я задыхалась увиденным.

Мадам Торрен сидела, выпрямившись. В её глазах было меньше тени, чем минуту назад.

— Простите, если что-то лишнее… — прошептала она, поправляя вуаль. Руки её больше не дрожали. — Просто я вся на нервах. Вы же можете убрать лишнее?

Я кивнула. У каждого своя правда, которую можно уместить в медальон.

— Ничего страшного. Я все сделаю, — ответила я тихо. Голос звучал чужим, глухим.

— Вы уберите лишнее, — заметила она, глядя на медальон в моих руках. — Пусть останется только мой муж. Тот день, когда он предложил мне прогулку в саду. До войны. Или… Или оставьте все, кроме того дня, когда мне сказали, что он погиб… Пусть он будет… живым. Хотя бы в воспоминаниях…

— Я поняла.

Я сосредоточилась. Вытянула из себя чёрные нити страха, помолвку, коленопреклоненного генерала, который сжигал мне душу даже на расстоянии. Я оставила только сад. Только солнце в волосах майора. Только смех его невесты. И счастливые моменты воссоединения семьи.

Мадам Торрен взяла медальон. Прижала его к груди. И замерла. Она смотрела воспоминания. И на ее губах появилась улыбка.

— Ой, вы правы. Мне стало легче. Словно я отпустила что-то важное, что тянуло на дно… Мне даже дышать легче…

Она ушла, оставив на столе монеты. Я не считала их.

Ноги гудели. Магия высосала силы, оставив внутри пустоту, которую нужно было срочно заполнить чем-то тёплым.

Он отменил помолвку. Почему? Зачем? И что-то внутри меня позволило мне думать, что это из-за меня. Сердце дрогнуло. А ведь если это правда, то что я ему скажу? Соглашусь или нет? Или не сразу?

Я налила себе горячего чая. Положила две ложки сахара. Размешала. Звон ложки о керамику показался оглушительным.

Он может прийти в любой момент… Так шептала надежда…

Я посмотрела на дверь. А вдруг она сейчас откроется, и я увижу его?

Я сделала глоток. Сладкая горячая жидкость обожгла язык, потекла вниз, разливаясь теплом в желудке. Мне стало легче. Физически. Но внутри, там, где жила память о видении, тлел уголь.

Дитер… Зачем ты разорвал помолвку? Не мучай меня, пожалуйста! Я так не могу… Или приди… И навсегда оставь в покое!

Я провела пальцем по краю кружки.

— Если он придет, — сказала я вслух, чтобы услышать хоть какой-то голос в этой тишине. — Я соглашусь. Это невыносимо. Я думала, что смогу жить без него. Но не могу… Пока не получается… А он придет?

Стук в дверь прозвучал не как визит клиента. Неужели это он?

Глава 58

Стук прозвучал не как предупреждение, а как удар.

Тупой, влажный, вибрирующий в деревянных рамах.

Я дёрнулась, и горячий чай выплеснулся из кружки, обжёг запястье, оставив на коже красную полосу.

Я не вскрикнула. Просто замерла, глядя, как коричневые капли расползаются по чистой льняной скатерти, словно ржавчина по свежему металлу.

Дверь отворилась сама. Петли не скрипнули — я смазывала их вчера, но поток ледяного уличного воздуха ворвался внутрь, жадный и резкий.

Он сдул пламя с магического круга на прилавке, оставив после себя только запах остывающего камня и горелой пыли.

На пороге стояли трое. Серые плащи, отсыревшие от мороси, тяжёлые сапоги с подковами, вышитый на груди герб городской стражи: скрещённые ключи и молот. Железо, кожа, запах мокрой шерсти, дешёвого табака и въевшегося в поры оружейного масла.

Первый шагнул внутрь.

Его подошва хрустнула по только что отмытым доскам, оставив грязный след, похожий на шрам.

Он не поздоровался. Не снял перчатки. Просто огляделся, будто оценивал не помещение, а потенциальную добычу. Взгляд скользнул по вывеске, чаю, прилавку, по пустым полкам, по мне. Задержался на моих руках, всё ещё сжимающих фарфор.

— Патент на ведение торговли, — произнёс он. Голос ровный, без интонаций. Как заученный текст, повторенный тысячи раз.

Я сглотнула. Фарфор в ладонях раскалился, но я не отпустила.

— У меня его нет. Я не торгую. Посмотрите: ни весов, ни товара, ни кассы. Только кресла и стол.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее рефлекс человека, привыкшего ломать сопротивление.

— Чем занимаетесь, гражданка?

— Разговариваю. Помогаю людям пережить то, что режет изнутри. Использую немного магии. В городском реестре магические консультации без купли-продажи патентом не облагаются. Я сверялась.

Он шагнул ближе.

Тень от его плаща легла на стол, отрезая меня от света. Воздух между нами сгустился, стал вязким, пахнущим мокрой кожей и канцелярским клеем.

— Лавка. Написано на вывеске. Значит, торгуете. А если торгуете, нужен документ. А не будет — печать на дверь. Штраф. Разбирательство в магистрате. Вы знаете, как долго там ждут вызова?

Я знала, как система перемалывала тех, у кого не было связей, только боль и упрямство. Клетка. Не из прутьев. Из бумаг, сургуча, равнодушных глаз.

Я отвоевала это место у грязи и страха, а теперь мне тычут в лицо свитком с требованием купить право на воздух.

— Вот предписание, — он протянул лист. Пергамент шелестел, как сухие листья. — Штраф в двести лорноров. Срок уплаты — семь дней. И приобретите торговый патент. Или разрешение на магические услуги. Выбор за вами.

Я взяла бумагу. Цифры плясали перед глазами, расплываясь в серую кашу. Двести. Плюс тысяча за патент.

Цифры повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Двести. Тысяча за сам документ. Я знала эти суммы. Знакомилась с ними, когда считала монеты на столе тётки Ирмы. Магическая комиссия — отдельная история. Там проверяли дар, брали пробы крови, заставляли демонстрировать дар перед тремя тремя в белых мантиях. Полгода очередей, сотни лорноров за каждую справку, риск, что твой дар признают «нестабильным» и «небезопасным».

— Я не торгую, — повторила я, но голос уже треснул. — Это не магазин. Это…

Я видела, как маги делают. Видела женщин с пустыми глазами, выходящих из здания Гильдии с опустевшими карманами и шрамами на запястьях от фиксирующих браслетов.

— А если я закрою лавку? — спросила я.

Глава 59

— Закроете — штраф всё равно взыщут. За нарушение порядка ведения хозяйственной деятельности. Факт открытия зафиксирован.

Стражники не хотели зла. Они просто были частью механизма. Шестерёнки, которые перемалывают всё, что встаёт не по той траектории.

— Дамочка, нам всё равно, чем ты тут делаешь. Нам нужно, чтобы в отчёте стояла галочка. Плати или печать. Не усложняй.

Они ушли так же внезапно, как появились. Дверь осталась открытой.

Холод выдувал остатки тепла из помещения, шевелил полы скатерти, гнал по полу сухую пыль.

Я смотрела на грязный след на досках. На лист в руке. На пустую кружку.

И тогда, глубоко под ребрами, шевельнулось что-то тяжелое. Не паника. Жар. Знакомый, тягучий, почти физический. Словно чужое дыхание коснулось затылка. Словно дракон, которого я научилась прятать в памяти, дёрнулся в клетке, почуяв угрозу. Это был не он. Его здесь не было. Но мое тело помнило. Помнило, как его рука сжимала мое запястье, оставляя невидимый ожог. Как его взгляд прожигал воздух, выжигая сомнения. Как его ярость была единственным щитом, который когда-либо стоял между мной и миром, желающим меня сломать. Теперь его не было. Но нервная система всё ещё жила в режиме ожидания. И эта память жгла сильнее любого зелья.

Я поставила лист на стол. Руки больше не дрожали.

Они зацепились за слово.

«Лавка». Торговля. Обмен. Значит, налоги. Значит, контроль. А если убрать обмен? Если оставить только присутствие? Клуб. Приют памяти. Благотворительное общество вдов. Там, где не берут деньги за «товар», а принимают «взносы на поддержание очага».

Там, где стража теряет интерес, потому что нет кассы, нет выручки, нет повода для отчёта. Там, где люди приходят не покупать, а выдыхать.

Я схватила банку с тёмной краской, оставшуюся со вчерашнего ремонта. Кисть была жёсткой, ворс слипся, но она лежала в ладони как инструмент, как оружие.

Неважно.

Шаткая лестница застонала под моим весом. Ступени вибрировали, отдаваясь в коленях тупой болью от вчерашней уборки.

Я подняла кисть. Краска пахла скипидаром, землёй и чем-то едким, бьющим в ноздри. Я не рисовала буквы. Я выжигала их. Сдирала старое, накладывала новое. Не «Лавка». Не «Торговля». «Общество сохранения памяти». Или просто: «Сохраним воспоминания». Без ценника. Без витрины. Без права на патент.

Краска текла по дереву, тяжёлая, густая.

Я стирала старую вывеску, как стирают шрамы. Медленно. Тщательно. Каждый мазок — удар по бюрократической машине. В ушах звенело. В груди кололо. Но я не спускалась. Ждала, пока буквы высохнут. Пока ветер унесёт запах краски.

Пока мир перестанет требовать от меня документов на право дышать.

Ветер трепал полы плаща. И они превращались в крылья.

За окном проехала телега, колёса стучали по мостовой, выбивая неровный ритм. Я стояла на лестнице, чувствуя, как остывает спина, как ноют мышцы, как в горле стоит ком из соли и упрямства. Но под кожей, там, где раньше жила только боль, теперь тлело другое.

Не надежда.

Решение.

А где-то в глубине, под грудной клеткой, всё ещё бился тот жар. Я не звала его. Но знала: если он придёт, я не смогу ему отказать. Он просто войдёт. И мир отступит.

Эта любовь так измучила меня, иссушила мое сердце. Проклятая! За что мне это? Он же меня не ценил. Он же не знает, сколько боли я пережила. Сколько раз я плакала ночами в подушку, не зная, что готовит мне новый день.

Пока что у меня есть только сухая доска, неделя до штрафа и пустая кружка.

Но этого достаточно. Чтобы выстоять. Чтобы дождаться. Чтобы не сломаться. И что-нибудь придумать.

Глава 60

Я вошла в лавку, которая больше не имела права так называться.

Проклятый штраф! Бюрократы! Мне было так обидно, что я едва не заплакала.

Колокольчик над дверью звякнул.

Не робко, как у вдовы Келлер, а уверенно, с металлическим оттенком, от которого внутри дрогнул привычный, вымученный оптимизм.

Я выпрямилась, чувствуя, как хрустят затекшие суставы, и вытерла ладони о фартук, пропитавшийся скипидаром и пылью.

Клиент.

Даже мысль о первых за день монетах, полученных от матери Элинор, согрела холод, расползшийся под рёбрами после сеанса. Я поправила скатерть, смахнула невидимую соринку с подлокотника кресла и шагнула навстречу.

Дверь распахнулась, впуская порцию сырого осеннего воздуха и совершенно чужой запах.

Это был дорогой, изысканный парфюм. Тяжёлый, сладковатый, с нотами бергамота и чем-то металлическим, словно нагретое на солнце золото.

Венс. Опять… Я подавила приступ раздражения.

Венс переступил порог, не снимая перчаток из тонкой кожи. Его плащ, отороченный тёмным мехом, задел косяк, оставив на свежевыкрашенной раме едва заметную полоску.

— Я смотрю, ты неплохо устроилась, — его голос скользнул по помещению, примеряя пространство на себя, оценивая, взвешивая. Уголок губ дрогнул в знакомой, снисходительной усмешке.

Я инстинктивно сунула руку в карман фартука. Пальцы сомкнулись на шершавой бумаге предписания. Двести лорноров. Цифры жгли кожу сквозь ткань, напоминая о том, что моя лавка — не крепость, а глиняный горшок, готовый треснуть от первого же удара системы.

— Всё-таки купила помещение, — заметил он, делая шаг внутрь. Сапоги ступили на доску, издав глухой, чужеродный стук. — Рискнула.

Взгляд Венса внимательно изучал меня.

— Да, — ответила я. Гордость поднялась в груди тёплой, почти болезненной волной, но тут же натолкнулась на ледяную стену памяти. Тот хруст бархатной коробочки. Его глаза. Злость, ярость, ревность. — А вы что здесь забыли, маркиз? Тоже хотите переложить воспоминания? Может, избавитесь от чего-то тягостного?

— Что именно должно меня тяготить?

Он усмехнулся, снимая перчатку. Костяшки пальцев были бледными, ногти идеально отполированы. Руки человека, который никогда не тер до крови половицы и не выжимал чужую боль через собственные вены.

— Например, — я сделала паузу, чувствуя, как дар под кожей шевельнулся, реагируя на его скрытое напряжение, на едва уловимый привкус горечи в его дыхании, — вашу привязанность к леди Элинор.

Воздух в комнате словно сгустился. Он не вздрогнул. Только чуть сузил глаза, и в их глубине мелькнуло что-то хищное, довольное. Будто я не угадала, а вскрыла тайный замок.

— Догадалась, значит?

Венс рассмеялся, но смех не коснулся глаз.

— Ну, женщины всегда проницательнее мужчин. Особенно те, что умеют читать в чужих головах. Но нет. Я не хочу стирать воспоминания. Точнее, я не хочу, чтобы они остались лишь воспоминаниями. Я хочу, чтобы это стало фундаментом будущего.

— Понятно, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри поднимается горькая, колючая волна. — Вы пришли ко мне, чтобы обсудить своё будущее? Это не ко мне. Я не гадалка и будущее не предсказываю.

Мне хотелось, чтобы он ушел. Немедленно. Сейчас же. После той сцены возле кареты я искренне не хотела его видеть.

— Но будущее ведь можно сотворить? Не так ли? Давай так, — он подошёл ближе, игнорируя моё молчание. Его тень накрыла прилавок. — Я помогу тебе деньгами. А то, если честно, выглядит всё это… убого. Пыль, дешёвые свечи, кресло с протёртой обивкой. А ты поможешь мне в одном спектакле. Договорились?

Слово «деньги» ударило под рёбра. Не болью. Холодом.

Оно напомнило о пустом кошельке, о предписании в кармане, о том, как дрожат руки после магических сеансов и как медленно, незаметно этот дар выедает меня изнутри, забирая часть тепла, часть сна, часть меня.

— И в каком же спектакле? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У нас с тобой совпадают цели, заметь, — Венс обвёл взглядом стены, будто уже расставлял здесь свою мебель. — Тебе нравится генерал. Не спорь! По тебе это видно! Я люблю Элинор. Я бы хотел приодеть тебя, припудрить и вывести в свет. Пусть Моравиа увидит, что ты согласилась стать моей… подругой. Он ведь любит тебя. А на ней женится ради долга. И я это прекрасно знаю. Маленький скандальчик никому не повредит. Что думаешь?

В груди что-то сжалось, будто невидимая рука сдавила лёгкие. Я вспомнила сломанное кольцо. Его вертикальные зрачки. Жар, выжигавший воздух на улице. И его слова, отравленные ядом отступничества. «Нас ничего не связывает».

— Я в таком не хочу участвовать. Нас ничего с ним не связывает, — резко оборвала я его. — Можете не тратить ни мое ни свое время.

— Зря, — он вздохнул, изображая разочарование, но в его позе не было ни капли сожаления. Только расчёт. — Ты же видела, как он сломал помолвочное кольцо, когда я заговорил о том, что ты теперь принадлежишь мне. А представь, что будет, если ты появишься в обществе со мной. Он не выдержит. Дракон не делит добычу. Он сделает что-то глупое. И это станет последней каплей терпения для Элинор. Она сама откажется от помолвки. Или…

В голосе прозвучали оценивающие нотки.

— Увидев, какой ты можешь быть в роскошном платье, он забудет обо всем. О долге, о клятве… — заметил Венс. — Только представь!

— Я не хочу представлять!

Мой голос сорвался, но я сжала кулаки, заставляя себя смотреть ему в глаза, чувствуя, как по запястьям пробегает неприятная волна слабости.

— Можете покинуть лавку. Я не хочу участвовать в грязных розыгрышах и быть разменной монетой в ваших играх!

— Представь, как твоя лавка процветает, — он не отступил. Шагнул ещё ближе, и запах его духов стал удушающим, густым, как сироп. — Толпы клиентов. Аристократов! Они платят намного больше, чем бедняки. Я могу даже взять тебя на содержание. Тебе не придётся больше глотать чужую боль, чтобы выжить. Просто будь красивой. И будь моей.

Глава 61

— Нет! — Отчеканила я. Каждое слово падало, как камень на мостовую. — Вон. Вон отсюда! Я не хочу быть знаменем, которым машут перед мордой дракона. Я хочу начать новую жизнь! Без него! И опускаться до таких манипуляций я не собираюсь. Точка.

Венс задержался на секунду.

В его взгляде промелькнуло раздражение, но он тут же прикрыл его вежливой маской. Венс кивнул, развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась, но колокольчик звякнул лишь один раз, сдавленно, будто испугавшись эха.

Я осталась одна.

Тишина вернулась, но теперь она давила, заполняя каждый угол пылью и запахом отчаяния. В кармане предписание шуршало, напоминая о себе. Двести лорноров. Через неделю. У меня не было таких денег. Не было и времени на панику.

Если я не уплачу, лавку опечатают, а имущество конфискуют. Таков закон.

Я прошла к столу, вынула свиток предписания и расстелила его на дереве.

Печать магистрата глядела на меня равнодушно, безлико. Я не могла ждать. Не могла просить у тети Ирмы. У нее нет таких денег.

И я даже знаю, что она предложит мне. Замуж! Универсальная таблетка от всех болезней! Голова болит? Замуж! Денег нет? Замуж!

Остался только один дом. Один, где знали цену чужому терпению и умели платить за него золотом. Моравиа.

Если я обращусь за помощью к герцогу и герцогине, то они не откажут. А я верну им деньги, как только смогу заработать!

Я сняла фартук, застегнула плащ, проверила ключ в замке. Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим щелчком. Я вышла на улицу, где уже сгущались сумерки, и поймала первого попавшегося извозчика.

— К поместью Моравиа, — сказала я, садясь в прохладную, пахнущую сырой кожей и конским потом кабину, где уже кто-то изрядно натоптал грязи.

Колёса застучали по брусчатке.

Город проплывал за стеклом, размытый фонарями и моросью. Я сжимала в ладонях медальон, чувствуя его ровное, тёплое биение против груди.

Я отдала медальону свою боль. Ведь если Дитер отказался от помолвки с Элинор и при этом не приехал ко мне, значит, я ему не нужна? Я мысленно пыталась смириться с этой мыслью. Больно. Гадко. Тошно.

Но я не должна давать волю чувствам.

Я шла к ним не как просительница. Как человек, который берёт в долг у судьбы, чтобы выстоять. Я отдам. Каждую монету. Даже если придётся снова глотать чужую боль, пока не высохнут вены. Гордость не заплатит за крышу. А я больше не могла позволить себе роскошь падать.

Карета остановилась у кованых ворот.

Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени на мокрую брусчатку.

Я поднялась по ступеням крыльца, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг, как в горле встаёт комок упрямства.

Собравшись с мыслями, я подняла руку. Стук по дереву прозвучал глухо, эхом отозвавшись в каменных стенах, пропитанных вековой историей и чужими секретами.

Дверь открылась не сразу.

За ней появился силуэт в безупречном чёрном фраке. Сирикс. Дворецкий. Его лицо осталось непроницаемым, но глаза на долю секунды расширились, встретив мой взгляд. Он увидел не бывшую сиделку. Он увидел женщину, которая вернулась, несмотря на всё.

— Мисс Хелен, — произнёс он ровно, пропуская меня в прихожую, где пахло воском, старым деревом и той самой, давно знакомой полынью. — Вас ожидают?

Глава 62

Я сглотнула, заставляя себя смотреть прямо, а не на те двери, за которыми полгода лежал умирающий зверь, чей крик до сих пор звучал у меня в ушах. Мне было ужасно неловко.

— Я бы хотела поговорить с герцогиней, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если она ещё здесь.

— О, они ещё не уехали, — вздохнул дворецкий, пропуская меня в прихожую. — Господин ректор предупредил: драконья сущность нестабильна. Поэтому господин генерал с герцогиней остались присмотреть за господином. Прошу.

— А господин Дитер дома? — спросила я на всякий случай, хотя сама не знала, зачем. Чтобы подготовиться? Чтобы сбежать?

Сирикс лишь покачал головой, принимая мой мокрый плащ. Его пальцы в белых перчатках коснулись моей руки на долю секунды, и я почувствовала, как отступает ледяное напряжение, державшее меня последние сутки.

— Уехал вчера ночью. До сих пор не возвращался.

Плечи невольно опустились. Внутри что-то разжалось, отпуская накопленный страх. Значит, сегодня я могу дышать. Не оглядываясь.

Я прошла по коридору, где когда-то считала шаги, чтобы заглушить собственные рыдания. Стены здесь помнили всё. Тени от магических светильников ложились на паркет длинными, вытянутыми полосами. Я постучала в дверь гостиной. Дерево под костяшками было тёплым, живым.

— Войдите, — отозвался голос Эвриклеи. Тот самый, что когда-то звучал как сталь, а теперь казался обволакивающим.

Дверь поддалась. Герцогиня сидела в глубоком кресле, но, увидев меня, её лицо расцвело, словно тронутое весенним солнцем. Вязание упало на колени.

— О, наша девочка! — она поднялась, протягивая руки. — Присядь! Присядь! Сирикс, принеси чай с мелиссой и диким мёдом!

— Я ненадолго, — неловко начала я, оставаясь на пороге, чувствуя, как ткань платья липнет к спине. — У меня получилось весьма затруднительное положение…

— Сядь, — мягко, но твёрдо перебила она, указывая на низкий столик у камина. — Сначала чай. Потом проблемы. Я не потерплю, чтобы ты стояла на пороге, как чужая. Ты ведь нам не чужая!

Я опустилась в кресло. Фарфор был тонким, горячим. Чай пах травами и чем-то сладким, домашним. Я сделала глоток, и тепло медленно разлилось по груди, вытесняя холод улицы и запах краски, который въелся в волосы.

Я рассказала. О лавке, о вывеске, которую пришлось перекрашивать ночью. О предписании, о штрафе в двести лорноров, о бюрократической машине, которая перемалывает тех, у кого нет имени, только дар. Слова вылетали сбивчиво, но я не останавливалась. Мне нужно было, чтобы она поняла: я не прошу подачки. Я ищу выход, но путь оказался усыпан сургучными печатями. И я готова вернуть эти деньги через несколько месяцев. Я не прошу. Я занимаю. И готова даже на проценты.

Эвриклея слушала, не прерывая. Её пальцы, украшенные скромным перстнем, медленно гладили край чашки. Взгляд старого дракона, сидящего у окна в тени, не отрывался от меня, но в нём не было осуждения. Только молчаливое присутствие.

— О, дорогая, — наконец улыбнулась она, и в этой улыбке не было жалости. Только расчёт и сила. — Было бы о чём беспокоиться. Мы всё решим. Если нужно, ректор лично подпишет разрешение. Но перед этим, разумеется, проверит твой дар. Удивительно… У тебя ещё и такой редкий талант. Пропускать боль, трансформировать её… Это не просто магия. Это искусство.

— Я не хотела создавать проблемы. Но мне больше не к кому было пойти за столь крупной суммой денег, — тихо ответила я, глядя в тёмную глубину чая.

— Пустяки, — поправила она. — Слушай, а ты можешь взять мои воспоминания… о муже? — её голос стал тише, мягче. — Я хочу, чтобы они всегда были со мной. Нет, не сейчас… Сейчас ты отдыхаешь и пьёшь чай. Потом, как-нибудь.

— Конечно могу, — кивнула я. Медальон под платьем отозвался тёплым пульсом, словно соглашаясь с этим решением.

— Прекрасно! Я подберу вещь. Что-то, что сможет стать вместилищем, — она отставила чашку, и в её взгляде мелькнула деловая искра. — А пока у меня будет к тебе ещё одна просьба…

— Какая? — прошептала я, чувствуя, как внутри сжимается пружина.

— Сегодня вечером мы даём бал в честь выздоровления Дитера, — её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные. — И я бы хотела, чтобы ты присутствовала на нём. Ведь только ты могла уговорить его поесть, когда мы все были бессильны. То, что он выжил, — по большей мере твоя заслуга! Поэтому я хочу, чтобы ты присутствовала на этом балу.

— Угу! — донеслось из глубины кресла у окна. Голос Хальдора был ровным и спокойным.

Воздух в комнате стал гуще. Я знала, что это значит. Мы с ним снова встретимся. Моё сердце сделало болезненный, неровный удар под рёбрами. Внутри всё сжалось, превращаясь в колючий ком. Вспомнился запах озона, вертикальные зрачки, жар, выжигающий воздух. Вспомнилось, как его рука ломала бархатную коробочку.

— Если вы дадите мне форму служанки, — выдохнула я, опуская взгляд на скатерть. — Чтобы я могла постоять в уголочке.

— Какой служанки! — Эвриклея резко подалась вперёд, и в её тоне зазвенела сталь, выкованная в веках. — Ни в коем случае! На тебе должно быть роскошное платье! И шикарная причёска! — она бросила быстрый взгляд на мужа. Тот лишь медленно кивнул, одобряя решение.

— Но я не аристократка, — прошептала я, чувствуя, как щёки горят. — Я — сиделка. Я вытирала слюну и меняла простыни. Я не знаю, как ходить в таких платьях, как говорить, как…

— И что? — её голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Что из этого? Я хочу… Мы хотим, чтобы ты была на балу. Сегодня. Вечером.

Я сжала чашку так крепко, что фарфор звякнул о блюдце. Горло сжалось. Слова застряли, превращаясь в комок, который я уже привыкла проглатывать, но сегодня не смогла.

— Я… я не могу вам отказать, — выдохнула я, чувствуя, как нервы натянулись до предела. Я подняла глаза, встречая её взгляд. И решила сказать правду. — Но там будет Дитер. Мне… мне больно его видеть… Это если говорить честно.

Эвриклея не дрогнула. Она лишь медленно выдохнула, и в её глазах вспыхнула та самая древняя, неумолимая мудрость. Она наклонилась ближе, и её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись моей руки.

— Значит, мы договорились? Я прикажу позвать портних! Мне так хотелось тебя приодеть! У меня прямо руки чешутся! Ах! — рассмеялась Эвриклея. — Боги, какой же красавицей ты будешь сегодня вечером! Сама себя не узнаешь!

Глава 63

«Да, но я…» — слова застряли в горле, словно проглотила горсть сухого песка.

Эвриклея не дала им вырваться. Её ладонь, тонкая и сухая, как пергамент, легла мне на плечо — не тяжело, но с той древней, непоколебимой властью, которая не терпит пререканий.

— Никаких возражений! Сейчас я отдам распоряжение привезти портниху! — строго произнесла она. — Ты должна быть королевой этого бала!

Я сглотнула. Горло сжалось.

Бал в мои планы не входил.

Я представляла себе тихий вечер за чашкой чая, может, прогулку по набережной, где фонари отражаются в воде, как разбитые звёзды.

А не это.

Не свет, не музыка, не взгляды, которые будут скользить по мне, оценивая, примеряя, взвешивая. И главное… Там будет Дитер. И чем это обернётся? Мой желудок скрутило узлом, и я подалась вперед, словно пытаясь успокоить волнение.

— Милая, ты заслужила большего, чем просто отойти в сторонку и постоять в уголке, — заметила Эвриклея, и в её голосе прозвучала тихая, но непоколебимая уверенность.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу.

Нужно будет сообщить тёте Ирме, что я задержусь.

Мысль промелькнула обрывочно, как тень.

В дверном проёме уже выстроились служанки — рядком, молчаливые, в серых передниках, с опущенными глазами. Я их знала по именам. Но никогда не думала, что однажды они будут одевать меня на бал.

— Эту девушку привести в порядок. Так, чтобы она выглядела великолепно. Ничего не жалеть. Сегодня она должна быть красавицей.

Герцогиня кивнула им, и в её тоне прозвучала сталь, от которой стены, казалось, выпрямились.

Меня увели по коридору, где ковры глушили шаги, а стены хранили тишину веков.

Гостевые покои встретили теплом и запахом горячего камня.

Платье, испачканное краской и пылью лавки, соскользнуло на пол, оставив на коже ощущение облегчения, смешанного с неловкой наготой.

Дешёвые деревянные заколки выпали из волос, звякнув о паркет, и я почувствовала, как тяжёлые, спутанные пряди рассыпаются по спине, освобождая затылок от привычного давления.

Ванная комната дышала паром и шумела водой из золотых кранов.

Девушки в костюмах горничных помогли мне залезть в ванную и терли мою кожу губками, вымывая не только грязь, но и тяжелые мысли. Ногти подпилили, смазали маслом, втерли в кутикулу смесь из воска и толчёного жемчуга. На лицо нанесли маску из голубой глины и мёда — холодную, липкую, стягивающую. Волосы распутывали медленно, осторожно, проводя гребнем из слоновой кости, пока пряди не заблестели и не заструились, как шёлк.

Я лежала, закрыв глаза, и слушала шёпот, плеск воды, звон стеклянных флаконов. Тело расслаблялось, но разум метался.

«Расслабься, — шептала я себе, повторяя мантру, как заклинание. — Просто расслабься. Позволь себе расслабиться…».

В комнате уже суетились швеи. Их было трое, с измерительными лентами на шее, с иглами, сверкающими в свете свечей. Они расстелили на широком столе ткани — тёмно-синюю, как ночное небо над горным перевалом, и чёрную, с едва заметным узором, который начинал мерцать, если смотреть на него под углом.

Меня поставили на низкий пуф, обитый бархатом. Вокруг закружились руки: прикалывали, отмеряли, скалывали булавками, проводили пальцами по талии, плечам, бёдрам.

Одна из швей провела иглой по краю подола, и нить сама собой начала сшиваться, оставляя за собой тонкий серебристый шов, который пах озоном и нагретым металлом.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как ткань облегает фигуру, как булавки слегка цепляют кожу, как холодный шёлк скользит по рёбрам. Было не по себе. Чужие руки на теле, чужие глаза, оценивающие пропорции. Но я заставила себя дышать ровно.

Когда последнюю булавку убрали, а швы окончательно остыли, меня подвели к зеркалу в массивной раме из тёмного дерева.

Я посмотрела. И замерла.

Та, что смотрела на меня, была не мной.

Или была мной, но той версией, которую я прятала под серыми платьями, под пылью, под усталостью.

Волосы лежали тяжёлой волной, сплетённой в сложную, но естественную причёску, где некоторые пряди были подобраны шпильками с мелкими сапфирами. Лицо выглядело отдохнувшим, кожа сияла, глаза — карие, с золотистыми искрами — казались глубже, опаснее. Платье облегало, как вторая кожа, подчёркивая линию ключиц, талию, оставляя открытыми плечи.

— Как дела? О! Боги! Ты прекрасна! — выдохнула Эвриклея, появляясь в дверях. Её голос дрогнул. — Только вот не хватает украшений…

Я не отводила взгляда от зеркала. Внутри что-то шевельнулось — не гордость, а тревога. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Слишком красиво. Слишком ярко. Слишком… Всё слишком!

— Я не стану снимать медальон, — прошептала я, сжимая пальцы у основания шеи. Металл под тканью был тёплым, живым. — Он приносит мне удачу…

Конечно, я слукавила. Удача тут ни при чём. Оставить его в чужой шкатулке, даже в резном ларце из эбенового дерева, я не могла. Мало ли кто прикоснётся?

Мало ли чьи пальцы разбудят воспоминания, спрятанные внутри. Не хватало, чтобы любопытная горничная или любопытный гость взял его в руки и увидел, как я плакала, как я дышала, как я любила того, кто плевал мне в лицо.

Так что я решила, что тайна останется со мной. Даже когда я купалась, я держала его в руке, мешая служанкам своим локтем.

— О, разумеется. Пусть остаётся. Я очень сентиментальна, так что я понимаю, что вещи иногда означают очень многое. Значит, тебе нужны серьги и браслет! — заметила герцогиня. — Сейчас их привезут. Боги, какая же ты красавица… Прямо как я в молодости!

— Вы и сейчас красивы, — вздохнула я. И это не было лестью. В её морщинах, в прямой спине, в глазах цвета старого серебра жила сила, которую не купить ни за одно сокровище.

— Мне муж тоже каждый день об этом говорит. Но я-то вижу себя в зеркало! — рассмеялась Эвриклея. Её глаза блестели. На секунду в них промелькнула та самая девушка, которая когда-то держала меч и не отступала.

Я однажды слышала, как она вместе с другими женщинами отбивала Северный Форт. Но сейчас я не могла представить, чтобы ее хрупкие плечи и руки поднимали что-то тяжелее кружки. Но глаза говорили, что это правда. А я привыкла верить глазам.

Она замерла, прислушиваясь. За стенами, сквозь толщу камня и ковров, донёсся отзвук — стук колёс, голоса, лязг подков.

— О, кажется, первые гости. Я встречу их, — прислушалась Эвриклея.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в комнате, где пахло ванилью и розой, свежими духами, которые мне нанесли на запястья и за уши.

Аромат был сладким, но под ним чувствовалось что-то острое — как лезвие, обёрнутое шёлком.

Я не верила своим глазам, глядя на своё отражение. Жаль, что в полночь карета превратится в тыквы, а у меня останутся только воспоминания. Мир редко дарит маски навсегда. Чаще он срывает их, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

— Гости уже собираются, — заметила Эвриклея, появляясь снова в дверном проёме. Она выглядела ослепительно, в платье цвета тёмного вина, с диадемой, сверкавшей в волосах. — Скоро наш выход!

Я провела пальцем по цепочке медальона. Он бился ровно, как второе сердце. Я не знала, что ждёт меня за теми дверями. Увидит ли он меня? Узнает ли? Или его взгляд скользнёт мимо, как по незнакомке? Бал в мои планы не входил. Но жизнь редко спрашивает разрешения. Она просто приходит, стучит в дверь, и ты выходишь.

Я выпрямила спину.

В коридоре уже звучали шаги служанки. Пора. Я сделала глубокий вдох. Воздух вошёл в лёгкие, прохладный, наполненный ожиданием. И шагнула вперёд.

Глава 64. Дракон

Я сидел в кресле возле кровати, чувствуя, как проседают под моим весом пружины.

Мундир казался слишком жёстким, слишком официальным для этой интимной комнаты.

Лицо Элинор покоилось на подушках, бледное, почти прозрачное, но в глазах горела лихорадочная ясность.

— Скажи мне, — прошептал я. Голос прозвучал глухо, будто в горле осела пыль. — Зачем ты это сделала?

Элинор чуть повернула голову. Слеза выскользнула из-под ресниц, впиталась в кружево наволочки, оставляя тёмное пятнышко.

— Я хотела разорвать помолвку… Я понимаю, что ты меня не любишь… А я люблю… И я решила, что так будет лучше для всех, — её голос был тонким, обожжённым, но в нём не было раскаяния. Только усталая решимость.

Я молчал.

Тишина между нами сгущалась, тяжёлая, вязкая. Дракон под рёбрами шевельнулся, медленно, лениво, пробуя воздух на вкус. Он чувствовал слабость. Чувствовал долг. Презирал и то, и другое.

— Ты же не хочешь на мне жениться. Я вижу, — с болью в голосе прошептала Элинор. Пальцы скользнули по вышитому краю одеяла, цепляясь за него, словно это было ее спасением. — Или… скажи, что хочешь… Только правду…

Я закрыл глаза. За веками вспыхнуло другое лицо: красивое, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые не дрожали, когда кормили меня с ложки. Хелен. Я оттолкнул образ. Он жёг слишком сильно.

Клятва, данная умирающему, легла на плечи невидимым, но удушающим грузом. Майор Торрен не просил меня быть счастливым женихом. Он просил быть надёжным мужем.

— Я женюсь, — выдохнул я. Слова вышли сухими, без эха. Я собственноручно подписывал себе приговор, меняя любовь на обязательство.

Губы Элинор дрогнули в улыбке. Хрупкой. Торжествующей в своём отчаянии.

— А пока отдыхай. Сегодня вечером — бал в честь моего выздоровления. Бабушка и дедушка решили дать его… — мой голос звучал плоско, лишённым резонанса. — Мне пора ехать. Я обещал, что приеду.

Я поднялся. Пол скрипнул под сапогами.

В коридоре портрет майора смотрел на меня из золочёной рамы. В нарисованных глазах не было ни упрёка, ни одобрения. Только тихое ожидание человека, верившего в приказ, в скорость магии и пули, в своих солдат. «Прости, друг», — прошептал я, зная, что мёртвые уже никого не могут простить.

Мадам Торрен встретила меня на пороге. Её руки были ледяными, когда я склонился над ними в жесте вежливого прощания. Она не сказала ни слова. Её молчание было цепью, что обматывалась вокруг моего горла.

Карета поглотила меня.

Кожа сидений пахла старой влагой и дорогим табаком. Я откинул голову на стекло, наблюдая, как пригород размывается в полосы фонарного света и теней.

Каждый удар колёс вбивал клятву глубже в рёбра. За что? Почему? Обещание, выжженное на поле боя, теперь привязывало живого человека к призраку.

Смогу ли я когда-нибудь смотреть на неё так, как смотрел на Хелен? Не с благоговением, а с голодом. Не с долгом, а с огнём.

Когда образ той служанки выветрится из головы? И выветрится ли? Мысль отдавалась физической болью, пустотой под грудиной, которую не заполнят ни титул, ни богатство, ни безупречная невеста.

Я приехал к самому началу бала.

У подъезда уже выстраивались экипажи. Особняк дышал жизнью: окна горели, музыка уже выплёскивалась наружу.

Я миновал гулкий холл, сохранивший шлейф чужих духов, и направился прямо в свои покои.

Камердинер работал в молчании, шнуруя меня в парадный мундир. Золотая нить, жёсткий воротник, отполированные до зеркального блеска сапоги.

Я вошёл в зал.

Бабушки ещё не было, но дед восседал в своём старом кресле у камина. Он не двигался, но комната изгибалась вокруг него. Мужчины во фраках и женщины в шёлке склоняли головы.

Он кивал — медленно, весомо. В этот момент он напоминал не старика, а короля, который просто позволил своему королевству состариться вместе с ним.

Я двинулся сквозь толпу.

Руки хлопали по моему плечу.

«О, это же чудесно! Вы совершите ещё много подвигов, господин генерал!» «Вы — поддержка и опора государства!»

Голоса звучали звонко, пусто.

Женские взгляды скользили по мне, оценивая, взвешивая.

Духи висели в воздухе — тяжёлый жасмин, резкий бергамот, приторная роза. Музыка нарастала, вальс требовал движения, требовал игры.

Я улыбался, когда нужно, кивал, когда спрашивали, но сейчас моя кожа казалась слишком тесной. Дракон внутри ходил кругами, раздражённый искусственным теплом чужих слов, фальшивым оживлением вокруг.

Прошло почти два часа. Время близилось к полуночи. Оркестр играл медленнее, тяжелее. Я стоял у мраморной колонны, наблюдая, как пары кружатся в танце, и ждал неизбежного.

И тут я увидел то, чего никак не ожидал!

Глава 65. Дракон

Элинор? Что она здесь делает?

Я видел, как она вошла под руку с матерью. Пудра скрывала слабость, румяна рисовали жизнь на щеках, но пустота вокруг глаз оставалась. Она двигалась как кукла на нитях, но спина была прямой. Целеустремлённой.

Я сделал шаг навстречу.

— Вы должны были быть в постели! — удивление прозвучало в моём голосе резче, чем я планировал.

— Она настояла, — прошептала вдова майора, уводя взгляд в пол. — Я… Я боюсь с ней спорить… Мало ли чем это обернётся… Мы ненадолго! Я сама была против этой поездки. Но как только вы уехали, Элинор плакала не переставая. Она так хотела на этот бал.

Элинор оказалась рядом. И мне пришлось придержать ее, ведь она покачивалась от слабости.

— Вы собирались сделать мне предложение, — послышался шелест её голоса, перерезающий гул зала. — Я приехала сюда ради этого…

Дракон замер. Я почувствовал сдвиг в крови, медленное, тягучее тепло, ползущее вдоль позвоночника. Клятва захлопнула дверь. Я посмотрел на неё — по-настоящему. Фарфор. Хрупкий. Шедевр ожиданий. И понял с холодной, абсолютной ясностью: я проведу остаток жизни с этой женщиной, мечтая о другой.

— Хорошо, — произнёс я. Слова были железными. Окончательными.

Музыка взмыла. Толпа расступилась. А я сделал шаг в западню, которую построил собственными руками.

— Нужно, чтобы пришла бабушка, — произнес я, чувствуя, как крепко Элинор уцепилась за мою руку, словно не желая отпускать.

Казалось, тысячи невидимых нитей оплели меня, стягивая грудную клетку. В кармане мундира лежала бархатная коробочка. Кольцо. Холодный металл прожигал бедро, напоминая о клятве, которую я дал.

Элинор стояла рядом, цепляясь за мой локоть так, будто я был её костылем. Её пальцы дрожали. Я чувствовал эту дрожь сквозь ткань рукава, и она вызывала во мне глухое, виноватое раздражение.

Я смотрел на танцующие пары, но не замечал лиц.

Только мелькание платьев, блеск украшений, фальшивые улыбки.

Дракон внутри свернулся в тугой, злой клубок. Он чувствовал ложь. Он чувствовал клетку. Ему было тесно в человеческой коже, в этом душном мундире, в роли жениха, который любит невесту лишь на словах.

И тут двери распахнулись.

Не просто открылись — их растворили настежь, впуская поток свежего воздуха, который мгновенно рассеял запах увядающих роз. Музыка не стихла, но стала тише, словно оркестранты инстинктивно сбавили темп.

Шепот пробежал по залу, начинаясь у входа и расходясь кругами, как волны от брошенного в воду камня.

Я поднял голову. И мир перестал существовать.

В проёме стояла бабушка. Ба Эвриклея сияла, словно сама источала свет. Но не она приковала мой взгляд. Рядом с ней, чуть позади, словно тень, обретшая плоть, стояла она.

Хелен.

Мой мозг отказывался воспринимать картинку.

Это не могло быть той же женщиной, что вытирала мне рот тряпкой, пахнущей дешёвым мылом. Та, что пряталась в серых платьях, превращаясь с каждым днём в призрак.

Передо мной стояла роскошная женщина, выкованная из ночи и звёзд.

Платье цвета глубокого индиго облегало её фигуру, словно вторая кожа, оставляя открытыми ключицы, где на тонкой цепочке сверкал скромный медальон. Тот самый, который я видел столько раз, когда она склонялась поправить подушку или влить в меня бульон. Тот самый, который она сжимала, когда я проклинал её на словах, прогонял, мысленно умоляя уйти навсегда. Погасить свой свет, озаряющий мою жизнь калеки. Тот свет, что стал для меня единственной ниточкой, которая удерживала меня от смерти.

Тёмный круг на белой коже. Её волосы, раньше собранные в тугой узел, теперь красивыми волнами по спине, ловя свет люстр. Но главное были не волосы и не платье. Главное был запах.

Даже через зал, сквозь терпкий аромат мужского табака и женской пудры, я уловил его. Ваниль. Полынь. Тепло живой кожи.

Гости перестали существовать. Всё вокруг перестало существовать, как только она переступила порог залы.

Дракон внутри взревел. Беззвучно, но так сильно, что у меня заложило уши. Зрачки сузились, превращая мир в туннель, на конце которого стояла только она.

Всё остальное размылось. Элинор, гости, бабушка — всё превратилось в фон, в серую массу.

— Кто это с герцогиней? — пронеслось удивлённое слева.

— Под личным патронатом герцогини… — в ещё одном тихом голосе слышался настороженный интерес.

— Какая кожа… Вы видели, как она смотрит? — задыхался от зависти ещё один голос.

— Завидная невеста, если герцогиня позволила ей стоять рядом. Это… это огромная честь! — слышал я позади себя.

Шёпот лип к стенам, но он превратился в фоновый шум. Я знал, кто это. Моё сердце знало.

Я больше не слышал ничего. Только стук её сердца. Клянусь богами, я слышал его. Оно билось чаще, чем должно. Она нервничала.

Хелен сжала пальцы вокруг медальона, словно тот был якорем, удерживающим её от бегства.

Эвриклея вывела её на середину зала. Музыка стихла окончательно. Наступила тишина, звонкая и напряжённая. Слуга бесшумно возник рядом с бабушкой, поднося бокал на серебряном подносе. Она взяла его, но не сделала глотка. Второй бокал неловко взяла Хелен и сжала его в руке.

Взгляд бабушки, острый и властный, прошёлся по гостям, останавливаясь на мне лишь на мгновение. В нём было предупреждение. И вызов.

— Господа и дамы, — её голос, мягкий, но пробивной, заполнил каждый угол зала. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать… выздоровление моего…

Она сделала паузу. Я видел, как её пальцы сжали хрусталь.

— Я могла бы перечислять. Прапрапра… Я уже сбилась со счёта, сколько поколений драконьей крови прошло. Не стану вас утомлять. Разве это важно сейчас? Так что скажу проще. Нашего внука. Дитера.

Эвриклея повернулась к Хелен. Положила руку ей на плечо. Жест собственнический, но бережный.

— Всем этим мы обязаны не только мастерству ректора магической академии. Мы обязаны ей. Этой очаровательной девушке.

Зал затаил дыхание. Сотни глаз устремились на Хелен. Она опустила голову. Я видел, как покраснела её шея, как дрогнули ресницы. Она хотела исчезнуть. Раствориться в паркете. Но бабушка не давала ей шанса.

— Хелен Бегерт, — произнесла герцогиня, и фамилия прозвучала так, словно ба Эвриклея представила королеву. — Именно она была рядом, когда мы все были бессильны. Она держала его руку, когда жар сжигал разум. Она кормила его, когда он не мог поднять ложку. Она не ушла. Не бросила. Хоть и натерпелась.

Голос бабушки дрогнул. На мгновение маска железной леди треснула, и я увидел в её глазах слёзы. Настоящие, слёзы женщины, которая боялась потерять ещё одного члена семьи. Я знал, что она потеряла сына. Он погиб, оставив маленького внука. И сколько бы лет не прошло, её сердце никогда не смирится с этой потерей.

— Поэтому… — Эвриклея перевела дыхание. — Дорогая Хелен. Прими от лица семьи Моравиа благодарность. Как спасительница.

Бабушка склонилась и прижала руки Хелен к своим губам. Это был жест, равный поклонению. Зал ахнул. А потом бабушка отступила, и к Хелен подошёл дед.

Вот этого я точно не ожидал.

Глава 66. Дракон

Хальдор. Древний камень. Генерал, который не улыбался десятилетиями. Он медленно, с трудом поднялся из своего кресла у камина. Гости расступались, словно перед ледоколом. Он подошел к смущенной Хелен, взял её тонкое запястье в свою ладонь, покрытую драконьей чешуей, похожей на перчатку, и поцеловал костяшки.

Хелен едва не плакала. Я видел, как блеснули её глаза. Она кусала губу, чтобы не всхлипнуть. Её пальцы сжимали медальон так, что костяшки побелели.

Аплодисменты грянули как гром. Люди хлопали, кто-то вытирал глаза платками.

Но я не двигался. Я не мог отвести взгляд. В груди разгорался пожар. Дракон скребся изнутри, требуя выхода. Моя. Это слово пульсировало в висках. Моя. Моя. Моя.

Я забыл про Элинор. Забыл про кольцо в кармане. Забыл про клятву мертвому майору. В этом зале существовали только она, я и расстояние в двадцать шагов, которое казалось непреодолимой пропастью.

Она выглядела… опасно. Потому что была прекрасна и соблазнительна. Эта красота была не для показа. Мне хотелось больше всего на свете спрятать ее от этих жадных взглядов, которые впиваются в нее.

Она была для меня. Я знал это каждой клеткой кожи. Её робкая улыбка, направленная в пол, была адресована мне.

Мне хотелось подойти. Схватить её за талию. Прижать к себе так, чтобы хрустнули кости. Вдохнуть этот запах до головокружения. Заявить права. Пусть весь зал знает, чья это женщина. Пусть дракон внутри успокоится, снова почувствовав её тепло.

— Почему ты на неё так смотришь?

Голос прозвучал тихо, но для меня он был как удар хлыста. Я медленно повернул голову. Элинор стояла рядом. Её лицо было бледным, румяна казались маской. В её глазах плескался страх. Не ревность влюбленной женщины. Страх человека, который понимает, что теряет опору.

Я моргнул. Реальность вернулась, тяжелая и липкая. Кольцо в кармане снова обожгло бедро. Клятва. Долг. Честь.

— Потому что ей я обязан своей жизнью, — хрипло произнес я.

Голос звучал чужим. В нём не было лжи, но не было и всей правды. Я не мог сказать ей, что смотрю на Хелен как хищник, который нашел свою пару. Я не мог сказать, что хочу сорвать с неё это платье и забыть обо всем на свете, прижимая ее обнаженное тело к своему и впиваясь в него поцелуями. Я хотел отметить поцелуями каждый сантиметр ее кожи. Но я вынужден был сдерживаться.

Элинор сглотнула. Её пальцы впились в мой рукав сильнее.

— Мы ведь договорились, Дитер, — прошептала она. — Ты обещал.

— Я помню, — глухо отрезал я.

Музыка заиграла снова. Вальс. Тягучий, требовательный. Пары закружились, заполняя пространство между нами и ею. Бабушка вернулась к креслу деда. Они стояли рядом, как два памятника собственной истории. А Хелен… Она осталась стоять у колонны. Одна. Островок тишины в море движения.

Она подняла глаза. Наш взгляд встретился.

В её глазах не было торжества. Не было радости от признания. Там была тревога. И вопрос. Что ты сделаешь?

Я сделал шаг. Всего один. Но внутри всё сорвалось с тормозов. Контроль, который я выстраивал месяцами, трещал по швам. Дракон почувствовал её запах ближе. Он понял, что она доступна. Что она здесь. Что она не вернулась.

Жар поднялся от позвоночника к затылку. Я чувствовал, как меняется структура глаза, как мир окрашивается в красные тона. Я видел пульсацию крови в её шее. Я чувствовал, как часто бьется её сердце.

— Дитер? — голос Элинор попыталась привести меня в чувство.

Я не ответил. Я не мог. Всё мое существо было направлено туда, к колонне. К женщине в синем платье. Я чувствовал, что перестаю себя контролировать. Еще секунда, и я не смогу гарантировать безопасность никому в этом зале. Особенно ей.

Глава 67

Я чувствовала на себе взгляды.

Десятки, сотни глаз.

Они скользили по моему декольте, по волосам, по медальону, который я судорожно сжимала в ладони, пряча его за складками ткани.

В этих взглядах не было тепла. Было любопытство хищников, изучающих новую, странную добычу, заброшенную в их стаю герцогиней. Кто она? Откуда? Почему Моравиа позволили ей войти? Почему они позволяют ей стоять рядом с ними?

Мне хотелось бежать. Пробежать сквозь эту толпу раскрашенных кукол, вырваться на холодную улицу, вдохнуть запах свободы — честный, грязный запах жизни. Но ноги будто приросли к паркету, а глупая улыбка — к лицу.

И тут тишину, повисшую над залом после окончания вальса, разрезал низкий, рокочущий звук.

— Угу!

Этот короткий слог прозвучал как удар грома в ясном небе.

Толпа инстинктивно расступилась, образуя широкий коридор. Я подняла глаза и увидела Хальдора.

Старый генерал медленно, с достоинством, которое заставляло позвоночник выпрямляться невольно, поднялся со своего кресла у камина.

Его движения были плавными, текучими, лишенными той старческой скованности, которую все привыкли видеть. В нем проснулась древняя, первобытная грация зверя, который решил выйти на охоту.

Он подошел к Эвриклее. Герцогиня стояла рядом, изящная и хрупкая в своем платье цвета благородного вина. Она выглядела растерянной, ее пальцы нервно теребили кружево веера.

Хальдор протянул ей руку. Не для того, чтобы помочь сесть. Не для того, чтобы взять под локоть. Он предложил ей танец.

Эвриклея замерла. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнуло недоумение, сменившееся искренним, детским изумлением.

— Ты сейчас серьезно?! — выдохнула она, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Подарок? Для меня? О боги, что это? Неужели опять золото?

В ее тоне звучала легкая, самоироничная шутка, попытка скрыть волнение за маской светской львицы. Но я видела, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих веер.

Хальдор молчал. Он просто смотрел на нее. И в этом взгляде не было ни тени насмешки. Только сосредоточенность. Только ожидание.

Эвриклея медленно, словно во сне, положила свою ладонь в его. Кожа ее руки казалась почти прозрачной на фоне его темной, широкой черной ладони.

— Ты не танцевал уже лет пятьсот… Ты никогда не любил танцы! — прошептала она, и этот шепот был слышен только нам, стоящим поблизости. В нем звенела такая глубокая, пронзительная нежность, что у меня перехватило дыхание.

Они вышли на центр зала.

Музыка еще не играла, но оркестранты, загипнотизированные этой картиной, уже держали смычки наготове. Дирижер, бледный от напряжения, взмахнул палочкой. Заиграли виолончели. Медленно, тягуче, как мед, стекающий с ложки.

Хальдор положил руку на талию жены.

Я присмотрелась и почувствовала, как по спине пробежал холодок. То, что издалека казалось черной бархатной перчаткой, вблизи оказалось чем-то иным. Чешуя. Мелкая, плотная, иссиня-черная чешуя покрывала его кисть и предплечье, блестя в свете люстр, как отполированный обсидиан. Драконья сущность, которую он обычно тщательно скрывал, сейчас вырвалась наружу, обвивая талию жены живым, теплым кольцом.

Это не было уродством. Это было заявлением прав.

Он повел ее. И мир вокруг замер.

Я никогда не видела ничего более прекрасного и одновременно пугающего.

Они не просто танцевали. Они вели диалог тел, язык которого был забыт столетия назад. Хальдор двигался с силой, которая могла бы крушить стены, но сейчас эта сила была направлена на то, чтобы поддерживать, оберегать, вести.

Его шаги были тяжелыми, уверенными, каждый шаг отдавался вибрацией в паркете. Эвриклея же казалась невесомой, она скользила следом за ним, доверяя ему полностью, без остатка.

Господи, как он на нее смотрел!

В этом взгляде не было уважения старой пары, прожившей вместе века. В нем был голод. Настоящий, животный, всепоглощающий голод. Он смотрел на нее так, будто она была единственным источником света в темной вселенной, единственным воздухом, которым можно дышать. Мне казалось, что он хочет не просто танцевать с ней. Он хочет поглотить ее. Растворить в себе. Съесть живьем, чтобы она навсегда стала частью его драконьей сути.

Эвриклея покраснела. Румянец залил ее щеки, шею, спустился ниже, к ключицам. Она выглядела не как пожилая герцогиня, а как юная девушка на первом свидании, захлебывающаяся от счастья и стыда.

Ее грудь высоко вздымалась, она слегка задыхалась, но не от усталости. От его внимания.

Свет люстр играл на ее диадеме, рассыпаясь бриллиантовой пылью, и на орденах Хальдора, которые тихо позвякивали в такт музыке.

Они не выглядели старыми. В этом танце время остановилось. Исчезли морщины, исчезла седина, исчез груз прожитых лет. Остались только Он и Она. Дракон и его сокровище.

Я стояла, забыв дышать.

Мои пальцы так сильно сжимали медальон, что металл впился в кожу, оставляя болезненные отметины. Но я не чувствовала боли. Я чувствовала зависть. Горькую, острую зависть к этой любви, которая пережила века, войны, смерть и осталась такой же яростной, такой же живой.

Танец закончился быстрее, чем я думала, на высокой, оборванной ноте. Хальдор не отпустил жену сразу. Он придержал Эвриклею за талию, его чешуйчатая рука крепко сжала ее. Он… он наклонился к ее плечу. Я не слышала слов, но видела, как он коснулся губами ее кожи, прямо над воротником платья. Эвриклея закрыла глаза.

Зал молчал. Никто не осмеливался аплодировать. Это было слишком личное, слишком интимное зрелище, чтобы встречать его хлопками.

Хальдор медленно выпрямился. Его вертикальные зрачки сузились, когда он окинул зал взглядом. Этот взгляд был предупреждением: «Не смейте вмешиваться. Не смейте смотреть. Это — моя женщина. Она принадлежит только мне. Сколько бы времени ни прошло, она — моя».

Эвриклея открыла глаза. Она выглядела немного растерянной, ее дыхание все еще было сбивчивым. Она поправила выбившуюся прядь, и ее голос, когда она заговорила, звучал чуть выше обычного, с легкой дрожью.

— Мы… мы вынуждены удалиться, — произнесла она, стараясь сохранить достоинство, но улыбка предавала ее. — Нам нужно… отдохнуть. Но мы вернемся. Обязательно вернемся.

Хальдор кивнул, его рука все еще покоилась на ее талии, жадно, собственнически. Он не собирался отпускать ее ни на шаг. Они повернулись и пошли к выходу, не оглядываясь. Толпа расступилась перед ними, как море перед кораблем.

Когда двери за ними закрылись, в зале повисла напряженная тишина, которую быстро заполнил шепот.

— Вы видели его руку?

— Чешуя… Он показал чешую при всех?

— Ради богов, они все еще…

— Тысячу лет, говорят. И посмотрите на нее. Она сияет.

Я опустилась на ближайший стул, чувствуя, как дрожат колени. Меня бросало то в жар, то в холод. Смущение смешивалось с каким-то странным, тревожным восторгом. Я видела настоящую любовь. Не ту, о которой пишут в романах, сладкую и безопасную. А любовь-стихию. Любовь-пожар. Любовь, которая может сжечь дотла, но дает тепло, способное согреть даже в самую лютую зиму.

Но если их любовь была защищена веками и силой дракона, то моя… Моя была обнажена. Беззащитна. Безнадежна. И прямо сейчас, в этом зале, полном змей в человеческом обличье, я чувствовала себя мишенью. Мишенью для глаз того, с кем я никогда не буду вместе.

Я подняла глаза и поискала взглядом Дитера. Он стоял недалеко, у другой колонны. И он смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах цвета расплавленного олова полыхал тот же огонь, что и у его деда. Только в его взгляде не было нежности. Там была буря.

Глава 68

Я резко отвела взгляд и увидела Венса.

Вот только его мне сейчас не хватало! Будь он проклят со своими интригами!

Его силуэт вынырнул из пестрой толпы, как акула из мутной воды.

Он двигался ко мне целенаправленно, расталкивая гостей локтями, и я поняла: если он меня поймает, то не отпустит. Не сегодня. Не после того спектакля, который он пытался разыграть в моей лавке.

Будет еще какая-то интрига. Ведь этот человек ни перед чем не остановится, лишь бы заполучить свою Элинор! Ему плевать, сколько жизней он растопчет, лишь бы она была его!

Паника, липкая и горячая, ударила под ложечку.

Я не стала ждать очередной подлости.

Я резко развернулась, почти столкнувшись с какой-то дамой с бокалом, и нырнула в боковой проход, ведущий к террасе. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, заглушая музыку оркестра и шелест голосов.

Прохладный воздух ударил в лицо, когда я толкнула из последних сил тяжелую дверь сада.

Темнота здесь была густой, бархатной, пахнущей влажной землей, ночными цветами и сырым камнем. Я выдохнула, чувствуя, как спазм в груди медленно отпускает. Здесь, в тени разросшихся кустов сирени, можно было дышать. По-настоящему.

Я всегда приходила сюда, когда мне было особенно плохо. Сидела на вон той скамейке и пыталась унять слезы обиды и боли.

Из окон эту скамейку не было видно. И я могла побыть в одиночестве.

Я спустилась по каменным ступеням, стараясь не шуметь. Фонари, расставленные вдоль аллеи, горели тускло, их свет дрожал на ветру, создавая причудливые пляшущие тени.

Словно демоны моих мыслей, они преследовали меня, заставляя ускорить шаг.

Если герцогиня спросит, скажу, что мне стало дурно от духоты и тесного корсета. Ложь во спасение. Маленькая, безобидная ложь, которая позволяла мне сохранить остатки достоинства. И не стать пешкой в чужой игре.

Свежий воздух врывался в легкие, остужая раскаленную кожу.

Я шла по гравию, слыша хруст камней под тонкими подошвами туфель, и сжимала в ладони медальон.

Как когда-то я шла в сером платье служанки, а сейчас в роскошном наряде. Но от этого боль не становилась ни тише, ни глуше. Все одинаково, как ни крути!

В последнее время медальон стал моим единственным исповедником. Я сливала в него всё: горечь унижений, страх перед штрафом, усталость от чужих слез, ворчание тети. Медальон тяжелел с каждым днем, становясь черным зеркалом моей души. Надо будет потом сесть и разобрать эти воспоминания, отделить зерна от плевел.

Но не сейчас. Сейчас мне нужно было просто идти. Просто быть одной.

Шаг. Еще шаг. Тишина сада казалась обманчивой.

Я остановилась на мгновенье, как вдруг услышала шаги.

Позади меня кто-то шел.

Тяжелые, уверенные. Не шаркающие, как у старых слуг, и не легкие, как у пробегающей горничной. Это был шаг хищника, знающего, куда идет его добыча.

Я обернулась. Резко. Словно готовясь к удару.

За моей спиной стоял Дитер.

Он стоял в нескольких метрах от меня. Свет из окон особняка бил ему в спину, превращая его фигуру в темный, монолитный силуэт. Только контуры плеч и головы были очерчены золотистым ореолом. Его волосы, обычно идеально уложенные, сейчас слегка растрепались, словно он провел по ним рукой не один раз.

— Я хотел с тобой поговорить, — произнес он.

Голос прозвучал тихо. Мягко. Немного хрипло.

Я замерла, не веря своим ушам.

Эта мягкость была чужой, несвойственной ему. Я никогда не слышала, чтобы генерал Моравиа обращался к кому-то с такой интонацией. Это звучало опасно.

— О чем? — нервно спросила я, и голос предательски дрогнул.

Холодный ветер пробрался под платье, заставляя меня зябко повести плечами.

Дитер сделал шаг вперед. Его рука потянулась к застежке мундира. Он расстегнул верхнюю пуговицу, затем вторую, снимая тяжелую, расшитую ткань, чтобы накинуть ее мне на плечи. Жест рыцарский. Заботливый.

Но для меня это было как пощечина. Забота? Сейчас? После всего, что я пережила по его вине? После того, как я рыдала на этой скамейке, чувствуя, что не выдержу еще одного дня. А потом вытирала слезы, глотала последний всхлип и шла подавать ужин, не зная, что меня ждет за дверью его спальни.

— Нет! — вырвалось у меня. Я резко отшатнулась, отступая назад, пока спиной не коснулась ствола старого вяза. — Не надо.

Мундир застыл в его протянутой руке, словно подношение. Я смотрела на него, потом на белую сорочку, которую трепал ветер.

— Мне не нужна твоя забота, Дитер, — произнесла я, и слова выходили трудно, комком в горле. Слезы жгли глаза, но я моргнула, заставляя их высохнуть.

Сейчас не время плакать. Я не хочу, чтобы он это видел. Чтобы он все понял.

— Я видела тебя с Элинор. Вы смотрелись… эм… гармонично. Надеюсь, вы счастливы? — спросила я, стараясь придать тону будничность.

Он опустил руку. Мундир бессильно повис вдоль бедра.

— Что ты такое говоришь? — в его голосе прорезалась сталь. — Ты знаешь, что это мой долг. Клятва.

— И что ты тогда делаешь здесь? Рядом со мной? — я подняла подбородок, встречаясь с ним взглядом. В моем голосе слышался яд издевки. — Иди. Выполняй свой долг. Там, в зале, тебя ждут аплодисменты и идеальная невеста. А здесь… здесь только грязь и холод. И грязная служанка, которую сегодня в честь праздника решили приодеть.

Я жадно втянула холодный воздух, чувствуя, как он обжигает легкие.

О боги, дайте мне сил пережить этот разговор!

Почему-то при слове «долг» в голове всплыло другое слово. «Патент». Упрямое, бюрократическое, дурацкое требование купить право на существование. «Купите патент!». Но ведь есть же способы обойти систему? Благотворительное общество. Клуб памяти. Я искала лазейки, я боролась, я перекрашивала вывеску, чтобы выжить.

А он? Что помешало ему избежать этого долга? Или он даже не искал способов? Ему проще было надеть маску благородного человека, чем признать, что он хочет другого?

— Ты почему тогда ушла, не попрощавшись? — спросил он вдруг, делая еще один шаг.

Теперь между нами было всего пару метров. Я чувствовала запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого табака и чего-то металлического, острого. Запах дракона.

Я посмотрела на него с непониманием.

— Тогда, утром. Когда я принял зелье, — добавил Дитер.

— Я попрощалась, — возразила я, и память обожгла меня новым витком боли. — Я зашла к тебе в комнату. Ты спал. И во сне… ты шептал имя Элинор. Вот такое у нас получилось прощание. Тишина и чужое имя.

Повисла пауза. Тяжелая, звенящая. Сверчки стрекотали где-то в кустах, равнодушные к нашей драме.

— Ты должна была меня разбудить, — твердо произнес Дитер. В его тоне не было просьбы. Было требование. Настаивание на своей правоте.

«Как всегда!» — пронеслось в голове, а я едва сдержала нервный смешок.

— Зачем? — я искренне не понимала. — Чтобы увидеть твою благодарность сиделке? Чтобы ты сказал мне «спасибо» и отпустил с миром?

— Хотя бы для того, чтобы услышать, что ты мне нужна.

Глава 69

Голос Дитера упал до хриплого шёпота.

Его глаза, скрытые в полумраке, вдруг вспыхнули.

Зрачки расширились, поглощая радужку, становясь чёрными провалами.

В этот момент он напоминал Хальдора. Того самого древнего дракона, который только что танцевал с герцогиней, глядя на неё с таким всепоглощающим голодом, что зал замер.

И от этого сходства мне стало не по себе. Холодок пробежал по позвоночнику.

— Ты думаешь и рассуждаешь так же, как Венс? — выпалила я, и ярость вдруг вырвалась наружу, горячая и едкая. — Меня можно взять любовницей, пока жена исправно рожает тебе наследников? Женщина для жизни против женщины для души?

Я испугалась своей внезапной вспышки. Несколько глубоких вздохов, и я смогла говорить спокойней.

— Ты помолвлен, Дитер. Ты связан клятвой, данной мёртвому человеку. А я… Я не из тех женщин, которые готовы довольствоваться крохами с господского стола. Я не буду тенью в твоей спальне. Дай мне время, и я смогу содержать себя сама. Я выбрала свою судьбу. А ты выбрал свою.

Мысли лихорадочно заметались.

Сумма, которую мне заплатили, в самом начале казалась огромной, но она быстро таяла. И восторг служанки, которая в руках ни разу не держала такие деньги, быстро таял, столкнувшись с реальностью. Недвижимость, штрафы… Деньги, которые я оставила тётушке на пропитание. К тому же я регулярно присылала ей деньги за работу. Мне ежемесячно выделялось жалование, которое я тут же отправляла тётушке.

Но это не повод опускать руки. Не повод сдаваться.

Сегодняшнее появление здесь, среди аристократов, могло стать моим шансом. Меня узнают. А раз узнают, то придут. Платёжеспособные клиенты. Высшее общество. Они платят за тишину и понимание больше, чем простые горожане.

Я выживу. Я построю свою жизнь. Без него.

Я шумно вздохнула, выныривая из потока собственных мыслей.

Дитер молчал. Он просто смотрел на меня. Его взгляд был физически ощутимым, как прикосновение тяжёлых рук.

— Так что… — замялась я, чувствуя, как нервная дрожь пробегает по пальцам. — Рада была поговорить, но… Разговаривать нам не о чем. Прощайте, господин генерал.

Я нервно улыбнулась, пытаясь скрыть волнение, и резко развернулась, направляясь обратно к дому. Мне нужно было уйти. Немедленно. Пока я не сделала чего-то, о чём пожалею.

Но я не успела сделать и трёх шагов.

Рука сомкнулась на моём запястье. Жёстко. Больно. Не как объятие, а как захват.

— Я не хочу, чтобы ты уходила!

Жаркий шёпот обжёг ухо.

Дитер дёрнул меня на себя, и я потеряла равновесие.

Его другая рука обвила мою талию, прижимая к твёрдой груди, покрытой тонкой тканью рубашки. Я почувствовала бешеный ритм его сердца, ударяющий мне в рёбра.

— Отпусти! — закричала я, пытаясь вырваться. Мои руки царапали замок его рук, пальцы искали опору, но он был сильнее. Гораздо сильнее. — Пусти меня!

Дитер сжимал меня так, что дыхание перехватило. Я билась, как раненая птица в клетке, но с каждым мгновением силы покидали меня.

Борьба была бесполезной.

Обессиленная, я обвисла в его руках, и из горла вырвался тихий, жалобный звук. Слёзы наконец прорвались, горячие и солёные, стекая по щекам.

— Что?! — задохнулась я, чувствуя, как ярость смешивается с отчаянием. — Что тебе ещё от меня надо?! Ты мне всю душу вытряс! Ты меня шесть месяцев мучил! Обливал супом! Плевал в меня! Называл грязной служанкой! Я что, не помню? Ты ненавидел меня все эти месяцы, а сейчас с тобой что-то случилось? Тебе скучно? Решил поиграть в чувства?

Дитер не ответил сразу. Он лишь крепче прижал меня к себе, так, что мои ноги оторвались от земли. Его лицо уткнулось мне в шею, горячее дыхание обжигало кожу.

— Да, случилось, — прошептал он. Голос вибрировал у меня в ключице. — Случилось… Хелен… Случилось…

Он зарылся лицом в мои волосы. Резкое движение выбило несколько шпилек, и они со звоном упали на гравий дорожки. Мои волосы рассыпались, касаясь его лица.

— Я… не могу без тебя жить, Хелен.

Эти слова повисли в воздухе, невероятные, невозможные.

— Можешь!!! — в ярости закричала я, резко развернувшись в его объятиях, чтобы посмотреть ему в глаза.

Лицо Дитера было близко, слишком близко. В глазах плескалась тьма, боль и какая-то первобытная, пугающая страсть.

— Всё ты можешь! Ты генерал! Ты дракон! Ты пережил проклятие! Ты выдержишь и это!

Глава 70

Музыка оркестра взвилась на высокую ноту, скрипки визжали, виолончели гудели, как потревоженные ульи.

Я рванула запястье, пытаясь вырваться из его хватки, но слова потонули в шуме крови в ушах.

«Зачем? Зачем? Зачем?» — билось в горле сердце. Это бессмысленное, нервное «зачем» не давало вдохнуть. Оно же заставило прикрыть глаза и стиснуть зубы.

«Отпусти меня!» — крик сорвался с губ, но безлюдный сад поглотил его, как вода поглощает камень.

Никто услышал. Музыка из зала заглушила мой крик. Я стояла, прижатая к его груди, чувствуя, что это превращается в невыносимую пытку.

— Нет.

Его губы почти коснулись моего уха. Шепот прошел сквозь меня мурашками. Он прошиб меня насквозь.

— Я не хочу тебя отпускать. Не сейчас… Не хочу. Я не могу тебя отпустить…

Я вздрагивала, судорожно глотая воздух с каждым его выдохом. И молчала.

А потом в отчаянии развернулась к нему лицом. И подняла глаза.

Его пальцы сомкнулись на моей талии, впиваясь в ткань платья. Он не отпускал. Он держал.

Тепло его ладони обожгло кожу, разливаясь под ребрами тяжелой, тягучей сладостью. Я чувствовала запах его кожи и то самое тепло, от которого всегда мутило, но к которому тянуло, как глупую бабочку к огню.

Он не боролся со зверем. Он позволял ему действовать. И я видела это в его глазах.

Дитер наклонился. Не спросил разрешения. Не дал мне времени отшатнуться. Его рот накрыл мой — тяжело, жадно, со всей той голодной яростью, что копилась месяцами. Ни капли нежности. Ни единого шанса оттолкнуть его.

Его язык проник за линию губ, требуя, заставляя разжать зубы, и я подавилась стоном, который вырвался наружу вместо крика.

Рука скользнула мне в волосы, сжимая, отклоняя голову назад, открывая шею.

Я чувствовала его внутри своего рта, чувствовала жадность, страсть, исступление, слышала его стон наслаждения.

Я билась, упираясь ладонями в его грудь, но его мышцы под тонкой тканью были твердыми, как камень. Силы покидали меня, растворяясь в этом жаре, в этом безумном ритме дыхания.

Слезы подступили к глазам, жгучие и горячие.

Я плакала не от страха. От бессилия. От того, что мое тело, предательски мягкое, начало отвечать на его прикосновения, забыв обиды, забыв клятвы, забыв всё. Он целовал так, будто хотел выпить меня целиком, выжечь из меня воздух, оставить только его вкус на губах. И когда он наконец оторвался, я судорожно глотала воздух, дрожа всем телом.

По щекам уже катились слезы боли, ярости, невозможности будущего.

— Иди к Элинор… — прошептала я, срывая голос. Слова выходили обрывками, колючие, ранящие. — Иди к ней. Иди к своей судьбе. А я пойду к своей… Наши дороги разошлись, Дитер Моравиа! Забудь меня!

Я уперлась ему в плечи и толкнула изо всех сил.

На этот раз он отступил. Не потому что ослаб, а потому что позволил.

Его рука скользнула по моему лицу, задержалась на щеке, стирая слезу большим пальцем. Кожа была шершавой, горячей.

Я не стала ждать. Развернулась и побежала.

Гравий хрустел под тонкими подошвами, каждый шаг отдавался острой болью в лодыжках.

Я спотыкалась, хватая ртом холодный ночной воздух.

За спиной раздался его шаг — тяжелый, быстрый. Он рванулся за мной, его пальцы едва не сомкнулись на локте. Дитер снова попытался меня развернуть. Короткая яростная схватка закончилась тем, что хрустнуло кружево платья. Я отшатнулась от него, как от дикого зверя. Щеки горели, тело горело. Но я подобрала платье и бросилась прочь.

Я уже нырнула в тень высокой живой изгороди, проскользнула сквозь кованые ворота, не оглядываясь.

Я бежала по брусчатке, не чувствуя, как мягкие туфли, предназначенные для танца, позволяют ранить ноги камнями.

Я летела, задыхаясь ветром и болью, почти не замечая, как юбка хлещет по коленям, как слезы смешиваются с потом на лице.

Несколько раз я останавливалась, задыхаясь своей болью, своей слабостью, своей надеждой, которая вспыхнула внутри.

— Я не хочу быть игрушкой!!! Слышишь?! — задыхалась я, словно продолжая разговор. И слезы катились с новой силой.

Город принял меня в свои объятия — сырые, темные, пахнущие дымом и мокрой шерстью.

Я свернула в переулок, потом на широкую улицу, где редкие фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени.

Легкие горели.

В груди зияла дыра, куда вылилось всё: надежда, злость, страх, тот поцелуй, что до сих пор жег губы.

Я прижала руку к губам, а потом беззвучно заплакала. Губы были нервно сжаты, а тело быстро затряслось.

— Нет, — прошептала я, снова пытаясь дышать. Дыши. Просто дыши…

Я повторяла эти слова самой себе, пока не научила тело снова вдыхать воздух и выдыхать его без рыданий и слез.

К дому я добралась, когда городские часы на ратуше пробили три. Их гулкий бой разрушал призрак ночной тишины.

Ноги гудели, ступни ныли, превратившись в сплошную мозоль. Я прислонилась лбом к шершавому дереву двери, закрывая глаза.

Нужно было успокоиться. Собрать осколки.

Тетя Ирма не должна видеть меня в таком состоянии. Для тети Ирмы у меня все хорошо…

Моя рука скользнула по груди, чтобы найти медальон.

Просто сосредоточиться, вдохнуть, позволить боли перетечь в металл. Оставить там этот вечер, этот запах, этот вкус. Все оставить в нем.

Я знала, что это — лекарство от боли. Боль станет меньше, не такой острой. Просто старая ноющая рана.

Рука привычно потянулась к шее.

Пальцы нащупали только кожу. Холодную. Влажную от слез.

Пустоту. Я искала цепочку. Но цепочки не было.

Я замерла. Провела ладонью по ключице, по ложбинке между грудями.

Цепочка исчезла. Медальон исчез.

Наверное, шнурок лопнул, когда он откидывал мою голову назад. Или остался где-то в траве сада, в том месте, где мы стояли, задыхаясь друг от друга.

Внутри всё рухнуло. Не тихо. С грохотом.

Без медальона я была голой.

Вся эта ночь, его прикосновения, его шепот, мои слезы — всё осталось внутри меня, нефильтрованное, сырое, готовое разорвать меня изнутри.

Я стояла у собственной двери, дрожа, и впервые за много месяцев поняла: я не просто потеряла вещь. Я потеряла свою душу.

Я сглотнула. Хорошо, если он остался лежать в траве. А что, если он у Дитера?

Глава 71. Дракон

Вкус её рта всё ещё горел на моих губах. Соль, железо и то неуловимое, тихое тепло, которое я полгода пытался выжечь из своей жизни.

Зачем? Зачем я это сделал? Это была минута слабости… Непростительная минута слабости. Я не должен был так поступать, но зверь взял верх. Он не хотел ее отпускать. Он хотел ее присвоить.

«У тебя есть невеста!» — напомнил я себе.

Невеста. У меня даже зубы заныли от этого слова. От этой клятвы, которую я дал умирающему. Я не думал, что встречу Хелен… Я вообще не знал о ее существовании в тот момент…

Грудь ходила ходуном.

Впервые с тех пор, как проклятие приковало меня к простыням, мир перестал сжиматься до размеров спальни.

Я был жив.

По-настоящему, яростно, нестерпимо жив.

Я держал её в руках. Пусть всего несколько ударов сердца. Пусть она уже рвала себя прочь, убегая в тёмные аллеи, пытаясь скрыться от меня. Но память все еще удерживала ощущение её талии под моими ладонями, бешеный пульс, тепло ее запястья, то, как она наконец сломалась под моим ртом и ответила мне. Губами. Телом. Словно сама хотела этого…

Боги, это было торжеством. Я сошел с ума. И это прекрасно.

Мои сапоги хрустнули по гравию. Я уже собирался уйти, вернуться в зал, как вдруг краем глаза увидел, что в траве что-то сверкнуло. Сначала я подумал, что это капля росы, но решил подойти ближе.

А может, мне просто не хотелось возвращаться? Может, я искал любой предлог, чтобы еще немного побыть здесь?

Тусклый, серебристый блик у корней старого вяза. Я сделал шаг. Дыхание всё ещё сбивалось.

Я присел.

Медальон Хелен. Тот самый, что всегда был на ней. Я его узнал.

Сейчас он лежал в мокрой траве, заблудившийся среди корней и прошлогодней листвы. Не цепь. Тёмная, плетёная нить, вплетённая в тонкие серебряные звенья.

Словно судьба дала мне знак. Я смогу ее увидеть снова. А медальон — это повод. Повод еще раз встретиться с ней.

Да, это он. Тот самый. Я видел его сотни раз и успел запомнить.

Воспоминания воскресили мгновенья, когда её пальцы тянулись к нему, каждый раз, когда она думала, что я сплю или отвернулся.

Я бережно поднял его. Холодный металл.

Я должен был сжать кулак. Должен был бежать за ней. Но большой палец скользнул по гравировке, и мир перевернулся.

Это не было видением. Это было что-то другое. Словно я перестал быть собой. Я потерял ощущение времени, пространства и даже собственного тела.

Запах влажной земли исчез, сменившись резкой нотой дешёвого мыла.

Мои руки больше не принадлежали мне. Они были маленькими, хрупкими, женскими, с натёртыми до мозолей суставами и почему-то дрожащими.

И тут я увидел себя лежащего на кровати. Мои длинные волосы разметались по подушке.

— Я немного подстригу их… Вам будет легче, — слышал я ее голос. И мне казалось, что сейчас он был моим собственным.

Только сейчас я осознал, что вижу себя ее глазами. Но не просто вижу.

Я чувствовал то, что чувствовала она.

В маленькой руке зажаты ножницы. Холодная сталь зависла над моими волосами. Длинные, спутанные пряди падали на пол. С каждым щелчком лезвий по позвоночнику пробегала волна тошноты.

Не от потери волос. От тяжести момента. Я почувствовал пугающую интимность происходящего.

Я затаил дыхание, когда мои глаза, пустые и злые в зеркале, встретились с её отражением. Я ощутил ту отчаянную, глупую надежду, что распускалась в её груди, как цветок на мёртвой земле. Он нуждается во мне. А я в нем.

Потом мой собственный голос разорвал комнату. Хриплый. Чужой, даже для меня.

— Чего пялишься?

Он казался искажённый, будто доносился сквозь толщу воды. Я увидел себя её глазами: измождённое лицо, ввалившиеся скулы, засохшая корка на губах.

— Пошла вон отсюда, грязная служанка! И бульон свой унеси!

Ножницы звякнули о таз.

Душевная боль сжала её рёбра.

Я почувствовал это. Физически. Словно лезвие вошло под кожу.

Я видел, как её пальцы сжимаются, костяшки белеют, как она заставляет их не дрожать.

Я чувствовал все. Даже биение ее сердца. Чувствовал, как она прячет дрожь в горле.

Она не ушла. Она просто повернулась к умывальнику. Её руки тряслись, но она собрала срезанные волосы. Каждое движение кричало о преданности, которую я не заслужил. И эту преданность я пытался выжечь каждым грубым словом, каждой разбитой тарелкой. Но она только пускала корни глубже.

Память раскололась, перетекая в новую форму.

Пар. Тяжёлая керамическая миска. Мои собственные скрюченные пальцы, бесполезные, как сухие ветки, дёрнулись в спазме. Я снова видел себя со стороны ее глазами.

Миска качнулась. Кипящий бульон плеснул ей на предплечье.

Я помню. Я сделал это нарочно. Чтобы она ушла.

А сейчас я не просто видел. Я чувствовал боль ожога на руке, чувствовал, как ткань рукава, раскаленная, прилипла к ее обожженной коже.

Но хуже были ее мысли.

Зачем… зачем ты так со мной…

Она опустилась на колени, чтобы убирать мою грязь. Я почувствовал слёзы, которые она не позволила себе пролить, скопившиеся в горле тугим комком. Она вытерла руку тряпкой, сжав челюсть, выпрямив спину.

Хелен проглотила унижение. Проглотила мой яд. И всё равно потянулась за лекарством. Всё равно прошептала, что оно сработает, пытаясь вселить в мое сердце надежду.

Я вспомнил, как она шептала это каждый раз, давая мне его выпить.

Воспоминания унесли меня в другую комнату. Банка с медом стояла на подносе, а она бережно смешивала лекарство с сахаром и медом, а потом пробовала на вкус. Сейчас, когда ложка коснулась ее губ, я узнал этот сладкий вкус лекарства, которое пил шесть месяцев. Оно поддерживало во мне жизнь, когда я уже не хотел жить.

Сцена растворилась в холодном камне и сырой шерсти старенькой шали.

Скамейка в саду. Ночь. Холод.

Я согнулся, словно от боли, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки разбитого сердца в одной грудной клетке.

Ночной воздух кусал тонкую ткань платья. Шаль не спасала.

От боли даже дышать было нечем. Рыдания вырывались сухими, рваными вздохами, а я заглушил их собственным рукавом.

Не плачь… Не надо… Не плачь… Он не хотел тебя обидеть… Ему просто очень больно… Пойми… Он не хотел…

Боги, что же я тогда ей сказал? Что я тогда сделал? Я не помню.

Глава 72. Дракон

Но теперь я рыдал на скамейке, захлёбываясь слезами. На мне было платье служанки и шаль.

И я не мог пошевелиться.

Фантомный вес плевка на щеке, призрак оскорблений, эхом звенящих в ушах. Грязная служанка.

Эти слова должны были убить чувство.

Но я уткнулся лбом в колени, плечи вздрагивали, плача по мужчине, который не хотел быть спасённым, пока моё предательское сердце всё ещё выстукивало его имя.

Я всё ещё люблю. Боги, помоги мне разлюбить. Не могу.

Я дёрнулся, очнулся в саду и выронил медальон. Он выпал из моей руки на гравий.

Мои лёгкие наконец втянули воздух.

Я рухнул на ту же скамейку, на которой рыдала она несколько месяцев назад.

Я не был готов увидеть это. Не был готов увидеть себя со стороны. Эти шесть месяцев мучений. Эта боль… Вот почему она сжимала его постоянно. Она отдавала ему свои воспоминания. Это был ее личный дневник. И судьба захотела, чтобы я его не просто прочитал. Она захотела, чтобы я его прочувствовал.

Я не хотел снова брать медальон. Мне хотелось крикнуть себе: «Всё, хватит! Я всё понял! Я всё осознал! Всё!».

Но нет.

Я решил, что посмотрю всё. Всё, что есть. Пусть мне будет больно. Пусть ее боль станет моей. Я должен увидеть всё до конца.

Я потянулся вниз. Поднял. Металл нагрелся от моей ладони.

«Я требую расчёт». Её голос, плоский и истощённый, отозвался в черепе.

Не злость. Отречение. Тихая смерть надежды. Я сжал медальон так, что грани впились в кожу.

«Наказывай себя!» — приказал я себе. — «Смотри. Чувствуй. Ты это заслужил!».

И тут всплыло моё собственное бормотание, отзвук лихорадочного бреда: «Элинор…»

Боги. Это не был зов невесты. Я шептал это, чтобы не забыть. Элинор Торрен. Магда Торрен. Красная черепица. Грушевый сад. Помни обещание.

Но она услышала это как выбор.

Если бы я прошептал её имя… Хелен. Хотя бы раз. Осталась бы она?

Но я не прошептал.

Я стиснул зубы, давая себе передышку. И только сейчас я осознал, что сломал единственную женщину, которая посмотрела на разрушенного человека с любовью. И дарила ее, несмотря на его жестокость.

Где-то вдали, сквозь толщу стен, всё ещё плакала скрипка. Я качался. Вперёд. Назад. Словно пытаясь собраться из осколков.

Даже во время болезни я не чувствовал себя так ужасно, как сейчас.

Я уткнулся лицом в ладони, давил глаза до звона в висках, пытаясь выдавить увиденное.

Я помню, что мною двигало тогда. Я хотел сломить её веру. Доказать, что я не заслуживаю света. Заставить бежать, пока я не утащил её в свою гниль. Но она осталась. Она любила полутруп и называла его мужчиной.

Дальше видения хлынули быстрее, рваные, хаотичные.

Я чувствовал, как она стоит в коридоре, устало глядя сочувственный кивок дворецкого, вбирала в себя тепло ладоней ба Эвриклеи. Она не жаловалась. Она никогда не жаловалась на меня. Просто молчала и кивала.

Я ощущал вес её сбережений, тихие подсчёты женщины, никогда не знавшей надёжного тыла. Слышал её внутреннюю тишину, когда она мечтает вырваться из этого дома, сломанная и обессиленная. Я чувствовал ее воодушевление, когда она строила планы на эти деньги. И эта сумма казалась ей невероятно огромной.

Зверь внутри замолк. Огня не осталось. Только пропасть там, где раньше горела гордость.

Я качнулся вперёд, лоб уперся в колени, копируя её позу на той скамейке. Сырая земля просачивалась сквозь кожу сапог. Далекая музыка из залы звучала как издевка.

Что я могу сделать? Как мне вымолить прощение у женщины, которая столько пережила по моей вине?

Ответов не было. Был только медальон, который я держал за цепочку, боясь снова прикоснуться к ее воспоминаниям. Только призрак, который я еще недавно обнимал. Только поцелуй на моих губах.

И давящая, абсолютная уверенность, что остаток жизни я буду учиться дышать так, чтобы иметь право произнести её имя вслух.

Нет. Я должен досмотреть до конца. Все ее воспоминания. Пусть это будет моим наказанием. Я снова сжал медальон.

Мелькали лица, люди… Венс. Опять Венс… Он уговаривал ее сорвать помолвку. Он любит Элинор! Этого я не знал. Для меня это было открытием. Не поэтому ли он приезжал ко мне справиться о здоровье, чтобы однажды услышать новость, что я не пережил ночи?

Раньше я думал, что это просто очередное увлечение. Но то, что я видел свидетельствовало, что Венс настроен очень серьезно. Что для него совершенно не свойственно. Обычно его увлечения менялись, как перчатки. И он всецело полагался на красивую внешность, не желая завоевывать женщину. Ему нравилось, когда они сами падали к его ногам. Но сейчас он выглядел так, словно мир вокруг него трещит и распадается на части. Словно моя помолвка с Элинор — это катастрофа. Я слишком хорошо знал его, чтобы увидеть боль, спрятанную за улыбкой.

Была и мадам Торрен с портретом майора в медальоне. Она пришла сохранить воспоминания о муже. И вот тут я остановился.

Среди всех воспоминаний мадам Торрен было одно воспоминание.

Просто слова. Казалось, они ничего не значили для Хелен. Но я замер, словно открыл чужую тайну. И эта тайна заставила меня посмотреть в сторону бальной залы, где я оставил Элинор.

Глава 73

Я сама толкнула тяжелую дубовую дверь. Холодный воздух просочился внутрь бедного уютного дома, неся с собой запах уличной пыли, сырости дождя и горького дыма чужих каминов.

Я задержала дыхание, надеясь на темноту второго этажа.

Сейчас я не хотела расспросов и разговоров.

Я прислушалась, надеясь услышать ровное, глубокое дыхание тети, чтобы иметь возможность проскользнуть в свою комнату, сбросить это удушающее платье и замереть над умывальником.

Я уже представляла, как умываюсь холодной водой до тех пор, пока не исчезнет вкус его губ, не сотрется с кожи его дыхание. Мне до истерики хотелось смыть с себя этот день.

Но не тут-то было!

В глубине прихожей, под единственным светильником с потускневшим стеклом, в кресле с продавленной обивкой сидела тётя Ирма.

На коленях лежал вязаный плед, недоделанный, с торчащими нитями. Голова её клонилась на грудь, подбородок утыкался в воротник выцветшего ситцевого платья.

Только я сделала шаг вперед, как тётя Ирма резко открыла глаза.

— О, ты вернулась? — её голос прозвучал хрипло, без следа сна. — А к нам тут карета приезжала. Сказали, что ты на балу! Я даже не поверила!

Я прикрыла дверь за спиной.

— Да, меня пригласили на бал в поместье Моравиа, — прошептала я.

Слова вылетели тихо, будто боялись нарушить тишину, которая казалась болезненной после пропажи медальона. Сейчас я была на нервах.

Ирма подняла голову.

Её взгляд, тяжелый и цепкий, скользнул вниз. По мокрому подолу, по ткани, которая прилипла к икрам, по обнаженным ключицам, по вырезу, скроенному так, что даже в полумраке казался неприличным для простой девушки.

Она медленно отложила вязание.

— Невероятно… — выдохнула она, и в этом звуке не было осуждения. Только ошеломление. — Великолепно. О, сейчас очки возьму! Хочу рассмотреть твое платье!

Она засуетилась, шаря рукой по подлокотнику, пока не нащупала футляр, в котором годами покоились старенькие, треснувшие очки.

Пальцы дрожали, когда она надевала на переносицу толстые линзы в роговой оправе. Она подалась вперед, почти не дыша, изучая каждый изгиб ткани, каждый стежок, словно перед ней лежал не наряд, а музейный экспонат.

Я сделала шаг.

Пальцы нервно метнулись к шее, ищущие привычный вес, знакомую тяжесть металла. Ничего. Гладкая, голая кожа. Цепочка исчезла.

Это — не сон. Ее нет.

Лопнула ли она, когда он запрокидывал мою голову?

Или порвалась, когда я сопротивлялась. И теперь лежит в траве, среди гравия, в том месте, где мы задыхались друг от друга?

Вся моя боль, вся моя тайна теперь лежала где-то в сырой земле или очутилась в чужих руках. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя себя дышать ровно.

— Немыслимо! — прошептала тётя, отрывая взгляд от подола и встречаясь со мной глазами. В её голосе прорезалась сталь. — Ты что? Стала содержанкой?

Вопрос ударил под ребра, выбивая воздух. Я отшатнулась, будто от пощечины.

— Нет, — вырвалось у меня слишком быстро, слишком громко. — Ничего подобного. Я не продаю себя. Никогда.

Ирма сняла очки.

Достала из кармана халата платок, пахнущий камфорой, и начала медленно, методично протирать линзы. Её плечи опустились, выдавая ту самую, накопленную за годы усталость, которая превращалась в горечь.

— Ну и дурочка, — всхлипнула она, не глядя на меня. — Ах, если бы мне вернули молодость, я бы время не теряла! Мне один граф молодой благоволил! Я же в лавке торговала. Он каждый день приезжал ко мне, скупал все подряд, мы с ним разговаривали, улыбались… А мне девочки такие: «Соглашайся на всё! Это твой шанс на будущее!».

Она надела очки обратно. Стекло блеснуло, скрывая влажный блеск её глаз.

— А я, дура, отказалась. Сейчас бы в нищете не прозябала бы… Это только сейчас до меня дошло… Такой шанс упустила!

Я застыла.

Её слова повисли в воздухе, тяжелые, липкие.

Женщина, которая всю жизнь твердила мне о чести, о том, что нужно держать спину прямо, что любовь не купишь, теперь жалела не о потерянной душе, а о теплом доме и сытой старости, которые можно было получить, просто вовремя склонив голову и прошептав: «Да». Но не перед алтарем, а перед роскошной постелью.

Её сожаление было практичным, холодным, лишенным романтики. Оно пахло старостью ветхого дома, мелкими монетами и страхом одиночества.

И от этого мне стало по-настоящему страшно.

Я не хотела такой свободы. Я не хотела покупать крышу ценой тишины, которая наступает, когда ты превратишься в игрушку в чужих руках.

— Я не хочу, — прошептала я, чувствуя, как голос крошится. — Это… это унизительно.

Воздух в прихожей сгустился.

Каждое дыхание давалось с трудом, напоминая о том, как руки Дитера держали меня: не нежно, а властно, заставляя принимать его жар, его запах, его правду. Я повернулась к лестнице. Дерево ступеней казалось холодным даже сквозь ткань промокших туфель.

— Ладно, я иду спать, — сказала я, не оборачиваясь. — Помоги мне снять корсет…

Тишина за спиной затянулась.

Потом послышался тихий вздох, шарканье туфель, приближающиеся шаги.

Я ждала, закрыв глаза, чувствуя, как внутри всё ещё бьется тот жар, как под кожей вибрирует память о его прикосновениях, как пустота на шее тянет вниз, не давая распрямиться.

Завтра. Завтра я вернусь. А сегодня мне нужно было просто пережить эту боль.

Глава 74. Дракон

Медальон впивался в ладонь острыми гранями, но боль была лишь фоном.

Я стоял на пороге зала, чувствуя, как дракон внутри сворачивается в тугую ледяную спираль. Он не рычал. Он выжидал. В голове звенел обрывок чужой памяти, извлеченный из глубин металла.

«Пошлите слугу за генералом! Пусть он вернется как можно скорее! Берите карету! Остановите его и верните… Скажи, что у нас беда. Невеста!».

Голос мадам Торрен в воспоминаниях Хелен прозвучал ровно.

Он не дрогнул. Вокруг — аромат горячего бергамота и тихий звон ложечки о блюдце. Она даже не плакала. Просто делала глоток из чашки, а взгляд, холодный и расчётливый, скользнул к все еще заплаканной Элинор, застывшей в бархатном кресле напротив.

В общем хаосе воспоминаний, без контекста, эти слова постороннему человеку показались бы бессвязным набором фраз. Хелен, видимо, уловила лишь поверхностный шум, не зная подоплёки. Но я? Я прочитал между строк.

Я услышал скрип кулис.

Через мгновенье я толкнул дверь.

В зале царило приглушённое освещение, отбрасывающее длинные неестественно чёткие тени.

Элинор стояла у каминной полки, рядом с матерью, чья спина была горделиво ровной. А чуть поодаль, оперевшись на трость с потемневшим набалдашником, стоял Венс. Завидев меня, он расплылся в широкой обезоруживающей улыбке.

— Дитер! Рад видеть, что ты… — начал он, делая шаг навстречу.

— Оставь нас, Венс, — перебил я. Голос прозвучал глухо, без эха, отрезая воздух между нами. — Я бы хотел поговорить с невестой и её матушкой. Наедине.

Улыбка Венса дрогнула, но он быстро взял себя в руки. Раньше я думал, что это — очередное увлечение Венса. «Ах, какая девушка! Я от нее без ума!». Этих «без ума» у Венса было столько, что я даже со счету сбился. Но в лавке Хелен стало ясно. Это не просто «без ума». Он действительно любит Элинор. И чувства его серьезны.

Сейчас Венс склонился к Элинор, поцеловал её костяшки. Я уловил жест, отточенный до автоматизма, пахнущий близостью. Венс отошёл, растворяясь в полумраке колонн.

Воздух сгустился. Я сделал несколько шагов, и паркет глухо отозвался под сапогами. Элинор вздохнула, едва заметно качнувшись, будто её держали не ноги, а невидимые нити.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, останавливаясь на безопасном расстоянии.

— Немного слабость… Устала, — прошептала она, опуская взгляд на кружево манжет. В её голосе звучала заученная хрупкость, тщательно выверенная перед зеркалом.

— Интересно, — протянул я, выдерживая паузу, пока каминный огонь отбрасывал пляшущие отблески на наши лица. — Хорошо. Давайте поговорим начистоту. Элинор, милая. Я люблю другую женщину. Даже если мы поженимся, даже если я принесу все клятвы мира, эта любовь никуда не денется. Я буду любить ее.

Она не удивилась. Лишь чуть опустила ресницы, скрывая блеск глаз.

— Я знаю, что вы любите другую. Венс только что сказал мне об этом, — выдохнула Элинор. — Но я уверена, что сумею завоевать ваше сердце. Потому что я буду лучшей женой. Однажды вы это поймёте и оцените.

— А если этого не случится? — мой голос остался ровным, но дракон внутри пошевелился, чувствуя фальшь, липкую, как смола.

— Я уверена, что случится. Я буду очень стараться, — ответила она, и в этом вздохе не было страсти. Только упрямство.

— То есть, ты будешь честной. Ты не будешь изменять. — Я сделал шаг ближе. Она кивнула едва заметно.

— А теперь давай попробуем наш брак. Скажи мне, Элинор, — я остановился, позволяя внутренней тишине стать тяжелее, почти физической. — По поводу представления, которое вы устроили со своей матушкой, чтобы вернуть меня обратно в поместье и заставить чувствовать свою вину. Скажи мне честно, ты ведь пила не жидкость для завивки? Ты сидела в кресле со своей матушкой, когда она потребовала послать карету мне вдогонку? Не так ли?

— Неправда! — Элинор вскинула голову, но в её глазах метнулся испуг. — Такого не было!

— Было, Элинор. Было.

Я не повышал голоса. В этом не было нужды.

— Ты не прошла проверку на честность. Следовательно, из тебя получится не самая честная жена.

За её спиной мадам Торрен побледнела. Румяна, щедро нанесённые на скулы, казались теперь восковой маской на лице дешёвой актрисы.

— А вы, мадам Торрен, что скажете? — я перевёл взгляд на неё. — Это представление было простой женской хитростью, чтобы заставить меня жениться на вашей дочери? Как только вы почувствовали, что я решил не спешить со свадьбой, план родился сам собой?

— Я не понимаю, о чём вы! — отрезала вдова, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели.

— Понимаете, — я произнёс каждое слово медленно, словно вырезая их ножом по дереву. — «Пошлите слугу за генералом. Элинор. Беда». Тем временем как ваша дочь спокойно сидела в кресле рядом с вами, допивая чай. И всё, что я увидел после — это была отличная инсценировка. Не так ли? Или давайте поедем к вам, и я проверю слуг. Я пообещаю и заплачу большую сумму денег тому, кто скажет правду. Как вы думаете, что покажет проверка? Нужна ли она?

Элинор вспыхнула. Румянец залил шею, уши, она инстинктивно шагнула назад, прячась за шалью матери, словно ребёнок, ждущий наказания.

— Господин генерал, — прошептала мадам Торрен, и в её голосе прорезалась та самая, отчаянная мольба. — Моя дочь очень любит вас… Она… она действительно хотела это сделать… Но я её вовремя остановила. Это моя вина, господин генерал. Элинор здесь не при чём.

— Любит что? Ордена? Медали? Славу? — я почувствовал, как внутри поднимается холодное, металлическое презрение. — Почему она даже не приехала ко мне, когда я умирал? Когда проклятие выжигало мои вены, когда я молил богов о смерти, где была её любовь?

— Ах, Элинор у нас очень впечатлительная девушка, — затараторила вдова, хватаясь за любую соломинку. — Я… я ей запретила. Она потом распереживается…

— Но письмо написать могла даже впечатлительная девушка, — я закончил за неё. Воздух в зале казался густым, пропитанным запахом страха и дешёвого парфюма, который не мог перебить запах трусости. — Необязательно всё видеть воочию.

Я сделал шаг назад.

Давление в груди отступило, уступая место ледяной, ясной пустоте. Такая пустота наступает, когда всё встало на свои места.

Дракон успокоился. Ложь сама съела себя. Я смотрел на них — на мать, сжимающую шаль до хруста суставов, на дочь, прячущую глаза, — и понимал, что клятва, данная умирающему, рассыпалась в прах не от магии, а от банальной, мелкой человеческой игры.

Я не стал ждать ответа.

— Любите медальки и славу? Вот, держите мой мундир! — произнёс я, вручая в трясущиеся руки мадам Торрен свой мундир. — Вот ваш генерал. Можете за него выходить замуж!

Я вышел из зала. И впервые за долгое время я дышал свободно.

Глава 75

Утро встретило меня сырым, тяжелым воздухом, пропитанным запахом мокрого камня, конского навоза и далекой дымкой пекарен.

Когда я вышла из дома, мостовая еще спала. Лишь редкие телеги да шаги ранних торговцев нарушали тишину переулков. Мои ботинки выстукивали по булыжнику знакомый, усталый ритм.

Грудь сжималась от вчерашнего перенапряжения, пальцы ныли, каждый раз пытаясь найти на шее то, чего там уже не было.

Я остановилась у знакомой двери моей лавочки. Рука потянулась к железной ручке, но пальцы наткнулись на плотный лист пергамента, застрявший между створок.

На секунду мне стало плохо. Опять? Они что? Все сговорились? Еще какой-нибудь штраф? Налоги? Поборы? Что?

Несколько секунд паники, и вот я снова взяла себя в руки и бережно вытащила конверт.

Тяжелая, темно-синяя сургучная капля, вдавленная глубоко, с четким, властным оттиском: переплетенные драконьи крылья и скрещенные клинки. Герб Моравиа.

Я выдохнула.

Ну хоть не очередной штраф или предписание! Кажется, я понимала, почему сапожник закрыл свою лавку. Никто не рассказывал мне, сколько скрытых платежей, негласных правил и прочих непредвиденных расходов влечет за собой простой бизнес.

Внутри была всего одна строка: «Дорогая моя, ваш штраф погашен!».

И подпись герцогини.

Я выдохнула и едва не заплакала.

— Я отработаю! — выдохнула я, прижав письмо к груди.

Я прислонилась спиной к холодному косяку. Воздух вырвался из легких долгим, дрожащим выдохом.

Я прижала бумагу к груди, чувствуя, как жесткий край впивается в ткань платья, но не обращала внимания. Рельеф герба прощупывался даже через плотный слой.

Просто слова, которые заставили меня снова расправить плечи.

Просто вес имени, молча вытягивающий меня из той ямы, куда меня загнала система. Я закрыла глаза. Дала себе секунду на то, чтобы прийти в себя.

«Наверное, они уже помолвлены…» — пронеслось в голове, но я запретила себе думать об этом.

Нужно было работать! Но хорошо бы съездить в поместье и попытаться найти медальон.

Пальцы снова потянулись к груди, но я опустила руку.

Нужно было идти в сад. К тому старому вязу. Трава там еще мокрая от ночной росы, корни переплелись плотно, и цепочка могла упасть там, затерявшись.

Да. Сейчас я поеду в поместье и попытаюсь ее отыскать.

Я сделала шаг прочь от двери, но детский топот, быстрый и неуклюжий, заставил меня остановиться.

Мальчишка, лет семи, не больше, вынырнул из-за угла лавки старьевщика. Щеки горели от холода, волосы торчали вихрами, а в руках он сжимал что-то темное, прижимая к груди так, будто боялся, что отнимут.

— Тёть… — он запыхался, широко раскрыв глаза. — А я могу сохранить воспоминание?

Я посмотрела на него.

На его потертые штанишки, на царапину на коленке, на честный, прямой взгляд. Усталость, осевшая в костях свинцом, отступила на шаг. Я кивнула.

— Входи.

Он проскользнул внутрь, принеся с собой запах печного дыма, теплого хлеба и чего-то неуловимо детского, вроде сушеных яблок в кармане.

Мальчонка положил на прилавок свою ношу. Грубо вырезанная из дерева лошадка.

— У меня сегодня очень счастливый день, — прошептал он, оглядываясь. Его взгляд скользнул по креслам, по пыльным лучам света, по тишине, которая казалась ему уютной.

— И почему же? — спросила я, глядя на лошадку.

— Сегодня девочка по соседству, Мари… Вы её не знаете, сказала, что я ей нравлюсь. И подарила эту игрушку! — он выдохнул, и в этом звуке не было ни капли лжи. Только чистое, звенящее торжество. — А ещё сегодня мама приготовила такую вкусную похлебку. С грибами и луком. И погода сегодня чудесная!

Я смотрела на него. Он светился изнутри.

Словно кто-то зажег в его груди маленькое солнце.

Мои резервы были выжжены дотла, магия текла вяло, но я не смогла отпустить его. Не сейчас.

— Садись, — сказала я мягко. — Давай руку.

Он послушно вложил свою ладонь в мою. Кожа теплая, чуть влажная, пальчики цепкие. Я закрыла глаза. И отпустила контроль.

И тут я почувствовала счастье. Оно вошло медленно, как пар от свежего хлеба. Солнечные зайчики на деревянном заборе. Звонкий, срывающийся смех девочки за калиткой. Густой, землистый аромат грибного бульона, булькающего в черном чугуне. Шершавая поверхность лошадки под подушечками пальцев. Ощущение, что тебя видят. Что ты важен.

Это счастье было таким простым, таким тяжелым и чистым, что у меня закружилась голова. Оно заполнило меня, вытесняя вчерашнюю горечь, страх, тень чужих слез. Я впитывала его жадно, как иссохшая земля пьет дождь. Когда я открыла глаза, мальчишка улыбался, ожидая.

На столе лежал один потемневший лорнор. Это все, что он мог заплатить.

— Вот, держи, — прошептала я, возвращая ему деревянную лошадку и закрывая его пальцы на монете. — И забери свой лорнор. Пусть день станет еще счастливей. Пусть это будет моим подарком.

Он моргнул, не веря.

Потом кивнул, резко и серьезно, сжал игрушку и выскочил за дверь, растворившись в утреннем шуме переулков. Я смотрела за ним в окно, чувствуя, как внутри бушуют отголоски чужого счастья.

Он бежал вприпрыжку. Счастливый ребенок, для которого весь мир — это чудо. А каждая мелочь — это праздник.

Колокольчик над дверью звякнул снова, не дав мне опомниться.

Следующие часы слились в тягучую, вязкую нить.

Женщина в платке цвета запекшейся крови принесла потускневшую ленту. «Это мой сыночек…».

Её память пахла больницей, кашей и травами. Я едва сдерживала слезы, но забирала ее боль, чтобы оставить только самые светлые моменты.

Холод садится в грудную клетку. Чужое горе царапало душу изнутри. Я бережно отсеивала воспоминания, а потом медленно вплетала их магией ткань, оставляя только тихий последний шёпот «мама».

Потом пришла пара. Молодые, нервные, пальцы переплетены так туго, что побелели костяшки. Они принесли наперсток.

Их воспоминание было золотистым, густым, пахло пчелиным воском, пряным вином и лихорадочным, сбивчивым стуком двух сердец. Я вплетала его в металл, чувствуя, как обещание оседает во мне якорем.

С каждым сеансом что-то внутри меня разворачивалось.

Невидимые, тяжелые крылья. Страх, что я не потяну, что дар сожжет меня, как выжег мою мать, отступал, уступая место тихой, твердой уверенности.

Я смогла.

Внутри меня — не громкий триумф. Просто факт. Как пол под ногами.

К сумеркам в дверь постучал посыльный в ливрее гильдии. Я сначала опешила, но мне вручили плотный конверт.

«Ваш патент, мисс!», — произнес он и поклонился, словно я была настоящей леди.

Официальная печать, но бумага пахла бергамотом и старой бумагой. Запахом духов Эвриклеи.

Я прижала конверт к груди. Судьба не отвернулась. Она просто проверяла, согнусь ли я. И когда поняла, что я не сломаюсь, протянула руку.

Я хотела вернуть долг. Каждую монету. Каждое одолжение. Поэтому я не закрывала дверь. Работала сквозь тупую боль в висках, сквозь дрожь в пальцах. Клиенты приходили волнами, ведомые шёпотом вдов и слухами о «девушке, что забирает боль».

Я боялась, что они передумают. Мои услуги — не хлеб. Не крыша над головой.

Это импульс. Сегодня тебе нужно удержать момент. Завтра ты решишь, что справишься сам. Или оно того не стоит. Поэтому я не давала им времени на сомнения. Кипятила крепкий чай, глотала его обжигающими глотками, вытирала ладони о фартук и открывала дверь снова, слушая истории и предлагая присесть в кресло.

К вечеру колокольчик замолчал. Голова гудела, превратившись в рой ос. Обрывки чужих мыслей, фантомные запахи, эхо смеха и рыданий перемешались в кашу. На прилавке лежала стопка монет. Почти семьдесят лорноров. Мои. Заработанные костями, нервами, собственной кожей.

— Всё, хватит! — мысленно крикнула я, чувствуя, как боль сжала виски.

Я перевернула табличку на двери, щелкнула засовом и прислонилась к дереву лбом. Тишина нахлынула густой, вязкой. Я закрыла глаза, дыша пылью, скипидаром и собственным потом.

Теперь можно называться даже «лавкой»! Я разделила деньги на три кучки. Одна — в счет долга. Вторая — на жизнь, а третья — на улучшение лавки. Я буду делать так каждый день. И скоро у меня все будет хорошо…

Стук.

Тяжелый. Уверенный.

— Открой.

Голос прозвучал низко, с хрипотцой на грани.

Я замерла. Дыхание остановилось. Я узнала бы этот тембр из тысячи голосов. В толпе. В темноте. В полной тишине собственной головы.

Это был голос Дитера.

Глава 76

Я вздрогнула.

Мне показалось, что это сон.

Мне это снится. Такого быть не может!

Внутри всё застыло, словно тело вдруг захотело оказаться невидимым.

Сердце заколотилось так сильно, что мне стало трудно дышать. О боже… Это точно он? Что мне делать?

Паника накрыла меня с головой, взгляд заметался, а я не знала, куда бежать, что делать.

— Хелен! Открой! — послышался настойчивый голос Дитера, а я схватилась за стол, едва не перевернув кружку. — Хелен!

Имя ударило, словно нож, как приговор. Я даже невольно вздрогнула.

Я не могла пошевелиться. Казалось, внутри меня всё пронзило холодными иглами. Я не верила. Я не хотела открывать.

Воздух вдруг стал тяжелым. Мне стало трудно даже вдохнуть.

— Уходи, — прошептала я.

Голос сорвался на шёпот, тихий, жалкий. Я боялась, что он услышит. И одновременно молилась, чтобы он услышал.

Просто уходи… Я умоляю…

Мне не хватало воздуха. Я не хотела снова встречаться с ним, снова видеть его, снова смотреть ему в глаза. После той ночи в саду это было выше моих сил. Во рту привкус железа.

Стук прозвучал как удар молота по наковальне.

Тяжёлый. Властный. Вибрирующий в толстом дубе двери, отдающийся прямо в грудину, выбивая воздух из лёгких.

— Хелен! Я знаю, что ты там! — произнёс голос Дитера.

Мне показалось, что это галлюцинация. Усталость выжгла мозг дотла, оставив лишь серую пелену. Такого быть не может. Не сейчас. Не здесь.

Голос Дитера был спокойным. Слишком спокойным. В нём звучала та самая уверенность хищника, который загнал добычу в угол и никуда не торопится.

Я смотрела на закрытую дверь, на символический засов, который казался теперь смешной преградой, и чувствовала, как ноги примерзают к полу.

Холод поднимался от подошв вверх, сковывая мышцы. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь преодолеть боль, пытаясь заставить себя двигаться.

Он не собирался уходить. Он стоял там. За тонкой доской. Нас разделяло только дерево и несколько шагов воздуха, которые казались непреодолимой пропастью.

Я спрятала лицо в руках, чувствуя, что голова идет кругом.

Зачем он пришел? Чтобы сохранить воспоминания о помолвке? Или для того, чтобы предложить мне то, что уже предлагал Венс?

Мысль о Венсе вызвала тошноту. Внезапно деревянный засов треснул. Сухой, резкий звук, как перелом кости.

Дверь распахнулась, впуская в лавку шум вечерней улицы, запах мокрой брусчатки и холод.

На пороге стоял Дитер.

Высокий. Широкоплечий. Ему пришлось слегка пригнуть голову, чтобы войти в низкий проём. Тень от него накрыла меня целиком, отрезая от света магической лампы.

Во рту снова появился вкус железа. Крови.

— Закрыто!

У меня хватило сил только выдохнуть это слово и отступить на шаг назад. Словно старый, потёртый прилавок мог спрятать меня от моего прошлого. От него.

— Даже для меня? — произнёс Дитер.

Он склонил голову набок. На его губах блуждала улыбка. Но она не была весёлой. Она была задумчивой, опасной, как лезвие бритвы.

Его стальные глаза всматривались в меня, сканируя каждую черту лица, каждую дрожь рук, словно искали ответы на вопросы, которых я больше всего боялась.

Мне нестерпимо жгло в груди от этого взгляда. Жгло стыдом. Жгло памятью.

— Для всех, — прошептала я. Но тут же взяла себя в руки, выпрямив спину. Пусть видит, что я не сломлена.

Дитер медленно опустил руку в карман мундира. Движение было плавным, гипнотизирующим. Он достал оттуда что-то маленькое, блестящее.

Знакомую цепочку.

Я стояла, словно громом поражённая. Мир качнулся.

Медальон не валялся где-то в сырой траве сада. Он не потерялся среди корней вяза.

Он всё это время был у него. В его кармане. Рядом с его сердцем.

Дитер протянул мне мой медальон.

Я смотрела на него, и слёзы сами подступили к глазам, горячие, предательские.

Он всё видел.

Эта мысль ударила сильнее любого оскорбления. Он вывернул мою душу наизнанку! Он видел мои слёзы, мою боль, мой страх, мою любовь, которую я прятала глубже всего на свете. Он прочитал мои мысли, мои самые тайные, постыдные желания.

Кровь отхлынула от лица, оставляя на щеках ледяной, липкий жар. Сердце пропустило удар, затем забилось часто-часто, болезненно.

Я отступила, пока лопатки не уперлись в холодную стену. Дерево врезалось в кожу через тонкую ткань платья, но я не почувствовала боли.

Только стыд.

Огненный, всепоглощающий, обжигающий стыд. Щеки вспыхнули, словно их окунули в раскалённый песок. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы просто сделать вдох.

Дитер держал медальон на раскрытой ладони. В свете магической лампы, тихо шипящей в углу, металл казался почти живым. Порванная цепочка свисала, как оборванный нерв.

Его широкая рука, со шрамами и мозолями, контрастировала с хрупкостью серебряной вещицы. Маленький глазик камня хитро поблёскивал в полумраке, словно смеясь надо мной.

— Отдай! — выдохнула я. Голос прозвучал так тонко, что я сама испугалась своей слабости. — Отдай мне его и уходи.

Мне пришлось сделать глубокий вдох, собирая остатки воли, чтобы едва шевелящимися губами добавить:

— Пожалуйста.

Дитер не шелохнулся.

Капля дождя скользнула по его скуле, упала на воротник белой рубашки, оставив тёмное, расползающееся пятно. Он смотрел на меня. Не на медальон. На меня.

В его глазах, цвета тёмного, мутного олова, не было насмешки. Не было злости или торжества победителя.

Только тяжёлая, неумолимая ясность. И боль. Такая же глубокая, как у меня.

«Он всё видел!» — пронеслось в голове, эхом отзываясь в пустоте черепа. — «Он видел все мои воспоминания. Каждую ночь. Каждую молитву. Каждый раз, когда я продолжала любить его вопреки всему».

— Я не мог не подобрать, — произнёс он тихо. Голос был хрипловатым, надломленным, словно каждое слово давалось ему с трудом, выцарапывалось из горла. — Он лежал в траве. У корней вяза. Там, где ты…

Он осёкся. Челюсть сжалась так, что выступили острые желваки. Мышцы шеи напряглись.

— Что? — спросила я, чувствуя, как пальцы сами тянутся к медальону, вопреки разуму. — Сидела и ревела, как дура? Ты его там нашёл? Да?

Пальцы, держащие медальон, чуть дрогнули.

Я увидела, как его большой палец невольно провёл по гравировке. По той самой выпуклой линии, что повторяла форму, похожую на глаз. Я вспомнила, как гладила те самые грани, когда мне было невыносимо больно.

Я не хотела брать медальон из его руки. Я боялась. Боялась, что если мои пальцы коснутся его ладони, то почувствую предательскую слабость. Что моя кожа запомнит его тепло. Что я не смогу больше ненавидеть его. А эту слабость я позволить себе не могла.

Я знала: раз он касался его, он всё видел. Магия медальона не лгала. Она не просто хранила воспоминания. Она передавала их. Каждое биение моего сердца. Каждую судорогу отчаяния. Каждую слезу, что я прятала в подушку, когда он спал, считая меня служанкой. Каждый шёпот его имени в темноте, когда я молила судьбу дать мне силу уйти. И остаться. Одновременно.

— Ты всё видел, — прошептала я. Это был не вопрос. Это был приговор. Самой себе.

— Да.

Одно слово. Твёрдое. Без оправданий. Без попыток смягчить удар.

Я закрыла глаза. Воздух стал вязким, пахнущим пылью, остывшим чаем, скипидаром и его близостью.

Внутри всё сжалось в тугую, колючую спираль. Стыд смешался с чем-то другим. Тёмным. Тягучим. Тем, что заставляло колени слабеть, а дыхание сбиваться. Желанием, которое я запрещала себе.

— Теперь ты знаешь, — мой голос треснул, но я гордо вскинула голову, встречая его взгляд. — Значит, можешь идти. Ты получил то, что хотел. Удовлетворил своё любопытство. Можешь возвращаться к своей невесте. К Элинор. Она ждёт.

Дитер не ответил сразу.

Просто медленно, почти церемониально опустил руку. Медальон коснулся дерева прилавка с глухим, тяжёлым стуком. Тук.

Он не отодвинул его. Оставил между нами. Как мост. Как вызов.

— Я пришёл сказать, что отменил помолвку с Элинор, — произнёс он.

Дитер шагнул вперёд. Сапог ступил на порог, оставляя мокрый, грязный отпечаток на вымытых мной досках и нарушая чистоту моего убежища.

Я не отшатнулась. Не смогла. Мои ноги отказывались слушаться.

— Я пришёл, чтобы попросить прощения. За каждое слово, за каждый пролитый суп, за каждую слезу, которую я заставил тебя пролить.

И в эту же секунду он опустился на колени. Я испугалась, глядя на генерала, который никогда не перед кем стоял на коленях. Даже перед королём. Разве что на одном колене перед знаменем. И сейчас он стоял передо мной на коленях и смотрел мне в глаза.

— Я пришёл обменять правду на правду.

— Не поняла? — спросила я, глядя на его руку, которую он теперь протягивал мне. Ладонью вверх, словно приглашая.

— Знаешь, Хелен, — усмехнулся Дитер. Усмешка вышла кривой, горькой. — Слова могут лгать. Сказать можно многое. Красиво. Правильно. Но твой дар не обманешь. Я хочу, чтобы ты сама всё увидела. Я разрешаю тебе увидеть всё моими глазами.

Его рука приблизилась ко мне. Широкая, сильная. Со шрамом, пересекающим линию жизни. Рука, которая ломала кости врагам. Рука, которая держала меня в саду, не давая убежать. Рука, которая сжимала меня так, будто хотела вырвать мою душу.

— Посмотри сама, — произнёс он тихо, почти интимно. — И ты увидишь правду. Мою правду.

— Я не могу, — прошептала я, положив пальцы на висок. Голова раскалывалась. — Я сегодня достаточно устала… У меня просто нет сил.

— Нет! — голос Дитера стал жёстче. Он встал с колен и шагнул ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство. Тепло его тела обожгло меня. — Ты просто не хочешь! Ты боишься!

Он наклонился, и его лицо оказалось так близко, что я видела расширенные зрачки, тёмные провалы, в которых отражался мой собственный испуг.

— Я предлагаю тебе правду, Хелен. Откровение за откровение. Без слов. Без лжи. Только ты и я.

Он замер, ожидая. Его ладонь всё ещё была протянута. Между нашими пальцами осталось всего несколько сантиметров воздуха, но он казался раскалённым.

Я смотрела на его руку. На медальон на столе. На его глаза.

И понимала: у меня нет выбора. Либо я узнаю всё. Либо останусь навсегда в неведении, сгорая от вопросов, на которые никогда не получу ответа.

Дар внутри отозвался тёплой пульсацией. Предвкушением. Болью.

Я сделала вдох.

Глава 77

Пальцы скользнули по его ладони, и граница между нами растаяла, словно воск над свечой.

Воздух в лавке мгновенно сгустился, наполнившись запахом озона, сырой хвои и чего-то металлического, острого, как лезвие ножа. Я не просто прикоснулась. Я провалилась в его память.

Это не было последовательностью кадров.

Это был прилив, который одним ударом разрушил прибрежные скалы.

Сначала ударило проклятие. Черные вены, ползущие под кожей, словно расплавленный свинец, запах горелой плоти и крови, хрип в легких, который каждое утро звучал как предсмертный вздох.

Я чувствовала, как его кости скручивались, как суставы отказывались сгибаться, как тело превращалось в клетку, в которой зверь грыз свои собственные прутья.

И сквозь эту тьму, сквозь бесконечную, липкую боль тянулась одна нить.

Я.

Не идеализированная, не украшенная. Просто девушка с обветренными руками, с усталыми глазами, с запахом дешевого мыла и терпеливым упрямством.

Я ощутила его замешательство, когда я не ушла после первой же разбитой тарелки. Его животный страх. Ведь мое тепло сделает его слабым, а он никогда не знал слабости.

В его сердце билось нечто иное. Острая, голодная потребность.

Когда я подносила ложку, он чувствовал не только запах трав. Он чувствовал, как мои пальцы дрожат, как я глотаю обиду, как шепчу о надежде.

Каждое оскорбление, которое он швырял мне в лицо, было стеной. Он строил её не чтобы оттолкнуть, а чтобы спрятать меня от гниения, которое, как он верил, неизбежно поглотит его.

Его дракон ревел каждый раз, когда я поворачивалась к двери. Требовал. Цеплялся. Молча умолял остаться. Но гордость не позволяла ему признаться в этом.

Гордость — это единственное, что оставалось с ним даже в момент слабости.

Потом всплыл долг. Майор Торрен. Кровь на нагруднике. Тяжесть клятвы, вбитой в позвоночник, как гвоздь в доску.

Элинор предстала не как соперница, а как призрак. Фарфоровая фигурка на камине, лишенная запаха жизни, лишенная тепла.

Когда его губы шептали её имя во сне, я почувствовала не тоску по женщине, а панику человека, который боится забыть о своем долге.

Он перечислял имена, как молитву, боясь, что если отпустит долг, то перестанет быть генералом.

А потом медальон в саду.

Я почувствовала, как его сознание раскололось, когда мои воспоминания хлынули в него.

Ожог на руке от горячего бульона. Тихие слезы на скамейке, которые я глотала рукавом, боясь разбудить слуг.

Липкий стыд, когда он обзывал меня служанкой, хотя сердце выкрикивало другое.

Я почувствовала, как его гордость рассыпается в прах, как внутри него что-то ломается с глухим треском. И решение. Холодное, бесповоротное. Не бунт. Не каприз. Физическая невозможность существовать в мире, где меня нет. Он разорвал клятву не ради свободы. Ради воздуха. Ради моего дыхания.

Поток оборвался.

Я сделала шаг назад, но пол уходил из-под ног. Лавка вернулась резко, оглушающе: гул магической лампы, запах скипидара, сквозняк от неплотно прикрытой двери, шум дождя за дверью.

Грудь сдавило тисками, словно в лёгкие залили свинец. Я не выдержала. Колени подогнулись, и я осела бы на доски, если бы не сильные руки, обхватившие меня до того, как я коснулась пола.

— Что с тобой? — его голос прозвучал совсем рядом, надломленный, с шероховатой хрипотцой, которая царапнула слух.

Я попыталась ответить, но горло сжалось, пропуская только воздух.

— Слишком много боли, — прошептала я, и слова рассыпались, как битое стекло на каменном полу.

Дитер не спросил ничего больше. Просто поднял меня с легкостью и усадил в глубокое кресло у прилавка.

Сам опустился на колени рядом, обнял, притянул к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Его жар пробивал ткань платья, обжигал кожу, вытесняя дрожь.

Я уткнулась лицом в изгиб его шеи, пальцы впились в жесткую ткань мундира, и меня прорвало. Я плакала не красиво. Не с достоинством. Я всхлипывала, как маленькая девочка, которую наконец-то перестали ругать за разбитую чашку. Слёзы текли горячие, солёные, оставляя влажные дорожки на его ключице.

— Прости меня, — шептал Дитер, и каждое слово вибрировало у меня под ладонями, отдавалось в рёбра, в самые кости. — За каждое слово, что я тебе сказал тогда. За каждый пролитый бульон. За всю боль, которую я тебе причинил… Всё это время ты удерживала меня на грани жизни и смерти, не давая мне уйти. Я думал, что это навсегда. Что я никогда не стану прежним. Что мне уже ничего не поможет… И хотел, чтобы ты перестала мучиться и страдать. Перестала тянуть меня, кормить, продлевать мою жизнь. Я думал, что отпускаю тебя. А оказалось, что просто резал нить, за которую держался сам.

Я не могла говорить. Только всхлипывала, вбирая в себя его запах, его тепло, тяжесть его рук на моей спине, которые больше не сжимали, а удерживали.

Он отстранился лишь на шаг, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза цвета штормового олова смотрели на меня. И я впервые увидела в них застывшую влагу слёз.

— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — произнёс он, и голос дрогнул, но не от слабости. От напряжения струны, которая вот-вот лопнет. — Ты… Ты ждала тогда, что я предложу тебе. Не бабушка. Не дедушка. Я.

Его рука скользнула во внутренний карман.

Он достал коробку. Не бархатную, не парадную. Из тёмного, грубо отполированного дерева, с серебряной инкрустацией, стёртой до блеска частыми прикосновениями. Крышка откинулась с тихим щелчком.

Внутри лежало кольцо. Не огранённый камень для витрины. Плетёное кольцо из чёрного золота, с единственным необработанным кристаллом цвета утреннего неба над горами. Он поймал свет магической лампы и ответил ему ровным, глубоким сиянием. Не слепящим. Согревающим.

— Я прошу тебя, — он сглотнул, и я увидела, как дрогнул кадык. — Не отказывайся. Это фамильное кольцо. Кольцо ба Эвриклеи. Она решила, что оно должно принадлежать тебе. Дедушка поддержал её.

Я смотрела на кольцо.

Камень плыл в пелене моих слёз, рассыпая по полу дрожащие блики.

— Я понял, что могу жить без тебя, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с моим, пахнущим дождём, металлом и тем самым, знакомым теплом, которое всегда было только моим. — Но не хочу. Понимаешь, я не хочу жить без тебя…

В лавке повисла тишина.

За окном город продолжал жить: стучали колёса по мокрой брусчатке, где-то лаяла собака, ветер гнал по мостовой прохожих.

Но здесь, в круге его рук, мир сузился до веса его пальцев на моей ладони, до ровного стука его сердца, бьющегося в унисон с моим, до тяжёлой, пугающей ясности: мне больше не нужно выбирать между выживанием и любовью. Я могла взять всё. Просто разжать пальцы и позволить себе упасть в его руки.

ЭПИЛОГ

— Дорогая моя, — голос Эвриклеи прозвучал тихо, почти благоговейно, нарушая тишину гостиной. — Я нашла вещь, которая должна стать вместилищем воспоминаний! Вот… Этот браслет Хальдор подарил мне на помолвку… Посмотри, какая красота!

Герцогиня бережно извлекла из бархатной шкатулки тяжелый золотой обруч.

Камни, впаянные в металл, были крупными, необработанными, словно застывшие капли крови и ночи. Браслет казался грубым, даже варварским для тонкой, аристократичной руки Эвриклеи, но в этом контрасте крылась какая-то дикая, первобытная сила.

— Он прекрасен, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. Золото тускло поблескивало в полумраке комнаты, пахнущем старым деревом и лавандой.

— Пришлось послать в родовое гнездо слугу, чтобы он привез его из сокровищницы, — продолжила герцогиня, и в её глазах мелькнула та самая девичья робость, которую я уже успела заметить в ней во время танца с Хальдором. — Это был первый подарок. Первое обещание… Самое честное.

Она присела в глубокое кресло, протягивая мне руку.

Запястье было тонким, кожа прозрачной, сквозь неё просвечивали синие жилки. Я уже знала правила своего дара лучше, чем кто-либо другой.

Металл колец мог исказить поток, забрать часть эмоций себе. Поэтому я медленно, с осторожностью хирурга, сняла свое старинное обручальное кольцо и положила его на белоснежную льняную салфетку рядом. Пустой палец почувствовал странную легкость, почти наготу.

Я взяла руку старой герцогини. Кожа была прохладной, сухой.

— Закройте глаза, — мягко попросила я. — И позвольте памяти вернуться.

Эвриклея послушно сомкнула веки. Я закрыла свои.

Мир вокруг растворился. Запах лаванды сменился ароматом дорогих духов, смешанных с запахом пороха и конского пота. Воздух стал гуще, насыщеннее.

Я больше не была собой.

Я смотрела на мир чужими глазами — молодыми, горящими, полными вызова. В отражении высокого зеркала я увидела не себя, а девушку в платье цвета спелой вишни. Ткань была легкой, лишенной жестких корсетов того времени, рукава-фонарики мягко облегали плечи. Волосы, роскошные, густые, рассыпались по спине живой волной.

Сердце в груди билось часто и тревожно. Не от страха. От предвкушения.

Дверь распахнулась. В комнату вошел мужчина.

У меня перехватило дыхание. Он был поразительно похож на Дитера. Те же высокие скулы, тот же властный разрез глаз, даже короткая стрижка, открывающая сильную шею. Но в нем не было той надломленности, той тени боли, что жила в моем генерале. Этот мужчина был цельным, как скала. Опасным.

— Решила спрятаться от меня? — произнес он.

Голос был бархатным, низким, вибрирующим в самой глубине живота. Он звучал не как приказ, а как игра.

Он сделал шаг вперед. Из-за двери доносились приглушенные звуки бала — скрипка, смех, звон бокалов. На нем был мундир, но не тот парадный, расшитый золотом, в котором я привыкла видеть Дитера. Этот был проще, темнее, с потертыми эполетами.

— Ты знаешь, что ты будешь моей, — усмехнулся он, подходя ближе. Его тень накрыла меня, отрезая от света люстр.

Я почувствовала, как мое тело — тело молодой Эвриклеи — напряглось. Гордость вскипела горячей волной.

— Я не хочу выходить замуж за военного! Тем более за подполковника! — выпалила я, и мой собственный голос прозвучал звонко, твердо. — К тому же у меня есть жених, если вы не в курсе.

— Был жених, — рассмеялся он. Смех был коротким, хищным. — Я уже поговорил с ним. Он оказался человеком разумным. И достаточно трусливым, чтобы не спорить с драконом. И герцогом.

— Вы мне ничуть не нравитесь! — бросила я ему в лицо, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие веер.

— Ах, простите, — в его тоне зазвенела дерзкая, насмешливая нотка. Он наклонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своем лице. — Я даже еще не пытался вам понравиться! Не представляю, что с вами будет, когда я попытаюсь это сделать… Как насчет танца? Вы так быстро сбежали с бала, что я даже не успел вас пригласить.

— Может, именно поэтому я и сбежала, — ответила я, вскинув подбородок. В голосе звучала сталь, неподдельная уверенность в своей правоте.

— Это вы сейчас так говорите, — его губы растянулись в улыбке, обнажив белые зубы. В его глазах плясали искры, похожие на те, что я видела в зрачках Хальдора много лет спустя. — А вот представьте, что спустя много лет мы будем сидеть в кресле возле камина, старые и влюбленные!

— Я никогда вас не полюблю! — воскликнула я, и в этом крике было столько убежденности, что сама поверила в него.

— Посмотрим, — тихо произнес он. В этом одном слове была вся мощь дракона, который знает: время работает на него.

Внезапный, резкий стук в дверь прорвал ткань видения, как игла прокалывает пузырь.

Я резко вдохнула, возвращаясь в настоящее. Сердце колотилось, отдаваясь в висках.

— О, — выдохнула Эвриклея, открывая глаза.

Её щеки покрылись румянцем, она смущенно улыбнулась, словно пойманная на месте преступления юная девушка.

— Пока достаточно! Можно будет продолжить потом, не так ли? Слишком ярко… Слишком живо. Пойду, покажу мужу! Ах, я словно сама вернулась в прошлое!

— Да, — улыбнулась я, чувствуя приятную тяжесть в голове. Я аккуратно передала последние эмоции — смесь страха и возбуждения — в холодное золото браслета. Камни на мгновение вспыхнули внутренним светом, впитывая в себя молодость герцогини, и снова потускнели.

Я вернула браслет ей. Эвриклея любовно провела пальцами по металлу, прижимая его к груди.

— Пойду, похвастаюсь, — прошептала она, поднимаясь. — Вспомним молодость… Он любит, когда я напоминаю ему, как трудно ему было меня завоевать.

Она вышла, оставив дверь слегка приоткрытой. В коридоре послышался её легкий шаг и тихий, довольный смешок.

Я осталась одна в полумраке гостиной. Тишина была густой, наполненной пылинками, танцующими в луче света из окна. Я потянулась за своим кольцом, чтобы надеть его обратно, но не успела.

Тень упала на порог.

Дитер стоял там, заполняя собой все пространство. Он только что вернулся. Он даже не стряхнул с себя дорожную пыль, плащ был расстёгнут, воротник рубашки ослаблен. Он выглядел уставшим, но глаза… глаза цвета расплавленного олова горели тем самым огнем, который я теперь узнавала без ошибки.

Он не сказал ни слова. Просто подошел ко мне, и расстояние между нами исчезло.

Его руки обняли меня. Одна ладонь легла мне на затылок, вплетаясь в волосы, другая обхватила талию, притягивая к себе так плотно, что я почувствовала каждый изгиб его тела через ткань платья.

— И чем же ты занималась, пока меня не было? — спросил он хрипло, наклоняясь к моему уху.

— О, мы с ба Эвриклеей вспоминали ее молодость, — выдохнула я, чувствуя, как запах его кожи — полынь, металл, дождь — кружит голову. — Ты очень похож на Хальдора.

— Да неужели? Знаешь, я завидую тебе, — констатировал он, и в его голосе прозвучало уважение к древней силе, связывающей его предков. — Ты одна из немногих, кто слышал, как он разговаривает на человеческом языке!

Я усмехнулась. Да, слышать его голос было непривычно.

Дитер поднял голову и посмотрел мне в глаза. В этом взгляде не было вопроса. Было требование. Ответ на тот жар, что копился в нем с момента нашего возвращения из сада, с момента, когда он увидел меня в том синем платье. И теперь при каждом нашем расставании я знала, что он сделает все, чтобы вернуться. Вернуться ко мне.

— Как ты тут без меня? — шепнул он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

Вместо ответа я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его щеки, шершавой от щетины. Он вздрогнул, словно от удара током, и тут же накрыл мою руку своей, прижимая ладонь сильнее.

Поцелуй начался не с нежности. Он начался с голода.

Дитер целовал так, будто хотел выпить меня всю, до последней капли. Его язык требовал доступа, вторгался глубоко, жестоко, оставляя вкус железа и желания. Я ответила ему той же монетой, забыв о приличиях, о стенах поместья, о том, что мы не одни в доме.

Мои руки скользнули под его мундир, касаясь горячей, напряженной кожи спины, ощущая шрамы, рассказывающие истории битв, которые он вел не только с врагами, но и с самим собой.

Он подхватил меня на руки, легко, словно я весила ничего. Я обвила его шею, чувствуя, как мир вокруг становится лишь декорацией к этой всепоглощающей страсти.

Его не было три недели. А я соскучилась так, словно не видела его вечность…

Он нес меня не в спальню гостей. Он нес меня в свои покои.

Проходя мимо покоев герцогской четы, я вдруг услышала то, чего слышать, наверное, не должна была.

На мгновенье мы с Дитером переглянулись. Чувство легкой неловкости охватило нас, когда из спальни донеслось рычание и шелест платья.

Мы дошли до его спальни.

Дверь захлопнулась ногой, отрезая нас от внешнего мира. Комната была большой, темной, пахнущей им и его силой. Он опустил меня на край широкой кровати, но не отступил. Он стоял между моих колен, расстёгивая крючки моего платья. Его пальцы дрожали. Не от слабости. От нетерпения. Он словно изголодавшийся зверь, изнывающий от желания, припадал к моей коже губами.

— Ты моя, — прошептал он, сбрасывая платье на пол. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром его рук. — Слышишь? Моя. Никаких долгов. Никаких клятв мертвецам. Только мы.

Его поцелуи спускались ниже, по шее, по ключицам, оставляя мокрый, горячий след. Я запрокинула голову, выдыхая его имя, которое стало молитвой и проклятием одновременно.

Боль и наслаждение слились в единый поток, выжигающий всё лишнее. Я царапала его спину, он стонал, зарывшись лицом в мои волосы, шепча бессвязные слова любви и обладания.

Мы двигались в ритме, который диктовал нам дракон внутри него — яростный, неутомимый, голодный, требующий полного подчинения. Я отдавалась ему полностью, растворяясь в его жаре, в его силе, в том чувстве защищенности, которое приходило только тогда, когда он держал меня в своих объятиях.

Время потеряло смысл. Существуют только ощущения: скольжение кожи, вкус соли на губах, тяжесть его тела, придавливающая меня к матрасу, и этот невероятный, огненный пик, который мы достигли вместе.

Когда всё закончилось, мы лежали, сплетённые конечностями, тяжело дыша. Пот остывал на коже. Дитер лежал на боку, поддерживая голову рукой, и смотрел на меня. В его глазах больше не было бури. Было спокойствие. Глубокое, удовлетворённое спокойствие зверя.

Он провёл пальцем по моему лицу, убирая прядь волос со лба. И вдруг его взгляд остановился на моей левой руке, лежащей на его груди.

Палец был голым.

Дитер замер. Его мышцы напряглись. Он медленно взял мою руку, поднося к свету свечи, горевшей на ночном столике.

— А где кольцо? — спросил он. Голос прозвучал тихо, но в нём прорезалась стальная нотка тревоги.

Я моргнула, возвращаясь из состояния блаженной истомы.

— А, прости, — прошептала я, чувствуя внезапную неловкость. — Я оставила его на столике в гостиной. Когда работала с воспоминаниями герцогини… Кольца мешают потоку. Я боялась исказить память.

Дитер выдохнул. Напряжение в его плечах спало, но он не отпустил мою руку. Он поднёс мои пальцы к губам и поцеловал каждый сустав, медленно, тщательно.

— А я уж подумал, что ты меня разлюбила, — прошептал он, и в этой фразе звучала такая уязвимость, что сердце сжалось.

— Никогда, — ответила я, садясь и привлекая его к себе за шею. — Это просто работа, Дитер. Мой дар требует иногда снимать все лишние украшения с рук. Но моё сердце… Оно принадлежит тебе. С кольцом или без.

Он улыбнулся. Той самой редкой, настоящей улыбкой, которая преображала его лицо.

— Тогда я принесу его тебе, — сказал он, поднимаясь. — Но сначала… дай мне полежать рядом с тобой ещё пять минут. Мне нужно запомнить этот момент. Момент, когда я понял, что ужасы войны остались позади.

Прошло три месяца.

Моя «Лавка воспоминаний» превратилась в «Салон сохранения памяти». Вывеска была скромной, из тёмного дерева, с серебряной инкрустацией. Скромно и со вкусом.

Зато внутри было очень уютно. Нет, здесь не было изысканной роскоши. Зато на полках лежали красивые вещи, каждая из которых могла быть памятной.

Мы выстроили строгий график. Не больше трёх человек в день. Дар выматывал, когда воспоминания причиняли боль, когда чужое горе текло через меня, как раскалённая лава. Поэтому я научилась балансировать. На два тяжёлых сеанса — смерть близкого, предательство, война — обязательно приходилось одно лёгкое. Свадебный поцелуй. Первый шаг ребёнка. Встреча после долгой разлуки.

Так я не выгорала. Так я оставалась собой.

Элинор вышла замуж за Венса. Церемония была пышной, шумной, полной фальшивых улыбок и настоящих бриллиантов. Я не могу сказать, счастливы они или нет. Они ни разу не пришли ко мне. Хотя у меня побывало всё высшее общество города. Герцоги, графы, вдовы, желающие сохранить последний вздох любимых, молодые пары, боящиеся забыть первую ночь или первый поцелуй.

Со стороны Элинор и Венс выглядят вполне счастливой парой. Венс получил то, что хотел — статус и красоту. Элинор получила защиту и положение. Долг Дитера перед майором Торреном был исполнен с лихвой: солидное приданое обеспечило ей безбедную жизнь, и крепкий кулак генерала под носом жениха заставил Венса выбросить из головы очередные «ах, кажется, я сошёл с ума от неё!».

А я…

Я сижу в своём кабинете, в тишине вечера. На столе лежит мой медальон. Тот самый, что Дитер нашёл в траве. Цепочка была починена, серебро отполировано до блеска.

Я продолжаю складывать воспоминания в него.

Запах его кожи утром.

Тяжесть его головы на моём плече, когда он засыпает.

Мечты о том дне, когда он впервые возьмёт на руки нашего будущего ребёнка — нет, ребёнка пока нет, но эта мысль греет меня теплее любого огня.

Момент, когда он смотрит на меня так, будто я — единственное солнце в его вселенной.

Медальон тяжелеет с каждым днём. Он становится чёрным зеркалом моей души, дневником, написанным не чернилами, а эмоциями.

Может, однажды, через много лет, я покажу его нашему ребёнку. Расскажу ему историю о том, как любовь может быть разной. Жестокой и нежной.

Я закрываю медальон. Щёлканье замка звучит тихо, как финальная точка в главе, которая никогда не заканчивается.

За окном идёт дождь. Где-то в доме слышны шаги Дитера. Он идёт ко мне.

И я знаю: завтра будет новый день. Новые клиенты. Новые воспоминания. Но вечером он всегда будет здесь. Со мной.

И я больше всего на свете рада тому, что однажды я не позволила ему стать воспоминанием.

Конец