— Ты говоришь, что умираешь, но я же вижу, что ты лжёшь! Драгоценности на твоем браслете вспыхнули красным! Это означает только одно — ложь! Это всегда означало ложь! Меня уже тошнит от твоего вранья, Эрис!

Голос Ильмаара прозвучал ровно, без единой дрожи. Он стоял посреди спальни, высокий, застёгнутый в тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, которая ловила отблески молний. Его лицо было маской из мрамора — красивым, холодным и непроницаемым. Только одна бровь предательски дёрнулась, выдавая начало раздражения.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на моё запястье.

На проклятый артефакт. Фамильную реликвию Гарзаров, которую он надел мне в день свадьбы вместе с кольцом. «Чтобы между нами не было тайн», — сказал он тогда, и его пальцы были тёплыми. — «Чтобы я всегда знал: ты со мной честна. Так принято в нашей семье уже много поколений. Все женщины носят этот браслет…»

Теперь этот браслет стал моим приговором.

Тогда он поцеловал мою руку. Сейчас он наблюдал, как меня выворачивает от боли посреди комнаты, где ещё пять минут назад горничные закалывали последние булавки на моём платье.

Я впилась пальцами в живот. Боль не просто резала — она пожирала. Казалось, кто-то запустил внутрь раскалённые клещи и медленно, методично скручивал внутренности, превращая кости в пыль, а кровь — в кипящую воду.

Воздуха не хватало. Каждый вдох давался с хрипом, словно лёгкие заполнились битым стеклом. Слёзы выступили сами собой, горячие и бессильные.

— Эрис! Хватит притворяться.

В его голосе зазвенела сталь. Так говорят с непослушной собакой или капризным ребёнком, который портит настроение перед важным выходом.

— Я понимаю, ты взволнована. Это твой первый королевский бал. Но хватит ломать комедию. Карета ждёт.

— Я… же… сказала… — прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий скрип. Боль началась сразу после ужина, тихая, коварная, а теперь она накрыла меня с головой, заглушая разум.

Пальцы побелели, впиваясь в дорогую вышивку корсета. Колени подогнулись. Мир качнулся. Я судорожно схватилась за край туалетного столика, чтобы не рухнуть на ковёр, стоивший больше, чем жизнь простой крестьянки.

— Хватит игр! — раздражение в его тоне стало осязаемым, липким. — Мы опаздываем. На королевский бал не опаздывают. Слышишь меня? Вставай.

Я подняла на него глаза. Пусть посмотрит. Пусть увидит эту серую бледность, этот пот, стекающий по вискам. Пусть поймёт, что его фамильный артефакт лжёт!

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пудрой. Я не могла их сдержать. Боль пульсировала в такт сердцу, с каждой секундой становясь невыносимее, острее, глубже.

— Не могу… — стиснула зубы, чувствуя металлический привкус крови на языке. — Мне больно… Словно внутри всё горит… Я дышать не могу… Доктор… Срочно… Ильмаар, пожалуйста…

Раскат грома заглушил мои мольбы.

За окном бушевала гроза. Не просто дождь, а небесная кара, обрушившаяся на крышу роскошного особняка герцога Ильмаара Гарзара.

Дождь бил в стёкла с такой яростью, будто хотел ворваться внутрь и смыть эту гнилую роскошь. Ветер выл в трубах, словно призраки.

В камине трещали поленья, выбрасывая искры — маленькие, умирающие звёзды, которые гасли, не успев родиться.

По всему дому носились слуги, шурша шёлком и крахмалом, готовя нас к самому главному событию этого года, к королевскому балу.

Бал. Проклятый бал. Меня тошнило от боли, от мысли, что мне нужно куда-то ехать.

Я ненавидела этот бал уже сейчас. Ненавидела запах лака для обуви, которым натирали сапоги Ильмаара. Ненавидела звук ножниц, отрезающих лишние нити с моего платья. Ненавидела короля, придворных, всю эту гнилую роскошь, которая требовала нашего присутствия именно сегодня.

Именно тогда, когда мне было так больно и страшно.

Так, как бывает страшно только перед смертью. Именно тогда, когда я почувствовала приближение конца.

— Послушай… — мой голос прозвучал тихо, почти исчезая в шуме грозы. — Я не лгу.

Словно силы покидали меня, утекая сквозь пальцы вместе с надеждой.

— Тогда почему браслет показывает обратное?

Ильмаар резко шагнул вперёд. Его рука, сильная и жёсткая, схватила моё запястье.

Его пальцы были не просто горячими — они обжигали, словно раскалённый металл. Кожа на его ладони казалась слишком плотной, шершавой, будто покрытой незримой чешуёй. От этого прикосновения по моей руке пробежала дрожь, но не от холода, а от первобытного ужаса, который шептал: «Беги, он не человек».

Он ткнул мне в лицо украшением.

Камни пылали. Кроваво-алым, пульсирующим светом.

— Не знаю! — крик вырвался из меня, рваный и дикий. Слёзы обожгли глаза, кислые и горячие. — Не знаю, Ильмаар! Я не понимаю, что происходит! Мне просто…

Голос раскололся на осколки.

— Мне страшно… Доктора… Прошу тебя…

Он резко отпустил руку. Моё запястье бессильно шлёпнулось о столешницу. Эта боль от ушиба была ничтожной каплей в океане агонии, которая разрывала меня изнутри.

Ильмаар провёл рукой по волосам, сбивая идеальную укладку. Я знала этот жест. Так он делал, когда внутри кипела ярость, которую он не смел выплеснуть на публике.

— Мне это начинает надоедать, Эрис. — Слова звучали чётко, как удар хлыста. — Ты хочешь опозорить семью Гарзар перед королём? Устроить истерику? Этот… театр?

— Я говорю правду, — прошептала пересохшими губами.

Вспышка.

Камни на браслете озарили комнату багровым светом. Лицо Ильмаара исказилось, тени легли глубоко в глазницы, делая его похожим на демона.

Он увидел это. И я увидела, как меняется его лицо. Сначала усталость. Потом раздражение, острое, как битое стекло. И в самом конце… недоверие. Холодное, липкое, абсолютное.

— Ладно. — Он выпрямился, одергивая манжету. Стряхнул невидимую пыль с плеча. — Я подожду, пока ты тут «поумираешь». А потом вытрёшь слёзы, припудришь лицо, и мы поедем.

Его взгляд скользнул по мне сверху вниз. Высокомерный. Оценивающий. Сейчас он смотрел на меня, как на вещь, которая плохо лежит на полке.

Именно этот взгляд сломал меня. Колени подогнулись. Я рухнула на них, сминая шёлк платья, которое шили три дня. Сил стоять не осталось.

— Я умираю… — прошептала я, и в этом шёпоте не было драмы. Была только констатация факта.

Скрипнула дверь. Тихий, робкий голос дворецкого Харджеса вторгся в наш разговор:

— Господин… а что, если ей действительно плохо? Может, позвать лекаря? Госпожа очень бледна…

Ильмаар резко обернулся.

— Она? Нездорова?!

Его прорвало. Маска спокойствия треснула, обнажая звериную злость.

— Посмотри на неё, Харджес! Посмотри на эту комедию! Она смешна! Она переигрывает! — Его голос звенел насмешкой. — Ей не стыдно! Ни капли! Она просто не хочет ехать на бал!

Он начал ходить вокруг меня, как коршун вокруг добычи. Но это была не походка человека. Его тело двигалось с неестественной, хищной плавностью. Воздух вокруг него сгустился, насыщенный запахом озона и разогретого камня.

— Женский каприз! Истерика! Я не знаю, что у неё в голове, но я знаю одно: она лжёт! Он хлопнул в ладоши, и звук прозвучал как выстрел. — Браво, дорогая! Из тебя вышла бы великолепная актриса. А теперь вставай! Нужно поправить платье. Хотя…

Он взглянул на часы на стене. Тиканье маятника отмеряло каждую секунду моей агонии.

— Времени нет. Мы опоздали. Придётся ехать так.

Я подняла на него взгляд. Лучше бы не поднимала. В его тёмных глазах сиял триумф следователя, поймавшего преступника с поличным.

— Смотри, Харджес, — процедил Ильмаар, обращаясь к слуге, но глядя на меня. — Ты знаешь эту вещь. Её носила моя мать. Бабушка. Прабабушка. Она никогда не ошибается.

Он склонился надо мной. Его лицо было близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона — ветивер и холод.

— Тебе плохо? — спросил он. И в голосе вдруг проскользнули ласковые, почти нежные нотки. Ловушка.

— Да, — простонала я. Ледяной пот покрыл кожу. Меня трясло так, что зубы стучали.

— Полюбуйся, Харджес! Красный! — рявкнул Ильмаар, и нежность исчезла, сменившись отвращением. — Она лжёт! Ломает комедию! Ладно! Иди! Нашей великой актрисе нужны зрители! И пусть никто не входит, пока я разбираюсь с этой врушкой!

Браслет просто издевался.

Я схватила запястье другой рукой, пытаясь закрыть свет, спрятать предательские камни. Но багровое сияние пробивалось сквозь пальцы, окрашивая кожу в цвет запекшейся крови.

— Да что с тобой не так?! — беззвучно закричала я. В этом крике была вся моя боль, весь ужас непонимания.

Камни медленно, неохотно погасли. Теперь они были не огненными рубинами, а прозрачными бриллиантами.

Но я уже чувствовала, как внутри всё рушится. Фундамент нашего брака, построенный на доверии, рассыпался в прах.

Ильмаар подошел и рывком поставил меня на ноги, схватив за плечо. Его пальцы впились в мясо.

— Всё! — ледяным голосом произнес он. — Заканчивай представление! Слышишь меня?

Он схватил со стола платок и начал грубо размазывать мои слезы по лицу. Ткань терла кожу, стирая макияж, оставляя красные полосы.

— Ты делаешь всё, чтобы привлечь внимание! — рычал он, и в этом рыке было столько презрения, что мне захотелось завыть. — Тебе мало внимания, Эрис? Мало?

Этот звук шел не из горла, а из самой груди, низкий и вибрирующий. Я почувствовала его всем телом — вибрация прошла через пол, через подошвы моих туфель и ударила в кости, заставляя зубы стучать сильнее. Это был звук, предназначенный для того, чтобы парализовать жертву страхом.

— Просто поверь мне, — тихо попросила я. Голос сорвался. Я судорожно схватилась за его руку, заглядывая в его глаза. — Пожалуйста. Поверь… Не браслету… Мне…

Ильмаар тяжело выдохнул. В этом звуке было столько разочарования, словно я разбила любимую вазу его матушки.

— Я попробую доказать, что браслет… сломался, — прошептала я, давясь слезами. — Что он лжет…

Он нахмурился, глядя на мои руки, затем на мое лицо. На секунду мне показалось, что он согласится. Что он увидит мою дрожь, мои расширенные от ужаса зрачки, мою смертельную бледность. Что он выберет меня, а не родовую магию.

Но его взгляд снова скользнул к браслету. К тому месту, где кожа еще сохраняла следы красного жара.

Он бросил платок на пол и отпустил меня.

Я едва удержалась, опираясь рукой о кровать. Руки дрожали. Силы были на исходе.

Ильмаар отвернулся, поправляя манжету. Движение было резким, нервным. И я всё поняла. Он уже принял решение.

Он уже выбрал артефакт. Объективную, магическую истину. Не меня.

— Ты желаешь проверки? Хорошо. Сейчас проверим.

Я закрыла глаза. На секунду позволила себе поверить, что смогла его убедить. Что всё будет хорошо.

— Эрис…

Его голос прозвучал рядом, у самого уха. Мягкий. Почти нежный.

Я с трудом открыла глаза, вынырнув из боли. Надежда вспыхнула слабым, жалким огоньком.

— Ты любишь меня? — спросил он, глядя не мне в глаза, а на браслет.

Я растерялась. Странный вопрос. В такой момент. Меня трясло, сердце колотилось где-то в горле, не давая вдохнуть.

— Ответь. По-настоящему. Без лжи.

Я улыбнулась сквозь слезы. Искренне. Отчаянно. Чувствуя, как облегчение размывает боль.

— Конечно люблю, Ильмаар. Больше жизни.

Я вспомнила, как раньше браслет вспыхивал мягким зеленым светом, когда мы были счастливы.

На секунду я закрыла глаза, и мир погас.

Камни на браслете взорвались ослепительно-багровым светом. Ярче, чем раньше. Болезненнее. Жар обжег запястье, оставив реальный ожог.

Ильмаар отдернул руки, словно обжегся сам.

Его лицо исказилось не болью.

Отвращением.

— Нет! — закричала я, зажимая браслет рукой. — Нет, я не лгу! Я люблю тебя! Браслет… Он… он сломан…

— Вот видишь, — прошипел он.

В его глазах больше не было сомнения. Была лишь ледяная, окончательная уверенность человека, который поймал предателя с поличным.

— Ты лжешь даже в этом. Даже когда говоришь о любви.

Багровое свечение не просто погасло. Оно впиталось в кожу, оставив после себя фантомный жар, который пульсировал в такт моему бешеному сердцу.

Но хуже света была тишина. В ней тонули звуки грозы за окном, треск догорающих поленьев и мой собственный хриплый вдох.

Ильмаар стоял надо мной, не двигаясь.

Я смотрела на него снизу вверх, и мир сузился до силуэта его фигуры на фоне вспыхивающей молнии. Его лицо не выражало гнева. Гнев был бы живым. Гнев можно было бы понять, с ним можно было бы спорить. Нет, в его глазах застыло нечто худшее. Разочарование. Холодное, стерильное, окончательное. Так смотрят на испорченную вещь, которую уже нельзя починить, только выбросить.

Воздух застрял у меня в горле, превратившись в колючий ком.

Боль в животе отступила на второй план, заглушенная ледяным ужасом. Этот ужас парализовал нервы, замораживая кровь в венах быстрее, чем любой яд.

— Нет… — выдохнула я. Слово сорвалось с губ, едва слышное, жалкое. — Ильмаар, подожди…

Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. Не Эрисалию, девушку, которую он четыре месяца назад выбрал из сотен кандидаток. А чужое, непонятное существо, чья природа вызывала у него отвращение.

— Ты хочешь, чтобы я подождал? — спросил он. В его тоне не было вопроса. Была усталость человека, который слишком долго играл в одну и ту же игру. — Хочешь еще что-нибудь придумать? Сценарий получше?

— Я ничего не придумываю! — Крик вырвался сам собой, рваный и болезненный.

От напряжения мышцы живота скрутились в узел. Новая волна боли ударила под ребра, заставив меня согнуться. И тут же, в ответ на этот крик, камни на запястье вспыхнули короткой, злой алой вспышкой. Предупреждение. Ложь.

Ильмаар усмехнулся. Уголок его губ дернулся, обнажив белые зубы, которые в полумраке показались мне клыками хищника.

Но страшнее зубов были его глаза. В вспышке молнии мне показалось, что его зрачки сузились, превратившись в вертикальные щели. Темные, бездонные провалы, в которых не осталось ничего человеческого. Только холодный расчет и голод.

— Разумеется, — прошептал он.

Он резко развернулся, спрятав лицо в ладонях. Его плечи поднялись от тяжелого, мучительного вдоха и медленно опустились.

Когда он опустил руки, в его глазах плясала гордая, злая боль.

— Кто бы мог подумать. Мы женаты почти четыре месяца. И вот оно. Ты разлюбила меня на четвертый месяц. Хотя перед алтарем клялась в вечной верности.

Он не сдержался. Одним резким движением руки он смахнул с туалетного столика флаконы с духами, серебряную шкатулку с пудрой, гребень из слоновой кости.

Его рука метнулась с такой скоростью, что я едва успела моргнуть. Стол дрогнул и треснул под напором его силы, ножки скрипнули, словно переламываясь. Флаконы взорвались, рассыпав осколки во все стороны, словно от удара взрывной волны.

Ильмаар даже не посмотрел на разрушение. Его грудь тяжело вздымалась, а из ноздрей вырывались короткие, резкие выдохи, похожие на пар.

Я схватилась за браслет второй рукой. Пальцы дрожали так сильно, что ногти царапали золотую оправу, оставляя микроцарапины на металле. Мне хотелось сорвать эту проклятую вещь, швырнуть в камин, разбить молотком. Но застежка была магической, неразрывной, частью моей плоти. Она впилась в кожу, словно корни дерева.

— Он сломан, — прошептала я. Голос звучал хрипло, как скрежет камня о камень.

— Не-е-ет, — протянул Ильмаар, наклоняясь ко мне. Его тень накрыла меня, отрезая от слабого света свечи. — Он не может быть сломан. Ни у одной женщины моего рода не было с ним проблем за триста лет. А знаешь, Эрис, что сломано на самом деле?

Его пальцы коснулись моего лба. Они горели. Жар был таким интенсивным, что мне показалось, у меня кровь начала сворачиваться.

Ильмаар провел рукой по моей коже, и мне показалось, что его ногти стали длиннее, острее, царапая плоть до крови. Он осматривал меня, но его взгляд был тяжелым, осязаемым, словно физические руки ощупывали мои внутренности.

— Сломано все, во что я верил. Сломан наш брак. Я сломан твоей «правдой».

— Браслет сломан! — Я повысила голос, и боль в животе откликнулась новым спазмом, заставив меня захлебнуться воздухом.

— Нет, Эрис. Мне жаль… — выдохнул он, и этот выдох больше напоминал рык зверя, загнанного в угол. — Браслет Гарзаров не ошибается. Никогда.

Слова вышли из его рта, сопровожденные низким, гортанным звуком, от которого у меня заложило уши. Свечи в подсвечниках затрепетали и погасли, не выдержав давления воздуха. Этот звук был нечеловеческим. Он вибрировал в костях, заставляя сердце биться с перебоями.

— Тогда объясни! — Крик вырвался истерично, рвано. — Объясни, почему он называет ложью мою любовь! Почему он горит, когда я говорю правду!

На секунду маска дрогнула. Тень сомнения? Или просто раздражение от моего тона? Муж моргнул, и взгляд снова стал стеклянным, непроницаемым.

— Объясню, — сказал он медленно. Шагнул ближе. От него пахло ветивером, холодной кожей и чем-то металлическим, как кровь. — Ты просто лжешь. Он чувствует диссонанс между тем, что ты говоришь, и тем, что есть на самом деле.

У меня внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, державшая рассудок на месте.

— Значит, он ошибся впервые!

— Удобно, — кивнул муж, глядя на мое лицо с высоты своего роста. Его пальцы скользнули по моей щеке, оставляя ледяной след. — Очень удобно для тебя. А знаешь, Эрис, я, в отличие от отца, не заставлял тебя носить его постоянно. Я дал тебе свободу. Доверие. А ты врала мне. Все это время. Врала о любви.

Он резко отдернул руку, словно обжегся. Отвернулся и зашагал по комнате. Сапоги глухо стучали по паркету, отмеряя ритм моего приближающегося конца. Он остановился у камина, спиной ко мне. За дверью, сквозь толстые дубовые панели, доносились приглушенные голоса слуг. Суета. Подготовка. Карета уже ждала. Король не любил опоздавших. Он считал это личным оскорблением.

Шпильки впивались в кожу головы. Корсет давил на ребра, не давая сделать полный вдох. А внутри, в животе, разворачивалась война. Что-то рвало ткани, жгло слизистые. Мне казалось, что я медленно умираю, кусок за куском, пока мой муж обсуждает эстетику моей лжи.

— Давай проверим, — выдохнула я, цепляясь за последний шанс. Мне казалось, что я схватила смерть за рукав, умоляя дать мне еще немного времени.

Ильмаар обернулся. Бровь поползла вверх. Он смотрел на меня с недоверием, словно я предложила ему выпить яд.

— Раз ты веришь металлу больше, чем мне, давай проверим! — простонала я и с трудом подняла руку. Она тряслась, камни тихо звякнули друг о друга, издав мелодичный, насмешливый звук. — Простые вопросы. Факты. То, что нельзя исказить.

Он молчал. Долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

Он подошел ближе. Слишком близко. В его глазах плескалась усталость. И злость. И страх. Да, страх. Он боялся оказаться неправым. Боялся, что мир, в котором он жил — четкий, понятный, разделенный на черное и белое, — рухнет.

— Сколько будет два плюс два? — спросил он, насмешливо глядя на камни.

— Четыре, — прошептала я, подавляя кашель.

Камни вспыхнули мягким, ровным зеленым светом. Изумрудным. Безупречным.

Я замерла. Не от облегчения. От холода, который прошел по позвоночнику.

— Сейчас ночь? — в голосе Ильмаара звенел лед.

— Да, — простонала я, чувствуя, как стучат зубы.

Снова вспышка. Снова зеленый.

— Сегодня королевский бал?

Теперь в его голосе была неприкрытая насмешка. Он видел, как браслет раз за разом подтверждает очевидное.

— Да, — едва слышно выдохнула я. Перед глазами начало темнеть. Но даже сквозь надвигающуюся тьму я видела, как камни превращаются в сияющие изумруды.

Тишина стала плотной, осязаемой. Ее можно было резать ножом. Я смотрела на свое запястье. На эти безупречные, сияющие камни. С простыми вопросами они работали. Идеально.

Если он не сломан… почему моя боль для него — ложь? Почему мои чувства — ложь?

Ильмаар побледнел. Торжество исчезло с его лица, сменившись растерянностью. Он тоже понял. Система работала. Значит, проблема была во мне.

— Вот и проверили, — припечатал он. Он тряхнул головой, глядя на меня как на мерзкое насекомое, осмелившееся проползти по его начищенным сапогам.

Я заставила себя поднять подбородок. Боль накатывала волнами, тошнота подступала к горлу.

— Мне больно… Мне страшно… — прошептала я, чувствуя, как меня начинает трясти.

Красный. Яркий, агрессивный, режущий глаза.

Я вздрогнула, чувствуя, как ненавижу эти камни. «Кто-то испортил браслет!» — пронеслось в голове, словно выстрел. Ильмаар сжал челюсть.

Вены на его шее потемнели, став почти черными, будто по ним текла не кровь, а расплавленная лава или яд. Они пульсировали в такт его гневу, создавая жуткий рисунок на бледной коже.

— Я не хочу ехать на бал, — прошептала я, судорожно глотая воздух. Во рту появился вкус меди.

Зеленый. Свет озарил наши лица, придавая им мертвенный, неземной оттенок. Это была правда. Я действительно не хотела. Не могла. Не сейчас.

— Вот, — сказал он. В его голосе прорезались опасные нотки. Триумф следователя, нашедшего улику. — Наконец-то.

— Что наконец-то? — прошептала я, закрывая глаза. Мне казалось, что так будет легче умереть.

— Правда! — едва ли не выкрикнул муж.

— Ильмаар, я не хочу ехать, потому что мне плохо! — скороговоркой прошептала я, угасая.

Я закрыла рот ладонью. Камни пылали алым, нагревая кожу до ожога. Я знала: если я сейчас сдамся, потеряю сознание, ничто не поможет доказать правду. Даже если я упаду замертво, его уже ничто не убедит.

Ильмаар смотрел на них, словно получал подтверждение своей теории.

— Значит, дело не в болезни.

Я не знала, к чему он клонит. Но в его голосе была та самая нота, когда человек уже знает «правду» и медленно, с наслаждением подводит тебя к ней.

— Дело в болезни! — прошептала я, понимая, что проигрываю.

Красный. Снова вспышка. Снова красный.

— Прекрати… — взвыла я, не выдерживая боли.

Он сделал шаг назад. Провел ладонью по лицу, стирая невидимую маску. Я видела, как он пытается сложить пазл. В его глазах начала рождаться мысль. Страшная. Оформленная.

— Ты что-то скрываешь от меня?

Вопрос прозвучал так резко, что мне показалось, каждое слово впивается в меня, как невидимая стрела.

— Нет!

Я ахнула. Воздух вырвался из легких со свистом, когда камни издевательски вспыхнули алым.

Нет. Этого не может быть. Я ничего не скрывала. Ничего. Кроме ужаса перед ним. Кроме боли, которую он отрицал. Кроме того, что я сама не понимала, что происходит с моим телом.

Но браслет уже вынес приговор.

Ильмаар медленно опустил взгляд на мое запястье.

— Значит, скрываешь.

— Нет, — прошелестел мой голос.

— Браслет говорит обратное, — послышался голос совсем рядом.

— Да будь он проклят! — закричала я и дернула рукой, пытаясь сорвать украшение. Застежка не поддалась. Пальцы скользнули по горячим камням. Кончики пальцев обожгло, словно в наказание.

— Не трогай его! — резко приказал Ильмаар. — Я хочу узнать правду! Я хочу понимать, что ты скрываешь!

Он схватил меня за запястье. Его пальцы были горячими, сильными, железными. Мои — ледяными, беспомощными.

— Ты кого-то ждешь? — спросил он, и в голосе послышалось что-то плавное и зловещее. Как бархат, которым оборачивают стальные зубья капкана.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Нет, — сквозь зубы прошептала я. — Нет, я никого не жду.

Красный. Мир пошатнулся. Пол ушел из-под ног.

Ильмаар тоже замер. Я видела, как что-то в нем ломается. Окончательно. Он усмехнулся. Тихо. Страшно.

— Браслет считает иначе.

— Он лжет! — Слова долетали до меня, словно издалека. Все остальное превратилось в сплошную боль.

— Только что ты сама доказала, что он работает!

Эта фраза ударила сильнее пощечины. Я сама. Да. Я сама загнала себя в угол. Я сама дала ему оружие.

Ильмаар склонился ближе. Его дыхание обожгло мне щеку. Теперь голос его был ласковым и вкрадчивым, словно он пытается выведать секрет у ребенка.

— Ты договорилась сегодня с кем-то встретиться?

— Нет.

Я перестала дышать. Потому что поняла: что бы я ни сказала, он поверит артефакту. Не мне. Ему. Мертвому металлу, который питается моим отчаянием.

Муж смотрел прямо в глаза. Жестоко. Беспощадно. И, кажется, сам ненавидел вопрос, который собирался задать. Ненавидел даже саму необходимость его задавать.

— Ты ждешь любовника? Не так ли? Вы с ним договорились, что ты прикинешься больной, я уеду, а ты встретишься с ним?

Ильмаар сжал мою руку так, что кости хрустнули.

— Нет! Это ложь! У меня нет любовников! — зарыдала я.

Его лицо стало каменным, когда браслет вспыхнул красным. Глаза мужа горели. Не просто гневом. Ревностью. Оскорбленной гордостью. Ударом по эго, который он не мог простить.

Я зажала рот ладонью. Если я скажу еще слово, браслет снова предаст меня. Молчание было единственным, что он пока не мог интерпретировать.

Ильмаар смотрел на меня. На мое бледное, мокрое от пота лицо. На растрепанные волосы. На платье, скомканное падением. И я видела, как он складывает невозможное в единственную понятную ему картину.

Муж сделал шаг назад. Словно я стала грязной. Заразной.

— Любовник, — повторил он тихо. Без крика. Без эмоций. Просто констатация факта, который теперь стал для него единственной истиной.

Он медленно разжал пальцы на моем запястье, словно боялся испачкаться. Отступил на шаг. Выпрямился. Поправил манжету, хотя там не было ни складки.

— Я выбрал тебя из сотен, Эрисалия. Я дал тебе имя Гарзар. Дом. Статус. А ты… — Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Ты решила, что можешь играть в свои игры у меня за спиной? Думала, я слепой? Или просто глупый?

— Ильмаар, послушай… — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Молчать.

Это слово прозвучало как выстрел. Он не повышал тона. Ему это было не нужно.

— Ты остаешься здесь. — Он кивнул на дверь. — В этой комнате. До моего возвращения.

— Ты не можешь запереть меня! Мне плохо! — попыталась я возразить, но новая волна боли скрутила живот, и я согнулась пополам.

Ильмаар даже не дрогнул. Он подошел к двери, открыл её и махнул рукой стоящему в коридоре Харджесу.

— Запереть. Ключ — мне. — Его голос был ледяным. — Если госпожа будет кричать — игнорировать. Если кто-то попытается к ней попасть — разрешаю применять силу. Никого к ней не пускать. Ни врачей, ни служанок, ни гостей.

Харджес побледнел, но кивнул.

— Но, господин, она…

— Она лжет, Харджес, — отрезал Ильмаар, глядя прямо на меня. В его глазах не было ни капли любви. Только холодная ярость оскорбленного самца. — А обманщицам врачи не нужны. Сейчас она перестанет ломать комедию, успокоится, а утром я с ней поговорю. И, видимо, разговор будет о разводе.

Ильмаар уже стоял в дверях. Его рука лежала на тяжелой дубовой ручке, пальцы побелели от напряжения.

Я подняла голову. Сил кричать больше не было. Голос вышел тихим, хриплым, но каждое слово было выстрадано каждой клеткой моего тела.

— Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть.

И в этот момент, когда вспышка молнии осветила коридор за его спиной, я увидела это.

Его тень на стене.

Она не повторяла контуры человеческого тела. На мгновение, всего на одно сердцебиение, тень расправила огромные крылья, которые закрыли собой весь проем двери.

Я ахнула, протирая глаза.

Но когда я посмотрела снова, передо мной стоял просто высокий мужчина в темно-синем камзоле. Обычный. Холодный. Чужой.

На одно короткое мгновение. Тень колебания? Или просто пауза перед финальным ударом?

Потом он медленно, почти лениво перевел взгляд на мое запястье.

Камни вспыхнули.

Ярко. Агрессивно. Кроваво-алым светом.

Муж смотрел на меня, словно я пытаюсь надавить на жалость, которой у него больше нет.

Ильмаар молча шагнул за порог.

Дверь начала закрываться. Тяжело, неумолимо, отсекая меня от мира, от света, от надежды. Щелчок замка прозвучал как точка в разговоре. А поворот ключа — как приговор.

И сквозь толстое дерево тихо, но отчетливо донесся его голос. Холодный. Безразличный. Окончательный.

— Делай что хочешь.

Я осталась одна. В темноте. С горящим красным браслетом, который теперь казался проклятым.

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Тяжелые. Уверенные.

Внутри меня всё еще горело. И я понимала: если я не выясню, почему браслет лжет, я умру здесь. Запертая. Опозоренная. Одна.

Карета покачивалась, вписываясь в каждую выбоину мокрой мостовой. Этот ритмичный, убаюкивающий стук колес о брусчатку обычно действовал на меня успокаивающе.

Порядок. Предсказуемость. Контроль.

Сегодня же каждый толчок отдавался в висках тупой, пульсирующей болью.

Я сидел один. Напротив — пустота.

Бархатная обивка сиденья, еще хранящая едва уловимый след ее веса, казалась мне сейчас оскорбительной. Пустое пространство кричало громче, чем любые обвинения.

За окном плыл размытый мир. Дождь не просто шел — он бился в стекла, оставляя длинные, искаженные серебристые шрамы, через которые фонари казались не источниками света, а слезящимися глазами города.

Каждый прохожий, спешащий под зонтом, каждая карета, проносящаяся мимо, были частью той лжи, которую я теперь видел повсюду.

Эрисалия любила смотреть в это окно.

Я помнил, как она прижималась лбом к холодному стеклу, запотевшему от ее дыхания, и с детским восторгом комментировала жизнь за пределами наших стен.

— Смотри, Ильмаар! Тот господин в сером плаще бежит так, будто за ним гонится стража! А та дама… Она улыбается фонарю. Ты видел? Она ему улыбается! Мне кажется, что она кого-то ждет и немного влюблена.

Я тогда фыркал. Называл это глупостью. Женской сентиментальной чепухой, недостойной внимания герцога Гарзара. Но при этом я слушал ее. Мне нравился звук ее голоса, ее оживленность, ее блеск в глазах, словно она видит этот мир впервые.

— Люди просто идут по своим делам, Эрис, — обычно отвечал я, понимая, что за пятьдесят лет этот мир уже успел мне порядком надоесть.

— И вот опять ты ворчишь! — вздыхала она. — Интересно, все драконы ворчат? Или только старые?

— Я? Старый? — удивлялся я, ловя ее и прижимая к себе.

Она смеялась. Легко, звонко, словно колокольчик, разбивающий мою ледяную серьезность. Этот смех был единственным звуком, который мог растопить лед в моей груди.

Или так мне казалось.

Теперь напротив меня была только темнота салона и мое собственное отражение в стекле.

Я резко отвернулся. Смотреть на пустоту было невыносимо. Она давила на глаза, требовала ответов, которых у меня не было.

Хватит.

Мысль пришла сухо, словно я сломал пополам сухую ветку.

Достаточно! Я мужчина. Я глава рода. Я не имею права сомневаться в том, что видел своими глазами.

Я поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они были чистыми. Но мне казалось, что под ногтями осталась грязь. Грязь ее лжи.

Браслет.

Фамильная реликвия. Триста лет безупречной службы. Моя мать носила его всю свою жизнь. И ни разу такого не было, чтобы она солгала. Его носила моя бабушка, не снимая никогда.

Я вспомнил семейное предание об этом браслете. Когда-то давно один мой предок решил жениться. И выбрал себе невесту. Она была всем хороша, и он любил ее. Я не знаю, была ли она истинной или нет. Истинность давным-давно не проявляла себя в нашем роду, но факт остается фактом — несколько лет они были счастливы. Точнее, он так думал. Его матушка кое-что узнала про молодую жену. И попыталась рассказать об этом сыну. Но он не захотел слушать. И тогда она предложила ему прибегнуть к магии. Так в нашем роду и появился этот браслет.

Он быстро вывел на чистую воду молодую неверную жену. И с тех пор передавался из поколения в поколение, став чем-то вроде обручального кольца.

Дракон отдает любимой всё, а взамен просит лишь честность. Эта надпись выгравирована на шкатулке, в которой браслет дожидается новую хозяйку.

Я вспомнил, как мои пальцы скользили по этим буквам, как я думал над тем, а стоит ли продолжать эту традицию. И тогда я понял. Если я готов отдать всё, что у меня есть ради нее, то почему бы и нет?

И сегодня браслет загорелся красным.

«Ты ждешь любовника?»

Вопрос повис в воздухе спальни. «Нет!», — прозвучал ее голос. Красная вспышка была громче любого крика. Она подтвердила худшее. Браслет указывал именно на это. Все ответы вели именно туда.

Почему же мне не стало легче, когда я узнал правду?

Почему вместо торжества справедливости я чувствовал эту тошнотворную пустоту в желудке?

Я сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от той комедии, которую она разыгрывала передо мной последние четыре месяца.

«Мне больно… Ильмаар, пожалуйста…»

Ее голос звучал в голове, хриплый, полный отчаяния. Глаза, широко раскрытые, полные слез. Дрожащие руки.

Актерская игра.

Я вспомнил, как она смотрела на меня, когда я спросил о любви. «Конечно, люблю, Ильмаар. Больше жизни».

И браслет вспыхнул так ярко, что мне самому стало больно смотреть.

Ложь. Всё было ложью. Ее нежность, ее смех у окна, ее клятвы у алтаря. Все это было декорацией для чего-то другого. Для кого-то другого.

Кто он?

Эта мысль вгрызалась в мозг. Кто этот тип, ради кого она готова была унижаться, притворяться умирающей, рисковать репутацией семьи Гарзар? Какой ничтожный щенок смог затмить меня?

Карета резко дернулась, проезжая через глубокую лужу. Вода хлестнула по днищу, заглушив мои мысли на секунду.

Я выглянул в окно. Мы подъезжали к дворцу. Огромное мрачное здание вздымалось над городом, как каменный монстр, пожирающий свет. Окна бального зала сияли золотом, приглашая, требуя присутствия. Король ждал. Весь цвет аристократии ждал появления четы Гарзар.

А моя жена осталась дома.

Я должен был чувствовать удовлетворение. Я поступил правильно. Я защитил честь рода. Я не позволил лгунье появиться при дворе, где каждое ее слово могло стать скандалом.

Но почему образ ее бледного, искаженного болью лица до сих пор не выходит у меня из головы?

«Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».

Ее слова эхом отдавались в тишине кареты.

Глупость. Манипуляция. Браслет доказал, что это ложь. Она не умрет. Она здорова. Она просто не хотела ехать. Потому что ждала его.

Я провел рукой по лицу, стирая воображаемую пыль. Кожа была холодной. Внутри кипела ярость, но она была какой-то странной. Не чистой, как сталь клинка, а мутной, липкой, смешанной с чем-то, что я отказывался называть.

Страх?

Нет. Герцоги Гарзары не знают страха. Мы знаем только долг и честь.

Но что, если браслет…

«Нет», — оборвал я себя мысленно.

Даже думать об этом было опасно. Сомневаться в артефакте — значит сомневаться в самом фундаменте моего мира. Если браслет может лгать, то что тогда реально?

Моя жизнь за последние четыре месяца превратилась в фарс. И я был главным шутом в нем. Посмешищем.

Карета остановилась. Дверца открылась, впуская внутрь сырой, холодный воздух и шум толпы.

— Ваше сиятельство, — голос кучера дрожал от почтения и страха перед непогодой.

Я вышел, не дожидаясь помощи лакеев. Сапоги хрустнули по мокрому гравию. Дождь мгновенно промочил плечи камзола, но я не почувствовал холода. Внутри меня горело. Медленно, тихо, уничтожая все, что осталось от влюбленного мужа, которым я был час назад.

Я поднял голову, глядя на освещенные окна дворца. Там была музыка. Смех. Жизнь.

А здесь, в темноте, под проливным дождем, я стоял один.

Я поправил манжету, скрывая дрожь пальцев.

Пусть она сидит в своей комнате. Пусть ждет. Когда я вернусь, мы поговорим. Я даже подумываю проверить браслет. Хотя эта мысль казалась мне глупостью. Проверить браслет означало лишь то, что я хочу верить в ее правду. Что я настолько люблю ее, что не могу принять тот факт, что я ей совершенно безразличен.

Я усмехнулся, понимая, что сейчас напоминаю глупую дебютантку, которая в сотый раз подряд просит гадалку погадать на жениха, задавая один и тот же вопрос. И она не успокоится, пока не получит именно тот ответ, который ей понравится.

Я шагнул вперед, в свет, оставляя позади тень кареты и воспоминание о женском смехе, который теперь казался мне самым страшным звуком на свете.

Во дворце было слишком шумно.

Музыка давила на уши, тяжелая и навязчивая, как запах дешевых духов в переполненной комнате. Смех резал слух — визгливый, фальшивый, многоголосый хор лицемеров. Голоса сливались в единый гул, похожий на жужжание огромного сытого насекомого.

Толпа была для меня не сборищем людей, а стадом. Шумным, слепым стадом, которое я мог бы растерзать одним движением, если бы позволил себе потерять контроль.

Поклоны. Улыбки. Поздравления.

Я отвечал механически. Кивал. Улыбался уголками губ, не задействуя глаза. Не слушал. Не запоминал лиц. Для меня они все были одинаковыми: размытые пятна в бархате и шелке, маски, скрывающие пустоту или злобу.

Первый вопрос прозвучал спустя две минуты после моего появления.

— А где герцогиня?

Разумеется.

Я даже не удивился. Вопрос висел в воздухе с той самой секунды, когда я переступил порог зала. Отсутствие Эрисалии было заметнее, чем ее присутствие. Она была украшением, экспонатом, доказательством моего статуса. Без нее я был просто мужчиной в дорогом камзоле. С ней — герцогом Гарзаром, обладателем идеальной жизни.

— Осталась дома, — произнес я. Голос звучал ровно, сухо.

— Заболела?

Глаза собеседника блеснули любопытством. Хищным, нездоровым интересом.

— Да.

Ложь неприятно царапнула изнутри. Горький привкус на языке. Я никогда не любил лгать. Ложь для меня была признаком слабости, инструментом тех, кто не мог добиться своего силой или правом. Но объяснять происходящее каждому придворному идиоту я не собирался. Пусть думают что хотят. Пусть строят догадки.

— Жаль.

Жаль.

Если бы они знали, насколько. Если бы они видели тот красный свет, который выжег мне сетчатку. Если бы слышали этот крик в моей голове: «Не оставляй ее одну!», когда я поворачивал ключ в замке.

Второй вопрос. Третий. Четвертый.

«Надеюсь, ничего серьезного?»

«Передайте ей наши пожелания скорейшего выздоровления.»

«Какая досада, мы так хотели видеть ее в новом платье.»

К концу первого часа мне хотелось придушить любого, кто произнесет имя моей жены. Или хотя бы намекнет на нее.

Нашу пару не обсуждал только ленивый. Слишком красивый союз. Слишком удачная свадьба. Слишком идеальная картинка, чтобы она оказалась правдивой. Люди любят наблюдать за чужим счастьем. Им нравится верить, что оно возможно. Но еще больше они любят смотреть, как оно разрушается. Как трескается фасад. Как из-под позолоты проступает гниль.

— Вы слышали новость? В Нижнем Городе какая-то безумная устроила пожар! Она подожгла собственный дом из-за того, что ее бросил жених! Огонь перекинулся на дома соседей, и его едва успели потушить! Могла сгореть вся столица! — слышал я восторженный женский голос за спиной.

— Меня не интересуют дела бедняков, — фыркнул еще один голос. — Куда интересней, почему не приехала герцогиня…

И я чувствовал их ожидание. Они ждали трещины. И я дал им ее, приехав на бал в гордом одиночестве.

— Ты выглядишь так, словно собираешься кого-то убить.

Голос раздался рядом. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой старого курильщика.

Я обернулся.

Ламонт.

Дядя Миреллы. Высокий, сутулый от возраста, но сохраняющий странную, хищную грацию. Седые волосы зачесаны назад, лицо покрыто сетью морщин, каждая из которых казалась шрамом от прошлых интриг. Безупречно одетый, несмотря на трость с набалдашником из черного оникса, на которую он опирался с видом человека, знающего цену каждому своему движению.

В его глазах плясала вечная насмешка.

— Не сегодня, — ответил я.

— Жаль. Бал сразу стал бы интереснее. Драма всегда оживляет общество.

Он посмотрел по сторонам, оценивающе, словно считая головы в стаде.

— А где твоя красавица-жена?

Челюсть напряглась так сильно, что заскрипели зубы.

— Осталась дома.

— Вот как!

Ламонт понимающе хмыкнул. Звук вышел коротким, сухим. Слишком понимающе. Мне это не понравилось. От него пахло старым вином и чем-то еще — запахом тайн, которые он коллекционировал всю жизнь.

— Что? — холодно спросил я.

— Говорите, герцог. Здесь все свои. Я знаю всё и про всех. Но заметьте, сплетником меня никогда не называли. Потому что я умею хранить тайны и секреты. Так что можете говорить как есть, — усмехнулся Ламонт, кивая кому-то в толпе.

Он вздохнул, опираясь на трость сильнее. Его пальцы, длинные и узловатые, побелели на рукояти.

— Ты действительно хочешь это услышать?

Нет.

Но я уже задал вопрос. Молчание было бы признанием поражения.

— Почему бы и нет? Ко мне многие приходят за советом. И я его с удовольствием даю. С высоты моего опыта, а вы помните, что я когда-то был королевским министром, мне всегда есть чем помочь. Может, нужна помощь?

Я молчал. Внутри кипела ярость, но я держал ее под контролем. Ледяная корка поверх вулкана.

Ламонт взял бокал с подноса, который проносили мимо нас, а затем покрутил его в пальцах. Вино качалось, темное, как кровь.

— Молодые мужья всегда одинаковые, — произнес он задумчиво.

— Не начинайте, — предупредил я. Раздражение просачивалось сквозь маску.

— А я еще и не начинал, — с усмешкой заметил Ламонт, поигрывая вином.

Он сделал глоток вина, не сводя с меня глаз.

— Просто обычно существует две причины, по которым красивая молодая жена внезапно перестает появляться рядом с мужем на важных мероприятиях.

Я молчал. Ждал.

— Первая — болезнь. По залу уже гуляет слух про то, что герцогине нездоровится. Вот я и решил уточнить. У меня есть хорошие доктора. Они могут помочь даже в таких случаях, когда другие разводят руками. Так что стряслось? Лихорадка? Женские недуги? Или что-то… более экзотическое?

— Да, она плохо себя чувствует, — произнес я. Каждое слово давалось с трудом.

Ламонт усмехнулся. Уголок его губ дрогнул.

— Однако в вашем голосе я не слышу беспокойства о ее здоровье. Следовательно, дело не в самочувствии. В чем-то другом. Вы что? Поругались? Или… наша красавица-герцогиня… хм… пошла по пути моей покойной супруги и нагло обзавелась любовником?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Прямо, бесстыдно, проверяя реакцию.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Образ Эрисалии, лежащей на полу, с горящим браслетом, вспыхнул перед глазами. Ее крик. «У меня нет любовников!» Красная вспышка.

Где-то глубоко в груди, там, где билось сердце, что-то дернулось. Горячее. Тяжелое. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулак так, что ногти впивались в ладонь. Боль отвлекала. Помогала не рычать. Не показывать клыки. Не выпускала зверя на свободу.

Я посмотрел на Ламонта. На секунду мне показалось, что он увидел это. Увидел, как мои зрачки сузились, превратив мир в узкий туннель, в центре которого стоял только он — источник провокации.

— Вы ничего не знаете, — процедил я. Голос вышел ниже обычного. С хрипотцой, от которой у самого Ламонта дрогнули ресницы.

— Разумеется, — легко согласился Ламонт, пожимая плечами.

— Тогда не стоит делать выводы, — резко произнес я, злясь на его проницательность. На то, как легко он читал то, что я пытался скрыть даже от самого себя.

— Выводы? Нет. Это всего лишь жизненный опыт рогоносца, — спокойно ответил он. — Помню, как надо мной потешалась вся столица. А я ничего не мог поделать. Ведь ее любовником был сам принц!

Он рассмеялся. Но смех получился невеселым. Сухим и горьким. В этом смехе не было боли. Только цинизм. Опыт, купленный ценой унижения, который он теперь носил как броню.

Мирелла возникла словно из воздуха, тихая и незаметная. Девушка лет двадцати, хрупкая, с большими серыми глазами, в которых отражался весь страх этого мира. Ее платье было скромным, светло-голубым, без излишеств, подчеркивающим ее бледность. Она не стремилась быть в центре внимания, скорее, хотела слиться со стенами. Но в этой скромности было какое-то странное, тихое достоинство старой аристократии.

Она явно услышала последнюю фразу. Ее плечи дернулись, словно от удара.

— Дядя, — тихо произнесла она.

В ее голосе прозвучало предупреждение. Мягкое, но твердое.

— Что? — удивился Ламонт, глядя на племянницу с той же усмешкой. — Я всего лишь делюсь мудростью.

— Не нужно, — Мирелла шагнула ближе, оказываясь между нами. Ее взгляд встретился с моим, и я увидел в нем не осуждение, а… сочувствие? Или жалость? — Мне кажется, сейчас не стоит заводить такие разговоры! Ты же видишь, герцогу плохо. Зачем ты пытаешься залезть ему в душу?

— Почему же? — искренне удивился Ламонт, разводя руками. — Герцог взрослый человек. Он понимает, о чем речь.

— Потому что вы не знаете герцогиню! — смело произнесла Мирелла, вставая на защиту моей жены.

Ламонт рассмеялся. Громко, раскатисто, привлекая внимание ближайших гостей. Я смотрел на Миреллу, которая ничего не знала о браслете, о правде, о том, что случилось перед отъездом.

— Мирелла, милая моя, ты настолько добра, что готова оправдать даже убийцу, если он улыбнется тебе достаточно мило!

— Это неправда, — возразила она, и щеки ее залил румянец.

— Правда, — отрезал старик, глядя на племянницу с любовью старого скряги.

Он похлопал племянницу по руке. Жест был грубоватым, но в нем сквозила странная нежность.

— Ты всегда ищешь в людях лучшее. Это твое проклятие, девочка. Запомни, милая, честность, доброта, великодушие — это худшие качества, которыми может обладать аристократка.

Потом он повернулся ко мне. Его глаза снова стали холодными, оценивающими.

— И именно поэтому не стоит пытаться утешать герцога красивыми иллюзиями, Мирелла. Жизнь — штука сложная. Особенно когда речь идет о любви. Иногда мне кажется, что моя Мирелла не создана для этой грязи. А мне ее еще замуж нужно выдать. Нет, очередь на нее огромная. На счет приданого я не поскупился, но вот… кому попало ее отдавать… Нет! К тому же она до сих пор влюблена в вас. И всех женихов сравнивает с вами, герцог. И, увы, не в их пользу!

Мирелла нахмурилась. Ее тонкие брови сошлись на переносице.

— Дядя! Прошу тебя! Прекрати! — ее лицо снова вспыхнуло, а она отвела глаза.

— Ой, да ладно тебе. Мне кажется, об этом знают все кругом с того момента, как ты рыдала прямо на смотринах, когда герцог выбрал не тебя, — парировал Ламонт.

Он поднял бокал. Вино блеснуло в свете люстр. Слезы Миреллы сверкнули на ее глазах, но она постаралась их спрятать.

— Что ж, предлагаю тост за верных жен! — воскликнул он, и в его голосе звенела такая горечь, что музыка на мгновение показалась тише.

Я не поднял свой бокал.

Я смотрел на темную жидкость в хрустале и видел в ней отражение своих глаз. Вертикальные зрачки? Нет, просто тень. Но внутри меня что-то шевельнулось. Голодное. Опасное.

Верных жен.

Эрисалия солгала. Браслет не ошибся.

Но почему тогда этот тост звучал как насмешка надо мной? Почему я хотел сейчас же вернуться домой? Почему мне хотелось бросить этот бал и закончить разговор, который я начал?

Я сделал глоток. Вино было кислым.

— За верных, — тихо повторил я.

— Кажется, объявили танцы! — заметил Ламонт, повернувшись ко мне. — Вас, дорогой герцог, не сильно затруднит потанцевать с Миреллой? Чтобы… эм… как бы поднять ее статус в глазах других женихов? Один танец с герцогом вполне способен реанимировать интерес к «старой деве», как вы любите выражаться.

Я посмотрел на Миреллу. Она стояла, опустив глаза, и ее пальцы нервно теребили край платья.

Она стояла, опустив глаза. Смущенная. Несчастная.

И почему-то мне стало еще хуже. Потому что она действительно любила меня. И сейчас это почему-то причиняло боль.

Щелчок замка отрезал меня от мира, от помощи, от надежды.

Я сидела на полу, спиной к туалетному столику, и смотрела на дубовую дверь. Не моргала. Не шевелилась.

Дыхание застряло где-то под ребрами, сдавленное китовым усом корсета и ледяным ужасом. Казалось, если я буду смотреть достаточно пристально, дерево смилостивится.

Дверь дрогнет. Ручка провернется. Он вернется. Скажет, что это была проверка. Что он просто хотел увидеть, выдержу ли я давление, которое сами Гарзары считают нормой.

Позовет лекаря. Снимет с меня это золотое проклятие. Обнимет так крепко, что хрустнут кости, и скажет: «Все хорошо, Эрис. Я здесь».

Шаги в коридоре удалялись. Тяжелые, мрачные, чужие. Сначала четко отбивали ритм по паркету, потом стали глуше, впитываясь в ковровые дорожки.

— Ильмаар…

Голос вырвался сам. Сухой, потрескавшийся. Он растворился в высокой спальне, не встретив ни препятствий, ни ответа. Только вой ветра в каминной трубе. Только стук капель, барабанящих по стеклу, как безумные пальцы нервного божества.

Из глубины, откуда-то из-под грудины, поднялась черная, липкая волна нестерпимой, адской боли. Меня скрутило. Я прижала ладони к животу, пытаясь удержать себя внутри собственного тела. Воздух стал вязким, густым, словно вода. Ребра сжались в тиски, не давая вдохнуть.

— Нет… нет… — шептала я, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Не сегодня. Я… не хочу… умирать… Не… хочу…

Я поползла. Колени разъезжались на гладком паркете. Пальцы царапали ворс ковра, оставляя мокрые, дрожащие следы. Каждое движение высекало искры из глаз. Расстояние до двери казалось бесконечным, растягиваясь, как сырая резина.

Наконец я уперлась ладонью в холодное дерево. Стукнула. Один раз. Потом еще. Изо всех сил. Костяшки побелели, кожа лопнула, оставив на полировке алые мазки.

— Харджес!

Голос сорвался на хрип, а потом на кашель. Горлом пошла кровь, стекая на шею и на грудь.

— Харджес, ради богов, откройте! Вызовите врача!

Тишина. Но я чувствовала, что за толстым дубом, по ту сторону замка, кто-то стоял. Дышал. Ровно, тихо, с профессиональным спокойствием слуги, знающего цену неповиновения.

Кто-то слышал мой стук. Слышал хрип. Слышал, как я скребусь, как зверь. Но не пошевелился. Приказ герцога был законом. А закон Гарзаров не знал милосердия.

Единственное, что я услышала, так это тихий голос дворецкого: «Мадам, я бы рад… Но я не могу… Простите… Ключ у господина, и я не смогу открыть дверь… Еще раз простите…»

Из груди вырвался звук. Не плач. Не крик. Что-то среднее между смехом и икотой. Ломаное. Безумное.

Мое тело ломало от боли, а я понимала, что вот оно!

Конец. Меня не спасут. Потому что я больше не жена. Я — ошибка. И эта дверь откроется только утром. Но до утра я… я… не доживу…

Я снова захлебнулась кровавым кашлем, вытирая губы платком.

Кое-как я доползла до разбросанных вещей. Среди них были ножницы в виде цапли. Может, если я ослаблю корсет, мне станет легче…

Я возилась со шнурами, а потом почувствовала, как давление на грудь ослабло. Я выползла из него, как змея выползает из собственной шкуры. На мне была тонкая сорочка, которая намертво прилипла к измученному телу.

Сил не осталось. Ни бороться, ни дышать.

Я медленно сползла вниз, щекой коснулась пола. Прохладное дерево приятно холодило разгоряченную кожу. Перед глазами поплыли круги. Свечи в подсвечниках расплылись в золотые, дрожащие пятна. Гром ударил где-то совсем близко, сотрясая стены, но я почти не почувствовала вибрации. Мир сужался до темного туннеля.

И тут жар.

Не тот, что шел изнутри, от боли. Внешний. Локальный. Жгучий.

Я дернулась, вскрикнула. Запястье.

Камни на браслете горели алым. Ярко. Агрессивно. Но никто не задавал вопросов. Никто не требовал ответа. Никто не обвинял. Я просто лежала на полу, задыхаясь, а артефакт пульсировал, словно болезненный пульс.

— Что…

Я судорожно провела пальцами по оправе. Металл обжигал. Камни вспыхнули еще ярче, на секунду ослепив меня. А потом — миг. Провал. Темнота. И в этой темноте, среди багрового моря, мелькнула искра. Зеленого цвета. Слабая. Едва заметная. Как звезда в дыму.

Я замерла. Дыхание перехватило. Мне не показалось. Не могло показаться.

Зеленый.

Почему?

Пустая комната. Запертая дверь. Окно, по которому текли дождевые ручьи. Браслет светился сам по себе. Он не реагировал на слова. Я не произнесла ни звука. Он реагировал на что-то другое. На ритм моего сердца? На кровь, которая теперь кипела, а не текла? На что-то, что просыпалось во мне вместе с этой адской болью?

Волна боли ударила снова. Ослепляющая. Мир сузился до черной точки. Я выгнулась, стиснув зубы так, что затрещала эмаль. И в этот момент меня накрыл страх. Не перед смертью. Смерть была бы избавлением от этого кошмара.

Гораздо страшнее было то, что останется после.

Если я умру сейчас… в этой комнате. Запертая. Обвиненная.

Последнее, что будет знать обо мне Ильмаар… это ложь.

Он запомнит красный свет. Он будет уверен до конца своих дней, что я предала его. Что смеялась над ним за его спиной. Что мои слова о любви были всего лишь частью спектакля, который я разыгрывала ради статуса герцогини.

Эта мысль резала хуже раскаленных клещей в животе. Они были острее, чем сама боль.

Слезы потекли сами. Тихо. Густо. Смешиваясь с пудрой на висках, оставляя грязные дорожки. Я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как горячие камни браслета вдавливаются в кожу щеки, оставляя клеймо.

— Я люблю тебя, идиот… — прошептала я в пустоту. Голос был еле слышен, сорван на шепот, но в нем не осталось ни капли драмы. Только голая, обнаженная правда. — Я никогда… никого… кроме тебя…

Браслет вздрогнул. Вспышка ударила так ярко, что сквозь сомкнутые веки я увидела красное зарево. Жар опалил кожу, заставив меня выгнуть спину. Но внутри этого алого пламени, на долю секунды, снова пробились две тонкие, изумрудные нити.

Зеленый.

Он был.

А значит, я не лгала.

А значит… артефакт лгал мне.

Я вспомнила, как однажды уже умерла. Не здесь. В том мире… В далеком мире, где были телефоны, такси, закусочные…

Помню раскаленный асфальт остановки. Помню, как люди проходили мимо.

Помню, как не хватало воздуха. Помню, как подумала: «Только бы дойти домой». А потом стало темно.

Тогда была жгучая боль в груди… Не такая… Другая…

Боль снова нахлынула, утягивая в темноту, но в голове, сквозь адский жар, билась одна мысль, острая, как осколок стекла: я должна выжить.

Не ради себя. Чтобы он узнал.

И мне вдруг захотелось, чтобы он стоял у моей могилы и понял, кого он потерял из-за какой-то магической штуки, из-за собственного упрямства и ревности.

Я хотела, чтобы он понял.

Хотела, чтобы хоть однажды он пожалел.

И тут я почувствовала, что боль прекратилась. Мир вокруг никуда не исчез. Просто боль резко закончилась, словно невидимый дирижер взмахнул волшебной палочкой.

Это случилось настолько внезапно, что я смогла подняться на ноги.

Я посмотрела вниз.

И закричала.

Музыка сменилась. Приятная музыка для увеселений сменилась тягучим менуэтом.

Скрипки потянули за воздух, словно тетиву. Пары потянулись в центр зала, волной шелка и шёпота.

Я уже сделал шаг в сторону арки. Домой. К тишине, которая не судит. К холодному мрамору собственного особняка, где можно наконец перестать играть роль герцога.

Но заметил её. Мирелла всё ещё стояла у колонны, туда, куда дядя спешно ретировался, заслышав запах свежей сплетни. Она наблюдала за танцующими. Тихая. Слишком спокойная, словно не принадлежала этому залу.

Ни один мужчина не подошёл к ней.

Когда-то её всерьёз рассматривали как мою будущую невесту. Теперь же общество словно решило, что если герцог Гарзар отказался от неё, значит, с ней что-то не так. Глупость. Но свет всегда любил подобные глупости.

Я почувствовал угрызения совести. Хоть я и не был виноват в том, что тогда выбрал другую. А может, и был. Я не знаю. Сейчас я уже ничего не знаю наверняка.

Поэтому я протянул руку.

Жест вышел автоматическим, выверенным поколениями этикета.

Её пальцы встретились с моей ладонью. Прохладные. Тонкие.

Она не стала томно вздыхать, как прочие дебютантки. Лишь слегка, в знак благодарности, пожала мою руку и вошла в мой круг.

Я положил руку ей на талию. Ткань платья оказалась холодной и тонкой. Мы сделали первый шаг. Второй. Третий. Тело помнило геометрию танца. Но разум был за три мили отсюда. В запертой спальне. С женщиной, которая смотрела на меня так, будто правда была хуже смерти.

Фантомный жар всё ещё пульсировал на моей собственной коже, словно клеймо. Красный. Цвет предательства. Цвет догорающего угля. Я сжал челюсть так, что зубы заныли.

— Ваше сиятельство?

Робкий голос прорезал шум в голове. Я опустил взгляд. Мирелла смотрела на меня. Не с жалостью. С тихим, внимательным ожиданием.

— Простите, — произнёс я, возвращаясь в реальность, где кружил её в танце.

— Вам не за что извиняться, — тихо произнесла она.

Мирелла отвела глаза. Танец продолжался. Мы вращались, связанные приличием и ритмом.

Вокруг двор исполнял свою хореографию: приветливые улыбки, скользящие взгляды, шелест секретов, которые тут же пускались в оборот, как монеты.

Я чувствовал, что двигаюсь в воде. Густой, тяжелой, давящей.

— Я не знаю, что случилось, — произнесла Мирелла едва слышно, перекрывая звук скрипок. — И не буду спрашивать.

Кто-то неподалёку засмеялся слишком громко, слишком резко. Я посмотрел на неё. Она выдержала взгляд.

— Но если вам когда-нибудь захочется выговориться… Иногда тяжесть становится легче, когда её не несут в одиночку.

Я выдохнул. Звук вышел сухим, без единой искры тепла.

— Поверьте, это не тот случай.

Она кивнула. Сразу. Без уязвлённой гордости. Без дальнейших попыток копнуть глубже. Это обезоруживало. Заставило слова сорваться раньше, чем я успел загнать их обратно в клетку.

— Вы приняли мой выбор с удивительным спокойствием, — заметил я, ведя её в танце.

Она моргнула. На долю секунды маска дрогнула.

— Простите?

— Когда я женился, — произнёс я, глядя куда-то поверх её плеча на пёструю массу гостей.

Её взгляд скользнул вниз, в пространство между нами, словно она смутилась вопросом.

— А что мне оставалось? — В её голосе послышалась лёгкая усмешка.

— Многие на вашем месте возненавидели бы её, — произнёс я, чувствуя запах жасмина и чего-то травяного, исходящего от её волос и платья.

— За что? — С удивлением спросила Мирелла, поднимая на меня глаза.

Честность в её голосе была осязаемой. Она ударила мне в грудь. Я посмотрел на неё по-настоящему.

— Она ничего у меня не забирала, — добавила Мирелла и вздохнула.

Повисла тишина. Музыка обернулась вокруг нас, как вторая кожа.

— Вы любили меня, — констатировал я. Не вопрос. Факт.

На её губах дрогнула печальная, почти прозрачная улыбка.

— Любовь не даёт права требовать человека себе.

Темп ускорился. Зал поплыл. И вдруг всё исчезло. Я снова стоял в той комнате. Запах раздавленной пудры и дождя. Пальцы Эрис впиваются в мой рукав. Дрожь в голосе, когда она прошептала: «Если ты сейчас уйдёшь…». Щелчок замка. Абсолютная, удушающая точка.

Моя рука непроизвольно сжалась. Я почувствовал это — знакомое давление под рёбрами, древнее, пробуждающееся. Жар, не имеющий ничего общего с духотой бального зала. Я выровнял дыхание. Загнал зверя обратно в темноту, снова оказываясь в центре зала.

Мирелла заметила мое отсутствие. Конечно, заметила.

— Герцог, — шепнула она.

Я встретился с ней взглядом.

— Что?

Она замялась, а потом произнесла, взвешивая каждое слово.

— Что бы ни случилось… Я обещаю, дядя ничего не узнает.

Из горла вырвался сухой, лишённый радости звук.

— Вы считаете его настолько невыносимым? — усмехнулся я, поглядывая на старого интригана, который с удовольствием беседовал с кем-то из нынешних министров.

На этот раз улыбнулась уже она. Едва заметно. По-настоящему.

— Я считаю его утомительно любопытным, — прошептала она, скрывая улыбку.

Мы сделали поворот. Паркет глухо отозвался под подошвами.

— Вы можете довериться мне, — добавила она так тихо, что слова почти растворились в звуках оркестра.

Я посмотрел поверх её плеча. На залитые дождём стёкла. На сотни свечей, стекающих воском на серебряные подсвечники. На своё отражение — бледное, застывшее, человек, вырезанный из льда и долга.

Она ждала. Но мне было нечего сказать. Потому что всё, чем я являлся, всё, чего я боялся, всё, к чему я теперь рвался, ждало меня дома, за тяжёлой дубовой дверью.

— Спасибо, Мирелла.

Музыка стихла. Последний аккорд повис в воздухе, затем растворился.

Мы остановились. Она склонила голову в безупречном поклоне.

Я отступил. Расстояние между нами вдруг превратилось в ущелье.

— О, благодарю вас! — подоспел Ламонт, расплываясь в улыбке, которую принес из чужого разговора. — Вы оказали нам неоценимую услугу! Надеюсь, что после этого танца от кавалеров у Миры отбоя не будет. Хотя, честно говоря, жених нынче пошел не тот. А я не хочу отдавать племянницу кому попало. К тому же она сама не рвется замуж. Но я думаю, что время лечит, так что есть шанс, что через годик-другой Мирелла станет чьей-то женой. Правда, такое честное сокровище, как она, не хочется отдавать кому попало!

Ламонт прокашлялся, словно опомнился, и тут же вздохнул.

— Так что у вас стряслось, герцог? — спросил он. — Может, наконец-то расскажете?

— Давайте так. Я молча жалуюсь, вы молча сочувствуете, — ответил я, глядя ему в глаза.

— Браво! Обожаю ваше чувство юмора, — заметил Ламонт. — Только тут один нюанс нарисовался. У нас карета сломалась. Мы еле доползли до бала. Считай, днищем по земле тащились. И я вот думаю, у кого бы позаимствовать карету! Тем более, что на улице такая непогода.

Я резко закрыла глаза, и мир качнулся, словно палуба корабля в шторм.

Первой мыслью было: «Я просто потеряла сознание! Мне чудится!».

Я почувствовала, как холод, словно зябкая вуаль, обнял мои плечи.

«Почему так холодно?», — пронеслась в голове мысль, а я поёжилась.

Холод был не зимним, не тем, что покалывает кожу иголками. Он был каким-то странным, внутренним. Пустым. Словно из меня выкачали всю кровь, заменив её ледяной водой.

Я снова открыла глаза. Взгляд упал на пол. На дорогой ковёр, который теперь почему-то казался серым и пыльным.

Я замерла, не в силах ничего вымолвить от ужаса.

Рядом с ножкой кровати, в луже пролитых духов и осколков стекла, лежала женщина.

Бледная. Неестественно бледная, словно восковая кукла. Она лежала неподвижно в одной тонкой сорочке. Её волосы слиплись от пота и слёз. Причёска растрёпалась, волосы расползлись змеями по ковру. Неподалёку валялось платье с распоротым корсетом и нож.

Несколько секунд я просто смотрела. Мозг отказывался собирать картинку в единое целое. Это была кукла? Манекен для примерки? Чья-то жестокая шутка?

Потом я медленно, с трудом, подняла руку. Коснулась собственной щеки. Кожа была холодной, но плотной. Я провела пальцами по губам. Они почему-то дрожали.

Я перевела взгляд обратно на тело на полу.

И увидела на нём браслет, камни которого теперь погасли, став мутными, серыми и мёртвыми. Те же царапины на коленях, которые я получила, когда ползла к двери.

Нет.

Нет.

Нет!!!

Я вскочила. Движение вышло слишком лёгким, невесомым. Меня качнуло, но не от слабости, а от странного ощущения потери опоры. Я попятилась, глядя на себя в зеркало…

В зеркале отражалась комната. Кровать. Разбросанные вещи. Тело на полу.

Но меня в отражении не было.

Женщина на полу осталась лежать неподвижно. Грудь не вздымалась. Глаза были закрыты.

Я присмотрелась и поняла, что это… я.

— Нет… — голос сорвался. Он прозвучал тихо, странно, словно шелест сухой бумаги или скрип старого дерева. — Нет!..

Я бросилась к телу. Упала рядом на колени, не чувствуя удара о твёрдый паркет. Схватила себя — ту, настоящую, мёртвую — за плечи.

Пальцы прошли насквозь.

Словно через дым. Через холодный утренний туман.

Меня затрясло. Не от холода. От ужаса, который разрывал душу на части, хотя сердца, которое должно было биться, больше не было. Я прижала руку к груди и замерла. Тишина. Просто тишина.

Ком тошноты подкатил к горлу, а я спрятала лицо в руках.

— Нет… — повторяла я, как мантру, раскачиваясь над собственным телом. — Я не могла умереть. Не могла. Не сейчас. Не так.

Я ведь только хотела, чтобы он поверил.

Я ведь любила его. Больше жизни.

Я…

Всхлип застрял где-то в горле, но вырваться не смог. Слёзы не текли. Их не было. Вообще ничего не было, кроме ледяной, звенящей пустоты и осознания собственной смерти.

Я вскочила и бросилась к двери. Инстинкт самосохранения, последний остаток человечности, толкал меня прочь от этого страшного зрелища. Один вид моего мёртвого тела на ковре заставлял меня задыхаться.

Я потянулась к ручке, но пальцы прошли сквозь металл. Холодное железо не оказало сопротивления. Оно даже не дрогнуло.

Я замерла, глядя на свою полупрозрачную ладонь, которая не может схватить ручку двери, но потом снова попробовала.

— Вот гадство! — в сердцах выкрикнула я, ударяя рукой о дверь.

Вместо глухого удара, моя рука просто исчезла внутри массивной доски, словно вошла в воду. Я смотрела на свою руку, которая наполовину прошла сквозь дверь.

Сердце… если оно ещё существовало… ухнуло куда-то в бездну.

Значит, я могу выйти?

Я вытащила руку из двери, а потом сжала кулаки и сделала шаг вперёд.

До последнего я ожидала, что ударюсь лбом, но нет. Я прошла сквозь дверь, как сквозь воду.

Мир качнулся. Запахи изменились. Вместо лаванды и крови пахло сыростью, старым деревом и воском для полов.

Я оказалась в коридоре.

— Харджес!

Крик вырвался сам собой, но звука почти не было. Только вибрация в воздухе.

Дворецкий сидел возле стены в кресле для гостей. Сгорбившись. Голова опущена. Он выглядел старше, чем обычно. Плечи дрожали.

Я бросилась к старому дворецкому.

— Харджес! Слава богам! Позовите Ильмаара! Я здесь! Посмотрите на меня!

Ничего.

Харджес смотрел сквозь меня. Его взгляд был расфокусирован, уставлен в одну точку на паркете. Словно меня не существовало.

Я опустилась перед ним на колени и отчаянно замахала руками перед его лицом.

— Харджес!

Тишина. Только тихое, ровное дыхание старика. «А что, если это правда?» — внезапно произнёс он, повернувшись к дверям моей комнаты. — «Что, если старые артефакты лгут?»

Где-то внизу, на лестнице, хлопнула дверь. Послышались шаги. Тяжёлые, ленивые. Я поспешила туда, не чувствуя пола. Я словно парила в воздухе, как это бывает в некоторых снах. Стоило лишь слегка оттолкнуться ногой от пола, как ты зависаешь в воздухе и, вместо того чтобы упасть, медленно опускаешься вниз.

Два лакея поднимались наверх. Они несли поднос с пустыми бокалами.

— Говорят, в Нижнем городе пожар, — произнёс один, зевая. — Столицу чуть не спалили.

— Опять ремесленники бунтуют? — второй фыркнул.

— Да нет. Какая-то сумасшедшая девка!

Я замерла. Слова повисли в воздухе, цепляясь за моё сознание крючками.

— Та самая? Из трактира «У хромой лисы»?

— А я откуда знаю! Это ты там завсегдатай! Короче, она взяла и подожгла собственный дом. Из-за жениха, говорят. Бросил он её накануне свадьбы. Соседи её затравили. Из дома выйти не давали.

— Дура, — равнодушно заметил второй лакей. — Там полквартала едва не сгорело. Стража еле потушила.

— А её саму нашли?

— Нет пока. Либо сбежала, либо сгорела заживо. Кто ж разберёт там обугленные кости. Хотя, говорят, что она-то как раз и выжила. Валяется в дешёвой больничке. Короче, помрёт со дня на день!

Они прошли мимо. Я проводила их взглядом. В груди, где должно было биться сердце, что-то неприятно ёкнуло.

Вспышка воспоминаний заставила меня замереть. Жар раскалённого асфальта. Запах бензина и палёной резины. Гул города, который вдруг оборвался. Чужие голоса: «Скорую! Дышит? Нет, уже не дышит». Я помнила это.

Помнила так же ясно, как помнила запах ветивера на Ильмааре в день свадьбы. Две смерти. Две жизни, обрубленные в одну секунду. И между ними — одна неразрывная нить, которую я теперь видела только в виде холодной ряби в воздухе.

Я услышала крики слуг: «Карета! Хозяин приехал!». Все вдруг забегали, заволновались. Где-то далеко что-то громыхнуло.

Я бросилась к лестнице. Не бежала. Падала вниз, подчиняясь гравитации, которой больше не существовало. Ступени проходили сквозь меня, но я чувствовала их холод, чувствовала вибрацию камня.

Он вернулся.

Я вылетела на улицу, чувствуя, как дождь проходит сквозь меня. Капли просто разбивались о землю, а я лишь чувствовала холодное покалывание на том месте, где они должны были коснуться кожи. Что это? Остаточное чувство? Или природа призрака?

Тяжёлые ворота особняка громыхнули. Раздался грохот колёс по мокрой брусчатке. Ржание лошадей, фыркающих в ночную сырость.

Знакомая карета подъезжала к дому.

Ильмаар вышел первым. Дождь стекал с его плаща тяжёлыми каплями. Он пах озоном, мокрой кожей и тем самым ветивером, который теперь казался мне запахом погребальной процессии. Его лицо было каменным. Идеально ровным. Но я видела, как напряжена линия его челюсти, как пальцы в чёрных перчатках неестественно сильно сжимают дверцу кареты.

Я шагнула к нему. Протянула руки.

— Ильмаар. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Он даже не обернулся.

Его плечо коснулось моего призрачного тела, и по мне пробежал ток. Не боль. Ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Я отшатнулась и замерла. Только эхо дождя и далекого грома отразилось от стен притихшего поместья.

И тут я увидела в карете женщину.

Сначала я ее не узнала, а потом память вернула мне тот день, когда среди всех невест выбрали меня. Я помню ее. Она стояла в стороне вместе с противным болтливым дядей.

Сейчас она подалась вперед. Её светло-голубое платье промокло у подола, волосы сбились мокрыми прядями у висков.

Ламонт Эльтар сидел в глубине кареты, в самом полумраке. Его глаза блестели в полутьме, как у старой лисицы, учуявшей падаль.

Ильмаар машинально протянул Мирелле руку. Её пальцы легли на его ладонь. Светло-голубые перчатки Миреллы. Тёмная кожа перчаток Ильмаара. Контраст, который резал глаза.

— Благодарю вас, милорд, — улыбнулся Ламонт, стряхивая капли с плаща. — Вы спасли нас от весьма унизительной прогулки по лужам. И благодарю вас за танец с моей племянницей. Вы оказали огромную услугу.

Я смотрела только на их руки. На то, как муж не отдёрнулся. Как его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с той же властной мягкостью, с какой он когда-то надевал мне браслет. Внутри не закипала ревность. Закипала паника. Осознание, что мир уже изменился. Что я умерла, а жизнь вокруг продолжается с тем же упрямым упорством…

Мои губы задрожали от подступающих слез. Мир словно не заметил моей смерти. Он продолжает жить так же, как и жил. Меня словно вычеркнули со страниц этой книги жизни, словно я ничего и не значила.

— Знаете, — продолжил Ламонт, не сводя с герцога цепкого взгляда, — жизнь бывает удивительно жестока к тем, кто путает терпение с мудростью.

Мирелла чуть дрогнула, повернувшись в глубь кареты.

— Дядя…

— Что я? Я лишь констатирую. — Старик вздохнул, и в его голосе прозвучала фальшивая старческая мягкость. — Бывают женщины, которые любят один раз. И навсегда. Как моя племянница.

Мирелла опустила глаза. Её ресницы дрожали.

— Дядя, умоляю.

— А что такого? Правда должна звучать. — Ламонт похлопал её по руке, и в этом жесте было больше расчёта, чем нежности. — Она плакала несколько дней после вашего выбора, герцог. Но время — отличный лекарь. И рано или поздно человек понимает: некоторые иллюзии лучше отпустить. Чтобы не гнить заживо в собственных мыслях про измену.

Ильмаар молчал, но все еще держал руку Миреллы. Он не прощался, не поцеловал ее на прощение, а просто застыл в собственных мыслях.

— Вы слишком благородный человек, милорд. Но если женщина вам лжёт… — он сделал паузу, давая словам осесть, как пепел на бархат. — Может быть, проще разорвать цепь? Развод. Чистый лист. Без крови, без скандала. Без лжи.

Почему он не остановил его?

Почему не сказал, что я все еще его жена? Что я люблю его? Что это просто недоразумение?

Ламонт скрипнул сидением и придвинулся ближе. Его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для ушей Гарзара.

Дождь стучал по стеклу дверцы. Фонари раскачивались на ветру, поскрипывая и подрагивая светом.

Мирелла резко подняла голову. Её глаза встретились с моими. Она не могла меня видеть. Но её взгляд скользнул сквозь пустоту, и я почувствовала, как внутри неё дрожит страх.

Я смотрела только на Ильмаара.

На линию его плеч. На сжатые кулаки в перчатках. На то, как он медленно, почти незаметно, выдохнул.

Сейчас.

Сейчас он рассмеётся. Возмутится. Скажет, что честь Гарзаров не терпит поспешных решений. Скажет, что я его жена. Скажет хоть слово.

— Как видите, в некоторых ситуациях развод — единственное верное решение! — заметил Ламонт, постукивая тростью. — Чтобы не быть рогоносцем!

Ильмаар молчал.

Слишком долго. Настолько долго, что тишина стала плотной, удушливой, как вода в лёгких.

— Возможно… — наконец произнёс он. Голос прозвучал ровно. Без дрожи. Без гнева. С той самой холодной усталостью, с которой он смахивал флаконы со столика. — Возможно, вы правы.

Мир не рухнул. Он просто выключился. Как погасшая свеча. Как остывший металл браслета. Как сознание тела, оставленного на полу в запертой комнате.

Я отступила назад. Мой призрак бросился в дом, не в силах слышать такие разговоры. Мое тело прошло сквозь дверь, и теперь я стояла в фойе герцогского особняка, среди живой роскоши и мёртвой тишины, и понимала: я больше не жена. Не женщина. Не Эрисалия.

Я стала тенью самой себя.

А самое страшное было не то, что я умерла.

А то, что я больше не была единственной женщиной в его мире.

Ламонт не замолкал всю дорогу.

Сначала он болтал о сломанной оси, потом о погоде, потом о том, что столичные мостовые давно превратились в грязные ловушки, пока министры пируют и делят портфели.

Он говорил легко, с той расслабленной циничностью, которая бывает только у людей, давно потерявших что-то важное и научившихся носить эту потерю с гордостью. А все потому, что у них не было выбора.

Я слушал вполуха.

Карета мерно покачивалась, вгрызаясь колесами в размокшую брусчатку. Дождь хлестал по стеклам, размывая уличные фонари в длинные, дрожащие золотые шрамы. Мир за окном плавился, терял очертания, становился зыбким.

Как и всё сегодня.

Мирелла сидела напротив, прижавшись к углу сиденья. Руки сложены на коленях. Спина прямая. Взгляд опущен. Она почти не дышала, лишь изредка пыталась поймать взгляд дяди, чтобы остановить его. Бесполезно. Ламонта не могли остановить ни взгляды, ни обстоятельства. Он болтал с утомительным постоянством.

Я прижал пальцы к виску, жалея, что предоставил им карету. Благородство требовало не бросать в беде. К тому же, зная Ламонта, вряд ли кто-то еще согласиться ехать с ним домой.

— Годами цепляются за призраков, милорд, — пальцы Ламонта барабанили по черному ониксу трости. — За честь. За клятвы. За глупую веру, что завтра лед растает. Он не растает.

Я молчал. В горле стояла сухая горечь. «Да помолчи ты уже, Ламонт! Богами заклинаю!», — бросил я на него короткий взгляд. Я пытался подготовиться к разговору с женой от которого зависело все. Наш брак, наше будущее, наши отношения.

— Моя покойная супруга, к примеру, лгала так воздушно, что я иногда аплодировал в уме. — Ламонт усмехнулся. — Если бы не был посмешищем столицы, возможно бы, делал бы это вслух.

— Дядя, — голос Миреллы прозвучал тихо, но твердо, как треск льда.

Я посмотрел на Миреллу с пониманием. Как она умудряется выдерживать дядю? Уму непостижимо. Мне даже стало ее жаль.

— Что? Я называю вещи своими именами. Иллюзии — роскошь для тех, у кого есть время умирать медленно! — продолжал Ламонт с философским вздохом.

Я отвернулся к стеклу.

Иллюзии.

Слово липло к языку, вызывая приступ тошноты. В памяти вспыхнуло лицо Эрисалии. Не то, что она показывала при дворе, с улыбкой и идеальной осанкой. А то, сегодняшнее.

Точнее, наверное, уже вчерашнее.

Размазанная пудра, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав, словно в последнюю опору. И этот свет. Багровый, безжалостный, как кровавая рана.

«Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».

Я сжал кулаки. Кожа на костяшках натянулась, стала белой.

Ложь.

Браслет не ошибался. Триста лет безупречной службы. Он видел ее насквозь. Слова ничто по сравнению с древней магией, которая веками берегла правду в доме Гарзар.

— Иногда, — Ламонт понизил голос, рассуждая скорее с самим собой, чем со мной, — неправильный выбор стоит слишком дорого. А верное решение всё это время сидит рядом. Молчит. Ждет. Не требует доказательств.

Мирелла резко вскинула голову. Щеки покрылись неестественным румянцем.

— Дядя!

Я посмотрел на нее. Она была хрупкой, бледной, честной, спокойной. Такой, какая не стала бы ломать комедию перед королевским выездом. В ее жесте, в ее взгляде сквозила покорность. А те редкие упреки, которые она бросала дяде, — ничто по сравнению со вчерашним представлением с «умиранием».

Мысль прокралась сама, скользкая и предательская: а что, если надо было выбрать её?

Я отсек её мгновенно. Резко, с внутренним рыком.

Нет.

Даже если бы время повернулось вспять, даже если бы я стоял перед алтарем вновь, зная всё, что ждет впереди, я бы снова указал на Эрисалию.

Наверное.

Проклятие! Я уже ничего не знаю наверняка. Мне кажется, что все мои мысли превратились в комок горькой тошноты в горле и в раздражение.

От этой внутренней правды стало только хуже. Тяжелее.

Карета дернулась и замерла. Лакей распахнул дверцу. В салон рванулся сырой, ледяной воздух, пахнущий мокрым камнем и цветущими липами.

Я вышел первым, вдыхая сладкий запах цветущих лип, запах дома. Сапоги утопли в луже. Дождь мгновенно нашел щели в плаще, но я не почувствовал холода. Внутри всё сжалось в тугой узел предчувствия нового витка семейного скандала.

Мирелла поднялась следом, чтобы попрощаться. Я подал руку механически, выверенным жестом, отточенным годами этикета. Её пальцы легли в мою ладонь — холодные, невесомые, дрожащие.

— Благодарю вас, милорд, — едва слышно прошептала она, не поднимая глаз.

Я кивнул.

Ламонт зашевелился на сидении, кряхтя и чертыхаясь на погоду, на боль в колене, на кучера, который «не умеет держать ровный ход».

— Благодарю вас, милорд, — улыбнулся старик, отряхнув свой плащ. — Вы спасли нас от весьма унизительной прогулки по лужам. И благодарю вас за танец с моей племянницей. Вы оказали огромную услугу.

— Это было несложно.

— Знаете, — продолжил Ламонт, продолжая свою пустую болтовню о смысле жизни и брака, — жизнь бывает удивительно жестока к тем, кто путает терпение с мудростью.

— Дядя… — простонала Мирелла, а я сочувственно посмотрел на нее. Ей это еще всю дорогу слушать.

— Что я? Я лишь констатирую. — развел руками Ламонт. — Бывают женщины, которые любят один раз. И навсегда. Как моя племянница.

Я уже собирался повернуть к крыльцу, когда Ламонт остановил меня. Не жестом. Взглядом. В нем не было обычной насмешки. Только сухая, выветренная истина.

— И всё же, милорд…

Я замер.

— Что?

Он вздохнул. Дождь барабанил по зонту лакея, создавая глухой, монотонный фон.

— Дядя, умоляю, — снова произнесла Мирелла, краснея.

— А что такого? Правда должна звучать. — Ламонт похлопал её по руке, и в этом жесте было больше расчёта, чем нежности. — Она плакала несколько дней после вашего выбора, герцог. Но время — отличный лекарь. И рано или поздно человек понимает: некоторые иллюзии лучше отпустить. Чтобы не гнить заживо в собственных мыслях про измену.

Мирелла вздрогнула. Я не шелохнулся.

Ламонт сделал шаг ближе. Голос упал до шёпота, который слышен только тем, кто хочет услышать.

— Вы слишком благородный человек, милорд. Но если женщина вам лжёт… — философствовал Ламонт. — Может быть, проще разорвать цепь? Развод. Чистый лист. Без крови, без скандала. Без лжи.

В груди дрогнуло что-то острое. Я стиснул челюсть.

— Как видите, в некоторых ситуациях развод — единственное верное решение! — заметил Ламонт, сбивая грязь с сапог кончиком трости. — Чтобы не быть рогоносцем!

Я молчал, устав слушать про его супругу. К слову, уже десять лет как покойной.

— Возможно… — наконец произнёс я, мысленно отмахиваясь от его пустой болтовни. — Возможно, вы правы.

— Я не лезу в душу. Не даю советов. — Он поднял ладони, отстраняясь. — Просто делюсь наблюдением человека, который слишком долго ждал, пока правда упадёт ему на голову. Если вам врут… иногда проще не спасать руины.

Он умолк, словно задумавшись.

— Иногда проще развестись.

«Развестись», — пронеслось в моей голове.

Я молчал. Думал не о браке. Не о чести. А о том, как Ламонт десятилетиями носил в себе это унижение, превратив его в броню, и теперь предлагал мне её примерить, сам не зная ситуации.

— Время назад не повернёшь, — вздохнул я. Голос прозвучал ровно, как отточенный клинок. — В вашем случае это было бы мудро.

— Мудрость, увы, приходит, когда уже некому её применять. — Он усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Ну что ж, передайте герцогине, чтобы поскорее выздоравливала! Её очень не хватает на балах!

Мирелла опустила ресницы. Я коротко склонил голову и поцеловал ее руку.

— Доброй ночи. Пусть ваша супруга поскорее поправится, — прошептала Мирелла. — Погода сейчас ужасная. Берегите ее.

Двери особняка сомкнулись за моей спиной, отрезая дождь, карету, Ламонта и его горькие истины, которые резали по больному.

В холле царила неестественная тишина. Слишком густая, слишком плотная после гула бального зала. По навесу стекала вода, отбивая медленный, раздражающий ритм на крыльце.

Слуги мелькали в коридорах призраками, стараясь не попадаться на глаза.

Харджес возник почти сразу. Вырос из полутени, словно тень и была. Бледный. Подтянутый. Слишком собранный.

— Милорд.

Дворецкий поклонился. Я стянул перчатки, бросая их на поднос. Серебряный лязг застежек прозвучал неестественно громко.

— Как моя жена? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что сегодня рухнул мой мир.

Дворецкий замер. Всего на мгновение. Но я уловил это. Задержку дыхания. Микроскопическое напряжение в плечах.

— В ее покоях тихо, милорд. Она сначала стонала, кричала, а потом… потом притихла.

Тихо, значит.

Уголок моих губ дёрнулся в усмешке.

— Наконец-то. Спектакль окончен.

Харджес не ответил. Только сжал губы в тонкую белую линию.

Я расстёгнул верхнюю пуговицу камзола. Ткань душила, врезалась в шею, и мне не терпелось от неё избавиться.

— Она устала умирать? — небрежно спросил я, поглядывая наверх.

Слова вырвались жестче, чем я планировал. Харджес побледнел ещё сильнее. И почему-то это взбесило меня.

— Я не смею судить, милорд, — опустил глаза дворецкий, вздохнув.

— Верно. Не смеете, — снова усмехнулся я, пытаясь скрыть усмешкой тревогу.

Я развернулся и пошёл к лестнице. Каждый шаг отдавался в висках тупым стуком. Я говорил себе, что не пойду к ней. Пусть сидит там, пусть думает над своим поведением, пусть проснётся утром. Утром мы поговорим. Спокойно. Без свидетелей. Я не хотел сейчас горячиться. Я боялся, что если сейчас пойду к ней, то не сдержусь.

— Харджес! Принеси чай! — приказал я, понимая, что сейчас упаду в кресло, выпью чашку чая с молоком и обдумаю будущий разговор.

Я уже свернул к своему кабинету. Но ноги сами остановились напротив коридора, ведущего к её двери.

Проклятие.

Я резко и больно сжал кулак. Рука сама нырнула в карман, где лежал ключ от её комнаты. Я схватил его и сжал так, что он отпечатался в руке.

Я не мог войти туда сейчас.

Не после её взгляда. Не после дрожи в голосе. Не после того, как весь вечер её образ жег мне изнутри, не давая дышать. Я точно сделаю какую-нибудь глупость!

— Милорд… может, лекаря? На всякий случай…

Я медленно повернул голову. Харджес отступил на полшага.

— Лекаря? — переспросил я. Голос сорвался на хрип. — На какой случай? На случай, если она довела себя до изнеможения своей глупой истерикой?

Дворецкий смиренно промолчал. И это молчание вгрызлось в меня, холодное и колючее. Я пошел по коридору. К той самой двери. К замку, который я сам закрыл на ключ несколько часов назад. Да, тогда был вечер. А сейчас в окнах уже появилась первая полоска рассвета.

Но перед тем, как открыть дверь, я прислушался, коснувшись виском холодной дубовой двери.

За дверью было тихо. Только дождь шуршал по подоконнику.

Неужели уснула? Ну конечно, истерика вымотала ее, поэтому сейчас спит. Надеюсь, она выспалась!

Я постучал. Костяшками по дереву. Сухо и коротко.

— Эрисалия, — произнес я, а голос звучал строго.

Я снова прислушался, придвинувшись ближе к двери. Тишина. Молчит. Обиделась? Она? На меня?

Я сжал ключ. Зубцы впились в кожу.

— Я знаю, что ты не спишь! — еще строже произнес я. — Отвечай! Немедленно! И прекрати играть в эту обиду! Это не ты на меня должна обижаться, а я на тебя!

Но вопреки словам, в груди шевельнулась тревога. Как зверь, чующий дым задолго до пламени. Чешуя под кожей заныла, требуя немедленно открыть дверь.

Я шумно вздохнул, несколько секунд глядя на красивый узор, вырезанный на двери, а потом вставил ключ. Щелчок, еще щелчок. Дверь подалась.

Из комнаты повеяло холодом. В темноте задернутых штор первое, что я увидел, так это погасший камин. Он даже не тлел. Он превратился в угли.

Я шагнул через порог.

Свечи догорали, оплывая серебром. Пол был усеян осколками, рассыпанной пудрой, скомканным шелком. И темными влажными пятнами на дорогом ковре. Платье валялось на полу возле столика среди осколков и разбитых флаконов. Я не поднял его, а просто перешагнул, ступая на мягкий ковер.

И тут я увидел ее.

Она лежала у ножки кровати.

Раздражение вспыхнуло первым. Защитным пламенем. Опять? Опять эти игры? Она чего добивается? Жалости? Хочет, чтобы я испугался за ее жизнь?

— Решила изображать обморок? — голос прозвучал хрипло, чужим. — Решила доказать мне, что тебе и правда было больно?

Браслет вспыхнул красным, и я вздохнул.

Она не шелохнулась, продолжая лежать на полу. Я хлопнул в ладоши, зажигая свечи. Уютный теплый свет осветил комнату и ее фигуру, которая продолжала лежать на полу неподвижно.

Я подошел ближе. Сапоги хрустнули по стеклу.

— Вам не идет, мадам. Хватит прикидываться! — в моем голосе прорезалась резкая нота раздражения.

Опять эти игры с обмороками, припадками. Она ждет, что я сейчас брошусь к ней, упаду на колени и возьму на руки и отнесу в кровать. А ведь я был близко к этому. От одной мысли, что она позволяет себе лежать на холодном полу, я готов был подхватить ее на руки.

Браслет на ее руке вспыхнул красным.

— Мадам! Хватит обмороков! Мы что, продолжаем вчерашнюю игру? — в голосе уже сквозило неприкрытое раздражение. Я злился на себя за собственную слабость, за тот порыв, который едва сдерживал внутри себя.

Никакой реакции.

Я наклонился. Коснулся её плеча. Она не пошевелилась.

— Хватит прикидываться! — взревел я. От этого рыка задрожали стекла. Она должна была дёрнуться, но не дёрнулась.

И снова вспышка. И снова красный.

Я не сразу понял, что что-то не так. Я отказывался понимать.

— Эрисалия, прекрати, — прошептал я, чувствуя, как меняется мой голос.

Я попытался поднять её. Тело оказалось тяжёлым. Бесформенным. Безвольным, как тряпичная кукла, с которой сорвали нити.

Что-то ледяное пробежало по позвоночнику. Я резко сбросил это чувство.

Я поднял её на руки, уложил на кровать. Голова безвольно откинулась. Волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Лицо — восковое, кровавым налётом на губах.

Кровь?

Нет.

Помада.

Конечно, помада.

Я осмотрелся и увидел на полу разбитую помаду цвета спекшейся крови. Значит, решила ещё и маскарад устроить?

— Ты решила играть со мной? — слова сорвались тише. Уверенность треснула.

Я схватил её за запястье. Кожа ледяная. Тусклый металл браслета коснулся моей ладони.

— Эрис. Вставай. Хватит. Перестань меня пугать!

Я потёр её запястье большим пальцем. Пытаясь согреть. Пытаясь найти хоть малейший отклик.

Но кожа была ледяной.

Не просто прохладной от ночного воздуха или открытого окна.

— Перестань, — прошептал я. Сам не понимая, кого прошу. Её? Себя? Этот невыносимый, звенящий холод?

Мои пальцы дрожали. Я сжал её руку сильнее, словно мог силой воли, силой драконьей крови заставить сердце ударить хотя бы раз. Хотя бы один раз, чтобы опровергнуть эту тишину.

— Хватит.

Слово сорвалось глухо, хрипло.

Я прижал пальцы к внутренней стороне её запястья. Туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей должна была биться жизнь.

Ничего.

Тишина в кончиках пальцев была оглушительной.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение — глупое, детское отрицание очевидного. Наверное, я надавил слишком слабо. Наверное, сместил руку на миллиметр.

Драконья кровь во мне требовала действия, контроля, но человеческая часть цеплялась за надежду, как утопающий за соломинку.

Я надавил сильнее. Пальцы вдавились в мягкую плоть, оставляя белые следы, которые не исчезали.

Наверное, не там.

Я искал ритм, тот самый знакомый стук, который будил меня по утрам, когда она спала, положив голову мне на грудь.

Ничего.

В груди что-то оборвалось. Сухой, резкий щелчок, словно лопнула струна скрипки в пустом зале.

Нет.

Это невозможно!

Я резко перехватил её другую руку. Холод кожи обжёг ладони, словно я схватил кусок льда, только что вынутый из зимней реки.

Третий раз.

Я ждал. Затаил дыхание, прислушиваясь не ушами, а всем существом, каждым нервом.

Пустота.

Не просто отсутствие звука. Отсутствие бытия. Там, где должен был быть пульс, зияла тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем гром.

Невозможность, от которой мир начал медленно съезжать куда-то в сторону, теряя краски и очертания.

Я смотрел на её запястье широко раскрытыми глазами, словно оно было предателем. Словно её кожа лгала мне. Словно ещё мгновение — и я обязательно найду этот проклятый удар. Хоть один. Хоть слабый, трепещущий, едва заметный признак того, что она ещё здесь. Что она ещё со мной.

— Эрисалия…

Голос сорвался. Он больше не слушался меня, превратившись в хриплый, ломаный звук, чужой и жалкий.

Я схватил её за плечи. Ткань ночной сорочки скользнула под пальцами.

Я тряхнул её в надежде, что сейчас она откроет глаза. Пусть хоть слабо, но откроет. Пусть это будет знак… Пусть будет хоть что-то!

Её голова безвольно качнулась, волосы рассыпались по подушке золотым водопадом.

Я снова тряхнул её, но уже сильнее. Её тело почему-то было тяжёлым, инертным, лишённым всякого сопротивления.

Сильнее. Ещё сильнее!

— Эрисалия!

Крик вырвался из горла, полный ярости и ужаса. Но в ответ — ни вздоха, ни дрожи ресниц, ни малейшего напряжения мышц. Только мертвая, абсолютная податливость тряпичной куклы.

В комнату заглянул Харджес.

— Все в порядке, господин? — произнес он, замерев на пороге.

Дворецкий стоял в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Его взгляд метнулся от меня к кровати, к её лицу — восковому, серому, застывшему в маске покоя, которого не бывает у спящих.

Дворецкий резко побледнел. Цвет лица его стал таким же мертвенным, как у неё.

— Милорд… — выдохнул он. В этом шёпоте не было вопроса. В нём было то, чего я так боялся услышать.

— Заткнись! Просто заткнись! И доктора! Доктора! — я почти прорычал это, обернувшись к нему. Глаза горели, щёки пылали. — Немедленно! Беги!

Харджес не двинулся, словно прирос к полу. Только смотрел на Эрис. И от этого взгляда — полного тихого страшного знания — внутри стало по-настоящему жутко. Страшно не перед смертью. Страшно перед тем, что я уже опоздал. Что моя гордость украла у нас последние минуты.

— Я посмел… Я… Я вызвал его, как только вы вошли в комнату, милорд. Он в пути, — прошептал дворецкий, сжав губы в тонкую ниточку. Он зажмурился так крепко, словно пытаясь стереть из памяти то, что сейчас видит.

В пути.

Слова повисли в воздухе, бессмысленные и бесполезные.

Я снова схватил её руку. Снова попытался найти пульс. Мои пальцы дрожали так сильно, что я не мог попасть в вену. Я содрал с себя камзол, швырнул его на пол, туда, где лежало её платье. Мне мешала одежда. Мне мешал воздух. Мне мешало всё.

Я ждал хоть один удар. Хоть один толчок крови под моими дрожащими пальцами.

Холод проникал сквозь кожу, поднимался выше, к локтю, к плечу, заполнял меня изнутри.

— Она ведь просто без сознания… — прошептал я, и мой голос звучал неуверенно.

Я говорил это не для Харджеса. Для себя. Чтобы убедить дракона внутри, что жертва ещё дышит. Чтобы остановить панику, которая уже расправляла крылья в моей груди, заставляя судорожно глотать воздух под аккомпанемент бешено стучащего сердца.

Харджес отвёл взгляд. Он посмотрел в пол, на разбитые флаконы, на лужу духов, смешанную с чем-то темным на ковре.

Я резко поднял голову.

— Она без сознания, — прошептал я, чувствуя, как что-то сдавило горло.

Это прозвучало уже не вопросом. Просьбой. Мольбой к старому слуге, который видел меня ребёнком, который помнил ещё мою мать, который понимал законы этого дома лучше, чем я сам.

— Ведь так?

Я поднял на него глаза, полные мольбы, которую стыдно было бы признать даже самому себе. Челюсть свело судорогой. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы втянуть через них воздух. Мне нужен был этот вдох. Нужен был этот ответ. Чтобы мир снова стал понятным. Чтобы всё происходящее оказалось ошибкой.

Молчание.

Оглушительное. Невыносимое. Оно звенело в ушах, давило на виски, сжимало грудную клетку.

Я смотрел на дворецкого. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда, словно боялся, что в моих глазах увидит то, во что сам отказывался верить. То, что теперь становилось нашей общей реальностью.

— Кажется, доктор приехал, — внезапно встрепенулся дворецкий, и в его глазах вспыхнула надежда.

Харджес закрыл дверь, и я слышал, как удаляются его шаги по коридору.

— Доктор уже здесь, — не знаю зачем, но прошептал я, глядя на ее сомкнутые веки.

Дверь распахнулась с такой силой, что петли жалобно скрипнули, а само полотно ударилось о стену, оставив на обоях вмятину.

В комнату ворвался ветер и запах мокрой шерсти, озона и старого табака.

Доктор был промокшим насквозь. Вода стекала с полей его шляпы, капала с кончика носа, образовывала темные пятна на плечах плаща. Он выглядел так, словно только что выплыл из реки, но в его движениях была только холодная, отточенная годами практика профессионала, привыкшего видеть боль чаще, чем улыбки.

— Где пациентка? — спросил он коротко, стряхивая воду с рукава.

Я не ответил.

Не мог.

Мой язык окаменел. Я лишь чуть разжал пальцы, освобождая запястье Эрисалии, но руку не убрал.

Моя жена лежала там же, где я её оставил. Бледная. Неподвижная. Холодная.

Доктор быстро пересек комнату, его сапоги чавкали по ковру. Мне было плевать на ковер, на то, что здесь ходили только в домашней обуви.

«Только бы он помог!», — мысленно шептал я, готовый простить доктору все. Я смотрел на него, как на надежду. Но доктор, кажется, не замечал моего взгляда, глядя на Эрис.

Он остановился у кровати. Посмотрел на меня. Потом на неё. И снова на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то хуже. И это меня пугало.

— Милорд, отойдите, — произнес он тихо, но твердо.

Я не пошевелился. Моя ладонь всё ещё прикрывала её холодную кисть, словно пытаясь передать ей остатки своего жара, своей жизни, своего драконьего огня.

— Милорд.

В голосе прозвучала та самая усталая настойчивость, которой хочется подчиниться.

— Она без сознания, — повторил я. Голос звучал глухо, как из-под толщи воды.

Зачем я это говорю? Я только что поймал себя на мысли, что хочу убедить себя в этом.

Доктор тяжело вздохнул. Этот звук прозвучал громче грома за окном.

— Хорошо. Отойдите. И мы все выясним! Не мешайтесь, сэр. Я должен ее осмотреть!

«Да… Осмотри… Скажи, что это просто обморок… Скажи, что это нервное истощение…» — мысленно прошептал я, стиснув зубы.

Он присел на корточки рядом с кроватью. Его движения были экономными, лишенными суеты. Он не стал тратить время на вопросы. Он начал работу.

Сначала сухие узловатые пальцы доктора аккуратно приподняли её веки. Зрачки были расширены, неподвижны, словно два колодца, в которых отражалась огромная черная луна. Доктор посветил туда крошечным кристаллом. Реакции не было. Никакой.

Затем его пальцы, длинные, некрасивые, но бережные, легли ей на сонную артерию. Я затаил дыхание. Ждал. Молил богов, демонов, древних духов — кого угодно, чтобы под его подушечками забилась пульсация. Чтобы жизнь вернулась. Чтобы она открыла глаза и назвала меня идиотом.

Это ожидание меня убивало. «Да она прикидывается!», — пронеслось в голове, когда браслет на ее руке полыхнул красным. Этот раздражающий красный свет вселил в меня надежду.

Доктор придержал пальцы дольше, чем нужно. Потом переместил их к ее виску. К губам, слегка приоткрытым. Он достал зеркальце и поднес его к губам. Я ждал, он ждал, дворецкий, застывший в дверях, тоже ждал.

Все ждали.

Я следил за каждым его движением. За каждым микроскопическим изменением выражения лица. За тем, как напряглась челюсть врача, а брови начали хмуриться. Он достал из сумки какой-то кристалл и щипцами положил его на грудь Эрис. Я видел, как кристалл зацепился за кружево ее рубашки.

И снова ожидание. Кристалл остался неизменным. Это хорошо или плохо? Я метался в этой мысли, пока доктор молчал.

Скажи, что ошибся.

Скажи, что это шок.

Скажи, что это обморок.

Скажи что угодно, только не…

Доктор медленно поднялся с кровати. Его колени хрустнули. Он снял очки, протер их краем мокрого плаща, хотя стекла были чистыми.

Потер переносицу, оставляя красные следы на коже. И отвёл взгляд. Сначала в потолок. Потом в окно, где дождь барабанил с прежней яростью.

Мне это не понравилось. Очень не понравилось. Эта пауза была слишком длинной. Слишком тяжелой.

— Ну? — слово вырвалось из меня. — Вы скажете, что с ней? Не молчите! Говорите уже наконец! Какие лекарства нужны? Что нужно? Я все оплачу! Я все достану!

Доктор повернулся ко мне. Секунду он смотрел на меня, а я пытался прочитать в его глазах ответ. Его губы разомкнулись, словно он что-то хотел сказать, но не смог.

Он прокашлялся и нахмурил брови.

Только не это. Мир сузился до точки. До этого маленького, жалкого человека в мокром плаще.

— Мне очень жаль, милорд.

— Что жаль? Что с ней не так?!

Я готов был схватить доктора за грудки и трясти его, пока не вытрясу из него, что не так с Эрис!

— Она жива?

Молчание длилось всего секунду. Но мне показалось, что прошла вечность. Что я успел прожить всю свою жизнь заново, от рождения до вчерашнего скандала перед балом.

— Нет.

Одно короткое слово, которое я даже сперва не расслышал. Просто движение губ.

За окном ударил гром. Или это что-то оборвалось внутри меня. Туго натянутая струна, державшая мою душу в теле. Я не понял, что именно сломалось. Просто почувствовал пустоту. Холодную, звенящую пустоту.

— Что?! Что вы сказали! Повторите! — в моем голосе слышался нетерпеливый приказ.

— Судя по состоянию тела и прочим показателям… ваша супруга скончалась несколько часов назад, — произнес доктор и тут же умолк, опустив глаза.

Скончалась? Она…

Я перевел взгляд на Эрис, чувствуя, как сердце в груди забилось так быстро, так страшно, что перед глазами все потемнело.

— Она умерла?! — взревел я, глядя на доктора, который собирал все обратно в сумку.

— Да, сэр, — едва слышно произнес доктор, повернув голову к Эрис.

Умерла… Моя. Жена. Умерла.

Несколько часов.

Слова не укладывались в голове. Они были абстрактными, чужими, как цифры в бухгалтерской книге.

Нет, нет… НЕТ! Быть такого не может! Она не могла умереть! Не могла!

— Мои соболезнования, сэр, — вздохнул доктор, глядя на меня печальным взглядом. — Я ничего не могу сделать…

— От чего?!! — взревел я. — От чего она могла умереть?!!

— Предположительно, от яда, — сказал он буднично, но в его голосе слышалась болезненная трещина. — «Слеза вдовы». Редкая дрянь. Дорогая. Труднодоступная. Нынче очень модная. А вот это… противоядие…

Доктор молча открыл свой саквояж. Достал небольшой стеклянный флакон с мутной жидкостью внутри. Поставил его на столик возле кровати. Стекло тихо звякнуло о мрамор.

Я смотрел на флакон. Не понимая. Не слыша. Не принимая.

— В последнее время этот яд стал довольно распространенным среди… определенных кругов, — продолжал доктор, избегая смотреть мне в глаза. — У него особые, яркие симптомы. Ни с чем не перепутать. Сначала слабость. Потом острая боль в животе, имитирующая колики или отравление пищей. Затем состояние постепенно ухудшается. Очень медленно. Настолько медленно, что окружающие часто не понимают, насколько всё серьёзно. Списывают на женские недуги, на истерику, на капризы. А потом боль становится невыносимой, кровь идет изо рта…

Я смотрел на флакон. Маленький. Прозрачный. Обычный. В нем могло поместиться всего несколько капель. Несколько капель, которые… которые… нейтрализовали этот проклятый яд.

— Особенность этого яда в том, что смерть наступает не сразу, — врач говорил тихо, монотонно, словно читал лекцию студентам. — Иногда проходит несколько часов. Агония долгая. Мучительная. Но у врача есть время вмешаться. У пациента есть шанс. Как видите, противоядие существует.

Я резко поднял голову. Внутри зашевелилось что-то горячее, злое, опасное.

— Так спасите её.

Доктор закрыл глаза. На мгновение. Словно собирался с силами перед ударом.

— Милорд…

— Спасите её! — рык вырвался из груди, сотрясая ребра. Дракон проснулся. Глаза, я чувствовал, изменились. Зрачки сузились. Воздух в комнате стал тяжелым, насыщенным статикой.

Доктор медленно покачал головой. Открыл глаза. В них не было страха перед моим гневом. Только бесконечная, глухая печаль.

— Вашу супругу уже невозможно спасти, милорд.

— Тогда спасите Эрисалию! — я шагнул к нему, нависая огромной тенью. Я не слышал ничего. Есть она, есть противоядие! Ее можно спасти! А вдруг доктор ошибся? — Делайте что хотите! Режьте! Жгите! Но верните её!

— Я недавно лечил женщину, отравленную тем же самым ядом, — тихо произнес доктор, не открывая глаз. — Мне удалось её спасти. Ввели противоядие вовремя. Она жива.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались на её руке. Хрустнули кости. Но она не дернулась. Не вскрикнула.

— Почему? — шепот сорвался с губ.

— Потому что она умерла несколько часов назад, — тихо повторил доктор.

В его глазах была какая-то отрешенность. И она меня дико раздражала.

— Мне очень жаль. Но уже поздно.

— НЕТ!

Голос сорвался на настоящий рык, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стекла в окне.

— Вы сказали, что её можно было спасти! Вы сказали, что есть противоядие!

— Можно, — доктор смотрел мне прямо в глаза. Спокойно. Жестко. — Если бы помощь оказали раньше. Хотя бы на два часа раньше. Шансы были бы очень высоки. Сердце еще билось бы слабо, но ритмично. Печень не была бы полностью разрушена токсинами.

На столе стоял флакон.

Маленький.

Прозрачный.

Я смотрел на него. И вдруг понял.

Это не лекарство. Это что-то страшнее… Это… это… приговор.

Потому что оно существовало. Потому что спасение было возможным. Потому что она могла жить, если бы я поверил, если бы остался дома, если бы не запер дверь на ключ, если бы вызвал врача сразу, а не после бала.

Если бы.

Если бы.

Если бы.

Эти слова бились в голове, как птицы в клетке, разбиваясь о прутья реальности.

Доктор снова присел возле кровати. Его взгляд, скользнув по моему лицу, остановился на руке Эрисалии. На браслете. Камни сейчас были тусклыми, серыми, мертвыми.

— Я удивлен, что вы не обратили внимания на симптомы, — заметил он. — Вряд ли леди могла столько времени терпеть такую боль без криков…

Перед глазами вспыхнул вчерашний вечер.

Эрис согнулась пополам возле кресла.

Белые пальцы, вцепившиеся в подлокотник.

Побелевшие губы.

— Мне плохо…

— Хватит.

Воспоминание ударило так резко, что я пошатнулся.

«Что ж ты делаешь со мной!» — задыхался я рычанием, сжимая кулаки. Мои руки трясло.

— Да, она говорила, что чувствует себя неважно, — произнес я, глядя на браслет. — Но на ней фамильный артефакт. Он показывает, когда человек говорит правду, а когда лжет…

— Позвольте… — произнес осторожно, почти благоговейно, взял её руку. Его пальцы были теплыми, живыми. Контраст с её кожей резал глаз.

Он провел пальцами по оправе камней. Нахмурился. Потом еще раз внимательно осмотрел застежку, поднося её к свету догорающей свечи.

Я поднял голову. Боль отступила, сменившись тупым, пульсирующим онемением.

Доктор медленно выпрямился. В комнате стало очень тихо. Даже дождь за окном словно стих, затаив дыхание.

— Милорд…

Он посмотрел сначала на меня. Потом на браслет. И в его глазах появилось нечто, похожее на сомнение. На страх перед тем, что он сейчас скажет.

— Я понимаю трепет аристократии перед фамильными артефактами, но… что-то мне подсказывает, что браслет просто… сломан.

Доктор поднялся с кровати. Шелест тяжелой льняной ткани прозвучал в тишине комнаты как приговор. Белая простыня накрыла её лицо слишком легко. Слишком окончательно. Словно запечатывая склеп, в который меня не приглашали, но в который я уже провалился.

— Нет.

Слово вырвалось не криком, а тихим, ровным выдохом. Абсурдно спокойным.

Врач поднял на меня взгляд. В его усталых глазах плескалась та самая липкая жалость, которую я всегда презирал.

— Ваша светлость…

— Нет.

Я стоял неподвижно, вросший ногами в паркет. Внутри, там, где обычно бушевал горячий, уверенный огонь драконьей крови, теперь разверзлась ледяная пустота.

Я смотрел на накрытое тело и чувствовал не горе, а странное, едкое раздражение. Как будто весь мир вдруг решил участвовать в нелепом, дурно поставленном спектакле, а мне забыли выдать роль.

— Вы ошиблись, — произнес я. Голос был ровным, четким. — Вы наверняка ошиблись!

Доктор снял очки и устало потер переносицу, на которой дужка оставила красный отпечаток.

— Мне жаль, милорд.

— Не нужно меня жалеть!

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была единственной, что казалось мне сейчас настоящим.

— Я уверен, что вы ошибаетесь! Она жива! Да, жива! Просто… просто… — я произносил эти слова, понимая, что ее смерть никак не вписывается в картину моего мира. — Просто вы это не умеете лечить! Я… я вызову другого доктора! И я уверен, что он вылечит ее!

В комнате повисла гнетущая тишина. Слуги, столпившиеся в дверном проеме, боялись даже дышать. Харджес стоял у косяка, белый как мел, его руки мелко дрожали, сжимая край ливреи.

Доктор медленно выпрямился, его суставы тихонько хрустнули.

— Ваша светлость. Она мертва. Сердце не бьется. Тепло ушло. Всё… Это конец…

Его вздох, его поджатые губы.

— Нет.

— Я проверил пульс, проверил дыхание, проверил магией. Она мертва!

— Значит, плохо проверили, — упрямо спорил я, поднимая глаза на дворецкого. — Харджес! Быстро вызывай другого доктора! Я уверен, что он может помочь!

Дворецкий направился в сторону двери, но уже в дверях застыл, глядя на меня.

— Я использовал диагностическое заклинание третьего круга, — спокойно и устало произнес доктор, покачав головой. — Я понимаю, вам тяжело смириться с тем, что ваша супруга ушла в самом расцвете лет.

— Тогда оно неисправно, — прошептал я.

Доктор замолчал. Он смотрел на меня так, как смотрят на сумасшедшего, и я сам слышал, насколько абсурдно, насколько жалко звучат мои слова. Но мысль о её смерти просто не помещалась в голове. Она была слишком огромной, слишком грубой, чтобы протиснуться в реальность.

Она не могла. Не сейчас. Кто угодно, но не Эрисалия.

Не та женщина, которая утром подавилась крошкой печенья и звонко, беззаботно рассмеялась, отмахиваясь от моей ворчливой критики. Не та, что еще вчера спорила со мной из-за оттенка бархата на портьерах, утверждая, что изумрудный «слишком мрачен для спальни, Ильмаар, мы же не в склепе живем». Не та, что вечно разбрасывала книги и кружки по дому, в каждой комнате.

Мертвые не разбрасывают кружки. Мертвые не смеются. Мертвые не пахнут лавандой и дождем.

— Я вызову другого врача, — отрезал я, разворачиваясь к двери. И эта мысль казалась мне единственной верной. — Третьего, если потребуется. Лучшего в столице.

Доктор не сдвинулся с места. Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом, а затем тихо, почти шепотом спросил:

— С чего вы решили, что она жива?

Вопрос ударил неожиданно, точно хлыст по лицу. Я открыл рот, чтобы рявкнуть, приказать, раздавить его своим авторитетом. И не нашел ответа.

Потому что ответа не было. Не было фактов, не было логики. Была только уверенность. Упрямая. Отчаянная. Почти безумная.

Мой взгляд метнулся к её руке, безвольно свисающей с края кровати. К золотому браслету. Проклятому. Идеальному.

— Потому что браслет не лжет, — прохрипел я.

Доктор тоже перевел взгляд на украшение. Камни сейчас были тусклыми, серыми, мертвыми, как глаза рыбы, выброшенной на берег.

— А если он лжет?

— Не лжет.

— Вы уверены?

— Да.

Врач тяжело вздохнул, и в этом вздохе прозвучала капитуляция.

— Тогда проверьте его…

Я нахмурился, чувствуя, как внутри шевельнулось раздражение.

— Что?

— Наденьте его сами. На свое запястье.

Несколько секунд я смотрел на него, оценивая, не сошел ли он с ума от усталости. Потом, движимый желанием как можно скорее закончить этот унизительный цирк, я резко протянул руку.

Щелкнула холодная застежка, освобождая ее руку.

Доктор тут же посмотрел на ее красное запястье, на котором был след, словно от ожога.

— Это не просто отпечаток браслета, — прокашлялся он. — Похоже на магический ожог. Вы уверены, что браслет безопасен?

— Быть такого не может! — прорычал я, видя чудовищный след, которого до этого был спрятан под драгоценностями.

Металл сомкнулся на моем запястье.

Ничего не произошло. Никакого свечения. Никакой реакции.

— Довольны? — бросил я, чувствуя, как на губы наползает холодная, торжествующая усмешка. Сейчас этот фарс закончится. — Задайте мне любой вопрос, на который вы наверняка знаете ответ!

— Как вас зовут? — спокойно ответил доктор.

Я расправил плечи, чувствуя прилив прежней, ледяной уверенности.

— Меня зовут Ильмаар Гарзар, — произнес я, глядя на браслет.

Вспышка.

Не просто свет. Удар.

Ярко. Ослепительно. Багровым.

Запястье пронзила такая боль, будто раскаленный гвоздь вогнали прямо в кость, пронзая сухожилия и впиваясь в мясо. Это было так неожиданно, что даже я дернулся.

Я резко втянул воздух, издав сдавленный, хриплый звук. Рука дернулась сама собой, но я не смог стряхнуть с себя артефакт. Красный свет погас так же внезапно, как и вспыхнул, оставив после себя фантомный, пульсирующий жар. Это что такое? Он что? Еще и наказывает за ложь? Да быть такого не может!

В комнате наступила звенящая тишина.

Доктор нахмурился, его профессиональное спокойствие дало трещину.

— Что случилось?

— Ничего, — выплюнул я. Слишком быстро. Слишком резко.

Я сглотнул, пытаясь унять внезапную тошноту. Наверное, случайность. Сбой магии. Да. Просто случайность.

— Я разговариваю с доктором, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Вспышка алым.

Боль.

Еще сильнее. Будто кто-то провернул раскаленное лезвие внутри моей руки, выжигая нервные окончания.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках загудело. Доктор шагнул вперед, его лицо исказилось тревогой.

— Ваша светлость? Вы как?

Я смотрел на браслет. Не мигая. Дыхание стало поверхностным, рваным.

И вдруг, сквозь пелену боли, в голове всплыла картинка. Ясная, как морозное утро.

Эрисалия. Бледная, как этот саван. Дрожащая, с расширенными от ужаса зрачками. Хватающая за это самое запястье, пытаясь закрыть багровое сияние ладонью.

Каждый раз.

Каждый проклятый раз, когда она шептала: «Мне больно».

Каждый раз, когда она умоляла: «Поверь мне».

Яд убивал ее. Металл впивался в её кожу. Артефакт жег её заживо. А я стоял рядом, высокий и гордый, и называл это комедией, свято веря в фамильный артефакт. Я заставлял её гореть за каждое слово правды…

— Я… сижу в кресле, — прошептал я, и мои ноги подкосились. Я почти рухнул в ближайшее бархатное кресло, тяжело опираясь на подлокотники.

Красная вспышка ударила мгновенно, стоило мне только пошевелиться. Боль обожгла руку, заставив меня шумно, судорожно выдохнуть. На этот раз скрыть реакцию не получилось. Мои пальцы впились в подлокотник, сдирая дорогую обивку.

Доктор смотрел на меня с нарастающей тревогой, но я уже не слышал его.

— Я же говорил, что браслет неисправен, — донесся его голос, словно из-под толщи воды.

Я молчал. Я смотрел на красные камни, которые медленно остывали, и впервые за свою долгую, уверенную жизнь я боялся их. Я боялся этой бездушной, слепой магии, которую возвел в абсолют.

— Вам нужно успокоиться, милорд. В том, что случилось, нет вашей вины. Вы не могли знать…

Есть.

Мысль появилась мгновенно, острая, как осколок стекла в горле.

В этом есть моя вина.

Этот жалкий лекарь просто не знает. Он не знает про тяжелые дубовые двери. Не знает про лязг поворачиваемого ключа в замке. Не знает про мой ледяной приказ не впускать врачей. Не знает, как я бросил ей через порог: «Делай что хочешь», обрекая на медленную, одинокую агонию в темноте, пока сам поехал на бал.

Он не знает ничего. Но я-то знаю правду.

— Браслет был сломан, — упрямо повторил доктор, пытаясь утешить меня.

Слова звучали будто издалека.

Браслет был сломан.

Эта фраза должна была принести облегчение. Снять с меня груз. Но вместо этого она превратилась в яд. Если он был сломан, значит, она говорила правду. Значит, она умирала у моих ног, а я выбрал верить куску металла.

Я медленно поднял голову и посмотрел на накрытое простыней тело. На неподвижный, ставший чужим силуэт доктора.

И вдруг я услышал её голос, который еще недавно звенел отчаянием в этой самой комнате. Ее последние слова: «Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».

Моя вина есть. Она абсолютна. Она… невыносима.

Доктор что-то тихо говорил слугам, кивая в мою сторону. Харджес, прикрыв рот рукой, беззвучно плакал, его плечи сотрясались, как у побитой собаки. Кто-то вышел из комнаты. Кто-то вошел с тазом и полотенцами. Кто-то шепотом просил подготовить тело к омовению и погребению.

Я ничего не слышал. Ничего не видел. Мир сузился до одной простой, выжигающей душу мысли.

Если бы я остался дома.

Если бы просто вызвал врача, а не карету.

Если бы поверил ей хотя бы один раз.

Она была бы жива. Она смеялась бы сейчас. Она спорила бы со мной.

— ВОН!!! — заорал я, внутри все взорвалось. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ! НЕ СМЕЙТЕ ПРИКАСАТЬСЯ К НЕЙ!

Я выхватил тазик и швырнул на пол, стянул с ее лица простыню и замер, видя, как расплывается ее лицо перед моими глазами. —

— Вон, — выдохнул я, видя, как служанки поспешно выбегают из комнаты, на ходу подхватывая с пола таз.

Через несколько минут комната опустела. Дверь тихо щелкнула, оставляя внутри только двоих.

Я сидел в кресле, сжимая в руке ключ от этой комнаты, и впервые за долгие годы герцог Гарзар понял, что такое настоящее, абсолютное одиночество.

Я хотел сказать себе: «Она умерла!». Но вместо этого прижал руку к губам, не давая этим словам вылететь из моих губ, словно тогда они точно станут реальностью.

Драконья кровь внутри меня, обычно горячая и уверенная, сжалась в мертвый, ледяной ком. Я владел землями, золотом, жизнями. Но сейчас, стоя над собственной женой, я понял, что я ничего не могу сделать.

Я проглотил ком боли, застрявший в горле. И от напряжения на глазах выступили слезы. Теперь я осознавал, что ее нет. Ее больше нет, но я гладил ее руку, глядя на нее сквозь слезы. Я пытался согреть ее ладошку. Но не мог. Она тут же теряла тепло.

Странная мысль вдруг заставила меня дернуться. Если бы сейчас мне сказали: «Мы вернем твою жену, если ты выйдешь на улицу и убьешь кого-нибудь», то я бы… я бы это сделал.

Я судорожно вздохнул. Сделал бы. Я был даже готов уничтожить половину столицы, если бы мне сказали, что это вернет ее.

Я уже заметила странную вещь.

Время для мертвых не течет. Оно застывает, густеет или исчезает вовсе, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Я не дышу, поэтому не могу считать секунды вдохами. Я не чувствую холода, хотя утренний сквозняк, пробравшийся через щель в раме, должен был неприятно холодить кожу.

Мне казалось, что я отсутствовала всего мгновение с того момента, как услышала его крик:

— ВОН!!! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ! НЕ СМЕЙТЕ ПРИКАСАТЬСЯ К НЕЙ!

Я скользнула сквозь массивную дубовую дверь, пролетела по гулким, выложенным мрамором коридорам, заглянула в библиотеку, прошлась по зимнему саду, где увядающие папоротники тянули свои бледные листья к серому свету. Туда, где еще вчера я была живой. Где я спорила, смеялась и задыхалась от боли.

А потом я вернулась обратно в свою спальню. Хотя спорный вопрос, моя она теперь или нет? Я ведь все-таки… умерла, получается? Разве что-то может принадлежать мне в этом доме? И вообще странное ощущение. Меня никто не видит, не замечает. Но стоит пролететь сквозь человека, он почему-то замирает и начинает водить плечами.

Собственно, это все, что я могла делать.

В моей спальне ничего не изменилось. Абсолютно ничего, кроме того, что мир потерял свои краски и выцвел.

Ильмаар все так же сидел в глубоком кресле у изголовья кровати. Он не двигался. Не спал. Не переводил взгляд с моего безжизненного тела, на которое мне самой было страшно и неприятно смотреть.

Герцог превратился в каменную статую, но, в отличие от мрамора, от него исходило удушающее, искажающее воздух тепло.

Драконья кровь не давала ему замерзнуть, но она же и пожирала его изнутри. Воздух вокруг его плеч дрожал, как над раскаленным асфальтом той далекой, чужой жизни, которую я когда-то потеряла на остановке, спеша на работу.

Я не чувствовала его запаха. Я вообще, кажется, не чувствовала запахов. И это делало мир каким-то… пустым.

Правая рука мужа сжимала латунный ключ. Тот самый, которым он запер меня здесь. Пальцы были белыми, костяшки выступали под кожей, как острые камни.

Металл впился в плоть так глубоко, что на тыльной стороне его кисти вздулась темная вена. Я видела, как из-под ногтя медленно, неохотно выступила капля густой крови и поползла вниз, оставляя на коже след.

Я могла бы почувствовать ее соленый, железистый запах, если бы у меня остались легкие.

Дверь осторожно, почти бесшумно приоткрылась. На пороге возник Харджес. Старик выглядел так, будто постарел на десятилетие за одну эту ночь. Его плечи ссутулились, тень на полу, казалось, съежилась под его лакированными туфлями.

Он долго смотрел на хозяина, и в его глазах читалась та особая, выстраданная преданность, которая всегда была хуже любого открытого осуждения.

— Ваша светлость, — тихо, с мягкой горечью надежды произнес он.

Тишина в ответ была плотной, осязаемой.

— Ваша светлость, уже утро…

Голос Харджеса был едва слышным. Я помню, как он сидел в одной из комнат, в одиночестве, и сминал в руках белые перчатки. Его руки дрожали, а он просто шептал сам себе.

— Я ведь… я ведь мог ее спасти… Ослушаться приказа хозяина… Выломали бы дверь… Вызвали бы доктора… — шептал он едва слышно, раскачиваясь в кресле. — Просто нужно было один раз ослушаться приказа… Один раз… Какой-то один раз за все годы безупречной службы… Кто ж знал…

И сейчас Харджес стоял на пороге комнаты. Он не осмеливался перешагнуть через порог и войти.

— Солнце встало…

Ильмаар не пошевелился.

— Вам необходимо отдохнуть, милорд. Вы не спали всю ночь, — треснувшим голосом произнес дворецкий, глядя на неподвижный черный силуэт, застывший в комнате. Так с виду и не скажешь, кто из нас больше мертв. Я или он.

— Нет.

Хриплый, разрушенный голос прозвучал неожиданно, словно скрежет камня о камень. Я вздрогнула, хотя у призраков не бывает рефлексов. Харджес тоже дернулся.

— Милорд… — в голосе дворецкого послышалась мольба.

— Нет.

Дворецкий сглотнул, его кадык болезненно ходил под воротником. Он смотрел на меня, на мою бледную, восковую кожу, на запекшуюся каплю крови в уголке рта, которую никто не удосужился стереть.

— Госпожу необходимо подготовить к омовению и погребению. Ритуал требует… Я… посмел нарушить правила дома и… распорядился о подготовке к похоронам. Нужно, чтобы вы выбрали цветы и платье для нее… Или я… я сделаю это сам, как вам будет угодно.

В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже дождь за окном, казалось, затаил дыхание. Я увидела, как напряглись широкие плечи Ильмаара, как под тканью камзола заходили желваки.

— Нет.

— Милорд, ну скажите же что-нибудь кроме «нет». Нам нужно… эм… соблюсти традиции рода Гарзар и похоронить ее в фамильном склепе, а я вот не знаю… — дворецкий не договорил. Голос его дрогнул.

— Мне плевать на наши традиции.

Харджес побледнел. Я удивленно моргнула. За время нашего брака я ни разу не слышала, чтобы Ильмаар произнес подобную фразу. Никогда. Ни о чем. Для него родовые устои были священны и нерушимы.

— Ваша светлость, тело нельзя оставлять без подготовки. Это неуважение к…

Ильмаар медленно поднял голову. Я впервые увидела его глаза после того, как он вернулся из этого кошмара. И невольно отшатнулась, повиснув в воздухе.

Они были пустыми. Совершенно. В них не осталось ни гнева, ни высокомерия, ни той уверенной, хищной искры, которая всегда заставляла меня замирать. Там была только выжженная дотла пустота.

— Она никуда не пойдет, — произнес он. Голос был тихим, но в нем вибрировала такая угроза, что у меня по спине пробежал бы мороз.

«Пойдет!», — пронеслось в голове. Он говорил обо мне, как о живой. Он что? Сошел с ума?

Харджес замер.

— Милорд…

— Она останется здесь. Я не разрешаю ей никуда идти!

— Госпожа умерла, — прошептал он, опустив голову.

Зря. Он произнес это зря.

Я даже не успела отследить движение. Только что Ильмаар сидел, прикованный к креслу собственной апатией, а в следующую секунду он уже стоял. Резко. Стремительно. С той нечеловеческой, плавной скоростью, которая всегда выдавала в нем зверя.

От всплеска драконьей магии жалобно звякнуло стекло в окне. Температура в комнате резко подскочила. Обои у камина начали тлеть по краям, скручиваясь в черные, хрупкие трубочки.

— Не произносите этого слова, — прорычал он, сжимая кулаки.

Харджес попятился, его лицо стало цвета мела.

— Но…

— Не сметь!

Я видела, как дворецкому физически трудно дышать, как он хватал ртом воздух, словно его горло сдавила невидимая рука. Но упрямый старик не уходил. Он стоял на своем, защищая не только традиции, но и самого герцога от его же безумия.

— Милорд, прошу вас. Позвольте мне исполнить мой долг, — его голос был мягким, почти отеческим.

Ильмаар смотрел на него несколько долгих, невыносимых секунд. В его взгляде боролось что-то темное и древнее с хрупкой, треснувшей человеческой оболочкой. Потом он медленно, будто силы внезапно покинули его, отвернулся и снова тяжело опустился в кресло. Снова стал неподвижным. Только ключ в его руке теперь сжимался с такой силой, что металл, казалось, вот-вот лопнет.

— Тогда стойте молча, — прошептал он, а его взгляд скользнул по фигуре дворецкого. — И не смейте прикасаться к ней.

Харджес долго смотрел на него. Потом глубоко, с достоинством поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Я осталась наедине с человеком, которого еще вчера ненавидела всей душой за его гордую жестокость.

Наверное, я должна была испытывать злорадство. Удовлетворение. Я же репетировала эту сцену в своей голове, пока задыхалась на холодном полу: вот он поймет, вот он сломается, вот он будет ползать у моих ног, умоляя о прощении, осознав, какую ошибку совершил. Разве не этого я хотела? Разве не мечтала, чтобы он наконец увидел правду?

Я парила над ковром, не касаясь ворса, и смотрела на его осунувшееся лицо. На глубокие тени под глазами, похожие на грязные синяки. На то, как его грудная клетка поднимается рывками, словно каждый вдох дается ему через битое стекло. На ключ, который он сжимал, как единственную нить, связывающую его с реальностью.

И вдруг я поняла странную, тошнотворную вещь.

Он ни разу не посмотрел на браслет.

Ни разу. С тех пор, как вошел в комнату. Золотая удавка с потускневшими, мертвыми камнями лежала на столике, как насмешка, как вещественное доказательство его преступления.

Но он боялся его. Он отводил взгляд, словно не мог заставить себя посмотреть на вещь, которая разрушила его мир. Впервые в жизни великий герцог Гарзар боялся куска металла.

— Хорошо тебе, да? — тихо спросила я в пустоту.

Мой голос не заставлял воздух колебаться от дыхания. Мне казалось, что он существовал только в моей голове, эхом отражаясь от стен моего собственного сознания.

Он не ответил. Конечно, не ответил.

— Теперь ты все понял? Теперь веришь?

Молчание. Только монотонный стук дождя. Только ветер, воющий в трубе, словно призраки, о которых я думала прошлой ночью. Только мужчина, сидящий возле тела своей жены, которую он собственноручно оставил умирать.

И почему-то от этого зрелища становилось все труднее злиться. Гнев, который грел меня последние часы, выветривался, оставляя после себя лишь холодный пепел. Я ненавидела его. Я должна была ненавидеть его за каждую секунду этой агонии, за каждый удар браслета, за поворот ключа в замке.

Но вместо ненависти внутри росло другое чувство. Тяжелое. Горькое. Непрошеное.

Жалость.

— Проклятье, — выдохнула я, закрывая лицо призрачными ладонями. — Не смей делать такое лицо, Ильмаар. Не смей.

Я медленно спустилась ниже, оказавшись прямо перед ним. Я протянула руку и попыталась коснуться его щеки. Пальцы прошли сквозь кожу, оставив лишь легкое, едва уловимое покалывание холода. Он даже не вздрогнул. Он просто смотрел на мои сомкнутые веки, и по его подбородку, наконец, скатилась одинокая, предательская слеза.

Я смотрела на нее, и меня накрывала волна отчаяния. Потому что если я начну его жалеть… если я позволю себе смягчиться… тогда окажется, что даже смерть не смогла заставить меня разлюбить его.

И это было самым страшным наказанием из всех, что могла придумать эта проклятая магия.

Три дня.

Или три века уговаривал бедный Харджес герцога, чтобы он разрешил меня похоронить.

Для мертвых время потеряло смысл. Оно текло странно — то застывало, как смола, то ускорялось до невидимого мелькания.

Я не отходила от своего тела. Стояла рядом, призрачная тень в собственной спальне, и смотрела, как чужие руки омывают меня, одевают в белое платье, укладывают волосы. Они двигались бережно, с уважением, которого я не получила при жизни.

Ирония? Или просто последняя милость мертвым?

Ильмаар не входил.

Он остался за дверью, когда служанки готовили меня к последнему пути. Все это время он стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, и я видела, как дрожат его плечи. Как сжимаются кулаки. Как он борется с чем-то, что рвется наружу.

Но он не вошел.

Не смог.

Гроб вынесли на рассвете.

Тяжелый, из темного дуба, с серебряной фурнитурой рода Гарзар. Дракон, сжимающий в когтях сердце.

Дождь не прекращался третий день. Небо плакало низкими свинцовыми слезами, размывая каменные плиты фамильного кладбища.

Я парила вместе с процессией в нескольких дюймах от земли, чувствуя, как холодный туман проходит сквозь меня, не оставляя следа. Мокрая трава клонилась под ногами процессии, но мои ноги не оставляли вмятин. Я стала легче воздуха. Легче памяти.

Вокруг гроба все шли молча.

Харджес, постаревший на десятилетие, нес подушку с моими перчатками. Его лицо было маской сдерживаемого горя. Слуги, бледные, с покрасневшими глазами. Несколько дальних родственников Пейсар, которых я видела впервые и которые, казалось, искренне сожалели о моей смерти.

И Ильмаар.

Он шел последним.

Один.

Без плаща. Дождь стекал по его черному камзолу, по волосам, по лицу, но он не замечал. Не чувствовал. Его глаза были сухими. Пустыми.

Но я видела, как под кожей на его скулах ходят желваки. Как пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют даже сквозь перчатки. Как его тень на мокрой земле иногда, на мгновение, становится больше, чем должна быть. С крыльями. С когтями.

Склеп Гарзаров высился на холме — массивное каменное сооружение с тяжелыми дверями из бронзы и мрамора. Над входом — тот же дракон, высеченный в камне, с глазами из черного оникса, которые, казалось, следили за каждым, кто осмеливался нарушить покой мертвых.

Гроб опустили в нишу.

Ту самую, где уже лежали его предки. Матери. Отцы. Бабушки. Те, кто носил браслет и верил в его правду.

Я стояла рядом и смотрела на свое имя, вырезанное на мраморной плите.

Эрисалия Пейсар-Гарзар

1231-1251

Четыре месяца.

Вся моя жизнь здесь уместилась в четыре месяца.

Кто-то читал молитву. Старый жрец в мокрой ризе, его голос дрожал от холода и волнения. Слова плыли мимо, не задевая. Я не чувствовала ни страха, ни покоя. Только странную отстраненность, словно смотрела чужой спектакль.

Я видела среди приглашенных Миреллу в черном платье. Она рыдала, сминая платок в руках. Рядом с ней шел Ламонт, опустив голову. Этот старый интриган умел толкнуть человека в пропасть и сделать вид, что просто поддерживал беседу. Но сейчас он выглядел торжественно, скорбно и подавлено.

Но вокруг самого герцога была воронка пустоты. Все складывали цветы на мою могилу, выходя из склепа как можно скорее, словно дыхание пыли, веков и смерти заставляло их подумать о чем-то неприятном.

Последним остался Ильмаар. Он стоял возле открытого каменного саркофага, а потом встал на колени, вкладывая в мои руки ключ.

— Пусть он будет у тебя, — прошептал он. А его голос дрогнул.

Тот самый ключ от моей комнаты, который все это время он сжимал в руке.

— Я должен снова закрыть тебя, Эрис, — прошептал он, гладя мою руку. — Снова… Закрыть… Навсегда… Опять… Но у тебя будет ключ… Ты… ты всегда сможешь…

Он замер, и вместо слова прозвучал просто выдох.

По щеке герцога скатилась слеза, которую он смахнул перчаткой, сжимая в руке.

И в этот момент я почувствовала.

Что-то потянуло меня куда-то назад. Такого раньше точно не было. Сначала я запаниковала и посмотрела на свои руки.

Они становились прозрачнее. Тоньше. Края размывались, словно акварель под дождем.

Нет.

Не сейчас.

Я еще не готова. Я еще не сказала ему…

Но склеп начали закрывать.

Тяжелые бронзовые двери со скрипом поползли навстречу друг другу, отрезая меня от моего тела. От моей жизни. От него.

А я чувствовала, как меня просто тащит куда-то, а я сопротивлялась изо всех сил. Все удалялось со стремительной скоростью, склеп, поместье, гости, кареты…

Последнее, что я увидела перед тем, как мир растворился в белом сиянии — это его.

Ильмаар Гарзар.

Мой муж.

Моя любовь.

Моя смерть.

Он стоял под дождем, один, перед закрытым склепом. Дракон из гордого рода Гарзар плакал.

Воздух.

Первое, что я почувствовала, был воздух.

Он свободно входил в лёгкие и так же свободно выходил обратно. Без боли. Без хрипов. Без ощущения, что грудную клетку изнутри разрывают ржавые, раскалённые крючья, выжигая всё на своём пути.

Я вдохнула ещё раз. Глубоко-глубоко.

И замерла, осознавая одну единственную мысль: «Я дышу! Снова дышу!»

Слёзы выступили на глазах сами собой, горячие и солёные.

Последнее, что хранила моя память тела, была агония. Страшная, всепоглощающая. Она пожирала меня заживо, превращая каждый вдох в пытку, а кровь — в кипящую отраву. Я помнила, как ползла по паркету, оставляя за собой мокрые, дрожащие следы. Помнила лязг поворачиваемого в замке ключа. Помнила удаляющиеся, уверенные шаги Ильмаара.

А потом была темнота. И холод. Такой абсолютный, что он, казалось, заморозил саму душу.

А теперь… Ничего. Только странная, ватная слабость. Тяжесть во всём теле, словно меня придавили свинцовым одеялом. Но это была не боль.

И я была этому рада.

Я осторожно, дрожащей рукой прижала ладонь к груди. Под пальцами ровно и упрямо билось сердце.

Тук.

Тук.

Тук.

Жива.

Господи… Жива!

С губ сорвался судорожный, ломающийся смешок.

Потом ещё один, перерастающий в тихий, истеричный всхлип.

Я не открывала глаза, пытаясь унять дрожь в ресницах.

Наверное, моя смерть и всё, что произошло после, было простым кошмаром. Страшный, горячечный бред, порождённый ядом и отчаянием. Наверное, я просто потеряла сознание на полу, а он… Он всё-таки вернулся. Вернулся и вызвал врача. Иначе быть не могло. Просто не могло.

Мои зубы застучали, а я почувствовала, как сомкнутые веки намокли от подступающих слез. После той внутренней пустоты сна, того чувства бессилия, когда во сне я летала привидением, жизнь показалась мне чудом!

Я слишком хорошо знала своего мужа. Он мог злиться. Мог быть жестоким до неузнаваемости. Мог ослепнуть от ревности и гордыни. А ревность была частью его натуры, к сожалению.

Но оставить меня умирать в запертой комнате? Нет. Только не Ильмаар. В глубине его ледяной души всё же теплилась искра, которая не позволила бы ему стать убийцей.

Я медленно открыла глаза, ожидая увидеть знакомый резной балдахин, тяжёлые бархатные шторы или хотя бы серебряный подсвечник на туалетном столике.

Потолок оказался незнакомым. Старым, побелённым, с тёмными, паутинообразными трещинами в углах, откуда сыпалась штукатурка.

Я нахмурилась, пытаясь сфокусировать зрение. Странно. Где лепнина? Где запах ветивера и дорогого воска?

Это что за место такое?

Я с трудом повернула голову. Шея хрустнула, отдавшись тупой ломотой. Маленькая, тесная комната.

Поблёкшие, местами облупившиеся стены. Узкое окно, забранное решёткой, за которым виднелось серое, безликое небо. Воздух здесь был тяжёлым. Он пах лекарствами, сушёной полынью, чем-то горьким и едким. И ещё… запахом грязного белья и затхлости.

Неуловимым, тошнотворным ароматом, от которого меня тут же замутило.

Тревога впервые шевельнулась внутри, как холодное прикосновение ледяной капли к позвоночнику.

Я попыталась приподняться на локтях. Тело отозвалось протестом, словно меня долго и методично избивали палками и на мне не осталось живого места.

— Ох!

Голос прозвучал совсем рядом, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как в кресле у изголовья сидела пожилая женщина в выцветшем сером платье и белом накрахмаленном чепце.

Она всплеснула руками, и её морщинистое лицо мгновенно просияло.

— Очнулась! Очнулась! Боги, наконец-то! — Она вскочила со стула так резко, что тот едва не опрокинулся. — Доктор! Доктор! Она пришла в себя!

— Подождите! — окликнула я её. Голос прозвучал чужим: хриплым, шершавым, словно и не мой вовсе.

Женщина обернулась, застыв на полпути к двери. Я с трудом сглотнула, чувствуя сухость в пересохшем горле.

— Где мой муж?

Она удивлённо моргнула, её радостная улыбка дрогнула и погасла.

— Что?

— Герцог Гарзар, — повторила я, и в моём голосе прорезались стальные нотки, привычные мне с тех пор, как я надела фамильное кольцо. — Ильмаар Гарзар. Мне нужно домой. Произошла ошибка. Наверное, меня привезли сюда после приступа. Позовите его немедленно, пожалуйста…

Женщина вдруг как-то странно посмотрела на меня. Не со страхом перед именем герцога, не с подобострастием. С жалостью. Глубокой, всепроникающей жалостью, от которой по спине пробежал ледяной холодок.

— Сейчас придёт доктор, — мягко, почти шёпотом сказала она, словно разговаривая с маленьким, заблудившимся ребёнком.

И вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Сердце, которое только что радовалось жизни, почему-то зачастило, начало биться глухо и тревожно, ударяя в рёбра.

Что-то было не так. Что-то очень сильно, фундаментально было «не так!». Я опустила взгляд на своё запястье. Кожа была чистой. Ни ожога, ни следа от проклятого браслета. Ни золотой застежки.

Я провела пальцами по запястью ещё раз. Пусто. Может, браслет снял Ильмаар? Или… или… застежка опять сломалась?

Я вспомнила, как неделю назад у меня уже ломалась застежка. И как я мчалась в мастерскую, чтобы ее починили.

Может, это сломало браслет? Может, в мастерской что-то напутали? Или… или нарушили магию? Хотя, кто его знает… Но, я думаю, с этим мы разберемся. Может, браслет уже у магов, и они проверяют, что с ним не так.

Эта мысль меня успокоила. Единственное, что меня тревожило, так это то, что я не дома. И что все вокруг выглядит так, словно разруха не просто навестила это место, но и поселилась в нем.

Через несколько минут замок щёлкнул, и в палату вошёл мужчина. Лет шестидесяти, в потёртом тёмном сюртуке. Седой, с усталым лицом и добрыми, но бесконечно печальными глазами человека, который слишком часто видел чужие страдания, чтобы удивляться им.

Он подошёл к кровати, не произнося ни слова. Прохладными, сухими пальцами проверил мой пульс. Затем достал из кармана небольшой треснутый магический кристалл и посветил мне в глаза. Холодный синий луч скользнул по сетчатке, не причиняя боли, но заставляя моргнуть.

Он кивнул своим мыслям, достал из внутреннего кармана потрёпанный блокнот и только потом спросил глуховатым, чуть хрипловатым, но очень красивым старческим голосом:

— Ливия Коллет, вы меня слышите?

Я моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

— Что?

— Вы меня слышите? — повторил он терпеливо.

— Конечно слышу, — прошептала я, растерянно глядя на доктора.

— Хорошо. — Он что-то быстро записал в блокнот, чиркая пером по бумаге. — Тогда ответьте, как вы себя чувствуете?

— Кто такая Ливия Коллет? — спросила я, и в моём голосе зазвенело раздражение.

Доктор поднял взгляд от записей. И тяжело вздохнул. Так вздыхают, когда ожидают услышать именно это, и это ожидание разрывает сердце.

— Ливия Коллет — это вы, — терпеливо произнес доктор, делая пометки огрызком карандаша в блокноте.

Я невольно рассмеялась. Звук вышел нервным, ломающимся, недоверчивым.

— Нет, — помотала я головой. — Я не Ливия Коллет. Вы меня с кем-то путаете…

— Вот как.

— Я — Эрисалия Гарзар, — отчеканила я, пытаясь вложить в эти слова всю свою волю, всю власть герцогини. — Я жена герцога Гарзара. Мне нужно домой. Моего мужа зовут Ильмаар. Если вы сообщите ему, что я здесь, он щедро вознаградит вас за…

— Понятно, — перебил он меня. Спокойно. Без удивления. Без возражений.

Именно это напугало сильнее всего. Не гнев, не насмешка, а эта убийственная, клиническая спокойность. Таким голосом разговаривают с душевнобольными.

— Нет, вы не понимаете! — Я попыталась сесть, но голова мгновенно взорвалась тупой, пульсирующей болью. Перед глазами заплясали тёмные пятна. — Я не сумасшедшая! Я Эрисалия!

— Я понимаю, что вы искренне в это верите, — произнёс доктор очень мягко. Он посмотрел на сиделку, которая стояла в дверях. Та виновато отвела глаза, словно они уже обсуждали меня сотни раз.

— Простите, — продолжил он, и его голос прозвучал как приговор. — Но герцогиня Эрисалия Гарзар умерла.

Я замерла. Воздух застрял в горле.

— Нет, — отпрянула я. — Как она могла умереть, если Эрисалия — это я? И я сейчас разговариваю с вами!

— Герцогиня, да будет ей милость на том свете, умерла три дня назад. Скончалась от отравления.

— Нет! — вырвалось у меня, словно крик дикого зверя.

— Сегодня состоялись её похороны, — добавил он, и в этой простоте фразы было больше жестокости, чем в любом крике. — Её предали земле в фамильном склепе Гарзаров. Об этом уже написали газеты…

Мир качнулся. Сильно. Жестоко. Стены комнаты, казалось, наклонились, давя на меня со всех сторон. Фантомная боль в животе вспыхнула с новой силой, напоминая о яде, о предательстве, о повороте ключа в замке.

— Это ложь! — закричала я, срывая голос. — Это чья-то подлая игра! Ливия… Кто бы вы ни были, я не Ливия!

Доктор молчал. Он смотрел на меня с той самой липкой, удушающей жалостью, которую я ненавидела больше всего на свете. Потом он медленно подошёл к небольшому столику у окна, взял в руки маленькое, тусклое карманное зеркало в медной оправе.

Некоторое время он смотрел на меня, взвешивая что-то в уме. А затем протянул мне зеркало.

— Я не хочу причинять вам боль, дитя моё, — тихо сказал он. — Но думаю, вам пора взглянуть на себя. И на нашу работу. Мы сделали всё, что могли… И, знаете, очень довольны результатом. Быть может, так вам удастся вспомнить себя…

Я раздражённо, дрожащей рукой схватила зеркало. Металл был холодным и шершавым. Я подняла его, готовая увидеть своё бледное, измученное, но всё ещё узнаваемое лицо. Готовая доказать этому старику, что он ошибается.

Я посмотрела в стекло.

И мир рухнул окончательно.

На меня смотрела совершенно незнакомая девушка.

У неё не было моих острых, аристократических скул. Не было моих золотых волос, спадающих тяжёлыми волнами. У этой девушки были мягкие, округлые черты лица, тёмные волосы, сбившиеся в колтун, и глаза… глаза странного, выцветшего серо-зелёного цвета. Широкие, испуганные, с тёмными кругами под ними.

Это было лицо, которое я никогда раньше не видела.

Я посмотрела в зеркало и тут же нахмурилась.

Нет!

Быть такого не может! Доктор явно что-то перепутал!

Это было лицо, которое я никогда раньше не видела.

И почему-то на мгновение мне стало жалко эту девушку.

Я даже не испугалась. Просто не поняла, решив, что это какая-то магическая шутка. Были такие зеркальца, которые дарили друг другу аристократы. Некоторые показывают тебя безобразным или, наоборот, преувеличенно красивым. — Это магия? — спросила я, возвращая зеркало доктору. — Это магическая шутка? Зеркало зачаровано?

— Мисс Коллет, откуда у нас деньги на такие дорогие забавы? — спросил доктор. — Если бы у больницы были деньги, то я бы потратил их на лекарства, а не на какие-то волшебные зеркала!

Несколько секунд я смотрела на девушку в отражении, пытаясь сообразить, почему она находится так близко. Почему её тёмные, тусклые волосы лезут мне в глаза, почему её впалые щёки кажутся такими измождёнными.

Потом медленно повернула голову вправо.

Девушка повернула голову вместе со мной. Синхронно.

Я замерла.

Нет!

Это невозможно!

Я резко посмотрела влево.

Она тоже.

По спине пробежал холодок. Не тот озноб, что бывает от сквозняка, а липкий, внутренний ужас, скручивающий внутренности хуже любого яда.

Я подняла руку. Дрожащую, непослушную, и коснулась щеки. Кожа была шершавой, горячей от лихорадки.

Девушка в зеркале тоже коснулась своей щеки.

Мои пальцы дрогнули. Я провела ладонью по волосам. Густая, спутанная прядь скользнула между пальцев.

Тёмная.

Не золотая, как у меня, которую все восхищённо называли «золотой рекой».

Тёмная. Грязно-русая. Безжизненная. Давно не мытая.

Я уставилась на неё, не понимая. Мозг отказывался принимать картинку. Он цеплялся за привычный образ: идеальный макияж, гордая осанка, уверенность в себе. А здесь… Здесь была какая-то оборванка.

Я взяла себя в руки и снова посмотрела в зеркало.

Снова на волосы в руке.

Снова в зеркало.

Словно если сделать это достаточно много раз, реальность треснет, как плохое стекло. Словно отражение наконец исправит ошибку, вернёт мне моё лицо, мою жизнь, мою привычную внешность.

— Нет… — прошептала я.

Голос сорвался. Он звучал тонко, жалобно, чуждо. Не мой голос. Никогда мой голос не звучал так неприятно.

Я судорожно коснулась губ. Они были сухими, потрескавшимися. Потом дотронулась до носа. Обычного, чуть вздернутого, не аристократически-прямого.

Подбородка. Слишком мягкого.

Чужая девушка повторяла каждое движение.

Точно.

Безупречно.

Потому что никакой девушки не было. В комнате был только доктор и только я. И это совершенно чужое мне отражение.

И именно тогда пришел ужас. Ледяной, парализующий, выжигающий душу. Настоящий до едва сдерживаемого крика отчаяния: «Как это могло случиться!».

Живот скрутило так резко, словно яд вернулся снова, хотя боли уже не было. Была только пустота. Огромная, звенящая пустота, в которой тонуло всё: имя, титул, любовь, боль и моя прежняя жизнь.

Зеркало выпало из рук.

Оно ударилось о пол не со звоном, а с глухим шлепком, перевернулось и легло стеклом вниз, спрятав от меня эту чудовищную правду.

Значит, пока я лежала здесь…

Кто-то опустил в землю мое тело.

Зеркало не разбилось. Просто треснуло и легло плашмя, отражая теперь пыльный потолок и темные балки, перекрещивающиеся над моей головой, как ребра гигантского чудовища, в животе которого я оказалась.

Я смотрела на него. На эту лужицу серебра и не могла поверить в то, что я — не я! Но я же все помню!

Внутри меня разверзлась пустота. Не та звенящая, холодная пустота призрака, к которой я начала привыкать за последние дни скитаний по особняку. А липкая, вязкая, тошнотворная дыра в животе. Будто кто-то вычерпал из меня все внутренности ложкой, оставив лишь оболочку.

— Это сон, — прошептала я. Голос звучал чужим. Тонким. Сиплым. Не моим бархатным контральто, которым я читала стихи Ильмаару у камина. А голосом испуганной девочки. — Я сплю. Я лежу на полу в своей спальне. И мне снится весь этот бред.

Я опустила ноги. Но вместо привычного мягкого ковра я почувствовала, что пол был холодным и жестким. Грубым. Пахнущим сыростью и старым деревом.

Я медленно, с трудом подняла руки перед лицом.

Пальцы.

Длинные, узкие пальцы с обкусанными ногтями. Кожа на них была шершавой, с мелкими царапинами и шрамом у основания большого пальца. На безымянном пальце левой руки не было кольца. Ни обручального с рубином, ни помолвочного с бриллиантом. Только бледная полоска кожи, где когда-то могло бы быть украшение, но сейчас там была лишь грязь.

Я перевернула ладони, вспоминая, как выглядела моя ладонь. Линии жизни. Линии судьбы. Они были другими. Перепутанными. Мелкими.

Я вспомнила свои руки. Руки герцогини. Ухоженные, с маникюром, пахнущие миндальным маслом и розовой водой. Руки, которые держали веер, бокал с вином, руку мужа.

Эти руки держали… что? Тряпку для пыли? Нож для резки хлеба? Я даже представить не могла, что можно было делать этими руками, чтобы они превратились вот в это!

Меня затошнило. Реальная, физическая тошнота подкатила к горлу. Я согнулась пополам, судорожно хватая ртом воздух, который вдруг стал слишком густым, слишком насыщенным запахом лекарств и человеческого пота.

— Ливия?

Доктор стоял рядом. Он не пытался помочь. Не протягивал стакан воды. Он просто наблюдал. Как энтомолог наблюдает за жуком, который понял, что попал в банку.

— Кто такая Ливия? — выдохнула я, не поднимая головы. Слова давились комком в горле.

— Вы, — ответил он тихо. — Ливия Коллет. Прачка из Нижнего Города. Полагаю, у вас кратковременная дезориентация. Интересный побочный эффект. Но, уверен, это скоро пройдет. И вы все вспомните.

Нижний Город.

Слова ударили больнее, чем название яда «Слеза вдовы».

Нижний Город. Там, где небо всегда серое от копоти. Где люди живут в домах, прилепленных друг к другу, как грибы на гнилом пне. Где воздух пахнет канализацией и дешевым табаком. Где аристократы не появляются никогда, кроме как чтобы раздавить кого-то своим экипажем. Я один раз проезжала мимо. И даже дала деньги какой-то женщине с ребенком в серых грязных пеленках. Мне просто стало ее безмерно жаль. Помню, как откинулась на роскошное сидение, посмотрела в потолок и подумала. Как же мне повезло, что я попала в тело аристократки, а не… кого-то отсюда. Помню, как сердце билось так гулко, словно смертельная опасность пронеслась мимо меня, а я лишь успела вздрогнуть и испугаться.

— Ливия Коллет. Прачка… Ну, что еще вы вспоминаете? Давайте, пока у меня есть время поговорить с вами. Пока не привезли новых пациентов… — заметил доктор, глядя на меня.

Я? Прачка?

Нет.

Это точно сон! Или… или… Боже мой… Я прижала руки к лицу, растирая глаза, словно пытаясь стереть все, что я только что видела.

Сделай так, чтобы я снова стала Эрисалией… Пожалуйста… Умоляю…

Я резко вскочила. Голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась на ногах. Тело было слабым, мышцы атрофировались от долгого лежания, но ярость дала мне силы.

— Но я, если я — это не я! — крикнула я. Или попыталась крикнуть. Получился хриплый лай. — Что мне делать? Если я ничего не могу вспомнить! Если я знаю, что я — Эрисалия Гарзар!

Доктор даже не моргнул. Он лишь чуть склонил голову набок, изучая меня с новым, профессиональным интересом.

— Вы просто не пробовали, Ливия, — терпеливо вздохнул доктор. В его голосе не было насмешки. Только усталое сочувствие. — Милая моя, герцог Гарзар овдовел три дня назад. Вся столица говорит только об этом. Похороны были вчера. Король объявил траур.

Сердце — это чужое, слабое сердце Ливии — пропустило удар. Затем другой. Затем забилось так часто и болезненно, что в висках застучало.

Овдовел.

Три дня назад.

Значит, я действительно умерла.

Но почему я здесь? Почему я дышу? Почему я чувствую холод сквозняка, проникающего сквозь щели в окне?

— Это ошибка, — прошептала я, отступая к стене. Спиной я почувствовала холодную, шершавую штукатурку. — Какая-то магическая ошибка. Проклятие. Перевоплощение. Я не Ливия. Я Эрисалия.

— У вас просто потеря памяти, — констатировал доктор, делая пометку в своем блокноте. Перо скрипело по бумаге, звук был невыносимо громким в тишине комнаты. — Или бред. Такое бывает. Мы вообще были уверены, что после того, что с вами случилось, вы очнулись. Мозг создает защитные иллюзии. Вы придумываете себе другую жизнь, потому что ваша собственная кажется вам невыносимой.

Невыносимой?

Моя жизнь была роскошной. Безопасной. Предсказуемой.

До того момента, пока браслет не вспыхнул красным.

Вспышка памяти обожгла сознание. Багровый свет. Боль в животе. Холодные глаза Ильмаара. Щелчок замка.

Я задрожала. Не от холода. От воспоминания о предательстве.

— Нет, — сказала я тверже. — Моя жизнь была настоящей. А эта… эта какой-то дурной сон.

Я посмотрела на свои ноги. Они были босыми. Ступни грязные, ногти на больших пальцах пожелтевшие. На лодыжке виднелся старый шрам — след от ожога или пореза.

Паника начала подниматься из желудка, холодная и липкая, как вода в затопленном подвале.

Если я не Эрисалия… то кто я?

И если я Ливия… то почему я помню запах ветивера на запястье Ильмаара? Почему я помню вкус его губ? Почему я помню боль от яда, который убил герцогиню?

— Позовите его, — потребовала я, чувствуя, как слезы выступают на глазах. Но это были не слезы горя. Это были слезы ярости. Слезы загнанного зверя. — Позовите Ильмаара Гарзара. Пусть он придет и скажет мне в лицо, что я не его жена. Пусть он посмотрит мне в глаза и скажет, что не узнает меня.

Доктор тяжело вздохнул. Он закрыл блокнот и убрал его в карман.

— Герцог не придет, Ливия. Он занят подготовкой к траурному приему. И даже если бы пришел… Он не знает вас. Вы для него никто. Пыль под ногами. Собственно, как и мы все…

Пыль под ногами.

Эти слова эхом отдались в голове.

Разве не это сказал мне Харджес, когда я умоляла его открыть дверь? «Мадам, я бы рад… Но я не могу…»

Разве не это сказал мне Ильмаар, когда запер меня? «Делай что хочешь».

Для него я уже была ничем. Еще при жизни.

А теперь… Теперь я стала буквально никем. Девушкой из трущоб, лежащей в дешевой больнице, с именем, которое ничего не значит.

Я опустилась на край кровати. Матрас провис под моим весом, пружины жалобно скрипнули.

— Что со мной будет? — спросила я тихо и почти обреченно.

Доктор посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Вы уже поправились. Ожоги мы смогли убрать… Вам придется снова вернуться к работе. Прачечная ждет своих работников, Ливия. Долги сами себя не оплатят.

Прачечная.

Мытье чужого белья. Стирка чужой грязи. Жизнь в смраде Нижнего города.

— А что со мной случилось? — обреченно прошептала я, словно пытаюсь всеми силами смириться с новой правдой.

— О, об этом гудит весь город, — вздохнул доктор. — Вы подожгли свой дом, видимо, решив сгореть вместе с ним. Но добрые люди вас вытащили. Пожар, о котором до сих пор пишут в газетах, потушили. Благо, неподалеку оказалось несколько дежурных магов. Вас доставили сюда. И вы несколько дней не приходили в себя. Надышались дымом. Мы уже думали, что вы… все. Но вы очнулись…

Очнулась… Хорошее слово…

Без Ильмаара. Без имени.

Без прошлого.

Я посмотрела на зеркало, лежащее на полу. В его трещинах — осколках, если присмотреться, можно было увидеть мое отражение. Искаженное. Раздробленное.

Но я увидела не Ливию.

Я увидела Эрисалию. Ту, что лежит в мраморном склепе, запертая навечно. Ту, которую предали. Ту, которая любила до последнего вздоха.

И я поняла страшную вещь.

Смерть не освободила меня.

Я закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, как подобает леди. А громко, некрасиво, всхлипывая и задыхаясь, как простая девушка из низов, у которой отобрали последнюю надежду.

— Да полно вам рыдать… Знаете, милая. Что бы ни случилось в вашей жизни, сама жизнь является величайшим даром! У многих ее нет. А вы живы, здоровы, молоды, сильны. У вас сильный организм, раз сумел пережить такое. Просто поверьте мне. Я уверен, что раз смерть вас не взяла, то вам предстоит прожить долгую и счастливую жизнь… Крепитесь, дитя мое. А мне, кажется, пора. Слышите, колокольчик звонит. Кого-то привезли… А вы вспоминайте и готовьтесь к выписке. Больница существует на пожертвования, поэтому у нас не так много свободных коек.

Доктор молча вышел из комнаты, оставив меня одну.

За дверью слышались шаги других пациентов. Кашель. Стоны. Жизнь продолжалась. Грубая, грязная, настоящая жизнь.

А я сидела на краю продавленной кровати, сжимая в руках чужие, шершавые пальцы, и пыталась вспомнить, как дышать в мире, где меня больше нет.

Я не спала всю ночь.

Лежала на жестком, продавленном матрасе, глядя в низкий, треснувший потолок, и снова и снова прокручивала в голове одну и ту же заевшую пластинку мыслей.

Эрисалия Гарзар умерла.

Ливия Коллет жива.

Нет. Это невозможно!

Неправильно. Несправедливо до тошноты.

Но именно это спокойным, будничным тоном говорил доктор. И именно это безжалостно показывало тусклое стекло зеркала, которое мне оставили на серой старой разваливающейся тумбочке.

Я перевернулась на бок, чувствуя, как пружины кровати жалобно скрипят, и посмотрела на свои руки, лежащие на грубом одеяле.

Чужие.

До сих пор чужие. Они настолько сухие, что цепляются буквально за всё: за одеяло, за подушку, за простынь. И это чувство меня ужасно раздражало. Иногда я плевала на них, чтобы хоть ненадолго почувствовать облегчение. Казалось, кожа на них вот-вот лопнет. Им срочно нужен крем! Хоть какой-нибудь. Хоть самый дешевый!

Вчера я изучала их почти час, водя по ним взглядом, как по карте незнакомой, враждебной страны. Каждый палец с обломанными неровными ногтями. Каждый мелкий шрам, пересекающий тыльную сторону ладони. Каждую глубокую линию на коже, огрубевшей от тяжелой работы и дешевого щелока.

Я словно надеялась, что если смотреть достаточно долго, реальность дрогнет, и я найду доказательство того, что всё это — чудовищная ошибка, магическая иллюзия, чья-то злая шутка.

Но доказательств не было.

Только одно.

Бледный, едва заметный след на безымянном пальце левой руки. Кольцевая дорожка, где кожа была чуть светлее и глаже. Здесь было кольцо. Я была замужем или помолвлена.

Я провела по этому месту кончиком указательного пальца. Кожа была шершавой. Кольца не было. Но оно оставило след, значит, его носили постоянно.

И внезапно, словно кто-то дернул за невидимую нить в моей памяти, я вспомнила разговор слуг.

Еще тогда, когда я была призраком. Когда летала по коридорам родного дома, и никто меня не видел, не слышал, не замечал.

— Говорят, жених бросил ее накануне свадьбы, — шептал лакей, протирая пыль с перил.

— Вот она и спятила, — фыркала горничная. — Дом подожгла.

— Да не только свой! Там полквартала чуть не сгорело! Стража еле воду нашла.

— Безумная прачка.

Безумная прачка.

Я закрыла глаза, и темнота за веками вспыхнула багровыми отблесками того самого пожара.

Ливия Коллет.

Безумная прачка.

Жених.

Кольцо.

Всё складывалось слишком хорошо. Слишком логично. Слишком страшно.

Сердце — это слабое, торопливое сердце Ливии — забилось быстрее, ударяя в ребра, словно птица, попавшая в силки.

Но они тогда не называли ее имени. А что, если это не Ливия Коллет?

Я старалась не поддаваться панике. Ей можно было поддаваться сколько угодно, но от этого становилось только больнее в груди. Мне казалось, что у Ливии очень слабое сердце. И симптомы были мне немного знакомы еще по той, прежней жизни. «Послушай! У тебя слабое сердце. Не надо так перетруждаться!», — слышался голос матери. Двор, соседская машина паркуется под окнами, голубь ходит по подоконнику, на сковородке что-то жарится. «А кто за меня кредиты заплатит? Ипотека сама себя не оплатит!», — ворчала я.

Столько планов, столько всего было тогда в моей голове. Получается, жизнь дала мне третий шанс.

Наверное, нужно думать об этом. Третий шанс! Покажите мне человека, которому дают три шанса?

Эта мысль меня успокоила. Немного.

Теперь нужно решать, что делать дальше.

Если я снова сяду на эту кровать и скажу доктору, что я Эрисалия Гарзар, жена герцога, что мое тело лежит в фамильном склепе, а душа по ошибке вселилась в эту девушку…

Что будет дальше?

Я вспомнила истории, которые шепотом рассказывали в нижних коридорам дворца. Старые. Жуткие. О людях, которые слышали голоса. Которые видели умерших родственников. Которые с пеной у рта называли себя королями, пророками и героями древности.

Их не лечили. Их увозили.

В специальные лечебницы за чертой города. В места, откуда доносятся только крики по ночам. Оттуда уже никто не возвращался. Никогда.

Я резко села на кровати, отбросив одеяло. Холодный утренний воздух обжег кожу, но я почти не почувствовала его.

Нет.

Туда я не поеду! Не хочу тратить свой третий шанс на бесполезные крики и вопли в застенках лечебницы, куда свозят неугодных родственников!

Ни за что. Я лучше умру снова, чем позволю запереть себя в клетке для сумасшедших, где мой крик о правде сочтут лишь очередным симптомом безумия.

Мне нужно попасть домой.

Домой.

К Ильмаару.

Он увидит меня. Посмотрит в эти чужие глаза, но узнает мою душу. Он поговорит со мной. И все поймет. Обязательно поймет. Ведь это же он. Мой муж. Мужчина, который клялся мне в верности. Муж не может не узнать свою жену!

Дверь палаты со скрипом отворилась.

В комнату вошел доктор. Его седые волосы были аккуратно зачесаны, а в руках он держал свой неизменный блокнот.

— Доброе утро, Ливия, — произнес он мягко, с той самой профессиональной, обезоруживающей добротой, которая теперь казалась мне издевкой.

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под кожей.

Ливия.

Пока что придется привыкнуть. Придется проглотить это имя, как горькую пилюлю, чтобы выжить.

— Доброе утро, — ответила я. Голос прозвучал хрипло, но ровно.

Он внимательно посмотрел на меня, склонив голову набок, словно изучал редкий, но предсказуемый экспонат.

— Вы что-нибудь вспомнили? — спросил он, и в его тоне прозвучала осторожная надежда.

Мой взгляд снова, против воли, скользнул к следу от кольца на моей руке. И я поняла. Прямо сейчас, в эту секунду, я стою на краю пропасти.

Либо я солгу.

Либо меня признают сумасшедшей и дальнейшая моя судьба затеряется среди криков и зверских наказаний.

— Да, доктор, — произнесла я.

Он заметно оживился, его глаза блеснули профессиональным удовлетворением.

— Вот как?

— Я вспомнила… жениха.

Слова дались мне с невероятным трудом. Они царапали горло, будто я предавала саму себя, свою память, свою любовь. Но я заставила себя продолжить, глядя ему прямо в глаза.

— Он меня бросил. Это… это было ужасно больно…

Доктор медленно кивнул, делая пометку в блокноте. Я видела, как меняется его лицо. Как исчезает напряженная тревога, с которой он наблюдал за мной вчера. Как на его чертах проступает облегчение. Для него пазл сложился. Безумная девушка, отвергнутая любовь, пожар как акт отчаяния. Все просто. Все понятно.

— Понятно, — протянул он.

— Поэтому я… наверное… подожгла дом. Я его любила… Очень любила… Носила его кольцо, не снимая…

Эти слова едва не застряли у меня в горле комом. Я никогда не поджигала домов. Я никогда не жила в трущобах, задыхаясь от копоти и нищеты. Я никогда не была Ливией Коллет.

Но сейчас от этой грязной, унизительной лжи зависела моя свобода.

Доктор захлопнул блокнот и убрал его в карман.

— Очень хорошо.

Очень хорошо?

Мне захотелось рассмеяться истеричным, рваным смехом. Или ударить его по этому спокойному лицу. Но потом мне стало стыдно за свои мысли. Этот доктор спасает людей. А я никогда не задумывалась над тем, что твориться там, за пределами особняка, там, где меркнет свет фонарей и начинается грязь.

— Значит, память возвращается, — констатировал он.

— Наверное, — тихо согласилась я.

— Тогда, думаю, мы можем вас выписать. Мне сейчас позарез нужна свободная койка!

Я едва не выдохнула от облегчения, чувствуя, как слабеют колени.

Получилось.

Получилось!!!

— Правда?

— Разумеется, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего личного, только удовлетворение от успешно закрытого дела. — Сейчас вам принесут одежду. Простите, новой у нас нет. Но у госпиталя есть небольшой благотворительный фонд. Вашу старую одежду после пожара никуда не годится, она почти полностью сгорела дотла.

Через полчаса сиделка принесла сверток.

Я развернула ткань. Серое. Поношенное до дыр. Штопаное на локтях и по подолу. Платье было слишком большим, мешковатым, сшитым из грубой, колючей шерсти, которая пахла затхлостью и чужим, постиранным потом.

Я долго смотрела на него, и перед глазами встал контраст. Гардеробная в поместье Гарзаров. Бесконечные ряды шелка, бархата, тончайшего кружева. Десятки платьев, сшитых лучшими портными столицы, пахнущих лавандой и свежестью.

И внезапно, с леденящей ясностью, я поняла: ни одно из них мне больше не принадлежит. Я больше не имею права даже прикоснуться к тому шелку.

Я молча, механически переоделась. Ткань царапала кожу, неприятно холодила, подчеркивая худобу этого нового тела. Но спорить было не с чем. Это была одежда Ливии. А сейчас весь мир считал меня Ливией.

В общем зале госпиталя было шумно и душно. Кто-то надрывно кашлял в углу. Кто-то тихо стонал за ширмой. Кого-то перевязывали, и воздух был густым от запаха йода, спирта, вареной капусты и безнадежной, въевшейся в стены бедности.

Перед выходом мне вручили маленький, туго перевязанный бечевкой сверток.

— Ваши вещи, — бросила сиделка, не глядя на меня.

Я развязала узел прямо на ладони.

Внутри лежало дешевое медное колечко с потемневшей от времени подделкой под камень. И несколько медных монет.

И все.

Вся жизнь Ливии Коллет помещалась на моей ладони. Несколько грошей и кусок окислившегося металла.

Я долго смотрела на это жалкое богатство. Потом медленно сжала пальцы в кулак, так, что края монет впились в кожу.

Теперь это было все, что осталось и у меня. Моя новая реальность.

Меня проводили к выходу. До свободы, до улицы оставалось всего несколько шагов.

Именно тогда я услышала разговор двух санитарок, стоявших у двери и лениво перебиравших грязное белье.

— Говорят, герцог до сих пор носит траур. Никуда не выходит.

— Еще бы. Такая красавица была. Жаль.

— Молодая совсем.

— Весь город о ней говорит.

— А я слышала, что на похоронах половина столицы была. Кареты в три ряда стояли.

— Да уж. Не каждый день герцогинь хоронят! Эх! Нам так не жить!

Я остановилась. Мир вокруг мгновенно потерял звуки, остался только этот диалог, бьющий прямо в сердце.

В ответ на сплетни оно болезненно, судорожно сжалось, словно его сдавили ледяной рукой.

Не слухи, которые я подслушала, будучи призраком. Не газетные статьи. Не сухие, клинические слова доктора.

Обычный, будничный разговор чужих, простых людей, обсуждающих мою смерть таким голосом, словно погоду на улице или новое платье соседки.

Именно он вдруг сделал все по-настоящему настоящим. Окончательным.

Меня действительно похоронили. Не символически. Не образно, как говорят о потерянном человеке.

По-настоящему. Тело в склепе.

Люди стояли у моей могилы. Опускали цветы на крышку гроба. Прощались. Плакали или делали вид, что плачут.

Мир пошел дальше. Без меня. Жизнь продолжилась, перемолов меня в пыль и пустив в оборот как свежую, трагичную сплетню.

— Ливия?

Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Сиделка вопросительно смотрела на меня, держа дверь открытой.

— Все хорошо?

— Да, — выдохнула я, стараясь изобразить улыбку.

Нет, конечно! Конечно же все ужасно!

Но теперь это уже не имело никакого значения.

Я шагнула за ворота госпиталя. Ветер тут же подхватил подол дешевого серого платья, заставив ткань облепить ноги. Впереди, за грязными, покосившимися заборами Нижнего Города, шумел огромный, равнодушный город.

А далеко за крышами домов, на холме, находилось поместье Гарзаров.

Мой дом.

Я сжала в ладони медное колечко, чувствуя его холод. Потом подняла голову, расправила плечи, насколько позволяло это слабое тело, и сделала первый шаг.

Домой.

Потому что Ильмаар обязательно узнает меня.

Я шла через весь город пешком, продираясь сквозь его слои, как ржавая игла сквозь грубую, грязную ткань.

К вечеру боль в ногах перестала быть острой. Она просто растворилась в тупом, ватном онемении, сменившемся ледяным покалыванием, которое поднималось от ступней к коленям.

Сначала я прошла тесные, вонючие артерии Нижнего города, где воздух был густым от угольной гари, кислых помоев и дешевого табака.

Потом торговые кварталы, где запахи стали слаще, но не чище. И, наконец, широкие, вымощенные идеальным камнем проспекты Верхнего города. Здесь мостовые блестели после дождя, а фасады особняков были так безупречны, что один их этаж стоил больше, чем вся жалкая, короткая жизнь сотни таких, как Ливия Коллет.

Несколько раз колени подгибались, и дикое, животное желание рухнуть прямо на холодный тротуар становилось почти невыносимым. Несколько раз я ловила себя на мысли, что нужно остановиться, передохнуть.

Но каждый раз, стоило сомнению коснуться сознания, перед глазами всплывало его лицо. Ильмаар.

И я делала еще один шаг. И еще.

Он узнает меня. Обязательно.

Невозможно прожить рядом с человеком четыре месяца, делить с ним постель, дыхание и тайны, и не узнать его душу. Даже если теперь эта душа завернута в чужую, грубую оболочку.

Когда за очередным поворотом из вечернего тумана выплыли знакомые, увитые плющом кованые ворота, сердце дернулось так резко, что отдалось тупым спазмом под ребрами.

Поместье Гарзаров.

Дом… Мой дом…

Я замерла, втягивая воздух, пахнущий теперь не гарью, а мокрой листвой и цветущими липами. Слезы предательски защипали глаза, размывая очертания темных башен и высоких узких окон. Каменные драконы на крыше словно охраняли тот покой, который я сама же и нарушила.

Все было на месте. Словно никакой яд не лился по моим венам, словно ключ не щелкнул в замке, отрезая меня от мира. Словно я просто вернулась после недолгой, утомительной поездки.

На губы даже поползла глупая, почти детская улыбка. Облегчение, теплое и липкое, разлилось по груди.

Наконец-то. Я дома.

Возле ворот теснились экипажи.

Дорогая кожа, позолота, гербы старинных родов, поблескивающие в свете фонарей. Лакеи в безупречных ливреях суетились, помогая дамам ступить на брусчатку и не испачкать роскошные траурные наряды.

Кто-то входил, склонив головы, кто-то уже выходил, тихо переговариваясь.

Никто даже не скосил глаза на худую девушку в поношенном сером платье, стоящую в тени. Я проскользнула следом за очередной группой скорбящих. Так легко. Так пугающе просто. Словно сам дом, узнав мою походку, распахнул передо мной невидимую дверь.

Я поднялась по знакомым мраморным ступеням и замерла в вестибюле.

У подножия лестницы висел мой портрет.

Огромный, в тяжелой траурной раме из черного дерева. Он буквально утопал в цветах: охапки белых лилий, бледные, как саван, розы, экзотические орхидеи из южных провинций. Сотни свечей плавились в серебряных подсвечниках, отбрасывая дрожащие тени на мое нарисованное, безупречное лицо.

И люди. Множество людей.

Они подходили к портрету, кланялись, крестились. Кто-то смахивал слезу кружевным платком, кто-то тихо шептал:

— Такая добрая была…

— Бедный герцог… Как он это выдержит?

— Я до сих пор не могу поверить. Такая молодая… Такая утрата…

Я смотрела на свои золотые волосы, на эту счастливую, уверенную улыбку, на женщину, которую все здесь любили. И внезапно осознала леденящую, чудовищную вещь.

Все эти люди пришли проститься с Эрисалией Гарзар. С титулом. С красивой картинкой. Ни один из них, ни единый, не посмотрел бы дважды на Ливию Коллет.

Меня любили. Но не меня.

Фраза получилась глупой, но такой правдивой.

Горло болезненно сжалось, словно его обвили ледяные щупальца. Я отвела взгляд. Нет. Не сейчас. Мне нужно найти Ильмаара. Он все исправит. Он должен.

Я вошла в бальный зал, переделанный под траурный прием. Просторное помещение гудело приглушенными голосами. Черный шелк, траурные ленты, запах тяжелых, сладких духов, смешанный с тяжелым ароматом увядающих лепестков. Дышать здесь было трудно, воздух казался слишком густым, вязким. Слуги открывали дополнительные окна, чтобы впустить в душный зал хоть немного прохлады.

Я протискивалась между гостями медленно, стараясь не задеть шлейфы дорогих платьев. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая глухой, панический ритм.

Где он?

Я встала на носочки сбитых в кровь босых ног, выглядывая из-за плеч высоких мужчин в черных сюртуках.

И увидела его.

На другом конце зала, у основания лестницы.

Он стоял в черном камзоле, высокий, неподвижный, словно высеченный из того же темного камня, что и фамильный склеп. Мой муж. Моя гибель. Моя единственная надежда.

Я перестала дышать.

Он был здесь. Так близко. Еще несколько шагов сквозь толпу. Еще чуть-чуть, и этот кошмар закончится.

Я рванулась вперед, лавируя между столиками с цветами и креслами. Я уже видела его лицо. Осунувшееся, с резкими тенями под глазами, бледное, как мрамор.

И вдруг совсем рядом кто-то резко отшатнулся, издав пронзительный визг.

— Боже мой!

Женщина в дорогом черном бархате схватилась за свой рукав, словно он загорелся.

— Она меня задела!

Я вздрогнула, отступая.

— Простите…

— Кто эта грязная нищенка? Кто пустил ее сюда? — послышался второй голос с другой стороны, звонкий и брезгливый.

Потом третий. Четвертый.

— Что она здесь делает?

— Кто пустил ее в дом?

— Посмотрите на ее платье! Оно же воняет дешевым мылом и потом! Фу! Уберите ее! Она испачкает мне платье! Кто-нибудь! Уберите ее отсюда! Пусть не портит нам вечер!

— От нее пахнет больницей и нищетой! Отвратно! — произнес Ламонт, прижимая к носу платок.

— Дядя! — послышался голос Миреллы. — Нельзя так! Мы все люди… Может, это просто посудомойка? Может, дать ей денег!

— Отойди от нее подальше, Мира! — приказал Ламонт, зажимая нос. — Они бывают вшивые… — произнес Ламонт, кашляя в платок.

Мирелла замерла в нерешительности, но ближе не подошла.

Голоса начали множиться, расходясь кругами по воде, превращаясь в гул. Люди оборачивались. Один за другим. Взгляды, полные брезгливости, любопытства и холодного отвращения, пригвоздили меня к месту.

И вдруг я поняла. Все смотрят на меня. Не на хозяйку дома. Не на герцогиню. На Ливию Коллет. На чужую, грязную, лишнюю, как крыса на обеденном столе.

— Это какая-то попрошайка?

— Боже, какой ужас! Стража! Стража!!! Куда смотрят лакеи!

— Она испачкает мне подол!

— Немедленно выведите ее! Вон отсюда!!!

Паника, липкая и горячая, подступила к горлу, перекрывая кислород.

Нет. Они не понимают. Мне нужен только Ильмаар.

Я подняла глаза туда, где он стоял. Он уже повернул голову на шум. Его темные глаза скользнули по залу.

Еще секунда. Еще одно мгновение. И он увидит меня. Увидит меня.

— Подождите! — я рванулась вперед, расталкивая ближайших гостей. — Мне нужно поговорить с герцогом!

— Уберите ее! — взвизгнула та же женщина, так, будто я прицепилась к ее подолу.

— Она сумасшедшая!

— Герцогу сейчас не до нищих! Назад! Куда бежишь! Кто вообще разрешил тебе заходить в зал?!

— Я не нищая! — выкрикнула я, и мой хриплый, чужой голос прозвучал в тишине зала.

Но это только подлило масла в огонь.

— Слышали? Она кричит!

— Конечно сумасшедшая. Выведите ее немедленно! А вдруг она…

Лакеи материализовались словно из тени. Жесткие, сильные руки в белых перчатках вцепились в мои плечи. Один схватил за локоть, другой грубо перехватил запястье.

— Отпустите! — я вырывалась, но это слабое, истощенное тело не могло противостоять их силе. — Мне нужно к Ильмаару!

— Видите? Она называет герцога по имени! — прошипел кто-то из толпы. — Совсем безумная.

— Ильмаар! — закричала я изо всех сил, разрывая связки. — Ильмаар, это я!

Зал замер. На одно короткое, звенящее мгновение.

Герцог поднял голову. Наши взгляды почти встретились. Почти. Я увидела, как его бровь дрогнула.

Но в этот момент лакеи рванули меня к выходу.

— Уведите ее! Немедленно! — голос мужа был хриплым, словно в нем умерло все.

— Это скандал! О, откройте побольше окон! Я не могу дышать этим! — визжала какая-то пожилая дама, вертя головой, словно ища поддержки.

— Я — Эрисалия! — вырвалось у меня, громко и отчаянно. Словно это был мой единственный шанс. Словно другого шанса у меня не будет!

Зря. Очень зря.

После этих слов толпа окончательно убедилась, что перед ними не просто нищенка, а опасная сумасшедшая. Кто-то нервно, испуганно хихикнул. «Безумная!» — пронесся шепот.

Меня буквально выволокли из дома. По мраморным ступеням, через холодный двор, к воротам. Грубый гравий впивался в колени, когда меня швырнули на землю.

За спиной захлопнулись тяжелые кованые створки ворот.

Глухо. Тяжело. Окончательно.

Словно захлопнулась крышка моего гроба.

Я смотрела на темное железо ворот и не могла заставить себя подняться. Ладони горели, ободранные о камни, но эта физическая боль была ничтожной каплей в океане того, что разрывало меня изнутри.

Дом был совсем рядом. Муж был совсем рядом, за этой стеной.

Но между нами теперь лежала не просто дверь. Между нами лежала пропасть, вырытая моим собственным криком. И впервые я по-настоящему, до дрожи в костях, поняла, насколько она огромна.

Я больше не была герцогиней. Я была Ливией Коллет. Девушкой, которую выбросили на улицу, как мусор.

Солнце давно село. Один за другим начали разъезжаться экипажи, увозя гостей обратно в их теплые, безопасные миры. Слуги методично закрывали ставни. В доме гасли окна, одно за другим, словно дом сам отворачивался от меня.

Я сидела у дороги, обхватив колени руками, и смотрела, как моя жизнь превращается в пепел. Опустошенная. Разбитая.

И только когда последние фонари скрылись за поворотом, а тишина стала абсолютной, тяжелые ворота со скрипом приоткрылись.

Из темного проема вышел Харджес.

Старый дворецкий устало поправил воротник, собираясь, вероятно, проверить, не осталась ли у ворот какая-нибудь падаль. Он сделал несколько шагов по гравийной дорожке.

И вдруг замер.

Старый дворецкий Гарзаров вышел за пределы поместья так, как выходил всегда: ровно, сдержанно, с безупречной осанкой, будто даже посреди глухой ночи, под проливным дождем, вокруг него продолжал существовать невидимый, нерушимый порядок.

Только теперь его плечи казались опущенными, а лицо приобрело землистый цвет. Не от возраста. От горя, которое выжгло его изнутри, оставив лишь пустую, звенящую оболочку.

Он сделал несколько шагов по залитой лужами гравийной дорожке.

Остановился.

Заметил меня.

Я сидела у обочины, обхватив колени руками, утонув в чужом, пахнущем сыростью и дешевым щелоком сером платье. Мои ладони были ободраны до мяса, а по подолу расплывались темные, грязные пятна.

Харджес нахмурился. Морщины на его лбу углубились, превратив лицо в маску сурового неодобрения.

— Вы всё ещё здесь?

Я вскочила так резко, что перед глазами вспыхнули черные мушки. Мир качнулся, земля ушла из-под ног, но я удержалась, вцепившись ногтями в собственные предплечья.

— Харджес!

Он едва заметно вздрогнул. Почти неуловимо. Но я заметила.

Наверное, оттого, что я назвала его просто по имени.

Не «господин дворецкий». Не «сэр».

А так, как называла его я. Всегда. Когда мы были одни в библиотеке, когда он приносил мне утренний чай с бергамотом, когда я жаловалась ему на холод в этом огромном, проклятом доме.

— Вам нельзя здесь оставаться, — произнес он тихо, и в его голосе не было привычной стали. Только глухая, бесконечная усталость. — Уходите. Ночь холодная. В Нижний Город лучше вернуться до полного закрытия мостов.

Мосты! Да, я слышала, что мосты перекрываются, чтобы бедняки из Нижнего города не появлялись на респектабельных улицах ночью, дабы своим видом не смущать аристократов. Ведь вечер и ночь — это время балов и приемов.

— Нет, вы должны меня выслушать! — Я сделала шаг вперед, и гравий захрустел под моими ноющими и горящими подошвами.

— Я уже понял, что вам нужно к герцогу, — перебил он, не повышая тона, но с той непреклонностью, которую не могли пробить даже королевские указы.

— Не к герцогу. К Ильмаару.

Лицо Харджеса словно окаменело. Черты застыли, превратившись в мраморную маску.

— Не называйте его так, — прошептал он, и в этом шепоте прозвенела сталь.

— Но я всегда называла его так!

— Девушка… — В его голосе прорезалось предупреждение, холодное и отстраненное.

— Это я! — выпалила я, и слова вырвались наружу, как вырывается пар из треснувшего котла. Я сделала еще один шаг, игнорируя жгучую боль в ступнях. — Харджес, это я! Эрисалия!

Он не отшатнулся.

Не крикнул, приказывая лакеям вернуться.

Не позвал стражу, чтобы они убрали сумасшедшую нищенку из-под ворот его господина.

Он просто смотрел. Его глаза, обычно такие внимательные и проницательные, сейчас были затянуты пеленой недоверия и глубокой, разъедающей печали.

И это молчание дало мне надежду.

Страшную. Жадную. Живую.

— Послушайте меня, пожалуйста, — заговорила я быстро, тараторя, боясь, что он моргнет и исчезнет, как мираж. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что вы видите перед собой не меня. Вы видите грязную девчонку в лохмотьях. Но это я. Я умерла. В той комнате. После того, как Ильмаар запер дверь на ключ. Я помню, как ползла к ней. Помню, как скребла ногтями по дереву, пока они не лопнули. Помню, как звала вас. Вы стояли за дверью. Вы слышали меня. Я знаю, что слышали!

Харджес побледнел.

Совсем немного. Тень пробежала по его щекам, и он чуть заметно сглотнул.

Но я заметила.

— Я не мог нарушить приказ, — произнес он глухо, и его голос дрогнул, словно треснувшая струна.

— Я знаю, — выдохнула я.

Слова вырвались сами. Не обвинением. Не прощением. Просто констатацией той леденящей правды, которая все еще жгла меня изнутри, как проглоченный уголь.

— Я умерла там, Харджес. А потом… потом я была в доме. Я видела всё. Видела, как доктор пришел слишком поздно, с мокрой шляпой в руках. Видела, как Ильмаар не хотел отпускать мою руку, как он кричал на всех, чтобы не смели прикасаться ко мне. Видела похороны. Видела склеп. Видела, как он встал на колени и положил мне в холодные руки этот проклятый ключ.

Губы дворецкого дрогнули. Он плотно сжал их в тонкую белую линию.

Но он молчал.

— А потом я очнулась в больнице, — продолжала я, и слезы наконец прорвались, горячие и соленые, смешиваясь с дождем на моих щеках. — В теле Ливии Коллет. Прачки из Нижнего города. Той самой, о которой шептались лакеи, той, что сожгла свой дом. Помните? Так вот! Я не Ливия. Я Эрисалия. Я ваша хозяйка. И мне нужно попасть к мужу. Мне нужно, чтобы он меня увидел. Чтобы услышал. Я смогу доказать! Я знаю то, чего Ливия знать не могла. Я знаю этот дом. Я знаю вас. Я знаю…

Я сбилась.

Воздуха не хватало. Легкие этого нового, слабого от вечного голода и лишений тела сжимались, отказываясь вбирать кислород. Слова путались, ломались, цеплялись друг за друга, превращаясь в бессвязный бред.

А Харджес всё слушал.

Внимательно. Слишком внимательно для человека, который считает перед собой обычную, опасную безумную.

Это было почти милосердием.

И почти пыткой.

— Скажите что-нибудь, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня все сжимается.

Старый дворецкий долго молчал. Дождь барабанил по его плечам, но он, казалось, не замечал этого.

Потом он медленно, с пугающей, ритуальной аккуратностью снял правую перчатку.

Так, как делал всегда, прежде чем касаться личных, священных вещей хозяев. Прежде чем подать мне чай или поправить шаль на плечах.

Я замерла.

Сердце забилось где-то в горле, отбивая бешеный, неровный ритм.

Он поверил.

Сейчас он скажет, что поверил. Или хотя бы что сомневается. Или что пустит меня внутрь, в тепло, в свет, к Ильмаару.

Харджес достал из кармана жилета несколько монет.

Медных. Мелких. Потемневших от времени.

И протянул их мне на открытой ладони.

— Купите себе еды.

Я уставилась на его руку.

Сначала не поняла. Просто не смогла осмыслить увиденное. Мозг отказывался складывать картинку воедино.

Монеты лежали на его сухой, старческой, покрытой сетью морщин ладони.

Милостыня.

Он давал мне милостыню.

— Что? — выдохнула я, и этот звук был похож на хрип.

— Возьмите, — тихо сказал он, не отводя взгляда. — Вы истощены. Вам нужно поесть и найти ночлег.

— Я не прошу денег, — прошептала я, чувствуя, как по спине ползет ледяной ужас.

— Я знаю.

— Я не попрошайка! — Голос сорвался, став визгливым, чужим. — Я ваша хозяйка!

Харджес закрыл глаза.

Медленно. Так, словно я ударила его хлыстом по лицу. Его челюсть напряглась, и на мгновение маска безупречного слуги треснула, обнажив бездну человеческой боли.

Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была такая бездна усталости, что на секунду мне стало по-настоящему страшно.

— Моя хозяйка умерла несколько дней назад, — произнес он. Каждое слово было отчеканено, как эпитафия на надгробии.

Я отступила, словно от удара.

— Нет, — отрицательно замотала я головой. — Ну, то есть, да… Но нет!

— Я видел ее в гробу.

— Нет…

— Я нес подушку с ее перчатками, — его голос стал тверже, но в нем звенела невыносимая тоска.

— Харджес…

— Я стоял в склепе, когда герцог положил ей в руки ключ. Я видел, как закрыли крышку. Я слышал, как повернулся засов.

Слова ударяли одно за другим.

Спокойные. Тихие. Неумолимые, как падающие камни лавины.

— Госпожа Эрисалия умерла, — произнес он, и в его глазах мелькнула тень мольбы, чтобы я просто приняла это. — А вы очень больны, дитя. Ваш разум помутился от горя или лихорадки. То, что вы говорите, знают все слуги в этом доме. Скорее всего, вы просто услышали чей-то разговор. И теперь пытаетесь меня убедить.

— Я не больна! — закричала я, и эхо моего голоса метнулось по пустой улице.

— Дитя…

— Не называйте меня так! Не смейте!

Он протянул монеты еще ближе, почти касаясь ими моего грязного платья.

— Возьмите. Пожалуйста.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, с хрустом ломается. Позвоночник, душа, гордость — всё рушилось в прах.

Даже он.

Даже Харджес…

Человек, который видел меня каждый день на протяжении четырех месяцев. Который подавал мне утреннюю почту на серебряном подносе. Который знал, что я пью чай с двумя ложками меда, а не с сахаром, и какие книги я забываю на подоконнике зимнего сада.

Даже он смотрел на меня и видел лишь чужую, грязную, безумную девушку.

— Мне жаль, — сказал он, и в этом тихом признании было больше жестокости, чем в любом проклятии. — Я положу деньги здесь, возле ворот. Вы сможете их взять, просунув руку через решетку. А потом уходите, пожалуйста. Не стоит тревожить покой и скорбь этого дома.

И это было хуже отказа. Это была окончательная точка.

Дворецкий повернулся.

Медленно, с достоинством, которое не могли сломить ни дождь, ни горе, он пошел обратно к воротам.

Я стояла неподвижно, пригвожденная к месту. Смотрела, как удаляется его прямая, сутулая спина, растворяясь в темноте. Я бессильно повисла на воротах, понимая, что никто мне не верит.

Всё.

Конец.

Если даже Харджес не поверил… Ильмаар не поверит никогда. Эта мысль ударила так сильно, что я почти согнулась пополам, хватая ртом холодный, сырой воздух.

Нет.

Нет.

Не так. Не сейчас. Я не сдамся. Не здесь, у порога собственного дома! В шаге от правды! Ведь есть же способы доказать? Наверняка есть! Мне же не просто так вернули жизнь! Я же очнулась не в другом мире! Не на другом континенте! А здесь, в этом же городе! В теле молодой несчастной женщины. А это значит, что судьба мне дает шанс.

Я сделала шаг вперед.

— Харджес! — крикнула я ему в спину.

Он не остановился. Его шаги были размеренными, неумолимыми.

— Харджес, вы сами сказали мне не покупать ту вазу из Астэрии! — выкрикнула я, и ветер подхватил мои слова. — Вы сказали, что она выглядит так, будто ее украли из дома богатой вдовы с плохим вкусом, и что она будет диссонировать с гобеленами в гостиной!

Шаги дворецкого стали медленнее.

Но он не обернулся. Он лишь на долю секунды замедлил движение, словно споткнувшись о невидимое препятствие.

Я судорожно вдохнула, чувствуя, как по щекам текут горячие реки слез.

Еще! Быстро! Думай еще!

Как плохо, что жизнь герцогини постоянно на виду, и все про все, оказывается, знают!

Нужно что-то еще. Что-то, чего Ливия Коллет, грязная прачка из трущоб, знать не могла. Чего не могли знать другие слуги! Что-то маленькое. Стыдное. Настоящее. То, что связывало нас не как госпожу и слугу, а как соучастников маленькой, безобидной тайны.

— Вы до сих пор прячете табак в третьем ящике письменного стола! — прокричала я, и мой голос эхом отразился от каменных стен поместья. — В той самой шкатулке из красного дерева, которую вы купили, чтобы запах не выветривался, но забыли, что крышка плохо прилегает!

Харджес остановился.

Не резко. Нет.

Он просто застыл посреди дорожки, превратившись в статую. Так, будто кто-то невидимый, с огромной, ледяной силой положил тяжелую руку ему на плечо и удержал на месте.

Ветер шевельнул полы его черного, мокрого сюртука.

В абсолютной, звенящей тишине двора ключи от дома выпали из его рук.

Они упали на мокрый гравий.

Дзынь.

Этот тихий, металлический звук прозвучал оглушительно громко, как хлопанье дверей в пустом доме.

Харджес медленно, очень медленно обернулся.

И впервые за все долгие, безупречные годы службы, дворецкий Гарзаров побледнел так, словно увидел собственное привидение, восставшее из могилы.

Дом опустел только к ночи.

Последний экипаж покинул двор, оставив на мокром гравии глубокие, зияющие следы колес, похожие на раны в моей душе. Последний гость произнес слова соболезнования, которые звучали как заученный ритуал. Последняя дама прижала к глазам кружевной платок, изображая горе, которого не испытывала. Последняя дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. Я знал. Я всё прекрасно знал. Мужчины ненавидели ее за то, что она выбрала меня. Женщины ненавидели ее за то, что я выбрал ее. За ее красоту, с которой не способна сравниться ни одна. В моих глазах точно.

И наступила тишина.

Та самая, которой мое сердце ждало и боялось весь этот бесконечный, липкий день. Без шепота. Без притворных всхлипов. Без траурных речей, от которых хотелось выломать кому-нибудь челюсть, лишь бы они заткнулись. Тишина наконец пришла, тяжелая и плотная, обрушившись на дом, в котором больше не было ее.

Но легче не стало.

Я стоял у окна кабинета и смотрел на темный сад, где тени деревьев сливались с ночным мраком. Дождь снова усилился. Он стекал по стеклу длинными кривыми линиями, искажая мир за окном, делая его расплывчатым, чужим, ненастоящим.

Всё казалось ненастоящим.

Похороны. Склеп. Гроб. Имя, высеченное на мраморе.

Эрисалия Пейсар-Гарзар. 1231–1251.

Двадцать лет. Всего двадцать лет ей отмерила жизнь. Двадцать лет ей отмерил я.

Я сжал пальцы на подоконнике. Камень под моей рукой хрустнул, посыпавшись мелкой крошкой. Тонкая трещина поползла по краю гранита, но я даже не посмотрел вниз. Мне было все равно. Пусть рушится. Пусть рушится всё вокруг. Пусть хоть дом сложится. Ничто не вернет ее.

Весь день я держался. Принимал соболезнования. Кивал. Слушал. Позволял людям говорить о ней так, будто они действительно знали Эрисалию.

«Она была такой светлой».

«Такой юной».

«Такой доброй».

«Какая утрата для рода Гарзаров».

Для рода. Не для меня.

Никто не произнес: «Какая утрата для вас». Словно я был не мужем, а титулом. Гербом. Фамильным склепом с правом голоса. Живым памятником, который должен стоять прямо и молчать. Хотя настоящая скорбь среди аристократов — это редкость. Чаще всего уже на похоронах начинают подсчитывать наследство, делить должности и чины.

На стол легла новая карточка. Харджес поставил рядом вазу с белыми цветами. Я даже не сразу заметил.

— От леди Миреллы, милорд.

Я медленно перевел взгляд на карточку.

«Я знаю, как вам тяжело… Мне было больно смотреть на вас… Я не хочу писать банальности вроде: „Ах, какая утрата!“, хотя дядя настаивает именно на таком тоне. Я готова выслушать вас, если вдруг вам станет невыносимо. Я готова разделить с вами эту боль».

Ниже тонким, аккуратным почерком стояло имя Миреллы Эльтар.

Белые цветы пахли сладко. Слишком сладко. Приторно, до тошноты, до спазмов в горле. Этот запах смешивался с запахом свечей, создавая удушливый коктейль скорби.

Я отвел взгляд.

— Уберите.

Харджес помедлил. В его движении была та самая нерешительность, которая раньше казалась мне признаком старости, а теперь читалась как страх.

— Милорд?

— Цветы. Уберите.

— Как прикажете.

Дворецкий взял вазу. Дверь закрылась почти бесшумно, словно боясь потревожить воздух, которым дышала прежняя хозяйка.

Снова тишина.

Я сел за стол. Перед ним лежали документы. Письма. Счета. Распоряжения управляющего. Обычная жизнь дома Гарзаров. Бумаги требовали подписи. Люди требовали решений. Мир, как оказалось, не остановился только потому, что Эрисалия умерла. Земля продолжала вращаться. Солнце всходило и заходило. А деньги текли в казну рекой, независимо от того, билось сердце герцогини или нет.

Это почему-то показалось особенно оскорбительным. Будто сама вселенная смеялась надо мной, напоминая о моей ничтожности перед лицом времени.

Я взял перо. Прочитал первую строку. Потом вторую. Потом понял, что уже третий раз читаю одну и ту же фразу о поставках зерна из южных провинций и всё равно не понимаю смысла букв. Они плясали перед глазами, черные жуки на белой бумаге.

Перо треснуло в пальцах. Звук был резким, как выстрел. Черная капля чернил упала на бумагу, растеклась кляксой, похожей на засохшую кровь.

Я резко оттолкнул документы. Кресло со скрежетом отъехало назад.

В кабинете было душно. Не жарко. Именно душно. Воздух стоял неподвижно, густой, вязкий, отравленный запахом цветов, которые весь день приносили в дом, и запахом моей собственной вины перед ней.

Я распахнул окно.

Внутрь ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий озоном и мокрой листвой. Дождь хлестнул мне в лицо, остужая кожу, но не душу. Не помогло. Тишина осталась. Она не была снаружи. Она была внутри дома. В стенах. В коридорах. В пустых комнатах. В спальне, куда я не входил со дня ее смерти. Куда боялся войти.

На секунду в голове пронеслась совершенно безумная мысль: «Закрой окно! Не выпускай воздух, которым она дышала!».

И мне стало вдруг жаль выпускать этот воздух, словно он удерживал ее дыхание в стенах этого дома.

Я вышел из кабинета. Не потому что решил куда-то идти. Просто не мог больше сидеть в этой клетке из бумаги и тишины.

Коридор встретил меня полумраком и запахом остывших свечей. Слуги двигались тихо. Слишком тихо. Они прятали глаза, прижимались к стенам, кланялись ниже обычного, словно боялись, что мое горе сейчас сорвется с цепи и сожрет первого, кто окажется рядом.

Возможно, они были правы. Внутри меня действительно что-то рычало. Что-то темное, голодное и слепое.

Я шел, не глядя по сторонам. Мимо портретов предков, чьи масляные глаза следили за мной с осуждением. Мимо лестницы. Мимо закрытой гостиной. Мимо дверей, за которыми еще несколько часов назад шептались чужие люди, обсуждая мою трагедию как последнюю сплетню сезона.

И остановился только тогда, когда ладонь сама легла на знакомую, холодную ручку.

Гардеробная Эрисалии.

Я замер. Смотрел на свою руку. На пальцы, побелевшие от напряжения, сжавшие металл. Зачем я здесь? Что мне нужно? Я не знал. Но тело двигалось само, повинуясь какой-то извращенной потребности причинить себе боль.

Я открыл дверь.

Внутри пахло ею. И этот запах заставил меня улыбнуться и закрыть глаза.

Пудра. Легкие духи с горькой травяной нотой, которые она любила. Шелк. Тепло кожи, которое уже должно было исчезнуть, раствориться в вечности, но почему-то ещё цеплялось за ткани, за ленты, за воздух.

Я остался стоять на пороге, вдыхая этот призрак.

Комната была в полном порядке. Разумеется. Харджес проследил бы за этим. Все платья висели на своих местах, словно солдаты в строю. Светлые дневные. Темные вечерние. То самое серебристое, которое она называла скучным, а я считал неприлично красивым — оно ловило свет так, что казалось живым. Шляпки в коробках. Ленты, свернутые аккуратными спиралями. Флаконы духов на туалетном столике. Перчатки.

Слишком много перчаток. Эрисалия любила перчатки. Я всегда считал это глупостью. Сколько их может быть нужно одной женщине? Десятки пар. Кружевные, шелковые, кожаные. Теперь казалось, что их слишком мало. Что их не хватит, чтобы заполнить эту зияющую пустоту.

Я сделал шаг внутрь. Потом второй. Пол не скрипнул. Даже дом не хотел нарушать эту тишину, боясь потревожить мертвую.

Я провел рукой по спинке маленького кресла, где она часто сидела, читая. Да, она вполне могла спрятаться с книгой в гардеробной. На подлокотнике лежала тонкая лента. Золотистая. Под цвет ее волос. Я убрал руку так резко, словно обжегся. Кожа горела.

Пора уходить. Нельзя стоять здесь. Нельзя дышать этим воздухом. Нельзя позволять мертвым комнатам говорить с тобой языком воспоминаний.

Я развернулся, чтобы уйти, бежать, забыться. И заметил что-то белое на полу у зеркала. Кружево.

Я нахмурился. Наклонился. Поднял.

Перчатка. Одна. Тонкая. Белая. Слишком хрупкая для моих пальцев, привыкших к мечу и власти.

Сердце почему-то дернулось, сделав болезненный кувырок в груди.

Эту перчатку я помнил.

Смешно. Я мог забыть десятки важных разговоров. Политически значимые имена. Лица придворных, которые льстили мне, чтобы получить контракт. Даже даты приемов, которые Эрисалия потом с возмущением вписывала в мое расписание, тыкая пальцем в страницу. Но эту перчатку помнил.

Она была на ней в день нашей первой встречи. Тогда, на смотринах. Эрисалия стояла у окна и делала вид, что ее смотрины не слишком беспокоят. Мне тогда даже показалось, что она выглядит оскорбленной и нервной.

Почти все девушки дрожали. Кто-то краснел, опуская ресницы. Кто-то заученно улыбался, демонстрируя приятный нрав. Кто-то смотрел на меня с таким восторгом, будто уже примерял герцогскую корону и представлял себя королевой бала. И все они из кожи вон лезли, чтобы мне понравиться.

А Эрисалия Пейсар разглядывала сад. Спокойно. Незаинтересованно.

Я подошел к ней сам. Нарушил этикет.

— Вам скучно?

Она обернулась. Не испуганно. Не подобострастно. А с явным раздражением человека, которого оторвали от более интересного занятия.

— Немного.

Я тогда впервые за долгое время не нашелся, что ответить. Моя власть, мое имя, мои деньги — всё это обычно работало безотказно. А здесь наткнулось на стену спокойного равнодушия.

— Вы знаете, с кем говорите?

— С герцогом Гарзаром, — сказала она, и в ее голосе не было ни страха, ни восхищения. Только факт. — И с мужчиной, который явно привык, что его присутствие само по себе считается развлечением.

Наглость была настолько чистой, настолько искренней, что я почти рассмеялся. Почти.

Потом она поправила перчатку. И кружево на запястье дрогнуло, поймало свет свечи.

Я тогда подумал, что никогда не видел такого бесполезного предмета одежды. Слишком тонкая. Слишком белая. Слишком нежная. Такая не переживет даже одного выхода.

Эрисалия заметила мой взгляд, скользнувший по ее руке.

— Вам не нравятся мои перчатки?

— Они бесполезны, — ответил я честно.

— Мужчины вообще склонны считать бесполезным всё, что не убивает врагов и не подписывает договоры, — парировала она, и в уголках ее губ играла едва заметная усмешка. — Перчатки для женщины — это как… как жена для мужчины. Хрупкая, маленькая, ужасно дорогая, красивая и в чем-то даже бесполезная.

— Ну, скажем, есть вещи, которые не умеет делать перчатка, но сможет сделать жена, — заметил я, глядя на ее золотые локоны.

— Хам, грубиян, лицемер… — произнесла она совершенно спокойным тоном. — Это я так, на всякий случай сказала. Теперь можете продолжать свою мысль… Мне очень интересно!

И вот тогда я рассмеялся. По-настоящему. Не вежливо. Не придворно. А так резко и неожиданно, что ближайшая дуэнья чуть не выронила веер от шока. В тот момент я понял: эта дерзкая красавица будет моей. Не потому что я так решил. А потому что никто другой не заслуживал этой искры.

Я сжал перчатку в руке. Тонкое кружево тихо прошуршало, сопротивляясь моей силе. Память ударила так больно, что я не сразу понял, почему не могу вдохнуть.

Не будет больше этих разговоров.

Не будет ее насмешливого взгляда, который видел меня насквозь.

Не будет ее смеха у окна, когда шел дождь.

Не будет возмущения, когда я снова забуду прийти к ужину, увлекшись делами.

Не будет книг, оставленных на подоконниках, с загнутыми уголками страниц.

Не будет запаха ее духов в коридоре, предупреждающего о ее приближении.

Не будет легких шагов по лестнице.

Не будет поездок в карете с ее милыми историями о совершенно незнакомых людях, придуманных ею на ходу, чтобы как-то скрасить долгую дорогу.

Ничего не будет.

Никогда.

Это слово оказалось страшнее всех остальных. Никогда. Оно было абсолютным. Конечным. Как удар молнии, рассекающий жизнь на «до» и «после».

Я посмотрел на перчатку в своей руке. Маленький, смешной, бесполезный кусок кружева. И понял, что не могу разжать пальцы. Если я отпущу ее, отпущу последнее, что осталось от той умной и дерзкой девушки у окна.

Я похоронил ее. Видел гроб. Слышал молитвы о ее душе, вверяющие ее богам загробного мира. Я положил ключ в ее холодные руки. Закрыл склеп.

Но только сейчас, в пустой гардеробной, с этой проклятой перчаткой в руке, я понял истинный масштаб потери.

Эрисалии больше нет.

Она исчезла. Растворилась.

И все вещи, которые ждали ее возвещения, никогда его не дождутся. Они стали символами несбывшегося будущего.

В дверь осторожно постучали. Тихо. Неуверенно.

Я резко поднял голову. Глаза, наверное, горели огнем, потому что за дверью повисла напряженная пауза.

— Что? — мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камня.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Харджес. Странно бледный. Почти серый, словно вся жизнь вытекла из него вместе с хозяйкой. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, избегая моего взгляда.

— Милорд. Вы здесь? Горничные сказали, что вы пошли в гардеробную мадам…

— Что случилось? — Я не выпустил перчатку из руки. Сжал ее еще крепче, чувствуя, что еще немного и хрупкое кружево порвется.

Дворецкий посмотрел на перчатку в моей руке. Его кадык дернулся. Потом он опустил глаза, изучая узор ковра.

— Простите за беспокойство.

— Говори, — отрезал я. Терпения не осталось. Ни капли.

Харджес помедлил. Слишком долго. Для Харджеса, который ценил точность и скорость выше жизни, это было непростительно долго. Он колебался. Боролся с собой.

— Та девушка… всё ещё у ворот.

Я нахмурился, не понимая, о ком речь. Мой мозг, отравленный горем и воспоминаниями, работал с трудом.

— Какая девушка? — хрипло спросил я, понимая, что мне нет дела ни до какой девушки.

— Та… нищенка, которую вывели после приема. Сегодня днем.

Память вернула обрывки. Крики. Толпа. Серое платье. Грязь. Безумие.

— И?

Харджес поднял на меня глаза. В них отражалось смятение.

— Она все еще сидит под воротами и утверждает, что является вашей женой.

Я не сразу понял слова. Они словно прозвучали на чужом, древнем языке, который я забыл столетия назад.

Звуки сложились в смысл медленно. Грязно. Омерзительно.

Чужая девка. Безумная. На похоронах Эрисалии. В моем доме. С именем моей жены на губах. Это было кощунством. Оскорблением памяти. Плевком в лицо всему, что я потерял.

Перчатка выскользнула из моих разжавшихся пальцев и упала на пол, как белая птица, сломавшая крыло.

Я медленно поднял голову. Внутри зашевелилось что-то холодное и опасное. Дракон, которого разбудили не горем, а наглостью.

— Что она сказала?

Мой голос прозвучал чужим. Низким, хриплым, словно камни терлись друг о друга.

Я даже не смотрел на Харджеса. Мой взгляд был прикован к белой кружевной перчатке, валяющейся на полу, как брошенная птица со сломанным крылом.

Дворецкий сглотнул. Звук был громким в звенящей тишине гардеробной.

— Она… Она утверждает, милорд, что является госпожой Эрисалией, — начал Харджес, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из горла. — Она сказала, что умерла в своей комнате. Что видела, как вы плакали над ее телом. Что видела похороны. Что видела, как вы вложили ключ в ее холодные руки в склепе. А затем… Затем она очнулась в больнице Нижнего города. В теле прачки. Той самой девушки, что устроила пожар. Она называет это… переселением души.

Я медленно поднял голову. Воздух в комнате вдруг стал тяжелым, густым, пропитанным запахом ее любимых духов с горькой травяной нотой.

Этот запах ударил мне в грудь, вызывая тошнотворный спазм.

— Безумная, — произнес я. Слово вылетело тихо, но с такой ледяной, отточенной жестокостью, что Харджес невольно попятился. — Обычная, грязная, сумасшедшая нищенка, которая начиталась дешевых романов или пытается выманить деньги, используя трагедию моего дома. Это оскорбление памяти моей жены.

Я сделал шаг к нему, и тень от моего тела на стене дрогнула, на мгновение вытянувшись в неестественные, хищные очертания.

Драконья кровь внутри меня вскипела, требуя наказать дерзкую самозванку за то, что она осмелилась произнести имя моей жены своими оскверненными губами.

— Выгнать ее, — прорычал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Если она еще раз появится у ворот, прикажи страже переломать ей кости. Чтобы она больше не спекулировала именем! Пусть знает меру!

Харджес не двинулся с места.

Он не поклонился. Не произнес «как прикажете». Он просто стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на меня. И в его глазах, обычно таких непроницаемых и покорных, я увидел нечто пугающее. Сомнение.

Прошла секунда. Другая. Десятая. Он так и не бросился выполнять приказ.

Тишина растягивалась, становясь вязкой, удушливой. Дождь за окном барабанил по стеклу, словно тысячи крошечных пальцев, умоляющих впустить их внутрь.

— Милорд… — наконец выдохнул дворецкий. Его голос дрогнул. — Она знает некоторые вещи.

Я замер. Внутренний жар на мгновение схлынул, уступив место холодному, настороженному вниманию.

— Какие?

Харджес отвел взгляд.

Его кадык судорожно дернулся.

По его бледным, старческим щекам пополз предательский, болезненный румянец. Я знал его еще совсем молодым.

Я видел, как он хладнокровно распоряжался сотнями слуг, как он гасил скандалы, способные разрушить репутацию рода, как он сохранял ледяное спокойствие, когда умер отец, а мать осталась одна, потерянная, напуганная под атакой назойливых женихов, решивших тут же окрутить бедную вдову.

Но я никогда не видел, чтобы Харджес стыдился.

Однако сейчас дворецкий горел от стыда.

— Милорд, я… Я не хотел бы… — он запнулся, сжимая и разжимая пальцы. — Это незначительная деталь. Глупость. Но она назвала ее с такой… такой пугающей точностью.

— Харджес, — мой голос стал тише, но в нем зазвенела сталь, от которой у любого другого подкосились бы ноги. — Говори уже.

Дворецкий закрыл глаза, словно принимая удар хлыста.

— Она знает про табак, милорд.

Я нахмурился, не понимая.

— Какой табак?

— В третьем ящике письменного стола, — прошептал Харджес, и его голос стал тонким, почти детским. — В той самой шкатулке из красного дерева, которую я купил пять лет назад, чтобы запах не выветривался. Та, у которой крышка плохо прилегает, и если открыть ящик быстро, запах табака смешивается с запахом старой бумаги. Я берегу его на… на… черный день… А еще она сказала про вазу из Астэрии, потому что она похожа на украденную у богатой вдовы с плохим вкусом.

В комнате повисла абсолютная, оглушающая тишина.

Даже дождь, казалось, перестал стучать по стеклу.

Мой мозг, привыкший к четкой, безупречной логике, к фактам, к неопровержимым доказательствам, попытался обработать эту информацию. И дал сбой.

Как?

Как обычная прачка из трущоб, сумасшедшая девчонка, которая бродит под дождем, могла знать это?

Шпионаж? Исключено. Харджес был осторожнее, чем дракон, охраняющий свое золото. Никто в доме не знал об этой шкатулке. Я сам запрещал ему курить после смерти матери, и он прятал эту слабость с параноидальной тщательностью.

Совпадение? Невозможно. Деталь с плохо прилегающей крышкой и запахом старой бумаги была слишком специфичной, слишком интимной.

И тут меня осенило. Здесь в доме есть кто-то из ее знакомых. Наверняка. Кто-то, кто помогает ей осуществить эту аферу. Какая-нибудь горничная, например.

И тут, словно лавина, сдвинулись другие воспоминания.

Багровый свет браслета. Ее крики. Ее мольбы. «Он сломан! Он лжет!»

И тот миг, всего на долю секунды, когда камни вспыхнули изумрудным. Я списал это на игру света, на собственное желание увидеть то, чего не было. Но что, если…

— Браслет, что лежит в ее комнате, отправить магам. Пусть скажут мне, что с ним случилось, — отдал я приказ.

А вот что делать с этой настырной дамочкой?

Мир вокруг меня пошатнулся. Твердая, незыблемая почва фактов, на которой я строил всю свою жизнь, внезапно превратилась в зыбучие пески. Я смотрел на старика и впервые за долгие годы не знал, что думать. Логика отказывала. Разум кричал, что это бред, но что-то древнее, глубинное, то самое драконье чутье, которое никогда меня не подводило, тихонько шептало: ее нужно выслушать.

Мой взгляд снова упал на белую перчатку на полу.

На тонкое, бесполезное кружево, которое она так любила. Внутри меня что-то оборвалось с тихим, но отчетливым звуком. Стена отрицания, которую я возводил три дня, дала первую, чудовищную трещину.

Я медленно поднял голову. В глазах Харджеса читалась мольба и ужас. Он боялся того, что я сделаю. Боялся той бездны, в которую мы оба заглядывали.

Я выпрямился. Плечи расправились. Маска ледяного спокойствия вернулась на место, но под ней бушевал ураган, готовый снести все на своем пути.

— Приведите ее, — сказал я.

Голос прозвучал тихо. Но в этой тишине было больше власти и угрозы, чем в любом рыке.

Харджес вздрогнул, словно его ударили.

— Милорд… Вы уверены? Она… она в ужасном состоянии. Она мокрая, она…

— Я сказал: приведите ее, — перебил я, не повышая тона, но позволяя драконьей силе просочиться в каждое слово, заставляя воздух в комнате вибрировать. — Сейчас же.

Ничего, я выведу эту попрошайку на чистую воду! Она не смеет пользоваться именем моей жены, чтобы получить деньги! А потом, когда я выведу на чистую воду ее, я уволю ту болтливую голову, которая ей рассказала лишнее. Я выгоню взашей без рекомендаций соучастника или соучастницу этой аферы.

Дворецкий низко поклонился, его руки все еще дрожали, и быстро, почти бегом, вышел из комнаты.

Я остался один. В тишине, пахнущей горькими травами и дождем. Я медленно наклонился и поднял с пола белую перчатку. Ткань была холодной. Но когда я сжал ее в кулаке, мне на мгновение показалось, что я чувствую слабое, едва уловимое тепло.

Тепло живой руки.

Дождь давно закончился, оставив после себя лишь липкую, пронизывающую сырость.

Я всё ещё сидела на мокром, шершавом камне у самых ворот. Смотрела перед собой в пустоту и ни о чём не думала.

Сил думать, анализировать или строить планы больше не осталось. Они вытекли из меня вместе с последними слезами бессилия.

Всё уже произошло. Меня выгнали из собственного дома. Не узнали. Не выслушали. Не поверили. Даже Харджес. Особенно Харджес!

Я обхватила себя руками, пытаясь удержать хоть каплю тепла, но было поздно. Стало холодно. Очень холодно. Тонкое серое платье давно отсырело насквозь, превратившись в ледяную, тяжелую шкуру, которая прилипала к коже. Мокрые пряди волос липли к щекам и шее, а пальцы онемели до такой степени, что я перестала их чувствовать.

Наверное, стоило уйти. Куда-нибудь. Хоть куда-нибудь, подальше от этих проклятых стен.

Но я не могла. Мои ноги будто приросли к брусчатке. За этими высокими, увитыми плющом воротами был мой дом. Моя жизнь. Мой муж.

Поэтому я продолжала сидеть. Словно побитая собака, которую выгнали на мороз, но которая всё ещё верит, что хозяин рано или поздно свистнет и позовёт её обратно.

Боже, как унизительно…

Но с другой стороны, как бы я отреагировала на его месте, если бы кто-то спустя день после похорон назвался бы моим мужем?

Наверное, я бы… Честно? Даже не знаю… Но я хотя бы захотела выслушать этого человека.

О, проклятое драконье упрямство! Как же я ненавижу в муже эту черту!

Внезапно ворота скрипнули.

Тяжёлый, протяжный звук железа, нарушающий ночную тишину. Я даже не подняла головы. Слишком много раз за этот вечер мне хотелось верить в чудо, и слишком много раз эта надежда оборачивалась новым, изощрённым унижением. Я просто сжалась, ожидая окрика стражи или брошенной в грязь монеты.

Но шаги, остановившиеся рядом, были не тяжёлыми и не грубыми. Они были тихими, размеренными, бесконечно знакомыми.

— Мисс…

Я вздрогнула всем телом, словно от удара током. Медленно, с трудом преодолевая скованность в шее, я подняла голову.

Харджес.

Старый дворецкий стоял надо мной, держа в руке фонарь, свет которого выхватывал из темноты его лицо. Он был бледен, как полотно, под глазами залегли глубокие, чёрные тени усталости.

Но страшнее всего было не это. Страшнее всего было странное, неуловимое выражение в его глазах. Смесь ужаса, решимости и какой-то глубокой, щемящей обречённости.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Тишина между нами была густой, почти осязаемой. Я первая отвела взгляд. Я просто не могла больше видеть эту жалость. Она жгла хуже, чем открытая ненависть.

— Если вы снова пришли дать мне денег, оставьте их себе, — произнесла я.

Голос прозвучал глухо. Хрипло. Это был не мой голос. Не голос Эрисалии, привыкшей повелевать. Это был голос Ливии Коллет — сломленный, шершавый, пропитанный сыростью и отчаянием.

Харджес молчал. Он не стал оправдываться или читать мораль. Он просто тихо, почти шёпотом произнёс:

— Герцог хочет вас видеть.

Я не сразу поняла смысл этих слов. Они словно прозвучали слишком далеко, доносясь сквозь толщу воды. Слишком тихо. Слишком невероятно, чтобы быть правдой.

— Что? — переспросила я, ещё не веря, правда ли это слышу или мне просто хочется это услышать.

— Герцог желает поговорить с вами, — повторил дворецкий, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Моё сердце остановилось. На одно долгое, пугающее мгновение оно просто перестало биться, а затем ударилось о рёбра с такой неистовой, болезненной силой, что я ахнула.

Я резко вскочила на ноги. Мир качнулся, поплыл перед глазами, но я удержалась, вцепившись ногтями в собственные ладони, чтобы почувствовать хоть какую-то реальность.

— Он… — голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Я сглотнула, пытаясь вернуть контроль над собственным телом. — Он хочет меня видеть?

— Да.

Я смотрела на Харджеса. Потом переводила взгляд на тёмные, массивные ворота. Потом снова на него. И вдруг из моей груди вырвался звук. Сначала тихий, сдавленный, а затем он перерос в нервный, почти безумный смех. Он сотрясал мои плечи, вырываясь наружу, как пар из треснувшего котла.

Получилось.

Господи, получилось!

Неужели урок с браслетом чему-то научил этого упрямца?

Я знала. Я знала, что табак, эта маленькая, постыдная тайна, пробьет его броню. Я знала, что дворецкий меня выслушает. Он увидит меня настоящую, за этой уродливой оболочкой, и всё закончится. Этот кошмар наконец закончится.

Словно огромный, давящий камень свалился с моей груди, позволяя мне впервые за весь вечер сделать полный, глубокий вдох. Я даже не заметила, как по щекам покатились горячие, соленые слезы. Счастливые. Настоящие. Смывая грязь и унижение.

— Я же говорила… — прошептала я, и глупая, дрожащая улыбка сама собой расплылась на моих губах. — Я же говорила, что он меня выслушает.

Харджес почему-то резко отвернулся, глядя в темноту сада. Я не поняла почему. И, честно говоря, не пыталась понять. Мне было всё равно. Потому что впервые за много дней, за эту бесконечную, ледяную вечность, впереди появился свет. Настоящий. Живой. Тёплый.

— Идёмте, — сказала я, и в моем голосе зазвучала сталь, которой не было уже несколько дней.

Я пошла за ним.

Через распахнутые ворота. Через мокрый двор. Через тот самый двор, по которому совсем недавно, всего несколько часов назад, меня волоком тащили грубые руки лакеев, сдирая кожу о гравий.

Но теперь всё выглядело иначе. Мир преобразился. Даже воздух казался чище, пахнущим озоном и ночной свежестью. Даже ночь не давила, а обнимала. Даже камни под ногами казались родными.

Я почти не чувствовала усталости. Не чувствовала голода. Не чувствовала пронизывающего холода, пропитавшего мою одежду. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, опьяняющего счастья. Потому что сейчас всё исправится. Он узнает меня. Разве может быть иначе?

Пока мы шли, мой разум лихорадочно перебирал воспоминания, как четки.

Я помнила нашу первую встречу: его редкий, неожиданный, настоящий смех, который заставил его каменное лицо на мгновение стать живым.

Помнила свадьбу, тяжесть и тепло его руки на моей талии во время первого танца. Помнила наши долгие поездки в карете, наши глупые ссоры из-за расписания, наши ночные разговоры шёпотом. Помнила, как однажды заснула у него на плече, чувствуя ровный, успокаивающий стук его сердца. Помнила, как он крепко держал мою руку, когда мне было страшно во время грозы, бушевавшей над поместьем. А наутро я узнала, что у некоторых домов в ту ночь посрывало крышу, а деревьями придавило экипажи.

Я помнила всё. А значит, помнил и он. Он не сможет не вспомнить. Не сможет, потому что душа узнает душу, как бы она ни была спрятана.

Харджес открыл тяжелую дубовую дверь. Мы вошли в дом.

Внутри было тихо. Непривычно, звеняще тихо. Без суеты гостей, без шепота сплетников, без фальшивой музыки. Только редкое потрескивание догорающих свечей в канделябрах. И шаги. Мои шаги. По родному, знакомому до каждой трещинки паркету.

Я смотрела на стены, увешанные портретами предков. На знакомые гобелены. На широкую лестницу. На закрытые двери гостиных. И с каждым шагом мое сердце становилось всё легче, наполняясь светом. Словно я действительно возвращалась домой.

Потому что так и было. Я возвращалась домой.

Мы поднялись на второй этаж. Прошли по длинному, полутемному коридору, где тени танцевали на стенах. И остановились возле массивной двери кабинета. Того самого.

Харджес замер. Его рука легла на холодную латунную ручку. Он не поворачивал её сразу. Его пальцы замерли, и он почему-то очень медленно, с какой-то странной тяжестью, посмотрел на меня. Словно он давал мне время передумать. Словно предупреждал о чем-то, что я не могла понять.

Но передумать было невозможно. Точка невозврата была пройдена.

Я улыбнулась ему. Впервые за этот вечер — по-настоящему, мягко и благодарно.

— Спасибо, Харджес.

Дворецкий вздрогнул, словно от пощечины. Он резко кивнул и нажал на ручку. Дверь бесшумно отворилась.

Я шагнула внутрь.

И сразу увидела его.

Ильмаар стоял возле высокого окна, залитого лунным светом. Высокий, широкий в плечах, облаченный в строгий черный камзол. Такой знакомый силуэт. Такой родной. Живой.

У меня перехватило дыхание. Боже, как же я скучала. Как же мне не хватало его присутствия, его запаха, самой его ауры, заполняющей пространство.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Улыбка всё ещё сияла на моих губах — счастливая, глупая, полная абсолютной, непоколебимой надежды.

Ильмаар медленно повернулся.

Наши взгляды встретились.

Я замерла, затаив дыхание. Я ждала. Одну секунду. Другую. Третью.

Сейчас. Вот сейчас его глаза расширятся. Вот сейчас в них вспыхнет искра, облегчение, любовь.

Но лицо Ильмаара оставалось чужим. Незнакомым. Холодным, как мраморная плита в склепе. В его темных глазах не было ни искры, ни огня. Он смотрел на меня так, как смотрят на пустое место. Или на назойливое насекомое, залетевшее в комнату.

Он долго смотрел на меня. Очень долго. Сканируя мое грязное платье, мокрые волосы, лихорадочный блеск в глазах.

А потом его губы дрогнули, и он спросил:

— Кто ты такая?

Дверь за моей спиной закрылась.

Тихо.

Почти бесшумно.

Но этот звук почему-то показался оглушительным, словно тяжелый камень упал в глубокую воду, и волны от этого падения теперь расходятся по всему моему телу, заставляя дрожать каждый нерв.

Я стояла посреди кабинета и смотрела на Ильмаара.

На человека, ради которого я прошла через весь город, продираясь сквозь слои грязи и равнодушия. Ради которого сидела под ледяным дождем у ворот, пока дрожь от холода не стала такой сильной, что я почти забыла о том, кто я. Ради которого терпела насмешки аристократов, их брезгливые взгляды, унижение, которое жгло хуже крапивы, и голод, скручивающий желудок в тугой узел.

Ради которого я не сдалась.

Не умерла второй раз, хотя смерть уже дышала мне в затылок холодом больничных простыней.

Он был здесь.

Живой.

Настоящий.

Такой знакомый, что сердце болезненно сжалось, пытаясь вырваться из груди этой слабой девочки. И одновременно — совершенно чужой. Чужой, как незнакомец в темном переулке.

Боже.

Мне вдруг стало невыносимо больно смотреть на него. Физически больно, словно кто-то медленно выкручивал мне суставы. Потому что я помнила последний день. Последний разговор. Последний взгляд, полный не недоверия, а отвращения.

Я помнила, как кричала через толщу дубовой двери, царапая дерево ногтями до крови. Помнила, как умоляла его остаться. Как звала его по имени, захлебываясь собственным страхом.

А он ушел.

Шагнул в карету и уехал, оставив меня умирать в темноте.

И все равно…

Все равно, увидев его сейчас, я почувствовала не ярость. Не желание ударить. А глупое, неправильное, стыдное облегчение. Я была рада его видеть. Просто потому, что он существовал. Потому что он дышал.

Глупая, глупая любовь!

Ильмаар смотрел на меня.

Долго. Очень долго. Его взгляд скользнул по моему старому серому платью, пропитанному сыростью и запахом дешевых лекарств. По растрёпанным, липким волосам, прилипшим к щекам. По рукам, покрытым сетью мелких ожогов и царапин, полученных телом в прежней, чужой жизни. По этому чужому, круглому, невзрачному лицу с испуганными глазами цвета выцветшей травы.

Холодно.

Внимательно.

Изучающе.

Так смотрят следователи на подозреваемого, которого привели на допрос. Так смотрят на вещь, которая оказалась бракованной. Не на жену. Не на любимую женщину, которую оплакивали три дня. Не на человека, чье тело лежит в мраморном склепе.

У меня внутри что-то начало медленно ломаться. Тонкая нить надежды, которую я бережно несла через весь город, начала трескаться, издавая неслышный звон натяжения перед разрывом.

— У тебя есть ровно одна минута, чтобы объяснить, кто ты такая.

Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Ровно, как лезвие бритвы, проведённое по коже. В нём не было ни гнева, ни любопытства. Только ледяная, отточенная вежливость, которая пугала больше крика.

Я смотрела на него. Ждала. Сама не знаю чего. Может быть, того, что он почувствует, что это — я? Может быть, удивления? Может быть, какого-нибудь знака — дрожи ресниц, расширения зрачков, сбившегося дыхания? Хоть чего-нибудь, что доказало бы: он чувствует. Что между нами все еще есть та невидимая связь, которую не разорвать даже смертью.

Но ничего не было.

Передо мной стоял человек, который видел во мне незнакомку. Пустое место. Ошибку природы.

И вдруг я поняла.

Он действительно меня не узнал.

Не притворяется. Не проверяет мою реакцию. Не играет в кошки-мышки.

Не узнал.

Все это время я шла сюда с уверенностью, внушённой себе самой, что стоит ему увидеть меня — и всё закончится. Что душа узнает душу. Что любовь, настоящая, глубокая, всепоглощающая, обязательно отзовется эхом в его груди. Что он почувствует мой запах, мой ритм сердца, мою суть.

Но ничего этого не произошло.

Тишина в кабинете была плотной, вязкой. Пахло старой бумагой, воском и чем-то горьким — запахом его бессонницы.

Горло болезненно сжалось, словно его сдавили тиски.

— Эрисалия, — произнесла я. Слово вылетело тихо, но четко, разрезая тишину.

Ильмаар нахмурился. Легкое движение бровей, едва заметная складка между ними.

— Что?

— Меня звали Эрисалия.

Тишина стала еще гуще. Она давила на уши, на барабанные перепонки.

— Плохое начало, — холодно произнес он.

Удар.

Точный. Безжалостный. Будто нож вошел прямо между ребер, минуя кости, и повернулся в ране. Воздух вылетел из легких, оставляя внутри вакуум.

Я закрыла глаза. Всего на секунду. Чтобы не показать, насколько больно. Чтобы собрать осколки себя воедино, прежде чем они рассыплются по полу этого роскошного кабинета.

Когда я снова посмотрела на него, что-то внутри уже изменилось. Надежда все еще была, хрупкая и дрожащая, но теперь рядом с ней стояла боль.

— Я пришла не для того, чтобы ты задавал вопросы, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Голос Ливии был хриплым, но в нем появилась сталь, которую я выковала в огне своей смерти.

Он приподнял бровь. Уголок губ дернулся в подобии усмешки, но в глазах осталось стекло.

— Вот как?

— Я пришла, чтобы ты меня выслушал.

— У тебя осталась пятьдесят одна секунда.

Раньше, в другой жизни, я бы рассмеялась. Ильмаар всегда умел быть невозможным, высокомерным, раздражающе точным. Мы спорили об этом за ужином, смеясь над его педантичностью. Но сейчас мне было не смешно. Смех застрял где-то в горле, превратившись в комок слизи.

— Я говорила тебе, что мне плохо, — начала я, глядя ему прямо в глаза. В эти темные омуты, которые раньше согревали меня, а теперь замораживали кровь.

Он замер. Совсем чуть-чуть. Если бы я не знала его больше полугода, с момента первой встречи до долгожданной свадьбы, если бы не изучала каждое движение его тела, каждую микромимику, я бы даже не заметила этой паузы. Но я заметила. Как напряглась линия челюсти. Как пальцы правой руки, лежащей на подоконнике, слегка побелели.

— Я говорила тебе, что мне страшно.

Молчание. Только тиканье часов на камине, отмеряющее мои последние секунды свободы.

— Я просила тебя остаться.

Его взгляд стал жестче. В нем вспыхнула искра раздражения, быстро скрытая за маской безразличия.

— Осторожнее, нищенка. Ты начинаешь перегибать палку, — предупредил он. Голос стал ниже, опаснее.

— Почему? — Я сделала шаг вперед. Паркет скрипнул под моими грязными ногами, нарушая идеальную чистоту его мира. — Потому что тебе неприятно это слышать? Потому что это разрушает твою красивую картину мира, где ты прав, а я — истеричка?

— Потому что я не люблю дешевые манипуляции, — отрезал он.

Я вздрогнула. Манипуляции.

Боже. Он действительно ничего не понимает. Или не хочет понимать. Для него моя агония была театром. Моя смерть — реквизитом.

— Манипуляции? — Мой голос сорвался, став тонким, визгливым. — Это так ты называешь последние слова своей жены? Слова женщины, которая умирала у тебя на глазах, пока ты проверял показания артефакта?

Тишина. Мертвая. Тяжелая.

Я видела, как напряглись его широкие плечи под черной тканью сюртука. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих край подоконника. Но остановиться уже не могла. Слишком долго я молчала. Слишком долго умирала в одиночестве, слушая лишь собственный хрип. Слишком долго любила человека, который предпочел металл и гордость любви и душе.

— Я просила тебя услышать меня, — выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но не позволяя им упасть. — А ты слушал браслет.

Его лицо стало каменным. Маска герцога Гарзара, непроницаемая и холодная.

— Я доверял фактам, это раз! — сказал он. В его тоне звучала железная уверенность человека, который привык, что мир подчиняется законам логики.

— Нет, — Я покачала головой, и прядь мокрых волос упала на лицо, но я не стала ее убирать. — Ты доверял удобной версии. Версии, в которой ты не виноват. В которой ты жертва обмана, а не убийца.

Он резко выпрямился. Тень от его фигуры на стене метнулась, словно хищник, готовый к прыжку.

— Следи за словами, попрошайка! — Прорычал он. В этом рыке было предупреждение. Дракон просыпался.

— Зачем? — Еще один шаг. Теперь нас разделяло всего несколько футов. Я чувствовала исходящий от него жар. Запах ветивера, смешанный с запахом озона и старой боли. — Что ты сделаешь? Запрешь меня снова? Вызовешь стражу? Переломаешь кости, как обещал Харджесу?

Его глаза опасно сузились. Зрачки расширились, поглощая радужку. Но теперь я не боялась. Страшнее уже было. Страшнее было то равнодушие, с которым он смотрел на меня минуту назад. Теперь хотя бы была эмоция. Даже если это была ярость.

— Ты запер меня, — перечисляла я, вытаскивая каждое слово, как занозу. — Уехал. Оставил одну умирать в темноте, пока сам прекрасно проводил время с другой.

Он замер.

Я увидела это. Увидела, как дрогнула его нижняя губа. Увидела, как в глазах мелькнула тень — не гнева, а чего-то другого. Боли? Удивления?

И впервые за весь разговор поняла, что попала в цель.

— А потом вернулся домой, — Продолжила я, не отводя взгляда. — И сказал Ламонту, что, возможно, нужно было жениться на Мирелле. Что развод был бы мудрым решением, чтобы не быть рогоносцем.

Тишина.

Настоящая. Абсолютная.

Даже часы, казалось, перестали существовать. Даже дождь за окном исчез, растворившись в вакууме между нами.

Остались только мы. И эти слова, повисшие в воздухе, как гильотина.

Я видела, как изменилось его лицо. Как исчезла ледяная уверенность. Как маска треснула, обнажая живое, кровоточащее мясо. В глазах впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность. На шок.

Потому что про тот разговор действительно не знал никто.

Кроме него.

Ламонта.

И человека, который тогда уже был мертв. Призрака, который летал по коридорам и слышал каждое слово, сказанное в карете.

Никакая горничная не могла этого знать. Никакой шпион. Никакая сумасшедшая прачка из Нижнего Города.

Я смотрела прямо ему в глаза. И впервые за всю встречу мой голос дрогнул. Не от страха. От боли, которая была слишком большой для этого маленького, слабого тела.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила я тихо.

Он молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. По-настоящему впервые. Не как на объект, а как на загадку, которую невозможно решить уравнениями.

— Я умерла, все еще любя тебя.

Что-то дернулось в его лице. Едва заметно. Почти незаметно. Судорога в уголке рта. Тень в глубине зрачков. Но я увидела. Потому что всегда смотрела только на него. Долго. Слишком долго.

Ильмаар медленно поднялся из кресла, в котором сидел до этого, хотя я даже не заметила, когда он сел. Он двигался так медленно, словно боялся сделать резкое движение. Словно перед ним стояло что-то опасное. Или невозможное. Словно я была призраком, который может рассеяться от любого сквозняка.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один.

Расстояние сократилось. Я чувствовала жар его тела. Чувствовала, как воздух вокруг него вибрирует от сдерживаемой энергии.

Он смотрел на меня. Сканировал мое лицо. «Ищет ложь. Ищет подвох. Ищет признаки безумия!» — пронеслось в голове.

Но пока что находил только правду. Ту самую, от которой он бежал три дня.

— Знаешь, в чем ты просчиталась, нищенка? — спросил он насмешливо.

— Сцена с каретой, — произнес Ильмаар, медленно обходя массивный дубовый стол. Его голос был тихим, но в этой звенящей тишине он звучал как скрежет металла по стеклу.

Я замерла.

Он смотрел на меня, и в его темных глазах плескалось нечто, от чего стало тошно: не гнев, не ярость, а почти осязаемая жалость. Почти. Потому что в ней не было ни грамма тепла. Только снисхождение хищника к раненой, глупой добыче, которая сама загнала себя в капкан.

— Но именно там ты и ошиблась, — заметил он, а его лицо стало маской прежней надменности. Трещина, которую я видела до этого, стала снова зарастать коркой льда.

Я почувствовала, как внутри что-то похолодело, превратившись в ледяную глыбу, сдавившую желудок.

— Ошиблась? — прошептала я, сжимая кулаки.

— Да, — произнес он. И я почувствовала, что трещина заросла окончательно.

Ильмаар подошел ближе. Слишком близко. Воздух между нами сгустился, пропитавшись запахом озона и того самого ветивера, который когда-то казался мне ароматом дома, а теперь пах погребальной процессией.

— Хотя бы в том, что разговор был не о моем разводе. Это первая твоя ошибка. Вторая ошибка. Когда я вернулся домой, Эрисалия была мертва уже несколько часов.

Каждое слово падало в тишину, как тяжелый камень в глубокий колодец. Спокойно. Холодно. Безжалостно.

— Доктор подтвердил это, — произнес он голосом охотника, который загоняет жертву в ловушку фактов.

Я молчала, сжимая побелевшие костяшки пальцев под грубой, колючей тканью серого платья.

— Ее тело было холодным. Сердце не билось. Смерть наступила задолго до моего возвращения.

Он прищурился, и в полумраке кабинета его зрачки на мгновение сузились, став вертикальными щелями, выдавая зверя, живущего в его крови.

— Поэтому видеть, с кем я приехал, моя жена не могла, — негромко, но с явным превосходством произнес Ильмаар.

Тишина стала вязкой, давящей на барабанные перепонки, вытесняя кислород из легких.

— Ты прокололась, вымогательница. Ты ведь вымогательница? Не так ли? Пришла сюда, чтобы сыпать фактами? Тебе ведь нужны деньги. Иначе что? Пустишь сплетню? Или что? Говори уже!

Я смотрела на него. На это знакомое до боли лицо, на человека, чью любовь я носила в себе даже тогда, когда яд выжигал мои внутренности. И вдруг с леденящей ясностью поняла: он действительно считает себя правым. До сих пор. После всего.

— Я была там, — выдохнула я.

— Конечно, — насмешливо произнес Ильмаар, глядя на меня с презрением.

— Я видела всё! — твердым, не дрогнувшим голосом выкрикнула я.

— Конечно.

Его лицо тут же приобрело брезгливое снисхождение.

— Потому что я была призраком, — прошептала я.

Несколько секунд Ильмаар просто смотрел на меня. А потом его плечи дрогнули, и из груди вырвался смех. Коротко. Глухо. Без капли веселья, похожий на треск сухой, гнилой ветки.

— Призраком? Это что-то новенькое!

— Да! — я сжала кулаки, словно боль поможет мне отстоять правду.

— Как удобно, — фыркнул он.

Он покачал головой, и в этом жесте было столько усталой насмешки, что мне захотелось завыть.

— Магия существует сотни лет. Мы изучаем ее столетиями. Измеряем. Проверяем. Доказываем.

— И? — Я чувствовала раздражение.

— И за всё это время не найдено ни одного доказательства существования призраков. Он развел руками, и широкие рукава черного камзола тяжело колыхнулись. — Иначе мир был бы ими переполнен.

— Но… — Я попыталась возразить, но он не дал мне вставить даже слово.

Его голос стал жестче, отсекая мои слова, как тупой топор.

— Мне не нужны сказки. Говори, что нужно, вымогательница! Или ты у нас шантажистка?

Он сделал еще шаг, вторгаясь в мое личное пространство, заставляя меня инстинктивно отступить и упереться лопатками в холодную стену.

— У тебя в доме есть сообщник. Это мы только что выяснили. Иначе откуда у тебя такая информация. Кто-то из слуг, верно?

Я вздрогнула, словно от звонкой пощечины.

— Неправда! — прорычала я.

— Ну кто-то же рассказал тебе всё это? — Развел руками Ильмаар. — И сейчас ты пытаешься мне доказать, что ты — моя жена. Покойная жена. Мне интересно, кто это?

— Никто! — Крикнула я.

— Ложь, — металл его голоса разрезал тишину.

— Я же сказала, что никто! — Втянула я воздух, чувствуя, как меня трясет.

— Кто-то рассказал тебе про карету. Про Ламонта. Про мой разговор с женой, — перечислял Ильмаар. — Предполагаю, что это кто-то из горничных или лакеев. Смотри, как мы сужаем круг. Мы почти нашли твоего сообщника. Не переживай, скоро она или он тоже окажутся на улице. Я не потерплю такого в своем доме.

Он смотрел прямо мне в глаза, и в его взгляде читалась неумолимая логика следователя, загнавшего жертву в угол и наслаждающегося ее отчаянием.

— Кто он? — спросил Ильмаар ровным ледяным голосом.

— У меня нет сообщника! — Твердо произнесла я.

— Тогда назови имя служанки.

— Нет никакой служанки!

— Лакей?

— Нет!

— Горничная?

— Нет же!

— Кто?!

Последнее слово ударило по кабинету, заставив дрогнуть пламя свечей в серебряных канделябрах. Я вздрогнула, чувствуя, как по спине бежит холодный, липкий пот.

— Я сама всё видела!

— Хватит!

Ильмаар резко отвернулся. Провел рукой по лицу, будто устал даже от самого разговора, от необходимости дышать одним воздухом со мной.

— Ты даже не понимаешь, насколько разочаровала меня. Или ты думала что? Нашла сентиментального дурака? Я уже осведомлен об этих фокусах с «родственниками» и «внебрачными детьми». Стоит кому-то умереть, как тут же появляются несуществующие родственники. Но чтобы выдавать себя за мою покойную жену? Это что-то новенькое.

Эти слова ударили больнее любого крика. Разочаровала. Словно я действительно была жалкой мошенницей, сорвавшей куш. Словно действительно подвела его высокие, безупречные ожидания.

— Знаешь, что вызывает во мне отвращение? — Продолжил муж.

— Люди, которые произносят имя умершей женщины ради собственной выгоды! — теперь его голос громыхал в кабинете. — А я не позволю играть на моих чувствах! На том, как сильно я люблю свою жену! Не позволю!

Каждое слово било точно в цель, выжигая душу. Потому что он действительно так думал. Я видела это в напряжении его челюсти, в ледяном блеске его глаз, во всем его облике.

Он подошел к столу. Открыл ящик. Достал кожаный кошелек. Несколько золотых монет со звоном, похожим на похоронный колокол, легли на полированную столешницу.

— Вот.

Я не шевельнулась. Мои ноги приросли к паркету.

— Подавись! И поищи себе работу получше! А с твоим другом или подругой в доме я разберусь. Поверь, я его быстро вычислю.

— Мне не нужны деньги, — скрипнула зубами я.

— Всем нужны деньги, — заметил герцог, раскладывая пальцем монеты по столу.

— Не мне, — ответила я, глядя ему в глаза. — Я здесь не ради денег!

— Не лги хотя бы сейчас, — скривился Ильмаар. — Быстро забирай и проваливай с глаз моих! Ты своего добилась! Тебе этого за глаза хватит!

Он взял монеты. И бросил их на стол передо мной. Золото раскатилось по дереву, звенящее, тяжелое, грязное. Одна монета скатилась с края, ударилась о паркет и покатилась, замерев возле моего грязного, ободранного башмака.

— Давай… Давай…

Я почувствовала, как начинает дрожать подбородок. Нет. Только не сейчас. Только не при нем. Я стиснула зубы, чтобы унять предательскую дрожь.

— Подавись ими, — продолжал Ильмаар.

Я вздрогнула.

— И уходи.

Тишина стала оглушительной.

— Уходи из моего дома.

Еще тише, с той ледяной окончательностью, которая не терпит возражений:

— И больше никогда не смей использовать имя моей жены.

Что-то внутри меня оборвалось. Тихо. Окончательно. Как лопнула последняя струна, удерживающая рассудок. Я посмотрела на монеты. На холодное золото. На человека, который когда-то держал меня за руку, клянясь в вечной верности.

Потом медленно развернулась. Пошла к двери. Не взяв ни одной монеты.

— Сам подавись своими деньгами! — произнесла я.

Шаг. Еще один. Еще. Грубая ткань платья терла кожу, но я ничего не чувствовала, кроме звенящей пустоты. Пальцы уже коснулись холодной латунной ручки.

И вдруг я поняла. Если сейчас уйду — всё. Меня больше не пустят сюда. Никогда. Эта дверь захлопнется навсегда, похоронив меня под толщей его недоверия.

Я закрыла глаза, собирая последние крохи достоинства. Потом тихо сказала, не оборачиваясь:

— Помнишь день, когда выбирал невесту?

Тишина за спиной стала абсолютной. Я не обернулась, боясь, что, увидев его лицо, мой голос сорвется в рыдания.

— Я стояла у окна. И смотрела в сад. Потому что боялась смотреть на тебя.

За спиной стало очень тихо. Словно он перестал дышать.

— А ты подошел первым.

Молчание. Только тиканье маятника на камине, отмеряющее секунды моей казни.

— И спросил, почему мне скучно.

Я сжала ручку двери так сильно, что ногти впились в металл.

— А потом сказал, что мои перчатки бесполезны.

Он повернулся, и в его глазах больше не было даже тени той искры, что когда-то согревала меня.

— Люди, которые приходят на чужие похороны в надежде заработать. Мошенники. Шантажисты. Побирушки. Для таких, как ты, нет ничего святого!

Я побледнела, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а слабое сердце Ливии начинает биться где-то в горле.

— Я не… — Попыталась возразить я, но Ильмаар меня перебил, повысив голос.

— Люди, которые используют чужое горе, — с нажимом произнес он, не давая мне вставить ни слова. — Спекулируют чужой любовью!

— Нет! — Почти шепотом произнесла я, понимая, что переспорить его почти невозможно.

— Значит, это кто-то из старых слуг. Тех, кто присутствовал на смотринах. Спасибо. Ты сузила круг подозреваемых. Таких в доме немного! — произнес Ильмаар.

Воздух в кабинете словно застыл, превратившись в густой, липкий мед.

— Я люблю чай с двумя ложками меда, — продолжила я, и мой голос дрогнул, но я не остановилась. — Не люблю крахмалить кружево. Оно натирает кожу.

Я наконец повернулась. Посмотрела прямо ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою боль, всю свою любовь и всю свою правду.

— Теперь ты мне веришь?

Долгая пауза. Очень долгая.

Ильмаар смотрел на меня. Не моргая. Не двигаясь. Словно окаменел, превратившись в ту самую мраморную статую, которой он так любил казаться. На одно короткое мгновение у меня появилась надежда. Последняя. Самая глупая. Самая отчаянная. Я увидела, как дрогнул его кадык. Как на мгновение в глубине темных омутов его глаз мелькнула тень сомнения.

Но потом он усмехнулся. Устало. Горько. Почти зло. Эта усмешка была хуже удара хлыста.

— Конечно, верю.

Сердце подпрыгнуло, сделав болезненный кувырок в груди.

— Правда?

— Конечно. Он медленно кивнул, и в этом кивке было столько яда, что мне стало трудно дышать. — Верю, что у тебя очень хороший источник информации. Кто-то из старых горничных. Благодарю за информацию.

Улыбка исчезла с моего лица, словно ее стерли грубой тряпкой. Мир вокруг потускнел, потеряв последние краски.

— Ильмаар…

— Убирайся.

Тихо. Спокойно. Холодно. Как приговор, вынесенный без права на апелляцию.

— Вон.

Я стояла. Не двигаясь. Не дыша. Не чувствуя пола под ногами, словно парила в той самой звенящей пустоте, которая была моим домом несколько дней назад. А потом поняла. Он снова не поверил. Снова.

— Ты уже потерял жену из-за своего упрямства. Но вижу, что ее смерть ничего не изменила в тебе! — прошептала я.

А потом открыла дверь и вышла, не оглянувшись.

За моей спиной остался кабинет, пропахший ветивером и ложью. Монеты на полу. И человек, которого я любила даже в тот момент, когда умирала, задыхаясь в собственной спальне.

Дверь закрылась.

Тихо. Без хлопка, без истерики, без брызг слёз, которые я подсознательно ждал и к которым был готов, предупрежденный газетами и слухами о дерзких мошенниках, решивших обогатиться на разбитых горем людях.

Она просто ушла.

И почему-то именно эта звенящая, неестественная тишина бесила меня больше всего. Я стоял посреди кабинета, вросший ногами в паркет, и смотрел на массивную дубовую дверь.

Обычную. Деревянную.

Я ждал, что ручка дрогнет. Что эта наглая, грязная девчонка вернётся, ворвётся обратно, чтобы выкрикнуть ещё какую-нибудь глупость, соврать ещё раз, дать мне наконец законный, железный повод схватить её за шиворот и окончательно вышвырнуть из этого дома, как паршивую собаку.

Но дверь оставалась закрытой. Только тиканье маятника на камине отмеряло секунды моего поражения, которого я не хотел признавать.

Я медленно перевёл взгляд на пол. Золотые монеты лежали там, где упали, тускло поблёскивая в полумраке кабинета. Она не взяла ни одной. Ни единой.

Я нахмурился, чувствуя, как между бровями залегает тяжёлая складка.

Странно. Очень странно.

Для девушки из трущоб, для оборванной прачки, пахнущей больничным хлором и сыростью, это были огромные деньги.

На них можно было снять тёплую комнату на несколько месяцев. Купить нормальную одежду. Горячую еду. Можно было просто исчезнуть из города, раствориться в Нижнем Городе, где её никто не найдёт.

Но она даже не прикоснулась к ним. Оставила лежать, как мусор, который ей не нужен.

Я резко отвернулся, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Нет.

То, что она не взяла деньги, ещё ничего не доказывает.

Хорошие, опытные мошенники тоже умеют отказываться от малых денег. Иногда именно так они и зарабатывают доверие, разыгрывая спектакль о своей неприкосновенной чести, чтобы потом сорвать куш покрупнее. Это классическая уловка. Я не позволю себе клюнуть на неё.

Я подошёл к столу. Мои пальцы сами потянулись к единственной вещи, которая напоминала о ней здесь. Я взял белую кружевную перчатку. Ту самую, которая когда-то обтягивала тонкую руку моей Эрис.

В памяти мгновенно всплыл тот день. Смотрины. Сад, залитый холодным осенним солнцем. Неловкая, но дерзкая девчонка у окна, которая смотрела на мир так, будто он принадлежал ей, а не мне.

— Перчатки совершенно бесполезны, — сказал я тогда, не в силах отвести взгляд от её рук.

— Почему? — она даже не обернулась, продолжая разглядывать голые ветви деревьев.

— Потому что красивые руки надо показывать.

— Нет, общество считает, что красивые руки нужно беречь, — заметила она с философской дерзостью.

— Для чего же? — насмешливо поинтересовался я, очарованный ее умом и дерзостью.

— Видимо, для мужа, — заметила она, медленно снимая перчатку и удерживая ее в руке. — Хотя логичнее было бы наоборот. Некрасивые руки стоит прятать, а красивые выставлять на обозрение. Послушайте, вы здесь невесту выбираете или обсуждаете женские перчатки? Если вам так нравятся мои перчатки, пожалуйста. Забирайте. Не панталоны, и ладно!

Тогда я расхохотался, а она вручила мне эту перчатку.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках загудело. Проклятье. Почему именно это? Почему из сотен воспоминаний, из четырёх месяцев совместной жизни, в голову лезет именно эта ничтожная, глупая деталь?

«Потому что ты её любил», — прошептал внутренний голос.

Он прозвучал так отчётливо, так ядовито, словно она всё ещё стояла здесь, в двух шагах от меня, продолжая этот проклятый, невыносимый разговор. «Ты уже потерял жену из-за своего упрямства. Не потеряй рассудок вслед за ней».

Я швырнул перчатку на стол. Хрупкое кружево беззвучно скользнуло по полированному дереву.

Хватит. Довольно.

Я не собирался слушать голос сумасшедшей попрошайки даже в собственной голове.

Я — герцог Гарзар. Я подчиняю реальность своей воле, а не позволяю ей диктовать мне условия.

В дверь осторожно постучали. Два тихих, размеренных удара.

— Войдите, — мой голос прозвучал хрипло и раздраженно.

Харджес появился почти сразу. Старик выглядел уставшим, постаревшим за эти три дня на десятилетие. Его плечи были ссутулены, а в глазах плескалась та же глухая, выжженная пустота, что и у меня. Пожалуй, не меньше моего.

— Милорд, — он низко поклонился, его голос был ровным, но в нём слышалась едва уловимая дрожь.

— Она ушла? — спросил я, глядя на дворецкого.

— Да, милорд. Она уже покинула дом.

Я коротко кивнул, стараясь, чтобы моё лицо оставалось маской из мрамора. Несколько секунд мы молчали. Эта тишина была липкой, наполненной всем тем, что мы не решались произнести вслух.

Потом я бросил, не глядя на него:

— Проследите, чтобы она покинула территорию. И чтобы стража не смела её трогать, пока она не скроется из виду.

— Разумеется, милорд.

Но Харджес не двигался. Он стоял у порога, сцепив руки за спиной, и смотрел на меня. И это раздражало меня до глубины души. Его молчаливое присутствие было как упрёк.

— Что ещё? — рявкнул я, не в силах сдержать раздражение.

— Ничего, милорд.

Ложь. Я слишком давно его знал, чтобы не читать его по губам, по напряжению в челюсти, по тому, как он переминается с ноги на ногу.

— Говорите, Харджес.

Старый дворецкий тихо кашлянул, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду.

— Девушка… Она выглядит очень голодной и несчастной…

Я поморщился, чувствуя, как в животе неприятно сжимается.

— И? Какое это имеет отношение к делу?

— Просто я заметил это, милорд, — негромко произнес Харджес.

— Зачем?

— Не знаю, милорд, — честно признался он, и в его глазах мелькнула тень мольбы. — Просто мне… Мне действительно показалось странным, что она не берет деньги…

Я отвернулся к окну, чувствуя, как внутри поднимается волна тошнотворного бессилия.

За стеклом снова начинался дождь. Мелкий, холодный, отвратительный, барабанящий по стёклам, как тысячи крошечных пальцев. Такая погода обычно нравилась Эрисалии. Она всегда распахивала окна настежь, игнорируя мои ворчливые замечания о сквозняках. Она говорила, закрывая глаза и вдыхая полной грудью, что дождь пахнет живым миром.

Проклятье. Снова.

Я закрыл глаза, прижимая ладони к холодному стеклу. Капли стекали по моим пальцам, но не могли остудить тот жар, что кипел в моей крови. А потом, сквозь эту пелену раздражения и воспоминаний, я вдруг понял одну простую, пугающую вещь.

Если я выгоню эту девчонку сейчас, если позволю ей раствориться в грязных переулках Нижнего Города, я больше никогда её не увижу. И никогда не узнаю правду.

Кто её подослал? Кто с такой поразительной точностью рассказывает ей подробности моей жизни, мои привычки, тайны моего дома? Кто стоит за этой изощрённой, жестокой историей, играя на моих самых болезненных струнах?

Если она мошенница — она рано или поздно ошибётся. Если у неё есть сообщник — он обязательно попытается с ней связаться. Если это заговор, направленный на разрушение рода Гарзаров, я найду его источник и выжгу калёным железом.

Но только если она останется рядом. Под моим контролем. В пределах моей досягаемости.

Я открыл глаза. Отражение в стекле показалось мне чужим: бледным, с безумным блеском в зрачках, в которых уже проступали вертикальные щели.

— Харджес.

— Да, милорд? — старик вздрогнул от резкости моего тона.

— Догоните её.

Старик замер. Его брови поползли вверх в немом вопросе.

— Простите, милорд?

— Найдите её, — повторил я, поворачиваясь к нему. Мой голос был тихим, но в нём вибрировала та самая драконья власть, которая не терпела возражений. — Прямо сейчас.

— И… Что мне с ней делать, когда я её найду? Отвести страже?

Я раздражённо вздохнул, проводя рукой по лицу, словно стирая с себя остатки человечности. Словно объяснял очевидные вещи глупому ребёнку.

— Дайте ей работу.

— Работу? — Харджес поперхнулся.

— Любую. Самую грязную. Прачкой. Мойщицей полов. Мне всё равно.

Харджес смотрел на меня так, будто впервые видел. В его глазах читался шок, смешанный с глубоким, неподдельным ужасом.

— Милорд… Вы хотите оставить её в поместье? В доме?

— Я хочу найти её сообщника, — отрезал я. Слова прозвучали слишком быстро, слишком резко, выдавая моё собственное напряжение. — Она — приманка. А я хочу знать, кто дёргает за ниточки. Мне интересно, как далеко зайдёт эта ложь…

Старик едва заметно опустил взгляд, изучая узор ковра. Именно так он делал всегда, когда не соглашался со мной, но не смел ослушаться. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Разумеется, милорд, — наконец произнёс он, и в этом согласии не было ни капли энтузиазма.

— Если она мошенница — она проколется, — продолжил я, убеждая скорее себя, чем его. — Рано или поздно она выдаст себя.

— Да, милорд.

— Если она врёт — я это выясню.

— Конечно, милорд.

Меня начинало бесить его спокойствие. Будто он видел больше, чем говорил. Будто он знал, что моя логика трещит по швам, а драконья гордыня просто ищет оправдание для того, чтобы не отпускать её. Её последняя фраза посеяла сомнения внутри. И я не знал, что с ними делать.

— Идите уже. Выполняйте, — раздраженно произнёс я.

Харджес низко поклонился и направился к двери. Но на пороге он вдруг остановился. Его рука замерла на латунной ручке.

— Милорд?

— Что ещё? — я уже чувствовал, как во мне снова закипает ярость.

Старик поколебался. Совсем немного. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к полу, туда, где всё ещё лежали монеты.

— Я предлагал ей деньги. Она не взяла деньги, милорд, — тихо произнёс он. — Ни одной монеты. Она не хотела их брать.

Дверь закрылась. Мягко, бесшумно, отрезая меня от внешнего мира.

Я остался один. В тишине, которая теперь казалась удушливой. Я медленно перевёл взгляд на золотые монеты. Потом на дверь. Потом на белую кружевную перчатку, лежащую на столе, как призрак прошлого.

И впервые за весь этот бесконечный, проклятый день я почувствовал что-то очень похожее на тревогу.

Холодную, липкую, ползущую по позвоночнику. Потому что любая мошенница, любая актриса, любая отчаявшаяся нищенка взяла бы это золото. Это закон выживания.

А она оставила его лежать на полу. И это означало только одно: либо я совершенно не понимаю, с кем имею дело, либо правда гораздо страшнее, чем я готов признать.

Дождь хлестал по дорожке, превращая идеально уложенный гравий в серую, чавкающую кашу, которая с противным чмоканьем прилипала к подошвам моих стоптанных башмаков.

Я брела прочь от особняка, не разбирая дороги, ведомая лишь тупым, животным инстинктом уйти подальше от источника боли.

Куда?

Хороший вопрос.

Я горько усмехнулась, и холодная капля дождя тут же скатилась мне за шиворот, заставив передернуть плечами. На что я вообще рассчитывала?

Ильмаар Гарзар. Герцог. Дракон.

Человек, выросший в гнилом болоте придворных интриг, лжи, заговоров и предательств. Человек, для которого доверие — это роскошь, которую он не может себе позволить. И вот к его порогу приходит грязная, промокшая насквозь незнакомка и заявляет: «Здравствуй, дорогой. Во мне душа твоей покойной жены. Понимаешь, ты вчера ее похоронил, а вот она я!».

Сейчас, когда дождь немного охладил мой пыл, мне самой казалось это таким глупым, отчаянным, нелепым и безумным.

Будь я на его месте, я бы тоже не поверила. Я бы приказала страже вышвырнуть эту сумасшедшую в канаву, чтобы она не смела осквернять память усопшей.

В груди снова заныло, глухо и тяжело, словно туда положили мокрый камень.

Или нет…

Поверила бы.

Я знала Ильмаара слишком хорошо. Я знала каждую черточку его лица, каждый изгиб его души, каждую трещинку в его ледяной броне. Если бы он пришел ко мне хоть в теле дряхлого старика, хоть в теле оборванного нищего, хоть в теле самого короля… Я бы… для начала… проверила бы все. Этот мир, полный магии, способен на такие чудеса, что не перестаешь удивляться. Поэтому я бы… я бы дала шанс. Точно бы дала!

Но сейчас это знание уже ничего не меняло. Факты были неумолимы, как гравий под ногами.

Я остановилась возле высоких кованых ворот. Дождь быстро промочил тонкое серое платье, превратив его в ледяную, тяжелую шкуру, которая тянула меня вниз.

У меня больше не было дома.

Не было семьи.

Не было денег.

Не было имени.

Эрисалия Гарзар умерла. Ее тело теперь лежало в мраморном склепе, запертое на три оборота ключа.

А Ливия Коллет…

Я даже не знала, куда ей идти. В Нижний Город, где ее ждала только копоть, нищета и, возможно, сумасшедший дом, если она продолжит нести этот бред о переселении душ.

— Мисс! Постойте!

Я вздрогнула, вынырнув из оцепенения, и обернулась.

По мокрой дорожке, неуклюже поднимая подол сюртука, спешил Харджес. Над его головой покачивался большой черный зонт, отбрасывающий причудливые тени от фонарей на мокрую брусчатку. Старый дворецкий тяжело дышал после быстрой ходьбы, его лицо казалось еще более изможденным.

— Харджес! — вырвалось у меня.

Сама не заметила, как губы растянулись в слабой, дрожащей улыбке. Наверное, потому что увидела знакомое, родное лицо. Лицо человека, который подавал мне утренний чай и молча выслушивал мои жалобы на холод в этом огромном доме.

Он подошел ближе и, не говоря ни слова, молча поднял зонт над моей головой.

Шум ливня мгновенно стал тише. Приглушеннее. Теплее. Безопаснее. Под этим черным куполом вдруг снова стало можно дышать.

— Мисс, — осторожно произнес дворецкий, и в его голосе звучала та самая усталая мягкость, которая всегда меня успокаивала. — Герцог очень зол.

Я невесело усмехнулась, стряхивая воду с ресниц.

— Я заметила.

— И он вам ни капельки не верит.

Что-то болезненно дрогнуло внутри, словно лопнула последняя, истончившаяся струна.

— Я знаю.

Голос предательски треснул, выдавая всю мою хрупкость. Несколько секунд мы шли молча, и только звук наших шагов по воде нарушал тишину. Потом я не выдержала этого давящего молчания.

— Но ты-то мне веришь, Харджес?

Он остановился. Дождь тихо, монотонно шелестел по натянутой ткани зонта. Старик смотрел вперед, его взгляд был прикован к мокрой дорожке, к темным лужам, к чему угодно, только не ко мне.

— Я не знаю, мисс, — тихо ответил он.

Сердце болезненно кольнуло, но почему-то именно этот ответ оказался легче самой сладкой лжи. Харджес всегда был честным человеком. Он не стал бы клясться в том, в чем не был уверен до конца.

— Пусть я выгляжу иначе… — тихо произнесла я, глядя на свои грязные, дрожащие руки. — Пусть это звучит безумно… Но я правда не знаю, как объяснить то, что произошло. Я не помню, как это случилось.

Горло сжалось спазмом. Я невольно подняла взгляд на особняк. Светящиеся окна, знакомые до боли силуэты башенок, высокие стены. Дом. Мой дом. Когда-то.

— Вернуться домой и узнать, что ты здесь больше никто… Это больно, Харджес. Больнее, чем умирать.

Дворецкий тяжело вздохнул, и его плечи поникли. Потом он словно решился на что-то, выпрямился и встретился со мной взглядом.

— Герцог велел позвать вас обратно.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что?

— Господин приказал дать вам какую-нибудь работу.

Работу.

Я невольно рассмеялась. Тихо. Горько. Звук вышел похожим на всхлип. Еще вчера я была полновластной хозяйкой этого дома, чье слово было законом. Сегодня мне предлагают должность служанки. Какая удивительная, издевательская штука — судьба.

— Следуйте за мной, мисс, — произнес он, поворачиваясь к поместью. — И если есть документы, то я бы попросил вас их предоставить. О, у вас есть справка? Справка подойдет. Главное, чтобы официально.

И я пошла. Потому что выбора у меня все равно не было. Это была моя единственная ниточка, связывающая меня с миром, который я потеряла.

Комнатка для слуг оказалась маленькой, но удивительно теплой. И чистой. И уютной.

У окна стояла узкая, но аккуратно застеленная кровать. Небольшой деревянный шкаф, простой стол, стул с мягкой спинкой и маленький камин, в котором весело, почти вызывающе потрескивали дрова, разливая по комнате золотистый, живой свет.

Я застыла посреди комнаты. Когда-то, в своей прошлой жизни, я бы назвала такие условия бедностью, достойной лишь презрительного вздоха. Сейчас это казалось невероятной роскошью. Крыша над головой. Тепло. Безопасность.

Может, и правда? Я понахваталась высокомерия? Может, это урок не только для Ильмаара, но и… и для меня?

Сколько раз я ловила себя на мысли, что меня пугает та самая гнетущая бедность, которая иногда попадалась на улице. Сколько раз я проезжала мимо нее? А сколько раз откупалась, вручая в грязные руки монеты сквозь платочек? Я ведь делала это не от чистого сердца. Это было что-то вроде ритуала откупа. Дескать, смотри, судьба! Я хорошая! Я помогла!

Эта неприятная мысль заставила меня задуматься.

— Там есть горячая вода, — произнес Харджес, ставя подсвечник на стол. — Я принесу вам сухую одежду. Ваше платье совсем промокло, вы можете простудиться.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Спасибо.

Он коротко, с достоинством поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Через некоторое время служанка принесла охапку дров, чтобы подбросить их в камин. И я впервые в этом теле смогла нормально помыться.

Я опустилась в воду, и горячие объятия мгновенно обожгли озябшую кожу, заставляя напряженные мышцы судорожно расслабляться. Я терла себя мочалкой, смывая копоть Нижнего Города. Смывая запах больницы. Смывая липкий, всепроникающий страх. Смывая запах дыма и тот тошнотворный, сладковатый запах смерти, который, казалось, въелся в мои поры.

Я долго сидела в воде, чувствуя, как постепенно возвращается ощущение собственного тела. Словно вместе с грязью с меня смывалась часть пережитого кошмара, оставляя место чему-то новому.

«Знаешь что, судьба?» — прошептала я, глядя в побеленный потолок. — «Если мне удастся вернуть то, что было раньше… Я… Я… не брошу ту больницу для бедных. Не брошу доктора. Я сделаю все, чтобы она работала… Пусть я не куплю себе очередное платье, но… Там будет ремонт, новые койки, доктора и шанс… Шанс для таких, как я…»

У меня выступили слезы на глазах, а я смахнула их.

Потом я распустила волосы. Темные, густые пряди тяжелыми, мокрыми волнами легли на плечи, контрастируя с бледной кожей. Я надела простое, но чистое серое платье, которое оказалось мне впору.

И только после этого подошла к зеркалу.

Небольшому. Дешевому, в простой деревянной раме. Слегка мутному от времени.

Я замерла. Каждый раз до этого я искала в этом отражении себя прежнюю. Светлые волосы. Знакомые, острые черты лица. Серые, гордые глаза. Эрисалию.

Сегодня сил искать больше не осталось. Я просто смотрела.

На девушку в зеркале. Карие с зеленцой глаза с золотистыми искорками, аккуратный, чуть вздернутый нос, мягкие, пухлые губы. Тонкая шея. Красивые, здоровые темные волосы.

Не красавица. Но и не дурнушка. Совсем нет. Очень даже симпатичная. Молодая. Живая. Конечно, если бы за ней ухаживали, как за герцогиней, то она бы могла бы выглядеть иначе… И вот этот шрам над бровью… Его бы убрали магией…

Я медленно коснулась холодного стекла кончиками пальцев, словно приветствуя незнакомку, с которой мне предстояло делить одну жизнь.

— Ну, здравствуй, Ливия, — прошептала я.

Отражение промолчало. Но впервые за долгое время я не почувствовала ужаса или отторжения. Только странное, тихое спокойствие.

Эрисалия Гарзар умерла. Это факт, с которым нужно было смириться.

Но Ливия Коллет была жива. И ей предстояло как-то жить дальше.

Раздался осторожный стук. Я обернулась.

На пороге стоял Харджес с небольшим подносом в руках.

— Ужин, мисс.

На столе появился дымящийся суп, свежий, еще теплый хлеб и фарфоровая чашка с чаем.

— Спасибо, — искренне сказала я.

Дворецкий коротко поклонился и вышел, оставив меня одну в тишине комнаты.

Суп оказался горячим, наваристым и невероятно вкусным. Каждая ложка возвращала силы, вытесняя ледяную пустоту из желудка. Тепло медленно, уверенно разливалось по телу, прогоняя последний холод. Впервые за долгое время мне не было холодно.

Я доела суп, вытерла губы салфеткой и потянулась к чашке.

И замерла.

Я поднесла фарфор к губам. Сделала маленький, осторожный глоток.

Мед.

Две ложки. Ровно две.

Я сидела неподвижно, сжимая горячую чашку дрожащими пальцами. Потом сделала еще один глоток.

Мед. Тот самый вкус. Точно такой же, как я любила пить в гостиной. Никакой служанка не стала бы класть в чай для простой прачки две ложки дорогого меда. Это была привилегия. Это был знак.

По щеке скатилась горячая слеза. Потом вторая. Они падали в чашку, оставляя крошечные круги на поверхности темной жидкости.

В этом огромном, холодном доме мне не поверил никто. Никто. Кроме старого дворецкого, который не смог сказать этого вслух.

Но он сказал это чашкой чая.

И почему-то именно тогда, в тишине маленькой комнатки для слуг, под треск дров в камине, я заплакала по-настоящему. Не от отчаяния, а от облегчения. Я была не одна.

Я не верил в чудеса.

Чудеса были удобным, приторным словом для тех, кто боялся искать настоящую, грязную причину происходящего. Если человек внезапно умирал — это не была воля богов. Это был яд, кинжал, болезнь или чья-то финансовая выгода.

Если фамильный артефакт, освященный веками, вдруг начинал лгать — это не было проклятием судьбы. Это была порча, магическое вмешательство, рука мастера или предателя.

А если нищенка являлась к воротам моего дома посреди ночи, промокшая до нитки, и называла себя именем моей мертвой жены — это тоже не было чудом.

Это был заговор против семьи Гарзар.

И чем дольше я смотрел на лежащие передо мной бумаги, тем отчетливее понимал: крыса была где-то рядом. В этом доме. На расстоянии вытянутой руки. Возможно, даже в этой самой комнате.

На моем массивном дубовом столе лежали три отчета.

Первый — от доктора. Смерть от яда. Медленного, дорогого, редкого. Того самого, что имитирует женские недуги, пока не становится слишком поздно.

Второй — от лучшего ювелира и мага-аналитика столицы. Браслет был поврежден. Не сломан грубо, не разбит в порыве гнева, не испорчен случайно временем.

Вмешательство оказалось тонким. Почти ювелирным, издевательски точным. Будто кто-то не хотел уничтожить артефакт, а всего лишь заставить его ошибиться в строго определенный, роковой момент.

Третий отчет лежал чистым, нетронутым листом пергамента. Его должен был дать Харджес.

Я стоял у высокого окна кабинета и смотрел, как дождь стекает по стеклу кривыми, темными дорожками, искажая огни сада. Дом спал. Или делал вид, что спит, затаив дыхание в ожидании нового удара.

Я больше не верил этому дому. Слишком много дверей, которые можно закрыть на ключ. Слишком много коридоров, в которых можно спрятать тайну. Слишком много слуг, которые видели, слышали, запоминали и молчали, получая свои жалкие монеты.

А теперь еще и эта женщина. Ливия Коллет. Прачка. Нищенка. Безродная девица из воняющего копотью Нижнего города. Она знала то, чего знать не могла. И эта мысль жгла мой разум хуже, чем драконий огонь в венах.

Я услышал шаги за дверью раньше, чем раздался тихий, выверенный стук.

— Войдите, — мой голос прозвучал глухо, устало.

Дворецкий вошел тихо, как тень. Безукоризненно прямой, собранный, старый и слишком уставший для своих лет. В его движениях не было суеты, только привычная, отточенная годами дисциплина.

— Милорд.

— Докладывай.

Он опустил глаза, изучая узор ковра, словно там были написаны ответы, которых он боялся произнести вслух.

— Мисс Ливия Коллет размещена в комнате для младших служанок в восточном крыле.

Мисс Коллет.

Надо же! С каким уважением!

Я едва не усмехнулся, но звук застрял в горле, превратившись в сухой кашель. Как аккуратно. Как осторожно. Ни «самозванка». Ни «прачка». Ни «эта женщина». Мисс Коллет. Словно это почтительное «мисс» могло придать вес ее лжи.

— Что она делала после того, как ты привел ее в дом? — резко спросил я.

— Сначала стояла посреди комнаты, — слышал я за спиной голос дворецкого.

— Стояла? — переспросил я, поворачиваясь к нему.

— Да, милорд. Не двигалась. Просто смотрела на стены, — заметил Харджес.

— И все?

— Несколько минут. Потом медленно села у камина. Она выглядела грустной, — заметил Харджес. — Она сказала, что раньше была хозяйкой в этом доме, а теперь… служанка. Ирония судьбы!

Я отошел от окна, и мои сапоги глухо стукнули по паркету. Я начал медленно обходить стол, как хищник, оценивающий добычу.

— С кем разговаривала?

— Со мной. И с одной служанкой, которая принесла ей дров. Больше ни с кем.

— О чем?

— Служанке она ничего не сказала. Только тихо поблагодарила. И все. Больше ни слова, — отчитался Харджес.

— А тебе?

Харджес помолчал. Я ненавидел, когда он молчал. Слишком часто его паузы значили больше, чем самые длинные речи. В них пряталась правда, которую он не смел озвучить.

— Она спросила, верю ли я ей, милорд.

Мои пальцы сами сжались на прохладной деревянной поверхности подоконника, оставляя на лаке едва заметные вмятины.

— И что ты ответил?

— Правду, милорд, — задумчиво произнес Харджес, вздыхая.

— Какую? — медленно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Что не знаю.

Я посмотрел на него. Старый дворецкий стоял неподвижно, но я видел микроскопическое напряжение в его плечах, в том, как он сжал руки за спиной. Он ждал моего гнева. Возможно, заслуженно.

— Не знаешь, — повторил я, зловеще растягивая слова.

— Да, милорд, — послышался короткий ответ.

— Удобная позиция, — с насмешкой заметил я.

— Зато честная, — тихо произнес он.

Это слово прозвучало негромко, но в нем было достаточно твердости, чтобы оно задело, как пощечина. Я медленно оторвал пальцы от подоконника и подошел к столу, взяв в руки серебряный нож для бумаги. Холодный металл успокаивающе холодил ладонь. Нет, Харджес не был замешан в происходящем. К тому же он очень любил Эрисалию. И то, как он убивался, тому подтверждение. Он вне подозрений.

— Продолжай, — кивнул я.

— Она сказала, что не знает, как объяснить произошедшее. Что не помнит, как это случилось. А потом… — он запнулся, подбирая слова. — Потом она сказала, что вернуться домой и понять, что ты здесь больше никто, больнее, чем умирать.

Домой.

Я сжал челюсть так сильно, что в висках загудело. Это слово резануло по живому.

— Именно так и сказала? «Домой»? — разозлился я.

— Да, милорд, — опустил глаза Харджес.

— Дословно? — произнес я это слово так, словно вкручиваю его в него. Нет, я слишком хорошо знаю некоторых аристократов, чтобы верить этому миру. Я не верю никому. Даже самому себе. После случившегося я больше не верю себе. И я не знаю, во что я могу верить теперь?

— Насколько позволила память.

Я начал медленно вращать нож для бумаг между пальцами, наблюдая, как лезвие ловит отблески свечей.

— А дальше? — продолжил я допрос.

— Я проводил ее в комнату. Она помылась, переоделась в сухое платье, которое мы нашли в кладовой, — перечислял дворецкий.

— Осматривала комнату? — нож замер в моей руке.

— Да.

— Искала что-нибудь? — прошептал я, трогая лезвие.

— Нет.

— Шкафы открывала? — продолжал я, задумчиво глядя на отблески стали.

— Нет.

— Ящики выдвигала? — наседал я.

— Нет.

— Окна проверяла?

— Только посмотрела на дождь, — выдохнул Харджес.

Так, значит, не просто воровка, которая всеми правдами и неправдами пытается проникнуть в дом.

— Спрашивала о покоях герцогини? — я сощурил глаза.

— Нет.

— О драгоценностях? — я резко вспомнил шкатулки жены.

— Нет.

— О вещах моей жены? О платьях? Активах на ее имя?

— Нет.

Моей жены.

Эти слова прошли через грудь, как холодное, ржавое лезвие, царапая ребра изнутри. Я опустил нож на стол слишком резко. Металл сухо звякнул о дерево, нарушив звенящую тишину кабинета.

— Что еще? Продолжай! Я должен выяснить, кто она такая и кто за ней стоит! — заметил я, пытаясь понять логику ее поступка.

Харджес глубоко вдохнул, словно ныряльщик перед погружением в ледяную воду.

— Я принес ей ужин.

— Сам? — я вскинул бровь.

— Да, милорд.

— Почему?

Он не ответил сразу. Я поднял глаза, сверля его взглядом.

— Харджес.

— Потому что она промокла. И потому что не ела со вчерашнего дня. И я решил не беспокоить служанок… Поэтому решил принести сам… — произнес Харджес.

— Ты теперь сам лично кормишь всех бездомных женщин, которые приходят к воротам и называют себя именем покойной герцогини?

Он побледнел, его кожа приобрела землистый оттенок.

— Нет, милорд.

— Тогда почему именно ее? — спросил я, понимая, что дворецкий что-то утаивает. И хочу знать, что именно!

— Вы приказали дать ей работу и оставить в доме.

— Я приказал дать ей работу, — отчеканил я, понижая голос до опасного шепота. — Не заботу. Не ужин с личной подачей от дворецкого! Это разные вещи!

Харджес склонил голову, смиренно принимая удар.

— Я понял, милорд.

Нет. Он ничего не понял. Или, что гораздо хуже, понял слишком хорошо.

— Что было на подносе?

— Суп. Свежий хлеб. Чай.

— Какой чай? — спросил я, вспоминая, что чай для слуг у нас закончился. Его привезут завтра. Остался только чай моей жены.

Дворецкий поднял на меня глаза. Всего на одно мгновение. Но этого хватило, чтобы я увидел мелькнувшую в них панику.

— Обычный черный чай, милорд.

— Не лги мне, Харджес. Ты взял любимый чай моей жены? Без разрешения?

Тишина стала плотной, удушливой. За окном дождь ударил по стеклу сильнее, будто кто-то бросил в окно горсть мелких, острых камней.

— Да, и добавил туда две ложки меда, — тихо, почти неслышно сказал он.

Я застыл. Воздух в легких превратился в стекло.

Воздух в кабинете вдруг стал ледяным. Две ложки.

Эрисалия любила чай с двумя ложками меда. Не с одной. Не с тремя. Именно с двумя. Я помнил, как смеялся над этой ее детской привычкой, называя это варварством.

«Ты пьешь не чай, Эрис. Ты пьешь сироп», — говорил я, наблюдая, как она морщит нос.

А она отвечала с той самой дерзкой, светлой улыбкой, которая растапливала мой лед: «Зато сладкий. В этом доме кто-то же должен быть сладким, раз ты такой невозможный».

Я резко отвернулся к окну, потому что воспоминание оказалось слишком живым. Слишком теплым. Слишком опасным. Оно обжигало изнутри, требуя выхода, но я запер его в самой темной клетке своего разума.

— Кто велел тебе положить мед?

— Никто.

— Она попросила? — спросил я, злясь на этот поступок.

— Нет, милорд.

— Тогда зачем?

Ответа снова не было. Только тяжелое, прерывистое дыхание старика.

Я медленно повернулся, и, должно быть, в этот момент я действительно выглядел как тот монстр, которым меня считали враги.

— Ты ей веришь, — внезапно осенило меня, а я смотрел на скромную фигуру дворецкого, застывшего посреди комнаты.

— Я этого не говорил, милорд, — произнес Харджес.

Я усмехнулся. Зло. Сухо. Без капли веселья.

— Великолепно. Мой безупречный дворецкий не знает, кто находится под моей крышей, но уже кормит ее любимым чаем моей мертвой жены.

— Милорд…

— Молчать.

Он замолчал. Хорошо. Хотя бы эта функция в доме еще работала.

Я подошел к столу и взял отчет ювелира. Бумага жалобно хрустнула в моих пальцах.

— Пришел отчет от магов. Браслет был поврежден, — произнес я, наблюдая за его реакцией.

Харджес резко поднял голову. В его глазах не было удивления. Там был страх.

Вот оно.

— Не случайно, — продолжил я, и мой голос стал похож на скрежет камня о камень. — Не временем. Не дефектом. Его изменили. Так, чтобы он показывал ложь там, где должен был показывать правду. Тонко. Аккуратно.

Харджес побледнел так сильно, что лицо стало серым, как пепел.

— Тогда госпожа…

— Не произноси это слово! — голос сорвался на хриплый рык, и я тут же возненавидел себя за эту слабость. Ненавидел комнату, пропитанную ее запахом. Ненавидел дождь. Ненавидел старика передо мной и женщину, которая спала где-то внизу в платье служанки. — Мы не знаем, что это значит. Мы знаем только одно: в доме есть человек, который имел доступ к браслету. Или к тем, кто мог его испортить.

— Да, милорд.

— И теперь, когда я начал расследование, у ворот появляется женщина, которая знает интимные подробности жизни Эрисалии.

Я швырнул отчет на стол.

— Слишком удобно. Кто-то кормит ее сведениями. Кто-то готовит ее ответы. Кто-то хочет, чтобы я поверил в невозможное.

— Зачем? — вопрос прозвучал тихо, но он был правильным.

И от этого я разозлился еще сильнее, потому что сам не знал ответа.

— Чтобы отвлечь! Чтобы направить расследование не туда. Чтобы вскрыть дом изнутри. Чтобы заставить меня выглядеть безумцем, который поверил первой попавшейся нищенке, назвавшей себя его женой. Выбирай любой вариант, Харджес. Все они лучше, чем сказка о душе, вернувшейся из мертвых в тело прачки.

Я взял тяжелый серебряный подсвечник, сжимая его так, что металл впился в ладонь.

— За ней следить.

— Милорд?

— Каждое слово. Каждый шаг. С кем говорит. Куда смотрит. Что спрашивает. Если попытается войти в покои Эрисалии — остановить. Если будет расспрашивать слуг — записывать имена. Если кто-то сам подойдет к ней — я хочу знать об этом через пять минут. Понял?

— Слушаюсь, — голос дворецкого был ровным, но в нем слышалась покорность судьбе.

— И еще, — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Не привязывайся к ней. Не позволяй ей манипулировать твоим состраданием. Она — инструмент в руках наших врагов.

Старый дворецкий медленно опустил глаза. Его плечи поникли, и в этот момент он показался мне не слугой, а просто очень старым, очень одиноким человеком, потерявшим все, что имел.

— Поздно, милорд, — тихо сказал он.

Я посмотрел на него. Впервые за этот проклятый вечер мне захотелось ударить не стол, не стену. Человека.

Не потому что он ослушался.

А потому что он сказал правду, которую я так отчаянно пытался отрицать.

Я не знаю, что именно толкнуло меня в ту ночь. Тихая, почти незаметная уверенность в голосе Харджеса? Или просто гнилая, постыдная надежда на то, что мертвые иногда способны вернуться? Что-то из тех детских сказок, в которые я перестал верить еще до того, как научился читать.

«Сын. Посмотри на этих людей», — слышал я голос отца. Даже сейчас плечо прогнулось под тяжестью его руки. — «В этом мире все лгут. Все. Нищие лгут, чтобы разбогатеть. Богатые лгут, чтобы получить влияние. Виновные лгут, чтобы избежать наказания. Этот мир лжет. Доктора лгут больным. Больные — докторам. Ты должен всегда помнить об этом. Никто не скажет тебе правду! Ни в лачуге, ни во дворце! Если правда — это валюта, то в этом роскошном зале все нищие!»

«Но ты же веришь маме!» — вздохнул я, пытаясь осознать, что все улыбки вокруг меня — ложь.

«Мать не может солгать. Я сразу же увижу, когда она лжет. Именно поэтому с ней я спокоен!» — произнес отец, пока другие кланялись ему. И тут же переводили взгляд на меня.

«А ты? Разве ты не лжешь?», — спросил я, глядя, какими лучезарными улыбками одаривают нас присутствующие.

«Я тоже лгу. Но сейчас я говорю правду. Мы богаче других, потому что на нашей стороне правда. Я заинтересован в том, чтобы дом Гарзар выжил. Поэтому тебе я буду лгать в последнюю очередь, сын!»

«Тогда получается, что верить можно только себе?», — спросил я, чувствуя, как мне становится грустно.

«О, себе ты верить не должен. Твое тело, твой разум — самые большие лжецы! Поэтому ты должен проверять себя! Каждый раз!», — рассмеялся отец.

И сейчас я не верил себе. Но где-то в глубине души что-то меня мучило, тревожило. А что если… Я на секунду закрыл глаза и тут же помотал головой.

Нет. Мне нужны факты. Четкие, понятные факты.

В огромном зале библиотеки царила густая, давящая темнота. Я не стал звать слуг, не стал зажигать люстру. Не хотел чужих глаз, блуждающих в полумраке. Не хотел шепота за спиной, который неизбежно превратился бы в сплетни к утру. И уж тем более не хотел, чтобы кто-нибудь видел, какие именно фолианты я снимаю с самых верхних, запыленных полок.

Посмертная магия. Остаточная память души. О тонких границах между жизнью и смертью. Перенос сознания: мифы, ересь и опыты северных школ.

Я складывал тяжелые книги на массивный дубовый стол одну за другой. С глухим стуком падали кожаные переплеты.

Пыль взвилась в воздух, медленно оседая на рукавах моего камзола, на пальцах, на темную, отполированную поверхность дерева. Единственная свеча на столе дрожала, отбрасывая на стены искаженные, дерганые тени, похожие на корчащихся призраков.

Я открыл первый трактат. Потом второй. Потом третий.

Я читал быстро. Жадно. Зло.

Будто мог найти на пожелтевших страницах не сухое знание, а истину. Будто буквы могли сложиться в оправдание для моего разума.

«Сохранение личности после физической смерти теоретически возможно лишь при условии незавершенной магической связи. Однако, это только теория… На практике еще никому не удалось перенести душу из тела в тело».

Я замер. Воздух застрял в легких. Я прочитал строку еще раз, вглядываясь в выцветшие чернила, словно они могли изменить свой смысл. Потом следующую.

«…попытки ожидаемо провалились. Ни один зафиксированный случай не подтвержден достоверно. Большинство заявлений о возвращении следует относить к истерическим расстройствам, демонической одержимости, откровенному шарлатанству или частичной передаче воспоминаний через третьих лиц».

Я сжал пальцы на краю страницы так сильно, что пергамент жалобно хрустнул. Браслет был бездушным механизмом истины. И, как мне теперь с тошнотворной ясностью пришлось признать, он тоже мог быть испорчен. Сломан чьей-то умелой, злой рукой.

Я лихорадочно открыл другой том. Старый, пахнущий сухой гнилью и старой кожей, потрескавшийся от времени. На полях чей-то давно умерший маг оставил пометки острым, нервным почерком, словно писал их в бреду:

«Магистр Эвран на склоне лет пытался перенести собственную душу в тело молодого, здорового ученика. Опыт завершился мучительной смертью обоих. Свидетели клялись, что ученик заговорил голосом магистра, однако позднейшая инквизиторская проверка показала наличие предварительного гипнотического внушения участников процесса».

Я перевернул страницу, почти порвав ее.

«Одна служанка заявляла, что умершая госпожа вселилась в ее тело. Через три недели призналась в обмане ради финансовой выгоды. Она знала интимные подробности жизни умершей госпожи, чем и решила воспользоваться для получения ее имущества».

Следующая запись, выведенная дрожащей рукой:

«Некромант Риал Ост утверждал, что душа не умирает, а лишь ищет новый сосуд. В результате бесконечных опытов сошел с ума».

Подтверждений нет.

Эти слова повторялись на каждой странице, в каждом трактате. Как приговор. Как издевательская насмешка судьбы. Как единственное возможное спасение для моего рассудка.

Я захлопнул книгу и выдохнул с облегчением.

Глухой, тяжелый звук раскатился по библиотеке, поглощенный высокими сводами и бесконечными рядами молчаливых свидетелей.

Переселения душ не существовало.

Не было доказательств. Не было случаев. Не было ни одного надежного, неопровержимого свидетельства в истории магии.

Были мошенники. Безумцы. Одержимые. Жертвы внушения. И те, кто слишком отчаянно хотел верить в невозможное, чтобы не сталкиваться с реальностью.

Я медленно, с усилием выдохнул.

Вот и все. Мир снова становился понятным, четким, выстроенным по строгим законам логики. Ливия Коллет не могла быть Эрисалией. Мертвая жена не могла вернуться в чужом, изуродованном теле, пройти через вонь и грязь Нижнего города, явиться к моим воротам и смотреть на меня глазами женщины, которую я собственноручно похоронил три дня назад.

Не могла. Это абсурд.

Но тогда…

Я открыл глаза, фокусируя взгляд на почти догоревшей свече. Воск стекал по серебряному подсвечнику бледными, застывшими каплями, похожими на слезы.

Тогда откуда она знала про смотрины?

Про ту самую белую кружевную перчатку, которую я поднял с пола?

Про разговор в карете с Ламонтом, когда рядом не было ни одной живой души, кроме нас?

Здесь я могу предположить, что Ламонт как-то замешан в этой истории.

Но тогда откуда она знала, как Эрисалия пила чай? Две ложки меда. Никто, кроме меня и Харджеса, не знал этой мелкой, глупой детали.

Я резко поднялся. Тяжелый стул отъехал назад, с грохотом ударившись о деревянную полку.

Нет. Хватит.

Я позволил себе слишком многое. Слишком много вопросов. Слишком много постыдной слабости, которая разъедает мой разум, как кислота. Я — герцог Гарзар. Я не верю в сказки.

Если Ливия Коллет — самозванка, я выведу ее на чистую воду. Я задам ей такие вопросы, на которые не ответит ни одна подкупленная горничная.

Если за ней стоит тот, кто убил Эрисалию, я найду его. Я вырву эту тайну с корнем, даже если для этого придется сжечь весь город дотла.

Если крыса прячется в моем доме, я вытащу ее за хвост, прижму к стене и заставлю говорить, пока она не захлебнется собственной кровью. И она сдаст хозяина.

Я протянул руку к свече. И погасил пламя голыми пальцами.

Шипение. Резкий, тошнотворный запах паленой плоти. Боль мгновенно обожгла кожу, острая, жгучая, пульсирующая.

Настоящая.

Честная.

Не похожая на призрачные воспоминания. Не похожая на лживую надежду.

В наступившей темноте библиотека мгновенно изменилась. Она стала похожа на склеп. Холодный, каменный, наполненный запахом смерти и тлена. И там, среди мертвых книг и пепла невозможных теорий, я впервые, с леденящей душу ясностью, понял главное.

Я искал в этих книгах не доказательство того, что она лжет.

Я не хотел, чтобы она оказалась Эрисалией.

Потому что если это правда… если она действительно смотрела на меня теми испуганными, чужими глазами, то…

… я не знал, как жить дальше, не сойдя с ума от собственной непоправимой вины.

Утро началось с серого платья.

Грубая некрашеная шерсть лежала на коленях тяжелой жесткой складкой, пахнущей дешевым хозяйственным мылом и едким крахмалом. Я сидела на краю узкой продавленной кровати и смотрела на эту униформу так долго, будто ткань могла сама шепнуть мне, как дышать в этом новом искалеченном мире.

«Соберись! Жизнь дала тебе шанс!» — пронеслось в голове. — «Думаешь, она раздает такие шансы направо и налево? Все могут переродиться тут же и вернуться домой? Думаю, нет! Я вообще не слышала ничего о подобном. Так что считай, что ты исключение! А это уже повод для оптимизма!»

Я вздохнула. А ведь это правда.

Вчера я была призраком, которого никто не видит и не слышит. Потом я была бездомной, у которой не было даже шанса выжить.

Сегодня у меня появилась работа.

Странно, но в иерархии этого дома это действительно считалось улучшением.

Я провела ладонью по колючей поверхности. Платье было безупречно чистым, аккуратно заштопанным у подола, но в нем не было ни капли жизни. Никаких кружев, ласкающих запястье. Никаких тонких прохладных пуговиц из перламутра. Никакого шелка, который скользил по коже, как вода.

Просто платье. Простая ткань. Простая жизнь.

Только вот я не была простой. И именно это знание жгло меня изнутри, как проглоченный уголь.

«Давай, герцогиня! Прочь высокомерие!» — произнесла я, чувствуя, как смертельная обида заливает душу до краев.

Если бы я знала, какие у жизни на меня планы, то я, быть может, была бы не такой нервной. Но если меня вернули, то, значит, планы были!

Я переоделась медленно, неловко застегивая мелкие тугие пуговицы, к которым мои пальцы, привыкшие к помощи горничных, не были приспособлены. Потом собрала темные волосы в тугую скучную косу и посмотрела в маленькое мутное от времени зеркало над умывальником.

На меня смотрела Ливия Коллет. Молодая женщина с бледным осунувшимся лицом и глазами цвета непонятного, но всегда разного, в которых за одну ночь поселилось слишком много невыносимой боли.

— Ну что ж, — тихо сказала я отражению, и мой хриплый голос показался мне чужим. — Раз уж ты решила жить, придется работать.

Отражение выглядело не слишком уверенным. Оно дрожало.

В дверь постучали. Резко, требовательно. Я вздрогнула, инстинктивно выпрямляя спину.

— Войдите.

На пороге возникла женщина лет сорока пяти. Высокая, сухая, как пергамент, с туго затянутыми в узел волосами и лицом, на котором даже сочувствие, наверное, выглядело бы как строгий выговор.

Она окинула меня взглядом с головы до ног. Не злым. Хуже. Профессиональным. Так осматривают трудновыводимое пятно на дорогой скатерти перед тем, как решить: отстирается оно или вещь придется безжалостно выбросить.

Ах, Марта. Старшая горничная. А ведет себя как вредная экономка.

— Я старшая горничная, Марта, — произнесла она, и в ее тоне не было ни приветствия, ни вопроса. — В этом доме не принято опаздывать, лениться, спорить и задавать лишние вопросы. Особенно тем, кого приняли без рекомендаций и с сомнительным прошлым.

Я молча кивнула, сцепив руки перед собой, чтобы скрыть дрожь. Прозвучало очень неприятно «сомнительное прошлое», словно я на улицах собой торговала. Но я промолчала.

— Вы будете выполнять самую простую черновую работу, пока я не пойму, годитесь ли вы хоть на что-нибудь, кроме как пугать гостей своим видом.

— Да, мадам, — ответила я, стараясь не спорить.

Она чуть прищурилась. Очевидно, мой голос показался ей слишком мягким для прачки из трущоб. Или слишком воспитанным.

— Начнете с кабинета его сиятельства. Там еще не убирали с момента похорон. Так что ступайте!

Я подняла глаза, и холодный шип прошил позвоночник.

— Кабинета?

— У вас проблемы со слухом, Коллет? — тут же перешла на «ты» Марта.

— Нет, мадам.

— Тогда возьмите ведро, тряпки и щетку. Пыль убрать. Пол протереть. Книги не трогать. Бумаги не трогать. Перья, чернильницы, печати не трогать. Вообще ничего не трогать сверх того, что я сказала. Если испортите хоть один документ или сдвинете бумагу на миллиметр, вылетите отсюда быстрее, чем успеете произнести слово «простите».

Кабинет Ильмаара.

То самое место, куда раньше я входила без стука, с чашкой чая в руках. Где садилась на край его массивного стола, игнорируя его возмущенное: «Эрис, это важные документы». Где однажды заснула в глубоком кресле у камина, пока он до поздней ночи разбирал и перепроверял конторские книги, а проснулась оттого, что он осторожно, боясь разбудить, укрывал меня своим тяжелым камзолом.

Теперь я должна была мыть там пол.

Я взяла деревянное ведро. Оно оказалось тяжелее, чем я ожидала, ручка больно врезалась в непривыкшую к труду ладонь. Марта это заметила, ее губы дрогнули в подобии усмешки.

— Привыкайте, Коллет. В этом доме жалованье платят за работу, а не за красивые глаза и гордую осанку.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке, чувствуя, как под кожей проступают мозоли.

— Я понимаю.

Нет. Не понимала. Не до конца.

Понимание пришло позже, когда я шла по знакомым, выложенным мрамором коридорам с ведром в руке, а слуги провожали меня взглядами. Любопытными. Настороженными. Некоторые — откровенно враждебными, полными брезгливого превосходства.

Я слышала шепот. Не слова, только шелест, похожий на шуршание сухих листьев. Но этого хватало, чтобы сложить фразу: самозванка. Безумная. Та самая. Герцогиня из Нижнего города, выдающая себя за покойную хозяйку.

Я шла прямо, не поднимая глаз, заставляя свои ноги ступать твердо. Гордая осанка герцогини плохо сочеталась с грязным ведром для мытья полов, но другой у меня не осталось.

У двери кабинета я остановилась. Сердце вдруг забилось быстрее, глухо и неровно, отдаваясь тупой болью в ребрах. Глупо. Там никого не должно было быть. Еще слишком рано. Герцог не принимал посетителей в такую рань. В это время он обычно был либо в библиотеке, либо в тренировочном зале, либо… либо сидел за столом всю ночь, если не мог уснуть, сражаясь с собственными демонами.

Я медленно, стараясь не скрипеть, приоткрыла тяжелую дубовую дверь.

В кабинете было тихо. И полутемно. Шторы еще не раздвинули, и утренний свет просачивался сквозь тяжелую бархатную ткань тонкими пыльными серыми полосами. В камине лениво тлели угли, источая запах холодного пепла. На столе горела одна, почти догоревшая свеча, оставляя на полированном дереве лужицы застывшего воска.

Я шагнула внутрь, намереваясь поставить ведро в угол.

И замерла.

Кабинет не был пуст.

Ильмаар стоял у стены. У моего портрета.

Высокий, неподвижный, в темном домашнем камзоле, со свободно распущенными волосами. Черные пряди падали на плечи, делая его моложе. И страшнее. Потому что сейчас в нем не было той ледяной, непроницаемой собранности, с которой он смотрел на меня вчера у ворот. Сейчас он был один. А когда Ильмаар оставался один, он переставал притворяться человеком, которому не больно.

Я сразу поняла: он меня не заметил. Моя серая фигура сливалась с тенями в углу комнаты.

Я должна была уйти. Должна была бесшумно поставить ведро, отступить, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Это было бы безопаснее. Для нас обоих.

Но не смогла. Мои ноги приросли к паркету.

В его руке была перчатка.

Белая. Кружевная. Та самая.

Я узнала ее сразу, до дрожи в коленях. Правая перчатка из тончайшего кружева, которую я вручила ему в день смотрин. Тогда Ильмаар забрал ее себе и долго, с серьезным лицом, уверял, что выбрал меня не из-за этой глупой детали туалета.

Лжец. Милый, невозможный, прекрасный лжец.

Он смотрел на портрет так долго и так пристально, будто ждал, что женщина на холсте наконец моргнет, вздохнет и сойдет вниз, чтобы обнять его.

Я смотрела на него. На напряженные, окаменевшие плечи. На пальцы, сжимавшие хрупкое кружево так осторожно, будто оно могло рассыпаться в прах от малейшего грубого прикосновения. На его лицо, на котором застыло выражение такой беззащитной, оголенной тоски, что мне захотелось завыть.

И вдруг я поняла страшное.

Он действительно любил меня.

Не красиво. Не удобно. Не так, как герцоги любят жен, выбранных на смотринах ради выгодного союза.

А до боли. До безумия. До того состояния, когда взрослый, сильный, властный мужчина стоит утром в своем кабинете и держит в руках перчатку мертвой жены, как величайшую святыню.

И от этого осознания мне не стало легче. Наоборот. Стало в тысячу раз больнее.

Потому что он любил меня там. На портрете. В светлом, струящемся платье. С прежним, золотым лицом. С прежним именем. С прежними мягкими руками, которые он мог целовать, не испытывая ни капли отвращения.

А я стояла в нескольких шагах от него. Живая. Дышащая. В грубом сером платье служанки, пахнущая дешевым мылом и больничной хлоркой.

И он не узнавал меня. Не мог узнать.

Я прижала ладонь к груди, словно могла физически удержать сердце, которое вдруг сорвалось куда-то вниз, в липкую, холодную бездну.

Ильмаар медленно, почти ритуально, поднял перчатку к лицу.

Я перестала дышать. Время остановилось.

Он коснулся губами кружева. Очень осторожно. Почти невесомо. Так, будто боялся потревожить хрупкую память, запечатанную в нитях.

Горло сжалось тисками. Я хотела отвернуться, сбежать, исчезнуть, но не смогла пошевелить и мускулом.

В этот миг я ревновала.

К себе.

К мертвой Эрисалии, которая была для него святой, недостижимой, потерянной. К портрету, на который он смотрел с такой всепоглощающей тоской. К перчатке, которую он целовал нежнее, чем вчера смотрел на меня, живую, стоящую перед ним.

— Харджес, — негромко произнес он. Голос был хриплым, разбитым, лишенным всякой власти.

Я вздрогнула. Дверь за моей спиной открылась почти сразу. Старый дворецкий, должно быть, ждал в коридоре, не решаясь войти.

— Милорд.

Ильмаар не повернулся. Он только медленно опустил руку с перчаткой, не разжимая пальцев.

— Найдите вторую.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая.

— Милорд? — в голосе Харджеса прозвучало искреннее недоумение.

— Вторую перчатку, Харджес, — повторил Ильмаар, и в этой сухости была такая отчаянная, жалкая, ломающая душу надежда, что у меня перехватило дыхание. — Должна же она быть где-то.

Вторую.

— А что, если я скажу, где вторая перчатка? — усмехнулась я. — Тогда герцог мне поверит?

Мой голос прозвучал тихо, но в мертвой тишине кабинета он ударил, как выстрел.

Ильмаар замер.

Медленно, очень медленно, он повернул голову. И его темные, бездонные глаза встретились с моими.

В этот миг мне показалось, что воздух в комнате стал плотным, как стекло. Ещё одно движение, ещё одно слово — и оно треснет, осыплется острыми, невидимыми осколками нам под ноги.

Харджес застыл у двери, превратившись в безмолвную, напряжённую статую.

Я стояла посреди кабинета с тяжёлым деревянным ведром в руке, в грубом сером платье служанки, с влажной, пахнущей местной хлоркой тряпкой, перекинутой через локоть. И почему-то именно сейчас, в этой давящей тишине, я ощущала себя абсолютно обнажённой. Слишком много сказала. Слишком резко. Слишком по-эрисалийски. Я нарушила невидимую границу, переступив черту, отделяющую покорную и благодарную нищенку от хозяйки этого дома.

Ильмаар смотрел на меня долго. Его взгляд был осязаемым, тяжёлым, как физическое прикосновение. Сначала он скользнул по моему лицу, выискивая малейшую фальшь в чертах. Потом опустился на мои руки, красные от холодной воды и грубой ткани. На ведро. На штопаный подол платья. И снова вернулся к моим глазам.

— Где? — спросил он наконец.

Одно слово. Без гнева. Без насмешки. Без той ледяной, непроницаемой усталости, которой он вчера закрывался от меня, как броней.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Потому что сейчас он действительно слушал. Он перестал отмахиваться от моих слов.

— В шкатулке для писем, — сказала я.

Губы пересохли, потрескались. Я облизнула их, чувствуя солёный привкус страха, и заставила себя продолжить, удерживая его взгляд:

— В спальне герцогини. На самом дне.

Харджес резко втянул воздух, и этот звук прозвучал как треск сухой ветки.

Ильмаар не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие кружевную перчатку, стали белее, костяшки выступили под кожей, словно готовые прорвать её насквозь.

— В какой шкатулке?

Я закрыла глаза на мгновение, и память услужливо, до боли ярко воссоздала картинку.

— Резная. Тёмная, лакированная. С латунной застёжкой в виде дракона. Я хранила в ней письма. Приглашения. Старые визитные карточки. Всякую ерунду, которую почему-то не могла выбросить, хотя знала, что это сентиментальность.

Я открыла глаза, глядя прямо в тёмные омуты его зрачков.

— Вторая перчатка лежит там. Под стопкой бумаг. На самом дне.

Тишина стала почти невыносимой, вязкой, давящей на барабанные перепонки. Ильмаар смотрел на меня так, будто пытался не услышать. И одновременно боялся, что уже услышал слишком много, что почва под его ногами начала осыпаться.

Потом его взгляд медленно, лениво скользнул к двери.

— Я могу принести, — произнесла я. — Разрешите?

— Нет! — произнёс Ильмаар.

— Тогда давайте схожу я, — кивнул Харджес, направляясь к двери.

— Нет, Харджес. Стой на месте. Я знаю, что ты готов верить ей. А мне нужен незаинтересованный человек, — произнёс Ильмаар. — Поэтому вы находитесь здесь. Позовите горничную! Любую!

Я вздрогнула. Не Харджес. Почему не Харджес?

Словно ответив на мой немой, панический вопрос, из коридора донеслись быстрые, чёткие шаги. Старшая горничная появилась на пороге почти сразу. Видимо, стояла неподалёку. Или ждала распоряжений. Или подслушивала. В этом огромном, пропитанном горем доме теперь все подслушивали, словно ожидая нового удара судьбы.

— Милорд? — Марта низко присела в безупречном реверансе. Лицо её было строгим, собранным, безукоризненно пустым, как маска на похоронах. — Прошу прощения. Что она успела натворить?

— В покоях герцогини есть резная шкатулка для писем, — произнёс Ильмаар, не отрывая от меня взгляда. — Тёмное дерево. Латунная застёжка. Принесите её сюда.

На лице Марты не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни вопроса.

— Сию минуту, милорд.

Она поклонилась и вышла, её крахмальная юбка тихо прошелестела о косяк двери.

Я смотрела ей вслед, и по спине пробежал холодок, заставивший меня поёжиться под мокрой тканью платья.

— Милорд, — тихо произнёс Харджес, делая шаг вперёд, — возможно, мне следует…

— Нет.

Ильмаар даже не повернул к нему головы.

— Пусть принесёт Марта.

Я поняла. Холодная, расчётливая логика его выбора ударила меня сильнее, чем пощёчина. Он не хотел, чтобы Харджес касался шкатулки. Не хотел, чтобы потом, если перчатка найдётся, можно было сказать: старик подыграл ей. Старик поверил в сказки. Старик что-то подложил.

Проверка должна была быть кристально чистой. Чужими руками. Руками женщины, которая смотрела на меня с нескрываемым презрением и ненавистью.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке ведра так сильно, что заноза впилась в ладонь. Хорошо. Пусть. Мне нечего было бояться. Перчатка была там. Я знала это наверняка.

Я сама положила её в шкатулку через неделю после свадьбы. Тогда ещё смеялась над собой, пряча кружево под стопку приглашений. Думала, какая глупость — хранить вторую перчатку отдельно от первой, как какую-то реликвию. Но первая осталась у Ильмаара, а вторую я оставила себе. Как доказательство. Как память. Как смешную, девичью святыню, которую никто не должен был найти.

«Он выбрал меня», — думала я тогда, и сердце сжималось от нежности.

Какой же счастливой, слепой дурочкой я была.

В кабинете никто не говорил. Ильмаар стоял у портрета, но не смотрел на него. Я — возле двери, прикованная к месту тяжестью ведра. Харджес — чуть позади, неподвижный, как тень, отлитая из свинца. Свеча на столе догорела почти до конца. Пламя дрожало, то вытягиваясь вверх, то пригибаясь к фитилю, будто боялось этой тишины не меньше меня.

Я украдкой посмотрела на Ильмаара. Он смотрел на меня. И мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Марта шла медленнее. Чтобы эта минута длилась дольше. Потому что пока шкатулку не принесли, у меня ещё была надежда. Глупая. Невозможная. Но живая, пульсирующая где-то под рёбрами.

Сейчас она войдёт. Поставит шкатулку на стол. Ильмаар откроет крышку. Найдёт перчатку. И тогда…

Нет, он не бросится ко мне. Не скажет: «Эрис». Не упадёт на колени, не станет целовать мои руки, умоляя о прощении. Я уже не была настолько глупой, чтобы верить в сказки. Но он хотя бы замолчит. По-настоящему замолчит. Не потому что устал от моих слов, а потому что впервые в жизни не сможет найти им логическое объяснение.

Шаги в коридоре. Марта вернулась.

В руках она несла шкатулку. Ту самую. Я узнала её сразу, и сердце болезненно, судорожно дёрнулось. Тёмное дерево. Резьба. Латунная застёжка. И маленький, едва заметный скол у правого угла, который я когда-то пыталась прикрыть лентой.

Моя шкатулка. Моя прежняя жизнь в доме Пейсаров, умещённая в чужих, холодных руках.

Марта вошла, поклонилась и поставила шкатулку на письменный стол.

— Как Вы приказали, милорд.

Она отошла на шаг, выпрямив спину.

Ильмаар медленно, словно во сне, подошёл к столу. Я невольно сделала шаг вперёд, но Харджес тихо, предостерегающе произнёс:

— Мисс Коллет.

Я остановилась, вгрызаясь в губы.

Ильмаар положил белую кружевную перчатку, которую держал, рядом со шкатулкой. Одну. Потом его длинные пальцы коснулись латунной застёжки.

Щёлчок прозвучал так громко. Крышка поднялась.

Я задержала дыхание, и мир сузился до этого маленького, тёмного пространства. Внутри лежали письма. Старые приглашения. Несколько засушенных, хрупких лепестков. Карточка с бала у графини Валлен. Тонкая голубая лента. Я помнила каждую мелочь, каждый изгиб бумаги.

Ильмаар не спешил. Он перебирал бумаги сам. Осторожно. Методично. Как следователь, ищущий улику. Как судья, выносящий приговор. Как мужчина, который смертельно боялся найти то, что ищет.

Приглашение. Карточка. Лента. Письмо. Ещё одно.

Он добрался до самого дна. Я почти улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы облегчения. Сейчас. Сейчас.

Его пальцы замерли. Потом медленно прошлись по пустому дереву. Раз. Другой. Третий.

Я перестала дышать. Нет.

Он наклонил шкатулку, чтобы свет из окна упал внутрь, высвечивая каждый сантиметр.

Пусто.

На самом дне не было ничего. Ни перчатки. Ни кружева. Ни даже белой нитки. Только тёмное, гладкое, безжалостно пустое дерево.

Я смотрела на шкатулку и не понимала, почему мир до сих пор стоит на месте. Он должен был рухнуть, рассыпаться в прах, потому что это было невозможно.

— Нет, — прошептала я.

Ильмаар медленно поднял голову. В его глазах не было торжества. Только холодная, выжигающая пустота.

— Нет, она была там, — мой голос стал выше, тоньше, чужим, срывающимся на визг. — Я сама её туда положила.

Марта тихо вдохнула. Не удивлённо. Осуждающе. Так вздыхают над ребёнком, пойманным на жалкой, прозрачной лжи.

— Я сама положила! — повторила я, уже громче, делая шаг к столу. — На самое дно. Под письма. Она была там!

Ильмаар смотрел на меня. Без ярости. Это было хуже. Гораздо хуже. В его глазах снова возводилась стена. Та самая. Холодная. Неумолимая.

— Вы были так уверены, мисс Коллет, — сказал он тихо.

Я шагнула к столу, протягивая руки.

— Милорд…

— Не подходите.

Я остановилась, словно наткнулась грудью на невидимое, раскалённое лезвие.

— Но она была там.

— Очевидно, нет.

— Была!

— Шкатулку принесла Марта, — он закрыл крышку. Тихо. Почти бережно. — Открыл её я.

Щёлчок. Крышка захлопнулась. И вместе с ней будто захлопнулась какая-то важная часть внутри меня, перекрывая доступ к воздуху.

— На дне ничего нет.

Я смотрела на его руку. На длинные, аристократические пальцы. На шкатулку. На одинокую перчатку рядом. И вдруг меня накрыло осознание, от которого похолодело внутри.

Если её нет… Значит, кто-то её взял. Кто-то был в моей комнате. Кто-то перебирал мои вещи. Кто-то нашёл то, что я спрятала так глубоко, так глупо, так по-девичьи бережно, что никто не должен был знать. Никто. Кроме меня.

— Кто-то забрал её, — прошептала я, глядя на Марту.

Марта резко вскинула подбородок.

— Разумеется.

Я повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Что?

— Разумеется, теперь кто-то забрал, — сухо произнесла она, и в её голосе звенел яд. — Удобно.

— Марта, — тихо, предупреждающе сказал Харджес.

— Простите, мистер Харджес, но я скажу, — старшая горничная повернулась к Ильмаару, её спина выпрямилась. — Милорд, при всём уважении, эта женщина с первого дня говорит вещи, которые нельзя проверить. А когда появляется возможность проверить — доказательства внезапно исчезают. Вы не думаете, что она сумасшедшая?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

— Вы лжёте, — выплюнула я.

Марта повернулась ко мне, её глаза сузились.

— Осторожнее, Коллет.

— Вы лжёте! Вы что-то с ней сделали! Обыщите её! Проверьте! Перчатка лежала там!

— Я принесла шкатулку по приказу его сиятельства. Не открывала её. Не касалась содержимого, — её голос был стальным. — Возможно, она была там, в ваших фантазиях.

Я шагнула к ней, забывая о субординации, о страхе, о ведре в руках.

— Она была там.

— Довольно, — произнёс Ильмаар.

Не громко. Но комната сразу замерла, воздух стал густым и тяжёлым.

Я медленно повернулась к нему.

— Ильмаар…

Его лицо потемнело, черты заострились, превращая его в незнакомца.

— Не называйте меня так.

Слова ударили больнее пощёчины, выбивая почву из-под ног. Я отступила, чувствуя, как внутри что-то рвётся.

Он взял со стола белую перчатку. Ту, что была у него. Единственную. Сжал её в пальцах, словно душил.

— Вы хотели, чтобы я проверил. Я проверил.

— Но…

— И результат мне ясен.

— Нет.

— Да.

Он медленно подошёл ближе. Каждый его шаг отдавался в полу тяжёлым, глухим звуком, отмеряющим секунды моего поражения.

— Вы знаете достаточно, чтобы быть опасной, мисс Коллет. Но недостаточно, чтобы быть убедительной.

Я смотрела на него. И в этот миг ненавидела. Не за то, что не верил. А за то, что я, несмотря ни на что, всё равно хотела, чтобы он поверил. Чтобы он увидел меня.

— Кто-то убрал её, — сказала я, цепляясь за последнюю соломинку. — Значит, кто-то знал. И этот кто-то — отравитель! Он боится, что его выведут на чистую воду!

— Или вы просто ошиблись.

— Я не ошиблась!

— Все ошибаются, — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах ветивера, смешанный с холодом. — Особенно те, кто слишком хочет играть чужую роль.

Мир дрогнул. Я улыбнулась. Сама не знаю как. Губы дрожали, но улыбка получилась почти настоящей, горькой и ломаной.

— Чужую?

— Да.

— Тогда зачем вы целовали мою перчатку?

Тишина.

Харджес закрыл глаза, словно готовясь к удару. Марта побледнела от дерзости, её рот приоткрылся.

Ильмаар застыл.

На одно мгновение в его лице что-то треснуло. Не маска. Глубже. Я увидела это: мелькнувшую боль, шок, оголённый нерв. И он понял, что я увидела. Его взгляд мгновенно стал страшным, хищным, защищающим свою уязвимость яростью.

— Вон, — произнёс он.

Одно слово. Тихое. Смертельное.

— Милорд… — начал Харджес, делая шаг вперёд.

— Вон, — повторил Ильмаар, не отрывая от меня взгляда, и в его голосе зазвенела драконья власть, не терпящая возражений. — И чтобы больше без моего разрешения она не входила в этот кабинет.

Марта тут же, с железной хваткой, схватила меня за локоть.

— Пойдёмте.

Я не двигалась. Я смотрела на Ильмаара. На мужчину, который держал мою перчатку так, будто она была последней живой частью меня. На мужчину, который только что снова осознанно выбрал не меня.

— Она была там, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Проверьте Марту! Я прошу вас! Проверьте старшую горничную!

Он не ответил. Только медленно, с неестественной плавностью отвернулся к портрету. И это оказалось хуже любого крика, хуже любого проклятия.

Марта дёрнула меня за руку, сильнее. На этот раз я пошла. Потому что если бы осталась ещё хоть на секунду, то либо заплакала бы, либо сказала что-нибудь такое, после чего меня действительно выбросили бы на улицу, как бешеную собаку.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной с глухим, окончательным щелчком.

И только тогда, в полумраке коридора, Марта заговорила.

— Коллет.

Щеки старшей горничной были неестественно багровыми, а в глазах, обычно холодных и расчетливых, теперь метались опасные молнии.

Стало вдруг предельно ясно: сейчас меня будут казнить. Жаль, что пока только словами, но от этого они не станут менее ядовитыми.

— За мной.

Я открыла рот, чтобы возразить:

— Но…

— За мной! — отрезала она, не сбавляя шага.

Я вздрогнула. Даже Ильмаар в свои самые черные дни редко позволял себе говорить таким тоном — ледяным, не терпящим возражений, с ноткой абсолютной власти.

Марта резко развернулась на каблуках и направилась вглубь служебного крыла. Мне не оставалось ничего, кроме как покорно брести следом, чувствуя, как тяжелое ведро с водой оттягивает руку.

Только когда за нами с глухим щелчком захлопнулась массивная дверь пустой бельевой комнаты, пахнущей лавандой, едким хозяйственным мылом и затхлостью старых простыней, старшая горничная повернулась ко мне.

— Вы вообще в своем уме? — выпалила она, и эхо подхватило ее возмущение, разбившись о высокие стеллажи с аккуратно сложенными стопками.

Я растерянно моргнула.

— Простите?

— Нет, это вы меня простите! — Она всплеснула руками, и звонко хлопнули ладони. — Первый рабочий день! Первый! И вы уже умудрились устроить представление в кабинете его сиятельства!

Внутри, под ребрами, начало подниматься знакомое, липкое раздражение.

— Я ничего не устраивала.

— Правда? — Марта шагнула ближе, вторгаясь в мое личное пространство. От нее пахло резким мылом и подавленной яростью. — Тогда, возможно, мне просто послышалось, как весь коридор слышал, что новая служанка опять рассказывает господину сказки про покойную герцогиню?

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под кожей этого чужого, слабого лица.

— Это не сказки.

— Замолчите. Немедленно!

Холодно. Резко. Без тени сомнений.

— Вы хоть понимаете, что происходит в этом доме?

— Понимаю.

— Нет! — Голос Марты сорвался, треснул, как пересохшая ветка. — Не понимаете!

Она отвернулась, провела дрожащей рукой по лицу, словно пыталась физически стереть с него усталость и боль.

— Госпожу похоронили несколько дней назад, — произнесла она тише. Но от этого намного страшнее. — Несколько дней. Полдома до сих пор плачет в подушки. Кухарка каждый вечер готовит любимое блюдо госпожи, чтобы его поставили на стол за ужином. Старый садовник отказывается стричь розы возле ее беседки, говорит, что они плачут.

Она замолчала, и тишина в комнате стала вязкой.

Я почувствовала, как сердце болезненно, судорожно сжалось.

— Что герцог?

— Герцог почти не спит, — прошептала Марта, не оборачиваясь. — Не ест толком. Работает ночами, пока свечи не догорят до основания. Ни с кем не разговаривает. Даже на людей смотреть перестал, словно мы все стали призраками.

Каждое слово било больнее предыдущего, выбивая воздух из легких. Потому что я знала. Я видела его. С той самой белой перчаткой в руках, возле моего портрета. Видела эту ломающую душу тоску.

— А потом приходите вы, — Марта резко повернулась ко мне, и в ее взгляде не осталось ни капли жалости. — И начинаете говорить вещи, которые невозможно объяснить.

— Я…

— Я не знаю, кто рассказал вам эти истории.

— Никто.

— Не перебивайте! — Она смотрела на меня почти с ненавистью. Но я разглядела, что скрывалось под этим слоем агрессии. Боль. Обычная, человеческая, разъедающая боль утраты. — Не знаю, кто вас надоумил. Не знаю, зачем вы это делаете. Не знаю, на что вы рассчитываете.

Она покачала головой, и в этом жесте было столько отчаяния.

— Но это жестоко.

Я застыла. Из всех возможных обвинений — ложь, мошенничество, безумие — она выбрала именно это. Жестокость.

— Если бы после смерти моего мужа кто-то пришел и начал изображать его, — голос Марты дрогнул, предательски задрожали губы, — я бы выгнала такого человека на улицу. И прокляла бы его!

Внутри меня начало закипать что-то горячее и темное. Злость.

— Я никого не изображаю.

— Конечно, — сарказм прозвучал почти устало, как скрип старых половиц. — А самая лучшая, самая добрая, самая прекрасная госпожа Эрисалия сама, по своей воле, решила переселиться в тело грязной побирушки. Из всех тел покойная герцогиня выбрала тело нищенки!

Я резко подняла голову, встречаясь с ней взглядом.

— А что, если она не выбирала? Что, если она уже очнулась в этом теле? А за нее выбрала судьба?

Марта замерла.

— Что?

— Что, если Эрисалия не была настолько прекрасным человеком, как вы считаете? Она спокойно смотрела, как мучаются бедные. Проезжала мимо в карете, прикрывая лицо платочком, когда ветер приносил вонь Нижнего Города. Что, если, обладая такими деньгами, она в своей жизни не сделала ничего хорошего! Полезного! Нужного! Она не спасла никому жизнь, не… не дала денег на ремонт больницы для бедных, хотя могла бы. Эта сумма была для нее пустяковой, но для нищих эта сумма была бы огромной.

Тишина. Опасная. Очень опасная. Воздух в комнате словно превратился в лед.

— Не смейте, — голос Марты стал ледяным, стальным.

— Что?

— Не смейте говорить о ней так.

Я открыла рот, чтобы возразить, но вдруг с леденящей ясностью поняла. Для Марты Эрисалия уже не человек. Не живая женщина с ее недостатками, капризами и страхами. Она — память. Она — легенда. Она — добрая, безупречная хозяйка, которая помогала слугам и никогда не повышала голос.

Мертвых всегда любят проще, чем живых. Их удобно любить, потому что они больше не могут тебя разочаровать.

— Вы получили место в этом доме, — тихо, но твердо сказала Марта, подходя почти вплотную. — Теплую комнату. Еду. Работу. Даже лакея проверяют неделями, а посудомойку берут только по безупречным рекомендациям. А вас приняли сразу.

Я невольно сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Это мой дом.

— Нет, — Марта покачала головой. Очень медленно, с пугающей, неумолимой уверенностью. — Не ваш.

Боль прошла насквозь. Как отточенный нож, рассекающий плоть.

— Этот дом принадлежит герцогу Гарзару. А госпожа Эрисалия похоронена в семейной усыпальнице.

Я перестала дышать. Легкие отказались вбирать этот пропитанный лавандой и ложью воздух.

— Поэтому забудьте свои сказки!

Марта устало закрыла глаза, словно разговаривала с безнадежно больным человеком, чью агонию уже ничем не облегчить.

— Это не сказки, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

— Для вас — возможно, — Марта наклонилась ко мне, и ее глаза сверкнули фанатичным огнем. — Для герцога это издевательство над памятью женщины, которую он любил.

Любил.

Слово ударило сильнее всего. Потому что это была правда. Сегодня утром я видела эту любовь собственными глазами, видела, как он целовал кружево перчатки.

— Поэтому, — произнесла Марта, выпрямляясь и разглаживая складки на своем переднике, — если хотите сохранить работу и крышу над головой, научитесь молчать.

Я долго смотрела на нее, на эту женщину, которая оплакивала меня больше, чем я сама. Потом тихо спросила:

— Вы так красиво рассказываете о том, что весь дом рыдает. Но кто-то же подмешал яд ей в ужин?

Слова прозвучали как удар. Марта побледнела.

— Где были все эти любящие люди? Где была кухарка? Где был садовник? Где были вы? Почему никто не взломал дверь, не вызвал ей доктора?

Марта побледнела так резко, словно я ударила ее не словами, а ладонью прямо в висок.

На одно мгновение, короткое, как вспышка молнии, маска безупречной старшей горничной треснула и осыпалась. Я увидела не женщину с туго затянутым узлом на затылке, не цербера в крахмальном переднике, чьим голосом можно было резать стекло.

Я увидела человека.

Живого.

Испуганного до дрожи в коленях.

Ее пальцы судорожно впились в складки юбки, побелев на костяшках. Губы, обычно сжатые в тонкую недовольную линию, предательски дрогнули. Взгляд метнулся к приоткрытой двери коридора, словно ища спасения, а затем вернулся ко мне, наполненный липким животным ужасом. Слишком глубоким, слишком первобытным для простой обиды за покойную госпожу.

И вот тогда у меня внутри что-то холодно, медленно поднялось. Не боль. Не обида. Подозрение. Тонкая, острая, как лезвие бритвы, игла, проткнувшая туман моей усталости.

— Что вы сказали? — спросила Марта.

Ее голос прозвучал тихо. Слишком тихо. Словно она боялась, что эти слова, вырвавшись наружу, обретут физическую форму и набросятся на нее.

— Вы слышали, — ответила я, не отводя взгляда.

— Я спросила, что вы сказали? — повторила она, и теперь в этой тишине уже звенела натянутая, вибрирующая сталь.

Я медленно выпрямилась. Тело Ливии было слабым, хрупким сосудом. После больницы, голода, ледяного дождя оно все еще жило так, словно каждую минуту могло передумать и снова рухнуть на пол.

Но сейчас эта физическая слабость ушла куда-то глубоко, на самое дно, уступив место холодной чистой злости.

— Я сказала, что кто-то подмешал Эрисалии яд в ужин, — произнесла я четко, отчеканивая каждый слог, как приговор. — А потом все эти любящие, верные люди стояли за дверью и слушали, как она захлебывается собственной кровью. И никто не вошел.

Лицо Марты окаменело. Маска вернулась на место, но трещины в ней теперь были видны невооруженным глазом.

— Замолчите. Это был приказ хозяина! В этом доме никто не имеет права его ослушаться!

— Почему я должна молчать? — Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Запах резкого хозяйственного мыла, исходящий от нее, вдруг показался мне запахом страха. — Потому что вам неприятно слышать правду? Или потому что вы знаете больше, чем говорите?

— Я сказала: замолчите! Вы… Вы сумасшедшая! Вы ничего не знаете!

Она сорвалась. Не громко, не истерично, но с такой резкой, отчаянной силой, что тонкие фарфоровые чашки на маленьком столике для чаепития горничных у окна жалобно звякнули друг о друга, подхваченные вибрацией ее голоса.

Я невольно вздрогнула.

Марта тоже это заметила. Ее грудь тяжело вздымалась, но уже через секунду она взяла себя в руки. Собралась. Выпрямилась. Стала правильной, безупречной, непроницаемой.

— Вы забываетесь, Коллет, — произнесла она ледяным ровным тоном. — Вы служанка. Новая, грязная служанка, которую взяли в дом только из жалости. Из милости господина, который слишком мягок сердцем. И если вы не хотите вылететь на улицу, в канаву, до наступления вечера, советую вам раз и навсегда запомнить свое место.

Я почти усмехнулась, но сдержала губы, чтобы не показать торжества.

У меня было место. В этом доме. В этой самой комнате. За этим столом. Рядом с этим мужчиной. В его постели, в его жизни, в его фамилии, выгравированной на серебряных ложках и дверных ручках.

А теперь мне указывали место у ведра, швабры и грязной тряпки.

— Запомню, — сказала я тихо.

Марта прищурилась, словно не поверила своим ушам. Она ожидала продолжения банкета, нового витка безумия.

— Что?

— Я сказала, что запомню, — повторила я, опуская взгляд.

Она несколько секунд сверлила меня взглядом, выискивая подвох, ожидая, что я снова начну кричать, вымаливать, доказывать, выкрикивать имя Эрисалии, как та безумная нищенка на похоронах.

Но я молчала. Я стала умнее.

И впервые за все это бесконечное, изматывающее утро молчание далось мне легко. Потому что внутри что-то перегорело. Окончательно.

Я устала.

Не так, как устают после тяжелого дня или бессонной ночи. Глубже. До костей. До самой сердцевины души. До того темного места, где раньше, вопреки всему, теплится надежда. Я устала доказывать, что я — это я. Устала ловить в чужих лицах недоверие, читать лекции о милосердии глухим. Устала видеть липкую жалость в глазах Харджеса, фанатичную ненависть в глазах Марты и абсолютный, выжигающий лед в глазах Ильмаара.

Еще одна попытка, сказала я себе. Еще одна. Последняя.

А потом… Я не знала, что будет потом. Наверное, ничего. Наверное, я просто перестану стучаться в эту проклятую, наглухо заколоченную дверь и позволю Ливии Коллет жить свою жизнь. Я отработаю тут месяц. Потом заберу деньги и попробую жить сама.

Нищета, грязь. Они меня уже пугали, но не так сильно, как равнодушие.

Марта резко развернулась и подошла к высокому шкафу у стены, словно желая поставить между нами физическую преграду.

— Раз уж вы так хорошо умеете рассуждать о высших материях, — бросила она через плечо, — займитесь делом.

Она вытащила меня из кладовой, провела по коридору, а потом распахнула тяжелые дверцы. Внутри пахло лавандой, сухим деревом и старой бумагой. Я принюхалась. Кто-то брызнул это место моими любимыми духами.

Я невольно задержала дыхание.

Это была малая гостиная при моих покоях. Не парадный зал, куда заходили с визитами. Не спальня, где я задыхалась на полу. Комната между жизнью и обязанностями. Убежище. Здесь я писала письма, разбирала приглашения, выбирала ленты для платьев и пряталась от слишком громкого, требовательного дома.

У окна, залитого бледным утренним светом, стоял письменный стол.

Мой стол.

Темное полированное дерево. Тонкие изящные резные ножки. Чернильница с потускневшей серебряной крышкой. Подставка для перьев. И пресс для бумаг в виде маленького дракона с расправленными крыльями, которого Ильмаар подарил мне со словами: «А потом драконов будешь дарить мне ты!». Я тогда улыбнулась, прекрасно понимая, что он имел в виду.

Я знала каждую царапину на этой столешнице, как свои собственные шрамы.

Вот здесь, у края, я случайно пролила чернила, когда Ильмаар неожиданно вошел и поцеловал меня в шею, заставив вздрогнуть и дернуть рукой.

Вот здесь, чуть левее, остался едва заметный белесый след от горячей чашки, пока я до поздней ночи подписывала какие-то приглашения.

А вот тут, у самой подставки для перьев, я сухим кончиком пера процарапала крошечную неровную линию, когда ждала его из дворца и злилась, что он задерживается, а в голове рисовались ужасные картины.

Мой стол. Моя жизнь. Застывшая в дереве и лаке.

Марта бросила взгляд на пол.

— Все это нужно отмыть. Полы должны блестеть. Потом протрите полки. Только руками ничего лишнего не трогать. Поняли? К столу госпожи не подходить!

— Поняла.

— И не смейте снова говорить о яде, — ее голос стал жестким, как удар хлыста.

Я подняла на нее взгляд. Марта смотрела прямо на меня. Слишком прямо. Слишком жестко, пытаясь придавить меня авторитетом.

— В этом доме и без ваших бредней достаточно горя, — добавила она тише, и в этой фразе прозвучала странная, надломленная нота.

Потом она вышла, оставив дверь открытой. Я слушала, как удаляются ее шаги по коридору. Ровные. Четкие. Безупречные. Как будто эта женщина никогда в жизни не бледнела от одного-единственного неудобного вопроса. Как будто ее совесть была так же чиста, как ее накрахмаленный передник.

Я осталась одна.

Глупая. Такая глупая и наивная.

Я опустилась на край дивана, чувствуя, как пружины жалобно скрипят под непривычным для них весом. Тряпка для пыли лежала на коленях, как белый флаг капитуляции.

Сдаться?

Может быть, именно это и нужно было сделать. Замолчать. Работать. Есть то, что дадут. Спать там, куда положат. Не произносить имени Эрисалии. Не смотреть на Ильмаара. Не пытаться доказать невозможное, ломая себя о гранит его недоверия.

Я ведь уже пыталась.

Перчатка. Воспоминания. Слова. Детали, которые знала только я.

Каждый раз мне казалось: вот теперь. Вот сейчас пазл сложится, и он увидит меня.

Но каждый раз передо мной снова вставала стена. Нет, не стена. Он сам. Ильмаар. Мой муж. Мой убийца. Мой упрямый, слепой дракон, который так панически боялся ошибиться, что предпочитал снова и снова совершать одну и ту же фатальную ошибку.

Я прижала холодную чистую салфетку к губам и закрыла глаза.

Еще одна попытка. Последняя.

Я не знала, откуда пришла эта мысль. Она просто появилась в голове, тихая, простая и безупречно логичная, словно всегда ждала своего часа в темном углу сознания.

Письмо.

Не вещь, которую можно украсть. Не слово, которое можно подслушать у замочной скважины. Не воспоминание, которое можно выведать хитростью или выдумать, начитавшись дешевых романов.

Почерк.

Уникальный, ломаный, с характерным наклоном влево и длинными хвостиками у букв «у» и «д», который я вырабатывала годами.

Это был не подчерк настоящей Эрисалии. Это был мой почерк. Из того мира. Единственное доказательство, что я — это я.

Мышечная память моей души, которую невозможно подделать, невозможно украсть и невозможно объяснить случайным совпадением.

Я открыла глаза и посмотрела на чернильницу с серебряной крышкой. Впервые за все это время угол моих губ дрогнул в настоящей, хищной улыбке.

Кабинет утонул в сумерках, густых и липких, тошнотворных сумерках.

Камин давно погас, оставив после себя лишь едкий, холодный запах пепла, который въелся в портьеры и обивку кресел. На массивном дубовом столе лежали бумаги, требующие подписи. Донесения стражи. Счета от поставщиков. Письма с соболезнованиями, написанные фальшивым, вычурным почерком.

Я не прочитал ни строчки. Чернила на пергаменте расплывались в моем восприятии, превращаясь в бессмысленные черные кляксы.

Перед глазами стояла одна и та же картина. Навязчивая. Неумолимая.

Темная деревянная дверь с резным узором. Конец длинного коридора второго этажа. Левая створка.

Спальня Эрисалии.

Я резко поднялся из кресла. Резкое движение заставило суставы хрустнуть, но это не принесло облегчения. Я подошел к высокому окну, вглядываясь в чернильную темноту сада, где дождь продолжал методично барабанить по голым ветвям. Развернулся. Вернулся к столу. Снова подошел к окну. Снова вернулся.

Бессмысленно.

Я уже час ходил по кабинету, как загнанный зверь, чья клетка стала слишком тесной для разбухающей внутри ярости и страха. Мои шаги были тяжелыми, глухими, но в этой звенящей тишине они казались мне оглушительными, как удары молота по наковальне.

Потому что мысли, подобно стервятникам, возвращались к одному и тому же.

Шкатулка.

Перчатка.

Ливия.

Проклятье.

Я сжал переносицу, чувствуя, как под кожей на висках начинает пульсировать знакомый, обжигающий жар. Драконья кровь реагировала на стресс, требуя действия, разрушения, но я был заперт в собственной голове.

Если бы я был разумным человеком, я бы пошел проверить сам. Поднялся бы по лестнице, преодолев эти двадцать проклятых ступеней. Открыл бы дверь. Проверил. Убедился. Поставил точку.

Но я не шел.

И не потому, что боялся увидеть пустую шкатулку, подтвердив, что эта девчонка — искусная лгунья. И не потому, что боялся найти там перчатку, рушащую весь мой выстроенный мир.

Я боялся открыть дверь. Просто открыть дверь в ее спальню.

Потому что с того дня, с того рокового вечера, я ни разу не переступал порог той спальни. Ни разу.

Я был в гардеробной, вдыхая остатки ее духов, пока они не выветрились окончательно. Я был в кабинете, в гостиной, даже выходил на балкон, где она так любила смотреть на грозу. Но не там. Не в комнате. Не в том пространстве, где она умерла.

Я закрыл глаза, и картинка вспыхнула с пугающей, болезненной четкостью.

Белое кружево сорочки, прилипшее к бледной коже. Тяжелый, холодный ключ в моей руке, впивающийся в ладонь. Багровый, пульсирующий свет браслета, выжигающий сетчатку. И ее голос, сорванный на хрип, полный такого отчаяния, что оно до сих пор скребло по моим внутренностям, как ржавое лезвие.

«Ильмаар… пожалуйста…»

Я резко, судорожно вдохнул, распахивая глаза. Воздух в кабинете показался ледяным.

Нет.

Нет.

Не сейчас.

Хватит.

Прошло уже столько времени. Три дня? Четыре? Время потеряло линейность, превратившись в вязкое болото. Но память не уходила. Она не стиралась, как рисунок на песке. Она сидела внутри, как острый осколок стекла, застрявший в мягких тканях. Достаточно было сделать неверное движение, пошевелиться — и она снова начинала резать, заставляя кровоточить изнутри.

Я провел ладонью по лицу, чувствуя щетину, которая колола кожу.

Если бы я вошел туда…

Боги.

Если бы я вошел туда, я бы увидел то самое место, на котором она лежала.

И все. На этом бы все закончилось.

Я это знал с пугающей определенностью. Я бы упал рядом с этим местом. И уже не поднялся. Я бы просто лег там и умер, свернувшись, как она. Я просто лежал бы и ждал смерти. Конец дома Гарзар. Конец всему. Конец тысячелетнему герцогству.

В дверь тихо постучали. Два сдержанных, выверенных удара.

— Войдите, — мой голос прозвучал хрипло, словно я не пользовался им несколько дней.

На пороге появился Харджес. Он задержался на секунду, его цепкий старческий взгляд скользнул по неубранному столу, по потухшему камину, а затем остановился на мне.

Наверное, вид у меня был паршивый. Скорее всего, я напоминал того самого зверя, которым меня считали враги: взъерошенный, с налитыми слезами глазами.

— Господин, — произнес он, делая шаг внутрь и мягко прикрывая за собой дверь.

— Что?

Харджес помолчал. Он не стал ходить вокруг да около. Он знал меня слишком хорошо.

— Вам следовало пойти в комнату самому…

Я усмехнулся. Криво. Безрадостно. Звук вышел похожим на скрежет камня о камень.

— Нет.

Старик кивнул. Медленно, с достоинством. Будто именно этого ответа и ждал, будто это подтверждало какую-то его внутреннюю, печальную теорию.

— Я не переступал порог той комнаты с момента ее смерти, — сказал я, и слова давались с трудом, словно каждое из них весило по пуду свинца.

Тишина в кабинете сгустилась, став почти осязаемой.

— Не могу, — выдохнул я, и это признание обожгло горло. — Не могу, Харджес.

Я не был готов. Я не буду готов никогда.

Старик опустил голову, его плечи слегка ссутулились под невидимой тяжестью.

— Но вы понимаете, что вам нужно было самому лично убедиться в том, что перчатки там нет.

— Понимаю.

Я тяжело опустился в кресло, чувствуя, как усталость наваливается внезапно, словно кто-то выдернул из меня опору. Тяжелая. Липкая. Безысходная. Она просачивалась в кости, делая каждое движение мучительным.

— Я вообще больше ничего не понимаю, — прошептал я, глядя на мертвые угли в камине.

Харджес поднял глаза, в его взгляде мелькнула тревога.

— Господин?

Я смотрел на потухший камин, видя в золе отражение своего краха.

— Я чувствую, что схожу с ума, — слова сорвались сами. Без разрешения. Без контроля, который я так тщательно выстраивал десятилетиями. Меня просто прорвало. — Я поверил фамильному артефакту. Поверил древней магии.

Я сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, оставляя полумесяцы боли. Эта боль была единственной, что казалась мне сейчас настоящей.

— А теперь… теперь я не знаю, чему верить. Браслет лгал. Мои глаза лгали. Мои уши лгали. Нужно было вызвать доктора! Плевать на тот бал! Плевать на короля! Плевать, что подумают о Гарзарах, если не они не приедут!

Харджес молчал. И правильно. Потому что мне не нужен был его ответ, его утешение или совет. Мне нужно было выплеснуть этот яд. Хотя бы раз произнести это вслух, чтобы оно перестало быть просто эхом в моей черепной коробке.

— Я не знаю, как жить дальше без нее, — мой голос стал совсем тихим, ломким, чужим. — Понимаешь?

Я поднял на него взгляд, не скрывая той бездны, что разверзлась внутри.

— Я не знаю, Харджес. Не знаю.

Старик медленно, с бесконечной, отеческой печалью опустил взгляд.

— Не вините себя, господин. Вы действовали так, как подсказывали вам факты. Вы не могли знать о порче артефакта.

Я резко рассмеялся. Сухо. Жестко. Этот смех эхом отразился от высоких потолков, звуча как издевательство.

— Не винить? — Я поднял голову, и в моих глазах, я знал, вспыхнули вертикальные зрачки. — Это был мой приказ.

Харджес замер.

— Не ваш. Не Марты. Не слуг. Мой, — отчеканил я каждое слово, вбивая его в собственное сознание, как гвоздь. — Дверь не ломать. Врача не звать. Оставить ее одну. Я сам, собственной рукой, повернул ключ в замке. Я сам подписал ей приговор.

Харджес побледнел, его лицо стало цвета старого пергамента.

— Господин…

— Нет. Не спорьте, — я поднял руку, останавливая его. — Я виноват. Целиком. Полностью. Во всем. Ее кровь на моих руках, Харджес. И никакое время не смоет это пятно.

Старик долго молчал. В комнате слышалось только мое тяжелое, прерывистое дыхание и тихий треск остывающего полена в камине.

Потом он тихо, но с неожиданной твердостью произнес:

— Тогда начните с другого.

Я нахмурился, не понимая, куда он клонит.

— С чего?

— С того, что браслет оказался сломан, — глаза Харджеса встретились с моими, и в них не было жалости, только холодная, стальная решимость. — А значит, в этой истории есть еще один виновный. Не только вы. Тот, кто испортил артефакт. Тот, кто лишил госпожу шанса на спасение. Тот, кто подмешал яд в ужин.

Я замер. Воздух в легких вдруг стал ледяным.

— Я наблюдаю за людьми, как вы приказали, — продолжил дворецкий ровным голосом. — Пока никто не пытается исчезнуть. Никто не берет расчет. Никто не бежит. Все ведут себя как обычно. Выполняют свои обязанности.

— И это осложняет дело, — закончил я за него, медленно прикрывая глаза.

— Да, господин. Осложняет. Потому что искать приходится среди тех, кого мы знаем. Среди своих. Среди тех, кто годами жил рядом с нами, ел с нашего стола и клялся в верности.

И почему-то именно в этот момент, сквозь пелену усталости и самобичевания, перед глазами всплыло лицо Марты.

Мне это не понравилось. Совсем. Холодное, расчетливое подозрение, похожее на прикосновение змеи, скользнуло по позвоночнику.

— Продолжайте наблюдать, — произнес я, и мой голос вновь обрел ту ледяную, опасную гладь, которую так боялись при дворе. — Удвойте внимание за Мартой.

— Да, господин, — Харджес низко склонил голову. — Вы ей не доверяете?

— Я никому не доверяю. Следите за Мартой.

— С чего вы решили, что именно Марта? — спросил Харджес.

— Наверное, с того, что я отчетливо видел, что в шкатулке кто-то рылся. Очень спешно. Моя жена была аккуратной. А в шкатулке был бардак. Я не стал говорить. Не при них. Но тебе я об это сказал. Эта проверка принесла мне куда больше вопросов, чем ответов.

— Ясно, господин, — кивнул Харджес.

Тишина снова заполнила кабинет, но теперь она была другой. Напряженной. Заряженной скрытой угрозой.

Я долго смотрел в огонь, пока последняя искра не погасла, оставив меня в полумраке. Ощущение пустоты в груди не исчезло, оно лишь сменило форму, превратившись из острой боли в тупую, ноющую рану, которая будет кровоточить вечно.

— Харджес, — позвал я, не оборачиваясь.

— Да, господин?

— Скажи мне.

Старик поднял голову, ожидая приказа.

Я усмехнулся. Горько. Почти обреченно. Я смотрел в темноту угла, где когда-то стояло ее кресло, и задал вопрос, на который не было ответа ни в одной книге, ни в одной магической формуле.

— Как мне жить без нее?

— Я… я не знаю, господин, — прошептал Харджес.

Я остался один и снова поймал себя на мысли, что хочу найти эту проклятую перчатку.

Хочу. Настолько сильно, что становилось страшно. Потому что если бы она действительно лежала в шкатулке… Что тогда? Что бы я сказал?

Если Ливия и правда моя жена…

Я спрятал лицо в руках, словно пытаясь отогнать эти мысли. Но они теперь возвращались. Снова и снова. Настойчиво, словно кто-то шепчет мне их.

Что бы я сказал тогда?

«Прости»? Этого мало. «Я ошибся»? Смешно. Есть ошибки, которые нельзя исправить.

Есть двери, которые нельзя открыть второй раз. Я не знал, что бы я ей сказал.

Потому что убийцу я найду.

А вот как смотреть ей в глаза после этого — не знаю.

Я отодвинул ящик стола. Там, среди бумаг поблескивал флакон с ядом. С тем самым, которым отравили мою жену. Маги утверждают, что на дракона он тоже подействует. Правда, дольше. Я приказал купить его в день похорон. Я тогда подумал, что провожу ее и уйду сам.

Но для этого нужно просто взять и закончить все эти дела, разобрать все эти бумаги, найти убийцу и заказчика.

Как только я это сделаю, я вернусь в ее спальню. И лягу на то самое место, где лежала она. Я закроюсь и прикажу ничего не делать. Мы будем там вместе. Я и ее портрет.

Тем более, что я попросил оставить место на ее плите. Для моего имени. Для моих дат. Каменщик удивился, но ничего не спросил.

Наверное, решил, что герцог хочет лежать рядом с женой через много лет.

Я не стал его разубеждать.

Я открыла глаза.

Сердце вдруг ударило так сильно и глухо, что отдалось тупой болью под ребрами этого чужого, хрупкого тела.

Письменный стол стоял у окна, залитый теплым светом закатного солнца. На нем, как и много месяцев назад, лежала идеально ровная стопка чистой бумаги. Перья в подставке. Хрустальная чернильница с серебряной крышкой, в которой чернила казались густой, застывшей ночью.

Марта сказала: ничего лишнего не трогать.

Разумеется.

Я медленно поднялась с низкого дивана. Каждый шаг к столу казался преступлением. Глупым, детским нарушением границ. Словно я снова была той наивной Эрисалией, которая в первую неделю после свадьбы тайком пробралась в запретную библиотеку Гарзаров, потому что Ильмаар бросил ей с усмешкой: «Там скучные фолианты, ты заснешь через пять минут».

Я тогда не заснула. Я прочитала три главы пыльной семейной хроники и оставила ему на полях язвительное замечание карандашиком о скудоумии некоторых его предков.

Он нашел. И смеялся.

Господи, как он тогда смеялся. Этот редкий, низкий, вибрирующий звук, который заставлял тепло разливаться по венам, растапливая его вечный лед.

Я встала у стола и провела пальцами по гладкому, холодному дереву.

Чужие пальцы. Шершавые, с обкусанными ногтями и мелкими шрамами от щелока. Я вспомнила, что в ящике стола лежала баночка с моим кремом.

Я выдвинула ящик, достала оттуда баночку и с наслаждением натерла огрубевшие руки. Комната наполнилась знакомым запахом. Крем я положила на место, а потом принюхалась к рукам.

Да, это мой любимый запах. Что-то земляничное, ягодное, летнее… Кожа перестала молить о пощаде. Крем впитывался, тут же магией убирая мелкие трещины и сухость.

Хотя бы ради этого стоило прийти сюда.

На секунду мир качнулся. Комната поплыла, стены сдавили виски. Я ухватилась за край столешницы, цепляясь побелевшими костяшками за полировку, чтобы не рухнуть от слабости. Несмотря на то, что меня здесь кормили, тело Ливии было слишком истощенным.

— Соберись, — прошептала я себе. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой звенящей тишине.

Перо лежало в подставке. Белое, с тонким, острым срезом. Я взяла его осторожно, словно боялась, что оно меня не узнает, что древесина почувствует подмену и обожжет кожу.

Потом села.

Стул оказался чуть выше, чем нужно этому низкорослому телу. Раньше он подходил мне идеально, позволяя парить над столом, как над полем битвы с бумажной рутиной. Но сейчас я заметила странный факт. Ливия ниже ростом, чем Эрисалия. И это чувствовалось.

Я обмакнула перо в чернила. И замерла.

Что писать?

«Ильмаар, это я»?

Смешно. Жалко. Бесполезно. Я уже говорила это. Говорила слишком много раз, разбивая слова о гранит его недоверия, пока они не превратились в кровавую кашу из моих нервов.

Перо дрогнуло в пальцах. Тяжелая черная капля сорвалась с кончика и упала на чистый лист, расплывшись кляксой, похожей на зрачок безумца.

Я смотрела на нее, как на прореху в белой ткани реальности. А потом рука сама начала двигаться.

Не рука Ливии.

Моя.

Моя прежняя, выверенная годами привычка держать перо чуть ниже, чем учили строгие наставницы перед свадьбой. Мой характерный наклон букв влево. Мой тонкий, вытянутый росчерк. Мои слишком длинные, хлесткие хвосты у буквы «р». Моя странная привычка начинать первую строку чуть выше остальных, словно давая тексту пространство для дыхания.

«Ильмаар,

Ты всегда говорил, что терпеть не можешь длинные письма. Поэтому я напишу коротко.

Я устала.

Я устала доказывать тебе, что я не лгу. Устала вспоминать то, что должна была бы помнить только твоя жена. Устала смотреть, как ты каждый раз находишь новое, изощренное объяснение, почему я не могу быть Эрисалией.

Но есть вещи, которые нельзя услышать от слуг.

Есть вещи, которые нельзя украсть. Если ты снова захочешь сказать, что это подделка, скажи.

Но сначала посмотри.

Не на меня.

На почерк. И да… Я должна была тебе сказать одну вещь. Примерно за неделю до случившегося у браслета сломалась застежка. Я не хотела тебя расстраивать. Поэтому обратилась в мастерскую Бэркса. Они вернули мне браслет буквально через полчаса. Я переживала, что не успею домой. Может, это сломало его?

Эрисалия Гарзар».

Я поставила подпись и вдруг перестала дышать. Воздух застрял в горле колючим комом.

Почерк был мой.

Не похожий. Не приблизительно имитированный. Мой. До боли. До дрожи в запястье. До того маленького, едва заметного изгиба в конце фамилии, который Ильмаар однажды, в порыве нежности, назвал «самым надменным росчерком во всей столице».

Я едва не рассмеялась. И едва не заплакала одновременно.

На листе лежало доказательство, которого не могло существовать в природе. Я протянула руку, коснулась букв кончиком указательного пальца. Чернила еще не высохли и оставили на грубой коже тонкую, влажную черную полоску.

Живая. Я была живая.

Даже если весь мир называл меня мертвой. Даже если зеркало безжалостно показывало чужое, изможденное лицо. Даже если муж смотрел на меня как на назойливую, безумную тень.

На этой бумаге я снова была собой.

Сзади раздался резкий, прерывистый вдох.

Я вздрогнула так сильно, что перо выскользнуло из пальцев и с глухим стуком упало на стол. Я успела вскочить со стула, сунуть перо обратно в чернильницу и спрятать письмо в карман.

Марта стояла в дверях и увидела это движение. Ее лицо вытянулось, превратившись в маску холодного, расчетливого ужаса.

— Что вы сейчас сделали?

Я отошла от стола. Половица под ногой жалобно скрипнула, нарушая идеальную тишину комнаты.

— Ничего.

— Ничего? — повторила она медленно, растягивая гласные, как змея перед броском.

Ее цепкий взгляд прошелся по столу. По выдвинутому стулу. По открытой чернильнице. По перу, лежащему не в подставке, а на столешнице. По моей руке, испачканной чернилами.

Потом взгляд опустился ниже. К карману.

— Что вы положили в карман? — ледяным голосом произнесла Марта.

— Это мое, — ответила я.

Марта медленно моргнула, словно переваривая абсурдность услышанного.

— Ваше? В этом доме нет ничего вашего! — зашипела она. — Быстро давай сюда то, что ты украла!

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под тонкой кожей этого чужого лица.

— Я ничего не украла, — с нажимом произнесла я.

— Я видела, как вы что-то засунули себе в карман, — тихо, почти шепотом сказала она. — Мне не показалось! Со зрением у меня пока все в порядке!

— Я ничего отдавать вам не собираюсь! — произнесла я.

На лице Марты появилось выражение, от которого по спине пробежал ледяной холодок. Не злость. Хуже. Уверенность. Она будто всю жизнь ждала этого момента, чтобы наконец сказать: «Вот. Я же говорила».

— Вы сидели за столом госпожи, — произнесла она медленно, отчеканивая каждый слог, как приговор. — Пользовались ее бумагой. Ее чернилами. Ее пером. А теперь говорите, что это ваше?

— Да.

— Вы совсем потеряли рассудок? — взвизгнула Марта. — Я говорила вам, чтобы вы не трогали личные вещи хозяев? Говорила? Говорила! Я говорила, чтобы вы не подходили к письменным столам? Говорила! Быстро выворачивай карманы, воровка!

— Нет.

Одно короткое слово. И всё. Комната словно вспыхнула от напряжения. Я отступила на шаг. Марта это заметила. Конечно, заметила. Она была хищником, почуявшим кровь.

— Нет? — голос Марты поднялся, вибрируя от возмущения. — Вы смеете говорить мне «нет»?

— Смею.

— Да кто вы такая?!

Я молчала. Потому что если бы ответила правду, все стало бы только хуже, превратившись в фарс, который она и так уже разыгрывала в своей голове.

Марта шагнула вперед, нарушая все границы приличия.

— Быстро сюда! Иначе я сдам вас страже! Воровать у герцога! Тебя, грязную сумасшедшую оборванку, приняли в благородный дом. И вот как ты отплатила!

— Руки убери! — приказала я.

Марта отдернула ладонь так резко, словно обожглась.

На одно короткое мгновение ее глаза стали круглыми.

Потому что именно так госпожа Эрисалия разговаривала с прислугой, когда по-настоящему сердилась.

— Харджес! — крикнула она так резко, что я вздрогнула, а эхо заметалось по высоким потолкам. — Харджес! Все сюда! У нас воровка!

— Марта, не устраивайте сцену, — попыталась я остановить ее, но было поздно.

— Сцену? — Она развернулась ко мне, и ее глаза сверкнули фанатичным огнем. — Это вы устроили сцену в доме, который еще не оправился от смерти хозяйки! Вы воруете ее вещи! С ее стола! Или что? Если она умерла, то можно воровать!

Я попыталась обойти ее, направившись к двери. Она встала передо мной, преграждая путь своим тщедушным, но упрямым телом.

— Пропустите меня.

— После того как вы покажете, что спрятали.

— Я сказала, что покажу герцогу.

— Его сиятельству? — Марта рассмеялась коротко, зло, без капли веселья. — Вы думаете, что можете бегать к нему с каждой своей выдумкой? Что можете снова и снова терзать его, пока он не поверит в вашу жалкую душевную болезнь?

— Это не болезнь.

— Замолчите!

На этот раз она закричала по-настоящему, срывая голос. И почти сразу в коридоре послышались шаги. Быстрые. Старческие, но твердые, отбивающие ритм по паркету.

Харджес появился на пороге, опираясь рукой о косяк, словно эта дверь была единственной опорой, удерживающей его на ногах.

— Что здесь происходит?

Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как лист в кармане моего грубого серого платья жжет бедро. Не бумага. Не чернила. Моя жизнь. Мое имя. Мой последний, отчаянный шанс доказать, что я не сошла с ума, а просто вернулась слишком странным путем.

Харджес не смог скрыть напряжения в плечах.

Его взгляд скользнул по мне, затем по столу, где лежала открытая чернильница, и наконец остановился на Марте.

Старшая горничная дрожала от возмущения, ее лицо было багровым, а пальцы впивались в ткань передника так, будто она хотела задушить невидимого врага.

— Господин Харджес! — голос Марты ударил по тишине. — Эта… эта девка рылась в личных вещах покойной герцогини!

Слово «девка» ударило больнее, чем я ожидала. Оно сбросило меня с пьедестала памяти обратно в грязь Нижнего города. Но слово «покойной» ранило глубже. Оно напоминало о могильной плите, о холодном мраморе склепа, о том, что для мира Эрисалия Гарзар перестала существовать три дня назад.

Я стиснула кулаки, пряча руки в карманы, чтобы не выдать дрожи.

— Я ничего не украла, — произнесла я. Голос звучал хрипло, но твердо. Слишком твердо для простой прачки. Слишком уверенно для сумасшедшей.

Марта резко развернулась ко мне, ее глаза сузились до щелочек.

— Молчать! Когда я вошла, я увидела, как она что-то быстро прячет в карман! Воровка! Думала, я не замечу?!

— Я взяла бумагу, — повторила я, глядя ей прямо в глаза. — И я написала письмо.

— Письмо? — Марта рассмеялась, звук вышел резким, истеричным. — Кому? Родственникам в Нижнем городе? Да ты знаешь, что твои маленькие грязные руки вообще не имели права прикасаться к вещам покойной герцогини! Господин Харджес. Я несколько раз предупредила ее, чтобы она не подходила к письменным столам! Я…

У меня похолодели пальцы.

Харджес сделал шаг вперед. Его лицо оставалось каменным, но в глазах плясала тень сомнения.

— Марта, — тихо произнес он. — Говорите тише. Герцог может услышать.

— Пусть слышит! — взвизгнула горничная. — Пусть знает, какую змею он пригрел на груди! Вы привели ее, господин Харджес! Вы дали ей работу! И вот результат! Она уже обчищает покои!

— Я не обчищаю, — сказала я, и в моем голосе прорезались стальные нотки, которые когда-то заставляли замолкать весь двор.

— Тогда быстро дай сюда то, что ты украла! — резко произнесла Марта. — Ну же! Быстро!

Дверь кабинета распахнулась.

Тишина наступила мгновенно. Тяжелая, давящая, звенящая.

Ильмаар стоял на пороге, явно привлеченный криками на весь дом.

Он выглядел хуже, чем утром. Тени под глазами залегли глубже, превратившись в синяки. Камзол был расстёгнут у ворота, волосы растрёпаны, словно он провёл ночь не в постели, а в битве с собственными демонами. От него пахло озоном, ветивером и чем-то металлическим — запахом сдерживаемой ярости дракона.

Его взгляд прошелся по комнате. По бледному лицу Марты. По напряжённой фигуре Харджеса. И наконец остановился на мне.

На моём кармане.

Мне показалось, что он видит сквозь ткань. Сквозь кожу. Сквозь кости. Видит тот сложенный лист, который сейчас казался горячим углём.

— Что здесь происходит? — спросил он. Голос был низким, ровным, но в нём вибрировала опасность.

Марта бросилась к нему, словно к спасительному утёсу.

— Ваше сиятельство! Слава богам! Эта женщина… она в кабинете! Она — воровка! Я видела, как она что-то спрятала в карман! Я уверена, она украла документы! Или… ещё что-то! Она не показывает! Я требую немедленно выгнать её из дома! В этом доме никогда не было воровства среди слуг! Никогда!

Ильмаар не смотрел на неё. Он смотрел только на меня.

В его глазах не было удивления. Только усталость. И та самая ледяная стена, которую он возвёл между нами после того, как в шкатулке не оказалось перчатки.

— Это правда? — спросил он.

Я хотела крикнуть: «Это я!». Хотела сказать: «Посмотри на мой почерк, Ильмаар. Ты узнаешь его. Ты целовал эти буквы, когда читал мои записки».

Но вместо этого я выпрямила спину.

— Я ничего не украла.

— Тогда почему Марта говорит обратное.

— Господин! Заставьте её вывернуть карманы! — визжала Марта. — Пусть вывернет карманы при свидетелях!

— Покажи, что у тебя в кармане, — приказал он.

Сердце ударило так сильно, что заболели рёбра.

Я медленно сунула руку в карман. Пальцы коснулись бумаги. Она казалась живой. Теплой. Я вынула лист, но руки дрожали так сильно, что он выскользнул.

Белый прямоугольник упал на тёмный паркет. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Марта метнулась вперёд, но Ильмаар оказался быстрее.

— Не трогать, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Он наклонился и поднял лист. Его длинные, сильные пальцы, которые когда-то застёгивали мой браслет, которые касались моей щеки, которые повернули ключ в замке моей спальни, теперь держали моё единственное доказательство.

Он развернул письмо.

Я видела, как его взгляд скользнул по первой строке.

Ничего не произошло. Никакой вспышки молнии. Никакого землетрясения.

Но я увидела, как изменилось его лицо.

Кровь отлила от губ. Пальцы сжали бумагу так крепко, что она тихо хрустнула. Он прочитал первую строку. Потом вторую. Вернулся к началу. Его глаза двигались по буквам медленно, неверяще. С ужасом человека, который услышал голос из могилы.

— Где ты это взяла? — спросил он. Голос сорвался.

— Я сама это написала, — ответила я, кивнув в сторону стола и открытой чернильницы. — Только что. Чернила ещё свежие!

— Здесь?

— Да.

— За этим столом?

— За своим столом, — поправила я, чувствуя, что мне удалось сломать ситуацию. Ещё немного, и появится настоящая трещина. — Вы сами поставили туда эту чернильницу. Потому что я сказала, что обычная слишком строгая. Вы тогда ответили, что в доме Гарзаров даже чернила должны знать своё место.

Воздух застыл.

Марта открыла рот, но не издала ни звука. Харджес закрыл глаза, опираясь лбом о косяк двери.

Ильмаар медленно поднял взгляд. На меня.

В его глазах больше не было льда. Там была пустота. Трещина во льду. Пропасть, в которую он боялся заглянуть.

Герцог опустился в кресло так резко, словно ноги перестали его держать. Он ещё раз посмотрел на лист, а потом провёл пальцем по строчке.

— Это почерк Эрисалии, — прошептал он.

У меня подкосились ноги. Не от радости. От боли. Потому что он произнёс моё имя так, будто оно всё ещё было живым.

— Да, — выдохнула я. — Ты ведь читал мои записки почти каждый день.

Он посмотрел на меня. И в его голосе, когда он заговорил снова, было столько холода, что надежда внутри меня сжалась в испуганный комочек.

Он промолчал. Медленно сложил лист, пряча его в кулак, как священную реликвию или улику преступления.

Я даже не посмотрела на Марту. Сейчас меня волновал только один человек в этой комнате.

Ильмаар снова посмотрел на письмо.

Потом на меня. Потом опять на письмо. Будто надеялся, что буквы изменятся или исчезнут.

Но они не исчезли.

— Выйдете все! — выдохнул Ильмаар. — Оставьте нас наедине.

Дверь закрылась.

Тихо.

Без хлопка. Без скрипа. Но мне показалось, что этот звук отрезал нас от всего мира, оставив в звенящей, давящей пустоте, где существовали только этот кабинет, этот стол и она.

Я стоял возле массивной столешницы и смотрел на сложенный лист в своей руке. Бумага казалась обжигающе горячей, хотя чернила на ней давно высохли.

Потом я снова развернул его.

Почерк не изменился. Буквы остались прежними. Все тот же легкий, характерный наклон влево. Все те же изящные, чуть небрежные завитки. И все та же проклятая буква «р» с ее нелепым, вытянутым хвостиком, которую я когда-то в шутку назвал самой надменной во всей столице.

Я помнил тот разговор. Слишком хорошо. Каждое слово, каждую интонацию.

— Почему она у тебя каждый раз разная? — спрашивал я тогда, водя пальцем по строкам ее записки.

— Чтобы никто не подделал мои письма, — отвечала она, не отрываясь от зеркала.

— Ты всерьез думаешь, что кому-то понадобится подделывать твои записки?

— Конечно. Вдруг однажды я стану очень важной дамой.

— Ты уже герцогиня.

— Нет. Я Эрисалия.

Тогда я рассмеялся.

А сейчас почему-то не мог. Совсем. Горло сжалось ледяным, болезненным спазмом, не пропуская ни звука.

Я медленно поднял глаза.

Ливия стояла посреди кабинета. Неловкая. Напряженная. Испуганная. Совсем не похожая на мою жену. У Эрисалии были светлые волосы, пахнущие летним дождем и солнцем. У Ливии — темные, тусклые пряди, лишенные блеска. У Эрисалии были другие глаза, другие губы, другая, легкая, парящая походка. Другое лицо.

Передо мной стояла чужая женщина.

И именно поэтому мне было так страшно. Потому что почерк был не чужой.

Я подошел к столу. Положил перед ней чистый лист пергамента. Потом подвинул тяжелую хрустальную чернильницу.

— Садись.

Она послушно опустилась на стул. Взяла перо. И потом… машинально подогнула под себя одну ногу, устроившись на сиденье.

Я замер.

Сердце вдруг ударило о ребра с такой силой, что отдалось тупой, пульсирующей болью в висках.

Нет. Нет. Это ничего не значит. Многие женщины так сидят. Наверное. Наверное.

Но перед глазами тут же всплыла другая картина. Эрисалия. За этим же самым столом. Поджав ногу точно так же. С чернильным пятном на указательном пальце. Сосредоточенно нахмурив брови.

Я тогда сделал ей замечание. Сказал, что герцогиня должна сидеть прилично, с прямой спиной.

Она подняла голову, посмотрела на меня совершенно серьезно и спросила:

— А если я подберу под себя обе ноги, я стану дважды неприличной?

Я не выдержал и рассмеялся. Проклятье. Я до сих пор помнил этот смех. До сих пор слышал его в этой мертвой тишине.

Я резко отвернулся, не в силах выдержать этот наплыв воспоминаний, разрывающих меня изнутри.

— Пиши, — голос прозвучал хрипло.

Она кивнула. Перо коснулось бумаги.

Я сел в кресло. Попытался сосредоточиться. Это была проверка. Простая, логичная проверка. Только и всего. Я продиктую текст. Она напишет. Я сравню почерк. Найду ошибку. Обязательно найду. Должен найти.

— «Его величество назначил аудиенцию на завтрашний полдень…»

Она начала писать. Быстро. Уверенно. Почти не задумываясь.

Точно так же.

Проклятье. Точно так же.

Я смотрел на ее руку. На то, как тонкие пальцы с обкусанными ногтями сжимают древко пера слишком низко. На то, как она придерживает лист левой рукой. На то, как слегка наклоняет голову набок. На то, как она закусывает нижнюю губу.

И внутри меня медленно, неумолимо поднималась паника. Тихая. Липкая. Настоящая.

Я заставил себя перевести взгляд выше. На лицо. На Ливию Коллет. Я впервые по-настоящему смотрел на нее. Не на самозванку. Не на подозреваемую в заговоре против дома Гарзар.

Я смотрел на нее как на женщину.

Она была красивой. Но совсем иначе. Не той яркой, солнечной, дерзкой красотой, которая была у Эрисалии и ослепляла весь двор. В Ливии не было света. Была мягкость тьмы. Тишина. Глубокая, затаенная грусть. Словно жизнь слишком часто и слишком жестоко била ее раньше. Словно она всю жизнь привыкла ждать удара и худшего исхода. Это читалось в линиях ее худого тела. В мелких шрамах на руках.

Она подняла руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос. И до меня донесся запах.

Я замер. Дыхание остановилось.

Нет. Нет. Нет. Только не это.

Слабый. Почти неуловимый. Но мой мозг, отравленный воспоминаниями, узнал его мгновенно.

Крем для рук. Тот самый. С нотками ягод.

Ненавистный мне крем. Эрисалия мазала им руки каждую ночь перед сном. Каждую. Проклятую. Ночь. А потом трогала меня специально. Прижимала холодные, пахнущие сладкими ягодами ладони к моему лицу и смеялась, потому что знала, как сильно меня раздражает этот аромат варенья.

Я закрыл глаза. На одно мгновение. На одно короткое, жалкое мгновение мне показалось, что стоит открыть их — и я снова увижу ее. Настоящую. Живую. Сидящую за этим столом. Жалующуюся на густые чернила. Смеющуюся над моими занудными замечаниями.

Но когда я открыл глаза, передо мной все еще была Ливия. Только почему тогда сердце болело так сильно, словно его выжигали изнутри раскаленным железом?

Она продолжала писать. А я уже давно перестал диктовать. Потому что мысли вдруг пошли совсем не туда, проваливаясь в бездну, которой я так боялся.

Настолько сильно нужно было любить человека… Настолько сильно… Чтобы вернуться сюда. В этот дом, ставший темницей. В эти комнаты, пропитанные запахом ее смерти. К мужчине, который ей не поверил. К мужчине, который собственноручно похоронил ее. К мужчине, которого следовало ненавидеть всей душой.

Как же нужно любить меня, чтобы вернуться к человеку, который тебе не поверил?

Мне вдруг захотелось ее обнять, схватить, прижать к себе и прошептать: «Скажи мне, что это ты! Просто скажи… Я не знаю, какие мне еще нужны доказательства… Я… я не знаю, что мне нужно… Я ничего не знаю… Ничего не хочу знать… Я хочу, чтобы это была ты…»

Нет, нет…

Грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Воздух в легких превратился в стекло. Я прижал пальцы к губам. Не замечая этого. Просто пытаясь удержать внутри что-то большое. Слишком большое. Слишком тяжелое, чтобы вынести это на свет.

Перо вдруг остановилось. Скрип прекратился. Тишина стала звенящей.

Я не сразу понял почему. Потом увидел.

Ливия подняла голову. И смотрела на меня. Долго. Внимательно. Настороженно. Словно боялась пошевелиться и спугнуть хрупкое равновесие этого момента.

— Ильмаар…

Тихо. Очень тихо. С надеждой, от которой у меня внутри все похолодело.

Я не ответил. Не смог. Потому что в этот момент глаза вдруг предательски защипало, а в горле встал ком.

А передо мной сидела женщина с чужим лицом.

И я больше не был уверен, что вижу чужого человека.

Я смотрел на нее. Молча. Не в силах произнести ни слова. И впервые за долгое время мне было по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно.

— Вот, написала. Держи…

Я не ответил. Я просто молча взял лист.

Я пока даже не смотрел на него. Я смотрел на нее. И просто молчал.

Потому что если бы сейчас открыл рот, то, кажется, впервые за много лет не смог бы солгать самому себе.

Я не ответил.

Я просто молча протянул руку и забрал лист из ее пальцев. Бумага была шершавой, легкой, но в моих ладонях она вдруг обрела вес целого мира.

Я даже не смотрел на написанное. Не мог. Мой взгляд был прикован к ней. К Ливии.

И я просто молчал. Слова застряли в горле, превратившись в колючий, обжигающий ком.

Она сидела напротив. Сгорбившись в слишком большом для нее кресле, сжав тонкие, покрытые мелкими шрамами пальцы на коленях. Она ждала.

Не требовала ответа. Не спорила. Не пыталась доказать свою правоту новыми, отчаянными аргументами. Просто ждала. И смотрела на меня так, словно судьбу сейчас решал не всемогущий герцог Гарзар, чье слово было законом. А мужчина, которого она боялась потерять второй раз.

И почему-то именно это молчаливое ожидание было хуже всего. Хуже криков, хуже обвинений.

Потому что мошенники всегда торопят. Они давят, они требуют, они играют на эмоциях, пытаясь выжать из жертвы хоть каплю сомнения. А она сидела и смотрела на меня с такой пугающей, тихой покорностью судьбе, будто уже привыкла к моему неверию.

Я резко отвел взгляд, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодная дрожь.

Нет.

Нет. Хватит.

Мне нужен воздух. Мне нужно пространство. Мне нужно хоть что-то, кроме этого вязкого, удушающего безумия, которое медленно сжимает мою грудь, вытесняя разум.

Я поднялся. Резко, слишком быстро.

Ливия вздрогнула всем телом, словно от пощечины.

— Ильмаар…

Голос прозвучал тихо, с надрывом, который заставил меня сжать челюсти до скрипа зубов.

— Я распоряжусь, чтобы тебя перевели в другие комнаты, — выдавил я. Голос был чужим, плоским, лишенным всяких интонаций.

Она моргнула, и в ее странных, каре-зеленых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль. Глубокую, щемящую боль. Словно она ожидала услышать совсем другое. Словно надеялась, что я скажу: «Оставайся здесь. Со мной».

Эта мысль обожгла меня изнутри, и я поспешно направился к двери, спасаясь бегством от собственных мыслей.

— Ильмаар…

Я остановился, положив руку на холодную латунную ручку. Но не обернулся. Не смог. Если бы я сейчас увидел ее лицо, моя ледяная броня дала бы окончательную трещину.

— Отдохни, пожалуйста… — бросил я через плечо и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Харджес ждал в коридоре.

Конечно, ждал. Старый Лис всегда знал больше, чем говорил, и видел то, что другие предпочитали игнорировать. Он стоял в полумраке, идеально прямой, но я заметил, как его напряженные плечи чуть расслабились, когда он увидел мое лицо. Или, скорее, то, как я пытался это лицо контролировать.

Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. Его цепкий взгляд скользнул по моим глазам, по сжатым губам, по руке, все еще сжимающей ручку двери.

Я отвернулся, не в силах выдержать этот немой допрос.

— Господин? — тихо произнес он.

— Освободить Ливию Коллет от всех обязанностей, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и властно.

Брови дворецкого едва заметно дрогнули. Микроскопическое движение, но для меня оно было громче крика.

— Да, господин.

— Выделить ей комнаты, — хрипло произнес я.

— Какие именно?

Я замолчал. Вопрос оказался неожиданно сложным, выбившим почву из-под ног.

Не в комнату для слуг. Это я понял сразу, с тошнотворной ясностью. Она не должна спать среди чужого белья и запаха щелока. Она не должна мыть полы.

Но и не…

Нет. Слишком рано. Слишком безумно. Вести ее в покои герцогини было бы актом полного сумасшествия, признанием того, во что я сам боялся поверить.

— В восточное крыло, — наконец произнес я. — Гостевые…

Харджес медленно, с достоинством кивнул. Это были хорошие комнаты. Просторные, светлые, с камином и видом на зимний сад. Комнаты для почетных гостей. Для тех, кого уважают.

— И одежду, — добавил я, чувствуя, как внутри закипает странное, лихорадочное желание загладить хоть часть своей вины. Я чувствовал эту вину. Чувствовал, что схожу с ума. Мне хотелось обхватить голову руками и просто остаться в тишине. В тишине даже без собственных мыслей.

— Господин?

— Нормальную одежду. Платья. Белье. Все необходимое. Ткани хорошего качества, — произнес я, словно слыша свой голос со стороны.

— Да, господин.

— И пусть ею займутся служанки. Без лишних вопросов.

Я чувствовал, как Харджес внимательно, почти пронзительно смотрит мне в затылок. Проклятье. Наверное, слишком внимательно. Потому что в моем голосе, в этой поспешной заботе уже звучало то, чего там не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

Надежда.

Я резко развернулся и ушел, почти бежал по коридору, оставляя за собой эхо собственных шагов, словно пытаясь убежать от этого слова.

В кабинете было тихо.

Воздух здесь застоялся, пропитанный запахом старой бумаги, воска и той самой горькой, травяной нотки ее духов, которая, казалось, въелась в стены навсегда.

Я подошел к массивному письменному столу. Открыл нижний ящик и достал перевязанную выцветшей серебристой лентой стопку писем.

Мои пальцы замерли. Всего на секунду. Дрожь, мелкая и противная, пробежала по коже.

Потом я развязал ленту.

Эрисалия любила писать записки. Оставляла их повсюду, как маленькие маяки в моем холодном, упорядоченном мире. На столе. На подушке. Между страницами скучных трактатов. В карманах сюртуков. Однажды я нашел крошечный клочок бумаги даже внутри сапога, с нарисованным на нем смешным, кривым драконом и подписью: «Чтобы грел не только огонь, но и мысли о жене».

Она неделю смеялась над моим мрачным выражением лица, когда я это обнаружил.

Я медленно, с благоговейной осторожностью положил старые, пожелтевшие от времени письма рядом с листами, которые дала мне Ливия.

И начал сравнивать.

Буква за буквой. Строчка за строчкой. Слово за словом. Я искал подвох. Искал малейшую неточность, дрогнувшую линию, неверный нажим пера, который выдал бы обман, дрессировку, магию. Я вглядывался в характерный наклон влево, в эти нелепые, вытянутые хвостики у буквы «р», в то, как она ставила точки — не аккуратно, а с легким, почти дерзким нажимом.

Час спустя я сидел в том же кресле, и перед глазами все плыло.

Я не находил различий.

Никаких. Совсем.

Это был не просто похожий почерк. Это был тот самый почерк.

Громкий, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть, и я инстинктивно накрыл листы ладонью, словно защищая их от посторонних глаз, и отложил увеличительное стекло в золотой оправе.

— Войдите, — сухо произнес я.

Ламонт вошел без приглашения. Как обычно. Улыбающийся, уверенный в себе, бесконечно раздражающий. От него пахло дорогим табаком, старым вином и той самой циничной мудростью, которая всегда действовала мне на нервы.

— О, я приехал узнать, как вы? После того горя, что постигло вашу семью, я понимаю, как вам сейчас непросто, дорогой герцог! — вздохнул Ламонт. — И ведь слугам не расскажешь. Слуги, они же первые сплетники… Что знает горничная, знает половина квартала!

— Зачем Вы приехали? — спросил я, глядя на то, как Ламонт усаживается в кресло.

— Как зачем? Поддержать, разумеется! — выдохнул Ламонт, глядя на меня как на сумасшедшего. — Я готов вас выслушать. Обещаю, никто ничего не узнает. Просто… Просто я по себе помню, как тяжело пережить утрату. Моя жена, хоть отношения у нас с ней были натянутыми, но… Когда она умерла, мне было просто невыразимо тяжело… Так что я вас понимаю, как никто другой.

— Вы пришли поговорить о своей жене? — спросил я, чувствуя надежду. Ту проклятую надежду, которая зажглась в моем сердце. Если она не умерла… Точнее, умерла, но вернулась… Если это и правда она… Я почувствовал, как на глазах невольно наворачиваются слезы.

— О нет! Но, если вам станет легче, я могу рассказать, как пережил утрату я, — скорбно вздохнул Ламонт. — Обычно истории о чужих утратах помогают пережить плохие времена. По крайней мере, мне…

— Я справляюсь, — коротко произнес я. — Благодарю за заботу.

Ламонт немного помолчал, а потом вздохнул.

— Я тут краем уха кое-что услышал, — произнес он, задумчиво глядя на портрет Эрис.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, сохраняя лицо непроницаемой маской.

Ламонт с удобством развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Говорят, в доме появилась девушка, которая объявила себя Эрисалией.

Он рассмеялся. Легко, непринужденно, будто рассказывал забавную сплетню, услышанную в таверне.

— На что только люди не идут ради денег. Мир полон отчаявшихся глупцов. И мошенников. Честно сказать, я ожидал на похоронах каких-нибудь дальних родственников, ведь ваше состояние не дает покоя даже его величеству. Он считает, что вы его догнали!

Я не оценил шутку.

Моя рука непроизвольно сжалась в кулак поверх писем. Костяшки побелели.

Ламонт заметил это движение. Конечно, заметил. Его проницательность была его главным оружием. И его улыбка стала шире, приобретая хищные, удовлетворенные нотки.

— Только не говори, что ты воспринимаешь это всерьез, Ильмаар. Мне уже птичка на хвосте принесла, что девушку приняли на работу в этот дом. Я надеюсь, что ты сделал это из жалости, не так ли?

— Почему тебя так волнует этот вопрос? — произнес я, вглядываясь в его глаза.

— Как почему?! — возмутился Ламонт. — Моего, считай, близкого друга хотят обмануть, пользуясь его горем! И меня это не должно волновать ни капельки? Вздор! Я понимаю, что иногда хочется обмануться… И ни капельки не осуждаю. Но я здесь присутствую как представитель здравого смысла. Которого так не хватает в горе.

Я молчал. Тишина между нами натянулась, как тетива лука.

— Ильмаар, твоя жена умерла, — произнес он, и теперь в его голосе не было насмешки. Каждое слово звучало спокойно. Разумно. Правильно. Как приговор, вынесенный здравым смыслом. — Мы все были на похоронах.

Я молчал, чувствуя, как холод проникает под кожу.

— Мы видели тело.

Я молчал, вспоминая восковую бледность ее лица и этот невыносимый, звенящий холод ее рук.

— Ты сам стоял возле гроба. Ты сам закрыл крышку.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках загудело. Да. Я видел тело. Я закрыл крышку. Но я никогда не видел почерк мертвецов.

Ламонт наклонился вперед, его глаза стали жесткими, проверяющими.

— Или ты настолько отчаялся, настолько сломлен горем, что готов поверить первой попавшейся самозванке, которая выучила пару фактов из жизни герцогини? — заметил Ламонт, глядя на меня.

Удар. Точно в цель. Прямо в самое больное, незащищенное место.

Потому что я действительно хотел поверить. Боги, как же сильно, постыдно, отчаянно я хотел поверить в это невозможное чудо.

— Разумеется, нет, — холодно ответил я, и мой голос прозвучал как скрежет металла по камню.

Ламонт откинулся на спинку кресла. Улыбнулся. Удовлетворенно, снисходительно, будто только что выиграл сложный спор и поставил меня на место.

Он еще немного поговорил о каких-то пустяках. О делах совета. О Мирелле, которая, по его словам, «очень переживает за ваше состояние». О дворцовых новостях, которые меня совершенно не волновали.

Я почти не слушал. Кивал в нужных местах, глядя сквозь него, в пустоту.

Наконец, исчерпав тему, он встал, поправил камзол и подался вперед.

— Знаете, вы мне не нравитесь! Я не узнаю герцога! Вам нужно срочно что-то предпринимать. Вам нельзя сидеть здесь, в поместье… Вы здесь просто сойдете с ума! Вам нужно выезжать и как можно чаще!

— Я сам решу, что мне важно, — заметил я, глядя на Ламонта. — Ты ведь приехал не для того, чтобы давать советы.

— Моя племянница хочет приехать к вам, — заметил Ламонт. — Уж кто-то, а она прорыдала целые сутки после похорон. Она так за вас переживает. Она вас искренне любит. Так вот, я подумал… Конечно, рано немного… Но лучшим способом пережить утрату — это переключиться. Вам нельзя оставаться в одиночестве. Оно давит мыслями. Вы можете приехать к нам…

— Такое чувство, словно вы пытаетесь сосватать мне Миреллу, — произнес я.

— Ну, — заметил Ламонт. А его губ коснулась улыбка. — Не без этого. Просто я подумал… О нет! Я ни в коем случае не хочу торопить события. Вам нужно время… Это я понимаю… Но быть может, моя племянница сможет помочь вам вернуться к жизни…

— Благодарю за предложение, — произнес я, тяжело вздохнув. — Но я пока не рассматриваю вопрос женитьбы. Боюсь, что когда я буду рассматривать этот вопрос, если вообще буду рассматривать, ваша племянница успеет состариться.

— Ну, попытаться стоило, — заметил Ламонт, улыбнувшись. — Ладно, мне пора. Я не хочу оставлять Миреллу надолго одну. Она совсем подавлена. Так что я заехал ненадолго.

Дверь закрылась. И тишина снова вернулась, тяжелая и давящая.

Я долго сидел неподвижно, слушая, как бешено колотится мое собственное сердце. Потом медленно убрал руку и посмотрел на два листа перед собой.

Старую, выцветшую записку Эрисалии.

Новую, свежую записку Ливии.

Одинаковые.

Проклятье. Они были абсолютно, пугающе одинаковыми.

Я резко дернул шнурок вызова. Звон колокольчика прозвучал в тишине как выстрел.

Через минуту в дверях появился дворецкий, вытянувшись в струнку.

— Господин?

Я взял оба листа, аккуратно сложив их вместе. Пальцы почему-то дрожали, предавая мое внутреннее смятение.

— Немедленно доставьте это магистру артефакторики. Лично в руки.

— Да, господин. Что нужно проверить?

— Все.

Харджес поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Я остался один. Хотя нет. Не один. А наедине со своими мыслями. Если экспертиза найдет обман — все закончится. Я смогу забыть этот почерк. Этот запах. Этот взгляд. Но смогу ли я забыть это сходство?

Я медленно опустился в кресло.

Если это подделка… Все станет проще. Мир снова станет черно-белым, понятным и безопасным. Я смогу вернуться к своему горю.

Я закрыл глаза, откидываясь на спинку кресла, и вдруг с леденящей душу ясностью понял, что впервые в жизни молюсь о противоположном.

Я молился, чтобы экспертиза ничего не нашла.

Чтобы не нашла подделки.

Чтобы не нашла обмана.

Чтобы не нашла лжи.

Потому что где-то глубоко внутри, под слоями логики, гордости и страха, уже жили две эмоции. Страх и надежда.

Одинаково сильные. Одинаково страшные.

А вдруг это действительно она?

Дверь кабинета открылась.

Я вздрогнула, словно сейчас услышу приговор. Тело, еще не привыкшее к этому новому, хрупкому сосуду, предательски среагировало на резкий звук, заставив плечи сжаться в защитном жесте.

После ухода Ильмаара прошло не больше десяти минут.

Десять минут, которые растянулись в бесконечность, густую и вязкую, как остывающая смола. Я так и осталась сидеть за столом — огромным, подавляющим своим величием куском темного дерева, который раньше был моим союзником в спорах, а теперь казался алтарем, на котором меня только что принесли в жертву собственному упрямству.

Мой взгляд блуждал по поверхности столешницы. По исписанным листам, где мой почерк — мой настоящий, единственный, неопровержимый — кричал о правде громче любых слов.

По тяжелой хрустальной чернильнице, в которой чернила казались застывшей ночью. По глубокому кожаному креслу, в котором он сидел всего мгновение назад. Кресло все еще стояло чуть отодвинутым. Словно Ильмаар только что встал и сейчас вернется.

Я снова прокручивала в голове каждое слово. Каждый взгляд. Каждую паузу.

Особенно паузы.

Потому что сегодня Ильмаар молчал гораздо больше, чем говорил. И это пугало сильнее всего.

Его молчание было не пустым. Оно было наполненным. Тяжелым, как свинец. В нем звенели нервы, натянутые до предела, и трещала ледяная корка его уверенности. Он не отверг меня сразу. Он не выбросил письмо в камин. Он просто… замер. И в этом замирании было больше жизни, чем во всех его предыдущих криках.

На пороге стоял Харджес.

Высокий. Прямой. Собранный. Словно в этом кабинете только что не рушился чей-то мир, не треснула реальность и не обнажилась зияющая пропасть между «было» и «стало».

— Мисс Коллет?

Сердце неприятно сжалось, превращаясь в маленький испуганный комочек. Ну вот. Началось. Возвращение к реальности. К роли служанки, к ведру с грязной водой и к презрительным взглядам Марты.

— Да? — голос прозвучал тихо, почти шепотом. Я боялась пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое равновесие этого момента.

— Прошу вас выйти.

Я медленно поднялась. Ноги были ватными, колени дрожали. В груди стало пусто. Глупо. Какая же я глупая. На что я вообще надеялась? На чудо? На то, что одного письма, одной капли чернил окажется достаточно, чтобы смыть три дня горя, недоверия и боли? На то, что он сразу поверит, бросится ко мне и назовет по имени?

Я опустила взгляд, пряча глаза, в которых, я знала, уже начинали собираться слезы разочарования.

— Конечно.

Я сделала шаг к двери, поравнявшись с Харджесом, и инстинктивно направилась в сторону узкой, темной лестницы для прислуги. Туда, где было мое место. Туда, где пахло сыростью и дешевым мылом.

— Не туда, мисс Коллет.

Голос дворецкого прозвучал ровно, но очень твердо. Я обернулась, чувствуя, как волосы скользнули по спине.

— Простите?

— Не туда, — повторил Харджес, не повышая тона. И я увидела тень улыбки на его тонких губах.

— Но… — я растерянно моргнула, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Мне нужно вниз. К Марте.

Харджес посмотрел на меня так, словно я спросила, почему небо синее, а трава зеленая. Спокойно. С легким оттенком снисхождения к моей непонятливости.

— Ваша комната теперь находится в другой стороне.

Я моргнула. Потом еще раз, пытаясь осмыслить услышанное. Мозг отказывался складывать картинку воедино.

— Какая комната?

Харджес выдержал паузу. Долгую. Тягучую. Он смотрел на меня своими старыми, мудрыми глазами, в которых плясала тень чего-то, похожего на усталую радость надежды.

— Ваша, мисс.

— Господин Харджес, я не понимаю, — честно призналась я, чувствуя, как внутри начинает подниматься странное, щекочущее чувство тревоги.

— Это заметно, — ответил он.

Я уставилась на него, ожидая подвоха. Шутки. Очередной проверки. Но лицо старого дворецкого оставалось непроницаемой маской.

Он вздохнул. Тяжело, с достоинством.

— Нам в восточное крыло. Теперь ваши покои находятся там.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле, отказываясь идти дальше.

Восточное крыло.

Я знала этот особняк слишком хорошо. Знала каждую балку, каждый скрипучий паркет, каждую тайную нишу. Там не жили прачки. Там не жили горничные. Там вообще не жили слуги. Там жили гости. Важные гости. Родственники короля. Дипломаты из дальних земель. Люди, чье имя открывало любые двери.

— В гостевые комнаты? — выдохнула я, не веря своим ушам.

— Да, мисс.

Я смотрела на него. Наверное, слишком долго. Наверное, в моем взгляде читалось столько немых вопросов, что они могли бы заполнить целую библиотеку. Потому что Харджес тяжело вздохнул, поправляя манжету безупречно белого рукава.

— Господин приказал, — вздохнул старик.

— Он… приказал? — сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную бездну сомнений.

— Нет, — Харджес покачал головой, и в уголках его губ мелькнула едва заметная тень усмешки. — Приказ передал голубь.

Я замерла. Мир качнулся.

Харджес невозмутимо посмотрел на меня, сохраняя абсолютную серьезность.

— Конечно, лично. Огнедышащий голубь, покрытый чешуей!

На секунду мне показалось, что я сейчас расплачусь. Не от горя. От облегчения. От надежды.

— Которому не каждый подоконник подойдет, — прошептала я едва слышно, вспоминая старую шутку.

Харджес посмотрел на меня и улыбнулся.

От всего сразу, смешавшегося в один тугой, болезненный узел в горле. Слезы подступили к глазам, горячие и соленые, но я моргнула, заставляя их отступить.

Поэтому я просто молча пошла за ним.

Мы шли по коридорам. Мимо широких мраморных лестниц, мимо тяжелых дубовых дверей, мимо поворотов, которые я знала наизусть. И с каждым шагом внутри меня росло странное, почти мистическое чувство.

Потому что мы действительно шли в восточное крыло. Не в душные каморки прислуги.

Туда, где жили те, кого уважали.

У высокой двустворчатой двери нас уже ждали служанки. Четыре. Нет. Пять. Я просто одну не разглядела. Они стояли ровной шеренгой, опустив глаза, с полотенцами и корзинами в руках.

Я даже остановилась, чувствуя, как нелепо выгляжу в своем грубом сером платье среди этой процессии.

— Зачем столько? — тихо спросила я, оглядывая их.

— Для начала достаточно, — сухо ответил Харджес, делая жест рукой. — Вас нужно привести в порядок. Вы выглядите слишком… слишком…

— Говори, как есть, — вздохнула я.

— Неухоженно. И это нужно срочно исправить! — кивнул Харджес.

Дверь бесшумно открылась.

Я вошла внутрь. И замерла.

Комната была красивой. Светлой. Уютной, несмотря на свои размеры. Высокие потолки с лепниной. Большая кровать с балдахином из тяжелого шелка цвета сливок. Камин, в котором уже весело потрескивали дрова, разливая по комнате золотистое тепло. Мягкие кресла у окна. Огромный шкаф из красного дерева. Туалетный столик с серебряными щетками. Окна, выходившие прямо в зимний сад, где даже в пасмурный день цвели экзотические орхидеи.

Не мои покои. Не те, где я умерла. Не комнаты герцогини, пропитанные запахом ветивера и смерти.

Но и не комната служанки.

Сердце болезненно сжалось, отдаваясь тупой болью под ребрами. Ильмаар сделал шаг. Большой шаг навстречу. Но еще не дошел до меня. Еще не назвал по имени. Но он дал мне это.

— Ванну приготовить, — распорядился Харджес, обращаясь к служанкам.

Те засуетились, бесшумно двигаясь по комнате, как тени. Одна побежала к ванной, другая начала раскладывать одежду, третья занялась камином.

— Харджес… — я сделала шаг к нему, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Что?

— Это ошибка? — прошептала я, глядя на дворецкого.

— Нет.

— Вы уверены? — еще тише спросила я.

— К сожалению, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая усталая ирония, что я невольно фыркнула в ответ.

И впервые за несколько дней захотела улыбнуться. Настоящей, живой улыбкой.

Через час меня отмыли так тщательно, будто собирались предъявить королю или выставить на аукционе редких антиквариатов. Горячая вода смывала не только грязь Нижнего города и запах больницы, но и часть того липкого страха, который въелся в кожу.

Служанки терли мою спину мягкими губками, поливали ароматными маслами, массировали затекшие мышцы с профессиональной деликатностью.

Через два часа мои волосы, спутанные и тусклые, расчесали сотни раз, пока они не заблестели, как темный шелк, и не упали на плечи тяжелой, живой волной.

Через три часа принесли платья.

Слишком красивые. Слишком дорогие. Слишком хорошие для Ливии Коллет, прачки из трущоб. Платья из тончайшего батиста, шелка, бархата. Цвета неба, травы, заката. Я трогала ткань кончиками пальцев, не веря, что она настоящая. Что она предназначена мне.

Я как раз пыталась осознать этот факт, сидя перед зеркалом и глядя на отражение девушки, которая становилась все более похожей на человека, а не на призрак, когда в дверь снова постучали.

На этот раз появились две служанки. С подносами, накрытыми серебряными крышками. За ними третья, несущая графины с вином и водой. Потом четвертая, с корзиной фруктов. Потом еще одна, с десертами.

Я смотрела на растущую гору еды с искренним ужасом. Стол ломился от яств: прозрачные бульоны, запеченная рыба с травами, свежие овощи, сыры, фрукты, пироги. Запах еды ударил в нос, вызывая голодное бурление в животе, о котором я старалась забыть.

Следом вошел Харджес. Он окинул взглядом стол, задумчиво прищурился. Подумал. И добавил:

— Мало.

Я поперхнулась воздухом, закашлявшись.

— Мало?! — выкрикнула я, вытирая выступившие слезы. — В меня это все не поместиться!

— О, поверьте, вы не пробовали, — кивнул он. — Вы посмотрите на себя. Мне уже доложили, что у вас ребра можно пересчитать.

— Но этим можно накормить небольшой полк! — возразила я, глядя на целый стол.

— Полк после марш-броска съест больше, — парировал дворецкий, подходя ближе. — Так что вам придется есть. Много.

— Харджес… — я беспомощно развела руками. — Я это все не съем. Унеси хотя бы половину.

— Что значит не съедите? До ужина вы обязаны это съесть! — произнес Харджес. — А потом принесут ужин!

Я застонала, закрывая лицо руками. В меня столько еды не поместится! Хотя желудок уже скручивался от предвкушения.

— Вы похожи на собственную тень, — продолжал он, не давая мне возразить. — Поэтому быстро начали с супа, пока не остыл. Иначе я принесу еще добавки!

— Это шантаж, — пробурчала я, беря ложку. От нервов есть не очень хотелось.

— Да, — согласился он без тени смущения. — Жестокий, подлый и наглый шантаж дворецкого.

— Вы ужасный человек, — проворчала я, пробуя суп и чувствуя, как откликается желудок.

— Знаю, — кивнул он. — Но не переживайте, все считают щенков или овечек, чтобы уснуть. А я считаю жертв собственного произвола. Так что ешьте.

Он направился к двери, уже взялся за ручку, готовясь раствориться в коридоре, как вдруг остановился. Его фигура застыла в проеме, освещенная светом из прихожей.

— Харджес? — окликнула я его, не поднимая головы от тарелки.

Он не обернулся.

— Да?

— Как вы думаете… — голос предательски дрогнул, выдавая всю мою неуверенность. — Он мне верит?

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Только треск дров в камине нарушал ее. Я слышала свое собственное дыхание, частое и поверхностное.

Потом старый дворецкий тихо ответил, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые:

— Если бы не верил, вы бы сейчас жили в комнате для прислуги.

И вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал как точка. Или как начало новой главы.

А я осталась сидеть посреди восточного крыла. Перед полной тарелкой горячего супа, от которого шел пар. С сердцем, которое впервые за долгое время осмелилось надеяться. Не на чудо. А на шанс.

Я уже накидывал на плечи тяжелый дорожный плащ, намереваясь лично отправиться по адресу, который, по уверению Ливии, занимала мастерская, чинившая в тайне от меня браслет. Пальцы уже нащупывали холодную латунь дверной ручки, когда раздался стук.

Резкий, но выверенный.

Я замер, медленно выдыхая воздух, который вдруг стал слишком вязким и тяжелым.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. На пороге возник Харджес. Он остановился с той безупречной, почти пугающей прямотой спины, которая была его второй натурой, и низко поклонился.

— Господин.

— Что? — мой голос прозвучал глуше, чем я планировал, с хрипотцой, выдающей бессонные ночи.

— Ливию Коллет перевели в восточное крыло, как вы и приказали.

Я медленно кивнул, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются, словно под весом невидимых кандалов.

— Хорошо.

— Служанки уже занимаются ею. Помогают с ванной, приносят одежду.

— Хорошо.

Харджес помолчал. Эта пауза была слишком длинной, слишком многозначительной для человека, чья профессия заключалась в лаконичности. Я поднял на него глаза, и в этом движении было больше усталости, чем власти.

— Еще что-то?

— Она почти ничего не ела, господин. Только сделала пару глотков чая. И съела пару ложек супа.

Я сжал челюсть так сильно, что в висках загудело. Образ худой, дрожащей фигуры в слишком большом сером платье вспыхнул перед глазами, вызывая укол странной, иррациональной боли.

— Пусть ест, — отрезал я.

— Я уже распорядился, чтобы ей подали бульон и мягкий хлеб. Я понимаю, она долго голодала, но ест она очень плохо.

— И проследите, чтобы она съела, — выдохнул я.

— Уже слежу, господин. Я соблазняю ее разными блюдами. И даже был строг!

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В полумраке кабинета лицо старого дворецкого казалось высеченным из серого камня, но в глубине его глаз я читал то, что он никогда не посмел бы произнести вслух. Он прекрасно понимал, что докладывает не просто о состоянии новой, странной гостьи. Он докладывает о состоянии моей надежды.

— Она спрашивала что-нибудь? — произнес я прежде, чем успел приказать своему разуму заткнуться. Слова вырвались сами, предательски тихие.

— О чем, господин? — невинно переспросил Харджес, хотя мы оба знали, что он и так прекрасно все понял.

Я перевел взгляд на стол, понимая, что экспертиза — дело не быстрое. А я уже распорядился отправить в Нижний город своих людей, чтобы они выяснили все, что знали про Ливию Коллет.

— Неважно.

Харджес не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но я знал, что он все понял. Разумеется, понял. Он знал меня лучше, чем я сам.

— Она спросила, верите ли вы ей, — тихо произнес старик, и в этом признании была какая-то фатальная обреченность.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Бумага под моей ладонью тихо, жалобно хрустнула.

— И что вы ответили?

— Что если бы вы не верили, она сейчас жила бы в комнате для прислуги, а не в восточном крыле, — улыбнулся Харджес.

Я медленно закрыл глаза. На секунду. Всего на одну короткую секунду, чтобы скрыть вспышку боли, которая, как раскаленная игла, пронзила грудь. Потом открыл их, встречаясь с его взглядом — ледяной, непроницаемой маской дворецкого.

— Вы стали слишком разговорчивы, Харджес, — заметил я с легким раздражением.

— Возраст, господин. Старость делает язык менее послушным, — улыбнулся Харджес.

— Осторожнее, Харджес, — бросил я.

— Разумеется, мой господин! Я — сама осторожность!

Он снова поклонился, уже собираясь бесшумно раствориться в коридоре, когда за дверью послышались шаги.

Не шаркающая, почтительная походка слуги. Слишком уверенные. Слишком тяжелые. Слишком громкие для этого пропитанного скорбью дома. Я видел, что Харджес словно воспрянул духом. Словно все вот-вот вернется на круги своя.

Дверь распахнулась без доклада, с силой, заставившей петли жалобно скрипнуть.

Ламонт Эльтар вошел в мой кабинет так, словно имел на это абсолютное, неоспоримое право. На нем был темный дорожный плащ, на плечах которого еще блестели тяжелые капли дождя. Его старое лицо раскраснелось от холода или раздражения, а в руке он сжимал кожаную папку, пухлую от бумаг, как оружие.

— Нет, — заявил он с порога, не дав мне даже открыть рот.

Я медленно, с леденящим спокойствием поднял бровь.

— Добрый день, Ламонт.

— Нет, — повторил он, проходя внутрь и стряхивая воду на мой безупречный паркет. — Никаких «добрый день». Никаких светских любезностей. Никаких возражений. Сегодня ты будешь меня слушать, мой мальчик! Да! Мы можем сильно разругаться, но я должен спасти тебя от обмана!

Харджес заглянул в кабинет. Ламонт даже не обернулся, просто небрежно махнул на него свободной рукой.

— И вы оставайтесь, дорогой Харджес. Хоть кто-то в этом доме должен сохранять способность мыслить здраво, пока его хозяин теряет рассудок.

— Осторожнее, Ламонт. Вы не у себя дома, — тихо сказал я. В моем голосе не было повышения тона, но воздух в комнате мгновенно стал тяжелее, насыщенный статическим электричеством сдерживаемой ярости.

Ламонт подошел к столу и швырнул папку на полированное дерево. Она ударилась о поверхность глухо, тяжело, как маленький, неумолимый приговор.

— Я должен спасти своего друга. Без возражений.

Я посмотрел на папку. Потом медленно перевел взгляд на Ламонта.

— От кого?

Он усмехнулся. Но улыбка вышла не веселой. Скорее усталой, изношенной, почти горькой.

— От него самого. От слепых иллюзий, которые он питает относительно некой особы!

Я присел и откинулся в глубоком кожаном кресле, скрестив руки на груди, чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах. Этот ажиотаж вокруг Ливии мне уже не нравился.

— Ты слишком драматичен, — заметил я. — Это раз. Второе. Я не позволял тебе врываться в мой дом. Это два. Третье. Я не давал разрешения тебе лезть в мои дела, Ламонт. При всем уважении.

— Ты слишком упрям, — парировал Ламонт, опираясь обеими руками о край стола и нависая надо мной. — И это, признаться, обычно мне в тебе нравилось. Но сейчас ты не упрям, Ильмаар. Ты слеп.

Харджес молчал у двери, но я видел боковым зрением, как его цепкий взгляд прикован к кожаной папке. С тревогой. С пониманием.

— Если ты приехал читать мне проповедь о том, как я должен справляться с горем…

— Я приехал не с проповедью!

Ламонт резко раскрыл папку. Щелчок серебряной застежки прозвучал как выстрел в тишине.

— Я приехал с фактами.

Факты.

Какое отвратительное, липкое слово. Сегодня оно звучало почти как физическая угроза, как занесенный клинок.

— Ливия Коллет, — произнес Ламонт, вытаскивая первый лист и кладя его передо мной. — Двадцать четыре года. Прачка из Нижнего Города. Родители умерли от лихорадки, когда ей было двенадцать. Жила одна. Работала на несколько домов в квартале Белых Труб.

Я не взял лист. Я даже не посмотрел на него.

— Я сам уже отдал распоряжение узнать о ней все, — сказал я, и мой голос прозвучал как скрежет камня о камень.

— Знаю, — Ламонт усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Именно поэтому я и поторопился. Я уверен, что информация подтвердится! Ты хоть сам съезди в этот квартал и поговори. Люди тебе другого не скажут! Поэтому я так спешил!

— И к чему эта спешка?

— Потому что пока твои люди будут ходить, спрашивать, сверять и тревожить уважаемых граждан своими расспросами, эта сумасшедшая успеет окончательно устроиться у тебя под боком. И, судя по всему, ей это уже удается! — заметил Ламонт.

Он перевернул следующий лист, и бумага зашуршала, как сухая листва осенью.

Я медленно поднял взгляд, чувствуя, как внутри начинает подниматься холодная, тошнотворная волна.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что эта девушка не просто лжет, Ильмаар.

Ламонт посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было злорадства. Только пугающая, клиническая жалость.

— Она серьезно душевно больна.

В кабинете стало тихо. Настолько тихо, что я услышал, как где-то в камине треснуло полено, рассыпаясь на сотни тлеющих искр.

— Продолжай, — выдавил я.

— С удовольствием.

Он достал еще несколько листов и разложил их веером, как карты, предвещающие крах.

— В Нижнем Городе Ливию Коллет знали как тихую, работящую, немного странную девушку. Сначала на нее никто не обращал внимания. Таких там сотни, они сливаются с серыми стенами. Потом у нее появился жених. Джеймерс.

Ламонт кивнул, и его улыбка стала еще печальнее.

— Джеймерс Хартвелл, владелец небольшой лавки тканей. Никакой романтической трагедии. Никакой отвергнутой невесты, разрывающей отношения из-за сословных предрассудков. Никакого обещания брака.

Он постучал костяшкой пальца по листу, акцентируя внимание.

— Он просто пользовался услугами прачки. Отдавал белье. Получал белье. Платил деньги. Иногда здоровался на улице. Всё.

— И всё? — мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за эту слабость.

— Для него — да.

Ламонт развел руками, словно извиняясь за жестокость реальности.

— Для нее — нет.

Холод медленно, неумолимо прошел по спине, обвивая позвоночник ледяной змеей. Нет, я определенно лично направлюсь туда и все узнаю сам. А пока придется послушать старика.

— Для нее это была любовь, — Ламонт произнес это слово почти мягко. И от этого оно прозвучало хуже любого проклятия. — Большая. Чистая. Несчастная. И полностью придуманная. Игра ее воображения!

Он достал еще один лист, исписанный мелким, неровным почерком.

— Она рассказывала соседям, что Джеймерс скоро сделает предложение. Потом — что уже сделал. Потом — что они выбирают дом. Потом — что свадьба назначена на осень.

— И ей верили?

— Конечно. Люди любят верить в любовь, Ильмаар. Особенно если девушка говорит о ней с горящими глазами, особенно если она так отчаянно хочет, чтобы это было правдой. Она рассказывала складно. С подробностями. С датами. С именами. С такими мелочами, которые обычно не придумывают.

Я молчал, чувствуя, как в горле встает ком.

Ламонт открыл другую папку.

— Она купила себе кольцо. Дешевое, медное. И показывала всем как знак того, что она обручена.

Я поднял глаза.

— Сама?

— Сама. И сказала, что это подарок. Носила его так, чтобы все видели. Показывала соседкам. Плакала от счастья. Говорила, что Джеймерс стесняется пока объявлять о помолвке, но скоро все узнают.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно, болезненно сжалось. Это было похоже. Слишком похоже на безумие. Слишком похоже на то, как человеческий разум может треснуть под давлением одиночества и создать собственную, уютную реальность, в которой он не один.

— Цветы, — продолжил Ламонт, не давая мне передышки.

— Что цветы?

— Каждую неделю она приносила домой букеты. Уверяла всех, что это от него. Соседки ей завидовали. Поначалу. Но потом вскрылась правда.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось сочувствие, которое я хотел бы выжечь каленым железом.

— Продавщица дешевых цветов на Рыбьем углу однажды не выдержала и сказала соседкам, что Ливия покупает их сама. За свои последние гроши. Скандал был маленький, но неприятный.

Я машинально взял один из листов. Почерк был чужой. Грубый. Неровный. Показания лавочницы. Я быстро пробежал глазами строки, но буквы расплывались. Не потому что я не мог прочитать. А потому что мой разум отчаянно сопротивлялся, отказываясь принимать эту картину. И нет. Я не приму. Пока сам все не перепроверю.

— Дальше, — сказал я, и мой голос прозвучал как хрип.

— Дальше слухи дошли до самого Джеймерса. Он был удивлен. Очень. К тому моменту он уже собирался жениться на Марианне Винтерс. Дочери владельца свечной мастерской. Хорошая партия для торговца тканями. Небогатая, но приличная семья. Девушка с приданым, репутацией и, что особенно важно, без привычки выдумывать помолвки, которых не существует.

Я не ответил. Мне нечего было сказать.

— Джеймерс заявил, что никогда не обещал Ливии ничего, — продолжил Ламонт.

— Он мог лгать, — упрямо произнес я, цепляясь за соломинку.

Ламонт улыбнулся. Он словно ждал этой фразы, как охотник ждет, когда зверь сам загонит себя в капкан.

— Мог. Поэтому я поговорил не только с ним.

На стол легли новые листы, образуя гору неопровержимых доказательств.

— Соседи. Лавочники. Родители Марианны. Священник, который венчал Джеймерса и Марианну. Девушка, продававшая цветы. Старуха, у которой Ливия снимала комнату.

Он накрыл бумаги ладонью, словно запечатывая гроб.

— Они все говорят одно. Жениха у Ливии Коллет не было. Никогда. И многие над ней даже подшучивали, мол, когда уже поженятся? И она охотно рассказывала, почему свадьбу пришлось отложить.

Тишина стала тяжелой, удушливой. Даже Харджес не двигался, словно боялся нарушить хрупкое равновесие этого момента.

— А потом была свадьба, — произнес Ламонт тише.

Я посмотрел на него, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле.

— Она пришла?

— Пыталась.

— Что значит «пыталась»?

— Ее не пустили внутрь. Она вела себя настойчиво и безобразно. Она караулила у дома невесты. Умоляла Джеймерса выйти. Кричала, что он не имеет права жениться на другой. Требовала объяснений. Подоспели родители Марианны. Потом соседи. Потом стражник. Ее увели, как сумасшедшую. Но не отправили в лечебницу.

Я опустил взгляд на бумаги. Все выглядело настоящим. Слишком настоящим. Слишком логичным.

— После свадьбы она начала преследовать его, — продолжил Ламонт. — Караулила возле лавки. Возле дома. Писала записки. Да! Она была грамотной! Просила выслушать. Уверяла, что он просто испугался своей любви. А через несколько недель сгорел ее дом.

Я поднял голову, и в моем взгляде, я знал, вспыхнули вертикальные зрачки.

— Это был несчастный случай?

Ламонт не ответил сразу. И эта пауза сказала больше, чем любые слова.

— Нет! Она сама подожгла дом. До этого она пыталась поджечь лавку Джеймерса. Хорошо, что в лавке на тот момент находился хозяин. И он успел позвать на помощь. Лавку потушили. Потом загорелся его дом. Там тоже удалось потушить. И под конец загорелся ее дом. Она сама подожгла его, чтобы сгореть вместе с ним.

Я медленно выдохнул, чувствуя вкус меди на языке.

— Но ее вытащили.

— Да. Из огня.

Он посмотрел на меня внимательно, пронзительно.

— И почти сразу после этого, очнувшись в больнице, она начала рассказывать, что она не Ливия Коллет. Что она — герцогиня Эрисалия Гарзар. Это мне сказал врач больницы, куда ее определили.

Где-то внутри меня что-то оборвалось. Совсем тихо. Без звука. Как лопнувшая струна, которая больше не будет играть никогда.

— Она больна, Ильмаар, — сказал Ламонт. Теперь в его голосе не было насмешки. Только усталое, почти дружеское, глубокое сожаление. — Патологически больна. Есть такие люди. Они придумывают любовь, предательство, судьбу. А потом живут в этом так убедительно, что окружающие начинают верить, а они сами теряют грань между вымыслом и реальностью. Эта девушка два года водила за нос целый квартал. Она была убедительна. Наблюдательна. Умела ловить детали. Умела рассказывать так, что ей хотелось верить.

Ламонт положил ладонь на папку, придавливая факты к столу.

— И теперь она делает то же самое с тобой. Она нашла в тебе идеального слушателя, потому что ты хочешь слушать. Потому что твое сердце хочет ее слышать. И именно поэтому я здесь. Чтобы предупредить тебя об опасности.

Я медленно поднялся. Кресло отъехало назад с глухим скрежетом.

— Достаточно.

— Нет, — Ламонт тоже встал, не отступая ни на шаг. — Не достаточно. Я скажу еще одну вещь, а ты меня возненавидишь.

— Попробуй.

— Твоя жена умерла, — произнес он. — А мертвые не возвращаются.

Харджес едва заметно дернулся у двери. Ламонт не посмотрел на него. Он смотрел только на меня, в упор, не давая мне отвести взгляд.

— А эта женщина играет на самом страшном, что могло с тобой случиться. На твоем горе. На твоей вине. На твоей любви. Она использует твою боль как инструмент, чтобы выжить.

Я сжал пальцы на краю массивного дубового стола. Дерево тихо, жалобно треснуло под напором моей силы, но я этого даже не заметил.

— Выйди, — прошептал я.

— С удовольствием.

Ламонт взял свою трость. На этот раз он не улыбался. И почему-то от этого было хуже, чем от любой насмешки.

— Я оставлю бумаги. Изучи их. Проверь все сам. Я даже настаиваю на этом.

Он направился к двери, но уже на пороге остановился и посмотрел через плечо. Его лицо в полумраке казалось изможденным.

— Но пока проверяешь, не оставляй ее слишком близко к себе. Такие люди умеют казаться именно теми, кого мы больше всего мечтаем вернуть. И да, я бы на твоем месте переживал по поводу поместья. Ведь тяга к поджигательству у девочки никуда не делась!

Дверь закрылась. Мягко, но окончательно.

— Вы этому верите, господин? — спросил Харджес.

— Чтобы я? Верил на слово? — усмехнулся я. — Никогда. После того, что случилось с Эрисалией, я не верю даже фактам, которые не проверил сам. Лучше сто раз проверить! И только тогда делать выводы. Так что готовьте экипаж. Я сейчас еду в Нижний город и в мастерскую. Буду выяснять правду. Лично.

— А вы уверены, что людей не подкупили? — спросил Харджес.

— Есть способы узнать правду, даже если кому-то заплатили за ложь. И я ими располагаю в полной мере, — произнес я.

Дождь не просто моросил. Он въедался в город, серый, липкий и настойчивый, словно пытаясь смыть с мостовых всю грязь, но делая лишь хуже. Капли глухо барабанили по крыше кареты, пока за окном проплывали размытые контуры столицы: покосившиеся вывески, лужи, отражающие свинцовое небо, и редкие прохожие, кутающиеся в промокшие плащи.

Я смотрел на невзрачное двухэтажное здание, зажатое в щель между лавкой часовщика и аптекой, торгующей сомнительными снадобьями для богатых.

Именно сюда, по словам той, что теперь называла себя Ливией, приехала Эрисалия.

Женщина, которая могла быть моей женой. Или гениальной лгуньей. Или безумной, чей разум раскололся от горя. А может, и тем, и другим одновременно.

Карета дернулась и остановилась.

Я вышел, не дожидаясь помощи кучера. Гравий хрустнул под сапогами. Колокольчик над дверью звякнул жалобно, как предупреждение.

Внутри мастерской воздух был густым и тяжелым. Пахло окисленной медью, прогорклым маслом и горячим воском для отливок. За прилавком стоял сухощавый мужчина в круглых толстых очках, протирающий какую-то деталь замшей.

Он поднял голову. В его взгляде мелькнула настороженность, быстро скрытая за маской профессионального радушия.

— Чем могу служить, милорд? — голос прозвучал доброжелательно. Он быстро оценил мою платежеспособность, поэтому превратился в саму учтивость.

Я не стал тратить слова на приветствия. Я просто выложил на деревянную стойку холодное золото. Фамильное проклятие Гарзаров. Тот самый артефакт, который расколол мою жизнь на «до» и «после».

— Вам знаком этот браслет?

Ювелир замер. Его пальцы, еще секунду назад уверенно державшие замшу, дрогнули. Он осторожно, почти благоговейно, взял браслет. Осмотрел. Перевернул. Покачал головой, и в этом движении было слишком много театральности.

— Впервые вижу подобную работу, господин, — произнес он, не поднимая глаз.

Я молчал. Наблюдая.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Мы работаем с… вещами попроще. А тут явно магия. Да и такое сложное плетение нам не по зубам.

Из полумрака задней комнаты выглянул второй ювелир, затем третий. Они начали лихорадочно листать толстую засаленную книгу заказов. Перелистывали страницы слишком быстро, не читая, просто создавая видимость деятельности.

— Нет, милорд. Не было такого заказа.

— Не чинили.

— Никогда не видели.

Что-то внутри моей груди неприятно, холодно сжалось. Слишком быстро они ответили. Слишком синхронно. Их отрицание пахло не честностью, а заранее выученным текстом.

Но прямых улик у меня не было. Пока что.

— Благодарю, — кивнул я, забирая браслет. Металл обжег ладонь, словно впитал мое раздражение. Мне было даже тошно прикасаться к этому браслету. — Если вдруг память к вам вернется, я не поскуплюсь. Но только за правду.

Я вышел. Дождь усилился, холодные капли тут же поползли по воротнику плаща. Я уже занес ногу на подножку кареты, когда за спиной раздался шорох.

— Господин…

Голос был тихим, срывающимся на шепот.

Я обернулся. Из узкого, воняющего нечистотами переулка выглядывал мальчишка. Лет шестнадцати, худой, как щепка, в перепачканном маслом фартуке подмастерья. Он нервно оглядывался на дверь мастерской, словно боялся, что стены имеют уши, а витрины — глаза.

— Что? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал. Денежная ловушка сработала, и хищник во мне проснулся, чувствуя добычу.

— Только не говорите, что это я, — мальчишка сглотнул, его кадык дернулся. — Я видел этот браслет.

Мир вокруг внезапно замер. Шум дождя стих, уступив место гулу в моих ушах.

— Когда?

— Примерно… неделю назад. Его принесла сюда одна дама. Очень богатая.

— И даму видел?

Мальчишка кивнул, и в его глазах вспыхнул робкий, почти детский восторг, странный в этом грязном переулке.

— Да, господин. Она была… очень красивая. Светлые волосы, как золото. И платье бирюзовое, шелковое. От нее пахло… вкусно. Ягодами и какими-то травами. Я просто заметил тогда и подумал, что она… эм… как принцесса. У нас такие впервые.

Ягоды и травы.

Земляничный крем для рук. Тот самый, который я ненавидел, но позволял ей мазать им мои щеки перед сном, смеясь над ее упрямством. Сейчас я был бы рад прильнуть к ее рукам, вдыхать этот запах крема. И он казался бы мне самым лучшим запахом на свете. Я бы целовал ее пальцы. Каждый палец. А потом, когда бы она уснула, я бы лежал и просто смотрел на нее.

Мальчишка снова оглянулся на мастерскую, понизив голос до шепота.

— Она очень переживала. Держалась за руку так, будто боялась, что браслет упадет. Говорила, что это фамильная вещь, очень дорогая. Что если потеряет — будут большие неприятности.

Мое сердце начало биться быстрее, тяжело и гулко, отдаваясь в висках.

— Что было сломано?

— Застежка.

— Серьезная поломка?

Подмастерье даже удивился вопросу, нахмурив брови.

— Нет. Я ее чинил. Там был небольшой наплав. Я припаял золото. Такую поломку можно исправить за пару минут. Но потом мастер забрал браслет у меня из рук. А ей сказали, что нужно подождать. Дескать, мастер хочет проверить мою работу. И унес его в заднюю комнату. Надолго.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать знакомый, обжигающий жар.

— Тогда почему браслет забрали?

Мальчишка замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Не знаю точно! Я просто починил застежку! Пустяковое дело! Но мне тоже показалось странным. Его можно было отдать сразу. Но мастер отнес его в дальние помещения, где у нас сидит… только никому не говорите… Артефактор. Он… он работает у нас нелегально… Он чинит магические вещи. У него нет диплома, он недоучился. Поэтому о нем нельзя рассказывать, сэр.

Дождь стекал по моему лицу, но я не чувствовал холода. Кровь пела в венах, требуя выхода.

— Что еще? — спросил я.

Подмастерье опустил глаза, теребя грязный край фартука.

— Я слышал разговор. Когда мастер вернулся.

— Какой?

— Что за этот браслет заплатят дважды.

Тишина в переулке стала звенящей.

— Кто сказал?

— Мастер.

— Кому?

— Не знаю. Я не понял. Говорил тихо. Но я слышал именно эту фразу.

Мальчишка нервно теребил край фартука.

— Я тогда еще удивился. Зачем платить дважды за одну и ту же пустяковую работу?

Я медленно достал из кармана несколько тяжелых золотых монет. Блеск металла в сером свете дня заставил парня побледнеть.

— Господин… Это много… Очень…

— Это за помощь, — я вложил монеты в его дрожащую ладонь. Его пальцы были ледяными. — И никому ни слова. Если я узнаю, что ты болтал… А еще лучше смени работу…

— Конечно, господин! Клянусь! Я буду молчать… Благодарю вас, господин… Благодарю…

Я кивнул. Потом медленно развернулся.

Но вместо того чтобы сесть в карету, я направился обратно к мастерской.

На этот раз я не стал стучать. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену, а колокольчик жалобно, истерично зазвенел, грозя лопнуть.

Все трое ювелиров вздрогнули, как один.

Я медленно, с пугающей, нарочитой плавностью снял кожаные перчатки. Положил их на стойку. Очень аккуратно. Очень спокойно.

— Еще раз, — произнес я.

В мастерской стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как капает вода с моего плаща на пол.

— Кто чинил этот браслет?

Хозяин побледнел, его руки поползли к краю прилавка.

— Господин, я же сказал… мы не…

— Ложь.

Одно слово. Всего одно. Но оно было произнесено с такой концентрацией внутренней силы, что стекло в ближайшей витрине пошло тонкой, паутинообразной трещиной.

Ювелир вздрогнул, отшатнувшись.

В комнате стало жарко. Слишком жарко. Воздух начал дрожать, искажая контуры предметов, как над раскаленным камином.

— Господин… — голос хозяина сорвался на визг.

— Кто. Чинил. Браслет. Или я расскажу про артефактора-недоучку в дальних комнатах. И ваше дело быстро накроется. Хотя оно и так уже на грани. Поверьте мне.

С каждым словом мой голос становился тише. И от этого в маленьком помещении становилось страшнее. Я не повышал тона. Мне не нужно было. Драконья кровь пульсировала под кожей, обещая не просто гнев, а уничтожение. Я видел страх в их глазах. Настоящий, животный, первобытный страх перед хищником, загнавшим добычу в угол.

Первым сломался хозяин. Его колени подогнулись, и он тяжело опустился на стул, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Мы… мы… не… Его чинил подмастерье! Там была проблема с застежкой, но мы ее решили.

Я замер, глядя на него сверху вниз.

— Неправда. Вы зачем-то носили его к артефактору. Зачем?

Он побледнел еще сильнее, осознавая свою ошибку. Поздно понял, что уже проговорился, что отрицание больше не работает.

— Мы… Мы просто выполнили заказ, милорд! Клянусь богами!

— Чей?

— Не знаем! Мы не знаем его имени!

— Ложь, — прорычал я. От жара, исходящего от моего тела, начала плавиться свеча на столе, стекая на дерево черной, уродливой лужей.

— Клянусь, не знаем! — закричал ювелир, закрывая лицо руками. — Какой-то господин пришел через посредника! Он сказал, что скоро привезут сюда браслет. Лично не показывался! Но он очень хорошо заплатил. Слишком хорошо! За молчание и за работу!

Я почувствовал, как сердце ударило где-то под ребрами, с такой силой, что перехватило дыхание.

— За что?

Ювелир опустил руки, его глаза были полны слез ужаса.

— Нужно было испортить механизм. Немного испортить магическую матрицу. Совсем чуть-чуть… Чтобы не было видно грубой поломки. Дескать, это… шутка… Ну, никаких серьезных последствий не будет. Мы еще перепроверили. Знаете ли, мы не участвуем в убийствах. Браслет был зачарован на правду. И мы решили, что за такие деньги это не приведет к каким-то опасным последствиям. Мы даже подумали, что кто-то делит наследство. Вот и все.

Тишина в комнате стала удушливой.

— Как именно вы его испортили? — мой голос прозвучал как скрежет камня.

— Так, чтобы поломка проявилась не сразу, — затараторил он, боясь, что я не дам ему договорить. — Чтобы внешне все выглядело исправным. Чтобы магия сработала на искажение только в момент сильного стресса или при специфическом вопросе. Чтобы никто ничего не заметил до критического момента! Я же говорю, мы решили, что это очередное разбирательство за наследство. Нам уже приходилось выполнять похожие заказы… И ничего страшного не происходило. Вот мы и решили немного подзаработать. Сами понимаете, сейчас дела у нас идут неважно… Вы видели это по вывеске. Так что деньги помогли нам удержаться на плаву и…

Я медленно вдохнул. Воздух обжег легкие. Потом выдохнул. Очень медленно.

Перед глазами вдруг возникла Эрисалия.

Бледная. Изогнутая от боли. Смотрящая на меня расширенными, полными ужаса и мольбы глазами.

И браслет. Проклятый, сияющий багровым светом браслет.

Которому я поверил больше, чем собственной жене. Который я позволил использовать как приговор, пока она умирала у моих ног.

— Я вас услышал, — произнес я.

Ювелиры замерли, не веря своим ушам.

— Ждите гостей, — бросил я, выходя из ювелирной.

Я посмотрел на свою руку. На браслет, лежащий на ладони.

И впервые за долгое время позволил себе подумать то, чего боялся больше всего на свете.

Я не просто ошибся.

Мною манипулировали.

И пока я, гордый и слепой, верил в безупречность фамильной магии, кто-то хладнокровно и расчетливо перерезал нить жизни моей жены. А я своими руками запер дверь, оставив ее умирать в темноте, уверенный в своей правоте.

Я медленно сжал кулак, чувствуя, как браслет впивается в мою руку. Давай, давай, режь меня. Пробей мне руку. Накажи меня за слепоту.

Я замер. Если Ливия сказала правду про тайную починку браслета, об этом могла знать только Эрис. И тот, кто приказал испортить браслет.

Теперь я направлялся в Нижний Город. У на подъездах я увидел несколько телег и стражника, который махал рукой: «Господин! Разворачивайтесь! Мост не выдержал! Дороги нет! Вам лучше развернуться!».

Впереди суетились люди. Кто-то вылавливал из воды какие-то тюки.

— Обрушился мост. От старости, — выдохнул стражник. — Так что дороги в Нижний Город пока нет… Да вот буквально час назад. Сейчас достаем кого можем.

Когда за Харджесом мягко щелкнул замок, тишина в комнате сгустилась, став почти осязаемой. Я еще долго сидела неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту хрупкую, нереальную идиллию.

Мой взгляд блуждал по комнате. От недоеденной тарелки с остывшим супом к живому, танцующему пламени в камине. От золотистых отблесков огня к высокому окну, за которым умирал день. И к саду, тонущему в сумерках.

Я не могла поверить, что все это происходит со мной.

Утром я проснулась прачкой из Нижнего Города, с обожженными щелоком руками. Днем я была самозванкой, которую волокли по гравию, как бешеную собаку. А вечером меня объявили сумасшедшей, чьи бредни должны были развлечь скучающую аристократию на траурном приеме.

А сейчас я сидела в гостевых покоях восточного крыла. В платье из темно-синего шелка, которое стоило больше, чем вся жалкая, короткая жизнь десятка таких, как Ливии Коллет.

Я медленно провела ладонью по ткани. Шелк мягко, почти ласково скользнул под пальцами, прохладный и текучий, как вода. Но мои пальцы были шершавыми, с обкусанными ногтями и мелкими шрамами от щелока. Этот контраст резал глаз. Странное, липкое чувство отчуждения подступило к горлу.

Я прожила в этом доме несколько месяцев, знала каждый скрипучий паркет и каждый тайный угол. Но сейчас, облаченная в чужую роскошь, я чувствовала себя здесь более чужой, чем в тот день, когда впервые переступила его порог невестой. Тогда я была Эрисалией Пейсар, и этот дом был моим приданым, моей крепостью. И я не знала, что происходит там, за стенами.

Теперь я была Ливией Коллет. Призраком, вселившимся в обгоревшую оболочку.

И только сердце, бьющееся где-то под ребрами этого слабого тела, оставалось прежним. Оно все еще сжималось при мысли о нем.

Камин тихо потрескивал, выпуская в воздух аромат березовых поленьев. Часы на мраморной полке отсчитывали минуты размеренным, равнодушным тиканьем. А мысли, словно загнанные звери, снова и снова возвращались к Ильмаару.

Он поверил?

Нет. Еще нет. Разум герцога Гарзара не мог так быстро сдаться. Но он уже не смотрел на меня так, как раньше. В его взгляде больше не было того ледяного, режущего презрения. Он не видел во мне мошенницу, жаждущую наживы. Не видел сумасшедшую. Не видел врага, пришедшего осквернить память его жены.

Что-то треснуло в его непробиваемой броне. Я чувствовала это кожей, как чувствуют перемену давления перед грозой.

И именно поэтому мне было страшно. До дрожи в коленях. Потому что надежда всегда страшнее отчаяния. Отчаяние — это холодный каменный пол: ты знаешь, где находишься, и тебе некуда падать. А надежда — это шаткий карниз над пропастью. Она обещает полет, но чаще всего дарит лишь болезненное падение.

Только сейчас я начала понимать его. Его подозрительность. На мгновенье я поставила себя на его место. Если бы с Ильмааром что-то случилось, я бы похоронила его, а потом на пороге появился оборванец и стал бы уверять меня в том, что он — Ильмаар Гарзар, я бы сразу поверила? Нет, конечно.

Мне проще было бы поверить, что это кто-то, кто решился нажиться на чужом горе. Я даже не знаю, смогла бы я его выслушать? Или мне бы показался мерзким, отвратительным и кощунственным сам факт того, что кто-то прикидывается моим драконом, чтобы получить какие-то выгоды.

Сейчас я понимала, что он действует так, как ему диктует здравый смысл. Раньше я этого не замечала. Я думала только о несправедливости и жестокости.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть, выдернув из оцепенения.

— Войдите, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Дверь бесшумно отворилась. На пороге стояла Марта.

Мои плечи мгновенно напряглись, превратившись в камень. Слишком свежи были воспоминания о нашей последней встрече в бельевой. Слишком хорошо я помнила ее перекошенное лицо, яд в голосе и ту фанатичную ненависть, с которой она защищала память «идеальной госпожи».

Но сейчас старшая горничная выглядела удивительно, почти неестественно спокойной. Ее спина была прямой, лицо — непроницаемой маской профессионализма. В руках она держала массивный серебряный поднос.

— Мисс Коллет, — произнесла она. Ни тени насмешки. Ни капли былой агрессии. Словно по щелчку кто-то стер ей память.

Я молча смотрела на нее, не решаясь нарушить эту странную тишину.

— Ваш вечерний чай, — пояснила она, делая шаг внутрь.

Она поставила поднос на низкий столик возле кресла. Тончайший фарфор с золотой каймой. Массивный серебряный чайник, хранящий тепло. Изящная чашка. Тонкие, почти прозрачные ломтики лимона. И даже маленькая хрустальная вазочка с густым, янтарным медом.

Для прачки из Нижнего Города это было не просто много чести. Это было абсурдно. Это было похоже на роскошный капкан.

— Благодарю, — осторожно ответила я, подбирая слова, чтобы не спугнуть ее хрупкое спокойствие.

Марта коротко, безупречно кивнула. Настолько вежливо, что по спине пробежал холодок. Потом она развернулась и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Я некоторое время смотрела на закрытую створку, пытаясь осмыслить увиденное. Странно. Очень странно.

Возможно, Харджес устроил ей такой разнос, что она решила временно оставить меня в покое, подчинившись иерархии. Или, что было гораздо хуже, это была часть чьей-то изощренной игры, в которую я пока не посвящена.

Я перевела взгляд на чай. От напитка поднимался ароматный, обволакивающий пар. Пахло сушеными травами, сладкими ягодами и свежей мятой. Обычно, в своей прошлой жизни, я могла бы с удовольствием выпить целый такой чайник, закутавшись в плед у камина.

Но сейчас…

Я посмотрела на стол, заваленный остатками того грандиозного ужина, которым меня пытался накормить дворецкий. Потом перевела взгляд на собственный живот, который все еще ощущался тяжелым и тугим барабаном. И снова посмотрела на чай.

Вдруг из моей груди вырвался звук. Тихий. Беззлобный. Я рассмеялась.

— Харджес меня точно убьет раньше всех остальных, — прошептала я в пустоту.

После такого количества еды в меня не помещалось вообще ничего. Ни крошечного кусочка. Ни единого глотка. Мой организм, истощенный больницей и стрессом, объявил забастовку.

Я честно попыталась взять чашку. Поднесла ее к губам. Понюхала манящий аромат.

Нет. Совсем нет. Желудок болезненно сжался в протесте.

Я поставила чашку обратно на блюдце с тихим звяканьем. Вместо этого я взяла тяжелый стеклянный графин, налила себе воды и с наслаждением выпила почти целый стакан. Прохладная жидкость скользнула по пересохшему горлу, принося мгновенное облегчение. Вот вода пошла замечательно. После долгой, горячей ванны пить хотелось зверски.

Чай остался нетронутым, медленно остывая.

Я перебралась в глубокое кресло возле окна, подтянув под себя ноги. Снаружи сад окончательно тонул во мраке. Я смотрела на черные, скрюченные ветви деревьев, похожие на костлявые пальцы, тянущиеся к небу. На мокрые, блестящие под светом фонарей дорожки. На низкое, свинцово-серое небо, обещавшее новый дождь.

И думала об Ильмааре.

Где он сейчас? Сидит ли в своем кабинете, окруженный тишиной и призраками прошлого? Что он делает? О чем думает, глядя на мои старые записки? Ищет ли он доказательства, или его разум уже нашел способ рационализировать невозможное, убедив себя, что все это — гениальная, подлая ложь?

Верит ли он хоть на йоту? Или снова возвел вокруг себя стену из льда и логики?

Стук в дверь раздался снова, на этот раз более уверенный, знакомый.

— Да?

В комнату вошел Харджес. Как всегда, безупречно прямой, с идеально сидящим сюртуком и невозмутимым выражением лица истинного дворецкого.

Он окинул быстрым, оценивающим взглядом комнату. Задержался на столе с остатками ужина. Перевел взгляд на нетронутый поднос с чаем. И тяжело, с ноткой глубокого старческого утомления вздохнул.

— Вы почти ничего не съели, мисс Коллет, — констатировал он, и в его тоне не было упрёка, только факт.

— Я съела очень много, — парировала я, чувствуя, как тяжесть в желудке дает о себе знать.

— По моим подсчетам — преступно мало, — сухо ответил он.

— По моим подсчетам — преступно много, — вздохнула я, потирая виски.

— Ваши подсчёты ошибочны, — спорил дворецкий.

— Ваши тоже.

— Это невозможно.

Я невольно улыбнулась, глядя на его нахмуренное лицо.

— Вы по-прежнему невыносимы, Харджес.

— Благодарю, — кивнул он, принимая это как комплимент.

Он подошел к столику, взял чашку с чаем, поднес к губам и выдохнул:

— Совсем остыл! Ладно, я забираю чай, а служанки сейчас уберут то, что вы не доели! — заметил Харджес.

Он поправил манжет, бросил на меня последний, на удивление мягкий взгляд и направился к двери.

— Отдыхайте, мисс Коллет. Завтра будет новый день.

— Постараюсь, — тихо ответила я.

Он уже взялся за ручку, но вдруг обернулся.

— И доешьте хотя бы половину фруктов со стола. Груши очень свежие.

— Это приказ? — приподняла я бровь.

— Угроза, если вам так будет угодно! — без тени улыбки ответил он.

Я рассмеялась, и на этот раз смех был легким, искренним. А Харджес, прежде чем выйти, едва заметно, одним лишь уголком губ, улыбнулся в ответ.

Дверь закрылась.

Я снова осталась одна. За окном окончательно стемнело, превратив сад в чернильное пятно. В камине уютно потрескивал огонь, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. Зато в груди, вопреки всему, теплилось маленькое, хрупкое, но живое чувство.

Впервые за долгое время мне показалось, что, возможно, завтра будет немного лучше, чем сегодня.

Я даже не дождался, пока лакей откроет дверь кареты, и распахнул ее сам.

Холодный, пропитанный сыростью ветер ударил в лицо.

— Едьте домой! — приказал я кучеру. — Дальше я сам.

Дождь закончился недавно, оставив после себя лишь гнетущую, звенящую тишину. Камни мостовой блестели, как черное, треснувшее стекло, отражая искаженные, дрожащие огни фонарей.

Мне нужна была правда.

Сейчас.

Не завтра, когда маги закончат свои бессмысленные ритуалы. Не через неделю, когда эмоции улягутся, уступив место холодной, расчетливой логике. Сейчас. Потому что я больше не мог существовать в этом разрыве, в этой пыточной камере между двумя невозможностями.

Либо Ливия Коллет — сумасшедшая, которая гениально обставила возвращение герцогини…

Либо…

Я резко оборвал мысль, словно наступил на собственное горло.

Нет.

Хватит. Я устал думать об этом. Устал надеяться на чудо, которого не существует. Устал сомневаться в фундаменте собственного рассудка. Мне нужны факты. Твердые, осязаемые, неоспоримые факты.

Я смотрел на нижний город, оставшийся по ту сторону реки, и в груди поднялось знакомое, обжигающее жжение. Глубокое. Древнее. Словно под кожей, в самых потаенных уголках вен, просыпалось что-то огромное. Голодное. Настоящее. Драконья кровь, почуяв мою агонию, потребовала выхода.

Позвоночник выгнулся неестественной дугой. Мир вокруг содрогнулся, потеряв четкость очертаний. Кости затрещали, перемалываясь с тошнотворным, влажным хрустом, перестраиваясь в новую, смертоносную геометрию.

Ткань дорогого камзола разлетелась клочьями, не выдержав напряжения. Черная, переливающаяся в свете фонарей чешуя прорезала кожу, словно лезвие, разрезающее шелковый саван.

Крылья рванулись наружу. Огромные. Сильные. Живые. Они расправились с оглушительным хлопком, подняв в воздух вихрь из мокрых листьев и пыли. Воздух дрогнул, насыщаясь запахом озона и раскаленного камня.

Где-то внизу испуганно пригнулись фигуры стражи и горожан. Кто-то пронзительно вскрикнул, что-то роняя на брусчатку.

Я уже не слушал. Человеческий слух остался в прошлом.

Удар крыльев. Еще один, мощнее, разрывающий ночную тишину. И земля провалилась вниз, оставляя меня наедине с небом.

Карета стремительно уменьшалась, превращаясь в жалкую игрушку. Огни столицы рассыпались подо мной золотыми, холодными искрами. Я летел. Быстрее ветра, режущего морду. Быстрее собственных мыслей, которые я так отчаянно пытался оставить позади.

Нижний город встретил меня не прохладой, а удушливым, едким запахом гари, смешанным с вонью канализации и дешевого табака. Пепелище нашлось быстро. Слишком быстро. Драконье чутье безошибочно вело меня к шраму на теле города.

Черные, обугленные остовы нескольких домов торчали из грязи, как гнилые зубы. Мокрая зола чавкала под ногами, когда я, уже снова приняв человеческий облик в темном переулке, шагнул на пепелище. Моя одежда была изодрана, но мне было плевать.

Здесь действительно был пожар. Не выдумка. Не слух, рожденный в бреду. Факт.

Я опрашивал всех, кто еще не спал или кого разбудил мой ледяной, не терпящий возражений тон. Старух, кутающихся в дырявые шали. Соседей, выглядывающих из щелей покосившихся дверей. Лавочников, боязливо прячущих глаза. Хозяйку сгоревшего дома и ее дочь. Каждого.

И ответы были одинаковыми. Слишком одинаковыми, чтобы быть случайностью. Они ложились друг на друга, как проклятые кирпичи, возводя стену, которая становилась все выше, все прочнее, все убедительнее.

— Хорошая была девочка, тихая, — бормотала старая торговка овощами, нервно перебирая четки.

— Но не в себе, — добавлял сосед, сплевывая в грязь. — Все про жениха рассказывала. Говорила, что они уедут, как поженятся. Он уже купил для них дом в пригороде…

— Так складно рассказывала, — вздыхала дочь хозяйки, качая головой. — Мы верили. Думали, повезло девке. Из прачки в жены хозяина лавки! Это настоящее везение.

— Кольцо себе купила. Дешевое, с мутным камнем. И говорила, что подарок. Постоянно его показывала… Я тогда подумала, что лавочник мог и посолиднее что-то подарить. Серебро хотя бы. Ну медь… Медь несолидно. Хотя она говорила, что деньги ушли на дом в пригороде, так что… Я поверила…

— Цветы покупала. Каждую неделю. А потом всем показывала, мол, жених подарил. Бежала по улице счастливая. Честно, я даже ей завидовала. К моей дочке только сапожник сватался. Да и то пьяница!

— Караулила его. Под окнами лавки стояла. Плакала. Просила поговорить. А он ее, оказывается, знать не знает! Представляете?

— Потом свадьба его случилась. С другой. Ее туда не пустили. Да потому что все давно поняли, что у нее с головой что-то не так… Да, и лавку его она подожгла. Пойдемте, покажу. Вот тут закрасили, а вот тут осталось… И дом его пыталась поджечь. Там угол обгорел… Вовремя потушили.

— И дом загорелся. Я проснулась от криков, что пожар! Выглянула, вижу, дом старой Гретты горит. Жильцы выбегают! Ой, думаю, сейчас ветер подует, и на нас перекинется! Я всем богам молилась, чтобы на нас не перекинулось!

Каждый новый рассказ цементировал предыдущий. И мне становилось физически хуже. Тошнота подкатывала к горлу, потому что факты сходились. Слишком хорошо. Слишком правильно. Идеальная, законченная картина безумия.

Последним оказался сам Джеймерс.

Я нашел его в полуподвальной лавке тканей. Молодой мужчина. Обычный. Ничем не примечательный, с мягким, бесхарактерным лицом и бегающими глазками. Из тех людей, которых забываешь через минуту после того, как они перестают говорить.

Он выглядел искренне, до дрожи растерянным, когда я, возвышаясь над прилавком, излучая холод и скрытую угрозу, задал ему вопросы.

— Я пользовался услугами прачки, — пробормотал он, вытирая вспотевшие ладони о фартук. — Только и всего.

— И никогда не ухаживал? — мой голос прозвучал как скрежет камня.

— Никогда. Клянусь богами.

— Не обещали ей жениться?

— Нет! Что вы, милорд! Мне некогда было. Отец помер, а лавка мне досталась. У меня дел было — выше крыши!

— Не дарили кольцо? Цветы?

— Нет.

Он посмотрел на меня почти виновато, съеживаясь под моим взглядом.

— Когда до меня дошли эти слухи, я решил, что это чья-то злая шутка. А потом… потом она начала приходить к лавке. Стало не смешно. Я даже стражу вызывал. Она стояла тут и клиентов распугивала своими криками.

Я смотрел на него. Вчитывался в каждую морщинку, в каждый микроскопический жест. И понимал с леденящей ясностью: он не лжет. Он действительно не знает эту женщину. Для него она была просто функцией. Стиркой белья.

Когда я покинул Нижний город, уже стемнело окончательно. Ветер бил в крылья, когда я снова взмыл в небо, но теперь этот полет не приносил освобождения.

Город остался далеко позади, а в груди разрасталась звенящая, ледяная пустота.

Все, что я сегодня услышал, складывалось в одну и ту же картину.

Болезненную. Убедительную. Ливия Коллет действительно жила в мире, который сама себе придумала.

Почему почерк принадлежал Эрисалии? Почему она знала про мастерскую? Почему знала про застежку браслета? Почему пахла тем самым кремом?

Я закрыл глаза, и ветер завыл в ушах. Всего на мгновение. И тут же, вопреки логике, вопреки фактам, снова увидел ее.

Сидящую за моим столом.

Поджавшую под себя ногу с той самой небрежной грацией.

Пахнущую этим проклятым ягодным кремом, который въелся в мою память.

Смотрящую на меня своими странными, каре-зелеными глазами так, словно я был для нее целым миром, даже после всего, что я с ней сделал.

Проклятье.

Когда я вернулся домой, особняк встретил меня привычной, могильной тишиной. Я шел быстро. Почти бежал, игнорируя испуганные взгляды редких ночных слуг. Через холл. По лестнице, перепрыгивая через ступени. В кабинет.

Мне нужен был Харджес.

Нужно было поговорить. Нужно было наконец, во что бы то ни стало, собрать все это безумие в одну картину, найти в ней трещину, зацепку, что угодно, чтобы оправдать этот почерк.

— Харджес! — выдохнул я, распахивая дверь кабинета.

Дверь в мой кабинет, ведущая из коридора, открылась почти сразу. Дворецкий вошел.

Как всегда безупречно одетый. Как всегда прямой. Но что-то было не так. Очень не так. Воздух вокруг него словно сгустился, стал вязким и тяжелым.

— Господин…

Голос прозвучал странно. Слабо. Хрипло, словно каждое слово давалось ему с невероятным трудом, скребя по воспаленному горлу.

Я нахмурился, мгновенно забыв о своих терзаниях. Шагнул к нему.

— Вы бледны. Что случилось?

— Ничего страшного, милорд, просто… легкое недомогание…

Он сделал шаг. Потом еще один. И я увидел, как его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, предательски дрогнули. Лицо, и без того бледное, вдруг стало серым, цвета мокрого пепла. По вискам проступили капли холодного пота.

— Харджес? — в моем голосе прорезалась сталь, но под ней уже пульсировал холодный ужас.

Дворецкий попытался что-то сказать. Губы шевельнулись, но звука не последовало. Его глаза остекленели, потеряв фокус. Он качнулся, словно марионетка, у которой внезапно перерезали нити.

И рухнул на ковер.

Тяжело. Беззвучно. Прямо у моих ног.

А я вдруг понял, что за всю жизнь никогда не видел Харджеса больным.

Я сидела у окна, подтянув колени к груди и глядя в чернильную бездну сада. Стекло было ледяным, но я не отстранялась, позволяя холоду проникать сквозь тонкую ткань ночной сорочки, заземляя мысли, которые снова и снова возвращались к пустой шкатулке и чужому, холодному взгляду Ильмаара.

Дом спал.

Огромный. Тихий. Дышащий в унисон с ночным ветром, шуршащим в голых ветвях.

Внезапно где-то в глубине особняка раздался звук, от которого у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был крик: «Доктора, быстро!».

Я вздрогнула, оторвав лоб от стекла.

Потом раздался еще один. На этот раз женский. Громче. Испуганнее.

По коридору кто-то побежал. Послышался глухой, панический топот босых ног по паркету, сбивчивый шепот, нарастающая, липкая суета.

— Доктора! Быстрее! Ради богов, зовите доктора!

Я резко поднялась. Стул с визгом отъехал назад. Что-то случилось. И сердце подсказывало, что что-то непоправимое.

Платье зацепилось за резной подлокотник кресла. Ткань жалобно треснула, но я уже не обращала на это внимания. Я вырвала лоскут и бросилась к двери, распахнув ее так сильно, что она ударилась о косяк.

Коридор был полон людей. Слуги в ночных рубахах бежали в одну сторону, их лица были искажены страхом. Горничные шептались, прижимая ладони к ртам. Кто-то тихо, беззвучно плакал в углу, сжимая в руках подсвечник.

— Что произошло? — мой голос прозвучал хрипло, чужеродно в этом хаосе.

Никто не ответил. Все были поглощены паникой.

Я схватила за руку пробегающую мимо служанку, сжав ее запястье сильнее, чем планировала.

— Что случилось?! Говори!

Девушка дернулась, ее глаза были широко раскрыты, зрачки дрожали.

— Господин Харджес! Ему… ему плохо!

Сердце оборвалось, упав куда-то в ледяную бездну.

— Что с ним?!

Но я уже не слушала ответ. Я побежала.

Лестница. Резкий поворот. Еще один длинный, залитый тусклым светом свечей коридор.

Толпа собралась возле массивных дубовых дверей кабинета Ильмаара. Люди стояли так плотно, образуя живую, дрожащую стену, что дальше пройти было физически невозможно.

— Пропустите! — я толкнула ближайшего лакея в плечо.

Меня не услышали. Суета поглотила мой голос.

— Пропустите! — я повысила голос, вложив в него ту самую властную сталь, которую, казалось, уже забыла.

Я буквально протиснулась между двумя широкоплечими мужчинами, расталкивая их локтями, и замерла на пороге.

Харджес лежал на диване, свернувшись калачиком, как раненый зверь.

Его лицо было серым, почти пепельным. Губы побелели и слегка посинели. По вискам катился холодный, липкий пот. Он тяжело, прерывисто дышал, судорожно прижимая обе руки к животу, словно пытаясь удержать внутри то, что рвало его на части.

У меня похолодели пальцы. Мир качнулся.

Нет.

Нет.

Только не это. Не снова.

Я рухнула рядом на колени, не чувствуя жесткого ворса ковра.

— Харджес…

Дворецкий с трудом, сквозь пелену боли, открыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным, но в нем мелькнуло узнавание.

— Мадам… — прошептал он, и на губах выступила розовая пена.

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимает спазм. Перед глазами вдруг вспыхнула другая комната. Запертая дверь. Темнота. Собственная, выжигающая внутренности боль. Собственная смерть, которую я встречала в одиночестве.

— Живот режет? — прошептала я, наклоняясь к нему так близко, что чувствовала исходящий от него жар.

Он зажмурился, его тело скрутила новая волна спазма.

— Да… Простите, мадам…

— Словно раскаленный железный прут? — голос дрогнул, выдавая фантомную боль, отозвавшуюся в моем собственном теле.

Лицо дворецкого исказилось в гримасе нестерпимых мучений.

— Очень…

Грудь сдавило. Тот же яд. Те же симптомы. Тот же липкий, всепоглощающий ужас медленного угасания.

— Дышите, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, как якорь в этом бушующем море паники.

— Что?.. — выдохнул он.

— Глубоко.

Я взяла его ледяную, влажную руку в свои ладони, пытаясь согреть. Я помнила, как у меня мерзли руки, поэтому схватила его руку.

— Вдох.

Он, повинуясь многолетней привычке подчиняться, послушался. Грудная клетка с трудом поднялась.

— Теперь задержите дыхание.

Харджес сжал зубы. Замер. Его пальцы судорожно сжали мои.

Потом он удивленно, с хрипом выдохнул.

— Чуть легче…

— Я знаю, — тихо ответила я. — Знаю… Я уже умирала, Харджес. Я знаю это чувство… Еще вдох… Так не так больно… Доктор сейчас придет…

Голос предательски дрогнул, и я опустила голову, чтобы он не увидел слез, подступающих к глазам.

— Мне тоже так было легче, — шептала я. — Вдох… Задерживай дыхание.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Паника отступила на шаг, уступив место звенящей, давящей тишине.

Я медленно подняла голову. И наткнулась на взгляд Ильмаара.

Он стоял рядом, в темном порванном камзоле, с растрепанными волосами. Очень бледный. Очень напряженный. Его челюсть была сжата так, что под кожей ходуном ходили желваки.

И он смотрел на меня так, словно видел впервые.

Словно пытался разгадать уравнение, которое не поддавалось логике. Словно пытался понять, откуда я знаю. Откуда могу знать такие интимные, страшные детали чужой агонии.

Очередная судорога согнула Харджеса пополам. Он застонал, выгибая спину.

Я резко обернулась к Ильмаару, и в моем голосе зазвенела отчаянная, дикая надежда.

— Время еще есть! Где доктор!

— Ливия… — начал он, но я перебила его, вскакивая на ноги.

— Только первые судороги! Он еще в сознании! Дальше будет хуже! Где доктор?! Почему его еще нет?!

— Я вызвал доктора! — рявкнул Ильмаар, и в его голосе прорезалась та самая драконья ярость, от которой обычно дрожали стены. — Он в пути!

Я даже не заметила, как вцепилась ему в рукав, сжимая ткань до побеления костяшек.

— Его отравили! Ты понимаешь?! Его отравили тем же самым ядом, что и меня. Отравили!

— Знаю! — выдохнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на первобытный ужас.

— Нужно противоядие! Срочно!

— Эрис! Успокойся! Доктор вот-вот прибудет! — тряхнул меня Ильмаар. — Прошу тебя, сядь в кресло.

Слово ударило. Имя, которое сорвалось с его губ, вдруг обрело смысл.

Тишина.

Настоящая. Мертвая. Абсолютная.

Я застыла. Рука, сжимавшая его рукав, разжалась.

Он тоже замер. Медленно, словно под водой, повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Он побледнел еще сильнее, если это было возможно. Его зрачки расширились, поглощая радужку. Потому что он услышал собственную оговорку.

Эрис.

Не Ливия. Не мисс Коллет. Не «девка».

Эрис.

Словно это имя вырвалось из самой глубины его души, пробив многодневную корку отрицания и ледяной защиты. Оно повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое, как приговор.

Дверь распахнулась с такой силой, что петли жалобно взвыли. В кабинет быстрым, уверенным шагом вошел доктор. Тот самый. Седой, суровый, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул.

— Так, все в сторону. Дайте воздух, — скомандовал он, отстраняя меня плечом. — Не толпитесь! Прошу вас!

Он опустился возле Харджеса на колени. Пощупал пульс на шее. Осмотрел расширенные зрачки, посветив крошечным кристаллом. Прижал пальцы к напряженному, каменному животу дворецкого.

Харджес слабо застонал.

Доктор тяжело выдохнул, выпрямляясь.

— Понятно.

— Что с ним? — резко, с надрывом спросил Ильмаар, делая шаг вперед.

Доктор бросил на него короткий, оценивающий взгляд, в котором читалась усталая ирония.

— Что-то часто в вашем доме травят людей, милорд.

У меня внутри всё оборвалось. Мир сузился до одной точки.

Доктор уже доставал из кожаной сумки знакомый стеклянный флакон. Тот самый. С мутной жидкостью внутри. Я узнала его мгновенно. По форме. По размеру. По тому, как он ловил свет свечи, стоя возле моего мертвого тела.

— Сейчас дадим противоядие, — спокойно произнес врач, осторожно приподнимая голову Харджеса и поднося горлышко к его губам. — На этот раз успели. Должно помочь. Правда, ему придется больше отдыхать…

Меня затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь прошила всё тело, начиная с кончиков пальцев и заканчивая челюстью.

Я закрыла лицо руками. Слезы хлынули сами, горячие, соленые, обжигающие кожу. Я всхлипнула, не в силах сдержать этот поток.

Потому что слишком хорошо помнила день, когда услышала совсем другие слова.

Слишком поздно.

Не успели.

Нет шансов.

Я стояла и плакала, оплакивая не только Харджеса, но и себя ту, которая умерла в этой самой комнате, пока за дверью стоял человек, которому я доверяла больше жизни.

И вдруг я почувствовала, как меня осторожно, но решительно притянули к себе.

Тепло.

Необъятная, давящая сила чужой руки.

Запах ветивера, смешанный с озоном и чем-то металлическим, знакомым до боли.

Ильмаар.

Я даже не поняла, когда и как оказалась прижата к его груди. Его рука обвила меня, крепко, почти болезненно сжимая мои плечи. Он уткнулся лицом мне в макушку, и я почувствовала, как его дыхание стало прерывистым, тяжелым.

Он просто стоял, держал меня и молчал, пока доктор спасал жизнь человеку, который был для нас обоих ближе, чем кто-либо другой.

— Эрис, не надо отрывать мне пуговицу, — прошептал он, когда я от нервов начала теребить золотую пуговицу его камзола.

Я замерла.

Пальцы все еще сжимали золотую пуговицу его камзола.

— Прости… — прошептала я, вспоминая, как оторвала пуговицу с его камзола прямо на балу.

Голос сорвался. Я очень переживала за Харджеса. Бедный. Я знаю, что он чувствовал, какую боль ему довелось пережить.

— Я не заметила.

Я поспешно разжала руку, отпустив пуговицу.

— Просто нервничаю, — прошептала я, как обычно шептала, когда что-то случалось.

— Знаю, — тихо ответил Ильмаар.

Я подняла голову.

Он смотрел, как на привидение.

И только сейчас до меня дошло, что я не Эрисалия. Я — Ливия. Я душа в чужом теле, которая не смогла отказаться от старой привычки.

Я не знала, о чем он думает. Но почувствовала, как рука на моих плечах вдруг сжалась сильнее.

Доктор медленно поднялся с колен.

Суставы тихо, по-стариковски хрустнули, нарушив вязкую, пропитанную лекарствами тишину кабинета.

Харджес уже дышал ровнее. Глубже. Без тех рвущихся, выворачивающих наизнанку всхлипов, что еще минуту назад заставляли его тело биться в конвульсиях.

Я стояла, прижав ладони к животу, и чувствовала, как по спине ползет липкая, ледяная испарина. Тонкая ткань платья прилипла к коже, холодя лопатки. В воздухе тяжелым, удушливым слоем висел запах лекарств, пота и той горькой, металлической горечи, что въелась в мои воспоминания навсегда.

— Он выживет? — хрипло спросил Ильмаар.

Он не смотрел на меня. Не смотрел на врача. Его взгляд был прикован к бледному, восковому лицу дворецкого, к едва заметному, но уже ритмичному движению грудной клетки под расстёгнутым воротом рубашки.

Доктор посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В его глазах не было профессионального успокоения. Только усталая, тяжёлая правда.

— Да. Скорее всего.

Я почувствовала, как ноги едва не подогнулись. Не от слабости. От того, как резко, без предупреждения, из лёгких ушёл весь накопленный за эти дни страх. Я судорожно вцепилась в край массивного дубового стола, чтобы не упасть. Дерево было холодным, шершавым, реальным.

— Слава богам… — выдохнула я, и слова сорвались шёпотом, дрожащим и прерывающимся.

— На этот раз успели, — сухо произнёс врач.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Потому что все поняли, что именно он сказал. На этот раз. Три слова, упавшие в воздух, как свинцовые гири. Они повисли над нами, отравленные смыслом, который никто не осмелился озвучить вслух.

Первая — я. Вторая — Харджес. Третья?.. Кто следующий? Или это лишь вопрос времени, пока яд не найдёт третью цель?

Доктор щёлкнул латунными замками кожаной сумки. Звук прозвучал выстрелом в вакууме.

— Ему нужен покой. Тепло. И несколько дней строгого постельного режима. Никаких волнений. Никаких разговоров о делах. Только сон и восстановление.

Лакеи, до этого застывшие у двери, осторожно шагнули вперёд. Их руки, дрожащие от напряжения, скользнули под спину и колени Харджеса. Дворецкий уже почти не реагировал на происходящее. Его веки были плотно сомкнуты, лицо напоминало гипсовую маску. Но когда его отрывали от дивана, он тихо застонал во сне, и этот звук вонзился мне под рёбра ледяной иглой, выдергивая из памяти собственные крики в той самой запертой комнате.

— Перенесите его в кровать, — распорядился врач, уже направляясь к выходу. — И проследите, чтобы рядом постоянно кто-то находился. Следите за температурой. Если начнётся жар — немедленно зовите.

Слуги поспешно закивали, боясь поднять глаза. Когда тяжёлая дверь за ними наконец закрылась, отрезая нас от коридора и внешнего мира, тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наэлектризованной. Ждущей удара.

Доктор остановился на пороге. Несколько секунд он молчал, глядя на пол, будто собирая мужество для следующего удара. Потом негромко произнёс, не оборачиваясь:

— Милорд.

— Да? — Ильмаар не шелохнулся. Его рука всё ещё лежала на спинке кресла, пальцы впились в бархат до белизны костяшек.

— Вашего дворецкого отравили тем же самым ядом, которым отравили вашу супругу. — Врач медленно повернул голову. В его взгляде не было страха. Только холодная, расчётливая жестокость фактов. — Я бы на вашем месте задумался.

Ильмаар напрягся. Я видела, как по его скулам пробежала тень, как дрогнул кадык. Дракон внутри него зашевелился, чувствуя угрозу, расправляя невидимые крылья, но на поверхности оставалось лишь ледяное, смертельное спокойствие.

Врач перевёл взгляд на меня. Задержался на секунду. В его глазах мелькнуло что-то похожее на тяжёлое, непрошеное сочувствие человека, который слишком часто видел смерть вблизи. Потом он снова посмотрел на герцога.

— Сегодня нам повезло, — тихо добавил он.

И вышел. Дверь закрылась, оставив нас одних.

Стало тихо.

Не той спокойной, очищающей тишиной, которая обычно приходит после грозы, смывая пыль и напряжение. Другой. Тяжёлой. Вязкой. Опасной. Тишиной натянутой струны, где каждое слово, каждый вздох могут стать тем самым последним движением, которое всё оборвёт.

Я всё ещё стояла рядом с Ильмааром. Слишком близко. Чувствуя остаточное тепло его руки на своих плечах — тяжёлое, властное, но странное в своей нерешительности. Чувствуя, как медленно, рывками успокаивается дрожь в коленях. И чувствуя его взгляд.

Он смотрел на меня. Словно пытался разглядеть сквозь грубую ткань серого платья, сквозь чужие черты лица, сквозь грязь и боль ту самую суть, которую он так отчаянно искал последние дни. И это было страшнее любых обвинений. Потому что в этом взгляде не было защиты. Была только оголённая, пугающая уязвимость.

Я осторожно, боясь спугнуть хрупкое равновесие момента, отступила на шаг.

Его рука соскользнула с моих плеч. И сразу стало холоднее. Воздух в комнате словно сгустился, лишившись того единственного источника тепла, который согревал меня в этом ледяном аду непонимания.

Несколько секунд никто не говорил. Слышно было только моё собственное сердцебиение, гулкое и частое, гудящее в висках.

Потом Ильмаар медленно, с трудом, будто каждый сустав сопротивлялся движению, опустился в кресло.

Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую маску, и закрыл глаза. Выглядел он усталым. Измотанным. Постаревшим сразу на несколько лет, словно эти три дня стоили ему десятилетий жизни.

— Откуда ты знала?

Голос прозвучал глухо, без эха.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Он не смотрел на меня. Смотрел в пустоту, в тлеющие угли камина, где огонь уже почти угас, оставив после себя лишь тусклое, багровое свечение.

— Что именно? — переспросила я, хотя знала ответ. Знала, о чём он.

— Про дыхание, — произнёс он тихо. Очень тихо. Так, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Как дышать, когда внутри всё горит?

Я опустила взгляд. На дорогой ковёр. Точно такой же, как тот, скрывающий пятна моей прежней крови. На собственные руки — шершавые, с обкусанными ногтями, с красными следами от его пуговиц на пальцах, которые сжимала до боли, когда обнимал меня.

Я молчала. Потому что ответ был слишком простым. И слишком страшным. И он заставлял меня вернуться в тот день. В ту боль, в то отчаяние, в тот ужас.

И я вернулась.

— Когда очень больно, — наконец произнесла я, и голос мой прозвучал хрипло, словно песок сыпался по стеклу, — начинаешь искать способ пережить ещё одну минуту. Ещё один вдох. Ты учишься дышать поверхностно, чтобы не провоцировать новые спазмы. Ты задерживаешь воздух, когда боль становится невыносимой, потому что движение диафрагмы режет изнутри. Я так делала, когда умирала… Я разрезала корсет и выползла из платья… Я помню эту боль. Слишком хорошо.

Меня затрясло, а я попыталась взять себя в руки.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что я слышала треск поленьев в камине, похожий на ломающиеся кости.

Ильмаар не шевелился. Вообще. Словно боялся даже дышать, чтобы не нарушить эту хрупкую нить правды, которая протянулась между нами.

Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились. На этот раз он не отвёл глаз. Не спрятался за маской высокомерия или логики. В его тёмных глазах плескался шторм.

— Кто ты?

Я вздрогнула. Не от вопроса. От того, как он прозвучал. Не как обвинение следователя. Не как допрос инквизитора. Не как попытка поймать на лжи, чтобы уничтожить. Как просьба. Почти отчаянная. Мольба человека, который стоит на краю пропасти и боится сделать шаг, но уже не может стоять на месте.

Я медленно покачала головой. Тёмные волосы скользнули по плечам, щекоча кожу.

— Ты уже знаешь ответ. Зачем его повторять?

Его челюсть напряглась. Под кожей заходили желваки.

— Нет.

— Знаешь, — прошептала я.

— Нет! — голос сорвался, стал громче, жёстче. — Это невозможно, Эрисалия. Мёртвые не возвращаются. Души не переселяются. Магия не работает так. Это сказки для детей и безумцев.

— Знаю, — тихо ответила я, пожимая плечами.

— Люди не возвращаются оттуда.

— Знаю. Никто ещё не доказал этого факта, — усмехнулась я. — Иначе бы об этом давным-давно трубили бы во всех газетах. И все пожилые аристократы бросились бы переезжать в новые, молодые тела.

— Мёртвые не приходят обратно.

— Знаю. Разве что во сне, — вздохнула я.

Он вдруг резко развернулся, оттолкнувшись от подлокотников кресла. И впервые за всё это время в его глазах было не недоверие. Не холодный расчёт. Боль. Настоящая. Живая. Обнажённая до самых нервов.

— Я пытаюсь тебе поверить. Я… я очень хочу тебе поверить… Ты даже не представляешь насколько сильно! — выдохнул он, и в этом вопросе было столько растерянности, столько детского страха перед необъяснимым, что у меня защипало глаза.

Он больше не боролся с фактами. Он боролся с собственной реальностью, которая трещала по швам.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Усталость накрыла меня тяжёлой волной, лишая сил держаться прямо.

— Я устала, Ильмаар.

Он замер, словно поражённый громом среди ясного неба.

— Что?

— Устала доказывать, — голос дрогнул, предательски срываясь на шёпот. — Устала вспоминать детали, которые должны быть священными, а стали уликами. Устала убеждать человека, который решил не слышать. Устала быть самозванкой в собственном доме.

Я подняла на него взгляд. Впервые за долгое время я не пыталась выглядеть сильнее, чем была. Я позволила себе быть слабой. Быть Ливией. Быть Эрисалией. Быть просто женщиной, которая любит и страдает.

— Я могу ответить на любой твой вопрос. На любой. Могу рассказать то, чего не знает никто, кроме нас двоих. Могу вспомнить каждый день, каждый час, каждую минуту нашей жизни. Но ты всё равно найдёшь причину не поверить, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Он смотрел на меня, а я на него.

— Ты всегда найдёшь логическое объяснение. Совпадение. Подлог. Шпионаж. Потому что тебе так безопаснее. Поэтому давай оставим этот разговор. Я… я не хочу больше ничего доказывать, Ильмаар. Всё. Хватит. Надоело. Считай меня кем хочешь. Самозванкой? О, да! Мошенницей! Согласна. Я — мошенница. Сумасшедшая? Ещё лучше! Мне всё уже всё равно, Ильмаар. Хоть ты возьмёшь и сейчас же вышвырнешь меня на улицу.

Я вздохнула.

— Мне уже всё равно. Я так устала от постоянного доказывания, что мне правда всё равно, — прошептала я. — Давай закончим на этом. Любое доказательство разбивается о твою логику. Наверное, потому что я выгляжу иначе? Ты смотришь на меня, и вместо красавицы-жены видишь другую женщину. И тут же твой мозг шепчет тебе, что я — не она. Давай так, если я признаюсь, что я — не Эрисалия, тебе станет легче?

Он долго смотрел на меня. Очень долго. Время тянулось, как густая смола. Камин догорал, тени на стенах становились длиннее и страшнее.

А потом он вдруг тихо спросил:

— Если ты действительно Эрисалия…

Я перестала дышать. Сердце пропустило удар, замерло в груди, ожидая удара.

Он замолчал. Словно сам испугался собственного вопроса. Словно произнесение этих слов вслух делало их реальностью, от которой нельзя было бы отказаться.

Потом он опустил глаза, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые когда-то ласкали меня, а потом повернули ключ в замке моей спальни.

И едва слышно, почти беззвучно произнёс:

— Почему ты вернулась?

Сердце болезненно сжалось, сдавленное невидимыми тисками.

Потому что наконец прозвучал единственный вопрос, который имел значение. Не «как» это случилось. Не «почему» магия сработала именно так. Не «каким чудом» я оказалась жива.

— Почему ты вернулась ко мне? После всего. После боли. После предательства. После смерти. После того, как я тебе не поверил, запер, уехал… Почему ты вернулась?

Я смотрела на человека, который когда-то был для меня целым миром. На мужчину, который сломал меня, но которого я продолжала любить даже в гробу. На дракона, который сжёг наше счастье, но теперь стоял передо мной, согнувшись под тяжестью вины.

— Господин! — послышался стук в дверь. — Мистер Харджес очень хочет вас видеть!

Я быстро вышел в коридор и остановился перед тяжелой дубовой дверью гостевой спальни.

Моя ладонь легла на холодную фигурную ручку из темной латуни. И замерла.

«Я устала доказывать».

Эти слова Ливии эхом отдавались в моей голове, выбивая ритм, от которого виски начинали пульсировать тупой, назойливой болью. Я устал их слышать. Не потому, что они раздражали. А потому, что в глубине души, там, куда не проникал свет моей гордыни, я знал: слишком много совпадений. Того, чего нельзя подделать.

Каждый раз происходил один и тот же изощренный ритуал самобичевания.

Она приносила доказательство. Я находил логическое объяснение.

Она приносила новое. Я выстраивал другую, еще более сложную защиту из сомнений.

Почерк. Ювелир. Записка. Запах ягодного крема. Странные, интимные привычки. Слова, которые знали только мы. Воспоминания, которые нельзя подделать.

Все это разбивалось о мою логику, как волны о неприступный утёс. О мою осторожность, выкованную годами придворных интриг. О мою патологическую, удушающую невозможность просто поверить. Взять и поверить в чудо.

И внезапно, стоя в полумраке коридора, я понял страшную вещь.

Этот порочный круг никогда не закончится. Никогда.

Потому что дело давно уже не в доказательствах. Не в перчатках, не в шкатулках и не в почерке.

Дело во мне.

Либо я верю ей. Либо нет.

Не бывает веры наполовину, с припиской «до получения новых улик». Не бывает веры с оговорками, подстраховкой и запасным выходом. Вера — это прыжок в бездну. А я все еще стоял на краю, требуя, чтобы бездна сама протянула мне руку и доказала свою надежность.

Я медленно, с усилием, которое потребовалось бы, чтобы сдвинуть гору, нажал на ручку. Дверь бесшумно подалась.

В комнате пахло камфорой, сушеной лавандой и тем специфическим, металлическим запахом крови, который въедается в обои и ткани. Так же пахло в ее комнате, когда я вошел.

Харджес не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, с заострившимися чертами лица, напоминающими восковую маску. Но глаза его оставались удивительно ясными.

Увидев меня, он попытался приподняться, опираясь на дрожащие руки.

— Лежите, — произнес я. Мой голос прозвучал хрипло, лишенный привычной властной стали.

Харджес слабо усмехнулся, и этот звук был похож на тихий шелест.

— Боюсь, это первый приказ за много лет, который я выполню с искренним удовольствием, господин.

Я подошел к кровати и сел в глубокое кресло у изголовья. Некоторое время мы молчали. Тишина в комнате была вязкой, нарушаемой лишь неровным, свистящим дыханием старика да тихим потрескиванием поленьев в камине, отбрасывающих на стены пляшущие, искаженные тени.

Потом он тихо произнес, глядя в потолок:

— Я вспоминал сегодняшний день. И пытался вспомнить, когда мне могли подмешать яд.

— И? — Я сжал подлокотники кресла, чувствуя, как под кожей просыпается тревожное, горячее покалывание.

— Я завтракал, — он нахмурился, собирая мысли. — Потом почти ничего. Работы было слишком много. В основном пил чай. Времени поесть не было.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось, сжалось в тугой, холодный узел.

— Продолжай.

— Обычно я завариваю чай сам. Тот самый, темный, с бергамотом. Который вы подарили мне на юбилей службы, — он медленно перевел взгляд на меня. — Но я уверен, что в моей комнате никого не было. Так что этот чай безопасен. Если бы это был завтрак, то мне бы стало плохо раньше… Так что ума не приложу, когда меня умудрились отравить. И главное, как?

В комнате стало очень тихо. Настолько тихо, что треск полена в камине прозвучал как выстрел.

Я отвернулся, сжимая челюсти так сильно, что в висках загудело. Перед глазами вспыхнуло лицо Эрис. Потом ее крик в запертой комнате. Потом сегодняшние слезы на ее чужом, изможденном лице.

Слишком много совпадений. Слишком. Это уже не случайность. Это методичная, хладнокровная охота.

— Знаете, господин… — Голос Харджеса выдернул меня из оцепенения.

Я поднял взгляд.

— Вы спрашивали меня сегодня, верю ли я мисс Коллет.

Я ничего не ответил, только плотнее сжал челюсти.

— И я всегда уходил от прямого ответа, — уголок губ старика дрогнул в подобии улыбки. — Потому что боялся ошибиться. Боялся дать вам ложную надежду или, что хуже, подтвердить ваше безумие.

Он сделал глубокий, болезненный вдох.

— Сейчас я не боюсь сказать правду. Да. Я верю ей.

Слова прозвучали просто. Без пафоса. Без колебаний. Как констатация факта, более твердого, чем камень.

— Почему? — выдохнул я.

Харджес долго смотрел на огонь в камине, и в отражении пламени его глаза казались молодыми, полными той самой боли, которую мы оба пытались забыть.

— Потому что я видел ее сегодня. Когда мне было плохо. Когда я думал, что умираю. Когда не мог сделать вдох, потому что внутри словно кто-то ворочал железным, раскаленным добела прутом.

Он прикрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая, предательская слеза.

— И она знала.

— Что именно? — Мой голос сорвался на шепот.

— Всё. Как именно режет под ребрами. Где локализуется жар. Как становится страшно не за себя, а за то, что умрешь в одиночестве. Как начинаешь считать вдохи. Как нужно задержать дыхание, потому что так, парадоксально, становится хоть на секунду легче.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. В этом взгляде не было сомнения.

— Такие вещи нельзя прочитать в книге, господин. Этому не учат в медицинских трактатах. Только тот, кто сам прошел через эту адскую мясорубку, мог сказать именно те слова.

Он перевел дыхание, и его грудь болезненно вздымалась.

— А потом она плакала. Не как добрая, жалостливая девушка. Не как благодарная служанка, которой жаль старого слугу.

Харджес медленно покачал головой.

— Так плакала только госпожа Эрисалия.

У меня пересохло во рту. Я хотел возразить. Хотел сказать хоть что-то, чтобы остановить этот поток, разрушающий последние бастионы моего отрицания. Но Харджес не дал мне возможности.

— И еще одна вещь, господин, — его голос стал жестче. — Откуда нищая прачка из Нижнего Города знает, как умирают от «Слез вдовы»?

Я молчал.

— Кто станет тратить такое баснословно дорогое, редкое средство на прачку, у которой в кармане всего пара медных монет?

Ответа не было. Потому что ответа действительно не существовало в рамках той реальности, которую я пытался сохранить.

Харджес устало прикрыл глаза, его силы иссякали. А потом он произнес совсем тихо, но каждое слово впивалось в меня, как раскаленная игла:

— Вы все время ищете доказательства.

Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

— А я нет.

— Почему? — спросил я, и в этом вопросе была вся моя сломленная гордыня.

Старый дворецкий улыбнулся. Улыбкой человека, который наконец-то сбросил непосильный груз.

— Потому что доказательства нужны только тогда, когда сомневаешься.

Он открыл глаза. В них была абсолютная, пугающая ясность.

— А я уже решил.

Тишина в комнате стала осязаемой, плотной, как вода.

— Вы либо верите, господин, — произнес он, глядя на меня спокойно и твердо, с той самой отеческой строгостью, которую я знал с детства, — либо нет. В этом и заключается вера. Не в фактах. А в выборе.

Он замолчал, закрывая глаза, оставляя меня наедине с этой истиной.

— А вы просто боитесь поверить, — заметил Харджес. — Потому что сам факт того, что вы поверите, вам… вам придется с ней говорить… Не с Ливией Коллет, а с ней. С госпожой Эрисалией. Вам придется что-то ей сказать… Так вот, вы боитесь того, что будет дальше после веры. Вы уже поверили. Я знаю. Я вижу по вашим глазам. Но вы готовы цепляться за факты, чтобы протянуть время, отложить разговор.

— Может, потому что у меня нет слов? — прошептал я. — Что можно сказать той, кого запер на ключ умирать? Что я могу ей сказать, Харджес? Оправдываться? Мне нет оправдания! Умолять о прощении? Я готов. Я готов стоять перед ней на коленях, чтобы искупить вину. Пока она не скажет мне подняться. Но разве это что-то изменит? Разве это сможет вернуть нас в прошлое, чтобы я не допустил эту роковую ошибку?

— Ах, мой господин, — произнес Харджес. — Вы не понимаете одного. Я только что был на пороге смерти. И это не фигурально. И на пороге смерти можно понять одну истину. Все ерунда по сравнению с тем, когда ты осознаешь, что жизнь закончилась.

И тут он замер, словно вспомнил что-то важное.

— Я вспомнил… Когда я забирал поднос из комнаты мисс Коллет… — Замер Харджес, а его глаза сощурились.

Он сделал паузу. Глотнул воздуха, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Я сделал глоток из ее чашки. Остывший чай. Всего один глоток, потому что было жарко. А тут чай. Холодненький…

Мои пальцы медленно, неосознанно сжались в кулак. Ногти впились в ладонь, но я этого не почувствовал.

— Ты думаешь виной этот чай?

— Да. Я думаю на него, — его голос стал тише, ровнее, как перед бурей.

Я смотрел на него. Не моргая. Воздух в легких вдруг стал ледяным, обжигающим горло.

— Ты сказал, что чай взял из ее комнаты! — Вскочил я. — А она? Она пила его?

— Я не знаю, господин, — прошептал Харджес. И тут до него дошло, что он только что сказал. Дворецкий побледнел, а я бросился к двери.

Я вылетел из комнаты прежде, чем Харджес успел договорить.

Коридор смазался в одну длинную, размытую полосу света и теней. Мир сузился до одной точки, до одного имени, которое билось в висках чаще, чем мое собственное сердце.

Ливия.

В голове не было мыслей. Не было логики. Был только первобытный, животный ужас, холодными щупальцами обвивающий легкие.

Чай.

Она была одна. В той комнате. С подносом, с чаем. С чашкой, в которой плескалась та самая сладкая, смертельная ловушка. А если она сделала глоток? Если она тоже выпила его?

Боги… Только не снова. Не сейчас. Не когда я только начал позволять себе эту безумную, запретную надежду.

Я почти слетел по лестнице, перепрыгивая через ступени, игнорируя гравитацию и приличия. Навстречу шарахались слуги, прижимаясь к стенам, словно перед ними пронесся ураган.

Я не слышал. Я не видел.

Перед глазами стояла другая дверь. Тяжелая, дубовая, с латунной ручкой. Запертая. Та самая. И женщина за ней. Женщина, которая умоляла меня остаться. Женщина, которой я не поверил. Женщина, которую я оставил умирать в темноте, потому что побоялся ошибиться.

И теперь я боялся опоздать снова.

Я ударил плечом в дверь гостевых покоев. Дерево жалобно скрипнуло, замок поддался, и дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.

В комнате было темно. Шторы были плотно задернуты, отсекая дневной свет. Тихо. Слишком тихо. Так тихо, что звон в ушах казался оглушительным.

Сердце провалилось куда-то вниз, в ледяную бездну.

На кровати, укрытая тяжелым шерстяным одеялом до самого подбородка, лежала Ливия.

Неподвижно.

Руки сложены на груди. Голова чуть откинута на подушку. Лицо скрыто в тени.

Мир остановился. Время перестало существовать. Осталась только эта тишина и этот силуэт на кровати.

Я оказался рядом быстрее, чем успел подумать. Мои сапоги глухо стукнули о паркет, но я этого не почувствовал.

— Эрис!

Голос сорвался на хрип, чужой и ломкий.

Она не шевельнулась.

Кровь застыла в жилах, превращаясь в лед. Воздух стал вязким, густым, не дающим вдохнуть.

— Эрис!

Я схватил ее за плечи. Ткань платья оказалась мягкой, теплой. Живой? Или это просто остаточное тепло тела, которое еще не успело остыть?

Я тряхнул ее. Сильнее. Еще сильнее, забыв о собственной силе, забыв о том, что она хрупкая, истощенная, чужая.

Голова девушки беспомощно качнулась, волосы рассыпались по подушке темным веером.

Ресницы дрогнули.

И наконец она резко, судорожно втянула воздух. Звук был громким, резким, как выстрел в тишине.

— Что?..

Сонный голос. Хриплый спросонья. Но живой.

Живая.

Боги… Живая.

Я даже не понял, что все это время не дышал. Легкие горели, требуя кислорода, но я не мог сделать вдох, пока не убедился окончательно.

— Ты как себя чувствуешь? — слова вылетали быстро, сбивчиво, словно я боялся, что если замедлюсь, она исчезнет.

Она моргнула. Потом еще раз, фокусируя взгляд на моем лице, искаженном паникой. Смотрела на меня совершенно растерянно, с легким оттенком испуга.

— Хорошо… — прошептала она, и в этом слове не было боли. Не было хрипа. Не было агонии.

— Голова кружится?

— Нет.

— Живот болит?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет…

Она окончательно проснулась и теперь смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось мое собственное безумие.

— Ильмаар… Что случилось?

Я не ответил. Не мог. Я просто смотрел на нее. На румянец, проступивший на щеках от сна. На живой, ясный взгляд. На ритмичное движение грудной клетки под одеялом. На пальцы, которые судорожно, инстинктивно сжимали край ткани, защищаясь от моей внезапной агрессии.

Живая.

Проклятье. Живая.

Меня едва не повело от облегчения. Ноги подкосились, и мне пришлось опереться рукой о спинку кровати, чтобы не упасть.

— Доктора! — рявкнул я в сторону коридора так, что задрожали стекла в рамах. Голос прогремел по всему крылу, эхом отразившись от стен.

За дверью кто-то испуганно вскрикнул. Послышался торопливый топот босых ног по коридору.

— Немедленно приведите доктора! — продолжал я орать, не обращая внимания на то, что пугаю весь дом. — Живо!

— Ильмаар… — голос Ливии дрогнул. Она попыталась приподняться, но я жестом велел ей лежать.

— Сейчас же!

— Что происходит? — в ее голосе появилась тревога.

Я снова посмотрел на нее. На растрепанные волосы, пахнущие мылом и сном. На испуганные глаза цвета выцветшей коричнево-зеленой травы. На женщину, которую я мысленно уже потерял второй раз.

И внезапно понял, что у меня дрожат руки. По-настоящему дрожат. Крупная, неконтролируемая дрожь, которая шла из самой глубины души.

Я сглотнул ком в горле и выдавил из себя правду, которая жгла язык.

— Харджес выпил чай из твоей комнаты.

Ливия нахмурилась. Ее брови сошлись на переносице. Она не понимала. Не могла понять связь между старым дворецким и ее чаем.

Потом медленно, очень медленно начало бледнеть ее лицо. Румянец исчез, сменившись мертвенной серостью.

Я видел момент, когда до нее дошел смысл моих слов. Когда пазл сложился в чудовищную картину.

— Он… — прошептала она, и голос стал тонким, почти детским.

— Его отравили. Чай в твоей комнате был отравлен! Холодный чай!

В комнате стало тихо. Очень тихо. Тишина стала плотной, давящей, наполненной запахом страха и старого горя.

— Тем же ядом, — глухо произнес я, глядя ей прямо в глаза, не давая отвести взгляд. — Тем самым. «Слезой вдовы».

Она побледнела еще сильнее. Ее губы стали белыми, почти прозрачными. Руки, сжимавшие одеяло, побелели до костяшек.

— Но… — начала она, но слова застряли в горле.

— Чай был предназначен тебе, — закончил я за нее. Холодно. Как приговор, который я выносил самому себе за то, что позволил этому случиться под своей крышей.

Ливия медленно опустила взгляд. Ее ресницы затрепетали, касаясь щек. Она смотрела на свои руки, на одеяло, на пустоту перед собой.

А потом едва слышно, с трудом разжимая губы, прошептала:

— Я его не пила. Нюхала, но не пила…

Не знаю почему. Не знаю, что именно в этих простых словах сломило последнее напряжение, державшее меня на грани срыва. Может быть, осознание того, что смерть прошла мимо. Может быть, то, что она выжила не благодаря мне, а вопреки всему.

Но именно после этих слов меня окончательно отпустило.

Колени вдруг стали ватными. Словно только сейчас тело вспомнило, что умеет чувствовать усталость. Что адреналин отступил, оставив после себя выжженную пустыню.

Я медленно, тяжело опустился на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом.

Закрыл глаза и просто прижал ее к себе.

И впервые за три дня позволил себе просто сидеть рядом с живой женщиной, слушая ее дыхание, и молиться богам, которым давно перестал верить, чтобы они больше никогда не забирали тех, кто мне дорог.

— Но доктор все равно осмотрит тебя! Слышишь? — произнес я, чувствуя, что нужно убедиться. Пусть он мне скажет сотню раз, что яда в ней нет! Пусть даст ей противоядие! На всякий случай!

Я медленно выдыхал, она прижалась ко мне. Под рубашкой я чувствовал худобу ее тела. Ужасающую худобу, которая никак не укладывалась в моей голове.

— Доктор в пути! — произнес кто-то из лакеев. — Мы уже вызвали его.

— Хорошо, — прошептал я. — Хорошо. Пусть просто осмотрит. Чтобы мне было спокойно… Да?

Я прошептал это, отстранив ее и коснувшись рукой ее щеки. Кожа была теплой. Чуть смуглее. Но такой же теплой.

Сердце до сих пор колотилось так, словно я бежал через половину королевства.

— Ты меня напугала.

Слова сорвались прежде, чем я успел их остановить.

Она замерла.

Я тоже.

Словно мы оба услышали нечто невозможное. Звук, который не должен был существовать в этом доме, пропитанном ложью и гордостью. Потому что раньше я говорил ей другое.

«Не выдумывай».

«Не устраивай сцен».

«Перестань драматизировать».

А сейчас сидел на ее кровати и признавался в том, что едва не сошел с ума от страха. От осознания того, что моя логика — этот щит, которым я прикрывался всю жизнь, — оказалась гнилой доской.

Ливия смотрела на меня молча. И впервые за долгое время в ее взгляде не было ни злости, ни обиды, ни той отчаянной мольбы, которую я привык игнорировать.

Только усталость.

Глубокая. Безмерная. Та самая усталость человека, который тащил на себе неподъемный груз, пока его ноги не подкосились окончательно.

— Прости, — прошептал я раньше, чем успел остановить себя.

Она вздрогнула. Резко, всем телом, словно от удара хлыстом.

Я тоже вздрогнул.

Потому что это слово прозвучало впервые. По-настоящему. Без оправданий. Без объяснений. Без попытки защититься своей властью или статусом. Просто:

— Прости.

Я видел, как дрожат ее ресницы, как она пытается переварить это признание, которое для меня самого звучало как предательство собственных принципов.

Ливия закрыла глаза. Ее веки были тонкими, почти прозрачными, сквозь них проступала сеть мелких сосудов. Она дышала часто, поверхностно, словно воздуха в спальне вдруг стало критически мало.

А потом вдруг застыла.

Ее пальцы, до этого бессильно лежавшие вдоль тела, медленно, судорожно сжались на ткани моей рубашки. Ткань натянулась, морщинки разошлись от кулачков.

— Чай…

Я нахмурился, не понимая, куда клонит эта странная, обрывочная мысль. Мой разум, все еще пытавшийся собрать рассыпающуюся картину мира воедино, цеплялся за логику, за факты, за что угодно, только не за эту пугающую пустоту в ее глазах.

— Что?

Она подняла голову. И я увидел, как из ее лица уходит кровь. Не постепенно. Мгновенно. Кожа стала серой, восковой, мертвенной. Губы побелели так сильно, что слились с кожей. В глазах расширились зрачки, поглощая радужку, превращая их в два черных провала ужаса.

— Тот чай принесла Марта…

Мир качнулся.

Мне пришлось упереться рукой о край кровати, чтобы не упасть.

Марта.

Старшая горничная. Женщина, которая служила в этом доме дольше всех. Я помнил ее с детства. Женщина, которая знала каждый угол, каждую тайну, каждую трещину в фундаменте нашей жизни. Женщина, которую я считал частью мебели. Надежной. Предсказуемой. Невидимой.

Марта, которая приносила ей чай по вечерам.

Марта, которой я доверял ключи от всего дома.

Марта, которая плакала на похоронах громче остальных.

Марта.

Доктор приехал быстрее, чем я мог себе представить.

Но для моего изодранного в клочья рассудка это всё равно было слишком поздно.

За те проклятые минуты, пока мы ждали его шагов в коридоре, я успел прожить смерть Ливии раз десять.

Мой разум, отравленный страхом, услужливо рисовал самые мрачные картины: как яд, холодный и липкий, уже расползается по ее венам; как она бледнеет, становясь прозрачной, как фарфор; как ее пальцы судорожно впиваются в простыни, а она смотрит на меня тем самым взглядом. Взглядом, в котором больше нет ни обвинений, ни мольбы, ни надежды.

Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я сидел на краю ее кровати, сгорбившись, и держал ее руку так крепко, что мои собственные пальцы побелели. Я чувствовал, как под моей ладонью бьется ее пульс — частый, неровный, пугающе хрупкий. Я несколько раз заставлял себя разжать хватку, боясь сломать ее, но стоило мне ослабить пальцы, как паника снова смыкала их в железные тиски.

Ливия молчала. Она тоже была бледной, но не от действия яда. От осознания той пропасти, в которую мы с ней упали.

В этот раз смерть приходила не за Харджесом.

В этот раз она снова пришла за ней. И я был готов разорвать этот мир голыми руками, лишь бы не отдать ее.

Дверь открылась. В комнату вошел доктор.

Тот самый. С тяжелой кожаной сумкой в руке, с суровым, изборожденным морщинами лицом. Его быстрый, оценивающий взгляд скользнул по мне, затем по Ливии, и на долю секунды задержался на выломанном замке и расщепленной древесине двери. В его глазах не было осуждения, только усталая констатация фактов.

— Опять вы, милорд, — сухо произнес он, ставя сумку на столик.

Я поднялся, чувствуя, как затекли мышцы.

— Осмотрите ее.

— Она жалуется на боль? Тошнота? Судороги?

— Нет, — прошептала Ливия.

Доктор перевел взгляд на Ливию.

— Мисс, я правильно понял? Разрешите я вас осмотрю?

Я сделал шаг назад, хотя мне хотелось стоять рядом. Держать ее за руку. Не выпускать. Не позволять никому, даже целителю, приблизиться к ней без моего дозволения. Но я заставил себя отступить, превратившись в молчаливого стража.

Доктор осмотрел ее спокойно и методично, как часовщик, разбирающий сложный, поврежденный механизм. Он проверил пульс, посветил кристаллом в зрачки, прислушался к дыханию, попросил показать язык. Затем его пальцы осторожно, но твердо нажали на ее живот.

Ливия едва заметно поморщилась, подавив тихий стон.

Я напрягся так резко, что дерево спинки кресла жалобно хрустнуло под моей рукой, оставив на полировке глубокую вмятину. Опять желудок? Неужели она выпила чай, но мне не призналась?

Доктор даже не обернулся.

— Желудок болит?

— Иногда, — тихо ответила она, поджав губы.

— После еды?

— Да, — прошептала Ливия, выдыхая.

— Давно?

Она помолчала, опустив ресницы.

— Не знаю, — прошептала она, положив себе руку на живот.

Доктор кивнул так, словно ожидал именно этого ответа.

— Неудивительно.

— Что значит «неудивительно»? — спросил я. Мой голос прозвучал слишком резко, с опасной, вибрирующей хрипотцой.

Доктор наконец обернулся. В его взгляде не было жалости, только суровая правда.

— Это значит, милорд, что ее организм находится в крайне тяжелом состоянии. Что я вижу? Истощение. Последствия сильных ожогов, перенесенной лихорадки, хронического недоедания и колоссального стресса. Желудок раздражен, возможно, воспален. Ей категорически нельзя есть так, как здоровому человеку. Пока что…

Я молчал. Каждое его слово падало мне внутрь, как тяжелый, холодный камень, пробивая дно моей души.

Истощение. Ожоги. Недоедание. Лихорадка.

Я медленно перевел взгляд на ее руки, лежащие на одеяле. На тонкие, почти прозрачные запястья. На грубые, красные следы от едкого щелока. На белесые полосы старых, затянувшихся шрамов. На маленькие, мозолистые рубцы у пальцев.

Одеяло слегка сползло, открывая ее ключицы. Они были слишком острыми. Слишком тонкими. Под тонкой тканью сорочки угадывались ребра, будто она была птицей, чьи крылья сломали и забыли покормить.

Я видел это и раньше. Но только сейчас, в этой звенящей тишине, я по-настоящему понял.

Это тело не жило.

Оно выживало. Оно вело отчаянную, грязную войну за каждый вдох в мире, который плевал на нее.

— Ей нужно питание, — продолжил доктор, прерывая мои мысли. — Осторожное. Частое. Маленькими порциями. Никакой тяжелой пищи. Никакого вина. Никаких острых трав. Только теплые бульоны, жидкие каши, мягкий хлеб, травяные настои. Лекарства для желудка. Отвары для восстановления сил. И она поправиться. Я уверен. Это можно вылечить.

Я кивнул.

— Я выпишу всё необходимое, — продолжил доктор. — Но предупреждаю сразу: хорошие лекарства и правильное питание стоят дорого.

— Всё, что нужно, — произнес я. Голос прозвучал глухо, как приговор.

Доктор посмотрел на меня внимательнее, словно оценивая искренность моих слов.

— Я еще не назвал сумму, милорд.

— Мне не нужна сумма.

Он коротко хмыкнул и снова повернулся к Ливии, его взгляд стал более клиническим.

— Шрамы. Это глубокие повреждения. Тут нужен хороший маг. Я могу порекомендовать парочку. Они уберут их так, что не останется и следов.

Я поднял голову, чувствуя, как внутри закипает знакомая, темная ярость.

— Говорите имена.

— Я напишу вам имена и адреса, — спокойно возразил он.

Я смотрел на следы чужой, жестокой жизни на теле, которое стало ее тюрьмой. Следы бедности, боли, едкого щелока, огня, чужих ударов и чужого, равнодушного молчания. И теперь всё это было на ней. На Эрис. На женщине, которую я должен был беречь, как зеницу ока.

— Если ты захочешь оставить их — ты оставишь их, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Но если захочешь убрать, я сделаю для этого всё. Ты сама решишь, как ты хочешь.

Она не ответила, только чуть глубже укуталась в одеяло.

Доктор убрал инструменты обратно в сумку, застегивая ремни.

— Есть и хорошая новость. Яда в организме нет.

Мир на секунду потерял звук. Воздух застыл в легких. Я просто смотрел на него, не в силах осознать услышанное.

— Вы уверены?

— Да.

— Полностью?

— Настолько, насколько может быть уверен врач, который только что осмотрел пациентку без каких-либо признаков отравления, — фыркнул доктор, растирая переносицу.

Я закрыл глаза. Только теперь, только в эту секунду я смог сделать полный, глубокий вдох. Воздух обжег легкие, но это была боль жизни, а не смерти.

— Но я всё равно оставлю слабую дозу противоядия на случай поздней реакции, — добавил доктор, завязывая тесемки сумки. — Хотя повторю: признаков яда нет.

— Оставьте, — приказал я.

— Ну что ж, я надеюсь, что это последний вызов за сегодня в этот дом, — сухо произнес он, направляясь к выходу. — До свидания. Кстати, вашему дворецкому тоже нужен покой!

— Он точно выживет?

— Да. Если будет слушаться, — улыбнулся доктор.

— Он не умеет, — мрачно произнес я.

— Тогда прикажите ему. Вы же герцог, — вздохнул доктор, и его шаги стихли в коридоре.

Я посмотрел на выбитую дверь. Потом на Ливию. Она сидела в постели, бледная, хрупкая, укутанная в одеяло с головой, и смотрела куда-то в сторону, в пустоту.

Я снова смотрел на эту дверь. На выломанный, искореженный замок. На дерево, расщепленное моим ударом. Когда-то, в другой жизни, я закрыл перед ней дверь, повернув ключ и оставив ее умирать в темноте. Сегодня я выбил другую дверь, чтобы добраться до нее.

И всё равно этого было недостаточно. Это не могло искупить мою вину.

Я вернулся к кровати и сел рядом. Ливия молчала. Я осторожно, словно приближаясь к дикому, раненному зверю, обнял ее, ожидая, что она отстранится, оттолкнет меня, но она не отстранилась.

Она только устало, с тихим выдохом, опустила голову мне на плечо.

И этого оказалось достаточно, чтобы в груди что-то болезненно, сладко сжалось. Я смотрел в окно, за которым темнело небо, и видел редкие, робкие звезды, пробивающиеся сквозь разрывы в облаках. И думал: за что?

За что судьба, которая так жестоко играла нами, решила дать мне это счастье? Второй шанс. Живое, ровное дыхание рядом. Тепло ее тела, просачивающееся сквозь ткань моего камзола. Возможность держать ее и знать, что она не исчезла, что она здесь, настоящая. Пусть она выглядит иначе. Но это она… И мне плевать на экспертизу. Потому что я уже поверил… Поверил в тот момент, когда испугался потерять ее снова.

Разве я заслужил это?

Нет. Конечно, нет. Я не заслужил ни ее молчания, ни ее усталого, хрупкого доверия, ни даже права сидеть рядом с ней на этой кровати.

И всё же она была здесь. Живая.

Я моргнул, чувствуя, как предательски жжет в глазах. Поздно. Слеза уже сорвалась и скользнула вниз по щеке, оставляя мокрый след. Я быстро отвернулся к окну, стыдясь этой слабости.

Но она заметила. Конечно, заметила. Эрисалия всегда замечала то, что я так старательно пытался спрятать за маской ледяного спокойствия.

— Ильмаар? — ее голос был тихим, с хрипотцой.

Я не ответил сразу. Не мог. Я только сильнее прижал ее к себе. Не больно, не властно. Осторожно. Так, словно держал не женщину, а чудо, которое могло рассыпаться в прах от слишком резкого движения.

— Эрис, — прошептал я.

Она замерла. Я тоже.

Теперь это имя уже не было оговоркой, вырвавшейся в порыве эмоций. Я произнес его сам. Сознательно. Намеренно. И от этого в комнате стало еще тише, словно сам воздух затаил дыхание.

— Вот скажи мне… — я закрыл глаза, прижимаясь щекой к ее волосам. — Почему ты вернулась? Ты так и не ответила на этот вопрос в кабинете.

Она долго молчала. Ее дыхание касалось моей шеи. Теплое. Живое. Настоящее.

— Я не знаю, — наконец прошептала она.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается горькая, тяжелая волна.

— Я этого не заслужил.

— Наверное, нет, — согласилась она. Без злобы. Без упрека. Просто констатация факта.

Я невольно выдохнул что-то похожее на смех. Глухой. Сломанный.

— Спасибо, — прошептал я.

— За что? — в ее голосе слышалась усталость.

— За честность, — едва слышно произнес я.

Она чуть пошевелилась в моих руках, устраиваясь удобнее.

— Я правда не знаю, почему вернулась. Кто меня вернул. Для чего. — Она сделала паузу, и я почувствовал, как ее губы едва заметно коснулись моей шеи. — Но я рада, что один очень упрямый дракон наконец начал понимать, что в мире есть что-то кроме логики и фактов. Потому что лежа на полу я до последнего верила, что это не конец нашей истории… Может, потому что я верила, судьба решила дать еще один шанс…

Я опустил взгляд, глядя на ее темные пряди.

— Вера?

— Вера, — тихо подтвердила она.

Это слово легло между нами не как доказательство и не как оправдание. Как мост. Хрупкий, но перекинутый через бездну.

Я прижал губы к ее волосам. Очень осторожно.

— Всё будет иначе.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на меня.

— Что именно?

Я посмотрел на нее. На это чужое, изможденное лицо. На ее глаза, в которых плескалась усталость, боль и страх. И на Эрисалию, которая смотрела на меня сквозь всё это, живая и несокрушимая.

— Я, — сказал я.

Она не сразу поняла.

— Что?

— Я уже не смогу быть прежним.

Ее губы дрогнули. Это была не улыбка. Еще нет. Но в этом движении было что-то живое, что-то, за что можно было зацепиться.

— Это громкое обещание. Даже для дракона! — заметила она с той самой непередаваемой интонацией, которая заставила меня крепче прижать ее к себе. Как я был слеп. Почему я не видел этого? Почему я не хотел это видеть? А что было бы, если бы я ее прогнал? Если бы она умерла где-нибудь? Снова?

Я вспомнил, как выставил ее за дверь. И почувствовал, как внутри поднимается ненависть к самому себе.

— Знаю, — ответил я. — Драконы обычно плохо меняются. Так что мне придется стать первым.

Она тихо вздохнула, и в этом вздохе было столько тепла, что оно обожгло меня изнутри.

— Ты всегда хотел быть первым во всем, — с той самой дерзкой ноткой произнесла она, а я узнал. Узнал эту нотку и прикрыл глаза. Пусть говорит. Пусть просто говорит. Не замолкает. Пусть мажет мне лицо этим ягодным кремом. Пусть пишет записочки. Пусть она снова будет собой.

— В главном я уже опоздал, — прошептал я, и эти слова были признанием моей самой страшной вины.

Она опустила взгляд. Я пожалел о сказанном сразу же, но она не отстранилась. Она только тихо сказала:

— И что теперь?

— Теперь я больше не позволю никому причинить тебе вред.

Она посмотрела на меня прямо. Очень устало. Очень серьезно. И задала вопрос, который ударил так точно, что я на секунду перестал дышать.

— Даже себе?

Потому что это была правда. Самым опасным человеком для нее уже был я. Я. Мужчина, который должен был защитить ее, но вместо этого стал ее палачом.

— Даже себе, — тихо, но твердо ответил я.

Она долго смотрела мне в глаза, словно пыталась прочесть в их глубине, можно ли верить этому обещанию.

И я вдруг понял: теперь моя очередь доказывать.

Не словами. Не клятвами на крови. Не красивыми обещаниями, которые так легко дать и так легко нарушить.

Делами. Каждым днем. Каждым выбором. Каждым молчанием, когда захочется оправдаться. Каждым шагом, когда захочется сбежать от собственной вины.

Я осторожно наклонился. Не потому что имел на это право. А потому что не смог не сделать этого.

Я коснулся ее губ. Едва. Почти невесомо. Так, как касаются святой реликвии, боясь осквернить. Так, как просят прощения, заранее зная, что его не получишь.

Она не отстранилась. Она замерла, а потом едва заметно подалась мне навстречу. И это уничтожило меня окончательно, стирая последние остатки моей гордыни в пыль.

Я отступил первым. Сразу. Пока не забыл, что не имею права хотеть большего, пока не научусь быть тем, кому она сможет довериться.

Ливия несколько секунд смотрела на меня. Потом медленно, с той самой знакомой, упрямой грацией, приподняла бровь. Совсем как раньше.

— И это всё? Это весь поцелуй?

Я смотрел на нее. На эту едва заметную искру в ее глазах, которая пробивалась сквозь усталость и боль. И впервые за много дней почувствовал, как внутри что-то теплое, живое треснуло сквозь вековой лед.

— Пока да.

— Почему?

Я коснулся лбом ее лба, закрывая глаза, вдыхая ее запах.

— Потому что большего я пока не заслужил.

Она ничего не сказала. Только выдохнула, и ее тело, наконец, расслабилось в моих руках, перестав быть напряженным и готовым к удару.

Я сидел рядом. Держал ее. Смотрел на сломанную дверь, на темное окно, на редкие звезды. И беззвучно, перед лицом всей вселенной, клялся.

На этот раз я не уйду.

На этот раз я не поверю мертвому металлу больше, чем живому голосу.

На этот раз, если смерть снова протянет к ней руку, ей придется сначала пройти через меня.

Марта не пряталась. Не пыталась сбежать через черный ход, не металась по коридорам в панике, не собирала дрожащими руками узелок с вещами. Она продолжала работать.

И это почему-то разозлило меня сильнее всего. Сильнее, чем сам факт предательства. Сильнее, чем осознание того, что яд снова прошел так близко к той, кто теперь спала за выбитой дверью под охраной двух молчаливых лакеев.

Марта спокойно распоряжалась служанками в бельевой комнате, будто ее главной заботой оставалось лишь то, чтобы скатерти были накрахмалены с идеальной, безупречной жесткостью. Ее голос был ровным, движения — отточенными годами привычки. В доме, где этой ночью едва не умер Харджес. В доме, где смерть второй раз прошла совсем рядом с моей женой, Марта вела себя так, словно мир не рухнул, а просто слегка покачнулся.

Я велел передать ей, что жду в кабинете.

Без шума. Без стражи. Без обвинений. Пока что.

Когда она вошла, я стоял у окна. За толстым стеклом светало. Ночь нехотя отступала, оставляя на мокрых дорожках сада серые, холодные полосы тумана. Дом был непривычно тих. Даже слуги двигались осторожнее, ступая на цыпочках, словно боялись разбудить не людей, а саму беду, затаившуюся в углах.

Марта остановилась у двери и сделала глубокий, выверенный реверанс.

— Ваше сиятельство вызывали?

Голос ровный. Лицо усталое, но собранное. Глаза опущены в пол. Идеальная старшая горничная. Почти тридцать лет службы. Почти тридцать лет доверия, которое я принимал как должное.

Я смотрел на нее и пытался вспомнить, сколько раз она входила в комнаты моей матери с серебряным подносом. Сколько раз поправляла скатерти перед семейными ужинами, когда я еще был мальчишкой, который считал этикет пыткой. Сколько раз она знала больше, чем ей говорили, и хранила молчание.

Невидимая. Удобная. Надежная. Как мебель. Как часть интерьера, которую не замечают, пока она не сломается.

— Проходите, Марта.

Она вошла в кабинет. Дверь за ее спиной мягко, почти бесшумно закрылась. Я не стал запирать ее на ключ. Пока.

— Садитесь, — предложил я кресло.

Она едва заметно удивилась, вскинув брови, но послушно опустилась в низкое бархатное кресло у столика. Именно в то кресло, где обычно сидели гости, которым я хотел дать почувствовать себя в безопасности, прежде чем сообщить им неприятные новости.

На столике уже стоял чай. Фарфоровый сервиз с тончайшим рисунком. Две чашки. Серебряный чайник, хранящий тепло. Мед в хрустальной вазочке. Лимон, нарезанный прозрачными ломтиками.

Все безупречно. Как и должно быть в доме Гарзаров.

— Чаю? — спросил я, не оборачиваясь. — А то вы выглядите совсем уставшей.

Марта подняла глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то осторожное, хищное, но тут же скрылось за маской покорности.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Я налил ей сам. Медленно. Не потому, что хотел проявить галантность или услужить старой служанке. А потому, что хотел, чтобы она видела каждое мое движение. Чтобы чувствовала контроль.

Струя темного, крепкого чая легла в чашку ровно, без единой капли на блюдце. Идеальная дуга.

— Ночь была тяжелой, — произнес я, ставя чайник на место.

— Ужасной, милорд, — тихо ответила Марта, сцепив руки на коленях. — Весь дом потрясен тем, что случилось с господином Харджесом. Мы все молились за его здоровье.

— Да, — покивал я.

Я сел напротив, в свое высокое кожаное кресло, которое скрипнуло под тяжестью моего тела.

— Пейте. Остынет.

Она взяла чашку обеими руками. Пальцы не дрожали. Ни малейшей дрожи. Хорошо. Очень хорошо. Значит, нервная система железная.

— Я хотел обсудить ваши временные обязанности, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Пока Харджес болеет, часть управления домом нужно передать кому-то другому. Кто-то должен следить за порядком вместо дворецкого, пока он не поправится.

Марта замерла. Совсем чуть-чуть. Только ресницы дрогнули, и взгляд метнулся ко мне быстрее обычного.

— Разумеется, милорд.

— Вы давно служите в этом доме, — продолжал я, глядя на кружку в ее руках.

— Почти тридцать лет, ваше сиятельство, — с гордостью произнесла Марта.

— Знаете слуг. Знаете порядки. Знаете, кто с кем говорит, кто кому доверяет, кто что скрывает, — перечислял я.

Она осторожно отпила чай. Глоток был маленьким, аккуратным.

— Это часть моей работы, милорд. Следить за домом — значит знать его душу.

— Именно, — кивнул я.

Я смотрел, как она глотает. Спокойно. Доверчиво. Почти с достоинством.

— Харджесу потребуется время, чтобы восстановиться. Несколько дней. Возможно, больше. Врачи говорят, что сердце слабое. Я бы не беспокоил его месяц. Дал бы ему возможность восстановиться. А пока что вы можете занять должность экономки.

— Бедный господин Харджес, — произнесла она, опуская глаза. В ее голосе прозвучала искренняя или очень хорошо сыгранная печаль. — Он всегда казался таким крепким. Несокрушимым.

— Да, — согласился я. — Казался.

Марта сделала еще глоток.

— Если вы сочтете, что я могу быть полезна…

— Сочту, — улыбнулся я. — Мне просто больше не на кого положиться, кроме как на вас.

Она едва заметно расправила плечи. Вот оно. Гордость. Маленькая, жадная, спрятанная под слоями крахмала и правильных реверансов. Власть над домом. Над людьми.

— Разумеется, это будет временно, — продолжил я ровным голосом. — И с соответствующей доплатой за повышенную ответственность. Но если у вас получится, то должность экономки ваша.

— Ваше сиятельство слишком добры, — склонила она голову, крайне польщена.

— Нет.

Она моргнула, растерявшись.

— Простите?

— Я не добр, Марта.

Я улыбнулся. Слегка. Совсем немного. Уголок губ дрогнул, но в глазах не было тепла.

— Я справедлив.

Она поспешно опустила взгляд и снова отпила чай, словно пытаясь смыть неловкость.

— Конечно, милорд. Справедливость — основа порядка.

Я ждал. Терпеливо.

Обязанности по дому действительно были многочисленны. Я перечислял их ровным, монотонным голосом, словно это был обычный утренний отчет, а не допрос. Поставщики. Служанки. Бельевая. Кухня. График уборки. Список ночных дежурств. Контроль за расходами.

Она отвечала правильно. Кивала в нужных местах. Пила чай маленькими, изящными глотками.

И с каждым глотком я чувствовал, как внутри меня становится холоднее. Не горячее от ярости. А именно холоднее.

Потому что я помнил другую женщину. Лежащую на полу. За закрытой дверью. Женщину, которая просила врача. Женщину, которой тоже могли принести чай. И которая умерла, потому что я поверил артефакту, а не человеку.

Я дождался, пока Марта поставит пустую чашку на блюдце.

Фарфор тихо звякнул. Очень тихо. В звенящей тишине кабинета этот звук прозвучал почти торжественно. Как финальный аккорд.

— Я вас не подведу, милорд, — сказала она уверенно.

Я посмотрел на пустую чашку. Потом на нее.

— Уже подвели, Марта.

Улыбка застыла у нее на губах, как плохо нарисованная маска, которая вдруг треснула.

— Простите?

Я медленно достал из внутреннего кармана камзола маленький стеклянный флакон и поставил его на стол между нами.

Пустой. Чистый. С узким горлышком. С едва заметной темной меткой на дне, остатком этикетки.

Марта посмотрела на него. Сначала равнодушно, с любопытством. Потом внимательнее. И только потом я увидел, как ее лицо начинает менять цвет. Медленно. Пятнами. Серая бледность поползла от подбородка к щекам.

— Вы знаете, что продается в таких флаконах? — спросил я тихо.

— Я… не уверена, милорд. Я не разбираюсь в аптекарских делах.

— Уверен, что знаете, — произнес я, глядя в ее глаза.

Она сглотнула. Кадык дернулся.

— Это не аптечный флакон, Марта. И это не лекарство.

Тишина стала вязкой.

Я наклонился чуть ближе, вторгаясь в ее личное пространство.

— В таких флаконах продают «Слезу вдовы». Редкий, дорогой яд. Действует медленно. Мучительно. Имитирует сердечный приступ и отравление пищей.

Ее пальцы дрогнули на коленях. Вот теперь дрожали. Мелкая, частая дрожь.

— Милорд… Я не понимаю…

— Я еще не задал вопрос, — мягко произнес я.

Ее губы побелели.

Я достал второй флакон. Полный. С мутной, маслянистой жидкостью внутри. Зажал его между пальцами так, чтобы свет из окна играл в ней, делая ее зловеще красивой.

— Ты только что выпила чай с этим же ядом. Поздравляю.

Марта побелела. Не просто побледнела. Именно побелела, словно вся кровь разом ушла из лица, оставив под кожей только первобытный, животный страх.

— Нет… — прошептала она.

— Да, — улыбнулся я.

— Нет, вы… Вы не могли… Это невозможно… — в ее глазах была паника.

— Мог, — коротко ответил я, глядя на нее.

Она смотрела на флакон в моей руке. На единственную надежду, которая сейчас существовала для нее в этом кабинете. На противоядие, которое, как она думала, я держу про запас.

— Вы же… Вы не…

— Не шучу? — подсказал я ледяным тоном. — Нет, Марта. Ты знаешь, я не шучу. Особенно когда речь идет о смерти моей жены.

Она резко схватилась за горло, будто яд уже начал жечь изнутри, хотя прошло всего несколько минут. Рефлексы. Страх.

— Но я… Я ничего не чувствую…

— Еще почувствуешь. Он действует не сразу. Помнишь? Кто приказал убить мою жену? — ледяным голосом произнес я, сжимая противоядие в руке. — Ты говоришь правду и получаешь противоядие. Врёшь — умираешь. Долго и мучительно.

Слова легли между нами ровно. Тяжело. Окончательно.

Марта дернулась, словно от удара.

— Вашу… жену? Госпожу Эрисалию?

— Да.

— Я не понимаю, о чем вы…

— Неправильный ответ.

Она вскочила, но тут же замерла, когда я поднял на нее глаза. В моих зрачках, я знал, уже плясали вертикальные щели. Дракон просыпался.

— Сядь!

Это был не приказ герцога. Это был приказ хищника.

Марта рухнула обратно в кресло так резко, будто ей перерезали сухожилия.

— Я служила вашему дому тридцать лет, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Я кормила вас, когда вы были ребенком. Я знала вашу матушку. Я любила госпожу Эрисалию!

— Моя жена тоже просила о милосердии, — произнес я.

Она замолчала. Я смотрел на нее. Холодно. Безжалостно.

— Ей было больно.

Марта начала часто дышать. Воздуха не хватало.

— Она просила врача.

Я наклонился вперед, нависая над ней.

— Ты слышала?

— Нет… — замотала она головой. — Нет, милорд, клянусь…

— Клятвы оставь себе. Боги их не принимают от предателей.

Я снова достал флакон с мутной жидкостью. Повертел его в пальцах.

Она всхлипнула. Слезы потекли по щекам, размывая пудру.

— Время идет, Марта. Яд уже в крови. Скоро ты почувствуешь то, что чувствовала перед смертью твоя любимая госпожа.

— Противоядие… — прошептала она, протягивая дрожащие руки. — Прошу вас… дайте противоядие…

— Кто приказал убить Эрисалию? — резко произнес я.

— Я не убивала! Я только принесла чай после ужина! Я не…

Я убрал флакон обратно в карман.

— Не лги! Ты принесла чай Ливии. Она не пила его. Но его выпил дворецкий. История повторяется. Это был твой чай. Зачем? Молчишь? Значит, времени у нас еще достаточно.

Я встал из-за стола, направляясь к двери.

— Нет! — закричала она, срываясь с места. — Нет, не уходите!

Боль скрутила ее сильнее. Марта осела обратно, прижимая обе руки к животу, согнувшись пополам.

— Прошу… милорд… больно… Режет…

Я смотрел на нее. И видел не ее. Видел Эрис. На полу. У двери. С разбитыми костяшками пальцев. С кровью на губах.

— Моя жена тоже говорила, что ей больно.

Марта застонала, качаясь из стороны в сторону.

— Я не хотела… Он сказал, что ей просто станет плохо… Что она не сможет поехать на бал… Что это просто легкое недомогание…

Вот теперь я начинаю верить. Только это неправда. Это полуправда.

— Кто тебе это сказал? — в моем голосе слышался металл.

Она мотала головой, волосы растрепались, выбившись из тугого узла.

— Не знаю!

Я молча направился к двери.

Ее взгляд метнулся ко мне, полный ужаса.

— Нет! Нет, не уходите! Я скажу! Я всё скажу!

— Ты тратишь мое время.

— Ламонт!

Имя сорвалось с ее губ, как кровь из раны. Громко. Отчаянно.

Я остановился. Комната стала неподвижной. Даже огонь в камине, казалось, перестал трещать, затаив дыхание.

— Повтори.

Марта плакала. Уже не пытаясь сохранить достоинство старой служанки. Она была просто испуганным человеком, загнанным в угол.

— Ламонт Эльтар. Это был он. Он заплатил. Очень много. Золотом. Я бы никогда… но это были такие деньги, милорд… Такие деньги, которых я не видела за всю жизнь… Мой муж успел понаделать кучу долгов, и мне нужно было как-то с ними расплачиваться… И я… я согласилась ему помочь…

Я медленно повернулся к ней. Лицо мое оставалось каменным, но внутри все кипело.

— За что он заплатил?

— За чай.

— Какой чай?

Она зажмурилась, корчась от новой волны боли.

— В тот вечер. Перед балом. После ужина. Госпожа пила чай. Я принесла его сама. Как всегда. Никто бы не заподозрил старую Марту. Она любила чай после ужина. А мед скрыл вкус яда…

Я перестал дышать. Вот оно. Не догадка. Не подозрение. Не тень. Правда.

— Продолжай.

— Клянусь, я не знала, что это яд! — всхлипнула она. — Клянусь! Я только добавила капли в заварник. И всё… Я думала, что это просто легкое недомогание.

Мир на секунду потемнел. Моя гордость. Да. Моя гордость действительно сделала остальное. Я сам закрыл дверь. Сам положил ключ в карман. Сам уехал на бал, пока она умирала.

— А сегодня? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо.

Марта дрожала всем телом. Стук ее зубов был слышен в тишине.

— Сегодня он приезжал. Днем. Я рассказала ему про Ливию. Я хотела защитить вас от самозванки. Он сказал, что самозванки не должно быть в доме. Что вы начинаете сомневаться. Что если она останется, всё рухнет. Его планы рухнут.

— И ты снова принесла чай, но на этот раз Ливии.

— Он дал флакон! — почти закричала она. — Я только вылила несколько капель в заварник! Я не знала, что он выпьет первым! Клянусь, я не хотела трогать старого дворецкого! Я была уверена, что никто не заметит… У нее тогда стол ломился от еды… И на чай никто не подумает…

Она замолчала, опустив голову. Этого было достаточно. Признания не требовалось.

— Зачем Ламонту смерть Эрисалии?

Марта всхлипнула, вытирая нос рукавом, забыв о приличиях.

— Мирелла.

Имя прозвучало тихо. Жалко. Мерзко.

— Он хотел выдать Миреллу за вас. Говорил, что она любит вас с детства. Что будет лучшей, покорной герцогиней. Что Эрисалия вам не пара. Что она слишком живая, слишком дерзкая, слишком невоспитанная.

— Что-то еще? — спросил я, глядя на нее мертвыми глазами.

— Я не знаю! Клянусь, не знаю! Он говорил только о браке. О влиянии. О том, что дом Гарзаров должен быть связан с Эльтарами. А Эрисалия… она мешала. Она смеялась над ним. Она не боялась его. — А что по поводу второй перчатки? Ты вытащила ее? — спросил я.

— Я… я беспокоилась за вас, — задыхалась Марта. — Она … она опасна! Поверьте мне! Эта женщина опасна!

— Настолько, что вы сами ее испугались? Я заметил, что кто-то рылся в шкатулке моей жены.

Она потянулась ко мне дрожащей рукой, глаза полные мольбы.

— Противоядие… прошу вас… я сказала… я всё сказала… Пожалуйста…

Я медленно достал флакон из кармана. Подошел ближе.

Марта смотрела на него как на божество. Как на спасение.

Я протянул ей.

Она выхватила флакон с жадностью зверя, сорвала пробку зубами и выпила всё до последней капли. Жадно, захлебываясь.

Потом застыла. Секунда. Другая.

Она ждала облегчения. Ждала, что боль уйдет.

Но боль снова согнула ее пополам. Еще сильнее.

— Почему… — прохрипела она, глядя на меня расширенными, безумными глазами. — Почему не проходит?

Я подошел к двери. Вынул ключ из кармана. Марта подняла на меня мокрое от слез лицо.

— Милорд…

Я остановился на пороге. Посмотрел на нее сверху вниз.

— Наверное, потому что это просто подслащенная вода.

Она замерла. Перестала дышать.

— Что?

— Это не противоядие, Марта. Это вода с медом, — произнес я, сжимая ключ.

— Вы… вы… солгали…

Я посмотрел на нее. Спокойно. Пусто. Без ненависти. Без радости. Только с холодной, абсолютной справедливостью.

— Ты предала. Допустим, ты не знала про яд в первый раз. Здесь я еще могу поверить. Но второй раз… Ну Марта… Ну ты ведь прекрасно знала, что подмешиваешь в заварник смерть. Так что не надо прикидываться.

Марта попыталась подняться, но ноги не слушались. Она рухнула на колени перед креслом, ползя ко мне.

— Милорд! Прошу! Не оставляйте меня! Мне страшно!

— Моя жена тоже просила.

Я вышел и закрыл дверь.

— Она тоже была заперта.

И повернул ключ в замке. Два оборота. Надежно.

Крик Марты ударил в дверь с той стороны. Глухой. Жалкий. Человеческий.

Я стоял несколько секунд, слушая. Не из жалости. Нет. Я слушал, чтобы запомнить. Чтобы никогда больше не забыть, как звучит человек, которого оставили наедине со страхом смерти. Чтобы эта музыка всегда звучала у меня в голове, когда я буду смотреть в глаза цвета выцветшей травы.

В коридоре меня ждали двое лакеев. Они были бледны. Очень. Они слышали крик.

— Никого не впускать, — произнес я ровным голосом. — И никого не выпускать. Доктора не вызывать. Так будет с каждым, кто осмелится предать меня.

— Да, ваше сиятельство, — прошептали лакеи, бледнея.

Я пошел по коридору. Спокойно. Очень спокойно. Шаг за шагом. Все совпадало. Паника Ламонта по поводу Ливии. Его осведомленность, которая меня сразу насторожила. И слова Марты. Все складывалось в единую картину.

Теперь я знал имя человека, который убил мою жену.

Ламонт Эльтар.

И я собирался с ним поговорить.

Я не предупредил о своем визите.

Впервые за долгие годы я не отправил гонца с запечатанным конвертом, не дал дому Эльтаров четверти часа на суетливую подготовку. Обычно в такие моменты слуги бегут к воротам, дворецкий выстраивает прислугу в безупречную шеренгу, а сам хозяин выходит встречать гостя с идеально выверенной, липкой улыбкой.

Сегодня я хотел увидеть правду. Без декораций. Без маски.

Поэтому я просто поднялся по мокрым ступеням крыльца и толкнул тяжелую дубовую дверь.

Меня впустили мгновенно, словно сам дом почувствовал надвигающуюся бурю. Слуги в коридоре побледнели, вжимаясь в стены. Кто-то рванулся вперед, пытаясь доложить хозяину о моем прибытии, но я даже не замедлил шаг. Я прошел через холл, игнорируя их испуганные шепоты, и распахнул двери гостиной.

Ламонт сидел в глубоком кресле у камина, лениво помешивая вино в бокале. Мирелла стояла у высокого окна, вглядываясь в темноту сада.

Оба одновременно подняли головы.

— Ильмаар! — Ламонт изобразил искреннее, почти театральное удивление, поднимаясь. — Какая неожиданность. Так рано? Ну что ж, проходи! Присаживайся, друг мой! Что привело тебя сюда в такой ранний час?

Я улыбнулся.

Спокойно. Ровно. Даже слишком спокойно для человека, чей мир только что рухнул.

— Я решил обсудить свадьбу, — произнес я, и звук моего голоса в этой комнате прозвучал как щелчок затвора.

Мирелла вздрогнула, ее тонкие пальцы судорожно сжали край шторы. Ламонт же, напротив, заметно оживился, и в его глазах вспыхнул хищный интерес.

— Вот как? — Он сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, не стой. Садись. Значит, свадьбу? Да? О, приятная неожиданность! Я знал, что здравый смысл победит. Знал! И я рад, что ты наконец-то услышал доводы рассудка!

Я сел в кресло напротив него. Кожа тихо скрипнула под моим весом.

— Мне кажется, мы слишком долго откладывали этот разговор, — продолжил я, не отрывая от него взгляда.

Ламонт налил себе еще вина из хрустального графина. Его пальцы дрогнули лишь однажды. Совсем немного, едва уловимо, но я заметил. Я замечал всё.

— И что же ты решил, дорогой герцог? — спросил он, поднимая бокал.

Я смотрел прямо ему в глаза, в эти мутные, расчетливые омуты, которые годами прятали гниль за фасадом светского остроумия.

— Я решил выяснить одну вещь перед тем, как мы обсудим мою помолвку.

Улыбка на его лице стала осторожнее, натянутой, как тетива перед выстрелом.

— Какую именно?

— Подготовку к свадьбе. Ты ведь ее уже начал, Ламонт, не так ли?

— Не понимаю, о чем ты? — спросил Ламонт, пригубив вино.

— О том, что к нашей с Миреллой свадьбе ты начал готовиться заранее. Например, отравил мою жену.

Тишина рухнула на комнату, тяжелая и удушливая, словно кто-то внезапно выкачал из помещения весь воздух. Мирелла резко побледнела, ее лицо стало цвета старого пергамента. Ламонт медленно, очень медленно поставил бокал на столик. Слишком медленно. Человек, который отчаянно тянет время, пытаясь придумать спасительную ложь.

— Я не понимаю, о чем ты, Ильмаari, — произнес он, и в его тоне зазвучала фальшивая тревога. — Ты явно нездоров. Может, тебе сначала отдохнуть, а потом мы все обсудим?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем речь, — отрезал я.

Я достал из внутреннего кармана камзола маленький стеклянный флакон. Тот самый. Пустой, с едва заметной темной меткой на дне. Я поставил его на полированное дерево стола. Звук стекла о дерево прозвучал в тишине как выстрел.

Ламонт не шевельнулся. Только его глаза стали холоднее, превратившись в два куска льда.

— Марта призналась, — сказал я.

Вот теперь он понял. Я увидел это мгновенно. Понял по тому, как исчезла игра. Как стерлось притворное удивление. Как отпала необходимость лгать, потому что лгать было уже некому и не о чем.

Некоторое время он просто смотрел на флакон, изучая его, словно это был любопытный экспонат. Потом тяжело, с наигранным сожалением вздохнул.

— Ненадежная женщина, — бросил он, словно речь шла о бракованном товаре.

Мирелла дернулась, словно от удара хлыстом. Ее глаза округлились.

— Дядя…

— Помолчи, Мирелла, — строго бросил он, не глядя на нее. — А лучше выйди из комнаты.

— Нет! — ее голос сорвался, став тонким и визгливым. Она шагнула вперед, и в ее больших серых глазах плескался чистый, первобытный ужас. — Скажи, что это неправда. Скажи, что он лжет! Что ты к этому не причастен!

Ламонт посмотрел на нее почти снисходительно. Как взрослый смотрит на капризного, ничего не понимающего ребенка.

— Мирелла…

— Скажи, что ты этого не делал! — закричала она, и слезы брызнули из ее глаз.

Тишина. Долгая. Тяжелая, давящая на барабанные перепонки.

Потом он лениво, с отвращением пожал плечами.

— Делал.

Мирелла пошатнулась. Словно невидимый гигант нанес ей удар под дых.

— Нет… — прошептала она, отрицательно мотая головой.

— Да, — подтвердил Ламонт буднично. — А смысл уже врать?

— Нет! — Она смотрела на него так, будто впервые видела это существо. Будто с ее глаз спала пелена, открыв истинное, уродливое лицо. — Это чудовищно!

Ламонт раздраженно поморщился, словно она нарушила этикет.

— Чудовищно? Мирелла, этот мир устроен именно так. Одни получают власть. Другие становятся ступенькой, по которой первые поднимаются. Это закон природы. Так что выйди из комнаты, пожалуйста.

— Она была человеком! — выкрикнула девушка, и ее голос дрогнул от боли.

— Она была препятствием, — парировал он, и в его словах не было ни капли эмоций. Только холодный расчет.

— Ты убил ее! — прошептала Мирелла, оседая.

— Ради будущего. Ради нашего с тобой будущего. Что ж… Неплохая была попытка. Если бы одна ненадежная женщина все не испортила, то, быть может, все удалось бы.

Мирелла задохнулась. На ее щеках блестели слезы, но в глазах начала закипать ярость.

— Я не просила этого… Я не просила никого убивать!

— Конечно просила, — мягко, почти ласково возразил Ламонт.

— Нет!

— Ты хотела стать герцогиней. Ты хотела этот титул, этот дом, это влияние.

— Не такой ценой! — закричала она, и этот крик разорвал последние нити, связывавшие их. — Я просто хотела, чтобы выбрали меня! Вот и все! Я хотела, чтобы любовь была взаимной!

— Это, в принципе, одно и тоже. Я просто убрал некоторые сантименты. Все цены одинаковы, — произнес Ламонт.

Он говорил спокойно. Буднично. Как человек, рассуждающий о прогнозе погоды или о расписании визитов. И именно эта абсолютная, леденящая обыденность зла была самой страшной вещью, которую я когда-либо слышал.

Мирелла закрыла лицо дрожащими руками.

— Боги…

— Не нужно трагедий, — устало произнес Ламонт, потирая переносицу. — Я желал тебе лучшего. Я хотел обеспечить твое будущее. А теперь выйди! Мне нужно поговорить с герцогом!

Она резко подняла голову. Слезы текли по ее щекам, но взгляд стал твердым, как сталь.

— Нет.

Он нахмурился, не понимая этого сопротивления.

— Что?

— Нет, — повторила она. Голос дрожал, но она не отводила глаз. — Ты желал лучшего не мне.

Ламонт замер. Его лицо начало каменеть.

— Мирелла…

— Ты желал лучшего себе, — выпалила она, и каждое слово било точно в цель. — Ты хотел деньги. Хотел влияние. Хотел вернуть прежнюю власть, которую потерял после смерти жены. Да, именно на ней держалась твоя власть, дядя. Пока она изменяла тебе с принцем, тот откупался от тебя должностями! И только так ты смог пробиться наверх! Я все это знаю!

Лицо Ламонта стало абсолютно каменным, лишенным всякой человечности. Мирелла всхлипнула, но не отвела взгляд.

— Я никогда не просила убивать ее. Никогда. Никогда!

Она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Я смотрел на Ламонта. Он больше не пытался оправдываться. Не пытался спорить или выкручиваться. Он просто смотрел на меня в ответ. Холодно. Спокойно. И в этом спокойствии не было ни капли раскаяния, ни страха, ни сожаления. Только холодное презрение к слабости.

— Ты закончил? — спросил он, обращаясь ко мне.

Я медленно поднялся. Кресло бесшумно отъехало назад.

— Да.

— Тогда сделай уже то, зачем пришел, герцог, — бросил он, откидываясь на спинку. — Или ты собираешься арестовать меня и устроить суд? Или меня бросят в тюрьму? Как тебе угодно. Я готов к такому исходу.

Комната замерла. Мирелла резко повернулась ко мне, ее глаза были полны мольбы, но я уже не слушал ее.

Я чувствовал, как внутри просыпается дракон.

Не ярость. Нет, ярость была раньше, когда я был слеп и глуп. Сейчас было нечто другое. Холодное. Абсолютное. Окончательное. Приговор, вынесенный не судом, а самой природой.

Если я отдам его под суд, брошу в темницу или просто оставлю в живых, на что он так рассчитывает, он же не успокоится. И я не успокоюсь. Я всегда буду чувствовать опасность. Не для себя. Для нее.

Ламонт увидел это изменение. Увидел, как изменился воздух вокруг меня, как запахло озоном и паленой медью. И впервые за весь вечер, впервые за долгие годы в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх.

— Я не стану сдавать тебя властям. Подумай о своей племяннице. Что скажут люди, когда узнают, что ее дядю посадили? А сплетни придумают за что раньше, чем мир узнает правду. Так что ты выбираешь, Ламонт? Благородную смерть сейчас или позор?

— Ты думаешь, я боюсь смерти?

— Нет.

— Правильно. Я всегда боялся только бедности. Поэтому выбираю смерть сейчас, — произнес он, опрокидывая в кубок раскрытый перстень. — Ради моей племянницы. Ради ее репутации. Ей же еще замуж выходить. Так что… твое здоровье, герцог!

Он мгновенно залпом осушил бокал и поставил его на стол с такой силой, что ножка бокала отлетела в сторону.

Мирелла закричала, закрывая лицо руками.

Ламонт побледнел, закашлялся и схватился за грудь. — Дядя! — бросилась к нему Мирелла, хватая его за плечи. Но я уже видел, как валится его тело в сторону, с грохотом отодвигая кресло.

— Дядя, нет! — кричала Мирелла.

Я подошел к нему и прижал руку к пульсу. Тишина.

— Я ведь должен убедиться, что ты сдох окончательно, — заметил я, отпуская его. — А теперь позовите доктора.

Доктор прибыл через двадцать минут. Увидев меня, а потом Ламонта, он что-то хотел сказать, но решил промолчать. Уже двадцать минут Ламонт лежал на ковре, не подавая признаков жизни. Но я все еще ему не верил.

— Он мертв, — заметил доктор, заканчивая проверку.

И доктор снова посмотрел на меня.

— Надеюсь, доктор, больше отравлений не будет, — заметил я.

— В прошлый раз сегодня ночью вы говорили то же самое, — вздохнул доктор, делая какие-то свои выводы.

Я подошел к двери, чувствуя, как жар медленно отступает от моей кожи, уступая место привычной, ледяной пустоте, которая больше не тяготила меня.

— Ильмаар… — позвала Мирелла, и ее голос был тонким, сломленным, как у ребенка.

Я остановился, положив руку на латунную ручку.

— Что?

Она подняла на меня красные, опухшие от слез глаза. В них больше не было иллюзий.

— Что теперь будет?

Я посмотрел на нее долго. Очень долго. Видя в ней не врага, не сообщницу, а просто еще одну жертву его амбиций, которая теперь осталась совсем одна в огромном, холодном мире.

— Поздравляю, — тихо произнес я равнодушно.

Она непонимающе моргнула, не в силах осознать услышанное.

— Теперь ты завидная невеста. Все наследство, все земли, все золото твое. Ты свободна делать с этим что угодно.

Я взялся за ручку двери, чувствуя, как металл холодит ладонь.

— И упаси тебя боги выбрать жениха, такого как я.

И я вышел, не дожидаясь ответа.

За дверью меня встретил прохладный, свежий ночной воздух. Я глубоко вдохнул его, а потом сел в карету, и пока она катилась по мокрой брусчатке, смотрел в темноту за окном.

Впервые за эти ужасные дни мне было куда возвращаться.

Домой. К ней.

Больница почти не изменилась.

Те же серые стены с облупившейся, похожей на больную кожу штукатуркой. Тот же удушливый, въевшийся в доски запах карболки, сырой плесени и старого, прогнившего дерева. Те же скрипучие половицы, которые жалобно стонали под тяжестью моих шагов, словно помнили каждый мой прежний, шатающийся путь к выходу отсюда.

Я остановилась посреди длинного, полутемного коридора и невольно, до боли мягко улыбнулась.

Когда-то, проснувшись здесь в чужом, измученном теле, мне казалось, что это самое страшное, безысходное место на свете. Ловушка, из которой нет выхода. Теперь же, окутанная тишиной этого коридора, я чувствовала странное, щемящее чувство возвращения домой. Именно здесь, на этой продавленной кровати, началась моя вторая жизнь.

Санитарка с громоздким тазом чистого, но грубого белья едва не налетела на нас за поворотом. Она подняла глаза, и ее лицо мгновенно окаменело от узнавания. Таз опасно накренился. Девушка замерла, а затем, забыв о тяжести ноши, быстро и глубоко присела в безупречном, почти придворном реверансе.

— Ваша Светлость… — прошептала она, не смея поднять взгляд.

Я едва заметно поморщилась. До сих пор не привыкла к этому весу, к этому эху, которое мое новое имя вызывало в стенах, где еще недавно меня считали безумной нищенкой.

— Доктор у себя? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. Моя рука сжимала руку мужа.

— Да, госпожа. Он… Он как раз принимает.

Она торопливо, почти испуганно постучала в массивную, исцарапанную дверь кабинета.

— Доктор Райнер, к вам тут… эм… герцогиня Гарзар. И… и её супруг.

Из-за двери послышался знакомый, усталый, но по-прежнему цепкий голос:

— Да неужели? Пусть войдут.

Я толкнула дверь.

Доктор как раз заканчивал перевязку какому-то худенькому мальчишке с разбитой головой. Ребенок сидел на краю кушетки, сжав губы, чтобы не заплакать, и смотрел на нас круглыми, полными немой тревоги глазами. Особенно на Ильмаара.

Впрочем, это было неудивительно. Герцог в своем темном, безупречно скроенном сюртуке, пахнущий морозной свежестью и дорогим ветивером, выглядел в этой каморке как хищная птица, случайно залетевшая в курятник. Его присутствие заполняло собой всё пространство, делая стены теснее, а воздух — гуще.

Доктор поднял голову. Прищурился, оценивающе скользнув взглядом по фигуре моего мужа, а затем перевел тяжелый, изучающий взгляд на меня.

— Ливия Коллет? — произнес он, и в этом вопросе не было приветствия. Только констатация факта, проверка реальности.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри расправляются крылья.

— Ливия Гарзар.

Доктор моргнул. Его брови поползли вверх.

— Простите?

— Герцогиня Гарзар, — мягко, но твердо поправила я.

— Мне кажется, я начинаю сходить с ума, — пробормотал он, откладывая бинт.

— Поздно, доктор. Мы это обсуждали ещё при нашей первой встрече, — парировала я, делая шаг внутрь.

Он тяжело, с глубоким скрипом откинулся на спинку своего скрипучего стула и потер переносицу.

— Боюсь спрашивать, что привело вас в наши трущобы, ваша Светлость. Надеюсь, не затем, чтобы окончательно убедиться в моей некомпетентности?

— Мы привезли хорошие новости.

Доктор посмотрел на меня с откровенным, почти профессиональным подозрением.

— В этом здании хорошие новости обычно настораживают. Они предвещают либо уменьшение финансирования, либо закрытие отделения.

— Теперь эта больница полностью финансируется семьёй Гарзар, — произнес Ильмаар, а я кивнула.

Тишина сгустилась, став вязкой и осязаемой.

Доктор смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом медленно, словно боясь спугнуть видение, перевёл взгляд на Ильмаара, который молча, с непроницаемым лицом наблюдал за нами. Затем снова на меня.

— Простите? — переспросил он, и в его голосе наконец-то прорезалась живая, человеческая растерянность.

— Нам нужно обсудить капитальный ремонт, новые койки, стерильное оборудование, закупку настоящих лекарств, найм квалифицированных врачей и всё остальное, что необходимо для нормальной работы, — перечислила я, чувствуя, как с каждым словом с груди спадает невидимый, давящий груз обещания.

Доктор медленно оглядел стены своего кабинета. Он протянул руку и почти нежно, с какой-то странной нежностью, потрогал пальцем облупившуюся штукатурку. Посмотрел на потолок, где темнело пятно давнишней протечки. Потом снова перевёл взгляд на нас, и в его глазах блеснуло что-то влажное.

— Мне кажется, теперь я точно сошёл с ума, — тихо произнёс он.

— Считайте, что сумасшествие заразно, — заметил Ильмаар. Его голос прозвучал низко, с той самой мягкой, бархатной насмешкой, которую он берег только для меня.

Доктор хмыкнул, и уголки его губ дрогнули.

— В таком случае, боюсь, болезнь прогрессирует необратимо. И уже претендует на эпидемию.

— Итак, — продолжил герцог, раскрывая кожаную папку с документами, которые он держал под мышкой. — Ремонт начнётся на этой неделе.

Доктор снова посмотрел на потолок. С него, словно в подтверждение слов, оторвалась и с тихим шлепком упала на стол маленькая крошка штукатурки.

— Если честно, милорд, — вздохнул Райнер, — проще сжечь это здание и построить новую больницу. Этому сараю больше двухсот лет. Он держится на честном слове и плесени.

— Я тоже так подумал, — спокойно согласился Ильмаар. Он закрыл папку с тихим, окончательным щелчком. — Новую больницу строим на пустыре рядом. Старое здание снесём, как только будет достроено новое.

Доктор несколько секунд молчал, переваривая масштаб сказанного. Потом медленно, с каким-то новым, почтительным уважением произнёс:

— Похоже, вы действительно серьёзно настроены.

— Более чем, — отрезал герцог. — Считайте это моей благодарностью. За неё.

Он кивнул мне, словно передавая эстафету, и вышел в коридор, где его уже ждали архитекторы и управляющие. Его шаги удалились, оставив после себя лишь лёгкий шлейф запаха озона и спокойной, непоколебимой силы.

Я осталась с доктором наедине.

Он долго, пристально смотрел на меня. Не как на благодетельницу. Не как на герцогиню. А как на ту самую сломленную девушку, которую он когда-то вытаскивал с того света. Потом он покачал головой, и в этом жесте было столько усталой, отеческой теплоты.

— Боюсь спросить, как вам удалось стать герцогиней, Ливия. Или мне лучше не знать?

— Я же говорила вам, — мягко напомнила я.

Он обречённо закатил глаза к потолку.

— Нет. Пожалуйста, не надо.

— Я не Ливия Коллет. Я Эрисалия Гарзар.

— Начинается, — вздохнул он, но в его тоне уже не было прежнего раздражения.

— Вы верите в переселение душ, доктор?

Райнер устало прикрыл лицо ладонью, растирая переносицу.

— Нет. Я врач. Я верю в анатомию, в яды, в лихорадки и в переломы. В сказки я перестал верить лет тридцать назад.

— Я тоже раньше не верила, — честно призналась я. — Я смеялась над такими историями.

— А теперь верите?

— Теперь приходится, — тихо ответила я, проводя пальцем по шершавой поверхности его стола. — Иногда реальность оказывается страннее любого вымысла.

Он некоторое время смотрел на меня, изучая каждую черточку моего нового, но такого знакомого ему лица. Потом тяжело вздохнул, и его плечи наконец-то расслабились.

— Вы точно сумасшедшая, госпожа герцогиня.

— Однако в лечебницу для умалишенных вы меня не отправили, — парировала я с лёгкой улыбкой.

— Мог, — буркнул он, но глаза его смеялись. — Но не отправил.

— Почему?

Доктор усмехнулся, и эта улыбка сделала его лицо моложе на десять лет.

— Потому что за годы работы в этом Богом забытом месте я понял одну простую вещь. Иногда самые сумасшедшие, невозможные истории оказываются единственной правдой, которая у нас есть.

Я рассмеялась. Впервые за очень долгое время — легко, свободно, без тени горечи или боли. Этот звук наполнил убогий кабинет светом, которого здесь не было годами.

Доктор поднялся, отряхивая фартук.

— Ладно. Пойду искать расчётные книги. У нас тут, как видите, ничего не пропадает, кроме штукатурки. Нам предстоит много работы.

Он уже направился к двери, когда я окликнула его:

— Доктор.

Он обернулся, положив руку на дверную ручку.

— Да?

— Спасибо.

Доктор нахмурился, словно я сказала что-то неприличное.

— За что?

Я подошла к окну и посмотрела наружу. На старый, заросший бурьяном двор. На людей, снующих у ворот. На больницу, в стенах которой я когда-то впервые открыла глаза в этом чужом, измученном теле, не зная, как дышать дальше.

— За то, что тогда не отказались помочь одной сумасшедшей, которая несла чушь о переселении душ, — прошептала я, не оборачиваясь. — За то, что дали мне время прийти в себя.

Он несколько секунд молчал. Слышно было только его ровное, тяжёлое дыхание. Потом он махнул рукой, и я услышала в его голосе искреннюю, тёплую хрипотцу:

— Идите отсюда, ваша Светлость. А то ещё, чего доброго, растрогаюсь и испорчу себе репутацию сурового лекаря.

Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна в тишине кабинета.

Я подошла к окну и провела ладонью по подоконнику. Дерево было шершавым, холодным, но живым. И вдруг я с кристальной, ослепительной ясностью поняла, что обещание выполнено.

Когда-то я лежала здесь, на этой самой кушетке. Без денег. Без имени. Без будущего, которое казалось вычеркнутым из книги жизни. Я смотрела в этот же потолок и в безмолвной, отчаянной мольбе просила судьбу дать мне всего один шанс. Всего один.

А взамен я дала клятву: если выживу, если смогу встать на ноги, я обязательно расплачусь. Не золотом, брошенным с высоты своего нового положения. Не титулом, который ничего не значит для тех, кто умирает от холода. А добром. Реальным, осязаемым добром, которое спасает жизни.

Я провела ладонью по подоконнику и улыбнулась, чувствуя, как внутри расцветает тихое, солнечное тепло.

Пожалуй, теперь мой долг был выплачен полностью. Чист.

А всё остальное… Любовь, дом, человек, который ждал меня в коридоре, готовый снести этот мир ради моего спокойствия… Мой дорогой дворецкий, который уже поправился и вернулся к своим обязанностям.

Всё остальное оказалось не долгом.

Оно оказалось подарком судьбы.

Может, она сделала так нарочно. Чтобы Ильмаар что-то понял. Чтобы я что-то осознала. А может, всё это было ради этой больницы, которая держалась на честном добром слове.

— Спасибо, — прошептала я в разбитое окно, заткнутое тряпкой. И вдруг почувствовала, как по щекам потекли слезы. — Спасибо тебе, судьба… за этот подарок… Я обещаю, что больница — это только начало. Я лучше не куплю себе новое платье, чем откажу в помощи. И да, высшее общество уже считает меня сумасшедшей. Ведь кто в своем уме станет тратить деньги на бедняков?

Наверное, только та, кто однажды очнулась в теле прачки, глядя на треснувший потолок.

— Эрис?

Я обернулась. В дверях стоял Ильмаар.

— Все уже ждут только тебя.

Я улыбнулась сквозь слезы, быстро стирая их с лица.

— Иду.

Он протянул мне руку. Как тогда. Только теперь я знала наверняка.

Иногда судьба отнимает всё. Только для того, чтобы однажды подарить гораздо больше.

Я вложила свою ладонь в его. И вышла навстречу жизни.