Пролог

— Кадет Джейлорд. Если выяснится, что ты женщина, — произнёс генерал Анкей Моравиа, глядя на меня так, словно уже вынес приговор, — ты пожалеешь, что вообще переступила порог Военной Академии. Это я тебе обещаю.

Я молчала. Страх был холодным, липким, он заползал под кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел.

— Молчишь? Хорошо. Молчи. Приказываю раздеться!

Голос прозвучал ровно, без эмоций, отчего стало еще страшнее.

Я подняла глаза. Генерал Моравиа стоял, опираясь на трость.

После ранения он всегда на нее опирался, но эта трость не выглядела костылем. Это была роскошь: черное дерево, серебро, тяжелый набалдашник в виде головы дракона. Она была продолжением его воли, жестким и холодным символом власти, которую он диктовал с пугающей легкостью.

Свет лампы выхватывал из полумрака его лицо — красивое и искалеченное одновременно. Шрам на губе — аккуратный росчерк, будто кто-то провел ножом по мягкой ткани. И глубокая вмятина на щеке. Они искажали идеальные черты, делая их жесткими, мужскими, опасными.

Выбритые виски, темные длинные волосы, спадающие на воротник мундира, и ледяные, ничего не выражающие серые глаза, которые смотрели на меня как на пустое место.

Маска и плащ кадета уже не спасут. Эта мысль ударила больнее, чем пощечина. Унижение накрыло с головой, горячее и тошнотворное.

Пальцы соскользнули с холодной застежки. Я попыталась снова — и снова промахнулась.

Когда я наконец сняла маску, то почувствовала не вечный запах металла, к которому привыкла. В кабинете, оказывается, пахло морозом и старинным деревом.

Застежка плаща сдалась под дрожащими пальцами, и тяжелая ткань с шелестом упала на пол.

Я увидела, как взгляд генерала Моравиа задерживается на моем лице. Он изучал меня, словно вскрывал конверт с неприятным письмом.

— Дальше? — произнесла я. Голос сорвался.

Я говорила не по уставу. Почти задыхающимся шепотом.

— А что? Приказ не ясен? — спросил он, и в его серых глазах мелькнуло нечто темное.

— Полностью? — шепотом переспросила я. Язык заплетался, становился чужим, ватным.

Металлическая пуговица звонко шлепнулась о паркет и покатилась к его сапогам. Я замерла.

— Приказы выполняются с первого раза! — холодно приказал генерал, и звук его голоса ударил по барабанным перепонкам. — Полностью. И лучше тебе не заставлять меня повторять приказ дважды.

«Зачем ему это? — пронеслось в голове. — Унизить? Сломать? Или проверить, насколько далеко я готова зайти в своей лжи?»

Я начала снимать вещи. Мундир, рубашка. Каждое движение давалось с трудом, будто ткань приросла к коже.

Я сжала край рубашки так, что костяшки побелели. Дыхание сбилось.

Это было болезненно, словно с меня сдирали не одежду, а саму личность, которую я придумала, чтобы спасти себе жизнь.

Я сделала вдох, пытаясь собрать рассыпающуюся волю в кулак. Ткань мундира соскользнула с плеч, затем рубашка.

Холодный воздух кабинета коснулся кожи. Мои плечи невольно дернулись.

Я осталась только в нижнем белье, штанах и тяжелых сапогах, чувствуя себя обнаженной до самой души, несмотря на оставшуюся одежду.

И тут я поймала его взгляд.

Его серые глаза, обычно скрытые тенью ресниц, теперь были открыты и безжалостны. В них вспыхнуло что-то темное, опасное, тайное.

Взгляд генерала задержался на моем лице. Я перестала дышать.

На мгновенье я почувствовала, как этот взгляд проникает в меня. Словно жаркий выдох, скользящий по коже. Словно шепот в темноте.

Генерал резко отвел взгляд. Он сам понял, что что-то не так. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим стуком трости.

Мои руки потянулись к бинтам, стягивающим грудь для маскировки. Его челюсть сжалась, мышцы на шее напряглись, создавая рельефный рисунок под кожей.

Я развернула бинты. Белые полосы соскользнули на пол. Генерал резко отвернулся. Его челюсть ходила ходуном.

Но через мгновенье я увидела, что он снова смотрит. И в этом взгляде я видела что-то, что заставляло меня замереть вместе с воздухом в легких.

Злость вспыхнула в его глазах — яркая, неконтролируемая. Словно он злился, потому что уже не мог НЕ смотреть.

Я облизала пересохшие губы. Вкус железа. Он снова посмотрел — и я не смогла отвести глаз.

Я стояла перед ним только в штанах и сапогах. Смущение жгло лицо, руки тряслись так, что я едва могла держать их вдоль тела.

— И вот это ты собиралась прятать в казарме среди сотни мужчин? — спокойно произнес он.

— Я… — прошептала я, пытаясь не дрожать и не всхлипывать.

— Вот почему на войне тебе не место! — произнес он, и в голосе звучало отвращение. — Ты чем вообще думала? Ты хоть понимаешь, что бывает с женщиной среди солдат?

Ком в горле вырос, став твердым и колючим. Я молчала, потому что любой звук сейчас показался бы слабостью.

— И на что ты рассчитывала? — в голосе генерала кипела злость. — Что? Начиталась книг про подвиги? Или…

Его голос стал насмешливым. Эта насмешка выжигала меня изнутри, оставляя пустоту.

— … или думала, что здесь кругом одни женихи, и ты быстро выскочишь замуж?

— Не смейте такое говорить! — У меня прорезался голос, хриплый и громкий. — Да, я понимаю. Я совершила ужасный поступок. Я назвала себя мужским именем… Но, просто услышьте меня… Я вынуждена была так сделать. Эта Академия — единственное место, которое может меня защитить.

— Защитить? О, ты выбрала не то место! Здесь война, кровь, раны, боль, грязь, — произнес генерал, шагнув ближе. Трость стукнула по паркету. — Здесь защиты нет! Так что говори настоящие имя, фамилию. Сейчас же!

— Не скажу! — произнесла я, сжимая кулаки до боли в ногтях. — Я клянусь, что никто об этом не узнает.

— Не узнает, говоришь? — В голосе генерала снова слышалась насмешка. — Сегодня ко мне прибежали со словами: «Кадет Джейлорд ранен в задницу!». У него на построении кровь!

Я простонала, стиснув зубы. Критические дни пришли не вовремя. Я ждала их через неделю, но прямо на построении меня просто скрутило и ка-а-ак полило. На построении мы были без плащей, поэтому на темно-серых штанах быстро появилось пятно. Оно-то меня и выдало.

— Есть много способов выяснить, кто ты такая, — резко произнес генерал.

Он развернулся и вышел. Звук захлопнувшейся двери отозвался эхом в пустоте кабинета. Я слышала, как постукивание трости удаляется в коридоре, и чуть не заплакала.

Руки дрожали, ноги подкашивались. «Хоть бы они ничего обо мне не узнали!» — молила я судьбу, чувствуя, как холод пробирает до костей.

А в голове уже звучал другой голос. Низкий, липкий, знакомый до тошноты.

«Слышишь, маленькая крыса. Что? Решила спрятаться? Не выйдет! Иди сюда! Иди, иди…»

Я вздрогнула, словно чья-то тяжелая рука снова схватила меня за волосы и потащила по полу спальни. Ком тошноты подкатил к горлу. Запах крови и дорогого изысканного вина, крики, смех…

Дверь кабинета ректора открылась.

Генерал прошел через весь кабинет, его шаги были тяжелыми, размеренными. Но трость выдавала предательскую слабость, которую он не хотел показывать.

Он положил на стол бумагу, придавив ее рукой, на которой сверкнул роскошный перстень.

— Львина Соулкен. Не так ли? — произнес он, поднимая на меня траурные глаза.

Меня затошнило. Да, это она. Точнее, это имя той несчастной девушки, в чьем теле я очнулась семь месяцев назад. Имя, которое было для меня приговором.

— Могла бы и сама сказать! Почему я должен сам это все выяснять! — Голос генерала грохотал так, что мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, рассыпаться в пыль. — Я уже сообщил вашим родным о вашем месте нахождения. Они, между прочим, вас разыскивают!

Сердце остановилось.

Я едва ли не взвыла.

В памяти всплыло другое лицо мужа. «Маленькая дрянь! Ты за это ответишь!» — голос стал ближе, реальнее.

Я видела свою руку, в которой был зажат нож для писем. И его руку, испачканную кровью. Видела кровавые капли на роскошном ковре и полу спальни. «Принесите мне платок! Или что-нибудь! Эта маленькая тварь меня ранила! И сейчас она за это ответит!»

— Господин генерал! — шепнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки. — Я прошу вас. Не отдавайте меня обратно.

— Женщине не место в этой Академии! — холодным, отстраненным голосом произнес генерал Моравиа.

Глава 1

— Я понимаю, — я встала, чувствуя, как силы покидают тело. Слёзы лились сами, неудержимо. — Я всё понимаю… Но я не могу вернуться… Меня выдали замуж… Месяц назад. Мой муж… Он — чудовище! Он — больной на голову… Он издевался надо мной. Вот… Вот, посмотрите…

Я повернулась к нему плечом. Там, на бледной коже, змеился шрам. Грубый, неровный. Там он пытался вырезать ножом своё имя. И вырезал бы, если бы я не сопротивлялась.

— В первую брачную ночь он пытался… угостить мной… своих… друзей, — прошептала я, и каждое слово давалось с трудом, вырываясь из глубины травмы. — Это ужасно… А когда я отказалась, он… он стал вырезать на моём теле своё имя, чтобы я знала, кому принадлежу…

Моё дыхание сбилось.

— Вот, посмотрите… Конечно, сейчас не так видно… И это кажется просто шрамом, — прошептала я, понимая, что время затянуло рану, сделав её лишь напоминанием.

Силы изменили мне. Колени подогнулись, и я упала на пол, прямо к его сапогам.

— Я прошу вас. Не отдавайте меня обратно. Я готова полы здесь мыть, — шептала я, хватаясь за край его брюк. — У вас же есть сердце! Я знаю, оно есть у всех… И у вас тоже…

Генерал смотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было жалости. Только холодная оценка.

— У меня нет сердца. У меня есть вместо сердца долг и честь, — произнёс он.

Он смотрел на меня так, словно перед ним сидела избалованная девчонка, устроившая истерику из-за неудачного брака, которая сделает всё, чтобы не возвращаться домой.

— Я понимаю, почему вы мне это рассказываете. И почему вы не хотите обратно, домой. За ваше безрассудство вас определённо ждут большие неприятности дома. Вы своим глупым поступком бросили тень на честь семьи. А поскольку факт вашей пропажи уже предали огласке, то тень на репутации успела превратиться в пятно.

Каждое его слово было как гвоздь в крышку гроба.

— Вы говорите, что он бьёт вас. Я вижу лишь старый шрам, который вы могли получить где угодно, — произнёс генерал, и в его тоне звучала уверенность человека, привыкшего видеть ложь. — Я уверен, что вы, мадам, как выяснилось, слегка драматизируете. Вы, женщины, зачастую склонны к преувеличениям. Особенно, если преследуете свои цели.

— Я говорю правду! Я… я даже преуменьшаю, — шепнула я, глядя ему в глаза, умоляя поверить.

— Встаньте с колен! И сядьте в кресло! — приказал генерал. Взгляд его был холодным, а голос страшным. — Если ноги вас не держат, то сидите! И накиньте что-нибудь. А то трясётесь от холода.

Я послушалась. Накинула свой мундир, дрожащими руками застёгнула его, пряча тело, пряча стыд.

Внезапно генерал повернулся ко мне. В его глазах уже не было прежней ледяной ярости.

— Я понимаю, что у вас могут быть проблемы с мужем. Я допускаю, что брак был заключён без вашего согласия, — заметил он.

Впервые за весь разговор в его голосе не было стали. Словно кто-то приглушил лезвие тканью. Он говорил не с кадетом. С человеком. И этот тон давал мне болезненную, ложную надежду, что он поймёт меня, услышит…

— Но на войне, девочка, всё намного страшнее, чем то, что ты говоришь. Тебя может изуродовать так, что ты на себя смотреть не сможешь! — произнёс он.

Я чувствовала, как его голос теплеет. Совсем чуть-чуть. Совсем капельку. Он говорил со мной, как с неразумным ребёнком.

— Вся твоя красота превратится в сплошной уродливый шрам. Тебя может так покалечить, что ты больше не встанешь. А ещё тебя могут убить, — продолжал он.

Его взгляд серых глаз снова остановился на мне.

Я тяжело дышала. Воздух казался разрежённым.

— Я… я готова к этому… — выдохнула я.

Слова рвались наружу обрывками. Я сглотнула, но горло не подчинялось. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было, как скрежещет металл его трости.

Это всё, что я смогла из себя выдавить.

— Не готова! — голос генерала стал резким, как удар сильной руки об стол. Я вздрогнула. — К этому нельзя быть готовым. Сейчас перемирие. Временное. А это означает, что и мы, и противник ищем способы, как лучше, страшнее и болезненней убивать друг друга. Изобретаем новые заклинания, новые тактики, стратегии. Раньше драконы были почти неуязвимы. Но, как видишь, некоторые заклинания способны навредить даже дракону.

Его серые глаза вспыхнули. Зрачок вытянулся, став вертикальным, звериным. Он крепче сжал трость, костяшки пальцев побелели.

— А теперь представь, что такая магия способна сделать с человеком, — произнёс он тихо, и этот тихий голос был страшнее крика. — Что было бы, если бы на моём месте был человек? Ты этого хочешь?

Он показал рукой на свой шрам на щеке.

— Хочешь быть такой же?!

Я молчала. Слёзы катились сами, непроизвольно, оставляя на щеках холодные дорожки. Внутри разливалось ожидание ужаса. Тягучее, липкое, как смола.

— Господин генерал…

Дверь распахнулась.

Резкий звук разрезал тишину. На пороге стоял офицер связи, бледный, с плотно сжатыми губами.

— За девушкой прибыли, — коротко бросил он.

У меня внутри всё оборвалось. Мир сузился до точки. До звука собственных ударов сердца, которые вдруг стали оглушительными.

Потому что я знала: если он найдёт меня — живой меня больше никто не увидит.

Глава 2

Слова офицера повисли в воздухе, тяжелые и липкие.

«За девушкой прибыли».

Мир не рухнул.

Он просто выключился. Звук захлопнувшейся двери кабинета ректора, который еще секунду назад казался громом, исчез.

Исчез треск поленьев в камине. Исчез даже звук собственного дыхания. Остался только гул. Низкий, вибрирующий гул в ушах, ритмичный и безжалостный, как отсчет времени до казни.

Тук-тук. Тук-тук.

Это билось сердце. Или, может быть, это стучали каблуки роскошных туфель по паркету коридора? Я не могла различить.

Мои руки, еще минуту назад сжимавшие край мундира, онемели. Кровь отлила от пальцев, оставив их мертвенно-бледными и ледяными.

Я не смотрела на дверь. Тень под дверью вытянулась. Я задержала дыхание, пока лёгкие не начали гореть.

Генерал Моравиа стоял неподвижно.

Я чувствовала его взгляд — тяжелый, оценивающий. Он ждал реакции. Ждал слез, истерики, мольбы. Но я не могла издать ни звука. Мой животный инстинкт, загнанный в угол зверь, приказал замереть. Притвориться мертвой. Может, хищник пройдет мимо?

Нет. Это было не сердце. Это были шаги. И эти шаги приближались.

— Сюда, господин граф, — послышался дежурный голос офицера в конце коридора.

Сначала — тихий шорох по ковровой дорожке. Затем — четкий, размеренный стук. Едва уловимый, тонкий перезвон. Золото о золото. Перстни.

Я узнала этот ритм. Узнала эту походку — легкую, пружинящую, хищную. Так ходят те, кто уверен, что все вокруг принадлежит им по праву рождения.

Дверь открылась.

В кабинет ворвался свет из коридора, и вместе с ним вошел он.

Фландр.

Если генерал Моравиа был воплощением ночи, стали и шрамов, то Фландр был солнцем.

Ярким, ослепительным, обманчивым солнцем зимнего утра.

Высокий, стройный, в безупречно сидящем камзоле темно-синего цвета, который подчеркивал ширину плеч и узость талии. Светлые волосы, аккуратно уложенные, падали на лоб мягкими локонами. Лицо — открытое, благородное, с правильными чертами и ясными голубыми глазами. В этих глазах сейчас стояли слезы.

— О, Львина… — выдохнул он так, словно не чаял увидеть меня живой.

Голос дрожал. В нем было столько боли, столько облегчения, что у меня внутри все скрутило в тугой, болезненный узел. Тошнота подступила к горлу, горячая и кислая.

На одно чудовищное мгновение мне захотелось поверить, что он приехал за мной, а не за своей собственностью.

Эта предательская мысль напоминала ядовитую змею. И я мысленно схватила ее рукой, чтобы не дать ей укусить душу.

Фландр шагнул ко мне, игнорируя присутствие генерала. Его движения были плавными, почти танцующими. Он опустился передо мной на одно колено, взяв мои ледяные руки в свои. Его ладони были горячими и сухими. Слишком горячими.

— Боги, как ты исхудала, милая, — прошептал он, поднося мои пальцы к губам.

Поцелуй был мягким, невесомым.

На одно короткое, унизительное мгновение мне захотелось броситься ему в объятия и поверить, что всё будет хорошо. Что он действительно приехал за мной.

Что мой побег что-то изменил. Что он понял. Раскаялся. Что сейчас всё закончится.

Но когда он опустил мои руки, его пальцы сомкнулись на моих запястьях.

Захват.

Крепко. Жестко. Я почувствовала, как кости хрустнули под давлением. Это была не любовь. Это были наручники. Тайный знак, что больше он меня не отпустит.

Моё тело отреагировало раньше разума. Спина напряглась. Дыхание оборвалось. Я перестала шевелиться. Так всегда было, когда он сжимал меня слишком сильно.

— Не подходи ко мне! — вырвалось у меня хрипло.

Глава 3

Мое тело дёрнулось, пытаясь отшатнуться, но он держал крепче. Его улыбка не дрогнула. Наоборот, она стала ещё мягче, ещё печальнее.

— Тише, моя хорошая, — произнёс он, глядя мне в глаза с бесконечной нежностью. — Ты в безопасности. Я здесь.

Меня затрясло. Не от страха. От воспоминаний.

Именно таким голосом он однажды велел держать меня, пока его друзья смеялись.

Я подняла глаза на генерала, умоляя о помощи.

Анкей Моравиа наблюдал за нами, слегка прищурившись. Его рука лежала на набалдашнике трости, большой палец медленно поглаживал серебряную чешую дракона.

— Граф Соулкен? — голос генерала прозвучал тихо и недоверчиво.

Фландр поднял голову. В его глазах мелькнула искренняя, тёплая радость.

— Генерал Моравиа? — он широко улыбнулся, и эта улыбка осветила комнату. — Неужели вы не узнали своего бывшего адъютанта?

Внутри всё оборвалось. Они знали друг друга.

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не это.

Моравиа сделал шаг вперёд, и в его позе появилось нечто новое. Напряжение, которое держало его спину прямой струной, чуть ослабло.

— Фландр Стеброк? — переспросил генерал, и в его голосе проскользнула тень прежней дружбы, товарищества, рождённого в окопах. — Ты?

— Я, сэр, — расцветая от счастья кивнул Фландр, поднимаясь на ноги, но не отпуская моих рук. — После смерти дяди титул и фамилия перешли ко мне. Как к единственному наследнику. Теперь я — граф Соулкен. И довольно богат!

Генерал коротко кивнул, и на мгновение маска непробиваемой жёсткости треснула.

— Рад видеть тебя живым и в добром здравии, Фландр. Прошло много лет.

— Для меня было большой честью служить рядом с вами, даже если теперь наши пути разошлись, — ответил Фландр с идеальной учтивостью.

Мне хотелось закричать.

Схватить генерала за мундир.

Сказать: «Не верьте ему».

Но язык словно примерз к нёбу.

Фландр повернулся к генералу, увлекая меня за собой.

Я невольно оказалась между ними.

Между человеком, который мог меня спасти… и человеком, который пришёл забрать меня обратно.

— Примите мою глубочайшую благодарность. Моя семья… Мы уже потеряли надежду. Львина исчезла так внезапно, так необъяснимо…

Моравиа перевёл взгляд на меня. Его серые глаза снова стали холодными, как ледники.

— Ваша супруга, граф, жаловалась на неподобающее обращение с вашей стороны. Вплоть до рукоприкладства, — произнёс генерал ровно. — Она утверждала, что бежала сюда, чтобы спасти свою жизнь.

Глава 4

В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание, ожидая взрыва. Гнева. Отрицания. Ударов.

Но Фландр лишь тихо рассмеялся.

Это был легкий, мелодичный смех. Смех человека, который слышал забавную шутку.

— О, наша старая песня, — покачал он головой, с грустью глядя на меня. — Генерал, вы же знаете прекрасно, что я никогда бы не поднял руку на женщину. Ну мне ли вам рассказывать! А что по поводу моей жены… У нее… очень богатое воображение. Семейный доктор говорит, что ей следовало бы писать романы. Ими бы зачитывалась вся столица!

Он провел свободной рукой по моим волосам. Я вздрогнула раньше, чем успела себя остановить.

Слишком быстро.

Слишком заметно.

— Неправда, — прошептала я. Голос сорвался. — Не верьте ему, господин генерал. Он…

— Шшш, — Фландр приложил палец к моим губам. Его прикосновение было ласковым, но от него по коже пробежал мороз. — Не нужно, родная. Хватит фантазировать. Ты устала. Ты напугана. А твое богатое воображение снова играет с тобой злую шутку.

Он повернулся к Моравиа, разводя руками в жесте вынужденной беспомощности.

— Она очень чувствительная натура, генерал. Знаете, есть такой тип женщин… Они из мухи делают дракона. Ей скажешь слово поперек, а она через час решает, что ее избивают. Это трагедия ее восприятия мира, а не моей жестокости, — вздохнул Фландр.

Ты тоже теперь на его стороне, генерал. Все! Весь мир на его стороне!

У меня защипало в глазах от внезапных слез злости на весь мир, который видит только эту заботливую и прекрасную маску, но не видит твари, которая прячется за ней.

Мне стало стыдно.

По-настоящему стыдно.

Так, словно я действительно была истеричной дурой, которая устроила весь этот кошмар из-за семейной ссоры.

Моравиа молчал. Он смотрел на Фландра, затем на меня.

Я видела, как его взгляд скользит по моему лицу, ища подтверждение лжи.

Но я не могла говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный хрип.

— А шрам? — вдруг спросил генерал.

Мое сердце пропустило удар. Шрам на плече. Грубый, неровный, выжженный кожей. Он запомнил шрам. Он хочет выяснить правду… Эта мысль придала мне сил.

Глава 5

— Речь идет о шраме на плече, — тихо уточнил Фландр, не выпуская моих запястий.

Его большой палец начал медленно, почти гипнотически поглаживать кожу над пульсом, считая бешеные удары.

Муж легко вздохнул. В этом вздохе не было ни напряжения, ни оправданий. Только усталая, взрослая снисходительность.

— Ах, это, — он кивнул, и в его голубых глазах мелькнула искренняя, почти детская жалость. — Старый и глупый несчастный случай. Новая горничная, руки не из того места. Уронила раскаленную плойку прямо на плечо. Ткань платья вспыхнула мгновенно. Львина пыталась отряхнуть, но ожог был глубоким. Мы сразу позвали лекаря. Заживало долго, кожа стянулась. Служанку, разумеется, рассчитали без рекомендаций.

Он говорил ровно. Спокойно. Каждое слово ложилось в ровную, логичную цепочку. Без запинки. Без дрожи. Только факты, обернутые в бархат сочувствия.

Генерал не отводил взгляда от моего плеча. Я видела, как его глаза сузились, скользнули по моему плечу.

— Ожог, значит, — тихо произнес он. Не вопрос. Констатация.

Фландр кивнул. И в его осанке появилась та самая уверенность человека, который знает, что у него всегда есть пара козырей в рукаве.

— Именно так, генерал. Вы знаете мою репутацию. Я бы никогда не позволил себе подобного. Тем более, что мы вместе служили. Разве я когда-либо выказывал неуважение к женщине? Тем более, к той, которую выбрал сам?

Воздух в кабинете сгустился, став тяжелым.

Я открыла рот, но кислород не вошел. Горло сжалось спазмом, словно невидимая петля стянула трахею. Я пыталась выдохнуть правду, но язык не подчинялся. Слова вязли, рассыпаясь в бессмысленный набор звуков.

— Нет… — вырвалось шепотом, похожим на скрип ржавых петель. — Он… он держал нож. Там были… друзья… смех… Он хотел…

Я сглотнула, но слюна была густой, горячей.

В голове билась паника.

Не громкая, не истеричная.

Тихая, удушающая. Как вода, медленно заполняющая легкие.

Я смотрела на генерала Моравиа, пытаясь донести до него смысл, но видела, как его взгляд меняется.

Лед в серых глазах таял, уступая место раздражению. Скепсису. Он больше не видел жертву. Он видел аристократку, которая плетет небылицы, чтобы избежать ответственности за побег.

— Довольно, родная, — мягко, но твердо сказал Фландр.

Он наконец разжал пальцы на моих запястьях. Но тут же перевел руку мне на спину. Ладонь легла между лопаток. Тяжело. Властно. Фиксируя.

Он погладил. Одно медленное, успокаивающее движение хозяина. Так успокаивают корову, которую ведут на убой.

Меня передернуло. Резко, непроизвольно. Плечи дернулись вверх, позвоночник сжался в тугую пружину, тело попыталось ускользнуть от прикосновения. Я не смогла это скрыть. Рефлексы оказались сильнее воли.

В кабинете повисла секундная тишина.

Я поймала взгляд генерала. Он смотрел на мою спину, потом на руку Фландра. В его серых глазах мелькнула искра. Не понимание. Но сомнение. Тень вопроса. Что-то не сходится в этой идиллии. Он это почувствовал. Физически.

Фландр убрал руку мгновенно. Его лицо исказила идеально отрепетированная тревога.

— Видите? — он горько усмехнулся, обращаясь к Моравиа. — Она вздрагивает даже от ласки. Стресс побега сломал ей нервы. Ей нужен покой. Постельный режим. И никаких допросов.

Генерал молча кивнул. Он отвернулся к столу, беря в руки кожаную папку с отчетами. Его спина снова стала прямой, непробиваемой.

Момент сомнения прошел. Логика победила интуицию. Дело закрыто.

Глава 6

И в эту долю секунды, пока взгляд Моравиа был прикован к бумагам, Фландр наклонился ко мне.

Его губы почти коснулись моего уха. Запах дорогого табака, миндаля и чего-то сладковато-гнилостного ударил в нос, вызывая спазм в желудке.

— Ты зря убежала, крыса, — прошептал он. Тихо. Без эмоций. Как констатация погоды.

И улыбнулся. Той самой улыбкой, которой он только что одарил генерала. Теплой. Открытой. Безупречной.

— Пойдем, моя фантазерка, — произнес Фландр уже громко, возвращаясь к роли спасителя. Он накинул на мои плечи свой бархатный плащ и потянул меня к двери.

Я уперлась. Каблуки сапог проскользили по паркету, оставляя темные полосы. Я цеплялась за воздух, за край дубового стола, за остатки надежды. Но его пальцы снова сомкнулись на моем локте. Железная хватка под бархатом рукава. Сила, отточенная годами.

Я оглянулась. Последний раз.

Моравиа стоял у стола. Он смотрел на нас. Его лицо было маской из гранита. Он видел, как я цепляюсь за дверной косяк, как мои ногти царапают лак, срываясь до белой полосы.

Он видел, как мои пальцы соскальзывают с дверного косяка.

Как беззвучно шевелятся губы.

Но он не сделал ни шага. Не сказал ни слова. Не положил руку на трость.

Для него это была бытовая сценка. Капризная жена, устроившая побег от скуки. Заботливый муж, приехавший забрать блудную жену. Строгий командир, восстановивший порядок. Всё на своих местах. Всё логично.

Дверь кабинета начала закрываться. Свет лампы, силуэт генерала, запах старого дерева и мороза — всё медленно уплывало в сужающуюся щель.

Я смотрела на Анкея Моравиа через эту полоску света. В моих глазах не было мольбы о спасении. Было только одно, немое, кричащее признание, которое он так и не прочитал.

Мне никто не поверил.

Замок щелкнул.

Темнота коридора поглотила нас. И вместе с ней — последняя иллюзия, что где-то в этом мире существует справедливость.

Мы шли вдоль казенных стен, где эхо наших шагов глухо отскакивало от оштукатуренных сводов. Фландр не отпускал мой локоть. Его пальцы лежали ровно, почти по-братски, но кожа помнила вес каждого миллиметра этого прикосновения. Это не была поддержка. Это были путы, затянутые в перчатку из тонкой замши.

Мы шли по коридору Академии, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ритмичным стуком. Вокруг кипела жизнь: кадеты спешили в столовую, звенела посуда, пахло супом и пылью от сапог.

Дежурный офицер у выхода, молодой парень с еще не огрубевшим лицом, вытянулся в струнку, увидев графа. Его кадык нервно ходил под воротником.

Фландр кивнул ему, и на лице легла та самая, выточенная светским воспитанием улыбка.

— Благодарю за службу, кадет.

Голос звучал ровно, бархатно. Я кивнула в ответ, чувствуя, как под ребрами сжимается ледяная пружина.

Глава 7

В этот миг всё выглядело почти обыкновенно. Прогулка супругов. Визит вежливости. Возвращение домой после небольшой размолвки.

Но позвоночник знал, что за этой безупречной вежливостью прячется ужас того, что меня ждет дома. Если я вообще доживу.

— Прощайте, господин! — бросил дежурный мне в спину. — Молодец, — заметил Фландр, чуть склонив голову, излучая спокойствие и власть.

— Ах, я помню, как меня маленького привели сюда за руку, когда умерла мать, а родственникам неохота было возиться со мной. Я ведь когда-то сам учился здесь. Родные стены, — заметил Фландр.

На его лице появилась улыбка.

Никто не видел, как его ногти впивались в ткань моего мундира, оставляя на коже синяки в форме полумесяца. Никто не слышал, как мое дыхание стало коротким и свистящим, словно воздух проходил через узкую щель в горле.

— Дыши ровнее, Львина, — шепнул он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, интимным. — Ты пугаешь людей. А мы ведь не хотим привлекать лишнее внимание, правда?

Я кивнула, потому что язык отказывался повиноваться.

Внутри меня все сжалось в холодный, твердый комок ужаса.

В кабинете еще был свет. Там был Моравиа. Там были люди, стены, законы. Там, пусть и иллюзорно, существовал шанс. Здесь, в полумраке коридора, ведущего к выходу, оставались только мы двое. И тишина, которая уже не защищала, а душила.

Тяжелые створки Академии распахнулись, впуская сырой вечерний воздух.

Плац раскинулся перед нами серым, вытоптанным пространством, где еще недавно звенели команды и топал учебный строй. Теперь здесь было пусто.

Воздух ударил в лицо — сырой, холодный, пахнущий мокрой землей и конским навозом.

Фландр не дал мне остановиться.

— Идем, — произнес он спокойно. Так говорят с непослушным ребенком, который заупрямился перед сном.

Его ладонь скользнула с локтя на поясницу, жестко, властно, возвращая в заданный ритм.

Мы прошли через пропускной пункт, где часовой, не поднимая глаз, пропустил нас, принимая нас за нормальную пару, возвращающуюся после визита к командиру.

Вдали, в тени старых платанов, чьи голые ветви скребли небо, как костлявые пальцы, стояла карета. Черная. Лакированная. С гербом Соулкенов на дверцах — переплетенные змеи, кусающие друг друга за хвосты. Внутри, сквозь приоткрытую дверцу, виднелся алый бархат сидений. Он растекался в сумерках, тяжелый, насыщенный, как кровь.

Впервые в жизни я поняла, что такое вид гроба. Не деревянного, с гвоздями, а роскошного, с позолотой и мягкими подушками, предназначенного для того, чтобы медленно, неспешно везти тебя туда, откуда не возвращаются.

Мои ноги сами собой замедлили шаг. Инстинкт самосохранения, загнанный в самый глубокий слой сознания, взвыл тревожным сигналом.

Не иди. Беги. Кричи. Падай.

Но рука Фландра на моем локте стала железной. Он не дергал меня. Он просто вел, направляя мою инерцию туда, куда нужно ему.

— Нет, — выдохнула я. Звук получился сухим, без мольбы. Просто констатация того, что я не сделаю ни шага дальше.

Глава 8

Но рука Фландра на моем локте стала железной. Он не дергал меня. Он просто вел, направляя мою инерцию туда, куда нужно ему.

— Нет, — выдохнула я. Звук получился сухим, без мольбы. Просто констатация того, что я не сделаю ни шага дальше.

Фландр обернулся. Улыбка на его лице не стёрлась. Она просто потускнела, став похожей на трещину на фарфоре.

— Прошу, дорогая. Ветер сырой. Ты и так дрожишь.

Теперь нас разделяла только тишина. Никаких свидетелей. Никаких стен. Только он и я.

В голове вспыхнул обрывок тренировки. Захват запястья. Рычаг на локоть. Удар под дых.

Мое тело вспомнило раньше разума. Пока Фландр делал шаг вперед, чтобы взять меня под руку, я резко развернулась. Левая рука выскользнула из его хватки, правая молниеносно нанесла короткий, жесткий удар ребром ладони ему в солнечное сплетение. Одновременно я пыталась захватить его запястье, чтобы использовать его же инерцию против него.

Удар получился смазанным. Не таким сильным, как на тренировке.

Однако, Фландр даже не пошатнулся.

Его реакция была четкой и быстрой. Он лишь чуть сместил корпус, и мой второй удар рассек пустой воздух. А затем его свободная рука, тяжелая и неотвратимая, как падающая балка, перехватила мое запястье в воздухе.

Хруст.

Боль вспышкой пронзила кисть, заставив меня вскрикнуть. Он не просто держал — он сдавливал кости, превращая мою попытку атаки в болезненную шутку.

Фландр медленно, почти лениво, притянул меня к себе. Его лицо оказалось в дюйме от моего. В голубых глазах больше не было той сладкой лжи, которую он демонстрировал в кабинете. Там осталась только пустота. Холодная, абсолютная пустота хищника, которому надоело сопротивление добычи.

— Ты смотри-ка, зубки показала, — произнес он тихо, с легким, искренним удивлением. — И где ты научилась этому грязному трюку, моя тихая Львина? В Академии учат бить мужчин?

Я рванулась, пытаясь высвободиться, но он легко, одной рукой, прижал меня спиной к холодной лакированной дверце кареты.

— А я ведь, между прочим, твой законный муж. Я твой бог, твой император, твой… — он не договорил.

Красивые глаза сузились, а губы изогнулись надменной дугой.

— Еще раз поднимешь на меня руку, — произнес он зловещим шепотом. — И я сломаю ее. А потом заставлю тебя всем рассказывать, как ты упала с лестницы. Ты меня поняла?

Вторая рука скользнула мне на горло. Не душил. Просто лежала там. Тяжелая, властная печать собственности.

— Я ведь просил тебя не убегать… Ты знаешь, что я сделал с той служанкой, которая помогла тебе сбежать? О, тебе это только предстоит узнать, — сказал он тихо.

Боги, нет… Бедная Маргарита… Она помогла мне, дала свой плащ. И я сбежала через черный ход для слуг, пока мужа не было дома.

— Что ж. Тебе же хуже.

Он произнес это без эмоций. Равнодушно. Будто констатировал факт.

Паника ударила под ложечку горячей волной. Я рванулась назад. Не грациозно. Не как в романах. Как загнанный зверь, который понимает, что клетки не избежать, но всё равно бьется о прутья, ломая зубы и когти.

Глава 9

Я поняла: помощи не будет. Моравиа остался там, за закрытыми дверями, занятый своими бумагами и Академией. Мир продолжал жить своей жизнью, а моя жизнь заканчивалась здесь, на обочине дороги, в нескольких шагах от алой пасти кареты.

Ногти впились в его рукав, сдирая дорогую ткань до жесткой подкладки. Я царапала его запястье, пытаясь вывернуться, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха, но он уже нависал, закрывая собой небо. Я укусила его плечо сквозь камзол. Зубы наткнулись на материю, но я давила, пока не почувствовала соленый привкус и его резкий, прерывистый выдох.

Фландр не крикнул. Не замахнулся. Он просто схватил меня за волосы.

Без предупреждения. Без эмоций. Рука сомкнулась на затылке, пальцы вплелись в пряди, как стальные клещи.

Бам.

Звук был глухим, внутренним. Свет мгновенно погас.

Мой лоб глухо стукнул о твердое дерево дверцы.

Мир взорвался белыми искрами. В ушах зазвенело, тонко и высоко, перекрывая шум ветра и стук собственного сердца. Картинка поплыла, рассыпаясь на серые и черные пятна. Вкуса меди во рту стало больше. Колени подломились, но его рука держала меня на весу, не давая упасть в грязь.

Я повисла. Дыхание вырвалось хрипом. В висках пульсировало, отдаваясь в каждую кость.

Сознание возвращалось медленно, рывками. Сначала пришел звук. Шум ветра в ветвях платанов. Затем — запах. Миндаль. Дорогой табак. И кровь. Моя кровь, теплая, стекающая по виску.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжелыми, словно налитые свинцом. Мир плыл, расплывался в нечеткие пятна.

А потом наступила гудящая тишина.

Густая, ватная, абсолютная.

Фландр медленно разжал пальцы. Я сползла по дверце, цепляясь пальцами за выступы герба.

Муж поправил манжет. Аккуратно, с той же безупречной тщательностью, с какой утром завязывал галстук. Снял невидимую пылинку с лацкана. Поднял на меня глаза.

Он просто смотрел. Его лицо было спокойным, даже слегка скучающим. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался генералу. Теплой. Открытой.

Но в этой фальшивой улыбке не было жизни. Была только ледяная уверенность в своей власти.

— Не позорь меня, Львина, — произнес он мягко. Его голос звучал так, будто мы обсуждали погоду или выбор вина к ужину. — В следующий раз я сломаю тебе ногу. Чтобы ты не бегала.

Он взял меня за талию, легко, как перышко, и забросил внутрь кареты. Мое тело безвольно плюхнулось на красный бархат. Голова пульсировала тупой, нарастающей болью.

Дверца захлопнулась.

Фландр навис надо мной, заслоняя лунный свет. В руке блеснуло что-то тонкое и длинное. Нож.

Я узнала его тут же, чувствуя, как внутри забился ужас. Тот самый, проклятый нож, раны от которого практически не заживали. Я слышала легенды о нем. Говорят, что его закаляли проклятой кровью.

Старинный, с рукоятью из черненого серебра, украшенной змеями, фамильный клинок Соулкенов сверкнул кончиком лезвия, поймав свет от тусклого магического светильника кареты.

Я чувствовала, как сердце разбивается о ребра. Нужно бежать или кричать…

Нет!

Он убьет меня!

Глава 10

Прямо сейчас!

Он убьет меня! Убьет! Но тело не слушалось. Все вокруг расплывалось, смазывалось, и мне лишь оставалось смотреть, как острие медленно приближается к моему лицу.

— Знаешь, милая, — прошептал Фландр, проводя холодным лезвием по моей щеке, едва касаясь кожи, — когда я искал тебя, все спрашивали: «А есть ли у неё особые приметы? Родинки? Шрамы?».

Лезвие скользнуло ниже, к углу губ.

Я сжала губы, чувствуя холод лезвия и нервную тошноту. «Не надо, прошу тебя…», — едва слышно шептала я, чувствуя, как кончик лезвия надавливает на мою щеку.

— А у тебя, моя хорошая, особых нет примет. Ты слишком… обычная. Это весьма затрудняло твои поиски, — продолжал Фландр,

Я замерла. Страх парализовал мышцы. Я видела, как в его глазах пляшут безумные огоньки. Все внутри меня напряглось, словно в ожидании боли.

«Он пугает. Просто пугает. Он не будет тебя убивать!», — пыталась успокоить себя я.

Но что-то внутри чувствовало, что на этот раз — это не шутка.

— Так давай исправим эту несправедливость, — улыбнулся он. — Теперь у тебя будет особая примета. Чтобы в следующий раз у тебя и в мыслях не было бежать. А если и появится такая мысль, то найти тебя будет намного проще.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение холода, будто по коже провели льдинкой.

А потом — жар.

— Аааа, — раскрыла я рот в беззвучном крике боли.

— Тише, — прошептал Фландр. — Я скажу, что нашел тебя такой. И ты это подтвердишь. Подтвердишь, ведь? Да, подтвердишь. Считай это маленьким наказанием за то, что осмелилась сбежать, выставить меня на посмешище перед всем высшим обществом. Еще бы, несколько недель газеты публиковали твой портрет. Несколько недель все потешались над тем, что ты сбежала с любовником, наставив мне рога… А ведь заметь, я даже не спросил, со сколькими мужчинами ты переспала в этой Академии…

Он провел ножом по моей левой щеке, от скулы до подбородка. Не глубоко, но достаточно, чтобы рассечь кожу.

Я вскрикнула. Звук вышел страшным, захлебывающимся. Кровь хлынула горячим потоком, заливая подбородок, капая на воротник мундира.

— Ну вот и все, — ласково объяснил Фландр, вытирая лезвие моим же рукавом. — Считай, что ты отделалась легким испугом.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб, прямо над свежей, пульсирующей раной.

— А теперь спокойной ночи.

Глава 11 Дракон

Буквы в рапорте о поставках провизии для третьего легиона расплывались, превращаясь в серую, вязкую кашу.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на сухой канцелярской скуке, но перед глазами стояло другое.

Не цифры. Не печати.

Ее глаза. Большие, темные от ужаса, в которых отражалась лампа, как пойманная в ловушку искра.

И этот запах. Смесь кадетского мыла, металлической пыли и чего-то еще — сладковатого, тревожного запаха страха, который въедается в кожу глубже, чем любая парфюмерия.

Я сжал перо так, что оно скрипнуло. Пальцы ныли.

«Долг и честь», — повторил я про себя, словно заклинание.

Сухие, надежные слова. Они должны были работать. Они всегда работали. Но сейчас они казались пустыми оболочками, внутри которых гулял сквозняк.

Меня раздражала собственная реакция.

Та вспышка жара, когда она развернула бинты. Не похоть. Нет. Что-то более древнее, более опасное. Я помню, как втянул воздух, почувствовав ее запах. Как замер, чувствуя, как он остается внутри меня на доли секунды. Зачем я это сделал?

Я отложил перо. Оно стукнуло о стол слишком громко.

В кабинете было тихо. Раздражающе тихо. Только тиканье часов и шелест ветра за окном. Окна моего кабинета выходили на тыльную часть академии, туда, где росли старые, корявые дубы. Оттуда ничего не было видно.

«Наверное, хочу убедиться, что мой старый приятель прав, — подумал я, вставая. Трость глухо ударилась о паркет. — Что все в порядке. Что девочка просто истеричка. Что Фландр — достойный офицер, а не монстр из ее фантазий».

Странное чувство тревоги не давало мне сосредоточиться на работе. И это раздражало.

Фландр был идеальным кадетом. Безупречным. Холодным. Удобным для системы. Он закончил Академию с отличием и был распределен в штаб.

Я не знал, что за сила заставила меня идти к двери.

«Ты все сделал правильно. Женщине не место в этой Академии. Женщине место в гостиной, в красивом платье, а не на плацу в мужской одежде! Так что считай, что спас ей жизнь и честь! Ведь неизвестно, чем бы обернулось ее дальнейшее пребывание в Академии!», — подумал я, вспоминая, кто учился в этой Академии.

Некоторые из них чудовища. Настоящие. Без тени совести. Их отдали сюда семьи, чтобы армия стала их клеткой, а приказ — поводком. И чтобы всю свою кровожадность и жестокость они несли в бой. И моя задача — научить их не кусаться без приказа.

Кадетский корпус делал из мальчиков приговоры. Без жалости. Без сомнений. Без права быть слабыми.

Есть только долг. Честь. И Империя.

А что останется от человека внутри — никого не интересовало.

«Я все правильно сделал. Ей здесь не место!», — твердо решил я и вышел в коридор.

Дежурный у арки вытянулся по струнке, но я прошел мимо, не удостоив его взглядом. Мои шаги эхом отдавались от высоких сводов. Я шел к боковой галерее, где ряд высоких окон позволял видеть внутренний двор и дорогу у главных ворот.

Ночь казалась почти непроглядной. Для обычного человека там, внизу, царила бы полная тьма. Но мои зрачки сузились, становясь вертикальными щелями. Мир окрасился в оттенки серого и зеленого. Тепло живых существ светилось тусклыми оранжевыми пятнами.

Я увидел их сразу.

Фландр вел ее под руку. Его поза выражала заботу, но линия плеч была жесткой. Девочка шла, словно марионетка, ноги заплетались.

Они прошли мимо дежурного. Фландр что-то сказал, дежурный кивнул.

И тут она остановилась.

Глава 12 Дракон

Даже с такой высоты, сквозь тьму, я видел, как ее тело напряглось. Как она попыталась вырваться. Яростное сопротивление, которое заставило меня сжать крепче набалдашник трости.

Фландр дернул ее. Резко.

Моя челюсть сжалась.

«Уходи, — приказал я себе. — Это их семейные дрязги. Он имеет право злиться на нее. Ты не имеешь права вмешиваться».

Но я не отвернулся.

Они подошли к карете. Черная, лакированная, похожая на гроб.

Фландр открыл дверцу. Она уперлась.

И тогда он сделал это.

Мое дыхание оборвалось, а трость едва не хрустнула в руке.

Он схватил ее за волосы. Без предупреждения. Без эмоций. И ударил головой о деревянный косяк дверцы.

Один раз.

Коротко. Жестоко.

В голове что-то щелкнуло. Последняя нить, державшая меня в рамках устава, в рамках приличий, в рамках «долга и чести», лопнула.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я не помнил, как выпустил крылья. Просто в какой-то момент ткань мундира затрещала, расползаясь по швам, и тяжелые, кожистые перепонки вырвались наружу.

Трость грохнулась о паркет.

Осколки стекла со звоном посыпались вниз, сверкая в лунном свете. Я уже был на улице. Холодный воздух ударил в лицо, но я не чувствовал его. Чувствовал только ярость. Горячую, слепую, первобытную.

Я не узнавал себя. В тот миг во мне не осталось ни генерала, ни человека. Только чудовище, которое требовало крови.

Карета рванула вперед.

Лошади шарахнулись, копыта взметнули грязь. Я схватил карету за заднюю ось и поднял ее над землей.

Металл скрипнул, дерево застонало.

Лошади встали на дыбы и захрипели, но не смогли сдвинуть карету с места ни на дюйм.

Кучер обернулся, лицо побелело. Он все еще дергал вожжами, но животные только топтались на месте, испуганно фыркая и вращая белками глаз.

Мои сапоги вгрызлись в грязь. Крылья трепетали за спиной, сбрасывая капли начинающегося дождя.

— Остановить карету! — мой голос прозвучал не как приказ офицера. Он прозвучал как рычание зверя, от которого у людей быстро отпадает желание пререкаться.

Кучер побелел. Он вжал голову в плечи, боясь даже дышать. Лошади дернулись раз, потом второй, а потом выбились из сил и постепенно успокоились, хотя их бока ходили ходуном.

Я подошел к дверце и рванул ее на себя так, что она оторвалась вместе с петлями. Фландр, сидящий на бархатных сиденьях, отпрянул. На его лице застыло выражение искреннего, почти детского удивления.

— Генерал? — произнес он. Голос дрогнул лишь слегка. — Что-то случилось?

Глава 13 Дракон

Я смотрел на него. На его безупречный камзол, на светлые волосы, на голубые глаза, которые сейчас изображали непонимание.

Внутри меня кипела злость. Горячая, черная лава ярости, из-за которой я не видел ничего, кроме застывшей перед глазами картинки. Черная перчатка сжимает ее волосы, а потом точно и жестко бьет головой о карету.

Я протянул руку, схватил бывшего адъютанта за грудки камзола и рывком вытащил из кареты на улицу.

— Да, случилось, — произнес я тихо. В этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Мой сослуживец солгал мне.

Фландр попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— В чем же, генерал? Вы меня пугаете.

— В том, что он не обижает жену, — я приблизил лицо к его лицу. Видел каждую пору на его коже, каждый расширенный от страха зрачок. — А ведь девочка сказала правду.

Фландр сглотнул. Его взгляд метнулся к карете, где в тени лежала неподвижная фигура.

— А-а-а, вы про кровь? — он выдохнул, и в его тоне появилась та самая, бесконечно раздражающая снисходительность. — Так она упала… Поскользнулась на подножке. Гордая. Решила взобраться сама. Ну и… немного поцарапалась о герб. Бедная девочка. Так что прошу отпустить нас домой. Чем быстрее мы приедем, тем быстрее ей окажут помощь…

— Поскользнулась? — переспросил я. — Вот так?

Я не дал ему договорить. Моя рука молниеносно впилась в его светлые волосы. Пальцы сжались в железный замок.

Фландр даже вскрикнуть не успел.

Я ударил его головой о ту самую дверцу кареты.

Хруст. Глухой, неприятный звук удара кости о дерево.

Фландр взвыл. Звук получился некрасивым, животным. Он осел прямо в грязь, хватаясь руками за лоб, из-под пальцев потекла темная струйка крови.

Я отпустил его. Он остался лежать, скуля и трясясь.

— Просто кто-то забыл, что драконы видят в темноте так же хорошо, как и днем, — произнес я, наклоняясь к нему.

— Вы все не так поняли, — шептал Фландр, пытаясь прийти в себя от боли. В его глазах застыли слезы.

— Я видел каждое твое движение, — припечатал я. — Ты ударил ее о дверцу кареты.

— Вы… вы не имеете права такое говорить! — зашипел Фландр, поднимая на меня полные ненависти глаза. — Она упала! Оступилась! Вам могло показаться… Я пытался ее поймать…

Он смотрел на меня, понимая, что спорить бесполезно.

— Генерал! Это частное дело! — произнес он совершенно другим голосом, полным гордости и уязвленного самолюбия.

Я не стал слушать дальше. Я шагнул в карету.

Внутри пахло дорогим табаком и страхом. Она сидела, привалившись головой к стенке. Глаза закрыты. На виске, прямо у линии роста волос, разбухала ссадина. Но страшнее всего была не ссадина. Рана на щеке. Она сочилась темной, густой кровью, и струйки стекали на ее шею, теряясь в алом бархате сидения.

«Значит, я видел не все!» — пронеслось в голове стремительное, как вспышка.

Перед глазами вспыхнула картинка из ее рассказа: «Там были… друзья… смех… нож…».

И мне стало не по себе.

Глава 14 Дракон

И если хотя бы половина из того, что я услышал, было правдой…

«Я его убью!» — захрипел внутри зверь.

Мне впервые стало плохо. Физически.

Я аккуратно, насколько позволяла кипящая во мне ярость, поднял ее на руки.

Она живая.

В этот момент я рефлекторно прижал ее к груди, обжигая ее лоб горячим дыханием.

Шаг за шагом я нес ее в сторону Академии. Мне было неимоверно тяжело. Не от ее веса, не от того, что каждый шаг без трости давался мне непросто.

Меня раздражало даже то, насколько маленькой она казалась у меня на руках.

Раздражало, что я вообще замечаю это.

Меня выворачивало наизнанку от мысли, что я мог так ошибиться. И сейчас вся ярость, не нашедшая выхода, сжигала меня изнутри.

Мне стало еще тяжелее.

От ее близости. Меня выворачивало от мысли, что я сам отдал ее ему в руки.

'Академия — это единственное место,

Желание убить Фландра боролось с желанием укрыть ее плащом. Чувство вины жгло внутренности сильнее, чем любой огонь.

Я вышел из кареты, не глядя на лежащего графа.

— Человека, с которым я служил, я уважал, — бросил я через плечо. Голос звучал глухо. — А тебя — презираю.

— Ты не имеешь права! — заорал Фландр, пытаясь подняться, но ноги его не слушались. Он пополз по грязи, а светлые волосы окрасились кровью. — Это моя жена! По закону! Верни ее обратно! Ты не имеешь права забирать ее!

Я шел к зданию академии, крепко прижимая ее к груди. Дождь сек лицо, капли стекали по щекам, пытаясь остудить мою кипящую ярость.

Внутри все горело. Ее кожа жгла через ткань. Каждое движение отзывалось в мышцах. Я смотрел вниз. Кровь на ее виске уже начала сворачиваться.

— Думаете, я это так оставлю? — визжал он мне в спину. — Закон на моей стороне!

Я остановился на мгновение, не оборачиваясь. Крылья за спиной медленно складывались.

— А на моей стороне — я и армия, — ответил я.

И пошел дальше.

Дежурный у входа стоял бледный, как полотно, прижавшись к стене. Он видел всё. Видел крылья. Видел кровь. Видел, как генерал Моравиа несет на руках женщину, которую должен был выдать мужу.

Я прошел мимо, не объясняясь. Объяснения будут потом. А пока что есть только ее сердце, которое бьется слабо и неровно рядом с моим.

И страшная мысль о том, что впервые в жизни я ошибся.

«У вас же есть сердце! Я знаю, оно есть у всех… И у вас тоже…» — я словно снова слышал ее голос.

Меня пробило холодным потом. Дыхание перехватило. Я понял. Понял с тошнотворной ясностью, от которой свело желудок. Она пыталась сказать правду. Кричала о ней всем своим существом.

А я не услышал.

Глава 15

Тьма была не покоем, а ловушкой.

Я висела в ней, боясь открыть глаза.

Потому что открытие глаз означало бы возвращение в реальность.

А реальность могла оказаться красным бархатом сидений, запахом миндаля, дорогого вина и его пальцами, сжимающими мою челюсть.

«Не просыпайся!» — билось внутри.

Пусть это будет сон. Сны заканчиваются. Но тело чувствовало иначе. Оно ощущало движение. Ритмичное, тяжелое покачивание. Не стук кареты. Чужой шаг.

В уши втекал знакомый гул, а в нос ударил знакомый запах. Приглушенные команды, звяканье металла, тяжелое, ровное дыхание надо мной. Руки. Крепкие, обхватывающие меня под спину и колени.

Пальцы давили сквозь ткань, оставляя жаркие, непрошенные отметины на коже. Паника ударила под ребра, холодная и острая.

Я дернулась, пытаясь вырваться, царапая воздух, цепляясь ногтями за жесткое сукно кителя. Горло сжалось, пытаясь вытолкнуть крик, но из глотки вырвался лишь сдавленный, рваный стон.

— Утихни.

Знакомый голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой завибрировала грудная клетка, прижатая к его плечу.

— Ты в Академии.

Слова не принесли облегчения.

Они принесли новую волну ужаса. Академия. Генерал. Дракон. Мужчина. Мое тело уже не различало спасителя и палача.

Оно помнило только одно: руки, которые держат, всегда требуют подчинения. Когда он поправил хватку, сдвигая ладонь чуть выше талии, чтобы удобнее нести, мои мышцы сжались в тугую пружину. Я вздрогнула от того, что мундир задрался, а прикосновение пришлось на обнаженную кожу спины.

Я дернулась резко, всем телом, вжимаясь в пустоту, закрывая лицо руками, готовясь к боли.

Он замер.

Я почувствовала, как изменилось его дыхание.

Стало тяжелее. Глубже.

Ладонь, обжигающая мою кожу, медленно, с неестественной, почти болезненной осторожностью, отодвинулась. Он не сказал ни слова утешения.

Не попытался успокоить ласково.

Просто сменил хватку, взяв там, где нет соприкосновения с кожей. Теперь его пальцы касались лишь плотной ткани мундира.

Его челюсть сжалась так, что на шее выступили жесткие, напряженные жилы. Он смотрел вперед, в темный коридор, но я видела, как напрягся его профиль.

— Ваша трость, господин генерал!

— Отставить пока трость, — хрипло ответил генерал.

Я видела разбитое окно. Осколки уже убирали кадеты, сметая их вениками. Один из командиров отдавал приказы, пока другой замерял размеры стекла.

Я снова посмотрела на генерала.

— Почему я в Академии?

Прошептала я, не узнавая своего голоса. В голове все еще звенело. Мне сложно было сосредоточиться.

— Потому что я так решил, — послышался ответ.

— Вы же все видели, не так ли?

Прошептала я, надеясь, что преступление мужа не останется незамеченным.

В ответ тишина. Он лишь крепче сжал меня.

Глава 16

Внутри всё сжалось не от страха, а от жгучего, удушающего стыда.

Он видел меня. Видел, как я валялась в карете. Как позволила себя ударить.

Видел кровь и безвольно обмякшее тело жертвы.

Он видел меня сломанной. Для тех, кого ломали, это страшнее самого удара.

Мысль о том, что я не смогла за себя постоять, что я ничего не смогла сделать, вызвала внутри меня протест.

Гордость твердила: «Ты должна была не допустить этого. Ты должна была что-то сделать! Ты должна была сопротивляться, ответить, защищаться!»

Сейчас я хотела провалиться на месте, испариться, чтобы он забыл этот миг. Миг моего унижения. Миг моего падения.

Но он помнил. Он нес меня, и я ненавидела себя за эту беспомощность, за то, что не смогла применить те скромные знания, которые успела почерпнуть в Академии.

Мы прошли мимо часовых. Звякнули железные набойки сапог. Чьи-то шаги побежали следом.

— Генерал, мы убрали осколки стекла! Новые стекла уже заказаны! — начал офицер, задыхаясь от спешки.

Анкей Моравиа даже не повернул головы.

— Лекаря. В третий лазарет. Немедленно, — отрезал он. Голос был глухим, как раскат далекого грома. — Никого не впускать. Если кто-то спросит — меня нет для посетителей. Если граф Соулкен появится — задержать и сообщить мне лично. Понятно?

— Так точно! — выкрикнул офицер и исчез.

Он не отдал меня никому.

Не передал с рук на руки санитарам. Нес сам. Несмотря на то, что обычно опирался на трость.

Его дыхание стало тяжелее, шаг чуть замедлился, походка стала неровной, но он не остановился.

Я смотрела на его подбородок, на шрам, пересекающий губу, на кадык, который медленно ходил под кожей.

Зачем? Зачем он вмешался? Зачем спас меня?

Этот вопрос бился в висках, заглушая боль.

Он не поверил мне в кабинете. Он отдал меня Фландру. Он видел мои слезы и назвал это драмой.

А потом он разбил стекло и унес меня прочь. Что это было? Долг? Честь? Вспышка драконьей ярости?

Или я просто снова ошиблась?

Я не знала.

И это незнание душило сильнее, чем его хватка. Мне оставалось лишь тягучее ожидание.

Дверь скрипнула на тяжелых петлях.

Из лазарета запахло сухими травами, спиртом и чистым, выглаженным льном.

Генерал опустил меня на жесткое ложе. Не бросил. Опустил медленно, контролируя каждый сантиметр, пока моя спина не коснулась простыни.

Дракон отступил на шаг. Тень накрыла меня, но он не нависал. Дал пространство. Воздух. Я видела, как его мундир разошелся на спине, где ткань была разорвана, обнажив темные шрамы от крыльев.

— Вот, ваша трость! — послышался голос, а офицер подал знакомую трость так, как вассалы передают королю свой меч в знак вечного служения.

Генерал Моравиа стоял, опираясь на трость, спиной к двери, лицом ко мне. Спина прямая. Непоколебимая. Но пальцы на набалдашнике побелели.

— Отдыхай, — сказал он. Просто. Без приказного тона. Без нежности. — Лекарь придет с минуты на минуту. А я пока подумаю, что с тобой делать.

Я смотрела на него.

В его глазах не было ни раскаяния, ни объяснений. Только тяжелая, непереваренная тяжесть.

Я не знала, почему он это сделал. Не знала, что будет дальше. Поэтому просто закрыла глаза. Не потому, что почувствовала себя в безопасности. А потому, что больше не было сил бояться вслух.

Глава 17 Дракон

Я стоял у окна, спиной к ряду застеленных белоснежными простынями пустующих коек лазарета.

Стекло было холодным, ледяным под пальцами, но мне нужен был этот холод. Нужно было что-то, что могло бы остудить жар, полыхавший внутри груди.

Женщине не место в Академии. Это не пансион благородных девиц. Здесь убивают. Насилуют. Ломают. Здесь даже мужчины сходят с ума. И я всё сделал правильно.

Правильно.

Тогда почему мне хочется свернуть Фландру шею?

Я сжал пальцы в кулак, чувствуя, как хрустят перчатки.

Мало. Нужно было свернуть гаденышу шею.

За моей спиной слышалось тихое шуршание тканей, звон металлических инструментов о поднос.

Я не обернулся сразу. Я смотрел на темный плац, на знамя империи, которое трепал ночной ветер. Оно напоминало большую алую птицу на флагштоке. И перед глазами было такое же знамя. Порванное, прожженное в моей руке. Оно гордо реяло над захваченным фортом, напоминая о цене победы.

Я отошел от окна и встал у стены, скрестив руки на груди.

Трость осталась у двери, прислоненная к косяку, как ненужный костыль. Сейчас мне не нужна была опора. Мне нужно было стоять. Быть скалой. Быть тем, кто контролирует ситуацию.

Внутри еще жгла ярость. Она требовала выхода, но я не давал его.

Как же я зол. И как мне нужно спустить пар. Иначе я точно кого-то убью.

Лекарь, старый ворчун по имени Леандр, возился над ее лицом.

Его пальцы, привыкшие к грубой работе с переломами и ожогами, сейчас двигались с непривычной, почти трепетной осторожностью. Он светил магическим кристаллом, направляя поток мягкого зеленого света на рассеченную щеку девушки.

— Затягивайся, — бормотал он себе под нос, хмуря седые брови. — Ну же, затягивайся.

Зеленое свечение пульсировало, обволакивая рану. Кровь должна была остановиться, кожа — стянуться. Обычная процедура. Пустяк для армейского медика, видавшего куда более серьезные повреждения.

Но кровь не останавливалась.

Я хмуро следил за каждым его действием. Это немного отвлекало меня от кипящей злости.

Тонкая алая струйка продолжала сочиться из-под пальцев лекаря, стекая по подбородку Львины и оставляя яркие капли на белом подворотничке ее расстегнутого мундира.

Леандр отдернул руку, словно обжегся. Зеленый свет погас. Он посмотрел на свои пальцы, испачканные кровью, затем на меня. В его глазах плескалось недоумение, граничащее с тревогой.

— Господин генерал… — голос Леандра дрогнул.

Я уже понимал, что что-то не так. По его тону. По его растерянному взгляду.

В груди, на выдохе я почувствовал тихий рык.

— Она словно… отталкивает магию, — прошептал лекарь, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его глаза были широко раскрыты, полные профессионального ужаса. — Хм… Я, честно сказать, впервые сталкиваюсь с таким.

— Отталкивает? — переспросил я, хмурясь.

Да что ж с тобой постоянно что-то не так!

Я уже начинал чувствовать раздражение. С одной стороны, это было хорошо. Ярость перекипела. А от моего раздражения еще никто не умирал. Разве что круги вокруг Академии бегали с полной выкладкой.

Я смотрел на Леандра. Тот смотрел на меня. В этом докторе я не сомневался. Я видел, как он вытаскивал с того света моих ребят, как умудрялся в полевых условиях, в палатке, которую сдувал ветер, проводить сложные операции, спасающие жизни. Как он потом просто обессиленно падал на стул, прикрывая уставшие глаза. Мне казалось, что для этого врача нет ничего невозможного.

— Да. Это не обычное рассечение. Это… похоже на… не знаю, проклятие? — неуверенным голосом заметил Леандр.

Глава 18 Дракон

Он опустил руки. Зеленое свечение погасло, оставив комнату в полумраке, освещенном лишь одной лампой на столе. Лицо девушки казалось мертвенно-бледным, контрастирующим с яркой, почти горячей краснотой раны.

— Других способов нет? — коротко спросил я. Голос был ровным, но внутри что-то сжалось в тугой неприятный узел.

Леандр кивнул, словно обрадовавшись возможности сделать хоть что-то простое, понятное, земное. Он подошел к шкафчику, достал небольшую баночку из темного стекла. Запах горьких трав заполнил пространство, вытесняя запах крови.

— Будет больно, когда я начну зашивать, сэр. Она без сознания, но тело может реагировать. Потом я попробую мазь и компресс. Есть хорошая мазь. Она помогает залечить почти всё и…

— Делай, — оборвал я нить его мысли.

И снова это раздражение в голосе. Эта глупейшая ситуация вызывала во мне желание что-нибудь сломать. Нет, я поступил так, как должен был поступить! Убрать ее из Академии. Вернуть родственникам. Кто виноват, что все так повернулось?

Еще в кабинете я почувствовал неладное. Но списал на то, что муж имеет право на нее злиться за ее побег. Я был уверен, что дома ее ждет заслуженный скандал. Но такого развития события я не предполагал.

«Ты виноват!» — произнесло что-то внутри.

«А что? Мне нужно было оставить ее здесь?» — скрипнул зубами я.

Я бросил взгляд на доктора, который старательно обрабатывал рану перед тем, как ее зашить.

«Не хочу это видеть. Не хочу!» — рычало что-то внутри меня, словно противясь всему, что происходит.

Игла вошла в кожу. Я отвел взгляд, но ненадолго. Мои глаза сами нашли её лицо.

В памяти всплыл мой собственный голос. Холодный, насмешливый, уверенный в своей правоте голос генерала, который знает о войне всё.

«Тебя может изуродовать так, что ты на себя смотреть не сможешь! Вся твоя красота превратится в сплошной уродливый шрам. Ты этого хочешь?»

«Прекрати!» — прорычал я, чувствуя, как снова поднимается ярость. Дыхание снова изменилось. Вдох — рокочущим, выдох — рычащим.

Меня раздражало даже то, что я снова и снова смотрю на нее.

Раздражало, что перед глазами до сих пор стоят удар и черная перчатка в ее волосах.

И то, как она цеплялась за дверной косяк.

Я слишком поздно понял, что это была не истерика.

Я прочистил горло, чувствуя, как рокот в груди отдается в ребра.

А мне что нужно было делать? Нянчиться с девчонкой? Позволить ей и дальше продолжать обучение? Забыть про устав и позволить ей учиться дальше?

Леандр завязал последний узел. Белые нитки стянули края раны, но кровь продолжала сочиться, пропитывая марлю. Лекарь нанес мазь — густую, желтоватую массу, пахнущую смолой и медом.

— Шрам останется, сэр. Очень жаль… Красивая девочка… Жаль, что так вышло. А я ведь думал, что магия его на раз-два, — тихо произнес он, накладывая поверх повязку. Бинты, белые и стерильные, скрыли искалеченную плоть. — Глубокое повреждение тканей. Магия отвергнута. Останется рубец. Возможно… эм… не очень красивый. Я старался работать аккуратно…

Глава 19 Дракон

Леандр умолк, глядя на свою работу.

Шрам, значит.

Я смотрел на белую повязку, перечеркивающую её лицо диагональю. От скулы до подбородка.

«Ну и что?» — попытался сказать внутренний голос офицера. «На войне бывают хуже. Потерянные конечности. Слепота. Ожоги половины лица. Она выживет. Это главное».

«Но это лицо», — отвечал другой голос.

Я посмотрел на нее.

До этого момента я видел в ней кадета. Нарушителя устава. Проблему.

А сейчас, когда она лежала без сознания, с закрытыми глазами, с окровавленной повязкой на лице, я почувствовал, что ярость больше не контролирую.

— Я выйду на минуту, — холодным голосом произнес я и направился к двери. Рука сжала ручку так, что она чуть не развалилась в моей руке. Я шел по пустому коридору в надежде, что сейчас мне станет легче. Я дошел до тренировочного зала. Он был пустым.

— Арррх! — я обрушил удар кулаком о стену, оставляя вмятину на сером камне. Кирпичи побежали трещинами. Боль взорвала костяшки, рука загудела до самого плеча.

Фландр. Я знал другого человека. Мужественного, честного и порядочного. Того, кто спокойно может отчитываться, когда стены крепости ходят ходуном от летящих в нее заклинаний. Когда все в панике разбегались и прятались, он мог стоять во весь рост.

Сколько раз я ставил его в пример мужества.

И даже прикалывал медали к его груди.

Что с ним случилось?

Неужели деньги так развратили его? Или он всегда был таким, просто армия держала его в железном кулаке, не давая проявить себя с худшей стороны?

Удар. Еще удар.

Казалось, стена загудела, а вместе с ней вся Академия.

— Достаточно! — приказал я себе.

Я отдышался, чувствуя, что мне полегчало. Ярость больше не слепила глаза. Одернув мундир, я посмотрел на свои руки. Раны затягивались на глазах. Порванные пыльные перчатки я сунул себе в карман. Надо будет заказать новые.

Я вернулся в больничное крыло. Операция была закончена. Мой взгляд снова упал на повязку. Я не мог отвести глаз от этого белого пятна на её коже.

Мне стало физически тошно. Желудок скрутило спазмом. Воздуха вдруг стало не хватать.

Я резко отвернулся к окну.

Глава 20 Дракон

Стекло отражало мое лицо. Искаженное, темное, с вертикальными зрачками, которые медленно возвращались в человеческое состояние.

Шрам на моей собственной щеке ныл, реагируя на изменение погоды или на внутреннее напряжение.

— Готово, господин генерал, — тихо сказал лекарь. — Ей нужен покой. И наблюдение. Если начнется жар…

— Я буду здесь, — перебил я. — Я позову.

Леандр поклонился и бесшумно вышел, оставив нас вдвоем.

Тишина вернулась. Но теперь она давила.

Я сделал шаг к кровати. Хотел проверить пульс. Хотел убедиться, что она дышит.

Мой взгляд скользнул по ее лицу. По гладкому лбу. По закрытым глазам.

И остановился на повязке.

Белый бинт на лице казался ослепительно ярким в полумраке лазарета. Пятном грязи на чистом листе.

Я почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Физическая, тяжелая тошнота.

Мне стало трудно дышать. Воздух вдруг стал слишком густым, насыщенным запахом лекарств и ее крови.

Я отвел взгляд.

Сначала просто в сторону, на пустую стену.

Потом понял, что даже там, в периферийном зрении, эта белая повязка маячит, как обвинение. Этот белый кусок марли пытается обвинить меня в том, что я поступил так, как должен был поступить.

Я резко развернулся и подошел к окну.

За стеклом бушевала ночь. Дождь усилился, барабаня по подоконнику частой, нервной дробью.

Я уперся лбом в холодное стекло. Кончики пальцев побелели от напряжения, когда я сжал подоконник.

Мне хотелось разбить стекло. Шагнуть наружу. Найти эту черную карету. Найти Фландра. Разорвать его на части так, как рвут добычу драконы в своем истинном облике. Медленно. Мучительно. С наслаждением.

Но сначала мне нужно решить, что с ней делать теперь. После всего случившегося.

Стук заставил меня резко посмотреть на сторону двери.

— Господин генерал! — послышался голос офицера, вошедшего быстрым шагом в лазарет. — Вам велено передать! Посыльный. Курьер из дворца!

Он отдал честь и протянул мне письмо с печатью королевской канцелярии. Я почувствовал, как мой взгляд становится ледяным, а брови сами хмурятся.

Я сорвал печать, развернул бумагу. Я уже знал, что будет в письме. И не ошибся.

Глава 21

Леандр ушел совсем недавно, и тишина, воцарившаяся в лазарете, казалась оглушительной.

Воздух здесь был густым, насыщенным до предела запахами сушеной полыни, спирта, горячей воды и той особой, металлической сладостью свежей крови, которая всегда вызывала у меня легкое головокружение.

К этому примешивался еще один оттенок — горький, терпкий аромат мази, которую лекарь щедро нанес на мою рану.

Я сидела на краю жесткой койки, кутаясь в тонкое казенное одеяло, и смотрела в окно.

Щеку тянуло. Тянуло так, словно ее склеили клеем.

Ощущение было так себе.

Даже когда я пыталась пошевелить уголком губы, щека приходила в движение, вызывая ноющую боль.

За мутным стеклом лил дождь. Серая пелена дождя застилала утро.

В Академии было тихо. Слишком тихо. Эта тишина давила на уши, звенела в висках, создавая иллюзию, что ничего не произошло. Словно несколько часов назад меня не волокли по коридору, не били головой о дерево кареты, не резали лицо, как разделывают тушу на бойне. Словно я не лежала сейчас здесь с зашитой щекой, а все еще была кадетом Августом Джейлордом, сильным, неуязвимым, скрытым за маской и мундиром.

Я закрыла глаза, пытаясь вытеснить эти воспоминания, но стоило мне погрузиться во тьму собственных век, как ощущения вернулись с новой силой.

Я снова почувствовала черную перчатку в своих волосах, услышала этот низкий, липкий шепот: «Ты зря убежала, крыса…».

Резкий вдох обжег легкие холодным воздухом комнаты. Я стиснула пальцами край одеяла, чувствуя, как ткань натягивается, становясь последней преградой между мной и тем ужасом, который ждал за дверью, в темноте моего собственного разума.

Нет. Не думать. Только не сейчас.

На тумбочке возле кровати стояла кружка с остывшим отваром, рядом лежали свежие бинты и маленький металлический поднос для инструментов. Мой взгляд скользнул по нему, задержавшись на несколько секунд. Поверхность металла была зеркальной, хоть и немного поцарапанной.

«Посмотреть… Нужно посмотреть на себя…», — прошелестела мысль, а я испугалась ее. Я знала, что ничего хорошего не увижу.

Медленно, словно боясь разбудить спящего зверя, я протянула руку. Пальцы слушались плохо, они были чужими, деревянными, лишенными привычной ловкости. Видимо, я все-таки отбила об него руку.

Я сняла давящую повязку, сложив ее на столик. Щека по-прежнему ныла при каждом движении.

Я подтянула поднос к себе. В мутном, искаженном отражении сначала нельзя было разобрать ничего, кроме светлого пятна лица и темных провалов глаз. Но потом я чуть повернула металл, ловя нужный угол.

И увидела.

Шрам. Тонкий, красный, еще свежий и воспаленный. Он тянулся по левой щеке, от скулы до самого подбородка.

Меня начинало подташнивать от увиденного.

Воздух застрял в легких, превратившись в ледяной, неподъемный ком. Внутри, где-то глубоко, там, где хранилась моя хрупкая надежда на спасение, что-то тихо и окончательно сломалось.

«Нет, нет, это не со мной!», — шептала я, резко перевернув поднос, чтобы больше не видеть своего изуродованного лица.

Глава 22

Он сделал это специально.

Не в ярости, не случайно, в пылу драки. Специально. Чтобы я каждый раз, глядя в зеркало, в витрину магазина, прикасаясь пальцами к щеке, вспоминала его. Чтобы, куда бы я ни сбежала, он оставался рядом. Этим шрамом. Вечным напоминанием. Чтобы даже мое лицо теперь принадлежало ему. Было его собственностью, отмеченной печатью, как скот на ферме.

Горло сжалось болезненным спазмом.

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как глаза наполняются горячей, стыдной влагой, но через секунду снова посмотрела на свое искаженное отражение.

Слезы потекли сами собой — тихо, беззвучно, оставляя на щеках соленые дорожки. Я быстро вытерла их тыльной стороной ладони. Это было глупо. Плакать из-за красоты? К черту красоту. На войне красота умирает первой, я знала это. Но этот шрам… Это было клеймо. Он оставил его на память, чтобы даже когда я одна, в темноте ночи, проводя рукой по лицу, я чувствовала этот рельеф. Шероховатость его ненависти.

Дверь открылась без стука.

Я вздрогнула так сильно, что металлический поднос выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом упал на пол. Звук прокатился по комнате, как выстрел, разрывая тишину на клочки.

На пороге стоял генерал Моравиа. Высокий. Темный. Неподвижный, как статуя, высеченная из ночного камня. С тростью в руке, драконья голова на набалдашнике которой, казалось, усмехалась в полумраке. Хотя я знала, что при свете дня это был оскал чудовища.

Его взгляд сначала скользнул по подносу, лежащему у моих ног, потом поднялся выше, к моему лицу. К мокрым щекам. К покрасневшим глазам.

Я резко отвернулась, стирая остатки слез ладонью, пряча лицо в тени волос. Только не это. Только не при нем. Мне было ужасно, унизительно стыдно, что он увидел мою слабость. После всего, что он сделал, после того, как он спас меня, я не хотела выглядеть жалкой жертвой. Я хотела быть солдатом. Кадетом Джейлордом. А не Львиной Соулкен, которая боится своего мужа и плачет перед зеркалом.

Я чувствовала, как стыд сменяется злостью. Почему он вошел сейчас? Не мог подождать? Почему именно в этот момент моей слабости? Мне просто нужно было время, чтобы прийти в себя, но он не дал мне его!

Несколько секунд в комнате стояла тяжелая, свинцовая тишина. Слышно было только, как за окном воет ветер, да как тяжело, размеренно дышит он.

— Леандр сказал, тебе нужен покой, — произнес генерал. Его голос был низким, вибрирующим, как струна перед разрывом. — Я что-то не вижу покоя.

Холодно. Ровно. Как всегда. Без эмоций, как сухой отчет о потерях.

Я коротко усмехнулась, и звук получился жалким, сдавленным, больше похожим на всхлип.

— Вы пришли меня проведать? — спросила я, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, сорвано.

Он ничего не ответил. Но я чувствовала его взгляд физически. Он касался моей спины, моего затылка, моих обнаженных плеч, торчащих из-под одеяла. От этого становилось еще хуже.

Словно он видел меня насквозь, считывая каждый страх, каждую слабость, все то, что я так тщательно прятала за маской кадета, за мужской одеждой, за ложным именем.

Я сильнее натянула одеяло на плечи, пытаясь закрыться, стать меньше, незаметнее.

— Если вы пришли сказать, что меня снова кому-нибудь отдадут, можете не тратить время, генерал, — выпалила я, набираясь дерзости от отчаяния. — Лучше убейте меня сразу. Это будет милосерднее.

Тишина. Потом глухой, ритмичный стук трости о пол. Тук. Тук. Тук.

Он подошел ближе. Шаги были тяжелыми, но уверенными. Я все-таки подняла глаза и впервые заметила: он смотрит не на меня. Его взгляд был прикован к месту, где за шторкой волос скрывался шрам.

Его серые глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. В них не было жалости. Его губы искривились, словно один вид этого шрама раздражал его.

Генерал медленно отвел взгляд. На его скулах дернулись желваки, создавая рельефную тень.

— Хватит реветь, — произнес он жестко, почти грубо. — На войне бывают раны хуже.

Глава 23

Я вздрогнула. Конечно. Что еще он мог сказать? Генерал. Военный. Человек, который всю жизнь смотрел на кровь, кишки и смерть. Для него шрам на лице — это просто неотъемлемая часть войны!

— Для вас, наверное, это ерунда. Царапина, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной злобы. — Но для меня это не пустяк. Это… Я не знаю, как сказать.

Он молчал. И это молчание вдруг стало странным. Тяжелым. Напряженным.

Я тщательно подбирала слова, пытаясь выразить то омерзительное чувство, словно мучитель теперь всегда стоит за моей спиной. Даже когда его там нет. Словно его призрак витает в воздухе, отражаясь в каждом зеркале.

Я снова посмотрела на поднос, валяющийся на полу, на свое размытое, искаженное отражение в вогнутом металле.

— Он оставил его специально, — тихо произнесла я. Слова вырвались сами, словно гной из нарыва. — Чтобы я помнила. Чтобы я знала, что я его вещь. Собственность.

Слова прозвучали слишком честно. Слишком интимно, словно я вывернула наизнанку часть души. Я тут же пожалела, что сказала это вслух.

— Конечно, так оно и будет, если ты будешь постоянно об этом думать! — произнес он, а в голосе прозвучали нотки раздражения.

— И что вы предлагаете? — прошептала я, чуть смочив слюной пересохшие губы. — Перестать думать? Или придумать себе, что шрам получен на войне? Давайте начнем с того, что я не просто так умоляла не отдавать меня мужу. И не просто так сбежала. Но вы все равно отдали меня. Ну конечно! Что значит слово женщины против слова сослуживца? Честно сказать, мне обидно…

Мой голос сорвался, а я взяла паузу, чтобы вернуть себе силы сказать все как есть:

— Я ведь просила вас. Просто не отдавать меня ему.

Генерал не отвел взгляд. И не сказал: «Глупости». Не усмехнулся. Не поморщился от моей сентиментальности. Ничего.

Мне вдруг стало холодно от его молчания.

Он стоял неподвижно, опираясь на трость, и в его глазах медленно появлялось что-то темное. Очень темное. Древнее. Смертельно опасное.

Вертикальный зрачок вспыхнул и тут же снова стал человеческим. Пальцы, обтянутые черной кожей перчатки, медленно сжались на трости. Мне показалось, что он сейчас сломает ее.

Легендарное чудовище, которое помнит вкус крови и звук ломающихся костей лучше, чем слова устава.

Я впервые подумала, что сейчас он выглядит страшнее Фландра. Тот предсказуемое чудовище. А генерал — стихия.

И это пугало сильнее всего.

Генерал сделал шаг вперед. Его тень накрыла меня целиком, отрезая от света лампы.

— Это что получается по твоей логике, — тихо произнес генерал, а сам он усмехнулся, указывая рукой на свой шрам. — Я — собственность вражеских магов, раз они оставили на мне этот шрам?

Я смотрела на его шрам, смотрела в холодную серость его глаз.

— Шрам — это не клеймо. Это просто напоминание тебе о том, что однажды ты оказалась удачливей, сильнее, быстрее, и поэтому выжила, — негромко произнес он.

— Сомневаюсь, что ваши враги стояли рядом с вами возле алтаря, надевали вам кольцо на палец и клялись любить вас до конца времен! — с горькой насмешкой ответила я, чувствуя, как нервно дернулся уголок губ.

В комнате стало тихо.

Даже дождь за окном словно стих.

Генерал смотрел на меня не мигая, и впервые за все время я не могла прочитать выражение его лица.

Глава 24

Ночь в Академии была другой.

Днем здесь звенели команды, грохотали сапоги, пахло сталью, потом и дымом от тренировочных полигонов. Но сейчас все это исчезло. Остались только длинные темные коридоры, тусклые магические светильники под потолком и тишина. Гулкая. Словно хранившая топот сапог и приказы.

Я резко распахнула глаза.

Дыхание вырвалось судорожным хрипом, словно я только что вынырнула из ледяной воды. Темнота вокруг казалась осязаемой, липкой. На одно страшное мгновение мне показалось, что я снова в карете. Что подо мной — мягкий бархат сидений, а не простыни лазарета. Что сейчас над мной снова склонится Фландр с этой своей ласковой, теплой улыбкой и ножом в руке.

Я дернулась, инстинктивно прижимая ладонь к щеке.

Рана пульсировала тупой, горячей болью, отдаваясь в виски ритмичными ударами. Швы стягивали кожу, напоминая о реальности грубым, физическим присутствием.

Нет.

Лазарет. Запах полыни, спирта и старого камня. Я в Академии.

Только сердце этого не понимало. Оно билось так яростно и неровно, словно пыталось проломить ребра и выпрыгнуть наружу, чтобы убежать от воспоминаний.

Перед глазами еще стоял сон. Или кошмар, который был реальнее сна.

Фландр. Его пальцы, впивающиеся в мои волосы, как стальные клещи. Тяжелый, глухой удар лба о дверцу кареты. Мир, взрывающийся белыми искрами. И его шепот, сладкий, как яд:

— Теперь у тебя будет особая примета…

Я резко села на кровати, хватая воздух ртом. Горло пересохло, вкус меди во рту стал невыносимым.

В пустом лазарете было слишком тихо. Эта тишина не успокаивала — она подслушивала мои кошмары.

Ряды коек тонули в полумраке, похожие на могильные плиты. Белые занавески едва шевелились от сквозняка, напоминающего чье-то незримое дыхание. Где-то в углу тикали часы. Тик-так. Тик-так.

Стены давили. Каменные своды нависали низко, готовые обрушиться.

Я вдруг поняла, что не могу здесь оставаться. Просто не могу.

Медленно, стараясь не скрипеть суставами, я спустила ноги на пол. Холод камня обжег босые ноги. Этот холод был хорошим. Он был настоящим. Он возвращал меня в тело.

Я накинула на плечи шерстяное одеяло — грубое, колючее, пахнущее казенным мылом. Оно стало моей броней. Осторожно, ступая по холодному полу, я вышла в коридор.

Ночной воздух Академии оказался ледяным и сырым. Он пах мокрой штукатуркой и дальним дождем.

Тусклые магические светильники под потолком отбрасывали длинные, искаженные полосы света на пол, превращая коридор в лабиринт теней. За высокими окнами шумел ветер, гоняя тучи по черному небу. Где-то далеко, в другом крыле, хлопнула дверь.

Звук прокатился эхом, одинокий и пугающий.

Я шла медленно, стараясь не думать.

Не думать о том, что утром Фландр может появиться снова. Что закон на его стороне. Что король подпишет любой приказ, если граф Соулкен попросит. Ведь род Соулкенов находится в особой королевской милости, с того момента, как его величество взял в жены одну из леди Соулкен.

Не думать о Фландре. О его пустых глазах. О ноже, оставляющем отметины, которые магия отказывается лечить.

Не думать о том, что генерал Моравиа, возможно, все-таки отдаст меня обратно. Что его спасение было лишь вспышкой драконьей ярости, которая уже остыла, уступив место холодному расчету и уставу.

Я свернула за угол и резко остановилась, внутренне отпрянув от неожиданности.

Глава 25

У окна стоял генерал.

Высокий темный силуэт почти сливался с ночной тенью. Только серебряный набалдашник трости тускло поблескивал в полумраке, ловя слабый свет луны. Драконья голова на рукояти казалась живой, следящей за каждым моим движением.

Он стоял неподвижно, глядя в окно, в непроглядную тьму двора.

Спина прямая, напряженная.

Он выглядел так, словно чувствовал всю Академию даже ночью. Словно слушал биение сердец сотен кадетов. Словно вообще никогда не спал, потому что сон — это роскошь, которую не могут позволить себе те, кто держит оборону.

Молниеносный взгляд серых глаз упал на меня. Он не обернулся полностью, лишь чуть повернул голову, но я почувствовала этот взгляд кожей. Холодный, пронзающий, тяжелый.

— Тебе кто-то разрешал выходить из лазарета?

Голос прозвучал резко. В нем не было вопроса. Был обвинительный приговор: «Как ты осмелилась ослушаться приказа отдыхать?».

Я вздрогнула, и шрам на щеке болезненно дернулся.

— А… а вы почему здесь и не спите?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Глупый. Дерзкий. Опасный.

На мгновение в коридоре повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, затаил дыхание.

Серые глаза генерала чуть сузились. В полумраке мне почудилось, что его зрачки на секунду стали вертикальными, звериными, прежде чем вновь округлиться. Словно он сам не ожидал, что ему посмеют задать встречный вопрос. Что кадет осмелится говорить с генералом на равных.

— Марш в лазарет, — холодно приказал он.

В его тоне не было места для дискуссий. Это был приказ офицера подчиненному.

Я опустила взгляд, чувствуя, как щеки горят от стыда и страха.

— Да, господин генерал.

Я послушно развернулась и пошла обратно.

За спиной почти сразу раздались глухой, ритмичный стук трости о камень и тяжелые шаги.

Тук. Тук. Тук.

Он шел следом. Я слушала неровный ритм его походки. Он ведь просто решил закрыть дверь в лазарет? Не так ли? Как только я войду?

Почему-то от этого стало одновременно страшнее… и спокойнее. Страх перед ним никуда не делся.

Передо мной был страшный человек, и я это знала. Я это видела собственными глазами, и до сих пор не могу развидеть. Он поставил перед строем одного кадета. Я сначала ничего не подозревала. Но потом… Он огласил приговор. За попытку дезертирства, за убийство гражданского лица, в чей дом он ворвался, чтобы спрятаться от погони, — смерть. И он тут же, не дрогнувшей рукой, привел приговор в исполнение перед всем строем.

Я помню, как гулко билось сердце, как все внутри дрожало, когда на землю плаца рухнуло пронзенное насквозь тело. Как меня замутило от одной мысли, что любая ошибка здесь может стоить жизни.

Громкий.

Глава 26

Но сейчас эта тяжесть его присутствия, этот звук шагов за спиной создавали странное ощущение защиты.

Он караулил.

Эта мысль появилась внезапно, пугающая своей абсурдностью.

Сторожил дверь лазарета. Стоял, словно страж. Лично. Генерал.

Я вернулась к своей койке и быстро села, кутаясь в одеяло так плотно, что неприкрытым осталось только лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

Моравиа вошел следом.

В тесном пространстве лазарета он сразу заполнил собой все пространство. Воздух стал гуще, тяжелее. Пахло от него морозом, старой кожей и той самой опасной, мужской силой, которая подавляла волю.

Генерал молча достал из-за кармана мундира сложенное письмо. Белый конверт с сургучной печатью казался ослепительно ярким в полумраке.

— Сегодня твой муж добежал до короля, — произнес он сухо. Без эмоций. Будто сообщал о погоде или поставках провизии. — Королевский совет прислал распоряжение вернуть тебя законному супругу.

У меня похолодели руки. Холод поднялся от пальцев к плечам, сковывая движения.

Он протянул письмо.

Я взяла его дрожащими пальцами.

Бумага шелестела, как сухие листья.

Королевская печать. Золотой герб империи. Подписи, выполненные уверенным, размашистым почерком.

Я развернула лист. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в серую кашу. Но смысл отдельных фраз впивался в сознание иглами:

«…вернуть супругу графа Соулкена…»

«…недопустимое сокрытие…»

«…незамедлительно передать супругу…»

Каждое слово добивало меня.

Буквы начали расплываться окончательно. Слезы подступили к горлу, горячие и кислые.

Я медленно опустила письмо. Пальцы дрожали так сильно, что бумага шелестела.

Я плотнее закуталась в одеяло, словно эта тонкая шерстяная ткань могла защитить меня от того ужаса, который снова приближался.

— И вы опять вернете меня ему? — едва слышно прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий писк.

Тишина.

Моравиа смотрел на меня сверху вниз. Неподвижно. Тяжело. Его лицо было маской из гранита, но в глубине серых глаз что-то шевельнулось. Тень? Сомнение? Или просто усталость?

— Тебе не место в Академии, — наконец произнес он, чеканя каждое слово. — Здесь готовят офицеров, воинов… убийц.

У меня внутри все медленно оборвалось. Последняя нить надежды лопнула с тихим, неслышным звуком.

Конечно.

Чего я ожидала?

Что генерал пойдет против приказа короля ради меня? Ради какой-то там девчонки, которая обманом пробралась в казармы? Ради «нарушительницы устава»?

Я была ничем. Пылью. Ошибкой в ведомостях, которую нужно исправить.

— Значит… вернете, — тихо сказала я.

Голос сник, став плоским и мертвым.

Я отвела взгляд, уставившись в пол, чтобы он не увидел, как снова защипало глаза. Как слезы предательски наполняют их, размывая контуры сапог генерала. Я не хотела плакать при нем. Не хотела давать ему повод считать меня слабой.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Только услышала сухой треск бумаги.

Глава 27

Генерал выхватил письмо из моих ослабевших рук.

И разорвал его пополам, глядя мне в глаза тем самым холодным взглядом.

Звук был громким, непристойным в этой тишине.

Потом он разорвал то, что осталось от письма.

«Быть такого не может!» — ударила мысль, когда белые клочки, словно снежинки, медленно посыпались на темный каменный пол.

Они кружились в воздухе, оседая у его сапог, у моего одеяла, между нами.

Я уставилась на них так, словно не понимала, что происходит. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это было невозможно. Это было безумие.

— Но… это же приказ короля… — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Моравиа бросил остатки письма на ближайший стол. Обрывки легли небрежной кучей.

Серые глаза холодно блеснули в полумраке. В них теперь не было сомнения. Только сталь и только смерть.

— А это — решение генерала.

Он сделал шаг ближе. Трость глухо стукнула о камень, подчеркивая каждое слово.

— У меня здесь нет никакой Львины Соулкен.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моравиа смотрел прямо мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Он будто сканировал меня, проверяя на прочность.

— Есть кадет Август Джейлорд.

Тишина стала оглушительной. В ушах звенело.

— По документам тебя здесь нет, — спокойно произнес генерал.

Я смотрела на него, не понимая, почему мне все еще страшно? Почему кажется, что земля под ногами только что провалилась еще глубже?

Моравиа отвел взгляд к окну.

— Но не думай, что я оставлю тебя в Академии.

У меня внутри все сжалось.

— Что?..

— На рассвете ты уедешь отсюда.

Он произнес это так спокойно, словно все решено.

— Замок моих родственников находится высоко в горах. Гостей там не любят. Особенно незваных.

Трость глухо стукнула о пол, словно ставя точку в этой истории.

— Там тебя не найдет даже твой муж.

«Там тебя не найдет даже твой муж».

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная.

Сквозь высокое стекло пробивался мутный утренний свет, ложившийся на каменный пол длинными бледными полосами. Я смотрела на него, и внутри медленно поднималась волна тошноты.

Горы. Чужой замок, чужие люди, чужие стены. Быть приживалкой в чужом доме. Находиться в нем на неизвестно каких правах всю жизнь? Не покидать стены, смотреть в окно и вздрагивать, когда приезжает карета?

Нет.

Что-то внутри меня дернулось, ломая привычную липкую покорность. Это было похоже на то, как ломается кость: сначала тихий хруст, а потом — обжигающая ясность.

— Я не поеду к вашим родственникам, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но без дрожи.

Серые глаза медленно поднялись на меня. В его взгляде я увидела вопрос: «Что? Да как ты смеешь!».

— Поедешь, — припечатал генерал. Ровно. Без повышения тона. Словно решал вопрос о поставке дров на зиму. — Все решено.

Глава 28

Жар плеснул под ребра. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла.

— Нет, — скрипнула зубами я.

Он не моргнул. Трость глухо стукнула о камень, отозвавшись вибрацией в моих ступнях.

— Я не собираюсь всю жизнь прятаться от своего мужа, — выдавила я, чувствуя, как слова рвутся наружу, обжигая горло. — Не собираюсь сидеть в чужом доме и вздрагивать от каждого скрипа половиц. Не собираюсь снова ждать, когда за мной придут.

— Это не обсуждается!

— Обсуждается! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Звук ударился от каменных сводов, вернувшись эхом. Я судорожно вдохнула, глотая спертый воздух лазарета. — Это единственное место, где я могу остаться. Единственное, где я существую.

— Нет.

Он сделал шаг. Тень от его фигуры накрыла меня, отрезая от света лампы. Запах мороза, старой кожи и едва уловимой металлической остроты драконьей силы ударил в нос, заставляя мышцы на шее напрячься.

— Ты завтра соберешь вещи. И уедешь.

Страх шевельнулся внутри, знакомый, липкий, как смола. Но вместе с ним поднялось другое. Тяжелое. Упрямое. Злое.

Я не отвела взгляд.

— Даже если вы увезете меня туда силой, я вернусь.

Его веки дрогнули. Едва заметно.

— Вернешься?

— Да.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках тупыми ударами. Я боялась его. Боялась до дрожи в коленях, до того, как пересыхало во рту. Но страх отступил перед мыслью о том, что я навсегда останусь беззащитной.

— Под другим именем. С другим лицом. Как угодно. Но вернусь!

— Тогда я буду досматривать каждого нового кадета лично, — произнес он медленно, и в этом обещании не было угрозы. Была констатация факта. Словно он говорил о погоде или расписании патрулей. — До последней пуговицы.

Воздух стал густым, трудным для дыхания. Я сглотнула.

— Я все равно вернусь, — упрямо твердила я. — Вернусь!

— Успокойся.

— Нет! — голос сорвался, стал ломким, почти детским, и я ненавидела себя за это. — Я не успокоюсь! Вы не понимаете, каково это — жить, ожидая удара? Я не хочу больше бояться тени в дверном проеме. Не хочу просыпаться с мыслью, что сегодня меня снова обидят. Я хочу научиться стоять на ногах. Хочу, чтобы мои руки не дрожали, когда я держу меч. Хочу… — я запнулась, чувствуя, как слова становятся опасными, острыми, — хочу знать, что если однажды мне придется убить его, я смогу. У меня не дрогнет рука! Не смажется удар! Я смогу защитить себя! От мужа, от другого! Неважно!

Последнее прозвучало тише шепота.

Я замерла. Паника ударила под ложечку холодной волной. Боги. Я только что призналась главнокомандующему имперской армии в намерении убить графа. Это был путь на плаху. Или на виселицу.

— Я не это имела в виду… То есть… — пробормотала я, чувствуя, как жар заливает щеки. — Я просто…

Глава 29

Моравиа не прервал меня. Он просто смотрел. И медленно, очень медленно, раздражение в его глазах растворялось, уступая место чему-то иному. Холодному. Сосредоточенному. Словно он внезапно увидел в груде обломков не мусор, а сталь, которую можно выковать заново.

— Здесь готовят офицеров, — произнес он наконец. Голос стал тише, но от этого он не стал мягче. Он стал плотнее. — Воинов. Людей, которых ломают с первого дня, чтобы собрать заново со стальным стержнем внутри. Боль здесь — не наказание. Это инструмент.

— Я жила в этой боли! На меня охотились в собственном доме! Я привыкла к боли! — выдохнула я, подаваясь вперед. Одеяло сползло с плеч, обнажая ключицы, но мне было все равно. — Почему я не могу остаться?

Он отвел взгляд. На секунду. Достаточно, чтобы я увидела, как напряглась линия его челюсти под шрамом.

— Потому что тебя уже раскрыли.

— И что? — Я подалась еще ближе. — Лицо скрыто маской! Никто не знает, кто я под ней. Я даже за столом почти не снимаю её. Почему нельзя просто дождаться, пока шов затянется, и вернуть меня в строй?

— Потому что это армия, а не пансион для благородных девиц.

— Но я справлялась!

В голосе зазвенела сталь. Я сама не узнавала эти интонации.

— Я бегала по плацу, когда у остальных перехватывало дыхание. Отжималась в грязи до онемения пальцев. Я таскала учебные снаряды, пока плечи не горели огнем. Я делала всё то же самое, что и они. И никто… никто не заподозрил.

Генерал смотрел на меня неподвижно. Он чувствовал запах моей злости. Чувствовал, как дрожат мои мышцы, готовые рвануться в атаку или отступить.

А потом он спросил:

— Если ты так жаждешь крови, почему не пошла в Магическую Академию? Там учат жечь и исцелять. Там не нужно ломать собственные кости, чтобы победить.

Я резко сжала ткань одеяла.

— Я думала над этим. Но… У меня нет магической искры.

Он чуть нахмурился.

— Совсем?

— Что-то есть, но… недостаточно, — процедила я. — Тлеет так слабо, что не зажжет даже свечу.

— Могла бы стать медсестрой!

— Не хочу.

Ответ вырвался слишком резко. Моравиа чуть приподнял бровь.

— Не хочешь спасать людей?

Я стиснула зубы. Перед глазами встало лицо Фландра. Его улыбка. Блеск лезвия. Запах миндаля и гнили.

— Как я могу спасти человека, если не могу спасти саму себя? Вам не кажется это нелогичным? А спасать можно… — Я глотнула, чувствуя, как горло сжимается, — когда сможешь научиться не умирать сама.

Тишина растянулась. Долгая. Тяжелая. За окном ветер гнул голые ветви платанов, царапая стекло, как когти.

Моравиа смотрел на меня странно. Не с жалостью. Не с превосходством. С тем самым опасным интересом, который просыпается в охотнике, когда добыча вдруг оборачивается и оскаливается в ответ.

— Ты не выдержишь обучение, — произнес он наконец.

Я уставилась на него. Возмущение плеснуло в глаза, горячее и ослепляющее.

— Уже выдержала.

Серые глаза чуть сузились.

— Что?

— Я уже выдержала, — повторила я тише, но с той же упрямой тяжестью. — Я жила здесь. Спала на жестких нарах. Мылась ледяной водой из колодца. Тренировалась до кровавых мозолей. И никто… никто не заметил. Если бы не месячные на построении!

Воздух между нами изменил плотность. Он больше не давил. Он натянулся, как тетива перед выстрелом.

Я вдруг поняла, что генерал Моравиа смотрит на меня странно. И в этом взгляде не было милосердия. Было только признание. И холодное, безжалостное обещание: «Хорошо. Тогда я сам докажу тебе, что ты для этого не приспособлена!».

Глава 30 Дракон

Дверь лазарета затворилась за моей спиной с приглушённым, почти неестественным щелчком. Слишком тихо. Будто сама комната затаила дыхание, боясь разбудить то, что я оставил внутри. Я замер посреди коридора, чувствуя, как её слова оседают внутри. Там, где навсегда осталась тишина. Ни совести. Ни милосердия. Ни жалости. Всё это лишнее. Всё это нужно вырвать из себя, чтобы смотреть на смерть спокойно. Не дрожать под взглядом ее пустых глазниц. И только тогда смерть будет тебя уважать.

«Я хочу, чтобы моя рука больше не дрожала».

Призрак ее голоса звучал в моей голове. Я должен был чувствовать лишь раздражение.

Что это? Пафосные слова? Или в ней есть тот стальной стержень, который я воспитывал в новобранцах.

Проклятье. Я медленно выпустил воздух через нос и сжал серебряный набалдашник трости так, что металл врезался в ладонь. Драконья чешуя на рукояти холодила, но жар внутри груди не утихал. Всё внутри полыхало от ее слов. Но от слов ли?

И чувствовал. Жгучее, колючее раздражение от того, что тонкая, израненная девчонка осмелилась спорить со мной так, словно её голос имел вес.

Она просто пользуется тем, что она — женщина. И это дает ей право спорить. Был бы на ее месте мужчина, я бы с ним не церемонился.

Память снова провернула все детали разговора. Как она смотрела в глаза, не отводя взгляда, даже когда страх заставлял её зрачки расширяться до предела. Оттого, что её «я уже выдержала» звенело в ушах, перекрывая стук собственной крови.

Выдержала она. Конечно! Так я и поверил!

Старое ранение под лопаткой ныло, отзываясь на ночную сырость тупой, привычной болью. Я зашагал. Трость глухо отбивала ритм по истёртому камню.

Эта Академия не была кузницей для красивых фантазий о чести и силе.

Это была точильная машина. Здесь делали из заготовок тех, кто способен идти вперед там, где другие в панике разбегаются.

Я видел, как кадеты, прошедшие отбор, блевали желчью. Как теряли сознание на полосе с летящими иллюзиями заклинаний. Как ломали рёбра о деревянные барьеры. Как рыдали в подушку, прикрывая рты, чтобы не разбудить соседей по казарме. А утром вставали, бинтовали руки и снова шли в строй. И даже среди них выживали не все.

А она… Тонкие запястья, бледная кожа, шов на щеке, заживающий медленно и неохотно. Она думала, что выдержит.

Смешно.

Я резко остановился. Дыхание вырвалось коротким, хриплым. Почему меня вообще волновало, сломается она или нет? Почему её голос, её упрямый взгляд застревали под рёбрами, мешая думать?

Она должна уехать. Это единственное рациональное решение. И я добьюсь, чтобы она его приняла.

Холодная логика медленно гасила внутренний жар.

Да. Вот и всё. Нужно просто показать ей реальность. Одного дня хватит. После первой настоящей нагрузки, после того, как мышцы закиснут, а лёгкие начнут гореть от ледяного воздуха, она сама попросит отправить её подальше. Лежа в грязи, не в силах подняться, она будет согласна на все.

Я уже почти свернул к лестнице, когда интуиция дёрнула меня. Не разум. Нечто древнее, звериное, привыкшее чувствовать изменение давления в воздухе, чужие взгляды, шаги в темноте. Тишина коридора стала неестественной. Натянутой.

Я развернулся. Дежурный у арки мгновенно вытянулся, кадык дёрнулся под воротником.

— Господин генерал!

— Выставить пост у дверей третьего лазарета, — отчеканил я.

Глава 31 Дракон

Часовой моргнул.

— Как прикажете! Господин генерал.

— Никого не впускать. Кроме лекарей.

Его глаза, полные любопытства, спрашивали: «Почему?».

— Есть, — выдохнул он, понимая, что подробностей не будет.

Я кивнул и пошёл дальше. Трость застучала чаще. Это не забота. Предосторожность. Фландр достаточно безумен, чтобы попытаться пробиться сюда под покровом ночи. А я не собирался снова пачкать руки о камзол любимчика короля на территории Академии.

Дверь кабинета поддалась с тяжёлым скрипом. Внутри пахло сухой бумагой, сургучом, остывшим углём в камине и старой кожей переплётов. На столе лежали рапорты о поставках, развёрнутая карта приграничья, донесения разведки о нарушении перемирия в секторе «К».

Нормальная жизнь. Правильная.

Я опустился в кресло, устало прикрыл глаза. Но вместо строк перед веками вспыхнуло другое: тонкие пальцы, вцепившиеся в казённое одеяло до белизны костяшек. Упрямый взгляд, в котором плескался страх, но не покорность.

«Я всё равно вернусь».

Губы дёрнулись в холодной, почти болезненной усмешке.

Нет, девочка. Не вернёшься. Ты просто ещё не знаешь, что будет завтра. Я слишком хорошо помнил таких, как она. Романтика. Желание доказать. Гнев на обстоятельства. Всё это заканчивалось одинаково.

Грязью под ногтями.

Кровью на губах.

Сломанными костями, которые срастаются криво, напоминая о цене упрямства.

Я поднялся, подошёл к окну. Стекло было ледяным под пальцами. Ночной плац тонул в темноте, только контуры учебных барьеров угадывались в свете далёких магических фонарей.

И вдруг я как-то легко и очень чётко представил завтрашнее утро.

Серое низкое небо. Мороз, пробивающий ткань мундира. Мокрую вязкую землю, смешанную с пеплом от ночных костров. И её. Запыхавшуюся. Спину, выгнутую от боли. Грязь на коленях и локтях. Дрожащие руки, сжимающие учебный меч так, что суставы побелеют.

Она будет падать. Снова и снова. Пытаться подняться. Пока колени не перестанут держать вес. Пока дыхание не сорвётся в хрип. Пока наконец не поймёт: ей здесь не место.

Я смотрел в темноту, чувствуя странное, тяжёлое удовлетворение, оседающее в груди, как свинец.

Да. Так будет лучше. Быстро. Жёстко. Без иллюзий. И когда она окончательно выдохнется, когда поймёт, что её тело больше не подчиняется, я спокойно скажу: «Теперь ты видишь, почему должна уехать».

Я был уверен в этом. Абсолютно. Дракон внутри меня молчал, свернувшись в тугой клубок где-то за рёбрами. Он ждал. Я тоже ждал.

Завтра всё встанет на свои места.

Я всё ещё думал. Как лучше это сделать? Устроить испытание для нее одной? Или отправить всех?

Всех было бы правильней. Лишняя подготовка им не повредит. Заодно и посмотрим, выдержит ли она темп остальных?

Глава 32

Я не открывала глаза сразу.

Лежала, впитывая тишину, слушая, как за толстым запотевшим стеклом скрипят петли, как по мокрым плитам внутреннего двора стучит первый утренний дождь. Потом память вернулась не волной, а ударом. Коридор. Разорванные клочки королевского указа, белеющие на полу, как птичьи кости.

Его голос, низкий, отрубающий сомнения: «У меня здесь нет никакой Львины Соулкен. Есть кадет Август Джейлорд». Сердце дернулось, тяжело и глухо, пробуя новый ритм.

«Мэм… Вы… Вы сумасшедшая?» — послышался голос парня в одежде кадета, когда я протянула ему дорогие серьги. Всё, что у меня было.

«Тебя зовут Август Джейлорд? Так вот, Август, мне нужно попасть сюда! И я готова тебе заплатить! Ты уже поступил и прошел медкомиссию?» — мой голос гулким эхом воспоминаний наполнял меня.

«Да, но вы явно не в своем уме, мэм! Мэм, я не… знаю!».

Но бриллианты на серьгах красиво играли. Он тяжело дышал, глядя на то, как камни преломляют свет.

«Думай, Джейлорд. Думай. Это решение изменит судьбу каждого из нас!» — вздохнула я.

Я села, отгоняя воспоминания.

Деревенский сирота, Август Джейлорд был мелким. Хилым. Родственники не кормили его. И именно поэтому я выбрала его. Никто не заметил подмены.

Я поморщилась.

Движение отозвалось тупой тянущей болью в виске и резким натяжением кожи на щеке.

Швы напоминали о себе, но внутри, под ребрами, расправлялось что-то легкое, почти невесомое.

Дверь скрипнула. Леандр вошел без стука, неся в охапке аккуратно свернутую черную ткань. Мундир. Пояс. Перчатки. Серые штаны. Тяжелый плащ с потертыми клапанами и заштопанными локтями. Он бросил сверток на край койки, поднимая облако мелкой пыли.

— Очнулась. Значит, не помрешь, — пробурчал старик, не глядя. Возился со склянками, отливая темную жидкость в мерный стакан. — Генерал распорядился. Возвращаю обмундирование. Хватит нежиться. Раз живая — в строй.

Я уставилась на форму. Пальцы дрогнули, когда я потянулась к ней. Это было не просто платье. Это было разрешение существовать.

«Мэм. Тут не так застегивается! Вы неправильно всё делаете!» — снова пронесся призрачный голос в памяти. Я вспомнила, как пыталась надеть чужую, пахнущую потом форму, а Джейлорд постоянно проверял в кармане мои серьги, боясь, что они выпадут.

— Господин лекарь… — начала я, голос еще хрипел от сна и боли. — У вас найдется… то, что нужно. Для… эм… женских дней.

Он замер. Медленно обернулся. В его глазах плескалось привычное раздражение старого медика, столкнувшегося с женской физиологией в мужском монастыре войны.

— Боги милостивые, — выдохнул он, словно это было личным оскорблением его профессиональной гордости. — Вы что думаете? У меня тут аптечная лавка для леди? Бальзамы для губ и крем для рук! Еще чего не хватало.

Но он отвернулся, полез в нижний ящик шкафа, вытащил узкий сверток из темной ткани. Бросил мне на колени.

— Впитывает, расщепляет. Магическая повязка. Всю не отдам. Сейчас отрежу кусок. Не благодари. Всё нельзя. Это для серьезных ран!

Глава 33

Я развернула темный, пропитанный магией бинт. Плотный, мягкий, с едва заметным металлическим блеском внутри. Провела пальцем.

Так, одну проблему мы решили.

— А стирать его как? — спросила я.

— Там магия сама справляется! Новейшее изобретение! — заметил лекарь. Было видно, что ему жалко отдавать мне даже кусочек, поэтому на мгновенье мне стало неловко.

Быстро, привычными движениями, стянула грудь, надела белье, рубашку. Мундир лег на плечи тяжело, но правильно.

Застежки щелкнули, подтягивая ткань. Ткань пахла казенным мылом, старой сталью и чем-то неуловимо горьким — порохом, который въедается в волокна на полигонах. Я выдохнула. Август Джейлорд вернулся. Львина Соулкен осталась в темноте кареты.

Внезапно воздух разорвал рев. Медный, низкий, вибрирующий в костях. Учебный рог. Построение.

— Ну всё, герой с женскими днями, — буркнул Леандр, уже не глядя. — Беги, пока инструкторы не решили сделать из тебя пример для остальных.

Я схватила плащ, накинула на плечи и выскочила в коридор.

Академия уже просыпалась. Стены гудели от сапог, звона пряжек, обрывков команд. Я втянула голову в воротник, слилась с потоком тел.

Никто не оборачивался. Никто не искал под мундиром женщину. Видели только спину, затылок, маску, номер на погоне и нашивку на мундире с фамилией. Имен у нас не было.

Плац встретил ледяным ветром, несущим запах мокрой глины и озона от работающих магических генераторов на башнях. Я не знала, для чего эти штуки нужны, но полагала, что это что-то вроде локаторов. Так проще было думать. И вообще. Думать кадету было не положено.

Строй уже вытягивался в темные линии. Я заняла место в третьем ряду, встала по стойке, выровняла дыхание.

И только тогда увидела его.

Анкей Моравиа стоял перед строем. Неподвижный. Алый мундир с глухими пуговицами, трость с драконьей головой, седой рассвет, разрезающий тучи за его спиной.

Он не выглядел человеком. Он казался скалой, о которую разбивается ветер. По строю пробежала дрожь. Не паника. Глубинное, инстинктивное напряжение. Страх перед хищником, который держит в руках нить твоей жизни.

Я проглотила безудержно бьющееся в горле сердце.

Его серые глаза медленно скользнули по лицам. Остановились на третьем ряду. На мне. На долю секунды. Взгляд был тяжелым, весомым, почти физическим. Он не спрашивал: «Готова ли ты?». Он проверял: «Выживешь ли?».

— Сегодня у нас учения. Ситуация возле Северного Форта изменилась, — его голос прорезал утреннюю сырость, ровный, без эмоций, но от него выпрямлялись спины. — Противник стягивает резервы. Перемирие трещит по швам.

Тишина стала абсолютной. Даже ветер затаился.

— На полигон. Бегом. Марш!

Глава 34

О, в отличие от других командиров, которые могли по десять, а то и по пятнадцать минут распыляться перед строем, генерал был немногословен. И от этого становилось страшно.

Мы рванули с места.

Сначала это был просто бег.

Холод резал легкие, ремни выкладки врезались в плечи, грязь хлюпала под подошвами. Полигон поглотил нас грязью от ночного дождя. Рвы с ледяной водой, деревянные барьеры, скользкие наклонные стенки, мокрые канаты.

Ой, опять ждать, когда все потом помоются, и идти последней! Ну что ж, такова жизнь!

Инструкторы в синих мундирах орали, подгоняя нас.

Мир вокруг превратился в хаос. Призрачная магия рассекала полигон. Пусть шары и не были смертельными, но взрывы были — не дай бог. Один такой шар мог отбросить тебя и оглушить. А по тебе еще сверху пробегутся сапоги товарищей.

Хаос нарастал. Грохот оглушал, а крики превратились в неразборчивый шум. Главное — не попасть под заклинание! Я попадала. Пару минут ты просто лежишь, охреневая от боли, пытаясь научить себя снова дышать. А потом нужно отползать. Чтобы не затоптали.

Кто-то упал. Кто-то закашлялся, плюя кровью и слизью. Мир сузился до боли, тяжести собственного тела и собственного хриплого дыхания.

Мороз. Я чувствовала морозную свежесть и холод каждого вздоха. В боку начинало колоть, а я начинала кашлять. В такие моменты вообще невозможно понять, дышишь ты или тебе просто кажется, что дышишь.

Я добралась до вертикального каната. Руки уже горели, пальцы не слушались, скользили по пропитанной водой пеньке.

Я рванулась вверх. Соскользнула. Ладони ободрала до мяса. Колени ударялись о сырую землю. Дыхание рвалось клочьями. В ушах стоял гул. Еще шаг. Еще. Тело умоляло остановиться. Лечь. Сдаться.

И тогда перед глазами, сквозь пелену усталости, всплыло его лицо. Фландр. Светлые волосы. Голубые глаза, пустые, как колодец. «Ты зря убежала, крыса». Его улыбка. Нож на щеке.

Нет.

Я не сдамся. Не здесь. Не сейчас.

Злость ударила горячей, чистой волной. Я вцепилась в канат снова. Пальцы, скользкие от крови и грязи, нашли сцепление. Мышцы задрожали, но потянули. Вверх. Еще дюйм. Еще.

Руки горели, как в огне. В глазах темнело, но я видела только верхнюю перекладину. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с криками инструкторов, взрывом заклинаний и собственным хрипом.

Я лезла. Не ради устава. Не ради академии. Ради того, чтобы больше никогда не быть той, которую тащат за волосы в темную карету. Ради того, чтобы мои руки помнили только вес оружия и силу каната, а не хватку мужа.

Пальцы наконец сомкнулись на дереве перекладины. Я перевалилась через край, упала на мокрые доски, задыхаясь, дрожа, но живая. Ладони кровоточили, рубашка промокла насквозь, но внутри горело что-то твердое. Не огонь. Уголь. Тлеющий, но неугасимый.

Я бросила взгляд на генерала. Он стоял неподвижно, трость уперта в грязь, серые глаза холодны, но в уголке губ дрогнула едва заметная тень. Не улыбка. Утверждение.

Его взгляд скользнул по мне. Я не знала, узнал ли он меня или нет. Мы все были перепачканы грязью.

— Слева! — рявкнул кто-то, а я поняла, что шар заклинания летит в нас.

Глава 35 Дракон

Грязь на полигоне была не просто землей. Она чавкала под сапогами, пытаясь засосать подошвы, словно живое существо, голодное до человеческой плоти.

Я стоял на возвышении, опираясь на трость. Серебро набалдашника холодило ладонь сквозь перчатки, но внутри меня разгорался тот самый древний, тяжелый жар. Дракон не любил грязь. Дракон любил высоту, ветер и ясность. А здесь, внизу, клубился туман из пыли и магического дыма, скрывающий фигуры кадетов, превращая их в тени.

Здесь готовили не людей. Здесь готовили машины для убийств, выдавливая из них все слабости.

Это — будущее армии. Четкие, исполнительные, без лишних чувств и сомнений. Люди новой войны. Люди — приговор.

Все, кто прошел через эти стены, становятся живым оружием. Смертоносным, не знающим пощады.

Война требует не просто бывших ремесленников, фермеров, горожан с минимальной подготовкой. Она требует элитные подразделения.

Здесь растят оружие Империи. А у оружия не должно быть сомнений.

— Господин генерал, — голос старшего инструктора Грэма прозвучал рядом, нарушая мою концентрацию. Он был хорошим солдатом, но его воображение ограничивалось уставом и расписанием марш-бросков. — Вас кто-то интересует из кадетов? Вы так внимательно смотрите, словно ищете кого-то в этой куче мяса.

Я не ответил сразу. Мои глаза, адаптированные к сумеркам и дыму, выхватывали детали, недоступные обычному человеку. Резкие движения. Уверенные удары. И одно маленькое, почти незаметное пятно, которое двигалось иначе, чем остальные. Оно не атаковало. Оно уклонялось. Оно выживало.

— Кадет Джейлорд, — произнес я наконец. Имя вылетело само, прежде чем я успел его обдумать. — Что ты знаешь о нем?

Грэм хмыкнул, поправляя ремень.

— Кадет как кадет. Ничем не выдающийся. С дисциплиной порядок: в драки не лезет, в самоволку не ходит. Мелковат, правда. Кости тонкие. Но, думаю, раскачается. Не дурак. На теории по тактике и истории войн отвечает лучше многих. Я бы сказал — уверенный среднячок. А что, сэр? Проблемы с ним?

Я молчал. «Среднячок». Она еще и не хуже других, получается. Я ее недооценил. Хотя, кто его знает. Сегодняшнее испытание покажет.

В этот момент воздух над полигоном дрогнул.

Инструкторы, стоявшие по периметру, активировали боевые артефакты. Земля вздыбилась. Глухой хлопок, похожий на удар огромного сердца, сотряс грунт. Волна грязи и камней разметала строй.

Двое кадетов, оказавшиеся в эпицентре, рухнули. Один остался лежать, прикрывая голову руками. Второй — тот самый, мелкий, серый силуэт — исчез в облаке пыли.

«Она!» — мысль ударила в виски, острая и болезненная.

Я напрягся, чувствуя, как мышцы спины натягиваются, готовые в любой момент выпустить крылья, если придется спускаться туда лично.

Но почему-то эта мысль не принесла облегчения. Напротив, она оставила во рту привкус горечи.

— Что еще про него знаешь? — мой голос прозвучал тише, но в нем появилось то самое рычание, которое обычно заставляло подчиненных бледнеть.

Глава 36 Дракон

Грэм пожал плечами, не понимая моего напряжения.

— Деревенский. Сирота. Воспитывался очень дальними родственниками после смерти родителей. Говорят, обращались с ним плохо. Недокармливали. Одежду донашивали за старшими. А потом сдали сюда, как только он стал заигрывать с их дочкой. Избавились, одним словом.

Я сжал трость так, что дерево скрипнуло.

«Значит, поступал один, а учится другая. Хитро она придумала. Перехватила документы? Подменила личность? В казарму вернулся уже не Джейлорд, а она?».

Эта картина вспыхнула перед внутренним взором: темный коридор, обмен вещами, тихий шепот, страх и отчаянная решимость девочки, которая предпочла ад военной муштры возвращению в дом.

— Медкомиссию прошел? — спросил я, хотя уже знал ответ. Комиссию проходил настоящий Джейлорд.

— Да, сэр. Серьезных проблем нет. Легкие чистые, сердце в норме. Немного недобор веса, но для деревенского парня из бедной семьи это нормально.

Нормально.

Еще один разметал кадетов с возвышения. Несколько смогли увернуться, но двое остались лежать. Один из них мелкий, худой.

Внизу, в грязи, двое кадетов лежали неподвижно. Остальные продолжали бой, топча землю, орудуя учебными мечами, которые могли сломать ребра при неправильном ударе. Этих, контуженных, вот-вот затопчут.

Я уже знал, что она среди них.

Проклятье!

И тут внутри что-то дрогнуло. Не разум. Инстинкт. Тот самый, что спасал меня в окопах, когда вокруг рвались снаряды.

— Достаточно! — приказал я.

Голос прорезал шум боя, как клинок.

— Бой окончен! — оглушительно заорал Грэм, подхватывая команду. — Приказ генерала!

Тишина наступила не сразу. Сначала послышалось тяжелое дыхание, стук сбрасываемых щитов, кашель. Затем — абсолютная, звенящая пустота, в которой кто-то из кадетов надсадно кашлял, прижимая руку к груди.

Я спустился с возвышения. Сапоги увязали в жиже. Я шел медленно, чувствуя каждый шаг. Трость отбивала ритм, похожий на сердцебиение.

Подойдя к первому кадету, я остановился. Он лежал на спине, широко раскинув руки. Его грудь ходила ходуном.

— Имя! — приказал я, глядя на маску.

— Корвин… — прокашлялся он, и звук вышел басом, густым и низким.

Корвин? Странно. Ладно, этот жив. Сломанных костей, кажется, нет. Только контузия и грязь.

Мой взгляд переметнулся ко второму. А, вот и она.

Он лежал лицом вниз, в луже грязной воды. Не двигался.

Я подошел ближе. Воздух вокруг него казался странно плотным. Тишина стала абсолютной.

Я наклонился. Трость в моей руке дрогнула.

— Поднимите его, — бросил я двум ближайшим курсантам.

Они подбежали, схватили лежащего под руки и перевернули.

— Имя! — приказал я.

Глава 37 Дракон

В ответ тишина. Но он дышал. Я видел, как вздымалась его грудь.

Кончик трости двинулся в сторону его маски. Я уже знал, что увижу, когда сдвину ее. И знал, что скажу.

Маска отщелкнулась и сдвинулась.

Я замер.

Это был не Джейлорд. Это была не она!

Нет. Быть такого не может!

Я направился дальше по полигону, где валялись «убитые». Я проверял одного за другим, пока инструктор объявлял «потери».

— Одиннадцать из сорока! Потери! Позор! — слышал я голос инструктора. — Это — позор!

Я резко шагнул вперед, оттолкнув курсантов, которые пытались помочь «убитому» встать на ноги, но он не мог стоять. Кончик моей трости отодвинул его маску.

Под ней оказалось лицо другого парня. Крупного, скуластого, с разбитой губой. Он был без сознания, но дышал ровно.

Я резко повернулся к остальным кадетам, выстроившимся в шеренгу. Сердце билось где-то в горле, тяжелыми, глухими ударами.

«Где она?».

Я был не готов к тому, что она сможет пройти испытание. И сейчас она стояла среди «выживших». Она! Среди выживших! Да быть такого не может.

Мой взгляд скользнул по рядам серых от грязи мундиров. По испачканным маскам. По сутулым плечам, по задыхающимся грудным клеткам.

— Вольно! Отмываться шагом марш! — приказал я, видя, как поднимают «раненых» и как инструктор записывает в блокнот их имена, распекая на чем свет стоит.

— Ты что? В армию умирать пришел? — грохотал его голос. — Ты пришел сражаться. А сражаются живые! А ну быстро встал! Что это еще за отдых мне тут устроили!

— Ну что? Я справилась там, где не справились остальные? Я не хуже других, господин генерал! — послышался охрипший голос позади меня. Я обернулся, видя, как ко мне подходит кадет. Маску она не сняла, но я почувствовал, что это она. Словно внутри что-то дёрнулось.

На ее плаще и одежде не было следов прямых попаданий.

Она была вся в грязи. Мундир промок насквозь, прилип к телу, подчёркивая хрупкость фигуры, которую она так тщательно прятала. Маска сидела криво. Но главное — её руки.

Они дрожали.

Не от страха. От напряжения. От того усилия, которое требовалось, чтобы просто стоять прямо, когда внутри всё сжимается от боли и адреналина.

Я хотел сказать, что ей просто повезло. Сегодня. Так сложились обстоятельства.

— Знаете, — закашлялась она под маской. Но маску так и не стала снимать. — Для меня самое страшное — это прямое попадание магии. А всё почему, потому что тогда моя тайна будет раскрыта. Меня отнесут в лазарет, снимут одежду и всё. Поэтому я училась избегать ударов.

Она закашлялась, перевела дух, а потом ее маска снова посмотрела на меня. Она развернулась и направилась догонять толпу грязных кадетов.

— Ты куда?! — сквозь зубы процедил я.

Мой голос остановил ее.

— В расположение, — ответила она, не оборачиваясь. — А что? Разве вы только что не убедились, что я могу!

Может она. Конечно. Я смотрел на ее хрупкую фигуру. На ее плечи, на то, как грязный плащ липнет к ее сапогам.

— Возвращаешься в медчасть! Быстро! Никаких казарм! — приказал я, не зная, что на меня нашло.

Мысль о том, что она вернется в казармы, вызывает ярость.

— Приказ генерала! — надавил я, видя, как она опускает голову. — Приду — проверю!

Глава 38 Дракон

Дверь кабинета захлопнулась, но звук не принес облегчения.

Он просто отрезал меня от коридорного сквозняка, от гула сапог по камню, от того мира, где я еще мог притворяться, что контролирую ситуацию.

Я не сел в кресло.

Вместо этого я оперся лбом о прохладное стекло окна, чувствуя, как ткань мундира, пропитанная потом, озоном и пылью полигона, липнет к лопаткам. Трость стояла у стола, серебряная драконья голова тускло поблескивала в свете одной лампы.

Внутри кипела тяжелая, липкая злость на нее. На ту, что разрушила порядок Академии, создала вокруг себя воронку хаоса и вместо того, чтобы лежать в грязи, поверженной и осознавшей, что ей здесь не место, она спокойно сидит в лазарете.

— Дежурный! — крикнул я, не оборачиваясь.

Через минуту дверь открылась.

— Часового у третьего лазарета. Всех раненых определить в первый и второй! — приказал я и замер, прислушиваясь к себе.

— Так точно! — произнес голос за спиной, и шаги удалились.

Я прокручивал последние часы и каждый виток оставлял новые царапины на гордости.

Я стоял на трибуне, холодный, расчетливый, ждал, когда она сломается. Ждал, чтобы оправдать собственное решение отправить ее прочь.

А она не сломалась. Она ползла. Глотала грязь. Кровоточила ладонями. И поднималась. Каждый раз. Пока я не отменил учения, пока голос не сорвался на приказ, который прозвучал не как команда генерала, а как… как что?

Как крик: «Не трогайте ее!». Да, именно так. Не иначе.

Пусть никто не знал, почему я остановил учения. Пусть все думают, что я увидел достаточно. И разочарован слабой подготовкой кадетов.

Но я знал, что причина не в этом. Причина в ней.

Я злился на себя. Злился за то, что дрогнул, когда подумал, что это она лежит в грязи. Что-то внутри меня дернулось, когда я отчетливо представил, как по ней пробегают сапоги.

Я ошибся. Но эта ошибка показала многое.

Сейчас я чувствовал себя вымотанным и злым, ощущая чудовищную просадку в фундаменте, на котором я строил долгие годы службы.

Я отошел от окна.

Шагнул к столу. Сел. Дерево скрипнуло под весом. Достал графин, плеснул в стакан прозрачную золотистую жидкость. Не пил. Просто смотрел, как по стеклу ползут тяжелые капли конденсата.

Дракон внутри не спал. Он свернулся в тугой, горячий клубок под ребрами, и от этого жара мундир казался теснее на размер. Он улавливая каждый шорох за стеной, каждый шаг в крыле лазарета. Я давил это усилием воли. Дисциплина. Долг. Честь. Слова, которые раньше работали как броня. Сейчас они рассыпались в пепел.

Потому что я уже знал, что будет, если я позволю ей снова вернуться в казарму.

Три десятка мужчин в одном блоке. Общие умывальни. Тесные койки. Кадеты, которые уже заметили, что «Джейлорд» не моется при всех.

Не раздевается после тренировки. Не подпускает близко. Один лишний взгляд в душевой. Одна случайная стычка в коридоре. Одно ранение, одна стычка. Академия превратилась в котел под давлением. И я собирался бросить туда спичку, надеясь, что она не вспыхнет.

Это было не наивно. Это было преступно.

Но ее нужно куда-то деть. А куда? Силой отправить к ба Эвриклее? Нет, она сбежит по дороге.

Я потянул к себе чистый лист плотной бумаги и смотрел на него.

Значит, так!

Перо легло в пальцы непривычно легко. Я писал приказ.

«Кадет Август Джейлорд переводится из казарменного блока № 4 в смежное помещение при кабинете генерала. Основание…»

Нужно было основание для перевода ее на штабную работу.

Пусть разбирает бумаги. Она будет хотя бы под присмотром. Пока я не решу, что с ней делать.

«Основание… Получение должности при штабе».

Я перечитал. Строки ложились ровно. Холодно. Бюрократически безупречно. Звучало как процедура.

Глава 39 Дракон

Челюсть сжалась до боли. Я говорил себе, что это о безопасности. О предотвращении скандала, который расколет роту, о сохранении боевого потенциала, о том, что под моим круглосуточным надзором она не наделает глупостей.

Но истина копошилась где-то внутри: мне нужно было знать, где она находится. Каждую минуту.

Мне нужны были стены между нами достаточно тонкими, чтобы слышать, как она ворочается во сне, и при этом достаточно толстыми, чтобы никто другой не посмел приблизиться.

Так я смогу контролировать ее. Так у нас не сорвется дисциплина.

Я обмакнул перо в чернила. Поставил подпись. Сургуч расплавился над огнем свечи, густой, цвета запекшейся крови. Я придавил его печаткой. Воск застыл, оставив оттиск. Официально. До тех пор, пока наша с ней война не закончится. Или пока один из нас не сломает другого.

— Лейтенант Кросс, — бросил я в щель приоткрытой двери, не поднимая глаз.

Шаги. Дыхание, сбитое спешкой. Грохот сапог.

— Приказ. — Я не стал заворачивать бумагу. Бросил на край стола. — Ознакомить всех с приказом. Понятно?

Да, расскажи всем, что теперь кадет переводится на штабную работу.

— Так точно, господин генерал! — голос дрогнул на долю секунды. Любопытство. Страх. Или и то, и другое.

— Часовые у лазарета стоят? — спросил я, понимая, что начинаю делать глупости. А это недопустимо.

— Так точно! — отрапортовал дежурный.

— Пойду проверю, — отрезал я. Голос прозвучал глухо, как удар приклада по дереву.

«Проверю часовых!» — решил я. Ты не часовых, Анкей, идешь проверять. Ты идешь проверять ее.

Дверь закрылась, и в кабинет вернулась привычная тишина.

Я наконец выпил настой. Он обжег горло, но не коснулся ледяного узла в груди.

Только что я перешагнул черту.

Не в лазарете, когда рвал королевский указ. Не на полигоне, когда остановил учения. Сейчас. Я привязал ее к себе. Официально. Бесспорно. Законом, который сам же и написал.

Я подошел к окну.

Туман стелился по брусчатке, цепляясь за кованые решетки, за стволы старых дубов, за лужи, в которых еще не высохла грязь с наших сапог. Я чувствовал раздражение. Злость на самого себя. За то, что вообще допускаю это!

Трость стояла у стола. Я не взял её.

Чтобы стоять на краю пропасти, мне не нужна опора.

Глава 40 Дракон

«На войне от нее не будет толку», — кольнуло в висках.

Раздражение. Чистое, колючее.

Она слишком легкая. Кости тонкие, словно птичьи. Мышцы не те. Выносливости хватит на марш-бросок, но не на трехдневный рейд по болотам, где каждый шаг выворачивает суставы, а вода просачивается под броню.

И все же… Она продержалась. Месяцы. Среди мужчин, которые спят, едят и дерутся локтем к локтю. Никто не заметил.

Это требовало не просто хитрости. Это требовало стальной самодисциплины, умения терпеть боль, голод, холод и не выдать себя ни взглядом, ни жестом.

Эта мысль вызвала во мне странное, тягучее чувство. Смесь досады и… уважения. Не хочу называть это так. Назову это признанием факта.

Я резко оттолкнулся от подоконника. Холодное стекло оставило влажный след на ладони. Нет. Это ничего не меняет. Она не солдат. Никогда им не станет. Потому что я так решил!

И если ее судьба в моих руках, то я распоряжусь ею так, как посчитаю нужным.

Короткий стук в дверь прервал мысли.

— Войдите.

Дверь отворилась. На пороге замер дежурный офицер. «Смена караула уже прошла», — подумал я. «Это ж который час?» Я посмотрел на часы. Опять не спал всю ночь. Из-за одной девчонки.

— Господин генерал. Приказ о переводе кадета Джейлорда размещен. Командиры ознакомлены.

— Хорошо, — бросил я, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, как лезвие.

Офицер помедлил. В воздухе повисло то самое неловкое ожидание, когда подчиненный хочет спросить, но боится.

— Прикажете позвать его сюда? Или ознакомить с приказом?

Я повернул голову.

И в ту же секунду мозг, не спросив разрешения, выстроил картину. Лазарет. Тусклый свет магических светильников. Она лежит на койке. Этот мальчишка входит. Подходит к кровати. Наклоняется. Его тень падает на нее. Он смотрит. Говорит. Дышит одним воздухом.

Внутри что-то сжалось. Резко. Больно. Как мышечный спазм, идущий от ключицы к желудку.

Зрачки сузились, мир на долю секунды окрасился в оттенки серого и зеленого. Я почувствовал, как пальцы сами тянутся к набалдашнику трости, сжимая серебро так, что металл впивается в кожу.

— Нет! Я сам!

Глава 41 Дракон

Слова вырвались прежде, чем я успел подумать. Получилось громко. Слишком резко и громко для пустого кабинета.

Офицер моргнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, по сжатым челюстям, по руке, побелевшей на трости. В глазах промелькнуло непонимание. А потом — то самое, осторожное любопытство, которое я ненавижу больше всего.

Я медленно выпрямился. Выдохнул через нос, выгоняя лишний жар.

Раздражение поднялось волной. На него? Нет. На себя.

Слишком быстрая реакция. Слишком острая. Будто речь шла не о кадетской дисциплине, а о чем-то личном. О чем-то, что я давно закопал под слоями долга и устава.

— Кадет находится под моей личной ответственностью, — произнес я уже холоднее, возвращая голосу металлический оттенок.

— Так точно, господин генерал.

За что я люблю армию, так это за то, что приказы и решения командования можно не объяснять.

Я отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Дверь закрылась.

Тишина вернулась. Но теперь она давила. Я медленно, почти осторожно, сжал серебряную голову дракона на трости.

Металл был ледяным, но ладонь горела. Почему меня это задело? Почему мысль о том, что к ней подойдет кто-то другой, вызвала во мне такое отторжение?

Это нелепо. Она — проблема. Нарушение устава. Ошибка в системе, которую я обязан контролировать. Мое решение. Моя слепота. Мое следствие. И больше ничего.

Я повторил это про себя. Медленно. По слогам. Выстраивая ледяную стену между импульсом и разумом.

Но стена дала трещину.

Перед глазами снова всплыло ее лицо. Не в лазарете. Не в карете. А там, на плацу. Грязь на скулах. Дрожь в руках. И тот взгляд из-под маски, в котором не было мольбы. Только упрямое, голодное желание выжить. И как она вцепилась в дверной косяк, когда Фландр тащил ее в темноту.

Я помню этот звук. Скрип ногтей по лаку. Тихий. Отчаянный. Он до сих пор стоит в ушах.

Я резко шагнул к столу. Хватит. Разводить воду в голове — роскошь, которую я не могу себе позволить. Я схватил приказ. Бумага хрустнула в руке. Нужно просто сообщить ей о переводе. Объяснить правила. Обозначить границы. Только и всего.

Я уверен, что толку от нее никакого не будет. Но пусть будет здесь. Под присмотром. Пусть пыль с полочек вытирает.

Поправил перчатку. Трость глухо стукнула о паркет. Я направился к двери. Шаг за шагом. С каждым шагом внутри росло странное чувство.

Я не мог его описать.

Но с каждым шагом всё отчетливее представлял, как откроется дверь лазарета.

Как она поднимет на меня глаза.

И как я снова увижу то, от чего уже не смогу отвернуться.

Глава 42

Дверь в лазарет открылась с тихим, скрипучим выдохом, впуская в палату сквозняк из коридора.

Мое тело отозвалось раньше разума: мышцы спружинили, дыхание застряло в горле, а сердце дернулось так резко, что ребра заныли. На долю секунды тень в проеме показалась слишком знакомой — легкая, хищная, несущая запах миндаля и дорогих духов. Но шаг был тяжелее. Увереннее. С глухим, размеренным ударом дерева о камень. Трость.

Анкей Моравиа заполнил пространство лазарета, не говоря ни слова.

Мундир, поглощающий свет из-под магических светильников, казался не алым, а почти черным. Он не смотрел на меня сразу.

Взгляд прошел по койке, по разбросанным на тумбочке бинтам, по кружке с остывшим отваром.

И только потом он посмотрел на мое лицо. Серые глаза задержались на бинте, который я прижимала к щеке, как компресс. Лекарь сказал, что так я могу ускорить заживление.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, реагируя на его внимание. Пульс отдался в висках жаркой, тягучей волной.

— Поднять сможешь? — голос прозвучал ровно, без сглаживающих углов.

Я кивнула.

Мир качнулся, когда я спустила ноги на холодный пол.

Пальцы уперлись в шершавую плитку, цепляясь за опору. Слабость разливалась под ложечкой, но я не позволила ей пересилить. Спина выпрямилась.

Теперь, когда адреналин отступил, мышцы ныли так, словно меня всю ночь били палками.

Генерал молчал, пока я не встала полностью. Потом заговорил, и каждое слово ложилось как штамп на документ.

— Казармы для тебя закрыты. Переводишься в штаб. Будешь находиться под моим личным присмотром.

Новость меня немного ошарашила. В штаб? А как же занятия? Как же мечта защитить себя? Ради чего я терпела все эти лишения? И теперь я буду сидеть с бумажками, вместо того чтобы отрабатывать удар! Это несправедливо!

— Я не писарь, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, но без дрожи. — Я кадет. Я должна быть на полигоне. Должна держать меч. Я… я… хочу научиться защищать себя!

— Ты сегодня едва не сдохла, — отрезал он. В его тоне не было места для дискуссии. Только ледяная логика уставника. — Эти нагрузки не для тебя. Ты сейчас еле стоишь.

Я убрала со щеки компресс и положила обратно в отвар. Я могла забыть лицо. Забыть голос. Забыть запах. Но шрам останется. Будет напоминать каждый раз, когда я посмотрю в стекло витрины, когда умоюсь, когда проведу пальцами по скуле в темноте. Напоминать, что однажды я была слабой. Однажды я не смогла себя защитить. И сейчас все, ради чего я здесь, покрывается пылью старых папок!

— Зря я была с вами откровенна, — сказала я тише. — Зря! Я сказала вам, что мечтаю научиться себя защищать, и вы, вместо того чтобы поддержать меня или… хотя бы просто не мешать, определяете меня в штаб! Разве это справедливо?!

Глава 43

Моравиа не дернулся. Но воздух вокруг него изменился. Стал тяжелее, плотнее, как перед грозой, когда небо наливается свинцом и птицы замолкают.

— Ты забываешь, кто я. И кто ты, — произнес он медленно. Трость ударила об пол, напоминая о субординации. — По закону я должен вручить тебя твоей семье. А твоя семья — это твой муж! Так что не надо мне тут рассказывать про откровенность!

Он не повысил голос, но слова прозвучали с таким нажимом, что я невольно втянула голову в плечи. Казалось, давит не он, а сама аура вокруг него.

— На документах, которые мне шлют из дворца, твое имя. Твоя фамилия — в списках разыскиваемых!

Мне казалось, что я его разозлила. Но я стиснула зубы, глядя в его серые глаза сквозь слезы обиды.

Я смотрела на его руки — в черных перчатках, сжимающих набалдашник трости. Костяшки побелели.

Он злился. Но я не знала, на что. На меня или на сложившуюся ситуацию.

И я понимала, что нужно соглашаться. Другого выбора у меня нет.

— Я согласна на перевод в штаб, — прошептала я. — Но кроме штабной работы, я… Я бы хотел посещать некоторые занятия!

Он посмотрел на меня долго. Так долго, что магический светильник над столом тихо затрещал, выпуская тонкую искру, пахнущую горелой пылью. Потом медленно выдохнул.

— Некоторые — это какие? — произнес генерал, а мне казалось, что я что-то пошатнула в нем.

— Занятия по самообороне, — прошептала я.

И снова посмотрела в его глаза. Как же с ним тяжело. Казалось, легче сдвинуть стену Академии, чем переубедить генерала Моравиа!

— Теория. Стратегия. Логистика. Тактические схемы. Без строевой. Без боевых предметов. Это предел, — произнес он.

Мои плечи опустились.

Мало. Обидно мало. Но в этом «пределе» я услышала не отказ. А шанс. Шанс остаться в Академии.

«Не спорь с ним!» — прошептало что-то внутри. Да как не спорить?!

Я сжала руки в кулаки, чтобы вернуть себе контроль.

«Может, он потом изменит решение!» — шептала надежда.

— Принято, — кивнула я, опустив глаза так, словно смирилась с поражением. Но тут же подняла взгляд.

По его лицу скользнула тень. Не разочарования. Скорее — осторожного удивления. Он ждал слез. Ждал крика.

Не дождется!

— Собирай вещи, — бросил он, разворачиваясь. Трость глухо отстучала по полу. — Перевод вступает в силу с рассвета. Жду тебя в своем кабинете.

Он посмотрел за окно, где уже поднимался рассвет.

— И не вздумай опаздывать. Маску и плащ надень! Нечего разгуливать по Академии и трясти локонами!

Дверь закрылась. Воздух в палате дрогнул, выпуская накопленное напряжение. Я осталась одна, но тишина теперь звучала иначе. Не как приговор. Как отсчет.

Я невольно провела рукой по волосам. Обычно я закалывала их так, чтобы они не мешались. Хорошо хоть здесь не брили налысо! Но однажды прядь волос выбилась во время тренировки и прилипла к лицу под маской. Это, конечно, было ужасно!

А с чего его вообще так волнуют мои волосы?

Я снова провела рукой по волосам, с беспокойством глядя на закрытую дверь.

Я подошла к окну. За стеклом моросил дождь, размывая контуры башен Академии. Где-то внизу гремели сапоги, звенели клинки, орали инструктора.

«Ночные учения», — вспомнила я, когда увидела, как гоняют кадетов по плацу.

Мир не ждал. Он двигался дальше, перемалывая слабых, закаляя тех, кто умел прятать боль под маской равнодушия.

Я провела пальцами по краю подоконника. Холод впитывался в кожу, отрезвлял. Щека горела, но внутри появилось странное чувство, заставившее меня посмотреть на дверь еще раз.

«Ты ведь его ждала? Не так ли?» — пронеслось в голове. — «Его. Никого другого. Тебе ведь хотелось его увидеть?»

Я ничего не ответила даже самой себе. Вместо этого я сплела пальцы в узел и вдруг с пугающей ясностью поняла: когда дверь открылась — я испугалась не того, кто войдет.

Я испугалась, что это будет не он.

Глава 44

Коридор тянулся бесконечной лентой из серого камня и тусклых магических светильников, чье холодное свечение отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени.

Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди тяжелым, неровным стуком.

Перед массивной дверью из темного дерева с бронзовой оковкой я остановилась. Подняла руку. Сжала кулак. Разжала. Вдохнула, набирая в легкие этот сухой, казенный воздух, и постучала. Костяшки глухо отозвались о дубе.

— Войдите.

Знакомый голос прозвучал из-за двери низко, ровно, без единой трещины в интонации. Я толкнула створку, ощущая сопротивление тугого механизма.

Генерал сидел за столом, спиной к окну, в котором умирало серо-розовое утреннее небо. Мундир темнел на плечах, черные перчатки лежали рядом с раскрытым фолиантом, придавленные бронзовой статуэткой крепости — той самой неприступной «шляпки», о которой рассказывали на лекциях по стратегии.

Я знала эту крепость. Легендарная крепость, которую еще ни разу не смогли взять! Я помню, как преподаватель чертил на доске ее схему, рассказывая про гениальность в обороне малым числом защитников.

Генерал не поднял глаз. Лишь медленно выпрямился, опираясь на трость, и двинулся в сторону внутренней арки. Я осталась стоять на пороге, вбирая взглядом его фигуру и каждое его движение.

Он остановился у тяжелой дубовой створки в глубине кабинета. Толкнул ее плечом.

— Здесь будешь жить. Быстро сюда! Я кому показываю!

Петли скрипнули, открывая проход.

Я поспешила к нему через весь кабинет и увидела комнату.

Воздух внутри оказался другим. Теплее, чем во всей Академии.

Узкая кровать с деревянной спинкой прижималась к стене. Темно-зеленые бархатные шторы, тяжелые, как забрало, скрывали окно. В углу — резной шкаф, забитый книгами в кожаных переплетах. Умывальник с медным краном. Низкий диван у потухшего камина, заваленный чистыми пледами. И дверь в удобства.

После казармы с серыми казенными одеялами, ледяной водой в умывальнике на тридцать человек и сырыми подушками это казалось сказочным комфортом!

— Это гостевая комната? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Была ею, — бросил он, не оборачиваясь.

Прошедшее время повисло в воздухе, тяжелое и многозначительное.

Я знала, что у генерала могли быть гости. И эта комната предназначалась им. Но сейчас он выделил ее мне.

Я медленно перевела взгляд на кабинет. Напротив была другая дверь. Дверь его покоев.

Она была приоткрыта. Всего на ладонь, но этого хватило, чтобы под ребрами свернуло тугую, колючую спираль. Слишком близко. Дышать одним воздухом с человеком, который одним росчерком пера перечеркивает указы короля и смотрит на тебя, как на болезнь, поразившую всю Академию, было неловко.

— Сейчас у меня совет командиров, — он наконец повернул голову. Серые глаза скользнули по мне, фиксируя каждую деталь, как прицел. — За порог кабинета не выходить.

— А мои обязанности? — вырвалось у меня.

Он уже двигался к выходу, трость отбивала по паркету глухой, размеренный ритм.

— В данный момент — не мешать мне работать. И не действовать мне на нервы с дурацкими вопросами. Хочешь занять руки — возьми тряпку и протри пыль!

Он вышел из кабинета, а я услышала поворот ключа снаружи. Что? Он правда закрыл кабинет?

Зачем? В Академии железная дисциплина! Здесь не воруют… И тем более, что в коридоре стоит охрана. Отдельная для этого этажа…

И тут до меня дошло, что он прятал не документы, не карты, а меня.

Я осталась в тишине, которая вдруг стала осязаемой.

Я не двинулась сразу. Дала себе пять ударов сердца, чтобы успокоить дрожь в пальцах.

В кабинете пахло странно, но приятно. Терпкие магические чернила, дорогая кожа, холодный кедр и что-то еще — острое, как озон перед грозой. Его запах.

Глава 45

Я прошлась по ковру, глядя на шкафы.

И внутри всё сжалось.

Это не был кабинет. Это было поле боя, где порядок проиграл занятости.

Папки лежали кучами, готовые обрушиться при первом же сквозняке или громком хлопке двери.

Карты северных границ и схемы укреплений сползли на пол, свернувшись в трубки, похожие на спящих змей. Подоконник был завален донесениями, скрепленными сургучом. На самом столе — три раскрытых реестра, чернильница с засохшей коркой по краю, стопка печатей и гора несортированных бумаг, уходившая к краю, словно оползень.

Как он вообще находит хоть что-то в этом завале?

Я шагнула внутрь. Провела пальцем по полке ближайшего стеллажа. Толстый, бархатистый слой пыли остался на коже. Я посмотрела на след. Внутри поднялось знакомое, щемящее чувство.

Так нельзя. Ни жить. Ни командовать армией. Ни выживать.

— Кхе! — прокашлялась я, жалея, что тронула слой пыли. Меня одолел приступ кашля, отдающийся в ребрах. А может, это не пыль? Может, я простыла?

Да, скорее всего.

Я еще в лазарете заметила, что у меня пощипывает носоглотку.

Но разве это повод, чтобы не разгрести завалы? Сказали — протереть пыль. Я протру. А заодно и разложу всё по полочкам.

Я сняла маску, зная, что всё равно никто без ключа не войдет, закатала рукава мундира до локтей. Ткань грубая, царапающая кожу, но это возвращало в реальность. Присела на корточки рядом с упавшей стопкой.

— Ну что ж… — выдохнула я, сдувая пыль с папки, чтобы хотя бы посмотреть, что это такое.

Понятно, приказы за позапрошлый год.

Руки сами тянулись к бумагам, сортируя, выравнивая, раскладывая.

Приказы командования — в левую стопку.

Рапорты инструкторов — в правую.

Снабжение и логистика — отдельно, по датам.

Карты я аккуратно свернула, найдя в углу пыльные картонные тубусы. Каждый шорох бумаги, каждый ровный край, ложащийся на ровный, отодвигал страх на шаг назад.

Тревога, та самая липкая, что сжимала горло с момента удара в карете, отступала. Мир сужался до простых, понятных действий. Если документы лежат по порядку, значит, хаос можно победить. Значит, можно контролировать хотя бы этот угол комнаты.

Глава 46

Я протерла полки тряпкой, которую нашла у себя в комнате, стирая серый налет. Нашла пустые папки, сделала из плотного пергамента разделители, выводя буквы и разрезая их на полосы.

Сформировала три четкие стопки на освобождающемся столе: «На подпись», «На рассмотрение», «Срочно/Шифры».

Чернильные пятна на столешнице я вытерла влажной тряпкой, найденной в умывальнике.

Часы в коридоре пробили шесть ударов. Потом семь. Потом свет за окном сменился на яркий, полуденный. Кабинет преобразился. Бумаги больше не давили. Они лежали стройными рядами. Стол блестел. Воздух стал чище, легче.

Я выпрямилась, чувствуя приятную тяжесть в мышцах спины и онемение в пальцах. В голове было пусто и ясно.

Я устало опустилась в кресло, чувствуя, что эта уборка вымотала меня.

И только тогда звук донесся из коридора.

Тяжелый. Ритмичный. Удар сапога о камень. Шорох ткани. Глухой стук деревянного набалдашника о пол.

Он возвращался. Я вскочила. Сидеть при генерале можно только с его личного разрешения. А лежать — только если ты раненый.

Я не стала отступать в свою комнату. Осталась стоять у стола, вытирая руки о тряпку. Дыхание замедлилось. Пульс выровнялся. Интересно, что он скажет? Справилась ли я?

Ключ провернулся в замке с тихим хрустом. Дверь кабинета отворилась. Я подняла глаза.

Моравиа замер на пороге. Трость в его руке остановилась в воздухе, так и не коснувшись пола.

Его взгляд медленно скользнул по полу, где больше не лежали бумаги. По стеллажам, где папки стояли ровно, как солдаты в строю. По столу, где теперь царила безупречная ясность.

Потом он перевел глаза на меня. В его серых зрачках не было ни благодарности, ни злости. Только та самая, тяжелая оценка. Взгляд хищника, который увидел что-то неожиданное.

— Ты… — он начал, но осекся. Голос прозвучал хрипло.

Он шагнул внутрь.

Дверь закрылась за его спиной, отрезая нас от внешнего мира. Он снова вставил ключ и провернул его в замке.

Воздух между нами мгновенно наэлектризовался, насыщенный запахом чернил, его холодного парфюма и моей собственной, сдержанной готовности. Я не отступила. Выпрямила спину. И ждала.

Глава 47

Генерал прошел по кабинету. Я считала удары трости. Размеренные. Тяжелые. Каждый отзвук отдавался в грудине, заставляя мышцы напрягаться. Швы на щеке тянуло, кожу жгло, но я заставила дыхание выровняться.

Я не пряталась. Я готовилась.

Кабинет больше не давил. Он дышал.

Пол, ещё утром покрытый слоем пыли и рассыпанными черновиками, теперь отражал тусклый свет магических светильников. Я еще раз пробежала глазами по кабинету.

Папки на полках стояли стройно. Стол, который раньше напоминал поле боя после артподготовки, был чистым, темным, готовым к работе.

Я стояла посреди этого порядка с мокрой тряпкой в руке, чувствуя, как под казенным сукном мундира дрожат пальцы. Не от страха. От адреналина. От осознания, что я только что переступила черту.

Серые глаза скользнули по полу, по стеллажам, по трем аккуратным стопкам на столе. Взгляд остановился на мне. Не с благодарностью. С тем самым холодным, хищным прищуром, от которого кожа покрывается мурашками.

— Что ты сделала? — голос прозвучал низко, с хрипотцой усталости, но без единой трещины.

Я выпрямила спину, стараясь не терять самообладания. Я все еще нервно мяла в руках тряпку, чувствуя, что ожидала вовсе не такой реакции.

«Ты что думала? Генерал обрадуется? Будет прыгать от восторга? Или расцелует тебя в знак благодарности?» — насмешливо заметил голос внутри. И я понимала, что все это глупости.

— Вы приказали протереть пыль, господин генерал, — произнесла я, чувствуя, что что-то не так.

— Я приказал убрать пыль. Не перестраивать мой штаб, — надавил он, сверкнув глазами в сторону освободившегося от груды бумаг кресла.

Воздух сгустился. Я почувствовала, как пульс ударил в висках.

— Бумаги лежали в беспорядке, — сказала я ровно. «Не оправдывайся! Ты ему, между прочим, услугу оказала!» — ворчал на меня внутренний голос, похожий на голос моей гордости.

— Они лежали в рабочем порядке, — ледяным голосом припечатал генерал, снова хмуро глядя на кабинет.

— Рабочий порядок, между прочим, не должен заставлять вас тратить время на поиск, — произнесла я, но уже не таким уверенным голосом, как раньше.

Он медленно снял перчатки. Кожа скользнула о дерево с тихим шорохом. Он подошел к креслу у камина, провел рукой по пустому подлокотнику.

— Здесь лежала серая папка. Где она? — резко произнес генерал, повернув на меня голову, как коршун.

— Какая именно? — выдохнула я, надувая щеки и выпуская из себя воздух. «Приехали!» — вспыхнуло в голове, а я отогнала мысль.

— Серая, — лед в голосе заставил меня лихорадочно соображать. Серая… Серая… Так, эм… По поводу синих папок…

— У вас их семь, господин генерал, — ответила я. — Я насчитала семь серых папок. Но на подоконнике не было серых папок! Была синяя, две красные… Одна черная. Серых не было! Точно помню!

Челюсть под шрамом дернулась.

— Та, что лежала здесь, — повторил генерал, постучав пальцем по подоконнику.

— По северному снабжению? — спросила я, вспоминая приблизительно папки с окна. — Если это она, то она не серая… Она… Синяя! Сейчас, одну минуту…

Он замер. Я не стала ждать разрешения. Пересекла комнату, пальцы сами нашли нужный корешок. Я вытянула папку, повернулась, протянула ему. Обложка была чистой. Внутри — жесткие картонные разделители, даты чернилами, пометки красным и черным сургучом.

Глава 48

— Северные границы. Текущий год. Хронология поставок. Журнал внутри! Но она не серая… Она синяя! Просто на ней пыли было, — закусила губу я, опасливо глядя на генерала и протягивая ему синюю папку.

Он взял её у меня из рук. Его пальцы скользнули по моим. Статический разряд прошел по коже, острый, как укол иглы. Я не отшатнулась. Но внутри что-то перевернулось. По коже пробежали мурашки, а я прикрыла глаза.

«Что это было?» — прошептала я, сжимая пальцы и пряча руку за спину.

Он словно не обратил никакого внимания. Генерал хмуро открыл папку. Увидел структуру. Раздражение в его позе не ушло. Оно стало плотнее. Концентрированнее. Опасней.

— Я не просил менять систему документооборота, — произнес он внезапно, а его голос разрезал тишину, как нож.

— У вас её не было, — ответила я, а уголок губ предательски дрогнул.

Слова прозвучали в пустоте, как выстрел в замкнутой комнате. Я увидела, как его зрачки сузились. В груди сжалось, но я не отвела взгляд. Отступать сейчас значило признать, что я просто прислуга. А я не прислуга. И не позволю обращаться с собой, как с прислугой.

— То есть… существовала какая-то попытка… эм… упорядочивания, — быстро добавила я, сглаживая угол, но не стирая смысл. — Просто неэффективная.

— Шагом марш в свою комнату, — отрезал генерал, хмурясь какому-то отчету.

Я опустила глаза и вздохнула:

— Так точно.

Развернулась и пошла к двери. Уже на пороге я почувствовала, словно он смотрит мне в спину. Но я не обернулась.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким щелчком. Я не села. Встала у двери, слушая. Через минуту — шорох бумаги. Через две — глухой стук пера по столешнице. Быстро. Точно. Он подписал приказ. Без поисков. Без раздраженного шуршания.

Ещё через пять минут его голос прорезал дерево.

— Джейлорд!

Я быстро открыла дверь. Он уже стоял у стола, спиной ко мне.

— Отчёт по раненым после ночных учений. Где?

Его рука потребовала папку. Я лихорадочно соображала. Так, кажется… Ага! Вспомнила!

— Правая полка. Второй ярус. Красная метка, — произнесла я, проглотив слюну. Да, вроде правильно.

— Я не спрашивал про цвет метки, — произнес он, не глядя на меня. — Я спросил, где отчёт.

Я прошла мимо него. Воздух вокруг него был горячим, насыщенным запахом старой кожи и той терпкой, мужской силой, которая заставляла мышцы на шее напрягаться инстинктивно. Мне нравился его запах. И я позволила себе сделать глубокий вдох, словно пытаясь немного задержать его внутри себя. Я достала папку, положила на край стола.

Глава 49

— Здесь, — хрипло ответила я и тут же прочистила горло. Нет, все-таки насморк мне обеспечен. Как бы температура не поднялась!

Его руки развязали завязки. Он открыл. Отчет лежал первым. Он посмотрел на страницу. Потом на меня, застывшую в дверях.

— Можешь идти, — произнес он, а в глазах появилось раздражение.

Я задержалась. На долю секунды. Слова уже вертелись на языке, но я сжала их, проглотила. Кивнула. Ушла.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Натянутой. Живой.

Я не успела сделать и трех шагов, как снова раздался стук трости.

— Джейлорд.

Я закатила глаза и снова вернулась в кабинет, открывая дверь с протяжным скрипом. Генерал стоял у картографического шкафа, глядя на пустое место у ножки.

— Карты восточных перевалов. Они лежали в кресле!

Я выдохнула медленно, словно давая себе шанс успокоиться. Старые свитки были перепутаны с новыми, но я это исправила. Я подошла к нижней полке, достала черный тубус, развязала тесьму. Положила на стол. Аккуратно. Без спешки.

— Восточные перевалы. Редакция после весенних оползней. Старые я отделила. Они устарели… Там… пограничные посты… эм… старые. Сейчас граница сдвинулась, и я положила новую редакцию поближе. Вот, — произнесла я, пряча руки за спиной.

Генерал медленно поднял взгляд. В серых глазах не было жалости. Только острая, почти болезненная сосредоточенность.

— Я что? Давал разрешение изучать эти документы? — произнес он, не глядя на меня. — Это работа адъютанта, а не уборщицы!

В голосе слышалась опасная нотка. Я легонько ущипнула себя, чтобы не поддаться ей.

— Я проверяла даты, печати ревизии и номера приказов. Не содержание, — тут же ответила я, замирая.

Разумно. Иначе как бы я все это разложила? Никак! И это, кажется, бесило его сильнее всего.

— В следующий раз запрашиваешь разрешение. У меня лично, — мрачно произнес генерал, о чем-то задумавшись.

— Так точно, — просто ответила я, чувствуя, как незаметно перекатываюсь с носка на пятку. — Я могу идти?

Я развернулась, чтобы направиться к дверям.

— Стой. Разрешение не давалось!

«Ну что еще?», — взвыло что-то внутри.

Я замерла. Он развернул карту. Бумага легла ровно. Края не помяты. Нужный участок открыт сразу.

Я ждала приказа вернуть всё как было. Ждала холодного напоминания о моем месте.

— Почему срочные депеши лежат отдельно от шифров? — спросил он, похлопав по стопке бумаг на столе.

Терпения мне! Просто терпения! И побольше!

— Они не отдельно. В одной стопке. Шифры маркированы черной вкладкой. Срочные — красной. Чтобы вы не тратили время на перебор всех документов.

Кабинет замер. Магические светильники гудели тихо, как пчелы в сотах. За окном моросил дождь, размывая контуры академических башен. Я стояла, чувствуя, как тяжесть его внимания ложится на плечи, на каждый нерв.

Он смотрел не на уборку. Он смотрел на логистику. На то, как документы движутся через его пространство. Что задерживается. Что требует крови чернил. Что нельзя откладывать в долгий ящик.

— Кто тебя этому учил? — голос стал тише. Опаснее.

— Никто, — ответила я.

Ну не могла же я сказать ему, что я из другого мира! И что в том мире я была мелким госслужащим, который вел архив!

— Не лги мне!

Глава 50

— Я не лгу, господин генерал. Я просто… логически подумала, как будет удобней, — заметила я, чувствуя, как его бесит новый порядок.

На его губах промелькнуло что-то похожее на усмешку. Без тепла. Без веселья. Только признание факта.

— Подумала она. Логически.

Я встретилась с ним взглядом. Усталость или температура, я еще не поняла, тянула веки, раны ныли, но внутри горел тот самый тлеющий уголь, который не давал сгореть.

Нет, ну надо же! Он думает, что у меня в голове кружева и модные журналы! Даже обидно как-то!

— Почему вы меня постоянно недооцениваете? Или вы считаете меня тупой? Серьезно! Я не настолько глупа, чтобы не разобраться с документами! В вашем кабинете, сэр, можно было только героически погибнуть под завалами! — выпалила я на эмоциях.

Слова повисли. Слишком резко. Слишком честно. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и выпрямилась по струнке.

— Прошу прощения, — произнесла я, понизив тон голоса.

«Держи себя в руках!» — приказала я себе.

Он опустил глаза на карту. Минута, вторая, третья… Я чувствовала, что мне бы прилечь. В глаза словно песок насыпали, и голова чугунная.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Так!

Я поджала губы. Он видел то, что я сама боялась признать: я не просто навела порядок. Я нашла рычаг. В его клетке я отыскала точку опоры. И это дало мне право стоять здесь, дышать, существовать.

— Самоуправство не одобряю, — произнес он наконец. Голос был ровным, как лезвие.

— Так точно, — сухо ответила я.

— Архивы без моего разрешения больше не трогаешь.

— Так точно, — добавила я с той же интонацией.

Пауза растянулась. Трость глухо стукнула о паркет.

— Но систему оставляешь.

Я подняла глаза. В груди что-то сжалось, а потом отпустило. Не радость. Не облегчение. Тихая, упрямая победа. Маленькая. Своя.

— И не надо мне закатывать глаза, если я в очередной раз потребую найти нужный документ! Если я не найду приказ из-за твоих бумажных лабиринтов, вернешь всё в исходное состояние! — голос опасно повысился.

— Как только вы поймете логику расстановки, вы сможете с легкостью найти все, что вам нужно, — сказала я тихо. Уверенно. Слишком.

Он выдержал взгляд. Не отвел. Не смягчил. Только кивнул.

— Свободна.

Я развернулась и направилась в комнату. Дверь закрылась. Я прислонилась к косяку в своей комнате, чувствуя, как колени едва держат вес.

Дыхание вырывалось короткими, неровными порциями. Щека горела, пальцы дрожали, но внутри разрасталось нечто твердое. Не тепло. Сталь. Я была полезна. В этом мире, где женщины считаются призом или помехой, польза — это единственная валюта.

Я положила руку себе на лоб. Не могу понять, или рука холодная, или лоб горячий. Неужели простыла?

За тонкой стеной послышался шорох. Затем — скрип пера. Быстрый, уверенный. Потом — тихий, аккуратный звук падающей бумаги.

Я закрыла глаза, прислушиваясь. В тишине кабинета, разделенного лишь дубовой доской, я впервые за долгое время не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя частью механизма. И знала, что завтра он снова позовет. И я снова войду. Потому что в этой войне выживают не те, кто сильнее. А те, кто незаменим.

— Джейлорд! — послышался голос, а я попыталась открыть глаза. Они открылись с трудом. Голова почти не соображала. Слабость в ногах и в теле неприятно гудела.

Сейчас бы полежать немного, но нельзя.

И я с трудом открыла дверь, снова входя в кабинет. Я чувствовала, как все плывет перед глазами, как тусклый свет светильников стал вдруг раздражающе ярким, режущим.

— Да, господин генерал, — произнесла я, стараясь держаться ровно, хотя чувствовала я себя ужасно.

Через пять минут я вошла в свою комнату, понимая, что мне совсем-совсем плохо.

Глава 51 Дракон

Ночь давно перевалила за полночь. Я понял это только тогда, когда очередной офицер, получив приказ, вытянулся по струнке и хрипло произнес:

— Так точно, господин генерал. Отправим сейчас же! К утру будет доставлен!

Я коротко кивнул, даже не поднимая глаз от развернутой карты северных границ.

Дверь закрылась, отсекая коридорный сквозняк и звук удаляющихся шагов.

Тишина растеклась по кабинету густой, вязкой массой. Только дождь бился в витражное стекло, оставляя на нем длинные, искривленные полосы. Только перо царапало плотную бумагу, выводя черные, неотвратимые буквы.

Только магические кристаллы под потолком гудели низким, убаюкивающим тоном, отбрасывая на пол дрожащие желтые тени.

Я замер.

Взгляд скользнул по столу. Идеально ровные стопки. Никакого хаоса. Никаких завалов.

Проклятье!

Рука сама потянулась к левой папке. «На подпись». Потом к правой. «На рассмотрение». Шифры с черной закладкой. Снабжение по датам. Срочные депеши — отдельно, под рукой.

Я работал уже несколько часов. И делал это в два раза быстрее, чем обычно. Чернила не успевали сохнуть, перо не знало пауз. И это бесило.

Я поставил подпись, перевернул лист и нахмурился. Так, а где отчет о переброске третьего легиона? Раньше он обязательно валялся бы под топографией, или под донесениями лазутчиков, или вовсе уполз под подоконник, присыпанный пылью.

Теперь…

Я поднял голову. Полки молчали. На подоконнике было пусто и чисто.

Раздраженно стукнул тростью о паркет. Звук эхом метнулся под своды.

— Джейлорд.

За смежной стеной прошелестела ткань. Тихо. Почти незаметно. Потом — шаги. Медленные, волочащиеся.

Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.

Она стояла на пороге в расстегнутом до подбородка мундире, бледная, с волосами, небрежно собранными в узел, и глазами, в которых плескалась глухая усталость.

— Господин генерал?

Ее голос охрип, сел на низкие ноты.

Я сузил глаза, глядя на ее фигуру, застывшую в дверях.

— Отчет по переброске. Северный фланг.

Она не моргнула. Не задумалась. Ответила тут же, лишь мельком взглянув на шкаф.

— Верхняя полка, правый край. Черный переплет, серебряная маркировка. Под картой магических ловушек на границе.

Я встал и направился к шкафу. Мои глаза быстро пробежали по корешкам. Странно, но я нашел папку почти мгновенно. Раздражение кольнуло острее, чем раньше.

— Свободна, — махнул я рукой.

Глава 52 Дракон

Она кивнула, едва заметно качнувшись, и закрыла дверь в свою комнату.

Я опустил взгляд в бумаги. Тишина. Перо. Дождь.

Через десять минут мне понадобились старые схемы укреплений Кессельского перевала. Ненавижу это место. Просматривается плохо, еще и болота. Там постоянно прорывают границу.

Еще через пятнадцать — сводки разведки о передвижениях противника вдоль границ.

Потом — реестр поставок провианта в Южный Форт.

Потом — журналы потерь в пограничных стычках за последний квартал.

Каждый раз я звал ее.

— Джейлорд.

Шорох за стеной. Шаги. Бледное лицо в щели двери. Тихий, отрывистый голос.

И каждый раз я повторял про себя одно и то же: «Ничто не должно отвлекать меня от работы. Никакой порядок! Все должно быть под рукой. Чтобы я протянул руку, а оно там. Чтобы не приходилось ничего искать!»

Это была логика. Чистая. Холодная. Бюрократическая.

Я не сразу понял, в какой момент перестал слушать бумаги и начал слушать тишину за ее дверью.

Когда она двигалась — я слышал скрип половицы. Когда она садилась — скрип кресла. А когда кашляла, пытаясь заглушить кашель, я переводил взгляд на дверь.

Внутри нее что-то было. Неправильное. Сдавленное. Будто она глотала звук, боясь потревожить.

Мне хотелось крикнуть ее, позвать снова. Почему? Чтобы видеть ее. Что она здесь. Под моим контролем.

Я поднял голову. Дверь закрыта. Тишина.

Я уткнулся в отчет. Подписал еще два приказа. Начертил пометки на карте. Передал через связного пакет. Дверь в кабинет закрылась. Шаги в коридоре удалились, растворяясь в гуле дождя.

И снова стало тихо.

Слишком тихо.

Трость глухо, тяжело ударилась о пол.

— Джейлорд!

Ответа не было.

Я замер. Слушал ее шаги. Ждал скрипа двери. Но его не было.

Только шелест дождя и тихий гул кристаллов под потолком.

— Кадет!

Тишина. Густая, липкая. В груди что-то сжалось. Резко. Коротко. Как мышечный спазм перед ударом.

Я уже поднимался, прежде чем мозг успел сформулировать приказ. Сапоги гулко отозвались о паркете. Дверь в ее комнату распахнулась без стука.

Сначала ударил запах. Пот, сладковатый запах ее кожи, тяжелый дух жара.

Потом свет. Тусклый, болезненно-зеленый от одного магического кристалла на тумбочке.

Потом кровать. Смятый плед. Сброшенный на пол мундир.

И она.

Она сидела на полу, привалившись плечом к кровати. Слишком бледная. Слишком неподвижная. Волосы прилипли ко лбу влажными прядями. Дыхание было частым, поверхностным, с тихим, рваным свистом в груди. Глаза ее были закрыты.

На секунду внутри все оборвалось так резко, что перед глазами потемнело, а в ушах зазвенело.

— Джейлорд!

Она вздрогнула. Попыталась сфокусировать на мне взгляд. Попыталась подняться, но не смогла. Рухнула на пол, словно признавая свое бессилие.

— Я… здесь… Одну минуту… Господин… генерал…

Глава 53 Дракон

Голос ее был едва слышным. Слова рассыпались на сухие, потрескавшиеся слоги.

Она уперлась ладонью в половицу, пытаясь оттолкнуться, но тело повело в сторону. Колени подогнулись.

Я оказался рядом раньше, чем осознал движение. Пальцы сомкнулись на ее предплечье.

Горячая.

Проклятье. Обжигающая.

Будто тронул раскаленную печную заслонку.

— Ты горишь, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы.

«Этого мне еще не хватало!» — пронеслось в голове, когда я держал ее.

— Нет, господин генерал… Просто устала… День выдался тяжелым, и…

Она попыталась выпрямиться. И едва не рухнула обратно, тяжело дыша.

Раздражение вспыхнуло мгновенно. Яркое. Почти злое. Оно было удобнее, чем то, что пыталось пробиться наружу из-под ребер.

— Идиотка, — прошептал я, стиснув зубы.

Ей плохо. Она вся горит. И молчала! Могла бы просто взять и сказать: 'Мне плохо! Мне нужно полежать! Мне нужен целитель! Но нет же! Она решила молчать! Играть в доблесть и мужество!

Она моргнула. В мутных, расширенных зрачках не осталось ни страха, ни упрямства. Только глухое, животное непонимание.

— Я не…

— Молчать, — прошипел я.

Я подхватил ее под локоть, помогая встать. Это раздражало больше всего. Вызывало глухую, темную панику, которую я не мог себе простить. Она покачнулась, потеряв равновесие.

Первое, что я услышал, не отдавая себе отчета, это звук падающей на пол трости. А потом я почувствовал ее на своей груди. Мои руки прижимали ее к себе крепко.

Она дрожала. Мелко, часто. Только сейчас я заметил, как неравномерно вздымается ее грудь, как пылают скулы, как под глазами залегли сизые, болезненные тени. И все равно она вставала каждый раз, когда я звал. Отвечала. Выполняла.

Эта мысль ударила неожиданно сильно, точно под дых. Я стиснул челюсти до боли.

— Почему не сказала, что тебе плохо?

Она отвела взгляд. Смотрела куда-то в сторону моей трости, валявшейся на полу.

Молчание длилось слишком долго. Потом тихо, почти беззвучно:

— Вы были заняты. И я не хотела быть… бесполезной обузой… Не хотела, чтобы вы подумали, что я слабая…

Глава 54 Дракон

Что-то внутри дернулось так резко, будто под ребра загнали ледяной клинок. Воздух в легких стал тяжелым, вязким.

Я смотрел на нее сверху вниз. На растрепавшиеся, мокрые от пота волосы. На воспаленный, плохо заживший шов, поблескивающий в полумраке. На лихорадочный, неестественный блеск глаз.

И вдруг с пугающей ясностью понял: если бы она сейчас не ответила…

Если бы я зашел и увидел ее без сознания…

Меня бы это действительно испугало.

По-настоящему.

Опасная мысль. Неправильная. Чужая.

Дракон под кожей напрягся, выпуская короткую горячую волну. Зрачки сузились, превращаясь в вертикальные щели, прежде чем я силой воли вернул им человеческую форму. Я резко отвернулся, разрывая этот взгляд.

— Сядь на кровать.

Я отпустил ее, а она послушно опустилась на край. Слишком медленно. Движения были ватными, несогласованными. Моя рука зависла в воздухе, боясь, что ее поведет в сторону. Я знал, что тогда успею ее поймать еще до того, как ее голова ударится о спинку кровати или тумбочку.

— Лежать, — приказал я, но голос сорвался. Я отвернулся к окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Дождь барабанил по стеклу, размывая огни академии в серые бесформенные пятна.

Внутри все горело. Злость на нее. На себя.

Я наклонился, поднял трость, быстро выходя в кабинет.

— Дежурный! — позвал я, слыша, как спешит на мой крик офицер.

Мой голос прозвучал глухо, хрипло, не похожим на мой собственный.

— Леандра сюда. Пусть берет с собой жаропонижающее. Живо.

Он бросился выполнять приказ, а я обернулся на ее приоткрытую дверь. Не выдержав, я прошел к ней в комнату. Она все так же сидела, опустив голову, тяжело дыша. Я шагнул к ней, снял с плеч тяжелый плащ, набросил ей на плечи. Ткань тут же впитала жар, но ей это не помогло.

«Дурак! Ей не кутать нужно! Ей и так жарко!», — пронеслось в голове.

— Я приказал лежать, — приказал я, но голос сорвался.

И только сейчас она легла. Ее голова утонула в подушке.

«Что ж у тебя все не так! Почему у тебя все через… одно место!», — злился я на нее.

Я отвернулся к окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Дождь барабанил по стеклу, размазывая огни академии в серые бесформенные пятна.

Внутри все горело от злости. Я смотрел на отражение в стекле.

На собственные руки. И понимал: я злюсь не на нее. Я злюсь потому, что не заметил раньше.

Глава 55

Память возвращалась обрывками, как разбитое зеркало. Чужие руки. Тяжелые, но бережные. Горький, металлический привкус лекарства на языке, от которого сводило скулы. Тягучее, вязкое забытье, в котором не было ни боли, ни страха.

И голос. Тихий, низкий, вибрирующий где-то совсем рядом, у самого уха. Не приказ. Не вопрос. Просто присутствие. А потом — тепло.

Большая ладонь, сжимавшая мою кисть. Надежная. Сухая. Она не отпускала меня, даже когда жар бросал в дрожь, выкручивая суставы. Я помнила этот вес. Помнила, как мой бешеный пульс успокаивался, синхронизируясь с чьим-то медленным, размеренным дыханием рядом.

Я резко открыла глаза.

Сердце дернулось, ударившись о ребра так больно, что перехватило дыхание.

Потолок. Серый, с трещиной, похожей на молнию.

Темная комната показалась мне незнакомой. Но потом я вспомнила, что это не казарма, не лазарет. Это моя комната рядом с его кабинетом. Я втянула воздух. Даже запах здесь был другим, незнакомым.

Тусклый, мертвенно-бледный свет утра, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

Несколько секунд я лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину. Пыталась понять: это был бред? Галлюцинация лихорадки? Или реальность просочилась в сон?

Моя правая рука скользнула по левой руке, словно вспоминая ощущения прикосновения. Я точно помню, что кто-то держал меня за руку.

Я медленно нахмурилась, чувствуя, как виски наливаются тяжестью. Я чувствовала себя так плохо, что даже не могла открыть глаза. Но ведь мне же не показалось? Или… все-таки показалось?

Я выдохнула, сжав свою руку.

Наверное, просто жар. Бред больного мозга, который цепляется за любую иллюзию безопасности.

Иначе…

Я резко оборвала мысль. Сердце снова пропустило удар.

Это невозможно. Генерал и нежность? О нет! В это я не поверю! Он не умеет быть нежным. Он умеет только ломать или защищать. И то, и другое — одинаково больно.

Но сердце вдруг гулко забилось, словно то, что я на секунду представила, взволновало его.

Я осторожно села. Тело ломило, мышцы ныли, словно их перекрутили в жгут, но липкий, изматывающий жар спал. Голова гудела, но сознание было ясным.

На столике стоял завтрак. Но он был не таким, к какому я привыкла. Он выглядел так, словно я попала в сказку. Аппетит взвыл, а я набросилась на еду с жадностью вечно голодного студента.

За смежной стеной послышался знакомый звук.

Скрип пера по плотной бумаге. Шуршание листов. Редкий, глухой стук трости о паркет, когда он менял позу.

Генерал уже работал. Или «еще работал». Я так и не поняла.

Конечно. Для него мир не останавливался ни на секунду, даже если эта секунда стоила кому-то жизни.

Я быстро умылась ледяной водой из умывальника. Холод обжег лицо, прогоняя остатки сна и жара. Надела форму. Затянула ремни мундира так туго, что стало трудно дышать — это помогало чувствовать границы собственного тела. Привычным, отточенным движением закрепила маску. Металл холодно прижался к щеке, скрывая шрам, скрывая слабость, скрывая меня.

Потом замерла, переводя взгляд на часы.

Лекция по тактике и стратегии! Как я могла забыть! Мне же разрешено посещать теоретические занятия?

Сердце неприятно дрогнуло, сжавшись в холодный ком.

Он ведь может передумать. Запретить. Сказать, что я еще слишком слаба. Что штаб важнее учебы. И он, скорее всего, так и сделает, ограничив мой мир кабинетом и комнатой. Но я так не хочу. Тем более, что мы договаривались!

Глава 56

Я осторожно приоткрыла смежную дверь.

Генерал сидел за столом, склонившись над картой Северного фронта. Свет магических кристаллов, закрепленных на потолке, ложился на его лицо резкими, глубокими тенями, подчеркивая шрам на губе и темные круги под глазами. Он выглядел уставшим. Изможденным. Но спина оставалась прямой, а плечи — расправленными.

Он даже не поднял головы, когда я вошла.

— Как самочувствие?

Голос был ровным. Слишком ровным. Будто этой ночью, когда мир рушился, а я горела в огне лихорадки, ничего не произошло.

Я замялась. Перед глазами снова всплыло ощущение ладони, сжимающей мою руку. Тепло, которое казалось невозможным для человека с ледяными глазами.

Я быстро отвела взгляд, уперевшись глазами в свои сапоги.

— Отлично, господин генерал.

Перо замерло на бумаге. Секунда тишины. Потом скрип возобновился, чуть громче прежнего.

— Температура?

— Уже нет.

— Голова кружится?

— Немного.

— Значит, пройдет.

Я поджала губы. Невыносимый человек. Он говорил со мной так, будто часовщик проверяет шестеренки часов, отлаживая работу механизма, а не как человек с человеком.

— У меня сегодня лекция по стратегии, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне разрешено ее посетить?

Теперь он поднял взгляд.

Серые глаза скользнули по мне быстро, цепко, оценивающе. Я не могла понять, что он так внимательно смотрит. Маскировку? Плащ, маску и мундир? Или проверяет, как я держусь на ногах.

— Ты мне пока не нужна. Я уже сам разобрался. Станет плохо — вернешься сразу. Без вопросов, — наконец произнес он, а перо скрипнуло по бумаге.

— Так точно, — звонко ответила я, радуясь, что лекцию мне все-таки дадут посетить.

— И не вздумай падать в обморок! — резко произнес генерал, поднимая глаза.

Я нахмурилась.

— Это приказ?

Звучало довольно странно. Если бы это зависело лично от меня, а не от моего организма, я бы с радостью его выполнила. Но от меня это не сильно зависело.

— Это здравый смысл, Джейлорд. В аудитории — кадеты. Не хватало, чтобы кто-то снял с тебя лежащей на полу маску. Это понятно?

Я едва заметно закатила глаза под маской. И почти сразу увидела, как угол его рта дернулся. Едва заметная тень усмешки.

Если бы я моргнула — решила бы, что мне показалось.

— Иди уже, — сухо произнес он, снова утыкаясь в бумаги. — Пока я не передумал и не отправил тебя сортировать архивы за прошлый год.

И я вышла за дверь, чувствуя, как получила капельку свободы. Быстрым шагом, чтобы не опоздать, я прошла мимо дежурных офицеров, мимо охраны, спустилась вниз, чувствуя себя точно так же, как до того предательского дня, когда у меня невовремя начались критические дни.

Аудитория встретила меня привычным хаосом.

Воздух здесь был густым, спертым. Пахло сырой шерстью мундиров, дешевыми чернилами, мокрой обувью и мужским потом. Кто-то спорил о тактике кавалерии, кто-то дремал, уткнувшись лбом в парту, на задних рядах тихо позвякивали кости.

Я усмехнулась. Игра в кости была любимой игрой курсантов. А что? Карты прятать сложно, а вот пару кубиков — намного проще. Причем прятали их в основном в каблук сапога. Я даже знала такие секреты.

Я привычно натянула капюшон ниже, сливаясь с черно-серой массой, и прошла к своему месту у окна.

— Джейлорд?

Я подняла голову.

Преподаватель, лейтенант Варен, уже смотрел на меня. Молодой, светловолосый, с открытым лицом и единственным орденом на груди. Он казался слишком живым для этих каменных казенных стен. Даже его глаза отличались от глаз остальных. У офицеров, инструкторов и генерала глаза были холодными, пустыми, но взгляд Варена был живым, словно в нем еще сохранилась искра жизни.

Он улыбнулся. Не насмешливо, как другие. Тепло. Искренне.

— Рад видеть вас на лекции, кадет. Я слышал о вашем переводе в штаб. Уже решил, что мы потеряли одного из самых перспективных полководцев.

Глава 57

Я улыбнулась под маской. О, если бы он знал, что самым перспективным полководцем является женщина, интересно, что бы он сказал?

По аудитории прокатился недовольный гул. Кто-то фыркнул. Кто-то закатил глаза.

— Конечно, — пробормотал голос с задней парты. — Любимчик преподавателей. Штабная крыса.

В меня полетела смятая бумажка. Но я проигнорировала этот жест презрения и зависти. Я долго учила себя игнорировать провокации, не ввязываться в споры и драки. Это было тяжело, но я справилась.

Я сделала вид, что не услышала. Но внутри кольнуло. Остро. Предательски. «Штабная крыса», — пронеслось в голове. «Крыса!» — послышался голос мужа, застрявший в памяти, как кровоточащая заноза.

Варен услышал. Его улыбка исчезла. Он холодно, без эмоций, посмотрел в сторону шума.

— Если бы остальные слушали лекции так же внимательно, как кадет Джейлорд, армия Империи была бы чаще праздновала бы блистательные победы. А вы, кадет Корвин, вместо костей могли бы изучать карты местности. Вам пригодится. Вы — будущий офицер! И вам отдавать приказы, где размещать позиции!

В аудитории мгновенно стало тише. Только скрип перьев и тяжелое недовольное дыхание в масках.

Я почувствовала, как щеки под маской начинают гореть. Не от стыда. От странного, теплого облегчения.

— Итак, — продолжил Варен, уже спокойнее, подходя к доске. — Переходим к Кессельскому перевалу. Битва, которая стоила нам трех полков. Почему?

Я невольно выпрямилась, сидя на своей первой парте. Я сама выбрала ее, чтобы меня не отвлекали. Впрочем, на нее было не так много претендентов. Как говорили кадеты: «Подальше от начальства, поближе к кухне!».

Варен заметил, как я внимательно слушаю. И снова едва заметно улыбнулся, прежде чем начать рисовать схему.

Лекция началась. И мир исчез.

Остались только линии на доске. Только логика войны. Только холодный, прекрасный язык стратегии, где эмоции не имели веса, а решали только цифры, рельеф и время.

— … из-за погодных условий рельеф полностью не просматривался… — слышала я голос, погружаясь в историю битвы.

Я слушала. Записывала. Разбирала схемы укреплений. Ошибки снабжения. Логистику, которая допустила роковую ошибку, попав в засаду вражеских боевых магов.

В какой-то момент я поймала себя на том, что забыла про шов на щеке. Про болезнь. Про маску. Про страх перед генералом.

Остался только мозг. Острый, работающий. Наконец-то работающий так, как он должен.

— Почему армия потеряла Кессельский проход? — внезапно спросил Варен, стирая мел с пальцев.

Тишина.

Кто-то сонно поднял голову. Кто-то пожал плечами, не желая высовываться.

— Ошибка снабжения, — произнесла я искусственно заниженным голосом. Ответ прозвучал четко, твердо.

Варен повернулся ко мне, расплываясь в улыбке.

Глава 58

— Продолжайте, кадет.

— Они усилили восточный склон, ожидая прямого штурма тяжелой пехоты, — продолжила я, чувствуя, как адреналин тонкой струйкой вливается в кровь. — Но болота слева остались без достаточного прикрытия. Противник использовал легкие отряды егерей, которые обошли укрепления через топи, считавшиеся непроходимыми. Они ударили в обозы с провизией и боеприпасами. Армия осталась без боеприпасов и еды. После этого проход потерял стратегический смысл. Гарнизон капитулировал не потому, что его разбили, а потому, что его оставили умирать с голоду.

Несколько кадетов повернули головы. Из-за масок было не понятно, удивлены они или, наоборот, возмущены моим ответом.

Варен медленно улыбнулся.

— Именно. Блестяще.

Я почувствовала странное тепло внутри. Не гордость. Что-то глубже. Будто меня наконец увидели. Не как женщину. Не как жертву. А как ум. Как силу.

Когда лекция закончилась, кадеты потянулись к выходу, шумя и толкаясь. Они спешили покинуть кабинет как можно скорее, потому что у них по расписанию обед. А обед — это святое!

Я собирала записи, аккуратно складывая листы, когда услышала:

— Джейлорд, задержитесь на минуту.

Сердце неприятно дрогнуло. Тревога, привычная и липкая, поползла вверх по позвоночнику.

Я медленно подошла к кафедре.

Варен перебирал книги, складывая их в стопку.

— У вас действительно редкое мышление, — произнес он, не поднимая головы. — Стратегия обычно дается прирожденным командирам. Это — талант. Конечно, научить на примерах можно каждого, но… это интуиция. Это умение оценивать ситуацию с первого взгляда. Такое встретишь нечасто.

Я невольно улыбнулась под маской.

Он наконец посмотрел на меня. В его голубых глазах не было жалости. Был профессиональный интерес.

— Из вас получится сильный штабной офицер. Я вижу, что генерал уже заметил вас. Это хорошо. Штаб — это важное место. Именно оттуда отдаются приказы и ведется координация. Это — ваше место. Не в бою. Нет. Ваше место там, где нужна не сила, а ум. Хотя такой, как вы, мог бы командовать взводом на поле сражения.

Что-то внутри болезненно сжалось.

Мог бы.

Не «может».

Прошедшее время. Приговор.

Он тоже считает, что поле боя для меня закрыто. Что мое место — за столом, в тени, вдали от грязи и крови.

Варен, кажется, заметил, как поникли мои плечи.

— Но это не делает ваши способности менее ценными, — добавил он мягче. — Напротив. В штабе решаются судьбы тысяч людей. Там нужны такие головы, как ваша. Академия делает из нас офицеров. Это — детище генерала Моравиа. Он создает солдат таких же, как и он сам. Без сомнений, без чувств, без страха.

Варен задумался и вздохнул.

— Эти стены ломают людей под свой шаблон. Калечат чувства. Империя выращивает чудовищ — но делает вид, что выращивает героев. Это… правильно. Для войны это целиком и полностью правильно. Но для жизни? Для обычной жизни разве этого достаточно? Но даже здесь есть шанс остаться человеком. Некоторым удается оставаться… людьми. И я бы хотел, чтобы вы, кадет Джейлорд, остались человеком.

Я понимала, о чем он. Иногда я задумывалась. А не кадетка сделала Фландра таким, каким он есть? Человеком абсолютного контроля, беспощадного, жестокого? «Без чувств и без сомнения!» — задумалась я. Эту фразу нам повторяли всегда. В бою чувства отключаются. Их просто нет. Чувства мешают инстинкту выживания. Они мешают выполнению приказа.

И впервые я задумалась о том, что если я закончу Академию, я буду таким, как Фландр? Или нет? Но я смотрела на Варена. Он был другим. Он был единственным, у которого остались чувства. Он сильно отличался от остальных солдат и офицеров. Наверное, только сильная личность способна сохранить себя в этих стенах, не лишиться главного. Того, что делает нас людьми, а не оружием.

Он вдруг щелкнул пальцами.

— Подождите… У меня была одна книга. Очень редкая. «Хроники Северных войн». Там великолепный разбор тактики обороны Северного Форта. Там есть карты, которых нет в учебниках. Думаю, вам понравится. Одну минуту… Кажется, она осталась в архивной комнате.

Он направился к небольшой двери за кафедрой.

— Сейчас найду. Подождите, если не торопитесь.

Я осталась одна посреди пустой аудитории.

И впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на радость. Настоящую. Живую.

Мне хотелось прочитать эту книгу прямо сейчас. Разобрать схемы. Понять ошибки, чтобы не совершить своих.

Я посмотрела на часы на стене.

Стрелки неумолимо ползли вперед. Улыбка медленно исчезла с моих губ.

Проклятье.

Я должна была вернуться в штаб десять минут назад.

Сердце неприятно дернулось, сжимаясь в холодный кулак. Перед глазами сразу возникло лицо Моравиа. Холодный взгляд. Стук трости.

«Где ты была, Джейлорд? Ты мне была нужна! Где документы? Почему я сам должен их искать?»

Я резко выпрямилась.

За дверью архивной комнаты слышался шум перекладываемых книг. Варен все еще искал учебник.

А внутри меня уже начинало расти знакомое, нервное напряжение. Страх опоздать. Страх нарушить слово. Страх, что он решит: я ненадежна. Страх того, что меня больше никуда не отпустят. И уж тем более на лекции.

Я сделала шаг к двери, потом остановилась. Потом сжала кулаки. Ногти впивались в ладони.

Еще минута. Всего одну минуту подожду, а потом скажу, что меня ждут. И я не должна задерживаться.

Глава 59 Дракон

Перо замерло над последним абзацем донесения. Я оставлял свои пометки, чтобы потом использовать их с учетом карты местности.

Чернила впитывались в плотную бумагу, оставляя сухие, безжизненные разводы.

Я не отводил взгляда от строк, но смысл слов рассыпался, превращаясь в белый шум.

Часы на каминной полке отбили три удара. Лекция по тактике завершилась двенадцать минут назад.

Коридор за дверью хранил неестественную, звонкую тишину.

Я сжал рукоять трости. Серебро холодило ладонь, но под кожей разгоралось знакомое, тяжелое тепло. Дракон не любил неизвестности. Он требовал контроля. А я терял нить.

Где она? Куда она запропастилась?

Мысль ударила не как вопрос, а как отчет о потерях.

Логика шептала: она могла задержаться после занятий. Дисциплина позволяла. Но желудок сжался холодным узлом.

Я отложил перо. Оно стукнуло о дерево слишком громко для пустого кабинета.

А если она не задержалась? Если что-то случилось?

Эта мысль заставила меня подняться с кресла, отложив все бумаги. Трость нашла паркет, отбивая жесткий, учащенный ритм в сторону двери.

Почему я должен все проверять? Почему я должен ее искать? Нет! Это был последний раз, когда она вышла за пределы кабинета! Никаких занятий! Почему вместо того, чтобы спокойно дочитать донесение, я иду разыскивать ее по всей Академии?

В коридорах пахло сырой шерстью, остывающим углем и озоном от магических ламп. Я шел, не замечая вытянувшихся часовых.

Мозг перебирал варианты: упала в обморок, стало плохо на лекции, случайно упала маска, сбежала, решила с кем-то поболтать.

Каждый вариант звучал рационально. Ни один не успокаивал.

В ушах стоял стук собственной крови. Почему я считал её шаги? Почему пустое пространство за стеной кабинета давило на грудь сильнее, чем отчеты о переброске легионов?

Я сжал челюсть. Это не забота. Это оценка уязвимости позиции. Точка контроля вышла из строя.

Дверь аудитории поддалась без сопротивления.

Воздух внутри был спертым, пропитанным меловой пылью и мужским потом.

Я замер на пороге. Она стояла у кафедры. В темном плаще, в маске, скрывающей половину лица.

Но я видел то, что было скрыто: прямую спину, легкие плечи, руки, сжимавшие тяжелый фолиант.

Напротив неё стоял Варен.

Лейтенант стоял слишком близко. Так близко, что мои глаза нехорошо сощурились на него.

Его голос звучал ровно, с той самой бархатной учтивостью, которую офицеры резервировали для дипломатических миссий.

Она слушала внимательно, словно проглатывая каждое слово. Я видел, как ее тело невольно подается вперед.

И это было хуже всего. Она не ждала подвоха. Не сжимала кулаки под плащом. Не выстраивала мысленный расчет путей отступления.

Она трепетала от слов о линиях снабжения и тактических развилках.

— … Можете прочитать шестую главу. Она, кстати, моя любимая!

— … Я… Я обязательно прочитаю, — произнесла она пониженным голосом. Нет, это был ее голос. Определенно.

«Хитрая. Значит, она еще и голосом играть научилась!» — пронеслось в голове.

Внутри дернулось. Не ревность. Осознание угрозы. Кто-то другой увидел в ней не проблему, не нарушение устава. Кто-то другой заставил её расправить крылья. Другой. Не я.

— Господин генерал, — Варен заметил меня первым, тут же вытянувшись и отдав честь.

— Вольно, — мрачно произнес я, не сводя взгляда с этой парочки.

Варен вернулся к разговору. Улыбка не исчезла, но стала осторожнее.

Она вздрогнула от звука моего голоса. Мгновенно.

Словно невидимая пружина внутри неё щелкнула, возвращая броню на место. Плечи напряглись. Ее поза из расслабленной снова стала привычно настороженной. Это неприятно ударило меня в гордость.

Глава 60 Дракон

— Джейлорд. В кабинет. Немедленно.

Голос прозвучал ровно. Без трещин. Без эмоций. Трость ткнулась в паркет, отметив точку невозврата.

— Так точно, — произнесла она совершенно другим голосом. Тем самым, которым она говорила вчера. Сухим. Без тени улыбки. Без каких-либо лишних эмоций.

Она просто развернулась и пошла к выходу, прижимая книгу к груди так, будто та весила тонну свинца. Варен открыл рот, но я уже разворачивался к нему.

— Обсуждение закончено, лейтенант. Кадет отозван в штаб. И впредь — не задерживать его.

Не хватало этой милой болтовни после лекции.

Коридор поглотил нас. Она шла в двух шагах позади. Ритм её сапог не совпадал с моим. Слишком частый. Слишком осторожный.

Я не оглядывался. Чувствовал её присутствие кожей. Чувствовал, как воздух между нами густел.

Проклятая книга. Что ж ты ее прижимаешь к себе, как сокровище! Отцепись ты от нее уже! Проклятый лейтенант. Проклятая легкость, с которой она раскрывалась перед ним.

А передо мной она всегда была зажатой пружиной. Готовой к удару или к бегству. Потому что она меня боялась.

Эта мысль не пришла вспышкой озарения. Она осела тяжело, как свинец в желудке. Я сам выковал этот страх. Своей строгостью. Своими приказами. Своим равнодушием, за которым я прятал всё, что не умел назвать.

Дверь кабинета захлопнулась.

Я повернул ключ. Механизм щелкнул сухо, отрезая нас от внешнего мира.

Она замерла у порога. Сняла маску. И я замер.

На её губах еще блуждала тень той улыбки. Не широкой. Не счастливой. Но живой. Глаза всё ещё хранили блеск интереса, который я не вызывал никогда. Внутри поднималось что-то темное. Тягучее. Почти болезненное. Потому что я понял: мир мог быть для неё интересным. Но не когда я стоял рядом.

Я стянул перчатки. Кожа скользнула с пальцев и шлепнулась на стол.

— Почему так долго?

Спросил. Холодно. Отчужденно.

Она осторожно положила фолиант на край стола. Пальцы задержались на обложке. Она словно погладила ее. И мне это не понравилось.

— Лейтенант Варен предложил разбор северных кампаний. Сказал, что там нетривиальная логика построения флангов.

Я усмехнулся. Звук получился сухим, неприятным.

— И ради этого ты позволила себе опоздать на работу?

Она нахмурилась. Тонкая складка между бровями. Поджатые губы.

— Я не позволяла. Просто… забыла о времени, — произнесла она.

Тень улыбки исчезла. Тон сорвался. Стал резче. Она выпрямилась. Взгляд стал стеклянным. Готовым принять приказ или удар. И это вывело меня из равновесия окончательно.

Я шагнул к дальней стене. Пальцы нашли холодную бронзовую ручку. Рывок. Тяжелые створки отворились, выпуская запах старой кожи, пергамента и парфюма. Спальню я в последние дни видел реже, чем карты северного фронта.

Кровать за створками шкафа давно превратилась в предмет интерьера.

— Ты там где? — произнес я, обернувшись. — Быстро сюда!

Ее шаги, робкие, неуверенные, раздались за спиной, и я успокоился.

Я подошел к шкафу. Полки уходили в полумрак. Карты. Хроники. Трактаты по магической логистике. История кампаний, которые я сам выигрывал. Она застыла за спиной. Я слышал, как изменилось её дыхание. Стало глубже. Тише.

— Вот, — бросил я, не оборачиваясь.

Она молчала. Я вздохнул.

— Выбирай.

Она подошла. Медленно. Словно боялась спугнуть книги. Взгляд скользнул по корешкам, задержался на потертых переплетах. В её глазах отразился свет лампы. И что-то еще. Благоговение. Жадность ума, наконец нашедшего пищу.

— Господин генерал… — прошептала она, а я слышал, как она задыхается от восторга.

Глава 61 Дракон

Тень улыбки коснулась моих губ, когда ее тонкие пальцы скользили по моим книгам. Здесь есть куда больше, чем там. У меня больше, чем у него.

— Если тебе нужны книги по стратегии, — произнес я, сжимая рукоять трости, чтобы остановить дрожь в пальцах, — бери отсюда. Нечего выпрашивать их у других офицеров!

Она резко подняла голову.

— Я не выпрашивала, — в голосе прозвучала гордость. — Это… это ниже моего достоинства! Он сам мне предложил!

Я знал. Конечно, не выпрашивала. Варен сам протянул. И почему это жгло внутри, как кислота?

— Он сказал, что могу оставить её пока у себя, — тихо произнесла она. Снова прижала книгу к груди. Словно щит.

Она что? И сюда ее притащила?

Я смотрел на неё. На то, как бережно она держала этот проклятый фолиант. Как светились глаза. Как она оживала рядом с тем, кто говорил с ней на языке войны. И вдруг понял с пугающей ясностью: я хотел, чтобы она смотрела так на меня. Не на книги. Не на лейтенанта. На меня.

Мысль была опасной. Чужой. Я отвернулся к полкам, чтобы скрыть ее.

— Бери любые, — мой голос прозвучал глухо. — Только возвращай на место.

Тишина. Она молчала. Я ждал реакции.

— Вы… разрешаете? — робко и удивленно произнесла она. — Брать книги из вашей библиотеки?

Я посмотрел на неё. Раздражённо. Резко.

— Джейлорд. Если бы я запрещал, ты бы сейчас не стояла возле моей личной библиотеки.

Она замерла. А потом… Уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Едва заметная складка. Но она ударила. Прямо в грудь. Сильнее, чем должен был удар любого вражеского заклинания.

— А эту книгу можешь вернуть Варену. В ней ни слова правды. Просто красивая поэзия. Преувеличенная, приукрашенная. Всё как обычно. Его книги нужны для поднятия боевого духа. Мои — рассказывают правду. Как всё было на самом деле.

Она промолчала, а я следил за ней. За каждым ее движением. Она медленно отложила фолиант Варена, а я почувствовал, как внутри все вспыхивает радостью. Она вытянула несколько книг с полки, и я выдохнул.

Я вернулся в кабинет, к столу. Сел. Открыл чистый лист. Перо легло в пальцы. Но я не мог писать.

Я слышал её шаги в своих покоях. Тихие. Уверенные. Она подошла к полке. Шелест страниц. Вдох.

И в этом звуке была жизнь. Которую я не мог запретить, которую я не мог контролировать. И впервые за долгое время я понял: меня раздражает сама мысль, что эта жизнь может однажды уйти из моего кабинета.

Глава 62

Я стояла у книжных полок, не решаясь прикоснуться к ним.

От старой бумаги пахло пылью, кожей и чем-то терпким, почти горьким. Так пахли библиотеки старых поместий. Так пахли места, где жили мысли, запертые в переплетах на столетиями. Этот запах был густым, осязаемым, он оседал на языке горечью веков.

Пальцы медленно скользили вдоль корешков. Кожа была шершавой, потрескавшейся от времени.

История северных кампаний.

Военная логистика: теория и практика.

Магические осады: уязвимости барьеров.

Разбор Кессельского перевала: тактические ошибки командования.

У меня внутри все дрожало от восторга, тонкого и звонкого, как натянутая струна.

Я никогда не видела столько книг по стратегии сразу. Даже в доме мужа библиотека была меньше. Там книги служили декорацией, демонстрируя богатство и образованность рода Соулкенов. Здесь же они были инструментами. Оружием.

Я осторожно вытащила один из тяжелых томов. Переплет был темно-зеленым, с тисненым золотом гербом Империи. Книга оказалась тяжелее, чем казалась.

— Только не перепутай порядок, — сухо произнес Моравиа из кабинета.

Голос его был строгим, привычно-ледяным, но в нем не было той стали, что резала уши раньше. Скорее, предупреждение, а не угроза.

Я едва заметно улыбнулась. Воздух в комнате был прохладным, и шрам на щеке приятно покалывало от свежего сквозняка.

— Не перепутаю, — ответила я тихо. Голос звучал хрипло, но уверенно.

Я бросила быстрый взгляд в приоткрытую дверь кабинета.

Он сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, склонив голову так низко, что длинные темные пряди падали на лицо, скрывая выражение глаз. Делал вид, что полностью погружен в работу. Перо скрипело по бумаге быстро, нервно.

Но я уже слишком хорошо знала этот ритм. Я научилась читать тишину вокруг него.

Иногда его взгляд поднимался от бумаг. Слишком быстро. Слишком часто. Словно он проверял: здесь ли я.

Это наблюдение было тяжелым, физически ощутимым, как давление воздуха перед грозой. Оно давило на плечи, заставляло выпрямлять спину, когда его взгляд касался меня.

Я отвернулась к полкам, чувствуя, как жар подступает к щекам. Не от стыда. От странного, пугающего осознания своей значимости для этого человека. Для генерала, который рвал королевские указы и ломал кости врагам.

И я даже не знала, что приятней. Книги или его внимание.

Я осторожно раскрыла книгу наугад.

Карта. Старая, пожелтевшая схема укреплений Северного Форта. Линии траншей, обозначения магических ловушек, пометки красными чернилами на полях. Дальше огромные леса Лисмирии. Я там никогда не была, но говорят, что там очень красиво. Горы, леса…

Почерк на страницах был резким, угловатым. «Здесь слабый узел. Усилить иллюзорный барьер». «Возможен прорыв по правому флангу. Укрепить».

Боги… Это были его заметки. Его мысли. Его война.

Я водила пальцем по строкам, забывая дышать. Каждая пометка была кусочком его разума. Я чувствовала, словно подсмотрела в замочную скважину чужой души. И мне нравилось это чувство больше, чем положено.

Я даже не заметила, как перестала слышать скрип его пера. Тишина стала абсолютной, наполненной лишь шумом крови в ушах и запахом старых страниц.

В дверь постучали.

Резко. Требовательно. Три коротких удара, нарушивших хрупкое равновесие момента.

— Войдите, — коротко бросил Моравиа.

Звук его голоса заставил меня вздрогнуть.

Глава 63

Я услышала, как тяжелое кресло отъехало назад, как резко встал генерал. Тяжелые шаги приблизились к двери, ведущей в мой «уголок». Генерал прикрыл дверь в комнату, в которой находилась я, и встал спиной, широко расставив ноги, заслоняя собой проход. Его фигура казалась огромной, непробиваемой стеной между мной и внешним миром.

По его приказу замок на двери щелкнул магией: «Открыть дверь!». Ого! Ничего себе система!

Сердце пропустило удар.

Инстинкт, отточенный месяцами жизни в опасности, заставил меня действовать тихо. Я бесшумно скользнула к щели между дверным косяком и створкой и приникла глазом к узкой щели, стараясь не дышать.

Мое поле зрения ограничивалось той частью кабинета, где стоял стол и виден кусочек моей двери.

Рукав мундира генерала снова заслонил обзор, когда он слегка сдвинулся. Я замерла, кусая губу до боли. Убери руку. Пожалуйста. Дай мне увидеть.

И вот он чуть отступил. К столу подошел дежурный офицер, неся в руках огромный букет.

Белые лилии.

У меня внутри мгновенно все похолодело. Холод прошел по позвоночнику ледяной иглой, парализуя мышцы. Легкие отказались вдыхать воздух.

Нет.

Нет.

Нет.

Этот цвет. Эта форма. Этот сладкий, приторный запах, который, я знала, пробивается даже сквозь закрытую дверь.

Офицер кашлянул, звук получился сдавленным, нервным.

— Господин генерал… разрешите доложить! Тут… возникла странная ситуация.

Моравиа не шевельнулся.

— Какая? — голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Как лезвие, вынутое из ножен и готовое напиться чужой крови.

Дежурный неловко переступил с ноги на ногу. Сапоги заскрипели по паркету.

— Цветы доставили в Академию. Курьер утверждает, что заказ срочный и ошибки быть не может. Получатель… — он запнулся. — Какая-то Львина Соулкен.

Тишина ударила по комнате сильнее, чем любой крик.

— Дежурные у входа сообщили, что это какая-то ошибка. Но курьер сказал, что адрес указан верно.

Я почувствовала, как кровь медленно отливает от лица, оставляя кожу мертвенно-бледной и холодной. Мир сузился до точки. До этого букета белых лилий.

Точно такие же стояли у алтаря в день моей свадьбы, окружая нас облаком ложной чистоты.

Точно такие же он держал в руках, улыбаясь мне той самой идеальной, фарфоровой улыбкой перед клятвами, которые стали моим приговором. Тогда я еще не подозревала, что ему нужна не жена, а жертва.

Точно такие же цветы потом стояли в спальне на тумбочке. Каждый раз после того, как он делал мне больно. Каждый раз, когда возвращался с «извинениями», которые были хуже побоев.

Запах лилий был для меня запахом крови и боли.

Я перестала дышать. Воздух стал настолько густым, что я не смогла втянуть его в себя.

— Проверили? — послышался голос генерала.

Снова его рукав заслонил обзор. Я умоляла его убрать его, дать мне увидеть реакцию офицера, увидеть опасность.

— Так точно! — мгновенно вытянулся офицер, и в его голосе прозвучало облегчение от возможности доложить факты, а не догадки. — В первую очередь проверили на опасную магию, проклятия и ядовитые испарения. Лекарь подтвердил: цветы обычные. Ничего. Поэтому и решили, что это, возможно… шутка кого-то из кадетов. Решили уточнить у вас, сэр, прежде чем выбрасывать.

Шутка.

У меня внутри все скрутило от ужаса, холодного и липкого. Фландр не оставляет попыток вытащить меня отсюда. Он не шутит. Он ведет свою игру, не давая мне ни на секунду забыть о нем. И этим букетом он хочет показать мне, что стены Академии для него — не преграда, а просто декорация.

Офицер сделал шаг вперед. Я увидела, как белые лепестки качнулись.

— Свободен, — холодно приказал Моравиа.

— Так точно!

Дежурный исчез за дверью почти мгновенно. Шаги удалились, растворяясь в эхе коридора.

Дверь в кабинет закрылась на замок. Генерал медленно отошел к столу, где лежал букет, похожий на невесту в пышном платье.

Я вышла из своего укрытия. Ноги были ватными.

колени дрожали, но я заставила себя идти. Шаг за шагом. Через пропасть страха.

Глава 64

Белые лепестки казались почти светящимися, нездорово яркими на темном, почти черном дереве стола. Они выглядели чужеродным пятном в этом царстве стали, чернил и пыли. Словно капля молока, пролитая на чернила.

Моравиа стоял рядом, опираясь рукой о край стола. Он не смотрел на цветы. Он смотрел на меня.

И, кажется, впервые по-настоящему увидел, как сильно я испугалась.

В его серых глазах не было вопроса. Было понимание. Темное, глубокое, пугающее понимание того, что эти цветы означают для меня больше, чем любая магическая атака.

Я не могла отвести глаз от цветов. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Пальцы похолодели так, что кончики начали неметь.

Перед глазами вспыхнули обрывки памяти, яркие и болезненные, как вспышки магического огня:

Золотые комнаты поместья Соулкенов, залитые солнцем, которое не грело.

Улыбка Фландра — открытая, добрая, смертельная.

Море белых лилий, утопающих в собственном сладком аромате.

Его ладонь на моей талии. Он не держал. Он фиксировал свою собственность. И наслаждался этим.

«Ты такая красивая, когда молчишь, Львина. Твоя покорность украшает тебя лучше любых драгоценностей», — сладкий шепот пробирался по нервам.

Меня затошнило. Желудок скрутился узлом. Я сделала шаг назад, наткнувшись спиной на шкаф с документами. Твердые корешки книг впились в лопатки, но боль казалась далекой, нереальной.

Тишина.

Я слышала только собственное дыхание. Рваное. Неровное. Свистящее.

Трость тихо стукнула о пол. Моравиа подошел ближе. Не к цветам. Ко мне.

— Джейлорд, — произнес он. Имя прозвучало как заклинание, возвращающее меня в реальность. — Посмотри на меня.

Я не могла пошевелиться.

Перед глазами все еще стояли белые лепестки. Они казались ослепительно яркими, почти светящимися в полумраке кабинета, и этот свет выжигал сетчатку, оставляя после себя темные, пульсирующие пятна.

Свадебный зал. Золото лепнины, тяжелый запах лилий, смешанный с ароматом дорогого вина.

Улыбка Фландра и его тихие слова: «Я люблю тебя».

Эти слова прозвучали в голове так ясно, будто он стоял прямо за моей спиной. Голос был мягким, бархатным, обволакивающим. Тем самым голосом, который шептал мне на ухо перед тем, как ударить. Перед тем, как сломать.

— Джейлорд!

Голос генерала ударил так, словно он обрушил книгу на стол в абсолютной тишине. Он разрезал вязкую пелену воспоминаний, возвращая меня в реальность с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Смотреть на меня. Приказ командира!

Я вздрогнула всем телом. Рефлексы сработали быстрее сознания: подбородок вверх, взгляд вперед, спина прямая. Но внутри все дрожало мелкой, противной дрожью, которую невозможно было скрыть даже под слоями маскировки.

Я подняла взгляд.

Моравиа стоял неподвижно. Его серые глаза были темными из-за тени нахмуренных бровей. Он смотрел на меня не как на подчиненного. Он смотрел на меня как на сломанный механизм, который отказывается работать.

— Ты тут рассказывала, что война тебя не испугает, — произнес он тихо. В его голосе не было насмешки. Было что-то гораздо более опасное: разочарование. Тяжелое, свинцовое. — Что ты готова терпеть боль, грязь и кровь. А сейчас что происходит?

Губы онемели. Я попыталась сглотнуть, но в горле стоял ком, сухой и колючий.

— Но это же не война, — прошептала я.

Голос сорвался, превратившись в едва слышный скрип.

Моравиа сделал шаг вперед. Трость в его руке осталась у стола, но его присутствие заполнило все пространство между нами, вытесняя воздух.

— Война, — отрезал он. — Только другая. Вот твой враг. И ты уже едва соображаешь. Тебя трясет так, что ты не можешь стоять ровно. И после этого ты рвалась в бой? Ты утверждала, что выдержишь ад Академии, а ломаешься от букета цветов?

Глава 65

Каждое слово било точно в цель. Оно обнажило мою слабость, мою уязвимость, ту самую трещину в броне, через которую Фландр проникал в мою голову снова и снова. Да, я не справилась. Да, я должна была убить в себе все чувства. И, быть может, тогда я бы могла смотреть на этот букет спокойно. Так было бы правильно. Так бы сделал на моем месте любой кадет.

«Вы отличаетесь от других, кадет Джейлорд!», — вспомнила я голос Варена. — «…оставайтесь человеком…»

Я опустила глаза. Не в знак повиновения. От стыда. Жгучего, унизительного стыда за свою слабость.

Мой взгляд скользнул по букету совсем близко. Белые чашечки лилий казались хищными, развернутыми, словно рты, готовые укусить. Я стиснула зубы. Я должна быть солдатом. Без чувств, без сомнения. Я — человек-приговор. Приговор Империи для тех, кто осмелился поднять на нас оружие, нарушить наши границы, убить наших граждан. Я — оружие в руках палача. Я — меч справедливости…

Эти слова цеплялись за сознание. Часть клятвы, часть присяги Академии, часть гимна, часть построения. Они, как металлические клещи, вытаскивали все живое изнутри, заменяя сталью решимости.

Мой взгляд скользил по цветам, а я пыталась убедить себя в том, что это — просто лилии. Обычные лилии. Они меня никак не касаются. Они существуют отдельно от меня, не вызывают никаких воспоминаний, эмоций.

И тут я заметила среди цветов бумажку. Маленькая карточка, в которой обычно пишет отправитель.

Я не справилась. Паника снова сковала меня, запрещая мне даже дышать.

Нет.

Пожалуйста, нет.

Не читай. Не трогай. Сожги ее.

— Там… там… карточка, — произнесла я, показывая глазами на бумажку.

— Значит возьми ее! Возьми и прочитай. Это приказ! — послышался голос рядом. — Давай, солдат! Смелее!

Ноги двинулись сами собой, будто во сне, в кошмаре, из которого нельзя проснуться.

Я подошла к столу. Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла контролировать их движения. Кончики пальцев коснулись плотной бумаги. Холодной. Гладкой.

Моравиа молчал. Он нависал надо мной, как инструктор на экзамене. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый. Давящий. Он не вмешивался. Он позволял мне сделать это самой.

Я вытащила записку.

«Без чувств. Без сомнений. Я — меч империи!», — произнесла я то, что мы произносили бессчетное количество на построении.

Развернула.

Знакомый почерк.

«Я — приговор. Я — меч. Я — сила!», — повторяла я себе, пытаясь унять дрожь в руках.

Аккуратный красивый почерк, которым впору подписывать открытки и пригласительные. Каждая буква выведена с педантичной тщательностью, демонстрирующей абсолютный контроль.

'Моя дорогая Львина.

Я не нахожу себе места после нашей последней встречи.

Каждый день думаю о тебе и о том, как сильно причинил тебе боль. Я не должен был так поступать. Я не знаю, что на меня нашло.

Иногда любовь делает нас чудовищами. И я раскаиваюсь в том, что я сделал. Если бы ты знала, как мне больно при мысли о том, что я потерял над собой контроль.

Но поверь — ни один миг рядом с тобой не был ложью.

Я скучаю по тебе сильнее, чем могу выразить словами. Я готов исправить свою ошибку,

Твой муж.'

Меня замутило.

Сильно. Резко. Желудок скрутился узлом, подступая к горлу горячей, кислой волной, которую я давила изо всех сил.

Так же он говорил после каждого удара. После каждой вспышки ярости, когда его глаза становились пустыми, а руки — тяжелыми и безжалостными. Сначала боль. Потом цветы. Нежность. Извинения. Слёзы на его глазах, которые выглядели такими искренними.

«Я просто слишком сильно тебя люблю, Львина. Ты выводишь меня из себя. Ты заставляешь меня терять контроль. Прости меня. Я не хотел. Я люблю тебя больше жизни».

Этот цикл был бесконечным. Боль — раскаяние — подарок. Боль — раскаяние — подарок. И я верила. Боги, как я верила, потому что хотела верить, что за монстром скрывается человек, которого можно спасти любовью.

Пальцы ослабли.

Карточка дрогнула в моих руках, готовая упасть на пол, в пыль, в грязь, куда ей и место.

Глава 66

И в следующую секунду она исчезла из моих рук. Генерал выдернул ее у меня так же грубо, как и то письмо с королевской печатью.

Я даже не заметила, когда он подошел так близко. Его движение было быстрым, экономным, лишенным жестов. Он просто взял записку. Его пальцы, затянутые в черную кожу перчаток, сомкнулись на бумаге.

Он быстро пробежал глазами по строкам.

И я увидела, как меняется его лицо. Не ярость. Нет, ярость была бы проще. Ярость можно понять, можно переждать, можно подавить.

Нет.

В его глазах было нечто страшнее обычной ярости.

В них был очень тихий, очень страшный холод, который шел из глубины его серых глаз и распространялся по всему кабинету, замораживая воздух. Холод судьи, который понял суть преступления.

— Выбросить? — хрипло спросила я, стараясь держаться, как идеальный солдат.

Собственный голос показался чужим. Сухим. Чужим. Я хотела, чтобы он уничтожил это послание. Чтобы стер его из реальности. Чтобы прекратил эту пытку. Мне казалось, что я не выдержу такого напряжения. И сейчас взорвусь слезами и болью, которая не находила выхода столько времени. Той самой болью, которую я заталкивала внутрь, не позволяя ей убивать меня ежеминутно.

Генерал медленно поднял на меня взгляд.

В его глазах не было жалости. Не было сочувствия. Было понимание. Тяжелое, неудобное понимание того, что происходило со мной все эти месяцы.

И вдруг он спросил:

— Он всегда делал так после того, как причинял тебе боль?

Вопрос повис в воздухе. Я ожидала другого вопроса. Не такого личного. Не такого интимного.

У меня перехватило дыхание.

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось спазмом. Дрожь напряжения пробежала по всему телу, а я молилась, чтобы он ее не заметил.

Но, кажется, это и было ответом. Моя тишина кричала громче любых слов. Мой страх, моя дрожь, моя тошнота — все это было подтверждением.

В кабинете стало очень тихо. Слышно было только мое прерывистое дыхание и тихое тиканье часов где-то в коридоре.

Анкей Моравиа смотрел на записку так, будто держал в руках что-то грязное. Что-то отвратительное. Что-то, что нельзя просто выбросить, потому что оно оставляет след на коже.

И только сейчас я поняла: он злится не из-за цветов. Не из-за нарушения устава или дерзости графа. Он злится, потому что впервые увидел систему. Не вспышку жестокости. Не случайный срыв темперамента, который можно списать на стресс или характер. А систему. Механизм.

Систему, в которой любовь превращалась в поводок. В инструмент контроля. В клетку, ключи от которой он держал в своей идеально ухоженной руке.

Свою собственную систему воспитания, которой так гордилась Академия. Идеальные убийцы, вежливые, холодные, умеющие говорить ложь так, словно это правда. Те, кто пройдут любые допросы, солгут так мастерски, что этого никто не заподозрит. Нас этому учат в Академии.

Генерал медленно, методично смял карточку в кулаке. Бумага хрустнула. Звук был тихим. Куда более тихим, чем его рычание. Рокот, доносившийся из его груди, когда он был на пределе.

Он не разорвал ее. Не сжег. Он просто сжал, превращая изящные буквы в бесформенный комок, лишая их власти, лишая их смысла.

Белые лилии все еще лежали на его столе.

Красивые. Нежные. Почти свадебные.

И от этого становилось еще страшнее. Потому что теперь я знала: генерал Моравиа понял правила игры. И я молилась всем богам, чтобы он не решил играть в нее сам.

Глава 67

Цветы смотрели на меня с тем же холодным безразличием, с каким Фландр смотрел, когда вытирал нож о мою рубашку.

«Ты же знаешь, я не люблю, когда ты плачешь».

Эхо его голоса завибрировало в черепе, заставляя зубы сводить судорогой. Я вцепилась пальцами в край деревянного шкафа так, что ногтевые пластины побелели, а затем начали ныть, предупреждая о том, что кожа вот-вот лопнет от переполняющих чувств. Грудная клетка спазмировала. Каждый вдох давался с боем, воздух застревал в горле, отказываясь идти в легкие.

— Джейлорд.

На этот раз голос генерала стал тише и еще страшнее. В нем появилась та самая сталь, которая ломала хребты непослушных кадетов. Не громкость, а тяжесть. Неумолимость гравитации.

— Смотреть на меня.

Мое тело вздрогнуло, повинуясь древнему рефлексу жертвы, чувствующей взгляд хищника. Я медленно, через силу, подняла голову.

Он стоял слишком близко. Нарушая все границы личного пространства, которые я так тщательно выстраивала вокруг себя. Серые глаза генерала были холодными, как зимнее небо перед метелью. Но они не были пустыми. В них бушевала буря, которую он держал на коротком поводке воли. И именно эта наполненность пугала больше всего.

Он видел.

Боги, он действительно видел ту трещину, что шла по моей душе. Он видел не кадетa Джейлорда, а загнанного зверька, дрожащего от запаха прошлого.

Я резко отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд.

— Выбросьте их, — выдохнула я. Голос сорвался, превратившись в жалкий, слабый скрип. Ненавижу эту слабость. Ненавижу себя за нее.

— Уже.

Он просто взял их в руку. Я думала, что он отнесет их в корзину для бумаг, но нет. На секунду его зрачки превратились в узкие щели. Он дохнул на цветы, а из его рта вырвалась струя пламени, мгновенно превращая цветы в горелый веник.

Но запах лилий никуда не делся. Он висел в воздухе, густой, удушающий, словно невидимый туман. Меня снова затошнило. Желудок скрутился в болезненный узел.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности веками.

Нет. Только не сейчас. Только не при нем. Не показывай ему, насколько ты сломлена. Не показывай, насколько он тебя сломал!

Тишина затягивалась, становясь осязаемой. Я чувствовала его взгляд физически — тяжелый, изучающий, спокойный до жути. Это спокойствие ломало меня сильнее, чем любая жалость. Жалость можно отвергнуть. Спокойствие анализа — нет.

— Он часто присылал цветы после того, как избивал тебя?

Вопрос прозвучал буднично. Сухой констатации факта. Но для меня эти слова стали пощечиной. Не потому что они были жестоки, а потому что они были точны. Они вскрывали гнойник, который я прятала в душе.

Я резко открыла глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Он меня не избивал, — выпалила я.

Моравиа не отвел взгляд. Его лицо осталось неподвижным, как маска из гранита.

— Нет? — на лице генерала на мгновенье промелькнуло удивление.

— Нет! Это называлось по-другому. Воспитание, — произнесла я. — Он называл это «муштра». Все должно выполнять свою функцию. Слуги, дворецкий, жена. Все должны быть идеальными. Все!

Голос сорвался на крик, неожиданно громкий в тишине кабинета. Я сама вздрогнула от звука собственного отчаяния.

Глава 68

— Он просто… — дыхание сбилось, превратившись в хрип. — Он просто не любил, когда я спорила. Он не любил, когда у меня плохое настроение. Он… он…

Я задыхалась, понимая, что уже не могу остановить себя.

— Он… придумал себе идеальный мир. И любое несоответствие наказывалось! Не то платье, не тот взгляд, не та улыбка… Всё должно быть под линеечку. Под стандарты!

Боги. Как же жалко, как мелко это прозвучало. «Не любил, когда я спорила». Будто речь шла о неудобстве, а не о пытках.

Я увидела, как меняется лицо генерала. Медленно. Почти незаметно для постороннего глаза, но для меня, привыкшей считывать микродвижения угрозы, это было как землетрясение.

Не ярость. Ярость была бы проще.

Хуже.

Его глаза расширились от осознания масштаба лжи, в которой я жила.

— Не смотрите на меня так, — прошептала я, обнимая себя обеими руками, словно прячась от всего мира.

— Как?

— Как будто я… — задыхалась я каждым словом.

Слова застряли. Стыд накрыл меня горячей, липкой волной. Я вдруг увидела себя его глазами: дрожащую, жалкую, сломленную женщину в мужском мундире, которая пытается отрицать очевидное.

Меня затрясло сильнее. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику.

— Отставить слезы, — резко произнес генерал, ударив рукой по столу. По столу и полу пошел гул от силы удара.

Приказ ударил мгновенно. По-военному. Жестко. Беспощадно.

И что-то внутри меня, натянутая струна, которая держалась месяцами, лопнула.

— Да к черту ваши приказы! Разве можно остановить боль приказом?! — простонала я, переходя на крик.

Слова вырвались раньше, чем мозг успел оценить последствия. Генерал застыл. Даже трость в его руке перестала постукивать.

Я сама не поняла, когда начала кричать. Гнев, накопленный за месяцы унижений, вырвался наружу, обжигая горло.

— Я живая! Слышите?! Я ЖИВАЯ!

Грудь жгло огнем. Казалось, ребра вот-вот разлетятся на осколки.

— Мне страшно! Мне больно! Мне плохо! А вы все здесь… — скрипела я зубами, чувствуя свое бессилие перед системой, ломающей характеры.

Я резко махнула рукой, указывая на окна, на каменные стены, на всю эту проклятую Академию, ставшую моей тюрьмой и единственным убежищем.

— Вы все одинаковые! — в сердцах закричала я, понимая, что только что перешагнула грань дозволенного. И за это будут последствия. Страшные последствия.

Тишина ударила по комнате, оглушительная и звонкая. Но я уже не могла остановиться. Плотина прорвалась.

— Здесь учат не чувствовать! Не сомневаться! Не жалеть никого! — выкрикивала я.

Голос дрожал, ломался, переходя на визг, но я уже не контролировала его. Слова текли рекой, смывая остатки самообладания.

— Только долг! Только честь! Только Империя! Я еще удивляюсь, что имена разрешили! Может, каждому номер дадите? Так ведь проще! Вы… вы полностью стираете личность и рисуете ее заново! Чудовищной, искалеченной, не способной любить, сожалеть, проявлять милосердие!

Глава 69

Моравиа не двигался. Он стоял, как скала, о которую разбивались мои волны истерики. Только пальцы на его руке, сжимавшей трость, медленно побелели. Костяшки выступили сквозь кожу перчаток.

— А потом вы удивляетесь, почему из кадетов вырастают чудовища?! Такие, как мой муж! Вы вырастили его с детства! Вы создали эту тварь! Вы! Это — ваша вина! Вы создали монстра, который считает любовь слабостью. И при этом хотят любить. Но ломают. Ломают тех, кого любят. Они устраивают войну дома! Они превращают дом в полигон. Ищут врагов. Находят и измываются над ними! Любовь делает слабым. А слабость нужно преодолеть. Сломать ее. И они ломают!

Слова повисли в воздухе. Тяжелые. Обвинительные.

И только произнеся их, я осознала, куда прицелилась.

Академия.

Его Академия. Его детище. То, что он создал своими руками. Система, которую он разработал для максимальной эффективности на поле боя.

Его офицеры. Его система. Его жизнь.

Я резко замолчала. Сердце колотилось так сильно, что в глазах потемнело, пульсируя в висках. Я ждала взрыва. Крика. Холодного приказа арестовать меня за оскорбление командира. Наказания. Чего угодно, кроме этой тишины.

Но Моравиа стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Это испугало меня сильнее любого крика.

Он медленно отвел взгляд. Серые глаза скользнули по разбросанным бумагам, по смятой записке, валяющейся на полу рядом с обугленным букетом.

Трость тихо стукнула о паркет.

Раз.

Еще раз.

Ритмично. Успокаивающе. Или отсчитывая время до приговора.

Потом он произнес. Очень спокойно. Так спокойно, что волосы на руках встали дыбом.

— Ты думаешь, я не вижу, во что Академия иногда превращает людей?

Я замерла.

Он впервые сказал это так. Без стали в голосе. Без приказа. Без той непробиваемой уверенности, которая была его щитом.

Только усталость.

Тяжелая. Старая. Очень человеческая.

Моравиа медленно провел ладонью по лицу, словно стирая маску. И впервые за все время, что я его знала, он выглядел не генералом Империи.

Глава 70

Просто человеком. Который смертельно устал носить мир на своих плечах и видеть, как этот мир гниет изнутри.

— Кадетский корпус делает из мальчиков оружие, — тихо произнес он. Голос звучал глухо, эхом отражаясь от высоких потолков. — Без жалости. Без права быть слабыми. Здесь учат убивать сомнения раньше, чем врагов.

Он усмехнулся. Звук вышел сухим, лишенным всякого веселья.

— Империи нужны офицеры, способные отправить людей на смерть и не сломаться после этого. Не моргнуть. Не почувствовать вины. Стать идеальным инструментом. Элитными подразделениями! Война, она не ждет. Она требует жертв! Не бывших фермеров, которым вместо вил дали оружие и научили маршировать! Каждый день противник ищет способ, как убивать больше, страшнее, эффективней! И мы тоже ищем этот способ. Потому что если перестанем искать — проиграем!

Я молчала. Потому что впервые слышала, как он говорит не приказами, а правдой. Той правдой, которую обычно прячут за парадными мундирами.

— Но Фландр… — Моравиа поднял взгляд. И в этот момент серые глаза снова вспыхнули льдом. — Не ошибка системы. Он — часть ее.

Голос снова стал жестче. Холоднее.

Я вцепилась в край стола, пока дерево не врезалось в ладони.

— Он был лучшим, — произнес генерал, и каждое слово падало на паркет, как гиря. — Лучший кадет. Безупречная дисциплина. Абсолютная концентрация. Когда другие плакали в подушки после первых учений, он чистил клинок. Когда другие сомневались, он действовал. Мы не ломали его. Мы доводили до совершенства.

Я хотела рассмеяться. Хотела крикнуть, что это бред. Но желудок скрутило ледяным узлом. Потому что я знала. Я знала этот блеск в голубых глазах, эту идеальную улыбку, это спокойствие, с которым он резал кожу, будто вскрывал конверт.

— Вы создали чудовище, — выдохнула я. Слова прозвучали не обвинением. Констатацией. Горькой, как пепел на языке.

Моравиа не отступил. Его тень накрыла меня, отрезая от света лампы.

Я чувствовала жар, исходящий от него, нечеловеческий, плотный. Зрачки на секунду сузились, превратившись в вертикальные щели, прежде чем снова стать человеческими.

Тепло от его кожи пробивалось сквозь ткань мундира, заставляя волосы на руках встать дыбом.

— Я создал солдата, — парировал он. Тишина между нами натянулась, как тетива. — А то, что он решил применить выученное не на поле боя, а в собственной спальне… Это не моя вина. Это его выбор.

— Выбор? — мой голос дрогнул, сорвался на хрип. — Вы забрали у него сомнения! Вы выжгли в нем всё, что могло бы остановить руку с ножом!

Он шагнул ближе. Слишком близко. Я почувствовала, как воздух вокруг него вибрирует, насыщенный подавленной силой.

— Я забрал у него слабость, — тихо поправил он. — На войне слабость убивает не только тебя. Она убивает тех, кого ты должен защищать. Тех, кто рядом. Слабость — это начало ошибки! Ошибки, которая будет стоить сотни жизней!

Я смотрела в его глаза. В этих серых глубинах не было раскаяния. Не было оправданий. Там была только тяжелая правда. Его правда. И усталость. Такая глубокая, что она просачивалась в кости, в пол, в мой собственный пульс, заставляя его биться в унисон с его дыханием.

— А я? — шепнула я. — Я слабая? Потому что дрожу от букета? Потому что не могу вынести запах? Потому что умею чувствовать? Таких, как я, в Академии не держат, верно? Потому что у нас осталась способность быть человеком?

Моравиа молчал. Его взгляд скользнул по моим рукам, вцепившимся в край стола, по дрожи, бегущей по плечам под тяжелым сукном мундира.

Он не стал успокаивать. Не стал говорить, что всё пройдет. В этом мире слова-пластыри только заставляли раны гноиться.

Глава 71 Дракон

— В свою комнату, — произнес я холодно. — И не выходить оттуда без моего разрешения.

Она подняла глаза. Только сейчас я по-настоящему увидел, как глубоко она ранена.

Это была не мышечная усталость после полигона и не остаточная слабость от жара. Так выглядит дерево после удара молнии: внешне целое, но внутри уже прогоревшее дотла, готовое рассыпаться от первого же порыва ветра.

Львина медленно кивнула. Без споров. Без слез. Без попытки собрать остатки достоинства в кулак и выпалить что-то в ответ. Просто развернулась и пошла.

Кадетский мундир висел на ней мешком, подчеркивая хрупкость ключиц и угловатость лопаток. Волосы, мокрые от лекарственных компрессов, тяжелыми прядями липли к шее. А на щеке… шрам. Свежий, багровый, еще не успевший затянуться рубцом. Мой взгляд задержался на нем. Слишком долго. Кожу под перчаткой начало жечь.

Перед глазами вспыхнул другой образ. Не кабинет. Не дождь. А черная карета. Светлые волосы Фландра. Его безупречная улыбка. И глухой, тошнотворный стук ее лба о лакированное дерево.

Дверь за ней закрылась.

И только в наступившей тишине меня накрыло. Тяжело. Без возможности отряхнуться, без возможности списать на усталость или плохую погоду.

Я должен был ее наказать. Как минимум за дерзость. За то, что позволила нарушить субординацию. За эти истеричные крики не по уставу.

Но разве мог я наказывать за правду? Я ведь действительно создаю чудовищ.

Я медленно опустился в кресло. Кожа сиденья скрипнула, принимая мой вес и вес моих тяжелых мыслей.

В камине потрескивали поленья, выбрасывая в воздух искры, пахнущие дымом, старой смолой и чем-то горьким.

Я смотрел на стену. Там, в тяжелых рамах под стеклом, висели знамена. Алые полотнища с вышитыми серебряными драконами. Гордость Империи. Элита. Кровь и сталь.

Я верил в этот порядок. Верил, что боль — это топливо. Что сомнения — это ржавчина, которая разъедает клинок в самый неподходящий момент. Что жалость — это трещина в броне, через которую враг вонзает нож.

Я потянул ящик стола. Дерево поддалось с глухим стоном. На столешницу легли папки. Серые, тяжелые, пахнущие канцелярским клеем, пылью и тем особенным запахом старых архивов, который всегда будоражил драконью часть внутри меня, потому что это — запах ушедших лет и ушедших людей.

Я открыл первую.

Капитан Рейн. Погиб при штурме северного фронта. В досье — сухая строка. В памяти — мальчишка с веснушками, который после первого реального ранения дрожал так, что зубы стучали, как горох по жестянке. Но он встал. И пошел снова. Я сам дал ему медаль.

Следующий.

Лейтенант Хард. После демобилизации спился. В бумагах — отказ от службы, печать «негоден». В голове — как он кричал во сне в казарме, просыпаясь от звуков, которых давно не было, сжимая одеяло, пока костяшки не белеют. И как его престарелая мама закрывала за мной дверь. Она не сказала ни слова упрёка. Ничего. Но её взгляд был куда красноречивей слов. «Спасибо, что навестили, господин генерал! Я уже думала, что о нас все забыли», — произнесла она.

Майор Эстэр. Домашний скандал. Жена подала прошение о разводе. Капитан Лоренс. Застрелил соседа во время бытового конфликта. Полковник Дрейк. Помещён в лечебницу. Рядовой Вэнс. Вернулся добровольцем на фронт через три месяца после окончания войны. И до сих пор служит. «Я не могу там. Там… всё странное… А здесь… Здесь всё просто и понятно! Я снова готов служить, господин генерал! Примите меня добровольцем!» — звенел голос в памяти.

Я листал. Бумага шелестела, рассказывая судьбы. Каждое имя било под рёбра.

Перед глазами вставали не фамилии. Лица тех, кого я сам ставил в строй. Кому я вколачивал в кости устав, пока не видел его отражение во взгляде. Кому я говорил: «Сомнение — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить на войне!».

Мы учили их выживать в аду. Но мы никогда не учили их, как вернуться в мир живых.

Как не вздрагивать от хлопнувшей двери. Как обнимать жену, не сжимая её в захвате, готовом перемолоть рёбра. Как быть отцом, не превращая детей в новобранцев. Как спать без кошмаров. Как любить, не превращая нежность в инвентарную опись.

Академия не делала героев. Она делала оружие. А у оружия нет души. У оружия нет дома и семьи.

Фландр.

Он не сломался. Он стал идеальным.

Глава 72 Дракон

Безупречная осанка. Холодный расчет. Абсолютный контроль над эмоциями. Умение подавлять, ломать, удерживать. Умение выглядеть спокойным и учтивым, даже когда все было плохо, когда рядом заклинания разрывали на части полки. На его лице никогда не было паники. И это вселяло уверенность в солдат. Они знали, раз адъютант спокоен, значит, все под контролем. И с этой уверенностью шли в бой.

Я ставил его в пример. Я вешал ему медали на грудь. Я не видел, как под слоем лака и учтивости гниет то, что должно было оставаться человеческим. Или, может, я не хотел видеть. Потому что признать это значило признать, что моя система безупречна. И именно эта безупречность рождала палачей.

«Это моя жена. По закону».

Его голос тогда прозвучал не как мольба. Как констатация факта. Как отчет о сохранности имущества.

Я резко захлопнул папку и бросил ее на стол.

Что хуже? Солдат, который не умеет воевать? Или чудовище, которое умеет делать это слишком хорошо, но не умеет жить обычной жизнью?

Если человек идеально убивает, но не способен жить среди людей — он вообще человек?

Я провел ладонью по лицу. Кожа горела. Под ребрами шевельнулось что-то тяжелое, звериное. Дракон не любил эту мысль. Он хотел крови. Хотел разорвать, сжечь, уничтожить источник грязи.

Зрачки сузились, мир на долю секунды окрасился в оттенки серого и зеленого, но я сдавил горло волей, заставляя их округлиться.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Густой. Душной.

Стук в дверь. Короткий. Уставной. Три удара.

— Войдите.

Я приказал двери открыться. Магия сработала моментально.

Дежурный офицер шагнул через порог, вытянувшись в струнку. В руке — конверт. Кремовый, плотный, с золотым тиснением и сургучной печатью. Запах дорогих духов, воска и лоска, от которого у меня всегда сводило скулы.

— Господин генерал. Приглашение. Вдова майора Вальтера просит чести видеть вас на ежегодном благотворительном балу.

Я принял конверт.

Бумага была холодной, гладкой, почти неживой. Мир, который я давно вычеркнул из своей жизни. Мир шелковых платьев, светских сплетен, фальшивых улыбок и договоров, скрепленных рукопожатиями, а не кровью.

— Что ответить, господин генерал? — спросил дежурный. — Посыльный ждет на проходной!

Глава 73 Дракон

Я знал, что скрывается за этой кремовой бумагой.

Это был приказ совести.

Вдова майора Вальтера использовала эти вечера, чтобы латать дыры, которые оставляла после себя моя машина. Госпитали. Сироты. Семьи, которые остались без средств к существованию, пока тела их кормильцев превратили в пепел на чужих полях.

Я надломил печать большим пальцем. Тяжёлый нарядный лист лёг на ладонь. Мне не нужно было читать вытисненные строки, чтобы увидеть зал, который ждал меня. Люстры, от которых слепнет взгляд. Струнные квартеты, заглушающие звон хрусталя. Шёлк, шуршащий со всех сторон. Перелив бриллиантов на свету. И мужчины. Всегда мужчины. В парадных мундирах, отполированных до зеркального блеска. Медали, давящие на грудь. Герои, офицеры, гордость Империи.

Я вдруг отчётливо представил, как половина этих людей — вылитые копии Фландра. Просто лучше обученные. Лучше одетые.

Чудовища с безупречной осанкой и выточенными светскими манерами. Те, кто умеет наливать вино ровной рукой, одновременно просчитывая, под каким углом хрустнет кадык. Те, кто улыбается, пока память хранит последний взгляд каждого убитого.

— Вы поедете, господин генерал? Просто там стоит карета вдовы. Она просила узнать ваш ответ, — голос дежурного прозвучал осторожно. Натренированный не лезть туда, куда не просят.

Я сжал приглашение.

Не поехать было невозможно. Высший свет, где отказ равнялся плевку в лицо памяти погибшего. Логика была безупречной. Холодной. Безжалостной.

— Да, — отрезал я. Одно слово. Плоское. Финальное.

Дежурный кивнул, развернулся. Сапоги чеканили шаг по камню.

Тишина вернулась. Но она не улеглась. Она свернулась клубком где-то под рёбрами.

И тогда меня накрыло. Воздух в лёгких стал ледяным.

Львина.

Я медленно поднял голову. Стены кабинета вдруг показались тонкими, пористыми, неспособными удержать ничего.

Оставить её здесь? Одну?

За закрытыми дверями, пока я буду пить шампанское среди тех самых архитекторов её кошмаров?

Я провёл расчёт. Автоматически. Безжалостно. Кадеты. Сотни парней. Мальчишек, которых я ковал в грязи, крови и морозе. Я знал, что заложил в них.

Подчинение цепи. Подавление сомнений. Урок о том, что слабость — роскошь, доступная только мёртвым.

Я учил их ломать. Подчинять. Воспринимать чужую боль как переменную в уравнении, а не как границу, которую нельзя переступать.

Холодная проволока протянулась по позвоночнику. Челюсть сжалась до спазма. Под кожей зашевелился дракон. Чешуя царапала рёбра изнутри, требуя не ослаблять контроль. Это не было ревностью. Это была паника собственника. Абсолютно неконтролируемая.

Я не доверял им. Даже на одну ночь. Даже на один час. Даже если она скроет лицо под маской, а волосы под плащом.

Осознание ударило между лопаток, точно клинок.

Потому что оно означало нечто куда страшнее, чем нарушение устава или пробел в охране.

Оно означало, что я больше не доверяю собственной Академии.

Вещи, за которую я отдал шрамы, годы, часть собственной человечности. Чудовищу, которое я создавал собственными руками.

Я строил её безупречной. А теперь видел трещину. И у трещины было имя. Оно сидело за смежной дверью, тихо всхлипывало, и от одного этого звука внутри меня всё переворачивалось.

Я медленно провернул трость в ладони. Серебряная голова дракона врезалась в кожу, оставляя глубокие белые отметины. Боль была полезна. Она возвращала меня в тело.

Я не должен оставлять ее здесь. Но и взять на бал я ее тоже не могу. Или могу?

Глава 74

Я сидела на краю койки и смотрела на собственные ладони.

Пальцы дрожали. Почти незаметно, если спрятать под грубой шерстью казённого одеяла. Но кожа помнила. Мышцы помнили. Внутри, под рёбрами, всё ещё гудела та самая низкая частота паники, что включается, когда запах цветов пробивается сквозь щели под дверью и напоминает о доме, который давно перестал быть домом.

Я зажмурилась, но за веками всё равно проступало тёмное дерево его стола и это белое пятно, брошенное среди рапортов и чёрных чернил. Будто кто-то вырвал страницу из моего прошлого и положил её рядом с картами Северного фронта.

«Я рядом», — шептали они. «Стены — не преграда. Замок — не гарантия. Ты всё равно моя вещь».

Я резко вдохнула, но кислород не дошёл до мозга. Комната вдруг сузилась. Углы придвинулись ближе. Тишина перестала быть отсутствием звука и превратилась в ожидание шагов.

Я поднялась. Прошла к окну. Вернулась. Снова к окну.

Глупо. Бессмысленно. Но стоять было легче, чем сидеть и чувствовать, как пол под ногами становится зыбким.

В коридоре звучали шаги. Ровные, кадетские. Тяжёлые, офицерские. Иногда — лёгкий звон шпор, отдававшийся громким эхом от каменного свода.

Каждый раз, когда звук приближался, мышцы спины автоматически напрягались. Дыхание замирало. Я ловила себя на том, что считаю секунды между ударами подков о брусчатку, пытаясь угадать, остановятся ли они у моей двери или пройдут мимо.

А если остановятся?

А если щёлкнет замок?

А если генерал вернёт меня Фландру? Что, если сейчас дверь откроется, и я услышу:

«Доигралась, фантазёрка?»

Я прижала тыльную сторону ладони ко рту, чтобы заглушить рваный выдох. Нет. Он не мог войти. Это Академия. Здесь охрана стоит каждые двадцать шагов. Здесь генерал Моравиа. И он никогда так не поступит. Я знаю это. Чувствую.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как холодная дрожь пробирается под ткань мундира.

Ручка двери скрипнула, а дверь открылась.

Я вскочила так резко, что плед сорвался с меня и шлёпнулся на пол.

Генерал Моравиа замер на пороге. Высокий, тёмный, заполняющий дверной проём так, будто свет за его спиной боялся переступить черту. Серые глаза скользнули по сброшенному пледу, по моим сжатым кулакам, по напряжённым плечам, по лицу. Быстро. Безжалостно. Считывая всё за долю секунды.

— Собирайся, — отрывисто и мрачно произнёс он.

Я моргнула. Слова не сразу уложились в голове.

— Что?..

— Мы едем в город.

Город. Там, где улицы петляют, как змеи. Где экипажи мелькают один за другим. Где любой прохожий в бархатном камзоле может оказаться знакомым Соулкенов. Где за углом всегда может ждать та самая чёрная карета с алым бархатом и змеями на дверцах.

Я сделала шаг назад, упираясь бедром в деревянную спинку кровати.

— Зачем? — выдохнула я.

Голос сорвался. Я пыталась удержать его ровным, но страх уже вылез наружу, цепляясь за связки.

Моравиа вошёл и придержал дверь ногой. Трость глухо ударилась о половицы. Раз. Второй. Ритмично, как метроном, отбивающий время до взрыва.

— Мне нужно уехать по делам, — произнёс он сухо. — Оставить тебя здесь одну я не могу.

Я перевела дыхание. Слова дошли не сразу. Не «не следует по уставу». Не «не рекомендовано лекарем». Не «приказано командованием».

Не могу.

Это прозвучало почти страшнее любого приказа. Потому что звучало не как правило, а как факт. Как признание уязвимости, которое он не стал прятать за сталью интонаций.

— Почему? — спросила я, хотя ответ уже висел в воздухе, густой и тяжёлый.

Генерал посмотрел на меня так, будто вопрос был пустой формальностью.

— Потому что ты притягиваешь бедствия с упорством осадной башни.

Я открыла рот. Закрыла. Обида могла бы вспыхнуть, если бы на неё остались силы. Но внутри всё уже выжжено дотла. Осталась только пепельная ясность.

— Я не притягиваю, — тихо сказала я, чувствуя, как начинаю оправдываться. — Они сами приходят.

Что-то дрогнуло в его глазах. Тень. Тёмная, тяжёлая, мгновенно скрытая под слоем льда.

— Тем более, — отрезал он. — Собирайся. Плащ. Маска. Пять минут.

Он говорил приказами. С ним нельзя было спорить, потому что каждое его слово ложилось на пол, как кирпич в фундамент.

Я медленно подняла плед, аккуратно сложила его на койку, подошла к стулу, где лежали черная ткань плаща и холодная металлическая маска.

Джейлорд был удобнее Львины. Джейлорд знал, как держать спину, как шагать по коридору, не встречая взглядов, как быть частью строя, а не целью. Джейлорд не боялся зеркал. Он всегда знал, что там отразиться безликая маска.

Львина боялась всего. Платьев. Цветов. Мужских рук. Собственного отражения в оконном стекле.

Я накинула плащ, застегнула пряжку у горла. Потом взяла маску. Металл был холодным, пахнущим кровью и старым потом. Я прижала её к лицу, чувствуя, как мир сужается до узких прорезей для глаз.

— Взять с собой регистр поставок? — осторожно спросила я, потому что молчание становилось невыносимым. — Или блокнот для донесений? Если вам понадобится адъютант…

Я сама слышала, как жалко это звучит. Попытка ухватиться за знакомую роль. Адъютант полезен. Адъютанта берут по делу. Адъютанта не везут куда-то без объяснений.

Генерал медленно повернул голову. Серые глаза задержались на маске, на моих пальцах, сжимающих холодный металл.

— Себя возьми, — сурово произнёс он.

И вышел из моей комнаты обратно в кабинет.

Я осталась стоять ещё на одно мгновение. Себя. Будто я была вещью, которую можно забыть на полке. Будто я вообще понимала, где сейчас эта самая «я». Между кадетом и жертвой. Между Джейлордом и Львиной. Между тем, кто выжил, и тем, кто до сих пор ждёт удара.

Я поспешила следом.

Коридор пах влажным камнем, сыростью и чем-то холодным, неуютным, казенным. Где-то в глубине крыла звякнуло учебное оружие. Кто-то рассмеялся, но смех оборвался, стоило нам появиться из-за поворота. Тишина расступилась, как вода перед носом корабля.

Генерал Моравиа шёл впереди. Даже с тростью он двигался слишком быстро для человека с раненой ногой. Трость стучала размеренно, жёстко, и этот звук заставлял спины дежурных офицеров выпрямляться ещё до того, как они его увидят.

Я почти бежала рядом, стараясь не отставать. Плащ путался в сапогах. Маска холодила скулы.

Кадеты провожали нас взглядами. Я чувствовала их кожей. Кто-то смотрел на генерала. Кто-то — на мою фигуру в мужском мундире. Кто-то, наверное, уже понял, что кадета Джейлорда больше не увидят на плацу. Что-то услышали. Что-то додумали.

Я опустила голову ниже, понимая, что отстаю.

Моравиа вдруг чуть замедлил шаг. Совсем немного. На полшага. Так, что со стороны никто бы не заметил. Но я заметила. И от этого внутри сжалось от внезапного тепла.

Он сбавил шаг, чтобы подождать меня. Меня! Сам генерал.

Мы спустились по широкой каменной лестнице к главным дверям. Внизу, прямо на плацу уже ждала карета с гербом Академии. Чёрная, строгая, без золотой окантовки. Совсем не похожая на лощёный гроб Соулкенов.

Где-то на флагштоке ветер трепал алое знамя Империи, на плацу блестели зеркалами лужи, а в воздухе пахло дождем и приятной сыростью.

И всё равно сердце сжалось, когда мы приблизились к карете.

Карета. Дверца. Тёмный проём.

Алый бархат вспыхнул в памяти так ярко, что желудок скрутило спазмом. Я остановилась на последней ступеньке. Всего на секунду. Но Моравиа заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

Он обернулся, чувствуя мое замешательство перед открытой дверцей.

— Львина!

Только имя. Ни приказа. Ни раздражения. И от этого я вдруг смогла вдохнуть. Полной грудью. До дна.

Я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Кучер в сером мундире поспешно открыл дверцу. Я подошла к карете, чувствуя, как ноги становятся ватными, чужими, не подчиняющимися командам мозга.

И тогда генерал сделал движение.

Протянул мне руку.

Машинально. Без мысли. Как мужчина, которому с детства вбивали этикет, или как человек, который инстинктивно хочет дать опору тому, кто шатается.

Я замерла.

Он тоже.

Глава 75

Его пальцы застыли в воздухе, затянутые в чёрную кожу перчаток. На одно короткое, натянутое мгновение между нами повисло что-то странное. Живое. Почти уязвимое.

Потом его лицо окаменело. Он понял, что только что сделал. Я тоже.

Я быстро отвернулась и сама ухватилась за край дверцы. Забралась внутрь слишком резко, едва не ударившись плечом о косяк. Лишь бы никто не увидел. Лишь бы никто не понял, что мне только что протянули руку, как женщине, а не как адъютанту.

Я села у окна, сжимая руки на коленях, пока костяшки не побелели.

Через мгновение генерал занял место напротив. Карета тронулась. Колёса загрохотали по мокрой брусчатке плаца, подпрыгивая на булыжниках. Я смотрела в окно на серые стены Академии, на высокие узкие окна, на тёмные фигуры часовых, сливающиеся с вечерними сумерками.

И вдруг поняла, что сканирую улицу. В каждом окне. В каждом силуэте. В каждом движении прохожих. Ищу угрозу. Как зверь, выпущенный из клетки в незнакомый лес.

— В следующий раз, господин генерал, — тихо произнесла я, не поворачиваясь, — не надо подавать мне руку при всех.

Он молчал. Я всё же посмотрела на него.

Генерал сидел напротив, откинувшись на спинку сиденья. Лицо неподвижное. Челюсть сжата. А рука лежала на колене, сжатая в кулак. Так сильно, что кожа перчаток натянулась, обнажая рельеф костяшек.

— Нас могли увидеть, — добавила я.

— Видел, — коротко сказал он.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Свой просчёт.

Он отвернулся к окну. Разговор был окончен. Но внутри меня почему-то дрогнуло что-то маленькое, давно забытое. Он не стал спорить. Не отчитал. Не назвал мнительной. Просто признал ошибку. Для генерала Моравиа это, наверное, было равносильно подвигу, за который дают медаль.

Карета миновала ворота Академии. И мир изменился.

За каменными стенами начиналась столица. Сначала — широкая дорога, разбитая тяжёлыми колёсами и осенним дождём. Потом дома с высокими крышами. Потом фонари, чьи магические кристаллы горели тёплым янтарём, отпугивая сырость. Потом витрины, экипажи, зонты, голоса, женщины в шляпках с вуалетками, мужчины в чёрных костюмах. Кто-то с кем-то здоровался, кто-то кому-то отвечал.

Жизнь. Нормальная, нарядная, шумная.

Я прижалась ближе к углу кареты. Каждый раз, когда экипаж замедлялся на перекрёстке, сердце начинало биться быстрее, отдаваясь в висках тупыми ударами.

Вон тот мужчина у фонаря — почему он смотрит в нашу сторону? Та карета с тёмным гербом на дверцах — чья она? Тот мальчишка, бегущий следом за экипажем — не посланный ли? А нет. Это он на спор с друзьями. Вон они, выглядывают из-за угла.

Я понимала, что веду себя как загнанный зверь. Но страх не спрашивал разрешения. Он просто был. Сидел под рёбрами, холодный, внимательный, готовый к удару.

— Дыши, — внезапно произнёс Анкей.

Я вздрогнула.

— Я дышу.

— Нет. Ты задерживаешь дыхание.

Я хотела возразить, но поняла, что воздух не идёт дальше горла. Сделала вдох. Потом ещё один, глубже. Генерал ничего больше не сказал. Я дышала, ожидая, пока мой пульс перестанет отдаваться в подлокотнике.

Карета свернула на широкий проспект, где дома стали выше, витрины ярче, а прохожие — богаче.

Здесь пахло мокрым камнем, дорогим табаком и карамелью из открытых кондитерских. И эти запахи влетали в приоткрытое окно.

Я смотрела в окно, пока экипаж не остановился у роскошного здания с огромными стеклянными витринами, защищёнными от посторонних взглядов тонкой сетью защитных рун. Они мерцали едва заметным голубоватым светом, отпугивая грязь и любопытных.

На манекенах за стеклом сияли платья. Шёлк. Кружево. Атлас. Тонкая вышивка золотой нитью. Перламутровые пуговицы. Ленты, которые казались мягче шёлка.

— Маску сними, — произнёс Моравиа.

Я медленно повернулась к нему, глядя на него с удивлением.

— Что? — прошептала я, чувствуя себя неуютно.

— Маску. Сними.

В горле пересохло.

— Здесь?

— Здесь!

Я коснулась застёжки. Пальцы вдруг стали деревянными, непослушными. Без маски я снова стану Львиной. Меня могут узнать!

— Но… — возразила я, сильнее прижав маску к лицу.

— В этом магазине не должно быть кадета Джейлорда, — холодно произнёс Моравиа. — Здесь должна быть ты.

Глава 76

Эти слова ударили неожиданно больно. «Здесь должна быть ты». А кто это? Я давно не чувствовала себя «собой». Я была функцией, беглянкой, тенью, живым архивом генеральского кабинета.

Я расстегнула ремешок и сняла маску. Холодный воздух коснулся лица. Мне показалось в отражении окна, что шрам стал еще заметнее, огромнее, безобразнее. Я опустила глаза, не в силах смотреть в затемнённое стекло.

Анкей смотрел не на повязку, не на шрам. Сейчас генерал смотрел на меня. И от этого почему-то стало почти невозможно сидеть спокойно.

— Вы хотите выбрать кому-то платье? — прошептала я.

Вопрос вырвался сам. Глупый. Ненужный.

Но витрины сияли, давая понять, что это не ошибка. Что мы приехали именно туда, куда нужно. В магазин готовых нарядов.

На витрине застыли три поражающие роскошью бальных платья. Они показались мне слишком дорогими, слишком красивыми, слишком женскими. Может, мой взгляд давно привык.

И я вдруг подумала, что у него, конечно, есть женщина. Должна быть. У такого мужчины не может не быть женщины. Без прошлого, которое тянется за ней, как кровавый след по полу.

У него должна быть та, кто умеет входить в зал так, чтобы мужчины оборачивались. И он привез меня сюда, чтобы я помогла выбрать ей подарок. Скорее всего, ему хочется сделать ей приятное, и нужен женский взгляд.

Почему-то от этой мысли кольнуло под рёбрами. Неприятно. Мне вдруг стало стыдно и неловко от таких мыслей.

Моравиа медленно поднял на меня взгляд.

— Вам нужно подарить кому-то красивое платье? — вздохнула я, стараясь скрыть свои чувства.

«Не показывай ему ревность. Не показывай боль!» — шептало что-то внутри, а я стиснула челюсть и сжала кулаки.

— Да, — произнёс генерал, глядя на роскошную витрину.

Я почувствовала, как внутри что-то маленькое и глупое оборвалось. Надежда на что-то несбыточное. На что-то невозможное.

— Платье нужно тебе, — произнёс Анкей, выдыхая.

Я моргнула. Мне? Зачем? Как мне? Сотни мыслей пронеслось в голове, а я все еще сидела ошарашенная.

— Мне?.. — мой голос дрогнул, когда я переспросила.

— Мы едем на бал, — генерал нахмурил брови, снова глядя на витрину.

Я не могла поверить в то, что только что услышала. Бал. Я перестала дышать.

Перед глазами вспыхнули залы поместья Соулкенов. Свет люстр, отражающийся в полированном паркете. Музыка, от которой кружилась голова. Чужие лица. Женщины, которые умеют улыбаться правильно. Мужчины, которые смотрят оценивающе, взвешивая приданое и связи. Платья, в которых нельзя пошевелиться «не так». Перчатки. Поклоны. Правила. И голос Фландра, тихий, сладкий, смертельный: «Не тот взгляд, Львина. Не так держишь плечи. Улыбнись. Ты позоришь меня».

Я вцепилась в край сиденья, чувствуя, как ткань мнется под ногтями.

— Нет, — прошептала я, холодея от ужаса. Бал означал то, что меня увидят! Снова. Там может быть Фландр!

Моравиа нахмурился.

— Это не просьба, — произнес он мрачно.

— Я… я не могу. Я в бегах, — задыхаясь, прошептала я, чувствуя, как вздрагиваю всем телом.

— Можешь, — припечатал Анкей. — Все ты можешь.

— Нет, — уже громче сказала я и сама испугалась собственного голоса. — Вы не понимаете… Я не могу на бал. Там люди. Там все будут смотреть. Я… я не знаю, как…

Я запнулась. Как объяснить, что бал для других женщин — музыка и шелк и сплетни. А для меня это просто кошмар наяву. Ведь Фландру скажут. Скажут! Доложат! Сплетни донесут до него то, что я выходила в свет. А если он сам там будет? Что тогда?

— Я не поеду, — выдохнула я, сжимая сидение так, что руке стало больно.

Моравиа смотрел на меня очень внимательно. Слишком внимательно. В его серых глазах не было раздражения. Было сосредоточение. Как перед штурмом. Как перед тем, когда нужно принять решение, от которого зависят жизни.

— Поедешь, — тихо и мрачно сказал он. В его глазах читался приказ. Тот самый, который нельзя пропустить мимо ушей. Приказ генерала.

Я дёрнулась, будто он ударил.

— Зачем? Чтобы все увидели? Чтобы все поняли, кто я? Чтобы Фландр…

— Чтобы все увидели, — перебил он. — Отставить панику, кадет! Я здесь не для того, чтобы слушать твое нытье! Мы здесь, чтобы купить тебе платье, достойное спутницы генерала!

Я замолчала, чувствуя, как теряю связь с реальностью.

Моравиа наклонился вперед. Расстояние между нами сократилось. Серые глаза стали темнее, почти черными в полумраке кареты.

— Или ты сомневаешься, что я смогу тебя защитить? — произнес он, а в голосе я впервые услышала что-то зловещее. — Сейчас твоя задача — выбрать платье и перестать смотреть на витрину так, будто тебя ведут на казнь.

— Вы… вы не посвятили меня во все детали, — прошептала я, глядя на сияние витрины.

— Приказы командования не обсуждаются! — отрезал Анкей, выходя из кареты.

Глава 77

Дверца кареты захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным стуком.

Я осталась сидеть в полумраке салона, вцепившись пальцами в бархат сиденья так, что суставы ныли и костяшки побелели.

Платье. Бал. Спутница генерала.

Слова не укладывались в голове, рассыпаясь на отдельные слоги, каждый из которых отдавался в висках тяжёлым, глухим эхом.

Снаружи город жил своей жизнью. Гремели подвесы экипажей, шуршали колеса по мокрой брусчатке, обрывки смеха просачивались сквозь толстое стекло, где-то вдали лязгнул затвор ворот. А я сидела в тесноте кареты и чувствовала себя человеком, которого отрезало от всего мира его желание стать незаметным.

— Кадет.

Я вздрогнула.

Генерал стоял снаружи, удерживая дверцу открытой одной рукой. Вторая опиралась на трость. Серые глаза смотрели мрачно, тяжело, без малейшей попытки смягчить реальность.

— Долго мне тебя ждать? — в его голосе я слышала мрак.

Я судорожно вдохнула, заставила воздух пройти сквозь сжатое горло и поднялась. Ноги казались чужими, каждый шаг отдавался в коленях неприятной, ватной пустотой.

Когда сапог коснулся мостовой, генерал окинул меня быстрым, цепким взглядом.

— Идём, — коротко бросил Моравиа.

Я хвостиком плелась следом, стараясь не отставать, хотя плащ путался в сапогах, а маска холодила ладонь знакомым, неприятным запахом окисленного металла.

Колокольчик над дверью магазина тихо звякнул.

И мир раскололся.

В лицо ударил другой воздух. Тёплый, насыщенный, густой от приятных, ставших непривычными запахов: жасмин, пудра и что-то сладкое, похожее на карамель.

Под высоким потолком мерцали магические светильники, дробящие свет на мягкие, золотистые каскады.

Зеркала в тяжёлых рамах отражали ряды манекенов, каскады кружева, атласные складки, вышивку серебряной нитью. Женщины в платьях, стоивших больше, чем годовой доход кадетской роты, скользили между стойками, не касаясь пола, будто парили.

Я замерла на пороге, чувствуя, что здесь слишком ярко, слишком тихо, слишком… женственно. После казарменного камня, запаха пота, оружейного масла и сырой шерсти академических плащей всё это казалось сказочно красивым.

Генерал шагнул внутрь, и пространство мгновенно сжалось.

Я почувствовала это кожей. Воздух стал плотнее.

Продавщицы в униформе с серебряными кантами выпрямили спины. Шёпот клиенток стих. Кто-то поспешно склонил голову, отводя взгляд.

Генерал вошёл не как покупатель, а как сила, которая не просит разрешения, как угроза, привыкшая, что ей уступают дорогу, как тот, чьё имя здесь знают и боятся произносить вслух.

«Хозяин чудовищ!» — пронеслось тихое, а я не успела понять, кто это сказал. Анкей тоже это услышал и усмехнулся.

К нам уже спешила хозяйка — высокая женщина в тёмно-синем платье с воротником-стоечкой, волосы стянуты в строгий узел, на пальцах — перстни с матовыми камнями.

— Господин генерал! Какая честь… — расплылась она в реверансе. — Чем я могу быть вам полезна? Вы только скажите!

Она улыбалась. Идеально, отточенно, с той самой светской грацией, которая годами тренируется перед зеркалами. А потом её взгляд не коснулся меня.

Улыбка дрогнула. Всего на мгновение, но я заметила, как зрачки сузились, как плечи чуть подались назад. Она смотрела на меня и присваивала мне категорию.

Кто такая? Любовница? Бедная родственница, пристроенная на содержание? Скандал, который лучше не трогать? Или невеста?

От этого зависело то, как она будет со мной разговаривать.

— Моей спутнице нужен наряд для бала, — произнёс Моравиа, положив мне на плечо тяжелую руку.

Спутнице. От этого слова по шее пробежал жар. Непонятный. Опасный. Будто кто-то коснулся кожи раскалённой монетой.

Хозяйка мгновенно выпрямилась, профессиональная маска вернулась на место, но в глазах уже горел расчётливый огонёк. Кажется, она уже сделала для себя какие-то выводы.

— Разумеется, сэр! Мы подберём лучший фасон для вашей спутницы! — заулыбалась она мне, а её взгляд тут же потеплел.

Она сделала шаг ко мне, словно оценивая меня. Её рука легла мне на плечо, но я отшатнулась. Резко, почти грубо, плечом ударившись о генерала.

Руки женщины застыли в воздухе. Ладони раскрыты. Пусты.

Боги. Что я делаю? По щекам хлынул стыд. Горячий, липкий, невыносимый. Я выглядела как загнанное животное, которое кусает руку, протянутую с кормом.

— Простите… — выдохнула я. Голос сорвался, стал тонким, чужим.

Моравиа медленно повернул голову, но руку с моего плеча не убрал. Она словно шептала мне: «Я здесь.» И этих слов было достаточно.

Я увидела, как в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое.

Я ненавидела это. Ненавидела, что он начал читать меня, как открытую книгу, пока я всё ещё пыталась запереться в собственной голове.

— Не прикасайтесь к ней без предупреждения, — спокойно произнёс генерал. — Ей это не нравится. Учтите.

В голосе не было приказа. Была констатация факта.

Хозяйка растерянно моргнула. Я понимала всю абсурдность ситуации. Она впервые сталкивалась с такой клиенткой и пока что не нашла внутри себя инструкцию.

— Конечно, господин генерал… Разумеется, — закивала она.

Я опустила глаза. Стыд жёг кожу сильнее, чем свежий ожог. Теперь я выглядела не просто сломанной. Безумной. Дикой. Той, кто вздрагивает тогда, когда другие нормальные люди просто улыбаются.

Генерал медленно стянул перчатки. Кожа соскользнула с пальцев с тихим шорохом. Он положил их на край прилавка.

— Нам нужно роскошное платье, — сказал он уже холоднее. — И как можно быстрее.

— Да, сэр! — засуетилась хозяйка, доставая измерительную ленту с серебряной шкалой. — Какой оттенок предпочитает госпожа?

Я открыла рот.

И не смогла выдать ни звука. Потому что не помнила.

Когда-то у меня были любимые цвета? Наверное. Но после Соулкенов всё превратилось в список запретов: «Этот тон слишком дерзок». «Этот выглядит дёшево». «Приличная жена графа такое не носит». «Ты не имеешь права выбирать. Ты имеешь право соответствовать».

Я вдруг осознала с леденящей ясностью: я не знаю, что нравится мне. Я забыла, как это — хотеть что-то для себя.

Повисла пауза. Тяжёлая, наполненная только тиканьем магических часов и далёким шумом улицы. Мне казалось, что она считает меня сумасшедшей.

— Тёмные оттенки, — неожиданно произнёс Моравиа. — Я думаю, что они ей подойдут.

Я подняла взгляд, полный благодарности. Я впервые задумалась над тем, что там, в браке, я потеряла часть себя, чтобы выжить. Я просто убила часть себя, которая чего-то хочет, о чём-то мечтает. Каждый мой день превращался в экзамен, а все мысли были только об одном — как сбежать?

Генерал смотрел на ряды платьев не как покупатель. Как полководец, изучающий поле боя. Взгляд скользил по тканям, оценивая крой, плотность, вес, потенциальную уязвимость.

— Без излишеств. Без открытой спины. И без корсетов, в которых невозможно дышать. Платье должно быть в первую очередь удобным для нее.

Хозяйка моргнула.

— Разумеется…

Я тоже моргнула.

Он что… Он сейчас выбирал наряд так, будто думал о том, смогу ли я в нём сделать полный вдох. Не о том, как я буду смотреться в зале рядом с ним. Не о том, что скажут гости, охочие до сплетен. А о том, не задохнусь ли я? Будет ли мне удобно в нем?

От этой мысли внутри что-то странно дрогнуло. Тихо. Будто ледяная корка треснула, обнажив живое.

— И никаких белых цветов. Никаких лилий. Даже в узоре, — вдруг добавил Моравиа.

Я резко подняла на него взгляд. Он не смотрел на меня. Его профиль был высечен из камня, но я поняла.

Он запомнил.

Белые лилии. Сладкий, удушающий запах. Цикл, в котором подарок всегда следовал за болью.

Боги…

Что-то болезненно сжалось под рёбрами. Так сильно, что лёгкие отказались расширяться. Мне вдруг захотелось коснуться его руки. Просто чтобы убедиться, что он действительно здесь.

— Госпожа? — осторожно позвала хозяйка, уже держа в руках несколько свёртков ткани.

Я вздрогнула.

— Простите…

— Пройдёмте в примерочную? — предложила она, указывая на арку, задёрнутую тяжёлым бархатом.

Примерочная.

Перед глазами вспыхнули воспоминания, острые, как осколки стекла: пальцы служанок Соулкенов, дёргающие шёлк; зеркало, отражающее бледное лицо с запавшими глазами; голос Фландра, мягкий, но неумолимый: «Терпи. Жена графа должна выглядеть достойно. Не сутулься. Дыши ровно. Ещё туже. Ещё! Что ж она как корова!».

Генерал подошёл ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я почувствовала тепло его фигуры, услышала ровное, глубокое дыхание.

— Львина.

Тихо.

Очень тихо.

Только для меня. И его рука скользнула по моему плечу. Но медленно, словно он погладил меня.

— Это просто платье, — произнёс он очень тихо.

Нет. Это не платье. Это наказание. Испытание. Вечная мука и дотошный взгляд мужа, который наряжает куклу, забывая, что перед ним живой человек.

Наверное, что-то отразилось у меня на лице. Потому что его взгляд вдруг стал тяжелее. Темнее. Зрачки на долю секунды сузились, прежде чем снова округлиться.

Он понял.

Боги… Он опять понял. Без слов. Без объяснений. Просто увидел трещину и встал между ней и миром.

— Никто тебя здесь не тронет, — припечатал Моравиа.

Очень спокойно. Очень твёрдо.

У меня дрогнули пальцы. Не от холода. От внезапного, пугающего осознания: он не защищал меня от врагов. Сейчас он защищал меня от самой паники.

Хозяйка переводила взгляд с меня на генерала с выражением абсолютного, неподдельного потрясения. Потому что генерал Анкей Моравиа, человек, чьё имя заставляло замолкать офицеров и бледнеть аристократов, сейчас говорил с перепуганной девушкой так, будто собирался лично объявить войну любому, кто заставит её вздрогнуть ещё раз.

И, кажется, сам этого даже не замечал.

Глава 78

Я смотрела на генерала и не понимала, что со мной происходит.

Он ведь даже не пытался меня успокаивать. Не говорил ласковых слов, которые обычно звучат фальшиво. Не обещал, что всё будет хорошо. В эту ложь я перестала верить много месяцев назад. Не убеждал, что мои страхи беспочвенны.

Просто стоял рядом.

И почему-то именно это удерживало меня от паники лучше любых уставов. Его присутствие было тяжелым, плотным, как каменная стена во время урагана. Оно не обещало безопасности, оно гарантировало её своей несокрушимостью.

— Госпожа… — осторожно подала голос хозяйка магазина, нарушая тишину, которая казалась звонкой. — Если позволите, мы могли бы начать с волос? Стиль задаст тон всему образу.

Я вздрогнула, будто только сейчас вспомнила, где нахожусь. Воздух в примерочной был густым, пропитанным ароматами розовой воды, горячего воска и дорогой пудры. Этот запах когда-то был для меня запахом дома, счастья и роскоши. А потом я завидовала даже служанкам, считающим гроши. Ведь у них была свобода. А у меня только боль.

Анкей медленно повернул голову в мою сторону. Свет магических ламп выхватывал из полумрака профиль его лица: жесткую линию скулы, шрам, перечеркивающий губу, и те самые серые глаза, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться жизни.

— Ты справишься? — спросил он спокойно.

Это не был приказ. В его голосе не было давления или нетерпения солдата, опаздывающего на построение. Это был вопрос. Личный.

Я поняла, что мне вдруг отчаянно захотелось справиться. Не ради себя. Не ради того, чтобы снова стать «Львиной Соулкен», идеальной куклой в витрине высшего света. А для него.

Я ненавидела это чувство. Ненавидела то, как быстро оно проросло внутри, пробиваясь сквозь броню недоверия, как сорняк сквозь асфальт, как пустило корни, цепляясь за каждую кроху внимания, которое он мне уделял.

Но, Боги… Когда Анкей смотрел на меня вот так — спокойно, внимательно, будто я действительно имела значение, а не была просто проблемой, требующей решения, — что-то внутри меня начинало предательски таять. Ледяная корка, которой я покрыла свою душу, давала трещины.

Я медленно кивнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Да.

Он еще несколько секунд смотрел мне в глаза. Словно проверял: не вру ли. Потом коротко кивнул хозяйке.

— Без резких движений, — напомнил генерал, и его голос стал ниже, опаснее. — И предупреждайте прежде, чем прикоснуться к ней. Если она дернется — это не каприз. Это военный рефлекс. Она уклоняется. Этому учат в Академии.

Я ведь не ребенок. Не безумная. Не дикое животное, которое нужно усмирять. Я была офицером Империи, пусть и под чужим именем. Я выживала там, где другие ломались. Но тело продолжало жить собственной жизнью, памятью клеток, которые помнили боль лучше, чем разум. Оно вздрагивало. Напрягалось. Ждало удара. И мне проще было отжиматься вместе со всей казармой, чем поправлять кружева и вертеться перед зеркалом.

По щекам снова хлынул жар. Боги. Какой стыд. Эта ложь, слетевшая с губ генерала, мгновенно объяснила ситуацию служанкам и хозяйке. Они посмотрели на меня с уважением.

Меня проводили в соседнюю комнату, отделенную тяжелой бархатной портьерой.

Здесь было теплее. Большие зеркала в золоченых рамах отражали мое искаженное лицо. Столы были заставлены баночками с кремами, кистями из мягкого ворса, шпильками и флаконами с эссенциями.

Когда-то такие места были для меня обычными. Лучшие магазины столицы всегда держали при себе маленькие салоны для леди. Чтобы не приходилось возвращаться домой между визитами и приемами. Можно было сменить платье, уложить волосы, освежить макияж — и сразу ехать дальше, сияя, как отполированный бриллиант.

Раньше мне это казалось удобством. Роскошью.

Теперь это напоминало подготовку жертвы перед ритуалом.

Меня усадили перед зеркалом. Деревянный стул был твердым, но подушка смягчала давление. И я впервые за долгое время увидела себя полностью.

Не кадета Джейлорда, скрытого за маской и слоем грязи, не беглянку, дрожащую в темноте кареты, не существо, лишенное имени. Женщину.

Щека болезненно пульсировала под тонким слоем целебной мази, которую я наносила по указанию лекаря. Шрам все еще был ярким, багрово-красным, контрастирующим с бледностью кожи. Он выглядел уродливым. Чужеродным. Клеймом, которое Фландр выжег на мне, чтобы мир знал: я принадлежу ему.

Мне захотелось отвернуться. Закрыть лицо руками. Спрятать ладонью, чтобы рубец не портил всю картину.

Если там, среди военных, где шрамы были обычным делом, я не стеснялась. То сейчас, в мире чистоты и гладкой кожи, мне вдруг стало неуютно.

Но одна из девушек-служанок уже осторожно взяла в руки мои волосы. Они были тяжелыми, спутанными после долгого ношения маски и капюшона, пахли казарменным мылом и дождем.

— У вас очень красивые волосы, госпожа, — тихо произнесла она, начиная аккуратно распутывать узелки гребнем из черепаховой кости.

Она полила их зельем, которое убирало грязь. Прядь засверкала, словно ее только что вымыли и умаслили.

Я невольно усмехнулась.

Когда-то Фландр тоже так говорил.

«У тебя шелковые волосы, Львина».

Он гладил их, целовал кончики, шептал комплименты, а потом наматывал прядь на руку, сжимая кулак так, что кожа натягивалась до боли. Он мечтал вырвать их с корнем. «Я знаю, что делаю неправильно! Я понимаю это. Но я ревную… Очень ревную… если эти волосы нравятся мне, то они нравятся и другим. А ты должна принадлежать только мне», — оправдывался он, глядя на меня своими ясными, пустыми голубыми глазами.

Меня передернуло. Мышцы шеи окаменели.

Девушка тут же убрала руки, испуганно замерев.

— Простите! Я не хотела причинить боль…

— Нет… — быстро выдохнула я, открывая глаза и встречая свой собственный взгляд в зеркале. — Всё хорошо. Продолжайте.

Я солгала. Ничего не было хорошо. Память тела кричала об опасности. Каждый звук расчески отдавался в висках как предупреждение.

Но вдруг я поймала себя на мысли, что не хочу возвращаться туда. В прошлое. В тот ужас, где каждое прикосновение было началом пытки. Не сейчас. Не здесь. Не рядом с Анкеем.

И это было странно. Очень странно.

Глава 79

Пока девушки возились с моими волосами, смывая грязь казарм теплыми полотенцами и нанося масла с ароматом сандала, я почему-то всё время думала о том, что генерал ждет снаружи.

Ждет меня.

Эта мысль грела, пугала и смущала одновременно.

Мое сознание упорно рисовало картину: он стоит там, за портьерой, охраняя мой покой. И что-то внутри тянулось туда, к нему.

Одна из служанок, более опытная, с мягкими руками, осторожно коснулась моей щеки специальной кисточкой, нанося тональную основу.

— Мы попробуем скрыть шрам… — прошептала она, словно совершая преступление. — Есть средство. Оно не уберет его полностью, но сделает менее заметным. Вы хотите?

Я замерла.

Я очень хотела сейчас, чтобы этого шрама не было. Не потому, что он был уродлив. А потому, что он был напоминанием и портил всю картину. А я не хотела, чтобы что-то испортило мой вид.

Мне вдруг захотелось, чтобы генерал увидел меня красивой. Такой, какой бы я могла бы быть, если бы мир не был таким жестоким. Я задумалась, и отражение в зеркале поплыло. Я хотела, чтобы он увидел во мне не кадета, не адъютанта, а женщину.

Я резко опустила глаза, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были тонкими, с коротко остриженными ногтями — привычка кадета.

Боги.

Что со мной происходит?

Я просто сижу и думаю о том, понравлюсь ли генералу? Что он скажет, когда увидит меня в платье, с прической, с макияжем? Как он себя поведет?

Щеки вспыхнули, и девушка с кисточкой остановилась.

— Вам жарко? — осторожно спросила она.

Я приложила руки к щекам и поняла, что они горят.

— Нет, — ответила я слишком быстро. Голос дрогнул, выдавая меня с головой.

Они переглянулись в отражении зеркала, но промолчали. Профессионализм высшей школы не позволял им задавать лишние вопросы клиентке.

Меня раздели и протерли специальным охлаждающим зельем, позволяющим стереть грязь дороги и запах пота, и я почувствовала на коже приятную свежесть, словно кожа задышала. Затем они начали одевать.

Платье было темным, глубокого винного оттенка, почти черного при тусклом свете. Ткань — тяжелый шелк с добавлением серебряной нити — мягко скользнула по коже, холодная и текучая, как вода.

Корсет затянули осторожно, почти бережно. Девушки работали синхронно, их движения были отточены годами практики. Они не дергали шнурки, не заставляли меня задыхаться, требуя «осиной талии». Они просто формировали силуэт.

И впервые за всю мою жизнь процесс облачения в женское платье не вызвал во мне желания вырваться, ударить, убежать.

Потому что сейчас… почему-то… мне просто хотелось быть красивой.

Для него.

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя.

Красивые светлые локоны, уложенные в сложную, но кажущуюся небрежной прическу, обрамляли лицо. Бледная кожа контрастировала с темной тканью. Шрам, хотя и прикрытый пудрой и прядью волос прически, все равно все портил. Вот он меня и расстраивал больше всего!

Винное платье облегало фигуру, подчеркивая изгибы, которые я так долго прятала под грубой мужской формой.

— Господин генерал ждет вас, — тихо произнесла старшая служанка, подавая мне маленькую сумочку из черного бархата.

И сердце вдруг ударило слишком сильно. Глухой, тяжелый удар о ребра.

Я поднялась. Ноги слегка дрожали. Не от страха. От предвкушения. Это было почти невыносимо. Ощущение, что ты идешь не на бал, а на дуэль, где твоим оружием будет не меч, а твое отражение в зеркале.

Когда я вышла в главный зал, Анкей стоял у витрины, опираясь на трость.

Высокий. Темный. Невыносимо красивый в своей мрачной сосредоточенности. Он не смотрел на платья. Он смотрел на улицу, на поток экипажей, контролируя пространство вокруг себя.

Он обернулся на звук моих шагов.

И замер.

Я увидела это сразу. Как изменилось его дыхание. Как напряглись мышцы спины под дорогим сукном мундира.

Серые глаза медленно скользнули по мне. Этот взгляд был физически ощутимым, как прикосновение. Он прошелся по волосам, задержался на открытом плече, очертил линию шеи, ключицы, скрытые воротником.

А потом остановился на шраме, который я прятала прядью волос.

Что-то в лице генерала стало жестче. Темнее. Тень пробежала по его глазам, и на мгновение мне показалось, что зрачки снова стали вертикальными, звериными.

Но потом Анкей снова посмотрел мне в глаза. И тьма отступила, сменившись чем-то другим. Чем-то, что я не могла назвать.

В этот момент у меня окончательно перехватило дыхание. Потому что так на меня еще никто никогда не смотрел.

Он смотрел на меня так, словно я была единственным живым существом в этом мертвом мире манекенов и тканей. И в этом взгляде было столько силы, что мне захотелось упасть перед ним на колени. Или броситься ему на шею.

— Платье тебе идет, — произнес он наконец. Голос был хриплым, низким.

Это не было комплиментом в светском смысле. Это было чем-то большим. Хотя бы потому, что он не добавил привычное слово: «кадет».

— Спасибо, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

Генерал протянул руку. Не для того, чтобы взять меня под локоть, как принято в обществе. А для того, чтобы помочь мне спуститься с небольшого подиума примерочной. Мне, которая проходила полосу препятствий под обстрелом магии. Это что-то значило. Я чувствовала это. Но так боялась ошибиться.

Я положила свою ладонь в его. Его пальцы были горячими, сильными. Он сжал их чуть крепче, чем требовал этикет, и на секунду задержал мою руку в своей.

— Маску оставишь в карете, — сказал он, выпуская мою руку, но не отходя. — Сегодня ты будешь собой.

— А если меня узнают? — шепотом спросила я, чувствуя, как страх снова подступает к горлу, но уже слабее.

Моравиа усмехнулся. Усмешка была кривой, жестокой и невероятно красивой.

— Пусть узнают, — произнес он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я хочу, чтобы тебя узнали.

Он повернулся к выходу, и я последовала за ним, чувствуя, как тяжелые двери магазина распахиваются, впуская внутрь шум ночного города. Но теперь этот шум не пугал. Потому что меня держал под локоть дракон.

Глава 80 Дракон

Я различил её шаги ещё до того, как тяжёлая бархатная портьера примерочной дрогнула.

Не чеканный, отточенный марш кадета Джейлорда, привыкший экономить каждый градус движения. Этот ритм был другим. Осторожным. Легким. Шуршащим.

Я медленно обернулся, и гул магических светильников, звон серебряных подносов, шелест тканей — всё это растворилось в вязкой, звенящей тишине.

Она стояла на краю низкого помоста, застыв в потоке янтарного света, льющегося из хрустальных плафонов.

Ткань цвета выдержанного вина стекала по плечам, очерчивая изгибы, которые я раньше видел скрытыми под грубым, пропитанным казённым мылом и потом чёрным сукном. Волосы светлые, блестящие, были убраны вверх, открывая линию шеи — тонкую, беззащитную, с выступающей ключицей, на которой билась жилка.

В этот момент исчезла проблема. Исчез кадет. Осталась только женщина. И дракон под рёбрами, до этого спавший, медленно расправил крылья. От инстинкта, который не спрашивает разрешения у разума.

Мой взгляд соскользнул к ее лицу.

Пудра лежала неровно. Локоны не смогли полностью прикрыть то, что мне было не нужно видеть.

Тонкая, ещё влажно-розовая линия пересекала левую щеку. Шрам.

Я вспомнил запах крови в карете. Вспомнил, как её тело обмякло у меня на груди, как жар лихорадки, ее или моей, пробивался сквозь ткань мундира, обжигая пальцы. Вспомнил её взгляд, полный животного ужаса, когда я просто коснулся её запястья. Внутри что-то сомкнулось, как стальной капкан.

Желание убить Фландра не пришло вспышкой. Оно поднялось со дна, тяжёлое, вязкое, как расплавленная смола. Как можно было причинить такую боль тому, кто настолько беззащитен рядом с тобой?

Желание одной рукой коснуться его, а второй с хрустом ломать шею Фландру завязались в один узел, который я не знал, как развязать.

Я заметил, как затихло помещение.

Служанки с замершими подносами. Покупатели, притворившиеся равнодушными, застывшие у манекенов.

И этот взгляд молодого приказчика у стеллажа с аксессуарами. Он задержался на её ключице на долю секунды дольше, чем позволяли светские приличия, забыв, что только что заказывал ткань на платье хозяйке.

Моя рука сжалась на набалдашнике трости. Серебряная чешуя врезалась в ладонь сквозь перчатку, оставляя глубокий, болезненный след.

Я просто перевёл взгляд, позволив зрачкам сузиться, впустить в радужку вертикальную щель. Парень поперхнулся воздухом, резко отвернулся к витрине, пальцы судорожно теребили край прилавка. Он всё правильно понял.

Каждый, кто бросает взгляд на нее, должен понимать цену.

Львина сделала шаг вперёд.

Я поднял глаза. В её взгляде не было прежней холодной стены. Страх ещё жил в глубине, притаившись, но поверх него пробивалось что-то иное. Нервное. Живое. И от этого жара в груди стало тесно, будто рёбра сжались, не давая воздуху выйти.

— Платье тебе идёт, — выдохнул я. Голос сорвался, стал хриплым, неузнаваемым. Проклятье.

Щёки её дрогнули, заливаясь тихим, предательским румянцем.

Дракон внутри довольно урчал, вибрируя в костях, требуя действия. Я заставил себя сделать шаг к помосту, протянул руку. Её пальцы легли в мою ладонь. Маленькие. Горячие.

Пульс бился у самого запястья, частый, неровный, как стук барабана перед атакой. Я сомкнул их чуть крепче, чем требовал светский этикет. И сразу понял: отпускать нельзя. Это уже было за гранью дисциплины. За гранью того, что я позволил себе.

Я заставил разжать пальцы. Резко. Как выдёргиваю клинок из собственного раненого тела. Именно так теряют хватку. Именно так гибнут командиры, забывающие, что на войне каждое прикосновение — это риск. Я не имел права на слабость. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда.

Но внутри что-то умоляло меня об этой слабости.

— Маску оставишь в карете, — сказал я, не отступая ни на шаг, чувствуя, как запах жасмина и дорогой пудры смешивается с озоном от магических ламп, ударяя в ноздри.

Она подняла на меня взгляд.

— А если меня узнают? — прошептала она.

Я усмехнулся. Звук вышел коротким, без веселья.

Пусть. Пусть хоть один аристократ попробует бросить на неё взгляд, полный оценки. Я собирался стоять рядом. И каждый, кто посмеет подойти ближе, чем дозволено, узнает цену моей ярости.

— Пусть узнают, — ответил я ровно. — Я хочу, чтобы тебя узнали.

Я увидел, как её дыхание застряло в груди.

Нет. Так смотреть на неё нельзя. Я слишком хорошо знал, как заканчивают мужчины, позволяющие себе смотреть на женщину именно так. Особенно те, в чьих жилах течёт не только человеческая кровь. Дракон не умеет мечтать.

И если я позволю себе остаться в этом взгляде ещё на мгновение, я перестану быть генералом. Я стану стихией. А стихия не пощадит. Даже ее.

Я развернулся первым и шагнул к двери. Потому что если бы остался ещё на долю секунды, руки сами потянулись бы к её щеке. К тому самому шраму. К ее талии, к ее шее, к ее волосам.

И тогда я бы уже не смог убедить себя, что контролирую ситуацию. А контроль был единственной нитью, державшей нас обоих на краю. Я не собирался её обрывать. Пока нет.

Глава 81 Дракон

Я осознал ошибку в ту секунду, когда порог бального зала сомкнулся за нашими спинами.

Воздух здесь был другим — густым, приторным, пропитанным дорогими духами и фальшью.

Скрипачи оркестра выводили плавную, обманчиво-нежную мелодию.

Я слишком хорошо знал эти стены. Они помнили интриги, предательства и кровь, пролитую за спиной во время менуэта. Империя праздновала здесь свои победы, скорбела о павших героях, пока аристократия просто наслаждалась балом.

Но стоило Львине сделать шаг рядом со мной — и гул толпы дрогнул.

Я почувствовал это кожей. Не зрением. Зрение можно обмануть, взгляд — отвести. А вот тяжесть чужих глаз, липнущих к нам, не скроешь.

Сначала замерли женщины. Их веера остановились на полувзмахе. Потом мужчины. Их оценки были тяжелее, циничнее. Они измеряли её рост, фасон платья, линию шеи.

И шрам. Под светом хрустальных люстр он читался как шрам воина. Как напоминание.

Она напряглась. Едва уловимо, но я почувствовал это через тонкую ткань перчатки, когда моя ладонь легла ей на спину. Чуть ниже лопаток.

Мое.

Мысль прорвалась сквозь броню дисциплины, острая и горячая, как раскаленное лезвие. Я сдавил её, загоняя обратно в глубины сознания, где живет зверь, вечно ждущий войны и слабости. Нет. Нельзя. Я не имею права на такие мысли. Не имею права чувствовать это.

— Не смотри на них, — тихо произнес я, склонившись к ней.

Она подняла голову.

Боги. Зря.

При свете сотен свечей она стала ещё опаснее.

Тёмное вино платья делало её кожу почти светящейся, фарфоровой. Светлые волосы, убранные высоко, обнажали тонкую шею и острые ключицы, а проклятый шрам только сильнее притягивал взгляд.

Потому что теперь хотелось смотреть не на него. А на женщину, которая продолжала держать спину прямо, несмотря на то, что зал давил на неё сотнями взглядов.

«Это же…» — слышались изумленные голоса.

Кто-то ее узнал, но все еще сомневался. Это хорошо. Пусть видят, что она рядом со мной. А значит, под моей защитой. И неважно, что они подумают. Я должен вбить в их головы одну мысль: «Она под моей защитой. И я не стану делать вид, что все в порядке, если с ней что-то случится. Я забуду про этикет, про правила приличия, про статус. И просто сломаю шею!».

Я заметил, как двое молодых офицеров у дальней колонны переглянулись. Один что-то шепнул другому. И оба снова посмотрели на неё. С тем самым липким интересом, который заставлял меня скрежетать зубами.

Дракон внутри меня тихо зарычал. Глубоко. В самых ребрах. Чешуя царапала изнутри, требуя развернуться, оскалиться, показать зубы.

Мне понадобилось слишком много усилий, чтобы не посмотреть на них в ответ. Потому что я прекрасно понимал, что будет в моём взгляде. Не предупреждение. Угроза. Та самая, от которой у мужчин седеют волосы, а у лошадей подкашиваются ноги.

— Господин генерал!

Голос разрезал воздух, слащавый и отточенный. К нам уже спешил очередной аристократ с дежурной улыбкой. Я узнал его сразу. Маркиз Этвейн. Министерство снабжения. Человек, чьи руки пахли чернилами и коррупцией, а не порохом. Слизкий ублюдок, умеющий превращать казённые мешки в личные дворцы.

Он поклонился ей слишком низко. Слишком внимательно задержав взгляд на линии её декольте.

Я шагнул чуть вперёд раньше, чем успел подумать. Трость глухо стукнула о паркет, показывая черту, за которую переступать нельзя. Маркиз мгновенно выпрямился. В его зрачках мелькнуло то самое, знакомое мне животное понимание: здесь не место для охоты на красивых дам. Здесь — чужая территория.

Правильно.

— Вы не представите нам свою спутницу? — осторожно спросил он, пытаясь сохранить улыбку.

Я почувствовал, как она рядом едва заметно задержала дыхание. Страх. Тонкий, холодный. Он пробивался даже сквозь ткань платья. Проклятье.

— Нет, — спокойно ответил я.

Улыбка маркиза дрогнула. Я смотрел ему прямо в глаза. Не мигая. Считал его вздохи. Раз. Два. Три. Довольно.

Он пробормотал что-то о срочной встрече с министром и поспешил исчезнуть в толпе, словно дым.

Она тихо выдохнула.

— Вы его напугали, — прошептала она.

— И правильно сделал, — ответил я.

Она подняла на меня взгляд. Слишком мягкий. Слишком доверчивый. Опасный. Для нас обоих.

Я резко отвернулся, осматривая зал. Музыка сменила ритм. Вальс. Медленный, тягучий, требующий близости. Распорядитель уже подавал знак. Пары начали выходить вперёд, стекаясь к центру, как реки в устье.

Проклятье.

Я уже хотел увести её подальше от света, в тень колонны, когда распорядитель объявил начало. И именно в этот момент один из молодых лордов направился к ней. Высокий. Слишком красивый. Слишком самоуверенный.

Лет двадцать пять, с лицом, которое никогда не знало копоти и страха. Он остановился рядом с ней и отбил поклон.

— Господин генерал. Разрешите пригласить вашу…

Я не дал ему закончить.

— Нет.

Слишком резко. Слишком громко для этого зала. Лорд моргнул, растерянный. Она тоже. Я уже видел, как в глазах мальчишки вспыхивает раздражение. Он не привык, что ему отказывают. Не привык, что перед ним встаёт стена.

Это было нарушение правил приличия. Танец с кем-то — это не повод для ревности. И обычно это спокойно разрешают. Но я не мог.

— Но леди…

— Леди танцует со мной.

Тишина не упала на зал. Она впиталась в него. Даже смычки дрогнули, сбивая такт. Проклятье. Я только сейчас понял, что моя рука уже лежит на её талии. Пальцы впились в тяжёлый шёлк, чувствуя тепло кожи под ним. Лорд медленно перевёл взгляд на мою руку и благоразумно отступил.

Правильное решение.

Я посмотрел вниз. Она смотрела на меня так, будто у неё снова перехватило дыхание. Будто я только что отдал приказ расстрелять её собственный страх.

— Генерал… — тихо начала она. — А как же… трость и ваше… ранение…

— Поздно отступать, — произнёс я мрачно. — На нас уже смотрит половина зала.

— А вторая половина?

Я впервые за вечер позволил себе тень усмешки.

— Боится подойти ближе.

Я отдал слуге трость и повёл её в танец.

Боги. Это оказалось ошибкой. Глубокой, фатальной.

Потому что вблизи она пахла иначе. Не пудра. Не масло. Она. Запах цветов, пудры, терпкого вина и чего-то живого, неуловимого, что заставляло дракона под рёбрами шевельнуться, сбрасывая вековую дрему.

После ранения я не танцевал по понятной этой причине. Но сейчас я не чувствовал боли. Я чувствовал только ее.

Слишком остро. Тепло её ладони в моей; тонкую, почти хрупкую линию талии, мягкость ткани, скользящей под пальцами; её дыхание, прерывистое и горячее, касается моего подбородка, когда она поднимала голову.

Она двигалась плавно, а мне не хотелось плавно. Мне хотелось ближе. Еще ближе, чем позволяют правила приличия.

И именно это почему-то раздражало сильнее всего. Потому что здесь, под светом люстр, она не ломалась. Она сияла. Опасная. Живая. Слишком… желанная.

Моя ладонь невольно сжалась чуть крепче. Она едва заметно вздрогнула. Мгновенно. Рефлекс, выжженный годами боли. Я тут же ослабил хватку, отступая на миллиметр.

— Прости.

Она подняла на меня глаза. И тихо, почти беззвучно:

— Я не испугалась.

Проклятье. Лучше бы испугалась. Страх был бы понятнее. Страх я умел контролировать. А это… это доверие, которое она вкладывала в мои ладони, ложилось тяжелым грузом на мою душу. Оно ломало мои расчёты. Размывало границы.

В этот момент я впервые по-настоящему понял, насколько сильно теряю контроль рядом с ней. Не над залом. Не над ситуацией. Над собой.

Музыка продолжала звучать, обвивая нас, как дым. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах отражались огни сотен свечей, но я видел только ее. Я ловил каждый её вздох, каждое микродвижение пальцев.

И вдруг, с пугающей ясностью, осознал: я не хочу, чтобы она снова надела ту металлическую маску. Не хочу видеть кадета. Не хочу возвращать её в казарменную грязь и холод.

Я хотел оставить её здесь. В этом свете. Рядом со мной. Даже если это стоило мне чести. Даже если дракон требовал крови за каждый взгляд, брошенный в её сторону. Даже если это означало, что я уже никогда не смогу вернуть всё на свои места.

Впервые за долгие годы службы я не думал об уставе. Я думал только о том, как не разжать пальцы. И как не прижать ее к себе с такой силой, что ни у кого не останется сомнений о том, что происходит в моей душе.

Глава 82

Музыка оборвалась так резко, словно кто-то невидимый перерезал струны смычком.

Последний аккорд повис в воздухе, дрогнул и растворился в звоне хрусталя, оставив после себя оглушительную тишину.

Я вдруг осознала, что всё это время почти не дышала. Легкие сжались, отказываясь принимать воздух, пропитанный дорогими духами и чужим любопытством.

Рука генерала все еще лежала на моей талии. Теплая. Тяжелая. Опасно надежная.

По правилам этикета я должна была отступить первой. Сделать безупречный реверанс. Опустить глаза, демонстрируя покорность и благодарность за оказанную честь. Поблагодарить за танец.

Но я стояла, приросшая к паркету, и не могла пошевелиться.

Потому что Анкей Моравиа смотрел на меня так, словно между нами только что произошло нечто большее, чем просто вальс. Нечто, что нельзя было назвать словом, но можно было почувствовать кожей.

— Вы… Вы хорошо танцуете, господин генерал, — тихо произнесла я.

Глупость.

Боги, какая невыносимая, детская глупость. Слова вылетели сами, прежде чем мозг успел остановить меня.

Анкей чуть склонил голову. В уголке его губ, перечеркнутом шрамом, мелькнуло что-то похожее на тень усмешки. Не насмешливой. Скорее… усталой.

— Раньше танцевал лучше, — ответил он. Голос звучал глухо, будто ему непросто дались эти слова. Его пальцы скользнули по моей талии, словно тоже не желая меня отпускать.

Странный момент. И я больше всего на свете не хочу, чтобы он заканчивался. Ведь уже завтра я снова надену униформу, маску и снова стану кадетом. А сегодня… сегодня я — леди.

Что-то внизу живота приятно сжалось.

Сегодня я — женщина.

Я невольно скользнула взглядом ниже, к его ноге. К той самой трости, которую держал слуга, пока мы танцевали.

И тут же пожалела об этом импульсе.

Не потому, что заметила в нем слабость. А потому, что он поймал мой взгляд. Мгновенно. Хищно.

Его пальцы на моей талии на мгновение напряглись, впиваясь в тяжелый шелк платья. Я выгнулась, делая глубокий вдох, словно подчиняясь его силе, способной одним движением сломать мне позвоночник.

— Не стоит смотреть так, Львина.

Я подняла глаза, встречая его серую глубину.

— Как? — прошептала я едва слышно.

— С жалостью, — припечатал он.

Внутри все сжалось. Жалость? К нему? К человеку, который мог голыми руками остановить карету и оторвать голову человеку?

— Я… Я не жалею вас, — выдохнула я. И это была правда.

Я сглотнула, глядя ему в прямо в черные точки зрачков.

— Хорошо.

Одно слово — выдох, словно — милость, слово — приговор.

Но почему-то оно прозвучало так, будто я прошла какую-то невидимую проверку. Сдала экзамен, о существовании которого даже не подозревала.

Я хотела ответить. Сказать что-нибудь резкое, по-кадетски, чтобы вернуть привычную почву под ноги, чтобы снова стать Августом Джейлордом, а не этой хрупкой, дрожащей Львиной в винном платье.

Но в этот момент почувствовала, как зал вокруг нас изменился.

Не шум, не музыка, не взгляды зевак. В зале изменилось что-то другое. В него пришел холод.

Он пришел не от открытых дверей и не от сквозняка, гуляющего под высокими сводами. Он пришел из прошлого. Из темных коридоров поместья Соулкенов. Из запаха миндаля и гнили.

Я почувствовала это раньше, чем увидела источник. Тело узнало приближение опасности первым. Рефлексы, выжженные болью, сработали быстрее сознания. Спина выпрямилась сама собой, становясь жесткой, как на построении.

Пальцы похолодели, теряя чувствительность. Дыхание стало ровным, слишком ровным, механическим — как перед ударом, от которого невозможно уклониться.

Анкей заметил изменение в моем теле. Конечно, заметил. Он читал меня лучше, чем я сама.

Его рука исчезла с моей талии, но не ушла далеко. Просто опустилась чуть ниже, к моему локтю. Не хватая. Не удерживая силой.

Просто обозначая присутствие. Его пальцы сжались: «Я здесь!».

Этого было достаточно, чтобы не отступить. Чтобы не побежать. Чтобы не превратиться обратно из принцессы, танцующей с генералом, в загнанного зверька, который напрягается на каждый скрип дверей.

Толпа перед нами расступалась медленно, почти незаметно. Люди улыбались, шептались за веерами, делали вид, что им срочно нужно поправить перчатки или пригубить шампанское. Но каждый взгляд был прикован к нам. «При живом-то муже… Изменяет… С генералом… Львина Соулкен…», — шептались вокруг, но я шла вперед с гордо поднятой головой. Они не знали, что творилось в роскошном доме Соулкенов. Не знали, какие жуткие тайны скрывала супружеская спальня. Какие крики слышали стены. Они ничего не знали обо мне, о том, что я пережила.

А потом я увидела Фландра.

«Оу! Сейчас такой скандалище будет!», — хихикнула пожилая дама, прячась за веером. — «Муж застал жену с любовником! Давненько у нас такого не было!».

Фландр шел к нам спокойно. Уверенной, плавной походкой человека, которому принадлежит мир. Без гнева. Без ярости. Без той пустой, мертвой злобы в глазах, которую я знала слишком хорошо, которая снилась мне в кошмарах.

Он улыбался, как обычно, мягко, красиво, открыто.

Так улыбаются мужчины, которых матери приводят в пример своим дочерям как идеал мужа. На нем был светлый камзол с серебряной вышивкой, сияющий в свете люстр. Волосы уложены безупречно, ни один локон не выбился из общей картины совершенства.

На виске, у линии роста волос, едва заметная припухлость была припудрена так искусно, что никто, кроме меня, наверное, не понял бы, где именно Анкей ударил его головой о дверцу кареты.

Улыбка Фландра стала чуть теплее. Чуть интимнее.

От этого мне захотелось закричать, завыть, расцарапать лицо, чтобы стереть это выражение ложного благодушия.

— Господин генерал, — произнес он, останавливаясь перед нами и кланяясь Моравиа с идеальной, выверенной почтительностью. — Какая неожиданная встреча.

Голос.

Тот самый.

Мягкий. Бархатистый. Воспитанный. Почти ласковый. Тот голос, который шептал мне «люблю» за секунду до того, как разбить зеркало, в которое я смотрела.

Зал вокруг нас стал тише. Слишком много людей внезапно решили, что именно сейчас им необходимо замереть. Слушали все. Даже оркестр, казалось, затаил дыхание, предвкушая то, что сейчас будет.

Фландр перевел взгляд на меня.

— Львина.

Мое имя в его устах было шелковой лентой, затянутой на горле удавки. Сладкий яд.

Я не ответила. Я выдержала его взгляд. Не знаю, откуда взялись силы. Наверное, все дело в руке генерала, которая держала меня, как тяжелая, реальная, живая опора.

Наверное, из той странной, безумной мысли, что я больше не одна в комнате с чудовищем. Что между мной и монстром теперь стоит другой монстр. Куда более страшный и опасный. Настоящее чудовище. Или «хозяин чудовищ», как его называли за глаза. И он — на моей стороне.

Фландр заметил это. Я увидела, как его взгляд скользнул по руке Моравиа, затем вернулся ко мне. В голубых глазах мужа не дрогнуло ничего, но что-то в самой глубине стало острее.

— Ты прекрасно выглядишь, — произнес он с теми изысканными интонациями, которых требовал этикет. — Это платье тебе удивительно идет, моя дорогая!

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось в холодный, твердый комок.

Он всегда так начинал. С комплимента. Перед болью. Перед наказанием. Перед тем, как объяснить, что я сама виновата, сама спровоцировала, сама не так посмотрела.

— Благодарю, — произнесла я, не сводя с него взгляда напряженных глаз.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Как автоматическая ответная реакция машины, а не человека. «Так точно!», — пронеслось в голове. Именно так я отвечала старшим по званию в Академии.

Фландр едва заметно наклонил голову, изучая меня, как коллекционер изучает редкий экземпляр, который оказался куда интересней, чем кажется на первый взгляд.

— Я рад, что ты нашла в себе силы появиться в обществе. После всего… произошедшего, — с улыбкой заметил Фландр, а его взгляд скользнул по моему шраму.

Будто буря воспоминаний налетела сама по себе. Будто нож сам оказался в его руке. Будто мое лицо рассекла не его воля, а несчастный случай, стихийное бедствие, за которое нельзя винить никого конкретного.

Рука Моравиа чуть сдвинулась. Трость шагнула вперед. Ее кончик едва ли не коснулся начищенных до блеска ботинок Фландра. «Ни шагу ближе!», — произнес кончик трости, ударив по паркету перед нами.

Фландр тоже это заметил. Конечно, заметил, поэтому улыбнулся шире.

— Прошу вас, господин генерал, не беспокойтесь, — мягко произнес он, обращаясь к Анкею, но глядя на меня. — Я пришел не для скандала.

— Какое благоразумие, — ответил Анкей.

Его голос стал таким низким, что у меня по коже побежали мурашки. В этом звуке не было вопроса. Была угроза. Тихая, смертельная угроза, завернутая в ледяное спокойствие. Я чувствовала себя между двумя хищниками, которые делят добычу, рыча и скаля клыки.

Фландр тихо и легко рассмеялся. Звук был чистым, как хрусталь, и таким же холодным.

— Я вижу, вы по-прежнему прямолинейны, генерал. Старая армейская закалка, — произнес Фландр, чуть склонив голову на бок, словно любуясь нами.

— А ты по-прежнему слишком много говоришь, Стеброк, — отрезал Анкей.

Вокруг нас кто-то тихо ахнул. Назвать человека не по титулу было в высшей степени оскорбительно. В высшем свете такие вещи решались дуэлями, а не словами.

Фландр даже не моргнул. Наоборот, на его лице появилось выражение почти печальной покорности. Маска страдающего мужа, предназначенная для взыскательной публики.

— Вы имеете право сердиться на меня, — сказал он, и в его тоне зазвучала такая фальшивая искренность, что меня затошнило.

Мир качнулся. Я медленно посмотрела на него, чувствуя, как желудок скручивается узлом. Что?

— Я много думал, — продолжил Фландр, и голос его стал тише. Доверительнее. Он говорил так, чтобы слышали все, но создавалась иллюзия, будто он говорит только нам троим, в отдельном пузыре реальности. — После нашей последней встречи. После того… инцидента, что произошел между мной и моей супругой.

Моей супругой.

Эти два слова легли на меня тяжелой, ржавой цепью. Напоминание о том, что юридически я — собственность. Что закон на его стороне. Что я — вещь, которая все еще принадлежит ему.

— Я вел себя недостойно, — сказал он громче, обращаясь уже к залу, к этим сотням глаз, жаждущих крови или сплетен.

Зал замер. Я тоже замерла, забыв вдохнуть.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он никогда.

Никогда.

Не признавал вину при свидетелях. Для Фландра признание ошибки было равносильно потере лица. А потеря лица для графа Соулкена была хуже смерти.

Что за игру он затеял?

Глава 83

Даже наедине он всегда признавал свою вину так, чтобы виноватой оказывалась я. Я помнила все его «извинения»: «Я сорвался, потому что ты заставила меня ревновать», «Я причинил тебе боль, потому что люблю слишком сильно», «Я не должен был, но ты знаешь, как я боюсь тебя потерять».

Каждое извинение было не дверью к свободе, а ещё одним витком удавки, которая закручивалась вокруг моей шеи. А я… Я поначалу думала бежать. Но я даже представить не могла, что можно делать в чужом мире без крыши над головой, без денег, без знакомых. И это меня пугало больше, чем Фландр. Нищета, голод, неизвестность поначалу казались страшнее его «любви». Но однажды что-то внутри переклинило, сломалось. И я поняла. Мне не страшно будет остаться одной, без крыши над головой, без родных и без друзей. Уже не страшно. И только тогда я рискнула бежать.

В тот момент, когда мой плащ трепал ветер, а я не знала, куда идти, я увидела объявление о наборе в Магическую Академию. Там выяснилось, что маг из меня никакой. А я краем уха поймала разговор таких же неудачников, как и я. Тогда впервые прозвучали слова «Военная Академия», «генерал Моравиа».

И эти слова стали моей судьбой.

А сейчас муж стоял посреди бального зала и выглядел мужчиной, который наконец нашёл в себе мужество раскаяться.

— Львина, — он повернулся ко мне. Голос звучал глухо, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у аристократок дрожали веера. — Я прошу у тебя прощения. За всё, чем я тебя обидел…

Звуки оркестра стали тихими-тихими. Мир вокруг сузился до узкого коридора между ним и мной. Хрусталь люстр рассыпался на сотни слепящих бликов. Запах жасмина и мужского пота смешался в густую, удушающую смесь.

Я видела только его красивое, благородное и печальное лицо. И знала — это ложь.

Каждая складка у уголка губ, каждый тщательно отмеренный вздох, каждая тень в голосе, выверенная до полутона.

Ложь.

Но как же безупречно она звучала и выглядела!

Меня осенило. Он извиняется не передо мной. Он извиняется для них. Всё это в ушах взыскательной публики делает его «благородным страдальцем», а меня — «ветренной дамочкой, променявшей такого чудесного мужа на куда более выгодный вариант».

— Мне не нужны твои извинения, — прошептала я. Голос вырвался сухим, обожжённым. — Они ведь адресованы не мне, а тем, кто сейчас внимательно нас слушает. Это не искреннее признание вины. Это игра на публику и…

Фландр сделал вид, что понял это как боль. Как разбитое сердце, которое ещё не готово принять извинения.

— Я понимаю, — произнёс он мягко, ступая вперёд. — Тебе тяжело слышать это здесь. При людях. Но, возможно, именно при людях я и должен сказать то, что давно обязан был сказать.

Он сделал шаг ближе. Совсем небольшой. Можно сказать, не шаг, а «шажочек». Но в зале, где каждое движение регламентировано этикетом, он стал вторжением.

Генерал не двинулся, но воздух рядом с ним изменился. Стал плотнее, темнее, холоднее.

Я почувствовала, как от Анкея исходит тихая, страшная угроза. Физическое давление, от которого волосы на затылке встали дыбом. Будто пространство вокруг него сжалось в тиски.

«Ещё шаг — и ты труп!» — шептала его трость, когда он провел ею по паркету невидимую черту.

И Фландр это понял сразу, пусть даже угроза и не прозвучала вслух.

— Кажется, я всё понял, господин генерал, — произнес Фландр, опустив плечи, словно расписываясь в своем бессилии.

Тишина стала любопытной, шелестящей, тихо покашливающей от нетерпения.

Фраза была вежливой, обёрнутой в почтительность, но я почувствовала, как она ударила. Не по мне.

По Анкею.

Фландр сказал это так, будто увидел слишком многое. Будто поймал нас обоих в одну сеть. Будто простил то, что ещё даже не было названо. Он легализовал сплетню, которую ещё вчера никто не осмелился бы шепнуть. Сделал шаг на опережение. Или, быть может, решился на ответный шаг, ведь первым шагом было мое появление в свете.

Я вспомнила, один хищник учил другого. Учитель и ученик стояли друг напротив друга.

Мое горло, казалось, спеклось, превратившись в узкую трубку, через которую воздух проходил с трудом.

Нет. Нет, пожалуйста. Только не это. Не делай из него виновного. Не втягивай его в мою грязь, как появление Фландра. Потому что это означало, что я перестаю быть одинокой в своём страхе.

Моя рука сама легла на его предплечье.

Ткань мундира была плотной, грубой на ощупь. Под ней — каменная твёрдость мышц, напряжённых настолько, что казались рельефом статуи.

— Он лжёт, — прошептала я. Голос утонул в шуме зала, обсуждающих происшествие, но я знала, что он услышит.

Его лицо было страшным. Спокойным. Слишком спокойным.

Не было гнева. Не было брезгливости. Не было той ярости, что ломала кареты и рвала королевские указы. Было только ледяное осознание человека, который только что увидел полную карту поля боя и понял, что война только начинается.

— Я знаю, — произнёс он тихо. И в этом звуке не было утешения. Была констатация факта. Приговор. — И я не позволю ему сыграть партию до конца.

И я увидела, как рука сжала трость, а по его губам скользнула усмешка.

Фландр медленно повернулся ко мне. В его голубых глазах плескалась гордая боль.

— Львина, если твоё сердце больше не рядом со мной…

Я перестала дышать. Пальцы впились в бархат сумочки так, что ногти ушли в ткань до боли.

— … я не стану удерживать тебя силой.

В зале кто-то охнул. Звук был тихим, но тут же со всех сторон послышалось шуршание. Толпа пришла в движение. Всем уже не терпелось высказаться про благородство графа.

Краем глаза я увидела, как веер графини Вальд замер у губ, не дойдя до лица. Со стороны казалось, словно она приказывала себе молчать. Свечи в люстрах стали гореть ярче, выхватывая каждую деталь: напряжённую линию челюсти Моравиа, побелевшие костяшки Фландра, моё собственное отражение на отполированном паркете — бледное, призрачное, укутанное в винные шёлка.

Фландр продолжал смотреть на меня так нежно, будто отпускал на свободу птицу, которую слишком долго держал в ладонях, пока её крылья не сломались.

— Я готов дать тебе развод.

Глава 84

Слова ударили так сильно, что каблуки едва не соскользнули с полированного дерева.

Кто-то громко ахнул, не в силах сдержать чувств. «Развод!» — это слово шептали множество голосов, а оно тонуло в шелесте вееров и тихих разговоров.

Я столько раз шептала его в голове, как молитву, зная, что оно никогда не сбудется.

Фландр никогда не отпускает своё.

Он ломает, прячет, запирает, украшает, наказывает, целует кровоточащие раны, пока они не зарастают рубцами.

Но не отпускает.

— Что?.. — сорвалось у меня. Голос прозвучал чужим, ломким.

Фландр улыбнулся с такой печальной нежностью, что вокруг кто-то тихо вздохнул. Женщины переглядывались. Мужчины кивали, одобряя «благородный жест».

Они верили ему.

— Я подготовлю документы, — сказал он ровно. — Завтра же их пришлют в Академию. Я не хочу больше причинять тебе боль.

Я услышала, как у Моравиа едва заметно скрипнула кожа перчатки на рукояти трости. Звук был тихим, но в этой звонкой тишине он прозвучал как щелчок затвора.

Фландр опустил глаза. Прекрасно сыгранное смирение. Плечи чуть опустились, голова склонилась. Поза человека, принимающего несправедливость судьбы с достоинством.

— Конечно, — добавил он, обращаясь уже к генералу, — некрасиво с моей стороны было бы устраивать сцену. Тем более здесь. Тем более вам, господин генерал.

Анкей молчал.

И от этого молчания у меня стыла кровь. Оно было тяжелее любого приказа. Оно означало, что Моравиа уже просчитал все ходы наперёд. И ни один из них не сулил ничего хорошего.

— Я понимаю, — продолжил Фландр, не поднимая взгляда. — Вы выше меня по званию. По положению. Вы человек, которому Империя доверяет армию. Мне было бы глупо соперничать с вами.

Вот оно.

Я почувствовала, как ловушка захлопнулась.

Фландр стоял перед всем залом и добровольно уступал жену более сильному мужчине. Не обвиняя. Не крича. Не угрожая. Он использовал военную иерархию как таран. Если Моравиа вмешается — он подтвердит статус «похитителя». Если промолчит — примет трофей, который ещё вчера принадлежал другому. Фландр делал себя жертвой обстоятельств, а генерала — человеком, который воспользовался слабостью подчинённой.

— Я согласна. После того, как ты изуродовал мне лицо, развод был бы лучшим решением. Буду ждать бумаги! — произнесла я, повернувшись ко всем, чтобы они видели мой шрам.

Фландр снова стал благородным. Маска легла безупречно, скрывая хищный блеск.

— Позволь мне попрощаться достойно, — тихо сказал он. — Давай не будем устраивать скандал. Я же, например, не устраиваю. Хотя… должен был бы, наверное. Не каждый день видишь свою пропавшую жену в объятиях твоего бывшего командира.

Он протянул руку. Я поняла слишком поздно.

Его пальцы коснулись моей кисти, заставив меня вздрогнуть.

Совсем чуть-чуть. Микросокращение мышц, которое невозможно скрыть, если тело помнит каждый удар, каждый захват, каждую ночь, когда прикосновение означало начало пытки.

Но Анкей увидел.

Фландр тоже. Конечно, увидел.

Он наклонился и поцеловал мою руку.

Губы коснулись кожи легко, почти невесомо. Пахли мятой и дорогим табаком.

А я едва не задохнулась.

Потому что вспомнила другую комнату. Другие поцелуи. Как он целовал мои пальцы после того, как сжимал их до синяков, выворачивая суставы. Как шептал: «Видишь? Я ведь могу быть нежным». Как обещал, что это был последний раз. Как на следующий день снова закрывал двери на ключ.

Я заставила себя отдернуть руку.

— После того, что ты сделал, ты не имеешь права больше прикасаться ко мне! — произнесла я, чувствуя, как внутри рождается право. Право сказать вслух то, о чем принято молчать.

Перед сотнями глаз.

Фландр выпрямился. Отступил на полшага. Его взгляд скользнул по моему лицу, и он выделил слово, вкладывая в него весь вес проклятия:

— Будь счастлива, моя дорогая.

Моя.

Он выделил это слово едва заметно. Так, чтобы услышала только я. Так, чтобы звук утонул в шуме зала, но врезался в память.

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не опустила взгляд. Не отвела. Не сжалась. Встала во весь рост, чувствуя, как винный шёлк обнимает плечи, как шрам на щеке горит под слоем пудры, как внутри поднимается не страх, а упрямая, каменная злость.

— Я буду. Обязательно. Как только ты и твой нож исчезнете из моей жизни, — произнесла я отчетливо, проводя рукой по своей шее.

Улыбка Фландра дрогнула.

На миг. На один единственный миг. Глаза сузились. Челюсть напряглась. Маска треснула, обнажив пустоту, которая ждала там, внутри.

Но я увидела.

И Моравиа тоже. Фландр склонил голову. Короткий, безупречный поклон.

— Дорогая. Это же был несчастный случай. Я же уже просил прощения. Жаль, что ты решила все по-своему. Впрочем, прощай.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Развернулся.

Толпа расступилась перед ним, как перед человеком, совершившим благородный поступок. Кто-то смотрел на него с восхищением. Кто-то — на меня с жалостью. Кто-то — на генерала с любопытством, которое уже завтра превратится в сплетни, а послезавтра — в новость дня.

Я стояла неподвижно. Пока Фландр не исчез в толпе, поглощённый шуршанием платьев и звонким смехом аристократов.

Только тогда поняла, что не дышу.

Воздух вошел в легкие резко. Больно. Как лезвие, скользящее по воспалённому горлу.

Я пошатнулась. Пол под каблуками качнулся, хотя паркет был неподвижен. Это тело помнило удар. Тело ждало продолжения. Тело не верило в то, что эта пытка наконец-то закончилась.

Анкей оказался рядом. Просто встал так, чтобы я могла опереться, если захочу. Его рука оказалась слишком близко.

Потому что тело среагировало раньше разума, гордости и страха.

Пальцы сами потянулись к нему, будто искали опору, которой никогда прежде не существовало.

Я замерла в ужасе от самой себя.

Боги…

Я ведь больше не шарахнулась. Не отступила. Не сжалась.

После всего, что сделал Фландр, после каждой ночи, когда прикосновение означало боль, после того, как мое тело разучилось верить мужчинам, я сама хотела коснуться Анкея Моравиа.

Осознание ударило так резко, что у меня перехватило дыхание.

И, кажется, генерал это почувствовал. Потому что его рука едва заметно дрогнула навстречу моей — а потом замерла.

Я сама захотела к ней прикоснуться. Он словно ждал этого. Чудовище, которое смотрело на меня серыми глазами, ждало, когда я сама вложу ладонь в его руку.

И именно это окончательно разрушило остатки моей защиты.

Глава 85 Дракон

Карета мягко качнулась на повороте, и металлическая ось скрипнула, прожевывая мокрый гравий. Я опустил взгляд.

Львина спала.

Точнее — провалилась в тяжелое, болезненное забытье, в которое тело загоняет человека после удара о дерево, после потери крови, после того, как нервная система наконец сдается.

Ее дыхание было неглубоким, с перебоями. Темные ресницы вздрагивали.

Иногда едва заметно, как крылья насекомого, прижатого к холодному стеклу.

Словно ей снилось что-то, от чего мышцы не могли расслабиться даже во сне.

Моя ладонь все еще лежала у нее на спине, поверх влажной ткани накинутого поверх бального платья плаща.

Я не убирал руку.

И это раздражало сильнее всего.

Не усталость в плече, не сырость, пробившаяся через подкладку плаща. Раздражала собственная инерция.

Разум приказал отстраниться, восстановить дистанцию, вернуть себе контроль над положением.

Но мое тело отказалось. Пальцы будто приросли к шершавому сукну, фиксируя ее положение, словно она для меня значит куда больше, чем я показываю.

Я знал, что это неправильно. Знал, что нарушаю собственный устав. Но убирать руку было все равно что вынимать клинок из собственной раны.

Снаружи шумел дождь. Капли били по лакированному дереву размеренно, глухо, отбивая такт, похожий на пульс загнанной лошади. Копыта цокали по размокшей дороге, кучер покрикивал, но звуки доносились будто из-за толстой ваты. Лошади фыркали в темноте. Колеса вязли в рытвинах, карета дрогнула, накренилась.

А внутри было слишком тихо, слишком тесно, слишком жарко рядом с ней.

Она сидела рядом, закутанная в мой плащ, и во сне сама придвинулась ближе, словно искала тепло.

Ее голова медленно, осторожно опустилась мне на плечо. Волосы чуть растрепанной прически коснулись подбородка.

Я подул на них и замер.

Каждая мышца в теле напряглась мгновенно.

Не двигаться. Почему-то это показалось важнее любого приказа, важнее сохранения репутации, важнее логики.

Если пошевелиться — она проснется. Если проснется — снова испугается.

Эта мысль ударила неожиданно, неприятно, точно лезвие между ребер. А я знаю, каково это — удар стали между ребер. На войне и такое бывало.

Я смотрел вперед, в темное стекло, где отражался тусклый синеватый свет магического фонаря, прикрепленного к потолку кареты. В отражении мои черты казались чужими: жесткие, изможденные, со шрамом, который ныл на смену погоды. И с глазами, в которых слишком много внимания к маленькой фигурке, спящей рядом.

«Ты теряешь контроль».

Спокойная мысль. Холодная. Правильная.

Именно так звучал бы голос любого моего наставника в Кадетском корпусе.

Любой солдат, выкованный системой Империи, сказал бы то же самое. Женщина не должна вызывать таких эмоций. Офицер не должен отвлекаться на сбившееся дыхание чужого существа. Командир не должен терять самообладание из-за дрожащих ресниц, запаха мокрых волос и тяжести чужой головы на плече. Это — слабость. А слабость на войне стоит жизней.

Я медленно втянул воздух.

И тут же пожалел об этом.

Потому что почувствовал ее запах снова. Теплый. Тонкий. Живой. Не тяжелые столичные духи, не сладкая приторность аристократок, не казенное мыло, въевшееся в ткань формы.

Что-то другое. Сладковато-горькое, как полынь и мед. Как кровь после пореза, смешанная с дождем и кожей.

И от этого внутри стало еще хуже. Жар под кожей, тот самый древний, норовистый, что я привык давить ледяной дисциплиной, шевельнулся, упираясь в ребра. Дракон, спящий в костях, не просил разрешения. Он просто регистрировал близость. Тепло. Пульс. Она.

Моя система действительно дала сбой.

Я вдруг отчетливо понял: если бы на месте Фландра был любой другой человек — мужчина, аристократ, да хоть сам министр — я бы уже сломал ему шею. Без колебаний. Без разговоров. Без права на оправдание. Просто потому, что он перешел черту. Но Фландр…

Я прикрыл глаза.

Фландр был одним из лучших. Безупречная дисциплина. Холодный разум. Самообладание, которое я ставил в пример солдатам и офицерам, которые паникуют.

Я вдруг вспомнил обстрел форта. Я сижу в кабинете, работаю, потом грохот. Я встаю и иду на шум. Крики, полные паники: «Стену пробили! Срочно магов сюда!». И в пыли стоит Фландр с папкой документов, которую он нес мне. Кровь течет по его скуле, но он не дрогнул. Даже когда рядом разворотило стену.

И глядя на это холодное спокойствие другие успокоились. Я помню, как он изящно стряхнул пыль с документов и шагнул ко мне, хрустя остатками стены. «Донесение разведчиков, господин генерал!».

Образец. Эталон.

Преданность Империи до последнего вздоха. Идеальный офицер. Мое лучшее творение. Я сам учил их быть такими. Учил не показывать слабость. Учил подавлять жалость, ведь жалость — это трещина в броне, куда враг вонзает клинок.

Учил держать лицо, когда вокруг рвутся заклинания и горят тела. Быть холодным и острым клинком Империи. И теперь это оружие калечило женщину ножом в закрытой карете, методично, хладнокровно, с улыбкой на устах.

Мои пальцы медленно сжались на ткани плаща, сминая тяжелую шерсть.

Нет. Я не хотел думать дальше.

Потому что следующая мысль была слишком опасной, слишком разрушительной для фундамента, который я возводил столько десятилетий.

Если Фландр — закономерный результат моей системы… то кто тогда я? Ее архитектор. Ее палач. Или «хозяин чудовищ»? И пока поводки в моей руке, они подчиняются беспрекословно. Но стоит мне отпустить чудовище на волю, оно чувствует свободу и творит все, что хочет.

Это получается, что у них только один путь — погибнуть в бою?

И убив Фландра я признаю, что система несовершенна. Что она изначально гнилая. Что все, что я строил, превратится в пыль.

Я нахмурил брови.

Эта женщина, едва не сломанная Фландром, сделала невозможное — показала брешь в системе, которую я считал безупречной.

Карета качнулась сильнее, наскочив на камень. Львина тихо вздохнула во сне и придвинулась еще ближе. Я почувствовал тепло ее щеки сквозь ткань мундира. Жар проник сквозь сукно, через рубашку, в кожу. В горле внезапно пересохло.

Медленно. Очень медленно. Я повернул голову.

Она спала. Такая маленькая рядом со мной. Слишком маленькая для войны, для Академии, для Фландра, для меня. Изуродованная по моей вине. Потому что я не поверил.

Потому что я отдал ее ему. Потому что мой долг оказался слеп, а интуиция — заглушена уставом.

Я смотрел на ее губы. Они были чуть приоткрыты, бледные, с сухой трещинкой в уголке. На тонкую линию свежего шрама, пересекающую щеку, падал тусклый свет фонаря. Рана еще сочилась, кожа вокруг покраснела, но лекарь уже сделал свое.

Прядь светлых волос прилипла к влажной коже, и я, не отдавая себе отчета, поднял руку, чтобы убрать ее. Остановился в дюйме от лица. И вдруг поймал себя на страшной мысли.

Мне хотелось наклониться ниже.

Еще немного.

Коснуться губами ее губ.

Мысль ударила, как разряд магического клинка. Я замер на половине вдоха. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить. Между нами оставалось меньше расстояния, чем требовал устав. Меньше, чем позволяла честь. Меньше, чем мог выдержать дракон, спящий под ребрами.

Я не отстранился. Не закрыл глаза. Впервые за много лет я понял, что не контролирую поле боя.

Между нами оставалось меньше дыхания.

Глава 86 Дракон

Еще дюйм — и я бы нарушил все границы, которые сам же выстроил годами выдержки, уставами и кровью.

Мой лоб почти касался её волос. Я чувствовал тепло её дыхания на собственных губах, и оно обжигало что-то внутри, заставляя сжаться в тугой, горячий узел. Дракон под рёбрами шевельнулся, требуя, чтобы я взял своё. Чтоб стёр это расстояние одним движением. Чтоб прижал её к себе сильнее.

Но я замер.

Не потому что испугался последствий. А потому что понял: это уже не инстинкт. Не вспышка ярости из-за Фландра. Не слепой рефлекс хищника, защищающего добычу.

Это мой выбор.

Осознанный, тяжёлый выбор. И сейчас она почувствует поцелуй, откроет глаза, и что будет дальше?

Тонкая нить доверия, появившаяся между нами, когда она перестала видеть во мне угрозу, может порваться в любую секунду.

Я медленно отстранился, отрывая себя от неё с усилием, и заставил себя дышать ровно. Втягивал холодный воздух, смешанный с запахом её волос, мокрой шерсти и озона, пока жар в груди не отступил за броню дисциплины.

Колеса остановились. Кованая подножка звонко стукнула о брусчатку. Дверь распахнулась, впустив внутрь сырой, пронизывающий дождь. Дежурный у входа вытянулся.

Скрывая её от чужих глаз, я укутал её в свой плащ и поднял на руки.

Она была легче, чем казалась. Голова сама нашла опору у моего плеча. Нос коснулся воротника мундира. Тёплое, влажное дыхание обожгло кожу шеи. Я сжал челюсть, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ток, заставляющий зрачки сузиться, а мышцы спины — напрячься.

Такое уже было однажды. Когда я нёс её на руках после того, как вытащил из кареты Фландра.

Плащ сполз, я натянул его плотнее, закрывая её от сквозняка, от взглядов, от этого мира, который не умел беречь хрупких женщин.

Часовые у главных ворот замерли. Я видел, как их кадыки дёрнулись, как глаза невольно скользнули вниз, к фигуре в моих руках, а потом резко уткнулись в каменный свод.

Они не видели, кого я нёс. Им оставалось только догадываться.

Я шёл плацу. Сапоги отбивали чёткий ритм по мокрой брусчатке. Не спешил. Каждый шаг рассчитывал так, чтобы её голова не качалась, чтобы свежий шов на щеке не задело о край ткани.

Завтра казармы заговорят. Завтра шёпот поползёт по коридорам, как плесень по сырым стенам. «Генерал кого-то принёс!».

Пусть говорят. Ни один из них не знает, каково это — понимать, что ты сам отдал человека чудовищу.

Дверь её комнаты поддалась без звука. Я толкнул её плечом, шагнул в темноту. Пахло казённым льном, остывающими травами и чем-то неуловимо горьким. Мазь на столике стояла приоткрытой.

Я бережно опустил её на узкую койку. Матрас скрипнул. Я убрал руку из-под её спины, и Львина тут же поморщилась. Во сне её пальцы дёрнулись, схватили ткань моего рукава. Сцепились слабо, но цепко. Будто боялись, что я исчезну. Что снова оставят её одну в темноте.

Я застыл. Смотрел на её руку. На побелевшие костяшки. На то, как даже в забытии её тело искало защиты. Медленно, миллиметр за миллиметром, я высвободил ткань. Пальцы разжались не сразу. Я накрыл её тяжёлым шерстяным одеялом, поправил угол у плеча, чтобы не задувало. Только тогда позволил себе отступить.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Звук отозвался в груди глухим ударом.

Я вышел в кабинет и направился к своему креслу, чувствуя, что с каждым шагом тяжесть внутри росла. Не в раненой ноге. В голове. В том, что я больше не мог отделить долг от желания. Что грань, которую я считал незыблемой, стёрлась в прах.

В кабинете пахло сухой бумагой, сургучом, старой кожей переплётов и горькой золой из камина. Всё на своих местах. Карты, папки, трость у стола. Правильно. Логично. Предсказуемо. Только я сам больше не вписывался в этот порядок. Я подошёл к окну. Ладонь легла на холодное стекло. Пальцы оставили мутный след на конденсате.

Внизу, на плацу, маршировала ночная смена. Фонари отбрасывали на мокрую землю длинные, ломаные тени. Шаг в шаг. Спина прямая. Взгляд вперёд. Ни одного сбоя. Ни одной слабости. Моя Академия. Моя точильная машина.

Я смотрел на их синхронность и впервые за двадцать лет службы не чувствовал гордости. Внутри разверзлась ледяная пустота.

Фландр не был аномалией. Он был эталоном.

Мы вытравили из них жалость, научили подавлять дрожь, превращать боль в топливо, а сомнения — в ржавчину, которую нужно счищать до крови. Мы делали безупречное оружие, которого враги боялись до паники отступления, едва завидев маски и мундиры.

Но я никогда не думал о том, что происходит, когда клинок убирают в ножны? Куда девается всё то, что мы годами выжигали калёным железом дисциплины? Откуда взяться любви, нежности, пониманию, милосердию, если их этому не учили?

Вот поэтому любовь превращается в поводок. Они умеют ломать, как когда-то ломали их. И ломают тех, кого любят, потому что нежность кажется слабостью, а слабость — преступлением против системы.

Дождь усилился, барабаня по стеклу частой, нервной дробью. Я упёрся лбом в холодную поверхность, закрывая глаза.

Внутри шевельнулась страшная, невыносимо ясная мысль.

Она была права.

Не капризничала. Не драматизировала. Не искала сочувствия. Говорила правду, которую я отказывался слышать, потому что правда означала признать: я создавал чудовищ, способных выжить только на войне. А в мире живых они ломают всё, к чему прикасаются.

Дракон под рёбрами сжался в тяжёлый, молчаливый комок уязвимости.

Дедушка Хальдор был против моей Академии. Точнее, сначала мысль ему понравилась. Но потом он сказал важную вещь. «Солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать!». Тогда я подумал, почему на протяжении стольких поколений никто не создал подобное учебное заведение? Ведь это же способ создать идеального бойца?

И сейчас я понимаю, что дедушка видел куда больше, чем видел я, ослеплённый своей мечтой.

И что теперь с этим делать?

Я стоял в темноте кабинета, слушая, как за стеной ровно дышит она, и понимал: моя система дала трещину. И я больше не знал, как её склеить.

Глава 87

Я очнулась от тепла.

В Академии его почти не существовало. Каменные стены дышали сыростью, узкие окна пропускали сквозняки, которые искали щели в ткани, а казённые одеяла грели так, будто исполняли приказ без малейшего желания стараться.

Но сейчас мне было тепло.

Тяжёлая шерсть давила на плечи. Воздух пах морозом, старой кожей, намокшей тканью и чем-то острым, металлическим, напоминающим холод монеты на ладони.

Я не открыла глаза сразу.

Несколько мгновений лежала неподвижно, боясь разрушить эту зыбкую грань. Не покой. Нет. До покоя мне было ещё далеко. Но рядом с этим запахом, под тяжестью чужого плаща, внутри впервые за долгие месяцы не бился звериный ужас.

Я медленно вдохнула.

Память вернулась не волной, а обрывками, как осколки, сверкающие на дне лужи.

Карета. Дождь, бьющий по крыше. Тепло его дыхания у моего виска. Руки. Сильные. Осторожные. Ладони, которые держали так, словно боялись, что я рассыплюсь на части. А ещё помню его дыхание. Близко-близко, словно… словно он хотел меня поцеловать.

От этой мысли сердце ёкнуло, а внизу живота разлилось приятное тепло.

Я помнила, как меня несли.

Сквозь липкую дремоту, сквозь тупую боль в виске, сквозь темноту, в которую я то проваливалась, то выныривала, я чувствовала движение. Ровное. Сдержанное.

Плечо. Запах сукна мундира, впитавшего дым и озон. Глухой, размеренный стук сердца где-то у самого уха.

Тогда я не могла пошевелиться. Не могла посмотреть. Но тело знало: меня не бросят.

От этого осознания по груди разлилось болезненное, почти невозможное тепло.

Я открыла глаза.

Побелённый потолок, потрескавшийся у угла, тонкая нить трещины, похожая на высохшее русло ручья. Моя комната.

Не дом Соулкенов. Не лакированное нутро кареты. Не алый бархат, по которому текла моя кровь.

Это была Академия. Я вернулась в свою комнату.

Я резко втянула воздух, и щека тут же отозвалась тупой, тянущей болью. Кожу стянуло, будто по ней провели раскалённой проволокой.

Я осторожно подняла руку. Пальцы нащупали край шрама.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, пережидая приступ тошноты, и снова поймала этот запах.

Его плаща.

Я приподнялась на локтях. Голова качнулась, мир поплыл, но я удержала равновесие. На стуле у изголовья лежали вещи. Аккуратно сложенные. Точно выровненные.

Маска. Плащ кадета. Форма.

Всё на своих местах. Словно кто-то нарочно вернул мне прежнюю оболочку. Только прежней она уже не была.

Я смотрела на чёрный металл и не могла заставить себя протянуть к нему руку. После красивого платья, после бала я понимала, что пора снимать платье, прятать его в шкаф и снова становиться кадетом Джейлордом.

Я смотрела на маску и думала о том, что вчера Анкей видел меня без неё. Вчера он нёс меня сквозь ливень. Вчера я, кажется, засыпала у него на плече, чувствовала его руку на своей талии.

Лицо обожгло жаром.

Боги. Я почти ничего не помнила. Только ощущения. Его ладонь у моей спины. Тишина кареты. Странное, невозможное чувство, что граница между нами истончилась. И вот-вот сломается окончательно.

И этого оказалось достаточно, чтобы сердце, глупое, упрямое, сделало вывод быстрее рассудка. Я села на край койки и обхватила себя руками за локти, словно пытаясь спрятаться от этой мысли. «Не надо!», — прошептала я, понимая, что губы шепчут одно, а сердце стучит совсем другое.

Слишком поздно. Это уже произошло. Я поняла это с ужасающей ясностью, сидя на узком матрасе, с горящей щекой и его плащом на коленях.

Я уткнулась лицом в ладони и тихо, почти беззвучно рассмеялась. Чувство, которое я думала, что не испытаю больше никогда, вдруг заставило сердце согреться.

Ну конечно. Конечно, Львина. Муж клеймил тебя ножом, тащил в чёрную карету, обещал сломать кости, а ты успела привязаться к мужчине, который ещё вчера возвращал тебя ему обратно по протоколу.

Но сердце не слушало. Оно помнило не это. Оно помнило, как меня бережно несли, как меня обнимали и танец… Танец, когда я задыхалась близостью его тела, когда у меня подрагивали кончики пальцев от мысли, что он держит меня за руку.

Я встала. Вода в умывальнике оказалась ледяной, обжигающей кожу до онемения, стирая следы макияжа. Руки распустили волосы, а я бережно собрала шпильки, складывая их в ящик. Настало время возвращаться к привычной прическе.

Я надела рубашку. Мундир. Застёгивала пуговицы до тех пор, пока ворот не врезался в горло. Стянула волосы тугим узлом. Пальцы почему-то нервно подрагивали.

Маску я не надела сразу. Она лежала на спинке стула, чёрная, гладкая, с пустыми прорезями, похожими на глаза мёртвой рыбы. Я отвернулась. Нет. Пусть хотя бы немного я побуду собой.

Кабинет встретил меня тишиной. Было слышно, как где-то внизу кричали команды, кто-то бежал по ступеням, звеня пряжками. Академия жила. И я вдруг подумала, что теперь смогу дышать здесь иначе. Потому что что-то изменилось.

Генерала в кабинете не было, но в груди поднималась робкая, почти детская надежда. Глупая. Стыдная. Но такая живая, что от неё хотелось плакать.

Дверь открылась, и в кабинет, постукивая тростью, вошел Анкей.

— Добрый день.

Он произнес это ровно, сухо, буднично, словно вчерашнего дня не было. Я смотрела на него, на его плечи, на то, как он садится в кресло и ставит рядом трость.

Лампа выхватывала из полумрака его профиль: шрам на губе, жёсткую линию скулы, тёмные впадины под глазами. Перед ним лежали папки, карты, конверты с сургучом. Он даже не сразу поднял взгляд.

— Кадет Джейлорд, — произнёс он, не отрываясь от листа. — Подойдите.

Одно слово. Всего одно. А внутри будто что-то хрупкое ударилось о камень.

Глава 88

Я застыла. Кадет Джейлорд. Не Львина. Не «вы очнулись?». Не «как вы себя чувствуете?». Кадет.

Я медленно подошла к столу.

— Да, господин генерал, — мой голос прозвучал ровно. Хорошо. Почти не дрогнул.

Он протянул мне папку.

— Разберите донесения по полкам. Срочные — отдельно. Отчёты снабжения — в левую стопку. Всё, что касается южного форта, оставить на столе.

— Есть, господин генерал, — произнесла я, чувствуя, как внутри всё сжимает ледяная рука. Он даже не поднял на меня глаза. Даже не посмотрел на меня.

Я взяла папку. Наши пальцы не соприкоснулись. Он убрал руку слишком быстро. Или мне показалось?

Я стояла рядом, перебирая листы, и ждала. Сама не знаю чего. Взгляда. Вопроса. Хотя бы одного лишнего слова, выходящего за рамки устава. Но генерал Моравиа работал так, будто вчерашней ночи не существовало. Будто вчера мы не танцевали на балу, будто я не просыпалась под его плащом.

Перо царапало бумагу. Сухой шелест. Стук печати. Тихий треск камина. Всё это начало давить мыслью о том, что этот бал, это платье, всё, что случилось вчера, для него ничего не значат.

Я стиснула зубы, пытаясь проглотить боль, спрятать ее так глубоко, чтобы ее никто никогда не нашел.

Я положила первый отчёт в стопку. Потом второй. Потом третий. Молчание сгущалось, становясь вязким, тяжёлым.

Я чувствовала его рядом так остро, что почти больно было дышать. Каждый раз, когда я подходила ближе, сердце успевало сделать глупый, жалкий рывок. Сейчас он посмотрит. Сейчас что-то скажет. Сейчас поймёт, что я стою перед ним.

Но его взгляд скользил по бумагам, по картам, по печатям. Только не по мне.

Я протянула ему донесение с южного форта.

— Это срочное, господин генерал.

— Оставьте.

Сухо. Коротко. Без эмоций.

Я положила лист перед ним. Он взял его, не поднимая глаз.

И вот тут до меня начало доходить. Медленно. Не сразу. Сначала тело отказалось понимать. Потом сердце. Потом уже разум.

Ничего не изменилось. Совсем ничего. Вчерашняя ночь так и осталась вчерашней ночью. Ошибкой. Вспышкой. Обстоятельством. Он укутал меня в плащ не потому, что я была ему дорога. Не потому, что рядом со мной он чувствовал то же, что я.

Я сжала пальцы на краю очередной папки так сильно, что плотная бумага хрустнула.

— Осторожнее, кадет, — произнёс он. — Рвать личные дела не надо.

Кадет. Опять. Почему я не надела маску? Сейчас бы мне пришлось тратить столько усилий, чтобы держать себя в руках и сохранять лицо.

Я подняла глаза. Он смотрел не на моё лицо. На папку.

— Прошу прощения, господин генерал.

Слова вышли правильно.

А внутри что-то тихо осыпалось. Без грохота. Просто стена за стеной, превращаясь в пыль. Я вдруг почувствовала себя ужасно глупой. Прямо до унижения. Как я могла? Как могла придумать всё это из обрывков полусна? Как могла решить, что если мужчина обнимал меня, значит, он…

Я не смогла закончить мысль даже внутри себя. Стыд обжёг сильнее раны на щеке. Конечно, он холоден. Конечно, держит дистанцию. Для него я снова проблема. Женщина в Академии. Нарушение устава. Беспорядок в его идеально выстроенном мире. Я сама же хотела остаться. Сама просила. Готова была мыть полы. А теперь стою здесь и почти задыхаюсь от того, что генерал не смотрит на меня как мужчина.

Боги, какая же я жалкая.

Я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к началу лекции. Тактика и стратегия. Я почему-то почувствовала облегчение. Нужно уйти. Срочно. Пока я не сделала что-нибудь непоправимое. Пока голос ещё слушается. Пока глаза ещё сухие.

— Я на лекцию, господин генерал, — произнесла я голосом, которым кадет разговаривает с вышестоящим офицером.

Он кивнул. Даже не спросил зачем. Конечно. Почему должен?

Я развернулась, как учили на построении, и направилась к своей комнате. Там, на стуле, всё ещё лежала маска. Я остановилась перед ней. Ещё утром мне казалось, что я могу её не надевать. Что после вчерашнего между мной и миром больше не нужна эта чёрная перегородка. Глупость!

Я взяла металл. Холодная поверхность легла в ладони привычно. Почти утешительно. Я надела её и затянула ремешки. Мир сразу стал уже. Темнее. Безопаснее.

Я снова стала кадетом Джейлордом. А кадету Джейлорду не больно. У кадета Джейлорда нет сердца, которое только что раздавили сухим «разрешаю» ещё до того, как оно успело забиться чаще. Кадет Джейлорд выполняет приказы. Ходит на лекции. Отдаёт честь. Он не плачет, как девчонка над несбывшимися мечтами.

Я вернулась в кабинет. Генерал всё так же сидел за столом. На этот раз он поднял глаза сразу.

От этого внутри стало так больно, что я едва не забыла, как дышать. Я вытянулась по уставу.

— Господин генерал, разрешите обратиться.

Голос был ровный. Пустой. Идеальный.

— Говорите, кадет.

Я смотрела прямо перед собой. Не на его лицо. Не на руки. Не на шрам на губе. Иначе не выдержала бы.

— У меня лекция по тактике и стратегии. Разрешите удалиться из штаба на время лекции?

Каждое слово звучало правильно. Слишком правильно. Так говорят люди, которые не умеют чувствовать. Так говорят равнодушные чудовища, в которых медленно превращаются все кадеты Академии.

Генерал несколько секунд молчал. Я не знала, смотрит он на меня или нет. Не хотела знать.

— Разрешаю, — сухо произнёс он.

Вот и всё. Одно слово. Окончательный приговор моим чувствам.

Я отдала честь. Рука не дрогнула.

«Очень хорошо!», — похвалила я себя.

А затем повернулась и направилась к двери. Не оглянулась. Если бы оглянулась — не смогла бы уйти.

Коридор встретил меня гулом голосов, шагов и далёкого звона учебных клинков. Я шла прямо. Ровно. Как положено.

Кадет Джейлорд шёл на лекцию по тактике и стратегии, пока Львина плакала под маской.

Сначала одна слеза скользнула по щеке, болезненно разъедая шрам. Потом вторая. Я не остановилась. Не вытерла. Не всхлипнула. Только крепче сжала руки в перчатках.

Как хорошо, что на мне маска. Никто не видел моего лица. Никто не видел, как больно бывает снова стать никем после того, как одну ночь тебе казалось, что ты стала кому-то важна.

Глава 89 Дракон

Полтора часа.

Я поставил подпись под очередным донесением о переброске третьего легиона в Южный форт и машинально, почти рефлекторно, бросил взгляд на настенные часы. Маятник лениво отсчитывал секунды, разрезая тишину кабинета.

Полтора часа.

Лекция по тактике и стратегии должна была закончиться двадцать минут назад.

Я нахмурился. Перо замерло над бумагой, оставив кляксу чернил, которая медленно расползалась, впитываясь в волокна плотного пергамента.

Я отложил документ. Нет. Не стоит придумывать проблемы там, где их нет.

Наверняка задержалась. Вопрос преподавателю. Дополнительное задание. Обсуждение нюансов битвы при Кессельском перевале, которое они разбирали. В конце концов, тактика была одним из ее любимых предметов.

Эта мысль снова разозлила меня. «Почему он?» — вспыхнуло внутри обжигающей ревностью.

Я выдохнул. С самого утра я пытался подавить в себе то, что родилось вчера. Нет, оно родилось раньше, просто на балу я это осознал. И сейчас я чувствовал, как меня душит ревность.

Я заставил себя снова вернуться к бумагам. Получалось плохо. Строки плыли, сливаясь в серую кашу. Перед глазами стояли не цифры поставок провианта. Перед глазами стояли заплаканные глаза. Дрожащие пальцы, сжимающие край казенного одеяла. Черная маска, скрывающая лицо, и голос, словно на построении.

Проклятье.

Я резко сжал перо так, что дерево жалобно скрипнуло, а чернила брызнули на манжет мундира.

Нет. Именно поэтому я держал дистанцию. Именно поэтому не смотрел на нее дольше, чем требовал устав. Именно поэтому называл только «кадетом», отсекая любые личные ассоциации.

Я все сделал правильно. Правильно. Повтори это еще раз, Анкей Моравиа. Ты генерал. Ты скала. Ты не имеешь права на слабости.

Если бы я позволил себе хоть немного больше… Хотя бы один лишний взгляд утром, когда она вошла в кабинет после бала с надеждой в глазах — хрупкая, детская, и внутри снова бы вспыхнула опасное чувство, которое я пытался убить в себе с того момента, когда увидел ее женщиной.

Нет, я увидел ее не просто женщиной. Я увидел ее своей женщиной.

Боги. Мне до сих пор хотелось ударить кулаком в стену при одном воспоминании об этом взгляде. Потому что я видел эту надежду. И сознательно, холодно, методично уничтожил ее. Сухим приказом. Ледяным тоном.

Я провел ладонью по лицу, стирая несуществующую усталость. Лучше так. Пусть ненавидит. Пусть считает меня холодным чудовищем, лишенным сердца. Это безопаснее. Для нее. Для меня. Для нас обоих. Чувства в Академии — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Чувства убивают.

Я снова посмотрел на часы. Двадцать три минуты. Теперь уже двадцать три.

Проклятье. Что можно обсуждать столько времени после лекции? Варен болтлив, но не настолько, чтобы задерживать кадета на полчаса ради пустых разговоров. Особенно зная, что кадет нужен при штабе! И что я лично приду за ним!

Я поднялся настолько резко, что тяжелое кожаное кресло отъехало назад с глухим скрипом, нарушив идеальную тишину кабинета.

Трость глухо ударяла о каменный пол коридора. Раз. Два. Три. Ритмичный, жесткий звук, от которого дежурные у стен вытягивались в струнку, едва завидев мою тень.

Я шел быстро. Слишком быстро для человека с раненой ногой. Настолько быстро, что несколько кадетов, спешивших в столовую, едва успели прижаться к стене и отдать честь, прежде чем я прошел мимо.

Аудитория стратегии находилась в старом крыле Академии, там, где стены были толще, а окна уже. Чем ближе я подходил, тем сильнее росло странное, липкое раздражение. На нее. За непунктуальность. На преподавателя. За некомпетентность. На себя. За то, что вообще вышел из кабинета. На весь мир, который со вчерашнего бала отказывался оставаться в рамках устава.

Почему меня вообще это волнует? Она взрослый человек. Кадет. Не ребенок, за которым нужно присматривать. Может сама дойти до штаба. Может задержаться. Может…

Я резко остановился перед массивной дубовой дверью аудитории.

Я не стал стучать. Толкнул дверь. Петли скрипнули, открывая проход.

И первое, что бросилось в глаза, — беспорядок. Тотальный, хаотичный беспорядок.

Повсюду. Старые фолианты валялись на полу, страницы раскрыты, словно мертвые птицы. Свернутые карты торчали из ящиков. Пыльные сундуки были распахнуты. Стопки бумаг, пожелтевших от времени, лежали неровными пирамидами. Какие-то архивные папки, чемоданы, свитки. Словно аудиторию решили превратить в склад забытых вещей, а не в место для занятий.

Посреди этого хаоса, у кафедры, стоял Варен, прокашливаясь от пыли.

При виде меня он вздрогнул настолько заметно, что плечи дернулись вверх, а руки инстинктивно прижались к бокам. Я сразу это увидел. А потом он мгновенно вытянулся, принимая уставную стойку.

— Здравия желаю, господин генерал! — голос прозвучал чуть выше обычного, с металлической ноткой напряжения.

Я медленно, не спеша, обвел взглядом помещение. Пыль еще кружилась в лучах света, пробивающихся сквозь высокие окна. На полу валялись старые книги. Один сундук был открыт настежь. Из него торчали пожелтевшие карты северных границ, края которых были потрепаны, будто их недавно активно листали.

— Это что за ярмарка? — сквозь зубы спросил я, указывая кончиком трости на разложенные вещи.

Варен сглотнул. Обычный человек даже не заметил бы этого движения. Но я заметил. Я видел каждое сокращение мышц, каждый сбившийся ритм дыхания.

— Это? Уборка, господин генерал, — ответил он, стараясь говорить ровно. — Прибираюсь. Решил… реорганизовать архив. Скопилось много старого хлама. Что-то выбросить, что-то в библиотеку, что-то в архив.

Я перевел взгляд на него. Потом снова на аудиторию. Уборка. После лекции. Сразу после лекции. В аудитории, которая всегда блестела чистотой?

— Где Джейлорд?

Варен пожал плечами, покашливая от пыли. Трое кадетов вошли и тут же вытянулись по струнке при виде меня.

— Никак не могу знать, сэр. Был на лекции. Потом сразу же ушел. Я не стал его задерживать, господин генерал. А я начал уборку.

— Мусор выброшен! — отрапортовали кадеты.

— Так, вот это тоже туда же, — произнес Варен, указывая на стопку заплесневелых книг. — Они уже никуда не годятся.

Трость ударила по полу, и звук эхом отразился от высоких потолков.

Воздух здесь был густым. Пахло пылью. Старой, вековой пылью, осевшей на книгах. Пахло плесенью, сыростью старого дерева, затхлостью подвалов.

И…

Я остановился. Ноздри расширились, втягивая воздух.

Запах.

Очень слабый. Почти исчезнувший, перебитый запахом старой бумаги. Но дракон внутри уже поднял голову, почувствовав знакомую ноту.

Львина.

Я чувствовал ее запах. Смесь казарменного мыла, лекарственной мази и чего-то неуловимо сладкого, живого — запаха ее кожи, ее присутствия. Она была здесь. Совсем недавно. Очень недавно. Слишком недавно для человека, который якобы «давно сразу после лекции».

Мои пальцы медленно, до хруста, сжались на рукояти трости. Серебряная голова дракона впилась в ладонь сквозь перчатку.

Глава 90

Лекция закончилась.

По крайней мере, должна была закончиться.

Я смотрела на карту Северного фронта, висевшую на доске, и не понимала ни слова из того, что говорил Варен. Черные линии границ расплывались, превращаясь в бессмысленные каракули. Точки гарнизонов сливались в серую кашу.

Обычно тактика была моим спасением. Моим убежищем. Обычно я ловила каждую фразу, каждое слово преподавателя, как голодный воробей — крохи хлеба. Я могла наизусть перечислить ошибки вражеской армии во время Падения Башни, могла спорить часами о логистике битвы при Черном Перевале. Там, в схемах и цифрах, не было боли.

Сегодня я не запомнила ничего.

Потому что перед глазами стоял совсем другой человек. Не карта. Не схема. А серые глаза, холодные, как зимнее небо. И сухой, отрубающий надежду голос: «Разрешаю».

— Кадет Джейлорд?

Я вздрогнула всем телом, словно меня ударили током.

В аудитории повисла тишина. Тяжелая, липкая. Оказывается, все уже смотрели на меня. Тридцать пар глаз за масками.

— Простите, господин преподаватель.

Голос сорвался. Предательски дрогнул.

Варен нахмурился. Не строго. Скорее обеспокоенно. Его светлые брови сошлись на переносице, создавая вертикальную складку.

— Что с вами сегодня, кадет? Вы отсутствовали последние десять минут. Я трижды обращался к вам!

Я отвела взгляд. Уперлась глазами в парту и в тетрадь, в которой сегодня я не написала ни слова.

— Ничего. Голова болит.

— Ничего? — переспросил он, и в его тоне прозвучало сомнение.

— Все в порядке, сэр. Просто… усталость после тренировки.

Конечно. Абсолютно все в порядке. Меня просто раздавило несколько часов назад в кабинете генерала. Меня разобрали на части одним словом. Ничего особенного. Просто сердце теперь отказывается биться в ритме устава.

Варен медленно закрыл книгу, глядя на остальных кадетов, которые шустро начали собираться. Шуршание плащей, звон пряжек, глухой топот сапог. Они спешили уйти, ведь сейчас в столовой их ждет обед. А обед для кадета — святое.

— Если вас обижают другие кадеты, вы можете назвать мне фамилии, — тихо произнес Варен, когда аудитория опустела, оставив нас двоих в полумраке. — Или если инструкторы превышают полномочия.

Я едва не рассмеялась. Горько. Зло.

Если бы все было так просто. Если бы врага можно было указать пальцем. Если бы боль можно было списать на синяк или сломанное ребро.

— Меня никто не обижает, господин лейтенант.

— Тогда что случилось?

— Ничего.

Слово прозвучало глухо, как камень, брошенный в колодец.

Он несколько секунд смотрел на меня. Слишком внимательно. Слишком проницательно для человека, который привык видеть в кадетах лишь винтики механизма. Потом неожиданно кивнул.

— Хорошо. Идите.

Я поднялась из-за парты. Ноги были ватными. Хотелось уйти. Спрятаться. Снять эту проклятую маску, которая теперь казалась частью черепа. Умыться ледяной водой, чтобы смыть с лица жар стыда. Перестать думать о серых глазах. О том, как он смотрел на меня. О том, как я сама потянулась к его руке на балу.

Варен вдруг хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное.

— Погодите!

Я обернулась у двери.

— Да, сэр?

— Вы сейчас не слишком заняты? — поинтересовался Варен.

Я горько усмехнулась под металлом маски. Если бы он знал, насколько я свободна от всего, кроме собственных демонов.

— Нет, сэр.

— Отлично. Тогда можете немного помочь. Мне нужна пара крепких рук и голова на плечах, чтобы ничего не перепутать! Вы хотя бы знаете, когда какая битва была! А это сейчас важно.

Он указал на открытую дверь подсобного помещения за кафедрой. Темный проем зиял, как пасть зверя.

— Решил разобрать старый архив. Там настоящая катастрофа. Нужно придержать стопку книг, иначе получится инцидент, сравнимый с Падением Башни Южного Форта.

Несколько запоздалых кадетов у двери засмеялись. Я тоже попыталась улыбнуться. Не получилось. Лицо под маской осталось каменным.

Зато появилась причина не возвращаться в штаб прямо сейчас. Не видеть Моравиа еще хотя бы несколько минут. Может быть, за это время адреналин утихнет. Может быть, сердце наконец перестанет вести себя как последняя дура, пробитая стрелой купидона.

— Конечно, господин преподаватель, — расправила я плечи, искусственно понизив голос.

— Благодарю, кадет. Вы меня выручаете! — вздохнул Варен. — Я только вам могу доверить свой архив. Точнее, не только мой. Его собирали еще до меня, так что тут куча устаревших данных. А вы показали себя грамотным, так что не станете сваливать все в общую кучу.

Остальные исчезли в коридоре. Их шаги затихли, растворяясь в гуле Академии.

Я пошла за Вареном.

Подсобка оказалась огромной. Гораздо больше, чем выглядела снаружи. Помещение уходило в глубину, теряясь в тенях. Повсюду стояли сундуки, обитые истертой кожей. Шкафы, забитые свитками до отказа. Стопки книг, угрожающе качающиеся под собственным весом. Свернутые карты, похожие на мумии. Старые учебные пособия, покрытые слоем пыли.

Пыль висела в воздухе золотистыми облаками, танцуя в луче света, пробивающемся из высокого окна под потолком. Она пахла старой бумагой, сухими травами и чем-то сладковато-гнилостным.

— Боги, — пробормотала я, чувствуя, как пыль забивается под маску.

— Именно, — согласился Варен. Он расстегнул рукава мундира и засучил рукава рубашки. — Здесь не убирались лет двадцать. Последний архивариус героически погиб в битве Южного форта, а нового не назначили. И архив повесили на меня. Так что… хаос накопился.

Он принялся двигать книги, формируя новые стопки. Я машинально помогала. Брала тяжелые фолианты, относила их к свободному углу.

Мы молчали. И это было хорошо. Потому что мне не хотелось разговаривать. Не хотелось объяснять, почему внутри пусто. Не хотелось думать о том, что я чувствую к человеку, который может одним росчерком пера отправить меня обратно в ад.

— Так, держите, — послышался голос, отвлекающий меня от моих грустных мыслей.

Варен протянул мне шаткую башню из тяжелых фолиантов. Кожа переплетов была шершавой, горячей от пыли.

Я обхватила книги руками. Вес был значительным. Пыль снова защекотала нос, вызывая желание чихнуть, но я сдержалась.

— Вот так. Отлично. Теперь отнесите их к тому шкафу, — послышался голос Варена.

Я попыталась повернуть голову, заметив, как он скрылся за одним из высоких стеллажей в глубине комнаты. Его фигура растворилась в полумраке.

Я осторожно сделала шаг. Книги опасно качнулись.

— Сейчас-сейчас… — прошептала я, выравнивая баланс, чтобы ничего не уронить.

И тут что-то тяжелое ударило меня по затылку.

Мир вспыхнул белым светом. Ярким, ослепительным, режущим глаза.

Книги выскользнули из ослабевших пальцев. Они падали медленно, словно в воде, разлетаясь страницами, как белые птицы.

Пол качнулся. Потолок поплыл.

Я даже не успела вскрикнуть. Только удивилась. Почему так тихо? Почему нет звука падения?

Голоса стали далекими. Очень далекими. Будто я нырнула глубоко под воду.

— Прости меня, кадет Джейлорд, — заметил он, а я почувствовала, как пальцы снимают с меня маску.

Маска исчезла. Холодный воздух коснулся лица.

Варен замер на несколько секунд.

А потом тихо рассмеялся.

— О! Видимо, придется смириться, что моим лучшим студентом была женщина!

Голос Варена. Спокойный. Совершенно спокойный. Без тревоги. Без участия.

Он подхватил меня, а я пыталась сопротивляться, но тело не слушалось. Совсем. Мышцы стали желеобразными. Сознание скользило куда-то в сторону, цепляясь за обрывки мыслей.

Я пыталась открыть глаза. Веки были налиты свинцом. Пыталась пошевелить пальцами. Ничего. Я превратилась в ватную куклу, которая едва удерживает сознание, стоя на грани.

Скрип дерева. Запах пыли стал гуще, удушливее. Холод пронзил кожу сквозь ткань мундира.

Потом спину ударило о жесткую поверхность. Дерево. Грубое, неотесанное.

Я хотела спросить. Хотела закричать. Но язык стал чужим, большим, не помещающимся во рту.

Тяжелая крышка начала опускаться. Я увидела полоску света. Очень тонкую. Последнюю. Она резала глаза, как лезвие бритвы.

— Простите, кадет, — произнес голос Варена. Рядом. Совсем рядом.

Щелкнул замок. Металлический, холодный звук, отозвавшийся вибрацией в костях.

Я слышала, как повернулся ключ.

Темнота.

Абсолютная. Густая. Черная, как смола. Тошнотворная темнота обволакивала меня, но я боролась изо всех сил.

Где-то совсем рядом, за стенкой сундука, раздался голос Варена. Громкий, спокойный.

— Так, кадеты! Да! Вы! Помогите вынести мусор! Этот сундук — за Академию! И старые карты заберите! Их мыши проели! Нужно очистить помещение для новой партии документов!

Послышались шаги. Несколько голосов. Смех. Грубый, равнодушный смех тех, кто выполняет грязную работу, не задавая вопросов.

— Тяжелый какой, черт возьми! — кряхтел кто-то, а я почувствовала, как меня дернуло.

Кто-то ухватился за ручки сундука. Резкий рывок и натужный выдох.

— Па-а-анесли! — послышался чей-то незнакомый голос.

Меня подняли. Тело болтнулось, ударилось плечом о деревянную стенку. Боль была тупой, далекой.

Я хотела закричать. Хотела ударить крышку изнутри. Хотела пошевелиться, сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие.

Не смогла. Темнота стала тяжелее. Она давила на грудь, выжимая остатки воздуха.

Голоса удалялись, а остатки сознания растворялись в темноте.

Глава 91 Дракон

— Любопытно, — произнес я негромко.

Варен побледнел. Совсем немного. Почти незаметно для стороннего наблюдателя. Но этого было достаточно. Потому что впервые за весь разговор я увидел в его глазах не раздражение преподавателя, которого оторвали от важных дел. Я увидел напряжение.

— Продолжайте уборку, — произнес я, не повышая голоса.

— Есть, господин генерал, — вздохнул Варен, снова начиная возиться со старыми картами. Он расправлял их, смотрел и откладывал в сторону.

Я развернулся и направился к выходу. Шаг за шагом. Ровно до двери. А потом остановился.

Что-то не сходилось. Что-то очень простое, элементарное, лежащее на поверхности, но ускользающее от взгляда, затуманенного тревогой.

Я повернулся и медленно обвел взглядом аудиторию еще раз. Книги, сваленные в кучи. Карты, торчащие из ящиков, как сломанные ребра. Сундуки. Пыль, кружащаяся в лучах света. Варен. Трое кадетов, вытирающих пот со лбов. Уборка.

Все выглядело совершенно обычной рутиной.

И именно это раздражало больше всего. Потому что тревога внутри не исчезала. Она росла. Тихо. Методично. Как трещина в плотине, которую находишь только тогда, когда вода уже начинает просачиваться сквозь камень.

— Джейлорд ушел сразу после лекции? — спросил я, снова вдыхая остатки ее запаха.

— Так точно, господин генерал, — прокашлялся от пыли Варен.

— Один? — спросил я, крепче сжимая трость.

— Да, сэр, — Варен поморщился и сгреб карты со стола.

Я перевел взгляд на кадетов. Молодые лица. Усталые. Грязные после работы с пылью и старым деревом. Они еще не научились врать так хорошо, как офицеры штаба.

— Вы трое, — произнес я, указывая на них кончиком трости.

Кадеты вытянулись в струнку, замирая. Воздух в комнате стал густым, тяжелым.

— Что выносили? — спросил я, глядя на их маски.

— Мусор, господин генерал, — отчитались мне так же звонко, как на построении.

— Какой именно? — поинтересовался я, опуская трость на пол.

Парень, стоявший посередине, замялся. Совсем немного. Его кадык дернулся. Глаза метнулись к Варену, потом снова ко мне.

— Старые карты, сэр. И… сундук.

Я повернул голову. Медленно. Очень медленно. Чувствуя, как мышцы шеи напрягаются.

— Какой сундук? — я чувствовал, что брови начинают хмуриться.

— Большой. Тяжеленный. Черный, с медными накладками.

Мир вдруг стал немного тише. Звуки Академии — шаги в коридоре, звон посуды в столовой, далекие команды на плацу — отошли на второй план. Остался только стук моего сердца. Глухой. Тяжелый.

— Выбросили? — спросил я, чувствуя, как голос замедляется.

— Так точно. — отрапортовали мне.

— Кто приказал? — моя рука еще крепче сжала трость. Я чувствовал, что вот-вот ее сломаю. А мне еще с ней как минимум год ходить. Пока ранение до конца не заживет.

— Господин лейтенант Варен.

Я посмотрел на преподавателя. Тот отвлекся от своих стопок, услышав свое имя, и повернулся к нам.

— Старый хлам, господин генерал, — произнес Варен, разводя руками в жесте показной беспомощности. — Дно прогнило. Я давно собирался избавиться. Ему уже давно пора. К тому же он списан. В инвентарной книге не значится. И я решил: зачем он мне занимает место? Вот и решил выбросить. Тут еще два сундука на очереди! Тоже списанных! Труха одна.

Черный, с медными заклепками. Память воскресила документы и лицо майора, который протягивал их мне. «Господин генерал! Нам они нужны! Очень!»

Я вспомнил эти сундуки.

Я помнил, как их привезли тридцать лет назад, когда эта Академия только начинала собирать свою библиотеку. Их делали из железного дуба. Самого прочного материала, который только можно найти в Империи. Их заказывал еще прежний архивариус, старый педант, который расхваливал их как «вечные вещи». Лучшее место для хранения документов, защищенное от влаги, огня и времени.

Они пережили пожар в западном крыле. Наводнение, когда река вышла из берегов и залила нижние этажи.

У них не могло сгнить дно. Это было технически невозможно. Железный дуб не гниет. Он может почернеть, покрыться мхом, но он не превращается в труху.

Я ничего не сказал. Просто шагнул в подсобку.

Воздух здесь был спертым. Пахло старой бумагой, плесенью и чем-то еще… Чем-то слабым, почти неуловимым. Я почувствовал ее запах. Она была здесь, в подсобке. Она не ушла сразу.

Книги лежали на полу. Некоторые тома лежали раскрытыми, страницы мялись, будто по ним ходили сапогами.

Я нахмурился, приседая на корточки. Пальцы в перчатках провели по обложке ближайшей книги. «Тактика обороны горных перевалов». Издание пятидесятилетней давности.

— Сундук вернуть обратно! Быстро! — резко приказал я кадетам, поднимаясь. Голос прозвучал как удар руки о столешницу.

Кадеты переглянулись, но спорить не посмели. Они вышли из кабинета, и я слышал их ворчливые голоса, удаляющиеся по коридору:

— Мало того, что в столовой без нас все сожрут, так еще и опять переть этот тяжеленный сундук! Там небось камней положили для веса!

— Тяжеленный сундук? — переспросил я, глядя на Варена.

Преподаватель замер. Его улыбка дрогнула, но не исчезла полностью. Он смотрел на меня немного непонимающим взглядом.

— Ну… да, сэр. Тяжелый. Дерево ведь плотное. Он сам по себе тяжелый…

— И что же ты туда положил, Варен? — мой голос стал тихим. Опасно тихим. — В сундук, который весит столько, что трое парней жалуются на тяжесть, но при этом имеет сгнившее дно?

— Что было в сундуке? — спросил я.

— Ничего… Просто пустой сундук! — ответил Варен.

Я подошел ближе. Настолько близко, что мог видеть расширенные зрачки преподавателя. Мог чувствовать запах его пота. Резкий, кислый запах страха.

Варен отшатнулся. Инстинктивно. Его спина ударилась о стеллаж, и с полки посыпались несколько старых фолиантов. Они гулко шлепнулись на пол, а один упал на мои сапоги. Я отмел его кончиком трости, возвращаясь взглядом к Варену.

— Я… я не понимаю, о чем вы, господин генерал, — прошептал он. Голос сорвался.

— Ты понимаешь, — тихо произнес я. — Эти сундуки вечные. Стоять! Куда пошел! На место!

Варен дернулся, а потом замер.

— Ты думаешь, я выиграл столько битв только потому, что у меня хорошая армия? — произнес я. — Ты рассчитывал на мою занятость. На то, что я поверю в «уборку». Но ты ошибся. Где Джейлорд?

— Не знаю, сэр! — произнес Варен. — Понятия не имею, сэр.

Если я ошибся — я принесу Варену извинения.

Если не ошибся… Лучше бы я ошибся.

Послышался грохот шагов, на который я обернулся.

— Господин генерал! — выстроились передо мной кадеты. — Приказ выполнить невозможно! Сундук пропал с мусорки!

Глава 92

Сознание возвращалось медленно, мучительно.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжелая, пульсирующая где-то в затылке, отдающаяся в висках глухим, монотонным стуком. Будто кто-то бил молотком по черепу изнутри.

Потом — качка. Размеренная. Ритмичная. Толчки передавались через спину, вибрировали в костях. Меня куда-то несли. Или везли? Нет, слишком неровно для колес. Скорее, тащили.

Я резко распахнула глаза.

Темнота. Абсолютная, густая, липкая. Она давила на веки, заполняла рот, забивалась в нос.

Дерево. Запах старой, прогнившей древесины, смешанный с затхлостью и пылью. Воздух был спертым, горячим, лишенным кислорода. Теснота сковывала движения. Плечи уперлись в стенки, колени поджаты к груди.

Сундук.

Сердце сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра так сильно, что перехватило дыхание. Паника, холодная и острая, хлынула в кровь. Я ударила ладонями по крышке над собой.

Раз. Глухой звук, поглощенный толщиной дерева.

Два. Пальцы онемели от удара.

Три.

— Выпустите меня! — крик вырвался хрипло, сорванным шепотом. Голос звучал чужим, ломающимся, истеричным. — Выпустите!

Снаружи послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Потом знакомый голос. Слишком знакомый. Слишком страшный. Тот самый бархатный тембр, от которого до свадьбы мурашки бежали по коже предвкушением ласки, и который сейчас заставлял кровь похолодеть от ужаса.

— Дорогая, не надо кричать, — произнес Фландр почти ласково. С той самой интонацией, которой он успокаивал испуганных лошадей перед тем, как загнать их в стойло. — Ты только тратишь кислород. А его там мало.

Кровь застыла в жилах. Нет. Нет. Только не он. Не здесь. Не сейчас.

— Никто тебя искать не станет, — продолжил он, и я слышала улыбку в его голосе. — Официально ты с генералом Моравиа. Официально я, твой любящий муж, отказался от претензий и готовлю документы на развод, чтобы дать тебе свободу. Красивая история, правда? Столица до сих пор аплодирует моему благородству.

Он усмехнулся. Звук был тихим, но в замкнутом пространстве сундука он прозвучал как скрежет металла.

— Так что не трать силы попусту. Береги воздух.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его слышать сквозь дерево.

Снаружи послышался грохот. Грубые голоса.

— Ставьте здесь. Аккуратно.

Тяжесть, давившая на мои плечи, исчезла. Сундук опустили на землю. Удар был жестким, выбившим остатки воздуха из легких. Я кашлянула, вдыхая пыль.

Потом раздался скрежет металла. Звук поворачиваемого ключа. Щелчок первого замка. Второй. Третий.

В крышке появилась тонкая, ослепительно яркая полоска света. Она резала глаза, как лезвие бритвы. Полоска становилась шире. Шире. Пока свет не хлынул внутрь потоком, заставляя меня зажмуриться.

Свежий воздух ворвался в меня вместе с судорожным вдохом. Холодный, пахнущий сырой землей и прелой листвой. Он обжег легкие, заставив меня судорожно вдохнуть.

— Как спалось, любовь моя?

Я открыла глаза, щурясь от яркости комнаты.

Фландр сидел на корточках возле раскрытого сундука. На нем был тот же безупречный камзол, ни единой складки, ни пятнышка грязи. В руках он лениво крутил связку ключей. Серебро поблескивало в лунном свете.

Он выглядел так, словно мы встретились на пикнике в саду. Словно все происходящее было милой семейной шуткой, недоразумением, которое вот-вот разрешится смехом.

Словно не он сломал мне жизнь. Не он оставил шрам на лице. Не он только что выкрал меня из-под носа у генерала Империи.

— Я же говорил тебе, что достану тебя, — тихо произнес Фландр.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой. Идеальной, теплой, открытой. От которой раньше хотелось улыбнуться в ответ, раствориться в этом сиянии. А теперь от нее тошнило. Хотелось ударить, расцарапать ему лицо, впиться пальцами в его глаза.

— Нет таких стен, которые смогут тебя спрятать, Львина. Ни каменные стены Академии, ни мундиры, ни генералы.

Он протянул руку. Длинные, ухоженные пальцы коснулись моей щеки. Кожа была холодной.

Я резко дернулась, отшатываясь в глубину сундука, насколько позволяло пространство.

— Убери руку, — сквозь зубы процедила я.

— Зачем?

Он наклонил голову набок. Почти с детским любопытством. В его голубых глазах не было злобы. Было лишь спокойное, изучающее внимание коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр.

— Дай полюбоваться своей работой.

Пальцы скользнули по шраму на моей щеке. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но оно обожгло сильнее, чем раскаленное железо.

Я едва не зашипела от ненависти.

— Смотри-ка, — прошептал он. — Остался. Яркий. Настоящий.

Он улыбнулся шире, и в этой улыбке мелькнуло что-то самодовольное.

— А я боялся, что магия лекарей сотрет его. Боялся, что ты забудешь, кому принадлежишь.

— За что? — вопрос вырвался сам. Тихий. Хриплый. Сухой, как шелест мертвых листьев. — За что ты это сделал?

Фландр пожал плечами. Будто ответ был очевиден, как закон притяжения.

— Потому что ты моя.

Он произнес это спокойно. Без ярости. Без злобы. Как говорят о погоде. О мебели. О породистой лошади, которая пытается сбросить седока.

— Вредная. Упрямая. С характером. — Он наклонился ближе, и запах его духов — миндаля, табака и чего-то сладковато-гнилостного — ударил в нос. — Но моя. И точка.

Меня затрясло. Не от страха. От ярости. Настоящей, горячей, живой ярости, которая выжигала страх дотла.

Он схватил меня за запястье железной хваткой, которую я почувствовала даже под мягкой кожей перчатки, и буквально выдернул из сундука.

Ноги подкосились. Голова закружилась от перепада давления и недостатка воздуха. Мир поплыл, окрашиваясь в серые тона. Но я удержалась. Уперлась сапогами в пол. Не упала. Не доставлю ему такого удовольствия. Не стану жертвой, которую нужно поднимать.

— А это, — произнес Фландр, выпрямляясь и указывая рукой в сторону, — мой подарок.

Я подняла взгляд. И почувствовала, как внутри все холодеет, превращаясь в ледяную глыбу.

В нескольких шагах от нас, посреди комнаты стоял другой сундук.

Гораздо больше предыдущего. Из черного, полированного дерева, темного, как ночь. Его опоясывали широкие металлические полосы, покрытые рунами. Сотни рун. Они покрывали крышку сплошным, сложным узором, пульсируя слабым, болезненным фиолетовым свечением. Магия подавления. Магия изоляции.

— Красивый, правда? — Фландр улыбался, глядя на свое творение с восхищением художника. — Мастер потрудился на славу. Тебе нравится?

Он провел ладонью по крышке сундука. С любовью. Почти нежно. Поглаживая холодное дерево.

— Внутри нет окон. Нет звука. Только ты и твои мысли. И когда ты наконец поймешь, что сопротивление бессмысленно, когда ты будешь рада любому лучу света, любой крохе внимания…

Он повернулся ко мне. Его глаза были пустыми.

— Ты станешь именно такой женой, какую я всегда хотел. Послушной. Тихой. Благодарной.

Меня затошнило. Не от страха. От понимания.

Он не шутил. Не пугал. Не угрожал в порыве гнева.

Фландр действительно собирался это сделать. Он построил клетку, которая меня сломает.

— Не смотри на меня так, Львина, — Фландр вздохнул. Как человек, которого несправедливо обвиняют в жестоком обращении с любимым питомцем. — Ты сама довела меня до крайности.

Он развел руками, изображая беспомощность.

— Танцевать с другим мужчиной. С моим бывшим командиром. На глазах у всей столицы. Позволить ему прикасаться к тебе. Приличные жены так себя не ведут. Это… неуважение. Ко мне.

Я смотрела на него. На его красивое лицо, на его безупречную одежду, на его спокойные глаза.

И вдруг поняла страшную, окончательную вещь.

Он никогда не изменится.

Никогда.

Никакие слова. Никакие просьбы. Никакие слезы. Никакая логика.

Для него я не человек. Я — объект. Вещь, которая вышла из-под контроля. И он исправит эту поломку. Любыми средствами.

Он действительно считает себя правым. В его искаженной реальности он — жертва, а я — неблагодарная тварь, которую нужно воспитать.

И именно в этот момент что-то внутри меня умерло, перестав надеяться.

Надежда на жалость, на понимание, на то, что в нем осталось хоть капля человечности, на спасение извне, на то, что можно договориться, объяснить, убедить, — все это рассыпалось в прах.

Осталось только одно.

Сопротивление.

Глухое. Упрямое. Тотальное.

До последнего вдоха. До последней капли крови. До самой смерти, если понадобится.

Потому что больше не позволю ему уничтожать меня.

Никогда.

Я выпрямилась, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется твердой, холодной решимостью. Я посмотрела ему прямо в глаза. И впервые за долгие месяцы не отвела взгляд.

— Попробуй, — тихо сказала я.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом улыбнулся снова. Но теперь эта улыбка была другой.

Глава 93

Я смотрела на его тонкие пальцы в перчатках. На темную, безупречно отглаженную ткань рукава. На то, как спокойно он поправлял золотую запонку, будто собирался не запирать меня в деревянном гробу, а ехать на светский прием, где ему подадут шампанское и попросят произнести тост.

Его движения были лишены суеты. В них не было ни злости, ни спешки. Только пугающая, выверенная уверенность человека, который давно перестал считать это преступлением. Для него это был просто порядок. Возвращение вещи на полку.

Потом мой взгляд сполз ниже.

К сундуку.

Крышка была распахнута, обнажая темную, ничем не освещенную пасть. По краям дерева тускло мерцали выгравированные знаки. Они не светились, не гудели. Они просто были. Холодные, вросшие в дерево, словно шрамы. От них внутри всё похолодело, сжалось в тугой ледяной комок. Я знала, что это за начертания. Их выжигают на клетках для пленных вражеских магов. Я помню лекцию об этом.

Они запирают всё: крик, магию, надежду.

Фландр проследил за моим взглядом и улыбнулся. Та самая, знакомая до тошноты улыбка. Мягкая. Прощающая.

— Нравится? — спросил он почти нежно. — Я учел прошлые ошибки. В этот раз ты не сможешь кричать. Точнее, сможешь, но никто тебя не услышит.

Комната качнулась. Пол под ногами вдруг стал вязким, неустойчивым. На секунду меня накрыло запахом затхлости, старой древесины и собственного кислого пота. Я снова была там. В темноте. В тесноте, где воздух заканчивается слишком быстро, а собственный пульс грохочет так громко, будто кто-то бьет кулаком по крышке изнутри. Легкие сжались, отказываясь вдыхать.

Нет!

Фландр сделал шаг. Сапоги не ступали, а скользили по ковру.

— Не надо так смотреть, любовь моя. — Его голос был бархатным, обволакивающим. — Ты ведь сама виновата. Я пытался быть мягким. Пытался быть разумным. Но ты снова заставляешь меня принимать неприятные меры.

Я почувствовала тошноту от слов «неприятные меры». Для каких-то семей «неприятные меры» — не купить очередную шляпку. Но в семье Соулкенов — это погребение живьем!

Я отступила на шаг. Спина почти сразу уперлась в острый край тяжелого стола. Отступать было некуда. В воздухе запахло морозом. Это кровь прилила к носу, превращая все в запах морозной крови.

— Ты больной, — сквозь зубы сказала я.

Голос прозвучал тише, чем хотелось. Сухой, сорванный, но он прозвучал.

Фландр замер. Улыбка не исчезла. Она просто застыла на лице, как маска из фарфора. А глаза стали пустыми. Голубыми, ясными, абсолютно мертвыми колодцами.

— Что ты сказала?

Раньше я бы замолчала. Раньше я бы сглотнула слова вместе со страхом, опустила ресницы, начала объяснять, просить, оправдываться, искать в его лице хоть искру того человека, которому меня однажды продали.

Но сейчас я смотрела на него и вдруг поняла страшную, простую вещь. Он никогда не остановится. Никогда. Не потому что не понимает. А потому что понимает всё слишком хорошо. Он знает, где у меня ломается дыхание. Знает, какой шепот заставляет меня трястись. Знает, что моя покорность — это не любовь, а выживание. И он будет эксплуатировать это до последнего вздоха.

— Ты больной, — громче повторила я. — И я больше не буду делать вид, что это любовь.

Он ударил меня.

Не размашисто. Не так, как мог бы. Скорее предупреждающе, как отчитывают непослушную собаку. Голова дернулась в сторону, в ушах взорвался звон. Во рту сразу появился густой вкус крови.

Фландр схватил меня за плечо. Пальцы врезались в кость, и он резко потащил к сундуку.

— Я устал от твоих выходок, Львина. Устал от твоих истерик. Устал от твоих попыток выставить меня чудовищем в глазах прислуги.

Я уперлась ногами в ковер. Подошвы скользнули, не находя опоры. Он дернул сильнее, суставы хрустнули.

— В сундук, — произнес он ледяным, ровным голосом. — Сейчас же.

Нет! Никогда!

Это слово вспыхнуло во мне не мольбой. Не мыслью. Приказом. Животным, древним, выжженным импульсом в спинном мозге.

Я увидела подсвечник у него за спиной. Тяжелый. Серебряный. На три свечи. Он стоял на низком столике у окна, и пламя дрожало от сквозняка, пробивающегося сквозь щели в рамах. Совсем рядом. Почти на расстоянии вытянутой руки.

Фландр толкнул меня к открытой крышке. Внутри чернела пустота. И эта пустота смотрела на меня, как пасть.

— Нет! — выдохнула я.

«Правило первое! Не дай взять себя в плен!» — пронесся в голове голос преподавателя.

Я дернулась всем телом. Не красиво. Не умело. Не так, как нас учили на полосе препятствий. Как зверь, который увидел решетку и решил биться о прутья зубами. Пальцы нащупали холодный металл подсвечника. Я схватила его обеими руками и рванула на себя.

«Правило второе. Любая вещь способна стать оружием!»

Свечи сорвались с гнезд. Одна упала на пол с глухим стуком. Другая покатилась по ковру, оставляя за собой тонкий, жадный огненный след. Третья погасла, ударившись о деревянную ножку.

Фландр успел повернуть голову. В его глазах мелькнуло удивление. Искреннее. Почти детское. Будто мебель внезапно решила укусить.

И этого мне хватило.

Я ударила его подсвечником. Не в лицо. В висок.

Удар вышел тяжелым, глухим. Металл встретился с костью с отвратительным, влажным звуком. Фландр пошатнулся, выпустил мое плечо, отступил на полшага.

Я ударила еще раз. Уже куда попало. В плечо, в скулу, в поднятую, блокирующую удар руку. Он отступил, ругнувшись сквозь зубы. На его безупречной, выбритой коже появилась кровь. Настоящая. Красная. Живая.

Он посмотрел на нее с таким изумлением, будто кровь не имела права течь из него. Будто я сломала не кость, а сам закон мироздания.

— Ты… — прошептал он.

«Правило третье. Для часовых. При нападении создайте как можно больше шума. Не дайте противнику напасть врасплох!»

Я не стала слушать. Развернулась и изо всей силы швырнула подсвечник в окно.

Стекло взорвалось звоном. Осколки брызнули наружу и внутрь, сверкая в огне, как ледяные птицы. В комнату ворвался холодный, сырой воздух. Пламя на ковре дрогнуло, поднялось выше, жадно вцепилось в ворс, поползло по сухой деревянной ножке стула.

Фландр бросился ко мне. Я успела сделать только шаг.

Его кулак ударил в лицо.

Мир вспыхнул белым. Резкая, ослепляющая вспышка, за которой последовала вязкая, ватная тишина. Я рухнула на пол, ударившись плечом о паркет. В ушах зазвенело, высоко и тонко. Перед глазами поплыли темные, пульсирующие круги.

Дышать.

Надо дышать.

Я попыталась отползти, но ладони скользнули по стеклу. Пальцы наткнулись на длинный, острый, кривой осколок.

Я сжала его в ладони. Боль прорезала кожу, жгучая, чистая, мгновенная.

Хорошо.

Боль означала, что я еще здесь. Что нервы работают. Что сердце бьется. И я не валяюсь без сознания на полу.

Я спрятала окровавленную руку под собой, прижала к бедру.

Фландр подошел медленно. Его лицо изменилось. Теперь на нем не было нежности. Не было светской улыбки. Не было красивой маски, за которой он прятался перед гостями и офицерами.

Только злость. Голая, злая, уродливая. Словно с кожи содрался верхний слой, обнажив гниль.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, а потом его голос сорвался на истеричный крик. — Ты будешь умолять меня открыть этот сундук.

Кровь стекала по его виску.

— Слышишь? Умолять, — произнес он с такой ненавистью.

Он наклонился и схватил меня за волосы. Резко. Больно. Так, что кожа на голове словно оторвалась от черепа, потянув за собой мысли. Я вскрикнула. Звук вырвался сдавленный, животный.

Он потянул меня вверх.

— Вставай!

Я встала. Потому что он заставил. Потому что волосы горели болью, потому что колени подгибались, а кровь стекала по губе, оставляя соленые дорожки на подбородке.

Но правая рука была свободна. И в ней был осколок.

Фландр приблизил лицо к моему. От него пахло мятой, табаком и тем сладковато-гнилостным запахом, который всегда появлялся перед тем, как закрывались двери спальни.

— Ты моя, — прошептал он. — Всегда была моей. И я сломаю тебя, слышишь? Сломаю! Ты станешь такой, какой я хочу тебя видеть!

И тогда я ударила.

Не думала. Не целилась. Просто вонзила осколок туда, куда смогла. В живот.

Стекло вошло тяжело, с влажным, неправильным звуком, будто рвало плотную ткань. Фландр замер. Его пальцы разжались в моих волосах. Он посмотрел вниз. На мою руку. На осколок. На темное пятно, которое быстро расползалось по его светлому жилету, пропитывая ткань.

— Львина… — произнес он странным, почти обиженным голосом. Будто я нарушила правила игры. Будто я не имела права защищаться.

Я выдернула осколок. Он застонал и отступил, хватаясь за рану. Я бросилась к окну.

Огонь уже полз по ковру. Дым щипал глаза, въедался в горло. Где-то трещала ткань. Внизу кричали люди, но я не разбирала слов.

Второй этаж.

Слишком высоко.

Нет. Не слишком.

Учебный тренажер. Это просто полоса препятствий. Просто задача.

Я вцепилась руками в раму. Стекло впилось в ладони, смешивая кровь с дождем. Холодный воздух ударил в лицо, вырвал слезы из глаз, заставил легкие работать. Внизу был козырек. Узкий. Темный. Скользкий от дождя и мха.

— Стоять! — взревел Фландр за спиной.

Я прыгнула.

На миг я снова была не в горящем доме, не в поместье, не в аду, который он построил для меня. Я была на плацу в Академии. Вокруг рвались магические снаряды. Земля дрожала под подошвами. В уши бил голос инструктора, хриплый, требовательный, не оставляющий места для жалости:

«Не думать! Двигаться! Упал — перекат! Оглушило — ползи! Живой солдат не лежит!»

Я ударилась о козырек боком. Воздух вышибло из груди. Мир снова погас на долю секунды. Потом я покатилась, сгруппировалась. Край козырька исчез под плечом. Я попыталась зацепиться, но пальцы соскользнули по мокрому дереву.

Падение вниз было коротким. Удар о землю оказался тяжелым, выбивающим остатки дыхания.

Грязь. Камни. Мокрая, холодная трава.

Я лежала на боку и не могла вдохнуть. В груди что-то хрипело, кололо. Голова гудела так, словно внутри били в чугунный колокол. Ноги не держали. Руки дрожали, пальцы не разгибались от вцепившегося осадка.

Встать.

Это тренировка. Просто тренировка.

Не думать. Двигаться.

Я перевернулась на живот. Подтянула колено. Почти упала снова, но ухватилась за мокрый, колючий куст. Вытащила себя. Встала. Сделала шаг. Потом еще один.

Дом за спиной кричал голосами. В разбитом окне плясал огонь, отбрасывая на мокрую землю длинные, дерганые тени.

Я шла. Нет. Пыталась идти. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, в плече, в разбитых коленях. Кровь стекала по ладони, капала на траву. Но я шла. Я больше не была в сундуке. Я больше не была в его руках. Я почти выбралась.

— Львина!

От этого голоса тело само сжалось, втянуло голову в плечи. Я обернулась.

Фландр вылетел из дома, зажимая рукой живот. Его волосы растрепались, камзол был испачкан кровью, лицо перекошено от боли, но глаза… Глаза были страшнее всего. В них больше не было расчета. Не было игры.

Он уже не скрывался. Он бежал ко мне, как раненый зверь, который хочет унести врага с собой на тот свет.

Я попыталась ускориться. Ноги не послушались, подкосились, ватные от адреналина и потери крови.

Он настиг меня через несколько шагов. Пальцы вцепились в волосы. Я вскрикнула, когда он рванул меня назад. Земля ушла из-под ног, и я упала на колени, в грязь, в ледяную воду.

— Думала, убежишь? — прохрипел он, наклоняясь надо мной. Слюна попала мне на щеку. — Думала, я позволю?

Первый удар пришелся по плечу. Второй — по рукам, которыми я закрыла голову. Я свернулась, прикрывая лицо локтями, втянула шею. Не плакать. Не просить. Не звать. Просто закрыться. Просто выжить. Пережить еще один удар. Еще один. Еще один. Считать. Ждать, пока устанет.

— Моя! — хрипел он. — Моя! Моя! Запомни, дрянь! Ты — моя!

А потом его вдруг не стало.

Глава 94

Фландра просто вырвало из моего поля зрения.

Будто невидимый таран врезался ему в грудь.

Я услышала тяжелый шлепок тела о мокрый дерн, сдавленный, некрасивый стон, потом — тишина.

Не абсолютная.

Где-то трещало пламя, жадно лижущее сухую ткань балкона. Лошади в конюшне били копытами, фыркали от дыма. Офицерские команды рубили пространство, короткие, четкие, как удары по наковальне. Но в радиусе двух шагов от меня воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Я подняла голову. Медленно.

Шея ныла, виски пульсировали в такт сердцу, отбивающему неровный, рваный ритм.

Анкей стоял надо мной. Черный плащ распахнулся, открывая алый мундир, испачканный брызгами грязи и темными разводами, похожими на запекшуюся кровь. Трость с тяжелой драконьей головой уперлась в землю, словно якорь, державший его на месте.

За спиной — офицеры. Бледные, с обнаженными клинками, дыханием, сбившимся с уставного ритма. А в нескольких шагах, в луже, корчился Фландр. Пытался опереться на локоть, но рука подломилась, пальцы бессильно скользнули по камню. Над ним стояли двое. В черных масках и плащах.

Моравиа даже не взглянул в его сторону. Его серые глаза были прикованы ко мне. И в них больше не было льда. Не было той отполированной брони, за которой он прятался с утра в кабинете. Он смотрел так, будто вокруг нас не было ни пожара, ни людей, ни дождя. Только я. Дышащая. Живая. Сломанная.

— Львина, — выдохнул он. Голос сорвался, потерял металлическую оболочку, стал глухим, превратившись в почти шепот.

Я попыталась ответить. Губы дрогнули, но вместо слов вырвался лишь сиплый, рваный вдох. Легкие горели, горло саднило от дыма и крика.

Анкей опустился на одно колено. Не упал. Не рухнул. Опустился медленно, контролируя каждое движение, будто боялся, что резкий вздох ветра оттолкнет меня обратно в кошмар.

Его рука коснулась моего плеча, просто легла. Тепло сквозь мокрую ткань мундира, тяжелое, реальное, земное. Я вздрогнула всем телом, мышцы сжались в привычную пружину готовности к удару. Он замер мгновенно. Убрал давление, оставив лишь вес ладони, как извинение за собственную тень.

— Это я, — тихо сказал он. — Я здесь. Я нашел тебя…

От этих слов меня затрясло сильнее, чем от холода или боли. От того, что можно было наконец разжать челюсти. Перестать считать секунды до следующего удара. Выдохнуть.

Анкей снял плащ. Тяжелая шерсть накрыла меня, отрезая от сырого воздуха.

Потом его руки скользнули под спину и колени. Бережно. Так, будто я была сделана из тончайшего стекла, а не из костей и мяса. Я почти не почувствовала подъема. Только то, как его мундир прижался к моей щеке, твердый, но теплый. Он прижал меня к груди, чтобы спрятать от огня, от взглядов, от прошлого.

Его ладонь легла мне на затылок. Пальцы осторожно, почти неумело, провели по волосам, туда, где кожа все еще горела от чужой хватки. Он гладил меня. Сначала неловко, замирая на каждом движении, будто разучился касаться живого существа. Потом снова. Ровно. Настойчиво. Словно пытался стереть с моей кожи чужие отпечатки.

Я чувствовала, как напряжена его челюсть, как часто, но глубоко дышит он, втягивая воздух так, будто каждый вдох давался ему с трудом. В нем не было торжества спасителя. Была тяжесть вины, которую он не мог сбросить даже с плеч генерала.

— Прости меня, — произнес он глухо. Слово упало в тишину. — За утро. За тон. Я просто… я просто не поверил себе, когда почувствовал, что ты…

Он шумно вздохнул.

— Что ты нужна мне…

Я застыла у него на руках. В этом голосе была только боль. Тихая, старая, человеческая. Я могла бы сказать, что не надо. Что сейчас не время. Что вокруг люди, огонь, кровь. Но промолчала. Потому что он должен был это сказать. А я — услышать. Чтобы трещина, которая шла по моей душе с момента, как он вернул меня Фландру, наконец затянулась.

В грязи застонали. Фландр пытался подняться, пальцы скребли мокрую землю, оставляя борозды.

— Вы… — прохрипел он, голос сорвался на визг, теряя лоск. — Вы не имеете права…

Моравиа поднял голову. И все мягкое исчезло. Не из рук — они продолжали держать меня, укрывая от дождя, прижимая к теплому мундиру. Но лицо… Лицо стало страшным. Очень спокойным. Очень холодным. Как у палача перед казнью.

— Арестовать, — произнес он, отдавая приказ.

Офицеры шагнули вперед. Сапоги хлюпнули по грязи. Фландр попытался отползти, оставляя за собой темный след.

— Не смейте! — выкрикнул он, хватаясь за воздух. — Вы все ответите! Король заступится! Я разрушу ваши жизни! Никто не смеет арестовывать родственника королевы!

Генерал медленно повернул голову. Трость указала на крыльцо.

— Есть свидетели.

Горничные жались к стене, закрывая рты платками. Лакеи не отрывали глаз от лужи. Кучер стоял белый как полотно, пальцы впились в поводья, костяшки выступили сквозь кожу.

— Им есть что сказать под присягой, — тихо добавил Моравиа. — А мои офицеры видели собственными глазами. Их слово весит больше ваших титулов. Как вы думаете, господин Соулкен, что королю важнее? Вы или армия? Подумайте над этим. Сомневаюсь, что он захочет портить со мной отношения из-за вашей скромной персоны.

Фландр рассмеялся. Хрипло, с надрывом.

— Суд меня оправдает. Бумаги, связи, милость короны… Закон на моей стороне.

Моравиа посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ненависти. Только приговор. Тяжелый, окончательный, как печать на смертном листе.

— Это смотря какой суд. Гражданский суд, может, и оправдает, но…

Фландр замер. Смех застрял в горле, превратившись в судорожный хрип.

Моравиа сделал шаг, не разжимая рук.

— Ты забыл одну вещь, Фландр. Ты военный.

— Бывший! — выплюнул Фландр. — Теперь я граф! Я — гражданское лицо!

— Ошибаешься. Сегодня утром я был у короля. И он подписал закон о том, что я имею право затребовать в приказном порядке бывших военных в резерв. Для улучшения боевой мощи Империи. Король о тебе в этот момент даже не подумал. Так вот. Я внес тебя в резерв. Своей рукой. Решение командира. Ты теперь — резервист. И подчиняешься военному трибуналу. Одна фамилия, одна подпись, но смотри, как изменилась ситуация?

Дождь усилился. Капли барабанили по мундиру, по лицам, по грязи. Где-то за спиной плескались ведра, сбивая пламя.

— А военный трибунал, — продолжил Моравиа, и голос стал тише, но от этого каждый слог врезался в воздух, как гвоздь в гроб, — это мой суд. Я разрешу представителю короны присутствовать. Пусть слушает. Твоим слугам есть что сказать. Моим офицерам — тоже. А твой сообщник в Академии уже дал показания. Лейтенант Варен арестован. Он все рассказал. Про сундук. Про деньги, которые получил от тебя.

Слова упали между ними, как лезвие гильотины. Фландр дернулся, но офицеры уже перехватили его руки. Тонкий нож с рукоятью из змеиной кости брякнул о камни.

Запястье заломили. Фландр взвыл. Но в этом крике не было власти. Только жалкий, животный страх человека, который понял, что сеть сплелась вокруг него самого.

— Львина! — закричал он, изворачиваясь в захвате, глядя на меня расширенными, молящими глазами. — Скажи им! Это недоразумение! Ты же знаешь, я люблю тебя! Я хотел как лучше! Я просто… я просто не умею иначе!

Я смотрела на него с рук Моравиа. На человека, который когда-то казался мне моим проклятием. На того, чье имя я в ужасе шептала в темноте, сжимая одеяло. А теперь он лежал в грязи, с кровью на камзоле, удерживаемый двумя офицерами, и пытался втянуть меня в свою игру. Снова. Пытался заставить меня оправдать его. Снова стать соучастницей.

— Я изменюсь! — закричал Фландр. — Я больше и пальцем тебя не трону… Ты научишь меня любить… Я обещаю, что все изменится… Только ты сможешь мне помочь…

Нет.

Я больше не спасала чудовищ. Не оправдывала их. Не верила в исцеление любовью.

Я вдохнула. Воздух дался трудно, с хрипом, обжигая легкие дымом и дождем, но я сказала:

— Я дам показания против тебя. Я расскажу всю правду. И даже покажу ее. Она у меня на лице написана. Ты сам ее вырезал. И кучер — свидетель.

Притихший кучер кивнул, опустив глаза.

Фландр замолчал. Весь мир замер. Даже дождь, казалось, притих.

Анкей чуть крепче прижал меня к себе. Я не смотрела на него, но почувствовала, как его ладонь снова осторожно коснулась моих волос. Один раз. Почти незаметно. Но я почувствовала. Как обещание.

Он понес меня прочь от горящего дома к черной карете. Офицеры расступались, образуя живой коридор. Слуги опускали глаза.

Дождь смывал кровь с моих пальцев, но не мог смыть того, что уже произошло. Я выжила. Не потому что меня спасли.

Я сама ударила. Сама разбила окно. Прыгнула. Выбралась. Я не зря пришла в Академию. Она не сделала меня чудовищем. Она выковала стержень. Тот самый, который не дал сломаться в сундуке, не дал замолчать на балу, не дал снова стать тенью. Она научила меня не падать. А когда падаешь — вставать. Снова. И снова. Как это делает солдат.

Голоса тех, кто не прошел в Магическую Академию, звучали в памяти как призрачный гул. Но сейчас они казались вехами. Они вели меня сюда. В грязь, в боль, в дождь. Туда, где я должна была быть. Где поняла, что сила — это не отсутствие страха. Это способность действовать, даже когда страх парализует.

И когда генерал нес меня сквозь ливень, прижимая к груди так осторожно, будто держал не израненную женщину, а нечто бесконечно ценное, я впервые подумала, что я больше не принадлежу страху.

Я не принадлежала Фландру.

Я не принадлежала прошлому.

Впервые в жизни я принадлежала себе.

Эпилог От ЛЬВИНЫ

Ветер был холодным, пронизывающим.

Он нес запах сырой земли, гари от факелов и что-то еще — металлическое, тяжелое, пахнущее страхом, который успел осесть в душах у тех, кто только что наблюдал за казнью двух военных преступников.

Толпа расходилась медленно, неохотно. Кадеты шли строем, но этот строй лишился своей привычной, чеканной жесткости.

Их шаги были глухими, словно они боялись потревожить тишину, повисшую над Академией после того, как веревка сдавила горло, а тело дернулось в последний раз.

Никто не разговаривал. Никто не шутил. Обычный гул голосов, звон пряжек, перешептывания — все исчезло. Сегодня они увидели не просто наказание нарушителя устава. Они услышали всю мою историю. От начала и до конца. Это был трибунал. При всех. И я стояла в маске и плаще среди кадетов, слыша, как горничная, заливаясь слезами, рассказывала о всех зверствах, которые творил Фландр.

Я стояла у края плаца, пока последний ряд черных плащей не скрылся за массивными воротами. Вороны, черные точки на свинцовом небе, кружили над виселицей, терпеливо ожидая, когда охрана сменится и можно будет спуститься ниже.

Мне казалось, я должна чувствовать облегчение.

Фландр больше не дышал. Варен, его сообщник, тоже. Справедливость, та самая, о которой пишут в книгах и которую преподают на лекциях по праву, наконец-то восторжествовала. Разве не этого я хотела, когда бежала из дома? Разве не за этим шла в ад, называемый Военной Академией?

Но внутри была пустота.

Не тихая, умиротворяющая пустота после бури. А зияющая, холодная дыра, словно кто-то ложкой вычерпал все чувства до самого дна, оставив лишь сухие, шершавые стенки души.

Я помнила лицо Фландра в последние секунды. Не искаженное болью или ужасом. Спокойное. Почти скучающее. И его взгляд, скользнувший по толпе, по генералу, по мне. В нем не было раскаяния. Была лишь легкая насмешка, будто он знал какой-то секрет, недоступный нам.

И мне вдруг стало страшно. Не от него мертвого. А оттого, как легко, как незаметно человек может превратиться в чудовище. И как трудно потом отличить монстра от героя, если они носят один и тот же мундир.

В кабинете генерала было тепло. Но я не сняла маску.

Здесь пахло иначе. Старым деревом, дорогой кожей переплетов, горьковатыми чернилами и едва уловимым ароматом сандала, который Анкей использовал для полировки трости. Этот запах возвращал меня в реальность, где есть стены, законы и порядок.

Я механически раскладывала документы по папкам. «Северный фронт». «Снабжение». «Личные дела». Бумага шуршала, сухой и успокаивающий звук. Мои пальцы двигались сами собой, освобождая разум от необходимости думать.

Анкей стоял у окна.

Спиной ко мне. Слишком неподвижно. Слишком долго.

За последнее время я научилась читать его молчание лучше, чем многие его офицеры читали приказы. Обычно его неподвижность означала концентрацию. Сейчас она означала нечто иное. Он был мрачен? Нет. Это слово слишком поверхностно. Он был потерян. Словно компас, стрелка которого вдруг начала беспорядочно вращаться, не находя севера.

— Что-то не так? — спросила я тихо. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой звенящей тишине.

Анкей не ответил сразу. Я видела, как его пальцы, обтянутые черной кожей перчаток, побелели на набалдашнике трости. Серебряная голова дракона впилась в ладонь.

— Нет, — произнес он наконец. Коротко. Четко.

Я вздохнула, откладывая очередную папку. Щелчок застежки прозвучал как выстрел.

— Господин генерал.

Он поморщился, словно мое обращение причинило ему физическую боль. Плечи чуть дрогнули.

— Львина… Прекрати. Мы же договорились! И сними эту маску! Я хочу видеть твое лицо, а не… железо! — произнес он, а я вздохнула и отстегнула ее, положив на его стол.

— Ты можешь мне сказать, — перебила я, подходя ближе. Не как подчиненный. Как человек, который видел, как рушится мир другого человека. — Если что-то случилось. Если ты думаешь, что ошибся. Скажи.

Тишина растянулась. Долгая. Тяжелая, как мокрое одеяло. За окном начинал накрапывать дождь, барабаня по стеклу редкими, неуверенными каплями.

Наконец он произнес, не оборачиваясь:

— Ты была права.

Я замерла, держа в руках стопку рапортов.

— В чем?

Моравиа смотрел в окно. Туда, где за серыми, мокрыми крышами начинался полигон. Там, где час назад качалось тело человека, которого он когда-то считал лучшим своим творением.

— Я создаю чудовищ, — слова прозвучали глухо, с трудом выталкиваемые из груди. Будто он произносил их впервые даже для самого себя, пробуя на вкус эту горечь. — Я беру мальчишек. Зеленых, испуганных, с горящими глазами. И я учу их убивать. Учу подчиняться. Учу не чувствовать страх. Не чувствовать жалость. Не чувствовать сомнения.

Он усмехнулся. Звук вышел сухим, болезненным, лишенным всякого веселья.

— А потом появляются Фландры. И Варены. И я начинаю думать, что все эти годы я выращивал не защитников Империи. Я выращивал чудовищ, которым просто нужен повод и поводок. И когда поводок обрывается…

Он не договорил. Но я поняла. Когда поводок обрывается, чудовища начинают пожирать тех, кого должны были защищать.

Я некоторое время молчала, переваривая его слова. Потом неожиданно улыбнулась. Слабо, уголками губ.

— Ты ошибаешься, — сказала я.

Он обернулся резко, вскинув брови. В его серых глазах мелькнуло раздражение, смешанное с непониманием.

— Что?

— Ты ошибаешься насчет своих кадетов, — пояснила я, подходя к столу и опираясь на него руками. — В них есть человеческое.

— О чем ты? — он нахмурился, и морщины на лбу стали глубже.

Я пожала плечами, стараясь сохранить серьезность, хотя внутри уже теплилась странная, хрупкая надежда.

— Просто ты не все знаешь. Ты видишь строй. Видишь устав. Видишь отчеты. Но ты не видишь того, что происходит за закрытыми дверями казарм.

— Например? — в его голосе прозвучал скепсис, но также и осторожное любопытство.

— Например, солдаты второй роты прячут в казарме раненого голубя.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже дождь за окном, казалось, прекратился, чтобы не мешать слушать эту абсурдную новость.

— Что? — переспросил Моравиа.

— Голубя, — повторила я спокойно.

— В казарме? — его голос поднялся на полтона. — В образцовой второй роте, которая получает лучшие оценки по строевой подготовке и дисциплине?

— Да, — едва заметно улыбнулась я.

— Зачем? — серые глаза смотрели на меня внимательно.

— Потому что у него сломано крыло. Его нашли после шторма, он лежал в грязи, и кадет Корвин… тот самый, который вечно получает наряды за грязные сапоги… подобрал его.

Анкей смотрел на меня так, словно я только что сообщила ему о вторжении врагов прямо в центр столицы. Его лицо выражало смесь шока и недоверия.

— И давно?

— Несколько месяцев, — пожала плечами я.

— Несколько месяцев?! — он почти выкрикнул это, и трость в его руке дрогнула. — И командир роты не заметил? Инспекции? Проверки?

Я старалась не улыбаться, хотя уголки губ предательски дергались.

— Командир роты знает. Но он делает вид, что не знает. Потому что сам иногда подкармливает его зерном.

— Каким образом они это делают? — генерал сделал шаг вперед, его интерес теперь был искренним, профессиональным. Ему нужно было понять логику этого нарушения.

— Кто-то каждый день таскает из лазарета бинты. Кто-то крадет мазь для заживления ран. Кто-то приносит зерно из столовой, пряча его в карманах. Иногда они по очереди ложатся в лазарет с выдуманными травмами — синяками, растяжениями — только для того, чтобы утащить перевязочные материалы для голубя. У него постоянно гноится крыло. Поэтому его постоянно бинтуют и мажут после отбоя.

Моравиа молчал. Я видела, как дрогнули уголки его губ. Совсем чуть-чуть. Едва заметная трещина в маске ледяного генерала.

— И об этом никто из высшего командного состава не знает? — спросил он тише.

— Теперь знаешь ты, — ответила я, проведя пальцем по столу.

Он закрыл глаза. Очень медленно. Провел рукой по лицу, словно стирая усталость.

— Боюсь представить, что еще я не знаю о своей армии, — прорычал он.

— В третьей роте живет мышь, — продолжила я, решив добить его окончательно. — Ее зовут мадам Патти. Хотя некоторые зовут ее Мисс Пипи. Но у нее недавно были мышата, поэтому мисс уже неактуально.

Генерал тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько покорности судьбе, что мне стало смешно.

— Разумеется, — проворчал он.

— Ее кормят объедками из столовой. Хлебом, сыром. Она стала ручной. Выбегает, если три раза постучать рукой по полу возле тумбочки капрала Дрейка.

Анкей потер переносицу. Я впервые за весь день, за всю эту страшную неделю почувствовала, что могу дышать. Нормально. Свободно. Воздух больше не давил на грудную клетку.

— И ты участвовала в этом? — он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Теплое. Живое.

Я отвела взгляд, изучая узор на ковре.

— Возможно, — уклончиво сообщила я.

— Львина!

— Да, участвовала, — призналась я, поднимая на него глаза. — Когда во второй роте была внезапная проверка инспектора из столицы, Мистер Пьер несколько дней жил у меня в тумбочке. В шкафу для белья. Я потом это все стирала. Он же хорошо кушал и много гадил. Все, что делает приличный голубь. Я кормила его крошками и прятала от тебя, когда ты приходил с проверкой. Наша рота не хотела отдавать его. Мы чуть не подрались, но решили, что лучше отдать его обратно. Но у нас осталась договоренность. Если у кого проверка, голубь переезжает.

Несколько секунд стояла тишина. Только дождь снова застучал по стеклу, настойчивее, громче.

Потом Моравиа неожиданно рассмеялся.

Тихо. Устало. Но по-настоящему. Этот смех шел из глубины груди, снимая напряжение, накопившееся за годы службы. Он звучал странно в этом строгом кабинете, но невероятно правильно.

И именно от этого смеха у меня защипало глаза. Резко, болезненно. Слезы подступили внезапно, предательски. Я быстро отвернулась к окну, смахнув влагу тыльной стороной ладони.

Поздно.

Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

— Ты что? — его голос стал мягче, ближе.

— Ничего, — пробормотала я, стараясь выровнять дыхание.

— Львина.

— Уже ничего, — я глубоко вдохнула, но голос все равно дрогнул. Совсем немного. — Просто сегодня был тяжелый день. Так вот, я не закончила. Анкей, понимаешь, твои мальчики — не чудовища. Но они станут ими в тот момент, когда рука кого-то из командиров выбросит бедного голубя, который не может летать, в окно. Когда сапог командира растопчет Мадам Патти. Вот тогда родятся чудовища. Настоящие. Которые будут знать, что ни к чему привязываться нельзя. Ни любви, ни милосердия, ни жалости. А пока еще есть шанс, если, конечно, генерал отдаст приказ не трогать голубя и мышку.

Его взгляд стал мягче. Он подошел ближе, но не коснулся меня. Дал пространство. Дал воздух.

Я посмотрела вниз, на полигон. Дождь размывал очертания зданий, превращая Академию в акварельный рисунок. Внизу, под зонтом, шли два кадета. Один нес книги, другой спорил, активно жестикулируя. Кто-то смеялся, перебегая через лужу. Обычная жизнь. Та самая жизнь, хрупкая, смешная, нелепая, которую они должны были защищать. Которую они часто забывали видеть за строевой подготовкой и уставами.

— В них есть любовь, — тихо сказала я, проводя пальцем по холодному подоконнику.

— В ком? — не понял он.

— В твоих кадетах. В твоих солдатах. Есть милосердие. Есть доброта. Есть сострадание. Они прячут голубей. Кормят мышей. Делятся последним куском хлеба, хотя с такими нагрузками им самим мало. Просто нужно сделать так, чтобы они не потеряли все это. Чтобы приказы не выжгли все дотла.

Вот и все. Моя маленькая теория спасения мира. Не через кровь и железо. А через голубя по имени Мистер Пьер.

Моравиа долго молчал. Очень долго. Его профиль на фоне серого неба казался высеченным из камня, но теперь этот камень казался менее холодным.

Потом он спросил:

— И что ты предлагаешь?

Я пожала плечами, чувствуя странную легкость.

— Показывать им жизнь.

— Какую?

— Настоящую. Балы. Музыку. Девушек из пансиона, которые не боятся военных. Праздники. Животных. Все то, ради чего вообще стоит возвращаться с войны. Ради чего стоит выживать в окопах.

Я посмотрела в окно. На молодых мальчишек в мокрых мундирах. На Академию, которая была для них и домом, и тюрьмой. На мир, который я едва не потеряла, но который оказался сложнее и прекраснее, чем я думала.

— Потому что если кто-то будет сражаться ради Империи — это хорошо. Это абстракция. Флаг. Герб. Но если кто-то будет сражаться ради голубя по имени Мистер Пьер… ради того, чтобы вернуться и покормить его…

Я улыбнулась сквозь слезы, которые все еще текли по щекам.

— Это уже что-то. Это уже причина. Личная. Живая.

Анкей смотрел на меня так долго, что я смутилась. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но в нем больше не было той пугающей пустоты.

А потом он вдруг тихо произнес:

— Ты говоришь прямо как мой дед Хальдор.

Я удивленно подняла голову.

— Твой дед?

Моравиа отошел от окна и подошел ко мне. Ближе. Так близко, что я почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом дождя и старой бумаги.

— Он говорил, что солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать. Не трон. Не карту. А свой дом. Свой сад. Свою жену, своего ребенка и свою собаку.

Он остановился напротив меня. Его серые глаза потемнели.

— А что? Голубь — это не повод сражаться за него? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая неожиданная нежность, что у меня перехватило дыхание.

И почему-то именно после этих слов мне впервые стало по-настоящему легко. Груз, который я носила в себе месяцами — страх, вина, ненависть к Фландру, боль от шрама, — вдруг стал легче. Не исчез, но стал подъемным. И понимала, что теперь я смогу нести его дальше, не обращая на него внимания.

Я запнулась, подбирая слова.

— Голубь — это тоже любовь, Анкей.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не кадета Джейлорда. Не жертву Фландра. Не адъютанта. А меня. Львину. Женщину, которая умеет видеть жизнь там, где другие видят только устав.

И вдруг я поняла.

Фландр проиграл не потому, что оказался физически слабее. Не потому, что генерал сильнее.

Он проиграл потому, что никогда бы не понял этого разговора.

Для него голубь был бы просто птицей. Мусором. Чем-то, что можно уничтожить, если оно мешает порядку. Он не понимал, что сила заключается не в способности убивать, а в способности беречь хрупкое.

Анкей сделал еще шаг. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Значит, я могу тебя спросить об одной вещи, — произнес он тихо. Его голос вибрировал, отдаваясь где-то в моем животе. — Готова ли ты стать тем, что я защищаю? Готова ли ты стать той, о ком я думаю в бою? Той, ради кого я возвращаюсь?

Сердце пропустило удар.

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и значимый.

Я посмотрела ему в глаза. Увидела в них страх. Страх потерять. Страх остаться одному со своими чудовищами.

— Ты предлагаешь мне стать твоим… голубем? — произнесла я, улыбнувшись.

Его брови дрогнули. В глазах мелькнула боль. Острая, мгновенная.

— А что? На голубях женятся? — спросил он, скользнув рукой по моей щеке.

— Нет, готова, — продолжила я, делая шаг ему навстречу. — Потому что я не собираюсь становиться тем, кто ждет. Я не собираюсь покидать пост адъютанта. И я не собираюсь сидеть в безопасном месте, гадая, жив ты или нет.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Шрам под моими пальцами был шершавым, теплым.

— Я буду рядом с тобой, Анкей. Даже на войне. Если ты идешь в ад, я иду с тобой. Я тебя никуда не отпущу одного.

Он замер. Его дыхание сбилось. Рука накрыла мою руку на своей щеке, прижимая ладонь крепче.

— Это опасно, — прошептал он в мою ладонь. — Для тебя.

— Жизнь опасна, — ответила я, улыбаясь сквозь слезы. — Но жить в страхе хуже, чем умереть с любовью. Так что я готова. А за себя постоять, как выяснилось, я тоже умею. Так что… я согласна выживать для тебя. Но только рядом.

Он наклонился и поцеловал меня.

Нежно. Бережно. Как будто боялся разбить. Но в этом поцелуе была сталь. Обещание. Клятва, более прочная, чем любые уставы и присяги.

За окном шел дождь, смывая прошлое.

А в кабинете, среди старых книг и чернил, начиналась новая история.

Эпилог От Анкея

Взрыв прогремел так близко, что дрогнули стены.

Не просто звук. Удар. Физический, осязаемый толчок, который прошел через подошвы сапог, вверх по позвоночнику и ударил в зубы. С потолка посыпалась пыль — мелкая, едкая, серая пудра, мгновенно заполнившая воздух. Карты на стене перекосило. Карта наступления на вражескую столицу сорвалась с одного крюка и повисла, жалко хлопая углами.

Где-то в коридоре закричали. Не от боли. От растерянности.

Я вскочил раньше, чем мозг успел обработать сигнал. Тело среагировало само. Автоматически. Так же, как много лет назад в окопах под градом заклинаний. Так же, как тогда, когда увидел карету Фландра и почувствовал, что внутри рвется поводок, державший зверя. Так же, как всегда реагировал на опасность.

Только теперь причина была другой.

Львина.

Сердце ударило о ребра. Тяжело. Глухо. Еще раз. И еще.

Я уже был в коридоре.

Навстречу бежали солдаты. Кто-то тащил ящик с боеприпасами, спотыкаясь о собственные ноги. Кто-то орал про пробоину в западном крыле. Кто-то бессвязно ругался, пытаясь удержать падающий шкаф. Воздух был густым, серым от известковой пыли, пахнущим озоном и страхом. Каменная кладка осыпалась, оставляя на полу груды щебня. Где-то наверху, пронзительно и мерзко, выла сирена магической тревоги.

Я шел вперед. Слишком быстро для своей раненой ноги. Плевать. Боль в бедре стала фоновым шумом, далеким и незначительным.

Главное — найти ее.

В груди поднималось знакомое, липкое чувство. Страх. Я ненавидел его. Ненавидел всей той яростью, которая копилась годами. Ненавидел с тех пор, как впервые увидел ее кровь на щеке. С тех пор, как впервые понял, что могу потерять ее.

Из облака пыли начали проступать силуэты. Солдаты. Офицеры. Связисты с магическими нитями.

И она.

Я остановился. Резко. Так, что трость глухо стукнула о камень, но я этого не заметил.

Львина стояла посреди коридора. Ровно. Спокойно. С папкой документов, прижатой к боку, будто это был щит, а не бумаги. Будто только что не тряхнуло половину крепости. Будто вокруг не было паники, криков и летящих камней.

Она даже не заметила меня. Смотрела на группу солдат, которые замерли, прижавшись к стене, с расширенными от ужаса глазами.

— Мальчики, вы чего? — усмехнулась она. Голос прозвучал легко, почти насмешливо.

С ее плеча, с темного сукна мундира, медленно осыпалась пыль. Белая полоса на черном.

— Это же просто хлопушка.

В коридоре повисла тишина. Солдаты смотрели на нее. Я видел, как меняются их лица. Как исчезает животная паника. Как кто-то первым нервно усмехается. Как кто-то начинает поднимать упавшие доски. Как кто-то уже отдает короткий, четкий приказ.

Как в коридор возвращается порядок.

Никаких речей. Никаких лозунгов о долге и чести. Просто одна маленькая женщина в мундире, которая не дрогнула. И десятки мужчин вдруг вспомнили, что бояться уже поздно. Что они — армия Империи. Что они должны работать, а не трястись.

Львина отряхнула рукав. Поправила выбившуюся прядь волос, которая предательски контрастировала с строгой формой. И совершенно серьезно, с видом лектора, заявила:

— Чего уставились? Женщина всегда должна быть красивой.

Она стряхнула еще немного пыли с плеча, словно сбрасывала не известку, пылинки с роскошного платья.

— Особенно на войне. А вы что сидите? Стену латайте!

По коридору прокатился смех. Сначала тихий, потом громче. Кто-то покачал головой, улыбаясь сквозь грязь. Кто-то пробормотал:

— Так точно, госпожа капитан.

И они, посмеиваясь, принялись латать стену, уже без дрожи в руках.

Только тогда она увидела меня.

Замерла. Прищурилась, разглядывая мою фигуру сквозь остаточную мглу. Потом улыбнулась. Той самой улыбкой. Не дежурной. Не уставной. А той, из-за которой я окончательно потерял покой много месяцев назад. Той, что пробивала броню лучше любого тарана.

Она подошла ко мне. Легко, почти танцуя по щебню. Протянула папку.

— Донесение разведчиков. Срочное.

Я машинально взял бумаги. Пальцы коснулись ее руки. Теплой. Живой. Но я продолжал смотреть на нее. Мои глаза внимательно искали царапины, кровь, но находили лишь ее улыбку.

Она заметила мой взгляд. Тот самый, тяжелый, изучающий, который обычно заставлял подчиненных бледнеть. И вдруг рассмеялась. Тихо. Ласково. Звук этот был тише взрыва, но отозвался во мне сильнее.

— Ты что?

Я молчал. Не мог говорить. Горло сжалось спазмом, который я не мог назвать словом.

— Переживал? — в ее глазах плясали чертики.

— Нет, — соврал я. Голос прозвучал хрипло, как скрежет камня.

Она подняла бровь. Выжидательно.

— Господин генерал! — с укором произнесла она.

Я тяжело вздохнул. Выпустил воздух, который держал в легких, пока бежал сюда.

— Да. Переживал. За тебя.

Львина улыбнулась еще шире, еще искреннее, еще теплее.

— А зачем? — спросила она, все еще отряхивая плечи и рукав мундира.

— Затем, что крепость только что пытались снести вместе с тобой.

— Глупости, — отмахнулась она.

Она кивнула на бумаги в моих руках.

— Я знаю, что все будет хорошо.

— Откуда? — спросил я, пытаясь успокоиться. О, если бы эта женщина знала, чего мне стоило взять ее с собой.

— Из донесения, — с усмешкой произнесла она.

Я опустил взгляд. Механически. Пробежал глазами первые строки, выхватывая суть, игнорируя детали. И замер.

«Командование противника покинуло столицу. Несколько армейских корпусов начали беспорядочное отступление. Правительство готовится объявить капитуляцию…»

Мы победили.

Фактически война уже закончилась. Та война, которая длилась десятилетия. Та война, которая забрала у меня половину друзей. Закончилась вот так. Внезапно. Под аккомпанемент осыпающейся штукатурки.

Львина смотрела на меня так, словно речь шла о погоде или о меню в столовой.

— Мы подошли слишком близко к столице. Они в панике. Их система управления рухнула. Так что это последние хлопки.

Она кивнула куда-то в сторону стены, где еще осыпалась штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Это была захваченная вражеская крепость, которую мы заняли две недели назад.

— Последние.

Львина вдруг задумалась. Очень серьезно. Наморщила лоб, словно принимала важнейшее стратегическое решение, от которого зависела судьба империи.

— Я уже выбрала розы.

Я моргнул. Мир качнулся. Розы? Какие, к черту, розы? Мы только что пережили атаку. Война кончилась. А она…

— Для сада.

Я тупо посмотрел на нее.

— Какого сада?

— Нашего.

Она произнесла это совершенно спокойно. Будто этот вопрос давно был решен между нами. Будто мы обсуждали это вчера за ужином, а не стояли сейчас в разрушенном коридоре, покрытые пылью.

— Белые и темно-красные. Думаю, будет красиво. Контрастно. Как твой мундир…

Я смотрел на нее. На ее лицо, испачканное пылью, но сияющее изнутри. И впервые за много лет понял, что совершенно не хочу думать ни о войне, ни о победе, ни о трибуналах, ни о восстановлении границ.

Только о том, как она говорит про какие-то розы.

— А еще мне нужно новое платье, — продолжила она, словно продолжая список покупок.

— Разумеется, — услышал я свой собственный голос. Он звучал странно. Мягко.

— Очень красивое.

— Это даже не обсуждается, — ответил я.

— Я уже придумала какое, — прошептала она.

— Даже не сомневаюсь.

Она довольно кивнула. Потом подошла ближе. Совсем близко. Так, что я почувствовал запах ее кожи — теплый, живой, перебивающий запах пыли и озона. Так, что только я мог услышать ее следующие слова.

— Так что, дорогой муж…

У меня до сих пор что-то происходило с сердцем каждый раз, когда она так говорила. После стольких месяцев лжи, побегов, боли и страха. После всего. Каждый раз. Это слово «муж» слетало с ее губ как обещание. Как ее выбор.

— … готовься к мирной жизни.

Я посмотрел на нее. На женщину, которую когда-то считал ошибкой. Проблемой. Нарушением устава. Слабым звеном.

Потом перевел взгляд на солдат, которые уже заделывали пробоину в стене, смеясь и перебрасываясь шуточками и подколками, о том, что женщина не дрогнула, а кто-то дрогнул.

На крепость, которая выстояла. На небо в проломе крыши, где начинало светлеть. На бумаги о капитуляции, которые сжимал в руках.

И вдруг понял, что впервые за много лет не думаю о следующей войне.

Думаю только о доме. О розах. О платье. И о женщине, которая научила старого, упрямого дракона тому, что после победы тоже существует жизнь. Что можно не только выживать, но и жить.

— Придется господину генералу поступить в распоряжение супруги, — с улыбкой прошептала она.

Уголок моей губы, тот самый, что перечеркивал шрам, дрогнул.

Она вошла в кабинет, а я следом, закрывая за собой дверь, отсекая шум коридора. Тишина кабинета показалась непривычной. Безопасной.

— Трофей! Трофейчик! Ты где? — присела она на корточки возле маленькой фарфоровой миски, оставленной на полу у моего стола. — Кис-кис, ты где? Выходи…

Ее голос стал мягким, воркующим. Тем самым, которым она иногда разговаривала со мной, когда думала, что я занят бумагами и не слушаю.

— Ты тоже поедешь с нами домой! Мы тебя тут не оставим! Будешь бегать по поместью. Греться на солнце.

Из-за массивного кожаного кресла, в тени, появился маленький комочек шерсти. Рыжий, пушистый, с большими зелеными глазами. Котенок. Тот самый, которого она тайком кормила остатками со своего стола, пряча от дежурных. Тот, которого я притащил ей с позиций.

Он шел на «кис-кис», неуверенно ступая лапками по паркету.

Я видел улыбку Львины. Видел, как светятся ее глаза. Видел, как она протягивает руку, и котенок тычется носом в ее пальцы.

И впервые в жизни это был приказ, который я собирался выполнить с удовольствием. Не потому что так надо. Не потому что долг. А потому что я хотел этого дома. Хотел этих роз. Хотел этой женщины. И даже этого рыжего наглеца, который теперь, видимо, станет частью нашей жизни.

Я прислонился к косяку двери, чувствуя, как тяжесть лет спадает с плеч. Дракон внутри не рычал. Он свернулся клубком, довольный и сытый, и закрыл глаза.

Война кончилась. Началась жизнь.

Эта книга входит в цикл книг про одну семью. Поколение за поколением они выбирают карьеру военных. И достигают в этом небывалых высот.

✨ ЦИКЛ КНИГ: ГЕНЕРАЛ — ДРАКОН МОРАВИА

Автор: Кристина Юраш

🐉 ВСЕ КНИГИ ИДУТ В ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ И РАССКАЗЫВАЮТ О РАЗНЫХ ПОКОЛЕНИЯХ ВЕЛИКОЙ СЕМЬИ МОРАВИА.

💞 ВЫ МОЖЕТЕ ЧИТАТЬ ИХ В ЛЮБОМ ПОРЯДКЕ — каждая история — это однотомник, написанный с любовью, драмой, смыслом и неотвратимой связью судеб.

🔥 А МОЖЕТЕ ПОГРУЗИТЬСЯ ВСЕГДА И СРАЗУ — ведь у каждого генерала — своя увлекательная история настоящей любви, жертв, тайн и власти.

От первых вспышек страсти до боли утрат и триумфов сердца — каждая книга дарит новое дыхание магического мира, где драконы правят, а любовь побеждает всё.

📚 ПОЛНЫЙ СПИСОК КНИГ ЦИКЛА

🔥 НОВИНКА! ТОЛЬКО ВЫШЛА!

🥀Неверный выбор генерала дракона

Шесть месяцев я терпела его унижения. Он плевал в меня и называл грязной служанкой, а я спасала ему жизнь, веря в чудо. У меня появился шанс стать его женой, но у него есть невеста! И я отказалась.

👉https:// /shrt/JBpm

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

💍 Вторая семья генерала дракона

Король потребовал нашей свадьбы. Это был брак без любви. Но дома его уже ждала возлюбленная и ее семья.

👉 https:// /shrt/3m6H

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

💔 Генерал дракон моей сестры (ветка Моравиа)

Он — жених моей сестры, но шепчет, что я принадлежу ему! Неужели честь мундира для него ничего не значит? Что сильнее? Моя любовь к сестре или сладость запретного чувства?

👉 https:// /shrt/h9sZ

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🎄 Забитая жена для генерала дракона (ветка Моравиа)

Муж обвинил меня в покушении на своего внебрачного ребенка и наказал с изысканной жестокостью. Он прибил меня ухом к камину. Но я не сдалась. Теперь в моем кармане лежит тот самый гвоздь, ставший моей опорой. Ведь мне, под чужим именем предстоит работать экономкой в доме самого развратного из всех генералов.

👉 https:// /shrt/XPo9

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

❄ Сломанная жена генерала дракона (ветка Моравиа)

Муж выбросил из кареты и проклял якобы за любовную связь с генералом. Улика мой пропавший браслет. Кто знал, что генерал поступится принципами и вытащит меня из оврага. А браслет — вовсе не то, чем кажется?

👉 https:// /shrt/IdSY

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

💋 Выброшенная жена для генерала дракона (ветка Моравиа)

Её выгнали за отсутствие приданого. Она разделила дракона. Теперь ей предстоит собрать его обратно… Или выбрать одного из них'. Любовь. Магия. Два сердца. Одна судьба.

👉 https:// /shrt/naq_

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👑 Униженная жена генерала дракона (ветка Моравиа)

Она стояла на коленях перед всем двором…

Но в её глазах горел огонь, способный сжечь трон.

👉 https:// /shrt/1Qu3

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👑 Заслуженная пышка для генерала дракона (ветка Моравиа)

ТАКОЕ УНИЖЕНИЕ ДЛЯ НЕВЕСТ ПЕРЕЖИВЁТ НЕ КАЖДАЯ!

Более жестокое испытание — сложно придумать.

Но если ты хочешь блистать на балах, удачно выйти замуж и войти в высшее общество — придётся постараться!

👉 https:// /shrt/iWSN

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👵 Стареющая жена генерала дракона (ветка королевской крови)

Она стареет. Он — бессмертный дракон. Но любовь не знает возраста…

👉 https:// /shrt/E_Pa

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👑 Жена двух генералов драконов (ветка королевской крови)

Два дракона. Одна женщина. И выбор, от которого зависит будущее империи…

👉 https:// /shrt/abOG

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

💔 Разлучница для генерала дракона (ветка Моравиа)

Она должна была разрушить семью. А вместо этого — разрушила своё сердце…

👉 https:// /shrt/m-rB

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

⚡ Казнённая жена генерала дракона (ветка Моравиа)

Обвинённая в предательстве. Проклятая судьбой. Но любимая до конца…

👉 https:// /shrt/N9Vy

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🦽 Парализованная жена генерала дракона (ветка Моравиа)

Она не может встать. Но её сердце всё ещё бьётся ради него…

👉 https:// /shrt/aRmP

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👰 Две невесты генерала дракона (ветка королевской крови)

Одна свадьба. Две женщины. И выбор, который решит судьбы целого королевства…

👉 https:// /shrt/h6Ap

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🩸 Трофейная жена генерала дракона (ветка королевской крови)

Шрамы на лице. Рана в сердце. И муж, который видит в ней только уродство…

👉 https:// /shrt/CQR8

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

⚔ Походная жена генерала дракона (ветка королевской крови)

На войне нет места любви. Но что, если она уже здесь?

👉 https:// /shrt/MbZo

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🌹 Жена из дома утех для генерала дракона (ветка королевской крови)

Пленённая честь. Разбитая судьба. И письмо, которое изменит всё…

👉 https:// /shrt/kkh5

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🎖 Исполняющая обязанности жены генерала дракона (ветка королевской крови)

На время. По приказу. Но сердце не подчиняется приказам…

👉 https:// /shrt/p-oA

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

⚰ Ложь для генерала дракона (ветка королевской крови)

Когда могила исчезает — правда становится страшнее любой лжи…

👉 https:// /shrt/MD_x

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👑 Третья жена генерала — дракона (ветка королевской крови)

Она не была первой. Не была второй. Но её тайна — самая опасная…

👉 https:// /shrt/JAs6

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

👨👧 Генерал — Дракон! Будь моим папой! (ветка королевской крови)

Пять лет. Маленькая девочка. И вопрос, который перевернёт всё…

👉 https:// /shrt/o2c4

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

💍 Тайна брачной ночи генерала — дракона

Что скрывает первая ночь брака между смертной и драконом?

👉 https:// /shrt/eQjv

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗—⋅☾ •◦•●⦿⦿●•◦ ☽⋅—˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

🪶 Бывшая генерала дракона

Когда прошлое возвращается с огнём в глазах…

👉 https:// /shrt/JQqW

💌 ПОЧЕМУ СТОИТ ЧИТАТЬ ЭТОТ ЦИКЛ?

✔ Каждая книга — законченная история с хэппи-эндом

✔ Глубокие эмоции, драма, любовь и магия

✔ Властные герои-драконы и сильные женщины — с характером, болью, достоинством

✔ Мир, в котором прошлое не отпускает, а будущее требует выбора

✔ Уникальные сюжеты: от попаданок до тайн, месть, семейных проклятий и воссоединений

📖 Погрузитесь в мир, где каждая женщина — не просто спутница дракона…

А та, кто заставляет его сердце биться впервые по-настоящему. 💘

✨ Читайте. Любите. Плачьте. Побеждайте.

✨ Потому что в мире драконов — только сильные сердца остаются навсегда.

✅ Добавьте в закладки ссылку на цикл, чтобы не пропустить новинку!

https:// /shrt/3WMt

Поделитесь с подругами. Начните с любой — и влюбитесь в каждую.

🔥 Цикл Моравиа ждёт вас.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность». * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона