ПРОЛОГ

Едва войдя в приёмную Сталина, Алексей Иннокентиевич обратил внимание на двух старших лейтенантов ГБ.

«Волки», — сформировалась в его голове неосознанная мысль. Их взгляды, их вроде как расслабленные позы, но с ощущением, что они в любой момент могут сорваться со стульев — как выстрелить. Молодые, каждому около тридцати лет. Высокие и в меру худощавые. Но не худые, а жилистые. Костяшки имеют характерные набитости, которыми не всякий опытный боксер может похвастаться. Форма на каждом из мужчин сидела идеально. К удивлению генерала, каждый из них был с оружием. Мало того, кобура на ремнях была расстёгнута, а рукоять ТТ лежала не внутри, а слегка поверх края кобуры, заминая его. Так экономилась лишняя секунда на извлечение пистолета. Не нужно было тратить мгновения, чтобы вытянуть оружие и уже после схватиться за рукоять. Она, рукоять, уже падала в ладонь, стоило только откинуть вверх клапан. Алексей Иннокентиевич готов был поклясться, что в пистолетах патрон уже находился в патроннике несмотря на все служебные инструкции.

Рядом с одним из них стоял небольшой чемоданчик. С виду самый обычный с врезными замочками на ручке и с бронзовыми уголками. Но стоило Антонову лишь бросить мельком взгляд на него, как в глазах сотрудников ГБ сверкнула наточеная сталь.

«Да что там такого, отчего их пустили сюда с оружием, и они готовы растерзать каждого случайного зрителя», — вновь подумал генерал.

— Здравствуйте, Алексей Иннокентиевич, — встал со своего места личный секретарь Сталина.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — ответил ему Антонов.

— Товарищ Сталин вас ждёт. Проходите.

В кабинете генерал увидел кроме его хозяина ещё и наркома внутренних дел. На секунду мужчина ощутил лёгкую тревогу при виде двух самых могущественных грузин в стране, но мгновенно справился с этим чувством.

— Проходите, товарищ Антонов, присаживайтесь, — слегка улыбнулся ему Сталин и показал на ближайшее к себе кресло за столом.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — чётко поприветствовал генерал главу государства. И только после этого шагнул к указанному месту. Перед собой он положил красную папку.

— То, с чем вы пришли, Алексей Иннокентиевич, пока подождёт. Мы вас вызвали по иному поводу, — сказал Иосиф Виссарионович. Тон его с дружелюбного перешёл на деловой. — Для начала хочу поздравить вас с новым назначением. С завтрашнего дня вы заступаете на должность начальника оперативного управления Генерального штаба РККА и первого заместителя начальника Генштаба… сидите, сидите, — жестом ладони Сталин остановил вскочившего было генерала. — А теперь отложите свою папочку и посмотрите другу. Товарищ Берия.

Нарком наклонился вперед и двинул по столу к генералу обычную картонную сероватую папку с несколькими грозными печатями.

Когда Антонов её открыл, то его глазам предстала толстая стопка фотографий. Часть из них из них была фотокопией секретных немецких документов, в том числе карт. На остальных, судя по форме изложения, находились страницы какой-то книги. Он успел внимательно просмотреть десять фотокарточек, когда его отвлёк вопросом хозяин кабинета.

— Вы уже что-то поняли, Алексей Иннокентиевич?

— Кажется, да, товарищ Сталин. Это копия немецкого плана «Барбаросса». Теперь я догадываюсь, как нашим войскам удавалось предугадывать некоторые немецкие планы и наносить крайне эффективные удары по фашистам, — ответил ему генерал. — Когда есть подобные источники в штабе врага, то можно многое сделать.

— Если вы получите этот источник, то сможете? — Иосиф Виссарионович взглянул на генерала с прищуром.

— Да, товарищ Сталин, смогу.

— Что же до источника, то посмотрите две последние фотографии в папке.

Антонов молча выполнил указанное. Прочитав первый раз всё с фотокарточки, он вдруг осознал, что ничего не понимает. При этом всё выглядело прилично, ясно, чётко. Но если начинать анализировать и считать…

— Вижу, вы теряетесь в догадках, товарищ Антонов, — вновь усмехнулся собеседник генерала. — Простите за подобный ход, но мы решили, что так будет проще донести кое-что очень важное.

— У меня только два варианта, — осторожно произнёс генерал. — И оба невероятные. Либо это искусный обман. Но тогда я не понимаю, зачем он нужен, для чего вложено столько сил и средств? Не ради же нас, чтобы ввести в заблуждение? Либо… Эта книга нам попала из будущего? — вдруг вырвалось у Антонова. — Когда мы победим⁈

— Мы рады, что не ошиблись в вас, товарищ Антонов. Что же до победы, то это уже будет зависеть от вас, — голос вождя народов вновь потерял дружелюбие, наполнившись холодной деловитостью. Затем он вновь повторил. — Товарищ Берия.

Всё также молча нарком покинул кабинет. отсутствовал он буквально десять секунд. Только закрыл дверь и тут же открыл её. Первым вошёл один из «волков». В руке он держал знакомых чемоданчик. За ним шагнул Берия. Последним второй гэбист, который и закрыл дверь. Чемоданчик пыл уложен на стол, замочек открыт и наружу извлечён плоский стальной сейф. Антонов уже видел такие. Внутри находятся пиропатроны, которые мгновенно уничтожат всё содержимое металлической коробки при неправильном открытии или попытки взлома. Ещё минута понадобилась на то, чтобы открыть сейф. Из него на свет появилась деревянная плоская шкатулка, которую тут же взял в руки нарком.

— Свободны, товарищи, — впервые открыл рот Берия.

Старшие лейтенанты вернули сейф обратно в чемодан, закрыли его и ретировались обратно в приёмную. Берия проводил их до порога, после чего лично захлопнул дверь. а потом ещё и закрыл её на ключ.

«Да что там такого может храниться?», — внутри Антонова проснулось сильнейшее удивление. Если два грузина хотели своими играми в загадки заставить генерала дрожать от нетерпения, как скакового жеребца перед началом скачек, то они своего добились.

Когда он увидел толстую прямоугольную пластину размером с ладонь с матовой поверхностью, он испытал небольшое разочарование. В голове у мужчины промелькнули мысли, что внутри неё лежит что-то ещё, какой-нибудь код от шифра, способный взломать самые засекреченные немецкие документы. Через миг он напомнил себе, что его в этом кабинете уже успели удивить так, что треснуло хладнокровие, о котором ходят легенды в коридорах армейских штабов. И даже способность анализировать едва не сдала сбой. Поэтому не стоило спешить. Просто нужно подождать продолжения. И оно не заставило долго ждать.

Берия ловко произвёл пальцами ряд манипуляций с пластиной. После чего та засветилась и издала короткую фразу женским голосом на незнакомом Антонову иностранном языке с отчётливо читающимися восточными интонациями. Ещё спустя полминуты Берия подошёл к генералу и положил перед ним на стол странную пластину.

Взгляд Антонова мгновенно прикипел к этой удивительной вещи. Там, словно за стеклом, расположилась чёткая фотография разрушенного города и группы красноармейцев (?), водружающих Красное Знамя на крыше высокой постройки. Полотнище знамени было единственным цветным пятном на фотокарточки. Сознание генерала-аналитика мгновенно отметило ряд несоответствий: немного иная форма у бойцов и погоны (!) на ней. А судя по вычурным невысоким колоннам на карнизе — на одной из такой и крепилось знамя — здание точно было не рядовым. Также он отметил оружие у знаменосца. В первое мгновение он принял его за немецкий «машиненпистоль». Но следующий взгляд отметил отличную рукоятку, затыльник коробки. Второй боец держался за ППШ, висевший у него на груди. Далеко внизу угадывались фигурки людей, силуэты грузовиков, легковых автомобилей и сразу несколько тяжёлых танков с внушительными орудиями, чья длина была заметна даже на такой маленькой фотокарточке.

Поверх фотографии расположились несколько квадратных значков величиной с ноготь. Под каждым из них белела короткая надпись, сделанная совсем уж крошечным машинописным шрифтом: музыка, книги, важное, проекты, чертежи, патенты.

— Товарищ Антонов, прошу не держать на нас обиду за нашу небольшую шутку с вами, — внезапно раздался голос Сталина, который вырвал генерала из состояния сосредоточенности, в которое он погрузился с головой, почти забыв обо всём вокруг себя. — Нам было важно оценить вашу реакцию без, скажем так, подсказок со стороны. И я прямо вам скажу — вы не разочаровали наших ожиданий.

— Я всё понимаю, товарищ Сталин, — ответил генерал и быстро добавил. — Это устройство из того же времени, откуда к нам попала книга с секретными немецкими планами?

— Это устройство и есть книга, товарищ Антонов, — усмехнулся Сталин. — Внутри хранятся тысячи книг, фотографий и даже фильмов. Почти год мы по мере сил стараемся обрабатывать их самостоятельно. Но сил, вернее будет, нашего времени уже не хватает. Мало того, накапливается всё больше изменений в нашей истории относительно будущего, которое было совсем иным. Теперь нам нужно уже не просто повторять то, что было или наоборот не повторять, а строить полностью новые планы. Для этого мы не нашли лучшей кандидатуры, чем ваша, — глава кабинета посмотрел на генерала пристальным пронизывающим взглядом.

Антонов резко встал, выпрямился и чётко произнёс:

— Я не подведу, товарищ Сталин!

Глядя на него, Иосиф Виссарионович вспомнил свою реакцию на несколько статей из смартфона, которые историки и аналитики будущего отвели лично ему. Особенно его укололи несколько строчек, в которых говорилось, что заметный перелом в Великой Отечественной случился после того, как он, Сталин, избавился либо справился с личной паранойей недоверия к окружающим и стал выдвигать на посты людей по заслугам, а не личным к ним отношениям. Так «загремел» Рокоссовский, которого из-за польских корней недолюбливал глава СССР. Якобы по этой причине не он, а Жуков стал маршалом Победы. Хотя по заслугам превосходил Георгия Константиновича. Тоже самое случилось и с Антоновым, который так и остался генералом, не получив маршала. Хотя это звание он заслужил на сто и один процент. И вновь якобы в этом виноваты условно польские корни лучшего тактика и стратега Красной Армии. Были и другие генералы и даже полковники, кто внёс в той истории невероятно огромный вклад в приближение Победы над гитлеровской Германией. Но из-за происхождения, характера либо козней вышестоящих недругов они были оттёрты в сторону от важных решений. Сейчас их ищут подчиненные Берии, а к найденным присматриваются. Увы, но некоторые из этих людей погибли. Иной ход истории страны изменил и историю жизни граждан молодого советского государства.

ГЛАВА 1

Опорный пункт в финском лесе был тих и тёмен. Моя группа десять минут уделила наблюдению за ним со стороны. А затем под прикрытием оберегов скрыта двинулись вперёд с нескольких направлений.

Война против финнов шла в настолько тяжёлой местности, что советскому командованию для обеспечения передовой всем необходимым приходилось создать целую сеть опорных пунктов между передовой и тылом. На них свозилось топливо, боеприпасы, продукты, медикаменты, оружие с одеждой и прочим, в чём нуждались бойцы. А уже с пунктов всё развозилось по окопам. Так было проще и быстрее, чем тащить вереницы подвод и колонны грузовиков от главных складов сразу к конечной цели по бездорожью. Один из таких пунктов нам приказали проверить. Он замолчал позавчера вечером. Дежурный радист не вышел на связь в установленное время. Утром ситуация повторилась. Посыльного с точки тоже не появилось.

Игнорировать происшествие никто не стал. А так как под рукой у штаба обнаружилась наша диверсионная группа, то её и послали узнавать новости на опорном пункте. Уже в дороге, когда я приминал снег лыжами, от Сашки узнал, что причина кроется ещё в том, что на опорнике расположили небольшой госпиталь с сотней раненых. А в том находится сын одного из генералов Ленинградского фронта. Стало сразу понятно, почему командование не послало на место кого-то из рядовых разведчиков — в нас верили больше.

Уже спустя пару минут стало ясно, почему опорник замолчал. Я увидел тело часового под деревом. Рядом почти полностью утонув в снегу валялась «мосинка» с примкнутым штыком.

Чуть подальше стоял ДЗОТ. Внутри я с латышом обнаружили три трупа. Сержанта и пару красноармейцев. У двоих на горле зияли страшные резаные раны. У третьего, сержанта, белая куртка маскхалата окрасилась красным пятном в районе левой лопатки.

— Ножами работали, — заметил Хари.

— Ага, вижу, — подтвердил я.

Нам хватило двадцати минут, чтобы осмотреть опорник и убедиться, что живых здесь не осталось. В землянке стояла разбитая радиостанция и лежали несколько мёртвых тел. Во всех палатках, блиндажах и ДЗОТах только трупы. Бочки с бензином, соляром и мазутом пробиты, продукты с лекарствами политы их содержимым. Ящики с патронами и снарядами заминированы. Тронь хоть один и всё рванёт.

Это была привычная картина войны. Она вызывала злость, но, если так можно сказать, стандартную, привычную.

Но было кое-что иное, заставляющее сжимать кулаки и скрипеть зубами от ненависти к тем, кто это сотворил.

Четыре госпитальные палатки были полны мертвецов. Раненые, медсестры и врачи. Их всех жестоко убили. Кто двигался и мог дать отпор был застрелен. Остальных добили ножами, штыками и забили прикладами. Одна из молодых медицинских сестёр была полностью раздета и выволочена на улицу. Колени и локти у девушки садисты раздробили, чтобы та не могла двигаться. Убийцы обрекли её на мучительную смерть — замерзнуть насмерть. Хоть на дворе стоял март, но в этих краях ночами морозы опускались далеко за двадцать градусов ниже нуля. Выжить без одежды на утоптанных ледяных дорожках никому не под силу.

Четыре командира и немолодой врач, скорее всего начальник госпиталя, были жестоко замучены финскими садистами. У всех выколоты глаза ножами, а на лбу или щеках вырезаны звезды.

Один из блиндажей выгорел полностью. До сих пор курился дымом. Из двух бойниц торчали закопчённые стволы «максима» и ДП. Здесь бойцы до последнего оборонялись. Но что могли сделать три-четыре, может пять простых красноармейцев против матёрых зубров в лице финских диверсантов? Финны закидали их бутылками с зажигательной смесью. Судя по положению пулемётов, бойцы вели стрельбу до последнего, уже из огня.

«Страшная смерть», — пронеслась в моей голове мысль. От представленной картины меня передёрнуло.

— Зачем они это делали, а, Андрей? Зачем тратили время за пытки? — тихо спросил меня латыш.

Вместо меня ему ответил тихо подошедший со спины Панкратов.

— А потому, что они нас ненавидят. За то, что мы можем позволить себе жить так, как хотим. За то, что не падаем на колени перед английскими капиталистами ради жалкой подачки. За то, что у нас в стране всё принадлежит народу, а не кучке разжиревших буржуев, — произнёс он. — Ненавидят за наши школы, за женскую свободу, за заводы и фабрики, которые мы построили всего за одно поколение. При этом у них самих нового до сих пор ничего нет, а старое давно разваливается.

«Пропаганда, конечно, но весьма к месту», — цинично подумал я. А потом вдруг понял, что товарищ не сказал ни слова неправды. И заводы с фабриками есть, которые построили граждане молодого государства, вставшего на ноги после кровавой братоубийственной войны. И женщины в Советском Союзе чувствуют себя намного легче и проще, чем в ряде так называемых цивилизованных государств. Про США не стоит даже упоминать с их отношением с гражданам иного цвета кожи. Негритянки и индианки в ряде штатов вообще почти официально числятся полулюдьми. И школы в СССР есть, да ещё как бы не больше, чем в иных странах. Через двадцать лет обучаемые сейчас ученики и студенты создадут такие технологии, которые будут конкурировать с аналогичными у «продвинутого Запада». И это при том, что те же США будут плотно контактировать с Англией, с Францией, пользоваться умами немецких учёных из ФРГ.

По следам мы насчитали девятнадцать врагов. Именно столько пришло на наш опорный пункт. Обратно на своих ногах ушли пятнадцать. С собой они везли груз на лыжах, приспособленных в качестве санок. Полагаю, что это или их убитые с ранеными. Большая часть «фиников» была вооружена винтовками. Трое владели автоматами. И один имел ручной пулемёт. Судя по гильзам, это был либо трофейный ДП. Либо ручной пулемет собственной финской разработки LS-26. Оба использовали тот же калибр, как и финская «мосинка». Потом Серёга нашёл на снегу на позициях финского пулемётчика характерные углубления от коробчатых магазинов. Это сразу вычеркнуло наш «дегтярь».

Иван передал по рации полученную информацию. Теперь оставалось только ждать ответа от штаба. Впрочем, никто из нас не сомневался каким он будет. Генеральский сын погиб. Значит, отец потребует мести. Поэтому, мы ещё до следующего сеанса связи покинули уничтоженный опорник и двинулись по следам финских диверсантов.

У врагов было достаточно времени, чтобы перейти линию фронта. Но отчего-то те направились не в сторону своих, а параллельно передовой. У них есть новая цель? Или где-то на нашей стороне расположен схрон?

Примерно в семи километрах от опорного пункта мы нашли тщательно замаскированные три тела в белых маскхалатах. Под камуфляжем скрывалась униформа финской армии со знаками различия. Двое оказались капралами, один рядовым. В карманах у всех было пусто. Двое, рядовой и капрал, оказались убитыми пулями. Зато вот второй капрал умер от точного удара чего-то очень острого и тонкого в сонную артерию. А ещё на его левой щеке красовались свежие глубокие царапины будто от ногтей. Может, артерию вспорол медицинский скальпель? Я сразу же вспомнил страшно замученную медсестру. Не отомстили ли ей финские ублюдки за своего убитого товарища? Скорее всего урод хотел надругаться над девушкой. Но та не далась и сумела смертельно ранить насильника.

«И поделом. За такое нужно как в старину на кол заживо сажать. И выбирать потолще, чтобы тварь в человеческом обличье всё прочувствовала», — зло подумал я. И даже если насилия не было, и девушка всего лишь защищала раненых, всё равно пощады «финикам» от меня не стоит ждать.

Всё, что мы могли сделать для убитой — занести замороженное тело в одну из палаток и там накрыть двумя шинелями. Хоронить её будут другие. Скорее всего, она окажется в братской могиле с теми, за кем ухаживала при жизни и умерла защищая.

Я вдруг вспомнил уроки на политзанятиях в армии. И то, что читал в интернете. Например, что красноармейцы и партизаны весь сорок первый год и часть сорок второго старались не трогать раненых врагов: не добивали на поле боя и часто оказывали им помощь, старались пропускать санитарные эшелоны и конвои из грузовиков с красными крестами и так далее. Всё изменилось во время Сталинградской битвы и после неё. Жестокость гитлеровцев и их союзников перелилась через край чаши русского терпения. И с сорок третьего года оккупанты получили равнозначный ответ.

Кстати, в девяностых годах после развала СССР финское правительство попыталось вытащить на мировой суд якобы советских военных преступников. Ими в их глазах были партизаны, которые боролись с финнами на оккупированных теми территориях. Там были некрасивые истории, когда народные мстители уничтожали хутора и деревни с вражеским гарнизоном и теми, кто им прислуживал и помогал. Под такие удары попадали в том числе финские поселения. Или хутора на бывшей советской земле, на которые торопливо приехали гражданские «финики», чтобы в своей жадности застолбить землю за собой несмотря на опасность. Но даже взявшее в то время либеральные взгляды бывшее советское правительство ещё оставалось в чём-то патриотами и мигом прищемило нос финнам. В архивах у нас лежало столько подтверждённых материалов о зверствах финнов, что если бы им был дан ход в ответ на поднятую «финиками» волну, то она бы их самих смыла. Тогда ещё в мире хватало людей, кто помнил и на себе испытал зверства фашистов и их клики. Жаль, что из-за политических взглядов в СССР очень многое скрывалось и сглаживалось из того, что творили бывшие немецкие союзники, ставшие союзниками по соцлагерю. Про преступления тех же финнов очень быстро перестали писать, едва те подписали мирное соглашение. А потом и вовсе исчезли все упоминания, что раньше упоминались на бумаге, когда у СССР с Финляндией завязались крайне прочные и взаимополезные послевоенные экономические отношения.

Был у меня приятель на СВО, царствие ему небесное, который утверждал, что проделки финнов «удаляли» из нашей истории даже более рьяно, чем принято считать. В качестве примера он приводил всем известную повесть «А зори здесь тихие». По его словам, в тех краях просто не могла никак оказаться немецкая диверсионная группа. А вот финны — пожалуйста. Всю войну только они там и шныряли.

«Политика — такая политика», — в очередной раз проскочили в голове тяжёлые мысли.

Но возвращаясь к делам текущим.

Финны избавил от трёх тел. Но санки из лыж продолжили тащить. Их было минимум двое. На одних, полагаю, везли своего раненого, который не мог передвигаться самостоятельно. На других или трофеи с опорника. Или оружие и вещи погибших и раненого.

В какой-то момент следы вражеского отряда резко свернули от передовой.

— На карте в двадцати километрах от нас будет старый поселок у заброшенного каменного карьера, — сообщил нам Серёга на привале. — Он так-то в тылу находится и далеко от передовой. Поэтому его могли не расселить.

— У белофинов там свой человек. Или не один, — уверенно заявил Хари, обозвав финнов по-старому варианту, который был в ходу во время революции и немного после.

— Скорее всего, — кивнул в ответ Сашка. Потом посмотрел в сторону Ивана. Он только что провёл сеанс связи со штабом и шёл к командиру с бумажкой с расшифрованной радиограммой. — Что там, ну-ка?

Мы не ошиблись, когда предположили, что командование отправит наш отряд в погоню за диверсантами. В радиограмме мы получили чёткий приказ «догнать и покарать».

ГЛАВА 2

Посёлок, как и ожидалось, был обжит. Из тридцати домов у восьми курились дымком трубы. Ещё к четырём вели хорошо натоптанные дорожки и было видно, что домом, дровником и пристройками постоянно пользуются. Следы диверсантов привели нас к его окраине, а вот потом они смешались с местными. Вокруг посёлка было полно отпечатков ног в сапогах, унтах и валенках, от полозьев санок, саней и лыж, вмятины, оставленные снегоступами. Финны умело воспользовались этими отметинами, смешав свои следы с чужими. Мы только и смогли найти места, где вражеские диверсанты переводили дух в ожидании отправленных в поселок товарищей. Таких лёжек было две.

— Раненых они с собой не взяли. Здесь оставили, — произнёс Серёга после изучения следов финской разведгруппы, направившейся прочь от поселения. Судя по ряду признаков, мы отстаём часов на восемь-десять от них. Ничего, догоним. Обязательно догоним. Главное, чтобы гады не натворили новых пакостей. Хотя я бы на их месте завалился сейчас в схрон и перевёл дух после боя, потерь и длительного марша по заснеженному лесу.

— Какая-то сволочь пригрела, — яростно сверкнул глазами Иван. — Найду — всех там к стенке поставлю.

— И женщин с детьми? — одёрнул его Панкратов. — Охолохни, Вань. Да и искать, может, придётся долго. Не думаю, что раненых финнов будут держать на виду. Придётся каждый дом перевернуть, нормальных людей потревожить. Да и вообще у нас времени в обрез, — потом посмотрел на меня, — Андрей, а ты можешь что-то сделать?

Командир прям как чувствовал или подслушал мои мысли. После нахождения византийского посоха, созданного из ветки дуба-патриарха и разговора с волхвом мои возможности вновь резко прыгнули вверх. Я теперь в сравнении с собой из июня сорок первого — что десятиклассник рядом с дошколёнком. Кроме скачка с силой заговоров, мощью и количеством амулетов и оберегов мне стали доступны новые заговоры из Книги. И один из них сейчас идеально пригодится.

— Смогу. Но мне будет нужно время для подготовки. Четверть часа, может больше.

— Да хоть час, — обрадовался Панкратов.

Подготовка, собственно, была не сложной. Я нашёл место, где финские диверсанты наиболее близко подобрались к посёлку. Здесь я опустился на одно колено, плюнул в отпечаток от гладкой подошвы унт и зашептал заговор:

— Велес батюшко, к тебе обращаюсь, к тебе просьба моя обращена! Покажи-яви образ ворога моего, проведи по пути-дорожки его, открой мне глаза на лик его и лики присных его…

Заговор был не из простых. По силе только подчиняющий был сложнее и давался тяжелее. Но благодаря возросшему внутреннему резерву энергии и силе волхва я с ним справился без проблем. Стоило мне умолкнуть, как комочек слюны в чужом следе слегка засветился, а затем вдруг превратился в человеческую фигуру. Я как в живую увидел высокого мужчину в белой маскировочной куртке, таких же штанах, натянутых поверх унт, в финской ушанке. На поясе висел ремень с пистолетной кобурой, а за спиной наш советский ППШ. Рядом с ним стали проявляться смутные и невнятные фигуры, очень далекие по чёткости от главного фигуранта заклинания. К сожалению, звуков мой заговор не воспроизводил. Я просто смотрел, как финн беззвучно шевелит губами, морщит лоб и гуляет взглядом по товарищам.

«Ну же, дальше», — мысленно поторопил я его.

Словно услышав меня призрак задёргался, помутнел, и через пять секунд вновь обрёл чёткость, после чего повернулся лицом в сторону посёлка и бодро пошагал по чужой натоптанной тропе.

— Саш, Хари, давайте со мной. Только обереги на скрыт используйте, — торопливо проговорил я. Спорить со мной никто и не подумал. Сейчас я был главным.

Призрак прошёл по окраине посёлка. постоял минут двадцать, наверное, всматриваясь или вслушиваясь в окружающий мир, после чего двинулся дальше. Его целью стала просторная изба по самые окна закрытая сугробами. Он ловко перескочил через низкий забор — из-за сугробов штакетины торчали менее чем на метр вверх — и подошёл к окну. Судя по движению правой руки он условным сигналом постучал в стекло. Спустя две минуты он пошёл к входной двери. Когда он встал сбоку от неё, она приоткрылась. Финн вновь беззвучно зашевелил губами, пару секунд что-то слушал, кивнул и потянулся к дверной створке. Но та открылась сама. В дверном проёме я увидел коренастую мужскую фигуру. Стоило финну сделать ещё один шаг, как неизвестный обрёл чёткость. Он что-то сказал финну, тот ответил, затем хозяин дома отступил в сторону, пропуская гостя в дом.

«Вот и отличненько. Всё, что надо я увидел», — подумал я и мысленным желанием развеял заговор, который продолжал тянуть из меня энергию. — Саш, это здесь. Финн сюда приходил и о чём-то говорил с хозяином. Это мужик среднего роста, но широкий в плечах и с короткой бородой.

— Ясно, — коротко ответил Панкратов и выключил оберег. Следом за ним также поступил Хари. Самым последним снял невидимость я. Командир подошёл к двери и несколько раз ударил по ней кулаком. — Хозяева, открывай!

Хари не дожидаясь указания быстро пошёл вдоль окон к задней стене дома, к которой примыкали дворовые постройки. Если обитатели жилища решат уйти по-английски через чёрный ход, то у них ничего не выйдет. Латыш их встретит и оприходует.

Но всё сложилось иначе. Спокойнее.

Не прошло и пары минут, как дверь чуть приоткрылась. Причём точь-в-точь, как это я только что видел в видении прошлого. Видать у хозяина дома привычка такая смотреть на гостей сквозь щель величиной с ладонь между дверным полотном и косяком.

— Кто? — настороженно сказал невидимый мне мужчина.

— Энкавэдэ, — отчеканил Панкратов. — Ищем вражеских диверсантов. Знаете что-то?

— Откуда⁈

Я подошёл к двери, взялся за дверную скобу из тонкой железной трубы, смятой на концах и загнутой буквой П, и дёрнул на себя. Держащий её с другой стороны неизвестный от неожиданности коротко выругался и едва не упал нам под ноги. Одного взгляда мне хватило, чтобы опознать ночного собеседника финского разведчика.

— Он, командир, — коротко произнёс я.

Мужик даже не успел ничего понять, как был жёстко схвачен сначала за воротник меховой жилетки, а потом за руку, которая оказалась у него за спиной в районе лопаток.

— А-а! — коротко взвыл он от боли. Но Панкратову было плевать на его самочувствие.

Я обнажил пистолеты и рванул в дом. Прихожая или сени. Большая комната. В ней мы увидели немолодую женщину лет сорока и девушку лет пятнадцати-шестнадцати. Они с ужасом в глазах уставились на меня с напарником.

— Кто ещё дома? — крикнул я. — Живо отвечать! — Но те продолжали молча смотреть на меня взглядами полными страха.

Из большой комнаты в соседние помещения вели два прохода. Один был просто закрыт шторой. У второго имелась низкая дверь. И там, и там я увидел маленькие спальни. Внутри никого не было. Только здоровых бело-чёрных пушистый кот спал на большой подушке на кровати с железной спинкой, украшенной золочёными с чёрными оксидными пятнами шарами.

— Тут чисто! Я в сени! — крикнул я латышу.

В сенях в дальнем конце я ещё в первый момент увидел ещё одну дверь. Осмотр её оставил на потом. Как оказалось, она вела в сарай с курами, козами и одной коровой. Людей я не увидел и вернулся назад в горницу. Туда уже затащил задержанного Панкратов.

— Матти! — кинулась к нему женщина. Но была мной перехвачена и отброшена обратно к дочери. Никем иным девчонка быть не могла. Вон и схожие черты у обеих отчетливо видны. Она тут же обняла дочку.

— Назад! — прикрикнул я на неё.

— Что происходит? — дрожащим голосом спросила женщина.

— Кем он вам приходится? — задал вопрос ей Сашка. Мужчину он уложил на пол и приказал не шевелиться. Автомат в его руках смотрел промеж лопаток бородача.

— Он мой муж. Матти Ярвинен. Я Мансикка Ярвинен.

— Она? — Панкратов кивнул на девчонку.

— Наша дочь.

— Ещё есть кто?

— Нет, — ответила быстро женщина и замотала головой. Но сделала это с той каплей фальши, которая читается на раз при наличии соответствующего опыта. У меня и командира такой наличествовал.

— Кто ещё есть в доме? — в голосе Панкратова лязгнул металл.

— Никого, — упрямо ответила Мансикка.

Её муж заворочался на полу. Но Сашка врезал пяткой в поясницу. Тот охнул и вновь затих.

— К вам ночью приходил финский солдат. Что он говорил? Что оставил?

— У нас не было никого, — прошептала женщина и ещё сильнее прижала к себе дочь. — мы ничего не знаем про финских солдат.

Тут уже любой понял бы по её тону, побледневшему лицу и бегающим глазам, что допрашиваемая лжёт.

— Сходи за нашими, — чуть повернул голову в мою сторону Панкратов.

Я молча кивнул и покинул дом. Выйдя на открытое место на улицу, я показал несколько знаков и вернулся назад. Спустя несколько минут в дом вошли Серёга с Иваном. Почти сразу же они увели из дома плачущих и трясущихся женщин. жалко мне их было? Только самую малость. Предатели не имеют пола. Как по мне, смягчение наказания женщинам-преступникам — это лишнее. остается ещё фактор, что они не участвовали в делишках мужа и отца. Только догадывались. Вот в этом случае они достойны жалости. Но лично я сомневаюсь в таком варианте. Как опер чувствую, что замарались они полностью и всей семьёй: отец, мать и дочь.

В горнице остались мы с Сашкой и задержанный. Найденной здесь же верёвкой связали ему руки за спиной, потом подняли на ноги и усадили на широкую квадратную табуретку, крашеную коричневым цветом. Тот сгорбился, наклонил голову, но вот взглядом так и жёг нас с командиром исподлобья.

Что-то спрашивать у него у нас не было ни времени, ни желания. Или будет молчать, хренов финский партизан. Или наврет с три короба. А мы лишены всяческой возможности проводить доследственные и следственные мероприятия. вернее, никто не собирался допрашивать мужика стандартно. У нас, у меня, то есть, есть заговор подчинения.

Я зашёл ему за спину и положил руку на макушку. Бородач от неожиданности и ожидания так и напрашивающихся ударов сильно вздрогнул. А потом он замер каменным изваянием при первых звуках заговора.

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Финн, ставший советским гражданином менее двух лет назад, рассказал нам всё. Оказывается, в той группе диверсантов, которая вырезала наш госпиталь, был его племянник. С ним он поддерживал связь и до войны, и уже после. Только в сорок втором родственники виделись трижды. И пять раз к Матти приходили финские агенты. Передавали ему приказы и в ответ получали сведения, которые бородач успел собрать. К печали «фиников» Матти знал мало и не имел никакого доступа к чему-то важному. В последний раз ему доставили немного взрывчатки и… яд. Первую он должен был использовать для диверсий на дорогах, на лесопилках и так далее. А яд приказали подсыпать советскому руководству. Любому, до кого руки у финна дотянутся. И ведь, у суки такой, они дотянулись. Неделю назад он напоил отравленной самогонкой почтальона. Тот был русским стариком. Несмотря на годы чувствовал себя бодро и не желал сидеть без дела. Предыдущий почтальон ушёл добровольцем на фронт, освободив место.

Но возвращаясь к финским диверсантам.

С ним разговаривал племянник. После пришёл командир группы с двумя солдатами и притащили двух раненых. Один неходячий с тяжёлыми ранениями ног. Второй шёл сам. Но за время похода обессилел от раны и потери крови. Их переправили в схрон в сарае с дровами. Там же сейчас с финнами находится старшая дочка. Ей вот-вот должно исполнится двадцать два года.

Как я и полагал, вся семейка Ярвинен была замарана в предательстве и госизмене.

Было ещё кое-что интересное, что я услышал от задержанного. Это было имя командира финского диверсионного отряда. Звали его Илмари Хонканен. Хоть это и запрещалось, но племянник при первом разговоре решил прихвастнуть перед дядей, назвав имя своего командира и сообщив, что тот аж самим Маннергеймом награждён. Так мы и узнали кто нам противостоит. Панкратову имя и фамилия финна ничего не сказала. Не его направление. Даже будет точнее — не наше. Наша команда куда больше знала про немцев.

Так вот, стоило мне услышать слова задержанного касательно финского офицера, как у меня в голове тут же щёлкнуло! Спасибо новым возможностям, которые сделали мою память превосходной. Я частенько стал вспоминать то, что уже считал полностью забытым. Обычно для этого требовалась ассоциативная цепочка или «звоночек». Вот как сейчас, во время допроса финна.

Илмари Хонканен в Финляндии считается национальным героем. Крутой разведчик, диверсант, победитель врагов всех национальностей и времен. На СВО как-то довелось работать со «штормовцами» и они рассказали про свои стычки с финскими не то наёмниками, не то регулярными частями, выдающими себя за «диких гусей». Среди их трофейных шевронов, снятых с вражеских трупов, была парочка с именем Илмари Хонканен. Так финны чтили своего национального военного героя. И заодно друг перед другом пафоса нагоняли. Больше я про него ничего не знал.

— Саш, я кое-что слышал про этого офицера. Нам бы его живым взять, — сообщил я командиру. — Он может многое рассказать.

— Где слышал? — живо поинтересовался он.

— Хм, — хмыкнул я и усмехнулся.

— А-а, ну ясно. Что ж, надо — возьмём.

ГЛАВА 3

С раненными финнами всё прошло без сучка и задоринки. Сначала хозяин дома под заговором подчинения вывел наружу свою старшую дочь. После чего её тихо скрутил Хари. А затем в тайник спустился я под заговором невидимости и оглушил диверсантов. Далее их вытащили наружу и занесли в дом. После чего встал вечный вопрос: что делать? Точнее, кто пойдёт по следу диверсантов, а кто останется с задержанными и пленными. Я и Панкратов автоматически вошли в группу преследования. А с нами после короткого колебания отправился Хари. Крепкий латыш будет полезен, если придётся что-то или кого-то тащить. На его спину перекочевал ящик с радиостанцией. Иван с Серёгой остались в посёлке. Во внеурочном радиосеансе было передано сообщение о случившемся. Скоро здесь должен появиться грузовик с красноармейцами, которые примут финнов. Диверсантов, и семейку изменников.

Что же до их судьбы, то она для меня кристально ясная. Солдаты окажутся в лагере военнопленных. Как минимум один, так как второй слишком плох и может умереть до того, как получит помощь. Когда я пролез в схрон, то диверсант пребывал в забытье. Рядом валялась начатая пачка таблеток с первитином. Это такой наркотик для бодрости, для притупления эмоций, в частности страха. А ещё хорошо заглушает боль, пусть и не как морфин, который сейчас используется в качестве самого распространённого обезболивающего. Обе ноги у него были замотаны толстым слоем бинтов. Левое колено и правая голень. Скорее всего, досталось костям.

А вот у поселковых участь иная. Матти Ярвинен стопроцентный кандидат для «вышки». Если его жена сильно замаралась в семейных делишках, то и ей путь к тому доктору, который перед расстрелом мажет осужденному лоб зелёнкой. А вот дочки получат энное количество лет лагерей. Младшая, возможно, вообще угодит в какой-нибудь интернат. Тем самым легко отделается. Лет через пятьдесят, если не дай Бог, судьба у моей страны покатится по тем же рельсам, обе начнут строчить мемуары о том, как злые большевики ни за что лишили их семьи и отправили в тюрьму.

— Гвозди? — удивился Сашка, когда увидел, как я взял пару щепотей гвоздей из сарая Ярвинен. У финна нашлись и обычные, современные, и кованные дореволюционные, и для подковывания лошадиных копыт — Зачем?

— Увидишь. Если повезёт, то диверсы далеко от нас не уйдут и у падут нам в руки тёпленькими, — ответил я.

— Опять твои штучки, — хмыкнул он.

— Штучки, штучки, — покивал я.

От дома, где остались наши товарищи с задержанными, мы вернулись обратно к месту, где финские диверсанты переводили дух перед тем, как двинутся дальше. Здесь я достал гвозди и не жалея принялся втыкать их в следы от унт и лыж:

— Гвоздей тебе в ноги, ни пути, ни дороги. Руду прольёшь — цели не найдёшь. Шёл-ушёл — а гвоздь нашёл. Гвоздь нашёл — от судьбы не ушёл. Судьба от гвоздя чёрная, а дорожка с ним короткая.

Это была самая простая и при этом эффективная ворожба ну или порча против недруга. Обычный человек мог сколько угодно вбивать гвозди, острые щепки, колышки и так далее в чужие отпечатки. Если тот, кто их, отметины от ног, оставил будет не в курсе «колдовства» и при этом не суеверен, не мнителен, то доморощенный чернокнижник может хоть грузовик гвоздей потратить — эффекта не будет. Но я был не простой человек. Даже без заговора с одним лишь желанием нанести вред ушедшим финнам мои гвозди рано или поздно сработают. А уж с заговором… Не удивлюсь, что когда я закончил бормотать слова порчи, то врагам прилетел первый мой горячий привет.

Лыжа, тропящего лыжню, солдата зацепилась на невидимый под снегом сук.

— Хэвон витту! — выругался тот, неловко дёрнул ногой и не чуть не упал. От падения спас тонкий стволик дерева поблизости. Но лыжу освободить не удалось. Наоборот, та с громким треском сломалась, вызвав у солдата ещё более эмоциональное ругательство. — Хэмэтти!

Звук сломавшейся лыжи в морозном тихом лесу был похож на выстрел из пистолета. И заставил половину из отряда вздрогнуть и мысленно или под нос выругаться.

— Йоханнес, что у тебя? — раздался из середины цепочки лыжников голос командира отряда.

— Лыжа сломалась, господин капитан. В голове не укладывается, отчего так случилось. Я же проверял только на недавнем привале.

— Главное, что сам цел.

Сломанную лыжу аккуратно прикопали в снегу рядом с лыжнёй. Вместо неё солдат получил запасную, из импровизированных санок, которые тащили с собой с припасами от самого уничтоженного советского лагеря снабжения с госпиталем.

Спустя четверть часа после этого события случилась новая неприятность. В этот раз проблема оказалась куда серьёзнее.

— А-а! — вскрикнул капрал, идущий третьим в строю. Он схватился ладонями за лицо, по которому миг назад прилетело тонкой гибкой веточкой, отведённой впередиидущего.

— Эй, Антеро, что ты как девчонка? — устало, но с долей веселья сказал ему следующий за ним солдат.

Но когда капрал убрал ладонь от лица, то все увидели струйку крови, текущую из-под левого века. Веточка оказалась кране коварной. На ней в единственном месте росла ещё одна. Совсем крошечная. Три-четыре сантиметра в длину. Она обледенела и превратилась в ледяной шип, который пробил глаз мужчине. Раненому наложили ватный тампон на веко и замотали бинтом.

Прошёл ещё один час и — новое происшествие. В этот раз досталось замыкающему. Он прямо на ходу хотел прочистить нос древним способом с помощью двух пальцев. Но что-то пошло не так и от неловкого движения запнулся. В итоге лыжа попала на лыжу и солдат полетел вперёд, как неуклюжий новобранец, впервые вставший на лыжи.

— Да что на вас всех напало-то⁈ — в сердцах высказался капитан Хонканен. — Вас будто прокляла старуха Лоухи. Олави, ты чего разлёгся? Хватит валяться. Все мы устали, но идём, не падаем.

Упавший не шевелился. Когда его попытались расшевелить, то… узнали, что отряд понёс новые безвозвратные потери. Бог знает как, но при падении мужчина сломал себе шею.

— Господин капитан, зря вы упомянули имя ведьмы в таком месте, — пробормотал один из солдат и дважды перекрестился, произнеся короткую молитву.

Ханканен зло посмотрел на подчинённого.

— Хватит! — жёстко сказал он. — Олави берем с собой. До лагеря осталось совсем немного. Там его похороним.

Но как бы солдаты диверсионной группы не сторожились, но добраться до места без происшествий у них не вышло. Менее чем через час после глупой смерти сразу двое солдат упали грузом на плечи товарищей. Один крайне нелепо сломал себе лодыжку. Да так тяжело, что потерял сознание от боли. А позже начинал орать от любого неловкого движения травмированной ногой. У второго же резко начались страшные рези в животе, из-за которых он не мог двигаться. Илмари Хонканен на правах командира выдал каждому по две таблетки первентина. Это несильно улучшило ситуацию. Ни один, ни второй не мог самостоятельно передвигаться. Диверсантам пришлось прикопать труп товарища в сугробе, чтобы нести своих раненных.

Если бы капитан Хонканен смог бы заглянуть в мысли подчинённых, то он бы там увидел то же, о чём думал сам. Перед его глазами стояла обнажённая русская девушка с переломанными руками и ногами, которую по его приказу обрекли на мучительную смерть от холода. Русская медсестра набросилась на его солдат в попытке защитить раненых, когда тех принялись добить диверсанты. Столь суровая казнь вместо пули в голову или штыка в сердце была назначена финнами за убийство капрала Корхонена, который не ожидал быстрого и точного удара ланцетом в шею. Потом она ещё и расцарапала ему лицо, пока умирающий солдат пытался одной рукой зажать рану, а второй держал за шею девушку.

Капитан вновь услышал её хриплый, полный боли и ненависти голос, когда она крикнула в спину уходящему финскому отряду:

«Будьте вы прокляты, убийцы! Ненавижу! Всех вас ждёт страшная смерть! Никто из вас не вернётся домой!».

Ранее у финских военнослужащих из элитного диверсионного отряда настроение было приподнятым несмотря на потери во время налёта на советский госпиталь и страшную усталость. Но глупая смерть товарища, потеря глаза другим, сломанная нога и, возможно, приступ острого аппендицита ещё у двух заставили остальных помрачнеть и нагнали им в головы самые чёрные думы.

До схрона поредевшая группа добралась без происшествий. За несколько сотен метров один из бойцов чуть отстал и принялся заметать следы от лыж с помощью еловых лап. Это только со стороны кажется, что занятие простое и легкое. Но попробуй полкилометра махать тяжёлым веником позади себя. Да ещё не абы как, а по особой схеме. Иначе вместо маскировки следов можно легко намести дорожку прямо к собственному порогу.

— Арво, лезь на вышку, — приказал одну из солдат капитан. — Через час тебя сменят.

Названный солдат выпростал ноги и лыжных хомутов и направился к толстой сосне в двадцати метрах от группы. Там он нащупал на коре верёвку, которая была тщательно замаскирована. Так, что и в упор её непросто увидеть. С её помощью он поднялся по стволу, а затем подтянул за собой верёвку. Среди ветвей на дереве была сооружена крошечная площадка. С неё в схрон через ветви сосны и соседнего дерева проходила тонка и прочная бечёвка. На другом её конце висел колокольчик.

В это время остальные здоровые члены группы взялись осторожно расчищать заснеженный блиндаж. Спустя четверть часа все финны кроме наблюдателя укрылись под защитой стен и нескольких накатов из бревен и земли. Раненых уложили на дощатые нары, на толстый слой мха, накрытого плащ-палатками. Остальные взялись раскладывать вещи и растапливать печь.

— Умеют же, сволочи, — похмыкал Панкратов, когда мы наткнулись на заметённую лыжню. — Не желторотики в команде, уж точно. Не будешь знать — не найдёшь.

— Если там в самом деле Илмари Хонканен, то группа состоит из лучших солдат. Такие же, как фрицевские егеря. А то и получше их будут, — сказал я командиру.

— Видел я этих лучших егерей, — вновь хмыкнул Сашка. — Ещё два года назад. Где-то воевать могут, но всё равно не впечатлили. Да я уж тебе как-то говорил.

Двигаясь по следу финских разведчиков, мы нашли место со следами крови. Жаль, что той было мало и на тяжёлое ранение не тянет. Но потом нас обрадовал промороженный труп. Внешне на нём никаких ран не было. Может, сердце прихватило? Или умудрился в зимнем лесу шею свернуть? Как бы там ни было, но моё проклятье на след работало. Да ещё как! Судя по следам, трупом дело не закончилось. Финны и избавились от него из-за того, что пришлось тащить ещё двоих товарищей, что враз обезножили. А может, тоже сдохли, как собаки бездомные. Просто их тела оказались важнее, чем спрятанное в сугробе. Может, офицер среди них. Тот же Хонканен, например. Или брат-сват. Или кто-то из той же категории.

Вскоре мы ощутили лёгкий запах дыма, который может идти только из печной трубы. По заметенному следу мы добрались до финского схрона. И почти сразу же увидели сосну с покромсанной кроной. В прорехе между ветвей виднелся небольшой помост для наблюдателя. Сам наблюдающий нашёлся в снегу под деревом. Мёртвым.

— Это кто же его так? — удивлённо прошептал Хари. — Его же гранатой подорвали. Может, здесь наши смежники отметились? — потом, видимо, сообразил. — Андрей, это опять твои гвозди сработали?

— Они самые, — подтвердил я.

Не представляю, какие предпосылки должны были сложится для того, чтобы опытный солдат, стоящий на часах, самоподорвался на ручной гранате. Да ещё где? На дереве!

Чуть позже выяснилось, что это была не последняя глупейшая смерть среди диверсантов. В замаскированном блиндаже, который мы нашли только благодаря натоптанной в снегу тропинке (летом, я уверен, здесь можно было пройти прямо по крыше схрона и не увидеть ничего), обнаружился весь отряд финнов в полном составе и… в мёртвом состоянии. Враги банально отравились угарным дымом от печи. И это было ещё более фантастично, чем взрыв гранаты у часового. Все эти люди с детства умели обращаться со всеми видами живого огня. От костра в лесу, до «буржуйки». Мои современники столь же ловко и автоматически меняют батарейки в пультах, как местные исторические аборигены закладывают топливо в печи. И вдруг такое! Всё-таки, магия — это сила.

«Какая позорная смерть для героя нации. Хотя, теперь-то ему им точно не быть», — подумал я, когда во время обыска мертвецов обнаружился командир группы, которым по всем признакам был Илмари Хонканен.

ГЛАВА 4

«Японские милитаристы совершили очередное покушение на ряд лиц из числа наших союзников. С прискорбием сообщаем, что от взрыва, устроенного террористом-смертником, погиб премьер-министр Англии Уильям Черчилль. Это был достойный человек своей страны…»

— Ну-ну, реально достойный в своей стране. Какая страна, такие и достоинства, — вслух прокомментировал я прочитанное в «Правде». Причём тон мой был полон удовольствия и радости. Новость лично для меня была прекрасной. Да и для моей страны тоже. Очень уж хорошо я знал кем был данный англичашка и как относился к моей стране. И ведь Англия планомерно ставила на пост премьер-министра людей с ненавистническими в адрес русских взглядами. Сначала Черчилль, потом «железная леди» Тэтчер. В моё время про неё все забыли, а вот отец рассказывал, что даже в начале девяностых в учебниках истории этой дамочке уделялось достаточно абзацев. И все они подавали её в неприглядном свете, показывали человеком, который строил свою жизнь и карьеру по пути ненависти к Советскому Союзу. И стоит отметить, что все её мечты исполнились — СССР рухнул. Возможно, даже частью её стараний. Как-никак, а эта дочь лавочника была одной из главных фигур Холодной войны.

«…Политический и военный деятель, писатель и враг фашизма…»

— Да прям! — вновь не удержался я от комментария. — Это Черчилль-то враг фашизма? Да контуженый художник у этого жиробаса с сигарой стажировался перед тем, как начать строить концлагеря и использовать в них ядовитый газ

— Ты чего это разошёлся? — в избу заглянул Серёга и вопросительно посмотрел на меня, валяющегося на кровати в галифе, нательной рубахе, босиком и с газетой в руках. Рядом на табурете стояла банка с вареньем из лесных ягод и блюдце с кусками серого хлеба.

— Да так, читаю вот, — я тряханул газетой.

— И что тебя там взволновало? — вновь спросил товарищ.

— Черчилля взорвали.

— А-а, — протянул тот и вошёл в горницу, — знаю, слышал. Замполит ещё дня четыре назад об этом рассказывал. Ты как раз с Сашкой по вашим секретным делам катался.

Секретными делами было уже ставшее привычным создание «перунок» с именами волхвов. Наши конструкторы поставили на поток ФАБы «трёхтонки». С моими заговорами они становились в три раза сильнее. По слухам, с их помощью был проведён первый в этом году сверхдальний налёт на румынские НПЗ. Те их только-только восстановили после бомбардировок сорок первого, и вот — опять… Правда, с текущим положением фронта для авианалёта пришлось собирать немногочисленные бомбардировщики, которым было по силам долететь до цели и донести немаленький груз. Кажется, не обошлось без использования американских или английских бомбардировщиков, которых в нашей краснозвёздной авиации буквально мизер. При этом данные самолёты не ленд-лиз. Каждый из них куплен за советское золото и редкозёмы.

Сейчас я готовил три сверхтяжёлых бомбы в сутки и мог работать четыре дня с минимальным отдыхом. Кстати, лишь половина «перунок» отправилась в гости к румынам. Остальные свалились на головы фрицам, разнеся кусок обороны на северном фронте, где оккупанты успели поставить несколько линий обороны, залить их бетоном, заставить поля минами и колючей проволокой. Три «перунки» — и как не бывало двух километров полей, ДОТов, блиндажей, траншей и нескольких сотен — это как минимум — Гансов, Адольфов, Фрицев и прочих Гюнтеров.

— И хорошо, что катался. Лучше там, чем слушать нашего Иванова, — ответил я. — Его лекции вызывают только сон, головную боль, помутнение разума и желание напиться после занятий. Как такого деятеля вообще поставили на подобную должность — в уме не представляю.

Не знаю отчего так происходит, но до сих пор я на дух не выносил местных представителей профессии заливания в уши политической информации. С учётом курсирования нашей группы вдоль фронта на сотни километров туда-сюда повидал туеву кучу замполитов. И от каждого меня кривило как от спелого лимона. Или мне так не везло с людьми, поставленными на данной должности, или во мне сидит какая-то подсознательная ментальная заноза против них.

— Ещё он про Трумэна говорил. Его японцы тоже убили. Только там был не смертник, а стрелок с винтовкой, — не стал продолжать тему с замполитом приятель, видя мою реакцию на упоминание этого деятеля.

— Об этом я тоже в курсе, — кивнул я ему в ответ. И мысленно добавил. — «И кажется, в курсе больше, чем кто-то из вас, парни».

В газете не просто написали про убийство несостоявшегося в будущем президента Америки. Но и указали на ряд деталей, посчитав их политическими моментами. Стрелял японец из итальянской винтовки в Трумэна, когда тот был в машине с открытым верхом. Подтекст такой: японец-нацист выбрал оружие государства с фашистским строем, чтобы убить важного политика из государства, которое воюет против тех и других. Вот только для меня эти моменты стали событием, заставившим по-новому взглянуть и на смерть американца, и на смерть англичанина.

Я не знаю и даже не хочу и думать над тем, зачем нашим советским верхам понадобилась такая показуха. Ну, не ради же того, чтобы я оценил? Тогда зачем такое⁈ Хотя, именно только мне подобный анализ и под силу.

Если не обращать внимания на место покушения и расу стрелка, то гибель Трумэна — это точная калька со смертельного покушения на Кеннеди. Итальянская винтовка — снайпер — цель в машине. Только про количество выстрелов не упоминается в газете. Хотя я могу предположить, что их было три.

«Сталин или Берия играются, что ли?», — полушутливо подумал я тогда про ситуацию.

Как бы там ни было, но я их решение полностью одобрял. Что один покойный иностранец, что второй были отъявленными русофобами. Англичанин даже во время войны гадил, как только мог. Делал он это тонко, как умеют лишь англичане.

В моём времени в интернете ходит один стойкий то ли миф, приближённый к действительности, то ли реальный факт, раздувшийся от надуманных посторонних историй. В нём идёт речь о Сталинградской битве. К ней готовились обе стороны, но СССР возлагал на неё огромные надежды и строил секретные планы. И если бы они реализовались, то под Сталинградом немцы получили бы сокрушительный удар, сравнимый с Вяземским «котлом», когда СССР едва не рухнул в тартарары. После такого разгрома гитлеровцы откатились бы чуть ли не до старой границы. А сама война могла завершиться капитуляцией Германии в конце сорок третьего. Этими планами Сталин поделился только с англичанами. При этом упомянул, что возлагает надежду на помощь из Англии. И странное совпадение: Англия вдруг сдвинула поставки по ленд-лизу, уменьшила в них соотношение между, скажем так, товарами, а конвои, идущие в СССР с военными поставками, лишились охраны. Мало того, немецкие подлодки внезапно устроили массовую и кровавую охоту на них, точно зная время и маршрут. Несчастный PQ-17 как раз один из ярких примеров того времени и самый здоровенный гвоздь с блестящей шляпкой, крепко прибивший слухи о предательстве англичан к реальности. В итоге немцы не просто получили всю развединформацию о готовящейся операции, но и Советский Союз лишился немаленького подспорья в виде топлива, боеприпасов, танков и самолётов, на которые Ставка рассчитывала для проведения летнего наступления. И всем этим руководил Черчилль. А Сталинградская битва превратилась в кошмарную бойню, с которой даже в двадцать первом веке сравнивают всё, что выходит за все рамки разумного.

Выходка англичан не осталась незамеченной. С лета сорок второго года Сталин больше не передал ни единой строчки о своих планах ни англичанам, ни американцам. Позже, когда Англия предложила переправить в СССР несколько своих дивизий, в частности для защиты Кавказских нефтяных месторождений и на Южный фронт, Сталин наотрез отказал им. Подвох читался с первых же строк предложения. Если Ставка будет использовать чужие войска в своих операциях, то ей придётся делиться с их командованием всеми планами и секретными приказами. А те от британских интриганов обязательно попадут в немецкий штаб. Не представляю насколько увеличились бы наши потери и на какой срок сдвинулась бы Победа, если бы верховный главнокомандующий согласился на предложение англичан.

Не стану утверждать, что эта история из интернета стопроцентно правдивая. Но звоночков про гадкое поведение союзников за время Великой Отечественной было столько, что я склоняюсь к тому, что что-то похожее имело место в реальности. Дыма без огня не бывает. Не просто же так немецкие дивизии повально бежали в сторону англичан с американцами в сорок пятом и сдавались им в плен. А те часть их даже не расформировывали, а держали в лагерях, которые скорее походили на военно-полевые, чем пункты содержания пленных.

— Интересно, а мы сможем также Гитлера расстрелять? — озвучил Серёга то ли собственные мысли, то ли закинул удочку по намеку старших.

— Прикажут — всё сделаем, — ответил я ему, хотя лично сомневался в данном приказе.

На текущем этапе устранение лидера фашиствующей страны мало как скажется на войне. В Германии достаточно тех, кто мгновенно поднимет выпавшие было бразды правления и возглавит страну. Например, те самые военные, которые через год попытаются устранить своего бесноватого фюрера. И договориться с ними по поводу мирного договора не выйдет. Точно не сейчас, когда немцы хоть и получили мощнейшую оплеуху после нашего зимнего наступления, но всё ещё полны сил и боевого духа. Я бы — хоть из меня авторитет и аналитик не самый лучший — дал Германии как следует вкусить потерь и лишений, чтобы генералы получили раз за разом по зубам от нас, а потом по шапке от своего сумасшедшего предводителя. И вот тогда с помощью моих данных из смартфона выбрал бы тех, с кем можно договориться и помочь им подняться на самый верх, дав им лично устранить Алоизовича. Или показательно расправиться с ним в его бункере с помощью моей группы. А заодно и с его самыми отъявленными приближёнными соратниками. Тем самым дав понять, что «если что, то ай-я-яй, никто и нигде не спрячется».

— О чём шепчемся? — в избу вошёл Иван.

— Да вот, — я вновь потряс газетой, — заполняю пробелы в знаниях о происходящем в мире.

— Да? — хмыкнул тот, а затем жестом волшебника достал из кармана гимнастёрки несколько раз сложенный газетный листок. — Тогда вот ещё тебе кое-что из самых свежих новостей.

— А там что? — опередил меня с вопросом Серёга и вопросительно уставился на приятеля.

— Решением товарища Сталина и Ставки принято создать нашу советскую гвардию! — почти торжественным голосом отчеканил Иван.

— О как! — вырвалось у меня.

Про историю создания гвардейский частей в моём времени я кое-что знал. Ещё во время срочной службы сам попал в гвардейскую часть, и там младший лейтенант, проводящий занятия по ВПП (военно-политической подготовке), рассказывал нам в том числе и о том, как нам повезло служить в конкретном полку и почему мы гвардейцы. Мамлей явно был на своём месте — прирождённый замполит. Языком чесал так, как нашим депутатам с чиновниками и не снилось. Мог вывернуться из девяти каверзных вопросов из заданных ему десяти, на которые он не знал ответов или мелко плавал по ним. А ещё он заставлял учить все свои конспекты, которые мы записывали в тетрадки. И при всём при этом его почти всегда хотелось слушать в отличие от местных балаболов. Но это так, экскурс в прошлое. Из заученных конспектов я помнил, что приказ Наркома о создании гвардейских формирований вышел в сентябре сорок первого года. В этом же мире отчего-то Сталин мешкал с этим вопросом. И вот спустя полгода решился.

— Вот так, — ответил мне Иван.

«Интересно, а с введением погон и звания „офицер“ тоже наверху станут тянуть?», — пришла мне в голову мысль.

ГЛАВА 5

Весна была в самом разгаре. Землю покрывал ковёр молодой тоненькой травки. Кое-где уже красовались первые и самые ранние цветочки. На большинстве деревьев и кустов ветви были украшены листвой. Ещё не полноценной летней, но и её хватало, чтобы леса и рощи превратить в настоящую «зелёнку». И при всём при этом везде стояла вода. Каждая канава, дорожные кюветы, воронки и тем более траншеи были полны ей. Бойцы рубили ветки и жерди, чтобы застилать ими дно окопов. Рыли специальные боковые траншеи, углубляя их на полметра-метр больше в сравнении с высотой основных ходов, чтобы вода стекала в них. Но помогало так-сяк. Распутица, что тут скажешь. Основное время бойцы старались проводить наверху, а не сидеть в воде в окопах. Командиры на это закрывали глаза. Сырость косила подразделения немногим слабее вражеских пуль. Болезнь «окопная стопа» в этих местах набирала обороты с каждым днём.

Из-за распутицы боевые действия замерли. Шли вялые перестрелки, проводились редкие разведки огневым налётом и разведкой боем с обеих сторон. Даже разведчики не шарахались с той стороны на эту и наоборот. Каждый чавкающий шаг по лужам и в грязи в ночной тишине разносился на сотни метров. Плюс к этой природной сигнализации что наши, что немцы не жалели осветительных ракет. Благо, что Красная Армия испытывала значительно меньший дефицит по многим позициям снабжения, чем это было в моём мире. И дурной экономии, которая преследовала русскую армию ещё аж с царского времени тоже не было. А то ведь вроде и строй другой, и люди с иным менталитетом встали у власти, и взгляды на прошлое кардинально изменились. А пережитки прошлого тянутся аж до двадцать первого века.

Ещё хочу обязательно упомянуть, что с марта сорок второго появились новые воинские уставы, которые заметно сказались на эффективности боевых действий. Немцы и так стонали да выли от осознания, что война с русскими — это не кампания во Франции, а сейчас и вовсе заплакали горючими слезами.

Плюс новое оружие, плюс насыщение техникой, плюс проблемы с союзниками у фрицев. Финны в очередной раз взбрыкнули и вновь заморозили передок, отойдя назад на десятки километров от текущей линии фронта. Румынская нефтянка почти полностью загнулась. По ней не только мои «перунки»' регулярно прилетали, там ещё баловались и советские осназовцы. Из румын вояки оказались аховые. Они не могли показать себя ни умением, ни числом. В Одесской области и под самой Одессой до сих пор сражаются две румынские дивизии. Вернее, столько было прошлой осенью. Сейчас, уверен, там минимум треть лежит в земле и в госпиталях. Вот каратели из них вышли такие, что Паулю Дирлевангеру у них впору уроки брать. Но ничего, дай нам только добраться до них, и каждый ответит по заслугам! За смерть русского мирного жителя наказание — только смерть! Я тот самый человек, который стал прямым свидетелем последствий мягкого отношения к военным преступникам. Отнесись СССР жёстче к бандеровцам, не выпусти Хрущёв по амнистии сотни тысяч тех украинцев и прибалтийцев, кто сражался с оружием в руках против законной власти, а вместе с ними пособников и сочувствующих, заработавших своими поступками сроки и всё могло быть иначе. Возможно, к моим советам прислушается даже Сталин. Не факт, конечно, но уж если мечтать, так мечтать, хе-хе.

На очередном дорожном ухабе, в который провалилось колесо грузовика, я едва не прикусил себе язык. Лишние мысли тут же унесло окружающими реалиями, что там грубо напомнили о себе. Газ-АА встал на месте, громко порыкивая мотором.

— Товарищи командиры, дальше только пешком! — раздался крик шофёра из кабины «полуторки». — Кончилась дорога, ети её в коромысло.

То, что она кончилась, становилось ясно при первом взгляде. Вместо дороги моим глазам открылась вихляющая широкая канава, заполненная жидкой грязью с редкими островками более-менее твёрдого грунта. Дальше только на танке, гусеничном броневике и, быть может, на лендлизовском полноприводном тяжёлом грузовике. Пока что американские трёхосные «студеры» не имели конкурентов на такой дороге.

— А где мы? — поинтересовался Панкратов.

— Вот там крыши торчат — это Ельнёвка, — ответил водила и махнул рукой немного правее от разбитой дороги. На холме в полутора километрах над макушками деревьев проглядывали три крыши с почерневшей дранкой. — А вон там километрах в пяти будут Барсуки. Деревню отсель не видать, но тропочка должна быть. Тут постоянно ходят пешком через лес и урочище.

— Ясно. Удачи тебе, — сказал ему Сашка.

Закинув за спину вещмешки и повесив на плечи ППШ с коробчатыми магазинами, мы с ним двинулись по грязной широкой тропинке в сторону густого березняка, зеленеющему молодыми светлыми листочками.

Понадобилось полтора часа, чтобы добраться до нашей цели. Ей оказался блиндаж командира батальона, держащего оборону на интересующем нас участке фронта. По факту это была окраина Ленинградской области, а вот в будущем здесь находится Новгородская. Сейчас же Новгород являлся провинциальным городом. Эдаким сто первым километром, в который ссылали из Ленинграда неугодный маргинальный элемент.

За несколько метров до входа, занавешенного куском брезента, я услышал крики на русском и страшно корявом немецком:

— Какая часть? Номер подразделения? Версиил таил? Намер дир айнхайт! Отвечай или к стенке поставлю, тварь!

Рядом с входом на бугорке, поросшим травой, прикрытой плащ-палаткой, развалился мордастый боец в ватнике. Под рукой у него на земле лежал ППШ с дисковым магазином.

— Боец, комбат здесь? — окликнул его Панкратов.

Мордастый мигом подскочил и уставился на нас удивительно наглым взглядом. Просветил нашу парочку будто рентгеном.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил он.

— Капитан Чирков. Штаб дивизии. Доложи, — рубленными фразами сказал Сашка.

— Разведка, что ли?

— Боец, ты забываешься.

Ординарец, как я думаю, что-то буркнул невнятно и полез внутрь блиндажа.

— Какие-то они тут дикие и наглые, — покачал головой Сашка.

— Нужно было хотя бы в форме политруков ехать, — хмыкнул я. — А так это тело даже не поняло, кто мы такие. Может, посчитал, что новые ротные прибыли. Или вообще соседи для договорённостей. А он как-никак правая рука комбата.

— Вот возьму и сломаю я ему правую руку, если он не вспомнит про устав, — всё ещё хмурясь ответил мне товарищ. От чего-то наглый боец сильно разозлил его. Может, разбередил какой-то стародавний похожий эпизод с неприятными последствиями для Сашки?

Не прошло и минуты, как брезент опять зашевелился. На свет показалась раскормленная ряха бойца в ватнике.

— Проходите, товарищ майор вас зовёт, — сказал он.

Когда Сашка проходил мимо него, бросил на красноармейца короткий взгляд. Что-то в нём ординарцу не понравилось. Настолько сильно, что он машинально сделал два быстрых шага назад. При этом оступился на земляной насыпи и чуть не упал.

В блиндаже было тепло, но чувствовалась сырость. Пахло дымом самосада, сырой кожей сапог, отчего-то дёгтем и дымом от «буржуйки», установленной совсем рядом с входом. Печь была небольшой, прямоугольной формы и с несколькими крупными рёбрами на каждой стороне. На верхней плите стоял помятый чайник с коротким толстым носиком и крышкой, отличающейся цветом.

В блиндаже находилось всего два человека. Усатый крепкий мужчина лет тридцати пяти с серым от усталости лицом и злым взглядом. Он был в советской почти новой униформе, прошедшей всего несколько стирок. И в юфтевых либо хромовых сапогах. Поверх гимнастёрки командир носил жилетку из чёрного меха, отороченную белыми лентами по краям. На петлицах темнело по две стареньких «шпалы».

Вторым был немец. Молодой, высокий и очень худой, сутулящийся с опухшим лицом, но с тяжёлым непокорным взглядом. На погонах у него красовалось по две четырёхлучевые звёздочки. Гауптман, значит. Руки у пленного были связаны за спиной куском тонкой верёвки.

На столе из фугованных досок стояли две горящие лампы из гильз от «сорокопятки» со сплющенными донцами. От них шло неровное свечение и едва заметная копоть. Последняя уходила в щель под потолком — блиндажную вентиляцию. Также перед майором лежал небольшой потрёпанный томик с распушёнными страницами. Одного взгляда на него хватило, чтобы опознать русско-немецкий военный разговорник.

— Капитан Чирков, — первым представился Сашка, достал лист с кучей печатей и подписей и положил его на стол перед комбатом.

— Чирков, значит, — недовольным, я бы даже сказал злым тоном ответил майор. Он внимательно прочитал всё, что было на листе, после чего Сашка забрал документ. — Что хотите?

— Будем проводить разведку на вашем участке.

— Тут нигде не пройти без бронетехники. Мигом пулемёты всех положат, — короткими фразами отчеканил комбат. Мужик явно был тёртым калачом. Понял, кого к нему занесло, с какими целями и что ждёт его батальон в ближайшее время. Чужих разведчиков никто и никогда не любит. Что сейчас, что в будущем. Я когда находился на передке в своём времени, тоже не любил заскакивающие группы соседей. И не дай бог они ещё и устраивали обстрел «бабы-яги», идущей через нас в тыл. После этого всегда хохлы начинали лупить по укрепу из всего, что до нас доставало. Ещё и новую «ягу» слали с прицепленными минами или самодельными фугасами из тротиловой шашки и наполнителя в виде стальных шариков. Вот и комбат опасается, что после нашего рейда фрицы решат отомстить и шарахнут из миномётов и гаубиц. — А танки здесь утонут. Разведки у меня тоже нет. Сегодня ночью половина взвода полегла во время выхода. Притащили двоих своих раненых и вот этого, — он с ещё большей злостью взглянул на немецкого капитана. — У-у, сука! Молчит, паскуда! Делает вид, что не понимает меня. Документов при нём не оказалось.

«Да я сам тебя не понимаю с таким-то акцентом», — хмыкнул я про себя, вспомнив услышанный на улице допрос.

— Мы можем его разговорить. Прямо сейчас.

— Ну так дерзай, Чирков.

Панкратов и глазом не повёл на вызывающий тон комбата. В чём-то я того понимал. Батальон уже давно не менялся. С самого начала весны торчал на передней линии под обстрелами в воде и грязи. Пополнение шло небольшое, с подвозом продуктов иногда происходили задержки из-за беспутицы или налёта немецкой авиации. За все потери, промахи ротных, больных майор получал по шапке от штаба. Ещё и разведчиков потерял этой ночью, если я всё правильно понял. Есть повод срываться на окружающих.

— Андрей, разговори его по-быстрому, — командир посмотрел на меня.

Немец при моём приближении ещё сильнее напрягся и сгорбился. Пару секунд смотрел мне в лицо. Потом опустил взгляд в пол и стиснул челюсти так сильно, что на скулах отчётливо проступили желваки.

Я встал за его спиной и стиснул плечо пальцами.

— Рассказывай, — на немецком потребовал я и следом мысленно прочитал заговор подчинения.

Немец оказался — кто бы мог подумать — военным пастором! С одной стороны, он почти ничего не знал о планах командования, о количестве техники и боеприпасов, расположению огневых точек и «секретов». С другой же, фрицевский поп был в курсе настроений, гуляющих среди личного состава на той стороне, знал число солдат и офицеров. А командиров и самых авторитетных рядовых и унтеров знал поимённо. Рассказал о чём те думают, кто готов сражаться до последней крови за свой фатерлянд, а кто топит страх на дне бутылки со шнапсом и на службу почти что положил самый тяжёлый болт. Также немец рассказал о внутреннем распорядке, о смене постов. Волей-неволей ему пришлось это узнать, так как солдаты часто приходили к нему перед тем как заступить в караул или «секрет».

— Хм, в чём-то нам повезло, что разведчики притащили этого пастора, — хмыкнул Панкратов, когда пленный прекратил заливаться соловьём под удивлённым взглядом комбата. — Хоть он и не знает сколько у них пулемётов, зато в курсе, где на их стороне слабое звено. Да ещё и весь распорядок выложил нам на блюдечке. Есть теперь от чего отталкиваться.

ГЛАВА 6

С Ленинградской области начался первый этап отпора оккупантам ещё в сорок первом году. Здесь же и продолжилось наше наступление. Место для прорыва было выбрано в будущей Новгородской области, в самом неудобном для наступления месте из-за множества болот, ручьёв и оврагов. Все вершинки были превращены нами и немцами в опорные пункты. Любая тропинка была заминирована и простреливалась с нескольких направлений. Распутица внесла дополнительные трудности, превратив район в абсолютно непроходимый узел обороны.

В моей истории подобные места штурмовались с принесением огромных жертв. Десятки тысяч сражающихся не просто погибли, а попали в списки без вести пропавших, исчезнув в воде и трясине. Сейчас с моей помощью минусы местности можно было превратить в плюсы и поставив себе на вооружение.

Нашу команду должны были поддержать два батальона пехоты. Они состояли не из желторотиков и мужиков, призванных с полей и заводов, а из тех бойцов, которые почти год отходили назад под постоянными обстрелами, кто контратаковал, чтобы дать по зубам гитлеровцам, и кто участвовал в зимнем наступлении под Ленинградом. Весной они получили долгожданный отдых, восстановили силы, залечили раны, получили новое оружие и прошли краткие курсы боевой подготовки по новым уставам. Каждое отделение было насыщенно автоматическим оружием. На одиннадцать человек приходилось три СВТ и два ППШ. Это минимум. Остальные бойцы имели старую добрую «мосинку». Примерно каждое второе отделение имело пулемётчика с ДП и помощника пулемётчика. Последний был вооружен либо СВТ, либо пистолетом-пулемётом. Также в каждое второе отделение, кому не хватило пулемёта, входил расчёт ПТР. Пехотинцев призваны были усилить два взвода миномётчиков и три взвода «сорокопяток». А ещё с нами шли восемь сапёров, нагруженные своим рабочим барахлом как базарные «хачмобили» в моём времени. Они будут чистить захваченные позиции от немецких сюрпризов и ставить свои. Наш ударный кулак должен был захватить плацдарм и рассечь немецкую оборону в этом месте. А ещё это был предваряющий удар наступления на Псков.

Каждый в нашей пятёрке действовал автономно, благо, что оберегов хватало с запасом на всех. А ещё ассортимент оберегов расширился. Теперь мне было по силам создавать волшебные побрякушки для обнаружения безопасной тропы. В болотах и среди минных полей такая вещь была даже важнее, чем отвод чужого внимания.

Мне досталось одно из самых сложных направлений. Трясина, трясина и ещё раз трясина. Здесь была старая гать, наверное, ещё из царских времен. Она находилась под прицелом ДЗОТа, расположившегося на фланге и прикрытого от нашего огня холмиком, заросшим редкими корявыми деревьями. Зимой в этом месте полегло немало наших, когда командование раз за разом слало бойцов в самоубийственные атаки в расчёте, что крепкие морозы скуют болота. Но глубокий снег и пристрелявшиеся немецкие пулемёты с миномётами на закрытых позициях не дали ни единого шанса красноармейцам. Угробивший сотни людей и потерявших гору оружия, в том числе дефицитные на тот момент пулемёты, комполка был снят с должности и отправлен в свежесозданный штрафбат. Здесь это был уникальный случай, так как до него в штрафбат попадали взводные, ротные и политработники невысоких званий и должностей.

Скрытый магией от вражеских глаз, я легко и быстро прошёл через опасный рубеж. Мог бы и быстрее, но приходилось ставить вешки для тех, кто скоро двинется по моим следам.

Первой своей целью выбрал немецкий ДЗОТ. Два его пулемёта не давали ни шанса пройти по гати и найденной мной тропинки. Метрах в двухстах от него торчала небольшая вершинка с блиндажом и несколькими кривыми траншеями. Сейчас там на краткие мгновения вспыхивали красные огоньки раскуриваемых сигарет. С моей позиции их было прекрасно видно.

«Ладно, с Богом, — мысленно дал я себе напутствие и тут же хмыкнул. — С Перуном и Велесом. И слугами их волхвами, хех».

От ДЗОТа в три стороны тянулись ломанные короткие траншеи. Одна, самая длинная, вела в глубь позиции, две другие метров по двенадцать-пятнадцать усиливали огневую точку. Сейчас в них торчала пара немецких солдат в сырых и грязных шинелях. Один устроился на позиции, предназначенной для пулемёта. Облокотился спиной об стенку окопа, съёжился, руки спрятал в рукава шинели, а винтовку прислонил слева от себя. Второй стоял в самом конце траншеи. Винтовка висела у него на плече. Перед ним в земляной нише, вырубленной в стенке окопа, лежала ракетница и коробка с зарядами для неё. А рядом горка уже отстрелянных осветительных патронов. Пока я шёл по кривой тропинке к ДЗОТу, немец выпустил три ракеты. Каждая была снабжена парашютиком. Благодаря этому она ярко освещала внушительный участок — не менее ста метров радиусом — около двух минут.

Я подошёл к нему почти в упор. Фриц вздрогнул и застыл в неудобной позе, попав под воздействие моего заговора отвода внимания. Навёл толстый набалдашник глушителя ему в лицо, чуть ли не коснувшись переносицы, и спустил курок.

Хлоп!

Сам выстрел прозвучал тише, чем удар пули о внутреннюю стенку каски. После чего я придержал начавшее заваливаться тело. Уложив труп на пол траншеи, я двинулся ко второму фрицу. Тот так и не среагировал на громкий металлический звук.

«Да он спит, собака!», — искренне удивился я, когда дошёл до съёжившегося часового. Фриц разве что не храпел.

Хлоп!

Нагановская пуля, вошедшая немцу в лоб над глазом, навсегда отправила того в страну снов. Часовой так хорошо устроился, что после смерти лишь слабо дёрнулся и остался на ногах в прежней позиции. Оказалось, что позади него к стенке пулемётной ячейки был прислонен узкий и высокий оружейный ящик. Именно на нем убитый полусидел, опираясь копчиком в ящик, а левым плечом в стену окопа.

Наконец, я оказался у двери ДЗОТа. Она была сколочена из досок в два слоя. Горизонтального и вертикального. Вместо петель немцы использовали два куска толстой резины. Ещё над дверью торчала ржавая жестяная труба, из которой курился дымок.

Я толкнул преграду. Та не поддалась. Потянул на себя. И опять ничего. Засевшие внутри фрицы заперлись изнутри. То ли дверь только так можно было держать в закрытом виде из-за резиновых петель, то ли опасались таких как я. Или тоже дрыхли, полагаясь на часовых в окопах, которые должны первыми поднять тревогу в случае чего. А дверь заперли от разводящего и проверяющего.

Сначала я решил нагло постучаться и потребовать открыть мне дверь. Был уверен, что немцы внутри просто на рефлексах выполнят мой приказ. Особенно, если спят. Но потом решил проверить свои увеличившиеся силы. Положил ладонь на дверь, я шёпотом зачитал отпирающий заговор. На обычных замках он действовал прекрасно. А вот с засовами и всяческими крючками ещё не проверял.

Всё у меня получилось. То ли свою роль сыграли увеличившиеся силы, то ли заговор действовал и на самые примитивные запоры. Что-то с той стороны глухо лязгнуло металлом, и дверь слегка подалась в мою сторону под собственным весом. Изнутри потянуло тёплым воздухом, густо пропитавшегося дымом из печки, запахом ружейной смазки, сырого сукна, ваксы, табачным дымом и въедливым ароматом немецкого порошка от вшей.

— Вас? — в темноте раздался встревоженный.

— И вас тоже, — шёпотом на русском ответил я фрицу. Обострённое магией зрение мгновенно выцепило фигуру врага. Тот устроился на табуретке сбоку от узкой бойницы, в которой торчал ствол МГ на станке. Меня он тоже мог бы увидеть на фоне дверного прохода, который при открытой двери был чуть-чуть светлее, чем внутренности ДЗОТа, если бы не невидимость.

Хлоп! Хлоп!

Первая пуля вошла в грудь немцу в районе сердца. Вторая досталась его напарнику, который притулился в углу подальше от бойниц, из которых существенно тянуло прохладой и сыростью. От последней в этих местах ничто не помогало избавиться. Также недалеко от второго фрица стояла крошечная печь, сделанная из огромной снарядной гильзы. Даже двух толстенных, но коротких гильз, поставленных друг на друга. Диаметр каждой был не меньше двадцати сантиметров, а в высоту двадцать пять-тридцать. В самом верху был «вырезан 'рот», полагаю закладочное отверстие. А вот отверстие под тонкую вытяжную трубу мастер-печник пробил на противоположной стороне в середине печки или немногим ниже центра. Выглядело непривычно, но всё работало как часики. Почти весь дым уходил в трубу. В помещение практически ничего не попадало. Печь немцы топили короткими и тонкими дровами длиной сантиметров сорок и толщиной всего три-четыре.

Хлоп!

Первый немец оказался крепким. Несмотря на тяжёлое ранение, он был не просто жив, но ещё и пытался подняться с пола и дотянуться до оружия. А ведь я точно попал ему в сердце. В своём мастерстве стрелка я не сомневался. Пришлось шагнуть к нему ближе и истратить ещё один патрон, пустив нагановскую пулю в тевтонский лоб. Его товарищу контроль не требовался, он был мертвее мертвого. Больше живых в ДЗОТе не было.

Перезарядив револьвер, я вышел наружу и прошёл по траншее обратно к тропке, по которой заявился в гости к гитлеровцам. Выйдя на неё, я достал из кармана фонарик с цветными стёклами и подал оговоренный световой сигнал. Ждать бойцов не стал. Им сюда идти не меньше четверти часа, а то и все двадцать минут. У меня же ещё впереди зачистка основной позиции с гитлеровцами. Ждёт блиндаж со своими обитателями.

Пришлось опять чавкать сапогами по грязи. Хоть немцы и пытались как-то улучшить своё состояние и мостили дорожки вязанками хвороста с тонкими стволиками деревьев с досками от оружейных ящиков, но помогало это отчасти. «Брусчатка» очень быстро утопала и покрывалась слоем грязи с подошв. Не прикрывай меня заговор невидимости, и враги обнаружили бы сразу, как только я стал спускаться с вершинки с ДЗОТом. Между холмиков плескалось натуральное болото. Звуки здесь разносились очень далеко.

В отличие от огневой точки на самой передней линии здесь часовые не дремали. Когда я добрался до траншей, связанных с блиндажом, увидел, что происходит смена караула. Никаких лишних манипуляций немцы не проводили. Группка из пяти человек прошлёпала по кривым ходам окопов от одного поста к другому. Каждый раз от неё сначала отделялся один солдат и его место занимал тот, который караулил позиции до этого. Закончив со сменой у блиндажа, разводящий с парой новых бойцов и парой старых пошёл к ДЗОТу.

Я, как только увидел всю эту картину, быстро вернулся к вершинке с зачищенной огневой точкой. Пятерых гитлеровцев перехватил у подножия холмика. Убивать стал с последнего.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Наган тихо выпускал пулю за пулей, обрывая жизни захватчиков. На весь отряд я потратил пять патронов и всего секунды четыре. Никто из врагов даже ничего не понял. Попинав тела, чтобы убедиться, что никто не притворяется, я здесь же перезарядил оружие и вновь пошёл к блиндажу.

Смерть караульных в окопах ничем не отличалась от гибели их соотечественников на соседней вершинке. Две пули — два трупа в шинелях мышиного цвета. Ещё одного прикончил в туалете. Немец устроился в позе гордого орла и в процессе громко портил воздух. По этим звукам, собственно, я его и обнаружил. Наконец, убедившись, что на улице не осталось больше ни одного живого врага я заглянул в блиндаж.

В просторном укреплении на двухъярусных нарах спали двадцать человек. Ещё двое бодрствовали. Один у большой прямоугольной чугунной печи с толстенной трубой в верхнем листе-крышке. Второй устроился за столом, застеленным газетами в несколько слоев с коптящей керосиновой лампой. Вооружившись чернильной ручкой-пером, он выводил строчки в небольшой толстой тетради. То ли дневник личный заполнял. То ли служебную документацию.

Хлоп! Хлоп!

Истопник и писарь получили по пуле в голову и затихли навсегда. Шум во время их уничтожения был минимальный и никого не разбудил из спящих.

— А теперь колыбельная, — вслух произнёс я шёпотом и стал зачитывать новый заговор. — Дрема, зевота, покой придите на дом сей, возьмите живущих в нём. Пусть они спят-отсыпаются, по ночам не просыпаются. Часты звёзды им сёстры. Ясный месяц им брат. Крепкий сон им кум и сват.

Ничего не случилось, но в одно мгновение я узнал, что с последним моим словом немцы в блиндаже заснули едва ли не мертвецким сном. И теперь до рассвета их пушками не поднимешь.

Оставив фрицев рассматривать последние приятные сны в их жизни, я поспешил на тропку. Здесь вновь посигналил фонариком, и секунд через десять получил ответ. Ещё минуты через три я увидел первых бойцов.

— Свои! — негромко окликнул я головной отряд из трёх человек.

Те встревоженно вскинули оружие. Пришлось ещё раз подать голос и пошлёпать ногами по грязи, чтобы позволить себя вычислить.

— Товарищ командир, — нейтрально обратился ко мне немолодой ефрейтор с ППШ в руках. — Потерь нет. В группе двадцать семь человек, два дегтяря и два противотанковых ружья. Как захватим позиции, за нами пойдут пушкари и миномётчики.

Чуть позже рядом нарисовался лейтенант, командир взвода, приданного мне в помощь.

— Отправь несколько человек вон на тот пригорок к ДЗОТу. Там четыре дохлых фашиста и пулемёт. С остальными за мной, — скомандовал я. Уже рядом с блиндажом отдал новую команду. — Внутри двадцать спящих фрицев, лейтенант. Пусть твои бойцы их свяжут.

— А они нам нужны? Может в болото? — поинтересовался он. — Меньше мороки. Нам ещё наступать. А тут возись с этими гадами.

— Поступай, как хочешь, — равнодушно пожал я плечами. Жалости к оккупантам у меня не было. В плен они попали не по своей воли, не подняли руки. Как говорил один советский актер, который сам прошёл Великую Отечественную, увидел немца — стреляй, пока он не поднял руки. Да и меньше потом этих тварей будет на пенсии устраивать парады ветеранов Вермахта и СС, красуясь крестами на груди, подавая опасный пример молодому поколению и подливая топливо в костёр русофобии.

ГЛАВА 7

Могут ли несколько человек разрушить крепкую и налаженную глубокую оборону пусть и на сравнительно небольшом участке? Ещё год назад я был твёрдо ответил, что нет. Если только это не операторы ракетного комплекса, несущего специальный боеприпас. Ну, или они персонажи крупнобюджетного блокбастера, сотворённого Голливудом.

Но сейчас я кардинально изменил своё мнение. Я и четверо моих боевых товарищей были тоненькой острой иголкой. Вражеская оборона — пакет из толстого полиэтилена, в котором налита вода. В обычных условиях жидкости ни при каких условиях не разорвать его, но вот если игла проделает в стенке дырочку всего в несколько микрон! Вот тогда спокойная до поры до времени водичка хлынет сквозь неё наружу, всё больше и больше раздирая пакет.

Немцы и подумать не могли, что в распутицу Красная Армия решится наступать. Да ещё без массовой поддержки техники, без предварительного артналёта и авиаударов. К слову сказать, авиация с обеих сторон тоже серьёзно пострадала из-за напитанной водой земли. Аэродромы разбухли. Под тонким слоем дёрна, покрытого зеленой весенней травой, хлюпала вода. Свободно взлетали откуда угодно и садились куда хотели только наши У-2 да немецкие «аисты».

За одну ночь наша пятёрка обеспечила захват плацдарма в три километра шириной и в два глубиной. И это без единого громкого выстрела. Несколько сотен фрицев попали в плен или были убиты. Десятки пулеметов, миномётов и лёгких орудий оказались трофеями советских бойцов. Мало того, если судить по отсутствию активного шевеления на гитлеровской стороне, там до сих пор пребывают в счастливом неведении о происходящем.

И это было лишь начало.

Рассвет только забрезжил, а я с Хари уже катил по расквашенной дороге на захваченном «ганомаге», который едва не утопал в настоящей грязевой ванне, в которую превратилась прифронтовая дорога. Где-то в стороне на точно таком же броневике ехал командир с Серёгой и Иваном. Их задачей было установить несколько отвращающих амулетов на дорогах с твёрдым покрытием в ближнем тылу, чтобы задержать немецкие подкрепления. Примерно то же самое выпало и нам, только с тем исключением, что нашей целью была железная дорога. А после неё вскрытый нашей разведкой аэродром, где базировались тяжёлые истребители, способные и на штурмовку, и на бомбардировку. Одна модель была способна без проблем брать полтонны бомб. Другая до четырёх бомб-пятидесяток. И при этом эта нагрузка не сильно снижала их основные боевые качества. Вражеские самолёты заняли бывший советский аэродром в районе Пскова. Там перед войной оборудовали полосу бетонными плитами. Такому покрытию весенняя распутица была не страшна. Как только немцы лишаться этих самолётов, то наша авиация вздохнёт полной грудью и покажет гадам такую мать Кузьмы, что чертям в Аду станет тошно!

— Хальт! — не столько услышал, сколько прочитал я по губам немца с лошадиным лицом, оскалившего крупные жёлтые зубы. На более-менее сухом пятачке на обочине дороги трое фрицев устроили контрольно-пропускной пункт. Тормозили они не все машины, только одиночек. Вот и нашему БТР фельджандарм махнул жезлом с круглым диском на одном конце. На левом плече у него висел стандартный армейский карабин. Ещё один солдат стоял в паре метрах от него, держа в руках наш родной ППШ с дисковым магазином. И третий фриц угнездился в люльке мотоцикла, с установленным на ней пулеметом.

Хари плавно, насколько это было возможно на «ганомаге», остановился недалеко от троицы мотоциклетчиков. Обладатель лошадиного лица с недовольной гримасой на том дошагал до нас. В тот момент, когда он оказался рядом, я закончил чтение подчиняющего заговора.

— У нас всё в порядке с документами, — произнёс я первым. — Все пароли и секретки имеются. Пропускай.

— Хорошо. Проезжайте, — тихо пробормотал он.

И сделал он это… на русском. Или мне показалось⁈ Проверять и допытываться не стал. Вдруг это предатель, вступивший в армию оккупантов, и у меня от усталости и стресса руки зачешутся прикончить перевёртыша? Тогда и парочку его приятелей тоже нужно будет отправлять в Вальгаллу, а потом как-то прятать тела. Не, на фиг, на фиг. Хоть обычно в такие части ренегатов-иноземцев и не берут, но всякое же бывает. Или вообще поволжский хрен. Тем в гитлеровской Германии сразу дают полноценное гражданство и предлагают хорошие места для службы. Под таких полевая жандармерия вполне подходит.

Когда мы отъехали от дорожного поста, Хари вдруг сказал:

— Андрей, а это, кажется, наши были. Тот, кто за пулемётом сидел, из армейской разведки. Я его мельком видел в штабе в Ленинграде ещё зимой.

— Значит, не показалось, — пробормотал я.

— Что? — не расслышал меня латыш.

— Я его, когда заговором приголубил, то он мне на русском стал отвечать. Подумал, что послышалось от усталости, — пояснил я товарищу.

— А-а, понял, — прокричал латыш. — Я из-за движка ничего не слышал. Но если так, то точно наши. Ловят жирную рыбку, по любому. Только что ж так нагло-то? Сгорят же мужики от первой же ошибки.

Контактировать с коллегами мы даже не подумали. У них своя задача — у нас своя. Сейчас в немецких тылах должны действовать десятки отрядов разведчиков и диверсантов. Одни заставляют землю гореть под ногами оккупантов, другие собирают максимум сведений про врага и пересылают те в штабы дивизий и армий.

За спиной загрохотало в тот миг, когда мы подъезжали к крошечному посёлку, который примыкал к рощице, за которой в полукилометре расположилась железная дорога.

— Началось, — коротко крикнул Хари.

— Началось, — повторил я за ним и машинально кивнул.

Свой БТР мы бросили в глубоком овраге в стороне от наезженных немцами дорог. Чтобы его увидеть фрицам придётся сойти с грунтовки и полкилометра чапать по раскисшему полю. Сомневаюсь, что найдётся много желающих посмотреть куда ведут следы «ганомага». Но даже пусть наша машинка будет обнаружена, и что? Лично мы к ней возвращаться не собираемся. Внутри нет ничего, что может помочь гитлеровцам узнать наши планы. И даже вытащить бронеавтомобиль будет непросто.

От оврага до «чугунки» оставалось около семи километров. Для нас с латышом это порядка двадцати пяти-тридцати минут бега. И это даже с учётом не самой удобной дороги.

«Хех, дорога, — хмыкнул я про себя в ответ на собственные мысли. — Направление!».

Патрулей фрицы не пожалели. Кроме ручной дрезины с четырьмя вояками, усиленных ручным пулемётом вдоль путей бродили парные патрули с собаками. На нескольких вершинках расположились посты, а на ближайших дорогах торчали даже мотоциклисты, которые то и дело катались туда-сюда, превращая своих седоков в плащах в грязевых големов. Обычным диверсионным группам было бы не подступиться, наша же парочка проскочила через эту сеть как иголка сквозь тонкую ткань.

Отпугивающие амулеты у нас были хорошие. Да что там — прекрасные!

«Ужасно прекрасные», — вновь прокомментировал я собственные мысли.

Каждый был создан из черепа медведя шатуна, впитавшего всю злость и голод ещё живого существа, и полит кровью гюрзы. За этими змеями специально в Среднюю Азию гоняли авиаборт. Это не потому, что я такой важный сотрудник (хотя, и это тоже). Но и ради оценки эффективности эксперимента. Если вдруг окажется, что ценой жизни нескольких хищных зверей и десятка опасных гадин, можно спасти тысячи и тысячи человеческих жизней, то высокое руководство точно пойдёт на это.

Каждый амулет создавал отпугивающую область в радиусе трёхсот метров. И если так можно сказать — область, плотно насыщенную магией. В этой атмосфере не сможет существовать ни один разум, не защищённый оберегами или заговорами.

Хари контролировал обстановку, а я устанавливал амулеты. Каждый череп неглубоко прикапывал в землю в двадцати метрах от насыпи. Через триста метров поставил второй. Ещё через триста закопал третий.

— Патруль, — негромко произнёс Хари. — Двое с собакой.

Мы с ним только-только укрыли в земле последний медвежий череп, когда впереди показалась парочка фрицев. Один из них в левой руке держал поводок, вторым концом крепившийся к ошейнику поджарой немецкой овчарки. Вот-вот они окажутся в зоне действия амулета.

Я снял с плеча СВТ, навёл винтовку на кинолога и нажал на спуск.

Выстрел!

Враг сильно дёрнулся всем телом, а затем неуклюже повалился на железнодорожную насыпь. Поводок оказался крепко намотан на запястье. И собака так и осталась рядом с мёртвым телом.

Выстрел!

Вторая пуля вошла в грудь напарнику убитого, который ничего не успел понять. Вот вроде идёшь рядом с товарищем… И вдруг тот падает без звука. То ли споткнулся, то ли выпитый вчера шнапс дал знать о себе. Третья пуля досталась овчарке.

Через пару минут наша пара была рядом с трупами.

— Этот ещё жив, — Хари кивнул на подстреленного вторым немца. Тот едва заметно дёргался. Агония, которая может растянуться не на одну минуту. — Сейчас я его…

Не договорив, латыш достал из ножен финку и одновременно с этим опустился на одно колено. Быстрое движение руки с клинком поставило окончательную точку в жизни оккупанта. Второму гитлеровцу и собаке контроль не требовался. Советская пуля с царским прошлым каждого убила на месте.

Я взял за ноги одного покойника, Хари кинул на грудь второму овчарку и тоже схватил его за ноги. После этого мы отволокли их на полсотни метров от железной дороги. Увы, просто спрятать убитых не представлялось возможным. На расстоянии двухсот метров от шпал не было ни единого маломальского кустика. Всё было вырублено и выкорчевано. А по причине ранней весны высокая трава отсутствовала. Но там, где не может помочь природа на помощь приходит тайное знание волхвов.

— Что пришло из земли, то в сыру землю уйдёт. То случись по воле Перуна, по желанию Макоши и Велеса, — забормотал я свежеизученный заговор. Книга Волхвов постепенно делилась своими знаниями. Не всё я мог применить в жизни, но кое-что из новенького сильно выручало. Вот как сейчас.

Стоило мне произнести короткий заговор, как тела стали быстро погружаться в землю. Будто в жидкую грязь ушли. Спустя пять секунд ничего не напоминало о том, что здесь появилась безымянная могила.

Одним патрулём дело не обошлось. Уже скоро на путях показалась дрезина с двумя работающими рычагом немцами и ещё парочкой нахохлившихся, как воробьи на ветке из-за стылого весеннего ветра. С этой четвёркой разобрались амулеты. Дрезина со своим экипажем на полном ходу влетела в зону действия. Почти сразу же до наших ушей донёсся слитный вопль ужаса. Гитлеровцы сиганули с дрезины не разбирая куда. Один даже прыгнул вперёд и через секунду оказался под колёсами. Из-за небольших размеров транспорта его не размотало на куски. Но легче фрицу от того не было, так как дрезина весила как хорошая легковушка. Трое других бросились прочь от насыпи при этом дико завывая. Один даже успел выбраться за границу действия медвежьего черепа. Здесь он упал на колени и обхватил голову руками. Двое его товарищей оказались послабее. Один в полусотне метров от границы отвращающей магии на полном ходу упал наземь и застыл без движения. Наверное, сердце остановилось. Второй споткнулся о кочку и сломал ногу. Когда попытался подняться, то та согнулась под неестественным углом. Отчего гитлероовец вновь повалился на землю. Он сделал ещё две попытки подняться. В чём не преуспел. А дальше мы с Хари увидели, как он достал штык от карабина, оставшегося на дрезине, и вонзил его себе в шею.

— Ох! — тихо охнул рядом Хари. — Ничего себе.

— Вот тебе и ничего. Пошли прибираться, — ответил я ему.

С трупами повторил прежний трюк. А вот дрезину пришлось стащить с рельс и оставить на обочине. Перед этим подвели её к центру отвращающей области. Её, конечно, увидят из кабины паровоза, но вряд ли станут что-то делать. Внешне должно всё выглядеть так, что она сломалась и была оставлена экипажем. Ещё бы рядом кого-то в форме оставить. Но кого?

«Хоть сам оставайся, если бы не время, которого у нас мало», — с досадой подумал я, ища решение.

— Андрей, может, рядом с тележкой постоим, чтобы не так подозрительно всё выглядело? — предложил латыш, словно услышав мои мысли.

— Время жалко, — поморщился я. — Но, наверное, давай.

Больше патрулей до появления первого состава не было. Локомотив тащил восемнадцать вагонов и три платформы, из которых две стояли перед ним и были нагружены мешками с песком, а последняя третья замыкала состав. На ней стояли две малокалиберные зенитки и десяток немцев. Состав пронёсся мимо нас и… ничего.

— И всё? — с небольшим удивлением поинтересовался у меня Хари.

— Сам не пойму.

Через час мимо проскочил второй состав похожий на первый. И с таким же результатом.

Я плюнул в сердцах, спрыгнул с дрезины и побежал к ближайшему амулету. Тот работал.

— Давай мину поставим? — предложил Хари. — Чтобы состав остановился в этой зоне. Может, вагоны слишком быстро проносятся. Андрей? Амулеты не успевают сработать?

— Не должно так быть, — поморщился я. — Ладно, ждём третий и смотрим, что будет.

В ожидании ещё два парных патруля и одна овчарка распрощались с жизнями и ушли в землю. При таких потерях скоро должна подняться тревога. Уж кем-кем, а раздолбаями фрицы не были, и службу нести умели.

Третий состав двигался тяжело. Двадцать восемь вагонов типа «теплушка», видать, оказались на пределе для огромного чёрного паровоза, густо коптящего весеннее вечернее небо клубами дыма.

В кабине паровоза я никого не увидел. Может, машинисты в припадке валялись на полу, или выпрыгнули из неё при входе в зону действия первого амулета, а мы с Хари этот момент пропустили. Паровоз почти поравнялся с нашей дрезиной, когда дощатая стена третьей теплушки после тендера с углём треснула. Полетели щепки. Спустя каких-то пару секунд из широкой трещины вылетела толстая… лошадиная нога.

Как оказалось, в вагонах немцы везли к фронту около двухсот битюгов. Аура отпугивающих амулетов подействовала на них также, как на людей. Может, немного слабее из-за животной сути или размера. Животные мгновенно обезумели. После чего принялись бросаться на стены теплушек в попытке выбраться на свободу. И так старались, что один из вагонов под яростными ударами десятка мощных туш сошёл с рельс. Состав разорвался. Последние шесть вагонов остановились, два перевернулись. Немаленькая часть железнодорожного полотна пришла в негодность. Между тем паровоз продолжал тащить огрызок эшелона куда-то в сторону далёкой и уже почти неслышимой канонады.

Что ж, раз на лошадей амулеты подействовали, то и людям от них досталось по полной. Полагаю, что из-за очень быстрого перехода от воздействия одного черепа к другому по человеческим мозгам будто кувалдой ударило. Два раза подряд. А ведь чем ближе к источнику — черепу — тем давление на мозги сильнее. Фрицам было просто не до активных действий. Уверен, что кто-то там умер на месте от сердечного приступа и разрыва сосудов в мозге. А паровоз… да что ему сделается даже при потере контроля? Какое-то время он так и будет тащить состав, пока не закончится уголь в топке.

ГЛАВА 8

— Чуть-чуть не успели, — с досадой сказал Панкратов при виде почти пустого вражеского аэродрома. Из сорока-пятидесяти истребителей, должных быть здесь, мы увидели только шесть. Возле парочки копошились муравьями немецкие техники. Остальные четверо стояли на самом краю аэродрома как сиротки, обделенные вниманием людей. Основная же часть машин явно улетела на передовую, чтобы попытаться остановить наступление красноармейцев.

Наши команды встретились недалеко от аэродрома. У товарищей установка амулетов прошла легко, быстро и с яркой последующей картинкой. Черепа парни установили также, как зимой, когда мы штурмовали жэдэ станцию, где гитлеровцы складировали советские культурные ценности. То есть один на дороге и два слева и справа. Так, что они создавали треугольник. Когда враги попали под воздействие первого амулета, то в панике бросились врассыпную и угодили под ментальные удары двух других заговорённых черепов. Шансов сохранить мозги целыми у них не было.

С зимы я изрядно подрос в мастерстве, как волхв. Плюс черепа амулеты делал не на коленке в пыне из того, что нашлось под рукой. Всё это дало о себе знать в первые же мгновения, стоило гитлеровцам угодить в ловушку.

Товарищи специально дождались большую моторизованную колонну и только после этого кинулись устанавливать черепа, обработанные тёмной магией. Сашка рассказал, что многие фрицы выпрыгивали из кузовов грузовиков и сигали через борта «ганомагов» в столь лютой панике, что не смотрели по сторонам. В итоге многие ломали руки и ноги, расшибали головы, попадали потом под колёса и гусеницы. Кто-то сразу падал замертво от остановки сердца. Дело даже дошло до взаимной перестрелки. Гитлеровцы били из всех стволов во все стороны, действуя на рефлексах, которые взяли верх над телом, пока рассудок помахал ручкой. Вскоре им стали отвечать из конца колонны, не попавшей под ментальные чары.

Выслушав историю наших приключений, Панкратов согласился, что гитлеровцы в поездах банально вырубились или сдохли на месте под воздействием магии амулетов, мимо которых на большой скорости промчались вагоны.

Просто ждать возращения самолётов не стали. Решили заняться боеприпасами и командирами, оставшимися на земле. Рота охраны, сконцентрированная по периметру, и подумать не могла, что пока они зорко таращатся в тёмное небо и зыркают по сторонам, в это время за их спинами гибнут камрады и ставятся мины в оружейных ровиках.

В какой-то момент мне в голову пришла очередная идея. А почему, собственно, я рисую на «перунках» только имена своих кураторов по магическому делу?

— Хм, а моё имя тут не пригодится ли? — прошептал я себе под нос, закончив с зачарованием пятидесятикилограммовой бомбы.

— Андрей, что там? Звал? — донёсся от входа голос Хари, который прикрывал меня.

— Краска нужна. Любая. Не видел?

— Э-э… — слегка опешил он. — Ну-у… к техникам за ней нужно, наверное.

— К техникам, так к техникам.

Белая краска нашлась быстро. Её мне принёс взятый под контроль один из местных работников накидного ключа и отвёртки. После этого я вернулся ко всем ранее заговорённым бомбам и нарисовал на каждой своё имя. Мало того, рука будто сама, словно так и нужно, сделала это на древнем языке, который был задолго до того, как Кирилл с Мефодием решили создать свою азбуку. И даже до того, как появилась полноценная древнерусская письменность. Именно на нём написана Книга Волхвов. И если бы не магия и не условия, по которым я подходил, то дырку мне от бублика вселенная подарила бы, а не чародейские способности.

Генерировать идеи одна другой краше мой мозг не прекратил. В ожидании возвращения вражеских истребителей, мне в голову пришло ещё кое-что интересное. Своими планами я немедленно поделился с командиром.

— Саш, я тут кое-что придумал, как можно ещё применять мои отпугивающие амулеты…

328 стрелковый полк, а за ним 174 кавалерийский застыли в ожидании. Чего? Сказать об этом могли бы комиссары и политруки, которые находились в траншеях на передовой вместе с красноармейцами. Может и кто-то из командного состава отрядов НКВД, стоящих плечом к плечу с «царицей полей» в сырых окопах. Столь необычная подготовка к наступлению (ведь к наступлению же, да?), именно такая мысль билась в головах более тысячи человек и заставляла собраться как никогда до этого.

При всём при том никаких других признаков всегда присущих движению вперёд не было. Ни грохота танков за спиной, ни рёва авиадвигателей над головой, ни канонады от десятков дивизионных гаубиц и «катюш», обрушивших смертоносную сталь и огонь на передовые позиции фашистов.

— Может, разведка боем, а? Или ждём кого-то очень важного с той стороны? А вдруг наши разведчики захватили самого ихнего Гитлера, — торопливо прошептал Егор Свирин, второй номер пулемётного расчета, отметивший своё двадцатидвухлетие в мартовских затопленных окопах.

— Какой Гитлер? — шикнул на него уставший сорокалетний мужик с длинными усами. — Откуда он тут возьмётся, балбес ты деревенский?

— А зачем тут такая секретность? Ты видал сколько тут политруков? И даже товарищ комиссар третьего ранга с нами. Сам подумай, кого он тут может ждать?

— Уж точно не главного фашиста, — шёпотом фыркнул в усы его более старший товарищ. — Может, генерала какого-то наши захватили. Или наш генерал из окружения выходит.

— Пфф, — хмыкнул Свирин.

— Тихо, — оборвал его первый номер. — Слышишь? Летит, кажись, кто-то.

В небе над головами бойцов едва слышно прогудели несколько тихих моторов. Многие из красноармейцев, кто услышал их, мгновенно опознали по звуку У-2.

— Ага, будет всё ж бомбёжка, — с тихой радостью сообщил усатый пулемётчик своему напарнику. — Обычный удар, Егорка, ясно? Никаких фашистских генералов никто не ждёт.

Вот только минуты шли одна за другой, а долгожданных взрывов авиабомб всё не было. Или самолёты в темноте промахнулись мимо цели и сейчас закладывают разворот, чтобы зайти ещё раз, или…

Додумать бойцу не дала яростная перестрелка на немецкой стороне. Она началась с хаотичных выстрелов из нескольких винтовок и за минуту превратилась в безумную стрелкотню, которую можно услышать только во время атаки в считанных метрах от врага, когда палец сам выжимает спусковой крючок, чтобы оружие выплюнуло последние патроны из магазина в отчаянной попытке остановить чужой натиск либо подавить сопротивление за мгновения до рукопашной.

— Там кричат, дядька Семен, — произнёс Егор, обладающий более тонким слухом. — Страшно кричат. Я так слышал, когда танкисты горели заживо и не могли выбраться из танка.

— Я ничего не слышу.

Между тем накал сражения на немецких позициях только рос. Складывалось впечатление, что пролетевшие недавно У-2 сбросили десант на вражеские окопы. И десант немаленький, так как бой мгновенно закипел на площади не менее километра фронта оборонительной линии оккупантов.

В небо полетели осветительные ракеты с обеих сторон. Гитлеровцы, прикрывающие своих камрадов с флангов, особенно щедро их тратили, пытаясь разобраться в ситуации. В какой-то момент в их свете красноармейцы увидели толпу — иначе было и не сказать — гитлеровцев, бегущих к их окопам. Красноармейцы триста двадцать восьмого полка не сразу увидели, что почти все враги оказались без оружия.

— Да они на мины прут! — кто-то очень громко воскликнул, не скрывая сильнейшее удивление. — По своему минному полю бегут!

Ночную темноту разрезали несколько огненных вспышек, но смерть десятка камрадов никак не подействовала на гитлеровцев. Казалось, что за их спинами находится нечто более страшное, чем мины под ногами и пули советских бойцов.

— Они что, пьяные что ли⁈

Гомон перекрыли отрывистые команды командиров и политруков:

— Огонь! Огонь по фашистам!

По толпе в несколько сотен человек ударили волны горячего свинца. Всё недоумение с бойцов слетело. Перед ними в неровном и дрожащем свете ракет находились враги. И плевать было на их поведение.

— Хороший фашист — мёртвый фашист, Егорка. Запомни это и своим детям напоминай постоянно. А они пускай учат этому своих детей, чтобы эта зараза больше никогда и нигде не пустила ростки как сорняк по весне на огородах, — сквозь сжатые зубы процедил Семён. — Ленту готовь…

— Товарищ комиссар третьего ранга, не пора идти вперёд? У немцев в окопах должно быть никого не осталось, — обратился капитан НКВД к старшему по званию.

Тот бросил взгляд на крупный циферблат чёрных часов на левой руке и коротко сказал:

— Посвети.

Один из бойцов на две секунды щёлкнул кнопкой плоского маленького фонарика.

— Рано ещё. Четверть часа до назначенного времени, — ответил комиссар и дёрнул рукав шинели, закрывая запястье с часами.

— Эх, потеряем момент, — вздохнул капитан.

— Приказы не обсуждают. И помни про инструкцию, — одёрнул своего горячего собеседника, который командовал ротой НКВД, состоящей из добровольцев.

— Помню, как такое забыть. При первых признаках безумия у бойцов немедленно отступить и выждать ещё десять минут.

Наконец, минутная стрелка сообщила: пора.

— Пора, — озвучил момент комиссар.

— Ракеты! Живее! — рявкнул капитан уже через полсекунды в сторону одного из своих подчинённых, который тискал в ладони толстую рукоятку ракетницы.

Тот едва заметно вздрогнул и вскинул руку вверх. Спустя миг в небо полетела красная ракета. На долю секунды позже к ней присоединилась ещё одна, выпущенная вторым бойцом. Перезарядившись, они почти слитно выстрели ещё по одной ракете. В этот раз зеленого цвета.

Две красных и две зелёных ракеты ещё не успели упасть на землю, а из окопов выскочили девяносто шесть человек. Рота НКВД, набранная из добровольцев, которых предупредили, что назад они могут из этой атаки не вернуться.

Под фланговым обстрелом со стороны гитлеровцев, не попавших под удар У-2, бойцы ворвались на позиции, которые менее чем полчаса назад в панике бросили враги. Все ожидали увидеть следы ожесточённого боя, сотни тел оккупантов и убитых товарищей из предполагаемого десанта. Но вместо этого их глазам предстало брошенное оружие и несколько десятков трупов в фельдграу. Многие из последних совсем не выглядели убитыми в бою. А парочка и вовсе самостоятельно пустила пулю в голову, зажав ствол винтовки у себя во рту.

Один из бойцов нашёл в траншее странный тюк, плотно перевязанный верёвкой и с лентой шириной около метра и длиной не меньше шести. Под узлами виднелось самое обычное одеяло. Любопытство, разогретое адреналином, было настолько сильным, что младший сержант перехватил остро заточенным штыком СВТ несколько верёвочных витков. А потом разрезал и слои из одеял, под которыми обнаружился ватный ком размером с большое ведро. Внутри ваты боец увидел скалящийся огромными желтоватыми клыками белый волчий череп.

ГЛАВА 9

Наступление набирало обороты. Удачно выбранные направления для атак смертельно удивили оккупантов. Где-то через болота и затопленные низины по гатям прошли лёгкие танки, увешанные десантом, как виноградная гроздь ягодами. Где-то просочились мимо укреп-пунктов красноармейцы, сумевшие на руках пронести «сорокопятки» и крупнокалиберные пулемёты на станках. Где-то передняя линия обороны была уничтожена моими «перунками» и отвращающими амулетами, которые сводили с ума при нахождении в поле их действия. Вот насчёт последних хочу поподробнее рассказать.

Идея использовать заговоренные черепа в качестве авиаснарядов мне пришла во время глубокого рейда в немецкие тылы, когда куковал с товарищами на вражеском аэродроме. Потом мне осталось только сделать амулеты безопасными для тех, кто станет их устанавливать и на порядок уменьшить время действия, чтобы немцы на соседних участках не успели очухаться, а наши бойцы не пострадали от магии при занятии освободившихся окопов. Идеей мигом заинтересовались на самом верху.

Всё получилось.

Отвращающие амулеты я мог создавать быстрее и легче, чем «перунки». Что было огромным плюсом. Воздействие на врагов было ничуть не хуже, чем многотонный взрыв. Сначала предполагалось сбрасывать их на небольших парашютах. Но кому-то в ходе экспериментов пришла в голову мысль закрывать черепа слоями из ваты и одеял. А для снижения скорости падения и уменьшения разброса очень широкую и длинную матерчатую ленту. Все пилоты получили защитные амулеты и строгие инструкции.

Первая же проверка в деле волчьих черепов с коротким сроком работы дала прекрасные результаты. Восемь амулетов превратили фрицев в безумцев, ссущихся в галифе, на участке фронта около километра в ширину и полкилометра глубиной. В назначенное время вперед рванули наши пехотинцы и конники, быстро заняв позиции, где ещё полчаса назад крепко сидели гитлеровцы. Трофеями стали десятки пулеметов, минометов и лёгких орудий. Всё целехонькое и с запасом боеприпасов. По соседним участкам в это время нанесли удар «катюши» и стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы. Упавший в наши руки плацдарм бойцы за ночь расширили в несколько раз. Через два дня похожим способом была разорвана немецкая оборона ещё на одном участке фронта.

Моя команда ещё дважды уходила в тыл к немцам. Первой целью был очередной аэродром с бомбардировщиками. Второй стал крупный мост, который охранялся целым батальоном, усиленным лёгкими танками и миномётной батареей. Проблем нам они не доставили. Действуя под оберегами, мы заложили заговоренную взрывчатку в нужных точках. Дождались состав — нам повезло, он тащил танки к фронту — и активировали электродетонаторы.

А потом Ковалёв в приказном порядке отправил меня в ближний тыл заговаривать бомбы и черепа самых опасных хищников нашей страны, превращая их в страшное оружие. Как в моём времени говорила: аналогов нет. И то, и другое оказалось крайне эффективным средством для прорыва вражеской обороны. До меня дошли слухи, что немецким летунам обещан железный крест за сбитый бомбардировщик с красными звездами, который тащит в своем чреве «перунку». А ещё активизировались агенты и шпионы в глубоком тылу, которые старательно ищут чертежи и создателей особо мощных бомб в арсенале СССР. Точно также действуют заброшенные гитлеровскими разведгруппы, рыскающие в поисках аэродромов с тяжёлыми бомбардировщиками, которые редко да метко сваливают «перунки» на головы их камрадам.

Возле меня, отдыхающего на скамейке у большой палатки, внутри которой располагалась ленкомната, как из-под земли вырос сержант из службы обеспечения аэродрома. Вытянувшись в струнку, он чётко произнёс:

— Товарищ капитан, вас там спрашивают. Лётчик не из нашего полка ждёт в штабе. Скорее всего, с почтового «дугласа». Он прилетел с полчаса назад всего.

— Спасибо, свободен, — кивнул я ему.

Через минуту я двинулся в штаб. В голове появилась догадка о причине вызова. Скорее всего, прибыла новая партия ядовитых змей из Средней Азии для изготовления отпугивающих амулетов. Хотя конкретно эти уже давно не пугают. Они сводят с ума, превращая людей в бледных и трясущихся от вида каждой тени доходяг. Или убивают на месте, если у человека имелись проблемы со здоровьем. Особенно сердечно-сосудистые.

Уже возле штаба я неожиданно почувствовал, что что-то происходит. Сначала сбился с шага, потом ощутил сильную одышку. Сердце дико забилось в груди. Потом кинуло в сильный жар, через пару мгновений в лютый холод. Словно из Сахары в знойный полдень меня швырнуло в полуночный январский Оймякон. И только после всего испытанного, заставившего меня переволноваться, в моё тело ворвался безумно мощный поток силы! Он не шёл ни в какое сравнение даже с энергией от жертвоприношения, которыми я когда-то баловался по незнанию, будучи не в курсе особых нюансов процесса. Спасибо, что позже волхвы просветили и научили, как правильно и насколько часто можно проводить такие ритуалы.

От количества энергии я почувствовал себя шариком, которого в шутку подключили к компрессору для многоместной надувной лодки. Сознание выключилось уже на третьей секунде. Последнее, что успел увидеть — это бегущего ко мне Панкратова и секретаря партийной ячейки авиаполка.

Пришёл в себя под кроной знакомого дуба, лежащим в метре от костра. По другую сторону пламени на большом обрезке бревна устроились два знакомых куратора. Кажется, это были Волх и Богомил.

Поднявшись с земли, я огляделся по сторонам. Ни бревна, ни чурки рядом не увидел. Поэтому пришлось оставаться на ногах под сердитыми взглядами своих кураторов. Наконец, Волх сказал:

— То, что позволено одним, то не дано другим, Андрей. Твое решение дать нашему Кругу силу было правильным, оно шло от души. Но мы связанны с Первым дубом, который не даёт нашим душам сгореть, когда силы приходит очень много.

— А я не связан с ним? — уточнил я.

— Ваша связь слишком тонка. Ты мог сгореть. Или того хуже — обратиться в черного духа. На тверди такие не могут долго жить. Но за время своего существования успевают пролить реки крови и причинять горы страданий.

— Ясно. И что со мной сейчас?

— Мы помогли. Первый дуб помог, — вместо Волха ответил мне Богомил. — Во второй раз можем не успеть. Круг выбрал тебя первым за многие века. И если ты погибнешь по собственной глупости — это будет ударом по нам и нашему делу.

— Понял, исправлюсь, — слабо улыбнулся я.

— Хорошо, раз так, — вновь произнёс Волх.

И всё пропало.

Сразу после этого разговора я очнулся в палатке, пропахшей карболкой и не выводимым ароматом смеси лекарств, которые по отдельности нельзя было определить.

Чувствовал себя превосходно. Ничего не болело, голова работала, как новейший процессор на новом компе, который ещё не успели загадить сотнями программ, среди которых половина была ненужной. Легко поднялся с кровати, которая громко проскрипела пружинами. Этот звук стал сигналом для других. Я только опустил босые ноги на щелястый пол из струганных и некрашенных досок, как брезентовый полог отдёрнулся в сторону, показав лицо женщины среднего возраста в белом халате и косынке, из-под которой выбивалась прядь светлых волос.

— Вы очнулись? — задала она с ходу вопрос. — Как себя чувствуете?

— Лучше не бывает, — улыбнулся я ей и встал. Только через мгновение сообразил, что на мне не было ни нитки. Сразу же смутился и плюхнулся обратно на заскрипевшую койку, где натянул на бёдра простынь.

Женщина даже глазом не повела от вида моего адамовского костюма. Оно и понятно. Успела насмотреться в госпитале на тела мужиков во всех ракурсах и состояниях.

— Я вам сейчас белье и халат принесу. И скажу товарищам командирам, что вы очнулись. Только сначала давайте-ка измерим вам температуру и давленице…

— Что это было, Андрей? — спросил у меня Панкратов, когда мы с ним увиделись в моей отдельной палате-палатке.

— Перетрудился, наверное. Внутренняя энергетика не выдержала нагрузки, — на честном глазу ответил я товарищу. Правда ему всё равно не нужна. А эта маленькая ложь точно не повредит никому. — В общем, мне нужен нормальный отдых, Саш, — и быстро добавил, пожав плечами. — Сам не ожидал от своего организма такого.

— Нормальный? В смысле, нужен отпуск?

— Отпуск, — кивнул я.

Я решил повернуть ситуацию себе на пользу. Давно уже нужно было посетить Москву, спуститься в катакомбы и оставить посох из дубовой ветви, как просили волхвы. На эту палку никто не обращает внимание. Для всех посох невидим. Он даже не просто невидим, а отводит внимание, заставляя чужое сознание переключаться на что-то иное и мгновенно забыть про него.

— Значит, будет тебе отпуск. Жаль, конечно, что ты прямо сейчас выбыл из строя, — Панкратов слегка вздохнул. — Нам твои способности прямо сейчас ох как нужны. Но, с другой стороны, если ты так будешь отключаться и пугать всех, то… в общем, отпуск, так отпуск.

Чтобы там волхвы не говорили, но я хапнул столько мощи, что ощущал себя всемогущим божеством, а не кандидатом в некое чёрное эфирное создание. Не в курсе, кто это. Но подоплёку, суть прозвища осознаю. А ещё откуда-то знал, что даже десятой части обретённой силы не смогу впитать и сделать своей. Один, может, два процента, не больше.

Если бы мне сейчас дали «пятитонку» для зачарования, то сумел бы превратить её в аналог полукилотонного заряда. А то и во всю килотонну. При этом бомба будет чистенькая, как инструменты хирурга из чистой операционной. Будет просто сильный бадабум без последующего загрязнения радиацией и чёрного дождика. Вот только делать такое будет большой ошибкой. Я работаю с умными и внимательными людьми. И где-то сидят ещё более умные и внимательные, которые в спокойной обстановке анализируют каждый мой шаг. Готов поклясться, что любое моё действие пытаются повторить, чтобы научиться тому, что умею я. Возможно, сведут в одно целое наличие моего имени на бомбе, время её использования и мой приступ беспамятства.

Кстати, это первый видимый и ощутимый эффект от «именной» ФАБ-3000. Куда-то она хорошенько так упала, накрыв десятки, если не сотни немцев, чья жизненная сила стала моей. Когда рванули несколько маленьких бомб на немецком аэродроме в весеннюю распутицу, то я не почувствовал ничего. Там точно были убитые при взрыве. Но видать моя доля силы от жертвенной энергии размазалась в пространстве из-за расстояния. Или вообще жизненной энергии было с гулькин нос. И мне ничего не досталось. Прочие бомбы тоже попадали куда-то не туда.

«Хм, а не могли те неведомые умные головы специально дать бомберам указание конкретно мою бомбу положить в конкретном месте, где разведка нашла скопление живой силы на небольшом пятачке».

От этой мысли я непроизвольно вздрогнул. Если моя догадка верна, то… да чёрт его знает, чего мне после этого ждать. Хорошо, если бы кремлёвская верхушка прямо у меня спросила про данный момент. Честно скажу — признаюсь. Не во всём, но кое-что из правды им выложу. А если станут дальше присматриваться и строить свои планы? Так ведь и напортачить могут из любви к искусству интриг.

«Или мне воспользоваться советом одной героини и сказать: об этом я подумаю завтра», — мысленно спросил сам себя.

Как бы там ни было, но мне сейчас нужно просто ждать и смотреть на поведение окружающих. Кто-то обязательно проколется, если верха станут играть свою мелодию в моём хоре. Но всё же хочется надеяться, что всё происшедшее не более чем случайность. И нет никакого заговора той или иной направленности в мой адрес. Мне ещё не хватало внутренних врагов. Прекрасно помню, как я сломался перед попаданием в сорок первый, столкнувшись с мерзостью и античеловечностью, против которых не работал закон. Я же и здесь могу точно также сорваться и взвалить на свои плечи ярмо, следователя, прокурора, судьи и палача. Чего совсем не хочется.

ГЛАВА 10

Приступ и мои последующие за ним слова дошли до ушей кого нужно. Буквально на второй день после случившегося я уже заходил в купе поезда, следующего в Москву. На вокзале и в поезде мне было не от кого скрываться. Поэтому ехал в своей «родной» форме с положенными знаками различия. И, разумеется, с наградами на гимнастёрке. Ох, и взгляды у окружающих было! Впрочем, ради справедливости стоит упомянуть, что на том же вокзале в Ленинграде не я один обладал внушительным иконостасом. Даже двух Героев Советского Союза увидел. Один оказался майором-танкистом. Второй капитаном из лётчиков. Мы друг другу при встрече кивнули, как знакомым. Вышел этот жест сам собой.

— Товарищ командир, товарищ командир!

Я обернулся на звонкий женский, даже девичий голосок за моей спиной и увидел группу девушек в военной форме. Парочка из высокой стройной девушки и коренастой «доярки» (выглядела настоящей классической моделью советской крестьянки, которую просто обожали показывать в журналах и фильмах в роли доярок) стояла ближе ко мне. В руке одна держала небольшой букетик цветков мать-и-мачехи.

— Здравствуйте, красавицы, вы ко мне? — улыбнулся я им.

Кажется, они не успели рассмотреть мои знаки различия, потому как увидев меня такого во всей красе мигом притихли. Ещё бы, по армейским меркам перед ними целый подполковник. А если бы мы повстречались до сорокового года, то и самый настоящий полковник.

— Здравствуйте, товарищ капитан государственной безопасности, — первой пришла в себя высокая курносая девчонка лет восемнадцати-девятнадцати. На секунду умолкла, а затем выхватила из руки подружки букетик и шагнула ко мне. После чего торопливо и смущаясь сказала. — Вот… вам.

— Спасибо, красавицы, — одарил я их улыбкой, а потом подавшись неожиданному порыву сделал большой шаг к ним сграбастал свободной от чемодана рукой сначала курносенькую стройняшку, поцеловал её в щёку. А затем повторил всё тоже самое с её подружкой.

— Ой, — ойкнула вторая и заалела ярче мака.

— Товарищ капитан… — пролепетала курносая. Договорить ей не дала ещё одна девушка явно из их команды.

— Быстрей, быстрей, — закричала она. — Наш поезд, девчата! Опоздаем же!

— Нам пора, идём, Ксюх, — потянула стройняшку её напарница. — Товарищ капитан государственной безопасности, нам пора. У нас поезд.

— Удачи вам, — пожелал я, отступая от них. И уже совсем тихо им в спину добавил. — И дожить до Победы. Обязательно доживите, девчонки.

Купе я делил с военврачом второго ранга. Им оказался высокий моложавый мужчина около сорока лет, внешне слегка напоминающий советского актера Юрия Яковлева.

— Лев Яковлевич Рудин, — представился он первым, а потом спохватился. — Мы же можем без лишнего официоза, товарищ капитан государственной безопасности? Поезда и бани делают людей равными, — последнюю фразу он произнес с лёгкой располагающей улыбкой.

— Андрей Михайлович, — вернул я ему улыбку, решив обойтись только именем с отчеством, и крепко пожал протянутую врачом руку. — Но я ничуть не обижаюсь на Андрея. Официоз уместен в своё время и в нужном месте, тут я полностью с вами согласен.

Военврач в ответ легко согласился на Льва. Уже скоро мы вовсю непринуждённо болтали. Практически сразу после начала беседы Рудин извлёк из своих вещей высокую бутылку из тёмного стекла с портвейном.

— Один пациент презентовал. Специально приезжал ко мне в госпиталь после выписки, — сообщил он мне. — А другой подарил шахматы. Как вы. кстати. к ним относитесь? А то быть может сыграем одну партию? — спросил военврач и выжидающе уставился на меня.

— Немного играю. Но вряд ли из меня выйдет достойный соперник.

— Ничего, ничего, мы вас мигом научим, как пешку лошадью кушать, — усмехнулся он.

Шахматы оказались походным вариантом. Дорожным. Доска была размером в две ладони. В каждом квадратике поля имелось крошечное отверстие, в которое вставлялся стержень, расположенный в основании фигур. Конструкция идеальная для шатких поверхностей, для игры в движущемся транспорте и даже при удерживании доски в руке. — Фигурки сделаны из серебра. Чёрные из чернённого металла, а белые из простого чистого. Этот набор мне подарил капитан из полковой разведки. Он мне рассказал, что взял трофеем у какого-то немецкого высокого чина.

Но не все проводили время, как мы с Рудиным. Уже совсем недалеко от Москвы я стал свидетелем очень гадкой сцены. сначала мы с военврачом услышали шум в коридоре. Когда выглянули, то увидели молодую женщину у окна рядом с дверью в тамбур. Она держалась за лицо одной ладонью, а вторую выставила впереди себя. отгораживаясь от здорового мужика лет тридцати пяти в галифе, кожаных тапочках и расстёгнутом кителе. Встреться я с ним в иное время и в другой обстановке, то мог бы посчитать командира неплохим человеком хотя бы чисто из-за внешности. Командир был высок, крепкого сложения, намекающего на отличную генетику или правильное отношение к спорту. Судя по широким плечам, незнакомец мог быть любителем гиревого спорта. Сейчас это направление тяжелой атлетики в стране пользуется неплохим вниманием. С другой стороны, кроме гирь и гантель почти что и нет другого «железа» в свободном распространении.

Вот только сейчас он вызывал отвращение и желание вышибить зубы. Ко всему прочему коридор вагона пропах сильным и резким алкогольным духом. Даже я его прекрасно почувствовал, хотя перед этим выпил стакан портвейна.

— Ты, фашистская подстилка, решаешь, как вести мне красному командиру? — ревел он, тряся кулаком перед лицом женщины. — Почему ты не в лагере, тварь? Ничего, я этим лично займусь. Пожалеешь, что решила поиграть в недотрогу. Да я тебя сейчас…

Договорить он не успел — я добрался до него. Схватив за плечо, я дёрнул буяна назад, сделав два шага назад. От неожиданности, он полетел на пол. В падении попытался ухватиться руками за стены, но не преуспел.

— А-а, мать… гады… убью!

— Успокойся, майор, — резко сказал я ему. — Иди проспись, пока не натворил дел, за которые тебе будет стыдно.

Да только куда там. Крепыш майор дошёл до той кондиции, когда море казалось по пояс, а он сам считал себя Да’Артаньяном в окружении гвардейцев кардинала.

— Убью! — вновь проревел он и стал подниматься на ноги. Я не мешал ему, внимательно контролируя каждое движение. Утвердившись на ногах, майор уставился на меня налитыми кровью глазами с полуоткрытым ртом, щедро насыщая атмосферу тесного коридора парами перегара. — Тварь!

Сказал и шагнул в мою сторону. Я отступил назад. Уже приготовился вырубить пьяницу ударом, когда тот схватился за ручку купе. Рывком сдвинув дверь, он ввалился в купе, после чего загрохотал внутри вещами.

Происходи ситуация на фронте или даже на улице, то мои действия были бы иными. Но сейчас на каких-то несколько секунд оказался в замешательстве, лихорадочно обдумывая, как поступить, чтобы не навредить всем. Себе, соседям, чести мундира… да и майору тоже. Всё-таки, все мы люди и срываемся. Вдруг, он впервые за год позволил себе заложить за воротник и не рассчитал сил. На фронте «белочка» достаточно частый гость, кто бы что не говорил и не пытался скрыть нелицеприятные факты о войне и передовой.

Мои размышления едва не привели к трагедии. Когда я уже принял решение зайти в купе и скрутить майора, чтобы он дальше не пошёл куролесить, тот сам вывалился обратно в коридор. И в правой руке у него был зажат пистолет, который едва не утоп в его крупной ладони.

«Маузер люфтваффе», — мигом определил я модель оружия. Этот пистолетик калибром шесть с половиной миллиметров очень часто встречается у гитлеровских пилотов.

— На колени, тля, — рыкнул майор, наводя мне в лицо пистолет. — Павел Суматохов вам тварям не по зубам!

Мне понадобилось всего две секунды, чтобы мысленно зачитать заговор на защиту, едва шевельнув губами.

— Молишься? Ха-а, обоссался, тварь! Как припёрло, так бога вспомнил, краснопёрый? — ощерился майор, перейдя на криминальный лексикон.

Вместо ответа я стремительно шагнул к нему, стараясь встать так, чтобы перекрыть коридор собой. Пусть все пули летят в меня. И они, зараза, полетели.

Бах! Бах!

Несмотря на всю мою скорость майор успел дважды выстрелить прежде, чем мой кулак влетел ему в лицо. Там смачно чавкнуло. Майор сильно закинул голову после удара и отлетел к стенке, по котором уже сполз без сознания.

— Андрей! — раздался за спиной встревоженный голос Рудина.

Он моментально оказался рядом со мной.

— Всё нормально, этот промахнулся, — успокоил я военврача.

— Ты можешь просто не заметить раны. Тем более при таком калибре, — резонно заметил он. — Дай мне минуту.

— Полминуты, Лев. А потом осмотри девушку.

Не обнаружив на мне ни крови, ни дырок на одежде от пуль, Рудин удивлённо покачал головой, оставил меня в покое и занялся женщиной, которую буквально всю трясло. Я же подступил к пьяному дебоширу и не состоявшемуся убийце. Первым делом подобрал пистолет и убрал тот в карман галифе. Затем выдернул узкий брючной ремешок у майора, ногой перевернул его на живот, завёл руки за спину и не миндальничая грубо стянул их ремнём.

Чуть позже выяснилась вся предыстория конфликта. В купе вместе с майором ехала женщина по фамилии Бауэр. Коренная москвичка, но с немецкими корнями, которые тянулись ещё со времен царской России. Сначала пытался её споить, но в итоге наклюкался сам и в пьяном угаре полез на неё, собираясь взять силой. Той чудом удалось вырваться в коридор и поднять шум. Рудин увёл её в наше купе, а я остался с майором.

Стоило мне шагнуть в вагонную каморку, где ехал майор с Бауэр, то мой взгляд упал на внушительный саквояж на полу. Он свалился на бок и из расстёгнутой горловины на пол вывалились несколько пачек с банкнотами. Заглянув внутрь, я увидел, что саквояж плотно забит ими. И купюры там совсем не маленькие. На вскидку там несколько десятков тысяч рублей. Бешенные деньги даже по этому времени.

— Та-а, — протянул я, — очень интересно.

Можно было бы провести быстрый обыск, найти личные документы майора, подумать, проанализировать… но зачем? У меня есть сам первоисточник.

Я затащил в купе майора, который до сих пор не открыл глаза. Беспамятство после моего удара перешло в крепкий пьяный сон. Как приводить подобный контингент в чувство я знал прекрасно. Не прошло и пяти минут, как связанный уставился на меня мутными глазами.

— М-да, так дело не пойдёт, — пробормотал я и использовал на майоре лечащий заговор. Волховские чары мигом привели задержанного почти что в адекватное состояние. — А теперь пой, птичка. На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острых слух его, на крепки кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Майор оказался начфином стрелковой бригады РККА. А деньги — это невыплаченные бойцам и младшему командному составу премии за их подвиги, за трофеи и за многое другое, чем стимулировали красноармейцев на передовой. Майор оказался той ещё мразью. Вот ведь как бывает, когда внешний облик разительно отличается от духовного содержания. На руках пьяницы было достаточно крови невинных людей. До того, как в конце зимы лично Сталиным был выпущен приказ о запрете самосудов и отдачи всех виновных в них под суд. Вот только не всех наказали. Или отнеслись к этому спустя рукава, закрыв глаза на тех, кто перед законом был равнее.

Майор Суматохов признался в склонении к близости двух медсестёр. По факту такое давление не сильно отличалось от насилия. Одну потом убил по пьяной лавочке. Командование выдало гибель женщины за самоубийство. Также он расстрелял младшего сержанта под предлогом, что тот был паникёром и трусом, который испугался вылезать из машины после того, как его привезли на передовую. Мне же рассказал, что у бойца были проблемы с руками и мужчина просто не мог быстро выбраться из кузова. Также Суматохов убил красноармейца просто без причин, за то. что он не принёс ему самогона.

Я слушал исповедь командира Красной Армии и у меня одновременно кулаки сжимались от ярости и волосы вставали дыбом. Сколько же такие гниды нанесли и несут вреда армии и стране. Это было, есть и будет, увы. Но в отличии от будущего сейчас с этим боролись жёстко, не жалея никого и не тяня резину. Этот майор сам выбрал свою судьбу.

— Думаешь, что твоя взяла? — прошипел он, когда я снял с него действие подчиняющего заговора. — Не рассчитывай на свои краповые петлички, сука. За мной стоят такие люди, которые сожрут и тебя, и тех, кто заступится.

Я усмехнулся, достал из кармашка кителя бумагу, где я значился личным порученцем Берии, и поднёс её к лицу начфина.

— А не подавятся они, а? — произнёс я, наблюдая за тем, как мгновенно побелело лицо и заострились чужие черты от страха.

Майора Суматохова я сдал комендачам на вокзале после прибытия в Москву. Тщательно описал ситуацию. Не пожалел немного личного времени, чтобы отразить всё на бумаге. Пользуясь своими возможностями — наверное, это был первый раз, когда я воспользовался своим положением приближенного к вершине кремлёвской власти — прямо здесь же вынес начфину бригады приговор: высшая меня социальной защиты.

От всего случившегося меня внутри жестоко корёжило. Ситуация бесила даже не тем, что на моём пути попался натуральный оборотень в погонах, замаравший эти самые погоны, которые носят миллионы достойных людей! Нет, и это тоже присутствовало в значительной мере. Как же без этого. Но в отличии от нынешнего окружения я прекрасно знал, как в будущем вот такие «суматоховы» послужат в деле очернения славной истории моей страны.

Появятся два типа «разоблачителей» диктатуры «совка». Первые будут лепить из «суматоховых» невинных жертв. Мол, посмотрите на послужной список, на звание, на награды, на благодарности и прочее, и прочее, и прочее. Не мог такой человек вдруг мгновенно оказаться гадом и мразью. Это всё ложь и наговор, сталинские псы над достойным человеком совершили подлый приговор, потому что им нужны были «палки» по делам о врагах народа. Вторые же начнут трясти папкой с уголовным делом и кричать: вот они какие красные сталинские командиры, убийцы и насильники, воры и растратчики! И вся Красная Армия такая! Стотысячпятьсот несчастных немок, изнасилованных комуняками не дадут соврать.

В мыслях я всё это произнес едва не голосом известных либералов и ненавистников всего советского. Даром, что они постоянно влезают то в программы по радио, то по телевизору, потому хочешь не хочешь, а вынужден их слушать. Никогда не угадаешь, в какой момент на тебя выльется ушат грязи от с виду благопристойных людей. Причем вообще без радио и телепередач в окопах тяжко. Конечно, не на опорниках и линии соприкосновения, где совсем не до развлечений. Во время отдыха, ротации, на второй и третьей линии почти всегда тянуло включить приёмник, поймать интернет на телефон, чтобы узнать о происходящем в мире и в стране.

— Тьфу, — в сердцах плюнул я под ноги, — как же мерзко. Надеюсь, что Сталин как следует поработает над этой темой, зная точно, какие последствия ждут страну в будущем.

ГЛАВА 11

Утром я проснулся от звука дверного звонка.

Вчера после поезда я первым делом отправился на квартиру. Быстро переоделся, ополоснулся, затем спустился в столовую, где набрал себе полный поднос всего, чего нельзя ни за какие деньги и связи найти на передовой. Улыбнулся — взаимно — симпатичным молодым женщинам на раздаче. А потом отправился гулять по столице. Хотел совместить прогулку с визитом в московские катакомбы, чтобы выполнить, наконец, поручение волхвов по доставке посоха из дубовой ветви. Но после истории в поезде, после чёртового начфина, который оставил после себя какой-то гадливый осадок на душе, заниматься делами перехотелось.

И поэтому просто гулял, рассматривал симпатичных девушек и женщин. Дорасматривался до того, что в голову стали закрадываться мысли по типу, а не пора ли начать поиски избранницы, с которой проведу все оставшиеся мне дни. Но, дьявол побери, война! И я на самом её острие. Даже несмотря на все мои сверхвозможности от смерти я не застрахован. Может, даже наоборот.

Натянув трико и майку, сунул ноги в мягкие тапочки с войлоком внутри и коричневой кожей снаружи, я потопал к двери. Открыв её, увидел молодого сержанта ГБ, подтянутого, выбритого до блеска и в форме с иголочки. Такого хоть сразу на пропагандистский плакат фотографируй.

— Здравствуйте, товарищ капитан государственной безопасности, — отчеканил он, вскинув ладонь к виску.

— Здравствуйте, здравствуйте, — кивнул я, борясь с зевотой, которая как специально стала одолевать меня. Собеседник, наверное, сейчас думает, что у меня зуб болит или меня корёжит от ранней побудки. — Что случилось?

— Вас вызывают.

— Кто? Куда? — спросил я его, гадая кому же я понадобился. Точнее, какому из двух грузин, чьи имена заставляют напрягать булки каждого в СССР и очень многих в мире.

— Товарищ Берия.

— Понял.

Чётко, коротко и понятно.

Хотя подобных наркому людей не заставляют ждать. Но и являться на приём небритым-нечёсаным и с нечищеными зубами тоже моветон. Поэтому я потратил четверть часа, чтобы в ускоренном темпе привести себя в порядок. Хорошо ещё, что форму с вечера выгладил и повесил на плечики. Сейчас она не требовала никакой заботы. Сапоги тоже начистил-надраил перед тем, как отправиться на боковую.

Возле дома меня ждал чёрный огромный «паккард». Я уже кое-в-чём разбирался касательно кремлёвской жизни. По милицейской привычке собирал информацию то тут, то там. И потому сразу узнал один из импортных автомобилей, пришедших в Советский Союз крайне малой партией, буквально мизерной. Только для самых-самых, только для высших руководителей страны. За Сталиным закрепили два таких. По одному досталось Берии, Жукову, Молотову, Жданову, Андрееву и прочим. По мутноватым стёклам я мигом определил бронированный вариант. Хотя, вроде бы в СССР только такие и прибыли. По центру бампера, напротив решетки радиатора торчала крупная фара-прожектор. Кажется, с ней тоже что-то связанно, что-то из «секреток» вроде специальной буквенной серии из моего времени для служебного автопарка. Но точно вспомнить не смог.

«Интересно, а это чья тачка? Одна из Сталинских? Или чья-то ещё? Может, Лаврентий Палыч прислал за мной свою?», — подумал я.

В машине я устроился на правом заднем кресле. Ровно там, где любил сидеть сам Сталин.

«Ничего так, удобно. И места полно, чтобы ноги вытянуть, и видно всё, что нужно», — оценил я привилегированное местечко.

Вместе со мной в автомобиле было двое. Водитель в гражданской одежде и сержант, который поднял меня из постели. Он устроился на переднем сиденье, оставив всю заднюю половину салона в моё личное пользование.

— Товарищ Берия где сейчас? — уточнил я немного погодя, когда понял, что машина не думает сворачивать к Кремлю или в здание наркомата.

— Мы едем на двадцать второй научно-испытательный автобронетанковый полигон, — отчеканил сержант. И ведь ни разу не запнулся, не растянул ни звука. Словно сотню раз репетировал название.

Я едва не попросил более подробное уточнение. Но не успел ещё и рта открыть, как озарило догадкой:

«Да это же Кубинка!».

Так оно и оказалось. На текущий момент полигон находился очень далеко от Москвы. буквально самая глушь Подмосковья. Своим появлением десять с лишним лет назад он был обязан пролегающей рядом Белорусской железной дороги и Минскому шоссе.

В окошко я наметанным взглядом определил избыточное количество постов и патрулей ещё на подъезде к полигону. А уж когда въехал на него, то от количества коллег зарябило в глазах.

«Паккард» остановился возле огромного ангара, собранного из стальных арочных ферм и листового железа, выкрашенного матовой тёмно-зеленой краской. Внутри меня ждал Берия. Один. Кроме грозного наркома Внутренних дел в ангаре не было ни единой живой души. Только несколько бронированных грозных машин и столов с разложенным оружием и снаряжением. Над ними вдоль ферм были растянуты несколько шнуров с проводами, усеянными патронами с электролампочками. Выглядели они прям как новогодняя гирлянда. И было их столько, что внутри помещения можно было легко рассмотреть самый мелкий газетный шрифт. Здравствуйте, Андрей Михайлович, — с лёгкой располагающей улыбкой протянул мне первым ладонь Лаврентий Павлович.

— Здравствуйте, товарищ Берия, — сказал я и пожал руку наркому.

— Догадываетесь. зачем вас пригласил в это место?

— Да. Оценить данную технику, — кивнул я.

— Вы правы. Идёмте, — он повёл ладонью вперёд. — Не стесняйтесь задавать вопросы, Андрей Михайлович. На сегодня я ваш, м-м, гид, наверное, так можно сказать.

Самым первым экспонатом стал ИС-2. Я его узнал с первого взгляда, как только оказался в ангаре. Знакомая форма и размеры машины, которую можно увидеть во многих городах и даже городках в моём времени.

— Ис-два, — озвучил я свою догадку.

— Почти, — усмехнулся грузин. — На данный момент — ис-один. Предыдущую вариацию танка, которая была у вас, было решено пропустить. Тем более что благодаря вам, Андрей Михайлович, есть вся необходимая документация по созданию лучшей модели.

После тяжёлого танка моим глазам предстал средний и тоже с до боли знакомыми очертаниями. Не стопроцентное сходство, но весьма близко. Нет, это был не знаменитый Т-44, которому не довелось повоевать, хотя ему прочили звание того самого «тузика», который в клочья рвал бы немецкие бронированные «грелки».

— Новый Тэ-тридцать четыре? — посмотрел я на своего, хех, гида.

— Он самый, — кивнул тот. — Немного изменили бронирование в большую сторону, кардинально поработали над башней, изменили приборы наблюдения для улучшения качества наблюдения. И, разумеется, была поставлена командирская башенка, — нарком вновь усмехнулся, намекая на классический шаблон из книг по альтернативной истории, связанной с ВОВ. Та самая святая троица: создать АК-47, поставить командирскую башенку на Т-34 и перепеть Высоцкого.

Новый Т-34 выглядел практически также, как легендарный Т-34–85. Но с одним нюансом: вместо грозного орудия калибра восемьдесят пять миллиметров в пузатой башне стоял тот самый длинный «хобот» с дульным тормозом, который я впервые увидел на «тридцатьчетвёрках» зимой в полку Ханыгина.

— А почему орудие не стали менять? — перевёл я взгляд с танка на мужчину.

— На текущий момент эта танковая пушка лучшая, что есть. Она ещё не меньше года будет способна уничтожать немецкие танки на дистанциях, с которых те не смогут дать равный ответ.

— А как же «тигры»? — напомнил я о грозных кошках, которые предположительно уже осенью этого года появятся на нашем театре военных действий.

— А для них у нас есть вот они. К моменту появления немецких тяжелых танков у нас будет на их каждый по два или даже три «иса», — грузин махнул рукой на соседствующего с «тридцатьчетвёркой» грозного тяжа, чья стадвадцатидвухмиллиметровая пушка не просто «тигра» будет валить с запредельных дистанций, но и будущих «фердинандов» щёлкать, как орешки. — Но и без них эта пушка способна дать прикурить новейшим немецким танкам, — закончил свою речь Берия. — А позже у нас появится абсолютно новое орудие для танков. Как и сами танки.

«Хм, намекаете, Лаврентий Палыч, на будущие тэ-пятьдесят четыре, что ли?». — хмыкнул я про себя. Догадки решил придержать при себе. Раз уж нарком ничего кроме намеков не сказал, то и я промолчу. Вслух сказал совсем иное. — И никто в ГАБТУ даже не возмутился, что на танке стоит орудие с дульным тормозом?

— Как же не возмутился? — чуть нахмурился грузин. Видимо, вспомнил неприятные моменты по этой теме. — Хватало горячих голов, которые в отстаивании своих ретроградных взглядов дошли вплоть до саботирования приказов с самого верха. Пришлось с этими товарищами провести серьёзную беседу и отправить на новую работу, где они будут приносить меньше вреда.

Услышав рассказ Лаврентия Павловича, я про себя даже невольно с грустью и завистью вздохнул. Вот бы в России будущего правительство так могло менять чиновников и им подобную братию, которые вставляют палки в колёса всему государственному строю Взять те же «майские приказы» президента, которым в момент моего переноса в прошлое уже было более десяти лет, а они всё равно так и не было до конца исполнены!

— Что-то не так? — поинтересовался наблюдательный нарком, легко прочитав мои случайные эмоции, хоть я их не хотел выказывать.

— Нет, ничего, товарищ Берия, случайно вспомнил кое-что из прошлого.

— Не поделитесь?

Я пожал плечами и коротко рассказал о недавних мыслях.

— Мы постараемся подобного не допустить в будущем, — всё, что он сказал мне в ответ.

Следующим образцом стала самоходка. Но не ожидаемая СУ-76, а абсолютно новая машина с закрытой рубкой и мощной длинноствольной пушкой. В этот раз без дульного тормоза. Силуэт был низкий и чем-то напоминал одновременно и «хетцер», и будущую «штугу-четвёрку» у наших врагов.

— Самоходная артиллерийская установка газ семьдесят шесть, — сообщил мне Берия, когда мы с ним остановились возле машины. — У вас она существовала только в экспериментальном варианте из-за того, что разработали самоходку уже в самом конце войны. А вот сейчас для неё будет самое время…

На САУ стояла модернизированная пушка Ф-34 с названием С-1М (куда-то же нужно было отдать уже созданные орудия с массой снарядов для тридцатьчетвёрок, часть которых переходит на новый стандарт) с увеличенной длиной ствола на тринадцать калибров. Благо, что производство было отлажено и все изменения производились на ура. В нюансы нарком не вникал, а я не собирался уточнять чего стоили подобные изменения. Сказал, что сложностей на заводах не случилось, значит, так оно и есть.

Что же до орудия — вновь хочу вернуться к нему — то даже классическая Ф-34 была на своём месте до конца сорок второго года в моём мире, являясь на тот момент самым мощным танковым орудием. Немецкие танки получили более мощную броню и длинные «хоботы» не в последнюю очередь из-за него. Немцы как следует изучили орудия захваченных Т-34 и КВ-1. И с учётом полученных данных модернизировали свой танковый парк. Вот им будет сюрприз, когда на поле выйдут в массовом количестве самоходки с орудиями повышенной мощности.

Как бы там не было, но самоходка получилась просто великолепной. Занимался ей сам Астров, который получил пачку чертежей из Кремля. Кстати, свои же собственные, только из иной временной реальности. А к чертежам дополнительную техническую записку с указанием на что обратить внимание и где вставить изменения с целью улучшения. Конструктор умело соединил устаревшие танковые шасси лёгких танков и автомобильные узлы. При этом верхняя бронеплита рубки по толщине не уступала лобовой броне КВ-1. Кстати, их и использовали для данной САУ. А что? Как и с пушкой, здесь технология отработана от и до. Не нужно ничего нового внедрять. ресурсы лучше направить на что-то иное.

— В производстве самоходка очень простая. А эффективность у неё выше всяческих похвал, — закончил свой рассказ нарком. — К тому же, её роль не самая главная. Самоходка будет на месте су-семьдесят шесть из вашей истории, Андрей Михайлович.

— А здесь не станете её производить? — поинтересовался я.

— Анализ показал, что с текущими разработками, результатами на фронте и предполагаемыми планами подобная машина будет лишней. Она, — нарком вновь указал на ГАЗ, — с лихвой заменяет «коломбину», — Берия вновь блеснул знаниями, подчерпнутыми из моего смартфона.

Следующей машиной, представленной в единственном и, как я думаю, экспериментальном экземпляре, вновь была САУ. К ней можно даже добавить приставку «штурмовая» или «охотник на танков».

Это была мощная машина в длину не меньше второго «иса» и высотой чуть-чуть ниже его. Самое главное из того, что привлекало внимание — это заднее расположение рубки. Из неё выходило очень длинное орудие с внушительным калибром. И тоже с дульным тормозом! Всё-таки, сумели от души прижать к ногтю ретроградов из ГАБТУ и ГАУ.

— Шасси от кавэ? — легко обратился я к наркому. За время нашего уже, наверное, получасового общения я стал забывать с кем имею дело. Болтал как само собой разумеющееся. Впрочем, сам нарком к этому и вёл. Опыт и должность способствовали легко располагать к себе собеседников, если это требовалось. Что же до вопроса, то в корпусе самоходке легко угадывались черты первого массового тяжёлого советского танка.

— Да, — подтвердил он. — Перекомпоновали корпус кавэ, чтобы расположить рубку в корме и улучшить манёвренность с длинноствольным орудием.

— А название у машины какое, товарищ Берия? — задал я новый вопрос.

— СУ сто.

Из-за выбора шасси и перекомпоновки корпуса самоходку удалось превратить в толстокожего охотника за будущим немецким зверинцем. Лобовая бронеплита рубки получила толщину сто десять миллиметров. Боковые — по девяносто. Лоб корпуса сто, нижняя бронеплита восемьдесят, а борта от шестидесяти до семидесяти пяти. Корма сорок.

И, кажется, я стал понимать, почему Т-34 и лёгкая самоходка не получили новые пушки. Все силы и ресурсы ушли на орудия для ИСа и СУ-100. Кажется, в моей истории стомиллиметровое орудие рождалось со скрипом в жёстких муках. Мало того, основные проблемы коснулись даже не самой пушки, а боеприпасов для неё.

Вспомнил одну книжку с альтернативной историей про ВОВ. В ней автор направил своего главного героя — не прогрессора — в самоходчики на СУ-100. В каком-то эпизоде в книжке писалось, что герой в учебном полку проводил учебные стрельбы без снарядов, так как их просто не было. Банальная тренировка заряжания-наводки-«выстрела». То есть, самоходки уже пошли в серию, а снарядов для них всё ещё не было. Сколько приврал автор я не берусь сказать. Может быть, ни единого слова, если пользовался документальными материалами и мемуарами самоходчиков.

В этом же времени со снарядами было всё прекрасно.

Честно признаюсь, что «сотка» мне пришлась больше по душе, чем тяж. Не знаю почему так вышло. Может из-за чувства новизны.

Стоит ещё сказать, что СУ-100 получила жизнь, в некотором роде, благодаря моим стараниям. Берия рассказал, что подробные чертежи с описанием техпроцесса были найдены на смартфоне. И всего за месяц они были переработаны под текущие возможности заводов страны без потери эффективности и работоспособности.

Дальше мне была представлена очередная самоходка. Старая добрая самоходная гаубица СУ-122. Рядом с ней расположился лендлизовский лёгкий танк, но с нашей советской пушкой. Это был «валентайн». Родная пушка оказалась настолько бесполезной, что от танка едва не отказались. Но потом быстро выяснилось, что в башню с минимумом переделок ставится «сорокопятка». Причём не устаревшая по факту боевых действий 53-К, а введенная ещё в конце сорок первого года М-42. «Валентайнов» Англия и Канада — особенно последняя — пообещали слать в достатке. Уже сейчас их в армии было под шесть сотен. Зарубежный танк обещал полностью закрыть нишу, в которой так и не смог закрепиться отечественный Т-50.

В целом, как я понял, танкового голода Красной Армией удалось избежать. И сейчас наращивается мощный бронированный кулак из старого и нового. По словам наркома ИС и СУ-100 пойдут в массовую серию в конце лета или в начале осени этого года. То есть, к моменту появления на фронте немецких тигров и утяжелённых «четвёрок».

Следующим поводом для моего удивления стал БТР. На секунду мне показалось, что вижу незабвенный М113. Ох, и повидал я этот американский бронированный «автобус» на Украине. Во всех ипостасях. Давно разбитых и свежегорящих, брошенных экипажами целехонькими, с крестами и трезубцами, и с российским триколором. Техника была весьма неплохая и потому без каких-либо отвращений использовалась нашей стороной, если в руки попадали целые трофейные экземпляры.

И вот сейчас перед моими глазами стояла очень похожая коробка со скошенной передней частью, как у зубила. Шасси было танковое. Скорее всего, от какого-нибудь лёгкого устаревшего танка. Полубашенка сразу за лобовым листом с левой стороны с креплением для пулемёта. Две распашных двери в корме, открытый верх и сдвоенной ряд сидений в виде лавок в центре, чтобы экипаж находился лицом к бортам. Никаких наклонных бронеплит кроме лба, что серьёзно упрощало конструкцию. Достаточно вспомнить советские БТРы с их ломанными бортами и просто огромной кучей деталей.

Эта машина была уже полностью местной разработкой.

Чуть в стороне расположилась ещё одна такая же. Но не с десантным отсеком. Вместо будущих бойцов там расположилась тумба со спаренными пулемётами ДШК. Эта модель мне понравилась даже больше, чем «автобус», так как лёгких мобильных установок ПВО в Красной Армии не хватает катастрафически. Пока там ещё американцы созреют до поставок своих М16. Нам они нужны здесь и сейчас, а не через два года.

После техники Берия повёл меня к столам, где лежало стрелковое оружие и боеприпасы к ним. В отличии от боевых машин тут экземпляров было раз-два и обчёлся.

Первым мне был показан СКС.

— Советский штурмовой карабин, — с хитрецой сказал мне Берия. Кажется, чтение моих файлов на телефоне не прошло мимо восприятия наркома. Там чуть ли не через страницу встречается то «штурмовой», то «тактический». — Уже летом он начнёт массово поступать в некоторые линейные части. Через год планируется им вооружить максимально большую часть боевых подразделений. Та партия, которая проходила обкатку в учебных частях, где и вы проходили тренировку, была пробной. Из-за этого и других причин карабин лишь в этом году начнёт поступать в войска.

Вторым мне был показал модернизированный пулемёт Дегтярёва. Я увидел очень знакомую вещь. Пару таких я наблюдал на блокпостах в Луганской области за третьей линией. Там он носил название РП-46. Здесь Берия его обозвал чуть иначе: РП-42. В остальном это была точная копия старого пулемёта из моего времени.

В пару к нему шёл пулемёт Горюнова. Его прочили на замену «максиму», который был слишком тяжёл и порой капризен из-за воды. Я прекрасно помню, какую проблему доставляло её отсутствие в Крепости. На одном из участков доставка воды полностью легла на мои плечи, так как никто другой не мог пройти незамеченным до рвов и колодцев под прицелами вражеских снайперов и пулемётчиков.

Ещё одним выставочным образцом был ППС. По словам наркома, им планируется дополнять подразделения, вооружённые СКСами и «светками».

Потом мне был показан ПМ. Он так и назывался: пистолет Макарова. Но в отличии от тёзки из параллельного мира данный пистолет изначально получил увеличенный магазин, как у ПММа, который я принёс с собой.

Ни АК, ни ПК среди образцов не было. С другой стороны, что автомат, что ротный пулемёт были слишком сложными даже с учётом имеющихся образцов. При наличии СКСа, который начали производить ещё в прошлом году, ставить на вооружение ещё две новинки для заводов и экономики страны будет перебором. Чего стоит только патрон 7,62×39, который автомат будет пожирать со скоростью изголодавшегося кабанчика. К тому же стоит скидывать с весов тот факт, что здесь ещё довлеет мысль о том, что врага не нужно поливать очередями от пуза, а следует экономить патроны. Для поливания имеются пулемёты, мол.

В последнюю очередь Берия подвёл меня к столу, чьё содержимое было накрыто новенькой плащ-палаткой.

— Прошу, Андрей Михайлович, — он повёл ладонью в сторону стола, предлагая мне самостоятельно снять завесу секретности с неведомых образцов оружия.

Дважды заставлять просить себя я не собирался. Миг — и кусок брезента слетел на пол. Под ним я увидел вещь, которую знал весь мир в моём времени: РПГ-7. оружие, которое уничтожало всё. Даже реактивным истребителям на аэродромах доставалось от него.

— РПГ-1, — прокомментировал Берия. По его лицу было видно, что он доволен от оказанного на меня впечатления. — Пока только небольшая партия готова. Минимум полгода ещё нужно для окончательного налаживания процесса производства и перехода к массовому потоку.

Не знаю зачем высшим кремлёвским руководством мне была проведена эта экскурсия. Сам нарком ни словом не обмолвился об этом. Где-то в глубине души у меня зародилась мысль, что Берия (да и Сталин тоже) видят во мне не просто случайно провалившегося в прошлое человека. А некоего мессию, посланца необъяснимых сил, перед которыми авторитет пары кремлёвских грузин не более, чем важность пары песчинок в Сахаре. И вот этим показом они словно сообщают, мол, ну как мы стараемся, всё делаем правильно, чтобы сохранить страну?

«А вдруг, они правы, — стрельнула в моей голове внезапная мысль. — Вдруг я не просто так оказался здесь и дело не в ошибке в ритуале, не в нарушении скорости горения свечей и тональности чтения заговора?».

На этом наша встреча не закончилась. Мы ещё полтора часа активно беседовали, объехали часть полигона. Нарком показал мне трофейную немецкую технику. Хотя точнее будет «немецкую», в кавычках, так как кроме «ганомагов», «троек» и прочих «штуг» трофейщики свезли сюда и французские бронемашины, и чешские, и даже парочка английских была.

Ещё я узнал, что то, что мне показали — это не все советские новинки. Есть ещё больше образцов. И самоходные зенитки с установками ПВО, и новые орудия, и броневики с самоходками и многое другое. Но они ещё испытываются и доводятся до ума. А вот то, что стояло в ангаре уже точно в скором времени пойдёт в массовое производство.

ГЛАВА 12

— Ну здравствуй, Тула, столица оружейников, — тихо сказал я, когда сошёл на перрон из вагона электрички. Отпуск подходил к концу, а меня вдруг пробило на путешествие. В этом мире Тула оказалась в глубоком тылу. Фашистов не пустили к древнему русскому города. Это крайне положительно сказалось и на настроениях народа, и на экономике, и на производстве. Не ушли тысячи опытных мастеров из заводских цехов добровольцами в ополчение, чтобы погибнуть в заснеженных окопах, отбивая десятки танковых атак и с бессильной злостью смотря в небо из «щелей» на пикирующие «юнкерсы». Эти люди все свои силы, всю душу вложили в станки и производство, что позволило нарастить выпуск боеприпасов и оружия.

Туляки производили патроны почти для всех видов стрелкового оружия, стоящего на вооружении в Красной Армии. Винтовочные, для пистолетов и пистолетов-пулемётов, для пулемётов ДП, «максим» и для авиационных. Для противотанковых ружей, для крупнокалиберных пулемётов. А также сами ПТР и пулемёты для истребителей, ШВАК, ППШ, СВТ, пистолет ТТ и «наган». Тысячами сходили с производственных линий гранаты и запалы для бутылок с горючей смесью. А ещё в Туле производилось бронестекло для самолётов, миномёты и мины к ним, очень широкая номенклатура снарядов для орудий.

В прошлой жизни мне тоже здесь доводилось быть не раз. Гостил в отпуске у боевых товарищей из сто шестой, с которыми судьба свела на украинской войне. Был в знаменитом на всю страну музее-Шлеме. И вот сейчас мне довелось сравнить ту Тулу и эту.

Военное время наложило серьёзный отпечаток на город и на его жителей. Было очень много патрулей. Как комендантских, так и рабочих с винтовками из истребительных батальонов. Стояли на площадях зенитки. На самых высоких крышах замечал посты с наблюдателями.

В своих блужданиях оказался на рынке, и вот тут жизнь била просто ключом. Здесь активно жили тысячи людей. Не стану утверждать, что жизнью они были довольны. Не от хорошего многие пришли сюда.

В какой-то момент я добрался до рядов с инструментами. Среди столиков и брезентов с топорами, коловоротами, стамесками, молотками, пилами и многим другим стояли мужчины с ножами. Один из них отчего-то привлёк моё внимание больше прочих. Это был совсем уж старик. Сухенький, сутулящийся, с редкой козлиной бородкой абсолютно белого цвета. Лицо густо избороздили стариковские морщины, которых особенно много собралось вокруг глаз, и возрастные пигментные пятна. Но вот во взгляде у него было столько жизни и энергии, сколько не увидишь не у всякого сорокалетнего крепкого мужика, твёрдо стоящего в жизни.

— Добрый день, отец, — поздоровался я с ним. — Почём вот этот клинок?

— Это кинжал самого Самсонова. На нём повиснуть можно — не сломается и не согнётся, — ответил тот. — А отдам его за двести целковых.

— Ого! — покачал я головой. Двести рублей на рынке стоил килограмм свинины. Не то чтобы для меня это были какие-то большие деньги, просто удивила цена. Может, в мирной жизни кинжал и стоил бы столько, а то и дороже. Цена накручивалась бы за историю, за качество, за имя мастера, за что-то ещё. Но сейчас это была просто острая железка. — А за сотню отдашь? Или давай я сменяю на продукты?

— Сто мало, товарищ. Сто восемьдесят хотя бы. Я ж говорю — это кинжал работы самого Самсонова. При царизме он в стране один из лучших мастеров был, кто ковал ножи и кинжалы, — охотно включился в торг тот. Кажется, я догадываюсь о причинах высокой стоимости клинка. Старику было скучно — раз, и он любил торговаться — два. — А что за продукты?

— Сгущенка, тушёнка, повидло. Немного, правда.

Уезжая в соседний город, я взял с собой в саквояже немного продуктов из продуктового спецнабора, положенного сотрудникам ГБ, так как знал, что сейчас не всё можно было купить за деньги. При этом цена могла оказаться в несколько раз завышенной, а вот за продукты почти все соглашались отдать свои вещи. Для меня такой бартер выходил даже выгоднее.

— Спекулянт, что ль? — так сильно прищурился собеседник, что морщины вокруг глаз слились в одно пятно.

— Боевой командир. Получил продпаёк, — пояснил я ему. — Скоро обратно на фронт и проесть его не успею. Мне пирожки у бабулек на вашем рынке в сто раз вкуснее кажутся, чем тушёнка.

— А-а, — успокаивающе протянул тот. — Документик покаж.

— Хех, — хмыкнул я и представляя реакцию деда достал из кармана пиджака краповое удостоверение.

— О как, — крякнул дед. — Прощения просим. товарищ командир… товарищ капитан государственной безопасности. Я ж просто бдительность проявляю.

— Отец, нормально всё. Не нужно лишней суеты и нервов, — как мог постарался я успокоить его.

— Не нужно, так не нужно. Кинжал брать будете?

— Буду. Но за сто двадцать рублей, — чуть-чуть поднял я свою первую цену. Заодно решил посмотреть, впечатлился ли старик моим удостоверением или предыдущие эмоции были больше наигранными, чем реальными.

Тот уступать не стал.

— Сто шестьдесят…

В итоге кинжал ушёл мне в обмен на продукты. Я отдал старику все банки из саквояжа. Вместо них он положил большой охотничий кинжал с рукояткой, покрытой чёрной кожей, небольшой латунной гардой в деревянных ножнах, обтянутых чёрной кожей и латунными вставками. На клинке рядом с гардой была вытеснена надпись, сообщающая, что кинжал изготовлен Самсоновым, который является поставщиком императорского двора. Рядом с надписью имелось клеймо в виде шестиконечной звезды, а внутри неё российский герб в центре, под которым красовалась оленья голова с ветвистыми рогами.

— Отец, а у тебя нет похожего, но поменьше, а? — поинтересовался я у старика. — Вот такой примерно, — я показал на левой ладони размеры желаемого клинка. — Чтобы прямой небольшой кинжал удобный для любой руки в любом положении.

— Для войны?

— Для неё самой. Не для охоты на зверей. Если только на фашистское зверьё, — ответил я ему.

— Найти я тебе не найду ничего подходящего. Но сделать могу, командир. Есть у меня дома заготовки, — произнёс он и тут же похвастался. — Не абы что держу, а прямо как клад какой-то. Рессоры от английских карет ещё того времени! А к ним знаю секрет особой закалки и отпуска. Сделаю я тебе кинжал, которого не будет ни у кого. Только давай-ка мерки сниму с тебя. Это быстро…

На обратном пути в Москву кое-что случилось. Ехал я на электричке на Ярославский вокзал. Вместе со мной в вагоне было полно военных. Уже буквально перед Москвой позади себя услышал короткий разговор между двух мужчин.

— Не проехать бы Москву.

— Не должны, это же тебе не деревня. Но мы можем выйти на следующей остановке.

— Наверное, так и сделаем. Потом на месте сориентируемся.

Чуть обернув голову, я увидел старшего лейтенанта и капитана с лётными петлицами. Уже было решил подсказать им, что на электричке ну никак не получится проехать Москву, так как все столичные вокзалы — это конечная станция. И вдруг вспомнил рассказ Ковалёва. Мой начальник несколько раз делился историями из своей прошлой жизни. Ничего важного не рассказывал, правда. Но польза и от таких бесед была несомненная. Например, он упомянул, что в том же Берлине все электрички проходят через город. Насквозь. Упомянул, что после жизни в Берлине потом некоторое время привыкал к особенностям поездок на поездах и электричках.

Интуиция ли, паранойя ли — но я вдруг решил не торопиться с объяснениями и проследить за этой парочкой. Это могут быть полностью далекие от городской жизни люди. Сельские. Звания далеко не показатель За почти год войны многие сделали головокружительную карьеру, прыгнув из рядовых во взводные, а кто-то и в ротные.

Когда они вышли на остановке, я последовал за ними под заговором отвода внимания. Примерно через четверть часа на пути встретился патруль «истребителей. В нём было трое немолодых мужиков с длиннющими 'мосинками», чью длину дополнительно увеличивали примкнутые четырёхгранные штыки.

— Товарищи, необходимо проверить вон тех двоих командиров. А ещё лучше найти любую причину и доставить их в комендатуру, — обратился я к ним, предварительно скинув заговор. В руке держал раскрытым удостоверение.

Двое «истребителей» почти одновременно произнесли:

— Диверсанты?

— Дезертиры?

— Очень подозрительные. Только проверка покажет, кто это такие.

Всё прошло отлично. Лётчики слегка возмутились задержкой, но вели себя ровно так, как вёл бы я сам, не имея бумажного «вездехода» с подписью и личной печатью Берии.

В комендатуре я предъявил уже этот грозный документ. После чего приказал по очереди привести в отдельный кабинет задержанных. Начать решил с капитана.

— Здравствуйте, товарищ капитан, прошу простить за задержку, — я встал из-за стола и протянул руку командиру. — Спустили циркуляр о повышении бдительности и усилению проверок из-за сброшенного под Москвой немецкого десанта.

— Я понимаю, — кивнул тот и ответил на пожатие. — Только хотелось бы поскорее разобраться с этой досадной оплошностью. Мы с товарищем старшим лейтенантом спешим…

«Слишком правильная речь для сельского мужика. Про досадную оплошность мог сказать какой-нибудь доцент с филфака. Но командир и фронтовик? Тот, кто привык уже не просто говорить, а думать на русском матерном? Хм, сомневаюсь», — пронеслись в моей голове мысли. Через мгновение я уже шевелил губами, беззвучно зачитывая подчиняющий заговор. Едва его закончил, как отдал приказ капитану. — Назови свои настоящие имя и звание…

И капитан сообщил мне то, что я подсознательно уже ожидал:

— Клаус Штолгриц, лейтенант. Группа Ост. Абвер…

ГЛАВА 13

Наконец-то у меня появилось время и желание, чтобы навестить московские подземелья. Несмотря на то, что с меня внешнее наблюдение было снято (я за всё время так и не смог обнаружить хвоста), всё равно не стал отказываться от заговора на невидимость.

Старый путь ещё не существовал. За более чем восемь десятилетий Москва, оказывается, изменилась не только на поверхности. Под ней тоже всё было очень и очень иначе. Если бы не моё чародейское чутьё, то шиш бы нашёл то место, где лежит Книга Волхвов.

Само место тоже отличалось от того, которое я помню. Или оно тоже поменялось, или в тот раз моё сознание было под таким диким прессингом от Книги, что не столько видело окружающую картину, сколько нарисовало всё само для себя.

Это была просторная пещера. По одной из стен сбегал ручей, выбивший в каменном полу большую чашу. В ней сверкала серебром чистейшая вода. Под ногами и на стенах рос яркий изумрудного цвета мох. С потолка свисали короткие сталактиты, от которых исходило лёгкое свечение. Его хватало, чтобы полностью освещать пещеру. Под самым крупным сталактитом на широкой подставке лежала Книга. Кажется, сталактит и подставка когда-то были одним целым, и называется подобное образование сталагнатом, если меня не подводит память. Потом его обрубили для удобства, оставив верхнюю часть светящейся каменной «сосульки» в качестве природной лампочки, а нижний кусок превратили в своеобразный пюпитр. Магия или мастерство зодчего дополнительно лишило сталактита подпитки водой, чтобы капли не стекали на Книгу.

В первый момент мне показалось, что здесь никого нет. Движимый интересом, я сделал несколько шагов вперёд к Книге. Уже почти у колонны-подставки меня остановил знакомый голос:

— Не стоит тебе сейчас касаться её, собрат.

Резко обернувшись на звук, я увидел, как в углу от стены оторвалась человеческая фигура, словно собравшаяся из теней.

— Приветствую, Волх, — слегка наклонил я голову, опознав одного из своих «кураторов» и быстро добавил. — Собрат, я принёс дубовую ветвь.

Он молча протянул руку, в которую я вложил древний посох, который по возрасту чуть ли не старше Православной Руси. Стоило мне моргнуть, как посох пропал из виду.

— В тебе много мёртвой силы, собрат, — сказал волхв.

— Не нашёл куда её потратить. Но я над этим работаю, — ответил я ему. Немедленно подумал, что вот сейчас услышу предложение, как с умом это сделать. И не ошибся.

— Я помогу, а ты поможешь Кругу, — произнёс мужчина в шкуре на плечах, сверля меня холодным стальным взглядом. — Дай мне свою руку…

Я пришёл в себя лишь в вагоне метро. Состояние было схожее с таким же, когда я впервые добрался до места хранения Книги Волхвов. Был выжат физически и морально. Я настолько устал, что одновременно хотелось закрыть глаза и заснуть, но при этом организм сопротивлялся этому, не имея сил для расслабления.

Сунув руку в карман пиджака, я достал оттуда крупный налитой желудь. Выглядел он так, словно только что был сорван с дерева, а размерами превосходил вдвое все ранее виденные. Волх вытащил из меня всю лишнюю (хотя я сам так не считал) силу, которую я получил после эксперимента со своим именем на зачарованной авиабомбе, а вместо неё дал вот этот самый жёлудь и деревянный браслет.

— Найди самую старую дубраву или хотя бы древний дуб и закопай в его корнях жёлудь, — вспомнил я слова Волха. — Тем самым ты поможешь новому рождению Круга.

— Вы вернётесь в наш мир? — поинтересовался я.

— Не сразу, — подтвердил он мою догадку.

Браслет был сильнейшим лечебным амулетом. Его было необязательно носить на руке. Достаточно находиться с ним в одном помещении. Сила воздействия у него такова, что легко вытащит с того света умирающего, соберет ещё дышащее тело из фарша и отрастит отсутствующие конечности либо органы, даже если те утеряны давным-давно. Сейчас он «спал», но активировать его я мог в любой момент. Главным было то, что теперь я сам мог создавать похожие обереги. Может, не настолько мощные, но всё равно очень эффективные. Также Волх сообщил мне, что если вдруг опять на меня свалится прорва силы, то лучше мне её слить в дуб, под которым я закопаю жёлудь. Я тогда покивал, а про себя подумал, что буду сам решать, как поступить.

— Эх, где бы теперь такой дуб отыскать, а? — тихо сказал я, возвращая жёлудь обратно в карман. — Интернета-то ещё не придумали.

Но решение нашлось почти само. Будто провидение решило помочь. Во время прогулки я услышал разговор двух женщин, которые обсуждали работу Дарвинского музея. И тут меня осенило, что в каком-нибудь музее или ботаническом саду, дендрарии (если такие уже есть) можно получить необходимые мне сведения. «Корочки» мне помогут разговорить людей. Правда, имелся риск, что мои действия дойдут до верхов и там они не понравятся из-за самодеятельности. С другой стороны, я так и так планировал доложить почти обо всём Берии или Ковалёву, если не смогу пробиться к сверхзанятому наркому. Просто выдам свою версию событий. Именно в том ключе, который устроит верхушку власти рабочих и крестьян.

Всё у меня получилось.

Первая же попытка поиска информации увенчалась успехом.

— А это вам в Коломенскую дубраву, товарищ капитан государственной безопасности, — сообщил мне один из отловленных работников ботанического сада в Московском университете. — Там самые старые дубы, которые только можно найти в области. По крайней мере, из известных. Если меня память не подводит, то там растут несколько дубов, чей возраст может превышать тысячу лет.

«То, что нужно!» — мысленно воскликнул я.

Дубраву быстро найти не удалось, хоть это и оказался не лес и даже не кусок леса, а вполне себе государственный объект, чья история уходит в далекое, очень далекое прошлое страны. Главная сложность заключалась в дороге. Я два дня только искал способы добраться до места. Зато уже там со всем справился быстро. Нужный дуб отыскался быстро. Это была громадина с узловатым толстенным стволом, в котором было по меньшей мере полтора метра диаметра, а крона поднималась на высоту как бы не девяти- или десятиэтажного дома. Всего дубов здесь было не больше пяти десятков, а может и того меньше. Подсчитывать их точное количество я не собирался.

Чтобы никто мне не помешал я действовал под заговором невидимости. Ножом подрезал дёрн под стволом в том месте, где землю приподнимал могучий корень. Затем приподнял пласт земли и положил жёлудь в образовавшийся карман на крошечное пятнышко корня. Миг — и жёлудь погрузился в него, как ягода клубники в йогурт.

Вечером напросился на встречу с Берией. Принял он меня ближе к полуночи. Сначала я вручил ему браслет, описав его возможности. Потом сообщил про дуб из коломенской микро-дубравы. Его описал, как дерево из внезапно пришедшего ко мне во сне видения. Посоветовал внимательно следить за ним, но даже не думать, чтобы как-то повредить. Добавил, что есть возможность случайной инициации людей рядом с ним в волхвы и прочие друиды. То есть в таких, каким стал я. Надеюсь те, на кого нарком скинет обязанности по контролю, не накосячат.

В свою очередь Лаврентий Павлович решил накидать мне работы. То есть, мой отпуск закончился. Уже завтра мне предстояла работа по моему самому прямому профилю — магичить.

Ни Ковалёва, ни Панкратова в этот раз не было. От Берии приехал совершенно незнакомый мне капитан ГБ. Он сам был и посыльным, и водителем, и куратором, и координатором и бог знает кем ещё.

— Васильков Макар Антонович, — представился он после предъявления всех документов.

— Андрей Михайлович Дианов, — сказал я ему из вежливости. Уж как меня зовут он должен знать обаятельно. И не только это. — Чем мы с вами будем заниматься? Точнее, что конкретно от меня требуется? Товарищ Берия в разговоре все подробности обошёл.

— Вам надлежит сделать несколько отвращающих амулетов, которые можно поддерживать сторонними силами, — произнёс он чётко и ровным тоном, словно каждый день зачитывает на «десятиминутке» рабочий план на день для магов. — Такой, как вами был создан Прохору Фомичу в прошлом году на оккупированных территориях.

— Понял, — кивнул я. — Вы в курсе, что нужно для этого?

— Да, — коротко ответил тот мне. — Материалы и люди готовы. Вам решать, где заниматься ими: здесь или за линией фронта на месте установки.

— На месте.

В этот же день, точнее в ночь, на Ли-2 я, Васильков и ещё девять человек перебрались через линию фронта и выбросились с парашютами в районе Чудского озера. Такие прыжки я сильно не любил. Вся моя парашютно-десантная подготовка заключалась в тренировочных прыжках, которые совершал во время боевой учёбы в том году. Худо-бедно я приземлился.

Мне повезло и парашют не запутался в кронах деревьях. Быстро собрал его в ком, кое-как стянул стропами и сунул под нависающие над землёй лапы удачно подвернувшейся ёлки. Лишь бы случайно не попал кому-нибудь на глаза. Тщательно прятать не видел смысла. Если немцы станут искать нашу группу, заметив сброс десанта, то привлекут кинологов с собаками, а псины отыщут парашют на любой глубине. Потом достал амулет из совиного черепка. Очень быстро нащупал сознание аналогичной птицы в окружающем лесу. Через несколько секунд я видел и слышал окружающий мир птичьими органами чувств. Подняв магического питомца над деревьями, я послал его кругами по увеличивавшейся спирали. Не прошло и нескольких минут, как глазами совы приметил белое пятно под деревьями. Резко спустившись, увидел Василькова, который прятал свой парашют под срезанный слой дёрна. Белое пятно было шёлком парашюта.

Я заставил птицу опуститься в нескольких метрах от гебиста. А потом ещё и ухнуть, так как мужчина не заметил сову, бесшумно спланировавшую на ветку.

Капитан мгновенно вскинул автомат. Но не увидев угрозы, тут же опустил оружие и почти вернулся к прерванному занятию. Пришлось сове опять напрячь голосовые связки.

— Андрей? — наконец-то дошло до гебиста.

Сова дважды ухнула и слетела с ветки прямо под ноги человеку. Там я заставил её пройти шагом с метр и затем влететь на ближайшую ветку, а с неё на следующую в направлении, где сейчас лежал я на лесной подстилке, связанный благодаря амулету с ночной пернатой хищницей.

— Я понял, что нужно идти за тобой. Но сначала мне необходимо спрятать парашют.

Немного проведя капитана, я заставил сову растянуть крыло, как указатель, отмечая нужное направление. А затем разорвал между нами связь. Встал с земли, машинально отряхнулся, повесил за спину ранец, на плечо ППС (почти всю нашу группу вооружили этими новейшими пистолетами-пулемётами. А кому они не достались, тем вручили старые добрые СВТ и ДП), поправил ремень со шлеёй, на котором висела кобура и ножны с кинжалом. После чего быстрым шагом двинулся навстречу капитану. Встретились мы уже через пятнадцать минут. В течение следующего часа вся наша группа полностью собралась.

Место для установки отпугивающих амулетов было выбрано не мной, но когда я его увидел, то признал, что лучше было и не найти. Нужно было перекрыть гравийную дорогу. Она была здесь единственная, по которой могла проехать тяжёлая техника: танки, грузовики, бронетранспортёры и тягачи либо лошадиные упряжки, буксирующие гаубицы. Объезд здесь был почти невозможен. Немцам придётся буквально продираться сквозь чащу, овраги, через ручьи с речками и заболоченные участки или самые настоящие болота. В условиях цейтнота это будет невозможно. А способная пройти через эти буераки пехота… это просто мясо с винтовками, которое точно не сможет остановить будущее наступление Красной Армии.

Всего получилось с помощью амулетов перекрыть около трёх километров по фронту и почти четыреста метров в глубину. В качестве небольшой ремарки хочу добавить, что амулеты, установленные здесь, не просто отпугивающие, а полноценно лишающие рассудка уже после нескольких пройденных десятков метров. А зашедшие за сотню — это покойники. Остановка сердца, асфиксия и инсульт гарантированы каждому такому неудачнику.

Васильков и я после того, как амулеты заняли своё место, отправились в оговоренный квадрат, где нас заберёт самолёт и переправит через линию фронта. Остальные члены группы остались рядом с отвращающими амулетами. Они получили от меня право ими управлять. Точно также, как Фомич. До сих пор вспоминаю его «пуню». С помощью змей (простите гады земные, но ваша жизнь поможет сохранить жизни тысяч людей), приносимых в жертву, они многократно продлят действие амулетов. А ещё мгновенно деактивируют их при приближении к району наших частей.

ГЛАВА 14

— Тарахтит, — коротко сказал я гебисту.

— Хм? Не слышу, — отозвался тот. — Где?

— Вон там, — я махнул рукой в сторону, где едва уловимо бухтел авиационный двигатель. Если это наш У-2, то он заходил строго из немецкого тыла. Слегка неожиданно, конечно, но ничего экстраординарного. Или сбился с пути в ночи, проскочил стороной и после сверки по ориентирам возвращается в нужную точку, или самолёт сделал крюк, обходя опасности. Возможно, пилот вообще летит без штурмана, так как предстояло забрать двух человек. Добавлю, непростых людей. Таких в крыльевых люльках вроде как и нельзя перевозить. Не по статусу.

«Как минимум меня, — усмехнулся я мысленно. — Васильков хоть и в одном звании, но по рангу сильно ниже котируется».

— Всё равно не слышу, — вздохнул мой напарник спустя полминуты внимательного прислушивания к окружающим нас звукам.

«Куда тебе, — рефлекторно подумал я. — Амулетов у тебя нет, и заговорами ты не пользуешься».

Прошло ещё минут пять, когда звук авиационного мотора стал настолько отчётливым, что его уловили уши моего напарника.

— Слышу! — выкрикнул он. — Поджигаем.

Мы с ним бросились к заранее приготовленным кострам, по которым экипаж самолёта будет совершать посадку.

Вскоре моё обострённое магией зрение засекло над макушками деревьев тёмную фигуру самолёта с характерными крыльями. «Рус фанер» — так презрительно фрицы называют этот аппарат. А еще «швейная машинка», когда трусливо прятались по щелям и блиндажам от бомб, сбрасываемых им на головы по ночам экипажами У-2. До меня доходили кое-какие слухи, что легендарный «кукурузник» полноценно модернизируют, превращая в почти современный самолёт, который хоть в мир, хоть на пир, как говорится. Да, хоть и тихоходный, но он был сродни будущим «жигулям» и «уазикам», которые можно было починить в полях и горах с помощью мотка проволоки, молотка, а порой и куска мыла.

Лично мне уже довелось полетать чуть ли не на каждой выпущенной до войны и в войну модели. От обычного ширпотребовского, до генеральского «лимузина», отличающегося от прочих наличием закрытой кабины с небольшими, но удобными креслами для пары человек. Кстати, почти у каждого генерала и командующего крупными соединениями есть такой. А ещё у высокопоставленных сотрудников ГБ. А у самых-самых в личном-служебном владении имеются Ли-2.

Усиленное магией зрение помогло рассмотреть ряд важных деталей при приземлении самолёта. Как и предполагал — к нам прилетел только один лётчик. Голова в лётном шлеме торчала только из «ячейки» сразу после винта. Также я увидел, что к нам прибыла трёхместная версия. Значит, не придётся Василькову трястись в крыльевой капсуле.

Мотор стих ещё до того, как У-2 коснулся колёсами травы. Раздался громкий треск ломаемых прошлогодних сухих стеблей, мелких кустарников, стегающие удары длинные стеблей по корпусу и крыльям. Несколько раз высоко подпрыгнув и качнувшись с бока на бок самолёт, наконец-то, остановился. Из кабины ловко и быстро выбрался лётчик и немедленно залёг на земле под винтом.

— Иволга шестьдесят! — раздался его голос.

— Кречет сорок! — после секундной паузы отозвался мой напарник.

Выждав ещё несколько секунд, мы двинулись к самолёту, при этом автоматы повесили на плечо. Пилот поднялся с земли и убрал ТТ в кобуру.

— Здравствуйте, товарищи, — нейтрально поприветствовал он нас.

Мы ответили на его приветствие, а потом я поинтересовался:

— Летим? Загружаемся?

Гость сильно поморщился.

— Если бы, — со вздохом ответил он. — Тут проблемка…

К счастью, с «проблемкой» можно было справиться своими силами. Не пришлось бросать самолёт и двигаться пешим ходом к новой точке, где нас бы забрал очередной летательный аппарат. Вот только провозился лётчик слишком долго. Когда мы развернули самолёт для взлёта, край неба уже чуть-чуть посветлел. Лицо у лётчика было мрачнее мрачного. Лететь придётся уже в светлое время суток. Я занял место за пилотом. Васильков устроился в третьей «ячейке» за пулемётом ШКАС на кольцевой турели.

Опасения сбылись. Так и тянуло сказать, что накаркали.

Внезапно справа раздался громкий треск и хлопки. Последние напоминали звуки от флагов во время сильного ветра или при встряхивании простыни. В крыльях появилось несколько крупных прорех.

Спустя пяток секунд за спиной рокотнул ШКАС. И тут же смолк. Я завертел головой. Но противника увидел только после того, как он пронёсся над нами, на мгновение накрыв тенью.

«Тяжёлый мессер», — пронеслась в моей голове мысль.

Противник развернулся и повторно попытался расстрелять наш небесный тихоход. Но тут наша скорость была нашей защитой. Скорость и удивительная манёвренность. Пилот увёл самолёт в сторону и две коротких огненно-дымных полосы трассеров прошли далеко от нас.

Через несколько секунд вновь прозвучала очередь из пулемёта, которым управлял гебист. Увы, но с тем же нулевым результатом.

— Лучше бы вообще не жёг патроны, — пробормотал я, имея в виду Василькова и его опытность в плане стрельбы по воздушным целям из летящего объекта.

Наш пилот был настоящим асом. Раз за разом он уводил У-2 из-под вражьего прицела. Дважды дымные трассы трассеров проходили в десятке метров от крыльев и фюзеляжа нашего воздушного транспорта. Странно, но память в этот миг не нашла ничего лучшего, как выдать очередное воспоминание из прошлого, факт, когда-то случайно вычитанный в интернете. Если ему верить, то все лётчики, сумевшие набрать около тысячи и свыше тысячи вылетов летали на «небесном тихоходе». Данный самолёт прощал пилотам любые даже самые критические ошибки. Что особенно было важным для новичков, обучавшихся в ритме «взлет-посадка». Свалить его в штопор было почти невозможно.

Однако враг не сдавался. Наверное, сбить нас стало для него идеей фикс. Кроме этого «стодесятого» больше никто не пытался взять нас на клык. Не хочет никого звать на помощь? Боится, что его запозорят камрады? Хотя, вроде как у немцев уже появилась награда за сбитый У-2.

— Скоро передовая! — сквозь шум мотора и завывание ветра услышал я крик пилота. — Там оторвёмся! Наши зенитки…

Его речь прервал стрекот ШКАСА. В этот раз чекист лупил одной длинной очередью. Через две секунды в грохот пулеметный выстрелов ворвался треск пробиваемого фюзеляжа. Перед глазами пролетели щепки и неопознанные мелкие фрагменты, похожие на птичий пух и крупные хлопья снега.

ШКАС смолк.

Самолёт резко клюнул носом, но тут же выпрямился.

Через секунду над нами проскочило брюхо «мессера».

— Да на! — вырвалось у меня. Мне хватило всего одного мгновения, чтобы дёрнуть ППС, лежащий на коленях, левой рукой за ствольную коробку стволом вверх, а правой схватиться за рукоятку по пути ставя затвор на боевой взвод, нащупать спусковой крючок и послать длинную очередь вслед вражескому самолёту. Стрелял интуитивно, наудачу. Но в магазине стояли зачарованные патроны, а на мне висел заговор, повышающий физические кондиции организма. Наверное, благодаря этим факторам я и попал по фрицу. Ранее я даже и не пытался стрелять из автомата по столь вёрткой цели, которая не подходила к нам ближе, чем на полторы сотни метров.

Один из двигателей «мессера» мгновенно вспыхнул и окутался густейшим облаком чёрного-пречерного дыма. Второй слегка задымил. Сам истребитель резко клюнул кабиной вниз.

— Готов! Спёкся! — заорал я.

К сожалению, радость от победы над сильным и назойливым врагом оказалась омрачена нашими потерями. Васильков был мёртв. Снаряд авиационной пушки разнёс ему голову. Пилот, как оказалось, тоже не пережил вражескую атаку. Он не реагировал на мои крики. Когда я отстегнул ремни и рискуя вылететь из самолёта дотянулся до него, то увидел, что его спина была залита кровью, а лётный комбез пестрел тремя или четырьмя прорехами. Ни одному, ни второму не помогут мои лечащие заговоры. При всём при этом было удивительно, что У-2 летел ровно, достаточно плавно снижаясь.

Что делать в такой ситуации я не знал. Парашютов нам с Васильковым пилот не выдал. Оставалось только активировать оберег и дополнительно нашептать защитный заговор.

С оглушительным треском деревянных и матерчатых деталей, протяжным скрипом и жалобным стоном сминаемого и разрываемого металла «небесный тихоход» врезался в высокие молодые берёзки. Меня, отстегнувшегося заранее, выбросило из самолёта как камень из катапульты.

— А-а, мма-ать! — коротко и очень экспрессивно высказался я, сломав собой несколько тоненьких стволов.

Я выжил в невероятной круговерти и катавасии, но говорить, что это случилось по воле чуда не стану. Магия — вот что меня защитило. Кстати, она же спасла меня от последней атаки «мессера», в ходе которой погибли мои товарищи. Вот только у чекиста был защитный амулет. И почему-то он не активировал его после встречи с вражеским истребителем, как поступил я? Забыл или решил сэкономить? Не поверил в его возможности? Ещё почему-то?

— Тц-ц, а вот и настоящее чудо, — произнёс я тихо, задрав вверх голову. Березняк рос на краю просторного луга. И именно на него сейчас падал подбитый мной «Messerschmitt Bf.110». Только чудом я могу назвать данный факт, что мы оба выбрали одно и то же место для посадки. — Или этот фриц настолько отбитый, что решил добить нас на земле?

Версия вполне имела основание для существования. Сверху немец видел жёсткую посадку, но У-2 не взорвался, не загорелся и рухнул брюхом, а не скапотировал. Я бы тоже подумал, что как минимум пилот остался жив и смог жёстко посадить самолёт. Ах да, ещё же есть и я — стрелок, грохнувший тяжёлый истребитель уже после того, как он достал «тихохода» последней очередью.

Что ж, такой расклад мне даже на руку. Появится «язык». Точнее, два, если я из автомата не подстрелил одного из фрицев.

Немецкий самолёт рухнул брюхом на землю и понёсся вперёд, разбрызгивая во все стороны землю и траву, как джиперы грязь во время внедорожных покатушек в моём мире. Две лопасти винта согнулись назад, превратившись в своеобразные лыжи. Третья лопасть на каждом двигателе торчала чуть ли не строго вертикально вверх. От удара чадящий двигатель вновь вспыхнул. Огромный язык пламени лизнул остекление кабины. От вида этой картины у меня сердце на мгновение замерло: конец моим «языкам». К счастью, дальше огонь не пошёл. Лишь разок обдал кабину и втянулся обратно в двигатель.

— Давай, давай, выползаем наружу! — выкрикнул я, бегом направляясь к истребителю. — Сгорите же, долбоящеры сраные! Кого я потом особистам буду сдавать под расписку⁈

Меня будто на самом деле услышали. Колпак над передней частью кабины резко взлетел вверх. Показалась человеческая фигура, торопящаяся выбраться из горящего самолёта. Я ждал второго, но вместо штурмана наружу выскочил… огромный пёс. Кажется, это был дог.

Собака оказалась на земле раньше человека. Уже через пять секунд он увидел меня и сразу же стремглав бросился ко мне. Молча. Не было ни лая, ни рычания. Повреждение самолёта и крайне грубое приземление с виду никак не сказались на псине.

Я машинально схватился за оружие и только сейчас обнаружил, что на мне нет даже кобуры с пистолетом. Только ножны с кинжалом тульского дедка-кузнеца. Автомат потерял ещё во время незапланированного катапультирования после жёсткой посадки. И искать его не стал, чтобы не терять время при виде спускающегося «мессера».

Едва его успел обнажить клинок, как на меня в прыжке кинулась собака. Выставив левую руку, я позволил догу вцепиться в неё. После этого мы вдвоём покатились по земле.

Раз! Раз! Раз! Я трижды ударил кинжалом в шею и в живот псину, стремясь поразить самые жизненно важные органы. Острая заточенная как бритва сталь той формы, которая идеально подходит для уколов, входила в плоть животного легче, чем иголка в перьевую подушку.

Пёс дважды глухо проскулил и обвис, превратившись в живую гирю немногим легче меня. Даже после смерти он не разжал челюсти. Впрочем, где резать челюстные мышцы в подобных случаях я знал прекрасно. У меня ушло секунды три на то, чтобы освободить руку. Отстранённо подумал, что замарался кровью чуть ли не с головы до ног.

Только-только я поднялся на ноги, как рядом раздались частые пистолетные выстрелы. Стрелял немец. Он стоял на одном колене, упираясь левой рукой в землю и целясь в меня из массивного «парабеллума». Светлые волосы на его макушке слиплись от крови, которая тонкой струйкой стекала ему на лоб, а потом разделялась ещё на две, которые текли по виску и по переносице в глаз, а дальше по щеке.

Кажется, дважды немец сумел попасть в меня. Но магия оказалась не под силу девятимиллиметровым патронам. Опустошив магазин, он полез за новым. Но не преуспел в этом. Я добежал до него раньше и по футбольному пробил ему с ноги в челюсть. Невнятно гмыкнув, немец резко запрокинул голову назад, выронил пистолет и рухнул на спину. И больше не пошевелился.

Оглушённого врага я первым делом оттащил от его полыхающего самолёта. А то если Её Величество Удача решит пошутить по-чёрному, то я потеряю «языка» от какого-нибудь шального осколка или сдетонировавшего боеприпаса. Затем скрутил его по рукам и ногам, и только после этого направился обратно к У-2.

Товарищей я похоронил недалеко от самолёта в неглубокой могиле. У пилота с собой документов не было. Что же до Василькова, то я не уверен, что его звали так на самом деле. Но всё же ножом чекиста — кинжал поберёг — я начертил на куске фюзеляжа его имя с фамилией и звание. Рядом накарябал «неизвестный лётчик У-2». После чего положил это надгробие военной эпохи поверх холмика свежей земли. Когда вернусь к своим, подробно опишу место захоронения. Пусть родные лучше получат похоронку и награды, чем всю свою жизнь проведут, глядя на листок из военкомата с записью «пропал без вести».

ГЛАВА 15

Одна из лучших дивизий вермахта, вот уже более двух месяцев находящаяся в резерве в тылу была поднята по тревоге и брошена в сторону советского Пскова. Город перешёл под управление Германией ещё в прошлом году во время стремительного наступления на советский Ленинград. Все верили, что вторая столица Советов вот-вот падёт или окажется в столь мощном кольце, что её жители и защитники к весне будут уморены голодом и холодом. Но планы немецкого командования столкнулись с фанатичной яростью унтерменшей. Ленинград не только не был взят. Наоборот! Битва на подступах к нему стала началом разгрома блицкрига, смертью тысяч сынов фатерлянда не от пули или осколка, а от холода и появлению в монолитных рядах морали вермахта первых крупных трещин в виде панических и упаднических слухов.

Альберт Леманн, капитан и командир танковой роты уже два дня страдал бессонницей и каким-то мрачным настроем. И когда его подразделение отправили в авангарде, отчего-то первой мыслью, пронёсшейся в голове, стала: «вот и конец». По результатам почти года тяжелейших боёв с русскими штаты были пересмотрены в сторону усиления. Вместо бронемашин с пулемётным вооружением и малокалиберными пушками командование ввело в роты танки третьей модели, немного усилив те «четвёрками». Леманну даже в чём-то повезло. Он получил три новейших танка Танк Pz. IV Ausf. F2 с длинноствольной пушкой калибром семьдесят пять миллиметров. Этот танк уже был почти на равных с советскими «тридцатьчетвёрками». Пять танков в его роте были представлены «тройками» с пятидесятимиллиметровками. Три были старыми Т-4 с короткими орудиями-«окурками» и ещё имелся один танк второй модели.

— Господин капитан, впереди что-то непонятное, — услышал он в наушниках искажённый голос взводного, возглавлявшего движение танковой колонны дивизии. — Никто не может ехать вперёд.

— Мины? Засада?

После двухсекундной паузы лейтенант Беркель странным тоном ответил:

— Ничего нет. Наши солдаты просто сходят с ума стоит им сделать лишний шаг по дороге…

Луг и поле, где ещё с прошлого года остались следы от грядок с неубранным картофелем или быть может брюквой (по курсирующим среди немецких солдат слухах иваны её обожают как какие-то свиньи) было заполнено десятками бронемашин и ещё большим количеством грузовиков и мотоциклов. А впереди на широкой дороге с гравийным покрытием стояли несколько мотоциклов, два грузовика и один «кубель» рядом с ними, на откосах кюветов и на всё тех же лугу и поле лежали примерно два десятка тел в немецкой форме.

— Они сами, понимаешь, Франц, сами застрелились! — хрипло и дрожащим голосом рассказывал какой-то ефрейтор пехотинец совсем молодому шутце, у которого вместо усов на верхней губе торчал пушок. — А Макс с Августом упали замертво с мотоцикла, когда на полной скорости рванули прямо по дороге…

Леманн выбрался из танка и отправился на поиски офицеров, которые смогут разъяснить ему происходящее. Он ничего не понимал. Злился и одновременно внутреннее дрожал от непонятного ужаса. Несколько раз ему казалось, что слышит шёпот своей прабабки. Она по рассказам родителей и соседей, была сильной ведьмой, которая сумела избежать костра в середине девятнадцатого века, на который её было потянул бургомистр и священники. Слов в шёпоте родственницы Альберт не разбирал. Но чувствовал, что покойница о чём-то его предупреждает.

«Чёртова Россия, — мрачно подумал он, шагая среди сотен растерянных мужчин, вооружённых до зубов и при этом незнающих, как защитить себя всем этим стреляющим железом и бронёй от неведомой угрозы. — Не нужно было лезть сюда. Пускай бы эти иваны варились в своей кастрюле и рвали друг друга на мясо для сосисок».

Его взгляд поймал группу офицеров на обочине дороги примерно в ста метрах от невидимой полосы отчуждения, к которой все боялись подойти. Главным среди них был знакомый Альберту майор из штаба первой бригады дивизии, из пехоты.

— Герр майор, — гауптман слегка вскинул правую руку в приветствии.

— Хайль, — ответил тот с мрачным выражением на лице. — Это ваши танки только что прибыли, Альберт?

— Так точно, господин Тирлем. Что происходит? Я услышал странные рассказы о невидимой смерти впереди, — подтвердил Леманн и тут же поинтересовался.

— Это не слухи, Альберт. Красные задействовали неизвестное оружие, которое убивает кого-то мгновенно, а кого-то сначала сводит с ума. Пресловутые лучи смерти из фантастических книжек…

Майор несколькими короткими фразами сообщил то, что сам капитан уже слышал от окружающей толпы, но не верил этому. Удобная для наступления дорога и местность вокруг неё стала непроходимой на несколько километров по фронту. Точно узнать расстояние не получилось из-за отсутствия добровольцев. Все, кто был молод и соответственно горяч, лихой и бесстрашный до глупости уже лежал бездыханным впереди. не было ни выстрелов, не взрывов, ни следов газа, ни иных эффектов, которые указывали бы на использование оружия или каких-либо установок. Успели только отметить точную границу воздействия. И это тоже было странно. Можно было стоять в шаге от неё и быть в безопасности. А затем сдвинуться на тридцать-сорок сантиметров и испытать невероятный, какой-то животный страх. Ужас, который в считанные мгновения сводил с ума. Трое смогли вернуться на безопасную территорию. Разум к ним, впрочем, не вернулся. За пару секунд крепкие мужчины полностью поседели, превратившись в стариков с трясущимися руками и пустым взглядом. Разведка ушла влево и вправо, но пока — а прошло уже около часа — никто из солдат не вернулся. Впрочем, даже если где-то среди оврагов и речек с лесами вдоль дороги и найдётся безопасный проход, всё равно техника не сумеет им воспользоваться.

— Проклятье, — выругался гауптман, возвращаясь к своему подразделению. Внутри бились два чувства. Недоверие и страх. Какая-то часть сознания не могла поверить в то, что каким-то варварам удалось создать оружие, отсутствующее у великой Германии. Другая вызывала нервную дрожь и холод по коже от мысли, что он может погибнуть не в бою и даже не поняв, что умер. А если превратится в слюнявого безумца? Нет, лучше тогда смерть. Оказавшись рядом со своими танками, Леманн по радиосвязи вызвал к себе командиров машин. — Камрады, впереди иваны заминировали дорогу и все подступы к ней. Оружие… м-м… скажу так, непростое. Майор Тирлем из пехотной бригады обозвал его лучами смерти. Полагаю, вы и сами уже слышали, что говорят они все, — командир роты мотнул головой назад, подразумевая окружающую толпу, состоящую из разных подразделений, брошенных навстречу наступающим большевикам. — Но мы не можем стоять здесь и ждать… да чёрт его знает, чего можно ждать! Другой дороги нет. Мы просто сожжём всё топливо, прежде чем доберёмся до назначенного района. Я обещаю крест с дубовыми листьями тому, чей танк прорвётся вперед по дороге и сможет найти установку русских, которая излучает эти лучи смерти. Если на полной скорости…

Договорить он не успел. Его прервали. Это сделали это те, кого оккупанты меньше всего хотели увидеть в текущей обстановке.

— Schwarzer Tod!!! — пронёсся многоголосый крик, полный ужаса над дорогой и её окрестностями, заполненными техникой и людьми.

Работающие моторы сотен грузовиков, тягачей, танков и грузовиков заглушил рокот авиационных двигателей советских штурмовиков, подкравшихся к своей цели на бреющем. «Илы» шли буквально над самыми верхушками деревьев. Поднялись выше в самый последний момент, чтобы занять атакующее положение и обрушить на гитлеровцев свой смертоносный груз.

Неведомый барьер заставил скопиться огромные силы на сравнительно небольшом участке. Десятки танков с самоходками, не меньше двухсот грузовиков, броневиков и тягачей, свыше сотни противотанковых пушек и гаубиц. И больше четырех, а то и пяти тысяч солдат. Плюс лошади в упряжках.

По этой массе ударили семь звеньев «илов». Двадцать один штурмовик, каждый из которых нёс в кассетах по сто девяносто новейших бомб — ПТАБ-2,5–1,5. При правильной штурмовке одна такая падала на пять-десять квадратных метров. Основное воздействие было кумулятивным. Никакая вражеская броня не могла выдержать раскалённую злость, заключённую советскими инженерами и мастерами в небольшой корпус. А также она могла худо-бедно нести фугасное и осколочное воздействие. Так что от этих бомб досталось всем!

За считанные минуты дорогу и территорию вокруг неё затянуло огнём и чадным чёрным густым дымом. Обвешанные канистрами и бочонками с топливом танки с броневиками превращались в жаркие костры. Огонь от них перекидывался дальше. Появлялись озёра и реки пылающего топлива. Не единожды в их кольце оказывались люди. Судьба у них была проста и страшна: смерть от удушья, жара или от огня. Обезумевшие лошади рвали постромки и вносили дополнительный хаос.

Капитан Альберт Леманн умер не сразу. Он ещё успел добежать до своей машины, забраться под броню и приказать закрыть все люки. Но сразу две ПТАБ ударили по его «четвёрке». Одна из бомб вызвала пожар в моторном отсеке. А вот вторая убила наводчика с заряжающим и лишила ног гауптмана. Он несколько минут орал от страха и боли в пылающем танке прежде чем потерял сознание перед смертью.

Моя группа вошла в полыхающий Псков одной из первых на плечах отступающих немцев. Ставка ювелирно провела операцию, разорвав вражескую оборону в клочья на нескольких направлениях, и очень быстро превратив эти мелкие прорехи в одну дыру, в которую и рванули красноармейские дивизии. За их спинами остались мелкие «котлы» с гитлеровцами, которые продолжали сражаться, не подозревая о своей грустной судьбе. Те, кто успеет поднять руки — будет жить и даже лет через десять вернётся к себе домой, а остальные удобрят местные суровые северные земли.

Перед самым наступлением, разбившись на пары (я действовал в одиночку) группа совершила несколько диверсий, уничтожив два аэродрома и три крупных хранилища с топливом. Причём потери более сотни — сильно более — «юнкерсов», «мессершмидтов» и «фокеров» с «хеншелями» и «дорнье» оказало на немецкую возможность отразить наше наступление мощное воздействие. Сто пятьдесят самолётов — это не сто пятьдесят танков. Их потеря гораздо катастрофичнее. Кажется, я уже озвучивал эту мысль, но хочется сказать это ещё раз.

Сильная авиация позволила Германии успешно развивать наступления по всем фронтам в начале Второй мировой войны. И успешно сопротивляться, продляя свою агонию на всём её протяжении. Поэтому я с товарищами использовался постоянно в качестве эдакого ПВО. Кто там из жизненных классиков сказал, что лучшее ПВО — это наши танки на аэродроме противника? Хочется к его словам добавить, что вместо танков хватит и нашей безбашеной пятёрки. Сработаем даже лучше.

Ещё стоит добавить, что на месте каждой нашей диверсии оставлялась надпись: здесь был Карацупа. Ковалёв мне как-то поведал, что уже вскрыли восемь старых агентов Германии и две ячейки, которые провалились при попытке раскрыть тайну вездесущего и ужасно смертоносного Карацупы. Про себя я ещё тогда подумал, что это только про немецких шпионов мне рассказали. Уверен, что «карацупой» интересовались и англичане с американцами. Ведь невозможно закрывать глаза на отряд, обладающий столь невероятной эффективностью. А то вдруг его бойцы придут в гости, когда союзники перестанут быть союзниками?

Меня бы и дальше гоняли по немецким тылам. Там я был самым эффективным оружием. Может даже лучше будущей атомной бомбы. Но уже я сам попросил давать мне вот такие передышки, когда вокруг сплошное пекло, чтобы не нужно было подкрадываться, убегать и прятаться. К тому же, в ряде случаев мы впятером могли заменить атаку танковой роты или артудар гаубичной батареи. Иногда наступление на самом важном участке тормозилось о сопротивление небольшой группы вражеских солдат, занявших крайне удачный рубеж. Тогда и танки с гаубицами не помогали. В таких случаях вперёд шёл я с парнями, прикрытыми оберегами.

Бой в Пскове разбросал нашу пятёрку по соседним улицам. В итоге я в стремительном рывке вырвался на небольшую площадь с изорванной брусчаткой воронками и ниткой траншеи. Окружающие дома частью горели, частью уже сгорели. Лишь парочка выглядела относительно целыми. Но там засели гитлеровцы. При виде остовов построек во мне, в который раз за этот день, забурлила злость. Дома были старыми. Точнее старинными. В будущем они стали бы объектами культурной и исторической ценности, но теперь их ждёт только бульдозер, ломы и кирки рабочих.

Обойти площадь будет сложно. Ближайшие улицы перекрыты завалами от разрушенных домов, баррикадами, стальными «ежами» и траншеями. Причём «ежи» как бы вообще не наши, оставшиеся в городе с того года, когда здесь пытались остановить врага. Пскову досталось в сорок первом во время броска гитлеровцев на Ленинград. Ныне он просто добивается. От небольшого городка практически ничего не осталось. Процентов восемьдесят или даже все девяносто — это руины, старые и новые, дымящиеся.

На площади стояла немецкая «пятидесятимиллиметровка». Её поддерживали два стрелка с противотанковыми ружьями Panzerbüchse 39. В домах засели три или четыре пулемётчика. И не меньше взвода прочей махры с карабинами. На краю площади стояли два наших дымящихся танка. «Тридцатьчетвёрка» старого образца и условно новый Т-70. Рядом с ними неподвижно замерли три тела в чёрных комбинезонах. Добраться до немецкой пушки могла лишь пехота, но ей не давали поднять голову пулемёты в домах. Что же до условности, которую я упомянул в адрес танка, то, несмотря на все модернизации в военной промышленности, насытить армию Т-34, новыми самоходками и улучшенными КВ-1 не выходило. И руководство страны запустили в производство Т-70, который точно также, как в моём мире, стал палочкой-выручалочкой много где на фронте. К счастью, бездумно слать эти легчайшие танки на вражеское ПТО командование не стало. Эти танки были поддержкой, а не прямой силой. Но кое-где всё равно они выходили на самое остриё атаки, увы.

Здесь был один из тех примеров, когда быстро уничтожить узел обороны мог только я, так как в лобовой атаке тут поляжет немало наших бойцов. Вон они залегли кто где, прячась в каждой воронке, за куском кирпичной кладки, отвалившейся от разрушенного снарядом или бомбой дома, за грудой строительного мусора, в который превратились многие дома по улице. Они вели редкую стрельбу, больше беспокоя гансов, чем нанося им урон.

Я невидимкой влетел на площадь. Сходу оценил ситуацию и начал действовать. Первыми погибли солдаты расчёта ПАК-38. Смерть к ним пришла в виде заговорённой трофейной гранаты. Короткими очередями прикончил расчёты пэтээрщиков. Вместе с ними уничтожил семь или восемь солдат, расположившихся поблизости. И рванул к первому сохранившемуся дому, где устроили себе позицию два пулемёта и не меньше двух отделений пехоты.

Здание было старинным и мощным, сложенным из тёмно-красного «царского» кирпича с клеймами кирпичного завода. Стены у него были чуть ли не в метр толщиной. Рядом с одной из них в брусчатке зияла неглубокая воронка. Возможно, там упала бомба или успел пальнуть наводчик из «тридцатьчетвёрки». Но выворотив больше метра дорожного основания, снаряд оставил на стене только неглубокую выбоину и десятки мелких щербин от осколков и каменного щебня. И ни одной трещины.

Во время броска к дому чуть не угодил под пулемётную очередь. Напуганные внезапной кончиной камрадов прочие солдаты открыли частую стрельбу «на испуг». Сквозь дым в сторону красноармейцев в укрытиях.

— Фунтики сраные, напугали, — пробормотал я, машинально отшатываясь в сторону от просвистевших в метре от меня пуль.

Головы пулемётчиков отлично виднелись в оконном проеме рядом с МГ на станке. Их я прикончил несколькими одиночными выстрелами из автомата. И следом швырнул очередную «толкушку». В боях в Пскове я то и дело собирал трофейные гранаты, тут же заговаривал и пускал в дело. Ещё одну гранату швырнул в окно, заложенное мешками с землёй. Оттуда торчали три винтовочных ствола.

После взрыва до моих ушей донеслись стоны боли и проклятья на… испанском.

«Да это же голубая дивизия!», — пронеслась в голове мысль. Точно, я же видел на редких трупах рубашки специфического цвета, из-за которых испанские добровольцы получили своё название, которое в моём времени приобрело бы двусмысленное значение. Немцы боролись с вольностями испанских союзников, требуя дисциплины. Но те стойко игнорировали чужие требования. Многие не только носили свои рубашки, но кое-кто даже и красные береты. Именно так они приходили на вербовочные пункты: в таких рубашках и беретах.

После гражданской войны в Испании, где победил генерал Франко, в стране образовалось крайне сильное антикоммунистическое настроение. И когда правительство кинуло клич о наборе добровольцев в помощь Германии для борьбы с СССР, то количество пришедших на вербовочные пункты превысило ожидаемое в десятки раз. Настолько сильным оказалось желание сражаться против ненавистных в Испании большевиков. В моей истории именно Голубая дивизия удерживала один из участков фронта вокруг осаждённого Ленинграда и обстреливала город, полный мирных жителей. Им было плевать, что от снарядов гибли не такие же солдаты, как они, а старики, женщины с детьми, больные и раненые. При этом Испания держала в этой войне нейтралитет, понимая, что по ней немедленно ударят те же англичане, как по союзнику безумного фюрера.

Ещё по СВО во мне родилась лютая ненависть к наёмникам. Они были для меня на одной ступени с ярыми нациками — фанатиками-бандеровцами. И если выпадал такой шанс, то я отправлял всех на встречу к их кумиру, не смотрел на то, что некоторые из них бросали оружие, как и на то, что за пленение иностранцев или за группу хохлов очень часто награждали медалями. Помню, сталкивался с одним кадром в окопах, который часто проговаривал при захвате пленных фразу «медалька моя».

Сейчас эта злость вырвалась из меня бушующим потоком. Возможно, сказалась длительность сражения за город, отсутствие отдыха и вид наших убитых. Я превратился в саму смерть для испанцев на этой площади. Не жалел никого. Ни тех, кто держал в руках оружие, ни тех, кто не мог им управляться из-за ранения. Жестоко? Плевать.

— Эй, славяне! — крикнул я, на всякий случай укрывшись за обломком стены от дома на краю площади, когда с врагами было покончено. — Свои! Не стрельните часом!

Немного выждав, я выбрался из укрытия и пошагал в полный рост к красноармейцам за высоким завалом, в который превратился двухэтажный дом с первым этажом из речного камня и деревянным вторым.

Оттуда поднялись двое. Немолодой мужчина с седыми усами аля-боярский со старшинскими петлицами. И высокий молодцеватый боец. Оба держали в руках ППШ с дисковыми магазинами.

— Кто таков будешь? — поинтересовался у меня старшина.

Вместо ответа я поднял руку и слегка сдвинул ворот маскировочного комбинезона.

— Извините, товарищ капитан…

— Просто капитан, — перебил я его. — Моя группа зачистила площадь. Живых там нет. Занимайте позиции. Мы двинули дальше.

Полностью освободить небольшой Псков лихим ударом не удалось. Он оказался в нашем ближнем тылу. А вместе с ним и все немецкие части.

Но даже не это было главным. Важно то, что в ходе наступления Красная Армия вышла на границу с Эстонией на юге от Пскова и на севере от Гингисеппа. В псковском «котле» и в «котле» на стыке Псковского и Тёплого озера оказались не менее шестидесяти тысяч фрицев и их союзников. Это был первый громкий удар колокола Победы! Лично мне кажется, что данный факт будет даже куда внушительнее и важнее прошлогодней Ленинградской битвы. Либо сопоставим с ней.

ГЛАВА 16

Недалеко от районного центра города Владимира в Ивановской области был создан в конце сорок первого года лагерь для немецких военнопленных. Здесь находилось менее пяти сотен офицеров вермахта и СС. От лейтенанта до майора.

Лагерь военнопленных у одних вызывал злость, у других тоску и страх, для третьих это был повод для гордости и радости. Для тех, кто сюда попал с войной было покончено. После ее окончания им предстояло восстанавливать то, что было ими же разрушено в чужой стране. Но многие боялись не дожить до момента освобождения, зная, что успели натворить сами или видя чужие зверства. Особенно нервничали эсэсовцы и пилоты. И первые, и вторые громко и ярко отметились в страшных делах по уничтожению мирного населения. Многие выжили просто чудом.

— Оскар Кариус! — крикнул сержант из конвоя, встав на пороге бараке. — Кариус, мать туды, живо на выход!

С одной из табуреток, стоящих в несколько рядов в проходе между двухэтажных нар из досок, встал молодой белобрысый мужчина.

— Это я, герр сержант, — ответил он с сильным акцентом на русском языке. Волей-неволей многим в лагере пришлось выучить чужую речь. При этом голос его дрогнул. Уже не раз после таких вызовов пленные исчезали. Позже до обитателей лагеря доводилось, что пропавший был предан суду за свои преступления и в его отношении применена высшая мера социальной защиты. Некоторые конвоиры, испытывающие ненависть к захватчикам, зло шутили в таких случаях, мол, помазали вашему фашисту лоб зелёнкой. При всём при этом находились среди пленных такие кадры, которые в подобных случаях искренне обижались на «фашиста». Пытались объяснить охране, что они национал-социалисты, а фашисты — это итальянцы.

— На выход, — рявкнул сержант.

Пока шёл к зданию лагерной администрации, немец успел взять себя в руки. За собой он не видел ни одного греха. Он был лётчиком-истребителем и прикрывал своих камрадов при бомбёжках и штурмовках вражеских позиций. Против мирных жителей ни разу не применил пушки и пулеметы своего «сто девятого». Но шла война и кто там будет разбираться в подобных тонкостях? Этого-то он и боялся. У его конвоиров для такого случая есть очень уместная поговорка: лес рубят — щепки летят. Как бы не так вышло, что ему предстоит стать одной из щепок.

Его провели на второй этаж. Конвойные поставили немца к стене, постучали в дверь и, получив ответ из комнаты, завели Оскара внутрь. После чего удалились. Бывший лётчик остался наедине с коротко стриженным и уже заметно седым крепким мужчиной сорока с небольшим лет, с волевым лицом и высоким лбом. Во взгляде незнакомца читался недюжинный ум и холодная сталь жесткого характера. Малиновые петлицы на чужой форме вновь заставили немца ощутить леденящий страх. За почти полгода пребывания в плену он не только научился коряво изъясняться на русском языке, но и сумел разобраться в знаках отличия родов служб противника. Тот, кто сидел перед ним за большим столом в кабинете служил в подразделении, которое боялись сами русские.

«Комиссар, может ещё и еврей, — пронеслось в голове у Оскара. Вникать в тонкости в мыслях он не собирался. Родная пропаганда дала достаточно знаний, чтобы в слове „комиссар“ отразить весь страх перед обладателем краповых петлиц и огромной звезды на рукаве. — О-о, матерь божья, помоги мне сохранить жизнь».

— Присаживайтесь, Кариус, — приглашающе указал на стул по другую сторону стола напротив себя. Когда тот осторожно устроился на нём, собеседник продолжил. — Представьтесь полностью, назовите своих родителей, место рождения, других близких родственников.

— Я Оскар Кариус…

Лётчик старался говорить коротко, сухо, без подробностей, выкладывая лишь то, что уже успел сообщить после плена и что сами русские сумели разузнать о нём из документов и от других немцев. Оскар не был дураком. В его голове забрезжила догадка о том, зачем простой лейтенант понадобился грозному комиссару.

— А почему вы не упомянули своего деда, Оскар? — неожиданно и при этом ожидаемо поинтересовался у него русский, когда пленный закончил свой рассказ. — Оскар Кариус ведь ваш дед?

Лётчик почувствовал, как лицо покрылось холодным потом. Он машинально поднял правую руку и стёр ладонью липкую испарину. То, чего он опасался случилось. Сразу после попадания в плен он надеялся на помощь деда генерала. По глупости среди своих несколько раз упомянул этот факт. Мол, его обязательно обменяют на парочку комиссаров и евреев, которых вермахт захватил тысячами. Позже он сто раз пожалел об этом, сообразив, что стоит большевикам узнать про данный факт и о свободе можно забыть надолго. Ещё и деда начнут шантажировать. До этого дня он полагал, что его речи благополучно забылись. Оказалось, нет.

— Да, герр офицер, дед, — негромко сказал он.

— И вы с ним в хороших отношениях? — продолжал допытываться хозяин кабинета. — Вы единственный внук, так?

— Так, герр офицер, — кивнул Оскар.

— Оскар, успокойтесь, — улыбнулся ему русский собеседник. — Хотите чая? Сигарету?

Он достал из кармана пачку с сигаретами, зажигалку, положил их на стол и придвинул к Кариусу. Чуть помедлив, тот взял одну сигарету, зажал кончик в губах, несколько раз щёлкнул зажигалкой и впервые за несколько недель затянулся ароматным и крепким дымом. Изредка военнопленным выдавали сигареты или табак, из которого они научились крутить сносные самокрутки. Но и то, и другое было очень низкого качества. Даже сравнивать не стоило с сигаретами, которые предложил ему русский.

— Я знаю, что вам от меня нужно, — наконец, сказал Оскар. Перед ним на столе стоял пустой стакан в серебристом подстаканнике с чайными разводами на стенках, а в пепельнице лежали четыре окурка. — Но я не хочу подводить своего деда. Я не буду ему ничего писать и ни о чём просить! — последние слова он почти выкрикнул.

— А выжить хотите? Чтобы жили ваши отец с матерью? Сам дед тоже чтобы жил… этого желаете, Оскар? — произнёс русский всё тем же тоном, не обратив внимания на эмоции лётчика. — Ты видел в лагере новых офицеров? Слышал, о чём они рассказывали?

— О вашем наступлении на севере. Но это здесь причём? — сбавив тон и сквозь зубы пробормотал военнопленный.

— Война закончится максимум через год, Оскар. Может значительно раньше. И в твоих силах сделать так, чтобы оказалось меньше жертв как среди солдат, так и среди мирного населения. Думаешь, снаряды и бомбы выбирают кого убивать? — продолжил разговор с немцем советский командир. — Ты сам простишь себе, когда, вернувшись домой узнаешь, что погибли твои родители только потому, что ты решил поиграть в фанатика, верного сумасшедшему фюреру, который ввергнул страну в пропасть войны? С другой стороны, если твой дед примет нужную сторону с твоей помощью, то и он сам, и ты, и твои родители останутся не только живы, но и займёте достойное положение в новой Германии. В наших силах обеспечить безопасный выезд в, например, нейтральную Швейцарию твоим матери с отцом. А также предоставить достаточно средств, чтобы они там сумели устроиться и жить, а не существовать. Позже мы и тебя перевезём к ним, снабдив новыми документами, — речи комиссара лились в уши Оскара сладкой патокой. — В противном случае ты отправишься на рудники в Сибирь. Жизнь там тяжёлая, работа не легче. К тому же, охранять вас будут те, кто потерял родных от рук ваших эсэсовцев и авиации. Ты же пилот, Оскар? Пилот, — сам спросил и сам ответил русский. — Никто не станет разбираться в чём ты виноват. Наш народ видит в люфтваффе обычных мясников и палачей, которые устраивали в сорок первом охоту на колонны с женщинами и детьми. Поэтому, лёгкой смерти не жди, Оскар. А потом мы по своим каналам передадим сведения о твоей гибели семье. скорее всего, даже с фотографиями. Либо сольём фальшивые данные о том, что ты стал работать на нас. Представь, что тогда будет ждать мать с отцом? Да и дед пострадает. Всем достанется по полной, — здесь в тоне немолодого мужчины лязгнула холодная сталь. Как будто дуги волчьего капкана сомкнулись. — Сейчас я не стану требовать от тебя решения. Возвращайся в барак и как следует подумай над моими словами. Особенно над тем, что от ответа зависит не только лишь твоя жизнь. Если ты откажешься, то будет задействован второй вариант.

— Ваш вариант с обманом? И зачем? Просто отомстить за то, что я не хочу предавать свою Родину? — глухо произнёс немец, уставившись в пол, не в силах поднять взгляд на человека, от которого зависела не только его судьба и жизнь, но и всё будущее его родных.

— Нет, Оскар, — спокойно сказал сотрудник госбезопасности, — какая тут месть? Не думаешь же ты, что у меня первый отказник?

— Тогда зачем карать невинных людей? Хотите — отправляйте меня в Сибирь. Но не трогайте моих родителей. Не трогайте деда! — на глазах лейтенанта люфтваффе заблестели слезы.

— Твой случай станет отличным примером для других, Оскар.

— Ковалёв прилетел, — сообщил мне Панкратов. — Тебя хочет видеть.

— Отличная новость, — радостно воскликнул со своей кровати латыш. — Наверное, отправит на какое-нибудь интересное задание. Получше, чем взрывать склады и жечь самолёты на аэродроме.

— Как знать, — вздохнул я, поднимаясь на ноги и принявшись сноровисто обуваться. — Меня могут и озадачить по индивидуальному проекту, — ещё раз вздохнул и добавил. — Индивидуальному и скучному.

Старший майор встретил меня в гражданской одежде. Тёмная двойка, светлая рубашка и чёрная фетровая шляпа. У гебиста было лицо усталого человека, под глазами залегли тёмные пятна, белки покраснели. Но взгляд был полон энергии и задора, сообщая, что предстоящее дело точно не будет скучным.

«В шпионов играет», — в шутку подумал я. Его наряд был типичным одеянием шпионов из фильмов каких-нибудь семидесятых и восьмидесятых годов.

— Отдохнул, Андрей Михайлович? — поинтересовался он у меня.

— Ага, — кивнул я и быстро спросил. — Что за работа, товарищ Ковалёв?

Тот хмыкнул:

— С места и в галоп, так?

— Просто так вы бы меня не вызвали. Тем более одного, — пожал я плечами.

— Вы правы. Для вас есть два задания. Одно вполне знакомо и привычно, хоть и с рядом оговорок.

— Перунки, — сообразил я.

— Да. Но нам они нужны как можно мощнее. Намного мощнее. Пусть даже всего одну. Осилите? Правительство предоставит любые ресурсы. В том числе те, которые, скажем там, не очень гуманны.

Я раздумывал буквально пять секунд.

— Сделаю. Но не сразу. И не с первого захода. А другое задание? — ответил ему.

— Нужно будет переправить через линию фронта одного человека и доставить его глубоко в тыл к немцам. Возможно в саму Германию. Скрывать свои способности не понадобиться. Скорее наоборот. Только не спрашивай, для чего то нужно.

— О как, — крякнул я, не ожидая такое услышать. Впрочем, особых проблем в задании я не видел. О чём и сообщил.

— Вот и отлично, Андрей Михайлович, — обрадовался начальник.

Вечером я загова́ривал ФАБы на аэродроме и рисовал на них имена волхвов. На двух бомбах оставил своё.

Ковалёв не стал прямо рассказывать зачем командованию понадобилась супер-перунка. Но по оговоркам старшего майора и по слухам, собранных среди красноармейцев и в штабах фронта с дивизиями, я понял, что не везде дела идут также хорошо, как на северных рубежах. Немцы в ответ стали давить так, что сразу на нескольких направлениях Красная Армия стала медленно откатываться. Но это было не отступление из-за тяжёлых потерь и превосходства врага

На юге дела и вовсе аховые. Как бы не пришлось сдавать Одессу. Если бы там в основной массе стояли немецкие дивизии, а не румынские, то город точно бы пал этим летом.

Причина такой ситуации была проста. Румыния выпросила у Германии данный регион в качестве личных владений. Немцы согласились на это, но выкатили условия, мол, захватывайте земли сами, мы же просто поможем в меру сил. После того, как финны умыли руки относительно войны с СССР, германцам пришлось тяжко. Остальные союзники были слабее и не имели столь удобных границ, чтобы забирать на себя десятки советских дивизий. И фрицы кинули немалую часть своих дивизий туда, где наших бойцов сдерживали бы финны. Потому под Одессой наши бились с румынами, из которых вояки были так себе. Туда бы побольше оружия с боеприпасами и танками с десятком обстрелянных да укомплектованных дивизий! Увы, но всё это требовалось на главных направлениях ударов гитлеровцев.

Кстати, я буквально вот-вот узнал, что в сорок первом году СССР вместе с Англией совершил блистательную операцию по взятию под контроль Ирана, которым на тот момент имел прогерманское правительство. Шах Ирана заметно для всего мира склонялся в сторону Германии. Прими он окончательное решение поддержать нацистов, то последствия могли быть очень плачевными. Те же наши нефтяные участки оказались бы под ударом. А немцы получили бы иранскую нефть. Кроме того, была ещё соседняя Турция, которая тоже рассматривалась всеми странами, как потенциальный союзник немцев. Но три советских армии и английская армейская группа на корню срубили гипотетическую угрозу присоединения Ирана и Турции к Германии. Самое главное заключалось в том, что ввод войск на территорию Ирана проходил по всем международным правилам. С нотами правительству и использованием пунктов из ранних соглашений между странами.

Я не помню была ли эта операция в моём мире. Кажется, что-то слышал краем уха. Но отчего-то совсем не афишируется, хотя это одна из ярких побед Красной Армии во время Второй Мировой. Полагаю, что виновата чёртова политика, из-за которой руководство что СССР, что РФ стеснялись заявлять о победах над теми, кто позже стал их союзником и политическим партнёром. Как по мне — чушь и глупость. Стесняться нужно ошибок. Таких, которые совершал Хрущёв, чьими стараниями страна потеряла в качестве надёжного союзника Китай буквально на десятилетия. Или августовский путч с перестройкой, развалившие великую страну. Одно из двух государств, которые могли диктовать условия всему миру. Повторюсь: стесняться нужно ошибок, но никак не побед!

К чему я всё веду. Могу ошибиться, но кажется, что Ставка хочет сбить боевой настрой у немцев двумя-тремя применениями супер-перунок. Если стереть с лица земли какой-нибудь мощный укрепрайон или испепелить танковую дивизию (грубо говоря) всего одним ударом, то потом можно передать Германии, что такая же бомба упадёт на Берлин, если вермахт не остановится. Да и зверства нацистов, возможно. удастся если не прекратить, то уменьшить их масштаб. А ещё заставить активизироваться агентов чужих разведок, которых ещё не вскрыли. Готов поклясться, что получить чертежи столь мощной бомбы захочет и Англия, и США, и Канада. Да все пожелают! Обязательно решат сыграть ва-банк, приказав сбросить с себя пыль самых-самых дорогих «кротов», ожидающих особого случая. Ещё как вариант применение мощнейшей бомбы поднимет моральный дух внутри нашей страны. Если правильно всё подать, то в умах народа закрепится мысль, что наши учёные и инженеры работают не покладая рук, создавая то, чего нет у врага. Плюс подспудно все будут думать, что с таким оружием войне скоро настанет конец.

«Если так подумать, то ведь реально мне самому стоит хотя бы разок порвать жилы ради таких последствий. И даже можно наплевать на своё неприятие стать непрямым палачом для тысяч людей», — вдруг подумал я. О том, чтобы мои бомбы летели на мирные кварталы я до сих пор думал с неприятием. Но вот смерть сотен рабочих на каком-нибудь крупном заводе, выпускающим двигатели для немецких самолётов и танков… пожалуй, это я смогу пережить и договориться с совестью. За год войны я растерял ещё больше гуманизма. Впрочем, его после украинской войны во мне оставалось не так чтобы и много. Сейчас этого чувства стало существенно меньше. Буквально только для своих.

ГЛАВА 17

Девять экипажей практически штучных тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7 поднялись с аэродрома почти в полночь. Каждый нёс ровно одну бомбу. Зато какую! В чреве самолётов ожидала своего часа не менее редкая и штучная, как и сами бомбардировщики, ФАБ-5000. До каждого члена экипажа было доведено, что начинка в авиабомбах непростая. Поэтому бомбить необходимо с высоты бо́льшей, чем они привыкли. Для этого на самолётах стояли новейшие прицелы-«бомбосбросы». Точность бомбометания с ними без всякой ложной скромности оценивалась, как в четыре раза лучше в сравнении с ранее устанавливаемыми.

Сопровождали бомбардировщики высотные истребители МиГ-3 с дополнительными баками с топливом.

Ещё на своей территории самолёты поднялись на высоту двенадцать километров. Здесь мало какой истребитель мог угрожать небольшой воздушной армаде. Армаде не по количеству, а из-за качества. Сами лётчики лишь примерно представляли, что покоится до поры в отсеках их бомбардировщиков. Многие из них уже не раз использовали экспериментальные бомбы, оставляющие на земле воронку стометрового диаметра и уничтожающую всё живое в радиусе полукилометра. Но в этот вылет они взяли то, о чём не могли и предположить в своих самых смелых надеждах. Осталось только благополучно донести груз до целей.

За линией фронта авиагруппа разделилась на две части. Одна, состоявшая из четырёх ТБ-7, отвернула на юг. Вторая продолжала движение на запад. В каждой был один бомбардировщик, который нёс экспериментальную бомбу с повышенной мощностью. Членам экипажа самолёта перед вылетом была поставлена задача любым способом сбросить свой груз в конкретной точке. Даже если ради этого придётся идти на «горячий» таран.

Самолёты легко и без каких-либо проблем преодолели огромную дистанцию до целей под прикрытием темноты и высоты. Не было ни сбоев в работе узлов машин, ни ошибок штурманов. Несмотря на тьму и радиомолчание ни один из воздушных аппаратов не сбился с курса и не отстал от группы.

— До цели одиннадцать минут, — раздался голос штурмана.

— Понял, Саш, — ответил ему Терехов.

Их целью был район, напичканный складами как деревенская колбаса чесноком. Обычные налёты не могли раскусить данный крепкий орешек из-за мощнейшей ПВО. Группы диверсантов гибли ещё на подходах. В районе были помечены два склада. Один снабжал гитлеровские дивизии ГСМ. Другой на сотни километров был самым крупным складом со снарядами. С него ежедневно на передовую и на более мелкие склады рядом с фронтом уходило более сотни грузовиков со снарядами для гаубиц, танков, для минометов и противотанковых пушек. И ещё больше машин завозилось.

— Заходим…

Внизу засверкали лучи прожекторов, едва видимые с высоты, на которой находились советские самолёты. Сейчас им нужно было опасаться только немецких зениток. В штабе лётчиков заверили, что ни один фашистский истребитель не успеет добраться до района складов. Ближайшие аэродромы выведены из строя диверсантами.

Первыми сбросили свой груз «попутчики», если так можно сказать. Последней отбомбилась «главная скрипка» авиагруппы. Тяжёлый бомбардировщик сильно вздрогнул, избавившись от пятитонной бомбы.

«Верх, быстро вверх», — загорелась в голове пилота мысль. Он не первый раз сбрасывал уникальные ФАБы на головы врагов, и был прекрасно знаком с воздушной волной, образующейся после детонации экспериментальных ФАБ-3000 и тем более всё ещё крайне редких ФАБ-5000. Она догоняла самолёт на той высоте, где даже снаряды малокалиберных зениток уже были бессильны причинить вред бомбардировщику.

Вот только в этот раз из бомбоотсека упала не просто бомба. Это было нечто! Взрыв ослепил всех на земле и в воздухе. Самолёты через несколько секунд после вспышки жутко затрясло. Если бы МиГи перед ударом не поднялись на несколько километров, то сейчас их могла разрушить ударная волна, поднявшаяся на немыслимую высоту. ТБ-7 были значительно крепче, но и они прошли по самому краю. Будь они чуть ниже или воздушная оплеуха на совсем капельку сильнее и — всё.

— Это ужас, просто ужас, — пробормотал полковник Вагнер. — Я такого даже в Верденской мясорубке не видел.

Майор вошёл в комиссию как наблюдающий офицер из берлинской ставки. Прочие были инженеры-саперы, несколько человек из штаба армейской группы Центр, из управления складами и личный адъютант генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, который командовал группировкой на текущий момент.

— Согласен, господин полковник, — ответил ему оберст из инженеров. По возрасту оба были практически равны. Оба немолоды и прошли бойню Первой мировой от начала и до конца. Тогда же и в званиях серьёзно поднялись. Только один так и остался в регулярных войсках. А вот второй смог протиснуться на самый верх, почти войдя в окружение германского лидера.

Оба говорили в полный голос, но даже так их голоса едва можно было разобрать из-за грохота взрывов.

Немаленькая группа офицеров с достаточным количеством унтеров и шутце для тяжёлых работ укрывалась в вырытом буквально час назад блиндаже. Тот в свою очередь расположился в считанных сотнях метров от опасной границы бывшего склада с боеприпасами. В данный момент ещё несколько подобных укреплений сооружались в других местах периметра. Офицерам предстояло перемещаться из одного в другой для сбора данных по нанесённому советскими бомбардировщиками урону складам.

Склады строились по всем правилам. А с учётом военных действий в ряде случаев даже были допущены нарушения. Правда те, от которых была польза. Например, деревья не стали вырубать полностью. Лишь там, где они мешали строительству и проезду транспорта. Позже между стволами натянули тросы, а на тех закрепили маскировочные сети, там, где было неудобно использовать стандартные стойки. Этот ход полностью скрыл огромную территорию от взглядов сверху. Так считалось ранее. Увы, налёт показал, что русские прекрасно знали точные координаты. Сейчас от этих деревьев не осталось ни следа. Кое-где торчали пеньки, валялись обгорелые фрагменты стволов. На первый взгляд нельзя было определить кому они принадлежат: защитным укреплениям или бывшему лесу.

— По словам выживших солдат первые бомбы упали здесь, — один из офицеров ткнул указкой в большую карту, на северный край территории складов. — По мощности взрывов можно предположить, что это были новые русские авиационные бомбы повышенной мощности, которые они применяли против Финляндии и иногда против наших войск на самых горячих участках фронта. Бомбили с огромной высоты, но при этом сумели поразить цели. Спустя минуту или две произошёл тот самый взрыв невероятной силы, из-за которого мы все здесь находимся. Именно он стал причиной полного разрушения территории склада. Участок, который мы сейчас видим, занимали два заглублённых склада с железобетонными перекрытиями и толстым защитным земляным слоем. Ничего из этого не осталось. Взрывная волна сорвала грунт и сломала бетон. В этот момент случилась самая обширная детонация снарядов и мин. Взрывы бомб и вторичная детонация разбросала укупорки с порохом и боеприпасы на большую территорию. Это стало причиной множества пожаров. Половину их до сих пор невозможно потушить. Были прилёты в результате вторичной детоонации даже по соседнему складу, который находится всего в четырёх километрах от уничтоженного.

— Я слышал, что русские в эту ночь уничтожили целую колонну грузовиков с топливом, которое они везли со склада ГСМ к передовой, — посмотрел на сапёра берлинский посланец. — Это были диверсанты или авиация? Уже смогли это узнать?

— Кхм, — прочистил горло другой офицер, — господин полковник, причина уничтожения колонны иная.

— Какая? — повернул в его сторону голову «берлинец».

— Несколько машин пострадали от прилёта мин наших туманомётов после детонации на складах. К сожалению, в силу причин, связанных с безопасностью, дорог в этом районе очень мало, и они проходят мимо большей части складов. Так проще их патрулировать. Остальная территория перекрыта минными полями и «секретами». Отправка топлива на передовую неприятно совпала с налётом русских самолётов.

— Хорошо, я вас понял, господин майор, — кивнул ему полковник. И тут же задал новый вопрос. — Разрушения, которые мы видим, могут быть в том числе и из-за последующих взрывов снарядов?

— Разумеется, — уверенно ответил ему собеседник.

— М-м, — пожевал губами Вагнер, — я слегка не так выразился. Мне необходимо точно знать, какая часть повреждений получилась после падения неизвестной русской бомбы. А какая уже после подрыва наших снарядов и мин…

Комиссия провела на складах более десяти часов. Рискуя жизнями, немецкие офицеры лезли в самое пекло, где ещё бушевало неугасимое пламя и то и дело летели снаряды, разрываясь на осколки. Одновременно десятки мелких групп из солдат обследовали территорию вокруг складов, собирая все возможные фрагменты, отмечая радиус разлёта неразорвавшихся снарядов, мин, снарядных укупорок, бетонных обломков и деревянные ошмётки. А ещё в небе висели самолеты-разведчики с фотоаппаратурой, фиксируя с воздуха детали, которые невозможно отметить на земле. Всё это позже будет изучено, проанализировано. Чтобы на выходе специалисты выдали свой вердикт: класс бомбы, мощность, тип взрывчатого вещества, вес и так далее.

В это время вторая точно такая же комиссия изучала место, где в эту ночь советская авиация использовала ещё одну такую же бомбу невероятной мощности. С одной стороны, её офицерам было намного легче. Там не было пожаров, взрывов, валяющихся под ногами мин со снарядами, часть из которых была раскалена едва ли не до красного цвета. С другой же, им предстояло работать среди фрагментов многих сотен тел камрадов, погибших во время авианалёта. И среди погибших было очень много тех, кого офицеры комиссии хорошо знали или даже приятельствовали.

ГЛАВА 18

Я смотрел на нечёткие чёрно-белые снимки на газетном листке и не мог не нарадоваться. Всего там было восемь фотографий. Три демонстрировали картинку, при виде которой люди из моего времени испытали бы бурю эмоций. Точно никто бы не остался равнодушным. Всё дело в том, что на газетном снимке был чётко виден характерный «ядерный» гриб. К счастью (или к сожалению) это было не натурное испытание «в поле» Советским Союзом своего «Малыша». Если кто не в курсе, то подобный эффект всегда сопровождает особо мощные взрывы, где идёт неимоверное выделение тепла. Например, как при детонации моей супер-перунки. Взрывчатка, ставшая сильнее себя прежней раз в двадцать (как минимум), создала мощнейший ствол раскалённых газов, дыма и пыли, устремившихся ввысь по всем законам физики. А наверху под воздействием холодного воздуха и сил тяготения содержимое «ножки» начинает расползаться в стороны, образуя «шляпку». Это, конечно, очень упрощённое пояснение, но оно дает примерное понимание происходящих процессов. Ядерный «грибок» держится значительно дольше, чем визуальные эффекты от взрыва обычных зарядов.

Тем достойнее похвалы те люди, которые рискуя жизнями (тут и вражеские патрули, и незнание дистанции поражения супер-перунки) ждали момента налёта наших бомберов с моими бомбами чтобы сделать уникальные кадры, успев запечатлеть мгновения взрыва. Но это лишь малая часть их заслуг. Ведь требовалось ещё доставить плёнку в наш штаб.

На других фотографиях чернели места бомбардировки. Одной целью стал склад с боеприпасами. К получению его точных координат приложила руку моя группа. Вторым объектом стал санаторий на Украине. На той её части, которую оккупировала Германия. До войны в том месте отдыхали партийные бонзы самого высокого уровня. Соответственно, обстановка там была первоклассной. Неудивительно, что фрицы решили продолжить традицию, отдав санаторий своим офицерам под восстановление здоровья после ранений. Насколько мне известно, там не было никого ниже гауптмана. Да и те не были пехотной махрой из завшивленных окопов, а, если так можно в их адрес сказать, белая кость и голубая кровь. Кстати, всяческих фо́нов в том санатории хватало. В газете указывалось, что в момент нанесения бомбового удара в санатории отдыхали три немецких генерала.

Дополнительно хочется отметить мужество и умения наших лётчиков, совершивших невозможное и сумевших сделать дневные фотографии поражённых вражеских целей. Там же небо должно кишеть от «мессеров» и «фокеров» как океан планктоном.

Стоит обязательно отметить факт огромного духовного подъёма в стране. Вместе с победным наступлением на севере с окружением двух огромных вражеских группировок и предшествующим отступлением Финляндии, появление у нашей страны нового могучего оружия подняло дух и в армии с флотом, и среди простого народа. Даже всякая бандитствующая шваль слегка притихла. Испугалась, что с фронта на фоне побед вернут воюющих милиционеров и часть войск для наведения порядка внутри страны. С бандами и отдельными воришками и сейчас не вошкаются. Чуть что и — к стенке. Просто не хватает милиции, чтобы разобраться с увеличившимся в количестве криминалом.

И всё это произошло стараниями вашего скромного слуги. Или не скромного. Не хочу излишне выпячивать результаты своих достижений, но и стесняться дабы принижать их тоже не хочу. Тем более что мне было ОЧЕНЬ непросто заговорить две столь мощных бомбы. Сначала я повторил трюк с зачарованной ФАБ с собственным именем. Эффект от неё ждал в… госпитале. Подготовился к возможным негативным ощущениям. Неприятные ожидания оправдались на все сто процентов.

Меня вырубило также, как это было в первый раз. Более суток я пробыл без чувств. А когда очнулся, то едва удерживал себя в сознании. Энергии во мне было столько, что опасался повысить голос, чтобы та не разорвала меня на сто маленьких Андреек. Не знаю куда летчики сбросили ФАБ имени меня, но при её взрыве погибло по меньшей мере сотня гитлеровцев. Но скорее всего жертвенных смертей было куда больше, если вспомнить, как меня распирало от чужой энергии, когда резал фрицевские глотки во славу Перуну. И то ведь тогда мне доставалась лишь её часть.

После столь явного нарушения волховского запрета ждал появления кураторов. Однако те вели себя тихо, незаметно. Будто ничего и не произошло. Это молчание я принял за одобрение. Ну или как минимум за отсутствие порицания. А если и нет, то плевать.

Боясь расплескать то, что хранилось во мне и чувствуя себя чугунной чушкой, часть которой погрузили в жидкий азот, а другую половину нагревали горелкой, отправился на аэродром. Там всё уже было готово к моему приходу. Энергии от уничтоженных оккупантов во мне хватило для создания двух супер-перунок. Каждая получила примерно в восемь раз больше маны во время заговора, чем мои ранние волшебные поделки. То есть если обычные перунки я усиливал в три, реже в четыре и совсем уж редко в пять раз, то «суперские» от своих исходных ТТХ скакнули вперёд раз в двадцать или двадцать пять. У меня потом хватило маны для заговоров ещё семи бомб-пятитонок на стандартные чары.

— Андрей, уже прочитал? — в дом, ставший очередным ВПД для меня и товарищей вошёл старший майор.

— Да, товарищ Ковалёв, — ответил я, машинально поднимаясь с табуретки из-за стола, за которым сидел в нательной рубашке, галифе и тапочках.

— Сиди, сиди, — махнул он мне рукой. — Точнее, собирайся. Извини, но отдых тебе пока не светит.

— Да я и не напрягался в последнее время особо сильно, чтобы мечтать про отдых.

— Ну-ну, — хмыкнул тот, — не напрягался он, значит. А в госпитале, видать, отдыхал, как в санатории по летней путевке. Впрочем, как скажешь. И другим также говори, — он усмехнулся и как-то непривычно весело и задорно, почти как какой-нибудь молодой летёха, не растерявший задор и юношескую удаль, подмигнул. — Лови информацию из самого горячего источника: за недавнюю акцию тебя представили к «Ленину».

— Хорошая новость, — я попытался изобразить в голосе и на лице радость. Но не преуспел. Опытный гебист с лёгкостью прочитал все мои внутренние эмоции. Наверное, размяк я в вечных стычках и поножовщине с врагами. Стал забывать свои оперские привычки, ухватки, когда от того, как ты держишь лицо зависит и исход дела, и размер уважения у человека напротив.

— Не интересно?

Я пожал плечами и честно признался:

— Привык, наверное, товарищ Ковалёв. На меня столько плюшек свалилось за последний год, или скорее даже за полгода, что я ещё мысленно не успел их все переварить и разложить по полочкам в душе.

Тот молча кивнул и не стал продолжать тему. Ещё раз поторопил меня и вышел из дома.

Через два дня я уже был за сотни километров южнее. Один. К будущей операции командование решило привлечь только меня единственного. Из знакомых лиц только одно — старшего майора. Спустя несколько часов после перелёта Ковалёв привёл меня в большой кирпичный дом на территории, обнесенной кирпичным же трёхметровым забором.

«Монастырь, что ли», — мимоходом предположил я.

Территория охранялась плотно. Сначала наши документы тщательно проверили возле калитки в стене. Потом на нашем пути попался парный патруль с овчаркой. Эти смотреть «корочки» не стали. Но зато двинулись за нами по пятам, сопроводив до дверей в здание. Здесь наши документы прошли ещё более тщательную проверку. Убедившись, что мы те, за кого себя выдаём и кого тут ждут, нас пустили внутрь, приставив сопровождающего в лице крепкого сержанта лет двадцати пяти с кулаками, что пудовые гири. Мысленно я отметил наличие у него ножа за голенищем, ножны в левом рукаве, прихваченные ремешком на запястье, небольшого пистолета в кармане галифе. И это кроме НА-40 в чёрных ножнах и чёрной рукояткой на поясе с ППС на плече.

«Коллеги, что ли? — вновь подумал я, отмечая про себя множество деталей. От большого куста, который идеально перекрывал сектора на территории, если он маскирует „секрет“ с пулеметом (хотя, почему если?). До вооружения и того, как двигались обитатели местного хозяйства. — Или смежники?».

Под смежниками я подразумевал ГРУ Генштаба РККА. Эта служба управляла всеми армейскими разведчиками и агентами за границей. На данный момент сейчас это ещё не та грозная организация, которая будет лучшей среди себе подобных в мире в 60−80-е годы. За это нужно искренне благодарить — кто бы мог подумать — кэгэбэшника. После катастрофического провала и потерь из-за предательства своего офицера в конце пятидесятых ГРУ едва не попали под полный контроль «конторы глубокого бурения». Командовать управлением был поставлен конторский. Но случилось так, что разведка не стала левой рукой КГБ. Наоборот, ГРУ развилось в могущественную службу, подчиняющуюся лишь нескольким людям в стране, а не другой службе.

Увы, но в двухтысячных годах подобного момента очень не хватало. Тогда руководить милицией был поставлен другой контрразведчик. Вот только под его «мудрым» управлением полуразрушившееся из-за разрухи девяностых МВД стало ещё стремительнее разваливаться и деградировать. Среди моих коллег ходили серьёзные разговоры, что «конторского» специально поставили, чтобы он вставлял палки в колёса и тормозил всю работу милиции. Так, мол, внутренним органам стали выделять всё меньше и меньше средств из бюджета, отдавая милицейские рубли контрразведке. А кто без денег будет работать? Наивные и горячие юноши быстро перегорают и в большинстве или уходят в народное хозяйство, или становились основной циничной массой служащих с жёсткой профдеформацией. Единицы смогли сохранить в себе внутренний огонь. На таких держится любой райотдел. И они же самые нелюбимые начальством сотрудники. Подобные офицеры на пенсию уходят редко когда с майорскими звездочками. Вечные капитаны.

Ну, да ладно. Хватит о наболевшем и грустном. Моё появление в этом отрезке истории уже столько изменило, что возможно и будущих яростных противостояний между милицией и контрразведкой не будет, которые приведут к уничтожению одной из служб. Очень надеюсь, что правители послевоенного СССР не станут настолько сильно стравливать два могучих ведомства, следуя правилу «разделяй и властвуй», как это произошло, когда МВД командовал Щёлоков.

С такими мыслями я проследовал за Ковалёвым на второй этаж. Сопровождающий привёл нас к двери без каких-либо надписей и табличек. Мы чуть ранее прошли мимо четырёх таких же. Постучав в дверь и получив разрешение войти, сержант открыл дверь и сообщил про старшего майора и меня.

— Здравствуйте, товарищи, — первым поприветствовал незнакомцев мой спутник.

— Здравствуйте…

В небольшой комнате с двумя маленькими арочными окошками находились три человека. Двое мужчин в военной форме с петлицами подполковника и полковника и молодая женщина. Это была классическая блондинка с голубыми глазами. Уложенные в причёску по современной моде волосы она прятала под тёмно-синим беретом. Как и мужчины, она была одета в форму. Петлицы сообщали о её принадлежности к санинструкторам.

Что ж, я могу себя похвалить: моя догадка оправдалась на все сто процентов. Это здание занимали, как я выше предположил, смежники. ГРУ. Все трое новых знакомых принадлежали данной структуре. Мужчины курировали секретную операцию. Женщина же должна принять в ней непосредственное участие. Кстати, если бы не она, то ГБ обошлось бы собственными силами. Её звали Эльза Ка́нтрель. По рождению немка, по духу — советская коммунистка. Возраст тридцать один год.

Цель операции заключалась в сведении Эльзы с немецким генералом фон Кариусом, которому она приходится какой-то очень дальней родственницей. Первой мыслью было, что через неё хотят завербовать высокопоставленного фрица, надавив на родственные чувства. Но нет, ошибся. Не на сто процентов, правда.

Женщина была нужна только для того, чтобы генерал вообще решил пообщаться с противоположной стороной. Без хорошо знакомого человека в этом деле было не обойтись. Ко всему прочему в Германии не знали про место службы Эльзы. Лишь то, что ещё перед войной она разделяла взгляды компартии своей страны. Из-за этих взглядов женщина уехала в Испанию волонтёром, чтобы поддержать испанских соратников. Будь иначе, и фон Кариус не сумел бы подняться до тех высот, на которых сейчас обретается. Такое пятно в личном деле — как железобетонный блок на дороге к успеху, по которой несётся легковушка.

Давить на генерала наше командование планирует через его внука, который угодил в наш плен. За колючей проволокой он сидит уже не один месяц. Но лишь совсем недавно до ответственных лиц дошла новость о том, кто он такой и что из себя представляет.

Моей задачей было безопасно провести Эльзу через линию фронта в глубокий тыл немцев и свести её с гитлеровским генералом. В случае, если встреча не задастся, то вытащить её и вернуть к своим, а генерала ликвидировать. Правда, по возможности обставить его смерть так, чтобы при её расследовании немцы решили, что тот согласился сотрудничать с нашей стороной и успел слить ряд важных сведений. Однако на такой исход мало кто ставил, потому как Фон Кариус очень сильно любил своего внука. Аналитики гарантировали почти стопроцентный результат вербовки. Главное, всё правильно сделать. Потому и идёт в тыл к немцам советская немка из ГРУ, а не кто-то вроде меня — боевика, хоть и со сверхспособностями. Или даже опытный вербовщик, но чужой для немца. А её прикрываю я, так как на эту операцию командование возлагает очень много надежд.

ГЛАВА 19

— Эльза, инструкции помните? — спросил я свою спутницу.

— Да, Андрей, — сказала та и сопроводила свои слова коротким кивком.

— Ничему не удивляться, верить и беспрекословно следовать всему, что я говорю. Не сомневаться, не спорить, не считать меня контуженным и не пытаться убежать от меня, чтобы попытаться выполнить задание в одиночку из-за вышеперечисленного, — я всё же решил ещё раз повторить то, что уже говорил и сам, и должны были сказать женщине другие.

— Андрей, я не юная пионерка, которую распирает от инициативы и непоседливости. Мне всё это и намного больше рассказали такие люди, которым я верю безоговорочно, — ответила она мне, не позабыв вставить мелкую шпильку про доверие.

— Хорошо, — я свернул разговор.

Сильно скрывать наш рейд никто не стал. Решили последовать старой поговорке, которая сообщала, что прятать лист нужно в лесу и что темнее всего под свечой. Наша парочка прошла через передовую особо не афишируя себя, а кураторы пустили слух, что мы из партизанского отряда и сейчас возвращаемся обратно к себе. Точнее, я партизан, а моя спутница — это радистка в отряд взамен выбывшего аналогичного специалиста. Молчаливым подтверждением версии был внушительный короб в моём вещмешке. Даже опытный взгляд не увидел бы обмана, приняв коробку, обтянутую зеленым брезентом, за бока «северка́».

Провожали нас сапёры. Без них было бы проще и безопаснее, даже быстрее, но откажись мы от их помощи, и тогда нас долго не забыли бы. К уже циркулирующим ложным слухам добавились бы новые. Сейчас мы одни из десятков или вовсе сотен групп, уходящих в тыл врага. То есть относимся к заурядному событию, про которое даже сапёры, непосредственно участвующие в операции, забудут уже к утру. Но стоит нам заинтересовать кого-то своими странностями, как уже этой ночью по траншеям и блиндажам растекутся рассказы про партизана с партизанкой, которые ушли на минные поля в одиночку, не зная местности, которую невозможно изучить по карте или беглым осмотром в светлое время суток. А оно нам надо?

Хоть шансы на то, что противник заинтересуется нами малы, но даже так наверху никто не хочет рисковать. А вот почему моё командование не дало добро пройти и через нашу передовую, и через немецкую под скрытом — версий у меня нет. Ведь это намного проще. Возможно, кто-то решил начать свою игру. Если так, то не завидую я этому человеку. Берия его порвёт на ленточки. Или всё идёт с его подачи? Может я ошибаюсь, и игра началась такого масштаба, что не с моими знаниями и умом её объять? Вдруг с появлением волховского дуба высокое руководство решило по чуть-чуть приучать людей к необычному?

— Оберег активировала? — шепнул я спутнице за секунды перед тем, как перекинуть своё тело через бруствер и поползти по-пластунски за сапёрами.

— Да, — шепнула она.

Отвечать не стал.

Первые триста метров мы проползли легко и без всяких проблем. А потом до меня донеслись приглушённые матерки спереди, а затем наш миниатюрный отряд замер. Что-то там случилось. И кажется я знаю, что именно. Дотянувшись ладонью до сапога впередиползущего сапёра, я дважды легко хлопнул по голенищу и прошептал:

— Что случилось?

— Мины. Фашисты новые установили. И когда только успели, мать их дери⁈ — торопливым шёпотом ответил тот мне.

— Пройдём?

— Пока не знаю.

— Время уходит, друже. Нам кровь из носа нужно сегодня со связным встретиться.

— Лучше опоздать, чем свои кишки по кустам развесить, — уже более недружелюбно откликнулся сапёр. И я его понимал: и так нервы на взводе, а тут ещё мутный тип — причем не армейский — над ухом зудит, что твой комар ночью.

— Я в отряде минёр. Хороший, — последнее слово произнёс, сделав на нём акцент. — Командировали к другим партизанам, когда требовалось что-то заминировать или незаметно расчистить подходу к мосту или складам. Пустите меня вперёд, и я точно скажу стоит ли здесь терять время или можно пройти.

Пустили.

Я готовился к спорам и убеждениям, но командир тройки сапёров удивил. Без траты времени и проверки он разрешил мне проверить свои силы. Возможно, сыграл свою роль инструктаж, на котором сапёрам приказали во всем способствовать нашей парочке. Умри — но сделай.

Как только оказался впереди нашей крошечной тихарившейся группы, я активировал заговор на поиск безопасной тропы.

«Н-да, без магии здесь мы не прошли бы», — промелькнула в моей голове мысль. Безопасная тропа вихляла так, что — кровь из глаз. Проползти будет невозможно. Здесь только шагом. — «Обойти?».

Заговор не только показал мне места. куда можно без опаски поставить ногу, но и подсветил участки с угрозой: сами мины и растяжки.

— Партизан, ну что скажешь? — отвлёк меня от размышлений шёпот командира сапёрного сопровождения.

— Пройти можно. Но именно пройти, в полный рост. Ползком обязательно заденем что-нибудь, — ответил я.

— В полный рост? Да ты шутишь?

— Ничуть. По-другому здесь не пройти.

— Тогда в обход, — твёрдо заявил он.

Если бы участок с новыми минами оказался излишне протяжённым, то мне пришлось бы слегка открыться и взять командование группой на себя. К счастью, немцы не успели или не захотели усилить минное поле новыми сюрпризами. Мы проползли всего метров двести вправо и нашли удобное место для подхода к вражеским позициям.

— Вот там у них пост, — совсем уж тихо прошептал командир саперов и указал рукой с коротким проволочным щупом вперед и немного левее. — Как бы не услыхали нас.

— Не услышат, — заверил я его. — Подождите несколько минут.

Я отполз на десяток метров от группы и накинул заговор отвода внимания. Свои пусть думают, что я такой Дерсу Узала, что в темноте растворяюсь с десяти шагов.

Фрицы были там, куда указывал сапёр. Трое хмурых молодых мужчин. Одному было меньше двадцати пяти лет, двое других внешне приблизились к тридцатилетнему рубежу. Основным оружием у них был чешский пулемет, обозначенный в вермахте, как МГ-30(т) с коробчатым магазином, устанавливаемым сверху оружия. У одного, тот кто сидел с пулеметом, на поясе висела кобура с «вальтером». Оставшаяся пара была вооружена стандартными «маузерами». Несмотря на середину ночи никто в «секрете» не спал, хотя солдаты выглядели усталыми. Опытные. Но к их еде никакой стандартный боевой опыт не спасёт от магии.

Я потянулся за револьвером с глушителем. А потом замер, остановленный внезапно пришедшей в голову мыслью. Просто убить — это не очень полезно. А что, если приложить оккупантов проклятьем, как однажды я наказал поляка? Жаль, что не увидел результат чёрного заговора. Но уверен, что предатель получил по заслугам.

— Дрема, зевота, покой придите на дом сей, возьмите живущих в нём. Пусть они спят-отсыпаются, по ночам не просыпаются. Часты звёзды им сёстры. Ясный месяц им брат. Крепкий сон им кум и сват, — прошептал я заговор на крепкий общий сон.

Бряк.

С показавшимся в ночной темноте оглушительным звуком упала винтовка с плеча одного из гитлеровцев, приложившись о ящик с землёй, выполнявшим роль защитного бруствера. Все трое врагов вырубились, как по щелчку пальцев волшебника. Или без «как», хе-хе.

— У меня рот волчий, клык железный, глаз огненный! Плюну, укушу, взглядом испепелю! Кровь твою отравлю, род-племя изведу! Сам с мечом в твой дом приду и Мару позову! — тихо сказал я, расфокусировав взгляд, чтобы держать в поле зрения всю троицу. Не успел я закончить читать заговор, как на открытых лицах, шеях и кистях рук спящих солдат появились чёрные пятна, которые в считанные секунды превратились в язвы. Теперь пусть местное командование побегает с подгорающим задом от мысли, что их подразделение стало жертвой какой-то смертельно опасной хвори. Это может дать шанс нашим атаковать и легко занять вражеские позиции. Уверен, что кураторы обязательно узнают про эту болезную троицу и правильно сопоставят данный факт с моим мимолётным появлением в этих краях. Надеюсь, что в случае появления паники среди немцев и прочей замятни в их рядах из-за болезни, наши красноармейцы с толком используют данный факт. Главное, чтобы они сами не напугались гипотетического мора.

Вернувшись к ожидавшим меня спутникам, я коротко сообщил:

— С постом покончено.

Сапёры довели нас до стыка между двух немецких ротных опорников. Здесь тоже стояли мины, но по стандартной схеме и без сюрпризов. Сапёры за четверть часа провели меня и Эльзу через минное поле. Дальше мы с ними попрощались. Парни отправились обратно, а мы двинулись дальше перелесками.

— Уф, наконец-то одни, — выдохнул я с облегчением.

— Считаешь, что вдвоём нам безопаснее? — немедленно поинтересовалась женщина.

— И безопаснее, и проще. Сама скоро в этом убедишься. Если бы не секретность, мы бы давно уже шагали за немецким передком. Не пришлось бы привлекать сапёров и раскрываться перед пехотой, — ответил я. В конце добавил. — Достань оберег с белым янтарём.

— Этот? — Эльза показала мне оберег с отводом внимания.

— Он самый, — подтвердил я.

Дальше мы шли, скрытые магией от посторонних глаз. Я видел, что спутница напряжена и дёргается при любом появлении противника. Но глядя на меня старается копировать моё поведение.

В десять часов утра я остановился на отдых.

— Андрей, послушай, — обратилась ко мне женщина.

— Слушаю.

— Эти вещи, которые называешь оберегами… я никогда про них не слышала.

— Секретные, — коротко ответил я ей.

— Я это понимаю. И понимаю, что если меня захватят в плен, то я не смогу промолчать про них. Ты же разведчик и должен понимать, что разговорить можно любого.

— Не захватят, Эльза. Успокойся, — улыбнулся я собеседнице. — Пока я рядом, то ты в безопасности. Лучше думай о том насколько важна твоя миссия, раз ради неё наше командование пошло на раскрытие этой тайны.

— Ты ловко управляешься с этими оберегами, — заметила она. — Давно их используешь?

— Не могу рассказать, извини.

Во время передышки я закопал муляж радиостанции и тщательно замаскировал это место. После нас почти не осталось никаких следов. Только кое-где примятая трава. Да и то заметить это смог бы не каждый патрульный. Я специально устроился под старым большим деревом, где трава едва-едва росла.

ГЛАВА 20

С моими способностями и возможностями НКВД с ГРУ я без проблем вывел Эльзу сначала в ближний немецкий тыл, а затем в глубокий. На своей стороне мы получили информацию про агентов, явки и пароли. В одно из таких мест вскоре и пришли. Здесь наша пара должна была получить одежду, документы, весточку с той стороны, информацию про местную обстановку.

Небольшой городок до войны процветал. В нём имелись несколько предприятий, которые обеспечивали население стабильной работой с хорошей оплатой. Работали артели, прообразы будущих ИП и ЧП из моего мира. Сейчас всё это стояло, а населения осталось дай бог тысяча человек. Улицы были насыщены немецкими солдатами. Глаза то и дело цепляли чужую униформу. Складывалось ощущение, что здесь устроились представители каждого рода войск и каждой организации Германии. Форма серая, чёрная, коричневая, чёрно-синяя и иногда белая. На десяток оккупантов на нашем пути встречались один-два человека из местных.

— Знак на месте, — заметила Эльза.

— Угу.

— Что-то не так? — она мгновенно оценила мой тон и напряглась.

— Интуиция. Что-то здесь точно не так, — ответил я. Размывшееся за последний год оперское чутье из-за отсутствия тренировок вдруг вскочило на все четыре лапы, как сторожевой пес, увидевший в охраняемом дворе чужака.

Странный чистильщик обуви, который глядел по сторонам очень знакомо. Я сам такой взгляд наблюдал в прошлом, когда смотрелся в зеркало. Полицейский патруль на углу улицы недалеко от нашей поглядывал чаще на нужный нам дом, чем куда-то ещё. В двухэтажке напротив в окне торчал немолодой мужчина, которого ещё рано назвать стариком. Но этот момент сильно не за горами. Он просто торчал у окна с сигаретой в зубах. Подобное пустое убивание времени в такое время (вот такой вот каламбур) выглядит очень странно. Подозрительно. Не лето мирного сорокового, как бы.

— Полицаи. И чистильщик, — назвала моя спутница подозрительные объект, ещё раз осмотрев улицу после моих слов. — Полицаи постоянно на нужный нам подъезд смотрят.

— Ага. И вон тот курильщик, — я едва заметно кивнул на мужика с сигаретой в окне. — Выглядит беззаботным. Будто на дворе не война с оккупантами под окном, а майские выходные.

— По мне он нормально выглядит.

— А по мне нет. Ты в других окнах много видела зевак? А напротив нужного нам места этот хрен садовый тут как тут.

— Хм, — нахмурилась собеседница и ещё раз оценивающе посмотрела на мужчину в окне.

— То-то и оно.

— Уходим? — спросила она, признав мои аргументы.

— Пожалуй, что нет. Хотелось бы узнать, что происходит. Мне интересно зачем они тут. Ждут нас или явку мониторят в превентивных целях, — после короткого раздумья ответил я Эльзе.

— Ты ставишь под угрозу всю операцию, — в тоне женщины зазвенел металл.

— Ничуть. Нам важно узнать, что случилось. Какая причина провала явки? Почему вокруг столько наблюдателей? Неужели минимум четыре человека заняты слежкой за одной квартирой? Им заняться больше нечем? Возможно, внутри дополнительно сидит группа захвата и ждёт нашу парочку, — обрушил я на голову женщины вал вопросов, на которые она ответить не могла. — Это провал местных? Или важный «крот» засел в нашем или вашем управлении?

В процессе разговора мы шли по улице. Эльза держалась за мой левый локоть. Когда мимо проходили люди, то мы обрывали нашу беседу. Полицаи скрестили на нас свои взгляды. Я было решил, что они нас обязательно остановят для проверки документов. Но обошлось.

«Плохо работают, — дал я патрулю мысленную неудовлетворительную оценку. — Поставили караулить — так караульте по нормальному. Если увидели на важной улице незнакомцев, да ещё в виде классической парочки, то останавливайте и проверяйте документы».

Впрочем, нам было грех жаловаться на из рук вон плохую службу предателей. Если они не пу́гало, которое должно притягивать к себе взгляды и отвлекать их (взгляды) от остальных филеров, то дела у местного гестапо или тем более абвера совсем плохие. Я бы только в самом крайнем случае задействовал в операции настолько деревянных персонажей. Как вариант, нам на руку сыграла одежда и поведение. На мне и Эльзе были настоящие немецкие наряды. Такие невозможно ни пошить на оккупированных землях, ни купить. Только привезти из Германии. Под стать костюмам вели себя и мы. Возможно, что даже полицаи не такие уж и глупые. Они срисовали эти моменты и, вполне может быть, приняли нас за коллег по операции.

— Андрей, у нас есть ещё явка, где нам предоставят документы и помогут с информацией, — вновь попыталась отговорить меня женщина от авантюрной затеи. — Там мы сообщим о наших подозрениях. Да и имеющиеся документы ещё могут послужить.

Но Остапа уже понесло.

— Эльза, я уже всё решил. Смотри, вон чайная, — я показал на заведение через три дома от нас. — Сейчас туда зайдём вместе, но я быстро уйду, а ты останешься.

Взглядом женщина высказала мне очень многое. От ругательства до угрозы. Но переубедить не имела сил. Поступаю ли я глупо? Ничуть. С моими возможностями можно не только навестить конспиративную квартиру, выяснить подробности и уйти. Но ещё и навестить того или тех, кто актировал данную операцию, расспросить как следует и придумать новый план.

Чайная была неплоха. Чисто, уютно, на незанятых столиках лежали белоснежные накрахмаленные салфетки. Сами столы и стулья без заметных царапин, не разболтанные. Даже половые доски не скрипят.

— Рады вас видеть в нашем заведении, герр и фрау, — угодливо улыбнулся мне и женщине усатый мужчина.

— Идём вон за тот столик, — на немецком сказал я своей спутнице.

При звуках чужого языка работник чайной ещё больше заулыбался, демонстрируя своё раболепие перед, как он считал, местными представителями власти.

Заказ сделала Эльза. Она усилила акцент в своей речи, когда обратилась к официанту на русском. Специально выбрала то, что требует длительной готовки. Даже чай заказала свежайший, только-только заваренный кипятком. На всё это у поваров уйдет достаточно времени. Я же через пару минут после заказа наложил на себя заговор невнимания и выскользнул на улицу.

Курильщик в окне перестал портить воздух табачным дымом. Он прикрыл оконную створку, но продолжал пасти за нужным мне подъездом сквозь широкую щель. Профан её не увидит. Но более-менее опытный человек срисует враз. Чистильщик обуви сейчас надраивал сапоги немцу в желтовато-коричневой униформе и кепи вместо пилотки и фуражки. При этом работник не спускал глаз с дома, поглядывая на тот искоса. А вот полицейские сейчас глазели на двух девушек в платьях с короткими для этой эпохи подолами. Ровно по коленки. Всё остальное было ими забыто.

«Нет, это точно натуральные лохи. У гестапо явный дефицит с кадрами», — про себя покачал я головой.

Незамеченным проскочил в подъезд. Там несколько секунд осматривался и прислушивался. Не обнаружил ничего опасного и интересного для себя. После этого двинулся вверх. Деревянная широкая лестница скрипела при каждом шаге. Но эти звуки слышал только я один. Заговор не отпускал их далеко от меня.

«Так-так-так, а гвоздик-то торчит, — подумал я, глянув на дверь в нужную квартиру. На ней висел знак опасности: гвоздь с широкой шляпкой держал кусок надорванной ткани. В будущем обивка будет из дерматина и приятнее глазу. А пока вот это всё: тонкий войлок и сверху брезент или толстая холстина. — Хм, с агентом не всё потеряно, значит. Сумел мужик хоть как-то предупредить. Правда, будь я простым разведчиком, сейчас просто подороже отдал бы свою жизнь. Ведь меня бы срисовали ещё на улице и уже готовились брать».

Я потянул дверь на себя, потом толкнул. Результат нулевой. Тогда приложил ладонь к дверному полотну рядом с замочной скважиной и зашептал заговор на открытие запоров. Что бы там ни пускало меня, магия с этим легко справится. Как только умолк, дверь едва заметно подалась на меня. Я тут же потянул за дверную скобу. Приоткрыв дверь на десять сантиметров, заглянув внутрь. В прихожей не было никого. В полумраке угадывались полки, стоячая вешалка, табуретка.

Войдя внутрь, я прикрыл дверь, достал «наган» с навинченным глушителем и медленно двинулся дальше. Квартира оказалась двухкомнатная с широким коридором-прихожей, упирающейся в кладовую. Комнаты дополнительно сообщались между собой внутренней дверью. В стене на стыке комнат стояла кирпичная печь. Дома с подобной планировкой можно найти даже в моё время. Только печи там давно частично демонтированы, частично заложены, высоченные трубы разобраны. Такие двухэтажки, наверное, вечные. Перекрытия у них из дерева, но такого дерева, которому и сто лет не срок. Чаще всего из северной лиственницы. Что балки, что половые доски. Минусы — шумоизоляция и превращение подпольного пространства в общежитие для мышей или крыс. Впрочем, это я слегка отвлёкся.

В большой комнате за круглым внушительным столом сидела четвёрка мужчин в обычной гражданской одежде. На руках у троих белели спецповязки, выдававшие в их хозяевах гитлеровских пособников. Четвёртый выглядел в этой компании как породистый пёс в стае бездомных дворняг. Перед ними лежали карты, пара часов, наручные и карманные, серебряный портсигар и три стопки купюр рейсхмарок.

В углу справа от входа на стуле расположился связной и он же хозяин квартиры. Выглядел он паршиво. Лицо заметно распухло и имело желтоватый цвет. Под глазами темнели едва заметные синяки. Левую ладонь закрывала толстая повязка из бинта. Он сидел на венском стуле слегка кособочась.

«Специально посадили подальше от окна, — оценил я положение засады и связного. — Наверное, уже были какие-то попытки с его стороны выброситься наружу или подать знак. Хм, тогда смысл какой тут его держать? Или это банальная перестраховка?».

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Револьвер в моей руке выплюнул три пули, которые вышибли мозги ренегатам. Стрелял я на ходу, быстро шагая к столу. После последнего выстрела оказался рядом с выделявшимся среди картёжников мужчиной. Ему достался сокрушительный удар рукояткой «нагана» по голове. Без единого звука он рухнул лицом на стол.

Связной заметил происходящее только после громкого столкновения немецкой физиономии с твёрдой столешницей советского производства. Он сильно вздрогнул и уставился на стол. Всего он видеть не мог. Значительную часть картины закрывал я под защитой заговора невидимости. Впрочем, ему было достаточно и одного из полицаев, в центре лба которого краснело пулевое отверстие с вытекающей из него струйкой алой крови.

Я сбросил невидимость, кашлянул, привлекая к себе внимание и чётко сказал:

— Вы не знаете, кто-нибудь сдаёт в вашем доме или в соседнем комнату? Но чтобы с большой чугунной кроватью.

Тот уставился на меня ошалевшим взглядом.

ГЛАВА 21

— А вы… вы… — выдавил он из себя, смотря на меня ошалелым взглядом. Через пару секунд пришёл в себя, собрался. — Простите… комнат нет, но на улице Чехова можно снять квартиру с двумя хорошими кроватями из дуба, — он сильно кашлянул и тут же болезненно охнул, прижав здоровую ладонь к груди. — Простите… сами видите, что пароль сгорел.

— Я потому и заскочил на огонёк, чтобы выяснить причину пожара, — ответил я ему. Затем ткнул трубкой ПББС в плечо оглушённого врага. — Это кто? Знаете?

— Фельдполицайсекретарь Рудольф Рихтер, — ответил тот сразу же, словно ждал ответа. — Та ещё сука. Он жив?

— Пока да. Что-то полезное он может знать?

— Не может, а точно знает…

Оберлейтенант, если переиначивать на армейское звание, знал и в самом деле достаточно. Связного сдал «крот» в партизанском отряде, через который шла связь со Ставкой, агентами в городе и партизанами. Личность крота неизвестна, но сотрудник ГФП знал, что он или занимает высокое положение, или имеет полный либо почти полный доступ ко всем секретам. Через «крота» ГФП знало нескольких связных в городе. Наш был до поры вне поля их зрения. Только недавний приказ с той стороны фронта встретить меня с Эльзой и снабдить информацией и документами вскрыл его. Немцы мигом сообразили, что к ним в руки плывёт крупная рыба. Потому и такая многоуровневая засада была построена на нашу парочку. Подкачали исполнители. Как я и подозревал, у гитлеровских «безопасников» в городе не нашлось достаточного количества сотрудников с подходящей подготовкой. Им пришлось использовать самых проверенных и наиболее опытных подручных из числа местных предателей. Парочка таких до войны трудилась в милиции.

По правде говоря, эта проблема у оккупантов повсеместная. Слишком мощное партизанское движение действует на оккупированных землях. На все отделения ГФП народу не хватает. Иногда немцам приходится из своего фатерлянда командировать служащих крипо — криминальной полиции, работающей с немецкими преступниками, а не диверсантами и политическими врагами. Например, чистильщик обуви как раз один из таких оперов. Мой коллега, по сути, если не вдаваться в нюансы.

Связного сутки обрабатывали в тюрьме, прежде чем сломали. Опасаясь, что даже после перенесённых профессиональных побоев он может что-то отчебучить, гестаповцы взяли в заложники его дочь с ребенком. Мальчику всего год. Его вместе с матерью держали в подвале городской тюрьмы с другими заложниками.

— Уходите, — твёрдо сказал связной, когда я выпотрошил гестаповца. — Ваше дело важнее наших жизней.

— Сами разберёмся, — буркнул я.

Эх, как же неудобно работать с незнакомыми людьми. И не просто незнакомыми, а полностью далёкими от специфики и тайн моих возможностей.

Вновь приложив пленника рукояткой револьвера по голове, я связал его и покинул дом, дав наказ связному не маячить перед окном, чтобы наблюдатели снаружи не заподозрили ничего. Ещё в подъезде наложил на себя заговор невидимости.

Первым решил устранить курильщика. Мои догадки оправдались на все сто. Фельдполицайсекретарь ГФП подтвердил, что в доме через улицу сидит их агент. Я вошёл в дом, поднялся по лестнице и попытался повторить трюк с открытием замка при помощи заговора. Но магия не сработала. Квартирный обитатель явно перестраховался, запечатав дверь так, что чары оказались бессильны. Тогда я постучал по ней и, услышав с той стороны тихое «кто там?», нажал на спуск «нагана», чей ствол с ПББСом был направлен на дверь.

Выстрел! Второй! Третий!

С той стороны раздался громкий крик боли. Сориентировавшись, я ещё дважды выстрелил на звук. После второй выпущенной пули услышал шум падения тела. Оставшиеся два заряда в барабане потратил с расчётом стрельбы по лежащему. Безопасник сообщил, что в квартире не должно быть никого лишнего. Только наблюдатель.

С минуту я слушал, что происходит за дверью. Но там всё было тихо. Не раздавалось даже стонов или хрипов.

«Готов», — с удовлетворением подумал я и направился на улицу.

Вторым я планировал устранить чистильщика обуви, так как он сидел и скучал без клиентов. Заняв высокий стул, поставив ногу в ботинке на специальную подставку и, дождавшись, когда вражеский шпик коснётся обуви щёткой, я зашептал.

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне… — некогда тяжело дающийся мне заговор слетел с моих губ, как детская короткая скороговорка. Когда враг оказался под полным моим контролем, я спросил его. — Полицейские в курсе, кто ты?

— Нет.

— А есть какие-нибудь пароли для опознания в вашей группе?

— У меня есть значок. При его предъявлении местные сотрудники полиции должны слушаться меня во всём.

— Отлично. Дочищай по-быстрому и двигай к ним. Представишься, покажешь свой значок и прикажешь им идти в дом, где сидит засада. Сам топаешь вместе с ними. Понял?

— Да.

— Тогда выполняй.

Быстро вернувшись обратно на квартиру к связному, я ему сообщил:

— Сейчас будет шоу.

Через несколько минут в квартиру ввалились оба полицейских из патруля. Позволив им сделать несколько шагов по коридору, я пустил каждому по пуле в голову. Один из кусочков свинца прошил череп предателя насквозь и разбил зеркало на стене. Оставшиеся осколки в круглой раме попутно густо забрызгало кровью и мозгами. Сотрудника крипо отправил вслед за ними. Коллега коллегой, а война войной.

— Обыщи их. Документы, оружие, деньги — всё складывай в кучки, — приказал я связному.

— А вы куда?

— Скоро вернусь.

Эльза в чайной встретила меня взглядом, полным облегчения и злости. Перед ней стоял фарфоровый чайник, из носика которого тянулся вверх пар. Рядом с ним расположились две небольших, грамм на двести пятьдесят чашки с блюдечками. Из одной женщина только что сделала маленький глоток.

— Я со всем разобрался. Связной жив и очень много рассказал интересного. И не только он, — произнёс я на немецком, попутно придвинув к себе вторую чайную чашку. — Поесть нам не судьба. Мы уходим прямо сейчас.

— Господин, что-то ещё нужно? — рядом словно из-под земли вырос официант.

— Скажи ему, что мы уходим. Пусть принесет счёт. Заплати ему сразу за всё, — сказал я женщине, не глянув на халдея, отыгрывая роль истинного немца, для которого все не соотечественники не стоят и капли внимания.

Примерно через пять минут я привёл её к двери в квартиру, где дожидался связной. После того как я отстучал оговоренный сигнал костяшками пальцев, дверь открылась, впустив меня с Эльзой внутрь. При виде трупов и кровавых луж та тихонько вскрикнула. Не от страха, скорее от неожиданности, смены контраста.

На столе лежали документы, деньги, два блокнота, два карандаша — грифельный и химический. В стороне от них расположились аж пять пистолетов. Три «вальтера», ТТ и кургузый Зауэр 38Н. Совсем рядом с ними скучали четыре ножа. Один из клинков был складником, который меня заинтересовал. Вот ещё один лот в мою коллекцию холодного оружия. Да и «зауэр» тоже, пожалуй, прихвачу.

— Этот в себя пришёл, — кивнул на пленного связной. — Но ведёт себя тихо.

— Ты его оставил в живых? — поинтересовалась Эльза. — Зачем?

— Пригодится, — ответил я ей и посмотрел на связного. — Ты знаешь безопасное место? То, про которое гестапо не в курсе?

— Да, — кивнул он.

— Идите сейчас туда. Возьмите этот значок, — я забрал со стола жетон покойного криповца и протянул его связному. — Ждите меня там.

— Что ты хочешь сделать? — нахмурилась в который раз за день Эльза.

— Вытащить его родных из застенков.

Эльза была умной женщиной. И в очередной раз подтвердила это, когда не стала спорить со мной в присутствии постороннего человека.

Узнав адрес, куда связной поведёт Эльзу, я проводил их на улицу и вернулся обратно в квартиру.

— А теперь горбатый, — улыбнулся я фрицу. И почему-то от моей улыбки того всего передёрнуло.

Фельдполицайсекретарь под полным моим контролем привёл меня в здание, занятое его службой. Пропуск мне выписали на документы одного из полицаев из уличного патруля, все равно фотокарточки там не было. Вчитываться в данные дежурный даже не стал, видя рядом со мной сотрудника ГФП.

Отдельного кабинета мой провожатый не имел. Делил небольшую комнатку примерно в пятнадцать квадратов ещё с парой коллег. Но на месте был только один.

— Рудольф, почему ты здесь? И кто это с тобой? Что с операцией?

— Там всё хорошо, — спокойно ответил ему фельдполицайсекретарь. — Познакомься с гауптштурмфюрером Кохом. Он со своей группой перехватил русских, которых мы ждали на квартире.

Я с доброжелательной улыбкой шагнул к немцу и протянул ему руку:

— Рад познакомиться, господин…

— Вольтке. Карл Во…

Договорить он не смог. Едва его ладонь оказалась в моей, так я начал читать заговор подчинения. И с первым словом гестаповец превратился в соляной столб.

Дальше всё было просто. По моему приказу один из моих марионеток отправился в подвал, который был превращён в тюрьму. Менее чем через десять минут он вернулся с молодой женщиной, которая держала на руках маленького ребенка. Оба выглядели измученными. Малыш и вовсе казался полуживым.

«Суки нацистские», — от злости у меня сжались кулаки. — Ирина?

Та испуганно посмотрела на меня, сглотнула, ещё крепче прижала к себя мальчишку и кивнула:

— Да.

— Успокойтесь. Вы свободны, — сказал я ей. — Сейчас мы отправимся к вашему отцу. Рудольф, проводи девушку на улицу. Нет, сначала найди машину. Любую, но как можно быстрее.

— Слушаюсь, — отозвался тот, и покинул кабинет. Подчинение на нём провисит ещё не меньше часа. Этого времени точно хватит, чтобы выполнить мой приказ.

Справился он за двадцать пять минут.

Первыми покинули кабинет Рихтер с девушкой и ребенком. Когда я остался один, внимательно посмотрел на Вольтке и приказал ему:

— Ровно через пятнадцать минут ты поднесёшь к своему виску заряженный и взведённый пистолет и нажмёшь на спуск.

Машиной оказался «кубель». За его рулём сидел немолодой полный унтер. Рихтер с Ириной устроился на заднем сиденье. Я занял переднее справа от унтера. Сразу же положил ему ладонь на плечо. Тот удивлённо повернул голову в мою сторону и…

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу…

На машине мы доехали прямо до места, где укрывалась Эльза со связным. Там я отправил Ирину к её отцу и посоветовал уходить в лес к партизанам, так как их обязательно станут искать. Вряд ли получится скрыться где-то на городских улицах после того, что я натворил. Сам с Эльзой на «кубеле» с унтером и представителем службы безопасности покинул город.

Мы отъехали километров на десять, когда я приказал остановиться.

— Выходим.

Эльза внимательно смотрела, фиксировала каждый мой шаг и слово. Как кинокамера. А я не считал нужным скрывать свои возможности. Раз Берия отправил меня на эту операцию, разрешив задействовать все свои умения, то не считаю нужным скрывать то, что давным-давно известно наркому и моему ближнему окружению. Возможно, всё это часть какой-то секретной операции, про которую я сам никогда не узнаю.

Первым распрощался с жизнью фельдполицайсекретарь. Водитель трижды выстрелил ему грудь из пистолета. После чего сам умер от ножа в печень. Окровавленный клинок я вложил в левую руку — мой не совсем добровольный помощник был левшой — Рихтеру.

— Считаешь, что поверят? — спросила меня Эльза.

— Да всё равно так-то, — пожал я плечами. — В любом случае осадочек у фрицев останется. Без проверки на предательство не обойдётся. Такая грубость исполнения даже больше достоверна, чем тщательно вылизанная акция по превращению Рихтера в двойного агента.

Дальше нам предстояло идти пешком. Но не думаю, что топать будем долго. Немцев на машинах и мотоциклах в округе пруд пруди. А с моими возможностями — это сродни рейсовому автобусу.

ГЛАВА 22 59 342

«А я говорил, чтобы обошлись безо всяких этих явок и связных. Говорил, что проведу кого угодно куда угодно. Но нет, как же! Мы лучше знаем, дольше работаем. Всё отлажено и во всех уверены», — мысленно бухтел я, сидя в ресторане в приграничном немецком городке. Именно здесь по последним данным сейчас находится нужный нам немецкий военачальник.

После провала с первым связным я провёл Эльзу сразу на место. По пути экспроприируя технику, деньги, документы и информацию у фрицев. И честно скажу, что так вышло проще и быстрее. Мы даже дважды вышли на связь со Ставкой, передав кодированные сообщения. Радиостанции нам любезно предоставили всё те же фрицы. Я даже сохранил им жизни, чтобы не оставлять следов нашего с женщиной присутствия. К слову сказать, на «ключе» была она. «Грушницу» прекрасно обучили всему тому, что обязан знать спецназовец. В том числе работать на самых распространённых рациях противника. Я и сам кое-что мог. Но именно — кое-что. Рядом с обрусевшей немкой я выглядел двоечником. К тому же, её почерк на радиоключе знали лучше моего. Да и доверяли ей больше. Всё ж, я для почти всех руководителей и кураторов операции являюсь тёмной лошадкой.

Это был самый-самый план на крайний случай. Не совсем уверен, что наши радиограммы приняли на веру. Как минимум разведка точно включила режим паранойи. Лишь Ковалёв и Берия должны считать, что спешно подготовленная операция идёт так, как надо. Они-то знают меня лучше всех.

В этот момент меня отвлекло появление нового лица в ресторане. Сходство со старой фотокарточкой было достаточным, чтобы опознать нужного мне и Эльзе генерала из высшего германского штаба.

Наша цель прошла к пустующему столику, кинула фуражку на один стул и уселась на соседний. Не прошло и половины минуты, как рядом с ним появилась блондинистая немка в накрахмаленном переднике со специальным чепчиком на голове. Общение между генералом и работницей немецкого общепита надолго не затянулось. Тут явно уже знали его вкусы. Официантка, должно быть, спросила нечто в духе «вам как всегда, гер офицер?».

Едва только обладательница ресторанной униформы отошла от столика, как рядом с ним оказалась моя напарница. Она что-то сказала немцу, отчего тот приподнял брови. Потом он указал на стул напротив себя. Эльза не чинясь передала фуражку собеседнику и устроилась на освободившимся месте.

Я мог незаметно подслушать о чём они будут говорить. Но не хотел. Это даже не относится к моей оперской работе, как бы кто ни подумал. Тут политика и игры разведок. И хотя считается, что информацией лучше владеть, чтобы держать руку на пульсе событий, но только не в подобных случаях. Политика — это не моё. Вот такой пунктик, мои «тараканы». Даже в своём времени старался держаться от историй, в которых мелькает интерес «фобосов». Во всех случаях, про которые я знаю, выигрывали только контрразведчики. Все прочие в редких случаях оставались при своём. Чаще же проигрывали и теряли очень многое. Лучше я потом, делая доклад Берии или Ковалёву, честно скажу, что ничего не слушал, прикрывал со стороны.

Спустя минуту общения Эльза достала из ридикюля маленький конверт, который положила на стол посередине. Генерал взял его, развернул, достал листок и стал вчитываться в строчки. Где-то в самом конце письма у него задрожали руки. Он опустил листок на столешницу, взял салфетку из стального кольца и поднёс ту к глазам.

«Надо же какой сентиментальный нацист», — без какого-либо сочувствия подумал я, наблюдая за этой сценой.

По той информации, которой со мной поделилось руководство, фон Кариус безумно любил своего единственного внука. Но кто бы мог подумать, что эта любовь настолько сильна, чтобы он во время чтения письма так расчувствуется, что расплачется. Но это нам только на руку.

Эльза провела за генеральским столиком чуть больше десяти минут. Перед уходом подала оговоренный знак «всё в порядке». Выждав минуту и убедившись, что никто не сел ей на хвост, я поднялся из-за пустого стола в дальнем неудобном — потому и пустовал — углу и покинул ресторан вслед за ней. Некоторое время двигался позади женщины, держа дистанцию в сотню метров и скрываясь под заговором невидимости. Потом её догнал и скинул чары.

— Всё чисто, никто не идёт за тобой, — тихо произнёс я ей, подставив левый локоть, за который напарница тут же взялась. — Что по генералу?

— Он согласился ещё раз встретиться. Меня узнал и поверил письму.

— Когда новая встреча?

— Завтра вечером в уличном кафе…

На эту первую встречу мы пришли только после того, как подготовились. Узнали адрес проживания генерала, его маршрут, охрану, любимые места отдыха. Видимо с возрастом он стал пунктуальным и консервативным, так сказать. Потому катался по одним и тем же улицам, а вне дома ел всего в двух ресторанах. В одном из них мы его и застали сегодня.

Подготовка новой встречи прошла не менее тщательно. Эльза занялась осмотром кафе и изучением маршрутов подхода и отхода от него. Я же отправился в гости к генералу. Мимо охраны в лице здоровенных солдат с нашивками «старых солдат» и наградами за последние кампании прошёл только что не насвистывая веселую песенку. Настолько для меня уже стало привычным использование магии невидимости рядом с врагами. Разве что старался держаться так, чтобы поменьше народу попадало в зону действия заговора. Чтобы не было пересудов среди охраны насчёт странного отключения от мира сего. Если попадётся въедливый тип, то может начать копать там, где не нужно. На меня-то он не выйдет. Но вот создать проблем по ходу «генеральской» операции может.

В двухэтажном доме вместе с генералом находился его адъютант, денщик и немолодая горничная. Последняя, возможно, досталась немцу вместе с жильём, так как то было служебным. Или съёмным. Точно не знаю, как у фрицев такие вещи классифицируются.

Фон Кариус заперся в своём кабинете, закрыв дверь и задёрнув плотные шторы. С последним это он зря, хе-хе. А то была у меня мыслишка заглянуть через окно в его кабинет с улицы с помощью вороны. Впрочем, и так справлюсь. Заговор отпирания сработал как всегда на сто и один процент. Единственная оплошность была в квартире с агентом наружки на проваленной явке. До сих пор не знаю, что там было. Может, фриц там гвоздь вбил в дверь или заблокировал её тумбочкой? Как раз такие вещи запорами н считаются. Потому и заговор не сработал.

Генерал даже не обратил внимания на открывшуюся дверь. Все произведённые с ней действия прикрыла аура моего заговора отвода внимания.

Когда я стоял перед кабинетом, то подозревал многое. От варианта, что генерал уже пустил или вот-вот пустит себе пулю в висок, написав предсмертную записку, в которой изложил всё про свою встречу с Эльзой. До варианта, в котором он продолжает работать, отложив ситуацию в дальний угол и следуя педантичному правилу истинного германца: работа — всё.

Однако я увидел его сидящим в старом и удобном с виду кресле, обитом коричневой кожей с мельчайшими едва заметными трещинками за большом столом, застеленным зеленым сукном, который освещала настольная лампа с тоже зелёным абажуром. Это был единственный источник света в помещении. Большая часть кабинета тонула в полумраке, а углы и места, прикрытые мебелью, практически во мраке. На столе перед ним лежал большой конверт из плотной желтоватой бумаги. Рядом с ним генерал разложил два десятка фотографий.

Я спокойно подошёл к столу и остановился в паре метрах, чтобы не оглушить генерала аурой чар. После чего принялся смотреть вместе с немцем на чёрно-белые фотокарточки. На некоторых из них красовался сам фон Кариус в куда более молодом облике. На них он был не один. Всегда с ребенком. Мальчиком. Реже рядом присутствовала или женщина, или женщина с мужчиной. Последние как думаю, были родители пацанёнка. А тот — это ныне пребывающий в советском плену лётчик люфтваффе. На других фото генерал уже приближался к текущему возрасту. А его внук был молодым парнем. На двух фотографиях оба фигурировали в военной форме и с наградами.

«Надо же какой сентиментальный фриц, — повторил я недавнюю мысль про себя. — Ладно, пора».

С этими мыслями я сделал три шага к столу, положил на плечо фрицу ладонь и быстро, привычно зашептал слова подчиняющего заговора. Пора было узнать о чём тот думает и какое решение принял. Фактически сейчас решалась судьба старого немца: жить ему или умереть.

— Ну, рассказывай… — приказал я генералу, ставшему моей безупречной марионеткой. Эх, работай мой заговор намного дольше, то его или кого-то с подобным званием и должностью можно было превратить в «торпеду» и натравить на бесноватого фюрера. Ведь убийство лидера государства кем-то из своих авторитетных и высокопоставленных граждан — это далеко не ликвидация спецназом враждебной страны. В первом случае найдётся достаточно людей, кто скажет «давно пора», «поделом, от такого стране только хуже». А вот второй случай может привести к волне патриотизма, повышению воинственности и желанию поквитаться с убийцами. Недаром англичашки половину мира завоевали, воюя ненапрямую, а чаще всего сталкивая лбами соседей, которые ещё недавно мирно уживались друг с другом. Конечно, примеры и сравнения привёл самые примитивные, простейшие. Но даже этого достаточно, чтобы понять отчего Сталин не торопится с устранением своего злейшего коллеги. Ни в моей истории. Ни в этом мире.

«Хотя я бы активировал операцию по захвату чокнутого художника в плен и доставку его в СССР для публичной казни», — помечтал я. Это же какая идеологическая бомба получилась бы! И тут же сам себя опустил с небес на землю. — Но не факт, что тот же Геббельс не перевернул бы всё с ног на голову. С него станется показать стране двойника, выдать его за реального фюрера. Нашего же пленного обозвать лживой подделкой, а саму операцию смехотворной выходкой, на которую, мол, только и способны советы'.

Возвращаясь к нашим баранам — генерал был наш с потрохами. Получив полный контроль над ним, я вытащил из фон Кариуса самые-самые потаённые мысли, все его тайные взгляды на политику Германии, на действия фюрера, его ближайшего круга и так далее. И вышло так, что к моему осведомителю можно применить одну известную русскую поговорку: в тихом омуте черти водятся.

Генерал был из той породы старых вояк, которые приняли алоизовича скрипя зубами. При первой возможности он и его соратники встанут в очередь, чтобы плюнуть тому на могилу. Мало того, фон Кариус был из тех, кто выступал категорически против открытия второго фронта на востоке. Он хлебнул в первую Мировую столько дерьма, что у него развилась психологическая аллергия на войну с русскими. К тому же он люто ненавидел англичан. Дай ему и другим генералам, разделяющим его взгляды, волю, то странная война мигом превратилась бы в настоящую, ту, что сейчас сжигает сотни тысяч людей на Восточном фронте. Он считал, что сначала требовалось покорить Англию, забрать её колонии, её рабочих, а также продукты питания и драгоценности из Индии в первую очередь. А уже потом, когда новая Германия не просто вернула бы своё могущество, но и стала бы сильнее чем когда-либо, вот тогда можно было бы и подумать о новой войне с восточным соседом. Однако безумный художник не хотел слушать «старую гвардию», тех, кто командовал им двадцать с лишним лет назад и привел страну к поражению и позорному Версальскому договору по его мнению.

Всё это я узнал от генерала.

И это было очень хорошо. Любовь к внуку наложилась на нелюбовь к текущему германскому правительству. Из этой смеси родился суррогат чувств, которыми фон Кариус оправдал свой поступок. Своё желание пойти навстречу советской разведке. Или нам так сильно повезло. Или в Ставке умеют анализировать и находить даже крошечный кончик ниточки, которая в итоге приведёт к успеху в войне.

ГЛАВА 23

Вернувшись к Эльзе, я подробно пересказал то, что узнал от объекта нашего интереса. С новыми данными женщина теперь могла построить будущую беседу чуть иначе, затронув нужные струны в суровой тевтонской душе.

Встреча в кафе прошла идеально. Генерал заявился в обычном костюме и шляпе, оставив свою форму и охрану дома. Заявился пешком, не став брать служебный автомобиль. Я, как и вчера прикрывал напарницу, сидя под заговором скрыта в уголке кафе и попивая горячий кофе.

«Кстати, неплохой кофиёк-то, — мысленно оценил я качество напитка. — Не вшивый эрзац. И готовить его здесь умеют. Может, заскочить после всего на кухню и отсыпать себе зерен про запас?».

Здесь же я стал свидетелем разговора между троицей немецких офицеров. Там подобралась прямо полная колода. Капитан, майор и полковник. Майор жаловался на то, что ему никак не успеть отправить эшелоны с боеприпасами на фронт, так как в ближайшие дни дорогу закроют для провоза секретного груза. Будет четыре или пять составов, которым везде давали зелёный свет. Задержать его, проверить вагоны или не дай бог тот встанет из-за поломки на путях — это прямой путь в штрафную роту с полным лишением всех званий и заслуг.

Косясь в сторону Эльзы и генерала, я стал внимательно слушать чужой разговор. А немцы, подливая понемногу шнапс в свои рюмки, продолжали выбалтывать секреты, за которые любой шпион отдал бы левый глаз. Так я узнал, что в секретных составах повезут «игрушку фюрера», что её потребовал себе Манштейн на юг Восточного фронта, где он никак не может сломить сопротивление иванов.

И тут я сообразил о какой «игрушке» идёт речь.

«Да это же никак саму „Дору“ повезут!», — мысленно ахнул я.

В моей истории данное железнодорожное орудие тоже использовали единственный раз за всю войну в Крыму. Причём безо всякого видимого успеха. Кажется, тогда никто из советских военнослужащих даже не понял, что их обстреливают из сверхорудия. Секретность немцы создали такую, что район, из которого велась стрельба, был в радиусе десяти километров очищен от любого постороннего человека и насыщен патрулями, как козинак семечками. А потом разбираться было некогда и поздно — Крым попал под оккупацию. И даже после войны точное место расположения «Доры» не сразу обнаружили. Только примерно, так как от позиций остался лишь котлован и валы. А таких укреплений оккупанты понаделали полно под склады.

Во мне мгновенно созрело желание разобраться и с этой пушкой, как год назад поступил с мортирами, ведущими огонь по Крепости. Авось алоизовича апоплексический удар хватит. Инсульт по-современному. Он вроде бы — если верить прочитанному в интернете — и так один словит в ближайший год, когда рухнет Восточный фронт и оккупанты покатятся назад, сдавая земли, которые уже видели своими. А под конец войны случится второй приступ. Так пусть это произойдёт пораньше, хе-хе-хе. Глядишь и фрицевские генералы решатся на восстание с покушением заметно раньше. А если им ещё орлы Берии, Абакумова и Голикова помогут, то шансов у недохудожника не будет ни единого. К слову сказать, странное совпадение вырисовывается в истории моей страны. Лидеры нацистского режима, воюющего против русских и всего русского имеют отношение к богеме. Сначала паршивый художник. Потом актёришка среднего пошиба. А лет через семьдесят-сто гнилые зубы оскалит какой-нибудь писатели или, прости господи, блогер?

— Андрей, здесь мы расстанемся, — сообщила мне Эльза уже вечером.

— Здесь — это в городе? — уточнил я.

— Да. Твоя работа закончилась, большое спасибо за всё.

Мне это решение было только на руку. Главное, чтобы командование не озадачило чем-то дополнительным. А то это нарушит мои планы насчёт «Доры». Про них я решил начальству не сообщать. Ещё запретят мою самодеятельность. Лишат меня очередной важной звездочки на фюзеляже, хех.

— Связь нужна, — ответил я.

— Будет, — пообещала она мне.

Вечером за час до начала комендантского часа к дому, где мы остановились с Эльзой, подъехал «хорьх». Из него вышел обер-лейтенант. Это был связной от подпольщиков, с которыми теперь останется Эльза. Мне не говорила она ничего. Но и так ясно, что женщину ждут новые документы, новая легенда и местечко неподалёку от фон Кариуса, с которым она теперь будет плотно работать.

— До свиданья, Андрей, — улыбнулась мне она. — Если повезёт, то ещё увидимся.

— До свиданья. Обязательно увидимся, — вернул я ей улыбку. — Не сейчас, так после Победы на Красной площади, например, каждое девятое мая.

— Договорились, — ещё более широко улыбнулась женщина. А потом вдруг порывисто шагнул ко мне, обняла и поцеловала.

Вряд ли в этом мире праздновать победу над Германией мои земляки станут в начале мая. Просто для меня эта дата навсегда останется главной. Забыть её никогда не смогу. Как никогда не забудет ни один нормальный человек в моей стране в моём историческом отрезке.

Я простоял у окна в снимаемой квартире до того момента, пока моя бывшая напарница не села в авто, а то не укатило прочь. Только после этого сам покинул помещение. Хозяйку уже вечером предупредили, что съезжаем с квартиры. Этот момент был важен. Немолодая фрау с лошадиным некрасивым лицом запросто настучит на нас в полицию. А то и сразу в гестапо. Заявит, как на странных постояльцев, которые неожиданно исчезли. Впрочем, скорее всего, она и так постукивает кому-то из спецслужб. Это аксиома для подобных, скажем, предпринимателей. Их не так много в это время. И почти все находятся под приглядом либо контрразведки и её аналогов, или полиции. В СССР этот момент тоже присутствует. Кстати, зря наговаривали в моё время на КГБ и его армию сексотов. В Германии сейчас — до войны тоже — доносчиков было как бы даже не больше. Такой вот орднунг.

Легко прошёл сквозь все посты на вокзале и забрался в вагон эшелона, который следовал в нужном направлении. Выбрал себе груз помягче, чтобы не отбить бока в пути. Разорвав один из тюков, я нашёл там немецкие одеяла.

— Это я удачненько зашёл, — вслух ухмыльнулся я.

Устроившись с удобством и поставил в сознании «будильник», я мгновенно отключился. Готовясь к этому рейду, примерно подсчитал, сколько мне нужно будет двигаться в поезде, чтобы максимально близко подобраться к нужному району.

Спустя несколько часов я открыл глаза. Поезд двигался с достаточно высокой скоростью. Для обычного человека, даже подготовленного прыжок из вагона может обернутся тяжёлыми травмами. Но про меня этого нельзя сказать. Уже давно не обычный хомо сапиенс. Покидая вагон, я подпалил одеяла. Если повезёт, то огонь перекинется на соседние вагоны.

— Сделал гадость — на сердце радость, — озвучил я старинную житейскую мудрость и выпрыгнул наружу. Плотная железнодорожная насыпь жёстко ударила в пятки, а инерция рванула тело в сторону. Не сопротивляясь, повалился наземь, сгруппировавшись. Перед глазами несколько раз небо и земля поменялись местами в стремительном калейдоскопе. Наконец, падение остановилось. Поднявшись и отряхнувшись, двинулся вдоль путей в поисках своих вещей, выброшенных перед прыжком. С ними всё оказалось в порядке. Ни оружие, ни обереги, ни янтарь для новых оберегов и единственный волчий череп не пострадали. Закинув ранец за спину, я отправился на поиски «языка», который сообщит точные координаты.

В первую очередь я рассчитывал на патрули. «Чугунка» — это зона повышенного внимания оккупантов. Здесь немцев долго искать не придётся.

Так оно и вышло. Не прошло и получаса после моего десантирования, как я увидел парный патруль, который был усилен овчаркой. А дальше всё было просто. Никто из этой троицы не доставил проблем. После допроса патруль отправился в валгаллу. Надеюсь, что их уничтожение не приведёт к проблемам у местных жителей.

«Давно уже надо устроить террор за взятие заложников и их казни», — тяжело подумал я. То, что происходило в моём времени было и сейчас. Масштабы поменьше, так как территорий гитлеровцы у СССР забрали лишь треть от той исторической возможности, которую поломал им я.

Совсем недавно в газете была показана деревня, от которой остались только печные трубы. А среди углей светились кости, которые хоронили красноармейцы. В том числе и детские. И во мне тогда что-то опять сломалось, то, чего я держался с прошлого года, когда посчитал, что жертвоприношение бандитов — это полезнее для общества, чем исполнение мной буквы закона.

Теперь я думаю, что заговорённая атомная бомба, сброшенная на Берлин, это, в сущности, малая цена для моей совести и человечности с учётом той внутренней боли, которую я испытываю каждый раз при виде зверств оккупантов. Потом потомки современных берлинцев участвовали в казнях и издевательствах над курянами в моём мире. Наши журналисты вытащили личную жизнь нескольких захваченных в плен и опознанных мертвецов из германских наёмников. И среди них были те, чьих дедов пощадили во время Великой Отечественной. Так что, сорняки нужно выпалывать полностью. Вот моё мнение. Жестокое, как у любого, кто несколько лет отдал войне, лил чужую и свою кровь, терял товарищей и видел маленькие трупики, накрытые куртками прохожих, или простынями и чёрными пакетами медиков на улицах городов после обстрелов бандеровцами.

Ночью я поймал попутку в виде небольшой колонны из грузовиков «опель» в сопровождении пары мотоциклистов. Старшим колонны был капитан. Было достаточно взять его под контроль, чтобы потом машины поехали ровно туда, куда было мне нужно. Остальные если и возмутились или удивились, то делали это молча. Остановка грузовиков, взятие под контроль немецкого офицера и смена водителя в кабине прошла… буднично. По-другому и не скажешь.

Спустя несколько часов я был в особо охраняемом квадрате недалеко от станции, где сейчас должны были стоять вагоны с частями «Доры».

Буквально сразу же колонна была остановлена подвижным постом в виде «ганомага» и отделения стрелков. Командовал там всеми тридцатилетний фельдфебель с усами «а-ля фюрер». И что примечательно, фигурой и особенно лицом он очень сильно походил на Железного Арни. Он же Терминатор. Он же калифорнийский губернатор. Немалый рост, крепкое сложение, чугунная нижняя челюсть.

«Родственник? Или просто совпадение, мало ли встречается похожих людей?», — пронеслась в моей голове мысль. Память ворохнулась и выдала смутные воспоминания о том, что дед или вовсе отец американского качка получил медаль на Восточном фронте не то за боевые действия на передовой, не то за контрпартизанские операции. А что это за акции никому рассказывать не нужно. Большего вспомнить ничего не удалось.

— Документы! — потребовал он, подойдя к двери со стороны капитана. — Это закрытая зона, господин капитан. А знаки на ваших машинах говорят, что вы или заблудились. Или…

Он не успел договорить, попав под моё подчинение. А вместе с ним и второй солдат из его отделения. В это время «мой» капитан протянул ему документы.

— Читай. Там все разрешения. И даже больше того, — негромко сообщил я фельдфебелю. — Все пропуска и метки на месте.

Взгляд немца заскакал по строчкам. Через пару секунд он изменился.

— Простите, гер гауптман, — вытянулся он по струнке. — Нам не успели сообщить о вас.

— И не должны были, — хмыкнул я вместо старшего автоколонны. — А сейчас передай мне все секретки и пароли с отзывами…

В последнем особой нужды не было. Но — привычка. Собирал все данные про врагов при любой возможности. Кто знает, как удастся распорядиться этими знаниями. Перед тем, как уехать от «ганомага», я кинул в солдат рядом с ним проклятье. Жить им осталось считанные дни. В том числе и возможному родственнику Железного Арни. И если этот фельдфебель его отец, то и плевать. Во-первых, война. Во-вторых, награждали карателей не за то, что они отсиживались в оцеплении, пока прочие камрады жгли партизанские деревни.

В душе у меня при этом не шевельнулось ничего. Возможно, я только что лишил мира знаменитого культуриста и киноактёра. Но мне было на это настолько всё равно, что даже желания проверить документы у фельдфебеля не появилось, чтобы удостовериться или опровергнуть свои догадки.

ГЛАВА 24

Станция буквально кишела немцами. Как муравейник в середине жаркого солнечного дня. Суета была рабочей. Почти каждый из врагов был занят своим делом. Значительная часть гитлеровцев находилась в патрулях и на постах.

Четверть часа я присматривался, оценивал ситуацию и слушал чужие разговоры. После чего в одном из станционных зданий разговорил «языка». Им оказался обер-лейтенант из охранного полка сверхтяжёлого железнодорожного орудия. Вот что я узнал от него.

«Дора» по факту состояла из пяти эшелонов. Самым большим был первым. Он включал в себя сорок три вагона, в которых ехала охрана, обслуга орудия, кухня и прочие немцы. Во втором вагонов было шестнадцать и внутри них располагался кран для монтажа и всяческое вспомогательное оборудование. Третий состав был почти равен второму — семнадцать вагонов. Вот он-то уже вёз часть самой пушки и мастерскую. Четвёртый состав по числу вагонов находился на втором месте. Целых двадцать штук были отведены для перевозки ствола и механизмов заряжания. И последний десятивагонный эшелон перевозил, собственно, снаряды для «Доры». По сути, эти два последних состава и были сверхорудием. Кстати, по словам «языка» в вагонах с зарядами поддерживалась особая температура.

— Н-да, это вам не какой-то артиллерийский расчёт. Это целая миниатюрная армия со всеми подразделениями: тыл, кухня, снабжение, ремонтники, охрана, ПВО, бронетехника и так далее, — покачал я головой, когда закончил допрос обер-лейтенанта.

Увы, но на станции в данный момент присутствовали только эшелоны с первого по третий. Самые важные четвёртый и пятый где-то отстали. И это несмотря на то, что этим составам давали зелёный свет везде, пропуская их первее всех.

После допроса лейтенанта я отправился на поиски командира эшелонов, который следил, чтобы весь местный бардак находился в чётко очерченных границах. Некоего полковника Нахтнебеля. В идеале бы найти настоящего командира «Доры», но «языки» утверждали, что пушкой командовали аж несколько человек. Начиная с сумасшедшего фюрера до начальника соединения тяжёлых орудий некоего генерал-майора Цукеркорта (дал же бог фамильичку). Но сам генерал сейчас уже в Крыму, ищет подходящую позицию для сверхорудия. На месте всем хозяйством управлял Нахтнебель.

Полковника я застал за проведением «пятиминутки». Он одновременно распекал часть офицеров и отдавал указания другой части. Всего их было двадцать три человека. Среди них наличествовала даже одна женщина в сером невзрачном двубортном кителе с четырьмя пуговицами в два ряда и такого же цвета форменной юбке. На голове у неё располагалась пилотка с немецким орлом. Служащая немецкой вспомогательной службы связи, если не ошибаюсь.

Для меня данное совещание оказалось очень удачным моментом. Сразу в одном месте собрались все ответственные по «Доре» старшие офицеры. Заговор массового сна в считанные секунды вырубил всю компанию врагов. Один из немцев оказался очень крепок. Он неприятно удивил своей сопротивляемостью к чарам. Когда все уже попадали головами на стол. Этот обер-лейтенант сделал попытку дотянуться до кобуры. Но магия всё-таки оказалась сильнее его воли и внутренних резервов организма.

Далее пришло время тщательного допроса оберста. От него я узнал точные координаты места, где застряли последние два эшелона. Как и причину задержки. Таковых было две, и обе стали неслучайными. Первая — наши партизаны или рейдеры из диверсионной группы уничтожили железнодорожные пути. Причём не абы как, а взорвали все шпалы на протяжении нескольких километров. Возможно, ситуацию слегка преувеличили те, кто отвечает за «чугунку», но там точно не парой рельс обошлось. А вторая — рванул котёл в локомотиве одного из секретных составов. Там подозревается конкретно диверсия от тайной закладки взрывчатки в паровоз, до замаскированной под кусок угля мины, подброшенной в тендер на одной из станций, где паровозы заправлялись водой и углём. Возможно, оба происшествия связаны друг с другом. Или просто совпадение. Угольная мина могла ждать своего часа не один месяц. При том, что уничтожение железнодорожных путей диверсантами-красноармейцами и партизанами идёт уже давным-давно. Сейчас, летом, она только набирает обороты.

Узнав всё, что хотел, я оставил спящих немцев. Перед уходом накрыл всех чёрным проклятьем. Я же говорил про удачное стечение обстоятельств с этой «пятиминуткой»? Раз — и крупное воинское (причём элитное) формирование обезглавлено. А когда я лишу их орудийного ствола и боеприпасов, то на истории «Доры» можно будет поставить крест. До конца войны немцы не смогут её восстановить.

Среди небольшого автопарка на железнодорожной станции я выбрал «кубель», выкрашенный в шаровый цвет со светло-коричневым брезентовым тентом. Машина выглядела самой ухоженной и полностью укомплектованной. На территории станции я ехал без проблем, так как здесь был своим благодаря машине. А для патрулей за её пределами у меня были заготовлены все необходимые пароли и отзывы. Как и документы. Чаще всего хватало их, чтобы посты отдавали мне честь и пропускали дальше. Для самых упёртых у меня был заговор подчинения.

— А вот и вы, мои хорошие, — тихо сказал я, смотря на застывшие на одном месте два коротких эшелона. Для них немцы построили временный тупик-отвод, отведя ценные составы с главного пути для замены пострадавшего паровоза. Кстати, прошли неполные сутки уже, но состав до сих пор стоит обезноженным. Неужели так непросто снять какой-нибудь паровоз с обычного состава и поставить его на сверхважный, который находится под личной протекцией Алоизовича? Или к паровозу нужна ещё надёжная команда машинистов, чтобы не повторилась ситуация со взрывом котла? Или даже такая протекция не позволяет вмешаться в хвалённый орднунг, чтобы остановить случайный эшелон и забрать его главную движущую силу?

Но как бы там ни было, вся эта ситуация была мне только на руку. Многочисленная охрана, которая включала даже несколько зенитных установок, для меня словно бы не существовала. Я незамеченным прошёл сквозь все посты. Мимо патрулей с собаками. Мимо «секретов».

Ствол «Доры» внушал. В нём было не меньше тридцати метров длины. Правда, он оказался составным. Кусками, так сказать, выглядел меньше. Но всё же, всё же… Те мортиры, которые я уничтожил под польским городком чьё название вылетело из головы, и рядом с суперорудием не стояли. Буквально детский совочек на фоне ковша фронтального погрузчика. Шашкой тротила и парой ручных гранат её вот так с ходу не выведешь из строя.

Впрочем, за минувший год я стал значительно сильнее. И искать взрывчатку долго не нужно, тут её хватало. Проблему детонаторов решу с помощью гранат.

Первым делом я занялся стволом. С конструкцией, которая выдерживала мгновенный подрыв полтонны пороха пришлось повозиться. Наверное, это была картина из течения сюрреализма: мимо десятков охранников курсирует туда-сюда человек в немецкой форме с мешками, полными трубочного пороха, гранат и сапёрных зарядов-шашек. Первые не обращают на второго внимания, так как не видят. А второй их игнорирует, так как смотрим пункт один.

Всё это я укладывал в самом уязвимом месте ствола. Собрать его после взрыва будет невозможно. Разумеется, всю взрывчатку я заговаривал на усиление. Эти примерные два центнера общей массы пороха и гранат с толовыми шашками рванут не слабее ФАБ-1000. Прочие детали ствола без казённой части с механизмами заряжания — это просто толстенные и длинные трубы необычной формы из дорогой легированной стали.

Следующими моими целями стали вагоны с зарядами и снарядами для «Доры». Там было всё намного проще. Четыре заговора на два снаряда и две укупорки с порохом. Плюс десять заговоренных гранат, которым выпала роль детонаторов.

На курсах повышения боевой подготовки я получил огромный багаж знаний. В том числе и минно-взрывного дела, с которым нельзя и близко сравнивать то, чему научился на СВО. Благодаря им я был уверен в своей закладке. Рванёт ровно тогда и так, как я хочу.

И всё полыхнуло точно в назначенный час. Ярчайшая вспышка осветила небо и землю, разогнав на мгновения сумерки позднего вечера. Почва под ногами бешено затряслась. А деревья в роще, в которой я устроился, закачались будто в сильную бурю. Спустя несколько секунд пришла воздушная волна, срывающая листву и мелкие веточки.

— А теперь вишенка на торт, — произнёс я, вставая с земли и быстрым шагом направившись в сторону составов. Хотелось убедиться в качестве совершённой диверсии — раз. Попробовать заснять разрушения на фотоаппарат — два. И оставить свой традиционный автограф — три.

Фотоаппарат мне достался шикарный и с полным комплектом сопутствующего оборудования в чемоданчике. Нашёл среди вещей одного из немецких офицеров на станции, где сидит сейчас основной состав «Доры». Возможно даже, что принадлежало всё это богатство одному из тех, кто сейчас умирал или уже умер от проклятья.

Подрыв удался на все сто! Вагоны с боеприпасами перестали существовать вместе с окружающей местностью. Платформы со стволом и механизмами к нему сильно покорёжило. А в месте, где сработал мой фугас зияла воронка. Повреждённый ствол «Доры» валялся в десяти метрах от неё. Несколько рельсов торчали из земли вертикально. На парочке их болтались остатки шпал в виде крупных щепок с болтами, а три были полностью голыми.

Попались мне и убитые фрицы. Как и раненые. Многие из последних доживали свои последние часы, так как раны их были ужасны. Собственно, почти все минно-взрывные ранения крайне тяжёлые. Практически всегда они идут рука об руку с травматической ампутацией. Со всех сторон неслись стоны, крики и отчаянные призывы о помощи.

— Helfen Sie…

— Zur Rettung…

— Ich bin verletzt… bitte helfen Sie jemandem…

Один из немцев уставился прямо на меня, несмотря на то, что я находился под заговором скрыта. Говоря цинично — это был «самовар». От рук и ног остались кровавые разлохмаченные культи.

— Mach mich fertig, — едва слышно прошептал он.

— Добить? — переспросил я его на русском.

Отказывать врагу в этой просьбе я не стал. Не дай бог оказаться на его месте. Лучше смерть, чем такое прозябание. Наверное, он бы и так в ближайшее время умер. Ведь на смертном пороге открывается глазам многое. Например, скрывающийся под чарами русский волхв.

Я достал из кобуры пистолет, сдвинул пальцем предохранитель, навёл оружие на умирающего и спустил курок. Выстрел раздался необычно сухо и тихо после грохота взрыва, чьи отголоски всё ещё шумели в ушах. В центре лба человеческого обрубка закраснело крохотное отверстие.

Фотографировать убитых и раненых немцев я не смог. Как бы там ни было, но пока во мне ещё было что-то от обычного человека, и фиксировать на плёнку человеческие страдания мне было неприятно. Хотя, наверное, если бы взорвал эшелон с теплушками, то мог бы взять в кадр всё: искорёженные пути, вагоны и тела. Там психика работает иначе. Трупы и раненые — результат тяжёлой работы диверсанта.

Кстати, среди русских солдат никогда не было такого, чтобы из мёртвого тела врага делать трофей на память. Про азиатов, африканцев и прочие подобные цивилизации промолчу. У них специфический менталитет, порой с уклоном в жестокость, которую они фиксировали для потомков. А вот все эти цивилизованные государства вроде англичан, французов, немцев и прочих не чурались подобной гнуси. Сначала это были черепа и скальпы, ещё картины. Причем не батальные или зарисовки после битв, как у русских художников, а казни, трупы под ногами победителя, убийство врага, у которого на картине не было ни шанса. Смакование победы и унижений врага. Потом началась эпоха фотографирования. И опять «цивилизованный» Запад отличился. Первыми вновь оказались англосаксы. Фотография трупов буров, негров, китайцев и… русских. В интернете легко можно найти фотографии столетней давности, где американцы и англичане позируют на фоне расстрелянных бойцов Красной Армии и казнённых местных жителей. И какой только мерзости не находили на немецких плёнках красноармейцы. Потом опять были американцы с Кореей и Вьетнамом. Войска НАТО, где каждой твари по паре имелось, продолжили эту мерзкую традицию. Наверное, поэтому никто из них нас и не любит. Они не могут понять, как можно прощать врага, вести себя с ним благородно, не выжигать мирные деревни с городами дотла и не сжигать напалмом армии, когда солдаты в них уже сдались и получили обещание пощады. В их стратегии нет прощения. Мало того, она предусматривает унижение оставшихся в живых, запугивание их акциями жестокости над их соплеменниками. Чтобы уже у детей побеждённых в крови закреплялся страх.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!..

Фотоаппарат то и дело издавал свой рабочий звук. Жаль, но многие кадры не получатся. Тут причина и во времени суток, и в моём непрофессионализме. Но самые яркие, подсвеченные горящими обломками и лужами топлива, окажутся на страницах газет. Мало того, через десятилетия их станут показывать в музеях и в панорамах, перепечатывать, оцифровывать и вставлять в википедию.

И уже в самом конце этой миссии я заранее подготовленной белой краской вывел на уцелевшем вагоне ёмкую надпись, от которой, готов поклясться, у нацистских главарей зады подгорят, как на адской сковородке.

«Я снова это сделал! Карацупа».

ГЛАВА 25

— Какого дьявола этот русский Карацупа до сих пор жив, я вас спрашиваю? — глава мощного военизированного государства в бешенстве смотрел на тех, кто отвечал за разведку, диверсии, за тайных агентов в других странах.

Вильгельм Крихбаум, бессменный глава ГФП. Вильгельм Франц Канарис, адмирал и руководитель разведки и контрразведки. Рейнхард Гейдрих, глава полиции и гестапо, создавших на их основе новую службу, от упоминания чьих преступлений у людей кровь стыла в жилах. А ещё он, наверное, владел штатом уведомителей даже большим, чем двое упомянутых ранее германских деятелей.

В огромном кабинете были только эти три человека. Они навытяжку застыли перед беснующимся фюрером.

— Говорите!

— Мой фюрер, наши агенты смогли примерно установить человека с данным позывным. Он служит в секретной группе НКВД, которая находится в прямом подчинении Берии. А командует ей старший майор Ковалёв. Вы, возможно, помните его по ряду диверсий…

— Я помню кто такой Ковалёв, — резко прервал Канариса Адольф. — И даже помню, что дважды отдавал приказ на его уничтожение со всеми его латышскими прихвостнями, когда они подло убили нашего торгового представителя в Югославии! — в сердцах он ударил кулаком по огромному столу, застеленному несколькими картами. — Мне опять отдать такой приказ?

— Мы выполняем его, мой фюрер, — ровным тоном ответил адмирал. — Подобраться к Ковалёву немногим проще, чем к советским вождям — Берии или Сталину. Но уже несколько групп подчинённых Ковалёва нами ликвидированы, — Канарис слегка слукавил. Точные доказательства были только по трём бойцам одной из спецгруппы НКВД. Но он предугадал этот разговор и приказал своим людям оформить документы так, чтобы несколько отрядов диверсантов-красноармейцев из латышей были выданы за подчинённых Ковалёва. — Мы наполовину обезглавили его личную гвардию. Возможно, нападение на спецсоставы было попыткой отомстить за смерть камрадов.

— И у них всё получилось! — вновь разъярился фюрер. — Дора должна была стереть в пыль всю оборону большевиков в Крыму. После её снарядов не осталось бы ничего. А теперь её везут на ремонт. Проклятье!

Лидер государства несколько раз быстрым и резким шагом прошёлся вдоль стола, заложив руки за спину. Вернувшись на прежнее место, он пристально посмотрел в глаза адмирала:

— Как зовут этого русского, который прячется за отвратительной кличкой?

— Александр Иванов, — не моргнув и глазом соврал тот. После чего добавил. — Есть подозрения, что это не настоящее имя. Но его мои агенты ещё не раскопали.

Глава разведки был зол и на фюрера, и на самого себя за то, что приходится лгать и вилять в этом разговоре. Но иначе сейчас было нельзя. При упоминании имени Карацупа лидера Германии начинало корёжить почти до пены на губах. Всё началось ещё год назад, когда в самом начале победоносной — как тогда все посчитали — войны на пограничной территории Польши были взорваны тяжёлые мортиры. Фюрер питал к ним особые чувства, преклоняясь перед всем гигантским. Тогда он впервые с начала кампании вышел из себя.

Всех офицеров, отвечавших за безопасность мортир и командующих ими, он разжаловал и отправил в штрафные роты. А это верная смерть на Восточном фронте. Потом началась череда нападений на колонны и аэродромы. И везде появлялась надпись: «Здесь был Карацупа». Она возникала регулярно на местах масштабных и невероятно дерзких акций, где Германия теряла высокопоставленных офицеров, десятки единиц боевой техники и даже целые аэродромы с полным штатом самолётов, пилотов и техников. Карацупе удавалось то, что не укладывалось ни в одну картину современной войны. Агенты адмирала сообщали, что чуть ли не половина успехов советского наступления — это результат действий неведомого Карацупы.

Все эти данные ложились на стол фюреру. Понятное дело, что у того возникало бешенство при очередном упоминании имени русского диверсанта. И Канарис не исключал, что его очередное «не знаю, пока работаем, информация не подтверждена» запросто приведёт на эшафот. Никакие заслуги, никакая поддержка среди высокопоставленных соратников тут не поможет. Кто-то даже с радостью подаст палачу верёвку. Вот потому адмирал и врал, за что сейчас самого себя ненавидел. Себя и своего собеседника. Понемногу на фюрера копилась внутри всепоглощающая ненависть.

«Хоть бы ты попал под один из авианалётов англичан», — с мрачной надеждой подумал адмирал, показательно пожирая взглядом австрийца.

Неожиданно голос подал Гейдрих.

— Мой фюрер, возможно, настоящий Карацупа уже убит, а его именем русские просто прикрываются, — сказал он. — Об этом говорят мои агенты. Тот Александр Иванов, скорее всего, подставная фигура. С её помощью большевики говорят своим: герой жив, его нельзя убить.

— Да мне плевать! Убейте всех Ивановых! Всех Александров! Всех большевиков! А голову Ковалёва я хочу увидеть в аквариуме вот на этом столе девятого ноября, — Адольф в очередной раз заорал и трижды ударил кулаком по столу, не жаля ни предмет мебели, ни собственную конечность.

«А может правы те, кто говорит, что фюрер тронулся умом на той войне? Что ему хлором сожгло часть мозга вместе с адекватностью и рассудительностью», — вновь Канариса посетила мысль.

Девятое ноября было почти самым священным днём в Третьем Рейхе. На эту дату приходилась годовщина Пивного Путча одна тысяча девятьсот двадцать третьего года. Гитлер чтил её свято, и требовал того же от соратников.

— Есть неопровержимые данные, что за группой с Карацупой стоит мистическая подготовка, — вновь сказал Гейдрих. — Вот здесь собраны материалы и доклады выживших очевидцев, которые предположительно сталкивались с теми, кто работает под позывным Карацупа.

Генерал полиции сделал два шага вперёд и положил на стол толстую папку, с которой пришёл в кабинет фюрера.

К неожиданности троицы тот не стал орать. Он вдруг потянулся к галстуку и дёрнул узел. Потом шагнул к стулу и тяжело опустился на него.

— Позовите Теодора, — глухо просипел он.

Теодор Морелль был личным врачом Адольфа уже почти шесть лет. Только ему доверял лидер Германии.

Глава ГФП тотчас попрощался с коллегами, когда они втроём покинули кабинет, где вокруг фюрера засуетился семейный доктор. А вот Канарис и Гейдрих не сговариваясь двинулись на выход вместе.

— Зачем вы поддержали меня, Рейнхард? И зачем сместили тему на мистику? — наконец, нарушил молчание адмирал.

— Адольф мог сместить вас прямо сейчас. Это принесло бы всем только проблемы, — тут же ответил он. — Сейчас ситуация складывается слишком неоднозначно и опасно, чтобы вносить ещё и непредсказуемый фактор в виде вашей отставки и появления нового человека, — он помолчал несколько секунд и продолжил. — Что же до мистики, то наш фюрер излишне увлёкся ей. Настолько, что при наличии веских аргументов он поверит даже в самого дьявола, который решил связаться с ним по спецсвязи из Ада. Да и пусть побегает этот выскочка Виррт. Пора ему отрабатывать обретенные власть и финансирование. Не только нам получать выволочку от фюрера. На какое-то время это отвлечёт его внимание от нас в сторону Аненербе, Вирта и Гиммлера.

— Ловкий ход, Рейнхард, — кивнул Канарис, признавая гений генерала полиции.

— Но это нам даст лишь отсрочку. Как только случится очередная диверсия с надписью про Карацупу, фюрер вновь вспомнит о нас и потребует к ответу. И не факт, что тогда всё обойдётся как сегодня, — произнеся последнюю фразу Гейдрих посмотрел на адмирала. — У вас есть какие-то мысли, где нам искать Карацупу или тех, кто точно стоит за этим именем?

Канарис молчал полминуты, решая про себя, стоит ли делиться секретными данными с пронырливым полицейским. Сегодня они оказались в одной лодке, а завтра собеседник первым же выбросит его за борт. Но ситуация складывалась слишком неоднозначно, даже можно сказать, что скверно.

— Одним из вариантов мои люди рассматривают вот такую вероятность. Карацупа — это удачный и амбициозный план одного из советских военачальников-штабистов. Ковалёв — не более чем удачное прикрытие, благодаря занимаемой должности и проводимым акциям, — наконец, сказал он. Чуть помолчал и продолжил. — Есть даже имя этого человека. Антонов. Совсем недавно его приблизил к себе лично Сталин. До этого тот был хоть и… м-м-м, не посредственностью в среде штабных аналитиков и стратегов, но всё равно никаких предпосылок для подобного взлёта не было. Все мои агенты отмечают особый взгляд Антонова на тактику и стратегию. Он не упускает ни единой мелочи. Порой предугадывает ходы наших армейских генералов.

— К нему можно подобраться?

— Нет, — Канарис отрицательно мотнул головой. — Даже на фронте его охраняют не хуже Сталина. Помочь может только случайность, — он вновь помолчал и вдруг задал неожиданный вопрос. — Рейхард, а вы что сами думаете по поводу мистики в деле с Карацупой? Некоторые мои агенты тоже писали в докладах что-то такое…

Неофициально Финляндия прекратила военные действия с Советским Союзом. Потери её армии оказались настолько существенными, а успехи союзника — Германии — настолько незначительными, что это небольшое государство сначала отступило, оставив часть захваченных советских территорий, а потом, к лету сорок второго года, вернулась к своей старой границе. Этому способствовал невероятный успех Красной Армии, когда в плен попал сам Маннергейм, и регулярные чудовищные бомбардировки Финляндии.

Новые советские авиабомбы повышенной могущественности сносили целые кварталы в городах, заводы и топливные базы. Ранее неприступные ДОТы гибли от одного налёта. Даже если такая бомба падала в двухстах метрах, отражённая от скал волна убивала всё живое внутри бетонного укрепления. Но таких случаев было раз-два. СССР берег подобные боеприпасы, предпочитая тратить на более достойные цели. Лишь пару раз показательно отбомбился по полосе укреплений в Карелии, дав наглядный урок, что больше не собирается штурмовать в лоб скалы и бетон, окружённые колючей проволокой и минами. Всё это будет стёрто в мелкий щебень с небес.

Фактический предыдущий правитель страны Паасикиви пропал без вести. Все были уверены, что прогерманский финский политик был похищен или по-тихому устранён советским НКВД. Номинальным являлся президент Ристо Рюти. Но после возращения из плена Манергейма именно фельдмаршал стал главой всей политической жизни страны. Он же жёстко вычистил всех соратников пропавшего премьера, убрал подальше от власти сомневающихся и выжидающих. Стране грозило полное уничтожение, лишение суверенитета при неправильном выборе. А при правильном… ну, хотя бы Финляндия останется существовать.

Маннергейм с группой послов и новым премьер-министром Антти Хакцеллем лично прибыл в Москву на окончательные и официальные переговоры. На них решится судьба страны.

— Боже… Боже, — хрипло произнёс премьер, после того, как внимательно прочитал условия мира. Он трясущимися руками сорвал галстук, дёрнул воротник рубашки, выдирая две пуговицы с мясом, но легче ему не стало. Перед глазами Антти Хакцелля всё плыло. Сердце бешено и болезненно стучало в груди в попытках вырваться на свободу. Не такого мирного будущего он ожидал. Ох, не такого.

Советский Союз за прекращение войны с Финляндией и предоставления ей суверенитета — была дана гарантия, что страна не станет одной из советских республик — потребовал очень много. Четыреста пятьдесят миллионов долларов, которые нужно было выплатить в течение десяти лет, но разрешалось погасить репарации товарами. Изначально Сталин потребовал восемьсот, потом милостиво уменьшил почти вдвое. Также Финляндия уступала всю Карелию, район Салла, острова в Финском заливе. Возвращала СССР область Петсамо — выход к Баренцеву морю, который Финляндия получила ещё по Тартускому миру тысяча девятьсот двадцатого года. Армия должна была не просто сократиться до состава мирного времени, а стать в два раза меньше данного значения. Все нацистские и профашистские организации распускаются. Их лидеры и активные члены обязаны попасть под уголовное преследование. Все военнопленные передавались советской стороне. Как и ряд политических заключённых.

Ещё Финляндия должна была объявить войну Германии или иным способом решить проблему с крупной воинской группировкой вермахта в Лапландии. Но самое главное — это полуостров Порккала. СССР потребовал его в аренду на пятьдесят лет с заявлением, что там будет стоять его военная база. И с возможностью продления аренды. От полуострова до Хельсинки было менее двадцати километров. Дальнобойная артиллерия без проблем сможет смешать с землёй столицу Финляндии.

— Нет, это невозможно, невозможно, — прохрипел Хакцелль. — Лучше война. Лучше смерть, чем такой позор.

— Господин премьер, говорите за себя, — хмуро сказал ему один из послов. — Вы видели, во что русская авиация превращает наши заводы и города? А ведь они показательно разрушили только пустые кварталы, где почти никто не жил. И точно также показательно стёрли с лица земли все наши заводы и топливные базы. Нашей технике не на чем передвигаться. Нашим солдатам на передовой не на чем привезти еду и патроны со снарядами. У нас уже нет ни танков, ни авиации, ни тяжёлых пушек! — с каждым словом он повышал голос. — Сталин даёт нам понять, что закроет глаза на ошибку союза с немцами, но заплатить за неё нам придётся.

Маннергейм знал кого набирать в делегацию. Другого премьер-министра не было, но имелась возможность нивелировать его усилия другими политиками.

— Мы примем эти условия, — негромко сказал фельдмаршал. — Смерть мила таким как мы, старикам, которые уже пожили и повидали многое. Но в стране есть дети, для которых я не хочу такого будущего. Советский Союз в этой войне победит, это уже факт. Но чем дальше она будет идти, тем больше потеряют все её участницы. Разве что, Англия как всегда отделается малой кровью, чтобы потом спустя годы громко заявить о себе, как о главной победительнице, — он зло усмехнулся.

— Вы предатель! — сказал, как выплюнул Хакцелль.

— Я спасаю нашу страну. Вот увидите, это решение спасёт нас. А вот прочие союзники Германии…

В этот момент лицо премьер-министра жутко перекосилось, страшно захрипев он повалился на пол.

— Врача! — крикнул кто-то.

ГЛАВА 26

Курт Бош командовал новейшим отечественным танком. После страшного и смертельного удивления год назад, когда немецкие панцеры столкнулись с русскими Т-34 и КВ-1, инженеры Третьего рейха кардинально перебрали PzKpfw IV, сделав упор в первую очередь на вооружение.

Благодаря их стараниями родилась обновлённая версия — Ausf.F2. Танк получил длинноствольное семидесятипятимиллиметровое орудие с грушевидным дульным тормозом, которое уже позволяло на равных (а по уверению инженеров и вовсе превосходить) бороться с русскими «тридцатьчетвёрками». Почти все новые модели командование решило задействовать в главной операции на юге России.

— Командир, скоро мы зададим этим большевикам! — подал голос заряжающий.

Курт был с ним согласен. Учебные стрельбы показали, что уже с километра новая пушка могла поражать лоб русский средний танк. При этом русские танковые пушки на такой дистанции страдали низкой точностью. Мало того, на немецких танках стояли новые нерасстрелянные стволы. Чего нельзя было сказать про танки иванов. По крайней мере, так говорили солдатам вермахта на уроках политинформации. И сам Бош в это хотел верить.

На политических занятиях до танкистов доводилось, что иваны ещё не подозревают про новые танки Германии. А это означает, что вскоре настанет уже им смертельно удивляться. Курт с нетерпением ждал момента, когда опробует свою новую машину в сражении. В нём сидела огромная вера, что именно сегодня стальной кулак, частью которого является он сам, прорвёт, наконец-то, линию фронта и погонит прочь большевиков. Жаль, но кроме веры была и странная тревога, которую танкист гнал всеми возможными способами.

Погода выдалась облачная и ветреная. Но дождя не обещалось. Что было сильно на руку наступающим.

— Ещё бы птенцы Геринга нас поддержали бы, — крикнул из-под ног Курта водитель. — Небо чистое, идеально им работать.

— Ещё поддержат, — ответил ему радист. — Им же нужно видеть цели. А русские спрятались по своим норам и по кустам. Вот сейчас мы их вскроем и — ба-бах! — все услышали громкий хлопок ладоней радиста.

— А я слышал, что им потрепали пёрышки красные асы, — вновь сказал заряжающий.

— Поменьше о таком болтай, — мгновенно одёрнул его командир танка.

Слухи о больших потерях среди авиации стали курсировать среди танкистов совсем недавно. Многие сами были очевидцами множественных воздушных боёв между истребителями обеих противоборствующих сторон. И это были не просто одиночные схватки или случайные стычки. Трижды Курт лично наблюдал собачью свалку из полусотни МиГов, Яков, «мессершмитов» и «фокеров». Тогда всё небо пестрело от носящихся по нему самолётов и дымных полос от трассеров и горящих воздушных аппаратов.

Кроме этого пошли разговоры, что иваны разгромили с десяток аэродромов со штурмовиками и бомбардировщиками. Уничтожили там всё, вплоть до ангаров с запасными деталями. Про сами воздушные машины и говорить не стоило. От них остались только горелые и искорёженные остовы. Семь дней шла эта воздушная и наземная мясорубка. По её результатам Германия на обширном участке фронта лишилась всей своей авиации. По тем же слухам вроде как и враги теперь без самолётов. Поэтому вся надежда возлагается только на наземную операцию.

Высокое командование молчало, никак не комментируя ситуацию. А представители буквально только-только созданной национал-социалистической службы, аналога большевистских политруков, угрожали наказанием за распространение данной информации. Вообще, за любой намек на панику и пораженческие настроения солдаты и унтеры рисковали отправиться в штрафные роты или как минимум получить особую пометку в личное дело, которая полностью перечеркнёт их надежды на получение богатого надела на захваченных у иванов богатых землях… и рабов. Официально они назывались восточными рабочими. Но в реальности насильно увезённых из дома граждан России все называли рабами. У Курта двоюродный дядюшка получил таких восемь человек. Двух девушек и шестерых парней. Они трудились на его свиноферме. Дядя говорил, что на каждого оформлен особый трудовой контракт, на который, собственно, плюют все. В том числе и официальные власти. Эти бумажки нужны для того, чтобы пускать пыль в глаза союзникам и мировому обществу, которое и не поддерживает Германию, и не стоит за её врагами.

Беседу танкистов прервали глухие залпы тяжёлых орудий за их спиной. Спустя несколько секунд впереди загрохотали взрывы. Курт поднял к глазам бинокль и принялся внимательно всматриваться в направлении вражеской линии обороны. Через несколько минут за жидкой стеной рощи, прореженной ранними атаками, он увидел несколько всплесков земляных фонтанов от разрывов гаубичных снарядов. Отчего-то каждый такой разрыв отдавался призрачным уколом у него в груди. Вообще, со вчерашнего вечера настроение у Боша было крайне паршивым. Мужчина гнал от себя мысль, что это пресловутое предчувствие беды. Но та с настойчивостью комара продолжала свербеть, мешая и зля всё больше и больше. Курт уже с огромным трудом держал себя в руках.

— Какая хорошая музыка, да, командир? — крикнул водитель. — Лучше Баха и Бетховена? Марлен так своими каблучками сногсшибательно не отщёлкает на эстраде.

— Аха-ха, а ты знаешь толк в музыке, Макс! — заржал башенный радист.

«Вот кому лишь бы пострелять и посмотреть на трупы врагов», — с недовольством подумал Бош. И нет, раздражали его не камрады, а собственный настрой. Его раздирало пополам жаждой боя с верой в победу и тревогой под сердцем.

Спустя час поступил сигнал к атаке. Вперёд пошли группы пехотинцев, передвигающиеся рывками, от укрытия к укрытию, совершающие быстрые перебежки с залеганием в траве и за кустами. За их спинами маячили танки со штурмовыми орудиями. Машины то и дело останавливались, чтобы сделать выстрел. Бог знает, куда они палили. Курт, например, даже торча из башенки с биноклем в руках, не смог увидеть ни единой цели.

Русские удивили своей выдержкой и обученностью. Они открыли огонь, когда пехота приблизилась на сто пятьдесят или двести метров. Смертоносный шквал свинца сбил на землю несколько десятков солдат в фельдграу. Остальные успели залечь. Но подняться уже не могли. Одновременно с пулемётами и самозарядными винтовками подали голос противотанковые пушки. Они били по своим целям, как по учебнику, в борта, умело расположив свои «сорокопятки» и «ратш-бум». Ни один из германских снарядов гаубиц или атакующих немецких бронемашин не смог поразить прекрасно замаскированные позиции. Если что и упало, то на ложные. А вот русские болванки и фугасы ложились точно в цель. Бортовая броня даже при встрече с сорокапятимиллиметровым снарядом очень редко выдерживала удар. Что у танков, что у самоходок.

«За каким дьяволом их послали первыми⁈», — со злостью подумал Курт, наблюдая, как одна за другой вспыхивают «штуги», внутри которых сидели его товарищи.

Огромное поле перед русскими позициями меньше чем за полчаса покрылось телами мёртвых и раненых солдат, двумя десятками чадящих остовов танков и штурмовых орудий. Но передняя линия русских окопов была взяла. На ней передовые подразделения выдохлись. И в бой были брошены свежие силы. Одним из танков второй волны был четвёртый «панцер» Курта Боша.

Первоначальный азарт и адреналин у него и его подчинённых схлынул от вида погибших камрадов. Никакой горячки, никакой уверенности. Даже злость была с привкусом страха.

Уже совсем рядом с уничтоженными позициями русских одна из машин его роты наехала на мину. Взрыв разорвал гусеницу и повредил два катка. Но броня осталась целой. Значит, и экипаж выжил.

И тут вдруг Курт неожиданно для самого себя подумал:

«Повезло парням. В самый ад теперь не поедут. Пока их отбуксируют, пока починят танк. А там и контузия ещё… повезло».

И сразу после этой мысли на него снизошёл покой. Не то умиротворение, когда душа лёгкая-лёгкая и в голове только приятные мысли или вовсе их нет. А чувство-мысль: что будет, то и будет.

Первую линию русской обороны они прорвали хоть и с потерями, но не критичными. Вводить дополнительные резервы не понадобилось. Пехота шустро растеклась по раскуроченным окопам, выбивая спрятавшихся иванов, от которых можно было ожидать гранату или бутылку с бензином на моторную решетку.

Но вот следующая цель заставила рвать жилы и буквально, и аллегорически. Танки, штурмовые орудия и бронетранспортёры останавливались один за другим. Часто стальная бронированная коробка быстро превращалась в чадящий огромный костёр, из которого никто не выбирался.

К середине дня немецкое командование бросило в бой резервы. Но отводить на отдых потрёпанные части, наступавшими первыми, никто не стал. В танках пополнили боекомплект, залили топливо и приказали двигаться вперёд.

— Авиации до сих пор нет, командир, — мрачно произнёс радист. — Мы бьёмся голым лбом в дубовые ворота.

Когда наступила ночь, то обе потрепанные стороны застыли на удержанных рубежах. До утра все зализывали раны и спешно готовились к новому дню, полному огня и смертей. Курт со своим экипажем после рассвета получил подремонтированный танк и вновь окунулся в пламенное горнило бойни.

За сутки вермахт прорвал линию фронта по ширине на пятьдесят километров и углубился на двадцать, а местами и на тридцать километров. Но на фоне того, что наступление началось примерно на двухстах километрах этот результат совсем не радовал тех, кто получал всю информацию. Успеха немцам удалось достичь там, где они собрали в кулак новейшие образцы техники, от танков с длинноствольными пушками до новых противотанковых орудий.

Наконец-то появилась авиация. Но самолёты с крестами на крыльях быстро связывали боем или отгоняли от наземных целей краснозвёздные истребители. Поэтому немцам приходилось вскрывать советскую оборону по старинке, как в Первую войну. При всём при этом у их противника оказалось в достатке авиации. Истребители не только гоняли люфтваффе, но и вместе со штурмовиками долбили с неба по танкам, пехоте и уничтожали тыловые позиции миномётов и гаубиц.

В конце второго дня сражения чаша весов успеха качнулась в обратную сторону. Очистив небо от «птенцов Геринга», сталинские соколы взялись рьяно истреблять наземную технику и пехоту. Десятки тысяч ПТАБов перепахивали землю, превращая танки, самоходки, бронетранспортёры и тягачи в чадящие бронированные коробки. Против пехоты они тоже работали неплохо. Спастись в окопах, на которые вываливали свой груз «илы» было почти невозможно. Выживших тяжело контузило или терзало десятками мелких осколков, от которых многие истекали кровью до получения медицинской помощи.

Поле боя затянуло дымом и пылью, в которых было сложно что-то разобрать через наблюдательные приборы. Курту приходилось часто выглядывать из командирской башенки, высовывая голову, защищённую только пилоткой. В один из таких моментов он увидел, как в двухстах метрах от его машины, немного в стороне и впереди, точно такой же, как его собственный новейший PzKpfw IV мгновенно превратился в груду металлолома. Сначала он расширившимися от ужаса и удивления глазами успел увидеть, как разлетается в клочья корма и вылетают части двигателя. Через секунду-две из огромной дыры полыхнул фонтан огня. И следом рванул боекомплект, подбросив высоко вверх башню.

На такое была способна лишь пара гаубиц у русских. Но эффект поражения бронемашины для опытного танкиста говорил, что выстрел был произведён чуть ли не прямой наводкой.

«Мы побеждаем⁈ Иваны бросают на нас всё, что есть и противотанковых пушек у них не осталось, как и танков⁈», — пронеслась мысль в голове у Боша.

А потом он увидел ИХ. Примерно в километре из прореженной снарядами рощи выбрались четыре незнакомых внушительных машины с необычно длинными стволами пушек и скошенными рубками, расположенными в корме. Все признаки указывали на то, что Курт видит русские новейшие штурмовые орудия… про которые не слышала немецкая разведка. Иначе бы танкистам обязательно довели данную информацию.

Одна из самоходок сделал короткую остановку и выстрелила, заметно содрогнувшись. Секунду спустя недалеко от машины Боша раздался взрыв. Повернув голову, он увидел разорванный остов «тройки». Русский снаряд не оставил и шанса экипажу на спасение.

«Господи Иисусе!», — успел ещё подумать он, а потом стомиллиметровый снаряд оборвал его жизнь и жизни прочих членов экипажа танка.

Курт Бош, мечтающий о пятидесяти гектарах земли и десяти восточных рабов — всё, как обещал его фюрер — так и не узнал, что начавшееся наступление захлебнулось к началу третьих суток и превратилось в разгром. А спустя неделю под Одессой появился самый крупный «котёл» с начала войны. Более двухсот тысяч немецких солдат и офицеров и почти сорок тысяч союзных войск были окружены и лишены подвоза оружия, боеприпасов, топлива и медикаментов.

К немецкому наступлению советская Ставка была готова. Лучшие штабные аналитики во главе с Антоновым просчитали его очень близко к реальному состоянию. И когда немцы пошли вперёд, то они двинулись прямо в ловушку. Ради этого было принято тяжелое решение уменьшить количество вылетов штурмовой и бомбардировочной авиации, давая врагу ложное чувство защищённости. Но это в итоге того стоило. Никто не приносил жертвы зря. Но все понимали, что на войне без них не обойтись.

К концу операции, получившей в СССР название «Южная наступательная операция», а в Германии «Торнадо» немцы были вышвырнуты из Крыма и отступили почти на сто километров на юге почти до самого Котовска, который захватчики уже успели включить в состав румынских земель. Сам город был полностью освобождён от оккупантов. Увы, но дождавшихся освобождения жителей осталось едва ли десятая часть от довоенного числа.

ГЛАВА 27

— Летят, голубчики! — с радостным предвкушением в голосе произнёс здоровяк латыш.

Наша группа в полном составе расположилась на территории аэродрома. Немецкого. Обереги защищали нас от ненужного внимания, делая невидимыми для врагов.

Аэродром был непростым. Он должен был помочь окружённым под Одессой гитлеровцам. С помощью грузовых самолётов и планеров немецкое командование разработало воздушный мост для окружённых. С моря-то прорвать кольцо или доставить грузы было невозможно. Оставалось только небо.

Какую-то часть вражеских самолётов уничтожали наши истребители. Но их по большей части бросали на наиболее острые участки фронта. В Ставке считали, что почти триста тысяч врагов в «котле» намного беззубее, чем прочие дивизии на линии соприкосновения. А ещё кто-то в верхах решил спустить мой отряд на окружённых врагов, как наимощнейшую силу для точечных ударов.

Сейчас мы наблюдали, как на аэродром заходили шесть транспортных Ю-52. Каждый из них до этого тащил по одному планеру. Те плюхнулись на пузо чуть раньше и в полукилометре от аэродрома. В отличии от тяжёлых транспортников лёгким планерам требовалось площадка намного проще.

Правда, груза с них немцам не видать. Ещё только, когда те заходили, я с Сашкой на немецком мотоцикле первыми добрались до площадки. Там я установил три отвращающих амулета средней силы. Приземлиться смогли только четыре аппарата. Пилоты двух других, попав в зону действия амулетов-черепов, не смогли справиться с управлением и разбились, попутно угробив и планеры, и груз в них.

Были опасения, что пилотам «юнкерсов» с земли передадут информацию про катастрофу и те не станут рисковать с посадкой. Но страхи наши не оправдались. «Пятьдесят вторые» один за другим опускались на землю. Наверное, слишком ожидаем был груз, что лётчики пошли на риск. Там их уже встречали немецкие солдаты и офицеры. Как только приземлился последний транспортник, к аэродромному полю подкатили две легковых машины. «Мерседес-бенц» какой-то серии и рабочая армейская трудяжка «кубель».

— Это ещё что за кадры? — прищурился Панкратов и потянулся к биноклю, чтобы лучше рассмотреть офицеров в машине, когда они будут выходить наружу. Спустя несколько минут он в сильном удивлении воскликнул. — Да это же Манштейн!

— Он! Точно! — поддержал его Серёга.

Я мысленно с ними согласился. Всех достаточно значимых немецких военачальников мы знали в лицо, в фас и профиль.

Второго немецкого генерала первым опознал я:

— А другой это, по-моему, Зоденштерн. Начальник штаба армии, если не ошибаюсь.

— Кажется, он самый, — ответил Сашка через несколько секунд.

И тут Иван неожиданно для всех предложил:

— Ребят, а давайте их захватим, а?

Лично у меня все мысли были про то, какая будет приятная новость для наших соотечественников (и с противоположным эффектом для немцев), когда они прочитают в газетах про ликвидацию пары известных, можно даже сказать маститых вражеских полководцев. О том, чтобы захватить их в плен вообще не думал. Судя по тем взглядам, которыми все посмотрели на ивана, мысли у них были схожие с моими.

— Что так зырите? — расплылся в улыбке товарищ. — Представляете, если мы эту парочку живыми к нашим притащим? Нам не только новые дырочки проколят, но и вовсе народ нашими именами детей станут называть.

— Тебе бы всё про славу думать, — деланно нахмурился Панкратов и тут же усмехнулся. — С другой стороны, чем больше орденов у меня, тем сильнее станет задирать нос внук среди друзей-приятелей.

Было немного странно, что мы, проводя разведку в «котле», не смогли получить информацию о том, что в окружение угодили столь высокие чины. Немного оправдывает тот факт, что мы всё сделали быстро. Буквально пробежались по верхам. И в первую очередь нас интересовали аэродромы для «воздушного моста». А ещё фрицы могли шифроваться, дав о себе знать только крошечному числу подчинённых, опасаясь справедливого повышенного внимание к своим персонам со стороны Красной Армии. Как бы там ни было, но удача от оккупантов отвернулась.

— Удрать хотят на транспортниках, — предположил наш латыш.

— Скорее всего, — согласились с ним мы.

Возможно, именно из-за них «юнкерсы» пошли на посадки, несмотря на гибель планеров с появлением отчуждённого пространства, сводящего всех с ума или заставляющего бежать в ужасе прочь. Полагаю, что Манштейн уже в курсе, что это может означать. За зиму и весну я не единожды использовал волчьи черепа, срывая наступление гитлеровцев.

Вскочив с земли, наша группа бросилась рысью к самолётам. По пути мы перекидывались короткими фразами, сохраняя дыхание.

— Как брать будем? Утащим на горбу?

— А может как в том году на «аисте» рванём?

— Точно, согласен с Хари! В «юнкерс» мы все влезем, ещё и место останется.

— А я предлагаю посмотреть куда эти шишки полезут и там их прихлопнуть.

— Прихлопнуть?

— В смысле оглушить, пилотам ствол под нос и айда к своим.

Когда мы добрались до машин и самолетов, то немцы всё ещё трепались возле своих легковушек.

— Тут какие-то документы! — крикнул Иван, заглянул в «мерседес». — Всё заднее сиденье завалено папками и мешками для штабных бумаг. И даже пара портфельчиков имеется.

В «кубеле» документы тоже имелись. Четыре огромных мешка из особого непромокаемого брезента с металлическими застежками. Подозреваю, что это вся или почти вся (самая важная) штабная документация, которую нельзя уничтожить на месте. Но и оставить в «котле» из-за угрозы захвата тоже невозможно. Нам подобное лишь на руку.

Мы спокойно и даже нагло ходили рядом с фрицами, слушали их разговоры, не чурались заглядывать в чужие ранцы и портфели.

Манштейн и Зоденштерн не торопились покидать свои войска. Они давали последние указания офицерам, которые прибыли чуть позже их к самолётам. Самым первым о чём спросил немецкий командующий было о ситуации с планерами. И получил ответ «всё плохо, до груза не добраться».

После этого Манштейн поинтересовался активностью советских диверсантов. И не скрываясь вздохнул с облегчением, услышав, что о тех нет ни намека.

Из чужих разговоров мы узнали, что «юнкерсы» взлетят в сумерках, чтобы не столкнуться с нашими истребителями. Благодаря мне и моим товарищам число немецких стервятников и их машин серьёзно сократилось. И судя по тому, что данную партию транспортников никто из них не сопровождал, то потери люфтваффе понесло огромные!

Скорее всего, вся уцелевшая авиация фрицев сейчас пытается дать хоть какой-то отпор нашим соколам и худо-бедно прикрывает наиболее важные участки фронта от налётов краснозвёздных бомбардировщиков. Кстати, вот у нас с самолётами всё обстоит прекрасно. Мало того, что наши авиазаводы потоком гонят Ла-5, Як-9, Пе-2, Ил-2 и другие. Но ещё и Англия с США поставляют внушительные партии истребителей и бомбардировщиков. Правда, не столько по пунктам пресловутого ленд-лиза, сколько благодаря советскому золоту и редкозёмам. Война войной, а денежки счёт любят. Особенно у капиталистов.

Обязательно стоит сказать, что в Южной Наступательной Операции участвовала не только новейшая наземная техника вроде СУ-100. Также себя прекрасно показали при отражении немецкого наступления и в ходе последующего нашего контрнаступления только-только вышедшие с заводов Ла-7 и Ил-10.

Всё-таки, в чём-то были правы те люди в моём времени, кто называл сорок первый год катастрофой, что привела к массовым жертвам и отодвинула Победу на два, а то и три года. Миллионные потери личного состава, захват врагов сотен складов с боеприпасами и оружием, которых хватило бы на пару армий, дали врагам огромную фору и подарили им ложную надежду на победоносную войну.

Зато с моим появлением в этом времени всё кардинально изменилось. Красная Армия за сорок первый год сохранила около миллиона бойцов. А это не только личный состав дивизий, но и значительно более высокий дух, как у самих красноармейцев, так и у мирного населения. Это сотни тысяч рабочих с крестьянами, оставшихся на своих местах. Не понадобилось женщинам и детям мужей и отцов заменять у станков. Подобный ход снизил количество брака и увеличил исходную продукцию. Это ещё и сохранённые территории, не попавшие под оккупацию. А там источники провизии и мобилизационный резерв. Плюс, в отличии от моего мира здесь перевезли лишь малую часть заводов, запустив их на новом месте с нуля. Что тоже сэкономило Союзу не одну сотню тысяч рублей, не считая самого ценного ресурса — времени.

Пока мы слушали и присматривались, к самолётам набежало не меньше двух рот пехтуры. Большая часть встала на разгрузку. Остальные усилили уже имевшееся оцепление. Последнее было бесполезным. Но кто им это скажет?

Несмотря на всю опасность, немцы дотерпели до сумерек. Наверное, угроза диверсантов была для Манштейна меньшей, чем опасность в небе нарваться на советские истребители? Или фрицевский командарм боится летать?

Первым в небо поднялся самолёт с ценными пассажирами и грузом. Кроме двух гитлеровских высокопоставленных вояк с мешками, полными секретной документации, «юнкерс» принял на борт ещё двенадцать раненных офицеров, половина из которых лежала на носилках.

Как только транспортник лёг на курс, то Панкратов сказал:

— Пора.

Роли были заранее распределены. Я отправился к пилотам, где быстро взял их под свой контроль. Следующими стали марионетками Манштейн и Зоденштерн, а Хари сменил меня в лётной кабине. Присматривать за раненными взялся Серёга. Сашка взял общий контроль.

Закончив с подчинением немцев, я пошёл в хвост самолёта. Меня интересовал стрелок задней полусферы, ну, или как там правильно у фрицевских авиаторов называется хвостовой пулемётчик. У данной модели или конкретно у захваченного нами аппарата была лишь одна огневая точка. попасть к ней можно было прямо из салона.

Дважды тихо хлопнул «наган» с глушителем в моей руке. Стоящий у пулемёта немец слабо дёрнулся и сполз на пол, повиснув на удерживающих страховочных ремнях. С ними мне пришлось повозиться. Наконец, боевое место было свободно. Взявшись за рукоятки «стотридцатьпервого» MG, я зашарил взглядом по небу.

— Ага, вот вы где, субчики, — негромко пробормотал я, отыскав на фоне темнеющего неба две фигуры транспортников. Благодаря усиливающим заговорам я прекрасно видел цели и чувствовал оружие, как часть своего тела. Знал, куда лягут пули.

Тр-р-р-р! Тр-р-р-р!

Крупнокалиберный пулемёт слегка задёргался в руках. передавая дрожь выстрелов через рукоятки. В сторону ближайшего вражеского самолёта устремились короткие строчки трассеров. И хотя дистанция до «юнкерса» была запредельной по меркам воздушного боя, я не промахнулся. Пули издырявили кабину, в которой сидел пилот и штурман. Досталось и носовому двигателю. Из него мгновенно повалил чёрный густой дым, закрывший кабину. Если каким-то чудом пилоты выжили, то сейчас они не зги не видели. Мало того, от едкого дыма, просачивающегося сквозь пулевые отверстия, у людей спирает дыхание, а из глаз ручьями текут слёз

Ан нет, не выжили. Повреждённый транспортник стал заваливаться вперёд, а через несколько секунд крениться на правое крыло.

«Всё, сдохли бобики», — с удовлетворением подумал и не став досматривать эту приятную русскому глазу картину, переключился на второй Ю-52. С ним так просто не вышло. Не потому, что пилоты там оказались асы и мигов просчитали ситуацию, уйдя в мёртвую зону. А из-за ещё большей дистанции и крайне неудобного расположения. Ствол «эмгача» едва-едва поворачивался в нужном направлении.

Тр-р-р-р! Тр-р-р-р! Тр-р-р-р!..

Первым был уничтожен правый двигатель. Потом я зацепил кабину. Но судя по тому, что самолёт пошёл на маневрирование, пилоты уцелели. Впрочем, уже через двадцать секунд одна из очередей невероятно удачно вскрыла топливные баки или магистрали с топливом и маслом, которые мгновенно вспыхнули. За считанные секунды самолёт превратился в полыхающий метеорит.

Остальные транспортники или не успели ещё взлететь. Или я не смог найти их взглядом. Если их пилоты повели самолёты ниже нашего, то они легко слились на фоне тёмной земли. Впрочем, три самолёта из шести — это прекрасный результат. Два сгорели. И один попал в наши руки. И хочется добавить, что содержимое нашего «юнкерса» ценнее, чем пару сожжённых немецких штаффелей.

ГЛАВА 28

В конце августа в одном из кабинетов здания народного комиссариата иностранных дел на Спиридоновской улице собрались шесть человек. Четверо советских граждан во главе с лидером государства, англичанин и американец. Обстановка позиционировалась, как непринуждённая, полуофициальная. При этом темы поднялись очень серьёзные.

— Нас весьма беспокоит вопрос с ленд-лизом, господа, — ровным тоном произнёс Сталин, держа на лице лёгкую, можно даже сказать добродушную улыбку. — Обещанных объёмов поставок от ваших государств Советский Союз не получил. Нет даже и половины от того, что мы в прошлом году с вашими предшественниками обсуждали.

— Господин Сталин, прошу прощения, но наши морские транспорты постоянно доставляют в ваши порты военные грузы. От танков с самолётами до локомотивов и грузовиков с тягачами, — тактично, но без какого-либо смущения ответил ему английский посол Арчибальд Кларк Керр. — Только за минувший год вы получили от Англии более двухсот истребителей и бомбардировщиков, а также свыше четырёхсот танков разных типов. К этому обязательно стоит приплюсовать десятки тысяч винтовок с пулемётами и миллионы патронов с гранатами и прочие боеприпасы.

Сталин внимательно выслушал посла и едва заметно посмотрел на Молотова. Тот мгновенно включился в беседу.

— Господин Керр, наша страна всё помнит и ценит поддержку вашей страны. Но речь шла о поставках по ленд-лизу. А на транспортах в основном доставляется то, за что Советский Союз платит своим золотым запасом, — сказал нарком иностранных дел. — Этот момент мы несколько месяцев назад уточняли с бывшим послом Соединённых Штатов, с Уильямом Стэндли. Тогда ещё случилась не очень красивая история. Полагаю, вы в курсе.

Англичанин кивнул. А его американский коллега слегка поморщился. Ему было не только неприятно слышать о провале его соотечественника, но и видеть, как чужую оплошность союзники умело разыгрывают в непростом разговоре. Тема с ушедшим в отставку послом из-за скандала на действующем посту, могла, как и быстро затихнуть, так и стать завуалированной угрозой для прочих послов.

Уильям Стендли весной сорок второго года общался на аналогичную тему с Молотовым. Американец неожиданно встал в позу и сделал ряд громких заявлений в дипломатической среде, которые легко можно было посчитать за оскорбления. Он, как и несколькими минутами ранее англичанин решил, что купленные товары и передаваемые по ленд-лизу — это одно и тоже. И за то, что США вообще продают их СССР должен проявлять куда больше уважения. Но вышло так, что его речи вызвали прямо противоположный эффект. Причём у всех. Даже у собственных соотечественников. осознав какую глубокую лужу он сел и оценив возможные последствия, посол немедленно подал прошение президенту о своей отставке. И через месяц Рузвельт снял Стендли с занимаемого поста. Ему на смену в срочном порядке прибыл Уильям Аверелл Гарриман. Именно он сейчас присутствовал на встрече со Сталиным.

Следующий час беседа шла, если так можно сказать, в пользу Советского союза. Главным аргументом Сталина и Молотова было нарушение пунктов договора. Примерно две трети всех поставок шли за оплату. Вторым сильным козырем советской стороны стало халатное отношение стран-союзниц в ответ на нападения люфтваффе и кригсмарине на конвои. Оба посла, англичанин и американец чувствовали себя во время этой части разговора, как на сковородке в Аду. Именно так оба описывали встречу в своих поздних мемуарах. Им пришлось изо всех сил заверять советскую сторону, что данные недочёты временные.

— У нас серьёзные столкновения на тихоокеанском театре, — попытался сменить тему американец. — Из-за этого нашей промышленности приходится разрываться на части, чтобы успеть везде. И всё равно не успевает, — он виновато развёл руками. — Но мы стараемся выполнять свои обязательства. И в первую очередь те, за которые заплачено.

«Капиталисты есть капиталисты, — про себя покачал головой Сталин. — Выдают подобный факт, как за достоинство».

— Нам бы даже не помешала небольшая помощь со стороны Советского Союза, — закинул пробную удочку американец под молчаливым одобрением английского посла.

— Какая? — коротко поинтересовался у него Сталин.

— До моего правительства от наших разведчиков в Германии дошли новости о применении Красной армией бомб огромной силы, — ещё более осторожным тоном чем ранее произнёс Гарриман. — И меня из Вашингтона попросили узнать возможна ли передача некоторой части подобных боеприпасов в качестве союзнической помощи. Разумеется, за каждый такой боеприпас мы заплатим любым способом, господин Сталин.

Вместо лидера страны рабочих и крестьян ответил Берия:

— Увы, но использованные бомбы были экспериментальными. На текущий момент у нас не осталось ни одной.

— Как жаль, — искренне произнёс американец.

— Присоединяюсь к моему коллеге. За несколько таких бомб или за технологию их производства моё правительство существенно расширило бы список ленд-лиза и тех товаров, которые продаём, — вслед за ним добавил Керр.

— Господа, вы же должны понимать, что подобные технологии даже от своих держат в секрете. От друзей тоже, — с улыбкой сообщил послам Берия, выдержав шутейно-дружеский тон. — Но если ваши правительства кое в чем пойдут нам навстречу, то мы совсем не против передать технологию производства взрывчатки, которая является самым важным компонентом экспериментальных бомб. Процесс очень сложный. На нашем оборудовании процент синтеза выходит не настолько высоким, как нам хотелось бы. И если мы сумеем договориться с вами, то одним из условий будет выделение части взрывчатки нам.

Идя навстречу союзника, Берия ни на йоту не лишал СССР превосходства в технологиях. «Рецепт» взрывчатки был получен из записей с устройства из будущего. Сама взрывчатка соответствовала определению «увеличенная мощность». По сравнению с тротилом при том же количестве взрывчатое вещество из будущего выдавало энергии в десять-двадцать раз больше. Первые эксперименты с ней обязательно покажут, что именно оно могло быть в ФАБах, сброшенных на немецкие склады и санаторий. Обман или скорее хитрость раскрыть будет невозможно. Тем более что и США, и Англия сами были не без серьёзного грешка. Несмотря на все заверения в дружбе на словах они не стремились отдать всё необходимое своему союзнику для победы того над общим врагом. Даже за золото. Самые современные вещи англосаксы держали при себе и защищали секреты их производства всеми доступными средствами.

Этим сентябрьским тёплым и ясным днём случилось самое знаменательное событие, которое только могло произойти в Москве. Ранним утром с помощью радио, в первую очередь через репродукторы на уличных столбах и газет была передана весть о небывалом зрелище. По московским улицам пройдут тысячи и тысячи немцев… в пленной колонне.

На трибунах занимали места десятки иностранных послов и гостей. Именно из-за них в первую очередь и была спланирована операция НКВД под кодовым названием «Большой вальс». Дело заключалось вот в чём. После разгрома немцев сначала на севере, где некоторое время у озёр находился «котёл» с тысячами немцев и их союзников, а потом на юге с аналогичным образованием, только значительно большего размера, СССР озвучил это на весь мир.

Но в противовес Германия стараниями доктора Геббельса принялась старательно «уличать» Советский Союз во лжи, выдавая свой проигрыш за победу. Да ещё какую! Из громкоговорителей, из динамиков домашнего радио и со страниц газет в Германии неслись рассказы о прорванном фронте, захвате сотен посёлков и городов, о десятках тысяч убитых и сотнях тысяч пленённых.

Для закрепления обмана все номера частей, дивизий, которые погибли и попали в плен, были присвоены свежесформированным из новобранцев и мобилизованных. Мол, какие потери, какой разгром? Вот же наши храбрые зольды под знаменами своих частей. И настолько в этом сотрудники Геббельса преуспели, что даже Англия с США, имеющие своих агентов в Германии, сильно засомневались в заявлениях Сталина о победе СССР в двух крупных сражениях.

Эти сомнения едва не вылились в полную остановку ленд-лиза и отказ продавать часть товаров! Первый вариант — ну, тут всё понятно. Зачем просто так отдавать необходимые самим товары и технику, которая уже особо и не поможет в войне, которая вот-вот закончится поражением союзника. Во втором варианте англичане с американцами опасались того, что потом на их же танках и самолётах, захваченных у русских, немцы будут воевать уже с ними. Пусть даже за технику будет изначально хорошо заплачено. Но страх получить по сусалам и своими руками усилить врага был сильнее жажды наживы.

Похожая ситуация существовала в параллельном мире, мире будущего. Собственно, многие события оттуда повторяются здесь. И очень хорошо, что руководство СССР получило гигантскую базу с альтернативной информацией. Её ценность бывший владелец электронного устройства даже не представлял. Благодаря повторению части истории верхушка Союза знала, как не совершать ошибки или найти (чаще всего просто повторить, слегка или не слегка улучшив) верное решение. Например, как в случае с операцией «Большой вальс». Собственно, даже само название было взято из иного мира.

Сорок две тысячи солдат и офицеров противника были приготовлены на окраине Москвы для предстоящего марша по улицам города, по которым они желали пройтись совсем в другом статусе. Победителями.

— Ганс, ты слышал, что говорят? — тревожным шёпотом обратился к товарищу молодой шутце в сильно потрёпанной форме и рваной пилотке.

— Что? — раздражённо буркнул тот.

— Нас собираются после марша вывести в овраги и расстрелять. А кого-то кончат прямо на площади, перед могилой их коммунистического вождя.

— Не верю, — после короткой паузы ответил тот. — Слишком много с нами возни.

— Мне об этом сказали те, кто врать не…

Тут их беседу прервали. Пожилой, но всё ещё крепкий и по-гренадёрски рослый унтер с перевязанной левой кистью и с чёрной повязкой на месте левого глаза, крикнул болтающей парочке:

— Заканчиваем панику распространять. Ганс правильно сказал, что никто не станет так с нами возиться. Если и убьют, то не сегодня, а в лагерях или в чёртовой русской Сибири. А ещё нас собираются кормить. Ну, а кто станет тратить столько пищи на без пяти минут покойников?

У унтера на душе у самого кошки скреблись. Но он понимал, что если всепоглощающая паника захватит многотысячную толпу и та решит пойти на прорыв, то тогда и исполнятся озвученные двумя рядовыми страхи. Всех покрошат из пулемётов и автоматов.

Два паникёра почти одновременно с удивлением воскликнули:

— Нас будут кормить?

— Еда?

К удивлению всех без исключения пленных их накормили просто шикарно. Каждый получил тарелку с большой порцией жирной каши с волоконцами мяса, большой ломоть серого хлеба и немаленький кусочек мягкого солёного сала. Ещё был чай, пусть и не очень сладкий и крепкий. Но — чай! Настоящий, от аромата и вкуса которого все отвыкли.

Такая забота объяснялась особым расчётом. Пленным предстояло пройти несколько часов, поэтому им требовались силы. По этой же причине для марша отбирались только здоровые солдаты. Максимум допускались лёгкие и уже полу зажившие раны, нетяжёлые болезни. А вот одежду им оставили ту, в которой они жили в лагерях. Ни постирать, ни зашить её им не позволили.

После сытой еды и предыдущих сильнейших переживаний люди расслабились и размякли. Многие принялись клевать носом. Но вскоре громко зазвучали команды строиться в шеренги и колонны.

Все отобранных пленных разделили на две группы. В первую включили двадцать семь тысяч человек. Всех остальных во вторую. Также во главе первой были поставлены все захваченные в плен, не имеющие тяжёлых ранений и отказавшиеся от сотрудничества генералы. А таких на текущих момент набралось четырнадцать человек. Им со стороны советского руководства было позволено привести в порядок форму и даже надеть все награды. В отличии от прочей массы немцев. Те шли расхристанными, в рваной форме, а у кого-то она была не полной. Глядя на эту стройную толпу по большей части нестриженных и небритых оборванцев ни у кого не возникало ни единой мысли, что это победоносная армия, завоевавшая за пару лет почти всю Европу и заставившую дрожать в страхе едва ли не весь мир.

Вместе с немцами по Москве позорным маршем шли многие союзники Третьего Рейха. Шли венгры, румыны, итальянцы, хорваты, нидерландцы и много кто ещё — союзники и сателлиты Германии. Было очень много французов. Также в колонне шли остатки «голубой» дивизии. Испанцы из неё хохорились, старались держать бравый вид. Но даже неискушённому человеку был виден их страх и отчаяние. не такого исхода они ждали, когда шли на службу к немцам.

Слева и справа от колонны шагали бойцы НКВД, вооружённые новейшим оружием. Лёгкими поворотистыми карабинами и новые пистолетами-пулемётами, по удобству превосходящие ППШ. Несъёмные штыки карабинов находились в боевом положении, грозно сверкая начищенной до зеркального блеска сталью, вызывая у пленных инстинктивное желание держаться от них подальше. Но куда больше штыков их до животного ужаса пугал блеск обнажённых шашек в руках советских кавалеристов, что тоже сопровождали колонну.

Впрочем, сильнее всего пленных пугали тысячи советских граждан на тротуарах, на балконах и в окнах домов. Мало кто из них позволял себе что-то выкрикнуть, замахнуться и тем более бросить в колонну камень. Но от тяжёлых взглядов женщин, подростков, редких мужчин немцам и их прихвостням становилось не по себе. Уже через час почти каждый пленный видел в конвое скорее защитников, чем сторожей.

На главной площади города в какой-то момент произошёл небольшой казус. В тот момент по брусчатке шли французы в немецкой форме. Они увидели на трибуне генерала Пети в форме со всеми регалиями. И многие не удержались от выкриков.

— Да здравствует Франция!

— Нас заставили надеть эту форму!

— Мы французы!

— Мы не хотели воевать, это ошибка!

Глядя на всё это на лице генерала вылезла злая гримаса, и он резко сказал, почти выплюнув слова:

— Кто не хотел, тот с нами!

Неожиданно для всех горожан напряжение после марша Позора было невольно снижено видом поливальных машин, которые двигались за колонной и брызгали на брусчатку водой. Поливали чисто символически, так как воды просто не хватило бы. в машинах.

Люди, что ещё недавно сжимали кулаки и катали желваки при виде пленных врагов, стали улыбаться и весело кричать:

— Так их! Правильно! Ещё карболкой после них пролить не мешает!

ГЛАВА 29

Пленение двух видных гитлеровских военачальников ожидаемо привело нашу группу в Кремль на церемонию награждения. Мне и Панкратову дали по Золотой Звезде. У меня она уже третья! Ещё пара таких подвигов и я перещеголяю бровастого генсека из своего будущего, хех-хех-хе. Шучу, конечно. У того по слухам из интернета таких было под четыре десятка. Так что, у бесноватого фюрера фельдмаршалов столько не найдётся. Правда, я еще и где-то от кто-то слышал, что несколько десятков Золотых Звёзд — это просто дубликаты на каждом из вариантов одежды, так как генсек не любил перевешивать награды с пиджака на пиджак.

К награждениям я уже так привык, что в этот раз меня тронула больше встреча со Сталиным и Берией, чем новая медаль из золота на груди. Как уже сказал однажды Ковалёву — слишком они часто на меня сыплются. Не успеваю осознать и переварить.

После обязательного фуршета по окончанию церемонии награждения меня поймал Лаврентий Палыч и попросил отойти в сторону от шума и посторонних взглядов. Хм, попросил. Скорее приказал в вежливой форме с чувством такта и уважения в мою сторону. Личности подобного ранга просят только равных и тех, кто выше над ними. Но это уже так, сторонние мысли и пустая лирика.

Я, нарком и незнакомый мне то ли порученец Берии, то ли новый секретарь покинули банкетный зал и поднялись этажом выше. Немного пройдя по коридору, наша троица вошла в просторных кабинет, где нас ждали два командира со знаками различия ГБ. Майор и капитан.

— Знакомьтесь, товарищи, — сказал Берия, когда его порученец закрыл дверь за нами. Отмечу, что закрыл с той стороны, оставшись с секретарём в коридоре. — Товарищ Максимов.

— Я и глазом не повёл, услышав свою «фамилию». Вот представь меня кто-то другой, то мог и выдать себя хотя бы взглядов в сторону говорившего. А от грозного наркома я всегда ждал чего-то шокирующего.

— Рад знакомству, товарищ Максимов, — шагнул ко мне майор и протянул руку. — Смирнов.

— Иванов, — вслед за ним точно также по-простому представился капитан.

«Ага, вы такие же Смирновы-Ивановы, как я Максимов», — про себя похмыкал я. — Взаимно.

— Товарищ Максимов поможет вам с делом Соловья, — вновь подал голос Берия, когда наши расшаркивания друг перед другом закончились. — Введите его в курс дела. До семи утра он работает с вами. Товарищ Максимов, приложите все свои силы. Это дело очень серьёзное. Есть возможность вскрыть старое гнездо шпионов. Самостоятельно товарищи потратят непозволительно много времени. Всё, рассчитываю на результат.

И ушёл, оставив нас втроём в кабинет.

— Что нужно делать? — немедленно поинтересовался я, как только захлопнулась за наркомом дверь. — И кто такой Соловей?..

Аккуратно дозируя информацию мне выдали часть её. НКВД вскрыло старую ячейку агентов чужой разведки. То ли её глава, то ли правая рука лидера ячейки был раскрыт и взят с поличным. Мои коллеги взяли его тихо и незаметно для всех. А вот дальше начались проблемы. Мужчина оказался слаб здоровье. Даже простой, правда, многочасовой допрос без еды и воды, чуть не убил его. Задержанного срочно отправили в больницу и взялись за его окружение и имущество. Быстро выяснили, что вражеского агента имелся загородный дом, который никак не был с ним связан. Дом официально принадлежал писателю, числящегося ближайшим другом «крота». По мнению моих собеседников, где-то в нём спрятаны важные документы, которые помогут раскрыть всю ячейку. Но с ходу отыскать тайник не вышло. При этом сейчас была ценна каждая лишняя минута. Кто знает, как себя поведут остальные агенты. узнав о болезни лидера. Может, удрать не удерут. Но вот уничтожить своё шпионское барахло и как-то дать знать хозяевам о провале могут запросто.

Сначала я полагал, что мне предстоит вылечить болезного «крота». Но майор неохотно сообщил, что тот — всё. Буквально перед появлением меня и Берии примчался вестовой с сообщением о преждевременной кончине задержанного.

— Увы, — пожал я плечами, — мёртвых поднимать не умею.

— Жаль, конечно, но это не требуется. Нужно кое-что другое.

От меня хотели иного чуда. И заключалось оно в поиске тайника.

Спустя час с небольшим я с новыми знакомыми въезжал под высокие кроны сосен. Среди них темнели высокие дощатые заборы, над которыми виднелись остроконечные крыши немаленьких домов.

— Ого, вот это хоромы! — крякнул я, когда увидел объект интереса НКВД. — Неплохо писатели живут, раз у них такие дачи.

Дом был двухэтажным с большим балконом над крыльцом. Ему впору подошло бы название террасы. Уж очень немаленькую площадь он имел. На территории заметил сотрудников ГБ. Двое сержантов держали на поводках крупных овчарок, делая обход участка.

Внутри было даже многолюднее, чем снаружи. Только на первом этаже находились шесть человек. Время в пустую они не теряли. Внимательно осматривали каждую вещь. А один простукивал стены и слушал с помощью трубки. Кое-где были уже оторваны доски со стен и вскрыт пол. Часть книг лежала на столах и кушетках с диваном, явно уже проверенные до последнего листа.

— Давайте сначала пройдёмся по дому. Потом определюсь с чего начать и чем вам могу помочь, — сказал я своим сопровождающим.

— Как скажете, — кивнул мне Смирнов.

Эта задержка мне была нужна для того, чтобы определиться с планом действий. И спустя пять минут кое-что стало складываться в моей голове.

— Эти тапки, — я спустился на первый этаж в просторную прихожую и указал на низенький шкафчик без дверок, в котором стояли несколько пар кожаных и матерчатых тапочек, — они чьи?

— Скорее всего, хозяина дачи и нашего объекта, — сообщил Смирнов. Следом спросил. — Мы их проверили, товарищ Максимов. Ни ключа, ни записей. Ничего.

— Да мне они нужны для другого. Выпроводите всех лишних из дома и запретите подходить к окнам.

— Хм? — нахмурился Смирнов. Кажется, это была его первая откровенная эмоция с момента нашего знакомства.

— Не положено по протоколу, товарищ Максимов, — подал голос Иванов.

— Вы же слышали, что сказал товарищ Берия обо мне, товарищи, — зашёл я сразу с козырей.

Хотя по сути нарком в моём присутствии не откровенничал, но до моего появления он точно что-то наплёл гэбистам. Потому как моя фраза сработала, как я хотел.

Через несколько минут во всём немаленьком доме остались только я и майор с капитаном.

— Как выглядит Соловей? — уточнил я. — И как хозяин дачи? Известно, какие кто носил вещи здесь?

Получив ответ, я достал две пары разных тапок одинаковой степени изношенности. Размер ноги у описанных мужчин был почти одинаков. А тапки так и вовсе имели один и тот же. По поводу обуви, конкретно тапок сопровождающие ничего не смогли сообщить. Сначала выбрал матерчатые с войлочными стельками. Посчитал, что раз почивший «крот» в преклонном возрасте и с ослабленным здоровьем, то эта обувь ему больше подходит, чем тяжёлые тапки из кожи.

Плюнув в левый тапок, я зашептал сложный заговор, которым пользовался до этого всего раз:

— Велес батюшко, к тебе обращаюсь, к тебе просьба моя обращена! Покажи-яви образ ворога моего, проведи по пути-дорожки его, открой мне глаза на лик его и лики присных его…

Как только умолк, то слюна засветилась, а потом на её месте появился призрачный образ немолодого поджарого мужчины со слегка седыми волосами, зачёсанными под пробор, и с крупными очками в роговой оправе.

«Ц-ц, не тот, не угадал», — с лёгкой досадой подумал я и развеял заговор.

Не обращая внимания на переглядки гэбэшников, я повторил всё тоже самое с кожаными тапками.

Бинго!

Соловей был сильно немолодым кавказцев. Кажется, армянином. Полностью седой, выше среднего роста и обладатель излишнего веса. Причём настолько, что у него живот был больше, чем у беременной женщине на девятом месяце.

А дальше было почти полтора часа прогулок по дому. Мысленно я мог ускорять старые образы из прошлого. А ещё через полчаса случилось озарение! Теперь было по силам в одном помещении активировать сразу несколько образов армянина, относящихся к разным дням.

Закончив домом, я двинулся за призраком на улицу. За мной, чертыхнувшись себе под нос, зашагали майор с капитаном. Призрачные копии Соловья разбрелись по немаленькому дачному участку, часть которого занимали высоченные сосны и липы. Ох, и походил же я здесь. Минус ещё час с небольшим из моей жизни.

— Товарищ Максимов! — не выдержав, окликнул меня майор.

Этот момент совпал с окончанием действия заговора. Энергии во мне почти не осталось. Но то, что от меня требовалось я узнал.

— Всё, товарищ Смирнов, — ответил я ему через несколько секунд.

— Что — всё?

— Всё сделано. Идёмте.

Первым делом я привёл гэбэшников к старой липе, которую могли обхватить только два человека. Обхватив ладонью гнилой толстый сук, от которого остался гнилой опи́лок длинной десять сантиметров от ствола, закрашенный бурой краской, я повернул его против часовой стрелки. С небольшим усилием сук провернулся и выпал из паза.

— Это — раз! — усмехнулся я, посмотрев в глаза своим спутникам.

Второй тайник был устроен в толстом черенке старой штыковой лопаты. Садовым инвентарём можно было спокойно пользоваться без страха, что тот сломается. Третий схрон хитрый армянин сделал в доме в единственной кирпичной стене, к которой с одной стороны примыкала действующая печь-голландка. Четвёртый был сделан в кабинете писателя в раритетной пишущей машинке, которая не использовалась. а стояла за стеклянными дверцами в качестве сувенира.

В основном нам достались плёнки. Из бумаг у армянина была небольшая пачка фотографий, писем и каких-то документов. Мне даже в полглаза не дали взглянуть на добычу. Как только я показал последнюю ухоронку «крота», то Смирнов вежливо и настойчиво выпроводил меня с территории дачи. Меня посадили в «эмку», которая довезла до Дома на набережной. На улице ещё даже не начало светать. Управились задолго до озвученного Берией времени.

Быстро раздевшись, я свалился в кровать и мгновенно заснул. Но почти сразу же открыл глаза… рядом с костром у Дуба. Возле него сидели на широких чурбаках, как на стульях, четверо знакомых волхвов.

— Садись, собрат, — приглашающе махнул мне Волх.

— Доброй ночи, — произнёс я и устроился на свободной колоде.

В глубине души я серьёзно опасался намечающегося разноса за свои проступки.

— Не переживай. Ругать и карать тебя за своеволие не станем. Мы боялись, что сила тебе пожрёт изнутри, превратив в великое чудовище. Слава ушедшим богам, но тебя сия судьба миновала, — сказал мне Боян, сверля меня, как лазером, своим немигающим взглядом из-под густых бровей. — Позвали тебя по иной причине…

ГЛАВА 30

— Отпуск по семейным обстоятельствам? — с лёгким удивлением посмотрел на меня Берия.

— Да, товарищ Берия. По семейным. Очень нужно, — подтвердил я, стоя перед наркомом в его кабинете в здании на улице Джержинского. Отделывался короткими фразами.

— Далеко?

— В Рязань. Вернее, в Рязанскую область.

— Хм, — задумчив хмыкнул нарком и на несколько минут смолк. А потом поставил размашистую подпись на моём рапорте. — Хорошо, Андрей Михайлович, отпуск так отпуск. Считай, что у тебя с этого часа есть семь дней, которые только твои. Приятного отдыха и чтобы никаких семейных проблем. Ну, или как минимум решить их на месте и не тащить на службу.

— Спасибо, Товарищ Берия.

Только на улице я смог с облегчением выдохнуть. У меня всё получилось, уф! Ковалёва в Москве не было. И где его искать, как с ним связываться не представлял вообще никак. До мобильных телефонов, которые в двадцать первом веке стали ниточкой, которая помогала связаться с человеком в любую минуту даже на другой стороне земного шарика. ещё полвека. А до их массового распространения и вовсе лет шестьдесят наберется. Потому я отправился к наркому, чьим личным порученцем я являлся. К моему огромному облегчению он не стал расспрашивать о причинах, лезть под кожу с въедливыми вопросами и выяснениями. Собственно, я даже не соврал ни в чём. Круг Волхов — это семья. И она мне дала работу.

Волхвы ощутили колебание древнего артефакта, созданного ещё задолго до появления христианства на Руси. Это был меч. Волхвы неведомыми путями раскопали тот факт, что сейчас клинок историки связывают с Ильёй Муромцем. Хотя оружие ему никогда не принадлежало. А вот некоторое время им владел сам Святогор. Благодаря мечу он достиг небывалого могущества. И когда перерос клинок, то отдал его Кругу, а тот схоронил далеко от людских (и не только) глаз. Оружие получило часть святогороова могущества, став ещё могущественнее. И вот сейчас мои кураторы ощутили колебания снимаемых заговоров в месте, где спрятан меч. Самое главное — это не случайность. Охранные печати активировались так, как никогда в реальности, наткнись на тайное место случайные люди.

— Опереди их, забери меч и принеси в катакомбы под Москвой. А тех, кто нашёл его, убей! — приказным тоном произнёс тогда Боян.

— А если это партизаны какие-нибудь себе землянки роют или вообще наши историки⁈ — возмутился я.

— Меч важнее обычных людей…

— Ну нет уж, собратья, люди важнее всяческих артефактов. Когда-то вы сами говорили, что Круг защищают родную землю. А она без людей, на ней родившихся и живущий, ничего не значит. Пустая она, — отрезал я, перебив обладателя тяжёлого нелюдимого взгляда.

— Постой, Боян, не дави на молодого собрата. Ведь в чём-то он прав, — встал на мою сторону Волх.

Худо-бедно, но волхвы согласились оставить на моё усмотрение решение с теми, кто оказался не в то время и не в том месте.

Узнал я и о месте. Оказалось, что путь мой лежит в Рязанский край. Где-то в тех глухих лесах скрыт древнейших схрон, полных смертоносных печатей-заговоров, охраняющих ещё более древний артефакт. И это только укрепило меня в мысли, что я полностью прав. Нельзя априори выносить смертный приговор тем, кто сейчас копается на месте схрона древних волхвов.

До Рязани я добрался на поезде, воспользовавшись особой бронью для сотрудников ГБ. От вокзала на попутной «полуторки» от какой-то госконторы, чей водила левачил в свой карман, доехал до окраины. Здесь пришлось значительно труднее. В нужную мне тмутаракань никакой машины было не найти. Только гужевой транспорт. Да и с ним были некие проблемы.

Обегав не один десяток дворов в поисках водилы кобылы, я смог найти только комнату для ночлега.

Заселившись у немолодой, но всё ещё крепкой женщины, которую старушкой никак нельзя было назвать, я отправился к уличному умывальнику, чтобы умыться, побриться и почистить зубы перед сном.

И тут!..

— Руки вверх!

— Твою ж мать! — вырвалось у меня сквозь зубы. Особо шевелить губами опасался, чтобы не порезаться опасной бритвой, которой в данную секунду соскребал щетину в мыльной пене со щёк.

Медленно повернувшись, я увидел за забором немолодого мужчину, целящегося в меня из винтовки с примкнутым штыком. Ну, как целящегося… направившего оружие в мою сторону.

«Истребитель, муха-ляха», — пронеслась в моей голове мысль.

Даже без использования заговоров мне не составит труда уйти с директории выстрела, а потом мгновенно сократить расстояние и добраться до стрелка. Видно, что особой тактикой тот не владеет. И скорее всего попытается либо пырнуть меня штыком поверх забора. Либо передёрнуть затвор, не сходя с места, чтобы попытать удачу с пальбой ещё раз. И это вместо того, чтобы рвать дистанцию, на ходу работать с затвором и потом бить прямо сквозь доски, но только наверняка, так как особенности оружия не способствуют скорострельности. Да и штык этот… ну, вот что его вообще не снять? Для собственной значимости, что ли носит?

Кстати, основная беда новичков — это промедление со стрельбой после того, как цель выпадает из поля зрения. Ей грешат все, кто не имеет нормальной огневой практики. Казалось бы, полосни ты очередью по кустам, по траву, где укрылся враг. Или сквозь машину, забор и ворота. Но нет, мозг теряет секунду-две, а когда и больше сначала на то, чтобы рассмотреть цель, а потом на анализ препятствия: пробьет пуля или нет. А вторая главная ошибка новичков заключается в том, что подсознательно у него главная цель — это поражение мишени. Убить или ранить — и точка. Для повоевавших же в первую очередь важно придавить врага к земле, не дать ему оценить ситуацию, сменить укрытие, перезарядиться. И так далее. Когда пули свищат над головой, стучат по стволам деревьям и рыхлят землю в метре от тебя, то ни о каком хладнокровии и речи нет.

Всё это пронеслось в моей голове за считанные мгновения. Оценил и остался на месте. Только повернул головой влево-вправо, ища напарника обладателя винтовки. Ему вполне даже подходит название копейщика с эдаким-то дрыном. Как там в шутовской брошюре про «мосинку» говорится:

'Не боится грязи, так как не чищена с момента выпуска с завода.

Если враг спрятался за стеной, смело бей сквозь неё. Пуля из мосинки пробивает стену из двух кирпичей и ещё два дома за этой стеной.

Закончились патроны? Смело иди в штыковую. При виде мосинки со штыком лошади разворачиваются и убегают с поля боя, а пехота снимает подштанники и машет ими, как белыми флагами'.

Мы с минуту смотрели друг на друга, не говоря ни слова, пока из-за угла дома не показался напарник моего пленителя. Этот мужчина выглядел уже куда профессиональнее, несмотря на то, что у него отсутствовала правая рука и правый глаз. Зато в левой он цепко сжимал «наган». Уверен, что он успеет выпустить в меня весь барабан, если я пожелаю удрать или атаковать. Разумеется, без использования заговоров.

— Бритву полож, — приказал однорукий.

— Тут грязно, товарищи, — спокойно сказал я. — Вы ошиблись, полагаю.

— Разберемся. А бритву положи. А не то пожалеешь.

— Мои документы в доме. Во внутреннем кармане пиджака. Тот висит на стуле, — произнёс я, не обращая внимания ни на приказы, ни на угрозы. — Ознакомьтесь. Там всё есть. А после уже и поговорим… по-другому.

Однорукий молчал с полминуты, потом не отводя с меня взгляда сказал:

— Мить, сходи в дом и проверь его вещи…

— Не вещи. а документы в пиджаке. Сами потом жалеть станете, если полезете куда не нужно, — оборвал я его.

— Ты мне не указывай, понял? — оскалился однорукий. — Сейчас пристрелю тебя здесь и плевать мне, кто ты такой. И, в богу душу мать, положи ты уже эту бритву! — повысил он голос.

— Тут грязно, а мне ещё дальше бриться, — отрезал я.

Мы оба странно зациклились на бритве. Никто не хотел сдавать свою позицию по этому поводу.

— Макар Поликарпыч, а как вы с ним? — подал голос обладатель винтовки.

— Я с ним нормально. А вот тебя с ним не оставлю. Живо в дом! — уже откровенно рявкнул однорукий на напарника.

«Контуженый. Вон как мигом выходит из себя, — подумал я про себя. — Ему бы реабилитацию нормальную. А то так разозлится до беспамятства и натворит дел, за которые сам себя потом не простит».

Не став дальше спорить с товарищем, истребитель повесил винтовку на плечо и, придерживая её за ремень, двинулся вдоль заборчика к калитке. Через минуту он подходил к двери в дом. Здесь снял винтовку и наставив её, как копьё, двинулся вперёд. Сразу же случилась неловкая ситуация: дверь открывалась на улицу и распахнуть её с винтовкой в руках было невозможно.

— Он у вас недавно в батальоне или винтовку получил на днях? — поинтересовался я у однорукого.

Тот не соизволил мне ответить. Только ещё сильнее стиснул зубы, отчего на скулах вылезли крупные желваки.

Наконец, второй истребитель вошёл в дом и надолго там затих. Прошло минуты четыре, когда он опять появился на пороге. На лице у него намертво приклеилось выражение растерянности и страха.

— Там это, Макар Поликарпыч… в общем, вы бы сами посмотрели, а то я и ошибиться могу, — произнёс он, косясь на меня с откровенной опаской.

— Да что там⁈

— Документы у него такие… высокие… из чэка он, Макар Поликарпыч… то есть, товарищ из госбезопасности и ещё служит самому товарищу Берии, — запинаясь, торопливо выдал истребитель своему старшему группы.

ГЛАВА 31

— Вы уж извините мужиков за грубость, Андрей Михайлович. Они же ничего сделать-то и не успели, так? Покричали, поугрожали, но это в порядке дел, сами понимаете, — попросил меня начальник милиции. — Контингент тут такой, что только глаз и глаз. Палец дашь — так руку сразу отхватят. Потому не миндальничаем. Ещё и парашютисты эти, черт бы их побрал…

В руки «истребителей», действующих вместе с милицией (и едва не на штык) я попал из-за слухов о немецких парашютистах, сброшенных где-то над рязанскими лесами. В качестве улики были найдены пастухами четыре парашюта немецкого изготовления, старательно укрытые в лесной промоине. Состояние их было таковым, что в яме могли проваляться как и несколько дней, так и пару месяцев. Всё из-за дождей, обрушившихся на рязанский край в последнюю неделю. Но пастухи божились, что в том месте ещё десять дней назад было пусто. Якобы в другую похожую поблизости провалился баран. Пока его вытаскивали, то успели осмотреть окрестности. А парашюты обнаружили во время поиска грибов. Обратили внимание, что яма выглядит как-то не так и заинтересовались. Им повезло, что немцы не оставили никакого взрывающегося сюрприза. С другой стороны, для диверсантов разбрасываться боеприпасами — это моветон. Каждый грамм на счету. И граната либо тротиловая шашка с детонатором полезнее будет где-то ещё, а не в яме, которую может никто и не найдёт.

Меня сразу же взяли на карандаш, когда я взялся за поиски транспорта. И как специально совпало, что мой интерес совпал с местом поиска парашютистов.

— Мы никуда не докладывали ещё о них, Андрей Михайлович. Думали, сначала проверить своими силами, чтобы панику не поднимать. Нет, людей на «чугунке» мы предупредили чин по чину. Немцам в наших краях в основном только она и была нужна.

Его намек я понял сразу. Капитан исподволь вызнавал, зачем я тут и не стуканул ли кто мимо него наверх про диверсантов, о которых он ещё сам официально не докладывал.

— Про парашютистов я был не в курсе до нашей с вами беседы, Александр Владимирович. Приезд мой связан с другим делом, о котором рассказать не могу. Но вот появление немцев запросто может быть связано, — ответил я милиционеру. — Поэтому прошу у вас помощи. Мне нужен транспорт и несколько надёжных неболтливых человек. Среди них как минимум один, который знает леса́.

— Леса́больши́е, — он вопросительно посмотрел мне в глаза.

— Точного места назвать не могу. Сам не знаю, — вздохнул я. — Только примерный район. А дальше буду ориентироваться на месте по ориентирам, которые у меня есть. Если, правда, они найдутся.

Тот не раздумывая кивнул:

— Будет и транспорт, и люди.

Пообещал и сделал, не затягивая во времени. Уже следующим утром возле отдела милиции, где мы вчера вечером общались с его начальником, стоял автобус на основе полуторки. Внутри здания меня ждали пятеро человек. Один из них был водителем. Он прилагался вместе с автобусом. Оставшаяся четвёрка придавалась мне в помощь в качестве силовой поддержки и проводников. Мало того, среди них затесалась одна крепкая девушка на вид лет двадцати двух. Она представилась сержантом милиции. Добавила, что родом из почти того района, которым я интересуюсь. Двое мужчин далеко за сорок оказались дружинниками. Они же были проводниками, так как состояли в охотничьем сообществе и активно сотрудничали с сельсоветами по лесным вопросам. Позже я оговорился, назвав их егерями. И получил в ответ недоуменную порцию взглядов. Оказывается, ничего подобного в стране ещё не имелось. Четвертый, как и девушка, был сотрудником милиции. Рядовым. Леса он не знал, шёл в комплекте, как физическая сила и отличный стрелок. Мне бы и пары дружинников хватило за глаза с мотоциклом. Но начальник милиции решил расстараться передо мной. Откажусь и кто знает сколько уйдет времени на поиск нового транспорта. Поэтому я согласился принять предложенную группу.

Катя Архиповна Береза́была назначена командиром группы. Все мужчины ей подчинялись без видимого неудовольствия. Слегка понаблюдав за ней, я признал, что поставлена она на своё место. Резкая, дерзкая, знающая свое дело, умеющая читать людей. Последнее у нее получалось ещё не так чтобы идеально. До меня без лишней скромности говоря ей было далеко. Но для этого времени, своего возраста, звания с должностью её навыков хватало с лихвой. Внешне она была высокая и крепкая. Такая среднему мужичку наваляет одной левой. Да и не среднему тоже, если владеет тем же боксом, который сейчас в чести у милиции. А против откровенных урок у нее имелся табельный наган.

Обязательно стоит упомянуть машину, доставшуюся мне. Это был не просто автобус из полуторки, а модель с дополнительным мостом.

— Десять колес у нас на всех, не хухры-мухры, — похвастался мне водитель, попросивший обращаться к нему — Платоныч. — Таких на всю Рязань пара штук всего. А сделали и вовсе с сотню, не соврать бы. Остальные автобусы штампуют обычными, с парой осей да шестью скатами. А на нашей красавице ещё и мотор ого-го какой! Тянет будто Утёсов песню. А то хотели, понимаешь ли, ставить сюда газогенератор. Мол, места в автобусе много. Запихнём и установку, и дровишек кучу, и для жоп ещё лавочек останется вдосталь…

— По лесу проедем, Платоныч? — уточнил я, остановив его дифирамбы машине.

— Должны, — сказал он, он особой уверенности в его голосе я не услышал. — Для леса, конечно, мотоцикль лучше б. Да их у нас три штуки всего. И вообще только пара на ходу и все они заняты. А из нормальных машин почитай, что и одна моя ласточка. В том году с ней на полях катались, урожай собирали-возили, чтобы голода большого не было по городским отделам. А там осенние дороги-то — ух! А сейчас дожди прошли уже, ветерок и солнышко все провялили. Не застрянем, товарищ командир.

Для всех я был капитаном из ГБ, который занимался не столько парашютистами, сколько схроном, который им где-то в лесу приготовили вражеские пособники. Или сами парашютисты его сделали для вышеупомянутых пособников. Собственно, особо в цель поездки мы с начальником не стали вдаваться перед его подчинёнными.

С оружием дела обстояли тоже неплохо. На пятерых у милиционеров и дружинников имелось три нагана, один ТТ, две СВТ и ППШ. С собой я на эту вылазку взял три пистолета. Привычный, ставший почти продолжением руки «вальтер». Не менее срастившийся с верхними конечностями «наган» с глушителем. И знаменитый комиссарский «маузер» с деревянной кобурой, которую можно примыкать к рукоятке на манер приклада, получая условно дальнобойное оружие. Условно — так как бить дальше полутора сотен метров из него почти невозможно. При этом шкала деления подразумевает аж километровую дистанцию прицельной стрельбы! Жаль, что в отпуске мне не положен автомат. Правда, мог бы нарушить это правило. И никто бы слова не сказал, прихвати я с собой ППШ с коробчатым магазином. Но этим я привлекал бы постоянное внимание к себе. В отличии от автомата «маузер» отлично укрывался в чемодане или саквояже.

«Может, подсказать Берии или хотя бы Ковалёву идею компактного оружия для НКВД?», — подумалось мне, когда трясся на жёстком фанерном сиденье в автобусе на загородной дороге. От нечего делать я стал прикидывать варианты, которые может потянуть современная советская военная промышленность. Патрон 9×18 уже вовсю клепают. Причем с порохом высокого качества, чей рецепт слизали из записей на моём смартфоне. То есть, уже сейчас ПМ станет нормальным личным оружием милиционера и армейского офицера с большим магазином и высокой мощью. Возможно, к нему не прилипнет унизительная кличка — Пукалка Модернизированная (ПМ). Лично я так никогда не считал. Штатный пистолет МВД прекрасно справлялся со всеми возлагаемыми на него обязанностями в служебной среде, далекой от обитания американских копов, про которых в нашей стране ходит множество противоречивых мифов. ПМ — это лёгкое, удобное и меткое оружие. В отличии от множества других пистолетов у него почти нет деталей, которыми можно зацепиться за одежду, случайно потерять магазин…

— Ц-цыть! — лязгнул зубами один из охотников-дружинников на особенно внушительной кочке. — Платоныч. не дрова везёшь!

— Зато в лес едем, где эти самые дрова обитают, — тут же ответил ему шофёр.

«А можно же взять и другой патрон для пэпэшек, — продолжил развивать я мысль, отвлёкшись на удар по седалищу крашеной в красный цвет фанерным сиденьем. — Например, забугорный девять на двадцать три миллиметра, который, кажется, запантентовал Браунинг под свой первый автоматический пистолет. Ну, или один из первых».

В СССР «военка» пошла по самому простому пути, когда установила всего несколько калибров. Сделано на случай новой войны, чтобы облегчить логистику. Но моё будущее показало, что усреднённое и простое — это совсем не золотая середина. В итоге к моменту СВО армия и силовики использовали чуть ли не десяток официально стоящих на вооружении калибров для стрелкового оружия. От стандартных 7,62×54 и 9×18 до 9×39 и редкого, но всё равно регулярно встречающегося 9×21. Да, случалась путаница. В мою часть минимум дважды привозили ящики с патронами автоматной «семерки» вместо «пятерки». Но это мелочи, по сути. Ошибку исправили в тот же день.

Так что, если выкупить у американцев патент на браунинговский калибр или вовсе на его базе создать свой и обозвать уже по традиции (которая, к слову сказать, брала начало в царское время) «русский браунинг», то может получится очень неплохое компактное оружие с высокой останавливающей силой, большим боезапасом и хорошей точностью. Для групп задержания в милиции, для танкистов, для лётчиков это оружие подойдёт идеально.

— Товарищ капитан, дальше не проедем, — отвлек от мыслей Платоныч. — Дорогу размыло.

— Ну-ка, ну-ка, — я поднялся со своего места и встал за спиной водителя. Благо, что в автобусе вообще не было никаких разделительных стенок. Легко можно было дойти от заднего стекла до лобового.

Картина впереди не радовала. Грунтовка ныряла в небольшую низину, с обеих сторон зажатую крошечными прудиками, заросшими рогозом и камышом. Такие ещё иногда называют утятниками из-за того, что в них любят отдыхать и кормиться утки. Из-за сильно болотистых берегов и густых зарослей к птицам сложно подобраться не только охотникам, но и их собакам и даже мелким хищникам вроде лис.

Сейчас дорога была залита жидкой грязью. Наверное, после дождей оба прудика вышли из берегов и затопили низину. Потом часть воды ушла. Но так как низина есть низина, быстро просохнуть дорога не смогла.

Тут мне в голову пришла неожиданная идея:

«А если попробовать волшебную тропу?».

Первая попытка сорвалась. Даже магия не смогла найти проходимый путь для автобуса. Кстати, заговор прекрасно считал моё пожелание найти путь для тяжёлого и плохо подготовленного для бездорожья автобуса. Пришлось пятиться назад, пока не выехали на дорогу, с двух сторон зажатой сенокосными полями.

— Платоныч, уступи место, — попросил я нашего шофёра.

— А умеете? — засомневался тот.

— Платоныч! — тут же грозно подала голос командир группы.

— Да понял, понял, — пробурчал тот и выбрался из-за руля.

На открытой местности тропа проявилась идеально. Под колёса почти ни разу не попала ни кочка, ни муравейник, ни невидимая в высокой траве ямка. Нас на лугах трясло чуть-чуть сильнее, чем на грунтовке. Да и то не факт, что виновата была «дорога», а не мои средние способности водителя. Всё же, это была полуторка со всеми её минусами управления.

Тропа провела автобус через луг. Потом через небольшую рощу, через заросшую высоченной крапивой балку, чьи макушки били по стеклам, а старые стебли с таким хрустом ломались под днищем, что Платоныч каждый раз вздрагивал и охал, словно это трещал кардан или «мосты». Как только я понял, что дальше можно обойтись без тропы, то вернул место за рулём его законному владельцу. Водитель ревниво провёл ладонью по сиденью, по рулю, потёр ладонью вверх-вниз рычаг переключения скоростей. Выглядело это с моей колокольни не очень красиво. Словно он стирал невидимую грязь, оставшуюся после меня. С другой стороны, фанатично отдавшие себя автомобилю люди немного не от мира сего. У них полно как явных суеверий, так и скрытых, которым они тайно следуют. Может, Платоныч сейчас счищал какую-то невидимую ауру, прицепившуюся к водительскому месту и органам управления.

ЭПИЛОГ

В какой-то момент автобус нам пришлось оставить. С другой стороны, мы и так забрались в такие дебри, куда нога человеческая целые века не ступала.

— Вы нас только здесь не бросайте, товарищ капитан, — произнесла Береза́. Сказала с лёгкой улыбкой, вроде как в шутку. Но взгляд при этом у неё был донельзя серьёзным. — А то мы назад без ваших ловких трюков в вождении авто отсюда ни за что не выедем. Придётся бросать автобус. А он, всё-таки, за нашим городским отделом закреплен.

— Не брошу, можете не волноваться, — заверил я ей и остальных, внимательно прислушивающихся к нашей беседе. Особенно внимательно слушал нас с ней Поликарпыч. Наверное, его бы сердечный приступ прихватил, услышь о том, что его железная ласточка навсегда останется в рязанских лесах.

Несмотря на то, что дальше нам пришлось идти пешком, я больших неудобств не чувствовал. Не сейчас, так через пяток километров так и так пришлось бы спешиваться, так как до цели оставалось всего ничего.

С машиной остался водитель и милиционер. Я с Катериной и обоими дружинниками двинулся в сторону волховского схрона. До него по моим внутренним ощущениям было чуть больше десяти километров. Через два часа будем на месте. Конечно, если нас по пути что-то или кто-то не притормозит.

Дружинники шли по лесу, как горожанин по знакомому бульвару. ровно, быстро, тихо и цепко смотря по сторонам. Им немного нормальной практики и из этой парочки выйдут отличные партизаны или диверсанты для работы за линией фронта. Несколько раз я ловил их внимательные взгляды и один раз услышал, как они тихо промеж себя переговариваются и оценивают меня. В их глазах я заработал ещё больше уважения за то, как чувствую лес.

Уже совсем рядом с целью нашего похода мы наткнулись на чужие следы. Первым их заметил я. И то только с помощью заговоров.

— Человек десять здесь прошло. Обувь какая-то странная, одни шипы и скобы какие-то на подошве, — сообщил мне дружинник Пантелей после того, как я указал им на чужие следы.

— Егеря, — пояснил я им. — Здесь было семь или восемь человек.

Чужая обувь оставила на лесной земле крайне характерные следы. Такие остаются от ботинок немецких горных егерей. Эти элитные бойцы настолько любят пофорсить, что с большим скрипом меняют свою униформу и обувь несмотря на то, что она не всегда удобна вот в таких условиях, что окружают нас сейчас. И это ботинки именно горных егерей. У воздушных егерей люфтваффе обувь совсем иная. Почему использовали одних, а не других я смогу узнать только от пленных, заполучить которых я рассчитываю в скором времени.

«Сильные вояки, — пронеслась в моей голове мысль. — Нужно будет Березу́с её мужиками оставить в сторонке перед заварушкой. Им даже с одним таким фрицем не справится, если не смогут застать врасплох».

Внезапно в голове всплыли строчки из современной немецкой песенки про фрицевских десантников:

'Он свалился с сотни метров

Из старушки «тети Ю»

С парашютом в сумке в землю

Свой земной закончив путь…'.

Песня в чём-то интересная, забористая, но она всегда у меня будет ассоциироваться с фашистами. Ну, или нацистами. Сейчас после насыщенной жизни в военном СССР что первые, что вторые друг от друга ничем не отличались. Не даром же в послевоенном Союзе всех своих самых ярых врагов дети называли фашистами.

Именно по этой причине данная песня никогда не получит уважения и признания. У меня так уж точно. Ещё стоит упомянуть, что мне показалось при первом её прослушивании, когда скитался по немецким глубоким тылам, она мотивом напоминала песенку про Стеньку Разину. Ту самую, где «из-за острова на стрежень…». То ли так совпало, то ли оккупанты подслушали нашу песню и наложили на неё свои слова.

Дальше мы шли очень осторожно и в тридцати метрах сбоку от тропы, оставленной немцами. Иногда я смещался в сторону, чтобы проверять, что мы идём правильно, что не сбились с пути. Цель я чётко ощущал. Но с новыми вводными в лице немецких егерей теперь ещё дополнительно приходилось осторожничать. Предосторожность оказалась незряшной. Дважды я нашёл минные закладки из запала мгновенного действия, вставленного в маленькую тротиловую шашку и снабжённую растяжкой. Такая убить не убьёт, но прогрохочет на всю округу и сделает калеку — и обузу для остальных — из бойца, которому не повезёт её задеть.

Когда до цели осталось около километра по прямой, я остановил отряд:

— Так, сейчас дальше пойду я один. По выданным мне описаниям схрон где-то рядом. Мне нужно первым убедиться, что нет никакой ошибки.

— Но немцы, товарищ капитан! — воскликнула Береза́.

— Я не собираюсь воевать. Только провести разведку. И именно из-за немцев я сейчас и иду вперед один. У вас такой подготовки нет и будете только обузой, уж простите за прямоту, — ответил ей я. — Вы дожидаетесь меня в этом месте. Выставь наблюдателя, сами замаскируйтесь и ждите. Приказ ясен?

— Да, товарищ капитан государственной безопасности, — полностью служебным тоном ответила мне милиционер.

«Надеюсь, что так оно и есть. И в тебе не взыграет бабье любопытство или не пойдёшь исполнять тайное поручение своего начальника, если он такое дал», — подумал я про неё.

Отойдя на сотню метров, убедившись, что меня скрыли деревья, я наложил заговор невидимости и перешёл на лёгкий бег. С моей внимательностью, подкреплённой магией, и магической защитой можно было не бояться никаких ловушек.

Вскоре я оказался рядом с небольшим холмом, окружённом двумя кольцами старых кряжистых дубов. На внушительном лесном участке ничего больше не росло кроме них и жиденькой травы. Здесь не было ни вездесущих муравьёв, ни мошкары, ни паутины.

Взгляд упал на следы раскопов. У основания холма зияла широкая и глубокая яма. На глубине двух с половиной или трёх метров она заканчивалась. Ещё один раскоп обнаружился чуть дальше и немного выше по склону. А третий я нашёл на противоположной стороне. Этот последний оказался самым удачным. Через него те, кто копал землю попали на подземный коридор в недрах кургана. Впрочем, удача оказалась сомнительной. Уже через несколько метров я обнаружил три трупа во вражеской форме, увешанные оружием с ног до головы. На всех не было ни единой раны. Но вот лица у мужчин были перекошены в гримасе ужаса, а волосы под кепи белее снега.

— А вот нечего лезть туда, куда вас не просили, — вслух сказал я, обращаясь к мертвецам. — И сюда конкретно и в нашу страну в общем.

Старые защитные заговоры разрядились, уничтожив трёх врагов. Прочим повезло. Им бы развернуться и теряя тапки бежать обратно. Может быть даже в наш плен. Но видимо на миссию отрядили настоящих фанатиков, которые исповедуют лозунг: или выполним приказ, или умрём. Вот они и умирали.

Несколько раз я ощущал, как меня словно касалась невидимая паутинка. Это проверяла меня древняя магическая защита кургана, оставленная волхвами в далекие времена. Уничтожив вторженцев, большая часть энергии в чарах ушла. И теперь понемногу восстанавливалась. Через какое-то время заговоры вновь станут смертельно опасны для посторонних.

Коридор привёл меня в просторный подземный зал с низким потолком из плах из морёного дуба. Они сходились концами в центре, где поддерживались одним центральным столбом в два обхвата из того же материала. Стены и пол были сложены из речного камня почти что одинакового размера и формы. Здесь я нашёл ещё пятерых немцев. Четверо были мертвы. Выглядели столетними высушенными мумиями. Пятый оказался жив. Вот только на вид ему любой дал бы лет семьдесят. Он стоял на коленях перед столбом, на котором висел с виду ничем не примечательный не слишком длинный прямой меч славянского типа. На мое появление фриц никак не прореагировал. И даже когда я пинком свалил его на землю с колен на живот и стал крутить руки за спиной верёвкой, он молчал и не сопротивлялся.

Обезопасив себя, я направился к древней реликвии.

— Вот значит каков ты, меч-кладенец, — сказал я, встав в метре от клинка. Оружие выглядело простым и целым. Клинок с широким долом, рукоять с обмоткой из кожаных ремешков, короткая и массивная гарда, увесистое навершие. С лёгким волнением я протянул руку и провёл кончиками пальцев по рукояти. В ответ пришло… узнавание. От меча пришли яркие эмоции. Радость и надежда, что его длительное ожидание закончилось. — Да, да, я пришёл забрать тебя из этого места. А вот что решат другие волхвы, увы, мне не ведомо, — сказал я ему.

Кроме меча я не взял ничего. Все вещи мёртвых немцев остались с их владельцами. Последнего выжившего я принёс в жертву, отдав его энергию древним защитным заговорам. Стоило мне выбраться из кургана, как земля с тихим шорохом пришла в движение. На моих глазах подкоп затянулся. Не осталось и следа. Тоже самое случилось и с остальными ямами. Но это было не всё. Стоило мне выйти за второе кольцо из старых дубов, как пришло ощущение заработавших в полную силу чар сокрытия. Теперь сюда многие годы не ступит нога человека. Никто даже не увидит кургана и дубов.

Вернувшись к своим товарищам, я усыпил их массовыми чарами. А потом брал каждого по отдельности под контроль и буквально вбивал в их сознание нужную мне версию. Теперь милиционерша с дружинниками будет клясться партбилетом, что лично видела, как удирающие от нас фрицы один за другим канули в незамеченную никем топь.

Через некоторое время, возможно, у них появятся какие-то сомнения, когда разум слегка очистится от моей ментальной закладки. Но я тогда буду уже далеко. Да и не факт, что эта троица решит поделиться ими, сомнениями, с кем-то ещё.

На меч никто из моего сопровождения не обратил внимания. Повторилась ситуация с посохом из дубовой ветви.

Едва только сойдя с поезда в Москве, я использовал заговор невидимости и отправился в подземелье. Некое внутреннее чувство толкало меня на встречу с волхвами. Предстоящий разговор должен очень сильно изменить мою жизнь. Волхвы-кураторы обещали исполнение моей сокровенной мечты и исправление ошибки с переносом после того, как я достану им вторую реликвию.

Как только я вошёл в знакомый грот в катакомбах под Москвой, где когда-то получил книгу Волхвов, как он превратился в не менее знакомую поляну под кроной гигантского дуба.

— Приветствую тебя, собрат, — сказал Волх.

— Приветствую, собрат…

Один за другим со мной здоровались волхвы. Все. Здесь была не только четвёрка, что взяла надо мной шефство. Ко мне вышли все те, кто ещё в другом мире вынес вердикт, что я достоин прикоснуться к Книге.

— Приветствую, собратья, — сказал я самым последним. — Я принёс меч.

— Ты покарал чужаков? — хмуро посмотрел на меня волхв.

— Да. Жизнью одного из них напитал охранные чары. Теперь курган закрыт от любого взгляда на десятилетия вперед.

— Это хорошо, — морщинистый лоб собеседника слегка разгладился.

— Ты заслужил достойную награду, — следом за ним взял слово другой.

Мои ожидания и догадки подтвердились. За принесённые в грот древние волховские реликвии их владельцы предложили мне путь во времени и пространстве. Я мог вернуться обратно в своё время с небольшой паузой. Буквально в минуты или часы, чтобы не поколебать переносом основы мира. Или переместиться в тот век, куда я изначально стремился. Либо выбрать какой-нибудь иной параллельный мир с временными отличиями. Буквально от дохристианской Руси и примерно на сутки позже того часа, когда я провёл ритуал с принесением в жертву бандитских авторитетов.

— А здесь мне остаться нельзя? — поинтересовался я у волхвов.

— Можно, — коротко ответил мне один из толпы чародеев в звериных шкурах и с посохами в руках.

Остаться? Следовать первоначальному плану? Выбрать что-то новое, где страна застряла на распутье?

Сейчас СССР сломал спину Германии во время южной операции. Пусть у безумного фюрера ещё хватает ресурсов, но он уже со своей кликой обречён. Ситуация сложилась примерно такая же, как в моём времени после Курской битвы, ставшей причиной разгрома вражеского плана «Цитадель». При том, что у моей страны ресурсов только прибавилось. Но лично мне сейчас останется роль простого головореза. Плюс, участие в затеянной Берией игре, в которой он решил приоткрыть посторонним мои способности. Наградами и вниманием меня настолько усыпали, что порой тревожно становится за последствия. Не привык я к такому. И в принципе, исчезни я из этого мира, то последствия будут минимальными.

А если переместиться в одна тысяча девятисотый год с обретенными способностями? Там я окажусь на распутье. Или помочь революции пройти более бескровно. Или укрепить старый режим, при этом заставив прямо либо исподволь власть улучшить жизнь простого народа.

Можно вернуться в своё время и усилить борьбу с криминальной нечистью. Способности волхва окажутся огромным подспорьем в моей профессии. Можно будет подняться выше и перейти в новый отдел, где фронт работ шире.

«Или…», — вдруг в голову мне пришла новая мысль.

Я вдруг подумал, что обретенная магия поможет на СВО. Только имеющаяся мощь пригодится не в поле, а в местах «повыше». Например, в штабной палатке положительно показавших себя генералов.

«Или у Пригожина», — вновь подумал я.

Командир «Вагнера» в окопах пользовался огромным авторитетом. Если бы его не ликвидировали во время того нелепого показательного вооруженного выступления, то ход войны на Украине мог бы пойти совсем иначе. Увы, но выходка чэвэкашников очень сильно напугала властные структуры. В первую очередь тем, как народ принял марш «Вагнера». А приняли простые люди случившееся очень положительно. Да и не только они. Ни в полиции, ни в армии за исключением небольшого количества злости к «частникам» не было.

Кто-то даже сравнивал Пригожина с Кадыровым. Мол, авторитет и власть у того и другого почти одинаковая. Но при этом имелось одно серьёзное различие. Кадыров авторитетен на Кавказе. За его пределами его власть сильна только при поддержке верховной властью. Такой вот каламбур. Если чисто гипотетически предположить, что бессменный президент горной республики решится на путч, то его поддержат даже не все из земляков. А вот с Пригожиным дело могло повернуться иначе. Его имя было на языке у каждого в России. И звучало оно в большинстве случаев с восторгом и уважением. Вот потому и ликвидировали его экстренно, от греха подальше. Августовский путч из далеких девяностых для действующей власти не страничка из учебника истории, а часть личного. И повторения они точно не захотят.

А жаль. Пригожин успел серьёзно взбаламутить армейское застоявшееся тухлое болото, с обитающими в нём чиновниками в погонах и паркетными генералами. Ему бы побольше поддержки в верхах, ещё несколько серьёзных побед и значительно больше полномочий. И тогда СВО могла так и остаться операцией, а не вылиться в полноценную войну. Этот факт признали даже в Кремле, когда кто-то из тамошних обитателей высказался, мол, сейчас уже и речи нет про спецоперацию, страна полноценно вступила в войну.

Были и другие слухи, оправдывающие странный поступок командира ЧВК. Вроде бы у Пригожина выявили серьёзную неизлечимую болезнь, с которой ему жить оставалось от нескольких месяцев до нескольких лет. Она и стала причиной импульсивности вагнеровского командира. Он поставил всё. И в итоге проиграл в попытке расшевелить вышеупомянутое болото. Но что если он получит пусть не вторую молодость, но прекрасное здоровье? И знания из ближайшего будущего? А ряд врагов, внешних и внутренних, исчезнет благодаря моей помощи?

«Так что, пора прощаться с СССР, где я сделал уже всё, что мог и начать помогать своей стране в ином времени?», — спросил я сам себя… до конца так и не определившись с решением, которое способно изменить жизнь целого государства.

КОНЕЦ

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.