У меня всегда была отличная память на текст. Я могу запомнить практически любой текст, едва прочитав его, в то же время у меня отвратительная память на лица. Вот у Кенты — наоборот, — он лица помнит отлично, а память на текст у него — отвратительная. В то же время, я — обожаю единоборства и терпеть не могу танцы, хотя многие пытались меня убедить, что эти два спорта очень похожи. Для Кенты единоборства — пятое измерение, но он неплохо владеет своим телом и в средних классах даже танцевал в ансамбле. Я — люблю поговорить и искренне считаю себя «душой компании», даже если окружающие иного мнения. Кента — застенчив и скромен, предпочитает скрыться за спинами и не высказывать своего мнения. Я могу привести еще много примеров, в которых мы с ним — совершенно разные люди. Меня можно назвать бабником, а Кента — девственник, я довольно хорош в гуманитарных науках, а вот Кента — обожает алгебру и даже собирается поступать на физико-математический. Я повидал жизнь в ее самых неприглядных позах и ситуациях и все еще полон оптимизма и жизнелюбия, а Кента за свою жизнь не был нигде кроме своего городка и не видел ничего кроме школы и летнего лагеря, но уже погружен в депрессию и терпеть не может окружающих. Я — сангвиник и немного холерик, Кента — меланхолик и флегматик. Я — Скорпион, а он — Водолей. И так далее.

Но есть что-то, что нас с ним объединяет. Это тело. Его, Такахаси Кенты тело. Тело, кстати, так себе. Если бы где-нибудь существовал рынок тел для вселения — то я уверен, что тело Кенты стояло бы в самом углу магазина, покрываясь пылью и все новыми ярлыками со скидками — сперва 10 %, а там и 25 %. А уж если бы вместе с телом прилагалась бы и вся история жизни, социальный статус и связи… то это тело просто всучивали бы в довесок. Или дарили на распродажах как бонус. Потому что история жизни у Кенты была шикарная — родился, ходил в садик, а сейчас вот в школе. Нет, понятно, что у парня-старшеклассника вряд ли найдется достижение вроде ордена «Пурпурное Сердце» или там воспоминания об вручении «Оскара», но даже так его жизнь до определенного момента была похожа на тот самый фруктовый кефир. Пресная, скучная, безопасная. Он избегал конфликтов и у него не было врагов, но не было и друзей. В школе не хватал звезд с неба, хотя мог бы получать отличные оценки по алгебре, но предпочитал не выделяться и нарочно совершал одну-две ошибки в контрольных работах. Старался не огорчать родителей, был совершенно равнодушен к младшей сестре, не привлекал внимания учителей и одноклассников. Идеальный шпион — неприметный, незапоминающийся и как будто не существующий. Эта информация носила исчерпывающий характер и в отношении его социального статуса и связей. Попросту — их не было.

Как я оказался в теле Кенты, с его воспоминаниями, но без самого Кенты? Боюсь, что объяснить у меня не получится. Не помню ни длинного туннеля, ни диалога с богом или иным существом, ни загрузочного интерфейса. Знаю только, что для перерождения я бы выбрал другой мир и другое тело. Если бы у меня был выбор.

Выбора не было. Сам Кента очень сильно ушибся головой — споткнулся на ровном месте, да так неудачно, что «Скорую» пришлось вызывать. Видимо в этот момент что-то пошло не так в механизме Вселенной (или наоборот — все пошло так) — и мои воспоминания были перенесены в это тело. Была ли перенесена личность? Думаю да, потому что мои реакции очень сильно отличаются от реакций Кенты. Например — мне вот жутко скучно сидеть на уроке алгебры. Да у меня хорошая память и я помню эти формулы, но вот такого азарта, как у него — не испытываю. И страха перед экзаменами — тоже не испытываю. Вообще не понимаю его переживаний по этому поводу. Общество тут достаточно консервативное, закрытое, едва ли не кастовое и сделать головокружительную карьеру тут точно не получится. Как там говорил один полковник своему внуку — «у генерала тоже внук есть, а потому, ты будешь только полковником». И тут хоть ты на сто баллов все экзамены сдай — выше головы не прыгнешь. Вот работает отец Кенты менеджером в «Сейка» — и ты будешь. Выйдет он на пенсию старшим менеджером — и тебе туда дорога. Если на работе раньше не сгоришь. Я вздыхаю и поворачиваю голову, глядя в окно. За окном — поздняя осень. За окном — жизнь. За окном куда-то спешат девушки под разноцветными зонтами. Я же думаю о том, что продолжаю жить прежней жизнью владельца этого тела — так же машинально плыву по течению. Первое время я был ошеломлен случившимся и просто молчал, впитывая информацию и переваривая происходящее. Но сейчас… сейчас я уже понял, что судьба, жизнь, боги, высшее существо — кто бы ни стоял за этим попаданием в новое тело — издеваются надо мной по полной программе. Дело в том, что жизнь Кенты похожа на путь вагонетки в угольной шахте — по одной колее и вниз. В этом году я заканчиваю школу и прохожу Великий и Ужасный Общий Национальный Экзамен. Все в школе дрожат по его поводу, но я уже понимаю, что выше головы не прыгнешь и даже если покажешь лучшие результаты — все равно пойдёшь в местный университет на экономический. Потом — стажером в фирму отца. Через год — полноценный офисный планктон. Через пять — отец уйдет на пенсию, а я займу его место. Где-то между этой датой и пенсией — обзаведусь семьей, но видеть ее буду очень редко. А потом я помру. Вот и все. Скучно, господа гусары. Я вздыхаю снова. Такая перспектива мне не очень-то и нравится, но иной у меня пока нет.

— А я смотрю, Такахаси-кун у нас совсем за уроком не следит. — повышает голос Сатоми-сенсей: — Такахаси-кун, не подскажешь, какой правильный ответ на этот пример?

— Что? — я поворачиваю голову и вижу, что весь класс смотрит на меня. Вот черт.

— Прошу прощения, Сатоми-сенсей, я отвлекся. — встаю и признаюсь я: — задумался.

— Надеюсь что задумался ты в рамках школьной программы — говорит Сатоми-сенсей, женщина средних лет с округлым лицом и большими серьгами в виде обручей: — так какой ответ на этот пример?

— Эээ… игрек равен два икс в квадрате? — предполагаю я.

— А вот если бы ты уделял больше внимания тому, что происходит на уроке, Такахаси-кун, а не задумывался о чем-то — то ты бы знал, что твой ответ неверен. Садись. — и Сатоми-сенсей начинает объяснять почему два икс в квадрате — неверный ответ. Она молодец, другой учитель просто бы плохую оценку мне поставил, а она объясняет. И даже не стала издеваться надо мной. Самый простой способ справиться с классом — это найти в нем изгоя и шпырять его — тогда все будут боятся оказаться на его месте. Как там у Роберта Флэнагана говаривал штаб-сержант Макгвайр — «рядовой Двойное Дерьмо!». Справиться с классом полным старшеклассников молоденькой учительнице нелегко и самый легкий путь — травить кого-то вместе со всем классом. Но Сатоми-сенсей не такая, она искренне хочет, чтобы Кента понял пример и объясняет второй раз. Я проникаюсь благодарностью к сенсею и замечаю, что у нее довольно объемная и крепкая грудь. Думаю о том, замужем ли она и даже если нет — быть не может, чтобы эти крепкие шарики никто не обжимал перед сном. Думаю о том, что надо Сатоми-сенсея слушать, а не о ее гипотетическом муже думать, она и так второй раз все повторяет.

В этот момент мой старенький «Рингатон» звякает — едва-едва и я, улучив момент, когда Сатоми-сенсей отворачивается к доске — переворачиваю телефон вверх экраном и смотрю, что за сообщение пришло. В общий чат класса кто-то выложил фотографию с комментарием. Открываю фото. На фотографии девушка, лицо заблюрено, но узнаваемо. Это моя одноклассница, тихая и худощавая девушка в очках, сидящая на первой парте. На фото она стоит в расстегнутой рубашке и со снятым бюстгальтером, закрывая грудь руками. Подпись к фото гласит «у нас в классе шлюха!» Поднимаю голову и осматриваюсь. Весь класс шушукается и переглядывается, Девушка на первой парте сидит не оборачиваясь, ее спина словно деревянная, она втянула голову в плечи, будто ожидая удара. Я вздыхаю и удаляю фотографию со своего телефона. Школа не меняется. Дети — жестокие, а подростки — те же дети, только у них возможностей больше.

«Рингатон» тихонько звякает второй раз, я открываю чат снова. Маэда Дзинтаро, наш дзюдоист и спортсмен пишет в чат мужской половины класса (есть и такой) чтобы все парни после школы спустились в подвал, в помещение для хранения спортивного инвентаря. Внеклассная активность мне не нравится, мне охота домой пораньше, но тут с этим строго и обязанность школьников убирать спортивный инвентарь и содержать в порядке классные помещения — часть учебного процесса. Парни как правило таскали все эти снаряды, устанавливали турники в специальные гнезда, натягивали сетку для волейбола… и конечно убирали потом все на место. Так что ничего необычного в сообщении не было… хотя такие вот сообщения обычно пишет староста, но староста у нас девочка, так что…

Еще раз смотрю на сжавшуюся на первой парте фигурку девушки и думаю, что быть изгоем — это всегда больно. И тяжело. Через несколько лет эта девушка будет учиться в университете и вся эта школьная грызня будет ей до лампочки. Или нет — такие травмы могут и остаться в психике. Жаль, конечно, но что тут поделаешь? В этой дарвинистской гонке за статусом в школе и обтачиваются навыки будущих членов социума. Школьная травля вообще дело неприглядное, но неизбежное, уберешь одного — будут издеваться над другим. Вот была бы девушка в себе поувереннее — так она тут же бы выложила парочку фоток покруче, да пооткровенней и завтра за ней парни косяками ходили. Статус «шлюхи» — это как клеймо лилии на плече — можно стыдиться, а можно носить с гордостью. Тут главное, чтобы границы не перешли, не стали камнями закидывать, а в современной Японии такое вот вряд ли возможно. Так что на ее месте я бы даже внимания не стал обращать на такие вот выпады. Думаю, что после уроков можно подойти к ней и поговорить об этом, но не испугается ли она меня? Надо будет быть деликатным… так сказать зайти издалека. Вот у самого Кенты в детстве был эпизод, когда с него в классе стянули штаны вместе с трусами и все видели его стручок. Он, кстати очень сильно переживал. Вот с этого и начну — если получится с ней поговорить.

— Динь-дон-дон! — звучит сигнал к окончанию урока и я прекращаю мыслить об абстрактном и собираю свой портфель. Рядом со мной тут же образуется мой школьный приятель… вернее — всеобщий приятель Хироши Харада, паренек, который в каждой бочке затычка. Периодически он стреляет у Кенты немного денег взаймы, никогда не отдает, но искренне считает, что самим фактом общения с ним уже возвращает долг. Кроме него Кенту и не замечает никто, что самого Кенту вполне устраивало. Меня, как только что попавшего в это тело (голова еще болит), это тоже вполне устраивало. Поэтому в ответ на его «какделадружищезаймиденег» — я молча сунул ему несколько купюр, которые не успел потратить на обед и проезд.

— О! Спасибо, шикарно. — смеется он: — сегодня даже просить не пришлось. Но ты знай, что твои деньги пойдут на благое дело — накормят одного голодного школьника.

— Это хорошо. — рассеяно отвечаю ему я: — отдашь потом.

— Конечно! Завтра отдам! — он не отдаст, и мы оба это знаем.

— А ты фотку в чате видел? — спешит сменить тему Хироши, чтобы не говорить о деньгах, которые уже исчезли у него в карманах: — это же Томоко Иноуэ, с первой парты! Оказывается, у нее классные сиськи! Заценил?

— Сиськи у всех есть. — отвечаю я: — тебе любые покажи, и ты скажешь, что классные.

— Не, ну ты тут хватил… — чешет затылок Хироши, довольный тем, что мы больше не говорим о деньгах: — если старая бабка какая мне покажет, то ни в жизнь не скажу. А у Иноуэ — ничего такие. Говорят, что она за деньги с мужиками в лав-отели ходят и вообще шлюха.

— Ну и хорошо. — отвечаю я, собрав свои тетради и книги в портфель: — тебе-то какое дело? Завидно?

— Что? Кому, мне? Пфф… — машет рукой Хироши: — да у меня прошлым летом в лагере такая девчонка была — закачаешься! Сиськи — во! Жопа — во! И в Рикьютэ учится, вот! Чего ты мне этой Иноуэ в нос тычешь, Кента, ты поди сам в нее влюбился? А? Признавайся, влюбился?

— Да вы, сударь, бредите. — отвечаю я, оставляя Хироши с открытым ртом: — сходите голову холодной водой помойте.

— Ты чего? — спрашивает он: — какой-то ты не такой сегодня. Съел чего? Или дома чего случилось?

Я смотрю на Хироши и думаю, что остаться в прежней парадигме «незаметный мальчик с задней парты» мне все равно уже не грозит. Изменения в характере неминуемо заметят, но причин беспокоиться и пытаться соответствовать старому Кенте нет. Любые мои закидоны сейчас спишут на подростковые изменения, весь этот переходный возраст и прочее.

— Ничего не случилось. — говорю я: — головой просто ударился, день назад. Шел, упал — гипс.

— Какой гипс? — не понимает он: — на голове? Нету же у тебя ничего.

— Это шутка с культурным контекстом. — говорю я: — не обращай внимания, я могу показаться странным. После такого удара.

— Ну… ты врачу покажись, что ли… — советует Хироши: — а то с тобой разговаривать трудно стало. Может тебе деньги вернуть? Ты ж вроде как душевнобольной теперь…

— Верни. — не стал отнекиваться я: — давай назад деньги. Я себе на обратной дороге напиток куплю.

— Не, ты точно кукушкой тронулся, если думаешь, что я могу деньги вернуть. — рассуждает Хироши: — не было ж такого никогда. Бедолага. Наверное тебя надо до дома проводить, а то заблудишься еще.

— Уж до дома-то я сам дойду. — я беру портфель со стола и направляюсь к выходу из класса. Заинтересованный Хироши семенит следом.

— Ты как будто другой человек стал. — говорит он: — не то, чтобы я за тобой следил… но…

— Это пубертатный возраст. Изменения затрагивают весь организм. — поясняю ему я.

— Вот! — говорит он: — наш Кента таких слов не знает! Значит — нашего Кенту похитили инопланетяне! А ты — внедренный в школу инопланетный шпион!

— Да. — признаюсь я: — так и есть. Я инопланетный шпион, а ты — прилипала. Все, отстань, я домой пойду.

— Слушай, у вас у инопланетян денег должно быть валом. — говорит он, ступая рядом: — если уж ты инопланетный шпион, займи мне побольше? А я никому про тебя не скажу, за скромную сумму в сто тысяч иен. Каждый день.

— Губу закатай. — советую я ему: — а то сейчас и то что дал отберу. И по голове настучу.

— Да ну. Ты ж драться не умеешь — не верит мне Хироши, но на всякий случай немного отстает.

— Ты куда идешь? — спрашивает он через некоторое время: — куда повернул?

— Как куда — домой же. — отвечаю я, мелькает мысль добавить шуточку из разряда «шальные деньги совсем ум застили», но на самом деле Хироши и Кента не в таких уж и хороших отношениях, чтобы подначивать друг друга. Хироши — такой шут, паяц, весельчак, в каждом классе и каждом коллективе есть такой. Балагур, весельчак и безответственный мудак. Потому он может позволить себе преодолевать социальные барьеры и общаться-подначивать все слои нашего тесного социума — от «хулиганов-спорстменов», «ботаников», «классных девчонок» и «тех-с-кем-никто-не дружит». Кента, кстати, к последней категории и принадлежит. Хироши общается с Кентой раз в неделю — денежек стрельнуть да поболтать пять минуточек — в качестве компенсации за доставленные неудобства. Все остальное время Кента предоставлен сам себе, чему был вполне рад.

— Нас же всех спортинвентарь убрать позвали. — говорит Хироши: — ты чего, забыл?

— А… точно. — уйти и проигнорировать указания по общей уборке инвентаря было бы неразумно. Память Кенты не содержит указания что происходит с людьми, игнорирующими такие запросы — потому что он сам всегда оставался после уроков и помогал во внеклассной деятельности, будь то уборка или клубные заморочки. Прямо сейчас у меня нет желания лишний раз выделяться и привлекать внимание, вон уже даже Хироши считает, что я инопланетянин. Потому разворачиваюсь и иду вслед за Хироши.

— В третий раз за неделю остаемся спортивный инвентарь убирать — ворчит тот: — это все из-за этого волейбола дурацкого, они вечно сетку натянут, а за собой не убирают.

Мы спускаемся вниз по лестнице, кладовая с инвентарем примыкает к спортзалу, и находится в полуподвальном помещении, спортзал находится рядом, но из-за его высоты высокие окна пропускают достаточно света. А вот кладовка без окон, здесь хранится инвентарь, все эти маты, деревянные кони и разборные турники, мячи, обручи и прочее. Запах в кладовке соответствующий — немного затхлый и как будто прелый. Хироши открывает дверь и шагает внутрь, тут же останавливается как вкопанный, я едва не врезаюсь в него, делаю шаг в сторону, чтобы не смотреть ему в затылок.

Вдоль стен кладовой стоят мои одноклассники, а посередине стоит та самая Томоко, почему-то с расстёгнутой блузкой. Из-под блузки светит белым цветом небольшой простенький бюстгальтер. Девушка стоит, опустив голову, а напротив ее стоит наш спортсмен Дэинтаро. Что здесь происходит?

— … а ты все это время обманывала меня? — говорит Дзинтаро: — обманывала всех нас? Твое поведение — это гнусность! Ты — позор нашего класса!

Томоко стоит перед ним и легонько вздрагивает после каждого слова. Дзинтаро — крепко сбитый и физически хорошо развитый парень, в нем, наверное, все восемьдесят килограмм веса, а Томоко и половины от этого не весит — маленькая и худощавая. Когда тебе в лицо кричит человек в два раза крупнее тебя, это может вызвать дрожь, да.

— Что происходит? — спрашиваю я у Хироши, за неимением другого источника информации. Все это мне не нравится и вызывает неясное желание заступиться и поставить все на свои места. Проблема в том, что в этом теле я все еще не до конца освоился и чувствую себя неуверенно — как будто костюм не по размеру надел. Начинать конфликт с Дзинтаро Маэдой сейчас не в моих интересах и не в интересах этого тела.

— Я же говорил, что она по мужикам ходит! — шепчет мне в ухо Хироши: — а Дзинтаро одно время за ней волочился! А сегодня такое узнал! Вот он и…

— Что за глупости. — шепчу в ответ. Действительно, наш спортсмен сегодня показывает себя не с самой лучшей стороны. Устроить разборки у всех на глазах… и почему у нее расстегнута рубашка?

— Давай! — повышает голос Дзинтаро: — снимай с себя все! Покажи всем, что ты показывала мужикам в лав-отелях! Ну?! — он дергает за рукав рубашки, срывая ее с плеча и Томоко тщетно пытается закрыться руками. Кто-то уже щелкает камерой телефона — в Японии законодательно введен запрет на «тихое фото», любая попытка сфотографировать — включает довольно громкую имитацию звука затвора фотоаппарата. Происходящее окончательно перестает мне нравиться. Некоторое время я борюсь сам с собой. Дзинтаро тем временем окончательно срывает с девушки рубашку и начинает спускать бретельки с плеч. Томоко плачет, но не отбивается. Щелканье камер телефонов усиливается, вспышки освещают каморку, словно мы находимся на пресс-конференции поп-звезды. Да какого черта, думаю я и отталкиваю Хироши в сторону.

— Ты чего делаешь, Дзинтаро? — говорю я, вставая между ним и Томоко: — ты же сам потом об этом жалеть будешь. Хватит. А ты — одевайся. — я подбираю с пола упавшую рубашку и протягиваю ее Томоко. Та мгновенно хватает ее и прижимает к груди.

— Э, я не понял! — Дзинтаро толкает меня в грудь и я едва не падаю от этого толчка, меня заносит в сторону. Сказывается разница в весовой категории, Кента весит килограмм пятьдесят пять максимум. Худощав и строен. Правильных рефлексов нет, связки и мышцы не готовы к нагрузкам. Это плохо. Я отступаю на шаг.

— Томоко-чан. — говорю я: — ступай-ка ты домой. Мы с Дзинтаро… поговорим.

— Э, куда пошла? — выдает Дзинтаро и Томоко замирает на месте, как олень на ночном шоссе в свете фар: — стоять, я с тобой еще не закончил!

— И тебе не стыдно? — спрашиваю я, призывая его к разуму и конечно выводя из себя: — чего ты к девчонке прицепился? Ты же мужчина, найди себе соперника по силам.

— Что-то ты дохрена базарить стал, ушлепок. — говорит Дзинтаро и сжимает свои огромные кулаки: — ты допросился. Сейчас я тебя так отметелю, что ты кровью потом харкать будешь. — он делает быстрый шаг вперед и его кулак несется прямо в мою голову. Я едва успеваю уйти в сторону, все же Кента — танцор, а не боец, его тело к такому не приспособлено, связки на колене напрягаются, едва не выходя из строя. Отпрыгиваю назад, едва не сбивая Томоко с ног, отталкиваю ее в сторону двери и начинаю движение вокруг Дзинтаро. Энергии у этого тела не так много, связки и ударные поверхности не готовы, рефлексов тоже нет. Но зато есть мои знания, и холодная голова. Что для меня школьная драка, даже если проиграю и меня и вправду изметелят так, что кровью харкать буду. Ерунда. Но быть избитым — это в самом крайнем случае. Неохота быть избитым.

Потому, едва сделав шаг в сторону, продолжая описывать круг вокруг Дзинтаро, который разворачивается в мою сторону — ударяю ногой ему в подколенный сгиб, чтобы у него подкосилась нога, а я успел зайти еще дальше ему за спину — чтобы перехватить локтевым сгибом шею и применить удушающий, да вот только… моя нога бессильно соскальзывает с его коленки. Я — слаб. Ответный удар — уже не в голову, он понял, что я убираю голову, он бьет в корпус, в грудь, убрать корпус в сторону быстро не успеваю и удар ошеломляет меня, бросает на пол. Упав на пол, от сотрясения я на секунду теряю ориентацию в пространстве, теряю его из вида, а я знаю, что этого делать нельзя ни в коем случае, что… мир вспыхивает и погружается в темноту.

Когда я открываю глаза — рядом нет Дзинтаро. Нет и других парней. Рядом, на сложенных матах — сидит Хироши и смотрит на меня.

— Что, очнулся? — спрашивает он с ехидцей: — чего это на тебя нашло, а? Решил силами с самим Дзинтаро потягаться! Точно тебя инопланетяне подменили. Только дурные какие-то… думал они тебе суперсилу дадут.

— Да пошел ты. — говорю я и чувствую у себя во рту привкус железа и что-то твердое. Выплевываю на пол. Что-то белое в красном. Зуб.

— Хорошо он тебе напинал. — говорит Хироши: — даже про Томоко забыл, она убежала домой. Бросила, так сказать, тебя на растерзание… а ты думал она тебя защищать будет?

— Да не думал я ничего. — отвечаю я, ощупывая себя на предмет сломанных костей и прочих повреждений. На удивление — ничего такого нет, немного болит правый бок и ноет челюсть. Пара синяков и все.

— Думал-думал. Все-таки любовь — дурная штука. — говорит Хироши: — такого тюфяка и рохлю как ты — в бойца превращает. Правда в никудышного бойца. Вставай давай уже, герой-любовник. Я тебя спас, считай.

— Да ну. — сомневаюсь я: — ты — и спас?

— А я сказал, что ты помер, вот они и испугались. Меня оставили следить, а сами убежали все. А то бы тебя до завтра тут метелили. Так что с тебя десять тысяч иен — за чудесное спасение.

— Обойдешься. — говорю я и осторожно встаю на ноги. Так и есть, побаливает связка на левой коленке, но в целом — идти можно.

— Ну и ладно. — нимало не огорчается Хироши: — можно иногда и доброе дело сделать. Зачтется мне в карму. А вот тебе минус будет, что не отблагодарил спасителя.

— Ничего, переживу как-нибудь. — я поискал взглядом свой портфель, отряхнул одежду и выпрямился: — хотя в любом случае спасибо, что рядом остался. И за спасение спасибо, наверное…

— И вот что ты теперь делать будешь? — спрашивает меня Хироши, соскакивая с матов и пристраиваясь рядом.

— Домой пойду. — отвечаю я: — надо было сразу идти.

— Да я не про это. Тебе ж теперь житья в школе не будет. — Хироши глядит на меня с легким сочувствием и интересом, как лаборант на прокаженного: — тебя ж Дзинтаро со света сживет. Раньше тебя просто не замечали, а сейчас…

— Как говорил Марк Аврелий — все мы любим себя больше, чем других, но прислушиваемся к чужому мнению больше, чем к собственному… — отвечаю я и направляюсь к выходу из кладовки. По пути подбираю яркую тряпочку на полу — развязанный галстук Томоко.

— Все-таки крепко тебя по голове приложили. — жалуется идущий следом Хироши: — вот уже и Марк Аврелий мерещится.

Я стою в ванной перед зеркалом и разглядываю свою физиономию. Физиономия помята, побита и вообще оставляет желать лучшего. Мысленно проигрываю события сегодняшнего вечера. Все-таки тело Кенты, его малый вес и отсутствие нужных рефлексов не дали мне нормально ударить. С другой стороны и поделом мне — все-таки автоматически выбрал один из достаточно сложных приемов, надо было просто бить в голову локтем или коленом в пах — эти удары анатомически просты и если попасть по месту — то можно вырубить парня намного крепче себя. Но мои рефлексы остались из прошлой жизни, а это неправильно. Придется нарабатывать новые, а старые — правильно использовать. Я оттягиваю губу и мрачно смотрю на дыру, зияющую на месте зуба. Сазу за клыком, так что не так уж и страшно, но все равно досадно. Нащупываю дырку языком. Организм считает, что тут должен быть зуб и искренне недоумевает, не найдя искомое. Некоторое время придется привыкать. Без понятия, сколько тут стоит вставить зуб, но полагаю, что удовольствие недешевое. Семья у Кенты вроде не бедная, но и звезд с неба не хватает — шикарного автомобиля у главы семейства нет. Тем не менее он старший менеджер в местном филиале «Сейка групп инкорпорейтед», и у нас вполне приличный двухэтажный домик в пригороде, а здесь такое очень дорого — с учетом цен на землю.

Глядя на себя в зеркало, я поднимаю руки, сжимаю кулаки и становлюсь в стойку, сразу замечая недостатки и исправляя их. Плечо выше, голову чуть наклонить вперед, подбородок прижать к плечу, правый кулак у челюсти. Джеб, джеб, кросс. Начинают болеть плечи, непривычные к такой нагрузке. Руки двигаются словно бы в каком-то киселе — неправильно, медленно, не туда. Повторяю движения, не пытаясь ускориться. Джеб. Джеб. Слежу за тем, чтобы не просто выкинуть левую руку вперед, а начать движение подшагом, движением бедра и таза. Джеб. О, я могу слагать песни и легенды о правильном джебе и способах его нанесения. Вот только сейчас у меня нет правильного джеба, это как если бы правша взял ручку в левую руку и попытался написать предложение. Не выходит. Вроде и мозг знает как это делать и рефлекс есть, но он отработан на другую руку. Хотя тут сравнение все же не такое уж и страшное — мой мозг уже имеет все необходимые рефлексы, просто тело другое. Я знаю, как наносить удар, надо только вдолбить мое знание в это тело. Поднимаю взгляд на себя в зеркале. Мрачный подросток с помятым лицом и выбитым зубом — улыбается мне. Я знаю, как это сделать, я уже проходил этот путь один раз. А если ты уже проходил этим путем, то второй раз не доставит тебе сложностей. Все очень просто. Я снова встаю в стойку перед зеркалом. Джеб. Кросс. Джеб. Кросс.

— Кента ты там надолго?! — раздается крик по ту сторону двери и я морщусь. Младшая сестренка. Несмотря на два этажа в доме — у нас одна ванная. Стоять перед зеркалом до бесконечности я не могу. Открываю дверь и впускаю в ванную комнату маленькую шаровую молнию — младшую сестренку Кенты и по всей видимости — теперь мою младшую сестренку.

— Кента, ты чего так долго? Занимался чем-то непотребным? — тут же задает вопрос эта мелкая заноза: — влюбился в кого-то? Ого! А что это у тебя вся морда в синяках?

— Ой, отвали. — говорю я и отодвигаю ее в сторону: — не до тебя сейчас.

— Ого! У тебя еще и зуба нет! Тебя что, поколотили в школе? А ты маме сказал?

— Не говорил еще. И не собираюсь пока. — говорю я и останавливаюсь в дверях. Смотрю на мелкую. Зовут ее Хината, она учится еще в средней школе, но уже довольно высокая, мелочью пузатой ее не назовешь. Обожает читать мангу и тусить со своими подружками. По-нашему она где-то в седьмом или даже восьмом классе. Особой дружбы между Кентой и Хинатой не было, по причине взаимной войны на почве… да просто так. Где-то года два назад они поссорились и с тех пор изрядно охладели друг к другу, хотя раньше были дружны. Списываю это на пубертатный период и прочие прелести подростковой жизни.

— Послушай, Хината. — говорю я, поворачиваясь к ней: — давай вся эта история насчет выбитого зуба останется между нами, а?

— С чего это? — вздергивает подбородок она: — тебя поколотили в школе, а я молчать должна? Меня в моей школе засмеют, как узнают. Если уж ты за себя постоять не можешь, так по крайней мере давай маме расскажем, она с учителями поговорит.

— Я сам разберусь. — говорю я: — просто давай не будем ее волновать.

— Ну… я даже не знаю. — Хината прижимает палец к подбородку: — разве что если ты купишь мне парфэ в том кафе, что рядом с «Аэон Молл».

— Хорошо. — киваю я. Хината — жуткая сладкоежка, а что такое парфэ я не знаю, но предполагаю, что уж точно не сорт супа мисо. Суп она терпеть не может.

— Два! — тут же делает поправку на инфляцию и общую стагнацию рынка Хината.

— Что?! Нет, одно, так одно!

— Ну хорошо. Тогда с тебя одно парфэ в кафе. В эти выходные, имей в виду. И рот широко не раскрывай, а то мама увидит, а ты все равно парфэ будешь должен. — Хината отворачивается, показывая, что я ей больше не интересен. Я выхожу из ванной и иду в свою комнату, передвигаясь челночком, распрыгиваясь по дороге. Вперед-назад, вперед-назад, нырок, уклон. Джеб-джеб-кросс. Ноги все еще немного деревянные, телу постоянно надо напоминать не выпрямляться как во время танца, а наоборот — группироваться, сжиматься, подбородок к груди и к плечу, немного сгорбившись и смотря исподлобья.

— Дети! Ужин! — раздается крик снизу. Мама. Когда мы с Хинатой спускаемся вниз — нас уже ждет ужин, сегодня это неизменный карри с курицей. За ужином я старательно поворачиваю свою физиономию непострадавшим боком к матери, стараюсь не раскрывать рта, так чтобы не показать свою щербатость. Чертов Дзинтаро, придется с ним разобраться завтра. Впрочем, мои усилия пропадают втуне, потому что наша мама не садится с нами за стол, а сидит напротив телевизора, покачивая в руке бокал с красным вином. Отца за столом нет и это привычно для нашей семьи. В течении недели мы его обычно не видим, он либо приходит домой очень поздно, либо вообще не приходит и ночует на работе. За ужином мы не разговариваем, Хината молча собирает тарелки и складывает посуду в посудомоечную машину, я помогаю ей. Обычно Кента этого не делает и сразу поднимается наверх, но я считаю, что надо помочь сестренке, тем более она согласилась не выдавать меня перед матерью.

— Ты чего? — спрашивает она у меня: — все равно будешь должен один парфэ.

— Да, да. Буду. — соглашаюсь с ней: — не переживай.

— А… ну тогда ладно. — говорит она, глядя на меня настороженным взглядом. Мы расставляем тарелки по полкам и поднимаемся наверх. Я уже стою у своей двери, когда Хината окликает меня.

— Кента? — говорит она и я останавливаюсь.

— Что? — я уже открыл дверь в свою комнату и стою, глядя на нее. В полутемном коридоре ясно видна ее белая футболка с изображением какого-то айдола.

— Тебе помощь в школе не нужна? — спрашивает она: — у меня знакомый в твоей школе есть, если его попросить…

— Не переживай. — говорю я: — я завтра разберусь. Но спасибо, что беспокоишься.

— Пф! — фыркает сестренка и исчезает за дверью. Я вхожу в свою комнату и запираю за собой дверь. Мысленно пробегаю ситуацию, которая сложилась в школе и снова поднимаю руки в стойку. Медленно проношу локоть в воображаемую точку. Кулаки у Кенты — слабые, суставы непривычные к нагрузке, запястье не выдержит хорошего удара, даже если я хорошо отработаю бедром, тазом и плечевым поясом — запястье смягчит удар, не выдержав и сломав угол своим изгибом. Как результат — я получу повреждение связок, да еще и удара толком не будет. А с учетом разницы в силе и весе между Дзинтаро и Кентой — у меня будет один удар. Максимум — два. За этот удар нужно причинить как можно больше повреждений. Любой человек может убить другого человека голыми руками — это аксиома. Для этого ему нужно знать как это делается и быть способным преодолеть внутренний барьер. Но это если действовать без правил… а ритуальный поединок по школьным правилам — это что-то другое. Выиграть ритуальный поединок такому как Кента против Дзинтаро — очень трудно. Потому я перебираю свои инструменты, прикидывая рисунок поединка. Лучший выбор в этой ситуации — локоть. Тайские боксеры сравнивают его с ножом — он способен рассекать кожу и ломать кости. Удар локтем в стандартной плоскости — сбоку. Это сильный удар и при попадании в висок, он способен решить исход поединка за раз. Но удар сбоку обычно всегда попадает в поднятую защиту — в предплечья. Это практически инстинктивная защита головы от боковых ударов и локоть обычно врезается в кости предплечья. Да, силы удара может хватать, чтобы все равно потрясти соперника, но не тогда, когда он в два раза тяжелее. Поэтому я тренирую удар, который слегка отличается от стандартного удара локтем, хотя начинается так же — из стойки с поднятыми кулаками. Но только локоть не идет сбоку, он описывает красивую дугу и обрушивается сверху, практически в вертикальной плоскости. Такой удар легко проходит между поднятыми в защите предплечьями — между кулаками, прямо в лоб. Да, лоб — крепкая штуковина, но локоть — крепче… и самое главное, что в лоб этот удар пройдет, если человек держит голову прямо. В бою — все наклоняют голову вперед и этот удар приходится в темечко, туда, где сходятся швы на черепе, туда, где у младенцев пульсирует «родничок» — в самую макушку. Значит — удар локтем.

Конечно, в бою придется импровизировать, но то, что защите от такого удара здесь никто не научен — уже хорошо. Школьный ритуальный поединок не предусматривает борьбу в партере и вообще борьбу, что уже неплохо. Лишает Дзинтаро возможности использовать навыки дзюдоиста и заставляет быть ударником, панчером.

Некоторое время работаю связками — удары кулаком, открытой ладонью, локтем, коленом, лоу-кик. Тело начинает разогреваться. Да, оно у Кенты лишено правильных рефлексов и взрывной силы… да и просто силы. Но зато Кента хорошо растянут, гибок и у него неплохо с координацией. Есть над чем работать, да.

Вспотев как следует и утомившись — иду в ванную и принимаю душ. Завтра у меня драка.

— Эй! — окликаю я Дзинтаро, едва увидев его с утра. Я не стал затягивать и просто пришел в школу пораньше и подождал его у ворот. Свой плюс в этом есть — он идет один, без своей свиты.

— Ты это мне, ушлепок? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне. Портфель он закинул на плечо, пиджак у него расстегнут, демонстрируя развитые мышцы груди.

— Тебе. — говорю я: — давай-ка выйдем за школу, поговорим.

— Чего? Ты… пф… я тебе после уроков урою. — отвечает Дзинтаро. После уроков меня не устраивает, мне надо здесь и сейчас. После уроков у него будет своя стая, своя свита и хотя, формальный вызов заставит их не вмешиваться — но лишние риски тут ни к чему. Судя по тому, что я уже видел — с них станется накинуться толпой. Мне нужен именно формальный вызов и формальный поединок. Значит мне придется применить Ultima ratio regum — последний довод, но не королей, а шпаны в переулке. Хотя, надо сказать, короли себя вели таким же образом.

— Что, струсил? — спрашиваю я: — боишься за свою шкуру?

— Что?! — глаза у Дзинтаро мгновенно налились кровью, он останавливается и поворачивается ко мне: — ну, пошли. Видимо мало ты вчера получил, ушлепок. Сейчас добавим. — и мы с ним вместе идем за школу, туда, где обычно и происходят такие вот разборки. За нами увязываются несколько школьников, которые были свидетелями этой сцены. Мне этого и надо — у падения Дзинтаро должен быть свидетель. Ну и в случае, если задуманное не получится — то кто-то должен сбегать к директору и сказать, что дзюдоист меня покалечил и я лежу там-то. Хм.

— Ну что? — Дзинтаро скидывает на землю портфель и снимает пиджак, передав его кому-то из собравшейся толпы: — ты готов, ушлепок?

— Конечно. — я уже положил портфель и пиджак на него сверху. Адреналин бьет по восприятию, руки начинает колотить мелкой дрожью, я успокаиваюсь, выдыхая. Это не мои эмоции, это реакция тела Кенты, который боится физического насилия в любом его виде. Но не я. Я — обожаю конфликты, я знаю о насилии больше, чем написано в двухтомнике Британской Энциклопедии, знаю о том, чем руководствуется сейчас Дзинтаро и почему ему сейчас нельзя проигрывать. Также знаю, почему он проиграет. Знаю, как именно он проиграет, он проиграл уже согласившись на этот поединок, а отказаться он тоже не мог. Единственное слабое место в моей тактике — это тело. Тело Кенты, тело танцора. Времени на то, чтобы перековать его, настроить, создать заново — не было. Я как генерал-стратег в распоряжении которого лишь плохо обученное крестьянское ополчение против рыцарской конницы.

Я подхожу к Дзинтаро, который стоит, закатывая рукава и спокойно плюю ему в лицо. У меня было два выбора — либо презрительно положить ему ладонь на лицо и оттолкнуть, либо плюнуть.

— Ааа! — Дзинтаро бьет. Как я и думал — прямой правой в голову со всего размаха. Этому трюку меня научил один старый боксер, он для уличных поединков, а не для ринга. Сперва — выводишь противника из себя, вот просто в край — плюешь ему в лицо, отталкиваешь, ладонью по лицу, обзываешь как-нибудь… но так, чтобы прямо совсем. То есть твоя первая задача — унизить его так, чтобы у него «планка упала». А теперь подумай — говорил мне он — вот что ты сделаешь, как ты среагируешь на это? Правильно — ударишь не задумываясь. И какой будет удар? Какой рукой? Верно — это будет прямой правой в голову. Без вариантов. Разве что если твой противник — левша — тогда удар будет левой. Ну, тут уж ты сам смотри — правша он или левша. Теперь все просто — ты знаешь куда и как он будет бить. А для боксера — если он точно знает куда и как ударит его противник — это ж просто конфетка. При этом удар будет «со всей дури» и практически не контролируем. Едва только его плечо пошло вперед… — кросс!

Я внимательно слежу за плечом Дзинтаро и едва только оно начинает поворачиваться — бью в разрез, на встречном движении, уводя голову в сторону из-под атаки и одновременно пробивая ему в челюсть. Острая боль вспыхивает в руке, раздается хруст, и я не знаю, хрустит ли моя рука или его челюсть. Я готов продолжить, у меня в запасе удар локтем, но я не успеваю его нанести, потому что Дзинтаро — падает на землю.

— Низведу гордых и возведу смиренных… — раздается голос сзади. Некоторое время я смотрю на лежащего в пыли Дзинтаро, ожидая, что тот поднимется, но тщетно. Поворачиваюсь на голос и вижу хитрую физиономию Хироши.

— А что? — говорит он, нимало не смущаясь: — Евангелие от Луки. Как раз к месту.

Природа не создавала человеческие фаланги в качестве ударного инструмента, вроде копыт или рогов, природа вообще считала, что руки человеку для того, чтобы с их помощью лепить скульптуры, рисовать картины и строить космические корабли. Природа искренне полагала, что если человеку и захочется разбить кому-нибудь голову, то он вполне может взять в руку каменный топор. С другой стороны, эта же природа создала нас социальными животными, а где есть социум — есть и внутривидовая конкуренция, которая приводит к ритуальным поединкам. Именно так я думал, сидя в травмпункте и баюкая правую руку, с приложенным к обратной стороне кисти пакетиком со льдом.

— И как это тебя угораздило, Кента-кун? — спрашивает меня школьная медсестра, Минори-сан. Она выглядит, как и полагается школьной медсестре — вся затянутая в белое и розовое, с кокетливой шапочкой и бейджиком на груди, из которого все могут узнать что ее зовут Минори, что она школьная медсестра и у нее третий размер. Последнее, впрочем, становится ясно не столько из содержания бейджика, сколько из его местоположения. Но имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит, а имеющий руки да полапает. К сожалению, не тот у меня статус, чтобы лапать Минори-сан, не тот статус и очков репутации нет, и в ближайшие лет пять и не будет. Так что наслаждаюсь эстетикой момента и совершенно пропускаю вопрос мимо ушей.

— Что? — в какой-то момент я осознаю, что Минори-сан строго смотрит на меня, ожидая ответа.

— Я говорю, как тебя угораздило? Вон, всю руку разбарабанило в стороны, надеюсь хоть перелома нет. — она поднимает пакет со льдом и мнет мне кисть, снова проверяя целостность костей. Я шиплю как змея, она улыбается и кладет лед обратно.

— Не, нету перелома. — говорит она: — точно нет.

— Это вы по моему шипению определили? — спрашиваю я, понимая, что удостоился чести видеть самую настоящую магию — без всякого рентгена определить наличие или отсутствие перелома путем пальпирования — это волшебство. Сейчас надо вскакивать, кричать «Ведьма!» и тащить Минори-сан на костер. Предварительно, хорошенько допросив на дыбе, да. Отгоняю мысли о методах и способах допроса Минори-сан, не хватало еще, чтобы она заметила мой интерес к ней.

— Не — смеется она: — если бы у тебе перелом был и кости смещались относительно друг друга, то ты бы не шипел, ты бы сознание потерял. А так — просто ушиб. Хороший такой ушиб. Что ты делал-то, герой-любовник?

— Почему это я герой-любовник? — делаю вид, что обижаюсь я. На самом деле репутация в школе меня сильно не волнует, но тему перевести стоит.

— Да заходил до тебя Хироши-кун, рассказал, что ты подрался из-за девчонки. — улыбается Минори и от ее улыбки у меня по спине почему-то начинают бегать мурашки. Вроде и нет ничего угрожающего — просто симпатичная медсестра, просто улыбка, а поди ж ты. Все-таки ведьма.

— Вот в наше время… — мечтательно говорит Минори: — из-за меня дрались на дуэлях. На бейсбольных битах, верхом на мотоциклах, как рыцари…

— Странные у вас понятия о рыцарях… — ворчу я, прижимая пакет со льдом: — а это не травматично?

— О и еще как! — с готовностью отвечает Минори, отняв у меня пакет и разглядывая мою руку. Достает салфетку и вытирает ее, открывает баночку с какой-то мазью и кабинет тут же заполняет терпкий запах медикаментов.

— Первые пять кавалеров умерли — доверительно сообщает она мне: — а еще десять — легли в больницу и до сих пор не могут ходить. Кровь, кишки, мозги в разные стороны! — она наносит мне мазь на руку и споро перебинтовывает руку, заодно зафиксировав кисть.

— Мм… — киваю я в ответ на ее выдумки о прошлом: — много крови, много песен за прекрасных льется дам…

— Да, да, Кента-кун, именно. Я так рада, что и в наше время есть мальчики, способные на высокую любовь. Это так мило! — она снова улыбается той самой улыбкой, от которой по спине идут мурашки.

— Эээ… я пойду, пожалуй. — говорю я, соскальзывая с табурета и чувствуя себя так, словно оказался лицом к лицу с непонятной, но очень серьезной опасностью.

— Ступай. — машет она рукой: — я тебе прикрою, напишу в журнале что упал и рукой ударился, тем более до тебя и другой мальчик приходил… тоже упавший.

— Дзинтаро?

— Он самый. Вот что значит сила любви — томно говорит школьная медсестра и кладет свою голову на сцепленные пальцы рук, послав в меня отблеск своих очков: — а ведь ты никогда раньше не дрался, Кента-кун. Сила любви творит чудеса… и порой мне кажется, что как ученый, как медик я должна исследовать этот феномен…

— Спасибо большое! До свидания! — я кланяюсь и пулей вылетаю из кабинета, понимая, почему у меня по спине шли такие мурашки. Это было ощущение жертвы, где-то рядом с которой бродит огромный и опытный хищник, обнюхивая ее и прикидывая, достаточно ли он голоден, или может оставить еду на потом.

— О, Кента. — ловит меня за рукав Хироши: — ты куда? Знаешь, что тебя Дзинтаро после школы ждать будет?

— Была такая мысль. — останавливаюсь я: — а тебе-то что за дело?

— Дурак ты Кента. — отвечает Хироши: — мы же с тобой друзья. Я тебе кучу денег должен и не отдам никогда. А такое только между друзьями бывает. Ну… или я тебя сексуально привлекаю?

— Даже не надейся. — отрезаю я: — вот у кого-кого, так у тебя вовсе шансов нет.

— А… вижу, положил глаз на Минори-сан… так ты у нас по зрелым женщинам, так сказать по милфам… но ты это зря, у нее мужик есть. Здоровенный такой.

— Иногда мне так хочется тебе по рогам дать. — говорю я: — а сдерживать порывы нехорошо, от этого желчь накапливается.

— Да ладно тебе. — Хироши все же делает шаг назад, разрывая дистанцию и осторожно смеривает меня взглядом: — ты же не будешь бить своего друга-очкарика? — он достает из кармана очки и напяливает их на себя. Зрение у гада стопроцентное, у кого он отнял очки — даже знать не хочу.

— Где меня ждать будут? — спрашиваю я, потому что знание местности — это один из важнейших постулатов полководца. Как говорил Сунь Цзы — кто не знает обстановки — тот не может вести войско; кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности.

— У ворот. — отвечает Хироши: — он уже там. И с ним его свита — человек пять наверное. Будешь драться?

— Нет. — подумав, принимаю решение я. Принять бой на условиях неприятеля — самое глупое, что может сделать полководец. У моих полков и так правая рука разбита, так что перетопчутся со своим реваншем. То, что Дзинтаро не угомонится — было предсказуемо, для него принять свое поражение — значило опуститься на дно школьной иерархии, а этого он не мог допустить. Скорее всего он тут же оправдал себя в своих глазах и глазах своих последователей — дескать поскользнулся, или врасплох меня застали, случайность в общем. Следовало выбить из него эту дурь, выбить желание реванша, но не на его условиях.

— Пойду домой через черный ход. — говорю я. Строго говоря, у школы нет черного хода как такового, ворота для аварийных служб — запираются на замок. Но прогульщики и хулиганы школы давно уже сделали дырку в сетке забора, в том месте, где это не бросается в глаза, особенно если ставить сетку на место, после того, как пролез.

— Ну хорошо. Я тебя предупредил. — говорит Хироши: — а я пойду через главный ход, чтобы меня с тобой не видели. Эээ… то есть отвлеку внимание.

— Да, да, конечно. Ты настоящий друг. — я машу рукой «проваливайте сударь» и Хироши испаряется. Я беру портфель и иду по пустым коридорам школы, думая о том, что моя жизнь в новом теле… на удивление нормальна. Да, у меня есть небольшие проблемы в школьной иерархии, но это было предсказуемо, мне бы все равно рано или поздно пришлось иметь дело с тем, что «выступающий гвоздь забивают в стенку», а не выступать, пожалуй, выше моих сил. С определенной точки отсчета это уже моя жизнь, а не Кенты, пусть даже у меня и есть воспоминания Кенты. Надо, конечно задуматься об этом серьезней, что же такое теперь «Я» — некий сплав воспоминаний, или один человек в теле другого? С другой стороны рефлексия — это для спокойных деньков, а прямо сейчас мне надо расти над собой. Расти, потому что меня категорически не устраивает скорость, сила и рефлексы этого тела. Расти, просто потому что я всю жизнь это делал. Идти вперед и не оглядываться. Сегодня я пойду домой, а Дзинтаро только зря прождет меня у ворот. Ну, или, если он достаточно умен — то пошлет кого-нибудь присмотреть за черным ходом, задержать меня. Тогда это уже будет интересней. Впрочем, в любом случае, я не собираюсь идти у него на поводу. Я выхожу в холл и вижу, что у моего шкафчика с уличной обувью стоит девушка. Томоко. Весь день она избегала меня и слова не сказала, как будто ничего и не было, а тут стоит и ждет?

— Привет. — говорю я, подойдя к ней: — что стоишь?

— Здравствуй. — кланяется Томоко, пряча глаза: — я… я хотела сказать, чтобы ты не ходил через главные ворота. Дзинтаро…

— Уже слышал. — киваю я: — пойду через черный ход.

— И… там тоже тебя ждут.

— Вот как. — начинаю уважать Дзинтаро — не просто стоит у ворот, а организовал своих людей, поставил парочку сторожить черный ход, хотя школьникам стоять после уроков у черного хода — скучно. Это надо и авторитет иметь и какие-никакие организаторские навыки. Просто менеджер месяца. Что же, придется пойти через черный ход и накостылять комитету по встрече — все легче, чем соваться через главный. Несколько раз сжимаю и разжимаю правую руку. Болит, зараза. Удары правой пока исключены. Ладно, что-нибудь придумаем.

— Есть еще один способ. Дзинтаро не знает. — говорит Томоко: — пойдем, провожу…

— Да? Ну хорошо. — я снимаю школьную обувь и ставлю ее в шкафчик, одеваю уличную и мы выходим из школы, но не направляемся к главному входу, а идем вдоль нее, потом заворачиваем за угол. Зайдя за школу мы подходим к большому дереву, что стоит за стадионом.

— Вот. — говорит Томоко: — просто залезть на дерево и пройти по ветке… а там спрыгнуть.

Я смотрю на дерево. Дерево кряжистое и большое, но вот его ветки внушают мне сомнения. Кроме того, прыгать с той стороны забора? Да легче забор перелезть. Хотя… говорят, там сверху колючки, можно одежду порвать. С другой стороны — а чего мне терять? У меня есть два выхода, где меня ждут, а я пойду третьим, как завещал Сунь Цзы.

— Подашь мне портфель, ладно? — спрашиваю я у девушки и та просто кивает. Хорошо. Я подпрыгиваю и хватаюсь за нижнюю ветку, вскарабкиваюсь на дерево нарушая сразу с десяток пунктов школьного устава. Наклоняюсь вниз и беру протянутый мне портфель. Оба портфеля.

— Зачем ты мне свой передаешь? — спрашиваю я: — ты, что, тоже лезть на дерево собралась?

— Не хочу с ними встречаться. — следует короткий ответ и я киваю, признавая ее правоту.

— Хорошо. Тогда давай руку… — я подтягиваю ее наверх, чувствуя, как в руке едва не рвутся сухожилия. Чертово слабое тело. Худощавую девушку придержать, даже не поднять, а просто придержать и то едва может. Вот мы и на ветке — вместе. Теперь — вперед. Я прохожу по ветке, осторожно балансируя, бросаю вниз оба портфеля, надеясь что в них нет ничего хрупкого. Сзади охает Томоко. Не обращая внимания — приседаю, хватаюсь руками за ветку и спускаюсь вниз… отпускаю руки. Вуаля, я на земле и почти не запачкался. Почти. Едва успеваю отойти в сторону, как вниз спрыгивает Томоко — легко, как гимнастка, видимо часто так делает.

— Ты что делаешь! — накидывается она на меня: — ты почему сумку мою бросаешь! — она поднимает портфель и открывает его: — слава богу, ничего не сломалось…

— Так, а что делать-то? — говорю я: — не с ними же прыгать. Сперва…

— Передал бы их мне, а я потом тебе передала, вниз. Голова садовая! — говорит Томоко и я признаю ее правоту. Поторопился. Действительно, хорошо, что ничего не сломалось. Я подбираю свой портфель и некоторое время мы стоим напротив друг друга в неловком молчании. Надо бы и попрощаться, думаю я, домой идти. Дома — ужин, вредная сестренка и мама перед телевизором. И еще — тренировочная программа, потому что времени у Кенты просто валом, нельзя его тратить просто так. Как говаривал Арнольд — «вы тратите на сон восемь часов? Спите быстрее!!».

— Спасибо, что показала мне путь. — обозначаю легкий поклон я. Томоко молча стоит и сперва я не понимаю, что с ней такое, а потом она всхлипывает.

— Ты чего? — задаю я самый мудрый вопрос всех мужчин, которые не понимаю, почему женщины плачут: — чего плачешь?

— Извини меня, Кента-кун — кланяется Томоко: — это из-за меня все… я боялась к тебе подойти после случившегося… тебя так поколотили, а я убежала…

— И правильно сделала. — говорю я: — таки не обращай внимания, это так… мужские разборки с доминацией и прочими играми в альфу. А что поколотили — так видела бы ты другого мальчика…

— Видела. — кивает Томоко: — ты ему здорово морду разукрасил. Где ты так драться научился?

— Тибетские монахи научили. Путь дао и шелкового носка на правой ноге. — поясняю я, видя, как глаза у Томоко немного проясняются.

— Что? Носка?

— Шелкового носка. На левой пятке. — уточняю я: — иначе не сработает.

— Только что ты говорил, что на правой. — говорит Томоко и легкий намек на улыбку трогает ее губы.

— Да? Значит забыл свои корни. А давай я тебя провожу. — предлагаю я, видя, что девушку в таком состоянии нельзя пускать на самотек. Мало ли куда ее занесет.

— Тебе не трудно? — спрашивает она, но видно, что не хочет оставаться одна: — если не сложно, то давай. Мне… все равно одной… — она не заканчивает фразу и остается только гадать. Одной что? Страшно? Скучно? Далеко идти?

— Ну вот и хорошо. — по сложившейся школьной традиции забираю у нее портфель и мы идем по улице, освещаемой фонарями. Стало довольно рано темнеть, а уроки в школе допоздна, плюс клубная деятельность. Поглядываю в ее сторону. В прошлый раз не успел ее разглядеть, на фотографии, что выслали в классный чат — смотрел в основном… не на лицо. В соответствии с основным инстинктом, который гласит что уж на лицо-то ты успеешь насмотреться. Так что из этой фотографии я успел вынести только то, что для худенькой девушки у нее довольно симпатичные и выдающиеся округлости. А вот лицо у нее… так близко вижу впервые. Довольно миловидная девушка, если лицо не морщит и не жмурится, не сжимается. А уж с улыбкой и вовсе красавица будет. Вообще, кто-то говорил, что некрасивых молодых девушек не бывает, их красит сам факт силы юности, так превозносимой Гай-сенсеем.

— Знаешь, не было этого ничего. — говорит Томоко: — не ходила я ни с кем и никуда, а этот дурак Дзинтаро… и другой дурак, Рюу. Я с ним просто дружила год назад, вот он и попросил сфотаться … так. А когда я с ним рассталась — вот так отомстил мне.

— Ну что я могу сказать — говорю я, почесывая подбородок: — а сказать я могу две вещи. Во-первых вкус у тебя не очень.

— Вкус?

— Не умеешь ты мужиков выбирать. — продолжаю я: — все у тебя какие-то… долбоебы.

— Вовсе нет! Это Рюу такой, а с Дзинтаро я даже и не ходила, он сам себе напридумывал. — защищается Томоко.

— И во-вторых — это все несущественно.

— Как это несущественно? Ты фото не видел?! Меня весь класс сейчас презирает, как шлюху!

— Пфф… да кого интересует их мнение. Знаешь, что Марк Аврелий говорил? Все мы любим себя больше, чем других, но прислушиваемся к чужому мнению больше, чем к собственному — я вспоминаю, что только недавно говорил эту фразу Хироши и решаю развить идею стоицизма в отдельно взятой школьнице.

— Мнение других о тебе не имеет значения, если оно не в состоянии повлиять на тебя — объясняю я.

— Но оно влияет на меня, ты же видел, что произошло. Еще чуть-чуть и… — она опускает голову и кусает губы.

— Да, видел. — соглашаюсь я: — к сожалению тут формула изменяется — если ты можешь за себя постоять.

— Но как я могу… их же много… а я…

— Хм? Вот смотри — такие вещи не могут происходить в классе, а только где-то в укромных и темных местах. Пункт первый — избегай таких мест и не давай себя туда затащить. Как ты оказалась в той кладовке?

— Дзинтаро позвал…

— И ты как овечка пошла… вот не повторяй такой ошибки. Пункт второй — никогда не выбирай путь пассивного следования. Всегда сопротивляйся. Кричи, кусайся, дерись, ругайся, веди себя как сумасшедшая, но не сдавайся. Вообще, любой средний человек — может убить любого другого человека голыми руками. А ты не ходи с голыми руками. Носи с собой лезвия, металлические ручки, отвертку. Отвертка, кстати хорошая штуковина, холодным оружием не является, а дел натворить может. Купи отвертку в хозяйственном, приноси в школу, я тебе ее заточу. — начинаю я читать лекцию о самообороне и выживании в условиях старшей школы.

— Но вообще обычно хватает и того, что ты решительно не желаешь становиться жертвой и готова пойти до конца. Этого обычно хватает и от тебя отстают. Да, скорей всего назовут сумасшедшей и психом, но отстанут. А уж если ты кому отвертку в почку воткнешь… точно отстанут.

— Но… за такое в тюрьму посадить могут!

— Могут. — киваю я: — вот как только станешь совершеннолетней — так и посадят. А до той поры — вряд ли. Жги, убивай, вступай в половую связь с гусями. Насильно.

— А… это обязательно? С гусями-то? — спрашивает Томоко: — у меня на птичий пух аллергия.

Снова стою перед зеркалом. Не потому, что охота любоваться собственным телом и перекатывающимися под тонкой кожей мышцами — нету у меня мышц. Одни сухожилия и те тонковаты. Еще кожа в наличии есть, а вот мышц нет. Я стою перед зеркалом, потому что мне важно видеть ошибки, которые я совершаю. Кулак идет от подбородка, по всем канонам, но вот нога… нога отстает, бедро не доворачивается, нет толчка и в конечной фазе удара — надо довернуть кулак до конца. Бам. Еще раз. И еще раз. Замечаю, что мое тело быстрее осваивает движения, чем если бы я учился этому с нуля. Чертовски давно это было, я не помню, сколько времени занимает научиться двигаться правильно, но у меня получается очень быстро. Наверное, потому, что мой мозг уже имеет эти нейронные связи, у него выработаны рефлексы, а вот тело Кенты — нет. То есть остается только синхронизировать мозг и тело, и я знаю только один способ. Повторение. Встать в стойку, поднять руки и повторять удары и движения. Раз за разом. Эти простые упражнения также спасают меня от мыслей, которые начали одолевать меня, едва я освоился в новом теле. Мыслей было много — что делать, как дальше жить и имеет ли это вообще смысл. Как там — умереть, уснуть и видеть сны, быть может? Вот в чем вопрос — какие сны в том смертном сне приснятся… в отличие от нерешительного датского принца я-то теперь точно знаю, что именно может присниться умершему. Например то, что он вселился в тело японского подростка и даже унаследовал его воспоминания. Вывод можно сделать простой — предположить, что смерти вовсе нет. Есть только перенос сознания из вселенной в вселенную. Из жизни в жизнь. И это еще хорошо, что я не паук и не слизь. Хотя, можно было переродиться и удачнее, конечно же. В любом случае — если смерти нет, то…

— Кента! Ты опять в ванной застрял! — дверь открывается и входит Хината, держа ладонь на уровне лица, чтобы не увидеть лишнего. Выглядывает из-за ладони, видит что я одет и никакими непотребствами не занимаюсь и убирает руку.

— Ты чего делаешь? — спрашивает она: — спать уже пора давно, а ты в ванной перед зеркалом торчишь. У тебя, что — нарциссизм?

— Чего? — поворачиваюсь я к ней: — ты такие умные слова знаешь.

— А то! — хвастается она: — сейчас в моде быть нарциссами и на себя в зеркало залипать, а большое зеркало у нас дома либо тут, либо в зале. А в зале ма спит.

— Опять? — вздыхаю я. После того, как ужин готов — наша мать искренне считает свой долг исполненным и коротает вечера с бутылкой вина и ведущим вечернее шоу на Пятом Токийском. Надо сказать, что мама кончается куда быстрее чем вечернее шоу — где-то между первой и второй бутылкой. После чего она спит прямо на диване, и если вдруг ночью захочется поесть, то спустившись вниз можно застать такую сцену — телевизор, покрытый рябью помех, статический шум в динамиках и лежащую на диване ма, с бокалом в руке. Надо сказать, что сакэ здесь довольно дешево, как и пиво, а вот вино почему-то довольно дорогое. Видимо поэтому ма предпочитает красное вино, а не плебейское пиво или дешевое сакэ. Культура, елки-палки.

— Может отнести ее в постель? — задаюсь вопросом я.

— Кто, ты? Ты ее уронишь по дороге, а потом тебе достанется. — говорит Хината: — давай, двигайся в сторону, девушке надо привести себя в порядок. — она отталкивает меня бедром в сторону и проходит к зеркалу. Открывает кран и начинает стягивать с себя пижаму. Я отворачиваюсь и спешно ретируюсь. Да, девушке надо привести себя в порядок. А мне — пора к себе в комнату. Там у меня нет зеркала, зато два часа перед сном я смогу поработать с тенью. Правая кисть все еще болит, когда я сжимаю ее в кулак, потому я работаю медленно, вспоминая инструктора по крав-маге. Он говорил что сжимать руку в кулак — самая идиотская привычка на свете. Это все от бокса, от каратэ и кунг-фу, говорил он, но больше всего он обвинял бокс. Ваши руки — говорил он — это тонкий инструмент, которым вы манипулируете. Если вы разобьете костяшки, вы не сможете держать, скажем нож, или нормально стрелять из пистолета, винтовки, вести машину, даже просто держать что-то в руке. В спортзале, когда на ваших руках бинты, а сверху перчатки, когда на противнике ничего нет, кроме майки и трусов — это нормально. Но крав-мага — это не спорт, это система нейтрализации угрозы жизни. Вам не дадут времени подготовится к бою, здесь даже нет самого понятия «поединок», нет спортивной формы, весовых категорий, подготовленного места, будь то ринг или татами. Крав-мага — это максимально приближенная к реальности система нейтрализации угрозы.

И надо иметь в виду, что эта система была заточена именно под «особые условия». Например, только в крав-маге можно получить задачу из разряда «вы сидите в машине, пристегнуты ремнем безопасности и ваша задача — нейтрализовать угрозу от сидящего рядом с применением огнестрельного оружия у вас в кобуре на боку». То есть крав-мага — это не для спорта или ритуального поединка. В качестве недостатка этой системы следует отметить, что при тренировке там нельзя действовать в полную силу, потому что нет накладок и перчаток, тренировки проводятся в повседневной одежде и обуви, можно и покалечить кого. Силу ударов они нарабатывают отдельно — по мешкам и снарядам, из-за этого могут страдать рефлексы… хотя это скорее теоретически. Практически же мой инструктор по крав-маге был машиной для убийства. Он постоянно ругал меня за мои боксерские рефлексы и приводил пример, как встретившись в небольшом магазинчике офицер правопорядка и боевик в розыске — офицер, будучи мастером спорта по вольной борьбе — немедленно исполнил блестящий проход в ноги и повалил боевика на лопатки. Туше, так сказать. В свою очередь боевик просто достал пистолет Стечкина и, уже лежа на земле, в позиции, которая безусловно дала бы «иппон» команде противника — два раза выстрелил офицеру в голову. И это в то время, как офицер не был безоружен. У него был и автомат и пистолет, даже нож висел на разгрузке, но… рефлексы, рефлексы. Давид всегда говорил, что «в стрессовой ситуации ты не поднимешься до уровня своих ожиданий, а опустишься до уровня своей базовой подготовки, а ты — панчер, бывший боксер, тебе лишь бы кулаком ткнуть, отвыкай!»

Я вздыхаю. Прав был Давид, это вредная привычка. Непривычное к нагрузкам новое тело, слабые связки, слабые кости и вот уже правая рука опухла и болит. Значит будем тренироваться бить как он учил — открытой ладонью. Когда ты падаешь — говорил он, ты инстинктивно выставляешь самую приспособленную к ударным нагрузкам часть тела — основание ладони. Конечно, кулаком легче орудовать, легче перенаправлять его, он более компактный и дает небольшое преимущество по длине и проникающей способности. Зато удар ладонью в голову, в верхнюю часть головы — с большей вероятностью сотрясет противника, а не травмирует твою же руку.

Ладно, думаю я, пока рука не выздоровеет, работаем так — джеб левой и прямой правой основанием ладони, тоже доворачивая ее, так, чтобы в крайней своей фазе ладонь была параллельна полу, а локоть смотрел в сторону. Как говорят китайцы — мягким по твердому, твердым по мягкому. Инь-ян.

В мою дверь скребутся. Так, едва-едва, словно мыши в амбаре что-то грызут. Опускаю руку и поворачиваюсь к двери. Дверь тем временем открывается и ко мне в комнату входит Хината. Она уже умылась, ее кожа блестит, от нее пахнет свежестью и почему-то кокосом. Туалетная вода? На ней ее розовая пижама с какими-то цветочками и единорогами, такие пижамы словно бы уменьшают обладательниц, превращают их в маленьких, милых и бестолковых девочек. Почему-то здесь принято воспринимать ум у женщины как признак коварства, жестокости и карьеризма. Милая девочка должна быть мило глупенькой. Бред какой. Бедные японские девчонки в массе своей вынуждены играть какую-то роль.

— Не спишь еще? Занимаешься? — спрашивает Хината: — а чего двери не закрываешь? Раньше всегда закрывал.

— Потому что мне нечего скрывать от народа. — отвечаю я, беру полотенце и вытираю пот, набежавший за то время, что я отрабатывал удар открытой ладонью. Кстати, и хук тоже можно проводить так же. В окинавском традиционном каратэ даже удар такой есть — кума-дэ, то есть «лапа медведя». Со стороны выглядит как будто кошка лапой — тык. Довольно сильный удар, позволяет движению раскрыться полностью, двигаться всем корпусом, вкладывая вес тела и инерцию поворота.

— Я у тебя совета пришла спросить. — говорит она и садится на мою кровать. Странно, в память Кенты такого вот поведения со стороны его сестры я не видел. Впрочем, пусть сидит, от меня не убудет, ну и потом — у каждого человека есть свой ближний круг и чем лучше себя чувствуют люди в этом самом ближнем круге — тем лучше чувствует себя он. Как законченный эгоист я хочу чувствовать себя хорошо, а потому хорошо себя обязаны чувствовать и мои близкие люди. Как там — нанести добро и причинить справедливость.

— Спрашивай — вытерев пот я снова поднимаю руки и встаю в стойку. Подшаг, джеб, назад. Подшаг, джеб, назад. Толчок должен идти от бедра, такой джеб мало того, что суммирует скорость шага, движения бедра и плеча, но и практически не утомляет. Джеб, джеб, джеб, прямой правой — кума-дэ. Замереть, проанализировать, расслабиться.

— Спрашивай, я слушаю. — повторяю я.

— А… ну так вот — говорит сестричка Хината, откинувшись назад на выпрямленные руки и начав качать ногами, свисающими с кровати: — так как ты в этом теперь разбираешься, то вопрос у меня будет о любви.

— А? Что с ней не так? — я ухожу от воображаемого хука в голову, ныряю под следующий и втыкаю короткий удар в воображаемую печень воображаемого противника. Правой, блин, рукой. Кулаком. Все-таки рефлексы изжить трудно. Нельзя бить кулаком — еще недельку как минимум. Расслабить пальцы, наносить удар открытой ладонью… наносить удары внешней стороной кистевого сустава, так называемая форма «кокен» — я не решаюсь. Здесь у Кенты дела еще хуже, чем со сжатым кулаком. Так что — ладонь, локоть, колено. Голова. Кстати голова — самая твердая часть тела. Надо применять. Тем более что мыслей умных в ней нет, значит можно бить. А еще я в нее ем.

— Ты такой уверенный стал — говорит Хината: — аж дрожь берет. Понимаю, почему девчонки из твоего класса по тебе сохнут?

— Что за глупости… — джеб, джеб, кума-дэ, удар локтем снизу вверх, с шагом вперед. Замереть, проанализировать. Ноги. Ноги отстают, рука уже пошла с локтем, а ноги еще шаг не сделали. Что же, есть над чем работать.

— Никто по мне не сохнет. — говорю я, качая маятник с левой на правую: — это еще откуда?

— А мне парень знакомый рассказывал. Он в твоей школе учится. Говорит вся школа в курсе что ты Дзинтаро рожу расквасил. Говорит, что тебя сила любви изменила, но еще говорит, что твоя девушка — шлюха. Ты знал об этом? А то ты не знаешь, а она тебе сердце разобьет.

— Пф… — говорю я, снова взяв в руки полотенце. Пот льется с меня водопадом, тело Кенты привыкает к нагрузкам, это хорошо: — да плевать я хотел на его мнение. Вот пусть мне в лицо это скажет. И вообще, даже если бы она была шлюха — вот может мне нравятся такие.

— Братику нравятся легкодоступные женщины. — Хината говорит так, словно надиктовывает на диктофон заметку. Звездная дата тридцать три восемьсот сорок три, запись номер семьдесят три, братик любит легкодоступных женщин.

— Ну конечно братику нравятся легкодоступные женщины. — отвечаю я, вытираясь: — это ж очевидно с точки зрения эффективности ухаживания. Если предположить, что целью любого процесса ухаживания является выстраивание отношений до уровня любовников, то чем быстрее и легче этот процесс пройдет, тем лучше. Нафига нам труднодоступные женщины? Что за попытки усложнять себе жизнь на ровном месте?

— А еще братик стал разговаривать лекциями. — диктует новую заметку Хината: — и машет руками в своей комнате.

— Такое ощущение, что ты за мной шпионишь. — говорю я: — так чего тебе надо было?

— Девчонки из класса интересуются. — отвечает та, продолжая раскачивать ногой: — говорят, что надо знать, что именно в человеке сила любви меняет. Как воздействует.

— Да никак не воздействует. — развожу руками я: — никакой любви пока нет.

— Субъект отрицает очевидные вещи, путается в показаниях. — диктует заметку Хината: — голос неуверенный, сам красный как помидор. И потный, фу…

— Я тренируюсь, на минуточку!

— Начал грубить сестре, ведет себя неадекватно… вот что любовь с людьми делает. А какая она? Я слышала, что у нее огромные сиськи и жопа и что она может засунуть между сиськами банку с газировкой и пить оттуда без трубочки. — продолжает выводить меня из себя Хината.

— Да, а между ягодицами она грецкие орехи колет. — вздыхаю я: — нету у меня никакой любви, а Томоко на меня даже не глядит.

— Да? А что это за новый контакт у тебя в телефоне «Торопыжка»?

— Не, не, не. Тут вопрос не так ставится. Тут надо так вопрос ставить — какого черта ты в моем телефоне копаешься?! — не то, чтобы мне было что скрывать, но нарушение личных границ и вообще, так она скоро совсем мне на голову сядет.

— Ээ… я случайно. Он все равно на столе лежал. И незаблокированный! И пароль у тебя простой, мог и заменить, вдруг кто-то захочет взломать? — выдает объяснение Хината: — вот я тебя и спасла. Хорошо, что я почитала, а вдруг кто-то другой бы почитал. Она так много тебе пишет всякого. Тебе пора бы ее уже на свидание позвать.

— Вот еще глупости. — понимая, что тренировка закончена — я сажусь на рабочее кресло перед столом, напротив кровати: — зачем мне это делать?

— Ну… разве она тебе не нравится? — выдвигает железобетонный аргумент Хината.

— Мало ли кто мне нравится. Мне вон наша школьная медсестра нравится, что теперь ее тоже на свидание звать? Мне половина девочек нашего класса нравится… эстетически говоря.

— Все-таки вы мужики, такие неразборчивые… — говорит себе под нос Хината: — и такие идиоты.

— Вот сейчас по ушам получишь — говорю я, вспоминая, как Кента и его сестренка когда-то вели себя в далеком детстве.

— Ой, прямо страшно! — сужает глаза Хината, явно провоцируя меня. Хорошо, думаю я, провоцируете — получите. И одним быстрым движением просовываю здоровую левую руку ей подмышку и ….

— Ах-ха-ха! Отстань! Прекрати! Не могу! Аааа! Была неправа! — пищит Хината и валится на кровать, сжимаясь в комочек. Я валюсь рядом, едва успев выдернуть руку, а то еще бы растяжение было бы — связки у Кенты девичьи, хрупкие.

— Вот дурак! — бьет меня Хината в плечо своим кулачком: — я чуть не подавилась! Чего на тебя нашло, мы же не маленькие теперь!

— Будешь меня доставать — буду тебя щекотать. — отвечаю я, сдвигая брови к переносице, так, чтобы выглядело грозно. Хината некоторое время смотрит на меня и вдруг снова начинает хохотать.

— Тише ты. — говорю я: — маму разбудишь.

— Да ну. Рядом с ней сейчас из пушки можно стрелять. — отмахивается Хината, но хохотать прекращает.

— И не забывай — с тебе парфэ. — говорит Хината, вставая с кровати и поправляя свою пижамку: — завтра суббота, вот завтра и сводишь меня в кафе.

— Ну… слово царя тверже сухаря… поведу конечно, куда ж я денусь — пожимаю плечами я, мысленно подсчитывая свои финансы. Финансы поют романсы, но на кафе хватить должно. Надо работать над собственной финансовой независимостью, но как? Самый простой способ — найти что-то, чего в этом мире нет, а в нашем есть и извлечь выгоду из разницы потенциалов. Вот только петь как Юнми я не умею, Гуанинь меня в макушку не целовала, да и жизнь айдола меня ну ни капельки не прельщает. Тут я фыркаю от смеха. Конечно, сижу тут на кровати и рассуждаю — не привлекает меня жизнь айдола, ага. Вот только и туда меня не приглашают, нафиг им такой вот нужен. Черты лица у Кенты грубоватые, будто топором высечены, все изящество и красота дома Такахаси достались сестренке Хинате, что меня в принципе устраивает.

— Ты чего смеешься? — подозрительно спрашивает сестренка, уже собравшаяся уходить: — не думай свалить из дома с утра пораньше! У нас с тобой — парфэ!

— Да, да, конечно. А что такое парфэ? Это напиток или еда? — спрашиваю я рассеяно, массируя правую кисть: — дорогая штуковина?

— Вот завтра и узнаешь. — она исчезает за дверью, я остаюсь сидеть на кровати. Надо бы душ принять и спать ложится, думаю я, но перед сном… Я встаю и поднимаю руки в стойку. Джеб, джеб, хук. Джеб, джеб, кросс. Джеб, джеб, хук. И снова. Улыбка не сходит с моего лица. Тяжело в учении? Нет, в учении легко. В учении просто прекрасно. Жизнь так проста — хочешь что-то уметь — начни это делать. Лучше всего, если у тебя есть рядом знающие люди, чтобы не начать делать ошибки начинающих, или не уйти куда-то в сторону, но я-то уже один раз был там, я знаю дорогу. Вот она, дорога — легкие движения ног на носках, челночок вперед-назад и… джеб, джеб, хук. Мне нужен спортзал. Мне нужны перчатки, нужна груша, желателен спарринг-партнер. Мне нужен тренажерный зал и силовые упражнения со свободным весом. Штанга, гантели, гири. И мне нужна жизненная стратегия, цель. Когда появится цель — появятся и средства. Пока у меня нет цели, пока я развиваюсь просто потому, это всегда пригодится, потому что привык чувствовать себя сильным, привык уметь постоять за себя и своих близких.

Смотрю на часы. Время уже за полночь, надо принимать душ и ложиться спать, не усну же потом… джеб, джеб, кросс. И еще раз. И еще.

Наконец опускаю руки и встряхиваю их, скидывая усталость. Мышцы болят, но это приятная боль. Как там говорил мастер По — «мне было больно, когда вы били и шпыняли меня, но терпел. Потому что сидеть и ничего не делать — в тысячу раз больнее».

Рукопашный бой в современном мире — штука достаточно бесполезная… что-то вроде вышивания крестиком. Еще до появления огнестрельного оружия человечество сделало так, что у людей не было нужды в рукопашном бое — начиная с дубинки. Человек с дубинкой, с каменным топором или с ножом — имеет безусловное преимущество. А уж два человека и вовсе. Так что наличие оружия и нескольких дружков рядом гарантированно лишает мастера единоборств преимущества. И если для того, чтобы стать мастером нужно потратить чуть ли не всю свою жизнь, то для того, чтобы купить ствол из-под полы, заточить парочку ножей и позвать пяток приятелей — иногда хватает и получаса. Так что с точки зрения именно самообороны — рукопашный бой не стоит свеч. Вот отвертка в кармане, которую я посоветовал носить с собой Томоко-чан — это достаточно эффективно. Другое дело, что и отверткой ткнуть надо уметь, но этому можно обучить намного быстрей.

Так что я занимаюсь всем этим даже не для самообороны. А для себя. Единоборства в первую очередь формируют дух. Силу воли. Здоровую агрессию и нежелание сдаваться. А также умение принять свой проигрыш с достоинством.

У меня бурчит живот. Конечно, есть на ночь — последнее дело, но я начал разгонять метаболизм этого тела, организм требует белков, жиров и углеводов, ему нужен строительный материал, а мне нужны нормальные мышцы, а не эти ниточки-веревочки.

Я спускаюсь вниз по лестнице в гостиную-кухню, свет выключен, работает телевизор, на экране полуночное шоу где кого-то обливают маслом и сталкивают в воду, ведущие взахлеб рекламируют таблетки для похудения. Ма спит перед телевизором, уронив голову на руку. Смотрю на нее. Поднимаюсь в спальню, беру теплый, шотландский плед в серую и черную клеточку, аккуратно накрываю ее, забираю из руки пустой бокал и ставлю на стол. Выключаю телевизор, жду, пока глаза привыкнут к темноте… условной темноте, конечно. В городе никогда не бывает темно совсем — с улицы светят огни фонарей, иногда проезжают машины, бытовые приборы мигают зелеными или красными огоньками.

— Ммм… — бормочет что-то во сне ма. Прислушиваюсь. Ничего. Пожимаю плечами, открываю холодильник и нахожу себе парочку яиц и ветчину. Вот и бутерброд будет.

Мой телефон тренькает высокой трелью. Смс ночью? От кого? Открываю послание. Фотография. Та самая. И подпись. «Все равно все уже видели, пусть и у тебя будет. Твое мнение для меня важно. Т.»

Изучаю фото. На этот раз без блюра лица и в хорошем качестве. Что сказать, фигурка у Томоко хорошая, но как я уже говорил — в таком возрасте практически не бывает некрасивых девочек.

Телефон снова тренькает. «Что делаешь завтра?» Выходной же. Печатаю одним пальцем, выбирая буквы. «Буду искать спортзал».

Ответ «Понятно». Некоторое время жду продолжения, продолжения нет, и я опускаю телефон.

— А она смелая. — раздается голос сверху из темноты. Поднимаю голову и свечу экраном телефона. На винтовой лестнице стоит Хината — уже без пижамы в одной футболке до колен, она свешивается через перила, заглядывая сверху мне через плечо.

— Такие фотки присылать. — продолжает Хината: — надо было чуть попозже к тебе в телефон заглянуть. А перешли мне эту фотку, я заценю.

— Вот еще. — говорю я, отведя экран в сторону и положив телефон на стол рядом: — ты чего не спишь?

— А я чувствую, что мой братик сейчас непотребствами будет заниматься — отвечает она: — вон ему и фотки неприличные уже девушки присылают. Подумать только — Кента и неприличные фотки от девушки! Земля с орбиты сойдет. Все-таки любовь сильно меняет людей, ты вон, грубый стал и драться с людьми начал, а у бедной девушки совсем крышу сорвало.

— Чего это?

— Ну так это ж надо быть совсем на голову больной, чтобы на тебя глаз положить. — разъясняет мне из темноты Хината: — и что она в тебе нашла? Явно сумасшедшая. А ты и пользуешься.

— Вот поднимусь и надеру уши — говорю я, найдя доску и нож. При неверном, тусклом свете телефона я начинаю нарезать хлеб и ветчину. Жалко листиков салата нет. Но можно положить лист нори.

— Угрозы, угрозы. — шелестит Хината с лестницы: — сделаешь и мне сэндвич? Что-то кушать охота.

— Хорошо. — все равно режу хлеб, какая разница. Резать в полутьме не так уж и удобно, но включать свет, когда в зале спит ма — не хочется. Скрипят деревянные ступеньки — Хината спускается вниз. Она босиком и ее не слышно, ее ноги скользят по полу.

— Можно так поесть — предлагаю я: — а можно чай поставить?

— Давай я чай заварю и в термос налью — говорит Хината: — попьем чай у тебя в комнате… как в детстве.

И точно, в детстве они часто так делали — вставали ночью и устраивали чаепитие, скорее даже не настоящее, а для игрушек Хинаты, для ее кукол. Правда тогда чаепития проходили в ее комнате…

— Нас потом ругали. — говорю я, нарезая ветчину: — что крошки везде валяются.

— Да. — Хината скользит мимо меня и включает чайник: — тогда ма еще следила что у нас в комнатах происходит. Слушай, Кента, а у тебя с ней серьезно, с этой Томоко? Я не из любопытства, меня подружка попросила спросить.

— Какая еще подружка? — я начинаю формировать бутерброды, кладу кусочки ветчины на хлеб, сверху половинку яйца и лист нори. Согласен, кулинарной критики такое творение не выдержит, но для нашей кухни далеко за полночь — сойдет.

— Да ты ее знаешь, она у нас в гостях часто бывает. Айка-чан, такая в очках и с двумя хвостиками… была раньше.

— А? — в памяти Кенты и вправду всплывает мелкая надоеда, соответствующая описанию: — ну ясно. В любом случае между мной и Томоко ничего нет. Пока.

— Ага, а то, что она такие фотки тебе присылает, после которых ты просто обязан на ней жениться — это как?

— Ну… — думаю, как бы объяснить что это все у нас с Томоко скорей проходит под заголовком «Преодолей свои социальные страхи и не бойся демонстрировать свое тело» с подписью мелким шрифтом «особенно там, где тебя никто не осудит». Никакого сексуального напряжения между ней и мной я пока не ощутил. Вот в медпункте — еще как ощутил. А с Томоко… ей скорей было спокойно рядом со мной. Как там говорил один сборщик налогов «он не заслужил свет, он заслужил покой». Некоторым людям нужен покой и этого им достаточно. Томоко слишком много боялась, она как затравленный зверек, у которого уже отросло чувство выученной беспомощности. Сейчас я для нее островок спокойствия и злоупотреблять этим, переводя отношения в сексуальную плоскость я не собираюсь. Вот вырастет, осознает, что это все тлен и суета сует — вот тогда может быть. А с кем бы я не отказался встречаться — так это с Минори-сан, вот кто четко знает, что ей надо и в каком объеме. Вот как это все объяснить младшей сестренке?

— Мелкая ты еще. — говорю я и щелкаю ее по носу: — подрастешь — поймешь.

Мы с Хинатой идем кушать парфэ. У меня на самом деле была мысль пройтись, проверить близлежащие спортзалы, благо в интернете было найдено штук десять различных секций и додзе — все с кричащими названиями, обещающие овладение тайным искусством, черный пояс и звание мастера. На самом деле мне как таковая секция и не нужна, мне нужен доступ к залу, нужно стать там своим, завсегдатаем, человеком который «чего-то там творит в дальнем углу» и на которого никто уже внимания не обращает. Почему? Да потому, что «путь в тысячу ли начинается с первого шага» и любой тренер, инструктор или сенсей — начнут с того, что проверят потенциал будущего ученика (который я и сам уже знаю) и начнут учить — правильно дышать. Правильно ходить. Правильно реагировать. А в традиционных додзе и вовсе можно нарваться на что-то вроде «ступай подмети пол триста раз» — как оценку твердости характера и силы воли, а также целеустремленности и веры в учителя (раз сказали подметать — буду подметать, ведь учитель херни не посоветует). И заодно способ укрепить связки и выносливость.

Но подметать двор додзе три года — это не наш выбор. Я уже знаю что мне нужно, с чего начать и куда двигаться, мне нужен инвентарь, мне нужен зал и мне необходимы спарринг-партнеры. Такие вот условия есть у спортсменов профессионалов, которые вышли в тираж. Потому что у действующего спортсмена есть тренер, есть график, есть обязательства. А вот ветеран спорта — приходит когда хочет и потихоньку месит грушу в дальнем углу, время от времени вставая в пару с кем-нибудь из бойцов. Вот это было бы для меня идеально. Но как этого добиться? Сперва надо провести разведку, поговорить.

— Ты чего такой хмурый? — Хината дергает меня за рукав: — жалко на меня свои денежки тратить?

— Ни в коем случае. — отрицаю я, мысленно пересчитывая свои финансовые ресурсы. Кента деньги не экономил, не было у него кошелька в виде зеленой жабки или свиньи-копилки. В школе он почти каждую неделю давал деньги «взаймы» своему якобы другу, а то, что оставалось — безбожно тратил на напитки и еду, и это при том, что и его и Хинату с утра на столе ждало бенто, в красивой, лакированной коробочке. Но Кента считал, что есть бенто, приготовленное мамой — это отстой и только маленькие дети так делают. Потому он отдавал свое бенто Хинате и покупал еду в школьной кафешке. Да, в школе была не только столовая, но и кафе. Кафе было на втором этаже и считалось заведением «не для всех». Хм, так получается Кента у нас — мажор? В общем да, деньги у него всегда были, он даже не представлял, как они появляются. Просто раз — и мама выдает им купюры на неделю. Точно мажор. И дом у него двухэтажный, и сестренка модно одетая… и мама вечером не сакэ или пиво пьет, а французское красное вино.

Это хорошо, думаю я, значит ресурсы есть. Можно попросту заплатить за посещение спортзала — ведь можно же?

— Хватит думать про свою школьную пассию, которая тебе титьки на телефон шлет — говорит Хината: — вы, мужики одним местом думаете. Сегодня ты мне должен парфэ, а это значит, что ты должен обратить все свое внимание на меня!

— Что?! — я пытаюсь максимально изогнуть правую бровь и выразить свое искреннее недоумение: — это как еще?

— Ты же не думаешь, что я сама себе не могу какое-то пирожное купить? — в свою очередь поднимает бровь Хината, перестав играть роль «милой, но такой очаровательно глупенькой»: — мы с тобой получаем одинаковую сумму денег каждое воскресенье. И я, между прочим — не такая транжира как ты! Думай, Такахаси-кун, думай.

— Хм. — я смотрю на серьезную Хинату. И то верно, денег у нас поровну, мама никого не выделяет, никого не возвышает. При этом Кента-кун свои деньги тратит как воду расплескивает — налево и направо. Хината… ну Хината хорошо и модно одета… у нее дорогая косметика и прочее, но я уверен, что и одежду и косметику мама покупает ей сама, а карманные деньги — это карманные деньги. Вывод простой — все, что я могу купить Хинате, она может купить и сама. Значит в покупке парфэ больше эмоционального смысла. Но какого? «Мы с братиком можем вместе сходить в кафе?»

— Я тебе нравлюсь не как брат, а как мужчина и ты решила соблазнить меня? — предполагаю я: — в общем у меня никогда не было предубеждений против инцеста и…

— Что?! Фу! Как ты можешь о таком говорить! Да я никогда! — Хината моментально краснеет и топает ножкой: — какой ты все-таки извращенец! Фу таким быть!

— Ну… фу, согласен. — я окидываю ее взглядом, словно бы прицениваясь: — действительно — фу… но если ты будешь просить достаточно убедительно…

— Да ты! — Хината решительно пинает меня своей ножкой, обутой в лакированную туфельку и если бы я не убрал ногу вовремя — был бы у меня знатный такой синяк на голени: — Как у тебя язык поворачивается! Я никого просить не буду! Если бы мы не были брат и сестра — ты бы на коленях передо мной ползал!

— Все, все, прекрати кричать, люди же смотрят. — на нас и вправду стали оборачиваться, а кое-кто даже достал телефон, чтобы заснять «ссорящуюся парочку». Хината кидает быстрый взгляд по сторонам, фыркает и отворачивается от меня, синхронно топнув ножкой и мотнув головой, да так, что густая длинная грива ее черных волос едва не задевает мое лицо. Движение настолько естественное, но в то же время очевидно тренированное и выражающее что «принцесса изволит гневаться» и «мы еще поговорим об этом», что я невольно восхищаюсь уровнем координации и степенью владения своим телом.

— Хорошо — я прибавляю шаг и иду с ней рядом: — я уже понял что дело не в пирожном и не в кафе. И что у тебя нет «запретной любви» к своему братику…

— Дурак!

— Угу, я понял что ты меня не любишь, не надо усугублять. Тогда в чем дело?

— Не скажу! — Хината высунула язык и даже оттянула пальцем свое веко, продемонстрировав мне красную слизистую. Это такой прикол у них?

— И… хорошо. — смиренно говорю я. Низведу гордых и возведу смиренных, Евангелие от Луки, как уверяет Хироши. Конечно, у меня, наверное, сейчас в голове какой-нибудь сосуд должен был лопнуть от нелогичности завязки и развязки — сперва она требует подумать, а потом отказывается ответ сообщить. Самое время начать себе голову ломать, но я не буду. За свою предыдущую жизнь я совершенно четко усвоил что одной жизни, чтобы понять женщин и их извилистую логику — будет маловато. Как говорил Козьма Прутков — плюнь в левый глаз тому, кто пытается объять необъятное. Так что затыкаю свою варежку и молча иду рядом с Хинатой по торговому центру в поисках той самой кафешки.

В самой кафешке не так уж и людно, по торговому центру толпы людей в выходной день, а тут тихо, прохладно, играет едва слышная мелодия, возле нашего стола вырастает молодой официант и раскладывает перед нами меню. Интересуется, не хотим ли сделать заказ сразу или все-таки предварительно изучить меню, кивает и исчезает. Вот ей-богу ниндзя. Хината продолжает меня игнорировать, молча изучая меню. Открываю меню и я. Взгляд падает на цены и я понимаю, что это кафе полупустое в выходной день не просто так. Случайные люди как зайдут сюда, как посмотрят на цены и… пойдут в другое кафе. Благо их по центру навалом, тут и лапшичные и суши подают и какие-то европейские кафешки и для сладкоежек есть. Торговый центр же.

— Ладно. — говорю я, откладывая меню: — я не понимаю, чем тебя прогневал, но смиренно прошу у тебя прощения и всем сердцем надеюсь что ты примешь мой скромный дар — … что бы это ни было.

— Вот. — лицо у Хинаты смягчается: — вот теперь ты понимаешь. Ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения. Ты даже не зовешь меня «химе».

— О Аматэрасу! — вздыхаю я, вижу ее взгляд и поправляюсь: — то есть великая Хината-химе! Позволено ли мне будет угостить тебя парфэ в этой недостойной такой чести кафешке. Я уверен, что никакое угощение не может сравниться с вашим величием, но кушать-то надо?

— Ну… приемлемо — кивает Хината: — есть над чем работать, но приемлемо. Над оборотами поработать… склоняешься ты недостаточно низко, да и должного уважения в тоне я не слышу….

— Ей-богу я вот сейчас тебя защекочу при всех. — говорю я: — заказывай уже свои сладости.

— Не, мне надо посмаковать этот момент — Кента-кун угощает меня в кафе. Потому что неизвестно, когда в следующий раз у меня получится позвать своего брата-зануду в публичное место. — отвечает мне Хината: — я буду наслаждаться и созерцать, как и положено в дни редких природных явлений.

— Что? — я задумываюсь и быстро пролистываю память Кенты за последние два года. Школа, дом, учеба, манга, компьютерные игры, хентай, много хентая, снова школа. Все. Кента из тех, про кого говорят «socially awkward» — социально неловкий. Я не чувствую эмоций в картинках из его памяти, но, судя по всему, он побаивается публичных мест и скоплений людей. И это понятно, так вот жить — станешь нелюдимым и социально неловким. У него нет необходимости в поддержании социальных контактов — ему не надо сотрудничать с другими людьми в ежедневной деятельности, он вполне может жить в одиночестве, в своей собственной скорлупе — в школе у него нет друзей, только Хироши, который деньги с него тянет. Дома он ни с сестрой, ни с матерью давно не общается. Так и живет — с каждым годом замыкаясь в себе все больше и больше. Видимо я попал в личинку хикикомори. А сестра моя, оказывается, наблюдательная. Все видела, да поделать ничего не могла. Значит — сама могла себе купить парфэ, да? Понятно. Вся эта история с парфэ — просто чтобы Кенту расшевелить и из дома вытянуть. Чтобы начал братик с людьми общаться. Я гляжу на Хинату другими глазами.

— Хм. Вот оно как. — говорю я и наклоняю голову, признавая человека напротив: — я недооценил тебя, Хината-сама. В твоем маленьком теле содержится сердце льва! Ты как дракон борешься за своего братика! Братик тоже любит тебя!

— Пффхх! — Хината выпучивает глаза и озабоченно смотрит на меня. Нажимает кнопку вызова официанта. Возле нас мгновенно появляется молодой и подтянутый официант, слегка склонившись в полупоклоне.

— У вас есть доктор? — спрашивает Хината и на секунду лицо официанта дрогнуло. Но только на секунду.

— Вам стало плохо? — уточняет официант: — мы можем вызвать скорую и персонал может оказать первую помощь на месте. Я проходил медицинские курсы.

— Нет, не мне. Вот он с ума сошел. — тычет в меня пальцем Хината: — посмотрите на него, на его глупую улыбку.

— На мой взгляд он вполне вменяем и успешен. — мягко отвечает официант: — ведь он пришел с такой красавицей. Женщины умеют выбирать и такая как вы — никогда бы не пришла сюда с идиотом. Возможно, он еще не понимает, как ему повезло.

— О, я понимаю. — киваю я: — поверьте мне. Мне просто невероятно повезло.

— Вот видите. — обращается официант к Хинате: — он все понимает. Что будете заказывать?

— Нам пожалуйста два парфэ… вот этих с клубничкой наверху и чашку молочно-карамельного латте, а я буду зеленый чай. Обычный зеленый чай. — говорю я, пока Хината переваривает случившееся.

— Секундочку. — официант снова исчезает, а Хината прижимает ладони к раскрасневшемуся лицу.

— Он сказал, что я — красавица и женщина! — говорит она с придыханием: — нет, ты слышал?

— Он прав. — пожимаю плечами я: — во-первых ты женщина, а во-вторых — красавица.

— Я даже не знаю, то ли обидеться на тебя за такое, то ли порадоваться. — говорит Хината: — Я — еще девочка!

— Это несущественные детали — поясняю я: — женщину от девочки не так уж и много отделяет… сущие несколько сантиметров.

— А этот милый официант еще считает тебя вменяемым — закатывает глаза Хината: — боже, вот как ты умеешь показаться не тем, кто ты есть на самом деле.

— Хината-чан! Вот ты где! — возле нашего стола останавливается девушка с длинной косой и в милой короткой юбочке: — ты сегодня тоже решила в это кафе прийти?

— Аяка-чан! Да, совершенно случайно я выбрала это кафе! — Хината вскакивает и обнимается с вновь прибывшей, поворачивается ко мне: — Айка, а я сегодня со своим старшим братом, ты же его помнишь?

— Неужели? Добрый день, Кента-ниисан! — кланяется Айка.

— Добрый день, Айка-тян. — наклоняю голову и я. От всей этой сцены за версту несет подставой и спектаклем. Неестественный выбор слов, движения рук, суетливость Хинаты, «случайность» встречи… я быстро сопоставляю факты и окидываю Айку взглядом. Так и есть, Айка-тян одета ну слишком вызывающе для обычного похода по магазинам — уж больно у нее короткая юбочка и вызывающий топ под курточкой. Поймав мой взгляд Айка тут же зарделась. Господи, до чего же они легко краснеют и смущаются.

— Присоединяйся к нам — продолжает вести свою партию Хината: — если у тебя есть время.

— У меня совершенно случайно есть время — говорит покрасневшая Айка: — ну… немного времени…

— И у меня тоже — отвечаю я: — совершенно случайно есть время. Правда я тут собирался спортзал сходить посмотреть, но совершенно случайно решил это сделать попозже. В самом деле, Айка-тян, присаживайся, в ногах правды нет. — хочу добавить, что правда не в ногах, а где-то между, но сдерживаю себя.

Тут на меня, оказывается, засаду сделали, надо уважить чувства «охотниц». Быстро пробегаю по памяти — как Кенты, так и своей — Айка-тян, мелкая надоеда в очках и с двумя хвостиками, с покрытым веснушками лицом — летом она, бедненькая вся рябая ходит, с голенастыми коленками, вечно залепленными пластырями, та самая, что каталась на доске и разбила себе нос, а я ей потом промывал лицо от слез, лепил пластырь на переносицу и поил чаем, пока ее мама с работы не пришла. Почти все детство дружила с Хинатой, довольно часто появлялась у нас дома. Это память Кенты. Я же помню, что вчера Хината хотела выяснить, насколько у меня все серьезно с Томоко, мотивируя это «Айка спрашивала». Язык Хинаты — враг Хинаты. Картина складывается мгновенно. У бедных японцев сложности с социальной коммуникацией и подойти, и открыто сказать «ты мне нравишься, айда на сеновал» — они не могут. От одной мысли у них сердце лопнет. И в классе все тусуются группками и отдельно — девочки и мальчики.

И когда-то в далеком детстве мелкая надоеда положила на меня глаз. Может такое быть? С трудом, но может. В конце концов — старший мальчик рядом, а у них все мозги только сердечками забиты. Дальше — больше. Кента стал нелюдим и груб, но ее это не обескуражило, а скорей еще очков добавило в ее глазах. Загадочный и мистический старшеклассник, старший брат подружки. Ууу… Как все запущено. Думаю на этом все бы и закончилось, но тут — бац и новости о том, что у меня подружка появилась. Думаю уж ей-то Хината все разболтала. А в мире юных самочек конкуренция даже выше чем у самцов — они-то не действуют коллективом, они — волчицы-одиночки. Посмотрите на молодых парней — те всегда держатся стаями, группками, коллективами. Они говорят «мы» а не «я». «Мы подрались», «мы нажрались», «мы девчонок сняли». Коллектив это иерархия и сотрудничество, там свои терки, но все же, все же — мужчины легче подчиняются и сотрудничают. А вот женщины — каждая сама за себя в борьбе за личное счастье. Только у мужиков бывает такое что «ой, она мне нравится, давай ты не будешь на нее западать, она теперь моя — по дружбе?»

У юных девочек — где начинаются «отношения» — прямо там и кончается дружба. С размаху. Как следствие — их прямо-таки тянет туда, где высокая конкуренция. Хотите совет как стать донжуаном и плейбоем? Все очень просто — любыми путями сделайте так, чтобы рядом с вами вертелись две-три симпатичные девушки. Как вы это сделаете — неважно. Вы можете просто деньги платить, можете уговаривать, можете помогать им в чем-то взамен, но через некоторое время на вас начнут обращать внимание другие девушки. Сперва пойдут слухи что у вас что-то есть и даже если никто из вас не будет скрывать что вы вместе уроки делаете или там кружок по вязанию у вас — никто не поверит. А там потянутся и любопытные молодые хищницы, проверить, а что там такого, что там все крутятся.

Вот так и случилось — у меня ничего еще даже с Томоко и не было, а триггер любопытства и конкуренции привел к тому, что на меня организовали засаду. И кто — родная сестра! А еще это привело к тому, что Айка-тян больше не носит свои огромные очки, на ней явно контактные линзы, делающие ее зрачки огромными, ее кожа на лице отдает в слоновую кость, такая она белая, ее коленки, которые все на виду из-за короткой юбочки — больше не покрыты царапинами и разноцветными пластырями с «Хелло Китти». Передо мной не мелкая соседская девчонка, а девушка, живущая по соседству. И запах… да легкий запах духов. Жасмин?

— Спасибо — отвечает с достоинством Айка и садится рядом с Хинатой. Они тут же начинают о чем-то шушукаться, глядя в меню. Снова была нажата кнопка и снова у нашего стола появился наш официант и принял заказ. На этот раз Хината не приставала к нему с глупостями и даже немного покраснела, едва тот появился.

— Кента-ниисан, скажи, это правда, что тебе зуб выбили в школе? — спрашивает Айка.

— Правда. Вот — я задираю губу пальцем и поворачиваю лицо немного вбок. Какое счастье, что выбитый зуб у меня за клыком находился, не так в глаза бросается. С другой стороны — грязь странствий и боевые шрамы украшают мужчину. Наверное. Сам я лично не наблюдал, чтобы грязные и побитые мужчины пользовались такой уж популярностью. Если возводить степень грязности и побитости в абсолют, то самыми привлекательными мужчинами будут парочка бомжей которые живут под мостом в картонных коробках — они и грязные и побитые.

— Вау! — говорит Айка с таким трепетом в голосе, словно ей только что Святой Грааль показали: — очень больно было?

— Не помню — честно признаюсь я: — как-то не заметил.

— Он в этот момент за девушку заступался! — с гордостью говорит Хината: — сила любви сделала из ботаника бойца!

— Не такой уж я и ботаник. Я на танцы ходил — защищаюсь я. Кента ходил на танцы в средней школе и это было два года назад. С одной стороны — хорошо, что ходил, гибкость и координация у него есть, а с другой… как говорят кендоки — тело для кендо — это только тело для кендо. Тело для единоборства — это тело именно для единоборства, при этом — специфическое. Для борца оно одно, для панчера — другое. Танец — особенно парный танец с партнершей — он не подразумевает таких резких нагрузок на связки и суставы, если только это не акробатический рок-н-ролл. Кента ходил на вальс. Потому он в меру гибок и координирован, но связки — запястья, колени — не готовы к взрывным усилиям, которые так нужны для удара или ухода в сторону. В момент нанесения удара кулак боксера может испытывать перегрузки в 5–7 G, а колено, когда ты работаешь в Демпси Ролл, например — некоторое время испытывает перегрузку в четыре раза выше веса своего тела. Борцы в этом плане аккуратнее, при всей утомительности возни в партере, они не рвут свои связки от ударных нагрузок. Как говорил Олег Тактаров — «зачем кулаками махать, так можно и травму получить… а я свяжу его по рукам и ногам, стащу вниз, а уж там разберемся». В свое время Брюс Ли наносил удар с силой полторы тонны. А теперь скажите мне, как танец может к такому подготовить? Любой танцор, легкоатлет, пауэрлифтер — потянет себе связки, попытавшись повторить. Сломает руку. Вот просто возьмем руку и дернем с силой в полторы тонны — что будет. Оторвется ручка. Потому ежедневные тренировки панчеров — это не только нарабатывание техники, но и подготовка связок и сухожилий, подготовка тела. Тело для кендо — это тело только для кендо. Поэтому, когда мне говорят, что «хороший танцор может уработать вашего панчера за счет координации тела и общей физической подготовки» — я только фыркаю. Ну, да, если он не только танцор, но и скажем, мастер спорта по боксу или черный пояс по каратэ — может быть. Во всех иных случаях… нет. Да вы даже на самих танцоров посмотрите — у них тоже специализации есть. Человек, который мастер-класс в танго показывает — ничего не сможет на танцевальном батле по брейк-дансу. Ребята и девчата, что прыгают в спортивном, акробатическом рок-н-ролле — не возьмут медали в традиционных японских танцах на гэта… и так далее.

А Кента еще и не занимался ничем последние два года. Меня крайне не устраивают его слабые ноги, особенно коленки.

— Как романтично — говорит Айка и хмурится: — а у тебя что-то с этой девушкой есть? У вас любовь?

— … трудно сказать — говорю я, накаляя обстановку. Понятно, что вопрос поставлен таким образом, чтобы я сразу же стал отнекиваться и уверять что ничего между мной и Томоко нет. Оно, конечно, правда, ничего нет, но идти на поводу у ситуации неохота. Так меня и в угол загнать могут.

— Ведь что такое любовь? — задаюсь я вопросом: — разве мы должны ограничивать это светлое слово обычным влечением людей противоположного пола? Вот, например — я люблю свою сестренку…

— Пфххах! — закашивается Хината.

— Люблю свою родину, благословенную страну Ямато, люблю мисо-суп, люблю школьную медсестру и свежий воздух. Разве можно этим словом описать то, что я чувствую по отношению, допустим к тебе, Айка-тян?

— Пффххах! — давится чем-то Айка и Хината сочувственно хлопает ее по спине.

— Он со вчерашнего дня такой. — доверительно сообщает она ей: — все-таки здорово ему в голову ударили.

— Я вообще весь мир люблю и всех людей в нем — продолжаю я раскрывать свое отношение ко вселенной: — кого, где поймаю, там и полюблю. У меня детерминизм в этом плане. И целеустремленность. Некоторые люди, правда пытаются сбежать от моей любви, прыскают в меня перцовыми баллончиками и вызывают полицию, но это от их внутренней слабости и отсутствия любви к самим себе. Но я могу научить всех своему «пути истинной любви»! — я наклоняюсь вперед и делаю «тот самый жест» бровями, подчеркивая слово «истинной».

— Все! — вскакивает Хината и бьет по столу: — Айка! Я не позволю тебе и этому… этому… этому не бывать!

— Ваш заказ… — рядом с нами появляется официант и аккуратно переносит чашки и блюдечка на стол, легко увернувшись от размашистых жестов Хинаты.

— Официант-сан! — обращается к нему Хината: — он продолжает меня бесить!

— Как я уже и говорил — скрывает свою улыбку официант: — весьма разумный молодой человек.

Сразу после чаепития, которое обошлось мне в кругленькую сумму, но — vae victis, горе побежденным! — я попрощался с сестренкой и ее подружкой и отправился искать Рёдзанпаку. Здесь просто обязано быть Рёдзанпаку, не так ли? Потому я вбил в поисковик запрос по адресам школ и секций единоборств поблизости и наметил себе маршрут.

Рёдзанпаку я здесь не нашел. Зато побывал в парочке додзё, в которых все под традиционное каратэ или иные традиционные боевые искусства — там все серьезно, с портретами родоначальников стилей на чем-то вроде алтаря, лакированной табличкой с названием школы на кандзи над входом, с маленькими кривыми бонсаями в горшочках и катанами в ножнах, нунчаками, боккенами и саями, развешанными по стенам. Эти вот додзё я мысленно отмел сразу же, едва ступив на порог. И дело даже не в том, что полы заставят подметать, а в том, что из снарядов в таких вот додзё как правило только макивара, к которой тоже доступ заслужить надо. Мне нужен боксерский зал… можно с борцовским ковром. Или наоборот — борцовский зал с грушей? С такими мыслями я перешагнул порог спортивного зала с вывеской «Боксерская школа Иназавы». Одна стена у школы бокса была витринной, стеклянной, словно у парикмахерской или салона красоты. Внутри было чистенько и аккуратно, несмотря на выходные (или как раз благодаря им) — возле мешков, висящих у стены — работали четверо молодых парней. В центре стояли два ринга, на одном работала пара с тренером. Еще несколько тренирующихся — работали с тенью, у зеркала, отрабатывая удары и уклонения. То, что нужно, подумал и огляделся в поисках старшего. Тренера, администратора, кого-нибудь еще. Вдоль одной стены стояли лавочки, на лавочках лежали лапы, перчатки, бинты для кистей рук, стояли чьи-то бутылки с водой. Там же сидело несколько парней, лениво переговаривающихся между собой. На вид именно эти ребята в настоящую минуту ничем не были заняты, поэтому я подошел к ним, мысленно отметив, что сам Кента — никогда бы такого не сделал. Парни были крепкие, подтянутые, жилистые — за версту видно, что спортсмены. Один из них, загорелый, с крашенными в светлый цвет волосами и с какой-то серьгой в ухе — говорил что-то своим соседям негромким голосом, вызывая сдавленный смех.

— День добрый. — поздоровался я, подойдя поближе: — не подскажете, кто тут главный? Или с кем можно поговорить насчет посещения зала?

— Что? — оторвался от своего занимательного рассказа загорелый блондин: — а ты кто еще такой и чего тебе надо?

— Остынь, Арчи, не видишь — новенький пришел. — лениво бросает второй из сидящих, на нем футболка с изображением Кинг-Конга и надписью на английском. Что именно там написано — не видно, футболка ему велика и свисает складками в районе живота, есть такая вот мода, оверсайз: — тебе к сенпаю Мэмору. Вон он, на ринге, Купера гоняет. Только ты не ходи туда сразу, они заняты. Посиди тут, подожди пока освободятся. У Купера дыхалка слабая, скоро он выдохнется.

— Не такая уж и слабая — ворчит блондин, которого назвали «Арчи»: — он же почти профи.

— Не выйдет он в профи, я тебе говорю. Хотя для зала это было бы хорошо — мечтательно зажмуривается «Кинг Конг»: — какая реклама, а?

— Тут не реклама нужна, а пересмотр маркетинговой политики. Надо новый набор запускать и тренировать новичков с улицы. И деньги брать вперед — с годовым абонементом. Потому что все равно никто ходить не будет. — машет рукой Арчи: — а деньги останутся.

— Угу. Тебя только Иназава-сенсей не спросил. Да ты садись — обращается ко мне парень в футболке с Кинг-Конгом: — меня Отоши зовут, а этого — Акихиро… но мы его кличем Арчи. Потому что умный — прямо беда. Вот этого, тихоню — Тэтсуя. Если будешь здесь заниматься, то мы будем, получается, твои сенпаи.

— Меня зовут Такахаси Кента! Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. — обозначаю поклон. Формальности и все такое прочее. В среде спортсменов обычно не сильно соблюдается, но уж в первый-то раз надо показать, что я воспитанный человек. Убедиться в обратном у них еще будет время.

— Какой вежливый — прищуривается Отоши: — Садись, садись. Еще минуточка осталась и Арчи вместо Купера выйдет. Береги дыхание…

— Ну тебя. — отвечает Арчи: — Купер еще покажет вам всем. Вы — слабовольные слабые слабаки, которые принимают слабительное, настолько они слабы. Ты его хук видел? Не, я на Купера поставлю в следующую субботу. У меня свободные деньги есть, я вот прямо все поставлю. А ты, Отоши? Вот только не говори мне, что ты поставишь на этого выскочку из Киото.

— Нет конечно. — откликается Отоши: — все свои деньги, сэкономленные на завтраках, я поставлю на Купера. Все до копейки. В конце концов я патриот нашей школы бокса.

— Да? Странно от тебя такое слышать — говорит Арчи: — а то ты себя ведешь как будто тебе все равно…

— Не, я все на Купера поставлю. А когда он с позором проиграет — буду ходить и клянчить у него деньги — в качестве компенсации за веру в человечество.

— Он на завтраках пять иен сэкономил. — вмешивается в разговор, молчавший до этого Тэтсуя, коренастый крепыш, который тщательно перематывал кисти рук синим бинтом: — потому ему не страшно проигрывать. Он своим нытьем потом из Кэзуки раз в десять вытащит.

— Ну тогда все ясно. — кивает Арчи: — все понятно с тобой, Отоши, ты — опасный оппортунист. Слабый слабак.

— Пфф… вон Купер уже дыхалку потерял на полдороге, иди уже на ринг… и ты, новенький с ним вместе иди… а мы с Тэтсуя посидим еще… — действительно, пара на ринге остановилась и один из них наклонился, уперев руки в колени и выслушивая второго. Арчи встал, встряхнул руки в перчатках, наклонил голову влево-вправо, разминая шею, несколько раз стукнул перчатки друг о друга и пошел к рингу. Я за ним.

— … атака и назад! Атака и назад! Что ты стоишь как бык на бойне, легче ноги, легче. Не оставляй руки, у тебя в этом проблема, ты ломишь вперед, а иногда назад нужно отойти. Раз, раз, раз и — назад. В сторону. Не стой ты на месте. — выговаривает тренер задохнувшемуся боксеру. Тут же показывает легкую двоечку — левой, правой и отпрыгивает назад, словно на пружинках. Со стороны выглядит легко, но я прекрасно знаю, что стоит за этой легкостью. Каким нагрузкам подвергаются колени — не только на суппинацию, сгиб-разгиб, но и на разворот в плоскости — влево, вправо. Помню, как у меня к старости стало болеть именно левое колено, которое всегда стоит впереди и работает наиболее интенсивно. Хотя, может быть это из-за травмы?

Хорошие, легкие, быстрые ноги — это полдела. Кенте надо тренировать ноги на сверхнагрузки, на рывки, на прыжки. Колени у бойца всегда должны работать на пределе своих возможностей. Можешь еще быстрее — сделай это. За счет ног боец оказывается там где надо и когда это надо. Чем-то напоминает авиационные бои — есть два типа авиационных боев, так называемый маневренный бой со всеми этим мертвыми петлями, иммельманами, хаммерхедами, боевыми виражами и прочим. В свое время Япония пошла именно таким путем, создав знаменитый «Зеро», лучший истребитель на начало Второй Мировой. Но потом в авиации победила школа бум-зума, или как это называли в СССР — «соколиный удар». Как по мне, так бум-зум проще и понятней и ненужного пафоса нет. Тактика бум-зум заключается в том, что основным преимуществом в бою стало считаться два фактора — скорость и высота. Падение на противника сверху, набирая скорость, короткая атака и — набор высоты. Почему у такого рисунка боя имелось преимущество? Вот, казалось, тот же «Зеро» — вокруг столба может развернутся, практически на месте. Зайти на него сзади — нетривиальная задача, если пилот тебя заметил. Сплит вниз — хрестоматийный прием против захода сверху. Переворот и это уже «Зеро» у тебя на шести часах. А «Зеро» на шести — это вам не шутки.

Вот только при тактике бум-зум — к моменту, когда «Зеро» заканчивал переворот, заходя в хвост противника — этот самый хвост был уже вне зоны поражения. Скорость. Скорость не давала пилотам маневренных истребителей выйти на огневое решение. А противник — уходил вверх, держал «Зеро» в поле своего зрения и — когда был готов к этому — заходил в атакующее пике снова. Проще говоря — при явном преимуществе в скорости — реализовать свое преимущество в маневренности пилотам «Зеро» не давали. Все время оставаясь вне зоны эффективного огневого поражения пилоты американских ВВС на своих «Груманах», «Хеллкэтах» и «Косарах» — заходили на цель только тогда, когда имели такую возможность. В свою очередь пилоты «Зеро» вынуждены были ждать атаки, ждать, когда противник допустит ошибку — слишком увлечется преследованием, скинет скорость и так далее. Но если пилот противника не допускал такой ошибки — он оставался неуязвимым. Да, при должном мастерстве пилота «Зеро» и при чистой авиационной дуэли — «Зеро» вполне мог остаться целым и невредимым. Но и только. А вот победить в такой дуэли, при условии что противник тоже опытный и не совершит ошибок — у пилота «Зеро» практически не было и шанса.

И работа ног в поединке имеет такое же значение. Если ты быстрее, если твои ноги взрываются силой, ты можешь передвигаться рывками, прыжками — то ты всегда держишь нужную тебе дистанцию, и противник не может тебя атаковать, когда захочет. Тебе не надо парировать, уклоняться, реагировать на финты и обманные движения — ты попросту всегда вне зоны его досягаемости. Это он волнуется, потеет, пытается тебя достать, устает, у него теряется концентрация, острота внимания и… и вот тут-то ты и атакуешь. Потому что если у тебя хорошие ноги, то когда надо — ты легко оказываешься рядом. А когда надо — тебя уже и нет. Этому учит знаменитый «челночок», движение маятником на подпружиненных носочках — вперед, назад. Подготовительное упражнение, конечно же… никто не будет в поединке прыгать по предсказуемой траектории и с предсказуемым ритмом, но оно готовит связки и мышцы. И центральную нервную систему.

— Арчи! Готов? Иди сюда! А ты кто такой? Чего надо? — тренирующий поворачивает голову ко мне, я стою рядом с Арчи, который машет руками, разминая плечевой пояс, трясет головой.

— Добрый день. Меня зовут Такахаси Кента, я хотел бы узнать, как можно записаться к вам в школу бокса. — кланяюсь я.

— Вежливый. — одобрительно кивает тренер: — Арчи! Вот, смотри, вежливый школьник, не то что ты! На ринг и согревайся пока! — он поворачивается ко мне и окидывает меня оценивающим взглядом.

— Обучение недешево. — сразу говорит он: — двадцать пять тысяч иен в месяц. Потянешь?

— Потяну — киваю я, мысленно отказываясь от вкусных булочек и кофе в кафе на втором этаже школы. Буду носить бенто.

— Хорошо. — кивает он и протягивает руку для рукопожатия: — меня зовут Мэмору-сан, я тут за старшего, пока сенсей… отдыхает. Можешь с завтрашнего дня приходить, у нас с семи до девяти новичков Нобу-сенпай ведет. Глянет на тебя, удар начнет ставить… ну такое.

— А… есть возможность в свободное время приходить, самостоятельно заниматься? — спрашиваю я.

— Ты ж не умеешь ничего, еще потянешь себе что… — с сомнением кидает на меня еще один оценивающий взгляд Мэмору, потом пожимает плечами: — а вообще можешь приходить, когда тут кто-то есть. Только если сам заниматься будешь — инвентарь не портить, форму, перчатки и бинты свои носить и тем, кто уже занимается — не мешать. Понял?

Я киваю, что понял и мысленно возношу благодарность небесам. Все-таки западный, утилитарный подход к делу намного проще и привычней. Платишь деньги и соблюдаешь правила посещения — приходи и тренируйся, не жалко. Да и отношения в боксерской школе были попроще, без всех этих церемоний и уточнений кто тут старший, а кто младший, перенимая спортивные достижения — все проникались и культурой. Вот как на западе в секциях каратэ — начинали ставить алтари с портретами сенсеев-основателей школы и кланяться на каждом шагу, так и школы бокса в Японии — нарочито ведут себя по-европейски. Немного они все тут запанибрата, на легкой ноге и хулиганистые, словно гопники из подворотни. На взгляд среднестатистического японца именно так себя всякие янки и ведут.

Троица, которая сидела на лавочке у стены — на вид те еще хулиганы, как раз в западном стиле «Эй, ты чего уставился?!». Кента тут выделяется, но ничего, это же вечная история про ботаника, который пришел боксу учиться. Ничего так не сближает, как совместное посещение секции, где тебе по морде лупят. Тут-то и возникает негласное братство — те, кто спина к спине у мачты против тысячи вдвоем. Вливаться в коллектив таких вот секций, кружков или школ — милое дело, достаточно не быть тормозом и не вызывать активной антипатии и через полгода ты тут уже свой. Ну и даже для такой публики тот же Отоши — на редкость приветливый и дружелюбный парень.

— Ну все тогда. — говорит Мэмору-сенпай: — завтра с пяти до семи, потому как воскресенье. Приходи, посмотришь, как и что. Оплату не возвращаем. Форму возьми и сменную обувь. Если получится — то лучше конечно купить специализированную… но это не принципиально. Перчатки тоже желательно свои иметь и бинты. Снарядные перчатки и капы пока тебе не надо… вопросы есть? Нет, ну и хорошо. — он отворачивается от меня и хлопает поднимает «лапы», мгновенно забыл о моем существовании.

— Арчи, выше руки, опять левая у тебя гуляет! Работаем! И раз, раз, правой! Легче, легче, болван ты эдакий! — я некоторое время смотрел как Мэмору гоняет Арчи. Тот слишком суетился, то поднимая, то опуская руки, путался в ногах на распрыжке, опускал руку на возвратном движении, открываясь… Мэмору-сенпай поправлял его, безжалостно лупил лапой по затылку, каждый раз как тот опускал руки, вырабатывая рефлекс.

— Что, страшно? — рядом со мной становится Отоши: — не переживай, он так только со старшаками, тебя будет Нобу тренировать, а он у нас мягкий как масло. Начнете с азов, так сказать. Ты в какой школе учишься, Кента-кун?

— Тринадцатая Мейдзи. — отвечаю я: — недалеко тут.

— О, мажор — тянет Отоши: — это хорошо. — я кидаю на него быстрый взгляд и он поднимает руки, словно защищаясь: — Эй, да ничего такого! Просто не у всех денег хватает за посещение платить, а у нас аренда высокая. Каждый кто платит — на счету.

— Понятно. — киваю я: — буду платить, что поделать.

— Да ты не переживай, тут у нас весело. И по голове никто не бьет, если сам не выпросишь. А чего решил к нам? Ваши все обычно в Бонсаку ходят, во дворец единоборств, там круто…

— Мне чтобы близко было — объясняю я. Логистика — это важно. Если заниматься два раза в неделю, то можно и на общественном транспорте поездить, а вот если как я собираюсь — каждый день по вечерам, то лучше, если спортзал в шаговой доступности будет. Каждый день полчаса туда и полчаса обратно на автобусе — это и деньги на проезд и самое главное — полтора часа жизни минус. Проведенные совершенно без пользы в автобусе… разве что язык изучать… кстати! Язык! Вот я где могу Юнми закосплеить. Русский — понятно… и английский у меня тоже на уровне. Китайский — не так уж хорошо, но, блин все японское кандзи — это, по сути, китайские иероглифы. А вдруг я все забыл? Внутри зачесалось от желания проверить.

— Ты чего? — удивился Отоши, глядя на меня: — ты не переживай, все с ним нормально будет.

Сперва я не понимаю, о чем он, но взглянув на ринг вижу, что Арчи-кун — сидит на заднице.

— Его не били, он промахнулся и ногу неправильно поставил — успокаивает меня Отоши: — это не травматично.

— Хорошо — говорю я. Меня прямо-таки распирает от желания достать телефон и проверить свое знание языков, но это будет невежливо.

— Точно завтра придешь? — хмурится и изучает мое лицо на предмет серьезности Отоши. Я киваю. Приду. Его лицо разглаживается.

— Приходи, угу. — говорит он: — тут же как, если у нас занимаешься, то все девки твои, гарантирую. — он снова смотрит на меня и разводит руками: — честное слово! Девки по боксерам только так сохнут. Вон, гляди — две уже прилепились к стеклу! — он делает жест в сторону стеклянной стены, на которой написано «Школа Бокса Иназавы». И впрямь — с той стороны стекла стоят две девушки и вглядываются внутрь спортзала, прикладывая ладошки к лицу, чтобы отражение дневного света не мешало им наблюдать за происходящим внутри. Я вздыхаю и прикладываю ладонь к лицу. Мне немного стыдно, потому что к витринному окну во весь рост снаружи прилепились две девушки, которых я только что оставил в торговом центре. Хината и Айка.

— Видал?! — радуется чему-то Отоши: — так и зыркают внутрь, так и хотят познакомиться. Приходи завтра, научу как это делать!

— Вот уж спасибо — отвечаю я: — этому меня учить не надо. Тут у меня природный талант к плохому.

Выходные дни дома означают отсутствие завтрака по утрам. В выходные дни мама позволяет себе выспаться и спит до обеда. Наверное, в каких-то семьях утром в воскресенье все собираются за большим, накрытым столом, в воздухе стоит запах выпечки и кофе, все обсуждают события прошлой недели, шутят и смеются, а также договариваются сходить в ближайший парк.

В нашей семье так не принято. В нашей семье воскресенье означает что мама в субботу вечером ждала нашего отца перед телевизором с бутылкой… а, нет — вот, с двумя бутылками вина. Конечно же не дождалась и заснула на диване в гостиной (или это зал, совмещенный с кухней?), в неудобной позе, скрючившись и положив одну ногу на журнальный стол, другой — уперевшись в пол. И, конечно же, в воздухе не пахло свежей выпечкой и кофе. В гостиной пахло так, как если бы в ней провела ночь женщина и две-три бутылки вина — конечно не такой тяжелый аромат, как утром на студенческой «вписке», но и розами тоже не благоухало.

Обычно ни Кента, ни Хината не вставали в воскресенье с утра, потому что и выспаться хотелось и делать с утра в доме было нечего. Шуметь в гостиной, когда на диване спит ма — было как-то неловко.

Но сегодня я спустился вниз пораньше. У меня была мысль позавтракать и убежать в город — присмотреть себе перчатки с бинтами, побродить по центру, а после обеда — пойти в школу бокса и позаниматься самостоятельно, раз уж мне разрешили. Вчера вечером быстрая ревизия моих финансовых активов подтвердила, что мне не хватает на оплату месячного абонемента и я хотел занять денег у Хинаты. Конечно, это потом мне выльется, сестренка не из тех, кто забывает о долгах и уж тем более прощает их. Она скорее из тех, кто начисляет проценты за каждый день просрочки платежа, усугубляя это адским хохотом и соответствующим отношением. Цитируя Хинату «ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения».

Впрочем, это лучше, чем просить рассрочку оплаты в школе Иназавы, едва только заявившись туда. Я и так откусил побольше чем обычный новичок, новички не выпрашивают право свободного посещения.

Внизу, в гостиной, я открыл окно, чтобы проветрить воздух и избавиться от тяжелого запаха алкоголя. Посмотрел на маму, лежащую на диване, и отметил, что для домохозяйки, которая уснула перед телевизором — она выглядит на редкость хорошо. Снял туфли с ее ноги аккуратно поместил их на диван, чтобы ей было удобнее. Накрыл ее пледом. Если бы тело Кенты было посильнее — можно было рассмотреть вопрос о транспортировке ее в спальню, благо спальня родителей была на первом этаже, но в моем текущем состоянии еще уроню ее.

Потому я пошел к холодильнику. Кухня в нашем доме была отделена от гостиной эдаким кухонным островком с барной стойкой, куда примыкал и обеденный стол, так, что готовя еду можно было смотреть телевизор — если включить его погромче.

Я вставляю в уши беспроводные наушники и включаю лекцию на английском языке об истории. Вчера я обнаружил что мои знания как английского, так и русского языков — остались со мной, как и зачатки китайского. Сам по себе китайский язык прост, невероятно прост. Достаточно сказать, что вот, например в русском языке глагол «идти» можно просклонять, вывернуть и извратить многими способами, например сделать из него «идет, пойдет, идут, пошла, сходила» и так далее. Глаголом можно выразить пол, время, завершенность действия и прочее. В то время, как в китайском языке 去 — означает идти и не склоняется совершенно. Звучит как среднее между «чю» и «тю». Так вот, если переводить язык напрямую, буквально, то на китайском нет разницы между «идти» и «идут», «идет», «сходили», «сходила», — если надо выразить будущее, просто добавляется «хуэй», если прошлое — «тай»… если множественное — «мен». То есть предложение — я иду в офис на китайском буквально переводится как «я идти офис». В китайском языке все просто — даже названия месяцев не какие-то там январь, февраль и т. д., а — первый месяц, второй месяц и третий месяц. И так все двенадцать. Дни недели — тоже просто — первый день, второй и… ну вы догадались. Как сказать «жена» или «любимая»? Очень просто — берете иероглиф «любовь» (кстати тот самый, что у Гаары на лбу) и добавляете иероглиф «человек». Айрен получается — любимый человек. Просто же?

Но основная засада в китайском языке… вернее даже две засады заключаются в том, что в китайском языке пять тонов и если перепутать их, то смысл меняется и порой меняется кардинально. Китаисты шутят, что слог «ма» можно прочитать четырнадцатью разными способами и это шутка всего лишь наполовину. В зависимости от тона слог «ма» может обозначать как «мама», так и «лошадь», или вопросительный знак. Знаменитое «Хао ма» — вот как раз пример. А мне вот на ухо медведь наступил. Такой здоровенный, в пять центнеров весом, циничный и волосатый представитель вида Ursidae — и не просто наступил, а потоптался, неторопливо, с наслаждением, с чувством, с толком, с расстановкой. В результате ни я сам в прошлой жизни, ни Кента-кун в этой не обладали музыкальным слухом и на слух воспринимать китайский было полбеды. Говорить — чтобы говорить надо было этим слухом обладать хотя бы в зачаточном его состоянии. Вот не выйдет из меня Юнми, не стоять мне на сцене, раздавая автографы в толпе разгоряченных поклонниц. Ну и ладно. Юнми, кстати, пять языков знала в совершенстве, какая умница. У меня из предметов гордости только английский. Потому что русский и японский — вроде как родные и достались без всяких усилий. Английский — это да. Учите дети языки, пригодятся в случае перерождения.

А вторая засада с китайским языком — это их пять тысяч иероглифов. Которая, кстати отчасти купируется тем, что вся японская письменность выросла из китайской и эта их кандзи — по сути традиционные китайские иероглифы. Которые Кента-кун знает. Не все, но знает. В Японии невозможно вырасти и не знать кандзи.

Ну и хрен с ним, с китайским языком, хрен с ним, с музыкальным слухом, я и песен-то никаких не знаю толком, ни слов, ни мелодий. Когда я пою дома — соседи вызывают полицию и просят прекратить мучать кошку. Значит слава айдола мне не грозит, в принципе не очень-то и хочется. Это только на вид круто — айдолом быть. У них контракты, у них жизнь, спрессованная в одно шоу, постоянный стресс и напряжение, обязанность вести себя так или иначе. Не понимаю, и чего люди туда ломятся. Самая главная ценность жизни — это время. И свобода распоряжаться этим временем. Прожить жизнь, будучи ведомым чужими страстями — вот какой бред. Не, мне нужна свобода, я хочу прожить новую жизнь весело, нафиг, нафиг. Тем более что те же айдолы заключат контракт что они не будут вовлечены в романтические отношения, потому что настоящий айдол — он/она женат/замужем за своей аудиторией. А у меня есть смутные подозрения, что вот такого пункта в контракте я не вынесу и пошлю лесом весь шоу-бизнес — вот прямо прямой дорогой, не сворачивая, пока не упрутся.

Как говаривал Владимир Ильич, поглаживая мешочек с пеплом своего брата — мы пойдем другим путем. Каким?

Пока я задаюсь этим вопросом, а в уши льется лекция от Oversimplified про период сухого закона в Америке — руки сами нарезают томаты, одним движением ножа скидывают их с пластиковой доски в стеклянную миску, теперь — почистить лук, нарезать полукольцами, подавить полукольца руками, поперчить, посолить, достать сковородку, протереть ее полотенцем, поставить на огонь — у нас газовая плита, сковорода нагревается почти мгновенно.

Я узнаю, что в Америке в девятнадцатом веке приходить на работу трезвым или вообще быть трезвым — было эдаким моветоном, вроде никто ничего и не скажет, но посмотрят косо. И все эти штампы из голливудских вестернов, когда приходя в салун первым делом требовали выпить и явно не воду (я просил выпить а не помыться, сынок!) — это даже и не штампы. Так и было. Также что в салуны не пускали женщин и негров… а также трезвенников. Так что сухой закон, который в сущности объявил все эти салуны вне закона — послужил делу сегрегации общества и равенства всех перед бутылкой виски. Или вина. Думаю, что наша мама вполне вписалась бы в атмосферу подпольных вечеринок Чикаго тридцатых годов.

Что-то тычет меня в спину, и я оборачиваюсь, вытаскивая наушник из уха. Сзади стоит Хината с очень недовольным лицом.

— Доброе утро — говорю я негромко, чтобы не разбудить маму на диване: — завтракать будешь? Как раз готовлю…

— Кента, что у тебя с головой?! — шепотом возмущается сестренка: — как ты мог забыть, что вчера Айка-чан осталась ночевать в нашем доме?!

— Да не забыл я. — отвечаю я, помешивая лук и помидоры на сковороде. Сковорода скворчит, но тут уж ничего не поделаешь. Ставлю на огонь и чайник — кофе у нас в доме только растворимый, никто не является фанатиком зернового, ничего, будет время я научу их что такое настоящий кофе в турке с утра.

— Не забыл я, что вы с ней допоздна в свои игры рубились у тебя в комнате, а в результате она на последний автобус опоздала. И ночевать у нас осталась. Вот, для нее тоже завтрак сейчас будет… как говорится гость в дом — бог в дом.

— Ты дурак, братик — безапелляционно заявляет Хината: — вот дал же бог старшего брата…

— Да что не так?! — шепотом шиплю я, следя за огнем и сковородой, тут главное — не сжечь лук, а карамелизовать его до коричневого цвета, а то газовая плитка тут ядерная, не уследишь — вмиг все сгорит.

— Хорошо. — говорит Хината и отходит на шаг от меня: — вот посмотри на меня. Что видишь?

— Э… ну вижу симпатичную юную бестию, которая продолжает разговаривать загадками. И у тебя волосы смешно торчат.

— Что? — Хината озадачено оглядывается вокруг в поисках зеркала, потом спохватывается и топает своей ножкой — фирменный жест, но сделанный осторожно, ее ступня останавливается в нескольких миллиметрах от пола и мягко опускается — чтобы не разбудить маму, конечно же.

— Я в пижаме — объясняет она таким тоном, каким обычно разговаривают с олигофренами и маленькими детьми: — а ты в трусах. То есть практически голый. А у моей подруги теперь — поражение сетчатки глаза твоим непотребным телом! Она с утра вниз спустилась, а там ты голый яичницу жаришь!

— Во-первых — это яичница с помидорами, а во-вторых, я не голый. Сейчас, погоди. — мысленно прикидываю ситуацию к шаблонам поведения «среднего японца» и вынужденно констатирую, что и Кента и все члены его семьи — никогда не выходили из своих комнат без пижамы или иной одежды. В трусах по дому никто не ходил, да. Помимо всего прочего — обычно поздней осенью в доме было довольно прохладно… но не сегодня. Было несколько теплых дней и ночей, дом прогрелся, и я не замерз, выползая из-под одеяла. И поперся на кухню в чем мать родила — то есть в трусах и тапочках.

— Ладно — говорю я примирительно, выключая огонь под сковородой. Яичница готова: — ладно, я понял, был неправ, забылся. Пойду одену пижаму. Или там штаны с футболкой. Или смокинг. Или полный рыцарский доспех. Что там является приемлемым.

— Иди хоть что-то одень. Стыд свой прикрой. — говорит Хината: — а то у меня в комнате уже одна травмированная девушка сидит. Кто же по дому в трусах ходит? И…

— Доброе утро, зайчики… — над спинкой дивана появляется всклокоченная голова нашей мамы: — что же вы так кричите с утра…

— Ой, извини ма, это все Кента — тут же ориентируется в ситуации Хината: — ходит, наших гостей пугает…

— Хм? — мамин взгляд фокусируется на мне, она изучает меня, потом зевает и трет лицо ладонью: — Кента, мальчик мой, ты там в трусах или совсем голый? И почему ты голый? Неужели все-таки у тебя и Айки-чан все получилось? Мне надо заказывать торт?

— Мама! — Хината стремительно краснеет: — что ты такое говоришь?!

— Ой, только не надо мне тут «мамкать» — отвечает та, поправляя взлохмаченные волосы: — я ж вижу, как она на Кенту смотрит, думала для того и осталась, чтобы ночью в спальню прокрасться… в наше время дети такие ранние… — жалуется она в пространство: — так недолго и до свадебных колокольчиков, а Кента-кун?

— Я сейчас оденусь — отвечаю я, предпочитая не обсуждать матримониальные планы с собственной матерью, на этом поле любой мужчина, какой он бы ни был здоровенный, волосатый комок мышц и тестостерона, чем бы он ни занимался, сколько бы у него ни было денег — безнадежно проиграет своей маме. Потому что мамы знают, кто именно нужен их сыновьям. Конечно же знают это намного лучше, чем сами сыновья.

— Уж соблаговоли. — кивает мама и встает с дивана, потягиваясь: — а я пойду, пожалуй, в спальню, посплю еще немного. Ваш отец… вчера опять не пришел, он написал, что у него аврал на работе. — она встает, заматывается в плед, наклоняется, чтобы подобрать с пола туфли, охает и хватается за голову. Мы молча смотрим, как она уходит в спальню, по дороге поцеловав каждого из нас и пробормотав что-то вроде «доброгоутразайчикияспать».

— Она опять в туфлях была… — замечает Хината, после того как мама уходит в коридор и оттуда раздается щелчок язычка замка на двери спальни.

— Я заметил. — киваю я. Дома никто не ходит в обуви, мы же японцы. Только одна причина может заставить женщину надеть дома туфли на высоких каблуках, туфли, на которых она никогда не ходит нигде кроме дома. И только перед одним мужчиной.

— А еще у нее чулки в сеточку были — сплетничает Хината: — а папа опять вчера не пришел… мужики — козлы.

— Быстро ты выводы делаешь. — говорю я. Отец и вправду дома практически не появляется, но это же обычная практика в Японии, с их выгоранием на работе и прочим. Более того, родители тут и спят в отдельных комнатах и, насколько я понимаю, поведение мамы в этом плане — нехарактерно для средних домохозяек. Опять-таки не мое это дело, а раз так, то и встревать не стоит.

— Ладно, завтрак готов, пойду одену что-нибудь, чтобы твою подругу не травмировать. — говорю я. Хината машет рукой, мол иди, иди уже. Она накрывает на стол, достает приборы, чашки и расставляет их по столу. Я поднимаюсь по лестнице, гадая, почему у японцев не принято ходить дома в трусах — и не говорите мне, что тут дело в отсутствии центрального отопления, потому что и летом они в футболках да рубашках дома сидят. Даже в жару. От нации, где до девятнадцатого века все бани и купальни были совместными — как-то неожиданно. И вообще, тема обнаженного тела тут вовсе не табу, даже в младшей школе, когда изучают строение тела человека — не обходят вниманием ни гениталии, ни процесс дефекации… довольно откровенные у них уроки в школе. А как в гостиной — так ужас, ужас и вообще. Наверное, тут дело именно в месте и ситуации — как неприемлемо прийти на бал в шортах и майке-алкоголичке, или на пляжную вечеринку в смокинге и с гвоздикой в петлице.

Дверь в комнату Хинаты открывается и оттуда выходит Айка-чан, она поднимает глаза от своего телефона и видит меня.

— Доброе утро — говорю я как можно более дружелюбно, стараясь купировать моральную травму у подружки моей младшей сестры.

— Кьяя! — пищит подружка моей младшей сестры и исчезает за дверью, мгновенно покраснев до кончиков волос. Я только головой качаю вслед. Японцы. Культурные различия и все такое.

Завтрак прошел довольно неловко — Айка-чан молчала и краснела каждый раз, как смотрела в мою сторону. Хината была чем-то недовольна. В ответ на мою неуклюжую попытку пошутить в тему и сделать комплимент присутствующим — что-то сложилось не так и весь заряд комплимента пришелся прямо в неопытное девичье сердечко Айки-чан, в результате чего она стала едва не малиновой и срочно убежала в ванную комнату, а Хината сказала что я — увалень и ничего в женщинах не понимаю. С чем, я, кстати — согласен. На этом обоюдном согласии я и решил попросить у Хинаты денег взаймы.

— Ты пойми, мне на две недели — говорю я ей: — я все подсчитал. Две недели и верну. По частям — по десять тысяч каждую неделю.

— Будешь должен. — мгновенно выдает Хината: — помимо того, что долг отдашь — сводишь нас в кафе с Айкой.

— Уже двоих?! — представив себе цены в этой кафешке, что в торговом центре — я ужасаюсь.

— Ой, да не жмись ты так, все равно у тебя выхода нет — говорит Хината: — маму ты будить не будешь, а деньги она только вечером выдаст. Так что, по рукам?

— Ээ… но только тогда, когда у меня деньги будут — говорю я: — сперва я тебе отдам, а то откуда у меня…

— А ты у меня займешь — объясняет сестренка и я чувствую, как у меня дергается глаз. Как там «прикончи меня, брат — так у меня патронов нет — так я тебе продам».

— И процентов не возьму… почти — говорит она, глядя на мой дергающийся глаз: — предложение месяца. Бери, не пожалеешь. Только сегодня. Аттракцион невиданной щедрости от сестрички Хинаты.

— Ты не пробовала у Сатаны в отделе продаж работать? — спрашиваю я, справившись с изумлением: — души покупать и все такое? Тебя бы вне конкурса взяли.

— Эти дилетанты — машет рукой она: — так что? Нужны деньги?

Деньги я, конечно, взял. Упавший в реку — дождя не боится. Как бы эти кабальные сделки не закончились долговой ямой и продажей с открытых торгов в рабство, но тут уж пока выбора нет. Взяв деньги у Хинаты и даже составив какой-никакой договор займа на клочке бумаги — я попрощался с румяной Айкой и отчалил в спортзал. Первое посещение школы бокса Иназавы. Вечером я буду разбирать свои навыки из прошлой жизни, что может пригодиться, где можно воспользоваться разницей между мирами, раз уж благословения Гуанинь у нас не предвидится. Но первым делом — подтягиваем свои навыки владения телом. Что бы ни говорили, но даже в современном мире умение постоять за себя — все еще востребовано для мужчины. И даже не в плане драки в переулке или там ритуального поединка «выйдем-поговорим». А скорее в плане умения сказать «нет», отстоять свои границы — даже перед большим и страшным. Кто бы это ни был. Умения справиться со своим страхом. И вот тут была одна засада, леди и джентльмены. Я прекрасно помнил, как дрожали мои руки и ноги в момент драки. Как тело становилось словно чужим и каких усилий требовалось мне, чтобы заставить его двигаться. Это тело не привыкло к конфликтам, не привыкло к адреналину и тестостерону, не привыкло к такого рода стрессу. Это я — в прошлой жизни — научился не бояться. Преодолевать свой страх. Но тело Кенты имеет свой гормональный баланс и привычно реагирует на ситуацию «бей или беги» — в сторону бега и соглашательства. Значит надо тренировать организм в другую сторону. Научить тело реагировать на опасность, обучить терпеть физическую боль и не бояться конфликта. А то сейчас получается, что духом-то я борзый, а телом — слабоват. Это верный путь к тому, чтобы меня поколотили в конце концов. Потому расставляем приоритеты — сперва привести это тело и его гормональные отклики и реакции в приемлемое состояние, а уж потом — думать о том, как захватить мир и править им незаметно для санитаров. А то руки у меня дрожат и слабость накатывает, непорядок. Мы тут должны быть как берсеркеры — уметь терпеть боль, уметь причинять боль, обожать причинять боль и идти ей навстречу. Только так побеждают. Размышляя в таком ключе, я и не заметил, как оказался перед стеклянной витриной «Школы Бокса». Первая тренировка. Ave, Caesar, morituri te salutant!

В понедельник у меня болело абсолютно все. Все мышцы, о существовании которых Кента даже и не подозревал. Сущим мучением были лестницы — подъем по ним отдавался болью в ногах, но еще хуже был спуск. Для того, чтобы встать с унитаза — приходилось помогать себе руками, упираясь в колени. Первая тренировка прошла просто замечательно. Я слишком увлекся и перетренировал это тело, особенно при работе с лапами и на груше. К спаррингу меня пока никто не допускал, да и я и сам понимал, что рановато еще, но все равно увлекся. Привычки и рефлексы старого тела словно бы просыпались в этом, просто при повторении движений, казалось, вот-вот и все станет совсем хорошо, а потом… потом я потянул спину. И коленку. Левую, ту, стоит впереди. Черт, теперь придется опять беречь руку и коленку, а я не уверен, что у меня есть такая опция, судя по тому, как Дзинтаро зыркает в мою сторону. Наверное, опять попробует подкараулить меня после школы… придется предпринимать меры.

Делая вид, что увлечен темой урока, я думаю о том, как избежать встречи с Дзинтаро на невыгодных условиях. Невыгодные условия — это в кругу его друзей и приятелей, там, где он имеет авторитет. Да, сам Дзинтаро не похож на человека, который нападет со спины, или будет пинать упавшего или толпой на одного, но в толпе, в группе, в стае молодых хищников вещи легко выходя из-под контроля. Уверен, что он и издеваться над Томоко не хотел, это у него фрустрация и разочарование вылилось в такую вот форму, но он не понимал, что подобная ситуация легко могла превратиться в групповое изнасилование девушки, например. Вот что должно было произойти, если бы она сняла с себя лифчик? Конечно, требование снять все. А если бы она и на это пошла? Толпа чувствует жертву, чует слабость как хищник чует кровь. Если бы Томоко не пошла в каморку для инвентаря, если бы она, услышав требования «расстегни блузку» — сразу и решительно послала бы всех лесом — ситуация была бы совершенно другой. Ну, поругались бы Дзинтаро и Томоко — и всего лишь. Все бы об этом на завтрашний день забыли. Но как только она стала расстегивать блузку, уступая требованиям — толпа завелась. Каждый по отдельности — хороший парень, я уверен, и такая ситуация на холодную голову никому из них не понравится. Но вот в толпе, когда горячая молодая кровь и животные гормоны бьют в голову — они перестают думать. За них начинает решать коллективный разум… который объединяет их всех. А что может быть общего у ботаника, который коллекционирует мангу, спортсмена, который думает о соревнованиях, отличника и культурного мальчика? Общее у них только основание пирамиды Маслоу, а в основании этой пирамиды нет места совести или самореализации или культурному коду, жалости и прочим наворотам цивилизации. Общим желанием толпы было — развлечься, увидеть сиськи, унизить, испытать сладость власти над человеческим существом, пребывая при этом в безопасности. А отсутствие сопротивления только убеждает их что все они делают правильно. Так что в той самой кладовке я защитил не только Томоко, но и всех остальных — того же Дзинтаро, ведь случись что — он бы отвечал за весь этот бардак. Хотя слышал я, что здесь жертвы таких вот происшествий — предпочитают умалчивать о происшедшем, что, конечно, ненормально.

В любом случае — даже если сам Дзинтаро сейчас хочет справедливого ритуального поединка для восстановления своего социального статуса в классе, — еще не факт, что все пойдет так как он думает. Мне в принципе не хотелось принимать бой сейчас, когда у меня заведомо невыгодное положение, но если придется — то лучше провести его не в окружении его друзей, которые могу и вмешаться. Как вариант — попросить Хироши привести побольше зрителей, он парень продувной, он еще и билеты на представление впарит. Поглазеть на такое событие никто не откажется, а значит ситуация будет более контролируемой, ни сам Дзинтаро, ни его дружки не станут нарушать правила поединка в таком вот случае. Хорошо.

Но мне хотелось бы избежать всех этих поединков хотя бы на некоторое время и для этого есть только один выход. И этот вариант даст мне как возможность восстановиться и хотя бы немного привести в порядок свое тело, а также оградит меня от других желающих поправить свой социальный статус поколотив меня. Решено — на перемене подойду к Дзинтаро первым. Хотя бы потому, что бегать от него утомительно и непродуктивно. И унизительно.

— Класс! Встать! — командует наша староста, Наоми: — Поклон! Спасибо за урок, сенсей! — мы послушно встаем, кланяемся и гудим привычную фразу «аригато годзаримашта, сенсей!». Я думаю о том, что вот так и тренируется покорность и следование социальным нормам в Японии — всеми этими поклонами и «позаботьтесь обо мне пожалуйста», структурой иерархии, где с самого детства приучают думать, что начальник, сенсей, старший — всегда прав. Да половина аниме и манги имеют героя, который не подчиняется этим самым социальным нормам и бросает вызов своим поведением — видимо это своего рода морально-этическое порно. Сами японцы не могут так, вот и реализуются, читая или смотря такие сюжеты.

— О. — как только учитель уходит за дверь под запоздалый «динь-донн-динь», рядом с моей партой материализуется Хироши: — слушай, Кента, я тебе уже говорил, что ты — классный друг и все такое?

— Денег нет. — я сразу же обламываю его надежды на халяву.

— Жаль — грустит он: — но вообще я не только о деньгах. Я…

— Погоди-ка, мне кое-что сделать надо — говорю я, вставая: — потом продолжим. — и я иду туда, где у окна стоит Дзинтаро со своими двумя приятелями. Они о чем-то говорят и хохочут — слишком громко, чтобы это звучало вежливо. Когда я слегка заведен, такой вот смех действует на меня как красная тряпка на быка. В голове сразу проносится мысль — подойти поближе и наклоном-поворотом головы вперед — снести ему переносицу, вдавив ее в лицо, а когда он схватится за нос и наклонится — схватить его за шею и всадить колено — еще раз, туда же. Возможно, локтем или основанием ладони, ребром кулака — по затылку. Поднять его за шиворот и вдавить этот мерзкий смех ему в глотку, заставить подавиться им… и я выдыхаю.

Отлично, думаю я, такие вот мысли — первый признак, что тело Кенты стало перестраиваться и в ответ на стресс реагировать агрессивно. Тестостерон, адреналин, это все нам сейчас нужно, пусть вырабатываются. Нельзя отбивать у тела первые реакции такого вот рода. Нужно их поощрять. Мысли — это только мысли, так? Неверно. Мозг часто не может отличить воображаемое от реального и если ты часто прокручиваешь в голове свою победу — он будет верить что ты победитель. И выделять гормоны, которые помогают тебе чувствовать себя таким, становиться сильнее, наращивать мышечную массу, быстрее реагировать на опасность.

— Чего тебе? — поднимает взгляд Дзинтаро. В его глазах — чистая, незамутненная ненависть. Вот и нажили мы себе первого врага, Кента-кун, но ты не переживай, их у нас еще много будет, мелькает мысль и я отодвигаю ее в сторону, сейчас мне нужно сосредоточиться.

— Дзинтаро-кун — говорю я: — мне кажется, что у нас с тобой остались… нерешенные вопросы.

— Остались — кивает тот: — мне надо тебе голову отвернуть. Тот раз был случайностью и ты это знаешь. Я хочу реванша.

— Конечно — отвечаю я: — давай разберемся раз и навсегда.

— Отлично — он встает с подоконника: — пошли сейчас?

— У меня растяжение руки — показываю ему забинтованное запястье: — ты же не хочешь, чтобы результатом была еще одна случайность? Хочешь победить как мужчина?

— Что? — он смотрит на бинты, потом пожимает плечами: — ну так лечи свои болячки. Как будешь здоров — я набью тебе морду в любое время.

— Договорились — киваю я: — тогда до встречи — и я разворачиваюсь. Иду к своей парте и только сейчас замечаю, что в классе стоит тишина. Все провожают меня взглядами. В основном сочувственными, но были и сомневающиеся. Томоко на первой парте опять сжалась в комочек. Надо будет с ней поговорить… если, конечно, она не против. Хотя фотография, которую она мне прислала в выходные — как минимум говорит о том, что она не против общения, но, видимо — не в школе. В школе она демонстративно избегает меня и даже не поздоровалась с утра. Хотя с Кентой никто особо и не здоровался, но от нее-то я ожидал хоть какого-то приветствия. Впрочем, спишем на культурные заморочки аборигенов.

— А ты неплох — такими словами встречает меня Хироши: — весьма неплох. Ты даже напоминаешь мне меня самого, но в молодости. Когда я был еще юн, наивен…

— О чем это ты? — спрашиваю его я. Он явно хотел, чтобы я задал ему этот вопрос, так что я и сопротивляться не стал — все равно же расскажет.

— Я о том, что все эти идиоты подумали, что ты и вправду хочешь с ним драться, а ты просто развел здоровяка, и теперь будешь до конца учебного года ходить с бинтом, а потом переведешься в другую школу. — говорит Хироши: — а при этом он сам скорее будет защищать тебя от других желающих надрать тебе задницу… ты почти так же хорош, как я в детском садике, когда заставил всех детей отдать мне свой десерт, подсадив на свой паука.

— Я думаю, что недели достаточно — отвечаю я: — ну или двух — как заживать будет — молодой организм показывает чудеса восстановления и на самом деле рука у меня уже не болит. У меня болят мышцы, но это пройдет. Мне нужны эти две недели скорее не для наращивания мышц — мышцы не успеют вырасти. Не для укрепления связок, которые тоже не будут укреплены достаточно, даже не для наработки привычки к агрессии. Мне нужны эти две недели для того, чтобы мои старые рефлексы были перенесены в новое тело, чтобы приспособиться к новым размерам и возможностям. Да, будет лучше, когда это тело станет сильнее, быстрее и крепче, но единоборства изначально были созданы для того, чтобы люди со слабым телом побеждали тех, кто сильней. За счет знания. За счет техники. А знания и техника у меня уже с собой, и я могу победить даже с телом Кенты, таким, какое оно есть сейчас. Первая тренировка показала, что это так. Нобу-сенсей даже спросил, не занимался ли я раньше боксом или иным боевым искусством. Пришлось соврать, что тренировался дома самостоятельно, перед зеркалом. Это объяснение вполне удовлетворило его, и он доверительно заметил, что знать технику удара и уметь ее делать — две большие разницы и что я молодец, что знаю, но вот силы и скорости мне не хватает. Что и требовалось доказать. Так что заставлять Дзинтаро ждать полгода я не буду, да и напряжно это будет — в первую очередь для Томоко, потому что у меня есть план, как заставить ее перестать сжиматься в комочек и жить с гордо выпрямленной спиной. У меня есть план, мистер Фикс.

— Что? — округляет глаза Хироши: — ты и вправду решил с ним биться. Вот серьезно. Я забираю свои слова о том, что ты умный и возвращаю свое мнение о том, что ты глупый. Но храбрый. То есть — отчаянный парень.

— Да, я понял. Слабоумие и отвага — наш девиз. — киваю я: — от тебя Хироши я иного мнения и не ожидал.

— Если превратить это в событие, то можно и денежек срубить на билетах — рассуждает вслух Хироши: — так и назовем «вечер избиения Кенты»… или нет — «Гордость и предубеждения Кенты и его падение»… хотя нужно короткое название для афиши… скажем — «Боль» или «Страдание». Уверен, билеты разлетятся как горячие пирожки.

Я не обращаю внимания на его треп и смотрю на переднюю парту, где сидит Томоко с закаменевшей спиной.

— Правда я не совсем понимаю твоих мотивов. Ты садомазохист? Любишь одеваться в сетчатые колготки и стегать себя хлыстом? Что с тобой не так? — заливается Хироши.

— Нет такого понятия — садомазохист. Есть садисты и мазохисты. Что в общем тоже не совсем верно — отвечаю ему я, потому что если не заткнуть Хироши, то это будет продолжаться долго. Лучший способ заткнуть человека — прочитать ему лекцию. Желательно скучную, нудную и долгую. Монотонным голосом, не обращая внимания на то, что он говорит. Метод глухаря на току.

— Половое поведение человека это всего лишь продолжение социального поведения. Изначально это такая же потребность, как и еда, сон, дефекация… с одной лишь разницей. Весь этот секс — это явление социальное, пожрать ты можешь и в одного, и поспать тоже. А вот секс в одного уже не получится, потому что то, что ты делаешь вечером под одеялом, Хироши — сексом не является. Пусть даже при этом ты и представляешь маму соседа. Ей, кстати уже пятьдесят пять, постыдился бы.

— Что? Да я … — Хироши аж задохнулся от неожиданности, но взял себя в руки.

— Это, дружище, так и называется — онанизм. А для секса тебе партнер нужен. Вот с едой попроще, хочешь пожрать — берешь и ешь. Бутерброд не скажет тебе «я устала, у меня голова болит и вообще не хочу». С другим человеком же придется договариваться, а у нее свои тараканы в голове, свои взгляды, свои принципы. Вот поэтому секс из разряда потребностей переносится в сферу чего-то запретного, постыдного и сложного. На самом деле все просто. Старина Фрейд в свое время говорил, что мы все делаем либо из страха смерти, либо от желания секса. Бояться смерти — вообще непродуктивно, рано или поздно все помрем… что и приводит меня к тому, что секс — штука для гордых и смелых людей. Так что я восхищаюсь твоей страстью к мамочке соседа. Что же до потребностей человека делать больно себе или другим — это уже совсем другая история, но я могу тебе рассказать, если ты настаиваешь…

— Пожалуй не надо — осторожно говорит Хироши: — я уже понял, что ты довольно много знаешь… для девственника.

— Пфф… — машу рукой я: — подобного рода выпады не могут поколебать дух настоящего девственника-теоретика. Лекцию о девственности и ее значении в истории и культуре человечества?

— Я пас — поднимает руки Хироши: — потом расскажешь, как меня рядом не будет. Вон сколько желающих. — в классе и впрямь царит тишина, а наша староста, Наоми — смотрит на меня, открыв рот и сделав такие круглые глаза, что я почти вижу в них свое отражение.

— Такахаси-кун! — наконец не выдерживает она: — минус в дисциплинарный журнал за непристойное поведение!

— У нас есть дисциплинарный журнал? — спрашиваю я у Хироши. Тот пожимает плечами и поворачивается к старосте.

— У нас есть дисциплинарный журнал, Наоми-тян? — повторяет мой вопрос он.

— Э… я его только что завела! — отвечает староста: — чтобы бороться с такими… непристойностями и грубостями!

— Да я ж ни слова непристойного не сказал. — удивляюсь я. Вот как в классный чат выкладывать фото полуголой одноклассницы и писать, что шлюха — так ничего, а стоит только о сексе поговорить громко — так сразу ужас-ужас и неприлично как. Вот это все у них из-за культуры бумажных стен — все в этих домишках слышно, потому они и делают вид, что ничего не замечают. Слышал я, что иначе было бы невозможно в таких вот домиках любовью заниматься без того, чтобы с утра все только ваши ночные упражнения не обсуждали. А так выработали японцы в себе социальную слепоту и глухоту. Потому, кстати и в метро девушек могут ощупать и поприставать — все делают вид что это их не касается, как и сама жертва. Приучены. И у нас тоже — фото в закрытом чате класса, надпись тоже, вслух никто ничего не сказал, но все осудили — и замечательно. Внешние приличия соблюдены, никто ничего не заметил.

— Все равно! — говорит староста: — нельзя о таком вслух!

— А как же тогда? Шепотом под одеялом? — снова удивляюсь я: — хотя ладно. Если вас смущает, больше об этом не буду.

— Буду благодарна! — заявляет староста. Благодарности в ее голосе совсем не слышно. Она садится на место и сердито скрещивает руки на груди, всей своей позой показывая как она негодует.

— А ведь я с ней в младшую школу ходил — говорю я задумчиво: — кто бы знал, что она такая вот вырастет.

— Ладно, бывай, Кента-кун. — хлопает меня по плечу Хироши: — пойду я, а то звонок скоро. Ты только в первом раунде не падай, падай во втором, я ставки на тебя организую, даже поделюсь. — и он уходит, довольный собой и прожитым днем. Бывают же такие люди.

После уроков я захожу в медицинский кабинет — показать руку, тут с травмами строго, если заметили бинты — будь добр медсестру посетить. Я только за посещение медицинского кабинета — уж больно хорошее впечатление у меня осталось от Минори-сан. Но медсестры в кабинете нет, в кабинете сидит, как ни странно — наша староста, Наоми.

— Кента-кун! — восклицает она, увидев меня: — т-ты что тут делаешь?

— У меня рука — показываю я бинты на запястье: — связку потянул что ли. А ты что тут делаешь, Наоми-тян?

— А я… я помогаю Минори-сан иногда. Как председатель комитета. — поясняет она и почему-то краснеет: — она скоро будет, просила подождать.

— Понятно. — я сажусь на стул, рядом со столом, на котором лежат журналы и стетоскоп. Некоторое время мы молчим.

— Кхм… Кента-кун? — говорит староста через пять минут неловкого молчания. Обычно я пытаюсь развеять такие вот неловкие молчания, но после того, что было в классе — стараюсь не создавать себе плохого имиджа без нужды. Староста и так возмущена была, чего ее драконить лишний раз. Или пугать.

— Да? — я поворачиваюсь к Наоми. Она мнется и краснеет.

— Ты только не подумай — говорит она: — мне в общем то все равно. Но я же староста, я должна знать. У меня ответственность за других.

— Да? — повторяю я, избрав путь немногословия — просто потому, что не понимал о чем речь.

— И… ты похоже хорошо разбираешься… ну то есть у тебя есть опыт и … — она мучительно пытается подобрать слова, попутно краснея.

— Не стесняйся — поощряю ее я: — говори, а я выслушаю.

— Ну… честно говоря мне стыдно — выдавливает из себя староста.

— Не переживай, обещаю, что не буду тебя осуждать и не расскажу никому об этом разговоре — применяю я обычную тактику приручения пугливых маленьких животных — не делать резких движений и присесть, уменьшая свой рост.

— Ну… вот. Там в классе ты говорил, что… а я староста и мне нужно знать все раньше остальных… — продолжает выдавливать из себя Наоми: — и потом… это не потому, что у меня есть… у меня нет, но все же…

— Если ты не готова — можешь не говорить. — отвечаю я. Мне не то, чтобы было жутко любопытно, что там на уме у нашей высокоморальной и целомудренной блюстительницы приличий в классе. Такие как она смущаются при одной мысли о пестиках, тычинках, детях, которых находят в капусте и оголенной щиколотке. Вникать во внутренние конфликты пуритан мне не с руки.

— Нет — староста выпрямляет спину и смотрит мне прямо в глаза: — я должна! Я — староста, в конце концов!

— Ну, тогда — давай, выкладывай.

— Кента-кун, пожалуйста научи меня тому, что ты знаешь о мазохизме и садизме! — наконец выпаливает староста и склоняется в глубоком поклоне, ее длинные черные волосы собраны в хвост на затылке и я вижу, как пламенеют алым цветом ее уши.

— Э… — говорю я, глядя на ее затылок: — а ты уверена, что в обморок по дороге не упадешь? И…

— Полагаюсь на вас! — не разгибаясь говорит Наоми-тян: — пожалуйста, позаботьтесь обо мне!

Нет. Конечно же нет. Нет и нет. Вот чего мне только не хватало — так это лекции о сексе несовершеннолетним японским школьницам читать. Сама идея уже казалась подозрительной, из разряда «скользкой дорожки» и «коготок увяз всей птичке пропасть». И вообще, повадился кувшин по воду ходить, тут ему и конец настал. Почему-то интуитивно я был против. Начать с того, что у меня проблемы с критическим восприятием окружающей действительности, что я лично списываю на гормональные изменения и чувство легкой эйфории после «воскрешения» и «попадания» в молодое тело, плюс бардак в голове после слияния памяти Кенты и моей. Сесть и сосредоточено подумать о своем положении, обдумать стратегию новой жизни — все было не с руки, а это верный признак того, что я избегал об этом думать, предпочитая заниматься чем угодно, но только не этим. И тут тоже — организм как-то уж слишком резко воспротивился идее.

Глядя на старосту, все еще склонившуюся в поклоне, я понимаю, что и отказать, просто сказав «нет» — тоже не вариант. Японцы вообще очень редко говорят «нет». Существует невероятное множество способов намекнуть что ты не хочешь этим заниматься… но в силу социальной неловкости самого Кенты — у него такие ситуации обычно заканчивались тем, что он попросту брал на себя очередные завышенные обязательства — стать ответственным за украшение класса на праздники, например, или там внеочередное дежурство. Он не умел отказывать. Я умею, но не будет ли это слишком большим культурным шоком? Конечно есть вариант «предоставь-ка мне оленя, чтобы золотом рога»… но сперва попробуем мягко.

— Наоми-тян — кланяюсь я в ответ, играя во все эти игры: — к сожалению у меня сейчас трудный период, я отстаю в учебе и клубной деятельности, и сейчас я намерен сменить клуб и не знаю, насколько у меня будет время для такого. А изучение подобного рода вопросов требует достаточного времени.

— Ничего страшного, Кента-кун — выпрямляется староста и перестает напоминать своими щека и ушами варенную свеклу, тут она в своей стихии, организация процесса обучения и прочее: — мы можем заниматься в свободное от учебы время, а кроме того взамен я могу подтянуть тебя по другим предметам.

— И… — мягко не подействовало. Придется надавить. Вспоминаю свою младшую сестру, вот кто у нас социальная акула. Как там — «ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения».

— Если мы будем заниматься обучением, вам придется меня слушаться, Наоми-тян — продолжаю я: — это поставит нас в положение «учитель — ученик». Вы же понимаете… — я делаю длинную паузу, пусть у нее у самой голова поработает, пусть она сама себе представит как я ей лекции читаю, а она записывает в тетрадку — кому охота ниже на социальную ступеньку становиться. Она и староста-то только потому, что ей командовать нравится и власть ощущать, она на такое в жизнь не пойдет. Кента ее знает чуть ли не с детского садика и она всегда такой была — властная, амбициозная, порой резкая, не привыкшая углы срезать. Склонить голову перед Кентой, ее одноклассником… не, не верю. Как результат — она откажется от своей дурной идеи, а у меня появится время разобраться с самим собой, своим социальным статусом, своей рукой, своими рефлексами и своим телом. И выработать стратегию. А еще может быть — поухаживать за Мидори-сан, вот уж кто притягивает меня со страшной силой, вчера даже снилась ночью, чертовка. В своей кокетливой шапочке и в белом халатике с бейджиком… правда во сне этот халатик был очень прозрачный, да и не удержался на ней долго. Просыпаться не хотелось.

Почему это происходило? Да потому что именно Мидори-сан была для меня сексуально привлекательной — по возрасту и телосложению. А одноклассницы пока еще воспринимались мною как толпа мелких девчонок, по рублю пучок. Буду ли я по-прежнему к ним так относиться, или со временем все же приму своей здешний возраст — не знаю. Но пока, пока ни фоточка Томоко в моем телефоне, ни все эти коленки-лодыжки-щиколотки из-под коротких юбочек — ни черта меня не возбуждали и не вызывали никаких желаний и ассоциаций. Прекрасно понимаю, что это не так и что они все уже подростки и что в их возрасте в Японии уже всякое бывает, но инерция мышления и восприятия — страшная штука. Если куда меня и тянет слюни пускать — так это в отношении Мидори-сан, которая у нас одинокая незамужняя женщина и все такое. Кроме того, Мидори-сан у нас еще и обладательница широких бедер и объемной попы, что для местных редкость. И грудь — тут я понимаю, что в ее бюстгальтере может быть пуш-ап и все такое, не берусь гадать как там все будет, но в своем халатике она выглядит сногсшибательно. Надо бы себе еще что-нибудь повредить… что-нибудь не сильно важное — чтобы ходить в медпункт.

— Хорошо — кивает Наоми: — конечно я понимаю… Кента-сенсей.

— А? — я немного задумался и сперва не сразу понял, о чем это она. А потом как понял! Титул «сенсей» тут не хухры-мухры, это прямо-таки титул. Сенсей — уважаемый человек. Сказав — «Кента-сенсей» Наоми все карты мне спутала, у меня сейчас совсем нет оснований отказать ей. Не знаю, что у нее в голове, и почему я неверно спрогнозировал ее поведение, но теперь либо придется с ней реально заниматься… чего опять-таки очень охота избежать… либо она откажется сама.

— Наоми-тян — строго смотрю на нее я: — такое обучение не для всех. Теория — это всего лишь теория. Никто не может обучиться чему-либо без проверки теории на практике. Насколько ты готова к такому?

— Что?! Я к т-такому не готова… — мотает головой Наоми, конечно, понапридумывав себе всякое разное, хотел бы я на картинки в ее голове в этот момент посмотреть, уж больно у нее уши опять загорелись.

— Увы — развожу руками я, внутренне торжествуя. Раунд за умным Кентой, хитрым Кентой, Кентой — знатоком женской психологии: — увы, но такие знания не для всех. Обывателям не понять, но эти знания могут разрушить твою картину мира, так что лучше тебе и не пытаться познать запретные знания! — тут я конечно, дал газу, но уж не смог удержаться.

— Но мы же можем попробовать до тех пор, пока… пока это не станет совсем неприемлемым? — спрашивает Наоми.

— Хм — эта мелкая продолжает настаивать на своем! Хорошо, думаю я, тут все просто — вот сейчас сразу же надо потребовать это самое неприемлемое… так, чтобы потом с ней не поссориться окончательно, но и такое, чтобы для нее, старосты класса было точно невыполнимым. Посередке пройтись, так сказать. Ладно, придется немного объяснить, чтобы у нее не возникло мысли, что я от нее отделаться хочу… надо интегрировать неприемлемую просьбу, обосновать ее необходимость. Ага, есть мысль!

— Хорошо — говорю я: — хорошо. Давай тогда начнем с азов. Ты как староста класса и отличница — прекрасно знаешь о том, что человеческим поведением управляют гормоны. Все эти эндорфины, дофамины, кортизол, адреналин и так далее. Так вот, эндорфины — а их часто называют гормонами счастья — часто выделяются в ответ на боль или стресс. У некоторых людей вырабатывается условный рефлекс — боль — эндорфин. Так, например, все эти связывания и порки — где-то основаны на контрасте, когда причиняется боль, выделяются эндорфины, потом перестают причинять боль, выделяется дофамин. Это, конечно очень и очень упрощенная схема, на самом деле все намного сложнее и зависит от мозга, от предыдущего опыта и выстраивания нейронных связей в мозгу, но первая приблизительная связи боли и удовольствия — вот такая. Однако для человека, как для социального существа физическая боль уступает по степени важности боли моральной. Социальному страху. Для человека важнее положение в коллективе, его социальный статус. Постоянное напряжение в удержании своего социального статуса приводит к депрессиям и эмоциональным выгораниям. Так, например директора фирм, начальники, генералы в армии — на своей основной работе слишком властные, отдают приказы и не терпят неповиновения. И часто такие люди в интимной сфере хотят реализовать как раз полную зависимость от партнера, стать рабами, получить даже не физическую боль а унижения. Стать вещью. Перестать принимать решения. — я смотрю на все еще красную Наоми. Прекрасно, процесс идет.

— Равно и наоборот. Люди, которых гоняют на работе — какие-нибудь мелкие клерки или работяги — после работы напиваются и идут гонять свою жену и детей, потому что на работе их все тыркают. Для них в интимной жизни часто востребована роль Хозяина. Мастера над рабами. И это тоже крайне примитивная схема, на самом деле все гораздо сложнее но для начала, для примерного понимания пойдет. Видишь ли, все это, весь этот секс — это глубоко индивидуальная вещь и находится не на гениталиях, а в голове. Потому одна вещь, если ты просишь меня прочитать тебе лекцию — так ты просто книгу возьми и почитай. А если исследовать эту тему для тебя индивидуально, глубоко — то мы можем погрузиться в самые интимные глубины твоей души… туда, кого ты никого не пускаешь. Я думаю, что ты уже к такому не готова, извини, Наоми-тян.

— Не смей меня недооценивать, Кента-кун! — староста упирает руки в бедра и смотрит на меня с вызовом: — я всегда побеждала в соревнованиях и тестах.

— Охо-хо — вздыхаю я: — это как раз противоположное. Как раз тут-то надо смириться и… ай, ладно. Практический урок, он же тест. Если не потянешь — разбегаемся и этого разговора не было и без обид, хорошо?

— Да. Конечно. — кивает Наоми, она настроена решительно.

— Хорошо. — все, ловушка готова, жертва сама себя сюда завела. Сейчас я дам ей задание «приведи-ка мне оленя, чтобы золотом рога» а «тех оленей, ты не ври — нет ни в Туле, ни в Твери… что в Твери, в самом Багдаде их от силы штуки три». Наоми откажется участвовать, мы спокойно разойдемся, вопрос будет исчерпан и на меня она злиться не будет. Сама же отказалась. Быстро окидываю взглядом помещение. Медпункт у нас простой — большое помещение, у стены четыре пустые кровати, с белыми ширмами, которые могут задергиваться, скрывая лежащего на них. У другой стены — стол, за которым обычно сидит Мидори-сан, два шкафа с оборудованием и медикаментами, тумбочка, два стула и кресло Мидори-сан. На столе — журналы, стетоскоп и всякая канцелярская мелочь. Я шарю рукой в открытой коробке с мелочью и нахожу два канцелярских зажима. То, что надо.

— На, возьми — протягиваю я ей. Она берет у меня два канцелярских зажима и внимательно их рассматривает. Поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Сейчас зайди за одну из ширм и прицепи эти штуковины себе на соски — говорю я самым расслабленным тоном, который только могу себе позволить. Подобное требование без предыстории звучало бы как произвол, а с обоснованием — вполне себе. Однако и выполнить его Наоми не сможет, а значит наконец оставит меня в покое. Так что… как там говорила монашка, после того, как ее в переулки изнасиловала рота солдат — и вдосталь и без греха.

— Что?! — глаза у Наоми заметно округляются и я торжествую. Ага, получай, фашист гранату! Думали опять на Кенту лишние социальные обязательства повесить? Фиг вам. Я еще подработку себе найду, у меня спортзал больше половины карманных денег съедает, мне деньги нужны, у меня потребности, я — молодой организм. Мне нужны перчатки, ладно бинты я купил, они копейки стоят, но перчатки желательно свои, а они дорогие, вот поставит меня сестренка на счетчик и полгода не смогу на перчатки накопить. Так что из школьного клуба я уйду и найду себе подработку. У меня и так времени нет, а напрягать маму «дай денег» — ну совсем неправильно. Уверен, что она бы дала и только порадовалась, но, блин…

— Но… — Наоми смотрит на канцелярские зажимы, потом непроизвольно опускает взгляд на свою грудь и облизывает пересохшие губы. Да, сейчас она представляет, как ей будет неприятно, когда холодный металл зажимов сожмет ее теплую, упругую плоть. И как ей будет стыдно. А еще она думает о том, что сделать это — означает подчиниться.

— Вот видишь. — говорю я: — сегодня ты многое узнала. Большего тебе и не надо, зачем? Ты же правильная девушка, не извращенка какая-нибудь, верно? Так что давай, верни мне эти штуковины, и мы забудем про этот разговор… — я протягиваю к ней ладонь.

— Вот как… знаешь, Кента-кун, я тебе уже сказала, что я — не проиграю! — Наоми решительно вскидывает голову, встает со стула и проходит к угловой кровати, задергивает ширму.

— Да погоди ты! — кричу я вслед: — это же не игра! Давай я сейчас признаю, что проиграл? Давай? Все, я Такахаси Кента проиграл! — блин, думаю я, где-то я передавил, староста такая — она некоторые вещи как вызов воспринимает, тут надо было ей дольше подумать дать, а я… надавил «верни зажимы» и как-то спровоцировал ситуацию «тебе слабо». Черт. За ширмой слышно тихие ругательства вполголоса, невнятная возня. Потом — тишина…

— Холодные… — говорит Наоми из-за ширмы и ее голос звучит как-то по-особенному или мне это кажется:

— И это больно. — продолжает она через несколько секунд: — довольно-таки…

— Очень? Если слишком больно — то снимай… мы …

— Нет, я уже привыкла… — ширма отодвигается и Наоми выходит обратно. Она покраснела и тяжело дышит. Ее рубашка в груди заметно топорщиться, и я стараюсь не пялится туда. Конечно, она прицепила зажимы и снова одела все сверху.

— Ну? — с вызовом смотрит она на меня: — видишь?

— Хорошо, ты выиграла — примирительно поднимаю руки вверх: — признаю. Но…

— Арара, какие у меня сегодня гости — вплывает в дверь Мидори-сан в своей кокетливой шапочке медсестры и белом халате, который так явно обтягивает ее фигуру в талии: — Кента-кун и Наоми-тян! Кента, ты опять из-за девочки подрался? Сколько я тебе говорила, что тебе стоит обращать внимание других девушек, обделенных мужским вниманием… я-то уже старовата для тебя, но Наоми-тян…

— Мидори-сан! — и так уже красная Наоми краснеет еще пуще: — я пришла помочь вам с кабинетом и документами.

— Конечно, милочка, только подожди минуточку, я Кенту отпущу, он у нас герой-любовник… сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам, а? — Мидори опускается в свое кресло и делает мне жест, приглашая показать свою болячку. Я протягиваю руку и она уверенными движениями — снимает с запястья бинты.

— Хм… ну все хорошо. — выносит она вердикт: — не болит больше? Ага, а тут? Ясно. Наоми-тян, подай мне супинатор на запястье — вот там в шкафу… ага, спасибо. — красная Наоми подает супинатор и Мидори не торопясь, аккуратно прилаживает его к моей руке.

— Ну вот. Как новенький, а может даже еще лучше. — говорит Мидори, закрепив супинатор: — есть такая сказка Кэннета Грэма, «Ветер в ивах» называется, не читал? Я вот читала в оригинале, на английском языке. Так там дядюшка Рэт поранил свою ногу о железную скобу и был очень расстроен. Но Барсук промыл ему ранку, залепил ее пластырем и «нога стала как прежде, а может быть даже еще лучше». Этот как раз наш случай. — она улыбается и поворачивается к Наоми: — дорогая, принеси мне журнал о школьных травмах. Вон тот, синенький. И почему ты вся красная? У тебя температура?

— Нет! — выдавливает из себя Наоми, метнувшись за журналом: — у меня все в порядке…

— Ну не надо мне врать — укоризненно качает головой Мидори: — я же вижу, что у тебя жар. Погоди, — она тянется за стетоскопом: — Кенту отпущу и тобой займусь…

— Не надо! — сжимается Наоми, прижав журнал к груди, словно защищаясь: — пожалуйста!

Я смотрю на нее и понимаю, что у нее под рубашкой, под бюстгальтером — канцелярские зажимы, которые трутся об одежду при каждом ее движении, стимулируя ее тело, которое к такому явно не привыкло. Дать Мидори-сан ее осмотреть сейчас — это катастрофа… я бы пришел с канцелярскими зажимами на сосках — ну и ладно. Как говорится, могу себе позволить. Мидори-сан, конечно, не преминула бы надо мной посмеяться, но и только. А вот для Наоми такой поворот дел означал бы катастрофу. Надо ее спасать, сам ее сюда и завел, вот самому и спасать надо.

— Мидори-сан! — говорю я, а в голове мелькают варианты действий. Все, как назло — не очень.

— Совсем из головы вылетело! — продолжаю я: — нас с Наоми дежурными же оставили, нам надо бежать! — я хватаю Наоми за руку и вытаскиваю из кабинета: — мы сейчас вернемся, Мидори-сан!

— По коридорам не бегайте — расшибетесь! — кричит нам вслед Мидори.

— Бежим! — говорю я, и тяну Наоми за руку. Она мотает головой, выдергивает руку и прижимает ее к груди.

— Я-я…. Я не могу сейчас бежать — говорит она и краснеет еще больше: — у меня ноги… подкашиваются…

— Чего с тобой? — требовательно спрашивает у меня Хината, и я чувствую, как она легонько толкает меня под столом: — ты чего заснул? Ешь давай!

— Вообще-то в традиции нашей страны глубокое и искреннее уважение к старшим — замечаю я, перестав созерцать пустоту. Пустоту я созерцаю постольку поскольку понемногу осознаю свое положение. Попав в тело Кенты я искренне полагал, что не буду больше попадаться на ловушки социальных обязательства, но поди ты. Одного желания тут мало. В какой-то мере чувствуя свою вину за состояние Наоми-тян — я пообещал ей, что займусь ее просвещением. К сожалению, на самом деле я про это все не так уж и много знаю и знания у меня скорее теоретические и поверхностные. Как тут по дороге человеку психику не свернуть в сторону… и самому в грязь лицом не ударить? Самым верным решением было бы, конечно, сказать человеку правду — мол что не знаю я на самом деле ничего, а все что тут тебе говорил — это же теория, Наоми-тян.

К сожалению, такой финт хвостом не прокатил, потому что Наоми-тян тут же решила, что я все еще ищу способ откосить от почетной обязанности наставить нашу старосту на путь истинный. И уверила меня, что мне достаточно будет научить ее и тому, что я знаю сам. Так что помимо всех прочих обязанностей у меня добавилась еще одна. Хорошо, что удалось сослаться на занятость и пообещать встречи с обучением раз в неделю — у нее дома. Почему у нее дома — потому что по субботам у нее дома никого не бывает. Вот так вот. Чует мое сердце, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, но уж тут я по течению поплыл… мда.

— В традиции нашей семьи — есть за ужином, а не в потолок смотреть — заявляет Хината: — а то ма опять… — и она кивает на диван. Действительно, мама, приготовив ужин и убедившись, что мы сели за стол — расположилась на диване с бутылочкой «Кьянти» и тарелочкой сухофруктов.

— Тоже таким же взглядом смотрит — говорит Хината: — мне аж страшно стало, что я в семье зомби живу. Хоть ты поговори со мной.

— О чем с тобой поговорить? — спрашиваю я, обращая внимание на еду. Шишоку (основное блюдо) у нас сегодня — саба мисо. То есть тушенная скумбрия, тушенная в мисо с имбирем и соевым соусом. Для моего вкуса непривычно, а для Кенты — в самый раз. Еще — неизменный белый рис горочкой в деревянной пиале и несколько легких закусочек — маринованные огурцы, какой-то салат, похожий на шпинат и варенные яйца. И супчик с тофу. Белые кубики и какие-то водоросли. Несмотря на обилие блюд, порции маленькие. Думаю о том, что мне надо есть больше белка и пододвигаю к себе пиалу с супом.

— Как у тебя в школе дела? Эта, которая с титьками к тебе приставала? — спрашивает Хината и у меня невольно дергается глаз. Кента не сильно умеет врать, вообще не умеет, да и у меня с этим навыком проблемы. Так что даже объединенными навыками у меня не получается сохранить невозмутимость. А все из-за того, что при словосочетании «эта, которая с титьками» у меня перед глазами вставала не фотография Томоко, а яркая картинка запыхавшейся и покрасневшей Наоми, которая прижала свои руки к груди.

— Ага! — торжествует Хината: — значит приставала! А расскажи, как именно? Мне очень-очень знать надо, ты же старший брат, тебе-то все понятно, а я младшенькая, меня всякий обидеть может, если опыта нет. А ты расскажешь и у меня опыт будет.

— Ты просто мелкая сплетница. — отвечаю я: — буду я еще твои наклонности поощрять. Вот у тебя подруга — хорошая девочка, как парня увидит в трусах, так в обморок падает. А твое воспитание мы с мамой где-то упустили… надо бы тебя конечно пороть почаще, да сейчас уже поздно… еще понравится. — я решительно допиваю остатки супа с кубиками тофу. Все-таки тофу — что-то среднее между творогом и сыром, должно быть белковая пища.

— Ну вот! — Хината складывает руки на груди и дуется как мышь на крупу. Смотрит на меня, оценивая степень воздействия этого секретного приема Ордена Младших Сестер. Я продолжаю есть. Рыбка у мамы удалась, а с маринованными огурчиками и вовсе объедение, жалко маленькая рыбка… но на блюде есть добавка, у меня растущий организм, нужно есть больше. Организму нужен строительный материал. Кстати, боли в мышцах прошли, что меня не удивило. Меня удивило, что боли в связках — тоже прошли. Что значит молодой организм…

— Послушай — наконец меняет тактику Хината: — тебе же все равно кому-то надо рассказать, а рассказать тебе некому. У тебя же друзей в школе нет, только эта, которая к тебе пристает. А я тебя выслушаю и даже трепаться об этом не буду…

Я смотрю на нее, пытаясь выразить всей площадью своего лица размер испытываемого мною сомнения в саркастической манере. Вот прямо сарказм размером с небольшую префектуру на севере Хоккайдо.

— Ну хорошо — уступает она, видимо впечатленная моими усилиями по изображению сарказма: — да, я расскажу… одной девочке. Может двум. Но! Я расскажу об этом в своей школе, и в твоей об этом знать не будут.

— Ага. — киваю я, добавляя сарказм и в слова. Сарказма мне не жаль, могу заготавливать его в промышленных масштабах. Могу обеспечивать небольшие поселения наивных людей в горах, которые бы поверили на слово этой вот милой девочке.

— Нет, правда — уверяет Хината: — это от вас к нам иногда сплетни идут, потому что вы старшаки, а от нас к вам никогда! Вот когда в последний раз у вас там нашу школу обсуждали? Вот то-то же. Сам знаешь, что я правду говорю.

— Хорошо — говорю я. Если не можешь предотвратить — возглавь. Хинате нужна пища для ее беспокойного ума, а также направление деятельности для ее энергичной и неуемной натуры. Надо ей что-то рассказать.

— Видишь ли, с Томоко-чан у нас ничего нет — рассказываю я: — но мне очень нравится наша медсестра, Мидори-сан. Она высокая, умная, у нее очень хорошая фигура и отлично чувство юмора. Она не замужем, но один мой одноклассник говорит, что у нее есть какой-то мужчина. Не могла бы ты помочь братику и узнать, так ли это? — если занять ее голову и руки какой-либо деятельностью, это поможет удерживать ее нос подальше от моих дел. Что, конечно, всего лишь временное решение проблемы.

— Конечно. Десять тысяч иен и имя этого неверного сына собаки будет у тебя на столе уже завтра — не моргнув глазом выдает Хината: — а за двадцать я засуну ему банан в выхлопную трубу автомобиля и подложу черную метку в почтовый ящик. Тридцать — организация травли в социальной сети как старого извращенца.

— Пхффх! — я чуть не подавился маринованными огурцами и закашлялся, запил все водой и попытался строго посмотреть на свою сестру. В педагогическом смысле эффект был нулевым — она даже не заметила.

— Ээ… я наделся, что ты сможешь уточнить такую вот информацию… бесплатно. Как родственник родственнику. Жаль — нарочито расстроенно вздыхаю я. Конечно, не нужна мне никакая информация, мне бы эту мелкую Макиавелли удержать, заставить ее поменять свою сферу интересов. А с другой стороны, если эта Мария Медичи все равно будет свои интриги строить — почему бы и не использовать эту энергию в мирных целях? Как говорится — мирный атом в каждый дом. Насколько я знаю, Хината у нас отличница и учеба ей дается легко, вот и остается у нее много времени и энергии, несмотря на клубную деятельность в школе. Младшим почему-то всегда хочется поскорее вырасти и повзрослеть, словно у нас тут медом намазано.

— Я могу и бесплатно. Потому что ты мой брат — кивает Хината: — только бартером расчет. — я смотрю на нее и понимаю, что пытаться донести до нее, что «бесплатно» и «бартер» — это разные понятия — бесполезно.

— Если ты Айку-чан бесплатно проконсультируешь — говорит Хината: — а то у нее проблемы в этой сфере, а таких денег на оплату консультации нет. Десять тысяч иен за раз, дороговато.

— Что? — не понимаю я.

— Ну как. Вот же — объявление у вас на школьном форуме, тут написано, что ты даешь консультации по любым проблемам, связанным с сексом, стоимость — десять тысяч иен за консультацию, лично к тебе не обращаться, тут и телефон твоего агента есть. Какой-то Хироши…

— Хироши! — в голове у меня складывается картина происходящего. Решил потроллить меня, поиздеваться и выложил такое вот объявление. Вот я кому-то завтра хвост накручу… любитель практических шуточек нашелся…

— Сперва меня это шокировало — мой брат-девственник будет давать людям консультации по сексу. А потом я порадовалась — вот как ты стремишься денег для своей сестрички заработать. Долги отдать, да и так просто… долю ей выплачивать… процентов сорок… не смотри на меня так, хорошо, двадцать. — заливается соловьем Хината. Ей весело.

— Вот же… — говорю я. Сперва я напрягся, представив кучу проблем с этим объявлением, с самим идиотом Хироши, а у меня еще и Наоми… но потом… Потом я улыбнулся. Все время забываю, что это все временно и выеденного яйца не стоит. Станет ли Кента кумиром молодежи или нет, падет ли на дно социального рейтинга всей школы, будет ли у него толпы разгоряченных поклонниц, или он будет есть рамен в одиночку сидя за экраном своего ноутбука — все это неважно. Я уже умер один раз, а Кенте это еще предстоит и пока костлявая не дотянулась до нас — надо получать положительные эмоции, наслаждаться жизнью. Вот сейчас например — ситуация глупая, смешная. Значит, будем смеяться. Я осматриваюсь, меняя свое отношение к происходящему. Что тебе надо, Кента? Ты в уютном, теплом доме, у тебя крыша над головой и любящие родственники рядом. У тебя вкусная еда на столе, есть руки и ноги, самое главное — голова на плечах. Завтра в школе тебе по крайней мере скучно не будет, а твоя сестренка — просто неутомимая шаровая молния. И намерения у нее благие, пусть она и прикидывается, что меркантильная и прагматичная.

Я перевожу взгляд на маму, которая устроилась на диване, поджав под себя ноги. Тоже можно ворчать что мать-алкоголичка — горе в семье, что у нас в гостиной с утра почти всегда перегаром пахнет, что мусор выбрасывать — куча бутылок из мешка вываливается, аж соседи укоризненно головами качают.

Но мама всегда — в любом состоянии и в любую погоду — делает нам ужин. И бенто с утра. Дома всегда чисто, а нас всегда ждет теплый дом, где никто нас не осудит. Я, кстати, не помню, чтобы мама нас ругала. Вообще. Поворчать немного, с юмором — она могла, но не более. Так что и права ее осуждать у меня нет, тем более что пройти в ее обуви милю — было бы сложно. Вот кто-кто, а мама у нас вылитый самурай. Не жалуется, ждет отца у дверей, всегда улыбается и единственная ее отдушина это вечернее шоу на ТВ и бутылочка «Кьянти».

— И чего ты улыбаешься? — подозрительно спрашивает меня Хината: — по рукам?

— Да чего там — киваю я: — по рукам, конечно. А твоя Айка не слишком маленькая, чтобы у нее уже с сексом проблемы были?

— Пфф… это ты в старшей школе еще девственник, а Айка-чан — популярная девочка. — поясняет мне Хината: — и вообще, у нее спрашивай, не у меня.

Я-то вижу некоторое противоречие между «Айка стесняется на тебя в трусах смотреть» и «Айка у нас тертый калач и не такое видела», но держу свое мнение при себе. Моя сестренка играет свою игру, пытаясь свести эту Айку и меня, скорее всего у нее там какие-то обязательства перед подружкой. В карты там проиграла или еще что. От меня не убудет поговорить с Айкой. Лекцию об пестиках-тычинках прочитать — да запросто. Взаимные уступки и помощь — сближают. А мне хотелось бы остаться с Хинатой союзниками и друзьями, как и полагается брату и сестре.

— Хорошо — говорю я, вставая и-за стола: — помочь тебе с посудой?

— Да не, иди уже. — машет рукой Хината: — сама справлюсь.

Я лежу на кровати, изучая объявление на страничке школьного форума. Так и есть «консультации по деликатным вопросам, требующим особого внимания». Слова «секс» нигде нет, но написано так, что у читателя возникают определенные ассоциации. И ценник приличный — десять тысяч иен. Понятно, что шутка, но деньги мне бы сейчас пригодились.

Телефон тренькает и у меня всплывает сообщение.

— «Спишь?» — Томоко. Она весь день держалась особняком не только от меня, но и от всех одноклассников, переживает.

— «Еще нет» — отвечаю я.

— «Я хотела попросить прощения, что не поздоровалась и весь день так себя вела» — тренькает телефон снова.

— «Да ничего страшного» — отвечаю я: — «все ок»

— «Все равно я хотела попросить прощения» — тренькает телефон и всплывает приложенная фотография — фонари на мосту. Я знаю это место, это мост «Влюбленных Парочек» неподалеку, популярное место для одиноких людей. Фотография хороша — в воздухе висят застывшие хлопья снега, свет фонарей и едва заметная по отблескам водная гладь.

— «Я хотела перевестись в другую школу» — тренькает телефон: — «Но и там уже все знают»

— Господи, да что за трагедия на пустом месте… — ворчу я и набираю ответ.

— «Забей на них.» — пишу я: — «Мнение большинства — это всего лишь флюгер на ветру. Сегодня они об этом помнят, а завтра все забудут» — отправляю послание. Думаю о том, что надо бы посмотреть прогноз погоды. Открываю страничку на своем телефоне и вижу, что завтра будет вполне себе тепло. Неудивительно, учитывая то, что приложение показывает снегопад сегодня ночью — после того как выпадет снег всегда тепло.

Снегопад? — я встаю с кровати и отодвигаю штору в сторону. За окном медленно падают вниз большие хлопья снега, превращая нашу улицу в пейзаж для стеклянного шара, которые продают на Рождество. Что-то в голове у меня щелкает.

Я торопливо спускаюсь вниз, думая что это все я просто сам себя накручиваю и все это глупости, но все же… в гостиной пробегаю мимо мамы, которая от неожиданности роняет бокал, слава богу что уже пустой.

— Кента-кун! Ты куда собрался? — спрашивает она меня, глядя как я накидываю куртку и обуваюсь.

— Срочное дело! — говорю я: — скоро буду!

— Салфетки в круглосуточном купи! — кричит она мне вслед: — и чипсы!

— Хорошо! — я вылетаю на улицу. Все вокруг словно замерло в странном фантасмагорическом сне — медленно падающие снежинки, пустые улицы, освещенные фонарями и снег, хрустящий под ногами. Мне приходится делать сознательное усилие, чтобы преодолеть магию неспешного, медленного вечера и ускориться. Бегом!

Где этот чертов мост находится? Помню, что где-то рядом, память начинает подсказывать маршруты. Телефон в кармане снова тренькает. На ходу вынимаю его и смотрю сообщение.

— «На краю судьбы лёд. Холодный, последний снег. Назад оглянись герой.» — короткая поэтическая форма. Хокку синоби о смерти. Теперь точно, сомнений нет. Я бегу изо всех сил, понимая, что опаздываю, понимая, что если я сейчас остановлюсь — возможно смогу написать что-то, что удержит ее, но если я остановлюсь — я не успею. Надо было сразу понять, эти чертовы японцы все в себе держат, как можно по безмятежному лицу понять, что она на грани? Неужели так трудно попросить о помощи, поделиться? Что за манера принимать решения где-то, сука, так глубоко внутри своей души, что наружу даже всплеска не доноситься?!

Всплеск?! Я слышал всплеск? Или нет? Я бегу изо всех сил, холодный воздух рвет мне легкие, я задыхаюсь и ноги скользят в снегу, а хлопья снега падают на лицо, мешая видеть. Вот он, мост «Влюбленных Парочек», вот эти желтые фонари над ним, темная вода под ним. И легкая рябь по воде. Не должно быть ряби, это же канал, тут и течение едва-едва, вода должна быть тихой и спокойной, как все в эту ночь, если она покрыта рябью, это может означать только одно — что-то потревожило ее. Или кто-то.

Следы — думаю я, следы на мосту, сейчас снег, я увижу как все было, это правда или мне только кажется, но кто же посылает первую из тридцати девяти хокку о смерти, если не хочет уйти? Я бегу к мосту, но снег… снег идет так сильно, что я не вижу даже следов… если кто-то тут стоял, а потом — потом встал на перила и, раскинув руки — упал спиной вниз, в темную воду под мостом, то снег уже успел скрыть следы, заметать их, сделать так, будто ничего и не было. Я смотрю вниз в темную, глубокую воду и на секунду у меня закрадывается шальная мысль сигануть туда тоже, но я отбрасываю ее. В одежде — меня сразу на дно потянет. Умеет ли Кента плавать? Неважно. Я умею. Только прыгать в воду, не знаю, правда ли это все или мне просто кажется — безумие. Но и ничего не делать тоже. Телефон снова тренькает, и я вздыхаю с облегчением. Показалось. Она просто сидит дома и пишет мне дурные мысли, а я сорвался. Я беру телефон в руки и читаю сообщение.

— «Обернись» — пишет Томоко, и я оборачиваюсь. На мост ступает она — в легком летнем кимоно и гэта на ногах. На белом шелке — алые журавли. Я молча смотрю на то, как она идет по мосту.

— Я не думала, что ты прибежишь — говорит она, встав рядом со мной и опершись на перила моста: — ты очень быстрый. Зря я тебе фото моста отправила… но уж больно тут красиво…

— Замерзнешь, дура — говорю я и снимаю с себя куртку. Накидываю ее на плечи Томоко. Та не двигается, глядя куда-то вдаль.

— Знаешь, я сперва думала, что это пройдет — говорит она: — но это не проходит. Зря ты сегодня из дома вышел, Кента-кун. — она выдыхает и легкое облачко пара растворяется в холодном воздухе.

— Ты одета в летнее кимоно. Шелк холодит. Пошли домой, тебе нужно согреться — говорю я: — пошли отсюда.

— Я не такая сильная как ты — продолжает Томоко: — я не могу жить, зная, что все меня презирают. Со мной никто не хочет общаться… даже сегодня вечером я не смогла найти никого, кому бы отправить прощальную хокку. Я — жалкая, да?

— Да что за бред ты тут несешь?! — взрываюсь я: — что за идиотское стремление сделать из всего трагедию?! Плевать на их мнение, в конце-то концов! Ты — красивая, молодая, у тебя вся жизнь впереди, а ты глупостями тут занимаешься!

— Все так говорят, но это только слова — отвечает мне Томоко и легкий белый пар вырывается призрачными облаками слов из ее рта: — все говорят — у тебя все впереди. Что у меня впереди? Годы травли? Никто и никогда не забудет такого… в глазах всей школы я просто шлюха, которая ходит в лав-отели за деньги…

— Да плюнь ты на них… — я подбираю слова, пытаясь найти верные: — кто они такие вообще…

— Ты не понимаешь, Кента-кун — она вдруг поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза: — ты же не понимаешь, не так ли?

— Да все я понимаю!

— Нет, не понимаешь. Я — на самом деле шлюха, Кента. Я же знала, что они со мной сделают, если я приду в эту кладовую. И где-то глубоко внутри я этого хотела. Я бросила тебя там, испугавшись. Я — грязная, недостойная, с ужасными желаниями внутри… и я позорю свою семью. Поэтому всем будет лучше, если меня не будет. Потому что однажды я поддамся этим желаниям и… — она качает головой. Смотрит на меня.

— Вот видишь — грустно улыбается она: — ты тоже. Ты наконец понял, какая я и ужаснулся. Все поняли это давно, только ты, Кента-кун, верил что во мне есть что-то светлое. Во мне нет светлого, я просто грязная шлюха, которая должна умереть сегодня.

— Пфф… — фыркаю я: — нашла себе причину для суицида. Подумаешь. Я вот тоже грязная шлюха и что? Думаю, что я-то погрязнее тебя буду.

— Что? — она недоуменно моргает глазами. Ага, сбил я тебе пафос «падшей женщины, которая прощается с несправедливым миром». Сейчас еще добавлю.

— Мне вообще все равно — говорю я: — но раз уж ты все равно собираешься прыгать в воду — может быть я тебя все-таки трахну напоследок?

— Что?!

— Это было бы рационально. Тебе это тело все равно не нужно, а я бы воспользовался — поясняю я: — так сказать ситуационная этика. Ну, или придется потом вылавливать тебя из воды и пользоваться уже мертвой. Тоже вариант.

— Фу, какие ужасные у тебя шуточки — отвечает Томоко, немного заторможенно.

— Это шуточки только наполовину. — говорю я: — и если твоя жизнь на самом деле тебе не нужна — она нужна мне. Ты потеряла право ей распоряжаться с того момента, как решила выбросить этот дар. Теперь ты — принадлежишь мне, а я своими активами не разбрасываюсь! Буду тебя эксплуатировать.

— Что? — снова тормозит она и я понимаю, что ее нужно встряхнуть, вернуть к жизни. У меня был такой опыт, никто рядом со мной не кончал жизнь самоубийством, и сейчас этого тоже не будет. Я влепляю ей короткую и хлесткую пощёчину.

— Ой! — она хватается за щеку и смотрит на меня ошалелыми глазами.

— Что, больно? Это еще цветочки. Ты же все равно умереть собралась, не так ли? Тебе же все равно что я сейчас сделаю с твоим телом?! Хорошо… — я поворачиваю ее спиной и задираю ей ее шелковое кимоно.

— Ай!

— А мне как раз охота кого-то отшлепать! — под кимоно у нее довольно симпатичные трусики, но ее ноги уже посинели от холода. Я с размаху бью ее по заднице ладонью, это именно шлепок, такой, после которого остаются красные отпечатки ладоней на белой коже.

— Ай!! — кричит она и пытается вырваться. Не тут-то было. Еще раз!

— Ай! Прекрати!

— Будешь мне тут истерики устраивать!

— Ай! Пожалуйста!

— Будешь ты мне с моста прыгать!

— Ай! Не буду!

— Я тебе покажу как в депрессию впадать!

— Ай! Не надо!!!

— А теперь — пошли домой. Быстро!

— Да! Да! Иду!

Я открываю дверь к нам домой и пропускаю замерзшую Томоко вперед. Захожу вслед за ней. Дома тепло, моя куртка по-прежнему на Томоко и у меня уже начинает болеть горло. Простыл все-таки.

— О. Кента-кун вернулся — говорит с дивана моя мама и смотрит на Томоко, которая склонилась в поклоне.

— Здравствуйте. — говорит Томоко: — извините за вторжение.

— Арара, Кента-кун. Вот и дожили мы до этого часа — говорит мама и в глазах ее вспыхивают веселые огоньки: — когда ты выходишь из дома за чипсами, а вместо них приводишь домой девушку…

— Вот серьезно, ма, сейчас не время — отвечаю я: — надо ванную горячую набрать…

— Апчхи! — говорит Томоко и краснеет.

Мы молчим. Мне надо многое сказать, но я пока не знаю, как начать. Наша мама оказывается вполне может занимать должность антикризисного менеджера в какой-нибудь корпорации из топ тен — едва поняв ситуацию она тут же развернула кипучую деятельность — набрала горячую ванну, созвонилась с родителями Томоко и сказала, что с ней все в порядке, попросила меня вытащить из кладовой котацу и развернуть его в гостиной. Самолично посадила Томоко в горячую ванну и проследила чтобы та прогрелась, дала какие-то лекарства и мне и ей, а также приготовила горячий морс с имбирем и лимоном, завернула ее в теплый, махровый халат и засунула ногами под котацу. Впрочем, на этом ее энергия закончилась и, убедившись, что мы не собираемся умирать прямо сейчас — она удалилась в свою спальню, прихватив бутылку вина и шуганув по дороге Хинату, чей любопытный нос высунулся сквозь перила.

Котацу, кстати — удобная и уютная штуковина. Помните, в детстве говорили, что мол, держи голову в холоде, а ноги в тепле? И я еще всегда думал — как так, ведь теплый воздух всегда вверх поднимается, а по ногам холод всегда дует. Так вот, котацу — это простое решение ваших проблем — и ноги в тепле (а то и половина тела — как залезешь) и голова в холоде, то есть наружу. Некоторые вообще так умудряются под котацу и спать, а что — голову высунул, телом залез поглубже и спи. Наверху же котацу накрывается столешницей, а потому на нем может стоять, например ноутбук, письменные принадлежности, или как вот сейчас у нас — чашки и термос с горячим морсом.

Я сижу рядом с Томоко, тоже засунув ноги под теплое котацу и думаю о том, как начать разговор. Ситуация как-то внезапно вышла из-под всякого контроля и я среагировал инстинктивно, а сейчас вот сижу и думаю, не задел ли я там опять чувствительные нотки таинственной души аборигенов и не пойдет ли та завтра опять топиться, или там в петлю полезет. С точки зрения сторонней все это чушь собачья и не стоит того, чтобы не то, что топиться, а даже расстраиваться. Но для нее — это трагедия и катастрофа. Как и положено во время анализа — разделим все на части. Первая часть — все видели ее сиськи. Пфф… что сказать. Вон у самый популярных айдолов Японии все не только сиськи видели, ну и что. Какую не возьми — есть фотосессии «только для взрослых» и видео в купальниках, что купальниками на мой взгляд не являются, так веревочки с завязочками. Здесь я знаю, что сказать, здесь мы так сказать комплиментарно пройдемся, что женское тело красиво и вообще, они все завидуют, а красота должна принадлежать народу и вообще штука субъективная.

Вторая часть — это ее «темный попутчик», желания, которые она полагает сама испытывает и этот факт ее угнетает. При этом лично я не уверен, что у нее есть такие вот желания — быть подвергнутой групповому изнасилованию. Это у нее проекция, желание наказать себя, быть втоптанной в грязь, то есть опять в голове все. Потому как если у человека есть на самом деле желание потрахаться с кучей парней/девчонок, то это организовывается довольно легко и без такой вот угрозы жизни и здоровью. Вот желай Томоко и впрямь с несколькими парнями любовью заняться — там делов-то. Позвонила, написала, организовала, договорилась. Где-нибудь дома у кого-нибудь из них. Предварительно взяла бы слово что молчать будут — можно все. Конечно, может потом и разболтают… да кого я обманываю — однозначно разболтают, они ж пацаны, как не похвастаться. Но по крайней мере это было бы без перегибов и издевательств. Значит ей не секс был нужен, а опять-таки наказание. А наказать она себя хочет… за что?

— Хорошая у тебя мама — неожиданно говорит Томоко. У нее на голове закручена целая башня из махрового полотенца и сейчас она немного похожа на девушку из спа-зоны какого-нибудь отеля — в белом халате и белом же полотенце на голове.

— Да. — отвечаю я. Мама и вправду у нас замечательная, пусть и без вина вечер ей трудно провести. В панику не впала, среагировала с юмором, мягко и деликатно, в то же время быстро и решительно. Вот кто у нас глава семьи.

— Моя мама не такая — задумчиво говорит Томоко: — будет мне завтра на орехи. Вот прыгнула бы и все, никаких завтра нотаций.

— Вот хрен тебе — говорю я: — ты Гамлета читала? Нет? Самый его знаменитый монолог, он там говорит как раз, что «в смертном сне приснятся сны» и главный вопрос — какие? Можешь мне верить, смерть — это только начало. Вот попадешь ты после смерти в места куда похуже… будешь жалеть потом.

— Я думала, что после смерти — тишина и темнота. Как выключатель выключили — говорит Томоко: — мне так врач говорил.

— Твой врач просто ни разу еще не умирал — отвечаю я: — а значит, как источник информации бесполезен. Это его предположения. Это раз.

— А будет два?

— Будет и два. — киваю я. На самом деле я не знаю, за что она хочет сама себя наказать, и раз я не знаю — то разобраться прямо сейчас не получится. Сперва нужно узнать в чем дело. А пока — надо сделать так, чтобы у этой дурехи такой мысли в башке вообще не возникало.

— И два — я вот на мосту ни капельки не шутил — говорю я, следя как у нее краснеют щеки: — твоя жизнь сейчас принадлежит мне, пока ты не найдешь в ней достаточно ценности, чтобы жить самостоятельно. Раз хочешь ее отбросить — считай, что я ее подобрал. Согласно морскому праву, все, что находят в море — может стать собственностью нашедшего. Так что, вплоть до особых распоряжений — ты теперь моя рабыня.

— Рабыня? — Томоко краснеет еще больше: — но… что это значит?

— Что такое быть рабом или рабыней? В Риме их называли instrumentum vokale — говорящий инструмент. Быть рабыней означает быть вещью. Это значит, что твоя собственная жизнь, твои поступки, твое тело — больше не принадлежат тебе. Это все теперь мое.

— Тело?

— И тело тоже — киваю я: — и я могу делать с ним все, что мне захочется. Тебе же оно больше не нужно.

— Как-то это… страшно… — говорит Томоко: — быть вещью.

— Некоторые говорят, что наоборот — спокойно. — отвечаю я: — ведь у раба нет никакой ответственности — ни за себя, ни за свои поступки. Это свободному человеку нужно думать, что делать, как дальше жить, как вести себя с людьми. А рабу ничего этого не надо — он просто слушается приказов и все. Даже его жизнь ему не принадлежит.

— Но как же… стыд, например? — Томоко опускает голову.

— Как вещи может быть стыдно? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Ну… — она замолкает.

— Вот смотри — продолжаю я: — я тебя на самом деле не заставляю. Пока. У тебя все еще есть выбор. Но если ты считаешь, что заслуживаешь наказания — пусть этим наказанием и будет твое рабство. Как только ты посчитаешь что наказана достаточно, что пострадала в достаточной мере, искупила так сказать — ты можешь об этом сказать и перестать быть моей рабыней. — я наливаю ей в чашку горячий морс. Она задумывается. Пусть думает. Для меня такой вот поворот — это способ контролировать ее заскоки на почве наказания себя самой. Оставить ее без присмотра — начнет еще себе вены резать или таблетки глотать. А если примет такое вот наказание — я смогу ее контролировать. Конечно, надо будет дать ей достаточно оснований, чтобы она считала это именно наказанием, а не фикцией, иначе разорвет соглашение и начинай все с начала.

— Я поняла — говорит Томоко и отпивает морс из своей чашки. Ставит ее на столешницу: — я поняла. Тогда я буду твоей рабыней, пока не искуплю свою вину или не посчитаю наказание достаточным. Я понимаю, что ты делаешь это для меня и боишься, что я снова что-нибудь с собой сделаю. Обещаю, что этого не будет.

— Вот смотри — говорю я: — уже неправильно. Если ты согласилась быть моей рабыней, то все эти вопросы, обещания, понимание и осознание — тебе больше не нужны. Можешь уже не забивать этим себе голову. Ты просто моя рабыня, а значит от тебя требуется только выполнять приказы. Вот и все.

— Любые приказы? — повторяет Томоко и ее глаза расширяются.

— Любые приказы. Такова суть бытия рабыней. — отвечаю я.

— Хорошо. — кивает она: — я поняла.

— Не «хорошо, я поняла», а — «Да, хозяин». — поддавливаю я.

— Да, хозяин — говорит она.

Некоторое время мы молчим. Я даю ей время осознать, прочувствовать это короткое «да, хозяин». Всего два слова, но смысл, который кроется в них… необходимо, чтобы она впитала его, впустила внутрь себя. Тогда у нее не будет времени на всякие глупости и дурные мысли — по крайней мере, пока она не посчитает, что ее наказывают мало, недостаточно или ей не станет скучно. Так что моя задача в ближайшее время — чтобы она была достаточно наказана и ей не было скучно. Ей может быть страшно, любопытно, больно, но не скучно. Вот чувствую, что очередную гирю себе на шею вешаю, но… как говорят китайцы — если ты кого-то спас, то отныне ты несешь ответственность за все, что он сделает. Так что чувствую некоторую ответственность. Будет чертовски досадно, если она все-таки пойдет и под поезд потом бросится.

— И… в классе тоже так к тебе обращаться? — тихо спрашивает Томоко.

— В классе будешь вести себя как обычно — отвечаю я, прекрасно понимая, что подобного рода обращение будет ни в моих, ни в ее интересах. Я надеюсь, за недельку все ее глупости в порядок привести и от «рабства» ее освободить, так сказать вольную грамоту выписать и пусть гуляет на все четыре стороны. Искупила, отстрадала. Надо будет еще какой-нибудь сигнал обговорить…

— Значит так — наедине мы с тобой — хозяин и рабыня, в присутствии посторонних — ведешь себя как обычно. Исключения… — быстро задумываюсь: — исключения могут быть, о них я тебе буду просто говорить.

— Да, хозяин — отвечает Томоко. Усваивает урок понемногу. Что же, все прекрасно. Тогда пойду спать — завтра вставать рано, завтра в школу. Вот ей-богу, в прежней жизни никто бы в школу после такого бурного вечера не погнал, но здесь совсем как в армии — как кричал наш ротный «в ВВС нет больных и здоровых, есть живые и мертвые!». Так и тут — живой? В состоянии ходить? Ну так и ходи — в школу. Там уже ты можешь в медкабинет пойти прилечь, или спрятаться где в пустом классе поспать или в кладовке, в клубной комнате, но прийти ты обязан. Если живой.

— Хорошо — говорю я: — пойду я спать. Ты спи тут, у тебя и одеяло есть и подушки и котацу.

— Я… боюсь одна оставаться… хозяин. — говорит Томоко: — можно я футон к тебе в комнату перенесу… хозяин?

— Хм? — задумываюсь на короткую секунду. Вообще-то нет, нельзя и все это форменный скандал с точки зрения широкой общественности. Но мы тут уже плевали на широкую общественность, а сам я в этом ничего криминального не вижу. Конечно, можно и рявкнуть, запретить, но чего на пустом месте-то запреты плодить.

— Хорошо. Давай я помогу тебе — вместе мы берем футон и одеяла и поднимаемся вверх. Ожидаю что в любую секунду соседняя дверь откроется и оттуда высунется любопытная мордочка Хинаты, с ее вечным «а что это вы тут делаете» но — пронесло. Или мама на нее так шикнула, что та не решилась, или…

В комнате мы расстелили футон на полу и если исходить из европейских традиций и моих личных предпочтений — я бы сам лег на полу, а девушку уложил бы на кровать. Но тут так нельзя. Потому что только что тут себя мастером над рабами провозгласил, а после такого уступать кровать как-то не с руки. Выйдет будто мы в игрушки тут играем, все не по-настоящему, она ж потом накрутит себе. Потому — в свою кровать ложусь сам, а Томоко устраивается на полу. Думаю о том, что в современном обществе присутствует легкий матриархат… а уж в Японии так и вовсе махровым цветом цветет. Взять хотя бы нашего отца — да, целыми днями его дома нет, и можно спекулировать, что он там где-то на яхте с молодыми девицами в купальниках и без, но — вряд ли. Он работает целыми днями, а иногда и ночами, часто остается в центре города, либо ночует в офисе, либо где-нибудь в капсульном отеле или круглосуточной бане (есть тут такие), чтобы с утра уже быть на работе. Мы все тут, этот дом, эта еда, все вещи, наша школа и конечно же мамино вино — оплачивается, потому что он работает. Что это как не матриархат? Мы с Хинатой любим маму и сочувствуем ей, когда она в очередной раз не дожидается папу и засыпает на диване в кокетливых чулках и красных туфлях на высоком каблуке, в обнимку с бутылкой красного, но мы не знаем, через какой ад проходит наш отец.

Как говорил Владимир Ильич Ренин — мы не можем читать мысли человека, а потому мы судим о них по его действиям. И предполагать, что человек, который оплачивает все наши расходы, проживание, питание, обучение, мамино вино и красные туфли, мой спортзал, Хинатино парфэ, на самом деле к нам равнодушен — было бы неправильно. Если бы ему было все равно или он не хотел бы оплачивать все это — давно бы убежал в закат. Так подумать, а все наше благополучие основывается на одном человеке, который пашет так, что дома почти не появляется. Нет, ну конечно есть вариант, что он на самом деле подпольный миллиардер, и у него несколько семей, и на самом деле он не работает, а все-таки на этой яхте зависает. Или на частном самолете летает. Или что там обычно миллиардеры делают. Однако бритва Оккама такие вот дикие теории и дешевые сенсации обычно отрезает, оставляя нас наедине с наиболее простыми объяснениями.

— Спокойной ночи — говорю я в темноту, устраиваясь поудобнее.

— Спокойной ночи… хозяин — доносится до меня шелест ее голоса. Я лежу и смотрю в потолок, который неясно маячит где-то вверху. Думаю о том, что у меня теперь две знакомых девушки с которыми надо быть очень осторожным. Моральные устои и принципы — это как раз та тема, где я как слон в посудной лавке — разворочу все нахрен и бетоном залью, а потом платную парковку там устрою. У меня у самого этих моральных устоев и принципов — как у бродяги — только самое необходимое. Только то, что помогает жить. Помогает, а не мешает.

Думаю о том, что раз уж на меня возложена такая ответственность, то надо дать девчонкам что-нибудь полезное. В голову приходит интересная мысль — выучить их единоборствам. А что? Какой-нибудь среднестатистический тренер или инструктор — вот ей-богу, садюга, к бабке не ходи. Все эти «а теперь еще сто приседаний» или «один, два, два, два, и… три!».

— Ты не спишь? — раздается шелест снизу. Так я и думал. Для девчонки все пережитое — сплошной стресс и адреналин, она так до утра не заснет, будет ворочаться.

— Нет — говорю я и сажусь на кровати. Время поговорить.

— А что не спишь? — спрашиваю я у темноты. Темнота молчит.

— Хочешь поговорить? — кидаю я пробный шар в манере всех психотерапевтов «вы хотите об этом поговорить?».

— Да — шелестит из темноты.

— Хорошо — говорю я: — давай поговорим. Ты знаешь Марка Аврелия? Нет? Слышала что-то… так вот Марк Аврелий был римским императором. Некоторые говорят, что вся школа позднего стоицизма основана именно им. В любом случае Марк Аврелий уникальный случай, он и философ, и властитель. Обычно людей хватает на что-то одно. Так вот, Марк Аврелий говорил, что все мы можем умереть в любую секунду, а потому каждое свое действие нужно делать как будто это твое последнее действие.

— Да… я понимаю — вяло шелестит темнота. Она не понимает. Для Томоко прямо сейчас все что происходит — просто слова. Слова, слова, слова. «Смерть, рабство, подчинение» — это все слова. Из этого состояния ее вывела только резкая боль, когда я ей по заднице надавал. И сейчас она снова начинает впадать в прежнее состоянии — привычный образ мысли всегда возвращается, если не прикладывать усилий. Как там у Цоя — «что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки». Именно так.

Мне надо вывести ее из этого состояния в состояние принятия, анализа, действия. И я знаю как. Никакой психолог этого не одобрит, но у этих ребят есть время, они проводят с пациентом месяцы, прежде чем докопаться до сути. У меня же ничего этого нет. У меня есть только мой личный опыт и навыки прикладной психологии. Такое, психологическое кунг-фу. Что же, если что-то делаешь, делай это хорошо.

— Ладно — говорю я и встаю с кровати. Включаю свет. Томоко садится на футон, прижимая одеяло к груди и смешно щурится на лампочку.

— Постольку ты у нас не спишь и спать не собираешься, проведем сегодня первый урок — говорю я: — понятно?

— Что? — недоуменно крутит головой Томоко: — ой, то есть — да, хозяин!

— Ну вот и хорошо. — я выхожу в коридор и спускаюсь вниз. Какое-то время назад к нам ходил массажист, делал «чудотворный тибетский массаж с травами», который стоил кучу денег и ни черта не помог маме с проблемами с шеей и воротниковой зоной. От него в кладовой оставалось немного… я открываю дверь в кладовку, так — вот они. Одноразовые, впитывающие влагу простыни и пеленки. И полиэтиленовая пленка, как раз чтобы постелить. Потом иду в ванную комнату, именно там у нас находится аптечка.

Поднимаюсь со всем добром наверх, в свою комнату. Томоко сидит на футоне и насторожено смотрит на меня снизу вверх.

— Вот — я расстилаю сперва полиэтилен, а потом впитывающую простынь и пеленку: — иди сюда.

— З-зачем?

— Давай мы еще раз вернемся к тому, что обсуждали — говорю я: — теперь ты не обсуждаешь, не думаешь. Ты просто исполняешь. Делаешь то, что я тебе сказал — без вопросов и уточнений. Ну… или ты можешь сказать, что с тебя достаточно и мы прекратим все это. Это ведь для тебя не просто игра? Ты в самом деле хочешь наказать себя и искупить свою вину?

— Да, хозяин — говорит Томоко и встает. На ней старая пижама Хинаты, она ей явно мала, наверное, поэтому она стесняется и ее руки слегка дергаются вверх в попытке прикрыться, но она берет вверх над своими рефлексами. Она ступает вперед и становится босыми ногами на одноразовую впитывающую пеленку, под которой простыня, под которой — полиэтилен. Надеюсь, этого хватит.

— Хорошо — я выключаю свет, открываю окно, так, чтобы мягкий полумрак срывал половину комнаты. Через некоторое время глаза привыкают к полутьме.

— Теперь — раздевайся — командую я. Тишина в ответ.

— Да, хозяин — шелестит тихий голос и она начинает расстегивать пижаму. Скидывает вверх, аккуратно складывает его рядом на пол, присев, встает, снимает с себя штаны. Распрямляется. В полутьме толком не разглядеть, но я знаю, что она сейчас стоит в одних только трусиках.

— Я сказал — раздевайся — говорю я: — полностью…

— Да, хозяин… — она снимает и трусики. Прикрывается руками, хотя все равно сейчас ничего не разглядеть.

— Руки за спину — говорю я, подходя к ней сзади. Томоко — худощавая и ее изгибы, «холмы и долины» не так уж и сильно выражены, фигура скорее андрогинная, чем женственная.

— Д-да, хозяин… — шелестит Томоко, заведя руки за спину. Я перехватываю ее тонкие запястья, она вздрагивает. Двумя быстрыми движениями я связываю ее руки мягким полотенцем — веревок в доме нет, нет и пластиковых обвязок, да и мне не надо чтобы по-настоящему ее зафиксировать, тут важно первые несколько порывов сдержать.

— А теперь я тебя убью — говорю я и правой рукой обхватываю ее шею — так, чтобы держать горло локтевым сгибом, кисть правой руки упираю в локтевой сгиб левой, а кисть левой — кладу на затылок. Удушающий прием.

Томоко вздрагивает, но стоит смирно. Я усиливаю давление, пережимая ей дыхание, перекрывая свободный ток крови к голове. Она начинает сопротивляться, пытается вырваться, но ее руки связаны за спиной, я давлю на нее сзади, я сильнее и больше, у нее нет шансов. Сперва она сопротивляется едва, но когда ей перестает хватать кислорода и она начинает задыхаться — она начинает вырываться, отчаянно борясь за свою жизнь.

— Ты же этого хотела, не так ли? — говорю я, удерживая ее в захвате и потихоньку опускаясь вместе с ней на пол: — ты же хотела умереть? Вот тебе смерть… взгляни ей в глаза… — она все еще сопротивляется, но ее движения становятся слабыми, нескоординированными, ее нога конвульсивно дергается, и я чувствую, как она наконец расслабляется у меня в руках. Отпускаю захват. По моей ноге течет что-то теплое.

Проверяю пульс, проверяю дыхание. Все в норме. Секрет усыпляющего захвата в том, что на самом деле вы не сколько перекрываете дыхание, сколько передавливаете сонную артерию. Но тут надо быть внимательным, не переборщить, потому локтевой сгиб должен быть напротив щитовидки, чтобы не перекрыть поступление кислорода в легкие.

Протираю пол, себя, Томоко — в таких случаях бывает, что непроизвольно расслабляются мышцы, контролирующие сфинктор и мочевой пузырь… слава богу что у нас тут только моча и ее немного. Переношу ее на футон, приподнимаю голову, раздавливаю у нее под носом ампулу с нашатырным спиртом.

— Ааах! — она приходит в себя с резким вздохом и подскакивает на месте. Пытается вырваться, бьет меня ладонями, я перехватываю ее руки и обнимаю, прижимая к себе.

— Тихо, тихо, тихо — говорю я: — все уже позади, все уже прошло… — Томоко тихонько скулит и начинает плакать. Я прижимаю ее к себе и смотрю в потолок. Думаю о том, что Марк Аврелий прав — все мы можем умереть в любую секунду, но на самом деле мы не понимаем этого. Говорят, что самураи в момент полной готовности к смерти — перед схваткой или сэппуку — ловили это состояние. Сатори. Просветление. Осознание. Смирение. Или как говорят здесь — кэнсё, состояние осознание своей собственной природы. Что-то говорить можно тысячу раз и миллионами слов. Но если это показать — то человек все поймет сам и сразу. Что такое слова «у меня болел зуб» — это просто слова. Ни разу не испытавший зубной боли не поймет что это такое. Точно так же и слова «смерть» — это всего лишь слова. Для таких как Томоко все это лишь игра — они связывают руки вместе и прыгают с моста, влюбленные парочки, которым не нашлось места в жизни. Но когда их находят, раздувшимися от кишечных газов — то взгляду предстает неприглядная картина. Влюбленные выдирают друг другу волосы, бьют по голове, выбивают глаза — в тщетной попытке освободиться и глотнуть воздуха. Это сильнее нас — наш инстинкт самосохранения. Просто когда человек уже прыгнул с моста, или отодвинул табуретку и повис в петле — он начинает страстно хотеть жить, но уже не может. Потому такое вот контролируемое погружение в смерть — самое то. Веселит, бодрит, пробуждает, вызывает стойкое желание жить.

Вот прямо сейчас Томоко очень хочет жить. Пусть так и будет дальше. Я отодвигаюсь от нее и смотрю на ее лицо, едва различимое в полутьме.

— Вот и все. — говорю я: — прежняя ты умерла. Сегодня родилась новая ты.

— Мне было страшно — тихо говорит Томоко, успокаиваясь: — так страшно!

— Охота жить, а? — улыбаюсь я, знаю, что она не увидит этой улыбки.

— Очень — отвечает она: — очень-очень охота. Когда ты меня… я же и вправду решила, что ты меня убьешь… мне вдруг стало так печально, что я никогда больше не увижу алых листьев осенью. Что никогда не попробую сезонные сладости зимой, а я так люблю пирожные моти… что не увижу маму… — она всхлипывает и вытирает слезы предплечьем.

— Видишь, как здорово, что ты еще жива — говорю я: — ты сможешь и листьями полюбоваться и с мамой встретиться.

— Ага. — говорит Томоко и вдруг прижимается ко мне: — и пирожные поесть.

— Точно. Пирожные. — говорю я и мы продолжаем сидеть на полу, обнявшись. Вроде все прошло хорошо, думаю я, кризис миновал. Теперь еще надо будет ей вольную выписать, дескать теперь ты новая Томоко, а новая Томоко — больше не рабыня и все. Мавр сделал свое дело. Теперь на некоторое время у нее в голове глупостей не будет, а будет — так поправим, но уже не спеша, без аврала и крайностей. Так, касаниями. Тонкая настройка души.

— Знаешь что? — спрашивает меня Томоко.

— Мм? — говорить мне лень. Как-то совсем неожиданно на меня вдруг навалилась такая усталость, что языком еле шевелить могу. Надо бы встать и в свою постель лечь, простынь и пеленку, что в полиэтилен замотал — в мусор выбросить, но сил нет. Так и сижу на полу в обнимку с одноклассницей.

— А мне теперь совсем не стыдно — говорит она: — ни за фотографию, ни за то, что я тут голая на полу сижу.

— Так и должно быть — отвечаю я: — чего тут переживать.

Я аккуратно наматываю бинт на костяшки. Такое, знаете, успокаивающее занятие, где-то даже медитативное. Слой за слоем, неторопливо, проверяя как улегся предыдущий слой — в этом есть свое прелесть. Такое же странное чувство успокоения и принятия, как когда ты точишь нож, например, или чистишь свое оружие после стрельб… как говорил один сержант — «если ты позаботишься о своем оружии — однажды и оно позаботиться о тебе». Здесь даже не важен результат, важен сам процесс. Как там у Лермонтова — задумчивый грузин на месть тебя ковал, на грозный бой точил черкес свободный… есть в таких вот действиях что-то ультимативно мужское, настоящее. Когда ты точишь свой кинжал, когда ты заглядываешь в ствол своего оружия, разглядывая нарезы на свету, когда ты наматываешь бинт на кулаки. Ритуал.

— Ты там долго еще? — бросает мне Дзинтаро. Он сбросил пиджак и крутит своей толстой шеей, разминаясь.

— Сейчас — отвечаю я, продолжая свое занятие и не ускорившись ни на йоту. Мы с Дзинтаро вдвоем стоим на пустой спортивной площадке, огороженной забором. Кстати, я дал парочку бинтов и Дзинтаро — чтобы не было подозрений в нечестной игре. Дзинтаро их выбросил, вон, в углу площадки лежат. Невежливо с его стороны, они денег стоят. Не то, чтобы больших, но у меня сейчас каждая иена на счету, мне в выходные опять сестренку выгуливать по торговому центру. Хотя сегодня с утра она какая-то непривычно тихая сидела и даже взгляда на меня не поднимала. Растет, наверное.

— Грр… — выдыхает мой соперник и несколько раз попрыгивает на месте, крутит плечами: — все-таки ты тормоз, Кента. И девка у тебя шлюха.

— Вот охота тебе сейчас на личности переходить. — отвечаю я, заканчивая с бинтами: — все, я готов. Начали?

— Я давно готов. Начали — Дзинтаро поднимает руки и делает шаг вперед.

Такое вот движение — слитное, единое, на первый взгляд неторопливое, говорит только о том, что тот, кто может вот так внезапно сократить дистанцию — опытный боец. Я едва успеваю отпрыгнуть назад, даже не в сторону, у меня нет времени уходить в сторону, все что я успеваю — это просто отскочить назад, подав импульс в мышцы ног, в икры, в кончики пальцев ног. Этому движению в свое время нас учил мастер ножевого боя «Хара Моритон» — «представьте, что вам к животу приставили нож и сейчас пырнут! Не делайте никаких движений руками, не подавайте никаких знаков что собираетесь прыгнуть, иначе вам кишки выпустят! Расслабьтесь, а потом — прыгайте!» — первой ступенью было когда вместо резинового ножа он приставлял к животу электрошокер… ноги прыгали сами, словно крылья за спиной вырастали. Следующая ступень — нож… пока не острый. Это прыжок с места спиной назад минимум на полтора-два метра, даже если в момент твоего прыжка, человек, который приставил к твоему животу нож — действительно пырнет тебя — он уже не достанет.

Сейчас это был не нож. Оказавшись рядом Акихиро поднял колено и локти, если бы я не отпрыгнул, он бы попросту снес меня, словно несущийся поезд, ведь несмотря на незаметность его движения, он набрал значительную скорость, и вся инерция, вся кинетическая энергия его тела должна была обрушиться на меня. И неважно куда бы он попал — этого было бы достаточно. Грубая сила, энергия, скорость — вот что было показано этой атакой. Итого — техничен, силен, быстр. Неудивительно, что он в свое время надавал Дзинтаро люлей.

Отпрыгнув назад я разорвал дистанцию и Акихиро остановился. Опустил ногу вниз и посмотрел на меня.

— А ты интересный — говорит он: — возможно даже интересней чем Дзинта. Хорошо, а что если… — я не даю ему договорить. Бой на то и бой, чтобы не давать противнику строить свои планы и уж тем более — воплощать их в жизнь. Каждый, кто когда-либо занимался единоборствами достаточно долго, понимает, что на самом деле в конце пути нет ярко выраженного стиля, каждый словно бы создает свой собственный. Что-то ты берешь из одного стиля, что-то из другого. Удар локтем — муай тай, работа в жесткой обуви — сават, захваты и болевые приемы в стойке — айкидо, работа в партере — джиу-джитсу, работа ногами по верхнему уровню — каратэ и кикбоксинг… везде можно взять какие-то фишки, где-то доработать, где-то подогнать под себя. Учесть особенности своего собственного тела, психологии, моторики… а не слепо следовать особенностям какого-то спортивного единоборства или традиционного боевого искусства.

Потому мой первый удар это не джеб, который я обожаю. И не удар так называемым «бэкфистом», внешней стороной кулака. Это скорее удар рука-плеть, в полной его итерации рука идет так — сперва плечо, потом локоть, потом кисть и только потом доворачивается кулак. Но сокращенный удар — это то, что показывал Брюс Ли, например в «Острове Дракона», когда наносил стремительный удар Охаре, бойцу со шрамом. Это был именно удар рука-плеть, когда за счет расслабленности кисти и предплечья наносится хлесткий удар наотмашь, а движение «плечо-локоть-кисть» происходит как бы волной по телу, накапливая и отдавая энергию в сжатом кулаке. Я не умею так бить левой рукой, моя левая научена джебу. Но правой рукой я могу нанести такой удар, потому что перед тем как пойти в бокс — я отрабатывал именно такой удар. Правой рукой, чуть наклонясь вперед, чтобы незаметно сократить дистанцию, мгновенный, хлесткий удар!

— Ох! — Акихиро отшатывается назад, мой кулак вспыхивает болью, но я едва замечаю ее. Попал? Нет, Акихиро опускает руку, удар пришелся в жесткий блок, в предплечье. Недостаток этого удара в том, что джеб бы здесь прошел, джеб это как выпад в фехтовании — прямой удар, его не заблокировать просто подставив руку, у нас нет перчаток для этого. Джеб бы прошел, а рука-плеть — в конечной траектории она движется словно серп — наотмашь и это движение может быть легко прервано простой подставкой предплечья. Если держать его достаточно высоко.

Мы стоим, изучая друг друга. Теперь мы знаем достаточно. Я знаю, что он силен и быстр, что он достаточно техничен и готов применять нестандартные для каратэ атаки. Несмотря на то, что он — коричневый пояс и участник соревнований, видно, что он практикует что-то еще. Что-то для уличных боев, без перчаток и лишних правил. Он в свою очередь уже понял, что я тоже техничен и нестандартен. Моя скорость и сила явно хуже чем у него. Если рефлексы частично восстановлены, то сила и скорость нарабатываются годами, для исполнения техник нужны сильные мышцы и крепкие связки, нужны нейронные связи, нужна нервная система привычная к таким импульсам. Этого у меня нет. Будет… когда-нибудь. Сейчас я подобен тренированному бойцу, которого завернули в одеяло — тяжело, медленно и быстро устаешь.

Акихиро поднимает руки и снова скользит вперед, на этот раз он сосредоточен. Я сжимаю зубы. У меня нет козырей. Если бы у меня было прежнее тело, прежние рефлексы полностью могли бы реализоваться, если бы… но у меня этого нет. Есть только один, последний довод, к которому я и готовился все это время. Адреналин бурлит в моей крови, дыхание учащается, тело дрожит от нетерпения. Такие как я не могут сидеть в засаде, хладнокровно подстерегать за углом, такие как я грызут щит перед атакой, мажут лицо кровью и орут боевые кличи сорванным хриплым голосом.

— Ааарргх! — кричу я и бросаюсь в атаку, срывая схему боя в голове у Акихиро, удар, удар, удар. Джеб, хук, маваши гери, рукой, ногой, локтем, что-то прилетает мне в ответ, но я не чувствую боли, я не вижу ясно, у меня отключается критическое мышление и все когнитивные способности, на эти несколько секунд я становлюсь зверем. Берсерк — так называют эту способность. В первый раз она включилась у меня в армии, когда я, интеллигентный ботаник — выкинул в окно учебного корпуса одного и забил обломками табуретки другого, остальные успели убежать. Сослуживец оттащил меня от оставшегося, которому я пытался проткнуть грудную клетку ножкой от табуретки. Немного знают что такое быть берсеркером, входить в это состояние… это как будто у тебя снимают все тормоза, открывают все клапаны, включают все лампы и ты вдруг становишься непобедимым. Тебя в этот момент можно убить, но нельзя остановить. Можно вырубить. Выключить. Но остановить — нет. Ты не чувствуешь боли, не чувствуешь усталости, не чувствуешь слабости. И еще — тебе весело. Мне — весело. Я превращаюсь в веселого зверя, с которого сорвали намордник и сказали «фас». В этот момент все становится ярким и каким-то нереальным, смазанным и прекрасным одновременно. Веселому мне охота оторвать у кого-то руку и забить его ею же до смерти, вывернуть его кишками наружу и обмотать себе ими голову, сожрать его печень, прыгать на его голове, пока она не превратится в крошево из костей и мозгов, вонзить большие пальцы рук в глазницы и потянуть их в разные стороны, разрывая череп… оторвать голову и трахнуть в дырку от шеи… в общем — весело провести время.

Впрочем, все на свете кончается. И веселье тоже. Я открываю глаза и смотрю в серое небо. Должен был бы пойти дождь, но уже поздняя осень. Наверное должен пойти снег, но его нет. Я опускаю взгляд вниз. Я сижу на груди у Акихиро. Он без сознания и его голова больше похожа на пиньяту, которая была набита не шоколадными конфетами и леденцами, а кровью. Пиньяту кто-то изувечил битой до неузнаваемости. Смотрю по сторонам. На спортивной площадке лежат еще тела. Кто-то в довольно неестественной позе. Я слишком устал, чтобы этому удивляться. Даже мое старое тело после таких вот приступов страдало слабостью, а уж тело Кенты и подавно. Я сейчас и пальцем пошевелить не могу. Слишком устал даже чтобы наклониться набок и свалиться с груди Акихиро, а его надо повернуть набок, у него вся моська в кровь разбита, он без сознания, еще кровью захлебнется. В поле моего зрения попадает угрюмая физиономия Дзинтаро. Он стоит на ногах. Прямо надо мной. Что же, думаю я, на всех меня все же не хватило. Мир вокруг темнеет и исчезает.

— Смотри, он очнулся! — слышу я сквозь сон. Мои веки ужасно тяжелые и не вовсе не хочется их открывать, но я прикладываю усилия, чтобы раздвинуть темноту вокруг. Я вижу какие-то неясные пятна света, что-то прохладное касается моего лба. Постепенно зрение возвращается, фокусируется, наводится резкость на окружающее, и я вижу обеспокоенное лицо мамы надо мной.

— Ты в порядке? — спрашивает она меня, трогая мой лоб: — как ты себя чувствуешь?

На такой вопрос, заданный твоей мамой есть только один ответ «конечно в порядке», даже если твои оторванные руки и ноги валяются рядом. Врать нехорошо, но и сказать маме что прямо сейчас у меня такая слабость, что едва глаза открыть могу, а внутри такой тремор, что охота лечь и сдохнуть — тем более что полдела уже сделано, я лежу, осталось только закрыть глаза и помереть.

— Все в порядке — говорю я и чувствую, как у меня пересохло горло. Мама тут же протягивает руку, достает откуда-то стакан морса с трубочкой и заботливо поит меня, словно маленького птенца. Протестовать сил нет, тем более что я узнаю кое-какие симптомы — у меня гипогликемия, в моей крови почти нет глюкозы. И сладкий морс в такой ситуации — то, что доктор прописал. Кажется, что каждая клетка моего тела рванула даже не в желудок, а прямо в гортань и там — расхватала драгоценную глюкозу, каждую ее частичку. Морс не такой сладкий как бы мне хотелось, но даже так — я буквально чувствую как в меня вливается сила и энергия — нет, не так, чтобы хотелось вскочить и побежать стометровку, но хотя бы существовать без желания смежить веки и забыться. Мне становится лучше. Все еще слабость, тело ломит, но становится лучше.

— Как ты? — повторяет вопрос мама. За ее спиной вижу беспокойную моську Хинаты — я ее такой серьезной никогда не видел. Улыбаюсь, пытаясь развеять тяжелую атмосферу.

— Намного лучше, спасибо, ма… — говорю я и сажусь в кровати. Да, я лежу на своей кровати, в своей комнате, значит как-то я добрался до дома. Надо полагать на автопилоте. Сложная штука это подсознание все-таки.

— Ты нас напугал! — говорит Хината: — как ты так мог!

— Погоди — прерывает ее мама: — дай-ка я тебя осмотрю еще раз — она прикладывает руку ко лбу и заглядывает мне в глаза: — скажи мне, этот мальчик, что тебя притащил к нам домой, как его — Дзинта-кун — это он тебя побил?

— Нет. — отвечаю я чистую правду: — никто меня не бил. Я просто жутко устал. — что тоже правда. Жутко устал я колотить других парней, но это уже несущественные детали, знать о которых маме не обязательно. Я не раз замечал, что после приступа ярости (или как говорят на серверах Орды — bloodlust'а) — на теле практически не остается синяков или травм. Так, побаливает что-то внутри, словно нутро надорвал, а травм нет. Хотя в такие моменты меньше всего думаешь о собственной сохранности и даже наоборот — готов сам себе руку отгрызть, лишь бы противника достать… но поди ж ты. Вот сколько у меня было таких случаев — потом разве что шишка на лбу, да такая тоскливая нутрянная боль. Тянучая, но не острая.

— Хм. А может он заставлял тебя так устать? Издевался над тобой в школе? — спрашивает Хината: — хоть что-то плохое он тебе сделал?

— Да нет. — качаю я головой. Наши с Дзинтаро разборки — это наши разборки. Тем более, что он оказался вполне нормальным парнем — мог бы и бросить там на площадке, но нет — дотащил до дома, а это не так уж и близко. Вспотел поди, бедолага, умаялся. Никогда не подумал бы что он меня будет на руках домой таскать. Надеюсь хоть не в стиле «принц несет невесту», а то потом от Хинаты проходу не будет…

— Хм — задумывается Хината: — неудобно как-то вышло тогда.

— В самом деле — говорит мама: — я пойду мальчика развяжу и вызов полиции отменю. — она передает стакан с морсом Хинате и выходит за дверь.

— Что? — я сажусь окончательно, выпрямив спину и забыв про слабость в конечностях: — это она о чем?!

— А что нам было делать? — разводит руками Хината: — звонок в дверь, а там ты… ну как ты — этот здоровяк с тобой через плечо. А у тебя глаза — во! Стеклянные. А он — вот, говорит — ваш мальчик. Мы с мамой и подумали, что он сперва тебя поколотил, а потом притащил. Вот мама его и связала и полицию вызвала. Я помогала! Простыню разорвали на полоски! — гордо говорит она: — а то у нас в доме веревки не найти!

— Поверь мне я знаю — вздыхаю я. Как так, в налаженном хозяйстве ни веревки нормальной, ни пластиковых стяжек, ни наручников. Как жить? А если в гости кто придет?

— Ну вот, мы его связали, полицию вызвали, мама морс принесла. Я его кстати пнула два раза — хвастается Хината.

— Кого? Морс? — недостаток глюкозы сказывается на когнитивных способностях, я все еще туго соображаю. Забираю стакан у Хинаты из рук, отодвигаю трубочку в сторону и делаю нормальный глоток, разом опустошив его.

— Какой еще морс! Этого, здорового. А чего он тебя как мешок с… чем-то тащит. Мог бы и на руках нести, как положено…

— Мда. — говорю я и пробую встать. Получается не с первого раза, но получается. Хината суетится, пытаясь поддержать меня то за руку, то за спину.

— Может ты полежишь, маму подождешь? — спрашивает она: — все-таки вид у тебя…

— Не, со мной все в порядке. Надо ситуацию разрулить, а то вы сейчас моего одноклассника в подвал утащите и к батарее пристегнете…

— А… так вот как надо было… — прижимает пальчик к подбородку Хината: — а ты научишь?

— Еще чего не хватало — отвечаю я и неторопливо иду к выходу. Сзади вздыхает Хината. Тяжело так вздыхает, обиженная в лучших чувствах.

— Ладно — бросаю я через плечо: — научу…

— Ура! — Хината подпрыгивает: — братик — лучший! А то я испереживалась что ты помрешь тут.

— Да, да. — я спускаюсь по лестнице в гостиную и вижу картину маслом — Дзинтаро сидит за столом и ему уже наливают чай, пододвигают блюдце с печеньками.

— Вы уж нас извините — говорит мама, кланяясь: — и спасибо что принесли его домой. Просто мы немного испугались сперва… надеюсь с вашими руками все в порядке? — на запястьях у Дзинтаро заметны следы, словно его связывали и подвешивали к потолку. Но у нас же нет крюка в потолке? Нет же?

— А, вот и Кента в себя пришел! — говорит мама, заметив меня: — чего ты поднялся, полежал бы еще немного, в себя пришел… Хината, могла бы и удержать его в кровати…

— Удержишь его — ворчит сзади Хината: — вон какой бычара… что один, что другой… всю ногу отбила…

— Точно! — вскидывается мама: — а ну-ка иди сюда и извинись перед Дзинтой-куном, за то, что пнула его!

— Не буду! — говорит Хината: — заслужил! Тащил Кенту как мешок с удобрениями!

— Не надо извинений, я все понимаю — поднимает руки Дзинтаро: — все нормально.

— Ну, два раза его пнуть — ему только для здоровья полезно — замечаю я, спускаясь по лестнице: — я бы и сам добавил, да сил нет.

— Да ты… только говорить и можешь! — вскипает Дзинтаро. Мама прижимает ладони к щекам.

— Боже мой! — говорит она: — наконец-то у нашего Кенты есть настоящая мужская дружба! Как это мило!

— Не друг он мне — я сажусь за стол, придерживаясь за спинку стула: — в первый раз его вижу.

— И… это взаимно! — отвечает Дзинтаро. Мама тут же хватает Хинату за шкирку и исчезает сама, и заставляет исчезнуть младшую сестренку, потому что «мужчинам надо поговорить, не мешайся». Появляется снова, убеждается что у всех есть чай и печеньки, вытаскивает еще коробку шоколадных конфет и снова исчезает. За столом остаёмся только мы вдвоем. Мы молчим. Потом Дзинтаро кашляет. Как-то неестественно кашляет, словно словами подавился. Мы молчим дальше. Я пододвигаю к себе чашку с чаем и пригубляю его. Дзинтаро вздыхает.

— Ну… я пошел тогда — говорит он: — ты… уже дома, так что…

— Погоди — говорю я: — я хотел с тобой поговорить, помнишь?

— Говори — пожимает плечами он. Снова молчание.

— Во-первых — спасибо что притащил меня домой — говорю я: — довольно далеко тут.

— Еще и территория их — ворчит Дзинтаро: — они бы в себя пришли да подмогу свистнули и хана.

— Ну да — отвечаю я. На самом деле никакой подмоги там и не нужно было — достаточно было бы если «они бы в себя пришли». У меня никаких ресурсов не осталось, как и положено после приступа ярости. Вышел весь. Так что в любом случае Дзинтаро спас меня от неприятностей.

— А, во-вторых, я хотел бы с тобой обсудить Томоко… — говорю я, поворачивая чашку с чаем против часовой стрелки. Просто занять чем-нибудь руки. Разговор будет нелегкий.

— Что там обсуждать — хмурится Дзинтаро: — твоя она вся, не претендую я.

— Нет, не в этом дело. Посмотри, как ей сейчас плохо — весь класс ее игнорирует с твоей подачи… думаю, что надо с этим что-то сделать.

— Да?! А то, что она какому-то ушлепку свои фотки откровенные высылала — это как? И Асаши говорит, что сам видел как она в лав-отель с каким-то мужиком зашла! — вскипает Дзинтаро.

— Ну и что? — пожимаю я плечами: — ну выслала фотки, ну пошла куда-то с мужиком — ну и что? — на самом деле я жутко сомневаюсь, что этот Асаши правду говорит, сплетники придумывать горазды.

— Как ну и что? — не понимает Дзинтаро: — но ведь она…

— Что она? Она теперь шлюха? Хорошо, даже если так — ну и что? Тебя-то это каким боком колышет?

— Но… она же моя девушка была! Моя девушка — шлюха!

— Хорошо. Даже допустим. Зачем цирк устраивать? Подошел, выразил несогласие, расстались по-человечески. Хотя на мой взгляд бред это все, но вот ты конкретно хочешь, чтобы твоя девушка была девственница и все такое. Что тоже бред, но предположим. Вот узнал ты, что девушка твоя не соответствует твоим высоким моральным стандартам — ну так скажи ей об этом.

— Так…

— А так получается, что ты — трус, Дзинта-кун.

— Что?! — Дзинтаро сжимает кулаки и хмурится: — выбирай слова, а не то я тебе прямо тут наваляю, не погляжу что ты больной.

— А ты давай — киваю я: — попробуй. Ты же только с больными, слабыми и женщинами воевать умеешь. Вот только я тебе и больной наваляю. Ссыкло ты, Дзинта-кун.

— …. — Дзинтаро резко встает с места, раздувая ноздри. Я поднимаю руку, останавливая его.

— Сядь, Дзинта-кун. Я не закончил. Или ты настолько ссыкло, что даже не дослушаешь и убежишь? Или накинешься? Уж выслушать-то ты не боишься?

Некоторое время он стоит, сжимая кулаки и упрямо согнув шею и я гадаю, бросится или все же уйдет?

— Хорошо — выдыхает он наконец и садится: — хорошо, я выслушаю тебя. Но потом… — угроза виснет в воздухе, не находит опоры и падает куда-то под ноги.

— Так вот, о чем это я? Ах, да. Дзинтаро — ты ссыкло, или говоря куртуазно — трус. Погоди, не перебивай, ты обещал выслушать. Дай мне объяснить, почему я так считаю. Вот смотри — когда появился Акихиро и его люди — ты повел себя храбро. Ты не заискивал, не встал на колени, ты был готов драться, даже несмотря на то, что скорей всего тебе бы наваляли. Верно?

— Ну — коротко кивает он.

— В конце концов ты не убежал, а дотащил меня до дома и взял на себя ответственность за происходящее, не просто привалил меня к калитке и нажал на звонок, чтобы убежать, а сделал все как надо. Эти твои поступки — поступки храброго человека.

— Что-то я тебя не понимаю — говорит он: — ты меня хвалишь или ругаешь?

— Ни то, ни другое. Так вот — вот тут ты был смел, отважен, дерзок и все такое прочее. А в ситуации, когда «боже мой, что обо мне подумают» — ты оказался трусом. Потому что тебе важно мнение твоих друзей, класса, школы. Потому что ты — испугавшись их мнения — повел себя крайне некрасиво и даже подло по отношению к человеку, которого ты, на секундочку, называл своей девушкой. Я уже не говорю, что все эти слухи скорее всего ложь и навет. То есть ты в любое время готов предать всех близких людей, друзей, родных, — ради общественного мнения, ради того, чтобы тебя считали «хорошим мальчиком».

— Я — не хороший мальчик!

— Дурак ты. — ласково говорю ему я: — в твоем случае «хороший мальчик» означает — настоящий мужик, крутой, сильный, мачо, не прощающий, жесткий и резкий. Вот таким ты хочешь казаться. Но ты подумай на секундочку, что же такое «настоящий мужчина». В первую очередь — это человек, который имеет свое мнение и не будет идти на поводу у толпы. Между прочим, ты мне благодарен должен быть за тот раз, а то пошло бы все не так, как бы ты потом Томоко в глаза смотрел? А ведь она на полном серьезе недавно хотела с моста сигануть.

— Что?! Но как…

— А вот так. Так что ты, Дзинтаро-кун — ссыкло. И скотина. Думай, брат, думай. Как бы ты себя чувствовал, если бы ее сейчас не было, а всю эту кашу ты заварил.

— Ксо… — шипит Дзинтаро. Он выглядит потрясенным. Конечно, думаю я, вы все еще думаете, что в игрушки играете, мальчики и девочки. Осознаете, что это не так только когда доиграетесь.

— Мне надо идти — говорит он, вставая, его лицо мрачно как грозовая туча: — извини.

— Думаю, что тебе нужно перед ней извиниться — добавляю я, заставляя его застыть: — и желательно при всех. Публично. Чтобы все видели, что она не изгой и это всего лишь недоразумение.

— Я напишу сейчас же — говорит он: — и в классе тоже.

— Вот и хорошо — киваю я. Он поворачивает голову ко мне.

— Но, между нами, это ничего не меняет — говорит он: — как поправишься — я тебе так наваляю, что ходить не сможешь.

— Ага. Мечтай. — отвечаю я: — ты бы сперва руки научился держать.

— Посмотрим. — он направляется в прихожую, на полпути останавливается.

— Это… спасибо тебе тоже — говорит он: — за все. И… ну ты так-то нормальный парень… а за Томоко — я разберусь. А ты… ну нормальный… и мама у тебя хорошая. И сестра.

— Вот не дай бог тебе туда щупальца свои протянуть — голову откручу — обещаю на полном серьезе я: — смотри у меня.

— Да я! Да никогда! Ты чего?! — краснеет Дзинтаро и буквально убегает в прихожую. Хлопает входная дверь. А я смотрю наверх, туда, где над ступеньками лестницы на второй этаж торчат два любопытных хвостика, в которые последнее время собирает волосы моя младшая сестра.

Как говаривал Марк Аврелий, хорошее начало — половина дела. Все эти греческие и римские мыслители как правило вставали очень рано, делали зарядку, принимали холодные водные процедуры, чистили зубы, завтракали очень полезными средиземноморскими продуктами (всеми этими маслинами, оливками, морепродуктами и конечно же вином) а потом начинали решать важные вопросы. Кто о чем, Марк Аврелий например — был императором, а Диоген — жильцом бочки. Так что спектр вопросов у каждого был разный. Но утро у всех греческих мыслителей начиналось одинаково продуктивно.

Пытаясь подражать стоикам я все же заставил себя выползти из-под теплого одеяла в шесть утра и начать день продуктивно. Как там говаривал Сверхкосмонавт Баранкин — «каждый день может приближать нас к нашей цели и значит стоять на месте и ничего не делать это равносильно бегу от нее в противоположном направлении». Сверхкосмонавт Юрий Баранкин наверняка был бы согласен со стоиками и тоже успел бы к пяти утра встать, почистить зубы, сделать сверхзарядку, помедитировать, потренировать задержку дыхания и порядок действия космонавта в случае разгерметизации отсека в рехультате метеоритной атаки, если в наличии только зубная щетка и презерватив.

Увы, но все что я сделал к шести — продрал глаза и пошел в ванную. В ванной, когда я стоял перед зеркалом и задумчиво изучал свою (не свою?) физиономию — влетела Хината, увидела меня, ойкнула и скрылась. К тому моменту, как я вышел в гостиную — там уже был готов завтрак. Мама не ушла в свою спальню, досыпать утренний сон, как она обычно делала сразу после приготовления завтрака, а осталась с нами, сев за стол и строго глядя на меня.

— Кента-кун — сказала она, едва я только сел и пододвинул к себе тарелку с омлетом: — нам нужно поговорить.

— Конечно — согласился я: — только времени не так много. У меня с утра урок важный — на самом деле не урок даже. С утра этот дуболом Дзинтаро должен перед Томоко извиниться и лучше бы мне при этом присутствовать. Нет, тому, что он обязательно это сделает — я верил. Просто мне было важно это увидеть своими глазами. Потому что вряд ли кто мне об этом расскажет, кроме разве что этого интригана Хироши, а интриган Хироши расскажет так, как ему, интригану Хироши, будет выгодно, весело и вообще будет трактовать все как бог на душу положит. А для меня это важно по двум причинам — во-первых проследить чтобы все было сделано убедительно, а не на «отвали». Так как если Дзинтаро сделает на «отвали», то он легко может и усугубить проблему. В этом случае опять его бить придется… ну или иные методы применять. Так что мне надо сразу знать к чему готовиться. Во-вторых почему-то для меня это было важно и на каком-то внутреннем уровне, словно бы без этого я не поставил бы точку. Не закрыл бы гештальт. А гештальты закрывать надо, мне в этом мире еще долго жить, не хватало только нездоровых психических фиксаций.

— Кента-кун — строго говорит мама: — ты мне голову не морочь. Что с тобой случилось? То ты начинаешь цитатами разговаривать, то вчера мне лекцию о вреде связывания одноклассников прочитал. Довольно грамотную лекцию, кстати. Я позвонила своей подруге, которая в юридической фирме работает, она подтвердила что все, что ты говорил — верно. И насчет омертвения тканей, если неправильно связать — тоже верно… я узнавала — тут мама слегка краснеет, но справляется с собой: — а тут вон подрался!

— Не дрался я! — отрицаю все, потому что единственный верный способ разговаривать с женщиной, которая тебя любит — отрицать все с самого начала. Не дрался, не привлекался, а этих двух девушек мне подкинули. Как-то так. Впрочем с мамой это бесполезно.

— Как не дрался! Мне этот твой одноклассник все рассказал! Что ты за него вступился и парней поколотил. Нашел, кстати, за кого вступаться, он же здоровенный как бык, а ты у нас как тростинка, он что, сам не мог за себя постоять? — говорит мама и ее возмущенный голос звенит по комнате.

— Почему ты за мальчиков вступаешься? И неужели нельзя было решить конфликт без драки? Вот твой отец в жизни ни с кем не дрался, за что я его и люблю. А ты… — мама только руками разводит: — вот в кого ты такой…

— А у него любовь! — пищит со своего места довольная Хината: — вот он и изменился!

— Что? — мама меняется в лице. Некоторое время молчит. Я думаю о том, что подростковая любовь — это прекрасная ширма для всех изменений Кенты, вот почему «Гермиона сильно изменилась за лето», моральное потрясение и все такое прочее, а как красиво и романтично! В такую версию все поверят тут же — дескать Кента влюбился и решил изменить себя, сделать себя из обломков и восстать словно феникс! Как говорит наша школьная медсестра — много крови, много песен за прекрасных льется дам. Вот вам и обоснования того, что я изменился, и это только начало.

— Любовь? — как-то беспомощно оседает мама на стуле: — но… как же? Ты же еще маленький… и …

— Он уже дылда! Он уже в старшей школе учится! — добавляет Хината: — вы на него посмотрите!

— Мы, конечно, тебя не осуждаем… — говорит мама, справившись с собой: — и поддерживаем во всех твоих начинаниях… но, сын, ты уверен, что он тебе подходит?

— …? — я выражаю крайнюю степень недоумения.

— Ну то есть, вы такие разные — он и ты… ты у нас такой… хрупкий, а он — такой громила, я, конечно, понимаю, что противоположности притягиваются… но… может ты хотя бы еще раз попробуешь с девочкой? В прошлый раз тебе так не понравилось?

— Что?! — недоумение начинает приобретать космические масштабы.

— Мама думает, что у тебя с этим качком роман — в полном восторге пищит Хината: — он же тебя на руках принес, а ты его защищал там от кого-то. Мама думает, что ты — гей!

— Помолчи, Хина-тян! В этой семье мы не осуждаем и не вешаем ярлыки на людей! — мама мгновенно прописывает Хинате легкий подзатыльник, приводя мелкую в чувство: — в первую очередь он мой сын и твой брат! Даже если ему нравятся такие вот…

— Да он не гей, ма! — пищит Хината, вжав голову в плечи: — вот совсем!

— Правда? — облегченно вздыхает мама: — это точно?

— Правда-правда! Он не гей, он всесексуал! Он всех может — и мальчиков и девочек. Может даже собачек и кошек… наверняка может! — Хината резко ныряет под стол и мамина рука проносится над ней: — так все в школе говорят!

— Ну все — говорю я: — хватит. Никакой я не гей.

— Слава Аматэрасу — вздыхает мама: — а то я уже попрощалась с мыслью нянчить внуков.

— А как же я?! — возмущается Хината из-под стола: — у меня тоже дети будут!

— Ой, помолчи. — говорит мама: — не встревай в разговор взрослых, а то… — она недоговаривает, но Хината срочно замолкает. С мамой можно весело разговаривать, шутить «на грани», однако до определенного предела. И когда мама начинает добавлять металл в свой голос — тут самое время начинать принимать ее всерьез. Вон, Дзинтаро даже не пикнул, просто сел и дал себя связать, потому что с ней связываться себе дороже. Я думаю, что отряд вооруженных до зубов ассасинов, ворвавшись в наш дом и встретив такой взгляд мамы — в полном составе молча снял бы обувь и отправился мыть руки перед едой. Сила маминого взгляда!

— Тогда значит эта миленькая девочка, которую ты подобрал на улице? — говорит мама: — которая даже не позавтракала и убежала? С которой ты всякие непотребства у себя в комнате творил? Все-таки понравилось?

— Что? — нет, я понимаю, что речь идет о Томоко, она действительно убежала, не позавтракав и в школу в тот день не пришла, но «непотребства»?

— Ты не подумай, я не подслушивала… — мамин взгляд скользит в сторону Хинаты, а последняя начинает густо краснеть и смотреть в сторону. Ага, вот и источник информации. «Ты не подумай, я не подслушивала» — говорит мама, но ей и нужды не было. У нас дома есть кому подслушивать.

— Да не было у нас ничего! — автоматически отрицаю я. Как умело врать начальству, жене и маме? Очень просто — надо самому верить в то, что говоришь. Вот не было у нас с Томоко ничего и точка. А почему не было ничего? Да потому что, для того чтобы сказать, что «что-то было» — необходим сексуальный контакт, верно? Они же это тут мне инкриминируют? А этого не было. Что могла услышать Хината? Мы были достаточно тихими… так что это только догадки. Правда, если Хината в своей паранойе последовательна и логична — то могла бы и мусорные мешки с утра проверить… найти там одноразовые простыни и пеленку, произвести инвентаризацию оставшихся, сделать анализ выделений на простыне и… да, я не постирал тряпку сразу. Но это уже я сам в паранойю впадаю. И вообще — все отрицать! Не был, не был, не привлекался, не служил, в порочащих связях не замечен. Конечно, если мама посмотрит мне прямо в глаза и спросит, правда ли, что я душил совершенно голую одноклассницу у себя в комнате — вот тут уж не отвертишься. Да, мама, было такое, но это все — ради высших целей! Ради мира во всем мире и любви к ближнему! За такое я кого хочешь придушу.

— И ладно — говорит мама и машет рукой: — не буду я лезть в ваши отношения. Хотя она показалась мне весьма милой девочкой. И скромной. Вот с кого надо кое-кому брать пример! — шпилька летит в сторону Хинаты, но последняя даже не морщится. Мама развивает тактический успех на поле боя, выдвигая конницу по флангу.

— Потому что вся надежда что я увижу внуков — только на тебе, Кента-кун — говорит она и тяжело вздыхает, показывая, как ей нелегко принять такую истину: — ведь ее у нас никто не возьмет с таким-то характером…

— Мама!

— Перебивает старших, дерзит, спорит — опять вздыхает мама: — и в кого она такая?

— Мама!

— Наверное ее в роддоме перепутали — говорит мама: — ведь я такая умная и неотразимая, а твой отец — такой скромный и трудолюбивый.

— Пффф! — Хината скрещивает руки на груди и становится похожей на маленького, но очень рассерженного котенка. Или ежика. Мам встает и обнимает ее сзади.

— Я тебя люблю, Хи-тян — говорит она: — но я беспокоюсь о твоем будущем. Как ты будешь со своим парнем общаться?

— Она себе мазохиста найдет — говорю я. Теперь моя очередь ткнуть Хинату за все мои страдания и разочарования: — у нее очень хорошо получится по дому ходить и плеткой размахивать. Вылитая Госпожа Боли. Мне вот уже больно — как я на нее ни посмотрю.

— Все я опаздываю! — вскидывается Хината, встает, целует маму в щеку, показывает мне язык и бежит в прихожую. На ходу прищуривается в мою сторону, показывая что ничего не закончено и расплата будет ждать меня вечером.

— Пожалуй и мне тоже пора — говорю я, вставая из-за стола. Утро началось. Как там — хорошее начало — полдела сделано.

В школу я пришел рано, раньше основной массы учащихся, никогда не любил толкотню и очереди. Если ты приходишь в школу тогда, когда и все — за десять-пятнадцать минут до звонка, то ты обречен толкаться локтями с такими же как ты — возле школьных шкафчиков со сменной обувью. Хотя сама процедура смены обуви у такого шкафчика занимает не так много времени, но все равно в этом месте возникали заторы и пробки. Пока откроешь свой шкафчик, вынешь сменную обувь, поставишь на пол. Снимешь свои уличные туфли. Переобуешься. Поставишь обувь в шкафчик. Да еще кто-то здоровается, у кого-то завязывается беседа, кто-то стоит и ждет… в общем одно из самых нелюбимых мест в школе — эти вот шкафчики. Сегодня в моем шкафчике еще и записка. Читать не стал, сразу закинул в портфель, читать записки возле шкафчиков — значит нарываться на повышенное внимание со стороны окружающих. Такие вот записки по школьной традиции как правило означают либо любовь, либо ненависть. Смешно, но в наш век развитых технологий коммуникации, когда можно отправить анонимное СМС или сообщение в социальной сети — школьники продолжают обмениваться записками. Ну и ладно, в классе почитаю. Но до класса я даже дойти не успел — в коридоре был перехвачен старостой. Наоми-тян строго сверкала на меня своими глазами и утащила куда-то в сторону, под лестницу и сказала, что наша встреча для «повышения уровня знаний члена школьного совета, старосты класса, отличницы боевой и политической подготовки, et cetera, et cetera…» состоится в субботу у нее дома. Вечером. Потому что родителей у нее не будет, уехали они на выходные. В субботу у меня были планы, в субботу парень из школы бокса проводил бой с конкурирующей школой, но это было днем. Была у меня мысль задержаться с парнями, так сказать, наладить социальные связи, но видимо придется отложить. В конце концов я Наоми-тян еще за тот раз должен… в моральном смысле. Потому послушно кивнул. Еще Наоми очень строго спросила, что у меня с Томоко-тян и сказала, что если там что-то есть, то это что-то очень дурно повлияет на отношение всего класса и вообще, лучше бы мне держаться от «этой девочки» подальше. Слово «шлюха» не было использовано, что уже радует. В ответ я заметил, что благодарен за беспокойство, но выбирать с кем мне общаться, а с кем нет — все же скорее моя собственная прерогатива, а не предмет озабоченности старосты класса. Мне сказали что я дурак и что она обо мне беспокоится. Чтобы у меня мой «облико морале» был так сказать «ноблесс оближ». Ибо положение обязывает, а ты, Кента-кун, ведешь себя… странно. Народ недоумевает. Народ все еще пытается уложить меня в табели о рангах и очень переживает что не может. В свою старую нишу уже не влезаю, а новой еще не создано. Чего я, кстати, и добивался. Не то, чтобы сознательно, но скорее из ленности и нежелания потакать капризам социума. Не влезаю в ваши представления о социальной структуре класса? Ваши проблемы.

Конечно, я их понимаю. Наш класс ничем не отличался от таких же небольших филиалов ада для подростков, как и во всей стране. Как и во всем мире. Дарвинизм во всей его незамутненной красоте. Первым прообразом класса была обезьянья стая. Так же как и везде — есть альфа-самэц (иногда самка), есть его верные прихлебалы, которые искренне считают себя элитой и верхушкой, эдакие дворяне. Есть отверженные или парии. Это если просто. Если усложнять, то есть и группы по интересам, всякие там «любители хентайной манги» или «девочки с косметикой», но в конечном итоге существует лестница рангов. И в этой лестнице «хентайщики» стоят в самом низу пищевой цепочки, являя собой презренный планктон, а «девочки, которые обожают косметику и постоянно о ней трещать на переменах» — плавают неизмеримо выше, являясь успешными хищниками этого мира. Это только кажется, что этот кружок — безобидные милые девочки, которые мило дружат между собой. На самом деле даже не Дзинтаро-кун с его бульдозерной мордой является тут сияющей вершиной эволюции и высшим хищником нашего бульона жизни. Нет. Дзинта, конечно же акула, с ее маленькими, подслеповатыми глазками, но с потрясающим чутьем на кровь и трепыхание жертвы. И большая белая акула, самая крупная, самая хищная из них, та, из фильма «Челюсти».

Но на самом верху нашей пищевой цепочки — не акула-Дзинта, а эти мило хихикающие в своем кругу девушки. Они — высшие хищники, так называемые ultimate predator, сверххищники, те, кто питаются даже хищниками. Они — косатки, киты-убийцы. Легко разрывающие акул на части. В 1983 году возле мыса Доброй Надежды заметили двух таких косаток. И через некоторое время заметили, что акул в том месте больше нет. Акулы предпочли убраться оттуда, потому что милые черно-белые «малышки» практиковали развлечения с акулами в духе «спорим, я съем твою печень, пока ты еще жива». Они и не ели ничего кроме печени, гурманы. А происходит это потому, что кроме массы, силы и зубов — самым важным инструментом хищника является мозг. А у косатки есть и то и другое. А любой, у кого есть мозг — рано или поздно начинает скучать. Акулы не играют со своими жертвами, их мозг устроен просто и там нет места абстракции. Если они хотят есть — они нападают. Не хотят — не нападают. Все, на что способно акулье мышление — это попробовать что-то на вкус. Все.

Но косатки… они именно развлекаются. Потому что они — умные и в океане нет никого, кто бы мог составить им конкуренцию. Потому они выедают печенку у еще живой акулы и «отпускают» ее. Потому они играют в волейбол тюленями, выбрасывая их из воды со страшной скоростью. Потому они съедают язык у китов… и тоже «отпускают» их. И в нашем классе, в нашем море-океане, ультимативными хищниками являются именно они — «девочки с косметикой». Они — самые красивые (по крайней мере так себя позиционируют), у них достаточно денег на хорошую косметику и смартфоны последней модели. Они формируют так называемую «повестку дня». И я более чем уверен, что фоточка Томоко утекла в чат класса с телефона какой-то из них. Потому что ультимативным хищникам бывает скучно.

И когда Наоми-тян за рукав потянула меня под лестницу — это потому, что она хочет уберечь меня от зубов китов-убийц нашего класса. Она и сама не так уж высоко стоит в этой табели о рангах, она знает свое место и понимает, что так же беспомощна перед ними, как и Томоко. В этой социал-дарвинисткой борьбе каждый сам за себя. И то, что она просит меня не высовываться на самом деле означает что она за меня беспокоится. Она просит меня отойти в сторону и не мешать им доедать Томоко.

Да, прямой конфликт с этой группой сверххищников будет весьма проблематичен и нежелателен. Я бы хотел избежать конфронтации. Это с акулами, вроде Дзинты легко — ему навалял два раза и порядок. Такие как он даже зла потом держать не будут — все же по правилам было. С такими даже подружиться можно будет.

Совершенно другой коленкор «девочки с косметикой». Такие никогда не простят, никогда не забудут и приложат все усилия, чтобы уничтожить угрозу. А любой вызов они воспринимают как угрозу своему положению. С мужиками намного проще. Я знаю как вести себя в мужском коллективе. Сразу находишь самого крутого в местном муравейнике и вступаешь с ним в конфликт. Потом — откатываешь. И вы уже друзья. Если не действует — бьешь ему морду. Все, ты свой в коллективе. Дальше уже сам можешь выбрать себе позицию.

Но это может пройти только с мужиками, мальчиками, пацанами. И никогда не пройдет в женском коллективе. Девушки не будут соблюдать правил и договоренностей, они как чертовы ниндзя — готовы нанести удар в спину, отравить еду, построить заговор и так далее. Потому что самый важный инструмент ультимативного хищника — это его мозг. А таких как Дзинтаро — они едят на завтрак.

Так что беспокойство старосты я понимаю и даже где-то разделяю его. На самом деле совету сверххищников класса ничего не стоит уничтожить репутацию и саму жизнь у любого подростка в классе. Если они возьмутся за дело всерьез, да с огоньком и выдумкой… в общем это не то, чем бы я хотел заниматься в своей новой жизни. Потому что такая война это как со стаей медоедов биться. И потом, мужчинам всегда не с руки в такие разборки лезть, у нас изначально минус в карму идет. Лучше держаться подальше, это точно.

Потому я уверяю Наоми, что не буду никуда лезть и что в субботу к ней приду обязательно. После этого — идем в класс. Но не вместе, чтобы не вызывать кривотолков, а по отдельности — сперва она, а уже за ней, держась на почтительном отделении — я.

Пока мы разговаривали с Наоми — класс уже успел заполниться. Я протолкался к своей парте и сел, поискав взглядом Томоко. Она уже пришла и сидела на своем месте. Поставив портфель и выложив учебник с тетрадью — я встал и подошел к ней. Она вздрогнула и подняла глаза.

— Привет. — сказал ей я: — с тобой все в порядке?

— П-привет… — сказала она и моргнула. Потом залилась румянцем: — да, спасибо. Мне уже лучше.

— Ну и хорошо — говорю я: — если что — не стесняйся, обращайся.

— Обязательно — кивает она, уже уверенней: — обращусь.

— Ладно. — я улыбаюсь ей и иду к своему месту. На полпути меня перехватывает Хироши.

— Кента-кун — качает головой он: — вот любишь ты гусей дразнить. Нашел с кем разговаривать. Это бросает тень не только на тебя, но и на нас.

— Наверное стоит начать с того, что никаких «нас» нет — отвечаю я, садясь за парту: — к сожалению или к счастью, но ты меня, Хироши не привлекаешь ни в каком смысле.

— Как это нет? — удивляется он: — а, так ты записку не читал. Читай давай.

— Так это от тебя записка? — говорю я, открывая портфель и доставая оттуда записку: — в любом случае ответ — нет, Хироши-кун. Я только сегодня утром сказал своей маме что я по девочкам, не хотелось бы ее огорчать.

— Ой, да хватит на мне свое остроумие упражнять! — Хироши подмигивает мне: — читай и мотай на ус. В четыре часа! — и он исчезает. Я разворачиваю записку. В записке сложена купюра в пять тысяч иен и написаны несколько слов. «Четыре часа. Кабинет химии в старом корпусе. Крайняя кабинка слева. Первый клиент. Свои 50 % уже взял, спасибо». Внизу приписка «Кента знает все! Консультации за десять тысяч иен!»

— Хироши — вздыхаю я: — вот попадешься мне после уроков…

— Томоко-чан! — в класс врывается Дзинтаро и сразу же бросается к первой парте: — извини меня пожалуйста!

Томоко вздрагивает от неожиданности, а я прикладываю руку к лицу. Кто ж так извиняется?

— Был неправ! — говорит он и склоняется буквой «Г», практически под девяносто градусов: — я не знал, что это все неправда! — некоторое время он так стоит, видимо ожидая реакции. Томоко ничего не говорит, молчит и даже не смотрит на него. Он выпрямляется и стискивает челюсти, играя желваками.

— … в общем… если сможешь прости. Если нет — я пойму. — он склонился еще раз и пошел на свое место. Класс проводил его взглядами в полном молчании.

— И почему мне кажется, что все это только начало? — говорит Хироши прямо над моим ухом: — не мир я вам принес, а меч. Евангелие от Матфея, глава 10.

— Откуда ты библию так хорошо знаешь? — удивляюсь я, глядя на застывшую спину Томоко.

— У меня отец верующий — отвечает Хироши: — но это не удивительно. Удивительно, как ты за такое короткое время столько всего наворотил в нашем классе.

— Динь-донн-динь! — звучит сигнал к началу урока, но учителя еще нет, и староста нервно оглядывается на дверь, чтобы вовремя отдать команду.

— В четыре часа! — говорит Хироши: — без опозданий!

Учебный день прошел как обычно. Так, как и все дни за последнюю неделю. Однако что-то неуловимо изменилось. Так на одной из перемен к Томоко подошла одна девочка — что-то спросить. На другой перемене — еще одна. Ничего такого, то ли задание уточнить, то ли стирательную резинку одолжить, но все же, все же. Раньше она была такой социальной невидимкой, все делали вид, что ее не существует. А тут — какое-никакое, а общение, ее снова признают членом коллектива, социальной единицей. Пройдет некоторое время, новая информация разойдется кругами, все забудется. Для коллектива, конечно, не для самой Томоко. Для нее это урок на всю жизнь, урок, который наверняка изменит ее отношение к обществу и общественному мнению. И к так называемым «подружкам». Хотя, в таком вот возрасте «друзья» и «подружки» — это скорее приятели. У самого Кенты вот друзей тоже нет, даже таких, в кавычках. Есть только приятель Хироши, который сразу же начал на мне деньги делать. Надо будет его за ухо поймать и сделать больно — так, «шобы знав». А то завел себе моду на меня дополнительные обязательства скидывать, еще и консультации давать после уроков. С другой стороны — деньги. Деньги мне сейчас нужны, у меня в выходные день «уважения к парфэ» и совершенно случайной встречи с Айкой-тян. И соревнования у парней из школы бокса. И встреча с Наоми-тян. Какой я занятой человек, оказывается.

На предпоследней перемене я все-таки поймал господина Хироши за шкирку и притащил в пустой класс на втором этаже. Впрочем, тот не сильно-то и сопротивлялся и с готовностью повис головой, словно повешенная кошка, спешно перебирая ногами. Умеет, мерзавец делать жалкий вид, рука на такого не поднимается. Вот почему Хироши мог ходить по грани в нашем классе, откалывать шуточки, которые никому другому бы с рук не спустили — он всегда с готовностью изображал позы покорности, как у собак. Тут и хвост поджатый и заискивающий взгляд не в глаза, но рядом, застенчивая улыбка Альхена Яковлевича из 2-го дома Старсобеса, сгорбленный силуэт… мастер да и только. На самом деле Хироши не боялся ни меня, ни Дзинтаро, ни кого-либо в нашем классе. Это было видно — иногда его лицо искажала легкая ухмылка превосходства. Думаю, он сам и не подозревал о ней — иначе бы принял меры стереть ее с лица. Но он изучал сам себя перед зеркалом, отрабатывая позы и выражения лица, он не видел себя со стороны в живом общении, а потому не знал об этой своей особенности. Ему был нужен друг, который рассказал бы ему об этом… но друзей у него не было.

О том же, что он не боялся никого в классе я мог судить по тому, что он не боялся выглядеть смешным. Не боялся показаться трусом. Не боялся выставить себя дураком. Более того, он активно работал именно на этот имидж. Шут. Джокер. Какая удобная позиция для того, чтобы просто делать что хочется — никакой ответственности, что с него взять, он же… Хироши. Что бы он ни сделал — все отнесутся к этому с некоей долей снисходительности. Что с него взять. Впрочем, у такой игры тоже есть своя опасность. Всегда есть вероятность что эта маска прирастет к твоему лицу насовсем.

— Кента-кун! — лепечет Хироши, явно переигрывая. Совсем меня не уважает, даже играть как следует ему лень. Фарс, гротеск, перебор.

— Хироши-кун — вздыхаю я, отпуская его: — у меня нет желания выслушивать весь твой обычный цирк. Я понимаю, что ты забавляешься надо мной, и в общем даже не буду препятствовать. Согласен, в последнее время я довольно забавен. Но ты должен понимать, что вот такие вот консультации — это ответственная штука. Я даже не говорю о том, что ты деньги с людей берешь. Но ты и меня не спросил, и я даже боюсь узнавать, что за человек ко мне придет в четыре. А знать мне желательно — чем больше у меня информации, тем лучше я могу дать совет.

— Кента-кун, только не по лицу! — некоторое время продолжает юродствовать Хироши, закрываясь руками. Потом до него доходит то, что я сказал.

— Хм. — говорит он и отпускает руки: — что ты только что сказал?

— Я сказал, что ты только прикидываешься клоуном, а у меня сейчас времени в эти игры играть нет. В обычное время я бы с удовольствием бы продирался сквозь все эти твои репризы, домашние заготовочки и весь театр одного актера, но эта перемена всего на десять минут, а у нас уже три прошли. Так что колись давай, что за тему ты тут устроил. — говорю я, засунув руки в карманы и отойдя к окну.

— Хм. — Хироши выпрямляется и пристально смотрит на меня: — вот теперь я верю, что ты в одного Акихиро накидал. Хотя говорят, что там еще его парни были, Кейна, Рыжий, Риота и Тэкэо. Удивительно. Все-таки тебя подменили… или сильное душевное потрясение… что это было?

— Меня подменили во время сильного душевного потрясения — объясняю я: — теперь доволен? Давай, говори что за ерунду ты придумал и зачем.

— Я так понимаю, что если я скажу «мне нужны деньги и я просто тебя эксплуатирую, а ты просто лох» — ты мне не поверишь? — осторожно спрашивает Хироши.

— Нет. — качаю головой я: — денег у тебя валом, я вообще не понимаю зачем ты у народа их клянчишь. Как к лоху ко мне ты не относишься… ты вообще довольно хитрожопая сволочь, а?

— Хм. Ладно. — Хироши вздыхает и садится на парту, как-то сразу сгорбившись и став серьезным. Его лицо совершенно изменилось.

— Кента-кун — говорит он: — подумать только, меня раскусил Кента-кун. Наверное, я слишком расслабился рядом с тобой, привык тебя недооценивать. Вот и урок, нельзя недооценивать людей. Во многих мудростях многие печали…

— Да, да, Евангелие от Матфея, стих тридцать пятый — закатываю глаза я.

— На самом деле это Экклезиаст, стих восемнадцать, но близко. — отвечает мне Хироши, не улыбаясь. Видеть его без улыбки, с серьезным лицом — немного страшновато. Ему сейчас немного огня в глазах и готовый маньяк из голливудских ужастиков восьмидесятых. Религиозный такой маньяк с бензопилой наперевес.

— Знаешь, а ведь я, наверное, даже смогу объяснить тебе — почему — говорит он через некоторое время: — и может быть ты даже поймешь меня. Вот только, если ты не поймешь — то забудь об этом разговоре. А если поймешь — то и просить не надо будет.

— Ты меня начинаешь пугать, Хироши — говорю я: — мне кажется, что тебе надо к специалистам за помощью обратиться. То, что ты с собой делаешь — явно нездоровая история.

— А… — машет он рукой: — где ты видел психически здоровых людей? Впрочем мы не об этом. Что я затеял и для чего… давай я попытаюсь объяснить тебе, Кента-кун, потому что ты — можешь понять… только новый ты можешь меня понять. Вот смотри, Кента, ты же знаком с шахматами? Вижу, знаком. Когда ты делаешь ход в этой замечательной, но ограниченной игре — то крайне желательно чтобы твой ход приносил тебе не одну выгоду вроде «а сейчас я съем коня» или «я ставлю шах». Желательно чтобы твой ход давил сразу на все педали и «угроза коню» и «угроза ферзю» и «следующим ходом я шах поставлю» и «если ничего из этого не выйдет, то разовью наступление и займу лучшие позиции». Каждый ход твоей партии должен приносить сразу несколько выгод. Вот и тут — этим ходом я оказываю тебе услугу, потому что тебе нужны деньги, и я это знаю, но при этом я не даю тебе денег в долг и не отдаю тебе твои деньги, которые занимал. Я даю возможность тебе заработать, то есть поверить в себя и вырасти еще больше. Ты мне любопытен, а лучший способ удовлетворить любопытство — это держаться рядом, предоставив возможность для развития. Кроме того, совместная деятельность сближает, а взяв с тебя пятьдесят процентов я на самом деле подготовил почву для того, чтобы ты затащил меня в этот класс и пригрозил, а я бы тебе отдал еще тридцать процентов, оставив себе двадцать. Тем самым я бы еще больше укрепил наше сотрудничество и позволил бы тебе стать в нем старшим партнером. Начальником, ведущим, альфой. А я был бы просто рядом, как и всегда. Это раз. Второе — девушка, которая придет к тебе сегодня. Она девушка того самого парня, которого ты так знатно вчера отделал, и она пока об этом не знает. Об этом не знает и ее парень. У них проблемы и ты можешь их решить. А можешь не решать. Если ты не решишь их проблему и, главное, — если он узнает об этом — то будет скандал и я выиграю, потому что этот мудак мне давно не нравился, и он этого заслуживает. И я верю в тебя — если он припрется права качать, почему ты к его девушке шары подкатываешь — ты снова сможешь его уделать. Это повысит твой рейтинг, а я с тобой рядом. Если же ты сможешь решить их проблемы и все у них сложится прекрасно — у девушки будет передо мной должок, что тоже прекрасно. Это только первый шаг, ты следишь за мыслью, Кента-кун?

— Эээ… да? — говорю я, чувствуя себя немного неловко.

— На втором этапе — если ты не справился, они расстались, ты надавал ему по роже — то об этом станет известно и встречи с тобой начнут добиваться другие бойцы, ты фактически станешь одним из защитников школы. Твое влияние вырастет и если ты продолжишь побеждать — то однажды и возглавишь школу. Будешь негласный лидер. А я буду рядом. Если же ты справишься, и они останутся вместе, то и ладно. У девушки будет передо мной крупный должок… который она не сможет не выплатить… ведь у меня все записано и сохранено. Кроме того, в этом случае твоя способность консультировать станет рано или поздно всем известна и народ потянется к тебе за консультациями, а это не только деньги, но и власть. И я не собираюсь никого шантажировать, не хмурься, я знаю о чем ты подумал. Просто твое влияние вырастет в разы. И я снова буду рядом. Так что в остатке — как бы ни повернулось дело, а я в выигрыше… где-то больше, а где-то меньше… но в выигрыше. И это я про третий и четвертый шаги не говорю, о тех узлах, что завязались ранее и которые я развязываю этой игрой… — говорит Хироши и вздыхает: — это так сказать наброски. Всей схемы я тебе не расскажу, у нас пять минут осталось…

— У тебя определенно должна быть прическа как у ананаса — говорю ему я: — мозги не закипают в голове? Не давят на черепную коробку?

— Человеческий мозг используется всего на пятнадцать процентов — замечает он: — ну и потом я просто умнее вас всех.

— Ты ненормальный — замечаю я: — но как ты ранее уже заметил — а кто тут здоровый? Ладно, я забуду все, что ты только что мне сказал, я и знать ничего не хочу. Только один вопрос — ты сказал, что девушка будет тебе должна, но почему? Она же платит за консультацию десять тысяч иен…

— Консультация для нее бесплатно — прищуривает свой глаз он: — ты же темная лошадка, Кента. Никто про тебя не знает, репутации еще нет, кто тебе десять тысяч иен заплатит, ты что, с ума сошел? Только что же как умный разговаривал…

— Хм. — хмыкаю уже я. Все ясно. Пятитысячная купюра в записке — это деньги самого Хироши. Засранец. Манипулятор. Стратег. Что же, уважаю конечно, но по-моему он уж слишком пытается просчитать то, что просчитать невозможно. Схематоз называется, так люди, которые сидят в тюрьме составляют тысячи схем о том, как именно они будут вести дела, оказавшись на свободе, где-то эти мысли не дают им сойти с ума и позволяют сохранить хоть какую-то мозговую деятельность, а с другой стороны, так с ума и сходят. Что же до текущей ситуации… получается Акихиро знаком с девушкой… и у них проблемы. Окей, посмотрим.

После уроков я поднялся на лестницу, туда где был выход на крышу. Если бы Кента состоял в клубе, то у меня была бы клубная комната, где я мог бы подождать до четырех часов, но из клуба «Искусство Манги» его выгнали, а в «Клуб Ценителей Манги» он сам перестал ходить. По школьным правилам обязательно нужно было вступить как минимум в один клуб, и такие как Кента пользовались лазейкой в этих правилах — они вступали в клуб, а потом не участвовали в клубной деятельности. Через какое-то время их выгоняли из клуба, но зазор между тем, как в клубе их перестали считать своими членами и тем, как староста класса заставляла вступить в другой клуб — мог составить пару месяцев.

Так как у меня не было клуба, я поднялся наверх. Дверь на крышу была закрыта, однако все знали, что этот замок просто фикция и легко открывался, если потянуть его вниз. Тем не менее, выходить на крышу я не собирался, снаружи было прохладно, все-таки поздняя осень. Я просто планировал посидеть на ступеньках десять минут, пока основная толпа старшеклассников не уйдет либо домой, либо не рассосется по клубам и коридоры станут достаточно пустыми.

На ступеньках сидела Томоко, уперев кулачок в подбородок и задумчиво глядя вдаль.

— Привет — сказала она, едва я только поднялся по лестнице: — так и знала, что ты тут будешь.

— Порой диву даюсь, насколько я предсказуем — говорю я, поднимаясь и присаживаясь рядом с ней на ступеньку: — а ты чего домой не идешь?

— У меня клуб. — говорит Томоко: — кройки и шитья. «Золотая игла» называется. Но пока там еще закрыто.

— Ты в клуб ходишь? — немного удивляюсь я. Думал, что она после школы стремглав домой должна бежать после всего-то.

— В клубе никто сильно не разговаривает, мы же просто шьем… как бы и не изменилось ничего — поясняет она: — и там из нашего класса нет никого. И в коридорах толкаться… — она пожимает плечами.

— Понятно — на самом деле понятно, нам, париям и изгоям в толпе людей неуютно, для нас люди означают опасность и чем меньше вокруг людей, тем комфортнее мы себя чувствуем. Так что сперва после уроков она поднимается сюда, ждет когда коридоры опустеют, а потом — спускается в клуб или идет домой.

— Ой! — говорит вдруг она и краснеет: — совсем забыла, что сейчас вокруг никого нет, хозяин.

— Так мы же с тобой вроде поговорили — я ставлю портфель рядом с собой на ступеньку: — что ты теперь у нас — Новая Томоко, а значит долги, обязанности и обязательства остались в прошлом. Ты теперь у нас свободная девушка Востока.

— Нет, хозяин — качает головой она: — я чувствую, что не до конца освободилась, что мне нужно получить наказание чтобы жить дальше. У меня нет ничего, кроме этого, пожалуйста оставь мне хотя бы это.

— Хм? — я изучаю ее лицо. Она не смотрит мне в глаза, отводит взгляд. Краснеет. Мнется. Ну ладно. Что нам, старым псам — пять верст не крюк. Мне не затруднительно, а девушке нужно, что мне стоит немного в Мастера поиграть? Тут главное, чтобы у человека нездоровой фиксации не появилось… но это мы будем сглаживать. Конечно, я не психолог и не психиатр, мой уровень работы — это именно прикладные знания. То есть то, что делает жизнь с самим собой возможной, а желательно — еще и комфортной и удобной. Если для этого надо верить в вуду и Уицлипочтли, Колибри Левой Стороны — будем верить. Хочется сейчас человеку рядом со мной держаться, просто потому что привязанность возникла из экстремальной ситуации — ну пусть держится. Не собираюсь отталкивать. В статус любовников и парочки переходить не хочу и не потому, что она мне не нравится. Нравится. Даже очень. Но школьная любовь и все эти «отношения» очень быстро проходят, зачастую оставляя не очень хорошее послевкусие. А я бы хотел, чтобы мы остались друзьями — и не надо мне тут про «френд зону», я имею в виду — настоящими друзьями, а не то, что девушки придумали для обозначения термина «он за мной на самом деле ухаживает но я ему никогда не дам». Настоящие друзья как-нибудь обязательно переспят, но не будут делать из этого фетиша. Если между мужчиной и женщиной секса не было, то им сложно просто дружить… возникают недоговоренности. И это тоже субъективное суждение, у других все по-другому, лично у меня так. Так что я вижу свою задачу в том, чтобы провести Томоко через все эти Сциллы и Харибды подростковых переживаний и трагедий, быть с ней рядом надежным товарищем и стать настоящим другом. Вырастить сильную, уверенную и успешную женщину, которая будет мне благодарна за все что было. Вот что бывает, если с Хироши пообщаешься — начинаешь строить планы. И планы в планах. Которые, разумеется, внутри большого плана. И еще одного. Задумываюсь, сравниваю себя с садовником — я буду сеять разумное, доброе, вечное, что-то прорастет, а что-то — нет. Но через пять или десять лет у меня все равно будет сад и уж голодным садовод не останется. Вот так и хочу прожить свою жизнь — помогая людям, пользуясь плодами своих трудов и восхищаясь тем, как «мои девочки выросли». Надо будет конечно ресурсов накопить… посмотреть, как именно старшеклассник может денег заработать, а то сейчас даже сестру не на что в кафе сводить, позорище. И нет, у мамы просить не буду.

— Вы не прогоните меня, хозяин? — спрашивает Томоко, продолжая косплеить рабыню.

— Не прогоню — говорю я: — только тогда давай так. Все эти «хозяин» «господин» и все такое — сохраним для наших сессий. В обычной жизни общаемся как обычно. — потому что это и в голове обесценивает такие обращения и мало ли кто подслушает, а у нее социальный статус только выравниваться стал.

— Хорошо, хозяин — кивает она: — а когда у нас следующая сессия?

— Пока не знаю — честно отвечаю я: — выходные у меня довольно тесно заняты… хотя можно в субботу… я поговорю насчет этого. И все, хватит меня так в школе называть. — возникает мысль совместить тренинги старосты и Томоко, с одной стороны было бы хорошо, за раз все сделать, а с другой стороны не наврежу ли я? Надо поговорить с Наоми. Томоко у меня уже в необходимой степени кондиции, доверяет мне достаточно, чтобы не задавать вопросов, а вот Наоми…

— А это правда, что ты опять с Дзинтаро подрался? — спрашивает она через некоторое время, когда молчание затягивается: — я видела, что он хромает немного.

— Да не. Не дрался я с ним — говорю я сущую правду.

— Но это же ты с ним поговорил, что он с утра сразу извинился? — уточняет она.

— Да, поговорил — не стал отрицать очевидное: — но он, в принципе, не такой уж и балбес, сам все понял.

— Он идиот — говорит Томоко и сжимает кулаки: — урод! Ненавижу! Как он мог?!

— Тихо, тихо, тихо… — я притягиваю ее к себе и обнимаю. Она затихает у меня в объятиях: — об этом мы еще поговорим. Это у нас отдельная сессия будет — как прекратить возлагать на людей повышенные надежды и разочаровываться в них. Люди, они вообще — алчные, трусливые, ненадежные, ленивые и коварные. Как говаривал Марк Аврелий — как ты не бейся, а люди будут вести себя как всегда. Он, кстати, вообще людей не любил. Говорил, что единственно от кого ты можешь что-то требовать — это от самого себя. На людей надеяться бесполезно, люди всегда подведут. — мы сидим на ступеньках, и я чувствую тепло, которое идет от девушки в моих объятиях. Я слышу, как часто стучит ее сердце. Я чувствую ее запах. Не туалетной воды, дезодоранта или косметики, а именно ее запах. Такой… цветочный аромат. Молодые девушки пахнут цветами. Молодые юноши пахнут козлом. Такова несправедливость жизни. По крайней мере я точно знаю, что сейчас обнимаю девушку. В тот раз разглядеть ничего толком не удалось, был занят, да и полутьма… но воспоминание об этом моменте меня греет.

Внизу раздается гогот, шум, кто-то поднимается по лестнице и Томоко тотчас отпрыгивает от меня и поправляет одежду. В самом деле, думаю я, вставая и тоже поправляя рубашку, мы же в школе. Опять-таки ее статус. Облико морале, правила приличия и все такое. Не дай бог нас сейчас вот тут застукают, ей и так хватило.

— Я… я побежала в клуб. До встречи! — и Томоко стремительно сбегает вниз по лестнице. Я остаюсь один. До четырех часов еще сорок минут. Будем ждать.

Днем в коридорах школы не горит свет, особенно в старом корпусе, электричество экономят, а в четыре часа все еще светло, и никто не будет включать свет в коридоре, и особенно в кабинете химии. Надо сказать, что кабинет химии в старом корпусе давно переделали в кабинет для лабораторных работ — с кабинками для каждого стола, так, что с учительского места видно, что творится в каждой, а вот из соседней кабинки не видно и подглядеть как выполняет лабораторную работу твой сосед — не получится. Окна кабинета выходят на заднюю стену, туда, где густые ветви деревьев заслоняю солнечный свет даже в солнечные дни в кабинете не так уж и светло, а уж в обычный пасмурный день поздней осенью в четыре часа…

Поэтому я только слегка удивился царящему в кабинете полумраку. Пройдя в крайнюю кабинку я сел за парту. На парте, двумя полосками скотча была прилеплена записка. Записка гласила «сиди тут. Не пытайся заглянуть в соседнюю кабинку. Я обещал конфиденциальность».

Что же. Ставлю портфель на парту и задумываюсь о том, что моя жизнь продолжает подкидывать мне неожиданные повороты. Понятно, что кем-кем, а консультантом по «всем вопросам» я себя уж точно не видел. В этот момент едва слышно открывается дверь в класс — едва-едва слышно, но в кабинете химии царит такая тишина, вкупе с полутьмой, что я поневоле слышу каждый шорох. Чем хуже человек видит, тем больше напрягаются иные чувства — слух, обоняние. Вот и сейчас я слышу, как стучат каблучки туфель, как шуршит ткань, слышу даже дыхание, и — волной — чувствую цветочный запах, легкий аромат духов. Я слышу, как кто-то садится в соседней кабинке. Потом раздается стук в перегородку, которая нас разделяет — тук-тук. Стук тихий, но настойчивый.

— Да? — говорю я и понимаю, что потерял голос. Откашливаюсь и говорю, уже тверже: — да?

— Это я — говорит девушка тихим голосом, голос чуть ниже, чем я ожидал. Очевидно, что она искажает свой голос, она не хочет, чтобы я ее узнал. Значит она — из знакомых мне девушек, знакомых, но не слишком. Потому что уж одноклассницу бы я узнал, даже если бы она голос исказила. Наверное.

— Хорошо — киваю я, забыв, что она не может меня видеть. Достаю телефон и кладу его на стол — на случай, если придется посветить, а то полутьма начинает меня напрягать. Наступает тишина, в которой я отчетливо слышу ее дыхание.

— Ладно — решаю помочь человеку я: — так какие у тебя проблемы?

— Проблемы? У нас нет никаких проблем — раздается быстрый ответ. Пожалуй, что слишком быстрый. Люди, у которых действительно нет проблем при таком вопросе — задумываются, осмысливают его. И потом — с легким недоумением сообщают что таковых не найдено. Люди, которые отрицают свои проблемы — говорят слишком быстро. Нет проблем, чего ты ко мне пристал. Отстань.

Я хмыкаю. Понятно. Сейчас у меня есть несколько линий поведения и одна из них — это начать выуживать все у клиента «где лопатой, где гранатой», в час по чайной ложке, буквально выдавливая из нее правду как из тюбика с зубной пастой. Или можно поступить проще. Я встаю и беру свой портфель. Включаю фонарик на телефоне.

— Ч-что ты делаешь? — раздается голос из соседней кабинки. На этот раз голос уже не такой низкий, он скорее обеспокоенный, она не может говорить «голосом Дарта Вейдера» когда волнуется. Голос знакомый, но и только.

— Что я делаю? — повторяю вопрос я, положив руку на портфель, стоящий на парте: — я собираюсь домой. Время уже позднее, а я обещал сестре по дому помочь. Раз уж тебя помощь не нужна, значит я свободен.

— Н-но…

— Нет проблем — нет консультации — объясняю я: — передай Хироши, что деньги я не возвращаю.

— Стой! Погоди… — голос звучит сбивчиво. Я стою, положив руки на портфель и снова выключив фонарик на сотовом. Я помню, что еще Фрейзер в своей «Золотой Ветви» указывал на разницу между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Полумрак делает человека более… свободным в выражении своих чувств. Именно в темноте мы способны на поступки, которых будем стыдится при свете дня — так формулирует Фрейзер. Потому я выключаю фонарик и жду. Тишина и только частое дыхание рядом, в соседней кабинке. Еще минута нерешительной тишины и я пойду домой, думаю я, в самом деле.

— Хорошо! — говорит знакомый голос: — у нас есть проблемы!

— Хм. — я сажусь на место, готовый слушать.

— Мы… обычно у нас все хорошо. Он такой внимательный, умный, проницательный, тонко чувствующий меня. Рядом с ним я чувствую себя такой защищенной, он знает, что мне нужно, знает о чем я думаю, обожает проводить время со мной. Мы… часто ходим на свидания. Он дарит мне подарки… и даже стихи мне посвящает! Ведь любовь — это святое!

— Замечательно — говорю я: — продолжай.

— Продолжать? — голос звучит нерешительно.

— Конечно. Как я могу тебе помочь, если я не знаю в чем проблема. Пока все что ты сказала — что у вас все хорошо. Или тебе все это надоело и ты хочешь все прекратить?

— Что?

— Что у вас все хорошо, все эти свидания, цветы, стихи и серенады под окном. Это же тебе нравится?

— Д-да. Мне это нравится — голос обретает силу: — мне все нравится! Я люблю его!

— Ну… вот и продолжай.

— Мне… мне хорошо — говорит голос из соседней кабинки: — хорошо, правда. Дома меня никто не понимает, мама говорит, что это все глупости и я должна учиться хорошо, а я учусь. Я учусь хорошо, разве это моя вина, что школьная программа все сложнее и сложнее, но она все равно не понимает. Репетиторы меня не понимают, старшая сестра просто дура, хотя все называют ее юным дарованием, но она просто дура. Отец просто дал мне пачку денег, чтобы я купила себе все, что я хочу, но я хочу только тихого спокойного счастья рядом с моим любимым человеком. Рядом с ним мне спокойно и легко. Позавчера мы с ним вместе гуляли по парку развлечений и ели мороженное, нам было так хорошо вместе… если бы не эта приставучка — его младшая сестра. Ненавижу ее! Говорят, что у нее какое-то заболевание, поэтому она бледная и хромает, но я-то знаю, что она просто прикидывается, чтобы он обращал на нее больше внимания! Она просто мелкая сучка, которая пожирает все время моего Аки! — голос повышается, срывается на крик и все затихает.

Я слышу тяжелое дыхание. И я понимаю, что человеку в соседней кабинке совершенно точно нужна помощь. Профессиональная помощь. Может быть даже не психолога, а психиатра. С моими познаниями тут только навредить можно, а при всей своей черствости я так поступить не могу. Не мое дело и все такое, но и усугублять страдания человека не в моих правилах. Потому надо честно сказать, что помочь ей тут только профессионал сможет и направить ее туда. Сомневаюсь, что она обратится за помощью к психологу, но по крайней мере я свое дело сделаю. Я-то думал, что ко мне тут обратятся за помощью из разряда «у меня нет клитора, помогите мне его найти» или «не могу получить оргазм с парнем, а только когда трусь этим местом об парту», а тут вот такое.

— Но у нас с ним все хорошо! — продолжает голос и на этот раз я слышу в нем легкие истерические нотки: — мы гуляем по ночам и я слышу как он разговаривает по телефону со своей мамой. Я часто вижу, как он ложится спать… у него желтый ночник с синими звездами… и… у меня действительно есть проблема!

— Слава богу — вздыхаю я: — так ты осознаешь, что у тебя проблема? — осознание проблемы это полпути до ее решения, верно?

— Да — раздается голос: — моя проблема в том, что все, буквально все — хотят отнять его у меня! Даже его сестра, его мама, его одноклассницы, его друзья, все вокруг! Они сговорились, словно бы все они заодно! Это единый заговор. Наверное, весь мир не хочет, чтобы я была с ним. А ведь любовь — это святое! Что мне с этим делать?

— Э… — к такому я не был готов: — погоди, что еще за теория заговора? Ты еще скажи, что масоны основали свои ложи чтобы не дать тебе сблизиться с твоим парнем? И что это за дела с «я смотрела как он ложится спать»? Ты что, следишь за ним?

— Вовсе нет! — отрицает голос: — просто мы живем рядом и если взять мощный морской бинокль, то все видно! Он сам хочет, чтобы я на него смотрела, иначе почему он переодевается перед окном, не задернув шторы? У нас просто такие отношения — он не хочет подавать вид что знаком со мною, хранит этот секрет, чтобы его окружение не разлучило нас с ним.

— Ага. Вот значит как. — медленно говорю я. Диагноз ясен. Она сталкерша. Бедный паренек и не подозревает, что его разглядывают по вечерам в мощный морской бинокль. И в парк они ходили «вместе» — он с сестренкой, а она — позади, в плаще, черных очках и прочих атрибутах шпиона из дешевого фильма. У парня проблемы, у нее — еще большие проблемы, а я тут сижу и потею за пять тысяч иен. Это того не стоит совершенно точно. Вот сейчас я встану, извинюсь, что ничего не могу сделать ни с такой большой и чистой любовью, ни со всемирным заговором против этих Ромео и Джульетты, или скорее — Ромео и мисс Хайд, слэш доктор Джекил, попрощаюсь и вперед. Как там — мы дадим тебе бадью, кинем в воду и адью. И пятиметровой палкой к этому дерьму не притронусь.

— Ты веришь мне? — раздается голос. Она уже сделала вывод и противоречить ей сейчас — бесполезно. Надо соглашаться. Единственный способ хоть как-то достучаться до таких людей — сперва согласиться с ними. Только тогда они начинают слышать тебя. Иначе — все впустую.

— Конечно — отвечаю я, прилагая все свои усилия к тому, чтобы звучать как можно более убедительно: — конечно. Верю.

— В то, что нас хотят разлучить — веришь? — снова спрашивает голос. Мне это не нравится, но мне нужно продержаться лишь некоторое время, соглашаясь с ней и кивая, а когда она устанет — деликатно и ненавязчиво «сделать ноги». А потом найти Хироши, вернуть пять тысяч иен… да, именно вернуть, хотя тут морального вреда мне на тридцать тысяч нанесено уже, но — не желаю с этим связываться. Это ж как «жароптицево перо» — из разряда «много, много непокою принесет оно с собою». Нахрен, соглашаемся и машем. С сумасшедшими только так. Земля плоская? Еще какая! Луна сделана из сыра? Конечно, только из пармезана! Все хотят разлучить одну пару? Да, мировое правительство ночами не спит, думает какие бы еще козни подстроить!

— Верю — опять прикладываю усилия к лицедейству. Получается уже легче. Ну чего стоит — самому поверить, что вся человеческая цивилизация прикладывает усилия к тому, чтобы эти двое не дай бог не потрахались и не стали жить долго и счастливо. Хотя, судя по всему, паренька-то ждет немаленький такой сюрприз… девушка с характером. Не дай бог ему потом еще и на измене попасться… убьет же. Или хозяйство во сне отрежет. Как там — Васька проснется, а голова в тумбочке. Или яйца.

— Интересно … — бормочет голос из соседней кабинки. Раздается какой-то невнятный шорох, словно что-то разворачивают. Что-то, завернутое в упаковочную бумагу.

— Что именно интересно? — делаю вид, что вовлечен в беседу. Надо поддерживать интерес, в конце концов она устанет, и мы пойдем домой. Я и сумасшедшая из соседней кабинки.

— Интересно, что ты сам сознался во всем! — голос из соседней кабинки срывается на крик и раздается глухой удар в перегородку, разделяющую нас. Я включаю фонарик на телефоне и направляю его на перегородку. Из картонной перегородки, пробив ее наполовину — торчит лезвие кухонного ножа. Здоровенного такого кухонного ножа. Мысли проносятся в голове галопом — девушка со странностями, темный кабинет, нож! Нож! Хватаю его за лезвие, не давая ей вырвать нож из перегородки, тяну его вниз, разрезая перегородку. Картон очень плотный и лезвие идет с трудом, но это по крайней мере не дает ей вырвать его и попытаться пырнуть меня. Понимая, что это тупиковый путь — мы стоим по разные стороны, держим нож посередине, застрявшим в перегородке — я начинаю разговор.

— В чем это я сознался?! — спрашиваю я, повышая голос.

— В том, что это ты напал на моего Аки, желая разлучить нас! — кричит она из-за перегородки: — я видела, как у него все лицо разбито! Ты хочешь, чтобы я его разлюбила!

— Что?! — так, действительно эта ненормальная зациклилась на тот самом Акихиро, сейчас мне его даже немного жалко, мало того, что по роже получил, так еще и такой вот у него «подарочек» напротив дома живет. С мощным морским биноклем.

— Ты пытался изуродовать его! — кричит она: — умри! — нож начинает ерзать и, понимая, что я не удержу его рукой — я сгибаю лезвие вбок и ломаю его. Она вытаскивает обрубок. Что же, думаю я с обрубком она не так опасна, как с целым ножом. Краем глаза отмечаю, что у меня течет кровь но не чувствую боли, адреналин бушует внутри. Я выскакиваю из кабинки и бросаюсь к выходу, дергаю дверь и… заперто. Ну конечно, она подготовилась, она заперла дверь, когда вошла сюда. Я оборачиваюсь и вижу ее. Мой телефон с включенным фонариком остался в кабинке и сейчас я вижу в полутьме ее размытую фигуру с ножом. С целым ножом. Ну конечно, у нее есть второй нож. Я могу многое рассказать о человеке с ножом. Как именно он будет двигаться, если он умеет владеть ножом. Как он будет двигаться, если он не умеет это делать. Но самое главное знание, которое вдолблено в голову — никогда нельзя недооценивать человека с ножом. Какой бы он ни был. В данной ситуации я бы предпочел, чтобы напротив меня стоял взрослый мужчина с ножом — он по крайней мере был бы предсказуем. И мог бы прислушаться к голосу разума.

— Стой!! — говорю я, когда она приближается. Хотя нет, не говорю — рявкаю. Это командный голос на низких частотах, голос, от которого неподготовленные люди замирают на месте — на долю секунды, но все же. Она замирает и я — бросаюсь на нее. Нелогично? Да нет, наоборот. Если ты держишь дистанцию в такой ситуации, то ты просто даешь человеку время пырнуть тебя туда, куда он хочет, да хоть имя на ягодице вырезать. Но человек с ножом не ожидает что на него бросятся, и когда это происходит, он автоматически сделает простое действие, чтобы удержать вас на расстоянии — ткнет ножом. В средней плоскости, в район груди или живота, обычный тычок. Если давать волю, то человек с ножом будет наносить разные удары и порезы, предсказать которые трудно и невозможно, но в этой ситуации — он ткнет вас ножом по абсолютно предсказуемой траектории. Конечно, это не гарантирует успех, знать траекторию и суметь реализовать это знание — две большие разницы и делать это можно только в отчаянной ситуации. Мысленно я готов получить лезвие в бок — я разворачиваюсь, пропуская тычок кухонным ножом, перехватываю руку и коротко бью головой в лицо. Тумц!

Девушка оседает на пол, а я остаюсь стоять с кухонным ножом в руке, свистящим дыханием и бешено колотящимся сердцем. Первым делом — осматриваю ее. В полутьме толком не видать лица, но пульс прослушивается, нос вроде не сломал, хоть и разбил в кровь, жить будет. Других ножей, лезвий, иного оружия на теле нет, связал руки за спиной своим ремнем, оставил на полу. Осмотрел себя, удерживая дрожь в руках. Порез ладони не такой глубокий как я думал, но все же кровоточит, я, наверное, все тут вокруг заляпал, и свою форму и ее и кабинет. Кроме пореза, который я затянул носовым платком — иных повреждений нет. Так, теперь — обдумать ситуацию. Варианты действий. Самый простой — вызвать школьное начальство, которого и нету уже в школе. В смысле — поставить в курс дела начальство. Вариант так себе, в результате все огребут по шапке, а от возможных посягательств на мою жизнь это ее не отвадит. Никто не станет ее изолировать, инцидент замнут, да еще и меня крайним сделают. Дескать заманил девушку в старый корпус да надругаться хотел, едва она отбилась. И самое главное — проблему это не решит, а меня в действиях ограничит. Второй вариант — сделать что-то с этой проблемой самостоятельно. У девушки крыша потекла на почве воображаемой любви, а потом аниме по яндере сделали свое черное дело, вот и пошла, прикупила пару ножей в хозмаге. Поступок импульсивный, если бы она и вправду меня зарезала — ее бы вычислили влет. То есть она не сколько продуманная психопатка, сколько эмоционально нестабильная. Откуда вымышленная любовь? Ясно откуда — от недостатка собственной значимости, любви в семье, настоящих отношений и неверия что она такого достойна. Блин, могу и ошибаться. Но время, время, время. Девушка на полу начинает ворочаться, приходя в себя. Господа знатоки, время истекло, внимание — правильный ответ.

Я сажусь рядом с лежащей на полу девушкой и смотрю на нее в упор. Мне надо чтобы она мне поверила. А поверить она мне может только если я сперва соглашусь с ней.

— Знаешь, ты права — говорю я и ее глаза расширяются: — ты права. Это заговор. И меня специально послали, чтобы заставить тебя разлюбить твоего Аки. Я — наемник. Но ты не знаешь самого главное. Почему меня послали и кто меня нанял.

— И кто же? — хрипит она с пола, пытаясь перевернуться на спину.

— Человек, который любит тебя всем сердцем — отвечаю я и она замирает: — он просто жутко тебя ревнует к Аки, вот и решился на крайние меры. Любовь… — пожимаю плечами я: — ведь любовь — это святое.

Мы с Шизукой сидим в кафе. В том самом, в которое мы с сестрой ходим по воскресеньям. Кафе называется «Кроличий Хвост», что бы это ни значило. Шизука оказывается наша с Хироши одноклассница, вполне себе симпатичная девушка с длинными черными волосами и обилием всяких брелочков на своем телефоне. Телефон у нее дорогой, новенький, и вообще она производит впечатление не бедной девочки, хотя я лично не отличу брендовую одежду от не брендовой, но первое впечатление от нее — дочка богатых родителей. Как ни странно, но ее одежда в относительном порядке, даже кровью я ее не замарал… или не вижу где.

А сидим мы в кафе потому, что лично мне намного комфортнее находиться с ней рядом именно в публичном месте, под кучей камер в торговом центре и при свидетелях, по крайней мере, если она снова захочет меня резать начать, то тут хоть есть куда бежать, а также существует призрачная надежда что кто-нибудь поможет. Или хотя бы полицию вызовет. Хотя в целом островитяне у нас не любят совать свой нос в чужие дела и скорей всего никто и не почешется, пока я тут кровью не истеку. В любом случае это скорее психологический трюк — если она впрямь захочет тут ножом начать размахивать, то надеяться мне придется только на себя. Однако в такой вот атмосфере вряд ли она решится, это скорее повышает порог принятия такого решения.

А еще я ем мороженое. С карамелью, шоколадом и какими-то вкусными посыпушками сверху. Мороженым, кстати, меня угощают. Такой вот обмен — сперва в тебя ножом тыкают, а если выжил — то мороженным угостят. Все-таки ей надо подумать над тем, как заводить себе друзей, потому что этот метод можно признать сомнительным. Правая рука у меня почти не болит, особенно если ей не шевелить, порез на ладони не такой уж и глубокий, а все благодаря откровенно плохому качеству дешевых хозяйственных ножей. Тупые они и из очень плохого металла, такой и не заточишь путем, само лезвие тонкое, только острие ничего. Очень дешевый нож. Три ножа. Еще один у нее в портфеле был — завернутый в коричневую оберточную бумагу. Ножи я отобрал. Проверил портфель на наличие кастетов, огнестрельного, холодного, ударного, а также биологического, химического и оружия массового поражения. Не нашел ничего, кроме учебников, тетрадей, канцелярских принадлежностей (циркуль и ножницы я тоже конфисковал) и дневника. О, ее дневник — это нечто. Я не стал вдаваться в подробности и анализировать, лишь пролистнул — на случай, если между страниц будет спрятана бритва. Но и того, что я увидел — было достаточно. Как вам десять страниц подряд убористым подчерком — имя? Одно имя на все десять страниц. Акихиро. Акихиро. Акихиро.

И так — десять страниц. Может больше. Но уж десять точно. Этой девушке срочно нужна профессиональная помощь, думаю я, глядя на сидящую напротив Шизуку. Кстати, а вы знали, что Шизука — значит «тихоня»?

— Что такое? — спрашивает она меня, чуть гундося. Я разбил ей нос и сейчас он у нее начинает опухать, а говорить она теперь может только так — словно ей нос прищепкой прищемили да так и оставили. Лицо она помыла, следов крови нет, на переносице красуется пластырь. Так смотреть, я был очень аккуратен, ничего даже не сломал и не потому, что не пытался… надо силу наращивать, едва-едва девочку-одноклассницу нокаутировал, позор. Не то, чтобы я собирался продолжать в том же духе, но все же.

— Позор — говорю я. Я уже понял, что Шизука ничего не слышит, если противоречить ее жизненной позиции. Моя задача сегодня — заставить ее слышать. А для этого надо пройти весь этот путь вместе с ней.

— Где позор? — не понимает она. Шизука-тихоня и Шизука-с-ножом — как будто два совершенно разных человека. Она скрывает настоящую себя под маской «хорошей девочки», играть которую ее заставляет общество. Хотя, тут как с доктором Джекилом и мистером Хайдом — они оба просто грани одной и той же личности. Это все не мое дело и тут нужен профессионал, но раз уж я тут и у меня есть возможность повлиять — значит будем применять парадоксальную психологию Кенты!

— Ты — отвечаю я: — вот что за позор. Если ты по-настоящему любишь Аки-куна, то все, что ты показала — позор и ужас.

— Но… я готова была на все ради любви! — быстро заявляет она.

— Вот в этом то и заключается ужас ситуации — отвечаю я: — а что ты можешь? Если ты хотела меня убить — то ты не преуспела. Работа ног — ужасна, нож держать не умеешь, двигаешься как сонная муха, ты так никого не убьешь.

— Что? — удивляется она.

— Ты еще и ножи дешевые купила. Я сломал лезвие голой рукой! Давай-ка признаем факт — ты никчемная убийца. У тебя было время подготовить время и место операции, и ты не справилась даже с этим. Если бы передо мной стояла задача тебя убить — ты бы из этого класса не вышла. И знаешь, что самое главное?

— Что? — ее голос звучит подавленно.

— Что если бы я это делал — то никто меня бы потом и не заподозрил. Я бы продолжал ходить в школу и качать головой, когда все говорили бы «Ой, а куда наша Шизука подевалась?» и сочувствовать твоим родителям. Ты — чертова дилетантка, а еще о любви говоришь. Да Аки-кун должен был бросить тебя, потому что ты недостойна его любви!

— Но… но… — она готова заплакать. Вот интересные повороты женской психики — как на человека с ножом броситься (при том, что не умеет) — так глазом не повела, а как «боже мой, Аки-кун меня не любит» — так сразу в слезы.

— И как вообще можно было превратить тихое убийство в поединок? Преимущество любого убийцы в том, что никто не знает, когда и где он нанесет удар. У убийцы преимущество в неожиданности, в выборе места и времени, орудия и способа, возможность запланировать все и наметить пути отхода. Вот какой у тебя был план? Начать ножом махать? А если бы у меня нож был? Хотя, как мы видим, мне даже нож не понадобился… а все потому, что ты из тихого устранения все это превратила в поединок девушки с парнем. У тебя изначально проигрышная позиция была — я больше, я сильнее, я лучше подготовлен. Кстати, а ты хоть раз кого-нибудь убивала? Я не говорю о людях даже. Живое существо? Нет? Я так и думал. Это не так уж и легко, я тебе скажу. Простым тыканием ножом — тем более таким ножом — очень трудно человека убить. Люди довольно живучие твари.

— Но… — в глазах девушки-тихони, которая только полчаса назад пыталась меня зарезать дешевым хозяйственным ножом — стояли слезы.

— А давай-ка мы попробуем обсудить это с верной стороны. Я молчу о твоей мотивации, на мой взгляд таким вот убийством ты только навредишь Акихиро, но не будем об этом. Как там говаривал Будда — что бы вы ни делали — делайте это хорошо. Вот у тебя задача — устранить меня. Почему ножи? Почему открытая конфронтация? Нападение должно быть со спины, в момент, когда жертва не ожидает, быстро и внезапно. Удар наносится вот сюда, у тебя ножи тупые и плохие, но острие свою работу сделает. Поэтому — заходишь со спины, предварительно отвлекая внимание жертвы на что-нибудь… одной рукой держишь за челюсть, другой — втыкаешь нож в ямочку между челюстью и позвоночником… там есть такой угол. Не заточенной стороной лезвие пройдет по позвоночнику, а заточенной — разрежет вены и артерии, горло и пищевод. С момента как лезвие войдет в плоть хотя бы на пять сантиметров — жертва обречена. Она начнет стремительно терять кровь, даже если прорезать шею насквозь не получится. Геморрагический шок. Тебе нужно только подождать. А ты тыкала своим ножиком в грудную клетку. Начать с того, что таким вот ножом ты грудную клетку проткнешь только в том случае, если лезвие пройдет между ребрами… но для этого тебе пришлось бы развернуть кисть — вот так. А ты держала нож вот так — перпендикулярно к полу. В результате этот хозяйственный нож с широким лезвием — застрял бы между ребер. А тебе в этот момент жертва по голове надает. Кто ж так делает?

— … — слезы на глазах у Шизуки-тихони высохли, она внимательно прислушивается к моим словам.

— И вообще — почему нож? Яд не рассматривала? Мышьяк, стрихнин, рицин. Угарный газ — не унюхать, не ощутить, жертва засыпает. Инсулин — передозировка ведет к гипогликемической коме, а шприц-ручку в любой аптеке купить можно. Падение с высоты — пригласить на крышу да подтолкнуть сзади. — я вздыхаю. Половину из того что несу — ересь, но я не собираюсь на самом деле подсказывать ей способы устранения себе подобных. Мне нужно только завоевать ее доверие. Потому я вздыхаю и продолжаю лекцию о том «почему ты выбрала не тот способ зарезать Кенту и как это сделать правильно».

— И раз уж собралась кого-то резать — ну купи нож нормальный. Заточи его. Научись пользоваться. Что за импровизация? Неужели твоя настоящая любовь не заслуживает времени и усилий? На что ты готова ради своей любви? — здесь поддавливаю, играю интонацией, небрежно, но на самом деле это важный момент.

— Я… я готова на все! — заявляет Шизука решительно. Отлично, подсекаем.

— А раз так — то почему ты не готовилась? Почему не тренировалась? Почему такой дешевый инвентарь? Где план операции? Ты понимаешь, что ты подводишь Аки-куна, действуя как второклашка?! Если ты любишь по-настоящему, то любое убийство от тебя во имя любви — должно быть произведением искусства! Чтобы как в детективных романах — закрытая комната и в ней труп! Чтобы твоими клинками можно было шелковый платок на лету разрезать! Как профессионал! А ты тут… развела бардак!

— Но… как я… — Шизука опускает взгляд, некоторое время изучает свои ногти, потом вдруг вскидывает голову и смотрит мне в глаза. Решительно так.

— Пожалуйста научи меня! — выпаливает она и склоняет голову так резко, что я опасаюсь, что разобьет лоб об стеклянную вазочку с мороженным: — научи меня как все это делать!

— С леди все в порядке? — раздается вкрадчивый голос сзади, и я вздрагиваю. Вот кто у нас подготовленный ниндзя-убийца, так это местный официант. И как он все время оказывается позади меня?

— С леди все в порядке — уверяю его я: — и я знаю, что вы умеет оказывать первую медицинскую помощь, но у нас тут случай посложнее. Нам тут психотерапевт нужен. Опытный.

— Ну… — официант окидывает меня взглядом и по его губам скользит легкая улыбка: — пока как я вижу, вы неплохо справляетесь. Если будет нужна помощь — нажмите кнопку вызова. — и он опять исчезает. На этот раз я слежу за ним взглядом, не давая исчезнуть неожиданно. После того, как я убеждаюсь, что на этот раз официант не телепортировался, а быстро отступил на кухню — я перевожу взгляд на все еще склонившуюся в поклоне тихоню-Шизуку.

— У меня не так много времени — говорю я, начиная оттормаживать ситуацию

— Я оплачу ваше время и неудобства! — выпаливает Шизука: — Пожалуйста, сенсей!

— Обучение будет предполагать полное подчинение моим приказам — продолжаю давить я.

— Я готова на все, сенсей!

— Хорошо — говорю я: — мы это проверим. Пока я не могу сказать тебе «да», но и не говорю «нет». У тебя будет тест, если справишься, то я соглашусь тебя обучать.

— Спасибо, сенсей! — наконец разгибается она. В глазах — стоят слезы. Отлично, на некоторое время проблема решена, некоторое время она не будет никого резать, за это время вполне реально связаться с ее родителями и объяснить ситуацию. Направить ее к специалисту. И начать в конце концов заниматься своей жизнью, а не решением проблем окружающих. Смотрю на Шизуку. Тихоня смотрит вниз, о чем-то думает. Надо бы ей задачку на пару дней подкинуть, чтобы не думала много. А то она надумает что-нибудь…

— Шизука! — говорю я и она поднимает голову: — в течение времени до назначенного мною теста твоих истинных намерений … — не слишком ли круто завернул? С другой стороны, Шизука обожает пафос, вся эта «истинная любовь» и «готова на все», значит поймет правильно. И точно — она сидит на месте и с восторгом ест меня глазами.

— В течении этого времени тебе необходимо медитировать каждый день по пятнадцать минут перед сном и с утра. Умеешь медитировать?

— Нет — качает головой она. Грустно так качает. Конечно, откуда ей уметь, она занята, в мощный бинокль Акихиро разглядывает. Бедный парняга.

— Это выглядит так — сосредотачиваешься на своем дыхании. На вдохе, на выдохе и что важно — на промежутке между вдохом и выдохом. Поставь будильник — потому что в таком состоянии тебе важно ни о чем не думать. Не отслеживать время. Не переживать. Не волноваться. Только дышать. Каждая мысль, которая придет тебе в голову — не борись с ней, а сосредоточься на дыхании. Понятно?

— Хай, сенсей!

— Твоя задача — эти пятнадцать минут не думать ни о чем. Сосредоточиться на дыхании. Пятнадцать минут утром — как только встала, и пятнадцать минут вечером перед сном.

— Хай, сенсей!

— Потому что настоящему убийце нужен спокойный, хладнокровный разум. Если ты освоишь медитацию, то ты сделаешь первый шаг на этом пути. — говорю я. Шизука в очередной раз озвучивает свое «Хай, сенсей!» Приятно, черт возьми. Уже сенсей.

Правая рука начинает болеть — порез на ладони будто кто-то дергает за края. Типает так. Это плохо. Такие вот ощущения бывают, если в рану попал мясной сок или грязь и ее начинает нарывать. Следующий симптом — место пореза начинает нагреваться, опухать и краснеть. А там и до лихорадки недалеко. Мало ли что она этим ножом резала, может она все-таки как Фанни Каплан, которая пули отравила… может она как скифы — медную иглу в труп воткнула, пока тот не сгнил, а потом — этой иглой… не, это я бред несу. Но промыть рану необходимо. И более того — надо прямо забить в рану мыла, тогда не будет нарывать.

— Ладно — говорю я: — с этим все ясно. В школе встретимся. Ножи я не отдам, это позорище какое-то. Научишься с ними работать — приобретем что-нибудь нормальное. Все?

— У меня еще вопрос, Кента-сенсей — скромно отводит глаза в сторону Шизука: — а кто этот ваш наниматель? Ну… который меня любит?

Хироши очень повезло, что сегодня суббота. Потому что если бы не суббота, то в школе я бы надавал ему тумаков за все хорошее. Вот в жизни не поверю, что такой упоротый аналитик как он — не заметил, что с тихоней что-то не так. Скорее всего это был пас из разряда «с самого начала сделаем что-нибудь невозможное — не получится, так не получится, а получится — какая реклама будет!». Плюс сама Шизука из небедной семьи… да и Акихиро тоже. Думаю, что мой предприимчивый друг просчитал если все получится, то он «одним камнем четырех зайцев», ну а не получится и друга Кенту зарежут в классе — жаль, конечно, но сам виноват. А получится — так услуга и Шизуке и Акихиро и сам он на коне и дело расцветает пышным цветом. Интересно, а то, что сейчас суббота — он тоже продумал? Дескать Кента остынет за выходные и сильно бить не будет? Впрочем, подозреваю, что такой как Хироши парочку тумаков спокойно перенесет — он риски хорошо просчитывает. Будет, конечно, плакать и рыдать, на колени вставать и всеми богами клясться, но веры этому ни на иену. Ломаную старую иену.

Я стою перед зеркалом в ванной и внимательно разглядываю свою поцарапанную физиономию. Оттягиваю губу и с сожалением смотрю на зияющую дыру на месте зуба. Думаю, что с ней делать. Стоматологи тут дорогие, хотя страховка покрывает восемьдесят процентов стоимости медицинских услуг, но даже двадцать процентов — приличные деньги. По крайней мере для подростка, весь доход которого на сегодняшний день заключается в пяти тысячах иен, зарабатывая которые я реально рисковал жизнью. Со стороны покажется — хи-хи и ха-ха, подумаешь слабая девчонка-одноклассница с тупым кухонным ножом. Однако если чему и научила меня жизнь и Сергей Юрьевич, мастер «Хара Моритон» — так это тому, что человека с ножом никогда нельзя недооценивать. Проблема ножа в том, что это — нож. У человека в голове нет прошивки от ножа защищаться. Изначально человек — слабое существо без клыков, рогов и копыт. Не вооружён человек по природе своей. Поэтому у нас нет предохранителей в внутривидовой борьбе. Вот волки например — пусть и конкурируют за место в стае, за вкусный кусок, за самку — никогда не рвут друг друга своими смертоносными клыками. Потому что если внутривидовая борьба будет оставлять после себя трупы — то скоро и виду конец. Ритуальные поединки самцов в природе — как правило только ритуальные. И чем лучше вооружены представители вида — тем более мягкие правила ритуальных поединков — иногда достаточно только демонстрации угрожающего вида. Человек же — слаб и у него нет всех этих шипов, клыков, когтей, ядовитого жала или рогов. Потому ритуальный поединок у людей не предусматривает сдерживающие факторы на уровне инстинкта. Но отсюда следует еще один вывод — человек не приспособлен защищаться от ножа. Глаз человека отмечает в качестве угрозы только быстро движущиеся объекты, обладающие достаточно кинетической энергией — быстро летящий кулак или ногу. А вот лезвие ножа может двигаться медленно, так, чтобы глаз не воспринял его как опасный объект, но в то же время — представлять собой смертельную угрозу. В «Дюне» Герберта был описан баллистический щит, который останавливает быстро движущиеся объекты вроде пуль, но если двигаться достаточно медленно — то можно проникнуть внутрь щита острием клинка. Зубом Шай-Хулуда, Делателя Пустыни. Этот щит на мой взгляд — отсылка к тому, что нам очень трудно начать воспринимать медленно движущиеся объекты как угрозу. Научить человека правильно реагировать на нож — сложно, долго и очень трудно. В свою очередь, человек, который понимает как люди реагируют на быстрые и медленные объекты — даже не будет себя утруждать, прыгая как козел и размахивая ножом. Он приблизится и не спеша проткнет вас лезвием, отвлекая ваше внимание другой рукой, например. Так что проблема ножа заключается в том, что непредсказуемый человек с ножом — всегда будет угрозой.

Я отпускаю губу и пожимаю плечами. Что поделать. Пока новая жизнь в новом теле принесла мне следующие дивиденды — поцарапанную физиономию (и когда я умудрился?), выбитый зуб, порезанную ладонь и шишку на лбу. Хорошо хоть шишку не видно.

— Ты там долго?! — раздается стук в дверь ванной: — я сейчас описаюсь!

— Вверху есть же туалет! — ворчу я, но дверь открываю. Да, на втором этаже есть санузел, но Хината туда не ходит принципиально. Она влетает в ванную комнату и смотрит на меня, стоящего перед зеркалом.

— Что, собой любуешься? — спрашивает она: — ты с каждым днем все больше и больше на орка похож становишься. Скоро места живого не будет. Она того стоит?

— Во-первых грязь странствий и шрамы побед украшают мужчину. — отвечаю я рассеяно, потирая щеку: — а во-вторых…

— А, во-вторых, я сейчас описаюсь! Уходи уже! — Хината задирает пижаму и делает вид что сейчас стянет с себя и штаны, и я ретируюсь.

Моя сестренка приперлась в школу бокса вместе со своей подружкой. «Совершенно случайно» они по дороге встретились. Смотрю на Айку и понимаю, что скоро придется с ней серьезный разговор проводить. Потому что она у нас упертая. Как там у Высоцкого «ну ежели я чего решил, так выпью обязательно». По пунктам объясняю, почему этого счастья мне не нужно — эволюция устроила все так, что девушка, которая ищет себе приключений на попу и девушка, которая их нашла — две разные девушки. То есть пока у вас еще «ничего не было» — это один тип поведения. Девушка в таком случае показывает себя с лучшей стороны. Однако, как только у вас «что-то было» — в ее голове щелкает маленький розовый переключатель, на котором написано «ХАРД МОД» — и все, товарищи. Она начинает считать себя вашей девушкой, а тебя, соответственно — своим парнем. И пиши пропало. Начиная от того, что «ее парень» должен выглядеть соответствующе и вести себя прилично (тут вы словно возвращаетесь во времени в детский сад, все эти — мой руки, зачесывай волосы, носи только вот такие вещи, а желательно вообще парные с ней) и заканчивая контролем вашего телефона, круга общения и вообще всего, до чего она сможет дотянуться. И если уровень «у нас ничего не было, мы хорошие знакомые» с Айкой — вполне терпим и может даже приятен, то на уровне «он мой парень а я его девушка, поняли да?!» — я не вывезу. Мы обязательно поссоримся с ней, хотя бы потому, что я не собираюсь прекращать общаться с теми, с кем уже общаюсь, а тут как-то само та выходит, что в моей нынешней орбите вращаются в основном девушки.

С девушками, которые попали в эту самую орбиту (Томоко, Наоми и Шизука) — я также не собираюсь переходить черту до «у нас что-то было». Именно поэтому сегодня мне предстоит не веселое кувыркание на диване с тремя симпатичными одноклассницами (на которое, кстати, они бы сегодня и не решились сами) а вдумчивый сеанс охмурения и направления чувств и желаний в нужное мне русло. Я тут как садовник — вношу удобрения, рыхлю почву, поливаю, но прорастет оно или нет — это уже от самого растения зависит.

— Никакая я не мелкая надоеда! — пыхтит Хината, уперев руки в бока: — а ты просто свой кошелек дома забыл! Опять! Твоя несчастная школа по дороге, вот мы с Айкой и зашли. На, не забывай больше!

— Извините нас — кланяется Айка, вся из себя Ямато Надешико, особенно на контрасте с Хинатой: — мы пойдем, пожалуй.

— С тебя поход в кафе! — продолжает Хината: — завтра! Завтра же?

— Хорошо — поход в кафе я уже обещал, а сегодня у меня день занятый. Сегодня я займусь челночной дипломатией. Хината, гордо вздернув подбородок удаляется, Айка семенит за ней как фрейлина за императрицей, а до меня только сейчас доходит, что же такого эта Айка во мне нашла. Не во мне дело. Дело в Хинате. Хината у них там в классе лидер и в дружбе между девочками тоже. А я ее старший брат. Уу… как все запущено. За счет якобы любви ко мне, Айка упрочняет свои дружеские связи с Хинатой, раньше сестренка в компании трех девочек ходила, а как Айка начала клинья ко мне подбивать — только с ней. Потому как с кем еще обсудить такое можно? Интересно, сама Айка это делает сознательно, или уже убедила себя что влюбилась?

— Интересная у тебя сестренка — говорит Отоши: — и подружка у нее тоже. Познакомишь?

— … — молча сую ему кулак под нос: — мне только сердечных драм тут не хватало. Поверь мне, тебе этого не надо.

— Как не надо? Все парням надо — не смущаясь отводит мой кулак в сторону Отоши: — а я бы с подружкой затусил.

— Она ж мелкая и … — в голове у меня щелкает. Точно! Конечно, Отоши от такого вот поворота скоро завоет волком, но ведь сам напрашивается. Он еще и спасибо мне скажет. Парня жалко, конечно, но сам дурак. С другой стороны, надо как-то опыта в амурных делах набираться? Надо. Как тут без разбитого сердца?

— А ты приходи в торговый центр, что тут неподалеку — говорю я: — завтра я с ними в кафе иду, как раз не хватает одного человека для комплекта.

— Ты ж только что мне кулак под нос совал — замечает Отоши: — бинты у тебя, кстати, неправильно намотаны.

— Так я это вообще. В перспективе. Чтобы ты к сестренке не лез. — объясняю я: — а бинты перемотаю сейчас.

— Хм — Отоши подозрительно смотрит на меня, но желание познакомиться с симпатичной девушкой перевешивает, и он хлопает меня по плечу: — Хорошо! Буду в торговом центре! Познакомишь меня с этой милашкой!

— Милашку зовут Айка-чан — бурчу я, потирая плечо: — зачем со всей дури по плечу бить?

— А как иначе я восторг выражу? — удивляется Отоши: — у меня ж восторг. Ладно, Нобу-сенпай меня зовет. — и он уходит к рингу. Смотрю ему вслед. Потом опускаю взгляд на свои кулаки. Бинты и вправду намотаны неправильно, но я так привык. У меня еще пальцы тонкие и пропускать бинт между ними сегодня не стал. Сделал «варежки» — для работы на снарядах удобнее. А Отоши у нас внимательный.

Смотрю за тем, как Нобу-сенпай гоняет его по рингу и думаю о том, что желательно найти еще зал где разрешена удары ногами по снарядам. В «Школе Бокса Иназавы» ударить грушу ногой, да еще и в обуви — равносильно святотатству. Это как прийти в храм и на икону пописать — тут же тебе по башке надают. Это одно из первых правил. Думаю, они сознательно отделяют себя от всех этих ногомашеств. Заниматься единоборствами — это важно не только и даже не сколько для тела, сколько для духа, для выработки здоровой агрессии, потому как прежний Кента и его тело — не в состоянии выработать нужное количество тестостерона. Кента выделяет пролактин, у него больше сотрудничество с окружающими взамен чувства ложной безопасности. В свою очередь у меня амбиции, а реализовать амбиции можно только если быть достаточно агрессивным внутри.

Геродот писал, что арии учат своих детей всего трем вещам — они учат их скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. Если раскрыть эти умения шире, то это навык самообороны — который обязателен каждому, не только мужчине, но и женщине. В какой момент вербальная агрессия перейдет в невербальную — сложно сказать, трудно предвидеть, но если ты не готов к отражению физической атаки — ты всегда будешь подсознательно съеживаться и бояться, этот страх помешает тебе реализоваться. Потому в числе первых идет навык самообороны. При этом — навык ритуальных поединков идет отдельно, эти два навыка очень разные. Мужчине желательно обладать и тем и другим. Далее идет навык обеспечить себя. Как минимум. А в идеале — не только себя, но и своих близких. Стрельба из лука в древнем мире это не только защита и нападение, но и охота. Это о том, что мужчина не только защитник, но и добытчик. Перешагивая порог пещеры с куском мамонта на плече, древний мужчина исполнял свое предназначение — быть добытчиком. В этой сфере мне также предстоит реализоваться, мне нужны ресурсы, нужны деньги, связи, власть — все, до чего смогу дотянуться. В воскресенье можно будет об этом подумать, устроить мозговой штурм, так сказать.

Что же касается ненависти ко лжи, то этот пункт воспитания ариев от Геродота — про социальную адаптацию. Про умение общаться, про то, что раз уж сказал — то должен выполнить. Одно проистекает из другого, так что за все это время навыки, которым надо учить будущих мужчин — не сильно изменились. Просто вместо лошадей у нас автомобили, да и стрельба из лука не сильно поможет ни в самообороне, ни в добыче ресурсов, а так все по-прежнему. Мужчина — это защитник и добытчик. Значит именно в этом направлении и нужно двигаться. Быть в состоянии защитить себя и близких. И обеспечить. Тоже себя и близких. Такова жизнь.

Снова кидаю взгляд туда, где Отоши прижимает подбородок к груди, уходя под демонстративно медленный правый хук Нобу-сенпая. Будем расти. Ну а пока — время челночной дипломатии. Существует такой вот анекдот про Генри Киссенджера, которого часто называют изобретателем челночной дипломатии — Как-то раз у Киссинджера спросили что такое челночная дипломатия?

Киссинджер отвечает:

— Хорошо, слушайте. Методом челночной дипломатии можно добиться чего угодно. Например, выдать дочь президента Франции за сибирского лесоруба.

— Да как же это возможно?

— Очень просто. Если мне надо выдать дочь президента Франции за сибирского лесоруба, я сначала иду к президенту Франции и говорю: «Слушай, хочешь выдать свою дочь замуж за сибирского лесоруба?» Он говорит: «И зачем мне это надо?» Я говорю: «А он будет владеть всеми банками Швейцарии». — «Хм, это меняет дело».

Затем я иду в швейцарскую ассоциацию банкиров и говорю: «А давайте вами будет управлять сибирский лесоруб!» Они спрашивают: «И зачем нам это надо?» А я им говорю: «А он будет зятем президента Франции». Они говорит: «М-м, это меняет дело».

Потом я иду к сибирскому лесорубу — мощный такой, красивый, настоящий лесоруб. Я говорю: «Слушай, хочешь жениться на дочери президента Франции?» Он говорит: «И зачем мне это надо?» А я ему: «Ты будешь управлять всеми банками Швейцарии». Он: «Ха, это меняет дело!».

И, наконец, самое интересное. Я прихожу к дочери президента Франции и говорю: «Хочешь выйти замуж за владельца всех швейцарских банков?» Она говорит: «Фи… Все эти финансисты — дохляки!» А я говорю: «Да! Но этот — здоровенный сибирский мужик!». И тогда она говорит: «О-о-о! Это меняет дело!»

Вот у вас на руках три девушки, которые друг друга и знать не знают и интересы у них разные, и все требуют уделить время именно им, а этого времени у меня не так уж и много. Самый простой способ — организовать всех их в некую группу, это сэкономит усилия и ресурсы, но как запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань? Или в моем случае, скорее — рака, лебедь и щуку. Да, челночная дипломатия создана именно для таких случаев.

Я вздыхаю. В школе бокса мне нравится, но пора уходить. Время Генри Киссинджера, время челночной дипломатии.

— Как так? М-мы не договаривались, что на наших встречах будут посторонние! — хмурится Томоко: — это… страшно!

— Для девушки, которая недавно хотела прыгнуть в реку ты слишком многого боишься. — замечаю я.

— Н-но теперь-то я хочу жить! А жизнь… это и репутация и вообще… — отводит глаза в сторону Томоко. Правильно в общем-то говорит, что меня радует. Семена разумного, доброго, вечного проклюнулись и в этой голове. Замечательно.

— Правильно — соглашаюсь я с ней: — совершенно верно говоришь. Поэтому встреча будет анонимной. Вот держи. — я протягиваю ей маску. Обычная маска — домино, черного цвета с прорезями под глаза.

— Там будет темно… полутьма. Говорить буду только я, так что твоего голоса не будет слышно. Твоя репутация будет в порядке — думаю, что все присутствующие будут заинтересованы в анонимности.

— Но если я захочу что-то сказать?

— Поднимаешь руку, напишешь СМС… ну или скажешь мне на ухо шепотом. — пожимаю плечами я: — у меня нет времени возиться с каждой из вас в отдельности, а так и быстрее будет. Обучаться всегда лучше в коллективе.

— К-как я напишу СМС, если ты… меня свяжешь? — краснеет Томоко. Я внимательно смотрю на нее. Так, эти глупости из головы надо выбивать немедленно.

— Сегодня никто никого вязать не будет. У нас установочная сессия, мы все обговорим правила и условия, поговорим о целях и познакомимся — в масках, конечно, но все же. А если вдруг тебя что-то смущает, то помни, что все это — все еще твое наказание. Понятно?

— Понятно — вздыхает Томоко с… облегчением? Разочарованием? Сложно сказать.

— Так что бери маску, одевай что-нибудь такое, в чем ты не каждый день ходишь и приходи по этому адресу. — конечно анонимность тут условная, они могут узнать друг друга, да и адрес старосты уточнить, но эти маски и полутьма не для полной анонимности, а скорее для возможности уйти от своей личности, от той маски, которую они носят при людях.

— С с-собой еще что-нибудь брать? — спрашивает Томоко немного нерешительно.

— Ах, да. Надень хлопчатобумажное нижнее белье. И вместо бюстгальтера — такой спортивный топ, без всех этих косточек. Чтобы удобно было. — говорю я. Томоко краснеет еще сильней и кивает. Наденет. Неважно что у нее там в голове, ей нужно отвлечься, а теперь она только про нижнее белье и будет думать. Как там — не думайте о кривляющейся краснозадой обезьяне… и тут так же. Остаток времени она проведет, выбирая себе трусики. И это будет нелегкий выбор.

— И без опозданий! — она уходит, а я набираю другой номер.

— Хай, сенсей! — говорит Шизука и ест меня глазами. Немного неожиданно, но у нее все через край. Нет у нее в лексиконе слов «понемногу, постепенно, помаленьку». Если любить, так в омут чувств с головой, если кто слово против сказал — так убить сразу же, если учиться — то с полной отдачей сил! Вот только что я ей сказал, чтобы не просто пришла на встречу с незнакомыми людьми в незнакомое место, но еще и белье одела соответствующее — удобное, хлопчатобумажное, чтобы не жалко было порвать или выбросить. Любая девушка в такой ситуации бы сказала — «ЧЕГО?!», ну или как Томоко — уточнила бы детали. Потребовала гарантий безопасности. Обвинила бы меня что я извращенец и собираюсь ее продать в публичный дом, или заснять секс-видео и шантажировать потом, заставляя бегать в школьный буфет за булочками с якисобой. А Шизука такая — «Хай, сенсей!» и дальнейших указаний ждет. Так и подмывает ее попросить прийти не одетой и не голой, не верхом и не в повозке, не путем, а всё же дорогою, но я прекрасно помню, чем все для короля закончилось. Дозагадывал загадки, старый придурок.

— Вот. — протягиваю маску-домино: — как только зайдешь в дом — ни слова. Общаться со мной можешь либо на ухо шепотом, либо СМС пошлешь. Привлечь мое внимание можно подняв руку. Все ясно?

— Хай, сенсей! — опять эта восторженная покорность. Сильно у нее в голове что-то переклинило. При этом «любовь» к Акихиро — это лишь предлог. Настоящая любовь — это когда ты хочешь, чтобы любимому человеку было хорошо, даже если ему будет хорошо с кем-то другим. А в таких вот случаях любят не человека, а свою любовь к нему. Лишь едва переключив фокус с Акихиро, который конечно же и не подозревает о «любви» Шизуки, на некоего таинственного «воздыхателя» — я добился огромного прогресса. Она уже не вспоминает Аки-куна через слово и я более чем уверен что ее ежедневник теперь заполнен не именем Акихиро а вопросительными знаками. Эту энергию я и собираюсь использовать в мирных и созидательных целях. Как говаривали плакаты семидесятых в станах социалистического лагеря — «Мирный атом в каждый дом!». Каюсь, закрадывалась мыслишка натравить весь этот нерастраченный заряд любви, энергии и безумия прямиком в лоб Хироши-куна и злорадно хихикать, глядя как тот крадется по школе, озираясь и вздрагивая от каждого шороха, но…

Но это было бы неконструктивно. Конечно, не лишено изящества, дескать сам попал в эту яму, однако переключив объект внимания, ничему хорошему я бы Шизуку не научил. Более того, пока у нее есть эта интрига внутри, пока она ищет своего таинственного воздыхателя — она все еще у меня на крючке. Потому что на вопрос — что ты готова сделать ради своей любви — Шизука не колеблясь отвечает — все. Вообще все.

Это немного пугает. Ну как тут не поддаться соблазну и не направить человека в нужную сторону. В сторону, нужную ей — потому что с таким деструктивным нарушением психики она скоро развалится на части. В сторону, нужную мне — потому что мне выгодно, чтобы меня окружали психологически устойчивые и счастливые люди. Как там советуют коучи — окружайте себя успешными людьми, а если вас окружают неудачники — помогите им стать успешными. Не время ждать милостей от природы, тем более, если это природа психологического устройства девочки-подростка. Время направлять в нужное русло. В конечном итоге я вижу это как — у всех троих все наладится внутри, они будут спокойны, гармоничны, самодостаточны и … будут благодарны. Кому? Мне, конечно же, Кента — тоже хитрец… наверное.

Секс между мной и девушками я пока не рассматриваю как вариант. Потому что много обязательств. Настанет день, когда этот секс для них в наших отношениях уже не будет играть такой роли — и тогда может быть. Это как с кунг-фу — сперва ты хочешь овладеть им, чтобы надирать всем задницы на улице, а когда ты действительно научишься этому, через десятки лет тренировок и поединков — тебе оно сильно и не надо уже. Уже и в лицо тебе плюнули, а ты только утерся и посмеялся. Потому что знаешь, что можешь всем бошки поотрывать… но зачем. Так и с сексом — когда он прямо нужен — у тебя его нет. А когда предложений валом — так вроде и не хочется.

Сейчас в моей жизни секс может быть только с Мидори-сан, вот уж кто валькирия. Она взрослая и у нее точно не будет всяких матримониальных поползновений типа «давай поженимся» или ревности. Вот кто, если и будет что-то — и ревновать потом не будет. Для нее это только интрижка. Думаю о том, как сказать Мидори-сан, что очень заинтересован в сексуальных с ней отношениях, но параллельно убедить в том, что я болтать лишнего об этом не буду и сохраню все в тайне. Это, кстати, большая проблема, парни в этом возрасте обязательно расскажут своим друзьям, похвастаются. Для них важнее даже рассказать, чем сам факт события. А потом привлекают таких вот красавиц как Мидори-сан к уголовной ответственности. Бред, конечно. Этот акт можно приравнять к благотворительности и награждать медалями и…

— … сенсей? — Шизука наклоняет голову, внимательно глядя на меня. Надеюсь, у меня не текли слюни.

— Все понятно? — строгим голосом спрашиваю я у нее, и она снова кивает: — тогда не опаздывай! — она уходит, а я набираю еще один номер. Староста.

В полутьме горят свечи и на ковровом покрытии в гостиной сидят три девушки в черных полумасках. Они молчат и смотрят на меня. Ситуация немного похожа на какую-нибудь «Черную Мессу», где приносят в жертву мелких домашних животных и совершают ритуалы разной степени безобразности. Мне, тем не менее, нужна эта атмосфера. Маски на лицах — не для анонимности, каждый из сидящих тут может при минимальных усилиях вычислить остальных участников тайной вечери. Маски — для отрешения от своего привычного облика, для отрицания своей личности, для того, чтобы потом можно было сказать что «это была не я». И сказать это необходимо будет не городу и миру, не обществу и семье, а себе самому. Символизмом жестов и масок нельзя пренебрегать, это очень сильно воздействует на подсознание. Так что маски на лицах нужны нам всем для того, чтобы здесь не было больше Томоко, Шизуки и Наоми. Были только Первая, Вторая и Третья. Цифры прикреплены на масках, перепутать их невозможно. Я тоже в полумаске, но на ней нет цифры. Все знают кто я такой, но эта маска также не для сокрытия личности. Она для того, чтобы присутствующие девушки четко разделяли своего одноклассника Кенту-куна и таинственного Мастера. Чтобы не путать, так сказать, личную шерсть с государственной. Чтобы привычки и триггеры, которые происходят тут — не переносились на обычную школьную жизнь, а то может неудобно получится. Бывали прецеденты, да.

Я обвожу девушек в масках взглядом. Сидят спокойно, спины выпрямлены, только Наоми кусает губы от волнения. Челночная дипломатия убедила ее что познать что-то можно только путем принятия участия в этом чем-то. Ей любопытно, и она на самом деле интересуется именно БДСМ, я так полагаю, что наша староста хочет опуститься на самое дно колодца. К сожалению, я могу дать только то, что смогу. В отношения «мастер-личная рабыня» мне входить крайне неохота. Тот, кто думает, что в таких вот отношениях мастеру легко и приятно, знай только приказывай и удовлетворяй свои желания — жестоко ошибаются. Быть мастером — это ответственность за свою рабыню. Самый простой пример — вот связал мастер ее неловко, да нечувствительно пережал сонную артерию веревкой. Десять минут и все — уплыла твоя рабыня в страну Вечной Охоты. Даже если полиция вникнет, что она сама захотела, чтобы ее связали — ответственность все равно останется. В любом случае это убийство. Так что мастер, с одной стороны, постоянно беспокоится, как бы веревки не пережали что, как бы не затекли конечности, как бы не обжечь воском свечи слишком сильно, как бы не перешагнуть порог боли… и в то же время он никак не должен показать это свое беспокойство своей рабыне. Для нее он должен оставаться безжалостным и жестоким, но в то же время — думающим о ней. Лучше всего подходит аналогия с собакой — именно таким должен быть хозяин. Строгим, но все же иногда — чуть-чуть — думающем о ней. То есть эти отношения затягивают почище обычных романтических — тут тебе не в кино сводить и в кафе пироженку покушать, тут все серьезнее… и такого мне точно не нужно. Значит цель в отношении старосты сегодня — провести ее по краю и показать, что такое вот точно не для нее. Пусть себе в другом месте ищет, свои эксперименты продолжает. Она девушка умная, настойчивая, если хочет приключений на свою попу — то обязательно найдет.

Перевожу свой взгляд на полумаску с цифрой «1». Томоко. На самом деле она боится, что недостойна, что она — предает высокие моральные идеалы, установленные обществом и родителями. В то же время — ее тело испытывает естественную потребность в сексуальной разрядке, что выливается в такие вот формы… а потом идет раскаяние, закрепление убеждения что она недостойна и грязна и все по новой. Раскаяние-грех-раскаяние… хорошо, что от идеи спрыгнуть с моста мы ее отвлекли. Надо дать ей пищу для ума и указать нужное направление, выправить погнутую психику и дать цель в жизни. Если получится, то эта цель будет — обретение гармонии и счастья. Если не получится… тоже есть вариант. Придется подержать ее рядом, пока не выправится…

И наконец маска номер два. Шизука-тихоня. Девушка, которая пыталась выпустить мне кишки. Как приятно снова ее видеть, аж где-то в солнечном сплетении подсасывает от воображаемого хозяйственного ножа в животе. Шизука здесь за своим. Она хочет получить откровение, как и Наоми, у нее нет цели в жизни как у Томоко, она не получает достаточно любви и внимания от своих родителей и слишком социально неловка, слишком боится быть открытой, чтобы заводить нормальные отношения.

Моя же задача сегодня — показать им чудо. Теофанию, если хотите. Убедить неверующих. Заставить их поверить в себя. Только тогда я смогу влиять на них. Завоевать их доверие, а уже потом — злоупотребить им, вылепив из пластичной психики юных дев что, что я хочу. А я хочу, чтобы они стали людьми, которые в состоянии отслеживать свое собственное отношение и умели перестраивать его, управляя своим собственным счастьем. Ведь если человек умеет управлять своим отношением — то это уже его выбор — быть счастливым или нет. Да, с моей стороны чертовски лицемерно желать людям счастья, указывая тот путь, который я считаю верным. И да, это опасно. И профессиональный психолог никогда так бы не сделал. Но я — не врач. Я — шарлатан. У меня нет широкого стола, белого халата, книжки с рецептами и шкафа с лекарствами. В моем рукаве — лишь фокусы, трюки, иллюзии. Ловкость рук и никакого мошенничества. Кроме того я — эгоист и мне нравится, когда люди вокруг счастливы и достаточно сильны морально, чтобы не ныть мне на ухо и не рыдать мне в жилетку… а еще когда они осознают, что этим — обязаны мне. Так что плевать мне на клятву Гиппократа и заповеди Японской ассоциации психологов, я поступаю так, как считаю нужным.

— Наверное вы гадаете, зачем я вас всех сегодня собрал — не смог удержаться я от шутки в начале, но шуточку не понимают. Серьезные девушки собрались для серьезных дел. Ладно.

— Я начну с того, что объясню — зачем. — продолжаю я: — но сперва вам всем — необходимо раздеться до нижнего белья. — с самого начала это довольно скользкий момент, но у меня здесь Томоко, она уже прошла этот этап и я надеюсь на нее. Трое девушек — уже коллектив, пусть даже лица их скрыты масками, но все же мы образуем минимальный социум со своими правилами, а мне нужно сразу же сделать так, чтобы правила «внешнего» социума — общества, государства, школы, класса — отличались от «нашего» социума. Кроме того, если бы они просто сидели и слушали меня, то это мгновенно превратилось бы в скучную лекцию, а когда от них требуют каких-то действий — это заставляет их чувствовать себя вовлеченными в процесс — это раз. А во-вторых, сидя передо мной в одном нижнем белье — они будут чувствовать себя совершенно иначе, чем сидя в одежде. Если же они откажутся снимать одежду — то на этом и прекратим уроки. С Томоко я разберусь отдельно… Шизука тоже от меня не отстанет, а уже если Наоми убежит — то и хорошо.

В наступившей тишине отчетливо слышно шуршание одежды — маска номер один встала и неторопливо снимает с себя платье, расстегивая пуговицы. У меня вибрирует телефон. СМС от Наоми. «Это обязательно?!». Нахожу взглядом цифру «три» на черной полумаске и киваю головой. Одежда продолжает шуршать и вот уже маска номер один — Первая, — садится в позу сейдза на ковровом покрытии, одетая только в трусики и спортивный топик. Следом за ней — поднимается и маска номер два, Шизука. Она расстегивает блузку немного суетливыми движениями, ее руки трясутся. Я перевожу взгляд на маску номер три и быстро набираю текст. «Ты можешь уйти» — пишу я. Конечно, это ее дом, но в этом случае ей достаточно обозначить свое отношение — и мы все уйдем сами. Одна из задач этой встречи уже будет выполнена — Наоми от меня отстанет.

Маска номер три встает вслед за маской номер два и тоже начинает раздеваться — неловкими движениями, постоянно пытаясь прикрыться. Я жду.

Наконец на ковровом покрытии в неровном свете горящих свечей сидят три девушки только в трусиках и топиках. Зрелище само по себе волнующее. Сознание подкидывает мне картинку, в которой родители Наоми вдруг забыли что-то и с полдороги вернулись домой, а тут их дочь полуголая с двумя другими девочками и мной. Хотя, она заверила, что никто нам не помешает — но все-таки…

— Теперь я продолжу — говорю я, и моя речь сегодня будет бессовестной цитатой из буддизма и "Князя Света" Желязны: — вы понимаете, насколько обострились ваши чувства? Теперь вы внимаете моим словам и чувствуете легчайшие дуновения воздуха своей кожей. Вы — уязвимы. Я мог бы сказать вам об этом, но вы бы не поверили мне, не поняли, каково это на самом деле. Потому что слова — это всего лишь слова. У меня много имен, и ни одно из них не имеет значения. Говорить — это называть имена, но говорить — не существенно. Вдруг случается то, что никогда не случалось раньше. Видя это, человек смотрит на реальность. Он не умеет рассказать другим, что он видел. Однако, другие желают знать и спрашивают его: «На что похоже то, что ты видел?» Тогда он пытается объяснить им. Допустим, он видел самый первый в мире огонь. И он говорит: «Он красный, как мак, но сквозь него танцуют другие цвета. У него нет формы, он как вода, текущая отовсюду. Он горячий, вроде летнего солнца, только горячее. Он живет некоторое время на куске дерева, а затем дерево исчезает, будто он его съел, и остается нечто черное, которое может сыпаться как песок. Когда дерево исчезает, он тоже исчезает». Следовательно, слушатели должны думать, что реальность похожа на мак, на воду, на солнце, на то, что едят, и на то, что выделяют. Они думают, что огонь похож на все, как сказал им человек, знавший его. Но они не видели огня. Они не могут реально знать его. Они могут только знать о нем. Но вот огонь снова приходит в мир, и не один раз. Многие смотрят на огонь. И через какое-то время огонь становится таким же обычным, как трава, облака или воздух, которым они дышат. Они видят, что он похож на мак, но не мак, похож на воду, но не вода, похож на солнце, но не солнце, похож на то, что едят и на то, что выбрасывают, но он не то, он отличается от всего этого, или он — все это вместе. Они смотрят на эту новую вещь и придумывают новое слово, чтобы назвать ее. И называют ее «огонь». — я делаю паузу, восстанавливая дыхание и смотрю на девушек, все еще сидящих в сейдза и внимающих мне. Их дыхание учащается, они слушают. Мой голос должен звучать монотонно. Глухо. Низко. Такой голос вползает тебе в голову, даже если ты не слушаешь. Даже если ты просто остаешься в прострации и созерцаешь нижнее белье своей одноклассницы, сидя на ковровом покрытии в гостиной другой одноклассницы. Все идет своим чередом и здесь главное — не торопиться, не делать резких движений, все должно быть сделано по доброй воле, сознательно, самостоятельно. Никто и никого здесь не принуждает. Но сама атмосфера позволяет чувствовать и ощущать себя совершенно иначе, чем обычно. Джеймс Фрэзер говорил о пропасти между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Ночью человек может сделать многое из того, что днем он считает неприемлемым и постыдным. У нас сегодня — ночная мораль, мораль, едва освещаемая зыбким светом нескольких свечей, мораль, которую едва видно. Которая едва существует. Моя задача — сделать так, чтобы зыбкий облик морали постепенно растворился в этой полутьме.

— А теперь — снимите с себя топики — командую я и слежу за ними. Томоко молча снимает с себя топик, оставшись в трусиках, она откладывает его в сторону и складывает руки на колени, не пытаясь прикрыться. Ее небольшие и упругие груди вызывающе торчат вперед маленькими бутонами сосков. Ей больше не стыдно, и я рад за нее. Отсутствие социального страха — это большой шаг и все остальное у нас пройдет легче. Намного легче. Номер два, Шизука — вздрагивает, смотрит на Первую, решается и стаскивает с себя топик тоже, прикрывается руками, скрестив их на груди. Третья — пока остается в топике. Я позволяю себе легкую усмешку.

— Подумайте — говорю я: — Если они встретят человека, который еще не видел огня, и заговорят с ним об огне, он не поймет, что они имеют в виду. Тогда они станут объяснять ему, на что похож огонь, зная по собственному опыту, что говорят не правду, а лишь часть ее. Они знают, что этот человек так и не поймет реально, даже если бы они использовали все слова, существующие в мире. Он должен сам увидеть огонь, обонять его запах, греть возле руки, глядеть в его сердцевину, или остаться навеки невеждой. Следовательно, слово «огонь» не имеет значения, слова «земля», «воздух», «вода» «смерть» и «жизнь» не имеют значения. Никакие слова не важны. Но человек забывает реальность и помнит слова. Чем больше слов он помнит, тем умнее его считают товарищи. Он смотрит на великие трансформации мира, но не видит их, как видит тот, кто смотрит на реальность впервые. Их имена слетают с его губ, и он улыбается и пробует их на вкус, думая, что он знает о вещах по их названиям. Так и вы — не знаете, что это, пока не увидите своими глазами, не почувствуете своим дыханием, не примете своим телом. Я говорю «боль», но вы не понимаете меня. Я говорю «смерть», но вы не понимаете меня. Я могу сказать «счастье» но если вы никогда его не испытывали — откуда вы знаете, что испытываете именно его? — я снова делаю паузу и смотрю на девушек. Маска номер три наконец снимает с себя топик и прикрывается руками, у нее довольно большая грудь и ее ладошек не хватает. Всегда подозревал что староста у нас свою грудь прячет. Наверное перебинтовывает ее — слышал о таком. Стесняется своей большой груди. Вторая, Шизука — уже опустила свои руки на колени, и все могут созерцать ее грудь второго размера. Довольно симпатично.

— Теперь о слове «стыд» — продолжаю я: — что такое стыд, как не страх? Чего же боитесь вы, которые обречены умирать — рано или поздно? Самым большим страхом должна бы являться смерть, но она даже желанна нам. Страшно не умереть, страшно — жить. Здесь и сейчас я предлагаю вам избавиться от стыда и разоблачиться окончательно… — я замолкаю и сажусь поудобнее, по-турецки. Снова встает Первая маска. Томоко уже успела зарекомендовать себя как человек, у которого сняты эти дурацкие предрассудки. Молча она снимает трусики и складывает их в общую кучу своей одежды рядом с ней. Садится снова.

— Как ты себя чувствуешь? — обращаюсь я к ней: — разрешаю говорить, если ты хочешь.

— Я … чувствую себя свободной — отвечает Томоко: — мне больше не страшно. Ничего не страшно.

— Хорошо. — киваю я. Перевожу взгляд на остальных. Внезапно встает третья. Наоми. Она отнимает руки от своей груди, и мы наконец видим, что у нее большие и тяжелые полусферы грудей, коричневые соски правильной формы, которые покачиваются в такт ее движениям. Она наклоняется и снимает с себя трусики и бросает их на пол. Продолжает стоять так — абсолютно обнаженной, напоказ. Ее щеки под полумаской — пылают огнем.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я: — можешь написать смс, а можешь…

— Прекрасно! — отвечает Наоми и заводит руки за спину, так, чтобы ничто не мешало нам созерцать ее тело: — мне тоже не страшно! Уже не страшно.

— И я тоже не боюсь! — встает Шизука. Еще одни трусики отправляются на пол, она стоит, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Отлично. — говорю я: — а теперь вы можете одеваться.

— …? — выражает всеобщее недоумение Наоми.

— Задача этого упражнения не в том, чтобы любоваться вашими формами, а в том, чтобы вы преодолели свой собственный социальный страх — поясняю я: — здесь вопрос не в вашей внешней форме, а в том, что творится у вас в голове. Когда вы сумели это сделать — вы получили выброс гормонов и первый сигнал об обучении, который позволяет вам работать с вашим страхом. Страх обнажения — это социальный страх. Преодолев его раз — в следующий раз вам будет уже легче. Так что задание выполнено, вы можете одеться. — я смотрю на них.

— Но… — говорит Наоми.

— Если вам комфортно — оставайтесь так — пожимаю я плечами: — кто хочет — может одеться. — я жду некоторое время. Никто из них не потянулся к своей одежде. Хорошо.

— Хорошо — говорю я: — а теперь время для настоящей работы. Начнем с Первой. Ты же хотела, чтобы тебя наказали?

Когда ты просыпаешься, то сперва еще помнишь свой сон — особенно если ты просыпаешься внезапно, от внешних факторов. Хорошее пробуждение — это самостоятельное пробуждение в быстрой фазе сна, особенно в воскресенье утром. Плохое пробуждение — это когда на тебе прыгает слон. Или кит. Некоторое время я соображаю, откуда в нашем доме взялся слон или кит и почему он избрал именно меня в качестве батута. Потом я соображаю, что это не слон. Это моя маленькая сестренка. Хотя, если она на вас прыгает — вы не назовете ее маленькой.

— Хината! — кричу я из-под одеяла: — ты что творишь?! Слезь с меня немедленно!

— Вставай! — кричит в ответ Хината, не собираясь прекращать свое занятие: — вставай! Папа сегодня дома! Прикинь!

— Это не повод на мне прыгать! — если бы у меня в руках и ногах сейчас были бы силы — я бы ее оттолкнул и защекотал, но у пробужденных в глубокой фазе «дельта» сна — вялость, бессилие и отсутствие энергии. До первой чашки кофе, конечно.

Хината прыгает еще раз и… тяжесть исчезает. Я откидываю одеяло и вижу, как она висит в воздухе, болтая ногами. Нет, никакой магии, ловкость рук и никакого мошенничества — ее держит в объятиях наш отец.

— Хината, нельзя прыгать на старшем брате, даже если он это тебе позволяет — мягко выговаривает он, ставя ее на пол. Хината тут же затихает.

— А ты ее слишком балуешь — обращается он ко мне: — не позволяй ей на себе прыгать, она уже выросла, вполне может и отдавить тебе что-нибудь.

— Она бы еще меня слушалась — ворчу я, вставая и откидывая одеяло в сторону. Отец и Хината застывают на месте.

— Он вчера домой поздно пришел? — спрашивает папа у Хинаты. Та кивает головой и быстро убегает, покраснев и хлопнув дверью. Я смотрю вниз. Нет, все в порядке, трусы на мне, я в приличном виде. И чего они так реагируют?

— Жениться тебе надо скоро… — говорит отец, потерев подбородок: — взрослеешь… ну да ладно. Спускайся вниз, мама завтрак приготовила… и трусы переодень! — он уходит, а я снова смотрю на свои трусы. Что с ними не так? В какой-то момент понимаю, что одеты они шиворот-навыворот. Вывернуты. Это ж я вчера в какой-то момент лекции о социальных страхах был поддет Первой на предмет — а есть ли у меня такие страхи? Вот и пришлось самому тоже трусы снять. Потом в полутьме одевались все — не заметил, как одел, наоборот. Наблюдательный у меня отец. Мда, вот сейчас подумают черт-те что, а у меня вчера ничего и не было. Потому что секс с падаванами означает лишение контроля. Тут я как Миклухо-Маклай у туземцев — как только они увидят кровь на бритве и поймут что белый человек тоже может быть ранен — так сразу же зададутся вопросом каков он на вкус и какой соус лучше подойдет к его ляжкам, запеченных в пальмовых листьях… Так что пока — никакого секса. Даже если будет хотеться. Надо пример с Хироши брать, вот кто у нас настоящий сигма-мен. Кстати, встав сегодня я даже уже и не злюсь на него за подставу с Шизукой. Время лечит, говорят. Ну, Хироши, ну хитрый жук. Все равно его как-нибудь заставлю компенсировать мой моральный вред и физический ущерб. Пусть булочки с якисобой покупает. И газировку, тут прикольная есть с ломтиками персика.

Я переодеваю трусы, одеваю домашние штаны и футболку и спускаюсь в ванную комнату. По дороге слышу звонкий мамин смех из гостиной. Ну да, папа дома, это хорошо. Интересно, у Кенты и мама отличная и папа вроде ничего, в кого он такой отмороженный в социальном смысле? В соседа? Да ну, не может быть. Хотя, говорят рецессивные гены через поколение проявляются, наверное, дед у него такой.

В ванной я внимательно изучил свою не выспавшуюся физиономию в зеркало. Так себе физиономия, честно говоря. Не сказать, что «чик магнет», ну и ладно. Тут главное чтобы не совсем урод, без так, сказать особых примет. Вымывшись и почувствовав себя лучше — я вытер лицо и руки и пошел в гостиную.

— О! Вот и мой сын наконец встал — говорит отец, разводя руками: — садись! Мама у нас сегодня оладьи приготовила. С кленовым сиропом!

— Угу — киваю я и сажусь за стол, рядом с Хинатой.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела в школе — спрашивает меня отец: — все ли там у тебя хорошо? Я так понимаю, что девочку себе завел? Мама рассказывала, что ты приводил одну домой. Одноклассница? Симпатичная?

— Ну папа! — неожиданно вырывается у меня и я чувствую, что краснею. Блин, реакции тела. Отец смеется, не обидно, а словно поддерживая, дескать мужик у меня растет, уже девчонок домой водит! Вместе с папой смеется и мама, которая вся зарумянилась и ожила рядом с ним.

— Ну ничего, ничего — говорит он: — я ж говорю — жениться скоро будешь.

— Хорошая такая девочка, воспитанная — говорит мама: — уходила, все вещи по местам расставила и завтрак приготовила. Ты с такой не пропадешь, Кента-кун.

Я изо всех сил борюсь сам с собой, чтобы не сказать: — «Ну, мама!». Ладно в первый раз это неожиданно было, взяли меня врасплох. Но сейчас уже не дождетесь. Надо брать ситуацию в свои руки, а то так и буду здесь звездой завтрака.

— Это моя одноклассница — говорю я: — но и в самом деле хорошая девочка. Насчет жениться мы пока не думаем, рановато. Но в целом она мне нравится. Действительно воспитанная и довольно симпатичная.

Наступает молчание. Папа покашливает и улыбается, мама только головой качает.

— А мы сегодня в «Аэон» пойдем! — говорит Хината: — Кента меня и Айку угощает!

— А Кента вывезет тебя и Айку? — хмурится папа: — там дорогие кафешки-то. Да и покушать вы любите.

— Что?! Я вовсе даже стройная! И кушаю я мало! — возмущается Хината: — А он — вон какой здоровый! Ничего с ним не сделается, если сестру в кафе сводит. А я, кстати, снова «с отличием» получила за тесты!

— Какая ты у меня молодец! — восхищается папа, а я молча ем. Отец у Кенты — редкий гость дома, но когда уж он дома, то все идет кувырком. Мама сразу же обалдевает и мгновенно превращается из слегка подшофе шальной императрицы — в восхищённую девчонку, к которой на дом пришел ее любимый рок-музыкант. Все из рук у нее валится и вообще ни на кого другого она внимания не обращает. Пока папа дома, никто ничего не готовит и не убирает. Еду мы начинаем заказывать в ресторанах, вечером они или пойдут в кино или устроят романтику дома, а нам с сестрицей надо будет уши заткнуть, потому что мама у нас в эти моменты не стесняется.

Хината, в свою очередь, тоже от отца не отлипает, пользуясь случаем ему на уши приседает и рассказывает все — и что у нее в школе произошло, и какие аниме она смотрела, и что ее подруги сказали и какой Кента — бяка. Она у него — любимица, младшенькая дочка, потому если папа дома, то он обязательно что-нибудь купит или денег даст. И будет она вокруг папы крутиться до тех пор, пока мама на нее не прикрикнет, что мол, пора и взрослым дать самим пообщаться.

На этом празднике жизни я чужой. Вернее, Кента чужой. Вернее — был чужим. Он искренне считал, что ему тут не рады и вообще будет лучше в своей комнате посидеть. Я же видел нормальную семью, с хорошими, крепкими взаимоотношениями, а что со мной не носятся как с Хинатой, так это оправдано — я же мужик. Так что все правильно отец делает, нечего пацанов расповаживать. Вообще парней воспитывать — это как по канату пройтись, нельзя их загнобить совсем авторитетом своим, но нельзя и дать охренеть сверх меры. Сложное это дело. А в моем случае — еще и неблагодарное.

Так что я заканчиваю завтрак, благодарю всех и поднимаюсь к себе — одеваться. Сегодня у меня день испытаний, надо мелкую вести в торговый центр. С другой стороны, отец сегодня дома, может и минет меня чаша сия. Мелкая обычно с ним весь день как он тут.

— Тук-тук — звучит от дверей и я оборачиваюсь. Отец. Не могу я его «папа» называть, даже мысленно. Как-то по-детски совсем.

— Можно зайти? — спрашивает он и, не дожидаясь разрешения, входит. Я хмыкаю, мол, чего спрашиваешь, раз уже зашел. Он пожимает плечами.

— Мало ли что можно найти у парня-подростка в комнате — поясняет он: — это раньше к тебе без стука можно было войти. А сейчас… где ты ее прячешь? Под кроватью? — он снова улыбается.

— Очень смешно — отвечаю я начиная сам себе напоминать мужскую пародию на Вэнсдэй Адамс — такой же мрачный и саркастичный. Как если бы Венсдэй была парнем.

— Да ладно. — он садится на мою кровать и смотрит на меня. Серьезно так смотрит. Кивает на стул, что стоит за моим рабочим столом. Понятно. Сейчас будет разговор по душам. Значит потом будем проветривать комнату. Я сажусь напротив него, на стул, разворачиваюсь к нему. Он вздыхает и лезет в карман за мятой пачкой сигарет. Хлопает по карманам в поиске зажигалки. Точно разговор по душам. Все разговоры отца с сыном в этой семье начинались именно так — с мятой пачки «Мальборо». Он закуривает и выдыхает дым вверх. Прячет сперва зажигалку, потом сигареты.

— План не выполняем вот уже второй квартал — говорит он мне: — эти дураки из маркетингового отдела опять косяков напороли, а мы тащим. Чихэру-сан уволился, с сердцем нехорошо, врачи сказали, что ему работать ну никак нельзя, а у меня в отделе только четверо остались, остальные — либо стажеры, либо идиоты. Вот как с такими работать?

— Кошмар и катастрофа — говорю я: — понимаю.

— Хм. Понимаешь? — внезапно развеселился отец: — это хорошо что понимаешь. Что ты понимаешь-то, Кента-кун?

— Что у тебя на работе сложности — говорю я. Лишний раз лучше не умничать, вчера вон уже поумничал, сегодня трусы шиворот-навыворот одеты. А могло быть и хуже… лучше тоже могло быть, конечно… но обычно всегда бывает хуже.

— Вот-вот. — кивает отец и затягивается. Выдыхает облако дыма, протирает слезящиеся глаза. Глаза у него красные и окружены усталыми морщинками. Видно, что ему сейчас больше всего спать охота, а не хохотать с мамой внизу или с Хинатой в магазин идти. Но тут уж как — сам себе семью завел, всех приручил — будь добр отвечай. Я ж говорю, что в стране матриархат. Надо мне скорее начать деньги зарабатывать, хоть сам с его шеи слезу.

— Но это мои неприятности. С тобой-то что случилось? — прищуривается он. Недоуменно моргаю глазами. А что со мной? Опять что-то шиворот-навыворот надел? Да нет, вроде, все нормально.

— Зуб у тебя выбит — перечисляет отец: — и синяк на скуле. Давний, прошел уже, но все равно виден. Говори, что случилось, кто тебя так? Тебя в школе травят что ли?

— Ээ… ну это я подрался — честно признаюсь я. Избиения вроде не было, сам первый полез и выхватил — значит драка была. А где и когда синяк на скулу посадил… наверное в зале, когда с Отоши в паре стоял, тот пробил разок через руку, когда расстроился, что попасть не может — в силу ударил. Переживал потом, извинялся.

— С кем это ты подрался? И почему тебя домой какой-то парень принес? — спрашивает отец и я понимаю, откуда ноги растут у этого внезапного «разговора по душам с отцом». Это ему с утра уже все донести успели — и про зуб, и про Томоко и про то, что меня сюда Дзинтаро принес. Все донесли, уверен, что в оба уха доносили — в одно ухо мама (сделай что-нибудь, дорогой, что-то случилось с нашим Кентой, он сам не свой), а в другое — Хината (и зуб ему выбили, и подрался он и голый по кухне ходил, а у меня подружка в гостях! А что он с этой бедной девчонкой вытворял!). Вот как можно сохранить тайну частной жизни и приватность переписки в этом доме?

— Да все в порядке! — отрицаю я необходимость вмешательства в мою жизнь тяжелой артиллерии и высокого начальства: — подрался я как раз с этим вот парнем, но потом мы помирились. Подрались из-за девушки, ее я потом домой приводил. Сейчас уже все в порядке, никаких эксцессов. С Дзинтаро у нас мир, с Томоко — дружба. — сам думаю, что мои папа и мама, а также папа и мама Томоко наверняка посчитали бы иначе, знай они все детали, но, к счастью, они этого не знают. Особенно к счастью — не знают деталей о нашей с Томоко дружбе. Счастье в неведении, не так ли, Сайфер?

— Точно все именно так было? — отец проверяет сетчатку моего глаза на ложь и умышленное сокрытие фактов, а равно одностороннюю интерпретацию последних. Ничего не находит и, удовлетворенный — садится на кровати ровно.

— Ну так я и сказал Сайке, мол зря она на пустом месте панику разводит. Взрослеет, пацан! — он хлопает меня по плечу и переходит на заговорщицкий шепот: — но ты все же презервативы используй, а? На всякий случай, а то я дедушкой пока еще не готов стать, да и ты папой пока наверное тоже…

— Да все у меня в порядке — хмурюсь. Понимаю, что сейчас в теле подростка, но все же неимоверно раздражает такой вот покровительственный тон. Хотя, чего у меня опять гормоны начинают бушевать? Верно говорит Хироши — низведу гордых и возведу смиренных. Так что не ерепенься, а старшего послушай, глядишь чего нужного скажет.

— Ну-ну. — говорит отец: — ты молодец у меня. Уже и подрался и девчонку домой притащил, весь в меня. Наслаждайся силой и красотой юности пока можешь. — он встает, засовывает сигарету в угол рта и начинает шарить по карманам.

— На вот — он вкладывает мне в руку смятые купюры: — на свидания девчонок водить нынче дорого. А за зуб не беспокойся, я с мамой переговорил, она на следующей неделе тебя к стоматологу сводит. Есть у нас дисконт от компании и страховка медицинская, но пятнадцать процентов оплатить придется… сделают как новенький.

— Спасибо — говорю я, глядя на купюры в своей ладони и у меня на глаза почему-то начинают наворачиваться слезы. Почему? Сам не знаю. Наверное у меня так давно не было отца, понимающего и способного поддержать тебя без лишних слов. Решено, думаю я, как можно скорей надо подработку найти или там иной способ деньги зарабатывать… жаль, что я в криповалюте ни в зуб ногой. Но должно быть что-то…

— Ладно, пойду я… — неловко кашляет отец: — ты долго не засиживайся, а то Хината тебя ждет. — и он выходит, закрывая за собой дверь. Я смотрю на купюры в руке и понимаю, что же такого нашла наша мама — красотка и умница в таком на первый взгляд невзрачном человеке. И почему Кента-кун у нас такой. А все, потому что отец и муж в этой семье надежный. Вот и расслабились тут все вокруг него. Не дай бог что с ним случится… впрочем, уверен, что мама по ночам о его здоровье и благополучии молится.

Пересчитываю купюры. Замечательно. И Хинату с Айкой сводить «парфэ покушать» хватит и долг этой мелкой ростовщице отдать… и может быть еще на перчатки хватит. Свои перчатки — это шик, свои перчатки — это уже уровень. Типа я тут не просто так, а почти профи.

— Кента! — в мою комнату залетает Хината: — вот ты где!

— Где же мне еще быть? — ворчу я, пряча деньги подальше от ее любопытных глаз: — ты чего не стучишься? Не комната, а проходной двор! Вдруг у меня тут девушка? Вон, отец одну под кроватью искал…

— Не, нету у тебя тут девушки — прищуривается Хината: — потому что она внизу в гостиной сидит. Говорит, у вас с ней свидание. И главное дело — новая. И чего они все в тебе находят?

— Что?

— Девушка к тебе пришла, говорю. — Хината упирает руки в бока и смотрит на меня укоризненным взглядом: — а ты выглядишь как… одевайся и спускайся вниз, пока мама ее всю не допросила, а то там уже начали — кто такая будешь, да серьезно ли у вас с Кентой все…

— А? Уже бегу! — вскакиваю я и напяливаю рубашку. Вслед мне раздается торжествующий хохот сестренки. Ей весело.

Неожиданным визитером оказалась Шизука, она бросила на меня настороженный взгляд, сидя на диване вместе с мамой. Мама, конечно же, вытащила старый фотоальбом, чтобы показать, «какой лапочка» я был в пять лет. Когда я спустился с лестницы, Шизука немного съежилась. Глядя на нее, я вздохнул. У нашей «тихони» очень много чего в голове, но больше всего тараканов у нее собираются под большим плакатом с надписью «я не верю, что меня могут любить по-настоящему». Потому и придумывает себе всякие любови и отношения. И ко мне с утра приперлась потому же — ей страшно, что все что было — это не по-настоящему, что в жизни никто ее не любит и вообще. Потому и пришла, да еще придумала что у нас с ней свидание. Самый дурной ход в этой ситуации — сказать, что никакого свидания нет и вообще время заранее назначать надо и никаких у нас с ней отношений тоже нет и не предвидится. Вот тут-то потом Шизукина шиза развернется на полную и все, кто рядом пострадают. Значит надо реагировать парадоксальным способом.

— Доброе утро! — говорю я и улыбаюсь, самой искренней улыбкой, на которую способен. Искренней и поддерживающей, улыбкой человека, который и в самом деле рад увидеть с утра свою одноклассницу и доброго друга. Шизука немного расслабляется, кивает в ответ и бормочет «доброе утро».

— Извини, совсем забыл про наше с тобой свидание — говорю я и вижу удивление в ее глазах: — сейчас переоденусь и буду готов. Ой… прошу прощения. Мама, это моя одноклассница и подруга — Шизука-тян.

— Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, Сайка-сан! — встает и складывается в поклоне Шизука. Мама прижимает ладонь ко рту, то ли скрывая улыбку, то ли сдерживая смех.

— Боже, да не надо таких церемоний. — говорит она: — мы здесь уже познакомились. Правда, Шизу-тян? — Шизука кивает и садится на место, изрядно покраснев.

— Арара, Кента-кун — продолжает свой гамбит мама: — как приятно, что твои одноклассницы приходят к нам в гости. У вас какие-то особые взаимоотношения? — она подмигивает мне и украдкой показывает оттопыренный мизинец. Вообще в наше время так уже не делают, ма, вот что я хочу сказать ей. Никто не показывает оттопыренный мизинец, что в ваше время означало «сердечный друг». Сейчас уже никто не верит в эти красные нити, связывающие сердца через мизинцы. Ровесники и ровесницы Кенты для обозначения слова «краш» показывают щепоть из указательного и большого пальцев, сложенных так, что кончики пальцев напоминают сердечко. Так что твои знаки с оттопыренным мизинцем — могут и не понять. А еще мне немного непонятно постоянное стремление позабавится над чувствами бедных подростков — для них это серьезно, а ваши эти «ха-ха» и «хи-хи» — потом и приводят к тому, что все эти парни и девчонки дома ни в жизнь о своих привязанностях не расскажут. Нет, я и сам не прочь посмеяться и шутку юмора задвинуть — но только сперва убедившись, что воспримут адекватно. А чтобы подросток да адекватно воспринял смешки над своей ВЕЛИКОЙ ЛЮБОВЬЮ, РАВНОЙ КОТОРОЙ НЕ БЫЛО ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА — это вряд ли. Очень даже вряд ли. Значит продолжаем реагировать парадоксальным образом, тем более что и Шизука, вон, съежилась опять.

— Да — киваю я: — я ее люблю. Шизука — замечательная девушка.

В гостиную словно бросили гранату. Такую, знаете, светошумовую, после которой свист в ушах, и никто ничего не видит. Наступившая тишина была оглушающей, казалось, что я отчетливо слышал, как у подслушивающей нас Хинаты отвисла челюсть.

— Н-но… я… извините! Мне нужно идти! — и Шизука срывается с места с такой скоростью, что я сперва думаю что она так и выбежит на улицу без обуви, но парочка глухих ударов из прихожей свидетельствуют о том, что она все же надела туфли. Хлопает дверь.

— Ну и что ты натворил? — ласково спрашивает меня мама: — беги за ней сейчас же!

И я бегу. Далеко Шизука убежать не успевает, я перехватываю ее на углу.

— Куда это ты? — спрашиваю ее я, восстанавливая дыхание: — А?

— Я-я не знаю — говорит Шизука. Я обнимаю ее, и мы вместе идем в ближайший парк. На улице прохладно, но я успел накинуть куртку, потому не замерзну. Меня сейчас гораздо больше занимает процесс, который творится внутри у тихони. Что бы ни происходило, результат должен быть отличным от привычного образа действий, ведь ее обычный modus operandi обязательно подразумевал что любой объект ее интереса — сразу же старался держаться от нее подальше. Как правило — убегал в закат с криками ужаса, и я их понимаю. Несмотря на то, что ее имя означала «тихоня», любой, кто узнавал ее поближе понимал, что это — только внешне. Внутри у «тихони» бушевали страсти, которые она сдерживала изо всех сил. Только поэтому снаружи она казалось тихой и даже слегка ослабленной девочкой — а вы попробуйте постоянно сами с собой бороться, откуда у вас силы будут?

Мы с Шизукой сидим на лавочке в парке, на нас глазеют любопытные прохожие. Знаете, что самое безумное в этой ситуации? То, что парень, которому искренне нравится Шизука и который в состоянии воспылать тем самым «безумным чувством любви», не сможет до нее достучаться. Потому что девушки такого типа выбирают себе цель и зацикливаются на ней и мнение посторонних как правило значит для них не так много. Все вокруг говорят «перестань заморачиваться на этом парне», буквально все, кто знает об этой одержимости, но она все равно заворачивается. Вывод — она как раз в состоянии противостоять общественному мнению. В какой-то степени Шизука — антипод Томоко. Если для Томоко общественное мнение важно до степени превышения над своим собственным, а разрушение своего имиджа в глазах общества подобно физической смерти, то Шизука, наоборот, в состоянии игнорировать социальные нормы и правила, во главу угла ставя именно свои внутренние принципы и мании. Тоже нездоровая история.

Как говаривала одна девушка из секретной службы по поиску объяснений загадочных явлений по всему свету, «истина где-то между».

Шизука в состоянии наплевать на мнение социума и припереться без представления и согласования в чужой дом, чтобы посмотреть на меня, так сказать в «естественной среде обитания». Этот визит заодно являлся вызовом и проверкой — как вчера Томоко брала меня на «слабо» с трусами (дескать, а сам-то ты сможешь?), так сегодня Шизука бросает вызов мне в социальном плане — проверяет, не буду ли я стесняться ее, стыдиться наличия какой-то связи между нами и не буду ли вести себя как и положено в таком случае — глупо краснеть и все отрицать. Кстати, я не понимаю, кем именно положено. И почему в паре обязательно кто-то должен краснеть и отрицать. Я вот не отрицаю, что Шизука мне нравится. Глупо отрицать, она довольно привлекательна. Впрочем, молодые девушки в таком возрасте практически все привлекательны. В юности я был влюблен «во всех девчонок нашего двора». Кто бы обратил внимание — тому бы и достался этот сомнительный приз.

— Ты и вправду меня любишь? — вдруг спрашивает Шизука. Ах, да. Табуирование слова «любовь». Хотя и я говорю — нравишься (好き(suki)) и она тоже говорит «я тебе нравлюсь?». Хонто ни?

— Дай ски!(大好き) — киваю я.

— Но… а как же твои … другие девушки? — хмурится она.

— И они мне тоже очень нравятся — поясняю я: — здесь нет никаких противоречий. Если тебе нравится человек, это не значит, что все остальные должны тебе не нравиться. Даже если мы подразумеваем не просто «ски», а «кой» и «ай» — все эти чувства ты можешь испытывать по отношению к многим людям. И не только людям. Любить можно погоду, вкусную лапшу, мороженное, красоту сезона… и так далее.

— Это неправильно! — говорит Шизука: — любовь — это когда два человека друг с другом навсегда!

— Такую трактовку любви я тоже допускаю — пожимаю плечами: — как и например что любовь — это один человек и одна бутылка виски. Или любовь — это девушка и футбольная команда «Манчестер Юнайтед». Как отвечала моя бабушка, на вопрос — была ли у нее одна любовь на всю жизнь — она кивала и говорила — «моряки!». Просто с точки зрения филологической это все любовь. А то, что ты имеешь в виду — это моногамные, общественно одобряемые отношения. Правила, которые кто-то вдолбил в твою голову. И это при том, что ты в состоянии не соблюдать общественные рамки и правила.

— Я в состоянии?

— О, еще как. Твое поведение вообще порой вызов обществу и уголовному кодексу этой страны. Ты, на секундочку, кишки мне выпустить пыталась.

— Извини — сжалась Шизука. Я глянул на нее и мне почему-то стало весело. Парадоксальная штуковина — это человеческое общение — вот так вот сидеть на лавочке с человеком, который еще недавно на тебя с ножом кидался и мирно беседовать. Да еще и извинения выслушивать. Извини, что пыталась тебе нож в живот воткнуть, неловко получилось. Да ничего страшного, всегда пожалуйста. Чем-то это все напоминало мне визит Азазелло в квартирку Мастера и Маргариты, когда Маргарита приглашала его пройти и извинялась что голая. Азазелло в свою очередь просил не беспокоиться, указывал что он видел не только голых женщин, но и женщин с абсолютно снятой кожей…

— Это я не к тому, чтобы тебя упрекнуть — говорю я: — хотя кто ж так руку держит… ладно, не будем. Это я к тому, что ты у нас фактически готовая убийца, человек, который в состоянии перешагнуть один из самых фундаментальных запретов общества — на убийство себя подобных.

— Но люди довольно часто убивают — говорит Шизука: — фильмы и новости…

— На самом деле это не так — качаю головой я: — потому новости об убийстве и становятся сенсацией. Потому что убивают — единицы. Более того, даже профессиональные солдаты, люди, специально обученные убивать — зачастую не могут этого сделать. Во время Второй Мировой войны было установлено, что лишь четырнадцать процентов от всех солдат — стреляют, чтобы убить. Большинство стреляют «куда-то туда». И это имея в руке огнестрельное оружие. Иметь же в руке нож и убить человека, глядя ему в глаза — это очень редкое умение. Таких как ты в современном обществе не больше пяти процентов, так что ты принадлежишь к элитной группе. В кавычках, конечно. И да, возможно этому научить. Но у тебя-то не было практики, а ты сразу же атаковала на поражение. И то, что ты никого еще не убила — это не потому, что ты не старалась. Это потому, что я старался выжить. Так что ты обладаешь редким даром и это надо ценить. Надеюсь, что он тебе не пригодится…

— Извини. — снова потупила взгляд Шизука: — в следующий раз я буду стараться лучше.

— …? — наклонил голову я. Так и есть — улыбается уголком рта. Она надо мной издевается! Ну, хорошо, есть подвижки.

— Надеюсь, что следующего раза не потребуется, но всему что я умею сам — я тебя научу — обещаю я. Серьезно так обещаю. Потому что тут опять как с кунг-фу — надо научить человека всему и уже обученный он сам поймет, что ему этого не надо. Не говоря о том, что в первую очередь человеку, который берет на себя такую ответственность, необходимо самому быть психологически и эмоционально устойчивым. Вот так я и заманиваю юных и невинных молодых убийц в свои сети, чтобы на выходе сделать из них гармоничных и успешных членов общества, которым не надо никого убивать. Ну, или на худой конец, если им все-таки понадобится кого-то убить, они сделают это хорошо.

— Мне все-таки немного непонятно — говорит Шизука: — что значит в твоем понимании «любовь». Ты говоришь про гарем? Я в гарем не собираюсь!

— Начать с того, что тебя пока никто никуда и не звал… — начинаю было я, но краем взгляда вижу вспыхивающую ярко-красным надпись «ВНИМАНИЕ! ТРЕВОГА!» на внутреннем интерфейсе обычного японского школьника. Тревога вызвана изменениями в лице и взгляде Шизуки и надо срочно исправлять ситуацию.

— Ээ… я неправильно выразился — осторожно говорю я, начиная отслеживать, где у Шизуки находятся руки и есть ли в этих руках что-нибудь режущее или колющее, а заодно прижимая ее к себе с тем, чтобы контролировать эти самые руки. Хорошие объятия на самом деле могут быть очень похожи на захват с целью контроля.

— Я хотел сказать, что я лично очень хотел бы видеть тебя рядом с собой, но в силу своих недостатков — увы не могу — поясняю я: — как раз зная о том, что ты не согласишься на гарем, и тебе нужно все внимание твоего любимого человека. Увы, но я лично не создан для семейной жизни и моногамных отношений. Я — кобель и извращенец и потому всегда буду стремиться к тому, чтобы поддерживать отношения с другими девушками. А зачем тебе вот такой? Так что никакого гарема… по крайней мере никакого гарема с тобой.

— Это еще почему? — хмурится она, все еще настороженная после слов «никто тебя и не приглашает». Мне очень хочется ответить «да потому, что ты перережешь там всех, включая меня», но вслух нужна более мягкая версия. Кроме того, моя задача прямо сейчас — увести наши отношения от предположительно сексуальных в опутанную колючей проволокой с вышками, прожекторами и лающими немецкими овчарками — френд-зону. В ту самую безнадежную черную дыру, в которую и попадают парни «про запас» и «настоящие друзья». На самом деле для знающего, умелого, бывалого обитателя френд-зоны совершенно не проблема сделать подкоп или наладить сексуальный траффик прямо в камеру несмотря на все эти вышки и пулеметы. Как говаривал Гудини, не бывает замков, которые могут удержать целеустремленного человека. Однако пока моей задачей является плавно перейти в эту самую зону, а не выбираться оттуда. И так, в силу ненужной фиксации, фокус внимания Шизуки слегка сместился от объекта ее вожделения и повис в воздухе, рыская в поисковом режиме. Я появился на карте «возможных объектов интереса» в силу того, что показал свое безусловное преимущество именно в физическом противостоянии, женщины такого типа подсознательно тянутся к физически сильным и ловким представителям противоположного пола, особенно тем, чью силу они почувствовали на себе. В наш век социальной дистанции и личного пространства люди редко взаимодействуют на физическом уровне, а уж девушки с парнями — и вовсе только если они уже в «отношениях». Драка же резко опускает индивида на землю. Только что она искренне считала, что мы равны, или даже (по социальному статусу в классе) — она имеет преимущество надо мной. Но я без стеснения дал почувствовать свое преимущество в физической силе и технике, уверенность и спокойствие в критической ситуации, и это — было реально. Все ее чувства к Акихиро — всего лишь иллюзия, все это выдумано в горячечном девичьем бреду одинокими вечерами, об этом прекрасно мечтается, сидя на подоконнике, закутавшись в одеяло и попивая горячий кофе. Но столкновение с реальностью не выдержал еще ни один воздушный замок. Парадокс женщины в этом и состоит, что она сама должна быть сильной — иначе как отстоять себя и свое потомство. А с другой стороны, она нуждается в ком-то еще сильнее чем она, а значит в генетическом коде особым шрифтом прошито и удовлетворение от подчинения сильному — но только если он действительно сильный. Оттуда же обязательно будут и эпизодические проверки на эту самую силу, потому многие девушки любят «плохих парней», путая силу с хулиганством.

— Ты куда опять уплыл? — трясет меня Шизука: — Завис?

— А, извини, задумался — отвечаю я, приходя в себя: — я имею в виду, что ты у нас не рождена для гарема. Ты — сильная, независимая, ты в состоянии игнорировать социальные маркеры и жить по своим правилам.

— С этой точки зрения — говорит Шизука, прищуриваясь: — я могу делать все, что захочу, верно?

— Вот! Совершенно верно! — торжествующе вздымаю я указательный палец: — Именно!

— И если я захочу быть в гареме, то я буду в гареме — делает совершенно нелогичный вывод Шизука. Я вздыхаю.

— По крайней мере давай не будем называть это гаремом — предлагаю я: — если тебе так уж хочется — заведи себе собственный.

— Хм! — в глазах у нее что-то мелькает: — А ведь верно! Я могу не ограничивать себя только одним парнем!

— Алилуйя… — говорю я: — и раз уж мы все решили — может пойдем назад? А то у меня мама будет волноваться. Скажет, что я бедную девочку охмурил, заморочил и все такое прочее.

— В чем-то она права — задумчиво говорит Шизука: — у меня все в голове перевернулось с ног на голову.

— С головы на ноги — отвечаю я: — и это только первый раз. Впереди еще много чудесных открытий.

— А я всех узнала — говорит Шизука: — это ж наша староста с нами была. Вот на кого бы ни в жизнь не подумала.

— Не, не, не. — отвечаю я: — все что происходит в бойцовском клубе — остается в бойцовском клубе. Хочешь такие вещи обсудить — подожди следующего раза.

— Ну между собой-то можно — удивляется она: — а с кем я еще говорить о таком могу? Только с тобой.

— Хм… ладно, со мной можешь. — разрешаю я, понимая, что мне нужен постоянный контакт с ними. Во избежание.

— У нас шкафчики в раздевалке рядом — объясняет она: — я ее по родинке узнала. И по… другим достоинствам. А когда у нас в следующий раз сбор?

— Посмотрим… — говорю я: — ну, что, пошли домой?

— Как-то неловко получилось — я как девчонка какая-то убежала… сама не знаю, что на меня нашло — говорит Шизука. Я разворачиваю ее к себе и смотрю ей в глаза.

— Вот уже несколько лет мы ходим в одну школу и один класс — говорю я: — но по-настоящему узнавать тебя я стал только сейчас. В тебе столько внутренней силы, что ты можешь горы своротить. Твоя проблема в том, что ты сама с собой борешься. Прекрати это немедленно, и ты сможешь все. Тебе не нужно бороться с собой. Ты достойна любви и уважения и именно это я к тебе и испытываю. Вот сейчас, например. Ты не сделала ничего предосудительного. Мои родные будут только рады тебя видеть. Так что пошли, хотя бы попрощаешься как должно, раз уж ты такую кашу заварила.

— Разрешить себе? — шепчет она, опуская взгляд.

— Разреши. — киваю я: — Прекрати считать себя человеком второго сорта. Ты — достойна. Уже по факту своего существования. Если кто-то когда-то сказал тебе, что любовь нужно заслужить, то это неправда. Правда в том, что не все будут тебя любить. Не все будут тебя уважать. Не все будут помогать тебе или сочувствовать. Но тебе и не нужно, чтобы это делали все. Достаточно нескольких человек. А иногда — одного. Даже если это ты сама.

— Страшно — выдыхает она и трясет головой: — ладно! Я пойду с тобой обратно. Мама у тебя хорошая.

— А то! — с гордостью говорю я: — ты еще моего отца не видела. И сестренку мелкую. Хотя она-то тебя со всех сторон, наверное, уже разглядела.

— Мне бы такую семью — невольно вырывается у нее.

— У каждой семьи есть за что ее любить — отвечаю я: — это раз. Ну и самое главное — тебя из нашего дома никто не гонит. Оставайся сегодня. У нас тут поход в «Аэон» запланирован и вообще. Мама будет рада.

Интересен культурный код аборигенов — думаю я, обозревая натюрморт на моей парте. На моей парте лежит свежая булочка с якисобой, в запотевшей пластиковой обертке и небольшая баночка с газировкой. Персик. Интересно то, что общество японских школьников далеко от абстрактного идеала совершенного общества и тут вполне могут и травить всем классом и издеваться, заставлять какие-то вещи делать, испортить имущество, но в то же самое время — никто и никогда не тронет твой шкафчик для обуви, хотя никакого замка там нет. Вот ненавидят тебя так, что кушать не могут, но в твой шкафчик не полезут, хотя там и замка никакого нет. Никто не станет, допустим портить твою обувь какими-нибудь вонючими жидкостями, или резать ее. На каком-то глубинном уровне у всех здесь выработано уважение к частной собственности в отсутствие хозяина. При тебе тебя могут толкнуть, уронить, замарать одежду, что-то отобрать. Но без тебя — никогда. Точно так же относятся и к вещам на твоей парте. Если на парте лежит не явный мусор, а какое-то имущество, представляющее хоть какую-то ценность, — никто трогать не будет. Если забыл, уходя из школы — то дежурные просто уберут в твой же шкафчик в классе. Опять-таки, что ты там у себя в шкафчике хранишь — твое дело, лишь бы не пахло на всю школу.

Потому кто-то, кто положил на мою парту булочку и баночку с газировкой — был уверен, что я получу и то и другое в полном объеме. Моя утренняя жизнь уже стала превращаться в рутину — встать, помыться, съесть завтрак, выслушать ма (будь умницей в школе, не задирай никого!), мелкую заразу, которая называет себя моей сестрой (братик от рук отбился!), одеться, пройти все необходимое расстояние до школы, переобуться, поздороваться с Томоко, кивнуть Наоми, которая делает вид, что ни капельки не смущается и вообще, обменяться «тайным» взглядом с Шизукой, дать понять Дзинтаро, что вижу его, получить такое же послание в ответ и пройти за свою парту. Разложить на ней учебники и ждать начала урока.

Сегодняшний день отличался от предыдущих наличием взятки на моей парте и отсутствием в классе Хироши. А нет, появился. Своим поведением наш Макиавелли добился уникального статуса в классе — он вроде есть и его вроде нет. То есть когда он хочет обратить на себя внимание — то ведет себя нарочито вызывающе, словно клоун из затрапезного провинциального цирка, с его намеренно плоскими и затасканными шуточками. Но в остальное время его не замечают. Думаю, что подсознательно он воспринимается как человек, с которым рядом немного неуютно. Словно бы у него есть свой отвратительный запах — но не физическая вонь, а скорее что-то ментальное. Бывают такие вот люди, с которыми вроде все в порядке, а рядом стоять неохота.

— Доброе утро, Кента-кун — говорит Хироши, появляясь рядом с моей партой: — ты, как всегда, удивил меня. Продолжаешь удивлять. Удивительный Кента!

— И тебе доброго утра, Хироши-кун — выбираю я цивилизованный способ разрешения противоречий между людьми. Оторвать ему голову и насадить на пику у Белой Юрты никогда не поздно. А вот выяснить, что именно подвигло его на такие сомнительные действия, как запереть меня в темном кабинете химии с нашей тихоней, — мне по меньшей степени любопытно.

— И снова удивляешь. — говорит он: — я ожидал от тебя более… хм… нецивилизованного подхода.

— Думаю, что нам надо поговорить — краем глаза я замечаю что в классное помещение заходит учительница и значит сейчас последует строгий окрик Наоми — «класс встать!». Хироши испаряется в направлении своей парты.

— Класс встать! — звучит строгий голос, и мы встаем. Начинается урок. Сегодня это была история Японии, революция Мейдзи и противоречия между традиционным укладом жизни и мышления и силовой постановкой всей страны на современные экономические рельсы. Запреты на ношение самурайских причесок и мечей, запреты на дуэли, низведение гордых воинов до лавочников и бандитов. Реставрация Мейдзи по-прежнему является таким… противоречивым событием в истории современной Японии и отношение к ней соответственное. Вот, например, с одной стороны, каждому японцу понятно, что без того, чтобы перенять европейскую науку, способы производства, тактику и стратегию военного искусства — было бы невозможно создать великую азиатскую державу. А с другой стороны, сердцу каждого японца так дороги традиции, самурайские прически, мечи, все это бушидо и «смерть легче пуха, а долг тяжелее свинца!», и прочие вещи, существование которых в одной плоскости с нарезными винтовками и пулеметами можно представить себе только в музее.

И, в то время как учитель рисует на доске диаграмму развития промышленности в период реставрации, по классу проходит едва заметная рябь. Словно по поверхности пруда. Все начинают заглядывать в свои телефоны, а потом — оборачиваться на мою соседку, Кайю-чан. Точно так было и в прошлый раз, едва в чат класса кто-то выложил злополучную фотографию. У меня прямо-таки зубы заныли от нехорошего предчувствия. Сигнал оповещения с классного чата я убрал давным-давно, все что надо — можно было прочесть раз в день, все эти изменения в графике учебы и общественные нагрузки — там полы помыть, тут дежурить остаться. Так что я в свою очередь достал свой телефон и заглянул в чат класса — что же вызвало такую сенсацию, неужели и моя соседка тоже свои титьки выложила для всеобщего рассмотрения. Про себя твердо решил, что вмешиваться во все эти дела не собираюсь, даже если там вся Кайя-чан голая. Дзинтаро больше всяких глупостей делать не будет, с утра даже кивнул мне, признавая мое существование и право на него, а остальные вряд ли на что осмелятся.

В чат класса кто-то выложил видеофайл. Интернет, надо сказать, тут фиговый. Или это у меня телефон тормозной? В любом случае, пришлось немного подождать, пока файл закачается. Ожидая полной закачки файла я подумал что мне надо бы что-то решать в отношении стратегии проживания жизни в новом теле и новой реальности. Реальность отличалась от той, в которой я жил до этого — начиная даже с наличия каких-то вещей, который в моем мире не было и наоборот. В свое время я в первую очередь проверил по социальным сетям наличие в этом мире старого меня. Не было такого. Всей семьи и родственников не было. Ну и потом — по мелочам. Наличие сепулек, например. Вот в моем мире не было сепулек как таковых в принципе, а тут — еще как есть. Есть даже фиолетовые. Разница? Разница. Кстати, Йиона Тихого в этом мире тоже не было. Какие-то бытовые вещи — например не было разделения на Северную и Южную Корею, там была объединенная страна, в которой процветали айдолы, дорамы и пластические операции. На чем обычно делает профит любой попаданец? Конечно же на этой разнице между мирами. Вот, например, в Америке до колонизации (особенно в Южной) — никто и слыхом не слыхивал о колесе. Представьте себе, цивилизации — были, города — были, пирамиды из камня еще как строили, равно как и дворцы и замки, даже письменность была (узелковая правда, но и то хлеб), религия своя была, государственное устройство — все как у людей. А колеса не знали. Этот пример говорит, что то, что мы принимаем как данность — ни черта таковой не является. Часто можно встретить, например такое упражнение для ума — а что, если бы пороха не было? Не изобрели бы? Или сами законы физики альтернативной вселенной запрещали бы взрывообразное окисление? Как воевали бы люди? Насколько утонченным стало бы пружинное, пневматическое и прочее оружие? Отсутствие двигателей внутреннего сгорания, но наличие интернета? Центробежные пулеметы? Брр… не буду себе голову забивать глупостями, задача передо мной стоит простая — найти разницу между мирами, найти простую технологию, которая доступна в моем мире и отсутствует в этом и явить ее миру, заработав на этом дивиденды.

Файл наконец закачался, и я запустил его, убрав звук и положив телефон на колено, так, чтобы с учительского места казалось, что я просто углублен в чтение учебника.

Видеозапись была мутная, с камеры наблюдения какой-то парковки или двора. Я с облегчением вздохнул, что обошлось без порнографии. Хотя… такие вот видео называют «файтпорно» — видео про драки на улице. Камера наблюдения засняла драку и сперва я не понял, почему все оглядываются на Кайю, мою соседку, а потом — понял. Конечно, мне было трудно узнать место с необычного ракурса, лица участников драки, как и всегда, были едва различимы, но Акихиро и Дзинтаро я узнал почти сразу. Сопоставив факты — опознал себя.

Закрыл файл и убрал телефон в карман. Все понятно. Никто не смотрел на мою соседку, Кайю-чан. Все смотрели на меня. Вот черт. Итак, каковы последствия этой славной битвы на детской площадке, будут ли меня ставить на учет в местной полиции, скажется ли это на моей учебе и станет ли мне мстить юный господин Акихиро? Как много вопросов и никаких ответов. Еще, кстати, интересно, как это видео в наш чат попало. Кто-то у нас продолжает напрашиваться… подумал бы на Хироши, но у того вид такой же обалделый, как и у остальных, а значит это не он. Все-таки приятно знать, что этот школьный Макивелли — не всеведущ.

— Класс! Встать! — звонким контрастом звучит голос старосты: — поклон!

— Аригато годзаримасу! — кланяемся мы, благодаря учителя за то, что он снизошел до нас, поделившись своими бесценными знаниями об пяти стадиях реставрации, а также о том, что сам император Мейдзи на самом деле предпочитал мальчиков. Но, взяв пример с общей ориентации на Запад и европейские ценности — все-таки взял себе нескольких жен. Так сказать, принес себя в жертву конъюктуре и общественному мнению.

— До свиданья — неловко кланяется учитель по истории и уходит. Как только за ним закрывается дверь и звучит «динь-донн-динь» (историк всегда уходит раньше звонка) — в классе начинается гомон.

— Кента! — к моей парте тут же подскакивает крашенная в блондинку сплетница Мико, неугомонная заводила и душа компании. На самом деле сам Кента от нее сторонился, справедливо полагая, что даже между близкими друзьями должно быть расстояние, а уж между ним и Мико лучше держать дистанцию в парочку парсеков. Во избежание нечаянной социализации, и как следствие — насмешек со стороны девочек и тумаков со стороны парней. Однако теперь я, как Слоненок из сказки Киплинга, обладаю достаточным фаллическим символом, чтобы надавать тумаков кому угодно… как говорил Питон, Двухцветный Змей, потому что они выражаются именно так.

— Мико! — передразниваю ее я, и она на мгновение останавливается. Но только на мгновение. Мико — одна из черно-белых хищниц социального океана, она — косатка, кит-убийца. Хотя в стае черно-белых она не самая матерая, не самая главная и не самая-самая, но все же и не самая последняя. Их трое — Мико, Кэзуки и Натсуми. Вокруг них, бывают, вьются и другие барышни, но костяк охотничьей стаи, львиного прайда — эти трое. Кто из них какую роль играет и каковы взаимоотношения между членами группы — я не знаю, сам Кента держался от черно-белых хищниц подальше. И правильно делал. Нет ничего хуже, чем привлечь внимание таких вот… коллективов. В любом случае — потому что если невзлюбят — так жизни не дадут, бороться с общественным мнением, сформированным этими хищницами — все равно что ссать против ветра. А если вдруг — взлюбят, так лучше бы невзлюбили. Как там — иногда так повезет, что лучше б пешком пройтись. Это как раз про таких вот.

— Кента! — набрасывается на меня с еще большим энтузиазмом Мико: — Это же ты, да? — и она тычет мне в лицо своим телефоном. Телефон у нее «одет» в какой-то желтый пластиковый чехол с кроличьими ушками и кучей брелоков на нем. Из-за этого он выглядит не как высокотехнологичный девайс для коммуникации и обмена информацией через сеть интернет, а как предмет культа в отсталых африканских племенах, не хватает только чьей-нибудь маленькой, засушенной головы на веревочке. Очень модная штуковина в центральной Африке, кстати.

— Я буду все отрицать — говорю я, складывая руки на груди: — какие ваши доказательства?

— Значит ты — тут же делает вывод Мико: — ух ты, здорово! Ты Акихиро из старшей школы Кайдзи поколотил? Ну ты даешь! Кэа-тян, Нами-тян! Идите сюда! — и ко мне приближается вся стая. У любого травоядного при этом зрелище сердце должно отказывать. Если Мико — среднего роста, с крашенными в платиновый блонд волосами, уложенными в идеальное каре, то Натсуми — высокая, спортивного телосложения, насколько я слышал, она играет не то в волейбол, не то в мяч. Волосы у Натсуми — черные, длинные, распущены по плечам. Кэзуки — самая низенькая из всех, у нее холодный взгляд и довольно короткие волосы — на грани приличия. Здесь в школе девочкам с короткими волосами нельзя… как и в штанах, допустим. Половая дифференциация без права на самовыражение, так сказать. Никаких тут тебе «а я себя так чувствую» — если девочка, значит в юбке. С другой стороны, тут же и закопана такая мина под все эти правила приличия, что мама дорогая. Ведь если верна формула «девочка — значит в юбке», то верна и обратная формула «в юбке — значит девочка». Уверен, даже если Дзинтаро, с его широкими плечами и грубыми чертами лица, если напялить на него юбку — вызовет лишь сочувственные «какая страшная девочка!», вместо «смотри-ка, какой дурак в девчонку переоделся». Вот такие вот стереотипы.

— Что такое, Мико-чан? — спрашивает Натсуми: — зачем ты надоедаешь нашему однокласснику? Как его там зовут?

— Ну ты чего, это же Кента! — говорит Мико: — тот самый, у которого трусы на тренировке видно было! С дыркой и белые! — память Кенты услужливо подсвечивает мне этот эпизод из его богатой коллекции «вещей, за которые все еще стыдно». По молчаливому кодексу школы — нижнее белье у парней всегда темное, а у девочек — белое. И даже моя мама об этом знает. Потому она аккуратно кладет одежду для школы на стиральную машинку… но однажды я об этом забыл. А дома-то можно ходить в чем попало, верно? Вот и приперся Кента в школу, а на нем труселя — белые. Да еще и с дыркой. Вроде бы все нормально, потому что, хоть дело и в средней школе было, но раздевалки у парней и девочек были отдельные. Но как назло, умудрился Кента еще и штаны порвать где-то и даже не понял сперва. Да и никто сильно не заметил. Если бы не Мико. Мико-тян сделала очень загадочное лицо и объявила во всеуслышание что «знает один секрет». Ну, конечно, все тут же захотели узнать ее секрет. И тут Мико-тян говорит, что хоть это и секрет, но она готова всем рассказать… всем, кроме одного мальчика. У которого трусы белые и с дыркой на жопе.

В этом месте память Кенты давала сбой. Смеялись ли над ним, показывали ли на него пальцами, давали шутливые прозвища — он не знал. После этих слов его мир словно обрушился, и он ничего уже не помнил. Как прошел урок физкультуры, как он добрался домой, что он сказал своей маме и почему потом неделю не ходил в школу. Кента знал одно — после этого случая все его трусы всегда были черного цвета. Наверное, после того случая Кента и стал нелюдимым. Казалось бы мелочь, а поди ж ты. Становится ясно, почему Кента старался держаться подальше от Мико и ее подружек. Что же, пора реагировать, нельзя тут стоять с открытым ртом и давать нашим косаткам перехватывать инициативу.

— Было такое — киваю я в ответ на слова Мико: — именно в белых и с дыркой ходил.

— Честно говоря я и забыла — прищуривается Натсуми: — но сейчас вспомнила. Ты потом весь урок сидел на скамейке и плакал.

— Этого я не помню — честно признаюсь я: — но, наверное, тоже было.

— Кента-кун, а зачем ты трусы с дыркой надевал? — задает невинный вопрос Кэзука, невинный он только на первый взгляд. Вот был бы на моем месте оригинальный Кента — он бы уже новый нервный приступ получил. Ведь ежу понятно, что весь этот инцидент — просто случайность, но нет, она задает вопрос таким образом, будто Кента специально такие вот трусы напялил. Возвращает его назад, туда, где он уже был унижен. При этом я уверен, что эти вот косатки — делают это даже не умышленно. Им необходимо придавить кого-то морально — просто, чтобы чувствовать свое превосходство. Много тут слоев психологии, как и возможных причин такого вот перекоса психики, но один из основных — это как у Гаары Песчаного — «я убиваю, чтобы чувствовать что живу». А эти вот — унижают, чтобы чувствовать.

— Это чтобы причиндалы проветривать. — доверительно говорю я: — у меня они всегда большие были, а раз такие размеры, то и воздуха больше для проветривания требуется.

— Что?! — Кэзука хлопает глазами, что-то идет не по сценарию и она теряется.

— Причиндалы проветриваю — повторяю я: — гениталии, которые. Половые органы. Член с яйцами. Воздуха им нужно. Оттуда и дырки, опять-таки — трутся об ткань, протирают.

— Что?! — программа окончательно сломана и Кэзука начинает стремительно краснеть.

— Я понимаю — говорю я: — в это трудно поверить. Но ты можешь прийти ко мне на сеновал в три ночи, сегодня и я обязательно покажу тебе все мои прелести. Раз уж тебя это так сильно интересует. Обычно я не демонстрирую свои гениталии налево и направо, но для тебя сделаю исключение. Потому что если есть здоровый интерес, то его нужно поощрять. Так что, вечером встречаемся?

— Что ты говоришь! — наконец приходит в себя Мико: — какие глупости! С чего это ты взял, что ее интересуют твои… штуки?!

— Думаю, что всех вас интересуют мои штуки — рассудительно замечаю я: — на самом деле мои гениталии ничем особенным не отличаются, но раз уж они вас так интересуют, что вы и спустя годы не можете забыть дырку на моих трусах, то придется удовлетворить ваше любопытство. Что поделать.

— Да не надо нам ничего показывать! — идет на попятную Мико: — я вообще не про трусы пришла поговорить!

— А звучало так, будто про трусы — делаю вид, что задумался: — ведь я уже и забыл про этот эпизод. А ты помнишь… значит для тебя это важно. Ты в следующий раз не мучайся, Мико-тян, просто подойди и так и попроси — мол, покажи мне свои гениталии, Кента-кун, а я — покажу. Ну, может взамен чего попрошу, ну так все равно легче, чем годами ждать…

— Да ну тебя! — вспыхивает Мико и отступает, практически убегает. Вместе с ней отступает и Кэзука. Возле моей парты остается только Натсуми.

— А я бы посмотрела — говорит она задумчиво: — говоришь в три ночи на сеновал? А где у нас сеновал?

— Чего к парню пристали? — спрашивает Дзинтаро и с его стороны это не только благородный жест, но и мужественный одновременно. Наши сплетницы-хищницы не успокоились и после уроков вернулись — описывать круги вокруг жертвы. За это время я понял две вещи — первое, что в эпоху интернета и камер наблюдения везде — скрыть такую вещь как банальный мордобой довольно затруднительно. А второе — что надежда отогнать хищниц угрозой демонстрации собственных гениталий была несостоятельна. Начать с того, что Натсуми и не подумала смущаться и сказала, что обязательно придет на сеновал, потому что размеры всех этих моих штук ее, несомненно, интересуют. Такое… антропологическое любопытство, сказала она, как в кунсткамеру сходить. И она продемонстрировала свой смартфон с очень хорошей камерой. Для истории — сказала она, сниму все ваши уродства для будущих потомков. В общем, сделала меня Натсуми, королева улья, альфа-прайм прайда, как в общем-то и ожидалось от кита-убийцы. Спас меня только звонок на урок, а также тот факт, что стая на следующих переменах была занята чем-то другим… но уроки кончились и вот они — все три — ждут меня у выхода. Чем-то эта сцена напоминает извечное «эй, закурить найдется», только в роли гопников, здоровяков со сломанными носами, амбалов с кастетами, — три вполне симпатичные девушки. Смешно, конечно. Но это мне смешно, а оригинальному Кенте не до смеха было бы. Это только кажется, что эти три девчонки угрозы не представляют. Еще как представляют, но не для физического состояния, а скорее для социального статуса в школе. Мне же на социальный статус плевать, потому все равно куда ситуация вырулит.

Интересно другое — мой «приятель» Дзинтаро решил вдруг меня поддержать и встрял между мной и черно-белыми. Вот как. Начинаю подозревать что он и вправду нес меня до дома в позе «спасенной принцессы», на руках, натужно краснея от близости моих губ. Эта мысль окончательно добивает меня, и я сажусь на ближайшую парту, едва сдерживая смех. Остальные школьники выходят через другие двери, кое-кто кидает на меня сочувствующий взгляд. Томоко, например.

— Отстаньте от него — продолжает свою благородную миссию Дзинтаро: — чего прицепились… все он правильно сделал. Аки хотел на нейтральной территории на нас напасть, все знают, что парковка и детская площадка…

— Мне так неинтересно, что там хотел Аки. — небрежно поднимает бровь Натсуми: — Ваши потные мальчиковые разборки — это так скучно. Мне другое интересно…

— Я думала, что нам интересно и что Акихиро хотел, но раз На-чан так говорит, значит — не интересно — подхватывает Мико, задорно блестя глазами. Она оправилась от первого поражения и готова к бою на встречных курсах.

— А что же нам интересно? — прижимает палец к подбородку третья черно-белая хищница, Кэзука-тян: — На-чан?

Глядя на них, я понимаю, что каждое движение и каждое слово в этом действии — словно танец, согласованные совместные действия, причем они не репетировали это, не отрабатывали, это — импровизация, но каждая из них знает свое место в строю, свою роль в бою, свой маневр и свою реплику. Как и полагается apex predator — абсолютному хищнику в школьном океане.

— А нам интересно, с каких это пор Дзинта-кун так защищает Кенту? — говорит Натсуми и принимает задумчивый вид, так, словно и вправду о чем-то думает. Но это всего лишь сценический прием, эти трое могли бы служить в разведке и сниматься в кино, тратят они свои таланты в старшей школе, ей-богу.

— И вправду… — Кэзука артистично хмурит свои брови и нарочито бросает оценивающие взгляды то на меня, то на Дзинтаро.

— Что?! — тут же краснеет Дзинтаро: — Вы это о чем?!

— О… а он уже покраснел… — улыбается Мико с таким видом, будто съела что-то сладкое: — как вы думаете, его привлекают эти легендарные большие гениталии Кента-куна?

— Что?! — на Дзинтаро жалко смотреть. Он красный как помидор, злой и смущенный одновременно. Будь перед ним парни, он бы их измудохал прямо тут, или по крайней мере попытался бы. И конфликт был бы исчерпан, мы, мужчины — простые ребята. Дал в рожу и спокоен. Что удивительно, все успокоились — и тот, кто дал, и тот, кому дали. И если все прошло по правилам, то, как правило, и камня за пазухой не остается. Мы как бы признаем за каждым, кто готов поднять голову и принять бой один на один, право на существование. Потому что каждый мужчина, мальчик, парень — знает, что нельзя быть сильнее всех и что рано или поздно ты тоже можешь оказаться на земле, потерпеть поражение. Потому ритуальные поединки — это не про жизнь и смерть. Это про определение своего места в стае. В стае! То есть — бывшие враги потенциально будут сотрудничать.

С девушками все по-другому. И вот сейчас я был свидетелем, как три черно-белых хищницы несколькими фразами уничтожили белую акулу Дзинтаро, который на минутку забыл свое место в пищевой цепи.

— Наверняка — кивает Натсуми: — парням нравится все… большое. — с этими словами она многозначительно обводит руками свою грудную клетку.

— Зря стараешься, На-чан, ты же видишь, Дзинта-кун играет за другую команду — хихикает Кэзука: — он у нас по стройным мальчикам больше…

— Что?! Да ну вас! — Дзинтаро наконец взрывается и уходит, а вернее — убегает в другую дверь. Вот и все, что вышло из его попытки заслонить меня своим телом от растерзания. Вообще был момент, когда я опасался, что он выругается на них или даже ударит. Но в этом случае он был бы обречен — здоровенный парень, который поднял руку на милых девочек, которые с удовольствием сыграют роль невинных жертв… да он бы вылетел из школы раньше чем успел бы сказать «Извините!». А в словесной дуэли он бы никогда у них не выиграл. Мужчина в споре с женщиной вообще редко выигрывает и только тогда, когда женщина этого хочет. Так что я с удовольствием посмотрел на эту сценку из жизни школьных джунглей, жалея только о том, что не могу прокомментировать все голосом Дроздова. Знаете, вот так — «а теперь вы видите, как юный самец Дзинта пытается отстоять свою позицию перед стаей альфа-самочек. К сожалению, у самца нет шансов, и он терпит поражение, как и ожидалось. Дзинта уходит зализывать раны, а тем временем наша альфа-прайм…»

— Ну так что? — альфа-прайм, Натсуми наклоняет свою голову, глядя на меня. Вся эта ситуация образовалась потому, что у меня не было времени придумать что-то более нейтральное и я надавил на Мико, заставил ее и Кэзуку отступить, смутившись. А такие вот вещи ставят власть и силу прайда под вопрос, ей необходимо додавить меня. Надо отдать должное Натсуми — она не смутилась, не стала краснеть и теряться, а просто достала телефон и продолжила блеф, повысила ставку — ах, ты хочешь показать мне свой писюн? Да ради бога, показывай, я сфотаю. Звонок прервал нас, но сейчас она будет продавливать меня до конца. Если я в свою очередь застесняюсь и буду бурчать что-то невнятное — она зачтет свою победу.

— Ну так что? — переспрашиваю я: — о чем ты, Натсуми-тян?

— Где расположен твой сеновал и придешь ли ты туда в три ночи? — спрашивает она: — Мы с девочками посовещались и решили подойти все вместе. Действительно вопрос твоих гениталий занимал нас все это время, верно, Мико-чан? — Мико кивает, но краснеет, она не может выдерживать образ до конца, все-таки смущается.

— Если вы придете — то и я приду — отступать никак нельзя. Однако, как и всегда в условиях договора всегда есть что-то написанное восьмым шрифтом где-то между второй и четвертной страницами: — надеюсь вы наденете красное белье.

— Что? — Натсуми прищуривается. Опасный такой прищур. Дескать — не играй с огнем, парниша, не переходи границы, ты сейчас ходишь по охрененно тонкому льду.

— Ну так я же говорил, что покажу что-либо только если Мико что-то сделает для меня взамен — отвечаю я: а если вы все втроем придете, то вам всем троим надо такое белье. Это как в детском садике — вы покажете мне, а я покажу вам.

— … — некоторое время Натсуми разглядывает меня, так, словно увидела удивительное насекомое, которое говорит человеческим языком. Явственно вижу в ее глазах понимание того, что она проиграла. Пусть никто и не поймет, кроме нас — ее и меня, но она — проиграла. Вижу легкое удивление и даже уважение. У нее даже поза изменилась — если раньше она стояла совсем расслаблено, то сейчас подобралась. За доли секунды в ее голове пронеслось десятки вариантов ответа, десятки вариантов развития ситуации. Я вижу, что она готова отступить, не обострять конфликт и даже признать за мной право на существование, но в этот момент…

— Да ну! — говорит Мико, встряхнув своими волосами: — врешь ты все! Слабо тебе… скажи, На-чан?

— Я-то не вру. Я могу — отвечаю я спокойно. Я практически уже выбрался из этого недоразумения, сейчас все точки над «и» расставлю и домой пойду. Сегодня у нас мисо-суп будет. Опять. И рыбка жаренная.

— Но и просто так время на вас тратить мне резону нет — продолжаю я: — тут же все просто — баш на баш. Хотя мне не так уж и любопытно, что там у вас под трусиками, но принцип справедливости должен быть соблюден. Так сказать, принцип талиона — око за око, зуб за зуб, гениталии за гениталии. — задумываюсь, должен ли я был сказать по-другому. Например, по-библейски — «чресла за чресла».

— Вот как? — в глазах у Натсуми вспыхивает тот самый опасный свет, на который ни в коем случае нельзя переходить улицу. Она кидает взгляд на Мико, и я понимаю, что сейчас речь пойдет не обо мне. Я тут — всего лишь объект, не обладающий субъектностью, проще говоря, моей волей можно пренебречь. Почему? Да потому, что своей фразой Мико бросила вызов старшей группы, альфа-прайм, сознательно или нет, но вызов брошен.

— Я думаю, что Мико-чан готова пойти на такое — говорит Натсуми: — а мы с Кэзуки проследим, чтобы никто не жульничал. — Натсуми легко отделяет себя от Мико, дескать сама заявила, сама и расхлебывай.

— Но! — вскидывается было Мико, потом понимает, что наделала. Но и на попятную идти сейчас она не готова.

— Да запросто! — говорит она: — он просто блефует.

— Девушки, красавицы, вам не кажется, что мы сейчас здесь дурью занимаемся? — предпринимаю я попытку сгладить ситуацию: — Вот что за глупости, ей-богу… предлагаю просто разойтись в стороны и забыть что такой разговор был в принципе…

— Вот! — торжествующе говорит Мико: — Видите! Он струсил. Он блефует, а вы повелись…

— Никто не повелся — заявляет Кэзука: — никто не повелся. Мы с Натсуми тоже знали что он блефует.

— Ну… ну вы-то решили, что я должна вперед пойти — упирает руки в боки Мико. Схватки между черно-белыми хищницами — дело обыденное, происходит на постоянной основе. Они всегда проверяют свое место в иерархии, силу вожака и собственную.

— Если бы Кента не испугался, я бы первая это сделала — говорит Натсуми: — не думай, что ты знаешь что-то о нем, чего не знаю я. Он бы никогда не решился на такое.

— Вот что — вздыхаю я: — если вы так ставите вопрос, то чего тянуть до трех часов дня? Давайте сейчас.

— Что?!

— А чего? Все ушли, двери можно и закрыть — пожимаю я плечами: — если вы хотите снимать на камеру, то и я вас сниму. Если без камер — значит без камер.

— Блефуешь — прямо-таки поет Мико: — ты испугаешься!

— Ни капли. — на самом деле я, конечно, блефую, потому что тут надо повышать ставки, иначе никак. Сразу здесь поставить вопрос ребром, сделать все неприемлемым и уже потом — предложить выход, который позволит всем сторонам сохранить лицо. А также сохранить в тайне все что произошло. У меня уже появился план.

— А давай! — сейчас первую скрипку ведет уже Мико, она перехватила инициативу и отдавать не собирается. Она реабилитируется в глазах подруг за то, что засмущалась и ретировалась на перемене, сейчас ей нужно набрать очки. Кроме того, она утверждает свою позицию относительно Натсуми, которая только что сама дала слабину. Потому она сейчас готова на отчаянные меры, как азартный игрок в казино.

— Конечно — киваю я: — тогда давайте установим правила.

— Правила?! Какие еще правила? Показывай свое… все!

— Как там — какие у меня будут гарантии, что ты выполнишь свои обязательства? — спрашиваю я.

— Я так сказала, значит сделаю!

— Ну нет. Так не пойдет. Ты так говоришь просто потому, что считаешь мое заявление блефом. А если я исполню свои обязательства, то ты скорее всего убежишь отсюда, да еще будешь всем говорить, что я тебя изнасиловать тут пытался. — говорю я.

— И что же ты предлагаешь? — хмурится Мико.

— Может вам еще договор составить? — улыбается Натсуми, но ее глаза — холодны. Хороший ход, Натсуми, предлагать такое. На такую реплику обычно инстинктивно отвечаешь отказом — «зачем нам договор!»

— Хорошая мысль, Натсуми-тян — говорю я: — вот только в классе остаются только те, кто готов пойти до конца. Те, кто собирается остаться и поглазеть — не должны присутствовать. Верно?

— Хм. — видно, что Натсуми охота возразить, но предложение логично — хочешь поглядеть, изволь продемонстрировать. Ситуация глупая, но здесь и сейчас уже давно речь не об демонстрации гениталий и прочем вуайеризме. Речь о власти, о том, кто первый сдаст назад. Черно-белые — адреналиновые маньячки, они не привыкли отступать в конфликтах, это беда и проблема современных девочек. Мальчики довольно быстро понимают, что если они будут переходить границы, то им просто по шее наваляют, а вот с девочками — сложнее. Они не участвуют в драках, а значит не понимают, насколько быстро вербальный конфликт может перейти в невербальное противостояние. Они живут в неприкосновенности, ограниченные только своим чувством меры. И сейчас им брошен вызов. Пройти мимо они просто не могут.

— Хорошо. — говорит Натсуми и я достаю лист бумаги. И пишу договор. О том, что все, что происходит здесь и сейчас (дата, время, место) — происходит по доброй воле, каждый из участников полностью сознает последствия и берет на себя ответственность за свои действия. Прописываю, что в рамках события, в котором участвуют все подписанты — вероятно полное или частичное обнажение перед друг другом. Ниже прописываю «и иные активности» — на всякий случай, мало ли что может произойти. Делаю по копии для каждого из нас. Протягиваю на подпись.

Девушки изучают документ. Мико довольно быстро заканчивает читать и решительно расписывается в своем экземпляре. Натсуми читает вдумчиво, явно взвешивая формулировки. Кэзука даже не читает. Мы обмениваемся экземплярами и подписываем каждый. Наконец у каждого из нас на руках по подписанной копии. У меня была легкая надежда, что прочитав документ кто-нибудь из них скажет «Что за глупость еще! Не буду я такую дичь подписывать!» и под предлогом того, что все это бред и идиотизм — уйдет. А за ней — и все остальные. И лицо сохранили и Кента-кун вроде как не поломался пополам как «тот-кто-много-говорит-но-не-выполняет». Балабол, одним словом. И не то, чтобы мне их мнение было хоть чуточку важно, но и я тоже удила закусил, решив немного «приземлить» стайку наших хищниц.

— Теперь по процедуре — говорю я: — будет справедливо, если все, кто участвует — снимает с себя по одной вещи и кладет на парту рядом. Тем самым не будет риска что кто-то обманет и останется одетым.

— Это нечестно! — говорит Мико: — у нас и верх есть и низ! Ты останешься в трусах, а мы без лифчиков!

— Пфф… — говорю я: — можете руками прикрыться. Мы же говорим о полной обнаженности в конце, верно? Вот как все разденутся, так руки и уберете.

— Нечестно! Я так не согласна! — мотает головой Мико.

— Точно! — кивает Кэзука: — мы не согласны!

— Ну и хорошо. — говорю я: — значит вы не согласны. Давайте сюда копии договоров и расходимся по домам.

— Это не мы не согласны, это у тебя условия нечестные — говорит Мико: — мы не согласны с условиями!

— Предлагай — говорю я: — что-то, что устроит всех и не будет злоупотреблением.

— Предлагаю кинуть жребий по очередности — говорит Натсуми: — чтобы кто-то из нас сперва снял верх, а потом — Кента-кун наконец продемонстрирует нам свои легендарные гениталии.

Девушки бросают жребий и выходит, что первой должна быть Кэзука. Она краснеет и мотает головой.

— Извините — говорит она: — но я не настолько хочу увидеть все это! — с этими словами она хватает свой портфель и убегает из класса. Мы смотрим ей вслед.

— Еще есть возможность отказаться от участия — говорю я. Но надежда уже слабая, особенно после того, как Кэзука убежала. Если бы она не убежала, явно демонстрируя свою слабость, а, допустим — стала бы уговаривать двух других — у нее могло бы получиться. Но убежав — она резко уронила свой статус, и двум оставшимся ни за что на свете неохота следовать ее примеру.

— Если ты хочешь отказаться — то так и скажи — говорит Натсуми: — потому что мне кажется что всю эту историю с подписями ты затеял для того, чтобы отказаться от своих слов. Как говорится в пословице: что сорвется с языка — на весь свет. А еще, говорят, что слово мужчины — не клочок бумаги. Хотя… откуда тебе знать об этом, Кента-кун, ведь ты не мужчина, верно? Потому Дзинта-кун в тебе и заинтересован, да?

— Хорошо — качаю головой я: — хорошо. Тогда запрем двери и продолжаем — я хотел дать им шанс, но Натсуми сама роет себе могилу. Даже если дойдет до крайности, то раздеться догола перед любым количеством людей, знакомых или нет — мне не представит трудности. У меня нет чувства стыда за свое тело… вернее — за тело Кенты. А вот у девушек на этом пути столько комплексов, что я предполагаю до этапа снятия лифчиков не дойдет.

Слегка побледневшая Мико подбивает в двери небольшие клинышки — двери тут скользят по направляющим, а не распахиваются.

— Предлагаю также сделать этот спор интереснее — говорит Натсуми и ее глаза блестят: — как насчет двадцати пяти тысяч иен на кон? Кто сдастся первым — тот и платит?

— Мне деньги не нужны — говорю я: — давайте лучше так, если я проиграю — то выплачиваю вам деньги, а если кто из вас — то слушается моих приказов неделю.

— Но ничего неприличного? — хмурится Мико.

— А давай и это в договоре пропишем — и мы прописываем. Снова подписываемся. Все. Мы — готовы. Я прячу документ в портфель.

— Первой должна была быть Кэзука, но она убежала — говорит Натсуми и легкая улыбка скользит по ее губам: — чтобы не бросать жребий снова — я займу ее место. — она легко скидывает с себя школьную матроску, под которой у нее остается белый, спортивный топик. Ах, да, она же спортсменка, думаю я, хотя как на мой взгляд для волейбола ее грудь тяжеловата. Но во всех других отношениях — очень даже ничего.

— Я-я… я тоже не могу больше! — выкрикивает наконец Мико и кланяется в пояс: — извините, Натсуми-сама!

— А… я вижу, что ты осознала свое место, Ми-тян — говорит Натсуми, наклоняя голову набок: — ты поняла что откусила больше чем можешь прожевать?

— Д-да! Простите меня! — Мико не разгибается. Натсуми подходит ближе и кладет руку ей на голову. Та вздрагивает.

— Глупышка — говорит Натсуми: — тебе давно пора понять, что я — не отверну. Никогда. Я всегда иду до самого конца. Пока ты понимаешь это — у тебя все будет в порядке. Займи свое место за моим плечом и не покидай его.

— Да, Натсуми-сама! — выкрикивает Мико, не разгибаясь и глядя в пол.

— Ну вот и хорошо — говорит Натсуми и поворачивается ко мне: — твоя очередь, Кента-кун. Снимай рубашку.

— А? — я на секунду подумал, что все закончено, порядок в прайде восстановлен, Натсуми снова утвердила свою власть и показала, что ее яйца больше чем у всех остальных, тут и сказке конец, нет?

— Твоя очередь, Кента-кун — повторяет Натсуми, стоя передо мной без матроски, в белом топике и я вижу ее обнаженные плечи, на которые льется водопад иссиня-черных, словно крыло ворона, волос.

— Конечно — я скидываю рубашку. В классе прохладно и кожа мгновенно покрывается пупырышками. Интересно, что она покрывается пупырышками только у меня. У Натсуми — абсолютно гладкая, мраморно-белая кожа, она словно из слоновой кости вырезана, как статуэтка богини в музее искусства.

— Мико-тян — поворачивает голову Натсуми: — как проигравшая ты должна покинуть класс. Кроме того, ты же помнишь, что теперь ты должна в течении недели исполнять желания того, кто выиграет?

— Н-но… — на Мико без слез не взглянешь. Черно-белая хищница с телом юной богини из музея искусств — методично втаптывает ее в грязь. Попыталась дернуться, бросить вызов альфа-прайм — получи и распишись. Натсуми использует это дурацкое пари в своих интересах. Если Хироши-кун у нас Макиавелли, то Натсуми — Медичи. Екатерина Медичи. Она умеет использовать все в своих интересах, возвышаясь за счет других и подавляя любую фронду в своем прайде. И она готова пойти далеко.

— Мы подписали соглашение — говорит Натсуми спокойным голосом, не глядя на Мико, которая тщетно ищет ее взгляд: — разве слово женщины хуже, чем слово мужчины?

— Н-но… вы и в самом деле пойдете до конца?! — вырывается из груди Мико крик. Натсуми оборачивается и наконец глядит ей в глаза.

— В этом разница между мной и тобой, Мико-тян — говорит она: — я никогда не говорю того, что я не в состоянии сделать. Как говорил Басе — говорить легко, делать — трудно. Я надеюсь, что ты все же исполнишь взятые на себя обязательства.

— Я… я поняла, Натсуми-сама! — Мико наконец разгибается и в ее глазах тоже горит огонь, хотя по щеке стекает слеза: — я была недостойна вас! Простите меня! Я не буду больше сомневаться в вас! Как и ожидалось от Натсуми-сама! — она кланяется еще раз и собирает свои вещи, у дверей класса поворачивается к нам и еще раз кланяется. Убирает клинышек внизу, отворяет дверь и выходит, притворив ее за собой.

— Ну так что, Кента-кун — поворачивает свою голову ко мне Натсуми, альфа-прайм прайда китов-убийц: — ты уже готов сдаться?

— Это было впечатляюще — честно признаюсь я: — и я выражаю уважение к тебе и твоей целеустремленности.

— Лучше быть врагом хорошего человека, чем другом — плохого — кивает Натсуми: — мне приятны твои слова, Кента-кун. Я тоже изменила свое мнение о тебе. Но… сейчас не об этом. Ты сдаешься?

— Ни в коем случае! — я скидываю школьные туфли и брюки, снимаю носки. Все, теперь я стою перед хищницей только в трусах, которые, слава богу — темные и без дырок.

— А ты смелый — отдает должное мне Натсуми, расстегивая молнию на своей юбке: — глупый, но смелый.

— Погоди, Натсуми-тян — говорю я, поднимая руку: — здесь и сейчас никого нет, кроме нас двоих. Мы можем сказать, что у нас была ничья, например. И никому не надо раздеваться.

— Самурай и в час поражения должен оставаться самураем, а не торговцем — декламирует Натсуми и юбка падает к ее ногам, она перешагивает через нее, скидывает туфли и стягивает белые гольфы. Решительно трясет головой и снимает с себя бюстгальтер. Прикрывается руками. Теперь мы стоим напротив друг друга в одних трусах, и я начинаю чувствовать, что в моих трусах — становится тесно. А что вы хотите, гормоны, молодость, а тело у Натсуми словно вырезано из слоновой кости талантливым скульптором. И то, как она прикрывается левой рукой, правой поправляя волосы…

— Готов сдаться? — спрашивает она: — ты уже добился своего, я стою перед тобой без лифчика, еще не поздно сдаться, Кента-кун…

— Вот еще! — скидываю с себя и трусы, выставляя на обозрение Натсуми всего себя. Надо сказать, что в определенных местах я сейчас явно… больше чем обычно.

— Вот как… — Натсуми внимательно разглядывает меня: — ты меня удивил… значит ты не блефовал все это время.

— Что это вы тут делаете?! — раздается голос от дверей. Дверь! Мико-тян ушла, убрав колышек и просто притворила дверь за собой!

Общественные стереотипы современной Японии (той, в которую я попал) предполагают, что застав девушку и парня ню (без одежды, голыми, неглиже) — вы сразу же делаете вывод о том, что зачинщиком всего это безобразия является парень. Следующий вывод — что парень не только является зачинщиком, но и, например — гнусным шантажистом и насильником. Или не гнусным, но все же. Поэтому, едва обнаружив на вверенной ей для обхода и проверки санитарного состояния территории непорядок, выразившийся в наличии двух подростков разного пола — одного вообще без одежды, а другую — полуголой, Мидори-сан, наша школьная медсестра тут же приняла меры. А именно — встала между мной и моей «жертвой», раскинув руки в разные стороны, этаким живым щитом.

— Что это ты творишь, Кента-кун?! — сказала она, нахмурив брови: — как тебе не стыдно девушку до такого доводить! Я сейчас полицию вызову!

— Мидори-сан, успокойтесь — звучит голос Натсуми, которая, к ее чести, даже бровью не повела, хотя я ожидал естественной реакции молодой девушки в трусах, — всех этих криков, визгов, «кьяя!», попыток прикрыть все тело руками или отпрыгнуть за парту и там съежиться. Держит марку альфа-прайм, пожалуй, то, что она говорила Мико, — правда. Такая не дрогнет.

— Что? У тебя стресс, дорогая, тебе нужно прийти в себя и одеться — говорит Мидори-сан, продолжая стоять между мной и Натсуми памятником Гендальфу в подземельях Мории. «Ты не пройдешь!» и все такое.

— Хорошо — говорит Натсуми и начинает одеваться: — но…

— Никаких но! Одевайся и ступай домой! — отрезает медсестра-Гендальф Серый, не поворачивая головы: — немедленно! А с этим… с этим я сама разберусь!

— Ох… — качает головой Натсуми, одевается, берет свой портфель и направляется к выходу. У двери она оборачивается и одаривает меня взглядом из разряда «еще ничего не закончилось, Кента-кун». Отвечаю ей тем же и она уходит, закрывая за собой дверь. Мидори-сан наконец опускает руки вниз, переставая косплеить триста спартанцев в Фермопилах.

— Как ты мог, Кента-кун! — говорит она с глубоким отчаянием в голосе: — Как ты мог?!

— Я понимаю, что эта фраза прозвучит стереотипно — говорю я, стараясь быть как можно более куртуазным: — но во-первых все не так как кажется с первого взгляда, а во-вторых все было с обоюдного согласия и информированного уведомления о последствиях.

— Как ты можешь так говорить, нахал! Хулиган, беспринципная сволочь! — накидывается на меня Мидори: — Чуть девочку не обесчестил тут! Продолжаешь нагло игнорировать устав школы и педагогический состав! Думаешь, если я медсестра, то не сенсей? Между прочим, медсестры — это младший педагогический состав и ты должен выполнять требования и соблюдать приличия, а ты голый тут передо мной стоишь! Хочешь и на меня наброситься?! Что бы ты знал, я изучаю джиу-джитсу! У меня красный пояс! Что молчишь?! Отвечай, почему ты стоишь передо мной голый и с… этой торчащей штукой!

— Я молчу, потому что вы говорите — отвечаю я: — вы ж мне слова не даете сказать.

— Говори! Ну! — требует Мидори и отставляет одну ножку назад, упирая руки в бока. Настоящая валькирия, да. На какие-то доли секунды у меня в голове вспыхивают различные картины с ее участием и мне приходится приложить неимоверные усилия, чтобы барометр моего настроения не дрогнул своей стрелкой еще выше. Несомненно это было бы неверно истолковано. Хотя, почему неверно? Как раз верно. Как там говорил Миронов, исполняя роль царедворца — «вы привлекательны, я — чертовски привлекателен, так чего время терять?»

— А голый я стою перед вами, потому что вы стоите между мной и моей одеждой — замечаю я: — у меня возможности нет одеться. Что же касается торчащей штуковины, то уж вы-то Мидори-сан как медсестра, совершенно точно знаете, почему она торчит. Но я готов рассказать почему.

— Что? — она оглядывается и находит взглядом кучку моей одежды. Отступает в сторону, кивая мне: — Одевайся!

— Спасибо, Мидори-сан — я одеваюсь. В классе холодно, поэтому я весь пупырышками покрыт. И синий слегка. Вид наверняка не сильно привлекательный, а жаль. Успела Мидори-сан меня окинуть оценивающим взглядом, правда о выводах я пока ничего не знаю.

— Ты говорил, что готов рассказать почему? — наклоняет голову медсестра: — Расскажешь, Кента-кун? — она не уверена в себе и я знаю почему. Потому что все идет не так, как она предполагала. Обычный школьник на моем месте уже краснел бы и зажимался, а то и плакал бы, умоляя никому ничего не говорить. Конечно, не дай боже такое выплывет — из школы погонят только так, да еще и клеймо извращенца прилепят. Но что страшно школьнику — не страшно мне. Выгонят из школы и хрен с ним. Клеймо извращенца — пригодится по жизни, штука удобная. Кого надо отпугнет, а кого надо — приманит. Даже стараться не надо. Что же касается школы, то в этой Японии вполне можно и не учиться в старшей школе… или пойти в другую. Хотя, если меня тут выгонят, я никуда поступать не буду. У меня есть идея, даже несколько. Первая — это открыть кошачье кафе. Или кафе с кошками — тут таких еще нет, я проверял. Идея классная, да и кошек я люблю… открою сеть таких кафе по всей Японии, буду зарабатывать деньги и утопать в котиках и кошках, а еще доброе дело сделаю — скольких животных спасу. Слышал я что тут добыть разрешение на котейку — целое дело, а потом часто они на улице оказываются, так как хозяева не в состоянии им время уделять. О, кстати! Еще и кошачий отель открою. Назову «У старого кота» и выпущу свою линейку кошачьего корма.

Второй вариант — создание амулетов для иссекая. А что? То, что можно перерождаться я уже понял, сам являюсь доказательством, а тут — фабричное производство амулетов, гарантирующих перерождение в выбранном тобой мире! Точно, это мысль…

— Кента-кун! — голос медсестры возвращает меня в реальность, и я трясу головой, изгоняя видения будущих предприятий и заводов с моим именем над проходной.

— Извините, Мидори-сан, задумался. — говорю я: — все это просто недоразумение. Разрешите покажу вам… — я открываю портфель и достаю наше соглашение. Мидори кидает на меня недоуменный взгляд, но берет в руки лист бумаги и начинает читать. По мере прочтения ее глаза округляются.

— Что это такое? — спрашивает она, потрясая листком бумаги: — Кента-кун?!

— Ну, Мидори-сан… там же сверху написано — соглашение. — говорю я, поражаясь способности некоторых людей задавать риторические вопросы. Нет, я, конечно, мог бы ответить «лист бумаги, покрытый иероглифами, которые в полной степени отражают суть заключенного нами соглашения, закрепляющего в письменной форме волеизъявление всех участников процесса раздевания в классной комнате», но побоялся, что такой ответ будет воспринят как издевательство в особо изощрённой манере.

— Нет, Кента-кун — говорит медсестра, продолжая потрясать листком бумаги: — это не соглашение. Это письменное доказательство нарушений как минимум пяти положений Устава школы, небрежения педагогическим составом работы с учениками в области полового просвещения, свидетельство провала всего сектора внеклассной деятельности и учителя по этике и моральным принципам общества, это гарантированная проверка из Министерства образования и как минимум — увольнения директора! Вы что, с ума сошли, такое на бумаге писать?!

— Это я как раз на тот случай, если кто-то предположит, что я тут заставляю кого… — говорю я. Медсестра смотрит на меня и у нее явственно дергается левое веко.

— Хорошо — говорит она: — я верю, что ты никого тут не заставлял. В том числе и потому, что этих троих никто бы не смог заставить. Признаюсь, что я среагировала импульсивно, но что ты хочешь, я вечером иду по классам обход сделать и отметку в санитарный журнал занести, открываю дверь, а вы тут голые!

— Натсуми была в трусах — указываю я.

— Не усугубляй — прищуривается Мидори: — не надо.

— Я просто факты привожу — пожимаю плечами я: — это я был голый, а она была в трусах, так что — технически — не являлась голой.

— Ой, не усугубляй, Кента-кун — качает головой Мидори: — признайся честно, самому себе, как долго эти самые трусы на ней бы продержались? А зайди я минут через пять? Десять?

— Ну… — отвожу глаза в сторону я. Действительно, судя по целеустремленности и решительности Натсуми-тян, трусы на ней долго бы не продержались. Правда тогда никто из нас бы не выиграл, потому что все дошли до конца. И чьи приказы исполняла бы бедная Мико-тян до конца недели? Наши с Натсуми? Или ничьи? В любом случае — Мидори-сан меня только что сделала. Что сказать, умная женщина. Обожаю умных женщин. Умных и зрелых, без всех этих комплексов молодости. Женщина в ее возрасте и статусе уже не нуждается в романтических соплях и прочих амурных переживаниях — или может и нуждается, но немного. Потому что знает им цену. Всем этим «любовь навсегда» «я сделаю для тебя все, что угодно». Ну и такие женщины вполне могут отделять сексуальное влечение от «отношений» и «любви». Идеальный вариант для одного озабоченного школьника, который не хотел бы себе лишних проблем на голову.

— Так что тебе еще мне спасибо сказать надо — говорит Мидори, видя, что я проникся ситуацией и осознал ее правоту: — потому что потом от Натсуми-тян ты по добру не отвяжешься. Ты хороший парень, Кента, а Натсуми — она всякая бывает. Она… на разное способна. Так что лучше бы тебе с ней не связываться.

— Вы это серьезно? — спрашиваю я, видя, что кризис проходит. Судя по направленности разговора, она не собирается жаловаться директору или кому-либо еще. Как и положено у японцев — главное не потерять лица, так что все что происходит в бойцовском клубе — остается в бойцовском клубе.

— Еще как — кивает головой Мидори: — ты не знаешь кто у нее родители? И не надо тебе знать. В прошлый раз я за тебя порадовалась, что ты девушку нашел, но мне казалось, что это другая девушка, а не Натсуми-тян. Мой тебе совет, Кента — держись от нее подальше. Может и запоздалый совет, судя по тому, как я вас сегодня застала… но все же совет.

— Спасибо — киваю я. В самом деле, почему бы не выслушать старшего и не согласиться. Поступить по-своему я всегда смогу, а уважение старшему… старшей — выказать стоит. Особенно такой вот старшей.

— Большое спасибо, что беспокоитесь, Мидори-сан — кланяюсь я: — но между мной и этими девушками ничего нет, кроме дурацкого спора, в котором каждая из сторон отказалась пойти на компромисс. Эта ситуация меня не красит, конечно, мог бы и уступить.

— Ну… я рада, что ты все понимаешь… — говорит Мидори: — я не стану никому говорить о том, что здесь видела, при условии, что ты тоже не будешь трепаться. Имей в виду, это в твоих интересах. И вот еще — она поднимает листок соглашения и рвет его на мелкие клочки. Прячет клочки в карман. Глядя за ее действиями, я сомневаюсь, стоит ли ей рассказывать, что по копии такого же соглашения есть у каждой из троицы и потом решаю, что нет. Чего человека зазря расстраивать.

— Значит Натсуми-тян не твоя девушка, да, Кента? — спрашивает меня заметно повеселевшая Мидори: — а кто твоя девушка?

— Пока у меня нет девушки — отвечаю я: — надеюсь, что это скоро изменится.

— Да? И какие же девушки тебе нравятся? — спрашивает Мидори, расслабляясь и присаживаясь на ближайшую парту: — высокие, низкие, спортивные?

— Честно говоря не в росте или фигуре дело — отвечаю я: — главное — это характер. Или личность. Индивидуальность.

— Довольно неожиданно слышать такое от подростка — наклоняет голову Мидори: — что ты имеешь в виду под этими словами? Она должна быть доброй, заботливой и послушной?

— Да нет. — отвечаю я: — скорее — уже зрелой личностью, преодолевшей свои внутренние разлады и комплексы и живущей в мире сама с собой. Которая точно знает, что ей надо и берет это. Которая не будет требовать от человека того, чего он не в состоянии дать и не будет расстраиваться, потому что знает себе цену. Как-то так.

— Ух ты… — задумывается Мидори-сан: — но это не похоже на портрет школьницы, Кента-кун. Это скорее портрет моей ровесницы, ты уж извини.

— А вы мне очень нравитесь, Мидори-сан — говорю я: — вы очень привлекательны.

— Погоди-ка, мистер-без-трусов — улыбается она: — ты сейчас чего — пытаешься меня клеить?

— Именно — киваю я: — всенепременно пытаюсь. Знаю, что шансов у меня практически нет, но я с гордостью погибну в этом сражении. Я даже знаю, что вы мне ответите.

— И что же я тебе отвечу? — спрашивает Мидори, окидывая меня оценивающим взглядом уже второй раз за вечер.

— Хм… — теперь уже я окидываю ее оценивающим взглядом. Ей где-то от двадцати пяти до тридцати. Могу ошибаться. Она — одинока, но иногда у нее бывает мужчина. Скорей всего тот, которого она терпит — отчасти ради статуса «есть кто-то», отчасти ради секса, отчасти, потому что одной совсем тоскливо. Встречи у них нечастые — Хироши подсуетился, даже фотки показал этого перца. На первый взгляд совершенно не впечатляет, но кто его знает, может у него душа прекрасная или в постели он виртуоз. Не судим книгу по обложке. Просто знаем, что у этого прекрасной души постельного виртуоза — жена и двое детей. Потому с Мидори-сан встречаются они редко — раз в две или три недели. Но это не главное. Главное в том, что Мидори — на самом деле уже состоялась как человек и женщина и знает себе цену. Я для нее сейчас — как забавный щенок, которого можно и погладить и по голове потрепать, но всерьез которого не воспринимаешь. Она — порядочный человек, но у нее есть и «особые» желания, просто она не может предаваться им без риска подставиться. Она не боится тьмы внутри себя или своих «особых» наклонностей, она — уже давно разобралась с этим. Просто у нее нет единомышленников, а искать их самостоятельно — такая морока. Потому она давно загнала свои желания глубоко внутрь и сублимирует их каким-нибудь общественно приемлемым способом. Кошку там дома держит, например.

— Я думаю, что вы мне ответите как-то так — «Кента-кун ты очень хороший мальчик, но разница в возрасте слишком большая, подрасти чуток, а лет через пять мы об этом поговорим, хорошо?» — говорю я: — это стандартная фраза для того, чтобы отделаться от приставучего подростка, не повредив его эго слишком сильно. Хотя, если бы были до конца честны со мной и с собой, то вы бы сказали: «Кента, ты не вытянешь. Не справишься. Ты — мелкий засранец, который пытается откусить больше, чем влезет ему в глотку. Да ты помрешь в постели после первого раза, а еще растреплешь всей школе, потому что вы, мальчишки — не умеете хранить секреты, вас распирает от гордости и на завтра я вылечу из школы с волчьим билетом, а тебя тоже выгонят, так что придержи коней сопляк».

— Вот даже как? — задумчиво говорит Мидори, начиная накручивать локон на палец.

— Именно так — киваю я: — а на это я бы ответил, что я в состоянии хранить тайну и принять ответственность и всегда буду ценить наши отношения, какие бы они ни были. Даже если я просто буду для вас сексуальной отдушиной — я готов на это пойти. Вы великолепная, потрясающая, невероятно сексуальная женщина и просто находиться в одном помещении с вами — уже честь для меня. Любые отношения начинаются и заканчиваются… но опыт и чувства — остаются с нами. Я могу гарантировать что о нашей связи никто не узнает… и что я приму всю ответственность…

— Ты понимаешь, что пытаешься склеить двадцатисемилетнюю женщину к непристойностям в том самом кабинете, где только что раздевал свою одноклассницу? — поднимает бровь Мидори: — И у такой любви никогда не будет и шанса. Я такое видела — это ни к чему хорошему не приведет.

— Согласен — киваю я: — если это любовь. Я же предлагаю вам дружеские отношения. Дружба — не закончится ревностью и прочими эмоциональными потрясениями. Но вам даже не надо ничего говорить — я и сам справлюсь. Да, вы скажете — что дружба — это именно то, что вам сейчас надо, но вам на самом деле нужно больше чем просто дружба. И тут я скажу вам, что у нас не просто дружба, а дружба с бенефитами. Мы не рвем друг другу сердца и не плачем в постели всю ночь, мы просто помогаем друг другу при необходимости. Если у вас есть «особые» потребности в постели, то я готов помочь вам в этом.

— Все-таки ты потрясающий нахал, Кента-кун — говорит Мидори: — мало того, что пытаешься меня уговорить на секс со школьником, так еще и на секс без обязательств разводишь! Пожалуй я зря за тебя беспокоилась, ты вполне можешь стать парой Натсуми-тян.

— Все мы однажды умрем — говорю я: — каждый день может быть последним, глупо умереть так и не познав человеческого тепла…

— Не, это не действует — улыбается Мидори: — но было забавно.

— Не действует? А жаль… — вздыхаю я.

— Не печалься! — она треплет меня по голове: — Тут главное — энтузиазм, а его у тебя предостаточно! Обещаю через пять лет внимательно рассмотреть твою кандидатуру.

— Врете вы все — говорю я: — врете со страшной силой. Но я запомню. Не думайте, что я забуду. И уж тем более — не прекращу добиваться.

— Это мне льстит, Кента-кун — снова улыбается Мидори: — я бы тебе сказала, почему я так тебе ответила, но ты же умный, ты и сам себе от моего имени ответишь. Так что ступай домой и забудь о том, что сегодня тут было.

— Забудешь тут — ворчу я, вставая и забирая свой портфель: — у меня теперь моральная травма на всю жизнь.

— Не верю — говорит Мидори: — и вообще, для человека, который только что раздевал свою одноклассницу ты на удивление быстро начинаешь подбивать клинья к другой.

— Я не раздевал ее — она сама раздевалась. И я сам. — еще раз поясняю я: — Как там — невиноватый я, она сама! Кроме того, как я уже заявлял ранее, я бы желал узреть без одежды именно вас, а не…

— Ой, все, иди уже, Кента-кун, пока я не разозлилась! — говорит Мидори, но при этом продолжает улыбаться: — Ступай.

— Везет тебе — говорит мне Отоши, прислонившись к стене и глядя как я работаю на длинном мешке: — всегда вокруг какие-то девушки крутятся. Вот скажи, чем ты их привлекаешь?

— Ничего подобного — отрицаю я, отшагивая назад и опуская руки: — ты делаешь какие-то странные выводы.

— Угу, угу. В прошлый раз тебя две девушки сюда провожали…

— Во-первых не девушки, а моя младшая сестра и ее подруга, а во-вторых, не провожали, а преследовали. Выслеживали. Развлекались так.

— А сегодня еще какая-то, высокая и красотка. У тебя с ней? — Отоши поднимает руку, сжатую в кулак, с оттопыренным мизинцем. Снова этот мизинец.

— Это одноклассница. По пути было из школы — поясняю я. Да, я теперь просто оставляю форму для занятий в школе бокса и могу по пути из школы сразу заходить на тренировку, слава богу на меня график тренировок не распространяется. Отоши, кстати, тоже постоянно тут ошивается, надо бы ему сказать, что если он хочет с девушками познакомиться, то проводить все свое время возле мешков, груш и прочих снарядов — неконструктивно. Пусть в школу танцев идет, там от девушек отбоя нет, а мальчиков как раз не хватает.

Я снова поднимаю руки и отрабатываю серию, начиная от скользящего шага немного сбоку, короткий удар с подшагом, перенос центра тяжести на переднюю ногу, уход влево и хук, снова хук уровнем чуть ниже, удар локтем.

— А вот это не по правилам — замечает Отоши: — я, кстати давно заметил, что ты не по правилам работаешь. Готовишься в Медвежьем Кругу выступать? Ты имей в виду, что в прошлом году, как говорят — там парня одного не откачали. Ударили в висок так вот и все. Слушай, а если она просто одноклассница тебе — может ты ее со мной познакомишь? Скажешь, так и так, сенпай из школы бокса, умный и добрый парень… а?

Я отхожу от мешка, подрагивающего после ударов, поворачиваюсь к Отоши и некоторое время смотрю на его открытое, честное лицо. Хороший ты парень, Отоши, думаю я, и с моей стороны было бы неприкрытым свинством тебя с Натсуми-тян свести. Потому что Натсуми-тян — это гремучая смесь всего и сразу, и я даже не знаю, когда и где там рванет. И если прочие мои знакомые девушки на настоящий момент — тоже со своими тараканами и прочими ментальными закавыками, то у нее прямо-таки Северный Ледовитый Океан, где под толщей ледяной воды где-то на глубине — таятся огромные чудовища. Это тебе не Шизука-тихоня, которая просто напридумывала себе всякого и реализовать попыталась, а как не удалось — так и переключилась легко. Не Томоко, которая во всех грехах обвиняла сама себя. Уж тем более не Наоми, которой с одной стороны любопытно, а с другой — страшновато и на этой грани вещи приносят ей удовольствие. Нет, Натсуми-тян делает все серьезно. Я так и вижу, как она стоит с прямой спиной и с окровавленным лезвием катаны в руке, не дрогнув ни единым мускулом на лице. И если Шизука не жалеет других, зациклившись на своих чувствах, Томоко, в свою очередь, — не жалеет себя, подчиняясь мнению окружающих, то Натсуми не пожалеет ни себя, ни других на своем пути. Вот прямо-таки чувствуется эта непрошибаемая уверенность и готовность идти до конца. Одним словом — дочь самурая еще больше самурай, чем сам самурай. И, в отличие от Шизуки, если бы в том кабинете была Натсуми — я бы оттуда живым не вышел. Потому что Натсуми продумала бы все, потому что она бы взяла хороший клинок и отвлекла внимание. Например, разделась бы догола и нож за спиной спрятала. Только я рот раскрыл бы (а я бы раскрыл рот, уж больно у нее фигурка ладная) — как получил бы десяток сантиметров нержавеющей стали в живот. Или как говорят английские моряки — на Питерхэдском берегу, в засаде Макдугал, пять дюймов стали в грудь врагу отмерит мой кинжал. Опасная девушка эта Натсуми.

А тут — Отоши-сенпай. Отоши-кун. Весельчак и балагур Отоши. Человек, который в покер играть не умеет, потому что у него на лице все написано. Это как юную особу из богатой семьи, начинавшуюся романчиков и стихотворений — свести с прожжённым светским альфонсом. У Отоши нет никаких шансов выйти из этого знакомства целым и невредимым. Она его прожует и выбросит на обочину жизни с разбитым сердцем и разрушенной верой в человечество. При этом она сделает это даже не потому, что ей это будет особо нужно. Просто так. потому что ей скучно. Искренне начинаю подозревать что Натсуми-тян у нас психопат, так как у нее частично атрофирована эмпатия.

— Не могу я тебя с ней знакомить — отвечаю я: — не в таких уж мы хороших отношениях. Просто совпали вместе по пути домой.

— Ой, не свисти — прищуривается Отоши: — будто я в школе не учусь. Да за все время, что я живу — никто и никогда со мной до дома не шел вместе, хотя со школы и по дороге домой — девушек пять только моих одноклассниц живет. Если она с тобой ходит, то значит у вас что-то есть. А если ты об этом не знаешь, то тебе это особо не надо, у тебя вон сестренка есть и ее подружка. А ты, раз тебе это не надо — меня с ней сведи.

— Чего?! Сестренка?!

— А чего? Инцест же! В современном мире это общепринято. — кивает головой Отоши: — Была бы у меня сестренка…

— Ты долбанулся головой, Отоши — говорю ему я: — вставай лучше в пару, я тебе голову два раза встряхну, чтобы мысли дурные выбить. Инцест ему…

— Щас. — Отоши напяливает перчатки: — только чур, не сильно, в прошлый раз ты тяжело бил. Мы ж капы не надеваем и шлемы тоже. Ты обозначай, а не лупи со всей дури, ты так двенадцать раундов не простоишь. Даже три не вывезешь.

— Принято — киваю я: — вполсилы.

— Не, давай в четверть. — Отоши распрыгивается на носках и вращает головой, разминаю шею: — у меня голова — ценный предмет. Я ей думаю.

— Ты в нее ешь — говорю я: — иначе откуда у тебя такие мысли дикие?

— А чего? — удивляется Отоши: — это ж культура …

— Эх, Отоши… руки подними! — и я легонько обозначаю джэб в его сторону. Он тотчас отпрыгивает и поднимает руки. Ученый. Я иду по кругу, постепенно скрадывая дистанцию и думаю о том, что Отоши, как человек, у которого нет родной сестры — не понимает, насколько такая мысль не сексуальна. Родная сестра всегда воспринимается как что-то ну совершенно не сексуальное, как и мама, например. И да, я знаю про всю эту мангу с тэгом «инцест», но уверяю вас, что это снаружи привлекательно — когда на самом деле ты смотришь на это со страниц манги. Думаю, что чрезмерно сложная социальная жизни и атомизация бытия современных японцев и приводит к инцестам. Потому что — познакомиться где-то здесь — это очень сложно, нужно кучу энергии приложить. А у японцев — сперва школа, потом университет, потом работа и все время некогда. Не до того. И всегда эти сложные ритуальные танцы и все прочее. А тут у тебя дома есть девушка или женщина и вроде как и ей тоже деваться некуда и… и вообще, если детей иметь не будут — так и ради бога. Но я лично свою мелкую приставалу как сексуальный объект не воспринимаю, равно как и мою мать, которая, надо сказать — весьма привлекательна. Более того, я сейчас даже Томоко с Шизукой как таковые объекты тоже не воспринимаю. Какие-то сексуальные позывы могут быть в отношении Наоми… конечно же Натсуми и однозначно — Мидори-сан. В то же время я понимаю, что Наоми и Натсуми — это перья из хвоста Жар-Птицы, как там Ершов писал — «много-много непокою принесет оно с собою». Соответственно простая математическая логика подсказывает, что два пера — в два раза больше неприятностей. А уж житейская логика подсказывает что от двух девушек неприятностей не в два раза больше, а почему-то сразу в десять. Вспоминаем зебру Марти, который говаривал — «тебе нужны неприятности? Уверен, что нет!».

Мне в голову прилетает хук, перчатка скользит по темечку, едва задев, но все равно неприятно. Я делаю уклон, на автомате обозначаю двоечку. Отоши лыбится, мол попал, а ты не зевай. Ах так, думаю я… джэб, джэб… и я уже приучил Отоши к тому, что после двух джэбов я или отхожу, либо работаю с правой. Вот и сейчас — после двух моих ударов левой — он чуть приседает, готовясь к отражению удара правой, но вместо этого я проваливаюсь вперед с мощным джэбом Дэмпси — разворачивая кулак обратным джоултом, так, что большой палец смотрит вниз, а мизинец — вверх, максимально выворачивая локоть. При таком положении рука и тело превращаются в жесткую конструкцию, а вывернутый вертикально кулак легко проходит между поднятых перчаток.

— Уфф!!! — крякает Отоши, приняв джэб Дэмпси на грудь и отшатнувшись. Я не стал бить в голову, как не стал и дополнять этот удар всем весом — иначе он бы не устоял на ногах. Джэб Джека Дэмпси — это еще и выпад, как в фехтовании, практически падение на переднюю ногу, а вся энергия этого падения, усиленная вращением бедра и спины, разгибанием руки, как хлыстом — приходится на кулак. Так вот, этот выпад я делать не стал, смягчив удар. Такой вот удар левой ничуть не слабее хорошего правого, а главное — его от тебя не ожидают. Привыкли принимать джебы на перчатки, впрямую, разленились.

— Говорил же — в четверть силы! — укоризненно замечает он, отшагнув и потирая перчаткой грудь в том месте, куда пришелся удар: — ты меня так покалечишь скоро. А у меня еще свидание с твоей одноклассницей, как там ее зовут?

— Зовут ее Натсуми. А удар был в четверть силы. — отвечаю я, ожидая, когда он вернется в бой.

— Натсуми-чан… — мечтательно заводит глаза вверх Отоши: — мы бы с ней были прекрасной парой, раз у тебя все равно инцест с сестрой и ее подругой.

— Вроде и бил тебя несильно, но у тебя все равно с головой что-то — сочувственно говорю я, поднимая перчатки: — надо бы, с другой стороны, ударить, чтобы на место мозги поставить. Готов?

— Ага. — Отоши поднимает перчатки и принимает серьезный вид. Девочки девочками, но только что он в грудь хороший удар пропустил и намерен взять реванш. Мы сближаемся и краем глаза, периферийным зрением я вижу, как он скрадывает расстояние между нами, выходя на дистанцию атаки, откуда он может достать меня, едва подшагнув с ударом. Зная Отоши, девяносто процентов его атак начинаются со стандартной двоечки, а уж потом он начинает варьировать свои технику. А если я это знаю — мне нет необходимости подстраиваться под его тактические схемы и маневры. Я просто сбиваю его джеб контратакой, разрушая рисунок его атаки. Хук!

— Это точно в четверть силы? — спрашивает Отоши, сидя на полу и не собираясь вставать. Я протягиваю ему руку, но он мотает головой, дескать лучше я посижу.

— Четверть силы — киваю я: — ты же сам в своих ногах запутался.

— Как это вышло?

— Ну… ты и так вперед шел, а контратака заставила тебя дернуться назад, ты был в неустойчивом положении… вот так — я показываю как: — и тут я тебя шлепнул в ухо легонько. Чтобы мозги на место вправить, а то у тебя в голове сплошные развраты.

— Легонько. — ворчит Отоши и наконец принимает мою руку, чтобы встать: — все-таки тяжелые у тебя удары, Кента-кун, надо тебе к Куме идти с такими вот приколами. Говорят, там за бой можно до десяти миллионов поднять. Если живой уйдешь, конечно. Только ты перед тем, как туда идти — меня с Натсуми-чан познакомь. Если помрешь в кругу, то мы с ней будем тебя в последний путь провожать. Совместное горе — оно сближает.

— Не думаю, что Натсуми сильно огорчится. — хмыкаю я, вспоминая ее прямую спину и сжатые в ниточку губы.

— Совместная радость — тоже сближает — пожимает плечами Отоши: — у меня будут довольно смешанные чувства по поводу твоей кончины. И я рад, что Натсуми-чан разделяет мои чувства в отношении тебя. Эта девушка мне уже нравится.

— Чтобы тебе понравиться, достаточно иметь сиськи. — отвечаю я: — продолжаем?

— Давай — он поднимает руки и отшагивает в сторону, разрывая дистанцию: — а насчет сисек ты неправ. Вот у меня в классе есть паренек толстый, так у него сиськи — огого, однако ж я к нему равнодушен.

— Избавь меня от подробностей твоих половых драм — говорю я и легко скольжу к нему, сокращая дистанцию. Наконец-то я чувствую себя в форме, чувствую, что могу управлять своим телом, что могу держать под контролем то, что происходит на ринге. Это чувство сложно передать, ты словно паришь над полем боя, ты можешь все и главное здесь — не дать эйфории захватить тебя и начать творить глупости, вроде «красивых ударов» или ненужных маневров.

— Эй вы! — раздается голос сзади и мы с Отоши опускаем руки. Нобу-сенпай. Он стоит и смотрит на нас трудночитаемым взглядом. Обычно Нобу работает с новичками и не обращает на Отоши и меня внимания — кроме моментов, когда его просят на лапах постоять. Но сейчас он глядит прямо на нас. Мы что-то не так делаем? Но сейчас уже вечер и все, кто занимается в секции — ушли домой, мне и Отоши разрешено оставаться в зале… что не так?

— Ты — говорит Нобу, подходя к нам и тыча своим коротким и толстым пальцем мне в грудь: — как тебя?

— Его ж Кента зовут, Нобу-сенпай — встревает Отоши: — неужели не помните?

— Смотри. — Нобу достает свой телефон и запускает там видеофайл. Тот самый, с дракой. Смотрит на меня внимательно.

— Это ты. — говорит он. Не задает вопрос, не утверждает. Просто констатирует факт. Он останавливает воспроизведение и снова тычет пальцем.

— Это. — говорит он: — как?

— Что? — я всматриваюсь в телефон. На маленьком экране весьма смутно видно, что именно там происходит. Некоторое время у меня уходит на то, чтобы понять, о чем он.

— А… это. — понимаю, о чем он: — это не удар, это подсечка. Тут просто на записи ног не видно.

— Покажи — говорит он, убирает телефон и встает в стойку. Я осматриваю Нобу-сенпая. Он кряжистый и прочно стоит на ногах, так я ему не покажу.

— Сперва — бой. Так не смогу показать — говорю я, переходя на его отрывистый, телеграфный стиль речи.

— Хорошо. — Нобу отходит за перчатками.

— Хрена себе — говорит Отоши: — это был ты?! Я эту запись вчера видел, но и не подозревал… там же их человек десять было!

— Не десять, а четверо. — говорю я, глядя, как Нобу возвращается, натянув перчатки и разминая шею.

— Не, тебе точно дорога в Медвежий Круг — говорит Отоши, стягивая перчатки: — кому расскажу — не поверят! Хотя теперь я тебе верю, что ты в четверть силы работаешь, а то я думал — сдерживаться не умеешь.

— Готов? Показывай — говорит Нобу-сенпай, вернувшись и подняв перчатки. Я обозначаю джеб ему в голову, он сбивает его, еще один — он уклоняется. Ясно. Отступаю, выжидаю, пока он вернется на позицию и атакую снова — джеб, джеб. На втором джебе, когда он уклоняется назад, переместив центр тяжести на правую ногу, оставив левую, впереди — без веса — аккуратно убираю ее в сторону, контролируя его стопу своей стопой, замахиваюсь правой. Нобу сенпай шатается и я подхватываю его, чтобы не упал. Тут рефлексы боксера работают против тебя — при таком вот театральном замахе правой, ты стремишься сманеврировать, а для этого тебе сперва надо выровняться, распределить вес, а одна нога из-под тебя уже выбита в сторону. Вот так.

— Хорошо. — кивает головой Нобу-сенпай: — интересный прием. В спорте — бесполезный.

— Ну да — соглашаюсь я. Хотя иногда можно мухлевать с ногами — наступил якобы случайно, коленом толкнул в бедро, но как правило такие вещи влекут дисквалификацию. При том, что ударная техника рук в боксе — практически лучшая среди всех боевых искусств, ограничения, накладываемые спортом (ниже пояса не бить, никаких подсечек, подножек, нет захватов и выведения из равновесия и так далее) — делают свое дело, очень много техник остаются недоступными для боксеров. Хороших техник, «ложащихся» на рисунок боя боксера.

— Уличный боец? — испытующе смотрит на меня Нобу-сенпай: — Медвежий Круг? Подпольные клубы?

— Да нет — мотаю я головой: — не знаю я никакого медведя и его круга. Отоши тоже мне постоянно о нем говорит.

— Хорошо — кивает Нобу: — пошли на ринг. Проверим что умеешь. — и мы идем на ринг.

В чем именно заключается смысл жизни? Существует много мнений, однако самое простое гласит что никакого смысла в жизни нет. Надо создавать его самому. Как там у фейдакинов — ничто не истинно, все дозволено. Кто-то гонится за успехом, понимая это как славу, деньги, власть и женщин. Кто-то познает себя и Вселенную, понимая, что все сущее — всего лишь иллюзия, данная нам в ощущение. Кто-то в принципе отказывается от борьбы, созерцая водную гладь в ожидании, пока труп врага проплывет под мостом. У каждого свой путь, у каждого свой яд. Потому лично я не собираюсь критиковать людей, которые едва попав в новое тело тут же начинают карьеру, чтобы заработать деньги и получить больше власти, работают двадцать четыре на семь, получают власть и деньги и… продолжают работать двадцать четыре на семь, увеличивая сумму на банковском счету и пределы своей власти, количества женщин/мужчин в гареме, машин в гараже и яхт, стоящих у причала яхт-клуба. Именно стоящих — ведь у них нет времени этим пользоваться, они работают. Подозреваю, что таким людям важно именно быть вовлеченным в процесс, а не результат.

Лично меня весь этот процесс накопления денег и власти, постоянной гонки за увеличением своего влияния — утомил еще в прошлой жизни. В какой-то момент ты понимаешь, что всех денег не заработать, всех врагов не победить, всех женщин не перелюбить… а потому имеет смысл просто иметь достаточно денег для комфортного проживания, причем желательно зарабатывать их любимым видом деятельности. С врагами желательно стать союзниками, ну или на крайний случай — нейтральными как Швейцария в сорок втором. С женщинами… лучше дружить. Желательно вообще уйти с их радара в качестве объекта для отношений, не встревая во все эти социально-половые драмы с выяснением статуса и «куда все это идет».

А что же имеет смысл тогда? Имеет смысл — жить. Наслаждаться мгновением жизни и ощущениями от горячей чашки зеленого чая, который я пью, сидя рядом с Нобу-сенпаем и глядя на улицу через стеклянную витрину «Школы Бокса Иназавы». На улице уже стемнело и Нобу-сенпай выключил верхний свет в зале, так что горит только аварийное освещение — зеленые таблички с надписью «выход» и пиктограммой бегущего человечка. Мы сидим на лавочке и пьем чай, глядя на улицу. По улице идут люди. Иногда проезжают автомобили.

Чай у Нобу-сенпая — горький, он не умеет заваривать чай. Перекипятил, передержал. Но для меня в самый раз. Это первый чай в этом мире, который Кента-кун заслужил. Сам. Потому я пью его, наслаждаясь горьким вкусом, остающимся на языке и смотрю на отблески автомобильных фар, отражающихся на мокром асфальте и на стеклах витрин. Сегодня я — Кента, который пьет чай со своим наставником. Нобу-сенпай оказывается еще тот ветеран, где только ни был, что только ни делал, а вот осел тут, в маленькой школе бокса. Он знает про удары локтями и коленями, знает про бэкфист и удар в разножку, знает про нож и про людей, которые этот нож держит. Много у нас общего. Потому мы с ним сидим вместе и пьем горький чай, который Нобу-сенпай не умеет заваривать. В следующий раз я сам заварю.

— Связки слабые — говорит он, не отрывая взгляда от уличных огней: — коленка левая проваливается.

— Знаю. — отвечаю я и отпиваю глоток из старой, потрескавшейся кружки: — спасибо.

Мы снова молчим и смотрим на улицу. Я думаю, что жизнь — это не гонка за сокровищами, жизнь — это открыть глаза и увидеть, что сокровища — вот тут, прямо под носом. Разговор с другом, горький зеленый чай с наставником, красота уличных огней, мама, ждущая дома, мелкая надоеда сестра, которой до всего есть дело, прохладный вечер за окном и теплая кровать. Все это и есть то, ради чего стоит жить. А что до денег… будут вам деньги. Только и правда — не в них счастье. И даже не в их количестве.

Раньше я бы не понял этого. Раньше я бы сверкая пятками побежал в Медвежий Круг, соперников рубить на ринге и деньги зарабатывать, наладил бы связи, заработал денег, появившихся друзей приблизил, а появившихся врагов — тихо придушил в переулке, завел себе гарем с Мидори-сан во главе, через два года стал бы крупной шишкой… если бы не грохнули раньше. Но сейчас… сейчас, когда ты уже был, уже пробовал, уже видывал и уже один раз умер — ты начинаешь ценить то, что по-настоящему ценно. Знаете, о чем я жалел перед смертью? О чем жалеют все люди, умирая? Не о том, что мало заработали денег. Не о том, что мало работали, путешествовали, ели, трахались или гоняли на спорткарах, ходили на яхтах и летали на бизнес-джетах. Люди всегда жалеют о том, что мало проводили время со своими близкими людьми. А также о том, что у них мало этих самых близких людей. С годами мы растрачиваем своих друзей и родных и часто можем подойти к самому концу в одиночестве, разговаривая с призраками.

Но у меня есть еще одна жизнь и я намерен сделать выводы из прожитого в прошлом мире и в настоящем. Потому что как говорят в кругах политтехнологов — сперва президент делает команду, а потом команда — делает президента. То есть — сперва ты собираешь свою команду для жизни, а потом проживаешь жизнь с этой командой. И я уже начинаю обрастать командой. Или скорее — семьей.

— Просьба есть — говорит Нобу, отставляя чашку на лавочку. Мы сидим прямо перед витриной, стола тут нет, полевые условия.

— Да? — отвечаю я, уже поняв, кто такой Нобу-сенпай. Он — немногословен, предпочитает, чтобы за него говорили его дела. Ну или кулаки.

— Помнишь парня, который тут тренировался? Купер?

— Припоминаю… — точно был такой. Никакой он не Купер, а вовсе даже Такаши. Но его в школе Купером кличут, потому как левша. Генри Купер тоже левшой был.

— Спарринг. — поясняет Нобу-сенпай. Смотрит на меня, видит, что я не понимаю и поясняет: — Забурел. Потерялся. Не понимает. Надо приземлить. Жестко, чтобы понял.

— Прямо вот так? — уточняю я. Нобу кивает. Мы пьем чай.

— Что он сделал-то? — уточняю через некоторое время: — чтобы так? — Нобу-сенпай вздыхает. Короткими рубленными фразами объясняет ситуацию. Купер у них в зале — один из лучших. Ну, хорошо, самый лучший. Звезда и все такое. Его в профессионалы приглашают, приезжал менеджер из клуба «Арматор», контракт предложил. Ему для перехода два боя в регионе еще бы выиграть. А он зазнался, начал голову задирать, тренировки пропускать… в общем типичная болезнь для молодых дарований, где бы то ни было — от спорта и шоу-бизнеса до науки и культуры. И лекарство там только одно… хотя может в культурных, научных и прочих кругах по-другому, а в боксе очень просто все. Надо парню показать, что он тут не пуп земли и что не такой уж гениальный. А меня Нобу-сенпай хочет в пару к нему поставить, потому что этот ход беспроигрышный… Если сам Нобу выйдет его ровнять — так уровни разные, Купер и не поймет ничего, только озлобится. Нобу сейчас уже килограмм сто двадцать весит, а Купер — в легком весе, шестьдесят два. Так его не воспитаешь. А вот если мало того, что в его весе, так еще и молодой сопляк ему навешает — тут педагогический эффект переоценить трудно.

С уважением смотрю на Нобу-сенпая. Вот кто у нас Чингачгук Великий Змей, только что в паре поработали, увидел, как я двигаюсь, сразу же пару замечаний сделал (колено проваливается, связки укреплять надо) и тут же общественно полезное применение оболтусу Кенте нашел. Да не просто так, а чтобы для всех с пользой — и самому Кенте и Куперу, да и зал от этого только выиграет.

— Ладно — пожимаю плечами: — не уверен, правда, что вывезу, все-таки Купер у вас крутой. А у меня связки слабые.

— Хм. — хмыкает Нобу-сенпай и встает с лавочки: — Справишься. У вас просто уровни разные. Ты — знаешь как, но не можешь. Он — не знает и не может.

— … рассчитываю на вас, Нобу-сенпай — отвечаю я. А что тут скажешь? Нобу-сенпаю лучше знать, я в паре с Купером не стоял. Кроме того, стучится у меня в голове мыслишка, что на самом деле даже если я и проиграю Куперу — все равно будет полезно и для него, и для меня. Тут любой результат его устроит… но проигрывать я не собираюсь. Сенпай попросил приземлить одного из своих, так за чем стало? Приземлим. Рассматриваю как вызов, надо будет с Отоши насчет этого Купера поговорить, наверняка еще и записи его боев есть, поглядеть, понять, сделать вывод — как и положено.

— Хорошо — Нобу забирает чашки и уходит в кабинет — уносит туда поднос. Пора идти домой.

Дом встречает меня теплом, запахом чего-то вкусного и полутьмой — свет в гостиной выключен, мама сидит на диване и смотрит свое любимое шоу.

— Я дома! — кричу я из прихожей, скидывая обувь. Есть хочется просто жутко, в школе задержался, потом в зале Нобу-сенпай меня мучал, хоть чаем с печеньками напоил.

— Иди кушать! — отзывается мама: — там тебе оставлено, разогрей только!

Снимаю куртку, иду мыть руки. В ванной встречаю Хинату, та делает большие глаза и убегает. Мою руки и прохожу на кухню. Действительно, мою порция оставлена. Ставлю тарелку с рисом и рыбкой в микроволновку, включаю чайник. Сегодня мы многое узнали, да. Во-первых — Мидори-сан. Был бы я юный герой-любовник, тут же и духом упал бы — как же, не дали сразу. Попросил же, сделал над собой подвиг, а тут — не дали. Да еще и по носу обидно щелкнули. Но только юные герои-любовники не понимают, что жизнь — это не спринт, это марафон. И на самом деле — в длительной перспективе, мне как раз таки и не отказали. Это приглашение к первым па в танце, первых ходам в игре и просто к дальнейшему общению. Дальше — как пойдет, все зависит от меня, от нее, от многих факторов, но дверь открыта. Пройти в нее — это уже моя забота. Как это работает в перспективе марафона? Да очень просто — будь рядом, оставайся спокойным, надежным и умей посмеяться над собой и ситуацией. Обозначь что был бы не против, но без фанатизма. Так, был бы не против, но не то, чтобы прямо «немедленно, здесь и сейчас». Принцип садовника — ходишь и сеешь разумное, доброе, вечное… а оно потом всходит и дает плоды… или просто дает. Как там в анекдоте про английского лорда, когда он рассказывает, что он приютил дома юную леди, совсем замерзшую под дождем, согрел ей горячую ванную, дал сухой халат и полотенце, налил бренди, но ей все еще было холодно и она забралась к нему на колени… и клянусь, джентльмены, не пройдет и года, как эта леди станет моей!

Да, я знаю, что некоторые девушки любят когда внезапно прижимают к стенке и все такое, но лично от меня детали этой их азбуки Морзе когда они сигналят телом «а вот теперь можешь взять меня прямо здесь и сейчас» а когда «попробуй только, я на тебя в полицию заявление напишу и коленом в пах и баллончик перцовый у меня с собой» — скрыты за семью печатями. Они же никогда прямо не скажут «вот я готова», ты сам должен какие-то намеки находить, а у меня с этим туговато. Мне надо прямым текстом говорить… мда. Надеюсь, у этого моего тела что-то будет с женщинами до выпускного и нет, ни в коем случае не делать этого с членами моей маленькой секты. Потому что это будет означать что утеряю над ними контроль, а они — или она — приобретут. И, здрасьте, я ваша тетя — все пойдет в жопу. Только потому, что охота руку в трусики запустить. Нет, я лучше к Мидори-сан клинья подбивать буду… ну или еще кого на стороне найду… во избежание человеческих жертв среди населения. Потому что есть у меня смутные подозрения что первой человеческой жертвой рискую стать именно я.

— Кентаааааа, — раздается не то шепот, не то шипение. Я оглядываюсь. Нет никого. Шепот продолжается. Заглядываю под стол. Так и есть — сидит под столом моя мелкая сестричка и палец к губам прижимает. Что задумала?

— Чего надо? — спрашиваю я, понижая голос.

— А у тебя с этой, которая Шизука — серьезно? Или ты ее как предыдущую бросишь? — спрашивает она из-под стола: — у тебя любовь или ты похотливый кобель?

— Что за вопросы дурацкие — отвечаю я: — вот откуда у тебя в голове такой бред?

— Ничего не бред — сестренка вылезает из-под стола и садится напротив, бросает быстрый взгляд на мамин затылок и делает круглые глаза: — сперва ты домой девушку привел, эту, которая Томоко… и непотребства с ней какие-то делал в своей комнате, я подслушивала!

— Подслушивать нехорошо — автоматически говорю я. Хината морщится.

— Хорошо подслушивать — это хорошо, — поясняет она: — А я в тот раз толком ничего не расслышала, вы там шуршали и бормотали чего-то. У меня ухо затекло. Ты еще выходил несколько раз куда-то…

— Вроде я тебя в коридоре не видел?

— Я через стенку в своей комнате подслушивала — говорит Хината: — стакан прикладываешь и все слышно. А в тот раз — вы очень тихо себя вели. Но ритмических раскачиваний кровати вроде не было…

— Что?!

— У тебя кровать — когда ты ворочаешься — в стенку стучит — доверительно поясняет мне Хината: — так что, если бы вы на кровати этим занимались, я бы знала. Значит на полу. Хитро, уважаю.

— Ты продолжаешь меня удивлять — заявляю я: — но уже наступает момент, когда я начинаю за тебя беспокоится.

— А потом она ушла с утра и было это на прошлой неделе! И в субботу у нас нарисовывается эта, которая Шизука. Я тебе честно скажу, мне Томоко больше нравится. Но и ладно, я когда Айке рассказала, что у нас за несколько дней уже вторая девочка дома — она чуть шляпу свою не съела. — говорит Хината: — это ж какой простор для сплетен. Ты теперь у нас в средней школе очень популярная фигура. Мне деньги предлагают за свидание с тобой. Или знакомство.

— Что?! — представляю себе столик, за которым сидит Хината с кассовым аппаратом из восьмидесятых. На столе табличка с надписью «касса» и «в порядке живой очереди» и «обед с 12 до 13 часов». К столу выстроена вереница школьниц. Нет, я, конечно, понимаю, что у моей сестрицы талант маркетолога, что она и снег зимой эскимосам впарит, но девочек жалко. Школьница, которая мне за свидание платит — это уже сюрреализм какой-то. Дивный новый мир, да.

— Но я пока не беру — утешает она меня: — маловато предлагают. Я только от тысячи иен за знакомство и десять тысяч за свидание. И оплата столика, конечно. В моем присутствии.

— Слава богу, что не берешь — говорю я: — тебя посадят за мошенничество в юном возрасте. И это нездоровое любопытство проистекает только от замкнутости и чрезмерно регулируемой социальной жизни. Вы сами начните с мальчиками общаться, у вас все и получится.

— А, у нас мальчики в классе — идиоты — машет рукой она: — только обзываться и умеют, а еще только кучками ходят.

— Это нормальное поведение — объясняю я: — вам просто надо уметь отбивать их от группы и окружать, не давая шанса освободиться. Хочешь я тебе подскажу способ, как любого парня закадрить?

— Любого?! — в глазах сестренки загорается свет и она садится на стул, поджимая ноги под себя по-турецки: — А ну, говори!

— Смотри — объясняю я, достав свой ужин из микроволновки: — это очень древний способ. Он передается из поколения в поколение и его секрет был почти утрачен, но монахи с горы Тань-шань, из монастыря, исповедующего истинный путь любви — восстановили эту технику. Она называется «Открыть Врата Любви» и является секретной техникой S-класса. Сперва мне необходимо взять с тебя клятву, что ты никогда не используешь эту технику в корыстных целях и никогда не передашь ее в руки, недостойные этого.

— Клянусь! — тут же кивает мелкая вертихвостка: — Нет проблем! Что за техника, говори уже, не томи!

— Хм… — я скептически оглядываю Хинату, умильно хлопающую глазками: — смотри, если не сдержишь своей клятвы, то на тебя падет небесная кара!

— Да сдержу я, сдержу… — нетерпеливо ерзает Хината на стуле: — это же из-за этой техники ты стал так популярен у девочек, да? Рассказывай!

— Ну хорошо. — я кладу палочки рядом с блюдом и наклоняюсь вперед: — Смотри. Для этой техники тебе нужно будет предварительно подготовится. Тебе нужна труба.

— А? Труба?

— Угу. Водопроводная труба вот такой вот длины — я обозначаю ладонями около сорока сантиметров: — можешь взять ножовку по металлу, а можешь сразу в магазине попросить тебе отрезать такой длины. И журнал. Или газета.

— Труба и газета? — хмурится Хината: — но для чего?

— Берешь трубу, завернутую в газету, и подходишь к мальчику, который тебе нравится. Собираешь энергию «ки» в точке «дантянь» и говоришь ему — «смотри, полиция!» и пальцем так тычешь. Он — оборачивается, а ты ему со всей дури по затылку — трубой — хрясть! Он падает, ты его в кусты затаскиваешь и все — он твой… — поясняю я: — всегда действует.

— Да что за чушь ты мне тут говоришь! — повышает голос Хината: — что за бред вообще!

— Не бред — раздается мамин голос. Она не поворачивает головы, но приглушает звук телевизора: — не кричи на старшего брата. Я так с вашим папой познакомилась.

Большая перемена, на которой все разбредаются перекусить — начинается только после четвертого урока. До этого идут маленькие перемены — по десять минут. Но даже если перемена маленькая — это не повод сидеть за своей партой, насижусь еще. Пользуясь случаем, надо размять ноги, надо походить, надо постоять, что угодно, только не сидеть за партой, впереди еще целый день — так думаю я… и едва не сталкиваюсь с Мико-тян, которая, потупившись — идет в мою сторону.

— А? Добрый день красотка — говорю я ей машинально: — какими судьбами?

— Мы же с тобой в одном классе учимся — хмурится Мико: — я с тобой с утра здоровалась, что, не помнишь?

— Круто — замечаю я: — это я о том, что мы едва не столкнулись.

— Мне поговорить с тобой надо — говорит Мико: — я вчера с На-чан разговаривала, и она сказала, что ты выиграл.

— Да? — пытаюсь вспомнить момент, когда я выиграл. Не припомню. Помню, как Мидори-сан оборвала нас «на самом интересном месте». Помню, как Натсуми в какой-то момент перестала прикрывать грудь руками и… много чего помню в общем. В подробностях, в деталях, так, что ночью меня разбуди — нарисую. Но свой выигрыш не помню.

— Ну так вот. Говори, что делать. — немного краснеет Мико: — только ничего непристойного, помнишь?

— Не все так просто, красотка — говорю я: — мне сперва надо двумя словами с Натсуми перекинуться, чего-то я тут не понимаю… не помню, чтобы я вчера у всех выиграл, скорее — нас прервали. Не то, чтобы я требовал реванша, но и …

— Кента-кун! — возле моей парты вырастает староста и возмущенно глядит на Мико: — ты так и не выбрал себе клубную деятельность! У меня сроки! У меня отчет на этой неделе, а ты! Выбирай немедленно! — и на мою парту кладутся несколько буклетов. Наоми показательно не реагирует на вызывающий вид Мико, Мико в свою очередь — не обращает внимания на Наоми. У них паритет. В конце концов Мико — из черно-белых, а они вершина пищевой цепочки, но с другой стороны Наоми — староста и у нее есть некоторый иммунитет перед хищницами. Подождав некоторое время и убедившись, что Наоми не собирается оставлять меня в покое — Мико едва слышно фыркает и отходит от моей парты.

— На этот раз я тебя выручила — шепотом говорит староста, наклонившись ко мне: — но не всегда тебе будет так везти. Ты играешь с огнем, Кента-кун. Держись от Мико и всей их шайки подальше, а то сам знаешь…

— Спасибо, что беспокоишься обо мне, Наоми-чан — отвечаю я, перебирая буклеты: — я разберусь, не беспокойся.

— Был тут такой один — качает головой Наоми: — ты же помнишь рыжего Матэо? Которого из школы выгнали за поведение, несовместимое с высоким статусом учащегося нашей школы? А до этого — всем классом в него плевали? Потому что у него в шкафчике трусы половины девочек нашего класса нашли? Так вот, это их работа. Я только недавно узнала…

— Макиавелли и Медичи — киваю я: — поистине, в какой клубок интриг и заговоров я попал. А тут есть клуб политических интриг? Или например — юных карбонариев?

— Есть кулинарный клуб. «Бешеные Ножики» называется — говорит староста: — правда там они свинину не так часто готовят. Вот — она вынимает один из буклетов. Он как и остальные — просто напечатан на школьном цветном принтере. Картинка на обложке буклета изображает человечка в поварском колпаке и в фартуке с ножом. Если на западе символ повара — поварешка, то в Азии — это нож. На этой конкретной картинке — такой вот тесак повара, которым и покрошить, и порубить и, если боком положить и рукой надавить — и головку чеснока раздавить. Такой здесь называется «Накири» и как правило служит для шинковки овощей, но можно и им одним обойтись при готовке. Хорошее название у кулинарного клуба, думаю я, «Бешеные Ножики».

— А вот еще философский кружок — тебе в самый раз — говорит Наоми: — они там такие нерды, что даже не моются неделями. Называется «Бочка Диогена». Есть еще эти, которые любят мангу и аниме, есть те, кто волшебство и магию практикуют.

— Серьезно? Волшебство и магию? Они умеют колдовать?

— Нет конечно. — пожимает плечами староста: — они просто собираются и треплются про это, да еще съедают по пять пачек чипсов зараз и по две бутылки газировки. И пахнут.

— Тебя послушать, так никто из нердов не моется. — говорю я: — а еще какие клубы есть?

— Да любые! Можно хоть свой создать, только ты уже выбери что-нибудь, а то меня сенсей съест без масла и соевого соуса. — Наоми пожимает плечами: — серьезно, Кента-кун, это же несложно.

— Можно и свой клуб создать? А что для этого необходимо?

— Три подписи. Вернее — троих будущих членов клуба. Единомышленников. Иногда это бывает трудно. — поднимает голову вверх Наоми: — найти троих таких же идиотов. Но есть такие клубы, да.

— И все? — чешу голову я. У меня в голове возникает интересная идея. Все эти психологические посиделки с одноклассницами можно провести по статье «клубная деятельность», легализовав то, чем мы занимаемся. Будет проще в плане поиска помещения (а в Японии это головная боль), будет проще в плане объяснения «чего это вы все вместе тусите?». Создам свой клуб, назову… ну, допустим «Клуб Психологической Поддержки учащихся.» Обосную это «увеличивающейся психологической нагрузкой на организмы учеников школы» и необходимостью бороться с ней. У современных школьников действительно не жизнь, а постоянный стресс. Думается мне, что основную часть всего волнения за всю жизнь, всего напряжения и стресса — японцы проживают именно в школе. Потом жизнь более-менее устраивается, ложится в укатанную колею и длится до тех пор, пока в тесный ящик не положат и в крематорий не отправят. Потому что во взрослой жизни у большинства японцев все без особых потрясений — да, переработки, да ночевки на работе, да постоянные пьянки с коллективом в баре по пятницам, вечные карьерные интриги в коллективе и все это восточное «ты начальник, я дурак», но все же это — уже привычно. А вот школа — это филиал ада для неокрепших душ. Именно тут они учатся быть как все, не выделяться из толпы, нести последствия за свои действия, учатся быть агрессивными, чтобы отстоять свой кусок — как правило это относится к детям «привилегированных» родителей. Ну или молчать в тряпочку и глотать обиду, опуская голову — этому тоже в школе учат без всяких учителей. Тут они учатся сбиваться в кучки, подражать другим в этой кучке, даже если тебе это и не сильно нравится, но это лучше, чем остаться одному. Одному — небезопасно. Даже такой амбал как Дзинтаро — очень зависит от мнения коллектива и старается не дергаться на черно-белых или официальную школьную администрацию — например, старосту. Быть гордым и сильным одиночкой — такое возможно только если ты герой манги со сверхспособностями… и то, надумано как по мне. У супергероя тут же находятся все эти поклонники и поклонницы, союзники и наставники, девушки или парни… а что вы хотели — социальная динамика. Мы люди — социальные твари, а значит — постоянно агрессивные. В постоянных попытках поднять свой статус и опустить всех вокруг. Вырваться из этого круга сансары можно только путем Бодхисатвы — путем неучастия во всем этом и помощи окружающим в осознании тщетности бытия и, собственно, социального рейтинга тоже. Хм. А это мысль. Назвать «Клуб Нирваны» или «Клуб Пути Бодхисатвы». Не, не пойдет, придут буддийские монахи и обвинят в ереси. Хотя, буддийские монахи как раз самые ненасильственные ребята, но все же, зачем их расстраивать. Пусть будет Клуб Психологической Помощи. Или поддержки.

— Ты чего завис? — спрашивает у меня Наоми: — ты… вспоминаешь об этом, да? — и она краснеет. В Азии вообще и в Японии в частности — мода на белую кожу. Такую белую, чтобы аж прозрачную, чтобы все малюсенькие венки просвечивали. Это, если не брать феномен «гяру», которые наоборот — во всем Западу подражают и ходят такие загорелые, что на негритянок со странным разрезом глаз похожи. Но обычная девушка старается на солнце лишний раз без крема с предельным значением СПФ не показываться, не загорать и беречь свою белую кожу. Особенно на лице. Как результат — едва только японская школьница начинает смущаться, как только у нее едва-едва приливает кровь к щекам — как это тут же становится видно всем окружающим. При этом местные школьницы никак с этим явлением не борются, полагая его милым и все такое. Вот только полыхающие щеки и уши у старосты на весь класс видны, как огни маяка в ночной гавани. Демаскирует наш гамбит. С чего это наша отличница, комсомолка и общественная активистка начинает цветом лица на кумачовые стяги социалистической революции походить — могут и заинтересоваться в классе. Хорошо, хоть у наших альфа-прайм хищниц-сплетниц сегодня былого запалу уже нет, кучкуются в своем углу и жужжат что-то по-своему. Переваривают случившееся вчера, да. Завтра уже будут в норме и снова начнут круги описывать, но сегодня там внутренние разборки — Натсуми железной рукой установила порядок в прайде, приведя Мико к порядку и дисциплине. Мико в свою очередь — наводит порядок во втором круге, шипит чего-то на других девочек, рангом пониже. Там же, к моему немалому удивлению, периодически появляется и Хироши, он словно рыба-прилипала на больших хищниках — его никто не замечает.

— Ты об этом думаешь, да? — шипит старости, алея лицом, словно центральная улица провинциального города в СССР первого мая.

— Об этом? — сперва не понимаю я. Потом — догоняю. Она все переживает и переваривает сеанс одновременного раздевания. Для нее это стресс и ужас-ужас, который она еще и преодолела. В общем — воспоминание года и сенсация месяца. Объяснить человеку, что я не испытываю флэшбэки и посттравматический синдром из-за того, что видел ее без одежды — будет сложновато. И это та самая Япония, где в свое время общественные бани не делились на мужские и женские, испортила самураев христианская мораль и запрет на обнаженное тело.

— Нет, не думаю. — отвечаю я: — я думаю о том, что хочу своей клуб создать. Будет Клуб Поддержки или Клуб Помощи. Вот.

— А… чем заниматься будет такой клуб? — перестает краснеть староста. Вот как только о деле начали разговаривать — так кровь от щек отлила и видимо куда-то в мозг направилась.

— Клуб Психологической Поддержки например — говорю я: — чтобы народ у нас с мостов не бросался и не вешался. Или в хикикомори не превращался. Так сказать, психолого-социальная поддержка друг друга.

— Ооо… — староста зависает на несколько секунд: — интересная идея.

— Думаю, три подписи я найду — задумываюсь я: — надо бы поговорить…

— Тебе нужна будет одна подпись — заверяет староста: — всего одна. Потому что одну ты поставишь, одну — я, вот уже две.

— Хм — я смотрю на старосту пристально, и она снова краснеет.

— И не потому, что… а потому что я староста! — выпаливает она: — вовсе мне неинтересно, что ты там делать будешь! Кроме того, без меня у тебя ничего не получится, надо еще в учительской обосновать необходимость такого клуба и помещение выбить!

— Одна подпись значит. Считай, что у меня такая подпись уже есть — говорю я, глядя на то, как за первую парту возвращается Томоко. Перемена короткая, а я так и не успел даже ноги размять.

После четвертого урока возле моей парты появляется Хироши. С преувеличенно корректным видом кладет на парту булочку с якисобой и баночку с газированным персиком. «О хой!» — гласят развеселые иероглифы на баночке «Бодрящий персик дома и на работе!». Еще на баночке нарисован толстый кот в белой полумаске и синем цилиндре. Выбор рисунка всегда вызывал у меня недоумение, но вкус мне нравится. И булочка еще теплая. Теперь про булочки с якисобой. У нас в школьном буфете продаются такие вот и они неимоверно вкусные — но только когда совсем свежие, с пылу, с жару. Делают их в ближайшей пекарне, делают немного и привозят только после четвертого урока и всегда в буфете за ними давка. Потому Кента эти булочки и не любил. Вернее, как — любил есть, но толкаться в очереди за ними — не любил. А тут ведь как — любишь кататься, люби и саночки возить. Очередь сама по себе занятие малоприятное, а для социально неловкого Кенты всегда существовал риск напороться на лишние неприятности прямо там, в очереди за булочками. Так что школьные булочки, свежайшие булочки с якисобой Кента практически и не пробовал. А тут — второй день подряд они на парте появляются и главное — как Хироши умудряется их заполучить еще до того, как все в буфет за ними побегут? Черт с ним, с газировкой — ее-то можно и в портфеле держать, но булочку… свежую, в запотевшей пластиковой упаковке, еще теплую…

— Хорошая идея — говорит Хироши, садясь за соседнюю парту, под возмущенный «Хэй!» моей соседки, которая едва успевает встать.

— Извините его — обращаюсь я к ней: — он третий день как с пальмы слез, еще не в курсе что у людей все по другому чем у макак.

— Хмпф! — фыркает соседка, топает ножкой, выражая негодование и убегает с подружкой. Им еще в очереди в буфет стоять, длинная перемена же.

— И чего ты перед ними расстилаешься — прищуривает глаз Хироши: — это ж никто и звать никак. Планктон.

— Уж такой Макиавелли как ты должен знать, что ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как вежливость — отвечаю я: — ты же у нас мастер интриги и манипуляции.

— Я-то знаю — откидывается назад Хироши: — а вот ты когда это узнать успел? Раньше ты так себя не вел… тебя мастер пути дао покусал?

— Много вопросов задаете, господин Хироши — говорю я: — у меня подростковый кризис со всеми вытекающими. Плюс влюбился я в нашу Мидори-сан. Так что основания имеются. Ты лучше скажи, чего тебе надо, демон?

— Как чего — не смущается «демон»: — друга лучшего угостить булочкой. Побаловать тебя напитком газированным да беседой дружеской, Кента-кун. Кто как не я, твой лучший и давний друг, может заметить, что на душе у тебя и поддержать словом добрым да едой и питьем? Верно говорил поэт Басё, что тот, кто в морозный день нальет чашечку теплого сакэ — на момент ближе матери становится…

— Отравлено? — я разворачиваю булочку и нюхаю ее. Пахнет аппетитно, вкусно пахнет, прямо скажем. Запах свежей сдобы, приправы и едва уловимый аромат каменной печи… слюнки текут.

— Что ты сделал с булочкой, ирод? — спрашиваю я, подозрительно разглядывая ее со всех сторон: — иголок туда напихал? Мышьяк? Стрихнин? Кокаин?

— Все-таки подозрительный ты стал, Кента-кун — огорченно вздыхает Хироши: — тебе от чистого сердца дары приносят, а ты так реагируешь. Обидно и больно сердцу моему.

— Нет у тебя сердца — отвечаю я: — у тебя там центробежный насос стоит. Ржавый. Говори, чего надо, а то у меня сейчас артерия в голове лопнет от паранойи. Чтобы сам Хироши-кун, мастер интриги и заговора мне что-то да принес просто так… завтра снег выпадет.

— Раньше с тобой проще было — говорит Хироши: — проще, но скучнее. А теперь, зато с тобой не соскучишься. И… если бы тебе нужна была моя подпись — я бы поставил, имей в виду. Только… — он бросает взгляд на пустую первую парту, где сидела ушедшая обедать Томоко: — только я так понимаю, что проблем в том, чтобы найти себе участника в клуб у тебя нет.

— Что же… я это ценю — я осторожно кусаю булочку. Какая вкуснота. При всех своих недостатках Хироши знает, как найти ключ к человеку. Да, булочка после четвертого урока — это самый нечестный ход. Я и так на него сердиться не могу, уж больно умело он умеет на тормозах все спускать… а уж после булочки. И газировки.

— Так что — хороший ход, Кента-кун — добавляет Хироши, пользуясь тем, что я пока занят — открываю баночку с газированным «Бодрящим персоком»: — очень хороший. Я тебе в клуб найду клиентов. Кстати, по Уставу школы, вы можете брать деньги за свои услуги — как, скажем, швейный клуб. Только не с участников клуба.

— Вот как — удивляюсь я. Тут, оказывается, с младых ногтей учат денежку считать. И то верно — скажем костюм для косплея заказать в школьный клуб — самое оно и для заказчика (чтобы в ателье не идти, где дорого) и для швейного клуба (какие-никакие а деньги и повышение квалификации).

— Пятьдесят процентов … — начинает было Хироши и я закашливаюсь, подавившись газированным «Бодрящим персиком» и его наглостью.

— Десять не больше! — выдавливаю я из себя, откашлявшись.

— Тридцать и я оказываю твоему клубу услугу!

— Еще и клуба никакого нет! — возражаю я: — какой смысл торговаться? Пусть пятнадцать будет!

— Если Наоми-сан пошла в учительскую за клуб хлопотать — значит будет. — нимало сумняшеся отвечает Хироши: — ты где такого специалиста по маркетингу найдешь? Я тебе такие заказы подвезу, что закачаешься… тридцать процентов с каждого заказа — это сущие гроши!

— Да уж, ты специалист встречи организовывать — киваю я, стараясь вместить в каждом слове столько сарказма, что и слов-то за сарказмом не слышно: — это уже моя задача выжить после твоих достижений по маркетингу. Ты не стесняйся, сразу Сатану приглашай, чего уж там.

— Чем больше достижения, тем больше испытания — так Далай-лама говорит — отвечает мне Хироши: — а темнее всего перед рассветом. И вообще, испытания даны нам для усмирения себя и укрощения своего дурного нрава. Все же хорошо получилось, ты жив, пациент тоже, чего тебе еще? Тридцать.

— Вот сейчас как дам по голове — перехожу я к более веским аргументам: — ты у меня еще за прошлый раз в косяках, а нрав у меня и вправду лучше не становится. Особенно в твоем присутствии. Пусть будет двадцать… хотя на мой взгляд мы тут рассчитываем на шкуру непойманного барсука.

— Как говорит Будда — терпение есть лучшее средство от гнева. — отвечает мне Хироши: — двадцать пять и по рукам. Я и так себя через колено поломал, но только потому, что ты мне нравишься, Кента.

— Надеюсь только в платоническим смысле — ворчу я: — сперва надо клуб открыть.

— Откроешь — пожимает плечами Хироши: — обязательно откроешь. У меня уже список клиентов есть. Деньги заработаешь. Ты же перчатки себе хотел купить, верно?

— Изыди, змей-искуситель — машу я рукой: — за булочку спасибо, но по процентам потом разговаривать будем. Как предмет разговора будет.

— Хм. Хитрый — жмурится Хироши: — ладно тогда. Подумай. У меня очередь к тебе уже есть… будет обидно, если ты деньги упустишь… и знакомства. Ты же как вампир — кого укусил, та в твою свиту сразу входит… думаешь я не заметил? Тебе же выгодно, если укушенных больше, так ты свою вампирскую власть раньше распространишь.

— Хм — в свою очередь хмыкаю я и смотрю на Хироши с уважением. Вот тут-то бы и пригодилась фраза «как и ожидалось от Хироши-сана!» Наблюдательный, умный — вот только трепло и покрасоваться своим интеллектом любит, а так — настоящий разведчик. Двойной агент.

— Если ты считаешь меня страшным вампиром, то сам-то не боишься под влияние попасть? — спрашиваю я наполовину шутливо.

— Не — машет он рукой: — во-первых, как говорил Сиддхартха Гаутама Будда — весь секрет существования заключается в избавлении от страхов.

— И откуда ты столько про Будду знаешь…

— У меня семья религиозная — пожимает плечами он: — а во-вторых ты ж только девушек кусаешь. У тебя в свите только девчонки. Это вообще-то называется сексизм. Вампиризм-сексизм. То есть вот ты, например вампир и ты кусаешь только красивых молодых девушек. А как же некрасивые? Или немолодые? Толстые там? Мужчины? Старики? Дети? Что за избирательность по половому признаку? Думаю, что современных вампиров за это бы осуждали.

— Кента-кун. Хироши-кун — возле моей парты с надкусанной якисобой и открытой банкой газировки — появляется Натсуми. Она аккуратно кладет на мою парту лакированное черное бэнто. Вообще-то бэнто — это даже не коробочка, это скорее упакованная еда, такие вот коробочки продаются тут везде, есть из пластика, есть из бамбука или дерева, но есть и такие вот — настоящие произведения искусства, из дорогих пород дерева, лакированные, на некоторых — рисунки, животные, сценки из жизни, пейзажи. На коробочке Натсуми — нет ничего. Черная лакированная поверхность. Но эта кажущаяся простота кричит о вкусе и дороговизне. Как там говорила староста «ты знаешь, кто у нее родители?». Не знаю я. Что более удивительно — никто в классе не знает. Нет, кто мои родители тоже никто не знает, но это только потому, что я никому не интересен и родители мои тоже. А вот Натсуми…

— Мое почтение, Натсуми-сан — говорит Хироши и испаряется в воздухе, оставляя после себя отчетливый запах серы, словно только что мелкого беса прогнали.

— Я вижу, ты уже начал — говорит она, открывая свой бэнто: — мог бы и дождаться.

— Эээ… — я был бы меньше удивлен, если бы она на столе танцевать начала без бюстгальтера. Потому что это еще можно объяснить, а вот то, что альфа-прайм черно-белых хищниц на большой перемене подсела ко мне за парту бэнто покушать — это из разряда необъяснимого. Для всех остальных. Понятно, что, между нами, после вчерашнего осталось что-то недосказанное, понятно, что заинтересовалась наша Натсуми, что это такое — не проглатывается, еще и упирается. Но это для нас. Для широкой общественности — непонятно. А я привык, что тут на широкую общественность очень большое внимание обращают. Вон, мы с Томоко — на улице или дома у меня — близки, а в классе вид делаем что незнакомы вовсе. Шизука вовсе на меня глаз в классе не поднимает, Наоми наши разговоры под деловые маскирует… а эта…

С другой стороны, она-то может себе позволить, она — альфа-прайм и только что в своей стае порядок навела, у нее есть возможность вести себя как захочет, она наверняка даже легкий кайф испытывает от возможности утереть нос «широкой общественности».

— У нас осталось дело… неразрешенное — говорит Натсуми, доставая из коробочки длинные черные палочки: — и я собираюсь его разрешить. Сегодня вечером после школы?

— Извини — говорю я: — у меня сегодня тренировка. Нобу-сенпай просил помочь…

Каким образом мой «Клуб Психологический Помощи и Поддержки Учащихся» превратился в это? Я смотрю на бумажный лист заявления о основании клуба в рамках школьного устава. Нет, подписи на месте — моя, Наоми и Томоко, но название наверху! Прежнее зачеркнуто и вымарано белым корректором, а на его месте убористым почерком старосты выведены несколько иероглифов.

— Потому что иначе нам бы не дали комнату — оправдывается Наоми: — и вообще слишком серьезные клубы привлекают много внимания. С таким названием официальным — мы бы на карандаше у всего педагогического совета были бы. Психологическая помощь и поддержка учащихся — это что, «значит, что школа и педагогический коллектив не следят за психическим здоровьем и благополучием учеников?» — передразнила она кого-то.

— Да, но… — поперек листа стояла синяя печать «одобрено». И клубное помещение нам выделили — в старом корпусе, там все равно комнат пустых полно. Надеюсь, не кабинет химии старый — от него у меня до сих мурашки по коже. Вот чего стоило Шизуке нормальных ножиков прикупить, продаются тут всякие, я видел.

— А с таким вот названием никто к нам не прицепится! — добавляет староста, разглаживая листок заявки от учеников: — подумают, что мы такие же лунатики как эти, с клубом «Высшей Магии» или «Вечного Сияния Манги».

— Да и хрен с ним — в конце концов я смиряюсь с неизбежным: — название не главное. Главное, что у нас будет помещение и возможность собираться вместе без дополнительных усилий и средств. Проще будет. А название… — я смотрю на листок заявки. Как вы яхту назовете — так она и поплывет, говаривал Христофор Бонифатьевич, а здесь, конечно, не Беда, но близко. Клуб Экзорцистов, как вам? Изгоняющие дьявола, борцы с темными силами, ведьмаки районной школы, заклинатели духов и прочие Константины… конечно, у Хироши будут сложности по поиску клиентов, но и хрен с ним и его клиентами. Не для него и не для них все это. Достаточно и того, что мы сами сможем наконец регулярно заниматься выпрямлением кармы окружающих меня девушек, во избежание Армагеддона и Апокалипсиса, четыре всадницы которого уже скачут вокруг. И круги сужают, да.

— Хрен с ним, с названием — прохожу я все пять стадий принятия за несколько секунд. Наоми облегченно вздыхает.

— Я думала, ты сердиться будешь — говорит она: — но иного выхода не было.

— Да ладно — отвечаю я, но беру себе на заметку, что староста — в состоянии самостоятельно принимать решения в сложных ситуациях, опираясь исключительно на собственный опыт и готова нести за эти решения ответственность. Из нас всех, пожалуй она самая зрелая будет. Понятно, что она у нас староста, — такой староста и должна быть. Значит у меня в клубе Экзорцистов будет нехилая такая помощь и поддержка. Вернее — это я у нее помощник буду, согласно бумагам — она председатель. Тоже ничего против этого не имею, она лучше взаимодействие с администрацией школы выстроит, но вот самостоятельное принятие ей такого решения в свою очередь говорит о том, что психологию школьников наша староста не очень понимает. Поскольку я на самом деле не соответствую психологическому возрасту своего тела, то мне не обидно. Наоборот — удобно. Но вот школьнику, который сам придумал идею про клуб, — на выходе и название поменять и самой во главе стать — тут можно и чувствительные струнки задеть. Она все еще смотрит на меня настороженно, поэтому надо дать понять, что все в порядке.

— Хорошо, что ты председатель клуба. — говорю я: — У тебя лучше получится с бюрократией школы дело иметь. И помещение уже выбила, молодец.

— Я попросила пустой кабинет директора — бывший кабинет директора в старом корпусе — говорит Наоми, торопясь показать свою полезность: — там и потеплее и света больше. И сам по себе он небольшой, если обогреватель зимой ставить. Нам разрешили туда чайник принести и микроволновку, если есть. Плитку не разрешают, говорят, что спалим старый корпус, никому не разрешают. Но можно котацу поставить и уроки делать после школы всем вместе. Много чего можно. Жалко, холодильника нет. — она приставляет указательный палец к подбородку и задумывается. Хозяюшка.

— Главное, что есть где собраться, а остальное приложится — говорю я, понимая, что с такой как она мы без чая и печенек к нему не останемся. Быт будет налажен.

— Надо будет с Томоко-чан поговорить — не унимается староста: — может она чего принести сможет. И с этой… третьей. Ты же ее тоже пригласишь?

— Посмотрим — говорю я: — у нас впереди много работы и чем больше у нас времени, тем лучше.

— Ладно, я пойду чайник выберу — говорит Наоми: — ключи возьму и проверю как там все. Надо будет сегодня вечером уже там полы помыть и вообще посмотреть.

— Ты уж извини, Наоми-чан, но сегодня у меня не получится — говорю я: — у меня сегодня встреча в спортзале, тренер попросил помочь.

— Ничего — машет она рукой: — я Томоко-чан попрошу помочь. Тогда завтра там в первый раз и соберемся, а сегодня мы с ней приберемся — и новоиспеченный председатель Клуба Экзорцистов отплывает от моей парты в сторону парты Томоко.

— Это… — раздается голос и я поворачиваюсь к его источнику. Мы с Дзинтаро пришли к негласному соглашению о том, что мы друг друга игнорируем. Не замечаем, даже если рядом стоим. И уж тем более не обращаемся друг к другу. Потому вид у него самый задумчивый. Он разглядывает школьный двор через окно, словно древний оракул, готовясь найти истину во внутренностях жертвы, обожжённой лопатке молодого барашка или кофейной гуще — на чем там обычно оракулы гадают?

— Не стоит тебе сегодня через главные ворота идти домой — говорит оракул-Дзинтаро, внимательно изучая остатки деревья в школьном дворе: — неприятности… возможны.

— Какого рода? — уточняю я, в свою очередь начав изучать изгибы деревьев. Если долго приглядываться, то можно найти в этом что-то эротическое. Наверное.

— Аки-кун… — отвечает оракул. Он, как и все оракулы — ничего хорошего не предвещает. У них профессиональная этика — говорить только в негативном ключе. Вы все умрете, говорят они обычно и уж это предсказание всегда правдиво. Нет, что хорошего предсказать. Например — в следующую субботу у тебя, Кента, будет страстный секс со школьной медсестрой, ты найдешь миллион йен под подушкой, сможешь основать первое в мире котокафе и купить мотоцикл. Нет, обязательно надо настроение испортить. Тебя у ворот ждет Акихиро, который хочет по голове надавать — вот это пожалуйста, за здрасьте.

— Он узнал, где ты учишься и привел своих ребят — говорит Дзинтаро, глядя во двор: — пройти на территорию они не могут, но подождать у ворот — вполне.

— Вот же… — морщусь я и мысленно раскладываю карты на зеленом сукне. С одной стороны ничего страшного пока не случилось и в своей способности договорится с кучкой школьников я более чем уверен. С другой стороны, у меня сегодня еще тренировка в зале, на которой Нобу-сенпай убедительно просил показать Куперу что у него впереди еще столько удивительных открытий и возможностей. Так что сегодня у меня день занят, хотя и Натсуми-тян хотела мне до конца свои прелести показать… или что она там хотела. И если уж у меня хватило сил отказать красивой девушке в обнажении, то уклониться от разговоров по душам с Акихиро и его компанией — тоже хватит. Значит, пойду через дырку в заборе.

— И через дырку в заборе не ходи — предостерегает меня Дзинтаро: — мало ли. Все через эту дырку ходят, значит все про нее знают. Аки — не глупый. Он позер и хвастун, но не дурак.

— Вот как? — задумываюсь, а может все-таки не прятаться, а выйти и поговорить?

— Ты как-то в тот раз от нас ушел — говорит Дзинтаро: — вот так и иди. — он поворачивается ко мне и я вижу у него здоровенный синяк под глазом. Хочется поднять руки и сказать «это не я». Мы же мужчины, у нас не принято всплескивать руками и охать «кто тебя так».

— А я смотрю, ты умеешь располагать людей к себе, Дзинта-кун. — говорю я, разглядывая его синяк.

— Пф — выдает тот, скрестив руки на груди. Насчет того, откуда получил синяк и при каких обстоятельствах — не говорит. Я догадываюсь. Но ничего не говорю, продолжая созерцать школьный двор и эротические изгибы ближайшего дерева. Наверное — сакура. Японцы их обожают, сажают везде где только можно.

— И сколько их там? — спрашиваю я через некоторое время.

— Восемь человек — неохотно отвечает Дзинтаро. Ага, ну вот все и сошлось, думаю я. Откуда он может знать, сколько их там, если не выходил за ворота? Значит наш уважаемый Дзинта-кун решил по-быстрому свалить после уроков в игровой клуб или в караоке, куда там он ходит, но на выходе его тормознули. Оттуда и синяк на лице. Ох, не умеют работать аккуратно, оставляют ненужные следы, столько возможностей сделать человеку больно, зачем по лицу-то бить? Сразу видно же.

Еще раз думаю. Взять Дзинтаро и перелезть забор по дереву, как тот раз с Томоко? Как-то стыдно даже. Колеблюсь. С одной стороны, никто и никогда не идет в ловушку, в засаду. Любое сражение следует принимать именно на своих условиях, а когда тебя ждут… когда имеют возможность подготовиться…

С другой стороны, чего уж теперь, бегать от этого Аки, что ли? Крайний вариант, самый крайний, ну поколотят меня. Что, прямо никогда не били, что ли? Есть, конечно, варианты эскалации, когда я начну им по мордам давать, а кто-то ножичек вынет, но в это я не верю. И Аки и его друзья — школьники, поколотить — это да, а вот ножом — вряд ли.

В общем и целом, лень мне от них бегать, вот. И мысль о том, как мы с Дзинтаро вдвоем по ветке карабкаемся, а потом помогаем друг другу слезть, — заставляет меня закатить глаза и покачать головой. Уж нет.

— Пойду-ка я с этим Аки поговорю — принимаю решение я: — чего он от меня хочет.

— Дурак — говорит Дзинтаро: — они тебя побьют.

— Ну и пусть — пожимаю плечами и собираю портфель: — ради бога. Как говорится — бог в помощь и все такое. Все эти ваши социальные танцы меня сильно не волнуют. По крайней мере они могут попробовать.

— Ты идиот — выносит вердикт Дзинтаро: — и я закончил с тобой разговаривать — он разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед.

Как только я выхожу во двор — рядом со мной оказывается Мико. И Кэзуки. И Натсуми. Хищницы пристраиваются параллельным курсом, курсом сопровождения конвоя и пока неясно — союзного или враждебного. Никто из черно-белых ничего мне не говорит, даже не смотрят в мою сторону, но идут параллельным курсом, не отставая и не обгоняя. Трещотка Мико не затыкается не на секунду, они что-то обсуждают. Что-то отвлеченное, типа «какие каблуки нынче в моде» и «а ты видела какая у нее челка?! Ужас!».

Так как наши социальные киты-убийцы не реагируют на мое присутствие — я тоже решаю их не замечать. Так, кивнул, в знак того, что их вижу и пошел своей дорогой. Так что к школьным воротам я подошел с эскортом в виде троих школьниц.

По ту сторону ворот стояла кучка парней в форме другой школы. Я в этих гербах, цветах и полосочках не разбираюсь, но тут же целая иерархия и учащиеся Академии Мэй стоят на самой ее вершине, а какая-нибудь муниципальная тринадцатая школа из Гизы, соответственно находится в самом основании этой пирамиды. На мой взгляд крайне глупо на разборки в другую школу в своей униформе приходить. Вы же будете выделяться как богомол в муравейнике. И потом — каждая собака будет знать, что приходили чужие, будет знать из какой именно школы и… со всеми вытекающими. Так что, даже если и пырнут сегодня кого ножом — это будет незапланированная акция.

Я сразу же направляюсь к кучке парней из другой школы, не дожидаясь, когда меня позовут. Тут надо быть проактивным, идти впереди сценария.

— Эй! — говорю я, подходя к ним: — Акихиро с вами? — кучка расступается и выходит сам Акихиро. На вид вроде ничего страшного — ни синяков, ни выбитых зубов. Что было — зажило. Вот и прекрасно.

— Ты думал, что… — начинает было он заготовленную речь, но она уже звучит не очень, потому что нет эффекта неожиданности. Заготавливать такие речи вообще признак дурного тона, как на мой взгляд. Ты сперва все сделай, а потом языком трепись.

— У тебя ко мне дело? — перебиваю его я: — Выкладывай.

— Ты думал, что… — все же пытается он озвучить свои апрельские тезисы, но у него это не получается.

— А? — снова перебиваю его я: — не слышу?

— Ты же…

— Так есть дело или нет? Чего надо-то?

— Но…

— Значит есть. Так чего ты мычишь? Говори, что надо! — своим напором, вербальной агрессией я уже подавил его, он думал, что в окружении его ребят я буду скованней, а он — наоборот, получит преимущество. Вот только это палка о двух концах и обоюдоострый меч — я могу опасаться, что они на меня накинутся, а он — того, что упадет в глазах своих же. И так как я не боюсь, что на меня накинутся, то у меня преимущество. Почему я не боюсь? Да потому что ситуация именно такая, что никто на меня не накинется, если соблюдать условия и правила. Это ритуальные разборки и задача Акихиро тут — поднять свой статус. Задача этих шакалов рядом с ним — наблюдать за этим. Как только вызов будет брошен всем, всему коллективу — тогда возможны эксцессы, но до тех пор — это гладиаторские бои на потеху публике. То есть шакалы не вмешаются, если мы будем драться один на один, и я одержу убедительную победу. Шакалы вмешаются, если я буду нарушать правила поединка, топтать ногами поверженного или если бы у меня изначально не было бы статуса — тогда можно было бы пинать меня толпой. Но так как у меня и Акихиро уже была история и так как он сам поставил вопрос «давайте я его проучу» — тем самым он наделил меня субъектностью. Я уже не безымянный чмоня из другой школы, я — тот, кого надо проучить, кто заслуживает по меньшей мере выйти один на один. А это безусловное повышение статуса. В этой ситуации наброситься на меня толпой, значит признать слабость.

— Драться хочешь? Так не проблема — развожу руками я: — давай. Один на один, кулак на кулак, как и учил меня мой папочка. Только вот не сегодня. Сегодня у меня уже бой назначен. Подождешь до завтра.

— Что? — Акихиро наконец приходит в себя и поправляет свои очки: — Я не собираюсь ждать!

— Какой нетерпеливый! — звучит голос, и все оборачиваются. Мико. Я уже и забыл о черно-белых, а вот они ничего не забыли и сейчас приблизились к нам.

— Мальчики, а что тут происходит? — прижимает палец к подбородку Кэзука: — Вы такой толпой на Кенту-куна хотите напасть? Потому что он такой страшный или потому что вы такие трусливые?

— Они не могут быть трусливыми, посмотри, Кэзука — говорит Мико: — это же форма Академии, они там жуть какие смелые. Сама подумай на нашего Кенту-куна — всего ввосьмером! Не двадцать, не сорок человек, а всего восемь! Отчаянно дерзкие парни… у меня от таких просто голова кругом.

— Как?! Всего восемь?! — картинно прикладывает ладошки к щекам Кэзука: — да они просто сорвиголовы!

— Что? Кто вы такие вообще и что вам надо?! — говорит Акихиро, говорит с явной агрессией, и я расслабляюсь. Нельзя рычать на хищников, Аки-кун, если рядом с тобой огромный зверь — ты просто замираешь и делаешь вид что ты мертвый и иногда это действует. Хищник теряет к тебе интерес, потому что он — хищник. Его не интересует падаль. Ему нужно живое, сопротивляющееся мясо. Вот как ты сейчас, Аки-кун.

— Кто мы такие? — звучит новый голос. Альфа-прайм вступает в игру, в голосе Натсуми легкий холодок и высокомерие: — Кто ты такой, мальчик? И что ты делаешь на улице без взрослых?

— Надо будет в полицию заявить — подхватывает Кэзука: — столько мальчиков и все без мамочек, еще потеряются.

— Кстати, я уже номер набрала — Мико показывает, что у нее на телефоне стоит быстрый набор на горячую линию полиции: — что им сказать? Что ученики Академии опять потерялись?

— Сато, Судзуки, Кудо, Накамура, Хиго, Танаки, Кимура — я вас вижу. — говорит Натсуми: — надеюсь вы не будет мне тут проблем учинять?

— Ээ… — выдавливает из себя Акихиро, только сейчас начиная понимать масштаб проблем. Да, не на тех ты гавкать начал, я уж лучше шляпу свою съем, чем на Натсуми-чан и ее подружек-хищниц рот открою. Они в социальной среде как рыбы в воде, нет, как киты-убийцы в океане. Потные разборки мальчиков за социальный статус им неинтересны, но если надо будет кого прикопать под коврик — глазом не моргнут. И в отличие от нас — им нет нужды соблюдать правила. Вызовут полицию, навешают на Акихиро всех собак и уйдут домой, довольные собой. А вот у Аки и его друзей — серьезные проблемы могут начаться. Восемь человек из другой школы пришли — зачем? Ясен пень — разборки учинять. Кто поверит, что это тройка школьниц на них напала? Я имею в виду — вербально. Единственный способ для Аки победить этих троих — если бы разборки происходили в каменном веке и никого вокруг не было бы. Грубой физической силой. Но в обществе, с его законами и стереотипами у него нет шансов. Тем более, что Натсуми легко перечислила фамилии всех присутствующих — а это значит, что они уже у нее в кармане и зависят только от ее милости. Вот попадет ей вожжа под хвост, кивнет она Мико, а та — в полицию позвонит… да сдаст их всех скопом. Конечно, никто никого не посадит, но посидеть в полиции до выяснения — уже неприятно, а то, что потом полиция обязана об этом в школу доложить и с родителями беседу провести… в общем понятно, что ничего хорошего.

— Что тут происходит? — еще один голос у меня за плечом. Шизука. Она уже сделала выводы и сейчас носит с собой в портфеле нормальный нож. Хороший такой клинок, я видел. Конечно, кухонный, иные здесь не продают, но все равно очень хороший.

— Кента-кун, Натсуми-сан, вам нужна помощь? — Наоми.

— Аки-кун — я смотрю прямо в глаза Акихиро и вижу, что тот готов сдаться. Ему уже хочется выйти из ситуации с минимумом потерь.

— Как я уже говорил у меня сегодня уже встреча назначена в школе бокса. Но если ты все еще хочешь со мной подраться — приглашаю тебя туда. Там ты сможешь реализовать свои мечты и набить мне морду совершенно легально. Если сумеешь, конечно.

— Интересно было бы посмотреть — говорит Мико: — а что, Академики так умеют? Когда не восемь на одного?

Карьера. Деньги. Успех. Слава. Как много из бойцов низовых дивизионов никогда не достигают ни одного ни другого, ни третьего? Как много из них живут с болью в голове, потерей памяти, растяжением связок и ломотой в суставах к непогоде? Наверное — слишком много. Мир боевых единоборств такой же безжалостный, как и мир видеоблогеров, например, где все знают одного-другого, который зарабатывает миллионы, и никто не знает миллионы тех, кто старается, но у них не выходит. Нет, погодите, быть видеоблогером — не значит постоянно пропускать удары в голову. Или быть айдолом, например. Когда в последний раз вы видели айдола с Альцгеймером? С сотрясением мозга? На обезболивающих? В любом случае аналогия тут понятна — профессиональный спорт безжалостен, а шансы хотя бы заработать на хлеб таким образом — ничтожны. Большинство бойцов занимаются скорее «для себя», хотя каждый, конечно же, хочет однажды стоять на пьедестале почета. Возраст для профессионального спорта имеет огромное значение и начинать всегда немного поздно — как говорят тренеры.

Купер, он же Такаши — был одним из тех, кому повезло. Он молод, он силен, он еще не получил никакой травмы, мешающей его карьере. Более того, случилось чудо — его заметили. И с ним подписали контракт. Пока испытательный срок, но все же. «Арматор» — фирма солидная, его уже начали раскручивать на региональном уровне. И вот тут, по словам Нобу, наш Купер и начал берега терять. На тренировки не приходит, вечеринки закатывает, пить стал… больше обычного. А надо тут сказать, что «Арматор» контракт не только с ним, но и со «Школой Бокса Иназавы» подписал и этого зазвездившегося бойца нужно было привести в порядок уже к следующему месяцу, когда у него бой в Киото. А он с какими-то девками в зал завалился, да еще и пьяный. В общем, хотел Нобу-сенпай сам с ним поговорить, а потом постоял со мной в паре и решил — пусть вон новенький с ним перетрет. Какой педагогический талант, сразу видно. Педагогический дар во мне Нобу-сенпай заметил сразу после легкого нокдауна, а ведь он сто двадцать кило весит, нелегко такому голову повернуть, у него шея с два моих бедра будет.

— Эй, Купер! — кричит Нобу-сенпай через зал: — твой спарринг-партнер пришел! Ты только не убей его! — и толкает меня в спину. Вздыхаю. Оборачиваюсь. На лавочках вдоль окна-витрины сегодня тесновато. Там сидят трое наших хищниц в своих школьных юбочках, Мико хихикает и что-то показывает Кэзуке, Натсуми тут же выписывает ей легкий подзатыльник. Дарвинизм во всей его красе. Чуть отодвинувшись от трех девушек (на приличное такое расстояние) — сидит Аки-кун и трое его друзей. Остальные откололись по дороге, соскучившись и на «дела» сославшись. Конечно, рассчитывали на короткое шоу у школы, а вышло не пойми что, да еще и долго все. По другую сторону от прайда китов-убийц социального океана школы — сидит Наоми, сидит Шизука. Томоко нет — она ушла пораньше. Староста хотела с ней вместе прибраться в нашем новом клубном помещении, но ей домой было нужно и договорились — все завтра.

Но меня лично больше волнует Шизука и ее ножик. Потому что я помню, что Аки-кун — также ее кумир и возлюбленный, хоть и не подозревает об этом. При всей своей неколебимой вере в психологическую устойчивость Шизуки, я все же не могу сдержать мысли о том, что она может и пырнуть. И самый главный тут вопрос — кого? Меня ли за то, что замарал светлый облик Аки-куна, или его, потому что от любви до ненависти один шаг и этот шаг ею почти был сделан. Надеюсь, что она все же усвоила мои уроки насчет «не уверен — не режь» и «перед любым убийством подумай, что будешь делать с телом». Если усвоила, то я спокоен. Кого бы она ни захотела зарезать — сейчас она это делать не будет. Это уже потом, когда я один домой пойду, темными переулками — имеет смысл оглядываться через плечо и прислушиваться к легким шагам за спиной.

— А чего так? — раздается голос Купера-Такаши. Он уже разогрелся у снарядов и вспотел, скинул с себя мастерку и остался в темно-синей майке с номером четыре на груди с надписью на английском — что-то про баскетбольную команду Университета Кентукки. Нобу что-то говорит ему про то, что надо бы иногда и с молодежью встречаться и вообще, темные лошадки могут и удивить, нельзя нос задирать. Вот, этот например — он тычет в меня пальцем — очень способный. Да я даже поставлю парочку шотов в баре, что он два раунда с тобой простоит. Еще один интриган, а на вид такой простой, рубаха-парень, прямой как бульдозер и бесхитростный как якорь. Но нет. Нобу-сенпай аккуратно заводит Купера в ловушку и подсекает его на споре.

— Хорошо — пожимает плечами Купер и тычет в меня перчаткой: — если вот это простоит хотя бы раунд — угощаю тебя в баре.

— А если все три раунда? — прищуривается Нобу. Эти двое продолжают говорить так, словно меня тут нет. Словно я вещь. Шкаф для одежды, снаряд для тренировки. Это выводит из себя. Должно выводить. Но мне плевать. Сплоченные сообщества людей, вроде спортсменов высокого класса — всегда закрытые. Если ты хочешь, чтобы тебя увидели, как человека, как личность — ты должен сперва доказать это. Тут ничего не дается даром.

Наконец все условия обговорены, и мы с Купером выходим на ринг. Нобу любезно соглашается быть рефери на ринге, угловым у меня стоит Отоши, его глаза выпучены так, что вот-вот из орбит вылезут.

— Слышь, Кента! — говорит он: — познакомь меня с ней, а?

— Ты думаешь сейчас самое время? — спрашиваю я, давая понять, что я вообще-то на ринге стою, у меня на руках перчатки и на голове — шлем: — Капу.

— Конечно! — удивляется он, подавая мне капу: — А то потом тебе Купер по башке даст и ты все забудешь. Он же дурной на ринге, а тем более они с Нобу поспорили… ой, что будет… ты уж постарайся голову поберечь.

— Мхм — отвечаю я содержательно. Трудно выражать сложные философские сентенции с капой во рту. То есть — можно, но приходится прикладывать дополнительные усилия.

— Ладно, удачи. — он хлопает рукой меня по шлему. Киваю. Оборачиваюсь.

— Готовы? — Нобу-сенпай, хитрый лис зала Иназавы стоит, окинув оценивающим взглядом сперва меня, потом — Купера: — начали!

Я протягиваю перчатку, чтобы ткнуться кулаками в знак приветствия и Купер сбивает ее в сторону пренебрежительным жестом. Действительно, зазвездился чуток, что тут скажешь. Уж приветствовать на ринге нужно любого, с кем бы ни вышел, даже если до мышей дотрахался. Спортивный этикет, мать его. Знак уважения к сопернику, кто бы тот ни был. Сегодня модно корчить драмы перед боем, оскорблять друг друга, показывать непримиримые разногласия, говорить что-то про маму и прочие мемы из восьмидесятых, это необходимо для создания саспенса вокруг поединка, для того, чтобы прогреметь в социальных сетях и медиа. Мир становится короче, мир реагирует на вспышки. Человек, который уважительно относится к своему оппоненту, который вежлив и сдержан, а на ринге — выкладывается на все сто, но не позволяет себе грязных трюков — неинтересен всему этому миру с камерами на мобильных телефонах. Миру социальных медиа и коротких видеоклипов нужна драма, миру надо видеть как люди ломаются, как они испытывают даже не эмоции, а утрированную пародию на эмоции, мир обожает истерики. И бойцы научились закатывать истерики, показывать пренебрежение к сопернику, делать вид что все по-настоящему. Раньше сказали бы что это продается. Но сейчас так не скажешь. Скорее — это привлекает внимание. Этому ставят лайки. Это не проматывают в ленте новостей коротких клипов, а смотрят. Все, ради того, чтобы кто-то просмотрел клип до конца и поставил лайк.

И с этим ничего не поделать, необходимое зло. Хочешь быть популярным — изволь жить по этим законам. Однако некоторые ребята, такие как Купер — восприняли это слишком уж всерьез. Маска приросла к лицу и он на самом деле ведет себя так — немного высокомерно, немного нагло, немного… хотя почему немного? Нормально так.

Вместо того, чтобы толкнуться в мою перчатку своей — он сбивает ее вниз. И сразу же наносит удар, той же рукой. Отступаю назад. Грязный трюк. Не такой, как коленом в пах, но все же. Смотрите, если вам с силой сбили руку в перчатке вниз — вы на некоторое время остаетесь без защиты, а во время приветствия человек всегда чуть расслаблен. Если бы я ворон считал — лежать бы мне сейчас на спине и пузыри пускать.

Ладно, работаем. Хлопаю перчатками друг о друга и чуть приседаю, начиная двигаться. Вперед-назад. Вправо-влево. Разведка. Купер — молодой, сильный и достаточно техничный, я видел его бои в записи. Агрессивный и достаточно выносливый. Потому он не будет рассусоливать, а просто попробует расстрелять меня своими длинными руками с дистанции, пробивая защиту силовым способом. Как только я потеряюсь в шквале ударов — закончит бой одним мощным хуком. Нет у него плана на поединок, какой еще план, когда перед тобой юниор.

Купер начинает атаку, выбрасывая мощный джеб. Именно мощный, это не обманка, не выпад с целью проверить защиту, это полноценная атака. Вот только при всей своей молодости и агрессивности, он все еще слишком напряжен в бою, а лишнее напряжение всегда сдерживает. Потому его джеб не такой быстрый, как мог бы быть. Мощный. Сильный. Если попасть под него — будет худо, особенно если по месту придется. Но — медленный. Относительно медленный, конечно. Ухожу правее, закручивая его. Еще джеб, сразу прямой правой и снова. Купер не стесняется, просто лупит меня с двух рук, оттесняя к канатам. Пришло время перевести его в серьезный режим. Я уже привык к скорости его джебов, уже увидел, как они начинаются. Он выдает свои движения корпусом, типичная ошибка новой школы бокса, где учат бить хлыстом, волной, отрабатывая движения. Это нужно для того, чтобы новичок начал чувствовать накопление энергии — сперва в ногах, в бедрах, в повороте таза, в развороте плеч, выпрямлении руки, выброса кулака, доворачивая его до полного закручивания, до выплеска кинетической энергии. По идее — потом нужно учиться делать все одновременно, чтобы это движение плеч не выдавало тебя. Но обычно про это забывают, нивелируя скоростью, силой удара. А это важно и для того, чтобы это исправить — нужно возвращаться назад, к основам. Снова стоять перед зеркалом и отрабатывать чертов джеб — подшаг, толчок, поворот бедра, таза, разворот плеча, разгибание руки, скручивание и доворот кулака — но только одновременно. Не давая противнику возможность увидеть твой удар за движением плеча. Никто так не делает, потому что лентяи. Потому что начинают учить комбинации. Красивые трюки. И уже считают себя боксерами.

Здесь и сейчас я стою не только против Купера-Такаши, немного поймавшего звезду, я стою, показывая олдскул, старую школу. Показываю, что Брюс Ли был прав, когда говорил, что «я не боюсь человека, который знает десять тысяч ударов, я боюсь того, кто тренирует один и тот же удар десять тысяч раз». Что нельзя пропускать базу. А что может быть более базовым, чем прямой левой в боксе? Это движение, с которого начинают. То самое, которое кажется таким простым. Просто шаг левой ногой вперед, удар левой же рукой.

Что же, думаю я, отступив почти до самых канатов, вот и пришло время показать старую школу. Теперь я вижу. Вижу, как Купер чуть поднимает плечо, предупреждая свой выпад. И в следующий раз… а вот и он!

Времени думать нет, есть заранее принятое решение, заранее просчитанная траектория, время выполнять! Я приседаю вниз, ухожу корпусом чуть вправо и одновременно выкидываю левую руку вперед. Джеб! Чувствую удар, отдающийся в перчатке. Голова Купера откидывается назад, у него на лице написано недоумение. Выражение сразу же меняется. Злость. Скорее на себя, что пропустил. Он отшагивает назад. Я иду сразу за ним и… джеб! Его голова снова откидывается назад. Да, вы такое не проходили в своей школе, сейчас он в полном недоумении. Как можно пропускать один и тот же удар второй раз?! Классическая школа бокса построена на том, что обратив внимание на повторяющуюся атаку ты уже разоружаешь противника. Чтобы один и тот же удар прошел два раза — тут нужна нехилая такая разница в уровне подготовки бойца… или грязный трюк. У меня это был именно трюк. Опять-таки потому, что никто не верит в повторяющиеся атаки, Купер не мог подумать, что я выкину еще джеб. Я скольжу ближе и джеб! Голова Купера снова встряхивается от удара. Он уже пытается собраться, сконцентрироваться, но это ему не помогает. Третий удар подряд! В одно и то же место! Один и тот же удар! Я чувствую, как начинаю улыбаться. Легкая улыбка скользит по моим губам. Вот с этой привычкой надо что-то делать, это наверняка выглядит со стороны высокомерно, но тут ничего с собой поделать не могу. С другой стороны, такая вот улыбка — выводит противника из равновесия, провоцирует делать глупости. Буду улыбаться, мне это доставляет удовольствие.

Купер отпрыгивает назад, мы уже снова на середине ринга. Он мотает головой, бил я не сильно, но все равно неприятно. Наконец он снова останавливает свой взгляд на мне. На этот раз он серьезен. Он прекрасно понимает, что подставился. Что обычно вслед за легким джебом — идет мощный удар. Джеб взбалтывает голову, на секунду, на долю секунды выключая критическое мышление и затормаживая процессы в мозге. Такое, короткое замыкание. Тунц! И пока противник пытается прийти в себя — ему в голову уже летит хук. Или в печень — в зависимости от ваших предпочтений. А он был не готов и наверняка бы пропустил удар. Потому его глаза теперь не отрываются от меня, он наконец начал воспринимать этот поединок всерьез. Это первый урок, который хотел преподать ему Нобу-сенпай — всегда будь серьезен. Никогда не недооценивай соперника.

Наконец он снова движется вперед. Удар, удар, и… он наступает мне на ногу! Я едва успеваю согнуть колени и упасть на спину, уходя от удара! Именно упасть, потому что отступить я бы не сумел. Вот это точно грязный трюк и нарушение правил, и если бы я просто замер на месте (как сделает любой, которому в первый раз на ногу наступили, прижав ее к покрытию ринга) — я бы выхватил прямой правой от Купера.

— Стоп! — поднимает руку Нобу-сенпай и наклоняется надо мной: — Все в порядке?

— Да. — отвечаю я, вставая на ноги: — … поскользнулся.

— Угу — Нобу бросает быстрый взгляд на Купера. Он-то видел, что произошло. Когда вам на ногу наступают во время атаки, это лишает маневра. Самое главное, что тут присутствует элемент ментальной паузы, торможения. Боксер привык уходить от атаки определенным образом и самая базовая защита — шаг назад. Если в этот момент зафиксировать переднюю ногу, то человек, который в первый раз сталкивается с подобным трюком — попросту замрет на месте, пытаясь оттянуть ногу, вытащить ее. Для того, чтобы понять, что происходит и принять решение закрыться от удара, например, или там поднырнуть — нужно время. А этого времени у боксера как правило нет. И даже на высоком уровне соревнования такие трюки проходят. Всегда можно сказать, что наступил на ногу случайно, а голова у соперника уже встряхнута. Так что связочка, которую только что выдал Купер — наступил на ногу и тут же влепил в голову — возможна. Только на товарищеских матчах такое не делают.

Встаю, хлопаю перчатками друг об друга. Киваю Нобу, показывая, что готов. Он машет рукой, и мы с Купером начинаем наши танцы снова.

Ладно, думаю я и легкая улыбка снова растягивает мои губы. Ладно, посмотрим, Купер. Ты же левша, а значит… я шагаю вперед, но не наношу удар, а просто опускаю свою левую руку на перчатку его правой, опуская ее. Это движение эксплуатирует нашу внутреннюю рептилию, участок мозга, отвечающий за распознание опасности. Наша рептилия привыкла считать опасными только быстрые движения и выключает из сферы отслеживания такие вот, ленивые, медленные движения. Один из трудно усваиваемых навыков — именно такое вот переключение скорости.

И когда моя перчатка ложится поверх его, увлекая ее немного вниз — с этого момента все уже предрешено. Сейчас он не может защититься, подняв перчатку — ее блокирует моя рука. Ему затруднен отход — я подтягиваю его за руку вперед, я контролирую его через его правую руку. Сейчас, даже если я закрою глаза — я буду знать где он. Этому навыку учат в школе кунг фу «Юная Весна», учат чувствовать противника кожей предплечий, но это можно использовать и на ринге. Джеб! Моя левая рука, которая блокирует его правую — словно бы взрывается, проводя всю силу поворота корпуса, как по рельсам — вдоль его же руки, скользя по ней и…

— Стоп! — кричит Нобу-сенпай, шагая вперед и загораживая Купера от меня: — Стоп! — я возвращаюсь в свой угол, где на меня смотрит выпученными глазами Отоши.

— Ни хрена себе! — говорит он: — Ты Купера в нокаут послал! Левой! — я выплевываю капу в перчатку и смотрю, как Нобу наклоняется над лежащим Купером. Восстанавливаю дыхание. Все-таки выносливости в этом теле все еще маловато. С другой стороны, выносливости много не бывает в принципе, вам сколько не дай, все равно потратите. Это как в анекдоте про каптерщика и патроны — «тебе все еще маловато?! — так точно, маловато, но больше не унести!».

— Технически скорее нокдаун… наверное. — отвечаю я, глядя как Купер встает и крутит головой. Нобу разводит руками, показывая, что поединок закончен. А жаль, у меня было так много идей. Хотя…

— Отоши, ты мне друг? — спрашиваю я, глядя как Нобу уводит Купера в раздевалку, где наверняка ему мозги промывать будет на предмет «опуститься на землю и перестать из себя греческого бога разыгрывать». Хитрый лис.

— Это зависит от того, познакомишь ты меня с ней или нет — прищуривается Отоши: — дружба это знаешь ли дорога с двусторонним движением.

— Допрыгаешься — познакомлю — угрожаю ему я: — ты ж потом сам не рад будешь.

— Как тут не радоваться, она ж просто богиня! — отвечает мне Отоши с придыханием: — Ты посмотри, какая у нее фигура! И рост! И волосы! У тебя и так много девушек, отдай одну, а?

— Давай о девушках потом. — отвечаю я и лезу под канат, который Отоши мне любезно поднимает. Иду к лавочкам. В раздевалке сейчас занято, не хочу встревать посредине педагогического разговора Нобу и Купера.

На лавочке сидят крайне довольные собой черно-белые хищницы, разве что попкорн не едят и семечки не лузгают. Чего они такие довольные — не знаю, но на всякий случай надо держаться от них подальше. Так что я обхожу Натсуми с подругами и подхожу к Акихиро с друзьями.

— Так что? — спрашиваю я: — если есть желание, то можем и продолжить. Отоши тебе перчатки одолжит и с бинтами поможет. Три раунда по две минуты.

— … — Аки держит паузу. Глядя на него, я понимаю, что он сейчас очень не хочет на ринг вставать. Потому что только что на его глазах я Купера нокаутировал, а Купер мало того, что грозно выглядит, так еще и плакаты его по всему залу развешены. Он прекрасно понимает, что шансов у него маловато будет. С другой стороны и отказаться от такого поединка значит окончательно свою репутацию подорвать.

— Хотя, у меня рука заболела. Связку потянул наверное… — продолжаю я, глядя ему в глаза: — извини, наверное, сегодня не смогу… — я трясу перчаткой и морщусь, якобы от боли.

— Ну… раз у тебя травма, отложим это до тех пор, пока заживет — подхватывает Акихиро и в его глазах я вижу облегчение и благодарность. Едва-едва, но все же. Вот и хорошо.

— А что это господин чемпион к нам не подходит? — звучит ленивый голос. Я вздыхаю. Конечно, никто не имеет права игнорировать хищниц, это они игнорируют кого захотят.

— Наверное он зазнался — предполагает Кэзука: — вон какой важный стал. Лопнет сейчас.

— Извините меня — прикладываю руку все еще в перчатке к своему сердцу: — как я мог. Просто ваше великолепие затмило мне все и лишило рассудка. Как я мог так поступить и не подойти сперва к вам. Мне нет прощения.

— Ну… по крайней мере он вежлив — выносит вердикт Кэзука, оглядев меня с головы до ног. Хищницы — в первую очередь девушки и если вовремя встать в позу покорности и принести в жертву все необходимое — то и с ними можно сладить. Не всегда, по большей части лучше все-таки держаться подальше, но у меня такой опции уже нет.

— Так ты наконец освободился, Кента-кун? — спрашивает Натсуми и всем своим видом показывает, что происходящее ее интересует постольку поскольку. То есть вообще не интересует. Она воспринимает весь этот спортзал, все эти поединки и разговоры — просто как досадную помеху. Помеху в чем? В том, чтобы мы с ней продолжили начатое? На секунду мне становится страшно. Потому что это с Акихиро все просто — дал в морду раз и делов. Вот с Натсуми все сложно… а мне так неохота усложнять мою и без того непростую жизнь. Дернул же черт меня за язык в свое время…

— Да, сейчас только переоденусь. — отвечаю я. Тем временем Акихиро и его друзья встают. Акихиро кивает мне, мол до встречи и они уходят. Я облегченно вздыхаю. Один кризис миновал, и я тут опасался не самого Аки и его боевых шакалов, а реакции Шизуки. Кидаю взгляд в ее сторону. Шизука сидит, сжав портфель в руках и ее глаза блестят. Слезы? Или она так радуется? Вот кого надо на сессию срочно тащить и бесов из нее изгонять срочно. Если есть желание жить долго.

— Круто! — взвивается с места Мико: — А давайте в караоке рванем! Шизука-тян, Наоми-тян — давайте с нами! Деньги… — она кидает быстрый взгляд на Натсуми и та едва заметно кивает головой: — деньги есть, не беспокойтесь! Я всех приглашаю!

— Я, кстати, давно песни не пел — встревает тут же Отоши, ненавязчиво вставший рядом со мной: — а меня зовут Отоши, рад с вами познакомится. Я — сенпай Кенты-куна, его ближайший друг и соратник и научил его всему, что он умеет.

— Хм? — Мико кидает на Отоши оценивающий взгляд: — На-чан, как думаешь, возьмем отчаявшегося с собой?

— Это у нас Кента-кун обычно с такими дела ведет — замечает Натсуми: — но кто я такая, чтобы стоять на пути у настоящего мужчины. Отоши-кун, верно? Меня зовут Натсуми, это Мико и Кэзука.

— Приятно познакомиться! — склоняется в поклоне Отоши и на губах у Натсуми появляется легкая улыбка. Я узнаю эту улыбку. Такая же улыбка, как у меня на ринге.

— В караоке! — поднимает руку Мико: — Староста, давай с нами! Отоши-кун — ты несешь портфели! Ты такой сильный мужчина, тебе не доставит сложности, верно?

Когда я спускаюсь в кухню с утра — я одет в пижаму. Потому что в доме прохладно, а еще, потому что здесь так принято. В прошлый раз уже доставил моральную травму подружке своей сестры, нам такого не надо. Все-таки опять суббота, выходной день, а по выходным Айка-тян бывает, в гости приходит к Хинате. И вообще, будучи в Риме, поступай как римлянин.

В кухне, которая сразу и гостиная, только разделена на зоны — зона где готовят и посуду моют и гостиная с диваном, телевизором, журнальным столиком (который на зиму заменяет котацу) — не пахло ничем вкусным, не витал в воздухе аромат свежеприготовленного кофе. Потому что утро выходного дня. Каждое утро рабочего дня нас встречал завтрак внизу и теплый поцелуй мамы перед уходом. В пятницу вечером мама искренне считала свои обязанности исполненными и брала себе выходной. Потому, пройдя в гостиную, я вижу ее, лежащей на диване в шикарном вечернем красном платье. И в чулках в сеточку. Туфли на высоком каблуке — у дивана, одна стоит, другая лежит. Волосы у мамы разметались по диванной подушке, одна рука свисает вниз, внизу на полу — лежит пустой бокал. На журнальном столике стоят две бутылки красного вина. Франция, судя по этикетке. Я вздыхаю и иду в мамину спальню, беру там теплое одеяло и иду назад. В доме прохладно, так можно и простуду схватить. Понятно, что человек под алкоголем холода не чувствует, но переохладиться все равно может. Я осторожно накрываю маму одеялом. Она что-то бормочет во сне и съеживается в клубочек. Милота. Мама у Кенты красивая, да. Говорят, что азиатки вообще стариться не умеют, в любом возрасте выглядят молодо-молодо, а потом — бац! И климакс! И сразу — старушка. Но маме Кенты это пока не грозит, она выглядит лет на двадцать, максимум на двадцать пять. Гладкая кожа, стройная фигура… и это при том, что она позволяет себе засыпать часа в три-четыре ночи. Хотя, она совершенно точно может позволить себе поспать днем.

Я поднимаю пустой бокал с пола и собираю пустые бутылки с журнального столика. Хотя… одна еще не пустая. Принюхиваюсь. Никогда не умел разбираться в вине, сомелье из меня никудышный, а Кента вообще в жизни алкоголя в рот не брал. Хм. Прикладываюсь к бутылке. Терпкое красное вино, и чего в нем находят? Мне больше пиво нравится… а из крепких — коньяк. С долькой лимона, да.

— Мой братик — алкоголик! И бабник! — раздается тихий голос. Хината. Она как всегда — вездесуща и всеведуща. По крайней мере на территории своего дома.

— И тебе доброго утра, сестренка. — отвечаю я: — рановато ты встала. — обычно в выходные наш дом представлял собой картину мира после апокалипсиса — тишина и пустота, лишь редкие зомби бредут в ванную комнату и потом снова ложатся спать. Хината, плоть от плоти Такахаси — не нарушала сей славной традиции и благополучно дрыхла до обеда как минимум. Это у меня дурацкая привычка вставать с утра, даже если и не нужно.

— Вино вкусное? — задает вопрос Хината: — Дай попробовать?

— Невкусное — протягиваю ей бутылку я: — Пробуй. — конечно, первым порывом было сказать «маленькая ты еще» и бутылку убрать, но толку от этого… у нас этого вина дома — отдельный холодильник стоит. Если захочет — всегда сможет бутылку-другую утащить. И если до сих пор не пробовала — значит просто любопытно стало. Любопытство такого рода надо удовлетворять. А не запрещать. Запрет только больше любопытства породит и ненужную нам фиксацию создаст. Так что я спокойно протягиваю полупустую бутыль своей сестре. Та смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Ты что! Я же несовершеннолетняя! — говорит она.

— Ну… не хочешь, как хочешь. — я одним глотком приканчиваю остатки и отправляю обе бутылки в мусор для «стеклотары», а пустой бокал — в посудомоечную машину. Надо бы завтра приготовить.

— Я только хотела попробовать! — расстраивается сестра. Я тихонько хмыкаю. Хината растет настоящей девочкой, способной и у гнилого пня в лесу вызвать сочувствие, симпатию и чувство вины перед ней. Причем это у нее бессознательно происходит.

— Ничего вкусного в вине нет. Правда — говорю я: — тут дело не во вкусе а в последствиях. А вообще, говорят с возрастом вкусовые сосочки на языке, отвечающие за распознание сладкого — умирают, а другие — которые отвечают за распознание соленого, горького и кислого — наоборот развиваются. Потому взрослые люди любят такие странные вещи как кислое и терпкое вино, сыр с плесенью, горчицу и оливки.

— Не хочу, чтобы мои сосочки умирали — не задумываясь отвечает Хината: — хочу всегда сладкое любить! Не может быть чтобы в старости я горчицу любила!

— О, еще как полюбишь — прищуриваюсь я: — ты ее ложками есть будешь и вином запивать. С оливками и маслинами. И сыром с плесенью.

— Он камамбер называется — говорит Хината: — и сыр, кстати ничего, есть можно. Но горчицу… брр…

— Что на завтрак будешь? — я надеваю фартук и завязываю его сзади: — какие предпочтения?

— Можно подумать ты учтешь мои предпочтения — фыркает Хината: — все равно яичницу приготовишь. И кофе. Ты — предсказуем, Кента-оничан. Утро субботы, значит ты встанешь и пойдешь готовить яичницу в один трусах. Распугивая мировую общественность. Элементарно! — она поднимает палец и делает вид что только что увидела мою пижаму.

— Боже мой! — прижимает она ладошки к щекам: — Что случилось?! Неужели Кента одел-таки пижаму и перестал травмировать своим видом мою подругу?

— Да, да, очень смешно — закатываю глаза я. Ей-богу, Хината планирует свое будущее в качестве звезды разговорного жанра на стэнд-ап. А все плохие шуточки на мне проверяет.

— Но что же послужило причиной к столь кардинальному изменению моего братика? Может быть его все же изнасиловали эти три вульгарные девицы, которые и доставили его тело к нашему дому?

— Какое еще тело? — хмурюсь я, доставая сковородку и масло: — я сам дошел. Своими ногами. Девушки просто меня проводили — на самом деле я предлагал проводить их, но как-то так получилось, что они проводили меня. Живут они неподалеку, в нашей округе, район у нас спокойный, каждая улочка освещена фонарями, так что Натсуми настояла на том, чтобы проводить сперва меня до дома. И кто я такой, чтобы спорить с девушкой на вершине социальной пищевой пирамиды? И потом, это Отоши тоже настоял. Дескать, не беспокойся, Кента-кун, я всех провожу, защищу, портфели донесу, рыцарь в белых доспехах и с мечом наголо, или с чем он там.

В целом вечер провели приятно. В караоке сходили, песни погорланили, газировки попили, пиццу заказали, дурачились в кабинке часа два. Я себе глотку сорвал, песни горланить, до сих пор першит.

Самым важным итогом всего этого социального ивента было то, что Шизука на меня не сердилась. Наша тихоня осталась довольна тем, что никто никого не побил — ни я Акихиро, ни Акихиро меня. Если бы не она — я вполне мог бы и додавить его на выход в ринг с понятным результатом. Но Шизука… она сейчас как Чарли Чаплин в конце фильма «Пилигрим» на границе Мексики и США — одной ногой еще там, а другой — уже здесь. Ей для избавления от своей зависимости и приведения психики в надлежащее состояние еще некоторое время понадобится, ей сейчас такого рода стрессы совершенно не нужны. В ближайшее время, как освоим новое помещение клуба — надо будет с ней поработать. Как Клуб Экзорцистов в первую очередь мы обязаны выгнать демонов из наших участников. А потом завести себе Cadillac Miller-Meteor нарисовать на боку — «ECTO 1» и гонять по городу под бодрые ритмы «Ghostbusters» — If there's something strange in your neighborhood

Who you gonna call? — Ghostbusters!

Как бы то ни было, тихоня не собиралась выпускать из меня кишки и это уже радовало. Каждый день, что ты проживаешь, удерживая свои кишки внутри — уже праздник, не правда ли? Люди склонны это недооценивать, но поверьте мне— зрелище так себе. Да и ощущения тоже. В общем и целом, пока на Восточном фронте без перемен, цитируя Ремарка, который и мужчина и женщина и вообще, три совершенно разных человека.

Что же, отсутствие изменений — уже неплохо. Что же до черно-белых, то… хищницы-то они хищницы, но только в школе и только для тех, кто социальные нормы и рамки соблюдает. Любой физический конфликт сразу же делает их беспомощными и реванш у них будет именно социальный, а не физический. Это как разница между юристом и драчуном, между магом и воином. Да, пожалуй, как между магом-малефиком, который специализируется на проклятиях и варваром с топором. Маг может проклясть варвара, но варвар ему голову отрубит раньше, чем проклятие подействует. Знающие это варвары, которые заботятся о своем будущем — не нападут на малефика, но всегда есть шанс напороться на отморозка, у которого горизонт событий и планирования будущего — ближе, чем автомат по продаже газировки. Зная это и прекрасно понимая свою уязвимость, черно-белые и окружают себя варварами — но верными варварами. Например такими, как Отоши. Да и в классе у них достаточно поклонников, чтобы обеспечить именно физическую защиту. В любом случае, только тонкая пленка цивилизованности позволяет таким странным изгибам социального сознания существовать, в первобытном обществе у девушек не было бы шанса. Видимо, отрываясь за все миллионы лет патриархата девушки устанавливают свои правила.

Так вот, я привлек внимание наших амазонок и теперь у меня есть выбор. Или продолжить общение с троицей черно-белых социальных хищниц, или — отойти в сторону, прекратив любые контакты. Но это точно не мой выбор. Если же продолжать общение с ними, то нынешний формат отношений и внутригрупповой динамики меня не устраивает. Я более чем уверен, что фоточки полуголой Томоко утекли в чат класса с телефона кого-то из троицы, полагаю это была либо Мико, либо Кэзука, потому что Натсуми относится к обнаженному телу совершенно спокойно и эта суета ее не сильно-то и задевает. Так что кто-то из этих двух несет полную ответственность за ту самую ночь, когда Томоко стояла на мосту и сверху падал пушистый снег, а она была голова шагнуть в темную и холодную воду под мостом.

Нет, я не ищу мести, в конечном итоге все обошлось благополучно, а возможно даже лучше, чем было бы, если бы кто-то не выложил это фото. Но в дальнейшем такое вот поведение может привести… к нехорошему может привести. Я не могу допустить такого в своем ближайшем окружении. Так что все тут просто — либо я смогу убедить их поменять свое отношение, изменить свое поведение, либо эти девушки не будут моим ближайшим окружением. Значит — надо будет разобраться с тем, кто именно это сделал и провести работу с ней. И с остальными тоже. Столько дел, столько дел.

Кстати, интересный факт — когда мы только завалились в караоке-кафе, в поисках свободной кабинки — на выходе мы столкнулись с какими-то парнями в кожаных куртках, знаете, такой вот типаж — крепкие, слегка агрессивные, громко говорят и оглушительно смеются, нет, скорее даже — ржут как кони. Занимают слишком много пространства, ведут себя вызывающе — вот такие вот. Я даже сперва подумал, что тут и конфликт может произойти, уж больно оценивающе взглянул там один паренек на ножки Мико, которая, конечно, юбку как пояс носит, все трусики видно. Однако едва эти парни увидели Натсуми-чан — так сразу как-то подобрались и уважительно поклонились. Доброго вечера пожелали. И пялиться на ножки перестали и тут же уметелили куда-то из кафе. Мелочь, казалось бы, но… мелочей не бывает. Вопросы о том «кто же такая Натсуми» — начинают приобретать все более насущный и прикладной характер. И глядя, как Отоши, ни черта не понимая в происходящем — засовывает свою голову прямо в пасть зверю — я могу только головой покачать. И помолиться о спасении его души, надо будет узнать, к какой конфессии он принадлежит, а потом с Хироши посоветоваться, тот по религии спец. То есть Натсуми-чан у нас не просто малефик в социальной сфере — она еще довольно состоятельна, или ее родители — ведь именно на нее метнула взгляд Мико, когда речь пошла об оплате караоке. Хотя в конечном счете за все заплатил бедняга Отоши, но Натсуми явно могла это сделать и не сильно переживала за сумму на чеке. Это Отоши слегка побледнел, как увидел счет, но к его чести — выгреб все деньги из карманов и даже у меня немного занял. Ей-богу, надо будет и с ним поговорить, хотя влюбленные они как глухари на току — никого не слушают, пока чей-то палец не нажмет на спусковой крючок и третий номер дроби кучно не ляжет прямо в цель.

Тут можно только пойти и заказать себе футболку с надписью «Я же говорил», а на спине — «Told ya so». И надеть — когда она ему сердце разобьет на тысячу кусочков, просто потому что не пара они. Хотя… а вдруг я ошибаюсь? Вдруг именно такой как Отоши и нужен нашей Натсуми — бесхитростный, наивный и открытый, но смелый и способный драться за свою мечту до конца? Может быть у них и будет та самая любовь на века? Не, ну я понимаю, что бред, но вероятность то есть?

Тьфу ты, думаю я, вот и я уже заразился этим оптимизмом Отоши, какая тут любовь, когда надо кричать «не лезь, дурак, она тебя сожрет!».

Ладно, думаю я, доставая лук и начиная его чистить: — ладно, взрослый, сам разберется. Получится — ну и прекрасно. Не получится — помогу склеить сердце, подставлю плечо и жилетку, сведу его… с Наоми например. Эти двое точно пара… хотя… учитывая необычные интересы старосты в сексуальном плане — тоже нет. Да, староста, с ней тоже надо поработать, но не срочно. Сперва — Шизука, потом — Томоко и только потом Наоми. Вздыхаю.

— А кто такие эти вульгарные девицы? — спрашивает меня Хината, продолжая крутится рядом и глядя как я чищу лук: — твои любовницы? Твой гарем? Ты их всех уже чпокнул? А расскажи…

— Вот смотрю я на тебя, Хината и думаю — еще раз вздыхаю я, начиная нарезать лук полукольцами: — и как такая милая девочка может такое говорить? Мама услышит — рот тебе с мылом помоет.

— Пфф! — фыркает Хината: — Мы с мамой вместе вчера смотрели как тебя эти трое провожали. Ей тоже любопытно. А я ей потом расскажу, как ты и кого и в каких позициях. Это важно! А то наша бедная мама прямо и не знает, когда ей свадебный торт заказывать и с кем из твоих подружек знакомиться. А если у тебя гарем, то ты хотя бы старшую приведи в дом.

— Это у тебя ложные логические посылы — отвечаю я: — лучше плитку включи и масла в сковородку добавь. Нет у меня пока любовницы… и не то, чтобы я не старался… — я вспоминаю, как пытался склеить школьную медсестру. Если мне и не дали, то не потому, что я не старался. Этому развитию событий нужно время… да, думаю через пять лет… нет даже через два года. Да, я планирую надолго, могу позволить, я еще молод организмом и достаточно терпелив характером. Всякое может быть… может и раньше я окажусь в теплых объятиях Мидори-сан, уткнусь лицом в ее… кхм…

— Ты покраснел! — тычет в меня пальцем Хината: — опять пошлости думаешь!

— Естественно. Я же парень. Согласно статистике мужчины, думают о сексе пять раз в минуту. Или больше. Я — так точно больше.

— И как так получается, что ты такой пошляк, а тебе до сих пор не дали? — задумывается Хината: — у тебя с… этим проблемы?!

— Все-таки иногда я за тебя беспокоюсь, Хината — говорю я, высыпая лук на раскаленную сковородку. Сковорода шипит и плюется маслом. Я накрываю ее крышкой.

— Да я не для себя интересуюсь! — защищается сестренка, поднимая руки: — Это я для Айки-чан! Она вчера даже на ночь не осталась, как увидела твой эскорт, так домой и рванула. А так я ей скажу, что ты все еще девственник и… несмотря на то, что тебя домой три вульгарные девицы проводили…

— Четыре — поправляю я ее машинально: — во-первых четыре, а во-вторых, ничего не вульгарных. Ты на себя посмотри, у тебя школьная юбка даже середины бедра не достает.

— Пять. — поднимает свою голову с диванной подушки мама: — Девушек было пять. — она зевает и потягивается. Зрелище умилительное и донельзя эстетичное. Одеяло сползает с нее.

— Как пять? Доброе утро ма, завтрак сейчас будет готов. — говорю я, доставая яйца из холодильника.

— Три, которые тебя провожали, одна поодаль стояла и еще одна пряталась за деревом у соседского дома — говорит мама: — ты становишься все популярнее. Надо бы тебе строительную каску купить.

— Что? — удивляется Хината: — Какую еще каску? Для чего? — в отличие от нее я сразу понимаю, что к чему и закрываю лицо рукой. Теперь мы знаем, от кого именно Хината унаследовала любовь к плохим шуточкам.

— А чтобы его по голове трубой не огрели — улыбается мама: — как он тебе советовал!

— Очень смешно — бормочу я и разбиваю яйца на сковородку. Рядом смеется Хината, улыбается мама. Субботнее утро, семейный завтрак, что может быть лучше? Ради таких вот моментов мы и живем — проживаем их, наслаждаясь тем, что рядом — близкие люди, что в чашке — терпкий чай, что в доме уютно и тепло… потому что мы все здесь. А впереди у меня — еще много таких субботних семейных завтраков… наверное это и есть счастье.

— Все-таки много ты от отца взял — говорит мама и снова зевает: — в свое время я вашего папу из когтей таких хищниц вырвала! Он, конечно, будет отрицать, но вы ему не верьте… кофе готов?

— Сейчас будет — отвечаю я и включаю кофемашину. Хорошо дома!

Строго говоря, помещение для Клуба Экзорцистов — это бывший кабинет директора. Что на самом деле показывало социальный статус нашей Наоми-чан, которая выбила для нашего клуба такое козырное место. Почему козырное? Да потому что нам большое помещение, вроде классных комнат не подошло бы, членов клуба не так много и не собираемся мы разрастаться до десятка человек, а чем больше помещение — тем труднее в нем зимой. Здание старого корпуса не отапливалось как следует, электрические обогреватели-радиаторы были включены на самый минимум. Только чтобы не заморозить старый корпус. Иногда в нем все же проводили занятия, но в основном факультативы, необязательные к посещению и как правило в теплое время года. Наш же клуб будет работать и зимой, нам нужно тепло, а обогревать лучше маленькое помещение. Кроме того, в кабинете директора была мебель — стол, стулья и даже старый диван, обтянутый каким-то кожзаменителем.

До нас это помещение занимал какой-то клуб, но это были школьники предыдущего выпуска и с их уходом — умер и клуб. Три месяца помещение стояло бесхозное, а потом пришла Наоми и закрепила его за собой. И теперь мы втроем стоим в кабинете директора и оглядываемся по сторонам, осваиваясь.

— А почему мы — клуб Экзорцистов? — спрашивает Томоко: — Экзорцисты это же Изгоняющие Дьявола, да?

— Потому что где-то тут завелся дьявол и мы его будем изгонять — объясняю я: — у тебя не было снов, как будто ты летаешь, или планируешь захватить мир с целью его порабощения? Сейчас мы тебя свяжем и будем из тебя изгонять…

— Не слушай его! — машет рукой Наоми: — Просто так легче было помещение под клуб выбить и оборудование.

— А сперва какое название было? — озадачивается Томоко, прикрывая за собой дверь: — Сложное какое-то, да?

— Клуб Психологической Поддержки и Взаимопомощи Учащихся в Связи с Растущим Уровнем Стресса в Современных Условиях, с Периодически Проходящими Оргиями и Всяким Таким — говорю я. Староста только головой качает.

— Да, пожалуй, Клуб Экзорцистов лучше — вздыхает Томоко: — а оргии обязательны к посещению?

— Как иначе? Что за школьный клуб без оргий? Это просто трата времени, а не школьный клуб. — киваю я, сделав «сложное лицо». Томоко фыркает и шутливо бьет меня по плечу.

— Я ведь могу и поверить! — говорит она: — Потом не отвяжешься!

— Пфф… переживу — пожимаю плечами я: — не надо мне угрожать… мы такого не боимся…

— Это все замечательно — говорит Наоми и на этот раз у нее на щеках уже не цветут алые розы румянца, понемногу начинает привыкать ко мне и моим шуточкам, что радует.

— Просто прекрасно, что у вас оргии распланированы. — продолжает она, справляясь со своим смущением: — но пока надо тут порядок навести. Не будете же вы оргии в такой грязище устраивать! Это некультурно и негигиенично!

— Чистота это, конечно залог здоровья. Однако спешу сообщить, что посещение оргий обязательно для всех, кроме старшего консультанта клуба — говорю я, осматривая старый диван. Выглядит он еще вполне прилично, потертости, конечно, на подлокотниках и сиденьи, но в целом — еще крепок. Застелить покрывалом его и все.

— А кто это у нас старший консультант? — тут же задается вопросом Наоми, как самая ответственная.

— Я, конечно — тычу в себя пальцем: — ты же узурпировала роль председателя, в честном неравном бою вырвав победу. Имей в виду, ни один диктатор еще не заканчивал хорошо… и твоя тирания рано или поздно падет перед нами, простыми японскими школьниками и школьницами. И мы тебя свяжем и… эээ… — тут я глянул на старосту и замолчал. Потому что выдержки и хладнокровия у Наоми-чан хватило ровно до того момента, как я предложил ее связать. Видимо в голове у ответственной и дисциплинированной ученицы произошел одномоментный выброс хентая, объясняющего что именно и в каких позициях сделают взбунтовавшиеся «низы» Клуба Экзорцистов с его самопровозглашённым председателем, что она мгновенно вспыхнула алым цветом. Господи, какие все чувствительные, подумал я, и ведь видел я уже старосту без одежды… но тут другое. Воображаемая ситуация всегда круче, чем реальная, потому что ситуация в твоей голове — всегда идеальна. Там всегда закат и красивая природа вокруг, исключительно приятные запахи и чистое белье.

— Ладно! — прервала неловкое молчание Томоко: — Давайте убираться! — и она решительно закатала рукава.

— Я-я… ведра принесла и тряпки и… прочий инвентарь — Наоми отвернулась к окну и прижала ладони к щекам, но предательски алеющие уши все еще выдавали ее. Какая милота. Я вот способность краснеть утратил довольно давно, да и морда лица у Кенты темноватая, так что даже если и зардеюсь при случае — видно не будет. Ну правда, вот, скажем, принимаю я душ … допустим у себя дома, а тут дверь отворяется и входят человек шесть девушек-старшеклассниц (больше у нас в ванную комнату не влезут) — не буду я кричать, визжать и прикрываться мочалкой. Тут же радость какая! Надо повернуться к ним всем, чем богаты и так, игриво — Добрый вечер, дамы! Желаете присоединиться?

Конечно, ситуация гипотетическая (а как бы хотелось, чтобы не была гипотетической!), но все же… представить ситуацию, где у меня кровь в лицо бросилась… сложновато будет. У Кинга, в его «Темной Башне» был эпизод, когда Роланд говорил о том, что мало кто сможет сражаться голым, это дескать говорит о чем-то. Одежда воспринимается нами как подобие брони, защиты от мира и людей. Вот почему первое действие при полевом допросе — раздеть и завязать глаза. Так человек чувствует себя максимально беспомощным.

— Ты о чем задумался? — спрашивает меня Томоко и протягивает пустое ведро: — Воду неси!

Точно. Воду. Конечно, в бывшем кабинете директора не было раковины, да и вообще старый корпус был отключен от водоснабжения, потому за водой надо идти в новый корпус. Далековато, потому это мужское дело. Киваю, беру оба ведра и выхожу за водой. Томоко увязывается за мной, подхватив веник.

— А ты чего не осталась с Наоми-чан? — спрашиваю я ее.

— Да я не сказала бы что так уж дружна с ней — пожимает плечами Томоко: — конечно, это здорово, что она пробила помещение и все такое, но… она ж заучка, задавака и все такое.

Мы идем по коридору и рассохшиеся, старые доски скрипят под ногами. Я думаю о том, что Наоми только снаружи такая правильная и что если бы Томоко задумалась хоть немного над ее поведением, то открыла бы для себя очень много нового.

— Так ты говоришь, что наша Наоми-чан заучка, задавака и вообще синий чулок? — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. На улице прохладно, поздняя осень все-таки.

— Угу — кивает Томоко: — она всегда такой была… правильной. Все-то у нее вовремя, все-то у нее в порядке. В пятом классе я без домашнего задания пришла, и никто бы ничего не заметил, если бы она учителю не рассказала. Ни разу не опоздала на урок. Это… раздражает — признается она.

— Вот как — мы приходим к установленному в коридоре школы питьевому фонтанчику. Тут же есть кран для того, чтобы можно было набрать ведро воды — с раковиной, установленной пониже. Ставлю ведро и открываю кран. Пока набирается вода — гляжу на Томоко.

— Хорошо — говорю я: — значит по твоему — Наоми-чан правильная?

— Во всяком случае пытается такой быть! — отвечает Томоко с легким вызовом в голосе. Она меня уже знает и старается отвечать так, чтобы потом не пришлось об этом пожалеть. Выбирает слова. Тоже уже хорошо.

— Правильная, да? А какие еще слова можно подобрать? Старательная?

— Да. Старается, чтобы о ней подумали хорошо. Педантичная. Правильная. Сухая. Высокоморальная.

— О! Какое интересное слово! — говорю я, выключая кран и убирая одно ведро. Ставлю следующее.

— То есть ты хочешь сказать, что наша Наоми-чан — высокоморальная девушка? — задаю я вопрос. Томоко колеблется. Она бы с удовольствием сказала «да», вот только она помнит о том памятном вечере и Наоми-чан разделась так же как и все. Назвать это высокоморальным поступком или даже просто правильным поступком — у нее язык не поворачивается.

— А теперь представь себе, сколько мужества ей понадобилось, чтобы вот так раздеться перед нами. Передо мной. Тебе для этого понадобилась едва ли не через попытку суицида пройти… пережить испытание. Но ты справилась. А вспомни себя и подумай — смогла ли ты бы сделать это месяцем ранее, без… — я не продолжаю, но Томоко все понимает. Без этой безобразной сцены в кладовке для спортивного инвентаря, без этой фотографии в чате класса, без тихого игнорирования и наклейки ярлыка «шлюха», без ее попытки спрыгнуть с моста в ту ночь. Она задумывается. Поднимает на меня глаза.

— Так что же, ты хочешь сказать, что она — сильнее меня? — спрашивает она и ее голос дрожит. Сейчас я подвергаю сомнению то, что она заслужила сама, свою победу и ей это очень не нравится.

— Нет — отвечаю я: — нет, ни в коем случае. То, что ты сделала, то через что ты прошла — это твоя победа и никто не справился бы на твоем месте лучше. Я не хочу сказать, что она сильнее тебя духом, силой воли, характером… к этому приходят не потому, что сильны, к этому приходят потому, что больше нет сил.

— Что? — Томоко задумывается. Я выключаю кран и беру в руки ведро. Оба полны, пора назад, в старый корпус, где нас ждет Наоми-чан, заучка, задавака и синий чулок, у которой однажды просто кончились силы быть правильной. Мы идем молча, Томоко дышит мне в спину.

— Ей так хреново было? — спрашивает она, когда мы почти дошли до старого корпуса. Я ставлю ведра на землю и разминаю пальцы, в которые врезались стальные дужки ведер.

— А ты подумай — отвечаю я: — она же на самом деле ни с кем не дружит. У тебя хоть подруги были…

— Эти подруги! — сверкает она глазами, становясь на миг невероятно привлекательной в такой, короткой вспышке ярости: — Они все бросили меня! Как только… ну ты помнишь!

— У тебя были хотя бы такие — отвечаю я: — а с ней все общаются только по делу. Вспомни как это было — когда тебя все игнорировали?

— Ну… да. Было не очень. — признается она: — Было плохо…

— Вот. А она так живет. Потому у нее крышу рвет. Думаю, что на самом деле наша Наоми хочет даже не секса или там высокой любви, а просто — уважения, признания и… ну и конечно любви. Только не высокой, стереотипной там, когда принц на белом коне и прочая ваниль, а просто любви. Которую ты ей можешь дать.

— Но я не такая! — взвивается Томоко. Я вздыхаю и беру в руки ведра.

— Господи, да что же вы все так на сексе повернуты-то? — говорю я, продолжая путь: — Речь именно о любви, не о сексе. Как… ну вот как мать любит своего ребенка… исключительно платоническое чувство. Пойми меня правильно, я и сам не против оргий и разврата, но вы сейчас к этому не готовы… как будете готовы — я скажу. Пока речь просто о любви человека к человеку без всех этих ваших засовываний языка повсюду…

— Фу! Кента!

— Будешь меня бить по плечу — вода разольется и снова придется в новый корпус идти!

— Ты невозможен!

— Как раз тот факт, что я существую — опровергает твое утверждение. Ты, наверное, хотела сказать — «ты невероятен!».

— Кента! — Томоко замахивается своим кулачком, но, видимо помня мои слова — не опускает его. Мы идем дальше.

— Все, пришли. — Томоко открывает дверь в наш новый клуб, и мы входим. Староста не теряла времени даром и уже протерла подоконник и пыль с мебели. И откуда она воду взяла? А… вижу, бутылку с водой.

— Наоми-чан! — говорит Томоко и делает шаг к ней. Наоми останавливается, и ее рука с тряпкой зависает в воздухе. Она поворачивает голову и бросает вопросительный взгляд на Томоко.

— Наоми-чан! — повторяет Томоко и протягивает ей руку, словно топ-менеджер на переговорах о слиянии капиталов: — Давай дружить!

— Ээ… — Наоми машинально опускает руку с тряпкой и смотрит на Томоко.

— Я думала, что ты заучка и задавака — поясняет Томоко: — потому что в пятом классе ты сказала учителю что я не сделала задание! Но Кента мне все объяснил. Давай дружить!

— Д-да. Конечно. — говорит Наоми и пожимает руку Томоко. Некоторое время они стоят так.

— Ты забыла убрать тряпку — говорит Томоко, разрывая рукопожатие и глядя на свою ладонь. Староста краснеет.

— Извини! — говорит она: — Это случайно! Я… — она комкает тряпку и бросает ее на подоконник. Протягивает руку. Томоко пожимает ее и трясет.

— А то я сперва подумала, что ты лягушка — поясняет она: — берусь за руку, а она холодная и мокрая.

— Извини еще раз! — жмурится покрасневшая Наоми: — и за… за тот раз в пятом классе тоже извини! Я… тогда была неправа! А руку ты лучше сходи помой… и я, наверное, тоже схожу помою, тряпка грязная была, а сейчас период инфекций и болеть нельзя и… я так рада, что мы подружились!

— Да чего их сейчас мыть — пожимает плечами Томоко: — все равно замараемся. Уберемся — помоемся. Я тоже рада, что мы подружились.

— Д-да! — кивает староста: — конечно! — и она поспешно отходит ко мне, за ведром с водой. Раскрасневшаяся, с закатанными рукавами и расстегнутыми двумя пуговицами на блузке — она выглядит очень мило. Я думаю о том, что Магнус Федорович был так прав в своем непонимании сути счастья, а Кристофер Лог — был прав в своем понимании. Как иначе передать это состояние? Кристофер Лог писал, что наивысшим счастьем на земле он считает две вещи и одна из них — «И юной девушки услышать пенье, вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала.»

Магистры не понимали, в чем тут дело, а я — понимаю. Это как пригреть на груди птенца, выпустить его и потом смотреть, как тот становится на крыло, сильной птицей. Это как — подсказать, показать путь… и не быть больше причастным к этому пути, но услышать, как поет девушка, который ты показал дорогу, дорогу к самой себе, мимо всех, мимо Сциллы и Харибды, мимо того мостика снежной ночью… и ее пение означает что с ней все в порядке. Никто не может оберегать другого человека вечно, а если бы и мог — это погубит человека. Просто укажи ему путь. И порадуйся, когда увидишь, что он пошел верным путем и у него все хорошо. Вот о чем это. Юной девушки услышать пение — вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала…

— Ты чего? — спрашивает у меня Томоко: — ты плачешь?

— У меня просто глаза слезятся — отвечаю я: — и какие вы все-таки у меня классные…

— По-моему из него прямо сейчас надо демона изгонять — говорит Томоко, обращаясь к Наоми. Та кивает.

— Сперва полы помоем, а потом — выгоним.

— Все по расписанию — улыбаюсь я и засучиваю рукава: — давайте начинать.

Мы сидим и пьем чай. Уставшие. За окном уже темно и надо бы мне всех проводить, тем более что живем мы все рядом, в округе. Жизнь школьника упакована в будни плотно как коллекционная фигурка из популярного аниме или манги в упаковочный материал и пластик — пошевелиться трудно. Вроде бы и работы еще пока нет, но обязанностей уже куча и учеба отнимает очень много времени, а еще сюда добавить клубную деятельность, общественно-полезную деятельность, а еще нужно когда-то и отдыхать и с друзьями видеться и в семье что-то делать… и получается, что каждый школьник в постоянном стрессе от недостатка времени живет.

— И когда ты все успеваешь… — говорит Томоко, обращаясь к Наоми: — и староста и учишься хорошо… и уже списки класса с распределением по клубам подала.

— А я и не успеваю — тихонько отвечает Наоми: — у меня сестренка младшая помогает со списками и ведением журналов и написанием отчетов. И мама иногда. А папа помогает с заданием.

— Здорово — говорит Томоко: — у меня вот всем все равно что я в школе делаю. Только и говорят, что «учись хорошо», и все. — она отпивает чай и жмурится от удовольствия. Чай у нас заваривала Наоми, она достала откуда-то красную коробку с золотыми иероглифами кандзи. И жестяную коробочку с бельгийским печеньем в шоколаде. Томоко только рот открыла. Я, кстати, тоже. Тут такие печеньки очень дорого стоят, дешевле свою выпечку взять. Но староста умеет удивлять. Прямо-таки чешется с ней на природу выехать — посмотреть, что она с собой возьмет. Ведь она сперва вынула из своего портфеля затем пачку влажных салфеток (чтобы пальцы протереть), потом пачку сухих салфеток (чтобы высушить пальцы после влажных салфеток), потом — тканевой платок с вышитым вензелем в уголке — чтобы аккуратно разложить на коленях. Уверен, что в недрах ее портфеля обязательно найдется еще парочка упаковок салфеток — про запас. Обстоятельно все делала наша Наоми, да. В чем и есть ее проблема. Я смотрю, как она аккуратно ставит чашку на стол, деловито оттопырив мизинчик в сторону.

Задумываюсь. Перфекционизм — это серьезная проблема и корень ее кроется в страхе. Страхе сделать плохо, неправильно. Опять-таки в социальном страхе, поэтому начальные движения в сторону «давай уже наконец сделаем что-то ужасно аморальное, но никому об этом не скажем» — были восприняты ей очень положительно. Однако, хотя корень у проблемы один и тот же, но ветви уходят совершенно в другую сторону, чем у Томоко. Значит и разбираться надо по-другому.

— Кента? — деланно хмурится Томоко: — опять о чем-то пошлом задумался?

— Как иначе — отвечаю. Томоко на редкость жизнерадостная и оптимистичная девушка, она все время пытается подшучивать сама над собой и окружающими, с ней легко. Потому в последнее время мы с ней периодически впадаем в дружеские пикировки… хотя в классе она все еще ведет себя настороженно и не подпускает к себе бывших подруг. Чувствует на них обиду за предательство.

— Надо бы тут занавески поменять и шкаф починить — задумывается вслух Наоми: — принесу инструменты и занавески. И… ой, а послезавтра же тесты по математике, надо еще журналы заполнить…

— Хватит себе голову забивать — говорю я: — успокойся уже. Все хорошо. Мы сегодня много сделали, можно и отдохнуть.

— Могли бы больше — хмурится староста: — а если завтра пораньше придем, то…

— Ты знаешь, что будет первым кейсом в нашем клубе Экзорцистов и заклинателей демонов? — спрашиваю я, наливая себе еще чашку чая.

— О! О! — тянет руку Томоко, расплескивая свой чай и давясь бельгийской выпечкой: — Я! Дайте мне! Наверное, изгнание призрака девочки с длинными волосами из женского туалета старого корпуса? Школьная легенда же!

— Что? — удивляюсь я.

— Точно, была такая. — кивает староста: — Но у нас же только название такое, а на самом деле мы просто вместе собираться здесь будем.

— А жаль… — грустит Томоко: — а то бы мы все вместе с фонариками ночью в старом корпусе, когда свет выключен… жуть! На нас из-за угла призрак каак выпрыгнет!

— Хм… идея, конечно, привлекательная — говорю я: — одни в школе и с фонариками. Богатая такая идея. Особенно если учесть, что я лично в призраков не верю, а значит это просто будет ночь в школе с двумя привлекательными одноклассницами.

— В любом случае ты весело проведешь время — указывает Томоко: — и потом, вдруг призраки все-таки есть? В этом случае ты сможешь оправдать гордое звание старшего консультанта Клуба Экзорцизма и изгнать злого духа!

— С чего это ты взяла, что я знаю, как изгнать злого духа? — интересуюсь я. Томоко пожимает плечами.

— Ну… все остальное ты знаешь — говорит она: — значит и про это тоже что-нибудь придумаешь.

— По-моему Кента-кун хотел сказать нам что именно будет первым кейсом в нашем Клубе. — ставит чашку на стол Наоми: — хотя я присоединяюсь к Томоко-чан и верю, что ты что-нибудь придумаешь. Но речь не об этом. Так что же именно будет первым кейсом Клуба Экзорцизма?

— Изгнание Демона Перфекционизма! — говорю я и встаю в Позу Экзорциста, как я ее понимаю. Словно физкультурник со старого советского плаката, расставив ноги, перенеся вес на правую и воздев руки вперед, будто запускаю модель самолета. Пафосно.

— Ээ… — говорит Томоко и достает новую печеньку из жестяной коробочки. На коробочке изображены румяные дети и снежные сугробы.

— Демон Перфекционизма? — переспрашивает Наоми и ее бровки собираются в кучу. Она хмурится. Она не понимает.

— Да. Именно. И у нас есть девушка, которую терзает этот демон. — поясняю я: — И мы, сотрудники, участники и профессионалы Клуба Экзорцизма не можем просто так пройти мимо! Верно, Томоко?

— Пфхвх! — Томоко давится печенькой, застигнутая врасплох и спешно кивает головой, мол верно, не бросим брата… то есть сестру в лапах коварного демона.

— Вот нутром чувствую, что пожалею об этом — говорит Наоми, все еще хмурясь: — но ты же про меня говоришь?

— А ты догадлива. — прищуриваюсь я: — Как и ожидалось от старосты нашего класса…

— Чего тут догадываться — отвечает Наоми: — нас тут трое, в качестве своего «мы» ты имеешь в виду себя и Томоко-чан, следовательно… — тут она прерывается и смотрит на меня подозрительным взглядом.

— Ты же издеваешься надо мной, да? Томоко-чан, он же издевается надо мной, верно? Это у него сарказм? — спрашивает она, повернув голову к Томоко. Томоко откладывает печенюшку и кивает.

— Так точно — говорит она: — издевается, гад. Это у него чувство юмора такое. Ничего, Наоми-чан, ты привыкнешь. Правда постоянно охота его по голове ударить, но он просит по голове не бить. Уверяет, что ею он думает.

— А так и не скажешь — задумчиво отвечает староста: — что думает. И что головой.

— О! А ты уже привыкаешь! — Томоко хлопает в ладоши: — он вообще странный, наш Кента, но если привыкнуть, то ничего вообще. А ты вон… и сама так умеешь. Тебе понравится. Правда близко с ним сходиться не советую, ему Мидори-сан нравится, он ей предложение делал, а она его отшила.

— Ты-то откуда знаешь?! — взвиваюсь я. Томоко только глаза закатывает.

— Об этом вся школа знает. — сообщает она: — то ли Мико, то ли Кэзука рассказала.

— То есть меня видел голой парень, который еще и не испытывает ко мне никаких чувств. — поджимает губы Наоми: — А я-то надеялась на свадьбу и белую фату. Такую, знаешь, как вуаль, чтобы до пола.

— Ужас — поддерживает ее Томоко: — а меня он вообще всю видел. С другой стороны — ты его тоже видела. И как честный человек — должна на нем жениться.

— Замуж выйти — машинально поправляю я.

— Какая разница — машет рукой Томоко: — главное, чтобы детки здоровые были.

— Очень смешно — говорю я, понимая, что сам выпустил джинна из бутылки, создав атмосферу, где приемлемы все эти шуточки и подначки. Ну и ладно, моя задача — создать безопасную атмосферу, где не критикуют, а всего лишь могут пошутить, но беззлобно, по-доброму, с улыбкой и не держа камня за пазухой. И только сейчас у меня начало получаться. Раньше девушки так себя не вели, не позволяли себе такие шутки. Значит все идет как надо. Теперь осталось поддерживать такую атмосферу. Люди, с которыми можно поделится всем, без страха, что тебя осудят. Место, где всегда безопасно. Да, так и начинаются секты и мировые религии.

— Ладно — говорю я, сделав серьезное лицо: — так вот, о демоне Перфекционизма. Ты, Наоми-чан у нас — ярко выраженная отличница. И перфекционистка. Есть два типа перфекционизма и один из них нам не нужен. Потому мы выгоним этого демона из тебя и тебе станет легче… так… что же мне нужно будет?

— Тряпку, чтобы пол потом вытереть? И раздеть ее догола, а то обмочится? — понятливо кивает Томоко.

— Что?! — глаза у старосты округляются и она отодвигает чашку с чаем: — А это точно необходимо?!

— Да ты не переживай! — сообщает ей Томоко: — он всего лишь тебя разденет, а потом задушит разок до потери сознания и …

— Господи… — я массирую переносицу: — дай мне силы. Наоми! Никого я душить не буду. Для каждого случая — свои приемы и техники. То, что было хорошо в том случае — не обязательно применимо в этом и…

— Так он тебя сперва раздел, а потом придушил?! — Наоми смотрит на Томоко. Довольная Томоко — кивает. Надо бы в следующий раз расписку брать о неразглашении, думаю я, а то весь педагогический эффект пропадает.

— Эээ… — подвисает Томоко, которая только сейчас понимает, что сама завела себя в такое положение. Потом отмирает и кивает головой.

— Ага! — говорит она: — я раньше всего боялась, а потом сразу легче стало. И тебе полегчает.

— Отчего тебе полегчало? — задает вопрос Наоми: — От… того, что тебя придушили?

— Нет — мотает головой Томоко: — вовсе нет. Это — сатори. Ощущение близости смерти. Осознание красоты и прелести жизни. Понимание того, что все твои проблемы сейчас — всего лишь пыль. И ты сама — тоже всего лишь пыль на ветру. Что уже завтра тебя может не быть. Это … трудно объяснить.

— Трудно объяснить? — Наоми смотрит на Томоко, чуть наклонив голову и у нее в глазах появляется упрямое выражение. В свою очередь я понимаю, что разговор у нас уходит куда-то в сторону. В незапланированную сторону. Я вообще не собираюсь больше злоупотреблять такими вот мерами экстренной психотерапии как в прошлый раз. Это и подействовало только потому, что психика Томоко была уже расшатана, катарсис был ей на пользу… а вдруг не вышло бы? Не, впредь я собираюсь действовать осторожно, как балерина на пуантах, как пианист — кончиками пальцев. Деликатно. У меня есть время, а значит можно работать скальпелем, а не топором.

— Я ведь хотела в ту ночь с моста сброситься. — тихо говорит Томоко, немного сжимаясь: — думала, что раз — и все. Вода холодная и глубоко там. Кимоно надела летнее… красивое такое. Только на самом деле не хотела. Боялась. Вот и написала ему — она кивает на меня: — видимо хотела, чтобы он меня остановил. И он остановил.

— Извини — опускает глаза Наоми: — я не хотела…

— Да все нормально — улыбается Томоко, но улыбка у нее выходит грустной: — он и вправду меня спас. А значит — может распоряжаться мною как хочет. Верно, Кента-кун? Я теперь — принадлежу ему.

— Эээ… — выдавливаю из себя я. Конечно, спасти то я спас, но судя по всему — создал девушке ненужную фиксацию на объекте, то есть на мне. Я уж думал про все это «ты теперь принадлежишь мне, жалкая рабыня!» — она уже позабыла, уж больно много событий прошло с того памятного вечера, но поди ж ты.

— Как это — принадлежишь ему?! — глаза у Наоми-чан достигли физических пределов, дальше которых они округляться не могут в принципе.

— Ну смотри — объясняет ей Томоко: — он говорит, что так как я хотела сама выбросить свою жизнь, а он — подобрал ее, то она теперь его. Это как если кто-то выбросит платок, а кто-то — подберет его. Значит он теперь мой хозяин.

— И может делать с тобой что угодно? Что хочет? — спрашивает Наоми, все еще пребывая в состоянии культурного шока.

— Конечно — пожимает плечами Томоко: — ведь он мой хозяин. В школе, при всех мы это не показываем, но ты моя подруга, поэтому можешь знать об этом.

— А он уже… — снова начинает краснеть Наоми от обилия своих мыслей.

— Так. — говорю я, прерывая это вакханалию признаний: — давайте все же вернемся к предмету разговора. Это к делу не относится. — тут я едва не сказал что-то вроде «и вообще, Томоко, отныне ты свободный человек, никакая ты не рабыня», но глядя на нее — передумал. Для нее это важно сейчас и вот так вот разбрасываться словами означало бы играть с ее жизнью, а то, что легко дается — не ценится. Она сама выбрала этот путь, и пока сама не посчитает что выплатила долг полностью — не успокоится. Лично я считаю, что она ничего и никому не должна, а особенно мне, но когда кто меня слушал?

— Мне кажется, что относится — задумчиво говорит староста: — а меня можно тоже …

— Нет — отвечаю я, чувствуя, что у меня начинает дёргаться глаз. Чертова Томоко так убедительно расписала как это здорово — «раздеть и придушить». Ей бы торговым агентом быть, ей-богу. Ну кого в здравом уме может привлечь такая перспектива? А вот «познать состояние сатори, между жизнью и смертью» — это прямо-таки маркетинговый ход. Так и представляю Хироши, который со своей дьявольской ухмылкой впаривает билеты на «познание себя и Вселенной, погружение в сатори всего за десять тысяч иен».

— Нет — повторяю я: — сегодня мы поговорим о твоем перфекционизме и подготовим почву для изгнания этого демона. Просто поговорим. Все подготовим и проведем «ритуал изгнания»… скажем завтра. Или послезавтра. Сегодня уже поздно, да и всего необходимого у меня сейчас нет.

— Веревок — кивает Томоко: — наручников. Хлыста. Впитывающей пеленки и полиэтиленовой пленки, и …

— Ничего подобного! — отрицаю я, видя как щеки и уши старосты вспыхивают алым цветом: — я потом скажу что надо. И вообще, Томоко-чан, что-то ты слишком разговорчива для рабыни, нет?

— Да, мой господин! — склоняется в поклоне Томоко, очень довольная собой. Почему? Кто ее знает. Наверное, я смогу понять, если подумать, но сейчас у меня нет времени. Надо подготовить самый важный инструмент для изгнания злых духов. Саму Наоми.

— Вот скажи мне — поворачиваюсь я к Наоми: — ты знаешь что ты все делаешь хорошо?

— Конечно — кивает та: — а иначе — зачем делать вообще?

— Угу. Но если выбор стоит между делать хоть как-то или не делать вовсе — что ты выберешь?

— Не делать. — ни на секунду не задумывается она: — зачем что-то делать так себе? Уж лучше вообще не делать, чем делать не очень.

— Понял — киваю я: — а почему?

— Что почему? — недоуменно поднимает на меня глаза Наоми. Она уже перестала напоминать цветом лица кумачовые стяги революции и сейчас напряженно хмурит брови, думая над моими словами: — Почему лучше не делать, чем делать плохо?

— Хотя бы средне — пожимаю плечами я: — не обязательно прямо совсем плохо. Но почему?

— Да потому что в мире и так полно людей, которые делают все плохо! — отвечает Наоми: — и потому что меня так учили. Если что-то делаешь — то делай это хорошо!

— Хорошо — киваю я: — я понял тебя. Смотри, суть перфекционизма в том, что он тебя изматывает. Ты стараешься сделать все хорошо, но что такое оценка «хорошо»? Или «отлично»? Оценки есть только в школе, в жизни нет такого понятия — оценка. Нет понятия — правильное решение. Жизнь — она многогранна. Знаешь, что идет рука об руку с излишним перфекционизмом? Чувство вины. И страх оценки. Мы снова возвращаемся к страху… и тут надо сказать, что вина — это всего лишь одна из форм, которую принимает страх. Так что демон Перфекционизма растет оттуда же, откуда и все остальные твари подсознания — из страха. Ты — смелая девушка и просто не знала о том, что вина — это тоже страх. Тот, кто смел — не испытывает вины. Он может натворить дел, но он не чувствует вины. Если он может исправить то, что натворил — он исправляет это. Если не может — то делает вывод и старается не повторять ошибки. Но не терзает сам себя.

— Ты хочешь сказать, что желание все делать хорошо — это плохо? — спрашивает Наоми.

— Нет. Желание все делать хорошо — это нормально. Когда умирал Будда, он так и сказал «что бы вы не делали — делайте это хорошо». Вообще желание и стремление делать все хорошо — это основа основ буддизма.

— Но …

— А вот что не хорошо — так это излишнее стремление сделать не просто хорошо, а отлично. Безупречно. Безукоризненно. При этом, когда такое вот стремление становится навязчивой идеей, когда вырезать древко для копья и встретить зверя и вот он уже за дверью, а ты не просто вырезаешь древко — ты начинаешь украшать его орнаментом, покрывать узорами, сомневаешься в выборе материала… и тут зверь тебя съедает. Потому что для дела нужна просто длинная палка и она не должна быть совершенной палкой. Понимаешь?

— Хм… — задумывается Наоми.

— А в твоем случае желание сделать все на отлично — поглощает всю твою энергию и порождает страх что сделано недостаточно. Что надо еще постараться. Что ты недостаточно хороша. Отсюда твоя требовательность к себе и к другим. Фокус контроля. Ты слишком сильно держишь себя в тисках своей воли. Нельзя все время сжимать кулаки, зубы и ягодицы, рано или поздно ты треснешь. — говорю я, видя, как что-то меняется в ее глазах.

— Хорошо. — говорит она: — допустим. И что мне делать?

— А тебе не надо ничего делать? — пожимаю плечами я: — ты пришла в правильное место. Клуб Экзорцизма изгонит из тебя этого демона, подруга. Завтра.

— Одень красивое белье! — подает голос моя рабыня: — а то неловко будет! Кружевное!

— Кружевного у меня нет — озадачивается староста.

— Давай завтра по магазинам пройдемся! — загорается Томоко: — подберем тебе что-нибудь!

— Белье можно любое — уверяю я: — раздевать никого не будем. Наверное…

— Он и сам не уверен — говорит Томоко: — разве можно в таком вопросе мальчикам доверять! Извините, Господин и Мой Мастер, но вам самому приятнее на Наоми-чан будет в красивом белье посмотреть…

— Помолчи, моя рабыня. Наоми, не беспокойся, от тебя ничего не требуется.

— Хорошо. — кивает та головой: — Но на всякий случай …

— Ну вот и хорошо! — расцветает Томоко: — я тогда пока сбегаю, кружки помою! — и она ловко собирает чайные принадлежности в пластиковый тазик. Правильно, Наоми все организовала, Томоко моет. А я — умничаю. Томоко исчезает с тазиком и Наоми смотрит ей вслед.

— Кента-кун — говорит она, не поворачивая ко мне головы: — я заметила, что… эти стали вокруг тебя крутиться. Надеюсь ты не собираешься никого из них в клуб принимать?

— Эти? — я догадываюсь о ком она.

— Натсуми и ее девочки. Мико и Кэзука. — поясняет Наоми: — Я знаю, что третья у нас в клубе будет Шизука и ничего не имею против нее. Но эти трое…

— Что с ними? — не то, чтобы я горел желанием иметь черно-белых в своем клубе, скорее наоборот. Но что вызывает такую антипатию у Наоми?

— Это с телефона Мико была отправлена та фотография — говорит Наоми и наконец поворачивается ко мне: — я знаю. Просто при Томоко-чан говорить не хотела.

Как говаривали на одном дешевом телевизионном шоу — скандалы, интриги, расследования. Тот факт, что фоточка Томоко топлесс утекла в чат с телефонов одной из черно-белых хищниц нашего школьного океана — практически не вызывал у меня сомнений. По многим причинам. Первое — кроме них никто бы и не осмелился, даже если и имел подобного рода фото в архиве. Такой вот выпад как правило может себе позволить только стоящий на вершине пищевой пирамиды, потому что если ты рангом пониже и позволяешь себе прямо враждебные действия против кого рангом повыше — то это может плохо закончится. Большинство парней в нашем классе получив такую фоточку — порадовались бы, втихую подрочили на Томокины сиськи дома под одеялом… обязательно показали бы своим дружкам и рано или поздно все стало бы всем известно, но совершенно другим путем. Фото бы кочевало с телефона на телефон, но не появилось бы в общем чате. Что же до девчонок, то тут как правило срабатывает цеховая солидарность. Девочки вообще не очень относятся к появлению сисек в общем чате, особенно если это сиськи кого-то из класса. По парадоксальным причинам. Так, несмотря на общий фон шейминга и всего этого «Позор! Позор! Позор!» — Томоко сейчас собирает гораздо больше задумчивых взглядов парней. И это бесит остальных девчонок. Таким вот образом можно не только уронить репутацию девушки, но и одновременно поднять ее сексуальную привлекательность.

В наш век, когда самые популярные айдолы фотографируются с какими-то веревочками вместо трусиков, а то и вовсе — едва прикрывшись каким-нибудь предметом, когда обнаженное тело самый популярный товар в сети и на обложках журналов, когда девушки из секс-индустрии раздают автографы и получают неплохие гонорары — такого рода поворот вполне вероятен.

— Ты чего такой задумчивый? — спрашивает меня Хината. Мы с ней сидим за столом, ужинаем. Обычная жареная рыбка, суп, салатики, тофу. Зеленый чай. В гостиной включен телевизор, мама смотрит свое любимое вечернее шоу, где ведущие промывают косточки пришедшим в студию гостям. А я и вправду завис над своей порцией жареной рыбки, вяло тыкая ее палочками.

— Со своими девчонками чего не поделил? — она улыбается. Хината у нас младшенькая и любимая дочка, у нее с внутренним ощущением собственной ценности все в порядке. Она искренне считает себя самой-самой и ни капельки в этом не сомневается. Хорошо быть Хинатой, да.

— Да у меня-то с ними все в порядке — отвечаю я, подцепляя кусочек рыбки палочками: — это у них между собой намечаются противоречия.

— Ага, неприятности в раю! В гареме моего старшего брата происходят интриги и подковерная борьба за внимание и доступ к телу! Но только настоящий Сыщик Любви может раскрыть цепочку ужасающих преступлений против человечества! Узрите! Супер Сыщик Хината! — она привстает со стула и принимает позу какой-то героини из аниме или манги — приложив одну руку с оттопыренными пальцами в форме буквы «V» к глазу, а другую — подняв в воздух.

— Сыщик Любви? Звучит так, будто человек ищет любовь где-нибудь под матрасом.

— Ээ… неважно. — отмахивается Хината: — ну, расскажи в чем там у тебя дело? Страсть как охота про отношения в твоем гареме услышать!

— Нет у меня гарема — отрицаю я: — и не будет. Гарем содержать надо. Это ресурсы нужны — как материальные и физические, так и психологические. А вас толпой никто не выдержит. Тебя-то одну твой будущий муж как увидит — так под одеяло спрячется с посттравматическим синдромом.

— Чего?! Я не такая страшная! — возмущается сестренка и прищуривается на меня: — Возьми свои слова обратно!

— Ты еще как страшная, Хината-чан, только не в физическом смысле. В физическом смысле ты у нас красотка. А вот в плане характера… сочувствую я твоему будущему мужу.

— А ты не переживай за чужих мужиков! Ты за свою сестренку переживай! — отвечает Хината, успокоившись. Она — красавица, а остальное неважно. Видимо так у нее мозг работает. Можно назвать ее маньячкой, убийцей, кем угодно, но — красивой. Характер свой исправлять она не собирается, полагая его неизменимой частью себя. Вот такая я есть. Красивая и с характером. А ты думал?

Мои мысли плавно возвращаются к Томоко и Мико. Подозревал я Мико с самого начала. Натсуми такого бы не сделала, у нее и так статус главы прайда есть, ей эта возня до лампочки, опускаться на уровень ниже она не станет, так, рыкнет пару раз, приводя заблудших с дороги в чувство и все. Кэзука… ее я не знаю достаточно близко, но успел заметить, что она скорее на подхвате. Что-то предлагается, и она готова в этом участвовать, помогать раскручивать тему, доливать масла в огонь и все такое. Но сама первой не начинает, предпочитает оставаться в тени. А вот Мико… Мико как раз может. Потому что это она в их прайде играет роль энергичной и креативной. Она в постоянном поиске «веселухи» и адреналина. Именно она подошла ко мне первой, именно она первой начинает задирать всех вокруг, именно она является драйвером и заводилой. Это она придумывает веселые игры из разряда «спрятать чей-то портфель и наблюдать как владелец ищет его» или конкурс «кто придумает самое обидное прозвище». Уже потом — подтягивается тяжелая артиллерия в лице Натсуми, но сперва, сперва всегда идет Мико. Самое интересное, что слив фотографии Томоко в чат для нее это просто один из эпизодов «смотри чего я знаю» и «а давай сделаем, посмотрим, чего выйдет». Никакой стратегии за этим действием не стоит. И тактики тоже. Это действие ради действия. Так дети бросают камни в воду — понаблюдать за расходящимися кругами. Само по себе действие не вредное, даже полезное, любопытство это не просто свой нос куда угодно засунуть, любопытство — это важное преимущество в гонке выживания и всей этой эволюции. Потому что любопытные особи может сами живут и не сильно дольше своих соплеменников, потому что постоянно задаются вопросами вроде «а что будет, если засунуть пальцы в розетку». Но их соплеменники как раз имеют все преимущества наглядного обучения на чужом примере. То есть для вида это очень полезно. Однако для конкретной особи — может обернуться неприятностями. В нашем случае — Мико не хотела чтобы Томоко изнасиловали и избили в этой кладовке для спортивного инвентаря, она просто хотела посмотреть что будет. Но Томоко от этого не легче. Совершенно не легче. И Мико еще повезло, что это Томоко. Вот если бы это была Шизука, да еще узнала бы кто виновник… то у Мико были бы совершенно реальные неприятности. Шизуке, когда она в свой раж входит — социальные рамки побоку. Она психопатка и как таковая ее способность к эмпатии уменьшена. Воткнула бы Мико ножик между ребрами и все. В общем, ситуация запутанная, но распутать ее возможно. Надо только вывести себе ИКР, согласно ТРИЗ, а потом выработать алгоритмы. Итак, какой же в данном случае будет Идеальный Конечный Результат, согласно Теории решения изобретательских задач?

— Если твои девчонки ссорятся между собой, то тебе нужно их примирить — говорит мне Хината: — выбрать одну из них ты всегда успеешь. Хотя мне больше первая понравилась, она вежливая и добрая. Если ты ее в дом приведешь, то я с ней буду в выходные по магазинам ходить.

— По магазинам это хорошо — говорю я: — это просто замечательно что ты в состоянии по магазинам ходить. Ноги есть, чего ж не ходить.

— Вторая девочка какая-то напряженная была. А с остальными ты нас не знакомил, хотя в моей школе говорят, что у тебя весь твой класс уже в гареме. Айка-тян очень расстраивается, имей в виду. Она тебя выращивала, поливала, удобряла, ждала, когда ты созреешь… а едва плод поспел, так конкурентки налетели.

— Чего?!

— А ты чего думал. Она ж к нам домой вот уже лет пять как ходит! — подбоченивается Хината: — у нее виды на тебя. А ты даже на свидание ее ни разу не пригласил!

— Мелкая она для меня и для свиданий еще. Вот лет через пять… — цитирую я незабвенную Мидори-сан.

— Пять лет это долго — прикидывает Хината: — и потом — любовь не знает границ и ограничений!

— Любовь еще как знает границы. — подает голос с дивана мама: — она проходит прямо вот тут, через порог этого дома. И с этой стороны границы я тебе голову откручу, если у тебя там что…

— Ну мама! Я же не про себя!

— А я про тебя! Смотри у меня! — грозит мама, не отрываясь от просмотра вечернего шоу. Удивительное свойство — слышать все, что происходит в доме, даже несмотря на включенный телевизор. Довольно громко включенный, надо сказать. Я встаю из-за стола, сегодня у нас дежурная по уборке стола и складыванию посуды в посудомоечную машину — Хината, а потому я просто встаю, кланяюсь, благодаря за вкусный ужин. И прохожу в гостиную. Сажусь на диван рядом с мамой. Она бросает на меня взгляд и снова углубляется в просмотр своего шоу. На экране ведущий выпытывает что-то у блондинки, которая смеется.

— Как у тебя дела, ма? — спрашиваю я и мама давится вином, кашляет и смотрит на меня.

— Ты заболел? — спрашивает она: — ну-ка иди сюда, я температуру померю…

— Да не заболел я! — говорю я, но мама не слушает возражений, она наклоняет мою голову к себе и прикладывается своими мягкими губами к моему лбу. Пахнет она просто изумительно.

— Вроде нет температуры — говорит мама, ставя бокал с вином на журнальный столик: — может съел чего-нибудь? Как себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую! С чего это ты… — отбиваюсь я от мамы, которая не на шутку забеспокоилась.

— Ну как — отвечает та: — Кента-кун вдруг решил поинтересоваться как я! Наверное, что-то с тобой случилось… заболел там.

— Ну ма! — выдаю я совершенно не мужественную сентенцию. Конечно, и сам Кента, да и я в его теле — совершенно мало, преступно мало обращали внимания на маму и ее дела, это правда. Привыкли все, что просто утром готов завтрак, в доме всегда чисто, одежда выстирана, а вечером на столе появляется вкусный ужин. Как там — кто везет, на том и едут.

— Ладно, ладно! — машет рукой мама: — чего хотел, говори уже. Или… — она делает круглые глаза: — неужели настал этот день?!

— Этот день?! — отзывается Хината от посудомоечной машины: — Какой день?!

— Вот и настал этот день… — качает головой мама: — а ведь я совершенно не готова. Я думала, что ты еще не готов. Но этот день настал… — она смахивает несуществующую слезу с глаз: — давай! Задавай свои вопросы про то, откуда берутся дети!

— Эээ…

— Вообще-то мы с твоим отцом договорились что эту беседу с тобой проведет он, но раз уж так вышло… спрашивай! — мама берет с журнального столика бокал и приканчивает его одним глотком. Наливает себе еще вина. Смотрит на меня. В такой щекотливой ситуации, когда совершенно непонятно, то ли надо мной так тонко издеваются, то ли мама серьезна — у меня не остается никакого другого пути. Никакого другого способа прекратить все это нет. Я закатываю глаза и…

— Ну мам! — выдаю в эфир свой совершенно не мужественный вопль о помощи. Никто не может игнорировать маму, даже если ты самый мускулистый и волосатый варвар в мире — если мама напишет «почему без шапки?!» — тут любой Конан Варвар, Разрубатель Черепов Несущий Смерть — ответит точно как я. И оденет шапку. Потому что мама не понимает, что мешает нести смерть в шапке.

— Ты стал такой большой — продолжает наслаждаться ситуацией мама: — и уже задаешь вопросы о пестиках и тычинках. Не то, что твой отец, он так и не знал что и куда, пока я ему не показала.

— Ииииу! Мама! — подает голос Хината: — Фу о таком говорить!

— По-твоему, если я твоя мама, то я уже и не женщина? — искривляет бровь мама и Хината тут же затыкается. Она у нас избалованная и самонадеянная, но умная. И суицидальными наклонностями не страдает. На такой вопрос вообще нет правильного ответа. И это даже и не вопрос вовсе. Это скорее проверка адекватности отпрысков в прайде. Кто не проходит проверку — получает люлей до степени выправления мозгов и встраивания в существующую реальность. То есть ответить «ДА» или «НЕТ» — тут никак. А у Хинаты пока с комплиментами кому-то другому туговато, поэтому бразды правления в разговоре переходят ко мне.

— Мама ты самая красивая и умная женщина на свете! — честно признаюсь я: — И если бы не папа, то я обязательно на тебе бы женился! Вся моя надежда — найти такую же как ты и быть счастливым с ней!

— Хм… — мама тщательно проверяет зрачок моего глаза на сарказм и кивает головой, удовлетворенная ответом.

— Да, это так — говорит она и отпивает глоток из бокала: — надо сказать, что быть самой красивой женщиной на свете так утомляет. И другой такой ты не найдешь, сынок. Но, если постараешься — то сможешь найти кого-то, кто не вызывает у меня тик левого глаза, а это уже немало.

— А сейчас у него какие? — Хината наконец закончила с посудомоечной машиной и уборкой со стола и подошла поближе, перегнулась через спинку дивана: — Тебе такие не нравятся, ма?

— Никогда не высказывай свое мнение относительно женщин в присутствии мужчины, который с ними общается. — мама протягивает руку и щелкает указательным пальцем по носу Хинаты. Хината делает «Ой!» и отскакивает назад. Мама ухмыляется.

— Запомните, детки — говорит она, подняв к потолку этот самый палец: — мужчины только думают, что это они выбирают женщин. На самом деле это мы им позволяем… выбрать. Вернее… сделать выбор. На самом деле — у них нет выбора.

— Вот что-то подобное я сейчас и чувствую, угу. — киваю я.

— Вот и настал тот день, когда мой сын спрашивает у меня совета насчет своих девушек. Я сейчас буду плакать. — уверяет нас мама. Глаза у нее совершенно сухие. Плакать она будет, ага.

— Да я не спрашиваю… то есть, о чем это я! Конечно, спрашиваю совета! — мгновенно перестраиваюсь я. Презумпция молодых — не слушать ничьих советов. Старики понимают, что каждому свое, но все же готовы выслушать любую точку зрения. Я тут вроде как посередине и надо впитывать всю мудрость, которую мне готовы передать. Как говорят в восточной части Киото — гордость ведет к поражению, а скромность вознаграждается. Скромнее надо быть, а то хвост тут распушил — все-то я знаю и все-то я умею. Ни черта я не знаю, особенно по части женщин и их вывертов сознания. А мама у нас — квинтэссенция женщины, при этом она искренне обо мне заботится, а значит в отличие от всех остальных женщин — может поведать мне Большой Секрет Всех Женщин. Возвращаясь к пословицам восточного Киото — женщина захочет — через скалу пройдет. Заметьте — женщина. Чего там хотят мужчины — никого не интересует, даже самих мужчин.

— Итак! — мама поднимает палец вверх: — первое! Никогда не верь женщине!

— Мама! — это возмущенная Хината. Она считает, что я не заслуживаю доступа к Великой Тайне Всех Женщин, она полагает что я получу силу, которая сломает меня и сделает меня Темным Диктатором, что я непременно употреблю это знание во вред женщинам, порабощая их, или что гораздо хуже — растреплюсь всем об этом. Наивная девочка не понимает, что мама все продумывает на два хода вперед… при этом не пользуясь обычной логикой и рациональным складом ума. Вот и этот совет… словно совет Бернарда Шоу — никогда не слушайте ничьих советов, включая и этот. Совет мамы — не верить женщинам, включая ее саму.

— И второе — если ты не веришь женщине, то ты никогда не сможешь завоевать ее доверия. — заканчивает мама сентенцию и бокал вина.

— Мама? — хмурится Хината.

— Спасибо, сенсей! — я встаю и глубоко кланяюсь нашей Хранительнице Домашнего Очага и Самой Красивой Женщине На Свете: — ваши слова будут вырезаны в моем сердце и написаны иглами в уголках глаз! Поистине знание — это сила!

— Ступай и используй эту силу мудро — кивает мама: — и посуду за собой уберите! Масло в холодильник поставьте!

Любое сражение должно быть подготовлено заранее, знающий свое дело полководец не просто стоит в полевом шатре со своими соратниками и водит пальцами по карте, но выезжает в поле, посмотреть своими глазами на местность, проверить почву, по которой пройдет тяжелая боевая конница, холмы, кручи которых должны вымотать атакующих и лес, который должен скрыть передвижение запасных полков. Но этого мало и знающий полководец не будет рано ложиться спать в ночь перед сражением, он пройдет между раскинутыми палатками своего лагеря, прислушается — о чем говорят у костров, что поют, над чем шутят, на что жалуются. Что они едят, в каком состоянии доспехи и одежда, что пьют и о чем думают. Потому что в момент битвы что-нибудь обязательно пойдет кувырком, не так как запланировано, так, как никто не мог предусмотреть.

Поэтому я заранее отвел Томоко в сторонку на уроках и проинструктировал ее, а потом — проверил ее зрачок на предмет сомнений и колебаний.

— Конечно, хозяин — кивает Томоко, не усомнившись ни на секунду: — как скажете.

— Хм — говорю я, окидывая ее взглядом: — Точно? Как-то ты быстро согласилась…

— Во-первых я все еще ваша рабыня, пока никто этого не видит. — отвечает она: — а во-вторых я тебе доверяю. Не как господину и хозяину, а как человеку, как однокласснику и моему другу. Ты не сделаешь ничего дурного Наоми-чан. Вернее… — она задумалась на секунду: — то есть, даже если ты и сделаешь что-то дурное с ней, то ей это будет на пользу. Значит так и надо.

— Не знаю, чем заслужил такой кредит доверия, но спасибо. — киваю я и протягиваю ей список на листе бумаги: — вот это надо купить. Вот деньги — я делюсь с ней своей драгоценной заначкой, которая возникла после того, как папа Кенты растрогался и сунул ему деньги. Сейчас я, скрепя сердце, передаю половину денег Томоко.

— Хорошо — кивает она: — я пропущу урок и…

— Необходимости пропускать урок нет — говорю я: — можно после уроков сразу в магазин сгонять, а я пока помещение и саму Наоми подготовлю.

— Как это ты ее подготовишь? — подозрительно посмотрела на меня Томоко, резко выпадая из роли «покорная рабыня преклоняется перед своим господином»: — … просто интересно…

— Ну мы же все-таки Клуб Экзорцистов — пожимаю плечами я: — разрисую ее тело каббалистическими символами, поставлю на живот восковую свечу из жира некрещенных младенцев, переверну Библию и зарежу черного козла.

— Обязательно черного? — наполовину в шутку, наполовину всерьез уточняет Томоко. Есть у нее такая манера — следовать моим шуточкам и усугублять их своими замечаниями. Эта черта в ней мне нравится, тут мы с ней прямо-таки дополняем друг друга, так что возможно, что лет через пять, когда и сама Томоко подрастет и у нее все подрастет… хм…

— Ты опять задумался — доводит до моего сведения Томоко: — снова о медсестре школьной мечтаешь? И что ты в ней нашел, она же старая!

— Она — зрелая, а не старая — отвечаю я машинально: — ей всего двадцать семь. Так что даже молодая.

— Так ты и правда о ней думаешь! — моргает Томоко: — Надо же…

— Так. — я прекращаю бардак и шатание в танковых войсках: — не об этом речь. Купишь все по списку и сразу потом — в клуб. Личные половые драмы членов клуба — это в свободное время.

— Как скажете… хозяин. — сразу же включает «рабыня-мод» Томоко и опускает глазки: — сделаю все что в моих силах.

Звенит звонок, и мы спешим в класс. Вечером у нас много работы.

Хорошая традиция должна быть кем-то заложена, как краеугольный камень в основание дома, как первое дерево на месте цветущего сада. Но иногда она формируется сама по себе. Так, после ритуала и уборки его последствий — мы были изрядно уставшими и предложение Томоко попить чаю со сладостями пришлось как нельзя кстати — школы тут не закрываются на ночь, представьте себе. А мы все равно домой идем пешком — все живут в шаговой доступности от школы, дальше всех живет Томоко.

Так что Томоко приготовила чай (Наоми все еще пребывала во фрустрации, глядя в стенку и улыбаясь) и мы сели чаевничать. Чаевничали мы с бельгийскими печеньками, которые достала нам староста и с тянучими белыми моти, которые принесла Томоко. Моим вкладом в общий котел были конфеты, купленные по пути в школу. Обычные конфеты.

А почему я считаю, что такие вот чаепития будут хорошей традицией? Да потому что одного «ритуала» для осознания и просветления — маловато будет. Человек в таком вот состоянии обязательно что-нибудь не так поймет и начнет потом косячить. Потому после «ритуала» обязательно надо спокойно посидеть и пока психика пластична после пережитого стресса — направить его в верное русло. Пока чай еще горяч в наших чашках. Пока мысли у прекрасной девушки не усядутся на дно подсознания сформировав застывший пласт умозаключений. Нам с ней еще многое предстоит прожить, возможно — переписать ее жизненный сценарий, поправить правила ее собственной игры, сформировать точку зрения… научить управлять отношением, но сейчас надо убедиться, что все сделано правильно.

— Само по себе стремление к перфекционизму, к совершенствованию — это не плохо. — говорю я, поставив чашку на стол. Наоми поворачивает голову ко мне, ее взгляд все еще блуждает где-то далеко.

— Плохо, когда это не твои стремления. Когда это действие происходит из страха. Вот, например — если ты ходишь в спортзал, потому что тебе это нравится — то это хорошо. Если ты ходишь в спортзал, потому что ты хочешь стать лучше, это тоже хорошо. Если ты ходишь в спортзал просто для того, чтобы поглазеть на мускулистых парней — и это неплохо. До тех пор, пока это твой выбор. Но если ты ходишь в спортзал, потому что тебе так сказали, потому что «хорошие девочки» должны так делать и потому что если ты не будешь ходить, то к тебе станут хуже относиться — вот это плохо.

— … — Наоми ничего не говорит, только в ее глазах пляшут отблески горящих свечей. Да, после уборки мы снова погасили свет и зажгли свечи. А что? Романтично.

— Чего-то я не понимаю — чешет голову Томоко: — то есть например если ты сам хочешь учиться хорошо — то это нормально, а если ты учишься хорошо только потому что тебя заставляют — это плохо?

— Я бы не говорил в терминах «хорошо» и «плохо». Скорее — если ты делаешь что-то из страха — это отнимает у тебя энергию. Страх может и давать энергию — но разово. А вот тревога, тревожность — постоянно высасывает из тебя всю твою силу.

— Эм… — Томоко берет из тарелочки печеньку и кладет в рот. Хрустит ей. Задумывается. Наоми по-прежнему молчит. Ей хорошо. Знакомое чувство — когда все твои страхи и тревоги на какое-то время исчезают и ты вдруг чувствуешь, как же на самом деле легко жить. Легко дышать. Наваливается такая счастливая усталость и осознание какой же на самом деле огромный груз давил на твои плечи прежде. Сегодня ночью она будет спать как убитая и без сновидений — как человек, который отработал свою смену честным и тяжелым трудом и у которого нет долгов и тревог. Я смотрю на ее лицо, освещенное причудливой игрой света и теней от наших свечей, чувствую кожей лица теплый свет, вдыхаю легкий аромат чая и чего-то еще, наверное, это корица… или бельгийские печеньки. В кабинете прохладно и Наоми накинула сверху свою курточку, но наши ноги уже в тепле. Мы сидим втроем вокруг котацу и пьем чай. Первый ритуал Клуба Экзорцизма прошел успешно, теперь время задушевных бесед в стиле воскресной детской передачи в десять утра. В стиле «Дети, сегодня мы многое узнали!» — с обязательной простенькой моралью и выводом. Не играйте со спичками, не разговаривайте с незнакомцами, не мешайте водку с пивом и не кладите палец на спусковой крючок, если не хотите никого убить. И не повторяйте этого дома без присмотра специалистов. Все трюки были исполнены тренированными каскадёрами с соблюдением техники безопасности и с участием экипажа двух пожарных машин.

— Но тогда в чем разница? Если Наоми и так хорошо учится и так — тоже хорошо учится? — наконец выдает Томоко, закончив с печенькой.

— В отношении — отвечаю я: — только в отношении.

— То есть…

— То есть — вот хочет Наоми по-прежнему быть отличницей боевой и политической подготовки — так пусть будет. Но это будет уже ее выбор. Перфекционизм для себя, желание довести дело до конца, желание стать лучшим в своем деле или выиграть соревнование — это классно. Что бы ты ни делала — делай без страха. Я вообще в конечном счете тут мессия, вот.

— Мессия? Типа Иисуса? — подпрыгивает на месте Томоко на своей упругой попе: — или Будды?

— Не в этом смысле. У меня миссия! — я важно поднимаю палец вверх. Томоко следит за пальцем и смотрит в потолок, желая увидеть миссию. Ожидаемо — ничего не видит и возвращает взгляд на меня.

— У каждого экзорциста должен быть враг. Не, не, не. Я неправильно начал, сейчас, погоди… — я принимаю крайне серьёзный вид, наклоняюсь вперед и начинаю играть желваками: — у каждого экзорциста должен быть АРХИВРАГ!

— Чиво? — тянет Томоко, глядя на меня округлыми глазами: — что это еще такое?

— Ну, это как Джокер для Бэтмена или как Дарт Вейдер для Люка Скайуокера. — поясняю я.

— Дарт Вейдер — отец Люка — отмораживается Наоми: — это скорее конфликт отцов и детей.

— Неожиданно — говорю я, глядя на старосту. Действительно, от кого, от кого, а от нее знание франшизы «Звездных войн» — неожиданный поворот.

— Ну… тогда Император Палпатин. Неважно. В любом случае у любого героя есть антигерой, АРХИВРАГ! А для рядового, изгоняющего демонов таким Архиврагом безусловно станет сам Сатана со своей армией генералов! Надо бы с Хироши проконсультироваться, но я практически уверен, что там есть Везельвул, Люцифер, Левиафан, Абадонна и прочие. Но вишенка на торте, ультимативная цель — сам Владыка Ада! — я воздел вверх руки и захохотал. Адским хохотом, да. Жалко, что не лето и не идет дождь, звуки раскатов грома были бы очень кстати.

— Император Палпатин был скорее фигурой за кулисами — объясняет Наоми, не обращая внимания на мой хохот: — архиврагом Люка действительно был Дарт Вейдер, но как я уже говорила это скорее конфликт поколений.

— Эти Зведные Войны такие интересные? — задается вопросом Томоко.

— Ладно — говорю я: — тяжелая публика. Могли бы и посмеяться.

— А… так это была шутка… — сочувствующе качает головой Томоко: — Кента-кун у тебя так много хороших сторон. Просто очень много. К сожалению, чувство юмора к ним не относится.

— Если ты станешь стэнд-ап комиком, то ты умрешь от голода. Или переломов. — добавляет Наоми.

— А почему от переломов-то? — спрашиваю я и понимаю, что попался в ловушку.

— Которые тебе нанесут благодарные зрители. — заканчивает Наоми: — за такое прекрасное шоу.

— Да ладно вам — отвечаю я: — я вообще такой отвратительный анекдот знаю… хотите — расскажу? Про пирата и чайку?

— Спасибо не надо — отвечает Наоми: — мне и так мыться надо как домой приду… а тут еще анекдоты от тебя… это мне нужно будет шампунь в уши заливать потом.

— Ну, как знаете. Вы только что лишились уникальной возможности почувствовать одновременно веселье и отвращение… впрочем ладно, как-нибудь потом. Так вот, я говорил о Враге Рода Человеческого, который мой Архивраг и следовательно — Архивраг нашего Клуба Экзорцистов. Здесь должен греметь гром и все такое… — я огляделся вокруг в поисках жестяного листа или барабана. Ни того ни другого в нашем клубе не было.

— Тудум! — произнесла Томоко: — Тарарара!

— Ладно — кивнул я: — сойдет. Так вот, наш Архивраг…

— Тудум! Тарарара!

— Да погоди ты! Не сейчас! Вот я скажу имя — тогда и гром!

— А… ясно…

— Архивраг нашего клуба — это демон, который веками терзает и мучает все человечество, руку которого на своем сердце хоть раз чувствовал каждый человек, это он делает друзей врагами, это он стоит за жестокостью и подлостью, это он заставляет людей совершать поступки, которых они потом стыдятся!

— ТУДУМ!

— Сейчас — вовремя, спасибо. Так, о чем я… ах да. Этот демон — ослабляет руку воина, лишает сна матерей, заставляет красавиц ревновать, это он поднимает нации на войну, это он вкладывает нож в руку бандита, чтобы ударить в спину… это он стоит за огромным количеством загубленных жизней и судеб! И имя этому демону… — тут я делаю драматическую паузу. Оглядываю свою паству. Наоми наконец пришла в себя и смогла сфокусировать свои глаза на мне. Томоко подалась вперед у нее на губах замер очередной «тудум!».

— И имя этому демону — страх. — говорю я уже спокойным голосом.

— Что? — переспрашивает меня Томоко.

— Я говорю — имя этому демону страх. Ну… типа Фобос.

— Ой! Тудум! Тарара!

— Вот! Вот. Ладно, кроме шуточек, девушки. Не зря эти штуки фобиями называют. В основе ваших проблем — страх. Как только вы научитесь с ним справляться — вам станет намного легче. И не только со страхом, но и с тревожностью, со всеми этими вашими социальными фобиями. — говорю я и допиваю свою чашку чая.

— Как-то это неожиданно — говорит Томоко: — страх. Не, не так. СТРАХ! Во. Обычно говорят, что это парни должны быть смелыми, а не девочки.

— В этой стране целая традиция что женщины чаще смелее чем мужчины. — хмыкаю я: — столько историй про это.

— Это да. — кивает Томоко: — женщины-самураи и жены самураев должны быть больше самураи чем сами самураи. Но от обычных женщин этого не требуется.

— Всегда легче жить без страха, чем с ним. Парадокс, но воин, опасающийся за свою жизнь — скорее всего погибнет, тогда как тот, что не боится смерти — скорее выживет. Страх сковывает человека и не дает ему проявить себя, бесстрашие — освобождает его.

— Мне кажется это сложно — признается Томоко: — я такая трусиха…

— Ты-то? Ха! Да ты одна из самых смелых людей, которых я знаю — отвечаю я: — вспомни тут ночь и снег на мосту Влюбленных Парочек. И то, что было потом… мало кто смог бы так.

— … — Томоко опускает голову и легкий румянец, едва видимый в свете свечей появляется у нее на щеках.

— Я не зря тут вас раздевал. Самый первый страх у девушек — именно социальный. Тот факт, что вы смогли его преодолеть — значит очень многое. Вы уже смелые. Вы уже сильные. Теперь осталось только направить вашу силу в нужное русло. — я смотрю на них. И думаю, что добавлять что-то типа «ибо вы есть меч в руце Господа Нашего и сим я сокрушу врагов Его!» — будет слегка перебором. Все-таки не секта у нас. Хотя чего-чего, а секту я бы смог организовать. И работка непыльная и денег вдоволь и власти на тебя сквозь пальцы смотрят… но не смогу я. Засмеюсь на второй же проповеди, буду ржать и по полу кататься, а секта — это для людей без чувства юмора. Любые секты терпеть юмора не могут, там они уязвимы становятся. Так что — никаких сект. Все у нас будет на демократических началах. Как говаривал дед Щукарь — колхоз дело добровольное. Вот и у нас — только будучи в здравом уме и твердой памяти по обоюдному согласию. Аминь.

— Ладно. — говорю я: — пора и по домам уже. Я вас провожу.

— Погоди — останавливает меня Наоми: — а что, если я теперь не хочу учиться? И форму школьную носить? И… много чего хочу… — она краснеет: — возможно даже …

— Это нормально — отвечаю я: — ты так долго сжимала себя, держала этот груз, пыталась сжать себя еще сильнее, что сейчас у тебя наступило расслабление. Я рекомендую не принимать решения прямо сейчас и в течении как минимум недели начиная с этого момента. Если тебе совсем сложно — скажись больной, полежи чуток дома. Разберись в себе. Тебе сейчас сложно, потому что никогда в жизни ты не задавала себе вопрос — чего хочешь именно ты. Ты всегда делала то, что от тебя требовали. Постарайся заглянуть сама в себя и найти то, что ты сама хочешь. Кем ты хочешь быть и что тебе для этого надо. И если тебе это по душе — все пойдет само. Это как… ну как у музыканта — если он любит играть, то он играет в любое свободное время и это ему не в тягость.

— Это как у тебя с твоим боксом? — задает вопрос Наоми и я киваю. Действительно, люблю я единоборства, хотя вроде и толку от них в современном мире не так чтобы очень, куда нужней финансовая грамотность и умение в сети серфить… но люблю и все тут. Готов днями заниматься. Изучать. Тренироваться.

— Я вот думаю — а может ты и меня научишь? — спрашивает Томоко: — мне бы пригодилось. Я тот раз такая… ну мне страшно было…

— Научу, чего же нет. У меня как раз Шизука в такие ученицы набилась — отвечаю я: — мы с ней на субботу в зал договорились о встрече. Нобу-сенпай мне разрешает теперь.

— В любом случае — ты пока резких движений не делай — предупреждаю я Наоми: — все эти «брошу школу и пойду в банду босодзоку» или там «стану проституткой и умру от кокса». Ты сперва переживи, устакань у себя все в голове. А вообще, на следующей неделе каждый вечер будем в клубе чаи гонять и за твоим прогрессом следить.

— Хм… хорошо — с сомнением качает головой Наоми. Ей как раз сейчас охота хлопнуть ладонью по столу и перевернуть этот стол нахрен. Прекратить играть по правилам, а возможно вообще прекратить играть. У нее катарсис случился только что, ей охота менять все вокруг, ломать, крушить, перестраивать и уже на обломках — заснуть, чтобы потом проснуться прекрасной птицей Феникс. Не сдерживать свои так сказать «души прекрасные порывы». Вот только в жизни сломать что — раз плюнуть, а вот построить… так что пусть потерпит. Успеет еще к босодзоку примкнуть.

Наконец мы прибираем чайный сервиз, прячем в коробочку сладости, чтобы не засохли и запираем клубную комнату на ключ. В старом корпусе уже горит только аварийное освещение — зеленые таблички с пиктограммой бегущего человечка и стрелочкой к выходу. Мы идет по темным коридорам и болтаем о чем-то легком — о том, что завтра опять будет математика и хорошо, что Наоми нам помогла ее сделать, о том, что Хироши — странный и как будто с другой планеты, о том, что Натсуми — страшная и ее родители наверное якудза какие-то, ну или в министерстве работают. О том, что у Наоми есть дома кот и что тот раз мы его не видели, потому что она его заперла. Так и знала, что будет что-то непотребное, а она перед котом смущается. О том, что у Томоко мурашки по коже от Шизуки, но она, вроде бы, девочка неплохая, а с бывшими подружками Томоко больше и знаться не хочет. Предательницы. О том, что Дзинтаро успел предложить ей встречаться, вы представляете, какой наглец?

Когда мы выходим на улицу — нас встречает свежий воздух, удивительно теплый для этого времени года. Все вокруг неуловимо преобразилось, словно в сказке — с неба крупными хлопьями валит снег.

— Совсем как в ту ночь — говорит Томоко и снова краснеет. В свете фонарей, с выдыхаемым облачком слов, с легким румянцем на щеках — она выглядит донельзя мило. Я смотрю на нее и думаю о том, что первыми результатами своей жизни в этом мире — я доволен. Если эти результаты такие … милые. Не факт, что она бросилась бы той ночью с моста, но даже если нет — все равно жизни ей бы в школе не дали. И по этому поводу мне еще придется с нашими хищницами разбираться. И с Аки. И с Шизукой. Видел я как-то одну пьесу, с названием «Долги». Там речь шла о человеке, который всем был должен. И ничего он так не хотел, как отдать все долги. Вот только, оказывается эти долги — это было все, что держало его на земле. И с каждым отданным долгом — его становилось все меньше. И, когда он отдал последний — его не стало. Такая вот метафора о том, что может быть, может быть мы — это просто сумма наших обязательств. Поэтому хватит бежать от обязательств и долга. Пришло время их исполнять.

Во время снегопада воздух становится теплым и словно бы застывает на месте, наступает такая необычная, глубокая тишина, что слышно, как поскрипывает снег под ногами. Наоми шла задумчивая, держа портфель двумя руками спереди и опустив голову. Мы с Томоко шли сразу за ней.

— А я думаю… — говорит Наоми, не оборачиваясь: — а может в караоке сходим? На следующей неделе? Или на выходных?

— Можно — откликается Томоко: — лучше вечером после школы. А то на выходных мы с семьей в гости к родственникам едем. В деревню.

— Кента? — Наоми поворачивает голову, приостанавливаясь. Я тоже останавливаюсь, чтобы не натолкнуть на нее. И откуда такая привязанность местных школьников к караоке? Что за желание поорать плохие песни в тесной компании? Мне кажется, что тут дело в том, что аборигены чрезвычайно чувствительны к звуковому загрязнению и стараются делать все свои дела как можно тише и незаметней. Раньше перегородки между комнатами были из тонких листов рисовой бумаги, усиленных бамбуком, так что речи о звукоизоляции быть не могло. Общая конструкция традиционного японского дома скорее усиливала звуки, и местные привыкли не обращать внимания на звуки, которые не касаются их прямо и непосредственно. Как следствие — так же привыкли не шуметь без надобности и не орать в присутственных местах. Так что возможность орать дурниной любимую песню в компании таких же охламонов прямо ассоциируется с разрывом шаблонов, дикими оргиями и шабашами на Лысой Горе. То есть нравится это все обычным школьникам.

— Конечно — говорю я, понимая, что пауза затягивается: — караоке. Должен предупредить, однако, что петь я не умею.

— Да я знаю — машет рукой Наоми, смахивая снежинку, опустившуюся ей на нос: — не переживай, я тоже не умею.

— А я вот умею — заявляет Томоко: — я королева караоке. Вы еще умолять меня будете чтобы я вам спела. Вы прямо сейчас идете с самым известным и популярным айдолом в истории Японии.

— Ага. — Наоми поворачивается и продолжает свой путь: — Вот и послушаем. — мы проходим мимо угасающего фонаря в переулке, его лампа то вспыхивает, то угасает, освещая окружающее неверным, дребезжащим светом. В этом вспыхивающем и угасающем ореоле я вижу контейнеры для раздельного сбора мусора, капроновую сетку, которая укрывает полиэтиленовые мешки от растаскивания вездесущими воронами и неясную фигуру возле этих самых мешков. Фигура курит — виден яркий огонек сигареты. Я напрягаюсь. Да, переулки в провинциальном городе в Японии это вам не фавелы в Рио в двухтысячные и не гетто в Нью-Йорке восьмидесятых, и даже не Питер девяностых, но все равно я начинаю напрягаться. Отстраняю девушек чуть в сторону, так, чтобы пройти мимо незнакомца самому, отодвинув их ближе к стене переулка. Начинаю просчитывать его движения и степень опасности — один, по всей видимости немного поддатый, запах алкоголя, неверные движения, пошатывается, держится за стенку. Типичный алкогольный самурай, очередной воин, проигрывающий свою битву с сакэ, но сражающийся до последней иены в кармане. Наверное, заблудился по дороге домой или в поисках дома своего знакомого или девушки, вот и стоит, бедолага в переулке, под нервно дрожащим светом перегорающей лампы.

Мы проходим мимо него, девушки на некоторое время замолкают и наступает тишина, в которой отчетливо слышен скрип снега под ногами и неясное бормотание борца с алкоголем. Боролся он с этим неприглядным явлением, явно пытаясь побороть зеленого змия путем его потребления. Как специалист могу сказать, что такой способ борьбы обречен на поражение, однако этот конкретный борец с алкоголем — по всей видимости моего мнения не разделяет.

Наконец и переулок, и гаснущая лампа в нем и обычный японский алкоголик рядом с контейнерами для мусора — остаются позади и Наоми облегченно вздыхает.

— У нас в округе такого обычно не бывает — извиняющимся тоном говорит она, так, словно лично несет ответственность и за гаснущую лампу, и за контейнеры с мусором и за забытого всеми одинокого алкогольного самурая.

— У нас одна и та же округа — замечает Томоко: — мы ж соседи практически. А этого… пьяницу я никогда прежде не видела.

— Вот поэтому и надо провожать вас до дома — говорю я, поднимая вверх палец с видом умудренного жизнью старика: — во избежание так сказать прецедентов. А то «сама дойду», да «сама дойду».

— Она просто нас стесняется — говорит Томоко: — у нее ж и сестричка есть и братик… наверняка кто-то подсматривать будет, с кем она до дома дошла. Будут потом дразнить…

— Вовсе нет! — вспыхивает Наоми: — просто мама может увидеть и…

— Да ты не волнуйся, мы тебя доведем до угла и оставим. Издалека посмотрим как ты в дом зайдешь — успокаиваю я нашу старосту: — так что никакого позорного столба, вываливания в смоле и пухе, никакой полиции нравов и осуждения на комсомольском собрании группой товарищей.

— И… вообще это я раньше так говорила! — Наоми сжимает кулаки: — до того, как … ну до ритуала. А сейчас… сейчас я требую, чтобы вы проводили меня до дома! До самого крыльца!

— Ты уверена? — спрашивает Томоко, лукаво улыбаясь: — а что твоя мама подумает?

— Уверена! — кивает Наоми: — а то ночь на дворе и мало ли что со мной произойти может! Всякое может произойти… — тут она опять краснеет и мне почему-то кажется, что под «всяким» нашей старосте вовсе не всякое мерещится, а вполне конкретное. Опять-таки, кто мы такие, чтобы это осуждать? Мы это поощряем. Нам такое нравится. Староста класса, строгая отличница в очках с внушительным объемом груди, которая втайне мечтает о изнасиловании — это ж просто сказка какая-то! Так что осуждения с моей стороны она не дождется. Со стороны Томоко — тоже. Томоко у нас поощряет вообще все, ей все интересно, крайне любопытно и очень-очень волнительно. Так что в нашем скромном коллективе наша староста свой социальный ранг этим вот не уронит. Скорее поднимет. Можно конечно и попробовать помочь ей в организации такого вот события… но это потом. Совсем потом, мне нужен будет контроль над ситуацией, а это сложно. Опять-таки нам нужны несколько парней, которые не будут трепаться, а это намного сложнее чем найти девственницу в выпускном классе, потому что парни намного большие сплетники и хвастуны, чем девчонки… а взрослых привлекать — усугублять риски и… вообще, о чем я думаю? Нет, всему свое время, нам еще неделю-другую старосту от перекосов в «непослушание из непослушания» выправлять на срединный путь Дао, так что потом, все потом. Как делать будет нечего. Лет через пять как говорит незабвенная Мидори-сан.

— Все пришли — говорит Наоми. Мы останавливаемся возле ее дома. В окнах горит свет. Наоми мнется с ноги на ногу, повернувшись к нам. Краем глаза замечаю, что штора на окне отодвигается, кто-то смотрит на нас. Наоми шагает вперед, встает на цыпочки и решительно целует меня в губы. На какую-то долю секунды я даже чувствую сладкий вкус ее языка, но она тут же отпрыгивает назад, кланяется и стремительно убегает в дом.

— Странно — говорю я, все еще чувствуя вкус ее губ на своих губах и вдыхая сладкий цветочный аромат: — странно…

— Ничего не странно — пожимает плечами Томоко: — я все думала кого она поцелует — тебя или меня. Думаю, она еще не дошла до того, чтобы меня на глазах у своей мамы целовать. Так сказать, не созрел протест.

— Не созрел протест и народные массы еще не готовы, как говаривал товарищ Ренин — киваю я: — возможно будущие великие войны грядущей пролетарской революции состоятся уже не при нашей жизни.

— Кто такой товарищ Ренин? — задает вопрос Томоко, пока мы отходим от дома старосты и свежий снежок скрипит под нашими ногами.

— Был такой один — отвечаю я: — и ты представь, эти вот слова он написал буквально за месяц до настоящей революции. Так что и нашу Наоми не стоит недооценивать, думаю она будет готова к переворотам намного раньше, чем мы предполагаем.

— Кто возражает — Томоко берет меня под руку и прижимается ближе: — я уверена, что она нас удивит еще. Никогда бы не подумала, что она… вот такая. С ней приятно говорить, когда она не давит своим авторитетом и не спрашивает за домашнюю работу или непорядок в одежде.

— Ну да. Наоми — довольно приятная девушка — признаю я, чувствуя, как Томоко прижимается ко мне своими … выпуклостями.

— А я? — спрашивает она, беззастенчиво напрашиваясь на комплименты.

— А уж ты тем более — отвечаю я: — ты у нас и красавица и смелая и умная. И даже скромная.

— Да, это моя отличительная черта — соглашается со мной Томоко: — я вылитая Ямато Надешико — скромная и тихая, покорная, готовая к испытаниям во имя духа Ямато и своего супруга… кто бы он ни был!

— Именно так — соглашаюсь я с ней, потому что мудрые мужи знают, когда с женщиной лучше не спорить и сейчас именно такой момент. Миллионы лет старые павианы вроде меня — смотрели на юных девушек в такие вот моменты и умилялись их непосредственности и женской мудрости.

— Ой! — говорит моя Ямато Надешико и останавливается. Я останавливаюсь вместе с ней и только сейчас понимаю, что мы снова стоим в том же едва освещенном переулке у тех самых контейнеров для раздельного сбора мусора (синий — для стекла!). И что незнакомец-алкогольный самурай — теперь стоит посредине переулка, затрудняя наш путь. Нет, конечно все еще можно протиснуться мимо, но это было уже неудобно.

— Эй! — говорит борец с алкоголизмом, держа руки в карманах, едва освещенный дрожащим светом перегорающей лампы уличного фонаря: — ты! Деньги сюда давай! А то я твоей красотке физиономию разукрашу! — и в неверном свете фонаря, в очередной вспышке я увидел, как он вынул руку из кармана. Щелк! Мое зрение обострилось, и я успел заметить блеск стали на узком лезвии выкидного ножа.

Вы можете недооценивать пьяного противника, противника в плохой физической форме, девушку, старика или ребенка — но никогда нельзя недооценивать человека с ножом. Для того, чтобы нанести другому человеку повреждения, несовместимые с жизнью голыми руками и ногами — надо постараться. Человек вообще довольно живучее существо, а свернуть ему шею, как показывают в кино — практически нереально. Даже у последнего дистрофика шея держится на мощных связках и сухожилиях, чтобы вывернуть позвонки относительно друг друга для разрыва спинного мозга — нужно зажать голову в тиски. Есть другие способы, да, но все они требуют немалого опыта и сил. Однако дайте человеку нож — и… достаточно одного выпада. Удара. Причем этот удар может быть не сильным, не быстрым, нанесенным нетренированной рукой — этого может быть достаточно. Поэтому нельзя недооценивать человека с ножом.

— Погоди! — тут же поднимаю я руки перед собой, создавая подобие барьера и подготавливая себя к разрыву дистанции: — постой!

— Ты не слышал?! — человек с ножом делает шаг, другой. Я загораживаю собой Томоко, молясь чтобы у нее достало ума отойти, убежать, дать мне пространство для маневра. Вообще, конечно, лучше пошариться в карманах и отдать ему деньги. Все деньги. Выслушать все, что он скажет и поджать хвост и… но что-то внутри меня сопротивляется этому. Я — взрослый человек, по крайней мере был и разумный выбор — не усугублять, тут же темно, у него нож, любая случайность и я лежу на свежевыпавшем снегу с кишками на коленях… надо договариваться, надо успокаивать его, надо отдать деньги и сделать все что он скажет, но…

Мое тело начинает вести себя совершенно самостоятельно, и я делаю шаг ему навстречу. Я скидываю куртку, так, чтобы она повисла на предплечье левой руки, я помню наставления De arte athletica, первого фехтовального трактата Европы, наставления Ханса Тальхоффера и моя голова вдруг становится ясной и чистой. Улыбка растягивает мое лицо, я уже и не помню эту улыбку, в этой жизни она была со мной лишь раз — во время поединка с Купером.

— По-моему ты что-то перепутал — говорю я и улыбаюсь. В моей голове нет комбинаций и приемов, нет тактики и стратегии. Зверь проснулся и сейчас я с трудом удерживаю рычание в своей груди.

— Ты посмел угрожать мне этой железкой — говорит Зверь, растягивая улыбку на моем лице: — я засуну ее тебе в задницу. — когда я нахожусь в своем спокойном, рациональном состоянии — я никогда не говорю такие вещи. Потому что, если ты вдруг не сможешь исполнить свое обещание — будет неловко. Но Зверю плевать на это, Зверь намерен исполнить план досрочно, пятилетку в три года, а возможно и скорей. Рациональный я прекрасно понимает, что лучший выход из ситуации — отдать деньги и постараться убежать отсюда, не добавив лишних отверстий в уже имеющимся в моем организме. Разумный я — хватается за голову, потому что любой поединок с ножом — это чертова лотерея, а тут темно, противник слегка пьян и его движения труднее просчитать, потом у пьяных повышена толерантность к боли, хотя ухудшена скорость и координация, но черт возьми, с ножом скорость и координация не так уж и важны! Если бы на ринге стояли в перчатках — тут у него шансов не было бы, но ночью, в переулке, с ножом… куда ты лезешь, идиот, жить надоело?

И я вдруг отчетливо понимаю — надоело. Скучно. Неужели я переродился только для того, чтобы сделать карьеру, жениться, наделать детей и умереть? Мне — уже скучно. По-настоящему я чувствовал что живу во время того спарринга с Купером, во время конфликта на детской площадке и когда поймал Томоко на мосту.

Я гляжу на своего противника, чувствуя, как адреналин мощными толчками бьет мне в голову, и презрительная улыбка превосходства растягивает мои губы в улыбке.

— Что ты сказал?! — кричит он, срываясь на фальцет: — да я тебя! — и он идет на меня, выставив нож вперед. Шаг вперед и моя куртка в левой руке — накрывает его руку с ножом, он тотчас напрягается и тянет руку назад, но я не даю ему возможности освободить ее. Удар мыском ботинка в коленную чашечку заставляет его застыть, на мгновение, на долю мгновения и этого времени мне хватает чтобы нащупать его запястье под курткой. Я хватаюсь за его руку, радуясь, что все еще могу соображать, и Зверь не забрал себе контроль и управление. Двумя руками — если у противника в руке нож, то вы не станете рассчитывать на хват одной рукой. Вам важно вывести нож из игры. Я веду его руку вдоль себя, подталкивая ее снизу своим предплечьем, веду выше, болевой на локоть, провожу его локоть по прямой, образованной моим плечом, лопаткой, основанием шеи — подныриваю под его рукой… резко дергаю его руку вниз и в сторону… Сихо-нагэ! Бросок на четыре стороны! Любимый прием из айкидо, которое и специализируется на болевых на руки в стойке и выросло из противостояния с вооруженным холодным оружием противником.

Раздается противный хруст, рот моего противника растягивается в гримасе боли, но он не успевает произнести ни звука, как я бросаю его прямо вниз и его голова с треском ударяется о асфальт. Краем глаза вижу выпавший из его руки нож и отбрасываю его в сторону ногой. Адреналин и ненависть бурлят в моей крови, и я толчком поднимаю ногу, выбирая точку приложения энергии. Шея. Конечно же шея. Вернее — горло. О нет, я не смогу перебить позвоночник, даже ударив в прыжке, падая вниз, суммируя энергию удара с энергией падения, но горло… перебить трахею и оставить его медленно умирать в этом переулке, хватаясь за свою глотку и не в силах вдохнуть живительного воздуха, потому что опухоль перекрывает дыхание… но сперва переломать руки, кисти довольно хрупкие, чтобы он не смог набрать номер телефона, не смог сделать себе трахеотомию…

— Ха! — моя нога опускается на его руку. Хруст. Есть. Я поднимаю ногу снова. Зверь рычит внутри, ему мало, он требует вырвать ему кадык, выдавить глаза и выпустить кишки, намотать на голову и вытащить язык на грудь, превратить его в кровавую кашу, пульпу, фарш…

— Кента! Стой! Пожалуйста! — кто-то хватает меня сзади и Зверь сразу же пытается вырваться и взять контроль — кто-то напал на нас! Локтем в лицо, разворот, удар, удар, удар, солнечное сплетение, печень, горло, висок… я с трудом сдерживаю его, чувствуя как его рычание отдается вибрацией в моих костях. Нет, нельзя. Это свои.

— Кента! Ты что творишь?! — говорит Томоко, держа меня за рукав: — хватит с него уже!

Зверь рычит внутри меня и мне стоит огромных усилий не ответить резко, не оттолкнуть ее, не зарычать в ответ. Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Вдыхаю. Задерживаю дыхание. Выдыхаю. Открываю глаза. Осматриваюсь.

Время словно замерло и все звуки потерялись в падающем сверху снеге. У моих ног тяжелой темной кучей лежит напавший на нас алкогольный самурай. Чуть в стороне — там, куда я его отбросил — лежит нож. Обычный стилет с обоюдоострым лезвием и боковой выкидкой. Рядом со мной стоит Томоко и смотрит мне в глаза, держа меня за рукав. Рукав, кстати — почти оторван и я только сейчас понимаю, что мне сейчас должно быть холодно. Я аккуратно освобождаюсь из ее рук и наклоняюсь над лежащим (Томоко напрягается), подбираю свою куртку и отряхиваю ее. Надеваю. Меня все еще колотит от количества адреналина, я не чувствую холода, но надо одеться, иначе простыну. Я поднимаю голову вверх и смотрю как потрескивающая лампа в уличном фонаре освещает падающие крупные (почти с кулак!) снежинки.

Я вдруг понимаю, что мне все это время было скучно. Да, безопасно. Но… мы ведь все равно все умрем, верно? Кроме того — Зверь внутри меня требует, чтобы его выгуляли и долго я противится этому не смогу. Лучше всего слить его энергию общественно приемлемым способом. Как Декстер Морган, например. Или Бэтмен. Думаю, что у Бэтмена тоже есть свой темный попутчик, иначе зачем он скачет по крышам в обтягивающем трико лично, а не платит отряду квалифицированных наемников. Нет, ему это нравится. У него есть свой Зверь, просто он кормит его теми, кого он называет «злодеями». Просто для того, чтобы оправдать свои действия, дескать я убивал только плохих парней.

Хорошо, думаю я, приди уже в себя. Ты только что нарвался на неприятности на ровном месте, просто потому что хотелось рискнуть, хапнуть адреналина, пожить на грани, быть как Сэм, Сиддхартха, который поставил свое тело и жизнь на кон. Испугал девушку, которую считаешь своим другом, едва не убил алкогольного самурая, которого, конечно, добропорядочным гражданином не назовешь, но и умирать в луже своей мочи, пытаясь вдохнуть воздуха с перебитой трахеей — вряд ли заслуживает.

— Спасибо — говорю я, поворачиваясь к Томоко и вижу в ее глазах облегчение.

— Хорошо, что ты вернулся — говорит она: — я уж думала…

— Спасибо, что помогла мне — отвечаю я и глажу ее по плечу: — давай я закончу тут и …

— Не надо! — округляет глаза она: — не надо… заканчивать его.

— И в мыслях не было. — я наклоняюсь и некоторое время изучаю алкогольного самурая. Так и есть — дрыхнет. Запомните детки, если вы хорошенечко наваляли люлей пьяному дядечке — то он скорее всего заснет. Да, вот так, со сломанной рукой и, скорее всего — с сотрясением мозга. И с ножом в жопе — добавляет внутренний Зверь, но уже не так уверенно, как прежде. Он пытается отстоять свою точку зрения, мотивируя это тем, что если уж сказал — то надо делать, иначе на районе уважать не будут и вообще, чего нам стоит? Воткнуть так, чтобы кровью не истек, ну в самом деле… я мотаю головой, окончательно прогоняя темного попутчика. Переворачиваю его на бок, так, чтобы не захлебнулся своей рвотой, если она будет. Нахожу у него в кармане телефон и набираю сообщение в полицию. Потому как — замерзнет же к утру. Вытираю телефон и кладу ему в карман. Думаю о том, что падающий снег уже через двадцать минут скроет все следы. А еще о том, что надо бы узнать какие правила в этом самом «Медвежьем Кругу». Потому как я и Кента — мы — адреналиновые наркоманы и чего добру пропадать. Я встаю и мы с Томоко уходим из этого переулка со все еще мигающей лампой уличного фонаря.

— О чем ты думаешь? — спрашивает меня через некоторое время Томоко, снова прижимаясь к моей руке.

— Я думаю о том… — тут я собираюсь и стараюсь сделать свой голос как можно ниже и сдвинуть брови к переносице, сделав как можно более грозный и серьезный вид: — я думаю о том, что этому городу нужен герой!

— Герой? — сосредоточенно хмурит бровки Томоко. Я пожимаю плечами, чувствуя ее тепло.

— Ну или маньяк. Это зависит от точки зрения. — говорю я: — наверное так.

— Точно нужен?

— Ну… нужен, не нужен, но этот город его получит.

Сидя в ванной, я уныло разглядываю правую руку. У меня болит связка в локте, с внутренней стороны, боль привычная всем, кто хоть раз пробовал взять на бицепс больший вес, чем он может вытянуть. Связка с этой стороны тянется чрезвычайно легко, а заживает очень долго, если не давать руке покоя, то и месяца два болеть будет. Вот чем реальный мир отличается от комиксов, в реальности Ночной Мститель и Человек-Летучая Мышь после каждой своей вылазки валялся бы в ванной, разглядывая свои синяки и ссадины. И на следующую вылазку следующей же ночью нипочем не вышел бы, а если бы вышел — то двигался бы как Буратино, скованно и предсказуемо. Вот как я сейчас. И когда я успел себе связку потянуть? В тот момент было не до того, адреналин ударил в голову, а вот сейчас — откат и все болит. Особенно рука, да.

Оставляю руку в покое, аккуратно укладывая ее вдоль кромки ванны и стараясь не шипеть от боли. Расслабляюсь и поднимаю голову вверх, разглядывая светильник на потолке. Думаю о том, что, наверное, переборщил и вообще, что за ребячество, не хватало только в обтягивающее трико одеться и бегать ночью по городу, выкрикивая что-то о Силе Лунной Призмы. Адреналиновый откат — он такой. Начинаешь сомневаться, искать смыслы в происходящем, переживать о том, что наделал. Однако, поскольку я знаю как с этим справляться и принимаю ответственность за все решения, которые принял — то я и не грызу себя сам. В тот момент это было необходимо, все прошло довольно удачно, хотя было довольно рискованно. И да, необходимость выгуливать своего темного попутчика, выплескивать агрессию очень нужна и мне и Кенте. Потому что в последнее время я — вылитый хороший парень, а постоянное пребывание в этой роли всегда подразумевает компромиссы, сдерживание рефлексов и инстинктов, где-то наступить на горло собственной песне и как результат — накапливается фрустрация. В моем случае было нужно выправлять социальное положение Кенты из ужасного в приемлемое и комфортное, да и помочь окружающим хотелось, а в результате — вона как меня перекосило. Лекарство известно — больше тренировок в агрессивных видах спорта, физическая активность и иногда — разумный риск. Именно разумный! Прекратить порочную практику прыгать на нож мягким пузом. Ведь это все постепенное стравливание пара и агрессии как раз и нужно для того, чтобы сохранять голову холодной, а разум чистым, а не дергать тигра за усы.

— В ванне валяешься? — спрашивает меня Хината, что-то разыскивая на полке с шампунями, мылом и зубными щетками.

— Угу — отвечаю я машинально и только потом понимаю, что наличие моей любознательной сестренки в ванной комнате в тот момент, когда я лежу в горячей воде — как минимум необычно. И требует некоторого прояснения ситуации.

— А ты чего не спишь так поздно? — спрашиваю я вовсе не то, что хочу спросить. На самом деле мне хочется встать, закрыться полотенцем и спросить какого черта она тут делает, но первый порыв никогда не бывает верным. Во-первых, чего-то прятать от нее уже поздно, а такие вот движения покажут меня не с лучшей стороны. В конце концов я — старший брат и как таковой должен тут пример хладнокровия и рассудительности показывать. Было бы неплохо, конечно, еще и пример высокой морали и нравственности показать, но чего нет — того нет. Это ей пускай мама пример подает… хотя и там у меня есть определённые подозрения, уж больно в фривольные чулочки мама вечером в пятницу себя затягивает. А во-вторых, нам от народа прятать нечего, а поведение «ой стыдно!» — травму неокрепшей психике нанести может. Потому я не дергаюсь и продолжаю расслаблено лежать в горячей воде.

— Не спится чего-то — говорит Хината, усиленно делая вид, что ищет что-то на полке: — не видел мою жидкость для контактных линз?

— Ты контактные линзы носишь? — удивляюсь я: — у тебя же со зрением все в порядке…

— Это для косплея… — поясняет Хината: — у нас скоро будет фестиваль, мы с Айкой в кафе кошек-горничных официантками записались!

— Обалдеть — говорю я. Мой разум тщетно пытается связать три таких разных понятия как служащая в гостинице или богатом доме, работница предприятия общественного питания и млекопитающее семейства кошачьих отряда хищных. Получается с трудом. Я мотаю головой, выбрасывая из нее образы невероятных мутаций и социальных девиаций, которые могли бы привести к такому результату. Наверное, последствия утечки радиоактивных отходов под гостиницей с рестораном и зоомагазином.

— Нет, я спрашиваю, чего ты в ванной комнате делаешь. Видишь же, что я ванну принимаю.

— Пф! — фыркает Хината: — да что я там не видела! Мы с тобой вообще мылись вместе до определенного возраста! Меня Айка попросила сфотать!

— Что?!

— А что? Кстати, предлагаю сделку — деньги пополам. Только чур, сам все сфотаешь, у меня рука не поднимется. А то в прошлый раз я ей уже баклажан на кухне сфотографировала, так она опознала что это баклажан, представляешь?! Тысячу иен заплачу и одну встречу в кафе взаимозачетом.

— Все, иди отсюда! — делаю вид, что сейчас брызну в нее водой и она отступает за дверь. Приоткрывает и просовывает свою голову обратно.

— А откуда у тебя такие синяки на бедре? — спрашивает она: — опять с кем-то подрался?

— А ну! — я брызгаю в нее водой и она исчезает. Я остаюсь один, размышляя как так я забыл закрыть дверь в ванную комнату. А еще о том, что завтра надо будет в новостных сайтах поискать новость из разряда «избит и замерз до смерти, циничный убийца даже написал СМС в полицию!» и «детективы вышли на след циничного убийцы, это школьник!». А через некоторое время «мораторий на смертную казнь в отношении несовершеннолетних снят Верховным Судом Японии на судебном заседании по делу циничного убийцы». И конечно — «приговор приведен в исполнение, школьник-убийца брошен под асфальтоукладочный каток, повешен и сожжен, а пепел развеян над помойкой».

Вздыхаю. Все-таки адреналиновый откат и бурная подростковая фантазия в сочетании друг с другом — убойная смесь.

— А, наш вундеркинд пришел! — приветствует меня Отоши, похлопыванием по плечу: — тебя сенпай искал! Зайди к нему в кабинет. И еще раз спасибо, что с такой красоткой познакомил!

— Уверяю тебя, это произошло без моего участия — отвечаю я: — это уж ты сам виноват. Так тебе и надо, между прочим. Предупреждал я тебя. «Много, много непокоя принесет оно с собою». — тут я вспоминаю Ершова и что никто и никогда не слушает конька-горбунка. А стоило бы.

— Она такая классная! — закатывает глаза Отоши: — Вот накоплю еще денег и свожу ее куда-нибудь! Кстати, о деньгах — не хочешь денег по-быстрому срубить?

— Денег по-быстрому? Что надо делать? Наркотики, оружие, сексуальный траффик? — словосочетание «быстрые деньги» фактически синоним «легкого хлеба», а мы помним, чем такая активность обычно заканчивается.

— Да ничего такого! — машет рукой Отоши и достает свой смартфон. Тыкает пальцем в иконку приложения — черного такого паучка. Открывается какая-то табличка.

— Скачай себе такую же — говорит он: — ничего незаконного, просто иногда просят куда-то подойти и что-то сделать. Ну, постоять там, или покричать чего. Мелочи разные… а платят сразу же на телефон. Мгновенно. Я вот вчера на углу с ребятами постоял, а мне две тысячи иен скинули.

— Чего? — вглядываюсь в приложение: — тут же нету ничего.

— Это сейчас она пустая — говорит Отоши: — а когда ты нужен — прямо сюда тебе приходит инструкция — что делать и сколько это будет стоить. И как только ты исполняешь то, что тебе сказали — тебе приходят деньги. Очень просто.

— Да? И чего же такого ты сделал, что тебе две тысячи заплатили?

— Да ничего такого. Просто пришел в указанное место в указанное время и постоял там. — пожимает плечами Отоши.

— И все? — как-то с трудом верится, что за «просто прийти и постоять» деньги платят.

— Все, клянусь! Я пришел и еще много парней, как местных, так и незнакомых совсем пришли. Надо было прийти к офису «Дейналар», на парковку и просто постоять там. Если просто так прийти — то две тысячи, а если с бейсбольной битой или железным прутом там — то пять тысяч! А у меня времени не было биту достать или прут, я так пришел, вот и получилось всего две. Мы там минут пятнадцать постояли, я с парнями знакомыми поболтал, они с битами пришли. А потом нам деньги начислили и всех отпустили. Я так за неделю уже почти пять тысяч заработал — то там постою, то тут.

— Вот как — в голове все сразу сложилось. Это же «хангурэ». Молодежные группировки, у которых, как говорят — нет босса, нет центрального аппарата управления, всего этого замшелого прошлого с оябунами, консильери и лейтенантами. Просто на мобильник приходит задание — и те, кто готов исполнить — берутся за исполнение. С одной стороны, это выгодно отличается от застарелых форм организованной преступности просто потому, что нету структуры, нет и организации, есть неизвестный заказчик, который выдает подряды — «постоять с угрожающим видом там-то», например. В результате, исполнители даже не знают, чьи приказы они выполняют и вообще вся эта банда на парковке каждый раз собирается из разных людей, которые просто хотят заработать деньги. Однако и в такой вот организации тоже есть свои недостатки — например одно дело нанять людей «постоять с угрожающим видом с битами и железными прутьями» и совершенно другое — совершить погром например. Конечно, если повысить ставки, то наверняка найдутся желающие, но это тупой инструмент, вроде дубинки. Каждый раз собирая толпу — ты не сможешь получить тот результат, который тебе нужен. То есть погром как раз получить можно, а вот провести операцию по освобождению заложника, например, или там тихой ликвидации, замаскированной под несчастный случай — тут нужны профессионалы. И что бы там не говорили, но нанять профи по объявлению в интернете — довольно сложно. Нет, деньги у вас возьмут. И пообещают с три короба. И может даже сами будут верить, что у них все получится… вот только результат будет плачевный. Потому что одной веры в таких случаях недостаточно, чертовы дилетанты всегда думают, что посмотрев пару фильмов и побродив по округе с рюкзаком уже готовы к действиям в качестве операторов высшего типа.

Вывод — «хангурэ» не способно на какие-то реально тонкие операции и действия, а значит и пытаться не будет. Те, кто стоит за этим, несомненно, умные ребята и свои недостатки знают всяко лучше меня. В девяноста процентов случаев им нет необходимости в скальпеле, у них есть дубинка — толпа молодежи в масках, которые как бабуины громят витрины, разбивают стекла у автомобилей и переворачивают мусорные баки. Кстати — никакого огня, никаких «коктейлей Молотова», тут с этим строго. Самые жуткие казни и наказания в древности у местных были предусмотрены для поджигателей, потому как жили тесно, а обычное японское жилище из сухого бамбука, древесных балок и рисовой бумаги — горело просто великолепно. Вспыхивало как спичка. Потому в общем «теневых воинов» и не любили — они как правило не гнушались ничем, в том числе и поджогами.

— Это же «хангурэ» — говорю я вслух: — ты чего, Отоши?

— Ну и что? — пожимает плечами тот: — хангурэ, так хангурэ. Незаконного ничего я не делаю, а деньги мне нужны. Ты знаешь сколько я в тот раз за караоке заплатил?! А ты, между прочим, мог бы жрать поменьше! Чипсы и газировка там раза в два дороже, чем в магазине!

— Не, от меня ты жалости не добьешься, сам виноват — говорю я, вспоминая бледное лицо Отоши в момент как он увидел счет. Мог бы и предложить разделить оплату, но нет, «я угощаю!». Охота покрасоваться перед Натсуми, да вот только зря перья распушает, я так понял, что для нее оплатить караоке за всех — плевое дело. Обычный вторник. Вообще есть у меня стойкое ощущение, что королеву черно-белых обычное мужское «пустить пыль в глаза, расправить плечи и прохаживаться перед объектом вожделения» — не тронет. Вот у кого тараканы в голове со среднего ротвейлера размером. И такие же дружелюбные.

— В общем — если захочешь подработать — скачай приложение, заполни там анкету и вперед. Там для парней, которые из единоборств — повышенная ставка. — говорит Отоши: — а скачаешь — укажи, что я тебе порекомендовал, мне бонус выйдет.

— Сетевое распространение? Дай-ка я угадаю, первое время от каждой моей активности тебе процент будет капать? — прищуриваюсь я в его сторону. Отоши ни в малейшей степени не смущается.

— Вот, видишь, сам все знаешь. — говорит он: — ступай, потом поговорим, тебя ж Нобу искал. Потом давай в пару встанем, если есть желание.

— Ну хорошо. — я иду в кабинет. Кабинетом это помещение на самом деле назвать сложно, это скорей подсобка и место для хранения инвентаря, в котором еще стоит стол. Если вы когда-нибудь бывали в кладовой для спортивного инвентаря — то вы знаете этот запах. Запах кожи, обработанной, дубленной, но не новой, а именно побывавшей в передрягах, много раз пропитанной потом, потом высохшей и снова пропитанной. Легкая кислинка и вонь, наверное, так можно описать для тех счастливчиков, кто никогда не бывал в таких вот кладовках. На стеллажах вдоль стены — шлемы, перчатки, даже парочка жилетов для отработки ударов. На другой стене — дипломы, сертификаты, грамоты и медали. За столом — Нобу-сенпай и Купер, о чем-то разговаривают вполголоса. При моем появлении в дверях — поворачиваются и замолкают.

— Ну, чего встал. Заходи и дверь за собой закрой. — говорит Нобу. Купер поворачивается ко мне еще больше, вполоборота и я вижу, что на столе между ними стоит шахматная доска с расставленными фигурами.

— Здравствуйте — приветствую я обоих. Вежливость тут возведена в культ, хотя именно в этой школе бокса всем плевать. Тут все немного по-западному общаются.

— Привет — кивает Купер, протягивает руку для рукопожатия: — как оно?

— Привет — пожимаю руку в ответ. Рука у него крупная, сильная и сухая: — да все хорошо.

— Круто — говорит Купер и немного колеблется, перед тем как продолжить: — ты это… извини за прошлый раз. Мне Нобу как раз объяснил, что почем.

— За что? — немного удивляюсь я: — все ж нормально было.

— Ну… за все. — исчерпывающе отвечает мне Купер: — неважно в общем. Извини и все.

— Конечно. Нет проблем — пожимаю плечами я. А чего? За что он извиняется — непонятно. Да, вел себя немного высокомерно, ну так это ожидаемо, он тут звезда, а я так — непонятно кто с улицы. Конечно, наступить на ногу во время выпада — грязный трюк, но тут уж… придержать перчатку рукой тоже не самая чистая игра. И вообще, как говаривал мой тренер в подобных случая «если не можешь победить честно, сынок… то просто победи». На самом деле я предпочитаю придерживаться некоторых правил, но это скорее мои внутренние правила, чем правила ринга. Ну… там не выдавливать глаза без особой нужды, например. У моего внутреннего Кодекса на удивление много схожего с моральным кодексом Шизуки, вот потому мы и притягиваемся друг к другу. Кстати, а чего от меня Хироши-то сегодня хотел? А то так и не появился до окончания уроков, неужели настолько впечатлился сольным выступлением Тихони?

— Ну вот и хорошо! — преувеличено бодро улыбается Нобу-сенпай: — О! Опять Арчи инвентарь портит! Ну-ка… — он грузно поднимается и выходит, не забыв закрыть за собой дверь. Мы с Купером остаемся одни. Наступает неловкая тишина. Я озираюсь по сторонам, изучая дипломы на стене. Третье место в городских соревнованиях, второе на Кубке Хаякава, снова третье в префектуре…

— Кхм. — кашляет Купер: — я чего хотел у тебя спросить. Как у тебя получилось? То есть… нет, как получилось, мне Нобу показал, я знаю. Я скорее… ну так. Что бы ты мне посоветовал? У меня в следующем месяце бой, а Нобу сказал… ну то есть неважен источник и даже в куче дерьма может лежать жемчужина… то есть я тебя с дерьмом не сравниваю… но… — Купер вспотел и вытер лоб обратной стороной ладони. Глядя на него я начинаю понимать, почему в обществе так популярен стереотип что все боксеры — не самые выдающиеся ораторы. Ээ… даже скорее так «двух слов связать не могут». Вот и сейчас, желая получить от меня совет он за короткое время умудрился и себя в неловкое положение поставить и меня оскорбить. Хорошо, что я не обидчивый и всегда рад видеть людей, которые работают над своими ошибками. Это, кстати — наполняет меня ощущением собственной правоты и превосходства, что чрезвычайно полезно для раздувшегося эго и порядком опухшей самооценки. А почему? Не потому, что я тут такой гениальный и невероятно крутой, а просто потому, что я продолжаю возиться в песочнице. Среди малышей ты, конечно, крут. Мда. Вот и поперла из меня агрессия, охота плечи расправить и на оперативный простор выйти, вот и будем понемногу вперед двигаться.

— Да мне в общем-то нечего тебе сказать — отвечаю я, прерывая его прежде, чем он окончательно сам себя закопает: — у тебя очень хороший удар и физическая форма отличная. Вот только, если… — я задумываюсь. Какой недостаток есть у Купера, но такой, который можно быстро поправить? Не генетический, типа «руки короткие» или, такой, который исправлять всю жизнь можно, вроде «дыхалку подтяни» — дыхалку, то бишь выносливость можно всю жизнь выправлять и все еще оставаться недовольным. Боксеру всегда выносливости не хватает. А представить, сколько выносливости нужно борцу-вольнику — вообще невероятно. За полминуты, минуты борьбы с равным противником выматываешься так, как не вымотаешься нигде. Вообще нигде. Так что выносливость — отпадает. Вообще-то тут не принято, чтобы такая сопля как я старших поучала, но с другой стороны — кто себя проявил, тот сразу сенсей. Такие вот крайности.

— Если? — переспрашивает меня Купер: — что — если?

— Финты бы тебе подтянуть — говорю я: — ты сильный и быстрый, но уж больно предсказуемый. Как молотобоец — левой, правой, левой, правой.

— Финты?

— Ну да. Это как… — я бросаю взгляд на шахматную доску, что все еще стоит на столе, между стаканами и бутылкой какой-то воды: — как шахматы, вот.

— Вообще-то я думал, что шахматы и бокс — это диаметрально противоположные вещи — говорит Купер, сдвигая брови: — тут скорость, а в шахматах — у каждого свой ход. И на ринге ты двигаешься, а когда играешь в шахматы — сидишь.

— И перчаток нет, когда рокировку делаешь, я знаю — киваю я: — но мозг очень активно соображает во время поединка. А если у кого не соображает, или соображает медленней чем у соперника, то тот проиграет. Вообще, главная задача мозга на заре становления человечества было просчитать движение тела в пространстве. Так что наш мозг в первую очередь решает задачу передвижения нашего тела и предсказания передвижения тела нашего соперника. А мозг — довольно инертная штука, он всегда идет самым легким путем. Система нейронных связей в голове устроена таким образом, что всегда легче реагировать путем уже сформировавшихся, устойчивых нейронных паттернов, схем. А это дает нам возможность для предсказания действия соперника на ринге.

— Прав был Нобу, ты — чокнутый — говорит Купер: — но мне нравится. Продолжай.

— Давай я лучше покажу? — предлагаю я: — пошли в зал.

— А давай — соглашается Купер и мы выходим из кладовки-кабинета. Зал встречает нас обычным шумом, хеканьем, которое издает Арчи при работе по мешку, звонким шлёпаньем лап по перчаткам и поскрипыванием покрытия под подошвами во время передвижения. И пахнет в зале по-другому, нет этого, висящего в воздухе кисловатого запаха.

— Перчатки? — предлагает Купер: — или все-таки лапы?

— Да не надо — отмахиваюсь я: — просто встанем в стойку — я немного лукавлю, это лучше показывать именно без перчаток, площадь руки, кулака уменьшается, его становится трудней заметить и перехватить, так педагогический эффект будет лучше. Так, сказать, законы шоу-бизнеса.

— Руки в стойку. — говорю я и Купер поднимает свои кулаки, вставая в классическую стойку, только правостороннюю. Он же левша, думаю я.

— Смотри, сейчас я нанесу тебе прямой левой и ты его пропустишь — говорю я. Купер смотрит на меня и немного подбирается. Пропускать он не собирается, у него за плечами школа, знание того, какой именно будет удар — уже дает преимущество.

— Бить буду вот сюда — медленно вытягиваю руку, чтобы не спровоцировать раньше времени, показываю на подбородок. То есть у него теперь не только знание типа и способа удара, но и уровня, направления, цели. В таком случае пропустить удар можно только в одном случае — думает сейчас он. Только если удар будет очень быстрым. Как у Брюса Ли. Удар, который наносится быстрее чем за одну двадцать четвертую секунды — становится невидимым глазу — так думает сейчас Купер, поднимая руку, готовясь отразить удар. Превосходно. Если бы мы были в перчатках, то он мог бы выбрать простую поставку перчатки, а это испортило бы мой показ. А так он выбрал блок. Просто поднял правую руку (левша!) повыше, с тем, чтобы едва заметив движение (плечи, бедра, ноги — любое движение) — резко опустить ее, сбивая удар. И, зная траекторию удара и его цель — он бы обязательно заблокировал его. Вот только удар, который я сейчас покажу так и называется «удар, который проходит». Или финт-удар.

— Готов? — спрашиваю его я. Купер кивает.

— Тогда… хэк! — выбрасываю руку вперед, и он с крайним удивлением видит мой кулак у его подбородка.

— Но… — он моргает. Я улыбаюсь. Финт-удар. Как он наносится? Это так называемый удар с остановкой. Ты наносишь удар как обычно, но где-то ближе к середине или даже к концу удара — приостанавливаешься. Тут срабатывает сразу несколько триггеров. Первый — в боксерском поединке мозг начинает считать опасными только быстро движущиеся объекты и как только рука приостанавливается — перестает за ней следить. Перестает отслеживать ее как опасный предмет. Второй — в случае «заряженного» заранее блока — он срабатывает впустую, рука, опускается, пытаясь блокировать удар. А он — не нанесен. И только потом, с остановкой в долю секунды — удар продолжается. Это довольно сложный навык — остановиться на половине, нет, даже ближе к завершению удара. И если научитлся делать это быстро и без отката назад, а именно — с остановкой, с очень короткой остановкой — то мозг соперника даже не поймет в чем дело и почему он пропускает такие удары. Вот и сейчас — Купер не понял, что произошло.

— Как? — говорит он и мотает головой. Поднимает руки: — давай еще раз!

— Конечно. Хэк! — я даже специально обозначаю удар выкриком и… мой кулак снова у его подбородка.

— Да как так-то?! — ревет Купер: — Еще раз!

— Ради бога. Хэк!

— Вот… сука. — Купер опускает руки, глядя на мой кулак у его лица: — Научишь, а?

— Да запросто. Это и есть финт. Простейший, конечно, но эффективный. Вот смотри — я начинаю объяснять и в какой-то момент понимаю, что больше не слышу хэканья и шлепков ударов о снаряды. В зале — тишина. Оборачиваюсь. Народ столпился у меня за спиной и внимательно слушает. В толпе слушающих, к своему удивлению, вижу Дзинтаро, который стоит вместе со всеми, тоже в спортивной форме и перчатках. И когда успел?

— А ты сюда какими судьбами попал? — очень ласково спрашиваю я у Дзинтаро. Он сидит на скамейке у окна и тяжело дышит. Выносливость у парня, кстати, неплохая, как у всех борцов, а вот с координацией проблемы. Нет, в целом со своим телом он управляется великолепно, вот только бокс для него что-то вроде пятого измерения — умом он понимает, что и как, но тело «плывет». Трудно реакции перепрошивать, он всю жизнь своим дзюдо занимался, а в конфликтах обычно за счет своей массы и силы выезжал — до момента клинча. Как говаривал Олег Тактаров «зачем эти все ваши удары — так же и покалечиться можно, или покалечить кого. А я прилипну к нему как паук, стащу вниз, а уж там разберусь». В конце концов дзюдо и самбо чем-то очень похожи, как говорят патентные эксперты «до степени слияния». В советское время очень продвигалась идея, что «на самом деле самбо — это скорее квинтэссенция древних приемов народов СССР несмотря на то, что Спиридонов был мастером джиу-джитсу, а Ощепков — именно дзюдо. Более того, в самом начала самбо называлось именно как «борьба вольным стилем дзюдо». Однако, так как корни Советской системы самообороны не могут расти из буржуазных Японий всяких там, с вашим анимэ, сакэ и гейшами, да еще и с самураями, которые вообще-то — летели наземь под напором стали и огня — то было принято решение не ассоциировать новую борьбу с дзюдо. Хотя в начале пути это было именно творческое переосмысление дзюдо, впрочем, до сих пор борцы одной школы могут спокойно соревноваться по правилам другой — такие они похожие.

— Да я… случайно сюда попал — отвечает Дзинтаро, отводя взгляд: — мимо шел и увидел. Дай, думаю, зайду…

— Ага — киваю я. Врать Дзинтаро не умеет, он бы еще покраснел малость и подозрения в том, что он за мной следит — переросли бы в уверенность. Впрочем у него рожа и так красная, Отоши пока его на ринге проверял — помял бедолагу немного. Так что с достоверностью определить, краснеет ли наш школьный хулиган, встречаясь со мной взглядом или нет — не удается. А ну как опасения мамы имеют под собой основания? Не, такой хоккей нам не нужен. Ну, а вот если у парня здоровый интерес к боксу, то мы этот одобряем. Тогда у меня хороший день, вернее — завершение дня. Обожаю, когда люди над собой растут, это меня вдохновляет. Так что тот факт, что он знал куда я хожу и все же пришел сюда же — говорит о многом. Например, о том, что ради знаний и умений наш Дзинта-кун в состоянии через свою гордость переступить и снова с самого низа начинать. Tabula Rasa, так сказать. Я хмыкаю.

— Чего? — подозрительно хмурится Дзинтаро: — Я правду говорю!

— Да я ничего такого и не подумал — в свою очередь отрицаю я: — случайно так случайно. Значит вместе будем заниматься. А как же твое дзюдо?

— Так я и не хожу туда уже год почти — отвечает тот: — у меня травма была. Спина…

— Аа… — тяну я сочувственно.

— Это твой знакомый, что ли? — спрашивает Отоши, садясь рядом: — слушай, а давай в субботу в караоке махнем? Поговоришь с ней?

— Одноклассник — отвечаю я: — с ума сошел? Тебе прошлого раза мало было?

— Меня Дзинтаро зовут.

— Ну поговори, чего тебе стоит. Вы же с ней в одном классе учитесь! О, кстати! Дзинта-кун, верно? Ну, верно. У вас такая в классе учится, Натсуми-тян.

— Ээ… что?

— Этот сумасшедший хочет с ней встречаться — объясняю я Дзинте. Тот делает круглые глаза и с уважением смотрит на Отоши. С уважением! Тут надо смотреть с сочувствием, а не с уважением, тут надо команду психологов вызывать на дом в голубом вертолете и с ящиком мороженного и бутылкой коньяка, а не подстрекать человека к самоубийству. Это как если в тесном кругу после охоты кто-то скажет, что имеет страстное желание переспать с медведем. Тут надо не хлопать по плечу и гоготать, мол «мужик!», а крутить пальцем у виска и отодвигаться в сторону, потому как мало ли что такому типу в голову придет.

— Может ты с ней поговоришь насчет свидания в субботу? — спрашивает Отоши уже у Дзинтаро: — вы же одноклассники, нет? А я тебе такой удар покажу…

— Ээ… нет — твердо отвечает тот. За что мне нравится Дзинта-кун — так это за прямоту. Ума в нем порой как у зубила, деликатности как в старом бульдозере, но по крайней мере скрывать что у него на душе и дипломатично уходить в сторону от ответа он не умеет.

— Почему нет?

— Ээ… да я лучше голой жопой в муравейник сяду — коротко объясняет Дзинта. Он совершенно справедливо считает, что лучше быть обглоданным до белых костей, сидя жопой в муравейнике, чем пойти на свидание с Натсуми. Это Отоши у нас романтик и все такое, хотя я сильно подозреваю, что ему вообще абсолютно все равно с кем на свидание пойти, хоть с Дзинтаро, лишь бы сиськи были. Тоже перекос у человека, надо бы выправлять, но сейчас не время. Вот выхватит он от нашей королевы прайда — тогда и займемся, тогда у него будет период отчаянного горя и психика станет пластичной, вот тогда и …

Поймал себя на мысли, что я — сволочь. Только сволочь будет ждать, пока его товарищу сердце не разобьют и душу не вывернут, потому что «тогда легче с ним работать будет». Как есть сволочь. Вздыхаю. Тяжело жить сволочи на свете. Угрызения совести опять-таки.

— Я тебе так скажу, Отоши — говорю я: — хотя ты и слушать меня не станешь. Но однажды когда-нибудь ты будешь сопли тут размазывать, а я футболку надену. Сегодня заказал.

— Какую футболку?

— Такую. Черную. А на груди белым написано «Я ЖЕ ГОВОРИЛ…» — я показываю, где именно написано: — а на спине по-английски — «told ya so…». Вот ты меня спросишь сейчас — к чему это я. А это я к тому, что у тебя психика вывернута в сторону любви и секса. Гипертрофировано все. Тебе по большому счету все равно кого любить и кому поклонятся. Так ты найди себе объект попроще. Я уверен, что многие девушки с тобой встречаться хотят, а ты же у нас как комсомол в эпоху строительства социализма в отдельно взятой стране — легких путей не ищешь.

— Мне многие девушки не нужны — машет рукой Отоши: — мне Натсуми-чан нужна. Она — классная.

— Она тебя прожует и проглотит и глазом не моргнет — отвечаю я: — вот что у тебя за стремление к самоуничтожению? Ты же себя заранее на неудачу программируешь… знаешь, что будет написано на твоей могильной плите?

— И что же? — Отоши смотрит на меня с вызовом. Не нравится мысль про плиту-то.

— Будет написано «Он старался». Ну или «Он пытался изо всех сил».

— Ну. — Отоши не понимает в чем проблема. Для него этого достаточно. Он действительно старается изо всех сил. Что еще надо-то? Вот именно в этом и состоит его проблема, но он этого не понимает. Стараться и делать — это, как говорят в Одессе — две большие разницы.

— Именно — говорю я: — самый простой пример — скажем ты приезжаешь в незнакомый город и просишь меня тебя встретить на вокзале. В первом случае я тебе говорю «Окей, я тебя встречу», а во втором — «Я постараюсь». В каком случае ты будешь уверен, что я тебя встречу?

— В первом — отвечает Отоши, подумав. Дзинтаро наклоняется вперед, прислушиваясь. Ему интересно.

— Знаешь почему? Да потому что посыл, который содержится в словах «я постараюсь» или «я попытаюсь» на самом деле не «я приложу все усилия, чтобы сделать это», вовсе нет. Вот если я скажу «я тебя встречу» — в этой фразе как раз скрыт смысл «я приложу все усилия». А в «постараюсь» и «попытаюсь» скрытый смысл такой «я сделаю вид, что приложил усилия, но на самом деле не уверен в этом». Верно?

— Но…

— И это приводит нас к вопросу — а перед кем ты собираешь делать вид, что приложил усилия? Зачем делать вид? Ты должен понимать, что делать вид — это не достигать, а изображать. Вот, например, если ты «пытаешься» победить на ринге — это ты кому хочешь доказать, что ты действительно старался? Или вот в случае с Натсуми — ты заведомо выбираешь недоступную тебе мишень, чтобы потом сказать, что ты «пытался» и что твоей вины в том, что не сложилось нет. То есть ты заранее саботируешь свои собственные отношения с тем, чтобы остаться одиноким и не нести ответственности.

— Ответственности? За что?

— За все. За свою жизнь хотя бы. Кто там тебя приучил, что ты неудачник — не знаю. Но теперь ты из кожи вон лезешь, чтобы доказать всем…

— Что я — не неудачник?

— Нет. Что ты — хороший парень. А хорошие парни — они стараются. Они трудятся. Но — ничего не добиваются.

— Да почему это?!

— А я, кстати не знаю, почему. — отвечаю я, начиная разматывать бинты с костяшек: — я считаю, что это не так, но кто-то тебе с детства вдолбил что так. Вот смотри, выскочки — это же плохо, да?

— Ну… да. — Отоши кивает. Он немного растерян. Разговор сворачивает куда-то не туда. Обычно парни таких разговоров не ведут. Обычно тут похлопывают друг друга по плечу и обсуждают кто кому и как врезал, какие сиськи у девчонок и прочие простые радости деревенской жизни.

— А кто такой выскочка — тот, у кого получилось, кто добился успеха. Вот и получается, что с одной стороны — лениться и ничего не делать — плохо. Добиться успеха — тоже плохо. Значит паттерн поведения хорошего парня — очень сильно стараться, но в конце концов ничего не добиться. — поясняю я, скатывая бинты в ровные рулончики. Сейчас у меня достаточно денег чтобы купить перчатки, может в выходной схожу в торговый комплекс и прикуплю. Новенькие. Точно себе по руке.

— Как-то ты глубоко копнул — говорит Отоши и мотает головой: — ты хочешь сказать, что это я? Стараюсь, но у меня не получается? Но в этом же нет моей вины!

— О! — поднимаю палец я: — вот и вылезло это слово. Вина. Сейчас будет очень простой тест. Скажи-ка мне, Отоши-кун, что для тебя важнее — быть невиновным, или добиться успеха?

— Ээ… — завис Отоши.

— Но добиться успеха, будучи виноватым означает что я нарушил правила — уточняет внимательно слушающий нас Дзинтаро. Молодец, пусть слушает, ему полезно.

— Да. Это так — киваю я: — так что же?

— Ну… я бы хотел не нарушать правила — наконец заканчивает думать Отоши.

— Заметь, это мне говорит человек, у которого на телефоне приложение «хангурэ». Человек, который готов идти на грани закона — разве это не нарушение правил? — я складываю бинты в сумку и испытующе смотрю на Отоши. Тот пожимает плечами.

— Да я же не о законе говорю!

— Именно — мы говорим о твоих внутренних правилах, которые намного более жесткие. Но это и есть твой фокус — ты сосредоточен не на том, чтобы жить, а на том, чтобы выглядеть правильно — с твоей точки зрения. Ты можешь нарушать законы, грубить старшим, срывать покровы и ломать моральные рамки и границы, но на самом деле это все ты делаешь только внутри ролевой модели «хороший мальчик». Тот, который старался, но не преуспел. Хорошо, вот представь, что ты умер.

— Умер? Совсем?

— Ну… умереть частично затруднительно. Это как с беременностью — частично беременной девушка не бывает, даже если вы этим прямо сейчас занимаетесь. Тут уж — либо беременна, либо нет. Так что — да, совсем. Представь, что ты умер. Что напишут на твоей могильной плите помимо имени и даты рождения? Старался, но не преуспел? Трудился усердно, но ничего не добился?

— Я надеюсь, что на ней напишут — здесь лежит счастливый супруг Натсуми-чан, у них трое детей и много внуков. — шутит Отоши.

— Вряд ли — прищуриваюсь я: — ты же стараешься, но не делаешь. Скорее «здесь лежит тот, кто очень старался стать счастливым супругом».

— Ты скептик — качает головой Отоши: — ну тебя. Все настроение испортил. Сам ей позвоню. Спросил только, а ты вон … наговорил. В общем — хороший ты человек Кента, но скотина. И я тебе не верю. Все у нас с Натсуми хорошо будет, вот увидишь.

— Ну… дай бог. — отвечаю я. Отоши машет рукой и уходит в раздевалку, а я смотрю ему вслед. Зато он — независимый, думаю я, в состоянии не поддаваться чужому влиянию и не прислушиваться к мнению посторонних, даже если оно верное. Упрямый как осел.

— Я бы скорее дал себе руку оторвать и ею же себя до смерти забить — задумчиво говорит Дзинтаро: — чем с Натсуми встречаться. Она же страшная.

— Есть такая категория — страшно красивая. — отвечаю я: — нас как правило притягивает опасность. Существует теория, что людям нравятся кошки именно потому, что на заре образования человечества как вида, в знойной Африке — любая кошка означала опасность. Кошки, тогда как правило были большие и голодные и всегда не против перекусить человечиной… так что эволюционно поощряемым поведением было следить за каждой кошкой в поле твоего зрения. С женщинами так же…

— Не, я бы с ней дело имел только если ее связать крепко и кляп в рот вставить — говорит Дзинтаро: — и то поостерегся бы.

— Странные у тебя предпочтения в сексе, Дзинта-кун, хотя и понятные. — говорю я: — но я тебя не осуждаю. Ты к Томоко-чан не пробовал с таким вот заходом подойти?

— Ну тебя! — вспыхивает Дзинтаро и встает. Идет в раздевалку. Я смотрю ему вслед и думаю, что вот не умею я с парнями общаться. Слишком у меня простые паттерны поведения — парням в морду, девчонок в койку. Надо расти над собой, переставать быть одноклеточным. С мужчинами или женщинами — сотрудничать. Переставать идти по дороге «подавить или трахнуть», это все от глубинной неуверенности в себе и… ой, сейчас уйду в психоанализ и не вернусь. Ладно, домой пора.

Что сделает настоящий герой, зная, что в его комнату ночью собирается пробраться юная девушка, одноклассница младшей сестры с явно выраженными намерениями в области сексуального просвещения? Настоящий герой никогда не будет скрываться от опасности! Он встретит ее грудью… ну или иной частью тела, но встретит. Скрываться в темноте, прятаться, запирать двери на замок — не наш путь. Наш путь — помочь заблудшей Айке-чан… если она все-так заблудится достаточно, чтобы найти дверь в мою комнату. Хм, может надо было в коридоре стрелки нарисовать светящейся краской? Чтобы совершенно точно не заблудилась? И нет, у меня нет ни малейшего желания всю ночь объяснять юной школьнице про пестики и тычинки, уже тем более показывая все это на практике… но, с другой стороны, если я этого не сделаю, то она может набраться дурных идей от кого-нибудь еще. И попасть в неприятности, вот как Томоко. А я — рыцарь в сверкающих доспехах, и как истинный джентльмен просто обязан помочь даме, пусть даже в таких деликатных вопросах. Или — особенно в деликатных вопросах? В любом случае, никто не упрекнет меня, что Кента бросает барышню в беде и опасности. И в неведении. Если эта юная особа все же найдет свою дорогу в мою комнату, то я обязательно помогу ей. Эм… прочитаю лекцию о взаимоотношениях между представителями противоположного пола, что-нибудь научно-популярное на тему «почему все этим занимаются и почему это не стыдно». Объясню, что я для нее всего лишь предмет фиксации, потому что я старший брат ее подруги и она меня с детства знает, а вообще на улице полно парней лучше меня и, наверное, можно найти себе ровесника. Предупрежу, что отношусь к ней хорошо, но без крайностей и… и если она все-таки будет продолжать настаивать на сексе — кто я такой, чтобы обидеть девушку отказом? Технически она, конечно, еще маленькая, но основы и начала, так сказать базу того, что нужно знать и уметь, чтобы не ударить в грязь лицом при первом сексе с избранником — это я могу показать. Да.

Я думал об этом, лежа в кровати и внимательно прислушиваясь, в тайной надежде, что услышу в коридоре легкие шаги. Дверь у меня не только не закрыта на замок, но даже немного приоткрыта — чтобы высокие гости не утруждались поворачивать ручку, достаточно толкнуть дверь и…

В коридоре раздается какой-то звук, едва-едва, на пределе слышимости. Я напрягаюсь, вслушиваясь в темноте. Что это было? Воображение услужливо рисует мне половицу, скрипнувшую под босой девичьей ножкой с маленькими, розовыми пальчиками. Как там — «вышла из мрака, младая, с перстами пурпурными Эос». Мда, ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев… вообще пурпурный цвет, это едва ли не фиолетовый, но именно Эос я всегда представлял с розовыми такими пальчиками… и именно на ступнях. Потому что какой смысл описывать пальчики, если они на руках?

Так что мы имеем в остатке? В остатке мы имеем что Гомер был футфетишист и обожал окружать себя юными гетерами с босыми ножками и прочими атрибутами молодых гетер — всеми этими ланитами девичьими, персями упругими и прочими округлостями. Наверняка хорошо проводил время, в отличие от меня. Лежу тут и всякую ерунду думаю, а мог бы спать. Но сон ко мне не идет, а кто бы уснул в такой ситуации? Когда тебе прямым текстом сказали, что в твою комнату ночью прокрадется девушка, чтобы познать плоды запретной любви? Вообще, выдохни, Кента, успокойся, скорее всего она не придет. Потому что, во-первых, Хината ее уже выдала, а praemonitus, praemunitus — предупрежден, значит вооружен. Она теперь думает, что я буду настороже и запрусь на все замки, а я не запираюсь на все замки и как бы ей об этом дать понять? Может демонстративно выйти до туалета прогуляться? Бред какой. Нет, стой, наверняка сегодня она не придет, спать ложись, закрывай глаза и спи уже.

Я зажмуриваюсь до красно-синих кругов в глазах. Спать. Да. Методика английских летчиков, разработанная ими во время Битвы за Англию, когда в любой момент в небе над Ла Маншем могли появится «мессершмидты» асов Геринга и спать приходилось урывками, в полной боевой выкладке и «никогда еще столь многие были обязаны столь многим столь немногим», как сказал Уинстон. Да, выдохнуть. Мои веки тяжелеют, щеки тяжелеют, все лицо наливается свинцом и тянет меня вниз, мои руки наливаются свинцом, мое дыхание успокаивается… расслабить плечи. Расслабить ноги. Очистить свой ум. Десять секунд. Выдохнуть воздух через рот, издавая свистящий звук, закрыть рот и сделать спокойный вдох через нос за один-два-три-четыре. Теперь задержать дыхание на один-два-три-четыре-пять-шесть-семь. И наконец — выдохнуть воздух через рот, издавая свистящий звук, за один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Теперь — повторить данный цикл еще 3 раза. Повернуться на бок и заснуть…

Я открываю глаза. Сажусь на кровати. Вздыхаю. Методика английских летчиков не помогает. Больше всего не удается выкинуть из головы улыбку Айки-чан и ее тонкие лодыжки. Вот умом понимаю, что ничего в этих лодыжках нет, а поди ж ты — заснуть не могу. Ну, сестренка, ну удружила.

— Так. — говорю я вслух, просто, чтобы услышать свой голос: — Значит так. Успокойся. Ложись спать. Никто к тебе не придет ночью. А даже если придет — так разбудит, ничего страшного. — тут же в голову приходит мысль — а ну как засну, а она придет, а я тут храплю, и она постесняется меня будить? Ну и хрен с ней — уже сержусь я, хрен с ней, посидит и уйдет, зато у нас неприятностей потом не будет. Да у нас и так не будет неприятностей, а будут только приятности — возражает мне мой внутренний голос, возраста согласия все участники достигли, а вдруг Айка-чан у нас — нераскрытый талант и неогранённый алмаз в области сексуальных приятностей. И нуждается только в надлежащей огранке ее таланта… и кто как не я, засучив рукава и высунув язык может огранить юный талант так, чтобы она потом сияла в небесах и я утирал скупую слезу, тыкая локтем прохожего «Видишь там, на самом верху? Это моя девочка!». Мечта любого тренера, учителя, сенсея и наставника. А всего-то надо — не спать. Ждать. Ты и так много спишь. Вообще человек проводит треть своей жизни во сне, это недопустимая трата времени, в это время человек мог бы полезным делом заниматься, например старшеклассниц сексу обучать.

Не, качаю я головой, ты меня с панталыку не сбивай. Я это вообще вынуждено делаю, вынуждено и никак иначе. У меня никакого желания изучать Айкины лодыжки нет. Вот вообще. То есть любопытство вообще присутствует, как без него, мы люди — существа любопытные, без этого прогресса не было бы. И каждый раз задирая юбку мы надеемся, что найдем там что-то новое — откроем Землю Санникова, найдем решение теоремы Ферма или доказательства, указывающие на убийцу Кеннеди. Но, даже не найдя там ничего нового — мы не расстраиваемся. Мы продолжаем поиски. Мужчины — настойчивые.

Однако же и искать что-то новое в трусиках одноклассницы своей младшей сестры — это ходить по охрененно тонкому льду, товарищ. Мы выше этого. У нас есть цель. Например — стать завсегдатаем Медвежьего Круга, заодно и денег заработать и темного попутчика порадовать. Собственный социальный статус и финансовые возможности поднять. А что касается женского пола, так есть взрослая и состоявшаяся женщина Мидори-сан. Вот под чьи трусики я бы залез с удовольствием, буде мне предоставлена такая привилегия, вот приду завтра в школу и первым дело себе палец в двери зажму, чтобы к ней на прием попасть. Хотя… палец ломать уж слишком, скажу, что у меня живот болит. Засуну в штаны цветок, она полезет смотреть, а я такой — «а это вам, Мидори-сан». Я фыркаю со смеха. Бред какой. Все-таки вредно ночью не спать, какие мысли дикие в голову лезут. Хорошо, хорошо. Я все-таки встану и пройдусь до туалета. Но не потому, чтоб хочу показать, что дверь у меня открыта, и не потому, что надеюсь встретить Айку в коридоре… да, кстати…

Воображение тут же услужливо рисует нерешительную, залитую слезами Айку, которая сидит у меня под дверью и плачет, ну как мимо такого пройти? Обязательно надо помочь, обогреть, так сказать, и… нет, нет, нет! Все, я иду в туалет, а потом — демонстративно запираю дверь! С щелчком замка. Вот. Все будет определено раз и навсегда, а я наконец смогу уснуть. Встаю, ищу тапочки под кроватью. Просовываю в них ноги и зеваю. Спать все-таки охота. Но и провести ночь за приятным общением с внимательно слушающей меня школьницей — тоже было бы неплохо. Ладно, думаю я, выходя в дверь, если в коридоре нет плачущей Айки-чан, значит не судьба.

И тут мне в голову приходит забавная мысль. Рассмотрев ее с разных сторон, я хмыкаю. Ну, конечно. Ай да Хината, ай да молодец. Все очень просто — в активе (с ее стороны) мы имеем подружку, которая очень хочет сблизиться с братиком, а шансов на это у нее с каждым разом все меньше. Хината не слепая и не глухая (я бы сказал как раз наоборот — слишком много видит и слышит), потому ни Томоко, ни Шизука не прошли мимо ее внимания. Не удивлюсь, если она в курсе всех моих личных взаимоотношений едва ли не лучше меня самого. При этом всем, допустим, что она все еще хочет помочь подружке сблизиться со мной. Как обратить мое внимание на ее подружку? Она «случайно» забывает этот телефон и «случайно» роняет фразу что Айка хочет ночью прокрасться в мою комнату. Вуаля — я уже полчаса лежу и думаю только об Айке и ее лодыжках-щиколотках, хотя обычно в это время сплю уже.

И дальше — больше. Из такого зерна прорастет необходимое Хинате дерево — если я полночи проворочаюсь, думая об Айке — за эти полночи любой парень понапридумывает себе кучу эротических сцен с ней, да еще раз пять помастурбирует, представляя, как именно будет сжимать «упругие перси». Как результат — образ Айки закрепится в мозгу как объект для мастурбации, а объект мастурбации для любого пацана — это крайне желанный объект. Короткая фраза и вот уже твой братик думает о твоей же подружке совершенно по-другому. Да Бене Гессерит у Хинаты надо платные семинары брать. Более того, я себе не могу представить, как по-другому она могла привлечь мое внимание к Айке. Разве что прием «барышня в беде» использовать. Но это сложней, а тут — два слова и все, воздействие завершено.

Хорошо, думаю я, ладно, с этим все понятно. Моя сестренка — не только матерый тролль, но и завзятая интриганка уровня Палпатина два плюс. Вот как черно-белые хищницы растут — прямо в моей семье, растут и пробуют на зуб окружающую среду. Это ясно. А мне что делать? Мне надо успокоиться и нивелировать воздействие Хинаты на мою психику, и без того расшатанную. То есть — воспринять ее слова как шутку и исключить Айку из своего «мастурбационного списка». У меня там и так тесновато, одна Саша Грей два листа занимает. А если вдруг подойдет ко мне сама Айка, или там в коридоре обнаружится голая и заплаканная — так и будем по факту решать, что делать. Не предвосхищая события, обдумывая самые желанные варианты, а реагируя на то, что произойдет и только тогда, когда и если это все же произойдет. Не следует мужчине так много думать о девушках. Делать — это да. Но думать — это перебор. У меня полно тем для обдумывания. Серьезных, взрослых тем. Например — как сделать так, чтобы моя фотка все же появилась в чатике молодых мам квартала с контактным телефончиком? Хм… наверное все же наняться местным сантехником, у этих ребят просто нет никаких преград. Да, открывает такая молодая, горячая мамочка дверь, а там я «мэм, у вас проблемы с сантехникой? В смысле — надо прочистить трубы, мэм!». Не, пора завязывать немецкое ретропорно смотреть.

Обдумывая это, я внезапно обнаруживаю себя стоящим в темном коридоре рядом с моей дверью. Чешу себе затылок и решаю все же дойти до туалета на втором этаже, чтобы не спускаться вниз. Делаю шаг и тут же в неверном свете луны, падающем из окошка в конце коридора за моей спиной — вижу блеск натянутой лески, чувствую легкое давление на голень. Растяжка! Рефлекс срабатывает раньше разума, я не задаю себе дурацкие вопросы, откуда в моем доме растяжка, как такое вообще может быть и что тут происходит — за спиной как будто вырастают крылья и я отпрыгиваю как можно дальше назад, падаю на пол и закрываю голову руками. Что-то бренчит и тяжелый взрыв накрывает меня, а я молюсь о том, чтобы ноги остались целыми… погодите-ка… Тяжелый взрыв? Да, что-то тяжелое на мне, но никакого взрыва не было, тело просто само среагировало. Просто что-то забренчало… это сигнальная растяжка! Сигнальная с чем-то звучащим, консервные банки там пустые или что еще… а по факту срабатывания тебя засекает снайпер и… да нет, глупости, снайпера нет, но есть что-то тяжелое и мягкое… и это точно не вражеский коммандос. Мягкое и упругое, да… Айка?!

— Тсссс! — шипят мне в ухо, и я прекращаю сопротивление. Уж больно знакомый тембр голоса: — не делай глупостей, Айка-чан! Кента спит, ему завтра на учебу рано. И тебе я советую тоже спать пойти! Ты еще маленькая. Приходи годика через три. Четыре.

— Пять — шепотом соглашаюсь я: — пять в самый раз будет.

— Пять — соглашается со мной темнота, потом наступает тишина: — это ты?!

— Нет, это не я — отвечаю я: — не знаю, кого ты хотела в коридоре поймать, но растяжка установлена на отлично. Только зря ты леску использовала, она отблеск дает.

— … умный, да? — шепчет темнота мне в ухо, и я чувствую теплое дыхание: — Умный? Я, между прочим, тебя от неприятностей спасаю. Полчаса почти.

— Да что тут происходит?! — в коридоре вспыхивает свет, и я жмурюсь, спасая свои глаза. Тяжесть на мне заметно смещается в область таза, и я начинаю жалеть, что не успел в туалет.

— Мама?! Кента?! — раздается голос Хинаты. Я открываю глаза, привыкая к яркому свету. Да, конечно, на мне сидит мама со смущенной улыбкой. Над нами стоит Хината, а из-за ее плеча выглядывает Айка-чан.

— Что это вы тут делаете посреди ночи?!

— Ээ… да я тут вышла по коридору пройтись — крайне неубедительно. Просто очень неубедительно, мама. Тем более она еще и взгляд в сторону отвела.

— Я в туалет шел — говорю я и у меня получается убедительно. Надеюсь что так. Это же правда — шел в туалет. Мне и сейчас неудобно, потому что до туалета не дошел, а мама на мне сидит, прямо на… ну в общем неудобно мне.

— И по всей видимости мы просто столкнулись — говорит мама и глаза у Хинаты становятся такие … подозрительные. Крайне подозрительные. Интересно, мама специально так говорит, будто мы любовники застуканные in flagrante ревнивым мужем — где-нибудь в отеле на шелковых простынях и она такая «дорогой, это не то, о чем ты мог подумать!». С другой стороны — все почти так и было. За исключением того факта, что мама явно кого-то ждала в коридоре, натянув растяжку и сев в засаду. Вон и одеяло ее на полу валяется вместе с пустой бутылкой. Защитница морали и нравственности в нашем доме. Интересно, против Томоко она не возражала, а тут… значит дело не во мне, а в Айке, жалко ей девчонку и все такое. Или наоборот — меня оградить. В любом случае мама решила, что адюльтеру сегодня не быть и предприняла меры. А жаль.

— То есть ты просто шла по коридору, а братик просто шел в туалет и вы столкнулись и упали и превратились… в вот это вот?! — моргает Хината. За ее плечом — моргает Айка. Причину недоуменного моргания я пока установить не могу. Ну да, шел человек по коридору, случайно столкнулся с другим человеком и теперь один человек лежит на спине, а другой — сидит на нем верхом. В том, что называется «поза наездницы», да. А… так вот оно что… причиной недоуменного моргания является то, что мама у нас сегодня одета, как всегда, когда она ждет папу — то есть в черно-красную комбинацию с чулочками в сеточку. Эротично так одета — или вернее сказать — раздета. Надо сказать что поверх всего этого мама обычно накидывает халатик, так что мы обычно и не видим всего великолепия Виктория Сикретс, но сейчас халатика нет. Вон он, лежит в углу, вместе с одеялом. В момент атаки мама сбросила его с себя и сейчас торжествующе сидит на мне. И еще причиной недоуменного моргания может послужить тот факт, что мама почему-то не торопится с меня слезать, а сидит она на наиболее чувствительных местах моего подросткового организма. Нравится ей так сидеть, или по причине пустой бутылки из под сухого красного из Прованса она попросту позабыла где она сидит — я не знаю. И не хочу знать.

— А… а это прилично? — задает вопрос Айка-чан, которая для себя все еще не может решить — ужасаться или восхищаться.

— Еще как прилично — говорит мама и икает: — Ик! Мой сын, что хочу — то и делаю!

— Мне и правда завтра в школу — замечаю я из-под мамы: — и в туалет охота. Понаставили растяжек в коридоре, не пройти человеку. А ты, Айка-чан, могла бы и привыкнуть…

— Между прочим мы с тобой — не родные брат и сестра — замечает Хината: — тебя усыновили! А значит…

— Ничего это не значит! Ик! Что за глупости! — сердится мама: — ну-ка всем спать! А то я сейчас всем по жопкам надаю! Завтра отец придет, проведет беседу… ну или послезавтра.

— Меня усыновили?!

— Никто тебя не усыновлял. Нашел кого слушать — машет рукой мама: — Хината! В комнату! — в голосе у мамы появляются стальные нотки и наши две кулемы испаряются из коридора. Мама смотрит на меня сверху вниз, и я прямо-таки чувствую, как мелкие волоски на затылке встают дыбом в предчувствии опасности.

— А ты у меня красавчиком растешь — говорит мама наклоняется ко мне: — а я-то думала будешь страшненьким… ик! — и она ложится на меня. Я лежу, чувствуя тепло ее тела и мерное дыхание, боясь пошевелится. Через некоторое время раздается легкое похрапывание. Ну вот. А я-то себе навоображал невесть что, а она заснула. Ну и слава богу.

— Долго вы так лежать будете? — спрашивает Хината. Любопытство не порок и она снова просунула свою мордочку в коридор.

— Лучше помоги мне — говорю я: — она тяжелая.

— Повезло тебе что она тебя не слышит — замечает Хината: — мама — тяжелая. Она б тебе голову открутила. Против часовой стрелки.

— Классная у вас мама все-таки — говорит Айка-чан: — вот у меня мама скучная. А такие чулки тебе правда нравятся, Кента-кун?

Горячая чашка едва ли не обжигает пальцы, терпкий запах кофе властвует над столом, а я пытаюсь окончательно разлепить веки и начать наконец воспринимать окружающий мир адекватно. После вчерашних приключений я долго не мог заснуть, ворочался в кровати, убеждая себя, что, во-первых, мне все привиделось, а во-вторых, даже если мама Кенты — это не моя мама, то все равно никакого Эдипова комплекса мне тут не надо. У Эдипа жизнь, кстати, не очень сложилась, не надо брать с него пример. Просто выверт подросткового сознания — вот так воспринимать каждую женщину, которая сидит на тебе верхом в последнем писке коллекции «Рискованный Алый» от Victoria's secret. Вот не надо на мне сидеть в этом всем… или надо? Чашка обжигает пальцы, и я шиплю, поспешно ставя ее на стол и сжимая кончиками пальцев мочку уха. Рядом со мной клюет носом Хината, чуть подальше за столом сидит Айка и тоже пытается не заснуть прямо над завтраком. Бодра, свежа, сильна и независима в этом доме только мама. Вопросы вроде «и как у нее это получается» — уже давно никто не задает. Где-то на тайном форуме обитателей этого дома молча было признано, что мама обладает сверхчеловеческими способностями и является некоей сверхчеловеческой сущностью и всякие там разные банальные законы физики, вроде закона сохранения массы или энергии — к ней не относятся. Если мама хочет быть бодрой — она бодрая. Если не хочет — она лежит на диване с бутылкой красного. Все.

Глядя на маму, которая суетится над тостером в своем домашнем халате — я невольно начинаю гадать, что же у нее под этим самым халатом и как там коллекция «Рискованный Алый», уже снята и убрана в шкаф, так как папа ночью все же не пришел, или все-таки… нет! Плохой Кента! Плохой! Не думать о маме, как об человеке! Тем более не думать о маме как о женщине! Мама — небожитель и хранительница очага этого дома, который без нее моментально развалился бы и пришел в запустение и унылый ветер гнал бы сухие кусты перекати-поля по пустошам. Вот так и буду думать. Официальная позиция партии и правительства, так сказать.

Отхлебываю кофе. Кофе вкусный, только уж больно горячий. Думаю о том, что вот параноик на моем месте непременно решил бы, что все это — не случайно. Сперва Хината проделала со мной нейролингвистическое программирование, зарядив мне в голову образ прокрадывающейся в мою комнату Айки, потом мама одним решительным движением убрала все эти тонкие лодыжки подружки сестренки из моей головы. А всего-то воздействия — перехватила меня в коридоре и села на меня. Все. Но этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы в моей голове исчез образ Айки и вместо этого появилось… что появилось. Вот тут-то параноик и задался бы вопросом — а какие цели преследует Хранительница Очага и Богиня Красного Полусухого, оставляя такие яркие образы в подсознании своего сына? Или это всего лишь временная замена одному образу, с тем чтобы в дальнейшем контролируемо вытеснить образ матери и вставить тот, которые будет нужно?

Как хорошо, что я не параноик. И так не думаю. Ну… может самую малость.

— Какие вы все сегодня молчаливые! — радостно говорит Хранительница Очага и Богиня Красного Полусухого, поставив на стол тарелку с горячими тостами: — а вчера такие бодрые были!

— Угу… — бурчит Хината с полузакрытыми глазами, намазывая малиновый джем на тост. Сестренка умеет признавать поражение, но в этой битве у нее не было шансов. Попытаться переиграть маму на поле ментальных закладок в голову мужчинам — тут просто без шансов. Мама на этом поле уже давно играет и это ее поле. А уж мозг Кенты или его папы — так и вовсе мамин задний двор, куда она без приглашения ходит и всяким там Айкам творить что хотят там не даст. Или я опять в паранойю впадаю? Что за манера у меня — на пустом месте себе всякое понапридумывать? Вот на самом деле просто наша мама беспокоилась «как бы чего не вышло» и устроила себе засаду в коридоре. В одеяле и с бутылкой вина. Нормальная такая засада. Вот с кем в разведку надо идти… не пропадешь.

— А ты Кента-кун, что такой смурной? — мама проверяет меня на реакцию. Зрачки сужаются, коленки дергаются, веки моргают. Значит Кента в норме.

— Все в порядке, мама. — отвечаю я: — все в порядке. Просто не выспался.

— Ложится надо пораньше — замечает мама, поднимая палец: — а не шататься по коридорам и людям спать не давать.

— … — я наклоняю голову набок, глядя на нее. Надеюсь, я все-таки смог этим наклоном головы и укоризненным взглядом передать палитру эмоций от ее реплики. Палитра эмоций должна была говорить: «Серьезно, мам? Вот серьезно? Кто бы говорил! Кто растяжки в коридоре устанавливает? Да еще грамотно так поставила растяжку, не в очевидном месте, так, чтобы пространства для маневра не было, кто ты такая вообще? Зелёный берет в отставке? Вот я же знаю, почему ты это сделала, но от этого вопросов еще больше!». Так что я некоторое время сверлю маму укоризненным взглядом. Надеюсь, что это именно так и выглядит со стороны, а не «Кента странно пялится на меня». Да, а вопросики-то появились, угу. Ведь зачем она растяжку поставила — чтобы не проспать. То есть ей легче было растяжку сигнальную поставить, чем просто не заснуть в коридоре. Что на самом деле приводит к интересному выводу. И первый из них — что она умеет обращаться с инструментами и умеет ставить растяжки, да так, что это ей легко. Привычно. Вот кто из нормальных домохозяек так сделает? Высший уровень — корзину мусорную под дверь поставить, да пустой банкой из-под пива подпереть — дверь открывается, банка падает, вуаля. Но нет, это означало бы что любое открытие двери приводило бы такую конструкцию в действие, а она поставила свою растяжку так, чтобы если Хината или Айка решили пойти в туалет или кухню — могли бы, а вот ко мне завернуть — дудки. Да и перехватила меня потом тоже правильно, я пошевельнуться не мог, хотя первым рефлексом было дернуться. Под мамой не подергаешься. Хм… как-то эта мысль звучит неправильно. Совсем неправильно. Слава богу, я не параноик, да. И лишних сущностей себе не надумываю, все бритвой Оккама — раз! И отсекаю.

— Но раз уж ты сегодня не выспался — приходи домой пораньше и ложись спать — продолжает мама, не обращая внимания на мой укоризненный взгляд: — потому что надо высыпаться. Это полезно для нервной системы. Вон, на Хинату посмотри, ей тоже полезно высыпаться.

— … — у Хинаты дергается глаз, и она вздыхает. Но ничего не говорит. Хината подавлена. У нее тактическое отступление.

— И я надеюсь, что фотографии твоего братика на самом деле нигде не появятся, не так ли, Хи-тян? — ласково продолжает мама и Хината давится кофе, кашляет и яростно мотает головой — мол не появятся нигде и никогда и о чем мы сейчас вообще говорим?

— Мне от широкой общественности скрывать нечего — уверяю я маму: — я могу…

— Знаю я, что ты можешь — перебивает меня мама: — не о тебе речь. Хината?

— Да не было ничего … — опускает взгляд она: — я так… только Айке-чан… это я … ну… преувеличила.

— Извините меня! — вскакивает Айка и заливается краской, кланяясь так, что я на секунду подумал, что головой в стол воткнется: — я доставила вам неприятности!

— Хм. — мама некоторое время смотрит на склонившуюся в поклоне Айку и переводит взгляд на Хинату. Хината в свою очередь — тоже подскакивает и склоняется в поклоне, бормоча что-то насчет «извинитепроститеперепуталимыберега».

— Хм. — повторяет мама и переводит взгляд на меня.

— А я тут ни при чем — поднимаю я руки, ладонями к маме, демонстрируя что я безоружен и стараясь двигаться, не создавая угрозы — медленно. Как и положено в присутствии огромной хищной кошки: — я вообще в коридор вышел. В туалет. В этом доме можно нормально в туалет сходить ночью? Вот просто в коридор вышел, ничегошеньки не подозревая, а на меня напали! Из-за угла! Со спины! Коварно! У меня теперь травма. Моральная травма. Я теперь может в коридор выйти боюсь! Ночью.

— Хм… — говорит мама, не сводя с меня глаз.

— И с фоткой этой тоже не я виноват. Я тут вообще жертва обстоятельств и… — Хината незаметно дергает меня за рукав и шипит «дуреньвставайуже». Я вздыхаю. Встаю и склоняюсь в глубоком поклоне.

— Прошу меня простить, за то, что нарушил ваш покой и вечерний просмотр телевизора. И дегустацию вин. Выражаю надежду, что смог хоть немного развеселить. — некоторое время мы стоим так все втроем — склонившись перед мамой. Пауза затягивается.

— Ну вот и хорошо! — говорит мама как раз в тот момент, когда я начинаю беспокоится: — да садитесь вы уже, развели тут официоз. Садитесь, кушайте, кофе допивайте, у вас уроки скоро начинаются.

— Ээ… спасибо я наелась — говорит Хината и бочком выходит из-за стола, захватив с собой бедную Айку-чан, которая успевает пискнуть «Спасибо, все было очень вкусно!», и они исчезают в воздухе, из прихожей раздаются звуки сдавленной возни, топот ножек, хлопает входная дверь… и я только сейчас осознаю, что остался с мамой один на один. Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с насмешливым взглядом мамы. Сглатываю внезапно пересохшим горлом.

— Пожалуй и мне пора — говорю я, медленно вставая из-за стола: — что-то аппетита сегодня нет. Да. Все очень вкусно было, спасибо, ма.

Мама ничего не говорит. Она просто поднимает одну бровь. Я продолжаю увеличивать дистанцию между нами, потихоньку пятясь и думая о том, что Хината все же стратег и заранее положила свой ранец в прихожую, а вот мне еще подниматься за портфелем, потом спускаться… я отхожу к лестнице наверх, все так же — пятясь и не спуская глаз с мамы, мирно сидящей за столом и улыбающейся мне. Бегом поднимаюсь вверх, хватаю свой портфель, проверяю не забыл ли чего, выдыхаю и спускаюсь вниз. Спокойно. Так же, владея собой, не обращая внимания на мамин взгляд — прохожу в прихожую и …

— Сынок, а ты ничего не забыл? — раздается голос мне в спину и я застываю на месте. Забыл! Что я забыл? Учебники — на месте, проверял же. Дурак, какие учебники, зачем ей твои учебники, никогда она учебники не проверяла и сейчас не будет. Но что же я забыл? Поесть — поел же вроде. И попил. И с ней поговорил и… А, ну, конечно.

Я разворачиваюсь, ставлю портфель на пол у двери и иду назад. Так шла Мария-Антуанетта к своей гильотине, так шел Макферсон к своему эшафоту, аккуратно ставя ногу каждый шаг, следя за тем, чтобы не выдать страха на своем лице. Так иду я — человек, который уже умер один раз и готов умереть еще, ведь смерть — это только начало. Я видел такое, что обычному японскому школьнику и не снилось, я не боюсь ничего в этой жизни и у меня не дрожат коленки. А если и дрожат, так это потому, что тело у Кенты еще не тренированное… но дух мой крепок и я вынесу это испытание с честью, не дрогнув! Я наклоняюсь вперед и касаюсь губами мамой щеки. Поцелуй перед уходом в школу. Выпрямляюсь, чувствуя, как задеревенела спина, разворачиваюсь и иду назад, в прихожую.

— Хорошего тебе там дня. — говорит мама мне вслед и будь я проклят, если в ее голосе не звучат веселые нотки. Развлекается она с утра.

— Спасибо. Я пошел.

— Удачи и будь умницей.

— Поговорить надо — бурчит мне Дзинтаро, не глядя в глаза и вообще будучи занят исключительно каким-то своим делом. Просто так он тут рядом нарисовался, возле моей парты, да. Вообще все, что делает Дзинтаро продиктовано каким-то внутренним кодексом Крутых Пацанов, где строго регламентировано поведение Настоящего Крутого Пацана, и любое нарушение этих правил чревато попаданием не в Вальгаллу, а в местный Хелльхейм со всеми вытекающими — никаких тебе валькирий и Дев Щита на коленях, никакого эля и сакэ, а просто оставят после уроков в холодном старом корпусе. Навсегда. Потому Настоящий Крутой Пацан никогда не разговаривает с человеком, чей статус в его отношении не определен и непонятен, а я по отношению к Дзинтаро как раз таковым и являюсь. С одной стороны ярлык, который висел на мне раньше «Кента — рохля и нерд с гиком напополам» — уже отваливается. Никак не клеится. Потому что в среде старших классов умение постоять за себя на уровне старого доброго физического насилия чрезвычайно котируется. Ну и количество девушек, которые вокруг меня крутятся, нарушая всякие местные правила приличия — тоже не позволяет оценивать меня как прежде. Но и определения волчьей стаи из разряда «кто не альфа — тот не альфа» или «существует пирамида, сынок и тот кто выше — тот и круче» — ко мне тоже сейчас неприменимы. Я не быкую на самого Дзинту и его дружков, не гоняю их за газировкой и сигаретами, не демонстрирую свою значимость, не провоцирую конфликтов. С точки зрения школьной иерархии я где-то сбоку.

Именно поэтому я надеялся, что меня отныне оставят в покое, но видимо где-то просчитался. Если уж господин Дзинтаро просит меня составить ему компанию на «поговорить». А ведь мы с ним теперь вместе на тренировки ходим, и он видел, что Нобу-сенпай меня с новичками никогда не ставит, мог бы и выводы сделать, тем более что в поединке, не связанном правилами единоборства, я чувствую себя намного уверенней, чем в перчатках и на ринге. Но — если человек так хочет получить сотрясение мозга прямо между историей Японии и алгеброй — он его неминуемо получит. Кто я такой, чтобы стоять между человеком и его сотрясением мозга? Мысленно примериваюсь к массивной, коротко стриженной голове Дзинтаро, прикидывая куда именно донести мысль о всеобщей гармонии и благоденствии, а также неприятии насилия. Я неоднократно замечал, что даже самые упертые и откровенно глуповатые люди очень быстро понимаю суть непротивления злу насилием после хорошего крюка в челюсть. И не надо тут мне говорить, что мол узко вы к теме подходите, товарищ, вам лишь бы кулаком в морду. Ничего подобного. Я могу и ногой, и локтем и головой тоже, тут способ неважен, важен результат. Вот если кто в челюсть получал хорошенько, тот знает ощущения. Сразу просветление наступает. Сидишь на своей заднице на ринге, например и думаешь — и вот что я тут делаю, я же интеллигентный человек, и зачем мне этому мордобою учиться…

— Пошли, чего уж… — говорю я и встаю из-за своей парты. Краем глаза вижу, как напрягается Шизука, которая прислушивалась к нашему короткому диалогу. Вижу и молча качаю головой — остынь. Чего она напрягается — непонятно. Уж она-то прекрасно должна понимать, что ничего страшного сейчас не произойдет. Или ей просто действовать охота? Не хватает адреналина в жизни девушке, что тут скажешь.

Мы с Дзинтаро идем к выходу из класса, сопровождаемые сочувствующими и любопытствующими взглядами. Примерно поровну тех и других. Мне вот интересно, кому сочувствуют в этой ситуации — мне или Дзинте? Судя по взгляду от Натсуми и ее подружек — сочувствуют скорее ему.

— Хорошо. Чего хотел? — говорю я, когда мы с ним поднимаемся к той самой лестнице на крышу. Дверь на крышу заперта, но закуток тут нелюдимый. Места для драки маловато, да и неудобно на лестнице кулаками махать, значит не будет сегодня у Дзинты сотрясения мозга, значит уже молодец, растет над собой. Но что ему нужно? Где-то внизу мелькает физиономия Хироши, мелькает и исчезает, растворяется в воздухе.

— Ты это… — говорит Дзинта и поводит плечами. Крутит бычьей шеей. Вздыхает. Щелкает костяшками пальцев. Играет желваками. Снова вздыхает. Нелегко человеку.

— Я — это — легко соглашаюсь я. Зачем спорить с подобным утверждением? Мне ничего не стоит, а человеку приятно. Тем более с уверенностью можно сказать что как объект материального мира я подпадаю не только под определение «это», но и «то», а также «тот» и «этот».

— Да погоди ты… — морщится Дзинтаро: — я не про это… ты того…

— И того тоже я — продолжаю соглашаться со своим одноклассником. Чего бы и не поддержать приятную беседу, раз уж бить меня сегодня не будут.

— Да ну тебя! — говорит Дзинтаро, начиная наливаться красным: — дай сказать! — Я поднимаю руки вверх и делаю шаг назад, дескать высказывайся, дорогой, аудитория вся в твоей власти, микрофоны включены, софиты горят, твой час настал…

— В общем я чего хотел сказать-то… — вздыхает он: — подумал я тут. Мне в общем сказали… что неправильно я себя повел по отношению к… ну к ней. Вот. — он бросает на меня быстрый взгляд, предупреждая реплику «а я же говорил», но я молчу. Жду. Действительно, надо дать парню высказаться, уж больно любопытный поворот в разговоре намечается. Действительно, некрасиво себя Дзинта повел, как-то не так интерпретировал он главу Кодекса Настоящих Пацанов о девушках и отношениях с ними. Но вроде ж он в прошлый раз извинялся перед ней, нет? Точно извинялся, помню.

— Ну… и с тобой тоже… неправильно вышло. — говорит он: — в общем я чего хотел сказать-то… надеюсь ты зла на меня не держишь?

— Нет — качаю я головой: — все уже в прошлом, все забыли. Конечно, все могло бы быть намного хуже, хорошо, что ты вовремя остановился. — он не останавливался и мы оба это знаем. С другой стороны, все равно могло быть хуже и что где-то у него все же хватило ума прекратить усугублять ситуацию — уже плюс. А за плюсы людей надо поощрять, говорить им об этом и соответственно — тыкать носом в минусы, чтобы не повторялось. Вот такая простая педагогика, сам товарищ Макаренко гордился бы мною.

— Спасибо — кивает он: — и ты вовремя там показался. Никогда бы не поверил что у тебя духу хватит вот так…

— Ээ… ну тут у меня сильно выбора не было — развожу я руками: — все исключительно в твоих интересах, Дзинта-кун — про себя думаю, что Хироши на моем месте уже этого здоровяка на деньги обул бы. Два раза как минимум. А черно-белые — морально уничтожили бы. Все-таки хороший я человек, да. Карму тут отрабатываю, чтобы на следующее перерождение в мир «Оверлорда» попасть в физическом теле как Лорд этой их гильдии со сложным названием.

— Ну вот. — говорит Дзинтаро: — я ж все понимаю. Просто так ты бы не бросился на защиту. Я ж вижу. Вот и решил поговорить с тобой как мужчина с мужчиной.

— Э? — тут мои логические выкладки начинают давать сбой. «Мужчина с мужчиной» обычно означало что Кенту будут бить. В нынешнем состоянии моего тела и разума это опять-таки означало бы сотрясение мозга и травмы мягких тканей головы у Дзинты-куна, буде он попробует. А мы все-таки на лестнице стоим, отсюда падать травмоопасно и чревато. Переживаю я за здоровье своего одноклассника.

— Я видел, как ты дерешься — продолжает он: — ты же в клане каком-то воспитывался, да? Какая-нибудь додзе древняя? И тебе, наверное, было запрещено это показывать в школе?

— Ээ… то есть да, конечно. — перехватываю инициативу в свои руки. Нельзя это так оставлять, начнутся сейчас легенды зимнего леса, нельзя допускать неконтролируемое безумие, любое безумие должно исходить от меня и быть контролируемым и направляемым!

— Старейшие изгнали меня из клана «Летающие Грейсоны» из-за этого случая. И теперь я живу на чердаке вместе с одноногим ниндзя и вампиром в теле лоли-горничной. — говорю я: — Это неудобно, но зато каждую ночь я вылетаю в город, чтобы бороться с преступностью. Вот скажи, слышал ли ты о страшных убийствах и тоннах наркотиков на улицах? Нет? Вот, это все я.

— Очень рад что тебе смешно — говорит Дзинтаро, справляясь с первой реакцией на мои слова: — просто Масаси Тасиро со своими каламбурчиками.

— Ну извини. — пожимаю я плечами. Тяжелая публика, или как говорят стэнд-ап комики в Северной Америке — tough crowd тут сегодня. Шуток они не понимают, значит.

— В любом случае — запомни — говорит Дзинтаро и его глаза сужаются: — даже если я тебе не соперник в бою, я все равно не сдамся! Я буду биться за нее!

— А… вот в чем дело… — говорю я, глядя на раскрасневшегося одноклассника и Настоящего Крутого Пацана: — таки тут тебя никто не держит.

— Что? — теряется Дзинтаро. Он всегда так забавно застывает в пространстве, каждый раз, как не находит инструкцию к происходящему в своем Кодексе Настоящего Пацана. Вот что тут сейчас делать? В морду мне дать? Так чревато — можно и в ответ получить. Иные варианты подозрительно похожи на «сдал назад», а Настоящие Пацаны не сдают назад. Они просто разворачиваются и продолжают движение вперед.

— С кем и когда будет Томоко, на каких условиях и в каких позициях — это исключительно ее дело — объясняю я своему однокласснику политику партии и правительства: — не ты тут выбираешь и даже не я. Женщины выбирают нас — а наше дело пыжиться и на себя внимание обращать. А потом — соответствовать. Уж если женщина решила, что будет с тобой — то как правило сопротивление бесполезно, только силы потратишь, да условия капитуляции себе усугубишь. Если ты хочешь, чтобы она мимо прошла — тут надо падать на землю и притворяться мертвым. Как опоссум. И постараться так же пахнуть — они брезгливые, авось не станут наклоняться.

— Да я не собираюсь… — пытается оправдаться Дзинтаро, но я поднимаю руку, перебивая его.

— А вот если ты хочешь на ее выбор повлиять — то я тут только сочувствие могу тебе выразить. И по плечу похлопать. В мире полно хороших девушек…

— Мне нужна именно эта! — упорствует одноклассник: — Я люблю ее!

— И вот тут бы нам поговорить о том, что такое любовь и с чем ее едят и что тебе делать со всем этим, но сейчас зазвенит звонок и нам уже пора в класс. — говорю я: — А так бы я тебе лекцию прочитал бы… видимо даже смерть бессильна перед стремлением к занудству.

— Хорошо — набычивается Дзинтаро: — договорились. Там и поговорим.

— Что?!

— Тогда — завтра после школы. Бывай. — и он спускается по лестнице, стуча ботинками. Я смотрю ему вслед. И черт меня дернул сказать слово «лекция»?

— Это правильно, что завтра. — появляется рядом со мной Хироши: — Потому что сегодня мы с тобой в одно место зайдем. Не время тебе сегодня розы нюхать и с Дзинтой встречаться. Ты, кстати знаешь, что он — только по девочкам? Хотя, хм, зная тебя… ты и мертвого уболтаешь…

— Мне начинает казаться, что угрозы совершения физического насилия в твоем отношении больше не имеют былой эффективности — задумчиво говорю я, глядя на улыбающееся лицо Хироши.

— Точно-точно. Не имеют! — кивает тот.

— Поэтому я собираюсь перейти непосредственно к осуществлению физического насилия, минуя стадию угрозы. — вежливо сообщаю я и хватаю его за ухо.

— Ай! — говорит Хироши: — ай! Больно!

— И сказал он — не думайте, что мир я принес на землю, не мир я вам принес, но меч.

— Ай! Евангелие от Матфея, глава десятая! Отпусти!

— Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений…

— Ай! Иаков! Кента, ну пусти уже!

— И сказал Господь — ибо если услышу я еще шуточку скверную из уст твоих поганых, тако повелю отроку Кенте схватить тебя за ухо аки филистимлянина и бросить… львам на растерзание.

— Где ты у нас львов достанешь? — на секунду выражает интерес Хироши: — ближайший зоопарк в двадцати километрах.

— Я тебя Натсуми отдам. И Мико. На растерзание. — сообщаю я и отпускаю его ухо.

— Больно же — потирает пострадавший орган Хироши: — а я ничего плохого сказать не хотел, только что… все! Все, больше не буду! — он отступает от меня на шаг и смеривает меня взглядом: — Варвар. И как я с тобой в офис «Токийского айдола» пойду?

Неожиданный поворот — папа дома. Вечером. Но атмосферы праздника и всеобщего ликования вокруг своего кумира сегодня в доме почему-то нет. Отец молча сидит перед телевизором, на обычном мамином месте и смотрит в большой экран. На экране худощавый японец тараторит что-то на брокерском языке — последние новости Токийской биржи о быках и медведях. Сейчас по стране медвежий тренд, акции падают, финансовый кризис, где-то опять что-то взорвалось, кто-то захватил заложников, а кто-то угнал самолет, где-то к власти пришел тиран, а медицинская страховка в очередной раз подорожала, в результате все летит в тартарары и из окон столичных небоскребов уже выкинулось с пяток финансовых аналитиков и брокеров, поставивших не на ту лошадку. Колебания рынка вообще штука не для слабонервных а уж в стране восходящего солнца, где традиционно относятся ко всему серьезней в десятки раз, любое изменение тренда приводит к тому, что где-то бросается на рельсы или из окна офиса какой-нибудь очередной бедолага.

Мама — суетится на кухне, необычно серьезная и трезвая. Готовится ужин. Пахнет вкусно, а прочего мне знать не дано, на попытку сунуть нос в готовку — был одернут и послан мыть руки и вообще не отсвечивать, пока все не готово. Поднимаюсь наверх и на лестнице сталкиваюсь с Хинатой, она сидит на ступеньках, нахохлившись как птица и следит за происходящим внизу. Сажусь рядом. Она удостаивает меня быстрым взглядом и чуть-чуть двигается в сторону, освобождая место.

— Что происходит? — спрашиваю я у нее. Она вздыхает. Необычностей сегодня вечером хватает, а Хината не тот человек, чтобы пребывать в неведении. Уж она-то чует куда ветер дует заранее, схватывая направления на лету.

— Ничего не происходит — отвечает сестренка и ерзает на ступеньке: — не знаю я что происходит.

— Вот как… — говорю я, решив не указывать на очевидное логическое несоответствие в ее ответе, не до того сейчас: — а что известно?

— Пришла полчаса назад. Папа был дома. Атмосфера угнетающая. Как в ужастиках. Мама пошла в магазин и купила продуктов, сейчас готовит. — Хината поворачивает голову ко мне и встречается со мной взглядом: — в сумке по возвращении не было вина. Сперва думала что они разводиться решили…

— Да ну… — говорю я и перевожу взгляд вниз, в гостиную. Отец смотрит новости Токийской биржи, мама хлопочет на кухне. Обычный вечер обычной семьи. Таких вечеров в нашей семье никогда не было.

— А потом папа маму за попу схватил, как он всегда делает, когда думает, что я не вижу — поясняет Хината: — значит разводиться не будут. Если разводиться хотят, так за попу не хватают.

— Будем мыслить логически — говорю я: — у всего на свете может быть рациональное и логичное объяснение. Для начала — что именно могло послужить причиной такого вот поведения наших родителей?

— Может они в секту попали? — задумчиво прикладывает палец к подбородку Хината: — ну, вроде «делайте вид что вы нормальная семья, а потом — отдайте своих детей на органы»?

— Что?

— Вот смотри — мама не пьет вина и не сидит на диване, а ведь сейчас ее любимое шоу идет, а папа в такое время обычно на работе пропадает. Однако они делают вид, что они — как обычная семья, хотя не очень-то этому и рады. Значит — они прикидываются. А зачем они могут прикидываться? Чтобы продать нас с тобой на органы… ну наверное только меня, потому что у меня органы здоровые, а у тебя испорченные нездоровым образом жизни и беспорядочной половой жизнью. — говорит Хината и на секунду у нее в глазах вспыхивают веселые искорки. Впрочем ненадолго, тут же гаснут, сменяются обеспокоенностью.

— Хорошо, примем эту версию как рабочую — киваю я: — секта и продать тебя на органы. Значит займемся разоблачением культа и насаживанием политически верной идеологии в отдельно взятой семье. Давно пора, кстати. С тебя и начнем.

— А чего это … — встрепенулась было Хината, но в этот момент снизу раздается голос матери.

— Эй, на лестнице! — говорит она, начиная расставлять приборы на столе: — руки мыть и бегом за стол! Два раза я греть ничего не буду, кто опоздает — останется без ужина.

— Иду! — подает ответный сигнал Хината и бросает на меня взгляд. Я киваю на портфель в руке, мол иди, я за тобой, только вещи в комнате оставлю. И переоденусь в домашнее. Сестренка вздыхает и встает, руками оправляя шорты, так, словно все еще одета в школьное — словно бы оправляя юбку. Неохотно начинает спускаться вниз. Я иду в свою комнату, бросаю потфель на кровать, переодеваюсь в домашние штаны и футболку с изображением смайлика и надписи Shit happens, торопливо спускаюсь вниз. За столом уже сидят отец и Хината, вокруг суетится мама, что-то накладывая, поправляя и вообще всем своим видом показывая, как она занята. Я молча сажусь на свое место. Передо мной вырастает чашка с супом мисо, тарелочка с жаренной рыбкой и чашка с зеленым чаем. Сама мама садится рядом со мной и складывает руки в благодарности этому дому — итадакимасу…

— Кхм… — кашляет папа и мы все замираем — Хината с занесёнными над кусочком жаренной рыбки палочками, я — с чашкой чая у самого рта, мама — сложив руки на колени. На пару секунд мы начинаем напоминать музей восковых фигур, композиция «обычная японская семья за семейным ужином».

— Это… — говорит отец и неловко улыбается: — как дела в школе, дети? Все хорошо? Ээ… Хината? Как твоя контрольная по математике, ты в прошлый раз…

— На отлично — пожимает плечами Хината: — как могло быть иначе?

— Это хорошо — рассеяно говорит он и бросает взгляд на меня: — а у тебя, Кента-кун? Все ли хорошо? Как твои дела? Ты, помнится, в секцию начал ходить? Как там все?

— Хорошо — киваю я, не понимая, при чем тут я и моя секция, тем более это и не секция вовсе, а Школа Бокса, там с этим строго. Не хухры-мухры, а Школа. Секция — это в клубе по интересам, так Нобу-сенпай говорит. И это я еще патриарха не видел в лицо. Но вообще все у меня там хорошо, сенпай говорит что меня учить — только портить, надо тело подтягивать, связки укреплять, выносливость прокачивать и по мере возможности спарринговать и спарринговать. Желательно, конечно, с теми, кто превосходит по уровню, но тут уж как повезет.

— Это хорошо — кивает в ответ отец: — спорт это важно. Глядишь, спортивную стипендию сможешь получить и в институт поступить… был у меня в свое время знакомый, так он за счет участия в университетской команде по баскетболу выучился. Иногда совершенно неожиданно можно…

— Кхм! — кашляет мама. Кашляет совершенно определённым образом. Першение в горле, простудные симптомы или попадание посторонних предметов в носоглотку не имеют ничего общего с этим кашлем. Это кашель из категории «позвольте вас прервать и напомнить», таким вот кашлем прерывают оратора, напоминая, что время истекло и уже пора бы и честь знать.

— … а, да. — отец вздыхает и чешет подбородок: — да, конечно, дорогая. — он вздыхает и поворачивает голову к ней: — а, кстати, у тебя как дела? Ты выглядишь сегодня просто сногшибательно и я самый счастливый мужчина на свете и…

— Мы переезжаем. — говорит вдруг мама. Хината давится рыбкой, я торопливо ставлю чашку с чаем на стол. Отец морщится.

— Не обязательно — говорит он: — совсем не обязательно. Мы можем потянуть еще пару месяцев и…

— Зачем? Это поставит нас в трудное положение — говорит мама: — мне и самой не хочется. Но тянуть больше мы не можем. Второй месяц как… и пока ничего неизвестно. Я уже узнавала насчет работы, меня могут принять в супермаркет, но там зарплата небольшая и мы выплаты по дому не потянем…

— Еще два месяца мы можем себе позволить — говорит отец и вздыхает: — я уверен, что за это время я найду работу и смогу…

— Папа безработный?! — выдает наконец Хината. Мама вздыхает. Отец морщится. — Доча — говорит он: — ты не переживай, все будет хорошо. Мама немного преувеличивает. У нас есть накопления и…

— Которые тают каждый месяц — уточняет мама: — а у нас только выплаты за дом… и оплата за учебу…

— В смысле переезжаем? — говорит Хината, которая, кажется, не слушает что ей говорят: — а моя школа?! Мои подруги?!

— Кхм… — выдает отец и замолкает. Я пытаюсь вспомнить, на каких именно основаниях мы с Хинатой учимся. Кенту это все не интересовало, он воспринимал все как должное, да и я не сильно погружался, других дел хватало. Но вроде у нас не частная школа… или это только у меня она такая? Вспоминаю, что на левом лацкане пиджачка Хинаты очень такой недурственный герб школы вышит. Впрочем, даже государственные школы тут могут очень сильно различаться по уровням, а японцы — прямо-таки фанатики учебы и всего этого «пути знания», они просто боготворят рейтинги учебных заведений и искренне считают, что если отдать дебила в «элитную» школу, то он не станет просто дебилом, но с аттестатом элитной школы, а как минимум перестанет быть таковым. Ну и потом, корочка заведения здесь говорит о человеке больше, чем все остальное. На мой личный взгляд это неверная концепция, но никто меня не спрашивает. И когда работодатель видит аттестат или диплом очередного элитного заведения, вроде Тодай, то он вполне справедливо может предположить, что у подателя сего как минимум есть терпение и целеустремленность. А также умение следовать правилам в университете или школе. И чем «элитнее» заведение, тем выше шансы что это действительно так.

Я быстро прикидываю ситуацию в голове. Родители у нас с Хинатой не бедные, тут и дом с двумя этажами, и привычка мамы шиковать в быту и райончик в котором проживаем — тоже о чем-то говорит. И ведь тут есть бедные районы, в том числе и такие, где по улицам ходить по вечерам опасно, есть и бездомные, живущие в картонных коробках или неприспособленных помещениях… а вот у нас все хорошо. Было. И, кстати, все мои одноклассники — живут в этом же районе, Томоко недалеко совсем, староста тоже. Я видел дома только у этих двоих, но эти дома такие же как и у нас — два этажа, куча комнат, гараж… в общем понятно, что живем мы неплохо по местным меркам. Следовательно — и школы у нас с Хинатой непростые, хоть нам и привычные. У меня вон в школе — два корпуса, хотя в одном практически занятий не ведется, в основном клубные помещения — все равно старый корпус отапливается и освещается. А здесь это дорого.

— Никто тебя от подруг не увозит — говорит мама: — школу поменять придется, а дружить ты можешь с кем хочешь.

— Но… — на глаза Хинаты наворачиваются слезы. Мама, конечно, права — никто не запрещает никому дружить с кем угодно и когда угодно, но это только одна сторона правды. Вторая же заключается в том, что дружба в школе как правило завязана на совместных интересах, занятиях и проведении времени вместе. Тут и дружат, и любят и ненавидят друг друга как правило в рамках одной школы и одного класса — потому что для остального у простых школьников и времени-то не остается. Большую часть времени они проводят в школе, где учатся, посещают кружки и секции, осуществляют клубную деятельность, в конце концов просто убираются в классных комнатах и коридорах — совместный труд сближает. И когда друг или подруга переводятся в другую школу, в другом районе города — это как будто вычеркивает его или ее из круга общения. И ты видишь своего приятеля/подружку каждый день по восемь часов подряд, да еще и после уроков собираетесь — делаете домашнее задание, гостите друг у друга, а по выходным проводите вместе несколько часов — в кафе сходите или там в кино… А если друг/подруга переедет, то даже при самом оптимистическом раскладе это будет означать что вы будете видеть друг друга только по выходным. И надо учитывать, что дружба с кем-то в классе нужна в том числе и для поддержания социального статуса внутри класса. Если вот у той же Томоко и есть друзья вне класса, то с травлей в классе ей они не помогли бы. Так что для Хинаты переезд и смена школы означает конец ее школьной дружбы с Айкой, например. Ведь мы и район сменим, судя по всему.

— Это еще не решено — говорит отец: — у меня полная уверенность в том, что мы вытянем. Мне предлагали работу в местном офисе «Кайсаи Трэйд», собеседование на следующей неделе, а у них должность повыше, чем на прежней работе, правда денег чуть меньше платят, но все же мы сможем остаться здесь и оплатить вашу учебу.

— Можно перевести в другую школу меня — говорю я: — в муниципальную какую-нибудь. Где платить за учебу не нужно. Тут главное, чтобы не сильно далеко было, а в остальном ничего страшного.

— Уверен? — хмурит брови отец: — я же говорю, что ничего страшного пока не происходит, так что еще некоторое время мы вполне можем…

— Учеба оплачивается за год — говорит мама: — тут не в учебе дело. Этот год вы отучитесь там, где учитесь. Спасибо, что ты готов к такому, но тут речь о переезде, потому что оплата за дом — ежемесячная.

— Ерунда — машет рукой отец: — я уверен, что все получится. Ты зря беспокоишься, все будет хорошо, вот увидишь. Я пройду собеседование и меня примут на работу. Так что и сегодняшний разговор зря затеяла, зачем им знать…

— Мы — семья. — говорит мама: — и они уже взрослые. Они должны знать, что именно и как происходит. И с расходами начать экономить. Это наше общее дело, а зарабатываешь в семье только ты один. Уж как минимум должны быть благодарны…

— Я не хочу переезжать… — говорит Хината, уставившись в тарелку с жаренной рыбкой: — у меня здесь подруги.

— Еще ничего не решено… — вздыхает отец и поворачивается к маме: — вот видишь, ты только их расстроила.

— Ничего — фыркает мама: — пусть знают. Я тоже работу ищу. Вряд ли мы сможем себе позволить держать дома взрослого человека, который не работает. Значит на них работа по дому и готовка.

— Конечно — киваю я. Ситуация ясна как день и стара как мир. Все время эта нехватка ресурсов. Расширяться в плане ресурсов всегда приятно, а вот ограничивать себя — это всегда тяжело. Хорошо Кенте — у него и друзей-то нет, а у меня… что у меня? Томоко и Наоми, Шизука и Хироши — можно ли назвать их друзьями? Скорее одноклассники? Конечно, я и сам к ним привязался, но я-то знаю, что настоящая дружба от расстояния не гаснет, а «собрания клуба экзорцистов» можно и раз в месяц собирать — впечатлений хватит. Кроме того, я привык к потерям и не испытываю зависимости от окружения. Что же до самих девочек, то если им важно продолжать общение — то найдут способ. А если нет — значит у них все в порядке.

— Дело в деньгах, да? — говорит Хината: — в этих глупых деньгах?

— Не переживай — говорю я: — папа же сказал, что ничего еще не решено. Мы будем делать то, что можем, помогать, где можем…

— Вот бы в лотерею выиграть! — говорит Хината: — миллиард иен! Или вон — она тычет в экран телевизора, который продолжает работать в приглушенном режиме. На экране идет реклама шоу «Токийский айдол», крупные золотые иероглифы кричат о том, что «первый приз шоу — сто миллионов иен!»

— Там еще деньги выигрывают — говорю я, глядя на рекламу: — а я думал только рекламные контракты и помощь в записи альбомов и клипов.

— Приняли бы меня туда, я бы выиграла — вздыхает Хината: — и дом бы наш выкупила и папе новую машину купила.

— Вот спасибо — наконец улыбается отец, в первый раз за весь разговор: — думаю, что я обойдусь пока старой. Ты лучше на себя потрать деньги свои. А я буду просто рад, что ты выиграла.

— «Токийский айдол» выиграть невозможно. По крайней мере человеку со стороны, простому. — говорит мама: — у них там все куплено и подстроено. И вообще, нашли о чем говорить. Можно подумать кого-то из нас туда пригласили.

— Совпадений не бывает — говорит мама, внимательно изучая договор. Совпадением на ее взгляд не может являться тот факт, что сразу же после «а кто нас туда приглашал?» — я сказал — «а, кстати…» и представил на общее семейное обозрение договор от «Токийского айдола». Уже с моими поправками.

— Как классно! — ликует Хината: — никуда переезжать не надо! Сейчас братик заработает нам кучу денег и купит мне новый смартфон! И платье! А еще я давно хочу сережки с зелеными камушками…

— Как-то это… неожиданно все — говорит папа: — а мы уверены, что хотим видеть Кенту в таком вот шоу? Я как-то раз видел его и не скажу, что в восторге… уж очень они там жестко с ребятами…

— О, господи, да что с ним будет? — закатывает глаза Хината: — он же толстокожий как носорог! Он же этот… социопат! Он страдать не будет, это те, кто с ним дело имеют — будут страдать, но так и им и надо! Я вообще не собираюсь жалеть этих мажоров на шоу или их продюсеров!

— Социопат — это тот, кто общества боится? — хмурится папа: — или тот, кого общество боится?

— Общество его пока не боится, хотя должно было бы опасаться — говорит Хината: — и вообще, почему мы тут обсуждаем такие глупости как его душевное равновесие, когда на кону моя школа?

— Хина-тян! — повышает голос мама: — не смей так говорить о моем сыне и твоем брате! Дело серьезное и мы должны заботиться друг о друге как семья, а не бросать Кенту в недра дешевого шоу на потребу публике… хотя должна сказать, что предложение любопытное… — она задумывается, глядя на договор.

— В любом случае нас с мамой это дело не касается — говорит папа: — если так хочешь участвовать — участвуй. Ты парень уже взрослый, твоя ответственность. Только постарайся уж сильно не осрамиться на публике, все-таки шоу. Читал я, что после таких вот шоу последствия для всей семьи могут быть…

— Еще как касается — возражает ему мама: — это семейное дело и оно касается и меня и тебя. Потому что мы здесь никого не бросаем и не оставляем позади. Все делаем вместе.

— Wir trinken zusammen, nicht allein… — киваю головой я: — и пьем тоже все вместе, никто один… на диване… перед теликом.

— Мне кажется, что ты упустил воспитание этого молодого человека — говорит мама, обращаясь к отцу: — давненько ты его не порол.

— Я вообще против физического насилия и телесных наказаний, ты же знаешь, дорогая — говорит папа, явно радуясь тому, что разговор наконец ушел от скользкой темы «папа безработный, как мы будем теперь жить?!»

— …? — мама бросает на отца вопросительный взгляд, но на этот раз ее глаза прищурены. Совсем едва, чуть-чуть, но этого хватает. Папа поднимает руки вверх, сдаваясь.

— Это наше совместное, семейное дело — соглашается он: — Кента, делай так, как… а как он должен делать, дорогая? — он чешет в затылке и пожимает плечами: — ээ… не соглашаться? Или все-таки согласится?

— Ты-то почему туда пойти собрался? — спрашивает мама, уперев руки в бока и становясь серьезной: — или ты петь научился?

— У него другие таланты — предполагает Хината: — он девушек раздевать умеет, не прикасаясь к ним. Факир! Мастер! А там девушек симпатичных — пруд пруди! Две трети участников — девушки! А те, которые мальчики — тоже от девушек не отличишь… вот он и развернется…

— Хината! — на этот раз голос подаю уже я. И откуда эта мелкая стерва столько всего про меня знает? Поистине, ищи врага в стане своем, вот не хватает мне Хироши и его знания Евангелия, сказал бы какой стих.

— Что Хината? — не смущается сестренка: — а что ты еще умеешь-то? Только девушек смущать да в голову бить рукой! Петь ты не умеешь, значит ты — корица!

— Что?!

— Ээ… перчинка! Вот! — Хината обводит нас взглядом и закатывает глаза: — Папа! Мама! Вы что, не знаете, как подбирают участников для «Айдола»? Там же все всегда по типажам идет — ну там, стерва, пацанка, барби-герл, мачо, красавчик, стеснительная няшка, цундере и так далее. Обычно в состав включают и перчинку — человека, который не умеет ни петь ни танцевать, но с необычными талантами — ну как Бьянка-тян в прошлый раз. И потом смотрят, что из этого получится. Обычно такие вот специи до полуфинала не дотягивают, все-таки проект про айдолов. Жаль. Но! — Хината поднимает палец: — но если он покажет себя вполовину как Бьянка-тян, то мы уже заработаем! Бьянка теперь газировку рекламирует! «Одним глотком!» — так кажется…

— Кажется я видел эту рекламу — задумчиво говорит папа: — эта девушка действительно не лишена определенных… талантов. И как они такое по телевизору показывают без цензуры? Нет, ты не подумай, мне не понравилось! — поспешно заявляет он, поймав взгляд мамы: — я это решительно осуждаю. Но девушка симпатичная…

— А еще она теперь в кино снимается. — добавляет Хината: — так как у нее таланты и …

— И откуда же ты это знаешь? — спрашивает мама и Хината тут же проявляет осмотрительность, потому как Бьянка-тян у нас снимается только в определенного вида фильмах.

— А я… не знаю. — говорит она: — мне ээ… в школе рассказывали.

— Говорила я, что в этой школе ее дурному научат — кивает мама: — надо ее все-таки в другую переводить. Скажем только для девочек. Видела я хорошую школу при каком-то католическом ордене, уж там фильмы Бьянки-тян не показывают…

— Ну мама!

— Ладно тебе — машет рукой папа: — в наше время молодежь об этом больше нас уже знает.

— Не об этом речь. — мама переводит свой инквизиторский взгляд на меня: — значит ни петь, ни танцевать ты не научился? А что же ты умеешь? Почему тебя пригласили?

— Ээ… — в этот момент я остро пожалел, что вытащил эту чертову бумажку. Надо было сделать все как чертовы подростки — изобразить подпись, стащить печати-факсимиле и бежать на студию вприпрыжку. Как там — легче получить прощение, чем разрешение.

— Да, кстати — говорит папа: — действительно, у нашего сына скрытые таланты. Мне вот интересно…

— Нет у него скрытых талантов — вздыхает Хината: — он умеет только в голову бить и девушек раздевать.

— Ну… — я оглядываюсь, понимая, что попал как кур в ощип. На меня внимательно смотрели добрые глаза всей семьи. Добрые и ласковые. И как так получилось, что эта мелкая приставала все обо мне знает? Куда там Хироши, вот кто у нас и частный детектив и Екатерина Медичи в отрочестве. А я ей еще парфэ покупал…

— Хината права — признаюсь я: — действительно иных талантов у меня нет.

— Ура! Я всегда права!

— Ты серьезно? — хмурится папа: — ты умеешь раздевать девушек взглядом? Ээ… кажется я тебе немного завидую. А покажешь? Мы можем пройтись в город и… ай!

— Папа шутит — говорит мама, потирая ребро ладони: — он шутит. Ему не надо никаких голых девушек, кроме меня, верно, дорогой?

— Да я исключительно в рамках проверки способностей нашего сына! Это ж талант! Возможно его надо развивать! Ай! Дорогая, ну это непедагогично, бить меня при детях… в конце концов, кто в семье главный?!

— Конечно же ты, дорогой. Так что там про раздевание девушек, Кента-кун?! Надеюсь ты не сделал ничего плохого этой милой девочке, как ее там… Томоко-тян?

— Ээ… в общем это довольно долгая история — предупреждаю я всех. Ма сказала, что ничего, что они все равно никуда особо не торопятся, время вечернее, ужин семейный, самое время обсудить, что такого натворил ее сын. Папа сказал, что как глава семьи, он лично глубоко и искренне поддерживает точку зрения мамы, и не потому, что он подлизывается и надеется на что-то чуть позже вечером, а потому, что точка зрения мамы самая разумная и взвешенная. Мама сказала, что папа молодец и чуть позже вечером у него обязательно что-нибудь получится. Хината закатила глаза вверх и сказала, что эти люди запрещают ей смотреть фильмы Бьянки-тян, а сами…

— Ну… — в свою очередь сказал я: — на самом деле это довольно забавная история… в общем помните тот вечер, когда я домой вместе с одноклассником пришел?

Ма сказала, что она совершенно точно помнит тот вечер, когда меня домой на руках принес мускулистый парень, такой … энергичный и очень застенчивый. Папа сказал, что он поражается ее наблюдательности, и мускулы то она заметила и что застенчивый увидела. Наверное еще и симпатичный? Ма сказала, что она знает, что она заметила и, если бы парень был симпатичный — она бы так и сказала. Мускулистый, энергичный и застенчивый. Все.

Хината сказала, что она тоже помнит тот вечер, ведь это был вечер крушения надежд ее подружки, вернее — почти крушения. Ведь они с мамой тогда уже подумали, что ее братик, Кента — по мальчикам. Папа тут же схватился за сердце и сказал, что час от часу не легче и что пока он на работе сюда приходят какие-то мускулистые и энергичные молодые люди и если сперва он опасался, что… — тут он бросает быстрый взгляд на маму — то оказывается, что этот негодяй имеет виды на его сына! Тут уж я закатил глаза и сказал, чтобы не переживали и никаких планов по похищению сердечка Дзинтаро у меня нет.

И хорошо — сказала Хината, а то уж больно легко его мама связала и оставила на полу лежать. Она, Хината — помогала узлы вязать. Папа снова за сердце схватился. Мало того, сказал он, что моя жена в свободное время, пока я на работе — связывает мускулистых и энергичных одноклассников моего же сына, так ей еще и моя дочка помогает!

Ты так говоришь, сказала мама, словно это что-то непристойное. Они оба посмотрели на Хинату. Та только плечами пожала и сказала, что все знает. И что веревки мама использовала те же. И что узлы мама подозрительно хорошо вяжет. Конечно, этот амбал не сопротивлялся сильно, все-таки он Кенту полуживым приволок, чувствовал, гад, свою вину…

Мама сказала, что веревки были те же, да, но она их потом продезинфицировала. Папа только глаза закатил. Я сказал, что могу в принципе ничего и не рассказывать, раз уж тут такие интересные темы поднимаются, они вполне могут продолжить общаться и без меня. Мама сказала чтобы я ничего не придумывал и рассказывал все как есть, потому что все внимательно слушают. Я вздохнул. И рассказал, как я неожиданно стал героем популярного ролика в сети.

— Погоди… — хмурится Хината: — так это ты был на видео, дрался с тридцатью бандитами?

— Их было тридцать?!

— Это тогда тебе зуб выбили?

— Ээ… да не было там тридцати. Двое было… наверное — говорю я, стараясь успокоить поднявшийся ажиотаж.

— Четверо — уточняет Хината, доставая смартфон: — вот, смотрите! — она протягивает смартфон, на экране ролик с названием «Драка на детской площадке! Шок! Один против всех! Хулиганы нарвались на боксера!»

— Ну-ка… — папа и мама склонились над экраном. Я вздохнул. Что же, рано или поздно это все равно бы случилось. Сейчас меня будет ждать сеанс разоблачения — «кто ты такой, тварь, и куда ты дел нашего сына?». И что мне говорить? Извините, не хотел? Я и есть ваш сын, только в голове у меня еще опыт одной жизни? Я смотрю, как ролик заканчивается и головы моих (не моих! Кенты!) родителей поворачиваются ко мне. Сейчас в их глазах мелькнет страх, недоверие, неприятие… как бы я чувствовал себя на их месте?

— Боже мой — говорит папа.

— Аматэрасу. — вторит ему мама.

— Э… это не то, что вы можете подумать — говорю я. Что именно должны подумать родители, увидев такой ролик я не знаю. На ум приходит анекдот о мыслях, когда молодую парочку застукали за сексом родители парня и он думает — «все, конец», девушка думает «теперь-то он точно на мне женится», отец думает «взрослеет парень, надо бы мотоцикл купить», а мать думает — «Боже мой, как она лежит, мальчику же неудобно!».

— У тебя ничего не сломано? — беспокоится мама, вскочив на ноги и начав осматривать меня: — они же тебя били!

— Да все с ним нормально! Самурай! Молодец! — папа неожиданно хлопает меня по плечу: — браво! Как ты их!

— Надо в полицию заявить! Они же так и убить могли! — продолжает мама, заглядывая зачем-то мне в рот: — Изверги!

— Если в полицию обращаться, то скорей его посадят — рассудительно замечает Хината: — он-то целый, а у этих мальчиков, наверное, все переломано.

— Ээ… то есть все нормально? — спрашиваю я. Мама всплескивает руками и уверяет что все ненормально. Это ненормально, когда обычные мальчики не могут даже погулять на детской площадке — говорит она, этот город катится под откос и хулиганы уже на каждом углу, а у нас еще благополучный район. Папа снова хлопает меня по плечу и говорит, что не ожидал такого быстрого результата от секции бокса, но рад за меня. Может меня в Академию Боевых Искусств определить? Есть тут такая, там государственная стипендия и довольно престижное заведение…

— Заседание клуба Экзорцистов имени Остапа Сулемана Берта Марии Бендера Ван Хельсинга считать открытым! — говорю я и обвожу аудиторию взглядом. Аудитория у нас обширная — ровно три девушки. Томоко, которая сегодня почему-то в спортивной форме, Шизука, как всегда сосредоточенно смотрящая мне в переносицу и Наоми, как всегда — в строгой школьной форме, застегнутая на все пуговицы. Если бы я не знал, что сейчас на ней прямо под школьной блузкой — посчитал бы ее синим чулком и сухарем. Но Наоми позаботилась о том, чтобы я вчера ночью получил фотографию искусства шибари, а именно — так называемая «черепаха», когда веревки стягивают все тело, покрывая его ровными квадратами, впиваясь в плоть, но оставляя руки и ноги свободными, так, чтобы можно было носить одежду поверх. Эдакое секретное связывание — вроде и связана наша староста, чувствует веревки на своем теле, а с другой стороны — вроде и нет. Только если очень внимательно смотреть и знать, что именно происходит — можно заметить легкую скованность в движениях и иногда блузка натягивается так, что видно узлы… да и грудь стала больше или мне только кажется?

— А почему не Наоми-чан заседания открывает? — задает вопрос Томоко: — она же тут председатель, нет?

— А она у нас сегодня … приболела … — говорю я, глядя на Наоми, которая протестующе машет рукой: — у нее острый приступ. Она напрашивается у нас, но об этом потом. В конце заседания. А сейчас я хочу сделать анонс. В общем на недельку я уезжаю в другой город, потому заседания клуба будут проходить без меня. Сейчас и план утвердим…

— Как так без тебя? — говорит Томоко: — а мы? У меня комплексы, детские травмы, незакрытые гештальты, фобии и все такое… у Шизуки ножики в портфеле, а Наоми под рубашкой вся связанная ходит. Весь день.

— Кстати, да. Ты там себе ничего не перетерла? Не затекло у тебя ничего?

— Не знаю… — говорит Наоми, встает и расстегивает белую блузку: — надо бы посмотреть… — и она легко распахивает полы блузки в разные стороны, скидывая ее с себя. Я смотрю на девичье тело, перечеркнутое узлами красных веревок, думаю о том, что в этом есть своеобразная красота, красота связанной, ограниченной плоти. Белизна тела подчеркивает контраст между свободой и ограничением этой самой свободы.

— Красиво — говорит Томоко и поддевает узел пальцем, вызывая непроизвольный полувздох-полустон у старосты: — но кожа под узлами покраснела. Тебе не больно?

— Н-нет. — говорит Наоми и обильно краснеет под нашими взглядами: — не больно. Продолжай.

— Ээ… — Томоко на секунду замирает и осторожно убирает свои руки в сторону: — пожалуй я воздержусь. Но мне кажется, что эти штуки с тебя пора снимать. А… внизу… внизу они под бельем проходят?

— Научишь? — заинтересованно подается вперед Шизука, внимательно изучая тело Наоми. Староста вспыхивает алым цветом, хотя, казалось бы, куда еще, и поспешно накидывает блузку обратно. Застегивает пуговицы под нашими взглядами.

— Я думала будет легче. — говорит она: — вы же все видели уже. Но тут… как-то по другому…

— Ситуация другая — киваю я: — тут у нас изначально заседание клуба, все настроены по-деловому, вот тебе и трудно. Если бы мы все тут сидели голые, тогда было бы легче. Тем более, что это вот связывание у тебя явно связано с глубоко интимными переживаниями, а это трудно вытащить на поверхность даже в компании людей, которым доверяешь. А иногда — особенно в такой вот компании. Страх осуждения и…

— Ой! — говорит Томоко и прикладывает ладони к щекам: — Это что же получается, я тебя уже осудила?! Извини ради Аматэрасу, Наоми-тян! Я тебя люблю и не осуждаю! Хочешь, я снова тебя за… там потрогаю?

— Спасибо, не надо. — энергично мотает головой Наоми: — я-я, увлеклась. Извините.

— Кента — зануда — говорит Шизука: — а вы знаете, что есть такая штука как шрамирование? Я хочу себе шрамы. И тебя могу за узлы потрогать, хотя на мой взгляд лучше к потолку подвесить. Жаль у нас тут крюка нет… — она водит глазами по потолку: — вбить бы тут парочку…

— К потолку?! — Наоми повышает голос на октаву и в свою очередь поднимает глаза вверх: — н-но…

Исследования показали, что люди — странные существа. Нет, серьезно. Вдумайтесь, они ценят приобретенное тем больше, чем дороже это им обошлось. Самый простой пример — это медали и кубки. У нас в школе целая витрина есть с этими кубками из позолоченного алюминия с выгравированными табличками «за такое-то место в таком-то соревновании» и цена всему этому хламу — две иены за все оптом. Каждый может взять да сходить в спортивный магазин, где таких вот кубков да медалек накупить и относиться к ним соответственно. Однако тот же кусочек металла, но полученный в результате борьбы за первое место, за который пролито немало крови, пота и слез, во имя достижения которого ты испытывал боль и усталость, отчаяние и неверие в себя — этот кусочек позолоченного металла с выгравированной цифрой «один» будет для тебя бесценным.

Но только в том случае, если он достался в результате неких жертв с твоей стороны. Даже полученный в результате честного соревнования, однако же не в результате жертв и усилий, а … допустим — везения (соперник не явился, дисквалификация другой стороны, удачный жребий и.т.д.) — приз уже не будет таким ценным. Тем более, если вам подсуживали или все было куплено и все вам поддавались. Нет, это так не работает. Только настоящий пот и настоящая кровь дают призу такую ценность.

Это же верно и в отношении обряда инициации. Что такое обряд инициации? Это способ научить индивида ценить то, что он приобретает в результате. Только после такого обряда остальные члены группы начинают относиться к новичку как к равному. Практически любые социальные группы имеют свои ритуалы для инициации, но если для загородного клуба домохозяек порой достаточно лишь жить в определенном районе и пройти собеседование с активом клуба, то для элитных подразделений это полоса препятствий под ураганным пулеметным огнем, при этом в ленте пулемета каждый десятый патрон — боевой. Это рукопашная схватка после бега в полном боевом на пятнадцать километров, схватка не один на один, даже и не схватка а фактически избиение инструкторами и тут задача не выиграть этот бой, выиграть тут нереально. Задача — еще держаться на ногах, когда это закончится. Держаться на ногах или хотя бы встать на ноги после. Не сдаться. После прохождения такой процедуры, задача которой буквально «устроить ад» новичкам — люди будут ценить то, что они приобрели. А приобрели они причастность к группе. Малиновый берет или татуировка на плече, удостоверение о членстве или секретное рукопожатие — всего лишь отражение этого статуса.

Передо мной же сейчас стоит интересная задача, подав свои заявки на вступление в клуб троица черно-белых поставила меня в крайне неудобное положение. Отказать им на основании «рылом не вышли» нельзя, это вызовет конфронтацию вплоть до прямого конфликта. Открытая война между клубом Экзорцистов и этими тремя — это то, чего я бы хотел избежать всеми силами. Потому что такая вот война потребует от меня и от всех нас слишком много усилий и ресурсов.

Однако и принять их в таком виде, в котором они есть — я тоже не могу. Это убьет клуб, уничтожит едва зародившиеся доверительные отношения между девушками, которые уже вступили в него. Не пройдет и пяти минут, как черно-белые закинут ноги на стол и будут вести себя так, словно они тут хозяева, а нам придется искать себе место для встреч, чтобы поговорить в безопасности. Нет, так тоже не пойдет.

Следовательно, выход тут один — сделать так, чтобы либо условия приема в клуб были такие жесткие, чтобы троица отказалась от такой мысли… а в случае, если план «А» (как и все планы с такой литерой) не пройдет, то — изменить сознание и отношение троицы как к самому клубу, так и к его членам. Так что план «Б» у меня — за короткий промежуток времени обратить в свою веру и сделать верными последователями культа девушек из актива класса. При этом сделать это по мере возможности без травм и непоправимого морального вреда, а также так, чтобы отказавшиеся от участия или выбывшие на любом этапе прохождения испытаний — не затаили зла и приняли бы условия как справедливые. Как можно сделать испытание сложным для девушек-старшеклассниц? Есть варианты с физической усталостью, недаром тех, кто хочет пройти посвящение в шаманы гоняют до потери сознания, а вернее — до входа в состояние транса. Устроить кросс для наших черно-белых? Полоса препятствия, горная подготовка, рукопашный бой в конце? К сожалению — не получится, велик риск травм, да и долго это будет. Есть другие способы.

— Есть время? — спрашиваю я у альфа-прайм косяка социальных apex predators нашего класса. Натсуми сегодня выглядит прекрасно, впрочем, как и всегда, как и должно быть у неформального лидера стаи, которая заботится о своем положении. Школьная форма сидит на ней идеально, не удивлюсь, если все сшито на заказ и подогнано под ее фигуру вручную, ее волосы собраны в пучок сзади, ее движения отточены и выверены. Она поворачивает голову ко мне. Так поворачиваются орудийные башни на современных линейных крейсерах — быстро, но беззвучно и идеально точно. Орудийные прицелы ее глаз безошибочно находят цель и берут меня в перекрестие, высчитывая дистанцию и угол возвышения, а также степень угрозы и ответных мер. Фугасным, трехсотпятидесятимиллиметровым, трубка десять, прицел пять…

— Ты чего-то хотел, Кента-кун? — спрашивает у меня Мико, стоящая тут же. Конечно, какая королева без свиты, альфа-прайм без стаи, матка без роя. И спрашивать вот такие очевидные вещи — не царское это дело, вон, пусть Мико отдувается, она у нас и так в косяках. Не то, чтобы в немилости, но на карандаше, на заметке — мол есть прегрешения и посмотрим на ваше дальнейшее поведение. Потому-то Мико из кожи вон лезет, чтобы вернуть былое расположение королевы улья.

— Да. Хотел поговорить с вами — отвечаю я. Говорить «хотел поговорить с Натсуми» становится невежливо, вроде как спрашивает Мико, а я ее не замечаю. Значит так.

— Говори — разрешает Натсуми с блистающей вершины социальной пирамиды нашего класса. Так Клеопатра снисходила к своим подданым, позволяя последним подавать прошения и жалобы. Жалоб на бесчинства римских легионеров в моем дворе у меня нет, однако же и молчать пред ликом светлейшим не след, потом я кашляю, прочищая горло и оглашаю свой манифест.

— Вообще у меня слова в глотке застывают — признаюсь я: — при попытке поговорить с такой очаровательной девушкой… девушками.

— Это правильно — кивает Натсуми. Мико и Кэзуки — кивают вместе с ней в унисон.

— Должно дыхание прерываться — подтверждает Мико, торопливо кивая еще несколько раз: — это же сама Натсуми-сама!

— Сама Натсуми-сама! — вторит ей Кэзуки: — она великолепна!

— Ну хватит — говорит Натсуми и все это словоизлияние прерывается на полуслове: — чего надо-то?

— А я думал, что мы только начали воспевать осанну твоему великолепию — улыбаюсь я, стараясь создать атмосферу непринужденного общения.

— Хватит — повторяет Натсуми: — ты так на Хироши станешь похожим, а мне клоуны никогда не нравились. Говори по делу.

— Окей, по делу так по делу — сам себе поразился, что у меня вырвалось это «Окей». Япония — чемпион по словам, заимствованным на Западе, именно западная культура дала послевоенной Японии так много новых слов и понятий. И так было всегда — нет пророка в своем отечестве, японские самураи были слишком заняты резней друг друга, так что даже изначальную письменность пришлось у Китая заимствовать… как и многое другое. Но на каком-то этапе развития (реформы Мэйдзи, конечно же! Мы же проходили это на уроках!) Япония сменила себе кумира и решительно пошла по западному пути развития, отринув свои традиционные ценности во имя эффективности и валового национального продукта, во имя пушек и ружей, назло катанам и бусидо. Потому-то в речи современного японца — неважно школьника или министра — так часто можно услышать кальку с английского. Все эти «сарада» или «пинку», да что там, в парламенте на полном серьезе недавно обсуждали тот факт, что в речи профильного министра больше английских слов чем японских.

— Он опять завис — говорит Мико и щелкает пальцами у меня перед лицом: — Эй, Кента-кун, проснись! Хьюстон вызывает Кенту! Нам нужен гроза окрестных дворов и детских площадок!

— И ловелас. — добавляет Кэзука: — он же ловелас у нас, да? Вот уже кружок свой создал и трех девушек туда затащил. Наверняка непристойностями там занимаются.

— Тихо! — осаждает своих присных Натсуми и снова поворачивает голову ко мне: — На самом деле я и сама хотела с тобой поговорить. Пойдем-ка туда, где нас никто не сможет услышать — и она двинулась к выходу с грацией черной пантеры. Все-таки у кошек и у женщин очень много общего, даже на эстетическом уровне.

Я пошел за Натсуми к выходу из класса, провожаемый взглядами. Как всегда, большинство взглядов были сочувствующими, все-таки добрый у нас народ. Вот видят, что хищница тащит себе в берлогу, или где там живут большие кошки, кусок мяса, чтобы позавтракать, — и выражают сочувствие бедному Кенте. Который и есть кусок этого самого мяса. Нет, конечно, были и взгляды из разряда «так тебе и надо», были и равнодушные взгляды, были и заинтересованные (Хироши), были даже обеспокоенные (Наоми, Томоко), но большинство все же сочувствовало. Вот, подумал я, перешагивая порог класса, вот я всегда верил в человечество, люди в глубине души добрые и великодушные, а вся жестокость и злоба — это от страха. При прочих равных мы все скорее подадим руку, а не наступим на пальцы.

Мы с Натсуми идем мимо темных закуточков под лестницей, где иногда целуются влюбленные пары, мимо тупичка у кабинета иностранных языков, где тоже всегда тихо и парии общества могут переждать большую перемену в обнимку с упакованным дома бенто, мимо всех мест, где можно поговорить наедине. За нами идет Кэзука, Мико нигде не видать. Натсуми ступает на лестницу, и я сперва думаю, что мы идем к тому самому выходу на крышу, который закрыт на навесной замок, но на втором этаже она сворачивает налево. Наконец мы останавливаемся перед дверью, за которой находится девушка моей мечты. На двери табличка «Медицинский кабинет». Натсуми поворачивается назад и смотрит на меня. Строго так смотрит. Сперва мне становится неловко, а потом я понимаю, что смотрит она не на меня. Она смотрит на Кэзуку.

— Кэзука — говорит Натсуми и голос ее неожиданно холоден: — а ты что тут делаешь?

— Н-но… ты же сама сказала, что надо поговорить, вот я и … — отвечает Кэзука и ее голос неожиданно ломается, словно хрупкое стекло. Я понимаю ситуацию. Натсуми действительно хочет поговорить наедине, ей есть что сказать мне, а с того самого дня, как я увидел ее в одних трусиках — мы так и не поговорили как следует. Встречались, кивали друг другу головами, давая понять, что признаем существование друг друга, но и только. Что в голове у этой успешной вершины социальной эволюции — я без понятия и гадать не собираюсь. У меня в голове и так слишком много Натсуми после того дня, перед глазами стоит четкая картина того, как она скинула юбку, блузку и расстегнула бюстгальтер, а потом — выпрямилась передо мной. Любая девушка в таких обстоятельства закрылась бы руками… может даже не обязательно полностью — схватив свою белоснежную плоть ладонями, но уж дернуться руки вверх просто обязаны, это рефлекс. Прикрыться. Защититься. Даже если разумом ты понимаешь безопасность среды и своих действий — рефлексы есть рефлексы и тот факт, что Натсуми совершенно не обладает этим рефлексом — говорит о многом. То есть может говорить о многом — например о том, что она психопатка и не признает нормы общественного договора или что у нее атрофировано это чувство, так как все детство, отрочество и даже юность она мылась в отдельной бане с якудза, в традициях средневековой Японии, или, например, что ей нравится обнажаться на публике. Можно много выводов сделать, но без дополнительной информации к правде мы не приблизимся.

Впрочем, здесь и сейчас дело не в этом. Дело в том, что Кэзука, вторая по значимости в стае социальных хищниц, бывшая третьей. После ошибки Мико она укрепила свои позиции возле Королевы Улья и сейчас излишне расслабилась, решив, что ее тоже пригласили «поговорить». Уверен, что Мико не стала ее отговаривать, а сослалась на то, что «голова болит, я в классе посижу, пожалуй, а ты, ты иди, конечно, Натсуми-чан так же и сказала — поговорить наедине». И сейчас Кэзука поняла, какую ошибку совершила, проследовав за нами.

— Извини — коротко кланяется Кэзука: — я… мне пора! — и она стремительно уносится вдаль, всплеснув руками и взметнув юбочку. Только что была и уже нет. Кэзука — молодец, пусть не сразу, но атмосферу прочитала.

— Вот и хорошо… — Натсуми толкает дверь и мы оказываемся в медицинском кабинете, где сидит женщина моей мечты, Мидори-сан. Вот не сказать, что она прямо супермодель, какие-нибудь девушки-подростки обязательно скажут что-нибудь вроде «старая и жирная» и «некрасивая», а мне нравится. Стандарты красоты современных подростков в этой стране вообще невозможны и взяты по большей степени из аниме и манги. На мой взгляд женщина должна быть женственной — с крутыми бедрами, широким тазом и прочими атрибутами языческих обрядов плодородия. И Мидори-сан не обманывает моих ожиданий — она туго затянута в свой халат, подчёркивающий крутизну ее бедер и изящность ее стана. Она поднимает на нас взгляд и хмурится.

— Натсуми… — говорит она и в ее голосе нет обычной приветливости. Она не встает со своего места, не обращается к ученице с обычным суффиксом «-тян», и вообще ведет себя необычно.

— Мидори… — отвечает ей глава прайда черно-белых хищниц и некоторое время они смеривают друг друга взглядами. Наконец Мидори сдается и отводит взгляд. Встает и кладет в карман связку ключей. Подходит к двери и открывает ее, потянув за ручку. Уже выходя, она поворачивает голову.

— Дверь потом захлопнешь — говорит она, обращаясь к Натсуми: — и напишешь в журнал, если долго будете.

— Конечно — кивает Натсуми. Мидори смотрит на нее в упор и вздыхает.

— Чем бы полезным занялась — говорит она: — мне опять за тебя переживать?

— Можешь не переживать… — машет рукой Натсуми: — ступай себе…

— Ох… — качает головой Мидори, но выходит. Меня она при этом как будто не замечает даже. Мне любопытно так, что просто чешется задать вопросы — откуда у Натсуми такое влияние на нашу школьную медсестру? И ранее Мидори упоминала что знает родителей Натсуми — они друзья? Родственники? Или тут коррупционная схема из разряда «все ученики равны, но некоторые равнее прочих»?

Сухой щелчок замка в двери возвращает меня к реальности. Натсуми уже стоит у окна, глядя наружу, на школьный двор.

— Подумать только, сколько времени я провела в медицинском кабинете — говорит она: — в младшей школе, да и в средней тоже. Только вот в старшей почти не бывала здесь.

Я оглядываюсь. Школьный кабинет у нас в школе довольно большой по размерам, почти полноценная классная комната, просто часть помещения отгорожена белыми занавесками — за ними стоят несколько кроватей для тех учеников, кто почувствовал себя дурно на уроке. Если проблема серьезная, то здесь ученик лежит в ожидании «скорой помощи»… ну или если ему станет легче — просто идет домой. На оставшейся площади — два стола, стулья, лежанка, весы, большая линейка для измерения роста, шкаф с медикаментами, закрытый на ключ, плакаты на стенах, разъясняющие пользу соблюдения гигиены в быту и запах… Запах, который никогда не перепутаешь ни с чем иным. Даже если вам завязать глаза и привести сюда — вы сразу же узнаете этот запах. Так пахнет в аптеках и медицинских кабинетах. Больницы и поликлиники пахнут по другому, там слишком часто и обильно дезинфицируют помещения, там нет запаха медикаментов, есть всеобъемлющий запах дезинфекции, а вот аптеки…

— В младшей школе у меня болели ноги — говорит Натсуми, не оборачиваясь и глядя в окно: — очень сильно болели. Не так сильно, чтобы меня положили в больницу, но достаточно сильно, чтобы меня освободили от физкультуры. И каждый урок физкультуры я проводила в таком же кабинете. Сидела и смотрела как мои одноклассники играют в игры и бегают по полю. Тогда мне почему-то казалось, что это очень весело.

Я сажусь на стул и складываю руки на груди. Я не тороплюсь и если Натсуми не торопится, несмотря на скорый звонок, то и мне суетиться не следует.

— А потом я смогла посещать уроки физкультуры вместе со всеми и оказалось, что это вовсе не так уж весело — Натсуми обернулась, оперлась об подоконник и посмотрела на меня: — хотя иногда в школе все же бывает весело. Ты хотел узнать, что со мной не так, верно? Я просто очень много болела и много времени провела в больнице, где и научилась не стесняться своего тела — ведь когда тебя осматривают врачи, тебе нечего стесняться. Ты лежишь перед ними во всей своей слабости… просто еще один человек.

— Вот как — подаю я голос: — а как же история с леотардом и гимнастикой? — про себя я думаю, что вот такая подача «знаешь, откуда у меня эти шрамы?», каждый раз с новой трактовкой — уж больно напоминают Хита Леджера в «Темном Рыцаре». Кто знает, почему Натсуми-чан не стесняется своего тела… а может быть — не стесняется вообще ничего. Кто знает?

— Ты запомнил — говорит Натсуми: — и это тоже правда. Благодаря больницам и докторам я уже не стеснялась своей наготы к тому моменту как выздоровела. И сразу же пошла в гимнастику.

— Понятно. — киваю я: — теперь понятно.

— Вот и хорошо — говорит Натсуми и, подавшись вперед — отделяется от подоконника и оказывается совсем рядом: — а теперь твоя очередь, Кента-кун. Что ты скажешь?

— Моя очередь? — я делаю недоуменное лицо. Сделать недоуменное лицо очень просто — вы слегка приподнимаете брови и кривите губы и приобретаете выражение «о чем это ты?».

— Твоя-твоя — кивает Натсуми и я чувствую ее теплое дыхание на своем лице, так близко она сейчас. Подобного рода нарушение личного пространства в дикой природе практически всегда несет угрозу и обычная реакция — податься назад. Это в дикой природе. А в зарегулированной нормами поведения современной Японии такой вот жест и вовсе скандален и обычный парень моего возраста и положения — тут же отодвинется, чувствуя себя немного неуютно. Почему он чувствует себя так — он и сам не скажет. Но его подсознание отслеживает очевидную угрозу от этой привлекательной молодой особи.

Я же в свою очередь — встаю и подаюсь чуть вперед, и теперь мы с ней едва не касаемся друг друга носами.

— Я не понимаю, о чем ты — отвечаю я. Но ни она, ни я не следим за словами, сейчас наш поединок — невербальный. Мы стоим, практически прижавшись друг к другу и какие-то миллиметры отделяют ее грудь, туго стянутую блузкой и бюстгальтером — от того, чтобы коснуться моей. Я чувствую ее дыхание, вдыхаю ее запах, неуловимый, приятный аромат.

— Хорошо — она наконец отступает назад, и я выдыхаю.

— Хорошо — повторяет она и садится на стол школьной медсестры, прямо на журнал регистрации больных учеников: — ты будешь все отрицать?

— Господи, да что ты хочешь от меня услышать? — не выдерживаю я: — кто убил Кеннеди? Тайну строительства пирамид? Куда делся Тунгусский метеорит? Клянусь, я не знаю ничего такого…

— Кента-кун, не оскорбляй мой интеллект — говорит Натсуми: — когда я была в средней школе у нас проводили тестирование. И на идиотку я не похожа.

— С этим я согласен. Но где я упускаю лакуну в логических умозаключениях? — спрашиваю я. Натсуми опирается руками на стол позади нее и откидывает голову, глядя в потолок.

— Что ты упускаешь? Смотри — ты знаешь, что я не дурочка и у меня есть глаза, верно? — говорит она, изучая потолок.

— Ну… — соглашаюсь я с приведенными тезисами. С обоими-двумя. Она — не дурочка и у нее есть глаза. У нее много там чего есть, помимо глаз, но сейчас не об этом. Глаза есть, да. Две штуки.

— И что я училась с тобой в одном классе несколько лет. Сперва в средней школе, а потом и в старшей. И что я знаю тебя, Кента-кун вот уже… лет пять, кажется? И что с тобой что-то произошло на летних каникулах, после чего тебя не узнать. Ты дерешься, а прежде никогда не мог за себя постоять. За тебя всегда вступалась какая-то смешная девчонка, помнишь? Она перевелась в другой город в старшую школу. Нет, погоди, даже не так. Ты не просто дерешься. Ты — побеждаешь. У меня есть знакомые в… этой сфере и даже они, когда видели видеоролик с твоей дракой… так вот они сказали, что так не дерутся в первый раз. И даже в пятый или десятый. Для того, чтобы так вот драться — нужны годы практики. Годы тренировок. Я — спортсменка, я знаю что такое тренировки, я знаю, как то, чего стоит то, кажется легким со стороны на самом деле. Это то, что мне сказали. — она прекращает изучать потолок и смотрит на меня, качая ногами, словно ребенок на качелях.

— Ээ… — говорю я и волевым усилием подавляю желание почесать себе затылок жестом Ивана-дурака, пойманного с пером Жар-птицы. Попал. Кто бы ожидал, что такая вот засада придет не со стороны родителей или младшей сестры или прежних приятелей Кенты по кружку манги и аниме, а со стороны apex predator, нашей альфа-прайм. Вот кто и внимателен и выводы делать умеет. Хочется встать, вздохнуть, поклониться, и сказать серьезным голосом «Как и ожидалось от Натсуми-тайчо!». А потом — раскрыть свой злодейский план по захвату школы и всей Японии. После чего, конечно же последует эпическая схватка между мной и этой черно-белой хищницей, в течение которого наша одежда…

— И я могу ошибаться в области всех этих… драк. — говорит Натсуми задумчиво: — но я не ошибаюсь в оценке характера. Ты очень сильно изменился, Кента. До такой степени, что я с уверенностью могу сказать — ты сейчас больше не являешься прежним. Не правда ли? — Натсуми легко соскакивает со стола и серьезно смотрит мне прямо в глаза: — ведь так?

— … ты ошибаешься — отвечаю я то единственное, что я могу ответить на такой вопрос. Как признаться в том, что ты — вовсе не тот Кента, которым был? Хотя с точки зрения материализма, тут скорее уместно — тот же самый, но с воспоминаниями другого человека… в любом случае приятного в этом мало. Ай да Натсуми-чан, ай да… умница.

— Я не ошибаюсь — говорит Натсуми и легкая, грустная улыбка скользит по ее губам: — у тебя что-то случилось, да? Ты можешь мне рассказать… не бойся…

— Что? А… да, случилось — тут же признаюсь я. Лето! Вот я болван, лето же! Она и сама сказала, что «ты сильно изменился за лето, Кента». Ну да, я и Гермиона Грейнджер. На самом деле я изменился уже осенью, но она восприняла это так, логически сделав вывод что со мной что-то произошло летом. Что же, отлично, поддержим эту теорию, пусть верит в нее. Зачем нам сложности на пустом месте, да, что-то произошло летом, что изменило Кенту до такой степени, что он начал тренироваться и все такое. И характером изменился тоже. А что, бывали такие случаи в истории, порой один случай может всю жизнь перевернуть.

— Все-таки случилось? — прищуривается Натсуми: — Летом?

— Да… — наклоняю я голову и делаю грустный вид. Или подавленный вид. Мне надо признаться, что со мной что-то случилось летом. Вот только что? Как говорит Томоко — испытал сатори в момент когда стоял между жизнью и смертью? Допустим, эээ… поехал в деревню, а там в лесу медведь напал… или заблудился там, в воду упал… да мало ли…

— Тебя изнасиловали? — спрашивает Натсуми и в ее глазах проскальзывает веселый интерес. Я смотрю на Королеву Улья, нашу Мэв и понимаю, что даже ее выдающийся интеллект в сочетании с женской фантазией и пристрастии к хентайной манге — порой может выдать совершенный бред.

— И теперь ты стараешься быть мужественным и не допустить этого второй раз — развивает свою теорию Натсуми: — поэтому в свою очередь ты хочешь изнасиловать Мидори-сан, ведь тебя изнасиловала молочница на ферме. И дерешься тоже поэтому. Я тебя понимаю. Ты можешь все мне рассказать.

— Правда? Все-все? — редко когда встречаешь людей, готовых выслушать мои бредни. У меня много чего накопилось, и теорий и размышлений, и лекций…

— Все-все… — кивает Натсуми и гладит мое плечо, сочувственно улыбаясь: — все-все… это бывает. И тебе вовсе нет нужды казаться таким вот… достаточно просто жить.

— Вот что я в тебе обожаю, Натсуми-чан, так это то, что ты душевная такая. Добрая. Когда никто не видит. А что в тебе вызывает у меня оторопь, так это твои дикие теории. Какая молочница?! Я вообще думал, что мы сегодня будем процесс приема в «Клуб Экзорцизма» обсуждать!

— Всему свое время — не моргнув глазом говорит Натсуми: — всему свое время. Сперва мы поговорим о твоей травме и о том, что она с тобой сделала, а уж потом обсудим и прием в твой клуб.

— Чувствую себя странно — жалуюсь я вслух: — до сих пор никто не интересовался моей душевной травмой.

— Все потому, что люди заняты только собой — кивает Натсуми: — а я вижу гораздо дальше. И знаю больше.

— Это да. — соглашаюсь я: — тут не поспоришь…

— И вот здесь вы можете оставить свои вещи — говорит мне девушка в синей униформе, словно стюардесса, бейджик на груди гласит что она «менеджер» и что зовут ее Шика. А еще бейджик содержит смайлик и надпись «Обращайтесь по всем вопросам ко мне!»

Я осматриваю помещение, выделенное мне студией, вернее — комнату в общежитии. Комната как комната, типичная для местных, которые привыкли к капсулам-отелям и прочим мелким помещениям, вызывающим клаустрофобию даже у хомячков. Маловато будет, конечно, особенно учитывая тот факт, что комнату я делю с двумя другими участниками шоу. Вообще здесь четыре кровати — две двухярусные, одна останется свободной. И конечно же, у студии достаточно средств, чтобы поселить нас всех раздельно, чтобы выделить каждому пентхаус в центре города — свой отдельный, с бассейном и зоной для барбекю. Но студии не нужны счастливые и отдохнувшие люди, ей нужен конфликт и испытания им нужна драма. А вот в такой вот тесноте и обиде как раз драмы и разворачиваются.

— Этот шкафчик ваш… а кровать вы можете выбрать из имеющихся! — наигранно весело говорит мне Шика-менеджер: — посмотрите! — и она жестом фокусника, вытаскивающего из черного цилиндра белого кролика указывает мне на свободные кровати. Естественно, обе нижние койки занятые и выбирать приходится между двумя верхними. Что же, в чужой монастырь со своим уставом не лезут, потому молча закидываю рюкзак на одну из верхних коек.

— Вот и хорошо! А теперь прошу следовать за мной, Кента-кун! — мы с Шикой на «ты» и по суффиксам уже с самого начала, так проще, да и у нее самой нет намерения строго следовать процедуре, тут на студии все эффективно, меньше слов больше дела. За кулисами, само собой разумеется.

— Как скажете, Шика-сан — и мы идем дальше. То, что в рекламных проспектах и на телевидении выдается за «Дом Токийского Айдола» — на самом деле комплекс зданий на территории студии. Несколько домиков в которых проживают участники шоу, какие-то ангары, похожие на авиационные, главное здание с административным комплексом, гаражи, склады и еще много чего. Сейчас наш путь лежит в столовую. Или вернее — в гостиную.

— Передвижения по территории студии желательно сводить к минимуму — щебечет Шика: — у участников шоу довольно плотный график и в случае, если требуется выехать за пределы территории — студия предоставляет транспорт. Эйка-тян! А что ты тут делаешь? — Шика ловит за рукав кожаной куртки девочку небольшого роста с торчащими в разные стороны хвостиками на голове. Несмотря на хвостики девочка одета очень серьезно — на ней кожаная косуха с металлическими шипами, кожаные же шортики, весьма плотно ее обтягивающие, из-под шортиков вниз — черные чулки в крупную сетку, на ногах — здоровенные ботинки на высокой платформе и с металлическими пластинами спереди, волосы обесцвечены, макияж вызывающий. Такая вот Оззи Осборн в лоли-версии.

— У меня перерыв — говорит Эйка, высвобождая руку: — до пяти. Я же предупреждала, помнишь?

— Ах, да. — вспоминает Шика: — но все равно, постарайся недолго, хорошо, Эйка-тян?

— До пяти — отвечает Эйка и лопает пузырь ярко-розовой жевательной резинки. Обращает внимание на меня: — а это кто еще? Сантехник наконец? У нас в душевой сток опять забился, это Кимико своими волосами разбрасывается повсюду… или Дездемона опять со своими опытами… дурдом в общем.

— Я прослежу, чтобы к вам направили сантехника — кивает Шика и тут же спохватывается: — Ой, извини, Эйка-тян — это Кента-кун. Он будет вместо Риоты.

— Ааа… — протягивает Эйка, лоли-версия Оззи Осборна, выглядящая донельзя мило в своем хэви-метал наряде, вся в коже и шипах, вся в черном и агрессивном. Она смеривает меня взглядом с головы до ног: — ну надеюсь этот будет нормальный, а не такой ебнутый как Риота.

— Эйка-тян!

— Чего еще? В красных зонах я не матерюсь. — Эйка пожимает плечами, едва не уколов щеку об шипы на наплечниках: — все ваши правила блядские выполняю, чего вам еще надо?

— Эйка-тян… — огорченно вздыхает Шика: — меня же уволят, если вы так будете продолжать…

— Хорошо, хорошо… — ворчит лоли Оззи Осборн и лопает пузырь своей жвачки еще раз: — и добро пожаловать на шоу, Снежок!

— Эйка-тян!

— Все, я побежала, увидимся за ужином, Снежок! — и лоли-Оззи удалилась, помахав на прощанье.

— Очень приятно — сказал я ей вслед, она обернулась и послала воздушный поцелуй.

— Это была Эйка-тян — Шика проводила ее взглядом и едва заметно поморщилась: — она у нас… энергичная.

— Представляю, как вам трудно с такими вот творческими людьми — решил я поддержать менеджера. Никогда не относитесь свысока к так называемому «обслуживающему персоналу». Если кто-то и сможет плюнуть вам в кофе — та это они. Как в свое время говаривал Лето Атрейдес — даже герцог должен заслужить лояльность у своих людей, потому что если они служат тебе только за деньги, то их всегда можно будет купить. Отношение к Шике-сан тут явно не на высоте, а ведь между тем она, похоже «менеджер по всему», такое вот связующее звено между участниками шоу и его устроителями и… да в конце концов она мне понравилась, вот. Могу же я подкатить к симпатичной и слегка задолбанной «менеджеру по всему»? Могу. Вот и подкатываю.

— И не говори, Кента-кун — закатывает глаза Шика: — ты не поверишь, как сложно… творческие люди всегда с … повышенными требованиями. А у нас шоу. У меня начальство сроки выдавливает, а у нас все время что-нибудь не так идет. Ой, извини, не хотела тебя загружать своими проблемами.

— И ничего вы не загружаете. Всегда готов выслушать — киваю я: — а почему Снежок? Меня так Эйка-тян назвала.

— Снежок? — Шика останавливается, словно о невидимую стену ударилась: — а, это… это Эйка-тян шутит так… не обращай внимания. Тут у нас все по большей части дружелюбные…

— А… ну ясно. — было понятно, что на прямые вопросы Шика может и не отвечать, если ей была неудобная тема разговора.

— Да, а вот тут у нас собственно комплекс «красной зоны», тут у нас гостиная и комнаты для отдыха, а вон там, рядом — помещения для репетиций и тренировок. — переводит разговор Шика: — съемки начинаются с завтрашнего дня, потому привыкай. Везде, где помещение отмечено вот таким значком — она указывает на рисунок камеры над дверью — ведется съемка. Это называется «красная зона». В пределах красной зоны ваши действия могут быть засняты и транслированы как по телевидению, так и в сети интернет. Любые ваши действия. Конечно, существуют формальные запреты на ругательства и непристойное поведение, однако… — Шика мнется, и я понимаю, почему. Я видел, что вытворяла Бьянка-тян в прошлом сезоне, да что я — потом была выпущена целая отдельная подборка «+18 adultonly» версия на пяти дисках, посвященная целиком и полностью похождениям бравой Бьянки-тян на шоу «Токийского Айдола», а то версия по ТВ была заблюрена телесного цвета пикселями в самых интересных местах анатомии участницы. Вот кто использовал свое время на шоу в своих интересах на сто процентов. Честно, жутко охота с Бьянкой-тян познакомиться лично и не для того, чтобы вытворять с ней всякое… хотя и это тоже охота, чего отрицать, а для того, чтобы пожать руку человеку, который так целеустремлен. Вот хотела она стать богатой и знаменитой — и стала. Многие будут критиковать, но эти самые многие не находятся в ее шкуре и принимать решения не могут. У человека получилось. Голых девушек в сети и в индустрии adult video в стране много, даже слишком. Никто и не запоминает все эти сиськи и попки, они — безымянные. Если бы она пошла в AV индустрию до своего выступления в шоу, то ничем бы не отличалась от сотен и тысяч безымянных голых девочек на экране. Однако ее скандальная известность привела к тому, что за ее согласие сниматься в первом фильм в таким жанре, студия выложила немалые деньги, обычной провинциальной девочке такое и не снилось. А сейчас она у нас звезда, выступает на Токийском Национальном, у нее свое собственное шоу, несколько десятков фильмов в AV, несколько ролей второстепенного плана в кино без приставки «+18» и даже книга. А Хината говорит что она помолвлена с каким-то миллионером из Тайваня, который влюбился в нее по фильмам.

Так что эти вот истории про то, что «строго запрещено тут матом ругаться, водку пить и сексом трахаться» — это разговоры в пользу бедных. Студии нужны скандалы, столкновения характеров, истерики, драки между участниками, секс между ними же, а в идеале — и бракосочетание тут же, под камерами… и развод тут же. Это поднимает рейтинги шоу. Но самое интересно, что участники шоу наверняка знают это. И ведут себя соответственно — вам нужно, шоу? Так вы его сейчас получите! Потому я разумно опасаюсь за собственное душевное спокойствие и равновесие, которое может и пошатнуться в таком окружении. Но выбора особенного прямо сейчас нет, прав Хироши, мне нужны деньги. Однако и лезть из кожи вон для собственного рейтинга я не собираюсь. Во-первых потому что не смогу — то есть толку-то. Петь, танцевать, свистеть собственным пупком или жонглировать бензопилами я не умею. А это шоу, тут такие вот с пупками и бензопилами — обязательно проиграют. Потому что публике нужно каждый раз что-то новенькое, а свистеть пупком или там чревовещать через Барби — это одноразовый трюк. Это как Халка притащить на такое шоу — ну согнет он рельсы и завяжет бантиком, вызовет это ажиотаж и всеобщий хайп — один раз. Второй раз снова рельсы — уже утомит зрителей. Надо именно шоу. Так что пытаться изобразить из себя то, чем я не являюсь у меня не получится. Итого вывод — я тут до первого голосования. Значит надо просто потерпеть и не разнести эту лавочку. Делов-то. Нет, конечно, было бы здорово выиграть, но мы трезво оцениваем свои шансы во всем этом шоу-бизнесе. Так что — держимся ниже радаров и просто забираем свои деньги. Уходим домой после первого голосования. Все. Шоу начинается завтра, первое голосование через неделю. Неделю вне дома, вдали от родных и друзей. Ничего страшного, здесь с людьми познакомлюсь. С Шикой той же.

— А здесь у нас гостиная… — мы с Шикой проходим в довольно большую комнату, где есть два дивана, куча мягких кресел — таких, словно мешок. Тут же стоит огромный экран телевизора, на котором идет выступление кого-то из прошлого сезона шоу. Немного поодаль — барная стойка. Перед другим экраном сидят двое, играют в игру, какой-то файтинг, лысый паренек выигрывает у девушки с длинными черными волосами. За барной стойкой сидят две девушки и о чем-то разговаривают вполголоса. При нашем появлении — замолкают. Окон в помещении нет, но есть что-то вроде подоконника, на котором в идеальном шпагате сидит девушка и читает книгу, склонившись к своей ноге.

— Добрый день! — кланяется Шика: — рада представить вам нового участника шоу Кенту-куна! А это у нас — Кимико — красивая девушка, блондинка, которая разговаривала с подружкой у барной стойки — кивает головой. Она очень похожа всех гяру вместе — с ее загорелой кожей и золотыми волосами, которые роскошными кудрями льются по плечам.

— Рада приветствовать тебя, Кента-кун! — улыбается она ослепительной улыбкой: — нам тебя не хватало! Будем дружить!

— Рядом с ней — Сора. — девушка в строгом костюме, словно она не на шоу, а в офисе, белые манжеты, белоснежный воротничок, очки. Девушка молча кивает в ответ на представление.

— На подоконнике сидит Юрико, она у нас циркачка. — представляет Шика: — Юрико-тян! Юрико-тян, взгляните на нас! — девушка на подоконнике отрывает взгляд от книги, смотрит на нас и молча утыкается обратно.

— За игрой у нас Дездемона-тян, а рядом с ней Нобуо, он же «Намба Ван»… — говорит Шика, я обращаю взгляд на парочку, которая шпилит в «Мортал Комбат». Лысый парень и девушка с длинными, черными волосами. Лысый парень вовсе не гора мускулов, скорее андрогинного типа сложения, покатые плечи и худая шея, в свою очередь и девушка тоже не Мидори-сан с ее крутыми бедрами и …

— Хай! — машет мне длинноволосая, отвернувшись от игры: — рады видеть тебя на шоу, Кента-кун! Извини, нет времени поздороваться как следует… Дездемона! Я же просил не бить меня пока!

— Будешь отвлекаться — буду бить — коротко отвечает Дездемона и я понимаю, что лысый парень — вовсе не парень, а девушка. А длинноволосая девушка в свою очередь также не девушка а парень. В свою защиту могу сказать что разобрал все эти половые нюансы только когда они заговорили, а добавь в голос Дездемоны еще прокуренной хрипотцы, так и не отличишь. Черт, надо аккуратнее с половой идентификацией, а то перепутаю тут все на свете…

— И… с Эйкой-сан ты уже знаком — прикладывает палец к подбородку Шика: — ах, да, у нас есть еще Такеши-кун! Он скрипач, лауреат конкурса имени Чайковского и… а вот и он! — дверь за нами открывается и входит новый персонаж. Глядя на Такеши-куна, лауреата конкурса имени Чайковского так и тянет отряхнуть свою одежду и проверить стрелки на брюках — настолько он опрятен и выглажен. До этого мгновения я мысленно пометил Сору, девушку в строгом костюме — как аккуратистку и перфекционистку, но с появлением Такеши-куна — немедленно отдал пальму первенства ему. Такеши был аккуратен, опрятен и корректен — именно в такой последовательности. Он поклонился мне и сказал приличествующие ситуации слова приветствия. Я поклонился в ответ.

— Ну… вот вы все и познакомились. Ужин в шесть, постарайтесь не опаздывать. Предлагаю вам всем познакомиться поближе, так вам будет легче когда шоу начнется — говорит Шика и поворачивается ко мне: — Кента-кун, у тебя остались еще вопросы?

Вопросов у меня достаточное количество, но на те из них, которые было можно — Шика уже ответила. А на те их них, на которые она не могла или не посчитала нужным ответить — придется искать ответы самому. Потому я отрицательно мотаю головой и уверяю Шику, что все в порядке и что я уж как-нибудь справлюсь с ситуацией.

— Замечательно! — расцветает Шика и, наклоняясь ко мне шепчет преувеличенно громко: — но если что, ты знаешь, где меня искать! — она щелкает накрашенным ногтем по своему бейджику? — если будут вопросы — обращайся! — и она исчезает за дверью. Я оборачиваюсь и вижу несколько пар заинтересованных глаз. Первой ко мне подскакивает Кимико, та самая гяру.

— Как здорово! — выпаливает она, хватая меня за руку: — наконец у нас будет еще один парень! А то когда этого… как его… из шоу убрали, я уж думала что еще одну девочку пригласят!

— Этого «как его» звали Риота — негромко замечает лысая девушка, которую все зовут Дездемоной: — и уж на твоем месте я бы помолчала…

— Не обращай внимания, Кента-кун! — тут же парирует Кимико, все еще держа меня за руку: — а ты что умеешь? Ты поешь или танцуешь или все вместе? Внешность у тебя не самая яркая, значит что-то ты умеешь делать очень хорошо.

— Очень рад знакомству — говорю я, осторожно высвобождая руку: — приятно познакомиться с такой очаровательной девушкой. Правда, боюсь разочаровать тебя — ни петь ни танцевать я не умею.

— Как так? — хмурится гяру: — не может быть! Зачем-то тебя пригласили сюда!

— Думай головой, Барби — говорит лысая Дездемона: — раз он не умеет ни петь ни танцевать, значит у него особые таланты. А светить своими талантами заранее, да еще перед тобой — дурная идея.

— О! Ясно. — говорит Кимико, ничуть не смутившись: — а какие у тебя особые таланты?

— Как правило — доводить окружающих до белого каления и играть на нервах — честно признаюсь я: — еще я умею заправлять постель за собой, но это дается мне нелегко.

— Мужик! — подает голос длинноволосый Нобуо: — Это ты правильно.

— С точки зрения теории игр — подает голос Сора, поправляя свои очки: — мы все конкуренты, однако победить сможет только тот, кто сумеет сформировать коалицию и привлечь туда как можно большее количество союзников. В ситуации, когда любые союзы будут разрушены после очередного голосование возникает необходимость как проявлять свои лучшие качества, так и худшие… на что и расчет.

— Некоторые принимают эти твои советы слишком близко к сердцу, Сора — ворчит Нобуо, поправляя свою прическу, вернее — раскидывая по плечам свои шикарные волосы. У него волосы длиннее и роскошнее чем у Натсуми!

— Не моя вина, что этот слабак Риота ушел из шоу — надувает губки Кимико: — мог бы хотя бы до первого голосования протянуть.

— Ты слишком рано вышла на охоту, Барби — подает голос Дездемона: — Намба Ван, давай уже играть! Надоело тебя беспомощного избивать.

— А ты бы подождала вместо того, чтобы со спины нападать, коварно… — отвечает Нобуо, но берется за геймпад. На экране Саб-Зиро и Скорпион, вечная пара соперников.

— У меня есть идея! — говорит Кимико: — давай объединяться! Особый талант — это ж на одно, максимум два голосования! А дальше тебе потребуется помощь! Я и Сора! Ээ… ну может еще Эйка. И этот зануда Такеши. С Нобуо и этой… панком у нас ничего не получится. Юрико я мало знаю, она нелюдима и все такое. Так что…

— Честно говоря у меня особых планов на шоу нет — отвечаю я: — я тут именно до первого голосования. Я вышел, стихотворение прочитал с табуретки и пошел в свою школу, у меня дела в клубе.

— Вот что бывает, когда заменяют участника в последний момент — замечает Сора: — отсутствие мотивации и талантов. Что же, нам легче, это означает что первое голосование мы все переживем.

— Что это значит? — задается вопросом Кимико и Сора качает головой.

— Это значит что нет необходимости вытаскивать козыри из рукава — говорит она: — Кимико, когда ты уже научишь головой думать? Это значит, что тебе нет нужды «Never be alone» исполнять! Что-нибудь проходное споешь, все равно в следующий тур попадешь.

— Ага, а если тебя не запомнят с самого начала, то пиши пропало. Первое впечатление — оно самое важное! — не сдается Кимико, тряся золотыми волосами: — нет уж.

— Не беспокойся, Барби, уж тебя-то все запомнят — замечает Дездемона, не отвлекаясь от игры ни на секунду: — мы все тебя запомним.

— И чего ты ко мне пристала? — жалуется Кимико: — вот чего? Я же дружить хотела со всеми… только и всего.

— Дружить?! — Дездемона нажала на паузу и на экране застыла картинка с Саб-зиро, вынимающим сердце из своего противника: — дружить?! Ты, стерва, это слово знаешь вообще?!

— И ведь у нас даже еще съемки не начались — качает головой Сора: — чует мое сердце, сезон выйдет на загляденье…

Я лежу на кровати и гляжу в потолок. Потолок на втором ярусе двухярусной кровати — совсем рядом, руку протянуть и упираешься в него. Как на подводной лодке, места только чтобы можно было колени согнуть. Для клаустрофобов Япония вообще так себе страна, тут очень много мест, где нужно склониться, согнуться, скрючиться и пребывать в таком вот состоянии длительное время, чего только отели-капсулы стоят. Вроде бы и есть место ноги выпрямить, но только лежа. Стоять в капсуле невозможно, ходить тем более, можно сидеть на кровати, сложив ноги в позе портного, по-турецки, ну или если вы такой гибкий — в позе лотоса.

В общем и целом, в этой стране все ценят пространство и этого пространства всегда мало, а людей всегда много. Хотя есть, наверное, и эти одинокие хижины в лесу, где живет отшельник и на сотни верст кругом ни души, но я такого лично не видывал. На шоу же пространства еще меньше. Личного, персонального, психологического, душевного — любого. Задача устроителей — создать конфликт, а лучше всего этот конфликт создавать при недостатке ресурсов. Морить участников голодом, устраивая Голодные Игры — так они еще в суд подадут, не дай бог помрет кто, а самое главное — таким вот сочувствовать начнут. Не давать доступа к репетициям и инструментам — скажется на качестве шоу. А вот создать недостаток пространства, искусственно так создать, чтобы локтями постоянно толкались — это запросто.

Потому, кстати и места в комнате явно неравнозначные — внизу относительно комфортно, а наверху — рукой до потолка достать. Да, самое главное — отбирают телефоны. Доступ к социальным сетям, звоночкам друзьям и подругам — только один час вечером. Очень мне армию напоминает, хотя, когда я служил всех этих ваших сотовых еще и не было, все собирались вечером в так называемой зоне досуга, бывшей Ленинской комнате… и писали письма. На бумаге, да. Заклеивали конверты и отправляли по почте, дикость какая. Впрочем, у меня остался хороший диктофон, от Натсуми-чан. Я достаю его и верчу в руках. Хороший такой диктофон. Вспоминаю наш разговор.

Завтрак на шоу «Токийский айдол» происходит в режиме шведского стола — каждый выбирает что захочет, на большом столе есть и мягкие французские булочки, и овсяная каша и свежевыжатый апельсиновый сок — для тех, кто увлекается европейской кухней. Есть и более традиционные для Японии рис и рыбка в различных итерациях, есть кофе-машина и баночки с шоколадной пастой, есть нарезанные дольки пиццы. Чем-то это напоминает шведский стол в отелях средней руки — безыскусно, но выбор есть и все вполне сытно. Вообще все дело происходит в огромном ангаре, просто для завтрака выделено и освещено определенное пространство, все, что вне — теряется в полутьме, там люди в синей униформе тянут куда-то какие-то провода и вполголоса ругаются, решая какие-то свои, сугубо технические вопросы. По периметру стоят камеры, софиты, по бетонному полу змеятся провода, незнакомые мне люди носятся туда и сюда, глядя на них становится немного неловко за собственную расслабленность — у людей работа, а мы тут завтракаем. Тут же есть и возвышение, подиум или сцена, на ней микрофон и барабанная установка, синтезатор и что-то еще. Где-то вдалеке гудит мощный вентилятор.

У стола толчется мой напарник по комнате, Нобуо-кун, хотя какой он — кун, он лет на пять меня старше, уже даже и в институте не учится. По-хорошему такой как он должен был сейчас в какой-нибудь корпорации за столом младшего сотрудника горбатиться, но Нобуо-кун у нас не новичок в сфере шоу-бизнеса, у него даже есть записанный альбом и свои поклонники. Потому он смотрит на нас немного свысока и не сильно горит желанием поддерживать общение с салагами. Что же до второго партнера корпорации «Мужская Комната» — скрипача Такеши, то тот наоборот — всегда вежлив и общителен, готов помочь словом и делом, аккуратен и опрятен и вообще хороший мальчик. Чем-то напоминает спаниеля — рот всегда растянут в улыбке, весел и наивен.

— Утро — буркает кто-то рядом, толкаясь. Оборачиваюсь. Эйка-тян, сегодня без своей обычной кожаной косухи, в черной футболке с надписью кроваво-красными буквами «Fuck corpo shit!». Эйка протискивается к столу и нажимает на кнопку кофе-машины. Смеривает меня взглядом.

— Доброе утро — отвечаю я, открывая крышку и вдыхая запах горячей овсяной каши. Щи да каша — пища наша, думаю я. Как говаривал Джулс Уиннифред, овсянка — the cornerstone of any nutritious breakfast. Что же, мой нутришиос брекфаст сегодня как раз будет из овсянки и апельсинового сока с булочками, будем сегодня загнивать по островному. Как в Лондоне. Да, в Лондоне. Это где рыба, чипсы, дрянная еда, отвратная погода, Мэри, драть ее в сраку Поппинс…

— Ты вчера на меня не обиделся? — говорит Эйка, присаживаясь рядом. Я решил не навязывать свою компанию и не садится к Нобуо и Такеши за «мужской стол». Сел отдельно и вот тебе на, компания сама навязалась. Приятного аппетита.

— Конечно нет — отвечаю я: — за что? У тебя, кстати, прикольная косуха.

— Аа… это подделка из «Вэл Мартс» — морщится та и закладывает ногу на ногу: — с настоящей кожей такая будет целое состояние стоить.

— Выглядит круто — говорю я, пододвигая к себе стакан с соком: — нипочем не скажешь, что ненастоящая.

— Ты с этой… — Эйка кивает на Кимико, которая сидит за одним столом с Сорой и уже успевает смеяться в голос: — осторожнее. Риота из-за нее вылетел. Стерва. Только делает вид что безобидная, дрянь такая.

— А что случилось? — спрашиваю я. Вообще-то часть истории я слышал и примерно атмосферу могу прочитать, но всегда лучше получить дополнительную информацию. Да, вжиться и проникнуть в святая святых — в сферу слухов и сплетен, которые ходят в любом коллективе. Тот, кто владеет информацией — владеет миром. Ах, да, так еще про лоу-кик в Сиаме говорят. Ну… добрым словом и лоу-киком…

— А ничего не случилось — обламывает меня Эйка: — просто был такой паренек, а теперь нет его. Ну все, пока! — и она отваливает от моего столика, унося свою чашку и аромат свежеприготовленного кофе.

Я бросаю взгляд на «девичий столик», за которым сидит Кимико вместе с Сорой и Юрико, девушкой-на-шпагате. Сегодня Юрико не сидит за столиком на шпагате, не делает мостик, не стоит на голове и вообще не показывает чудеса владения собственным телом. Она просто завтракает. Кимико трясет своими золотыми кудрями, напоминая Диснеевскую принцессу в азиатском стиле, у нее большие глаза, конечно же голубого цвета — у принцессы обязательно должны быть голубые глаза. Ну или контактные линзы, раз уж с генами не повезло. На завтраке Кимико сидит в розовой пижамке с какими-то забавными зверушками на ней. Такую вот пижаму может Хината носить, но уже не носит, потому как выросла. Юрико в белой футболке и шортиках и только Сора — полностью в костюме лучшего работника месяца — все та же юбка-карандаш, строгий пиджак и белая блузка, манжеты которой выглядывают из-под рукавов ровно на полтора сантиметра. И как это у нее получается? Неужели она манжеты к рукавам скрепками прикрепляет?

Впрочем не в Соре дело. Дело в Кимико. Как ее Дездемона назвала — Барби-тян? Да, внешность похожа, Кимико прямо-таки стремится быть похожей на золотоволосую куклу, как там — You can brush my hair, undress me everywhere… только в отличие от куклы у нее есть характер и амбиции. И судя по тому, что вот уже второй (или третий?) человек предупреждает меня о том, что она — стерва и дрянь, характер у нее так себе. Не знаю, что за история послужила причиной такого вот остракизма к ней со стороны Дездемоны и Эйки, но совершенно ясно, что это «жжж» неспроста. Тут у нас собрались участники шоу, ребята и девчата готовые к конкуренции, они наверняка смотрели предыдущие сезоны шоу и прекрасно понимают, что здесь не летний лагерь «Дружба», а поле битвы и безжалостная борьба за место под солнцем. Они уже готовы к этому, они сжаты и напряжены, они не допускают близко к сердцу никого из других участников — чтобы не стать уязвимыми и быть готовыми пожертвовать кем угодно. По крайней мере они думают что они готовы. Изоляция от внешнего мира, утомительные тренировки, постоянные конфликты с другими участниками сделают свое дело и через некоторое время они начнут совершать ошибки. Испытывать настоящие чувства, какими бы циничными они сами себе не казались. С кем-то подружатся, а может даже влюбятся, с кем-то станут заклятыми врагами, обнажат свои истинные чувства, чего устроителям шоу и надо…

Но! Все это будет потом — через некоторое время, когда все устанут от постоянного напряжения. А сейчас, когда шоу еще не началось, когда все еще настороже, заслужить репутацию как у Барби-тян можно только одним способом — нарушить негласные правила конкуренции. Закон водопоя, например, как там у Киплинга — Водяное Перемирие. Или что-нибудь еще. Уверен, я еще узнаю, о чем идет речь и как именно Кимико нарушила негласные правила Водяного Перемирия и что случилось с Риотой… потому что такого рода секреты долго не держаться во рту носителей. Секрет Полишинеля заключается в том, что все должны его знать, но эти же все делают вид что не знают. Потому и…

— Доброе утро! — раздается приветствие, и все оборачиваются к источнику звука. Источник звука у нас сегодня — менеджер Шика, которая взгромоздилась на сцену и стучит по микрофону.

— Приятного всем аппетита! — добавляет она: — сегодня у нас большое событие! Сегодня мы запускаем наше шоу. Вы все в курсе происходящего, буклеты вам были розданы. Тем не менее, если у кого-то будут вопросы, вы можете подойти ко мне! — она тычет своим пальчиком в свой бейджик, слишком далеко чтобы видеть, но я знаю, что там написано. По любым вопросам можно подойти к менеджеру Шике, да.

— И… запуск шоу произойдет в двенадцать ноль-ноль, к этому моменту прошу всех собраться в большом зале номер два. Имидж участников к запуску шоу согласован, одежда и макияж будут приведены в порядок специалистами. У меня все. — Шика кланяется, едва не ударяясь головой о микрофон. Выпрямляется.

— Шика-сан! — раздается голос. Нобуо, красавчик с длинными волосами.

— Да, Нобуо-кун? — поворачивает голову Шика: — у тебя есть вопросы?

— Да! Мои вещи так и не были выглажены! И у меня кончился блеск! Я говорил об этом одной из ваших… работниц, но меня проигнорировали!

— Извините, будет сделано. В следующий раз обращайтесь прямо ко мне, пожалуйста — отвечает Шика, не поведя бровью в ответ на претензии Нобуо: — что-то еще?

— Можно меня переселить? — поднимает руку лысая девушка по имени Дездемона. У нее сегодня черная помада на губах.

— К сожалению список участников и спальные места были согласованы с администрацией шоу. — отвечает Шика. Я вспоминаю, что у меня на выбор было два места и качаю головой.

— Я спать не могу — говорит Дездемона: — эта ваша Барби храпит во сне и слюни пускает. Пузырями. Они лопаются, спать мешают.

— Что?! — взвивается с места Кимико: — Да ты сама! Шика-сан, не слушайте ее! Она просто … лысая, вот!

— Ну да… — Дездемона с довольном видом поглаживает свою бритую голову: — хорошо, что ты наконец заметила. Зато вши не заведутся.

— Я могу с ней поменяться — вставляет Эйка: — мне все равно. Моя все равно молчит целыми днями.

— К сожалению список участников и спальные места были согласованы с администрацией, но я обязательно доведу до них вашу просьбу — говорит Шика: — еще вопросы? Больше вопросов нет? Хорошо. Прошу вас закончить завтрак и подготовиться к запуску нашего проекта. Кента-кун, нам надо поговорить — и она спускается со сцены. Глядя на то, как Шика направляется ко мне я думаю, что в своем строгом черном костюме она неотличима от Соры — они как будто две близняшки, девушки из офиса. В смысле стиля, конечно. Стиля и фигуры, наверное. Конечно, Шика постарше и все такое, но в целом есть такое ощущение, что Соре комфортно в костюме. Некая броня от внешнего мира. Не удивлюсь, если выяснится, что Сора у нас тоже перфекционистка как Наоми. Хм, предложить ей зажимы на соски? Интересно тут есть канцелярские принадлежности?

— Кента-кун — останавливается передо мной Шика: — мы сегодня целый день посвящаем запуску шоу, тренировки и репетиции начинаются с завтрашнего дня. Нам надо найти сенсея и для тебя. Скажи, кто тебе нужен? В чем ты будешь тренироваться? Вокал? Или игра на инструментах? Хореография? Какие-то особенные умения? Мы постараемся найти тебе подходящего инструктора. Имей в виду это редкая возможность позаниматься с профессионалами своего дела совершенно бесплатно. Для тебя бесплатно — уточняет Шика: — студия оплатит стоимость частных уроков.

— Какая щедрость… — бормочу я, уверенный, что студия на самом деле никому и ничего не платит, само по себе участие в шоу в качестве инструктора, наставника и сенсея — уже реклама. Кто соглашается — того и приглашают. В этом плане у меня есть возможность отработать свое участие во всем этом балагане.

— Что? — переспрашивает меня Шика и смешно трясет головой, словно у нее в ухе вода осталась после душа. Вот-вот встанет на одну ножку и попрыгает, наклонив голову набок.

— Ничего — отвечаю я: — мысли вслух. А что касается перфоманса, то в качестве наставника мне нужен тренер по боксу, также кто-нибудь по рестлингу. В принципе все. Ах, да еще мне спортзал нужен, такой, для единоборств. У вас тренажерный зал наверняка есть, но мне еще с рингом и грушей нужен.

— Ээ… что? — Шика моргает немного чаще чем обычно. Она в недоумении. Все-таки у Шики, менеджера по всем вопросам не получается быть в недоумении так очаровательно как у Натсуми-чан. Вот кто прелесть в таком вот состоянии. Я вспоминаю как вчера прослушивал часть первую из «Заметок Натсуми».

— Сегодня мы представляем участников нашего шоу. Как вы все уже знаете, это восьмой сезон регионального отделения шоу «Токийский айдол» и победитель нашего регионального шоу поедет в Токио, где примет участие в финале национального шоу «Токийский айдол»! — вещает с экрана ведущая, красивая девушка в красном платье. Ее напарник, худощавый мужчина средних лет, кивает в такт словам.

Я смотрю на экран одним глазом, параллельно набрасывая заметки в блокноте. Заметки я веду на английском, русском и немного на латинском, вперемешку со знаками и аллегориями, понятными только мне. И не потому, что паранойя и секреты (хотя и секреты тоже), а скорее потому, что мне так легче. Так напротив фигурки песочных часов с надписью femina и маленькой короной у меня стоит вопросительный знак. Песочные часы и надпись — это отсылка к женскому полу и чрезвычайно выдающимся достоинствам. Корона — отсылка к имени. «Кимико» означает — императрица, девушка благородного происхождения, принцесса. Во время церемонии открытия и после никаких отклонений от нормы в поведении Барби-тян не было замечено. Потому я и смотрел на экран одним глазом — в поисках ответов.

— И первой мы представляем Юрико-тян! — говорит ведущий. На экране проигрывается ролик девушки, которая сидела на шпагате. Девушка стоит, расправив плечи и глядя прямо в камеру. За ее спиной — горят софиты. Всплывают золотые иероглифы, имя, возраст, род занятий, краткая характеристика. Я узнаю, что Юрико у нас — потомственная циркачка, что ее родители держат небольшой семейный цирк, что она любит дрессировать кошек и читать классику, что ее размер груди — С70 (что бы это ни значило), что она знает три языка помимо японского, выступала в Париже и Милане, лауреат премии «Золотая Маска», что в прошлом году она пожертвовала в фонд бездомных детей мира почти пятьсот тысяч иен, у нее есть младший брат и белый кот по имени Император Вайто.

Девушка на экране тем временем совершает несколько акробатических трюков — сальто, переход на мостик, шпагат. Все это — легко и с грацией пантеры, гуттаперчевая девочка, думаю я, все с ней ясно. Глядя на Юрико, невольно начинаешь чувствовать себя деревянным буратино, который еле движется, а в суставы будто песка насыпали. На экране Юрико уже в праздничном темно-синем кимоно с цветами — отвечает на вопросы. Зачем она здесь и что она хочет сказать своим участием в шоу и кто ее вдохновил и все такое прочее. Тут главное не что говорят, а как именно говорят. Глядя на Юрико, я понимаю, что она — такая же как и я. Ни ей, ни мне проход в финал не светит. Просто, потому что это черт возьми шоу про айдолов. Айдолы же — это те ребята и девчата, что поют и танцуют. Возможно, в обратном порядке. Она — такой же экзотический цветок в этом серпентарии, как и я. В высшую лигу одним трюком не пробиться. Цирковые шоу про гуттаперчевую девочку не соберут стадионы… да и приз в виде записи своего альбома и создания клипа тоже не нужен человеку, который петь не умеет. Значит она тут разбавляет общую массу всех этих певцов. Понятно, зачем это нужно устроителям шоу — на начальном этапе им вообще как можно больше фриков, вызывающих сильные чувства нужно. Это придает шоу нужную остроту и заставляет людей с большим энтузиазмом голосовать «за своих». Но что нужно ей самой? Ведь если она понимает, что ей здесь не место… то…

Я бросаю быстрый взгляд на подоконник, где сидит Юрико. Как и прежде — она сидит на идеальном шпагате, наклонившись к передней ноге. На лодыжке ноги, куда она склонилась — лежит открытая книга. Федор Достоевский. Преступление и наказание. Ну, конечно.

Я смотрю на книгу, которую я держу в руках, как подложку для своего блокнота. «Горячие милфы изменяют своим мужьям!» — гласит обложка, на которой нарисована очень сисястая фея в распахнутой ночнушке. Мда, думаю я, контраст. Кто-то тут читает Достоевского, а кто-то — про сисястых фей.

— Юрико просто классная! — подает голос Кимико-Барби: — смотрите, как она держится!

— Да, вы просто классная, Юрико-сан — добавляет Такеши: — у вас все обязательно получится!

— Спасибо — коротко кивает Юрико, на миг отрываясь от Федора Достоевского и Сонечки Мармеладовой. Вот уж с кем хотелось бы пообщаться лично — с Бьянкой-тян из прошлого сезона «Токийского айдола» и с Сонечкой Мармеладовой из «Преступления и наказания». Было там над чем поработать, да.

— Ногу не развернула — ворчит Нобуо, который делает вид, что не смотрит первый выпуск шоу, а на самом деле вовсю косит глазами на экран: — стоишь вполоборота. Для статичной позы самое то, но это же телевиденье, отбрось свои дурацкие цирковые привычки, двигайся больше…

— Да не, нормально она выглядит. Мне вот просто интересно, как так можно ногу забросить за спину и не порвать себе ничего? — говорит Эйка-тян. Она тут самая маленькая по росту и телосложению, миниатюрная и чрезвычайно милая девушка в кожаной куртке. Куртку ей наверняка пришлось ушивать, если, конечно, она не на бультерьера была сшита, но даже так есть ощущение что та ей велика. Все эти шипы и кожа на ней смотрятся как ненастоящие, хотя блеск металла предостерегает от того, чтобы пробовать Эйку наощупь.

— И Эйка-тян классная! — говорит Кимико, потому что на экране идет представление нашей миниатюрной азиатской версии Оззи Осборна.

— Эйка-тян очень в образе… да. — говорит Такеши-кун и поправляет очки. Он как всегда аккуратен и корректен, образ пай-мальчика, у него даже жилетка шерстяная поверх рубашки с черно-белыми ромбами, типичный ботаник из колледжа, личинка скучного препода из этого же колледжа. Такие так и остаются в своих альма матер, становясь головной болью для последующих поколений студентов.

Тем временем я вспоминаю наставления Натсуми-чан, которые я прослушивал ночью в туалете.

— А я-то гадал… — говорит Нобу-сенпай, одетый в костюм с галстуком — зрелище такое же необычное, как, скажем медведь в балетной пачке. Хотя, кажется, видел я такой номер в московском цирке. Помимо того, что Нобу-сенпай в костюме с галстуком, он еще и приглажен, словно его смолой облили — его черные с проседью волосы уложены и чем-то смазаны, да так, что блестят как лакированные ботинки. Лакированные ботинки на нем, кстати, тоже присутствуют. В общем и целом, я сейчас имею удовольствие лицезреть картинку «Нобу-сенпай, одетый на выход в свет». Кто его так нарядил, ума не приложу, но видно, что постарались, встреть я его на улице — так, пожалуй, мимо прошел бы, не узнал в этом пижоне своего сенпая. Пиджак ему жмет под мышками и в плечах, он чувствует себя неуютно в костюме, однако ж кто-то заставил его и одеть все это и причесаться и волосы лаком залил. Как же — на телевиденье едешь! Так что, судя по косвенным признакам, у Нобу-сенпая есть жена, иначе он бы такое издевательство над собой нипочем терпеть не стал бы.

— Добрый день, Нобу-сенпай! — говорю я, уважительно кланяясь в ответ: — надеюсь моя скромная просьба не причинила вам слишком много хлопот!

Нобу-сенпай моргает в ответ. Потом окидывает взглядом окружающее нас пространство и его лицо приобретает осмысленный вид. Мы стоим в большом ангаре, в центре которого — импровизированный ринг, стоит манекен, лежат маты, установлена стойка с традиционным оружием боевых единоборств — начиная от боккенов и шестов бо до более сложных — нунчак, саев и прочего. Зачем мне тут такая стойка — ума не приложу, но стоит и стоит. Все это находится в круге света. За пределами освещения — установлены камеры, софиты, по полу змеятся кабеля, ходят люди, кто-то тащит куда-то какие-то ящики, и клянусь, я даже видел кофе-машину и шведский стол с легкими закусками у дальней стены ангара!

Помещения, где мы собираемся более или менее на постоянной основе — оборудованы скрытыми камерами, расстояния между комнатами указывают, что существуют скрытые коридоры и одностороннее стекло, откуда нас и снимают, стараясь не показываться на глаза. Но в ангарах где расположены залы для репетиций или тренировок — не заморочились такими вот чудесами техники и архитектуры. Просто очертили круг — здесь у нас «красная зона», а вот тут — уже нет. Ваша задача, господа участники — не замечать технический персонал за пределами «красной зоны». Ну и конечно, всех участников приучили, что обращаться, задавать вопросы, свистеть или хлопать по заднице технических работников, персонал съемочных групп — бесполезно. Они попросту не общаются с нами. Не реагируют на наши слова или действия иначе чем поворотом камеры, не отвечают на вопросы и не смеются над шутками. С участниками шоу общается только один человек и это менеджер Шика. Тем самым нас приучают в свою очередь не замечать операторов, инженеров-звуковиков, техников и иных работников. Уверен, что после определенного времени мы попросту перестанем замечать людей в синей униформе. Для вящей анонимности и деидентификации синих униформ как личностей — все они носят синие же медицинские маски и кепки с длинными козырьками. Так что отличить одного работника из технического персонала от другого — та еще задача. Лично я стараюсь все же следить за ними — уголком глаза, чтобы не привлекать внимания. Знание — сила, а технические работники знают гораздо больше, чем мы. Интересно, подружилась ли Бьянка-сан с кем-нибудь из операторов этого шоу и как именно она это сделала?

— Отвечай, паршивец, что ты тут делаешь и зачем весь этот спектакль? — задает свой вопрос Нобу-сенпай, снимая с себя пиджак и расслабляя галстук. Белая рубашка едва ли не трещит на нем — особенно в области плеч и живота.

— Так вам ничего не сказали… — говорю я, оглядываясь вокруг в поисках менеджера по всем вопросам, Шики-сан. Ее нигде нет, а значит вопросы откладываются. В свою очередь я не предупреждал Нобу и «Школу Бокса Инадзавы» потому что не был уверен, что мне позволят выбрать тренера самому. У них тут все решает администрация и репетиторы-инструкторы-сенсеи точно в ведомстве рекламных контрактов, а у нашего скромного спортзала денег нет. Тем не менее пока администрация пошла мне навстречу, полагаю потому, что особых денег пока тут не было видно, а Нобу-сенпая привлечь сюда все же легче, хотя бы потому что у меня его контактные данные есть.

— Сказали — кивает Нобу, расслабляя галстук и расстегивая две верхние пуговицы на рубашке: — сказали, что надо приехать и провести тренировку одного наглого щегла. Вот и все.

— И вы сорвались, сюда не задавая лишних вопросов? — качаю я головой. У местных особое отношение к телевиденью, почему-то попасть на ТВ или уж тем более участвовать в передаче — это ого-го что. Прямо жизненное достижение. Это при том, что давным-давно просмотры коротких роликов в интернете из разряда «мой кот уронил вазу» и «гляньте, какая у меня жопа» — уделали по просмотрам даже Национальное ТВ в Токио, не говоря о местных и региональных компаниях. В наше время надо быть блондинкой с выраженными половыми признаками на твиче, и поверьте мне, я не умаляю их труд, потому что согласно теории эволюции старика Дарвина, самая жестокая конкурентная борьба за выживание — внутривидовая. Этих блондинок и брюнеток с сиськами в интернете — тьма-тьмущая, и большинство просто проводят там время, гадая как это некоторые зарабатывают миллионы, вроде все одно и то же делают. Ан, нет. Вот запретили стримить в купальниках, справедливо разрешив все эти ваши трусики и лифчики на завязочках только в том случае, если вы в водоеме или у бассейна — и кто-то сразу же догадался использовать дыру в соглашении и правилах и … правильно, она поставила надувной бассейн у себя дома, налила туда два чайника воды и вуаля — формально правила соблюдены! Так что «Fortis fortuna adiuvat!», удача улыбается только смелым… и умным. Дерзким, вот. Who dares — wins. Тот, кто дерзает — побеждает. Такой вот девиз был у Спешл Эйр Сервис, и сперва все полагали, что Специальный Воздушный Сервис — это улыбчивые стюардессы в черных колготках и синих пилотках с крылышками, которые разносят пассажирам чай и кофе. А вовсе не бородатые отморозки на джипах с крупнокалиберными «браунингами».

— Иногда я переживаю за тебя, Кента — легкий тычок в голову возвращает меня в реальность. Нобу-сенпай уже напялил на свои ручищи лапы и ткнул меня левой в голову, приводя в осознанное состояние. Осознанное состояние — здесь и сейчас мы с Нобу стоим в ангаре под светами софитов, на записи шоу «Токийскй айдол».

— Ты порой из реальности выпадаешь и стоишь как карась с открытым ртом, бери тебя голыми руками — ворчит Нобу, еще раз тыкая меня лапой в голову. Этот тычок я уже сглаживаю, одновременно принимая на поднятую перчатку и отступая назад. Нобу хмыкает.

— Мне тебя еще пару раз ткнуть в башку, чтобы ты отвечать начал, или ты так и будешь ворон ловить? — спрашивает Нобу, поднимая лапы и обозначая цели — прямой левой, прямой правой.

— Извини, задумался. — я поднимаю руки и делаю шаг вперед: — Но вы правильно сделали, что приехали. Я тут скорее случайно и до первого голосования, так что пользуясь случаем хотел поднять упоминаемость нашей Школы Бокса. Бесплатная реклама, все такое.

— Хм. — Нобу-сенпай задумался, хлопнул лапами друг о друга: — Я понял. Сейчас. — он отходит в сторону, склоняется над спортивной сумкой, роется в ней. Я стою и жду его, чувствуя себя немного одиноко под всем этим светом и в пересечении прицелов камер. Нобу выпрямляется. В его руках — черные перчатки на двенадцать унций.

— Хороший ты парень, Кента — говорит он, споро надевая их на руки: — вроде и добро делать пытаешься, да… — он качает головой: — ни хрена ты не понимаешь. Ну… — он поворачивается ко мне, хлопает перчатки друг о друга и кивает на ринг: — придется всему тебя учить.

— А… конечно… — я иду на ринг, наклоняюсь, пролезая под канатами. Нобу — ловко перепрыгивает, что довольно неожиданно. Для человека его комплекции и возраста так легко перепрыгнуть через канаты ринга… сказать, что «Нобу-сенпай вспорхнул» — не скажешь, но и «грузно перевалился» — тоже не про него. Сколько он сейчас весит-то? Я на глаз прикинул комплекцию Нобу-сенпая и оценил ее… килограмм в сто двадцать, не меньше. С моими шестьюдесятью двумя разница в категории у нас практически двукратная.

— Опять спишь? — сенпай делает едва уловимый шаг вперед, его левая рука врезается в мою защиту. Бамц! Меня буквально сносит к канатам, сотрясая все тело, рука тотчас онемевает.

— Осс! — шиплю я, тряся отбитой рукой. Удар у сенпая что надо, вложенный в руку вес тренированного, пусть и слегка заплывшего жирком тела профессионального боксера — это вам не на заборе слово «мир» писать с тремя ошибками. И это, на секундочку — джэб! Обычный джеб, не усиленный подшагом или разворотом кулака в стиле Джека Демпси, втыкающийся в грудную клетку как таранный удар рыцарской кавалерии Ричарда Львиной Сердце… этот удар пришелся в середину предплечья и если бы без перчатки — вполне мог бы и сломать мои хрупкие косточки.

— Твоя ошибка, Кента… она на поверхности… — продолжает говорить сенпай, не спеша обходя полукруг, приближаясь для атаки: — для начала — коленки. — и Нобу-сенпай внезапно оказывается совсем рядом, преодолев расстояние между нами в долю секунды. Я знаю, что сейчас будет, я видел как он это делает на ринге, но у меня не хватает скорости, мои связки еще не готовы к работе на такой скорости и я уже не успеваю разорвать дистанцию, не успеваю пригнуться и уйти вниз, все что я могу сейчас — прикрыться перчатками и напрячь тело в ожидании удара. Хук? Апперкот? Нет… удар в печень! У меня поставлена защита, правый локоть надежно прикрывает печень, я все делаю по правилам, меня сейчас тренер нашей ДЮСШ похвалил бы, но… удар Нобу слишком силен, а он сам весит в два раза больше меня и черная перчатка в двенадцать унций — вминает мой локоть в мои же ребра, пробивает мою защиту — просто за счет невероятной кинетической энергии удара. Перед глазами у меня вспыхивает яркое солнце, и я падаю на колени, сдерживая крик. Печень — это больно. Если вам когда-нибудь пробивал солнечное сплетение на вдохе — то вы должны помнить, что в таком случае вам и вдохнуть трудно, вы просто корчитесь не в силах выдавить не звука, а вот печенка… если вам пробили печенку — то вы можете и дышать, и говорить, но как правило… как правило вы не говорите. Вы орете от боли. Я стискиваю зубы, сжимая пострадавшее место и сдерживая крик боли. Сука. Нобу что, убить меня здесь решил?!

Он же весит в два раза больше, у него тело профессионала, у него удар под пятьсот килограммов и это левой, а у меня связки не готовы, тело хлипкое, да он меня в голову ударит, она отвалится!

— Ты идиот… — шепчет мне на ухо Нобу, наклоняясь надо мной: — мог бы посоветоваться, я бы тебе сказал держаться от этого подальше. Ну или не впутывать нас… — он выпрямляется и уже громче добавляет: — вставай!

— Тц! — выплевываю я, вставая на ноги. Печенка еще дает о себе знать, пульсирующая боль распространяется по всей правой половине тела. Ноги как ватные, в голове шумит, желания продолжать нет совершенно, идет адреналиновый откат, но отбросить перчатки и сесть плакать в угол у меня нет никакой возможности. Надо стиснуть зубы и терпеть. Я пока ни черта не понимаю, чем именно недоволен Нобу-сенпай, но все эти размышления подождут. Подумать можно будет потом, когда я переживу сегодняшнюю тренировку. Стоящий у края ринга, расслаблено опирающийся на них Нобу-сенпай, все еще в белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, в лакированных ботинках и ярко-красном галстуке, расслабленном и заправленном под рубашку на третьей пуговицу — поднимает руки и делает шаг вперед. Глядя на то, как он легко движется, я вношу поправку в свои умозаключения. Не когда, а если. Если я переживу эту тренировку.

Следующие несколько минут слились в сплошную боль, время неслось рывками, то ускоряясь, то замирая в те моменты, когда я умудрялся пропустить над собой хук или уйти в сторону с траектории парового молота его прямого. Нет, это было не всухую, нельзя в нашем деле уйти в глухую оборону, это никогда не пройдет, отдавая инициативу сопернику ты просто даешь ему возможность выбрать способ, траекторию и угол атаки. Нет, настоящая оборона — проактивна. Ты контратакуешь, обозначаешь удары, работаешь на опережение, на сбив, на ошеломление, в конце концов удивляешь соперника… однако сделать это довольно трудно, если ты имеешь дело с человеком, вдвое тяжелее тебя, сильней и лучше технически подготовленным. Единственное, что я мог противопоставить ему сейчас — это грязные и не очень трюки. Невидимый удар, например. Однако любые удары в корпус Нобу попросту игнорировал, защищая только голову.

— Жизнь опровергает все твои хитроумные умозаключения — говорит Нобу, выпрямляясь и опуская руки. Он расслаблен и спокоен. Он может себе позволить стоять вот так — с опущенными руками, будто совсем не боится моих атак. Так оно и есть, думаю я, он не боится, что ему мои удары.

— Ты как этот… — Нобу поднимает перчатку и чешет себе подбородок, вспоминая: — Чжугэ Лян! Спящий Дракон! Слишком уж ты много всякой ерунды думаешь, а правда — вот она! — он снова делает шаг вперед, и я снова не успеваю никуда уйти, потому что готовлюсь уклоняться верхней частью тела, убирая голову, но он, ничтоже сумняшеся — бьет мне в центр массы, в то самое место, которое находится на месте во время этого «качания маятника» и «уклона корпусом». На этот раз это не удар, удар бы встряхнул мне внутренности, превращая их в кашу, нет, это — толчок. От толчка я отлетаю назад, качусь по рингу словно легкая пушинка, подхваченная ветром, раскидывая руки и понимая, как позорно выгляжу со стороны.

Я лежу на спине и гляжу в далекий, практически невидимый из-за света софитов металлический потолок ангара. Вставать категорически неохота, охота лечь и закрыться одеялом, а еще — заплакать и пойти домой, где рассказать маме и Хинате, как весь мир меня ненавидит и не понимает и что я тут хотел доброе дело Школе Бокса сделать, а Нобу-сенпай…

Я встаю. Поднимаю руки. Смотрю на Нобу-сенпая и кровь приливает к моим глазам, я чувствую, как они расширяются, и легкая дрожь проходит по телу, покрывая его мурашками. Прямо сейчас внутри меня происходит смещение образа «мудрый наставник и друг» в сторону «здесь и сейчас — враг!». Я наклоняю голову вбок, разминая шею. Я давно размят и согрет, но этот жест — символичен. Помните агента Смита из «Матрицы»? Он же искусственный интеллект, у него даже тела нет, но даже он в виртуальном мире матрицы — манифестируя готовность пойти «на ты» — повертел своей головой, разминая шейные позвонки. Это как «а вот сейчас я стал серьезен». Это движение у меня наполовину подсознательное, я боролся с ним, потому что давать противнику лишнюю информацию о своем состоянии — не очень-то дальновидно. Но в таких вот ситуациях это всегда вылезает впереди меня.

— О! — ухмыляется Нобу и с энтузиазмом хлопает перчатками друг о дружку: — Наконец ты стал серьезен, Кента! Повеселимся!

Мы танцуем в центре ринга. Здесь и сейчас нет Кенты, обычного паренька из старшей школы, среднего в общем ученика, который любит маму и младшую сестренку, обожает курицу терияки с рисом и мечтает потрогать школьную медсестру за упругости. Нет и Нобу-сенпая, увальня, обычно немногословного и довольно закрытого, но все же доброго и неравнодушного человека. Здесь и сейчас на небольшом пятачке ринга — есть только я и соперник. Пока соперник — не враг. Зверь внутри меня бесится и это редкая удача, потому что Зверь — это адреналин, это тестостерон, это рефлекс «бить или бежать», переделанный мной в «что за идиотская дилемма, конечно бить!». Зверь — это гормональный баланс, а весь гормональный баланс летит к черту после первого же нокаута. Организм вроде как обнуляется и заново собрать в себе силы и ярость — почти никогда не удается. Адреналиновый откат. В нашем организме не так уж и много запасов всех этих гормонов и когда они опустошаются — нужно время для того, чтобы выработать и заполнить их снова. Никто не может драться тридцать минут подряд, как в фильме Джеки Чана, сам Джеки Чан не может так драться. А у меня все еще есть резервы, и это после того, как я такие удары словил. Хорошо, в голову не прилетело.

Мой соперник делает шаг вперед, я смещаюсь в сторону от линии атаки, одновременно атакуя корпус выпадом. Этот удар не повредит ему, и, возможно даже не заставит обратить внимание на такой тычок в корпус. Но в этом и цель. Такой вот удар никогда не получится если вы одного роста и веса с соперником, вам просто необходимо быть меньше, и при этом — пройтись по лезвию ножа. Благодаря тому, что после тычка в корпус моя рука остается там же, рядом с телом соперника — мне не нужно преодолевать все расстояние, выдавая себя движением плеч. Нет, я разворачиваю перчатку обратной стороной вверх, одновременно выпрямляясь после выпада в корпус и… мой соперник получает в лицо в первый раз. Отскакивает, трясет головой.

— Хм. Неплохо, неплохо. Может быть у тебя все еще есть шанс, малой. — говорит он: — Но так нельзя бить на ринге. Разворот перчатки… шнуровка… засчитают удар открытой перчаткой. — он опускает руки и опирается спиной на канаты. Нобу-сенпай снова Нобу-сенпай.

— Знаю. — говорю я, в свою очередь опуская перчатки: — Но только так я мог достать … вас.

— Все же стритфайтер — качает головой Нобу: — и куда ты полез? Самое главное — зачем? Ладно… у тебя телефон есть?

— У нас отбирают. Час вечером, перед отбоем дают на сообщения ответить и с родными пообщаться. — поясняю я, все еще не понимая, что тут происходит.

— Я напишу — коротко говорит Нобу и поднимает перчатки, хлопая ими: — значит так. Сейчас продолжаем так же. В голову тебе я бить не буду, но уж в корпус — только держись. Пропустишь в печень еще раз… — он пожимает плечами. Я понимаю его. Если я еще раз пропущу в корпус, в печень его левый крюк, ввинченный в ребра штопором — то вся префектура сегодня вечером увидит, как я блюю своей кровью на этом ринге. Лучше не надо. Кроме того, это очень больно.

Я подбираюсь, чувствуя, как моя печень протестует против всей этой затеи. Моей печени крайне не нравится левый хук Нобу-сенпая и вообще, сама идея о возможности получить такой вот хук. Но слово царя тверже сухаря, куда деваться, надо Федя!

— Но ты и сам смотри внимательнее, а то расслабился тут… — вжух! Мимо моего лица проносится перчатка. А как же «по лицу не буду»?! Тут же удар в корпус, принятый на предплечья вносит поправки. Он же сказал «не буду бить», но не «не буду обозначать». А это разные вещи. Позволить мне расслабиться и вовсе не прикрывать голову — значит формировать неверные рефлексы, а Нобу-сенпай против формирования неверных рефлексов, педагог от бога, так сказать. Макаренко и доктор Спок, только в черных перчатках весом в двенадцать унций. Пожалел меня, мог бы и восьмиунциевые взять…

— Хорошо, хорошо… — говорит он, принимая на перчатки мои ответные удары. Он-то может себе такое позволить, что ему мои удары, это мне приходится метаться из стороны в сторону, лишь бы не попасться под его руку.

— Никто не расслаблялся… — выдыхаю я, восстанавливая дыхание. Сейчас я расходую энергии в три, в четыре раза больше чем Нобу. Он спокойно передвигается по рингу, периодически расстреливая меня своими ударами. Слава богу, хоть сильно бить перестал, начал работать в половину, можно уже не сотрясаться всем телом после удара, прошедшего по касательной, но позволить себе прямые подставки и жесткие блоки, принимать на перчатки и предплечья я все еще не могу.

— Расслабился, расслабился — усмехается Нобу: — голова у тебя на месте, но тело… — он снова исчезает из вида и я тотчас отпрыгиваю назад, наученный горьким опытом. Потерял сенпая из виду — получил по печени, вот как это работает. И как он это делает?!

— Смотри внимательно — Нобу появляется в центре ринга, слегка разочарованный тем, что я ушел от его низкого крюка штопором в печень: — тут привычка твоя против тебя работает. Ты за глазами следишь, как профи, я заметил. — он поводит взглядом слева направо, и я делаю шаг назад. Он кивает. Я останавливаюсь. Думаю. Понимаю.

— Это… интересный трюк, Нобу-сенпай — говорю я, понимая, как именно я потерял его из виду. И самое главное — я же знаю про этот трюк, но это как с невидимым ударом, даже если ты знаешь его — ты все равно попадешься. Тут надо рефлексы ставить. В самом начале тебя учат смотреть в центр груди, отслеживать общее движение тела, периферийным зрением видеть всего противника и это правильно. Но окончательно подавить движение глаз никто не может, нет боксеров с застывшим, стеклянным взглядом, жаль конечно. Вот бы мне научится смотреть в одну точку как манекен во время защиты и атаки без ущерба для восприятия. Я бы тогда ух! Псевдоним бы у меня был «Кента смертельный взгляд» или там «Айсмен». Но увы. Все мы двигаем глазами — по большей части бессознательно. И у начального обучения — глядеть в центр грудной клетки, следить за плечами — есть еще одно значение. Новичку, неофиту ни в коем случае нельзя смотреть противнику в глаза. Глаза — зеркало души, глядя в глаза мы многое можем узнать о человеке и смотреть в глаза человеку, чья воля сильнее чем у тебя — то еще удовольствие. Есть тут обычай — перед поединком борцов сумо два соперника в течении минуты смотрят друг другу прямо в глаза, испытывая ки противника. И бывали случаи, когда в результате таких вот гляделок один из борцов сдавался. Но даже если ты не сдашься, то взгляд в глаза сильному, уверенному в своих силах, уверенному и агрессивному сопернику — может парализовать тебя. На долю секунды ослабить. И придать ему сил. Есть там какое-то ки или «сила смертельного намерения» или нет — я не знаю. Я знаю только, что смотреть в глаза могут только очень опытные бойцы. Только те, кто не испытывает сомнений в своих способностях и пойдет до конца невзирая ни на что. Так что и трюк, который сейчас проделал Нобу-сенпай — не из разряда заурядных «покажи, что бьешь слева, а сам справа» или там «приучи его к нижнему джебу, а потом в голову».

Нобу-сенпай увидел, что я слежу за его глазами, предсказывая передвижения и направления атаки, обозначил намерение двигаться в одну сторону и едва я повел туда взглядом — тут же ушел в другую сторону. Результат — он исчез из моего поля зрения. Как можно потерять стодвадцатикилограммового мужика на небольшом ринге? Как показывает практика — можно.

Нобу-сенпай снова делает шаг вперед, и я с неестественной ясностью вдруг вижу синие жилки вен, вздувшиеся на правой стороне, там, где он держит перчатку у виска, мелкие капельки пота на лбу. И я понимаю, что эти вот быстрые и легкие движения — даются ему уже не так легко, как кажется со стороны. Тем не менее Нобу-сенпай снова оказывается рядом, и я уже знаю эту его технику — скользить левой ногой вперед, не выдавая этого движения, оставляя вес тела на правой, глядя в глаза, отвлекая внимание и в нужный момент — перенося вес вперед и подшагивая. Покрывая таким вот образом большее расстояние в единицу времени, чем ты ожидаешь от человека такой комплекции. Опасен Нобу-сенпай, очень опасен, пусть и лет ему за сорок с хвостиком и лишний вес мешает и дыхание у него уже сбито… все равно встретиться с ним в темном переулке — то еще удовольствие.

Отказавшись от идеи бегать и протирать своей тушкой канаты — я делаю шаг вперед и оказываюсь в клинче. Клинч с Нобу-сенпаем — это удовольствие сомнительное. Стальное кольцо замкнулось у меня на шее, потянув вниз и вперед.

— Слушай сюда, щегол — говорит Нобу-сенпай мне в ухо: — если ты — ученик нашей школы, то ты никак не можешь на первом же голосовании вылететь! Понял?! — для убедительности он добавил мне в ухо с правой. Несильно, так, шлепнул для привлечения внимания.

Я киваю. А что тут еще скажешь? Кивать-то еле могу из-за стальной хватки старшего и его тяжеленых предплечий.

— Смотри, не опозорь нас! — я чувствую дыхание сенпая на своем лице: — Понял? — еще один тычок в ухо.

— Понял — отвечаю я коротко. Берегу дыхание. Кажется, я начал понимать, в чем тут дело и почему Нобу не обрадовался «бесплатной рекламе». Слишком уж серьезно они тут относятся ко всем этим боевым единоборствам. Я-то считаю, что все это рукомашество и дрыгоножество в современном мире весьма непрактичная штуковина, что «лучше старенький ТТ чем дзюдо и каратэ», и что самый главный профит от всего этого — это воспитание силы воли и умения быть агрессивным. Но это же японцы, которые даже чай заварить не могут, чтобы не сделать чайной церемонии. Из всего здесь делается искусство. И отношение к искусству у них самое серьезное. Это на западе если Школа Бокса упоминается на ТВ — уже реклама. Достаточно упоминания. Обыватель вспомнит и придет.

Но здесь… здесь есть конкуренция между Школами, между видами единоборств. Это мир, где есть эксперты, авторитеты и прочие седые старики с длинными бородами и бровями. Здесь есть наследственные школы тайных боевых искусств, есть кланы, которые живут этим и есть даже Академия Боевых Искусств.

И здесь упоминание Школы в разрезе «а ваш-то ученик после первого же голосования вылетел!» — так себе реклама. Этого я не понял, увлекшись всем этим «любой пиар хорош, кроме некролога», и если на западе это действительно так, то тут…

— Аргх! — говорит Нобу-сенпай и отпускает меня из своих медвежьих объятий. Поднимает перчатку и отходит в угол ринга, заметно прихрамывая. Ловит мой взгляд и пожимает плечами.

— Дыхание сбилось. — говорит он. Очень неубедительно, учитывая, что он именно хромает. Сбитое дыхание? Скорее — травмированная спина или колено. Я припоминаю, что Отоши как-то разок трепался о том, что Нобу у нас должен был на Олимпиаде выступать, такой крутой был, а потом его автомобиль сбил. Травма, все дела, на соревнования уехал другой.

— Ладно — говорит он, стягивая с рук перчатки: — главное ты понял. Связки у тебя слабые, постоянное стремление то на ногу наступить, то локтем заехать. Если будешь по чистому соревноваться с хорошим соперником, то шансов нет. Твоя стихия — уличный бой, без правил. Подтяни дыхалку и на снарядах поработай. — он наклоняется и пролезает под канатами. Хромает к скамейке, где лежит его сумка и пиджак. Я перепрыгиваю через канаты и подхожу к нему, помогая положить перчатки в сумку и набросить пиджак. Нобу явно перекосило, он едва двигает левой рукой, тихонько шипит от боли, просовывая ее в рукав.

— Завтра… завтра Купер придет вместо меня — говорит он, бросив на меня быстрый взгляд: — он будет в курсе что и как. Смотри… — он опускает взгляд на свою левую руку.

— На возьми — он вкладывает в мою руку свою правую пятерню, растопыренную всеми пальцами в стороны. Я смотрю на него в недоумении.

— Сложи кулак — говорит он. Я складываю его пальцы вместе, получая такой увесистый кулак стодвадцатикилограммового боксера-профи. Он поднимает этот кулак и не спеша подносит его к моему носу.

— Смотри у меня — говорит он: — хорошо смотри.

— Да… уж — говорю я, лицезрея его кулак. Нобу хочет сказать мне, что «не вздумай тут сдаваться, иди до конца, если ты уж позиционируешь себя как ученик Школы Бокса Инадзавы, то ты не должен сдаваться! Должен идти до конца! Ты можешь проиграть, но проиграть достойно и желая выиграть! А будешь саботировать — дам по голове. Один раз. Потому что второго уже не понадобится.» Да, кулак Нобу-сенпая как раз напоминает мне детскую угрозу, популярную в нашем дворе из разряда «я бью только два раза и второй — по крышке гроба!»

— Ну вот — говорит он уже мягче: — в следующий раз не придумывай себе черте что а к старшим подойди и спроси… а то развел тут самодеятельность.

— Угу — киваю я. Ситуацию я понял. В общем и правильно, как говорил Верховный Бог Царства Мертвых в конце диснеевского мультфильма — и поделом мне. Нечего тут причинять добро и наносить справедливость — сперва у людей спроси, чего они хотят. Кому-то все эти ваши блага вовсе благами не кажутся, так что погодите со всей этой вашей благотворительностью. Была же такая притча про демона, который хотел добрые поступки совершать, да только хуже всем сделал. Это я дал маху, конечно. Сам забыл про старый добрый способ разрешения всех проблем и конфликтов — поговорить. Начал думать, что могу и так, мысли и намерения читать. Всем же охота на халяву пропиариться в шоу, верно? Неверно, Кента-кун.

— Ладно, намерения у тебя были хорошие — Нобу-сенпай подхватывает куртку и хлопает меня по плечу: — бывай, студент. Завтра Купер придет.

— Спасибо за науку, Нобу-сенпай — я кланяюсь в пояс, без дураков. Сегодня мы многому научились, да. Во всех смыслах.

— Обращайся… — кивает он, оборачиваясь на ходу: — вот как у тебя крыша опять поедет — так и обращайся. На место поставлю. — и он красноречиво обозначает апперкот снизу в челюсть, показывая, как именно поставит на место мою уехавшую крышу. Таким вот апперкотом можно немало крыш на место вернуть и еще больше — совсем с концами оторвать. Он исчезает в темноте, где-то хлопает дверь ангара. Я смотрю ему вслед и вздыхаю. Иду разматывать бинты и переодеваться. На самом деле своевременно мне крышу на место вернули, я же на завтра хотел Шизуку позвать на совместную тренировку, якобы как спарринг-партнера, а вдруг как она тоже не в восторге от такой идеи будет? Надо будет как телефон дадут ей написать, спросить… и остальных тоже. А то опять наломаю дров… я сажусь на лавочку и начинаю неторопливо разматывать бинты, чувствуя, как дает о себе знать травмированная за сегодня печенка.

— Ты уже закончил здесь? — раздается голос и я поднимаю голову в поисках источника. Сора, девушка в строгом костюме. Но сейчас она не в своем обычном наряде, в котором я думал она и спит. Нет, сейчас она в черных хакама и белой кендоги — в такой вот форме занимаются либо мечники, кендоисты, либо адепты айкидо. И, насколько я знаю, право носить хакама — эти вот черные штаны — надо еще заслужить.

— А… да, закончил — говорю я, понимая зачем тут стойка с оружием. Сора-сан у нас оказывается тоже не певица. Или скорее — не только певица.

— Хорошо — кивает Сора. Она серьезна, как и всегда, ее слова и поза не допускают иных толкований и всех этих двусмысленностей. Если она говорит «хорошо», то это обозначает именно то, что она произнесла.

— Сейчас я уйду, извини — говорю я, начиная торопиться. Надо же место освободить… в теории я мог бы остаться и понаблюдать, но вдруг она стесняется? Зачем лишний раз человеку дискомфорт причинять?

— Останься — говорит Сора и делает шаг в сторону. Не глядя снимает со стойки боккен и легко прокручивает его в воздухе, остановив в позиции у бедра.

— Ты умеешь фехтовать? — задает она вопрос, глядя мне прямо в глаза: — мне нужен спарринг-партнер, а судя по видео ты неплохо движешься.

Рукава кендоги выше чем манжеты у любимого делового костюма Соры и я вижу ее предплечья. Запястья у нее толще чем у обычной девушки ее возраста, намного толще, даже в расслабленном состоянии видно, что ее руки перевиты вздувшимися венами. Наверное, какой-нибудь особо придирчивый эстет назвал бы это зрелище некрасивым или сказал бы что девушка должна быть утонченной и слегка колеблющейся вместе с легким ветерком, но я не из этих. Напротив, есть что-то привлекательное в девушке с такими вот сильными руками. Наверняка у нее и ноги тоже… красивые. Мускулистые, с правильными пропорциями и загорелые.

Я окидываю Сору взглядом. Как говорят адепты боевых искусств, тело для кендо — это только тело для кендо. Этим подразумевается следующее — за годы тренировок тело мечника превращается в инструмент по доставке удара мечом в нужное место. Те мышцы и связки, которые при этом укрепляются и развиваются, те реакции, которые формируются — могут пригодится вам только в одном случае — для поединка на мечах. Все. Конечно, повысится выносливость, улучшится реакция, укрепится все тело, но развитие такого тела сразу видно со стороны знающим людям. И если бы я принадлежал к таковым, то я бы еще на первой встрече понял, что Сора-тян у нас мечница.

Увы мне, в прошлой жизни я крайне редко имел дело с кендо или фехтованием. Нет, я знаком с фехтованием в объеме, который всегда дается для самообороны в масштабе «поглядите сколько всего человечество придумало, чтобы с комфортом поубивать друг друга» и «но сейчас мы так не делаем». Я знаком с ножами, разными типами ножей и некоторые из них (тот же «Полковник Боуи») вполне подходят под категорию короткого меча, почти гладиуса, но ножевой бой и фехтование — все же очень разные вещи. Фехтование вообще специфическое искусство и рукопашнику не просто надо будет освоить что-то новенькое, но где-то даже переучиваться, переформатировать собственные реакции. А потому — Ubi nil vales, ibi nil velis, как говаривали командиры легионов, когда видели, что карфагеняне пытаются использовать тактику легионов. Не умеешь — не берись. Не лезь не на свое поле, оставайся в пределах собственной компетенции, а если хочешь научиться — спроси у знающего человека и следуй его указаниям. Не надо тут из себя всезнайку и всеумейку разыгрывать, потом неловко будет.

— Извини, Соря-тян — говорю я, качая головой и продолжая снимать бинт с костяшек: — но я не умею фехтовать. И никогда не занимался кендо, не знаю правил и прочего. Я просто проиграю тебе по этим правилам.

— На поле боя воин не всегда имеет возможность выбрать противника, оружие и место. — отвечает, нет, даже скорее — ответствует мне Сора. Она серьезна, на ее лице нет и тени улыбки.

— Это да — соглашаюсь я: — но на поле боя я бы и действовал иначе. Кендо — это спорт. Правила…

— Мы можем сразиться без правил — уточняет Сора: — совсем без правил. Кто сдастся — тот и проиграл.

Я поднимаю голову от своих бинтов и смотрю на мечницу. В какой момент эта прекрасная девушка с сильными руками поехала крышей? Изучаю выражение ее лица и вздыхаю. Вот в чем дело. Прекрасная девушка не поехала крышей, она просто вольно трактует понятие «совсем без правил». Она искренне не понимает, что в случае поединка «совсем без правил» — это будет уже не поединок. Она думает это означает что я встану в стойку, а она будет гонять меня по ангару ссаными тряпками… то есть своим боккеном — на потеху всему техническому персоналу шоу. То есть ее «совсем без правил» все же будет включать в себя правила вроде «дай время подготовиться» или «ведем счет очкам». Дать вот этой прекрасной девушке урок жизненной мудрости, подобный тому, что только что преподал мне Нобу-сенпай или нет? Врожденная скромность (ой, не надо! Я же вижу, как у вас лицо перекосило!) говорит мне остаться в стороне, молча кивнуть там или согласиться с доводами Соры-тян что я говно, а не воин и что боксер против мечника все равно что плотник супротив столяра. Насекомое, в общем, существо как говаривал Лука Александрыч.

Врожденная же нескромность (и да, ее у меня больше) говорит, что, во-первых, это же шоу и всем нужны эффектные сюжеты, повороты и драмы. А во-вторых жизненный урок такого рода необходим каждому. Как говаривали Розенкранц с его приятелем Гильдестерном — на колпаке Фортуны мы не шишка, но и не подошвы ее сапог. Тех, кто залетает высоко (как правило только в своей голове) — надо приземлять. Я вот, воспарил тут над городским пейзажем, вообразив себя Финистом Ясным Соколом, а Нобу-сенпай одним ударом в печень показал мне как я неправ и что надо не надумывать себе хрень, а надо с людьми говорить. И после такого вот урока я прямо пылаю силой Юности и желанием нести факел мудрости Нобу-сенпая в массы. Пусть и другие страдают, да. Ай, к черту все. Развелось в мире кинестетиков, все только через «выхватить люлей» понимают.

— Ты правильно понимаешь значение слов «совсем без правил»? — уточняю я, поднимая брови и зная, что в этом искусстве мне никогда не сравниться с моей мамой: — потому что это означает «совсем без правил».

— Возможно я неточно выразилась — поправляется Сора: — правило одно — кто сдастся или не сможет продолжать поединок — проиграл.

— Вот как. Все просто — киваю я. Обычные правила для таких вот дел — «кто первый умер — тот проиграл». Что за бред, в самом деле. Но… фигуры расставлены, сцена готова, жизненный урок на подходе.

— Хорошо — говорю я: — принимаю твои условия. Сейчас, только бинты сниму… да выберу себе что-нибудь, подходящее… — я складываю бинты в сумку и разминаю кисти рук.

— Рекомендую нагинату — сообщает мне Сора: — с ней у тебя хоть какие-то шансы будут.

— Нагинату? — разглядываю оружейную стойку. Мне не нужна нагината. Мне вообще ничего не нужно. Если поединок без правил, то я его уже выиграл. Почему? Да потому что она все еще говорит со мной. Что такое нагината я знаю. Аналог европейского протазана или алебарды, китайского гуань дао или даже гэ. Что-то вроде катаны, насаженной на копейное древко. Традиционно считается оружием дамским, женским. Над очагом у букэ-но-онна обычно висела именно нагината, вторым оружием, оружием последнего шанса — был кинжал для самоубийства, в случае, если грозила опасность попасть в плен.

— Вот эта штуковина с длинной рукоятью. — поясняет Сора, указывая рукой. Свой боккен она по-прежнему держит у бедра, словно бы катану в ножнах. В такой вот позе она вылитая букэ-но-онна. Как там сказано в Повести о доме Тайра:

— Особенно хороша была Томоэ — белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю — с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о её подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге!

Так и Сора-тян — прекрасна и великолепна, белолица и с длинными волосами, грозна и горда, одна равна тысяче как и славная воительница из дома Тайра. Уверен, поколения самураев гордились бы такой наследницей. Однако самурай — это значит поединок, а поединок — значит правила. А у нас сегодня только одно правило… значит остальных не существует. Ничто не истинно, все дозволено. Воины и солдаты — у них много общего, эти люди все же соблюдают правила и нормы. И не поймите неправильно, я только за правила, за договоренности, ведь это позволяет нам прекращать конфликты, но если уж ты устанавливаешь правила — будь внимателен. Это все еще о ошибках в контракте, написанных восьмым шрифтом на третьей странице.

Я встаю с лавочки и иду к оружейной стойке, по дороге — проходя рядом с ней. Сора стоит в ожидании готовности ее соперника — стоит с прямой спиной и вздернутым подбородком. Что за люди в самом деле. Проходя мимо Соры, я делаю легкий шаг за ее спину и, прежде чем она среагирует — коротко дергаю ее за воротник кендоги на себя. Вскрикнув она взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, но я уже совсем близко к ней, я обвиваю одной рукой ее шею, а другой — замыкаю замок на затылке. Удушающий прием, тот же самый, что я применял на Томоко. Только здесь вот есть разница — девушка у меня в руках не в пример Томоко тренирована, сильна и быстра. Вот только в такой позиции все что она может — это сопротивляться сильнее чем моя одноклассница. Неожиданно для меня Сора не делает попытки освободится от захвата руками, не бросает боккен, пытаясь разорвать хватку моих рук, она перехватывает боккен и пытается проткнуть меня им, «Удар скорпиона»!

Я прижимаюсь к ней плотнее, чувствуя через ткань кендоги и хакамы упругую тяжесть и силу ее тела, каждый ее изгиб. Она сопротивляется, все еще взмахивая боккеном, но тщетно, я прижался к ней вплотную и подбил ее ногу. Мы падаем на бок и я не теряя времени, споро — обвиваю ее ноги своими и вытягиваю ее, прогибаясь в спине. Все. Здесь уже не уйдет. Я чуть расслабляю захват, чтобы она не задохнулась и смогла говорить.

— Сдаешься? — спрашиваю я, удерживая ее в таком вот положении. Краем глаза я вижу, что никто из технического персонал и ухом не ведет. Что значит профессионалы, а ведь ее кендоги из-за моего захвата изрядно разошлось на груди, и я надеюсь, что у нее там спортивный топик или перебинтованная грудь, как у героинь манги. В противном случае телевизионщикам придется заблюрить наш поединок на ТВ, но они обязательно выпустят вариант «без цензуры» на дивиди и блю-рей. Может сами мы и не станем знаменитыми, но соски Соры-тян точно будут иметь успех. Я бы и сам на такое посмотрел.

— Ты! Это нечестно! — возмущается Сора, напрягаясь и пытаясь разорвать захват. Тщетно.

— Ты же сама сказала «без правил». Правило тут только одно — сказала ты. Поединок продолжается, пока один из нас не сдастся, ну или не будет в состоянии продолжать поединок. Верно?

— Нападение со спины! — рычит Сора: — недостойно воина!

— Это… занимательная дискуссия — отвечаю я, сдерживая ее попытки освободится: — но вопрос остается прежним. Сдаешься?

— Вот еще! Я в состоянии продолжать! Я… — она изгибается всем своим сильным и упругим телом и в другой ситуации я бы посчитал это достаточно эротичным, но сейчас такое ощущение как будто у меня в руках бьется сильная рыбина, вырываясь. Держать ее вот так утомительно, и она все еще в состоянии сопротивляться только потому, что я намеренно ослабил захват, давая ей выговорится. В ответ она решила, что может сопротивляться и что я все равно ее отпущу, потому что она не сдается. Наивная японская девушка.

— Имей в виду, ты сама на это напросилась — говорю я и напрягаюсь, пережимая ей шею, вернее — сонную артерию. Такой захват уже показал свою полезность в деле обучения девушек, в том числе и потому, что я не раздавливаю трахею, оставляя место для вентиляции легких, а перекрываю доступ свежей крови с кислородом к головному мозгу. Тут главное вовремя остановится, как только…

Сора начинает биться в моем захвате с удвоенной энергией и силой, она рычит и вырывается, ее тело сводит судорога и наконец… наконец она обмякает. Выждав некоторое время — я ослабляю захват. Жалко, что не было времени впитывающую пеленку постелить… или раздеть ее, замарает же одежду — думаю я. Но тепло не растекается под нами, значит обошлось. Люди вообще разные, вот у Томоко так, а у Соры — эдак.

Я осторожно разжимаю захват, сажусь рядом, перекатываю Сору на спину, проверяю дыхание и пульс. Перекатываю ее на бок. Краем глаза вижу в стане технических работников легкую панику. Они там активно жестикулируют и совещаются вполголоса, указывая на творящееся безобразие. Понятно, получить в результате съемок шоу труп в своем павильоне для съемок — это ж крик-шум-скандал и вообще, могут и шоу прикрыть. Вот такой пиар им не нужен. Как там в заголовках завтрашних газет «Убийца из старшей школы задушил девушку прямо на глазах у всех!» или там «Хладнокровное убийство на камеру» и конечно «Убил и изнасиловал».

Несмотря на такое активное движение в рядах съемочной группы — никто не бросается к нам с аптечкой первой помощи, не вызывает медиков и даже не подходит с естественным вопросом «она там живая вообще?». Да, с нами может общаться Шика-сан, менеджер по всем вопросам сразу, но ее в павильоне нет, а нарушить инструкцию они не решаются. Может все еще обойдется?

Я оборачиваюсь к камерам и съемочной группе. Видно их не очень хорошо, свет мешает, но силуэты я в состоянии разглядеть.

— Все нормально, все под контролем — сообщаю я в Центр Управления Полетом: — она просто потеряла сознание. Не переживайте.

— Ээм… — раздается оттуда: — а надолго? Она вообще придет в себя?

— Вот-вот очнется — киваю я: — Not my first rodeo, man…

— Хорошо, коли так. — отвечают из полутьмы и все замолкает. Мы сидим, вернее — я сижу, а Сора-тян лежит… с распахнутым на груди кендоги и я заботливо заправляю края, так чтобы в окружающий нас эфир попадало меньше ее обнаженного тела. И кто одевает эти штуковины без нижнего белья? Может у нее стиль такой — Школа Полуобнаженного Меча. Или там Путь Меча Без Трусиков. Хотя насчет трусиков я как раз не уверен, это я видел, что она у нас под кендоги топлесс, а может трусики и на ней… интересно какого цвета? И фасон…

— Ааарх! — резко вдыхает Сора и садится на месте. Некоторое время смотрит в пространство, моргая и поводя головой из стороны в сторону. Наконец ее взгляд останавливается на мне. Она снова моргает и в ее глазах наконец появляется что-то осмысленное. Я слегка напрягаюсь, готовый ко всему и в первую очередь — к атаке. Вообще, любая потеря сознания, неважно нокаут это или удушение — приводят к обнулению кипящих в крови гормонов и человек, который только пришел в себя после такого — как правило совершенно неагрессивен. Ему попросту надо заново набирать адреналин, а запасы гормонов у нас не бесконечны. Так что вероятность того, что Сора сейчас атакует меня голыми руками (валяющийся на полу боккен я конечно отодвинул в сторону) — минимальна. Но не нулевая. Она — тренированный боец, у нее и запасы боевых гормонов в организме побольше, да и преодолевать себя она умеет. Потому я все-таки напрягся. От девушки с сильными руками мечника можно ожидать и удара «рука-копье» в горло, такие они тут, горячие японские девушки.

— Все в порядке? — спрашиваю я у нее: — Как себя чувствуешь?

— Я… — говорит Сора замедленно, потом машинально ощупывает свою шею, там, где я передавил ей сонную артерию и яремную вену: — Ты! Ты…

— Я — подтверждаю я, слегка отодвигаясь от нее в зону, где для того, чтобы перебить мне гортань «рукой-копьем» или «рукой-мечом» — ей придется встать. Все же защита. Сора прищуривается, измеряет расстояние между нами взглядом опытного бойца и привстает…

Я вскакиваю на ноги, готовый отразить атаку и повторить жизненный урок девушке-мечнице. Сейчас мы играем на моем поле — у нее нет боккена в руках, а уж рукопашная схватка даже с компетентным противником — это уже моя прерогатива. Как бы она ни была подготовлена — у нее вряд ли получится, хотя и недооценивать противника я не буду. Кровь пульсирует у меня в висках, весь мир словно замирает на месте в ожидании…

— Спасибо за урок… — говорит Сора-тян и опускается на колени передо мной, упираясь лбом в пол: — я поняла.

— А вот сейчас ты делаешь рай… — говорю я, понимая, что выгляжу крайне глупо, стоя в боевой стойке перед коленопреклоненной девушкой.

Сора-тян — серьезная девушка. Она тут не за мирской славой или чтобы прорекламировать местную школу кендо и получить проценты. Ей этого не надо. Она у нас наследница древнего самурайского рода и будущая глава корпорации. Наверное. Потому что только вот этим предположением я могу уложить в голове тот факт, что она тут же вцепилась в меня как репей в собачью шкуру и настояла на «поговорить». Нормальные люди так не поступают. Обычно нормальные люди с настороженностью относятся к тем, кто только что лишил их сознания, дав почувствовать свое физическое преимущество. Нормальные люди стараются избегать таких людей и таких ситуаций. А Сора словно в лотерею выиграла — сидит довольная, чай пьет. Разве что переоделась в свой обычный строгий костюм.

Здесь в «гостиной» сейчас тихо, все на репетициях или тренировках. Или на уроках. У меня перерыв, а у Соры — должна быть тренировка, которую она безбожно пропускает.

Я сижу напротив, за небольшим пластиковым столиком и поглаживаю свой бок. Педагогический талант Нобу-сенпая все еще дает о себе знать тупой пульсирующей болью в печенке и потому я воздерживаюсь от печенек и конфеток. Передо мной просто вода в чашке. Столик у стены и в нормальном помещении здесь должно было быть окно, но это же чертова студия, реалити шоу. Потому вместо окна — зеркальное стекло. По ту сторону стекла с односторонней видимостью — должны быть установлены камеры и операторские бригады записывают все, что мы сейчас делаем или говорим. Вот если сейчас Сора-тян сорвет с себя пиджак и предложит заняться этим прямо на столе (а я — конечно займусь, потому что ни больная печенка ни бригада операторов за стеклом не должны останавливать настоящего мужчину! Настоящего мужчину может остановить только отсутствие согласия девушки… хотя…) — то вся эта сцена будет в эфире с пикселями на месте ее сисек — через два часа, а в «ограниченных изданиях без цензуры» — к вечеру. Надо было перед тем как на шоу записываться — какой-нибудь местный афродизиак выбрать спонсором. Акс эффект! Столько денег мимо проходит…

— Что значит «а сейчас ты делаешь рай?» — задает вопрос Сора. Она серьезна и спокойна как и всегда и только в ее глазах, где-то очень далеко — начала светиться легкая искорка. Я вот такие вот искорки — издалека чувствую. Такие вот искорки — это когда в голове тараканы фейерверк устраивают. Всегда обожал девушек с примесью легкого безумия, а отличались они вот такими искорками в глазах. С такими вот скучно не бывает. Только снаружи Сора производит впечатление «девушки в футляре», если перефразировать Чехова, только в отличие от преподавателя Беликова — она не пыталась укрыться в своем футляре от мира, скорее — берегла мир от себя. Потому что совершенно точно знала, что с этим бедным миром произойдет, если она даст себе волю.

Я внимательно изучаю искорку в глубине ее глаза, которая медленно гаснет, оставляя здесь только серьезную девушку в хорошем костюме. Я как будто на собеседование пришел.

— Что значит эта фраза? Есть такая притча, Сора-тян… если тебе интересно? — говорю я и Сора серьезно наклоняет голову — интересно ей. Но не делай лишних выводов, человек, мне просто интересно и все. Выкладывай.

— В ту далекую эпоху, когда в стране Ямато после восстания крестьян в Симабаре сегунат Токугава провозгласил политику Сакоку — изоляции, по всей стране стали уничтожать христианских миссионеров. А надо сказать, уважаемая Сора-тян, что в то же время в стране Ямато жил-был один самурай, который прознал про христианскую концепцию ада и рая после смерти. Думаю, мой одноклассник Хироши объяснил бы это ему лучше кого бы то ни было, но Хироши тогда только осваивал искусство выглядеть как человек и не мог ничем помочь. Этот самурай отправился на поиски человека, который объяснил бы ему что такое ад и что такое рай. И вот в одной заброшенной деревушке он нашел скрывающегося от властей христианского священника, миссионера. Он поклонился ему со всем уважением и сказал — «Святой отец! Я — самурай, воин и не раз я смотрел в лицо смерти, не раз я сам отправлял своих врагов в ту страну, откуда нет возврата. Твое учение говорит о том, что после смерти нас ожидает рай или ад. Я пришел спросить у тебя, не мог бы ты объяснить мне что это такое?» — я делаю паузу и отхлебываю водички. Смотрю на Сору. Сора смотрит на меня. Вот кто у нас наверняка был самым примерным учеником в школе — она меня просто взглядом пожирает, да еще и руки друг на дружку сложила, словно за партой сидит.

— И случилось так, что святой отец в той деревне оказался очень мудрым и смелым или же чрезвычайно глупым человеком, потому что встал он, посмотрел на самурая, преклонившего голову перед ним и фыркнул. — в глазах Соры что-то неуловимо меняется и я развожу руками.

— Да! Фыркнул и засмеялся. И бросил самураю в лицо: — «Ты?! Самурай? Да ты просто бродяга! Сын собаки, который шляется по миру и докучает людям своими глупыми вопросами! Ступай отсюда, пока я не побил тебя палкой!» А как ты понимаешь, Сора-тян, говорить такое самураю с мечом за поясом в эпоху Сакоку — это не самое мудрое решение с точки зрения перспективы долгой жизни. — я вижу, как глаза Соры-тян сузились, а пальцы ее руки чуть дрогнули. Уверен, она уже представила и это оскорбление, и стиснутые в обиде зубы, и как ладонь падает на рукоять, обтянутую шершавой акульей кожей и как клинок описывает красивую дугу в воздухе, а обидчик разваливается на две половины, разрубленный косым замахом от плеча до поясницы.

— И опустил самурай руку на рукоять меча и чуть-чуть, едва выдвинул его из ножен, готовый разрубить священника пополам, потому что он убивал людей и за меньшее. Посмотрел на него священник и сказал: — «Вот сейчас, сейчас ты делаешь ад». Задумался самурай и понял, что хотел сказать ему священник. Понял, что мы сами себе делаем ад на земле своими действиями, своими словами и вовсе не обязательно умирать, если ты хочешь познать адские муки. Задвинул он меч в ножны и поклонился священнику еще раз — на этот раз ниже, с уважением. И сказал — «Спасибо за науку, святой отец». И тут священник улыбнулся и ответил ему — «А вот теперь ты делаешь рай». — я закончил и потянулся за своей чашкой. Отпил воды и задумчиво посмотрел на наше отражение в одностороннем стекле.

— А что было дальше? — спрашивает Сора, немного отойдя от магии рассказа. Я хмыкаю.

— Кто знает. Может быть самурай бросил быть самураем и стал монахом или отшельником и ушел в путешествие. А может быть — нет. Может он погиб в сражении за свои идеалы и чашку риса, а может быть — умер уважаемым человеком в своей постели, в окружении своих внуков. Но главное — то знание, которое он приобрел. Мы сами можем сделать ад или рай на земле своими руками. Здесь и сейчас. И я очень благодарен тебе за то, что ты поняла меня правильно.

— В благодарности нет необходимости — отвечает Сора и слегка, чуть-чуть — краснеет: — каждый на моем месте поступил бы так.

— Хм. — хмыкаю я. Не каждый, ой далеко не каждый, Сора-тян. Это мне повезло что ты — действительно воин из благородного рода. Потому что обычная девица потом стала бы кричать что ее придушили и хотели изнасиловать и вообще мужчина против женщины, да еще со спины — нечестно и неблагородно и… много чего. Для того, чтобы признать свою ошибку, да еще поблагодарить за науку надо быть невероятно мужественным и действительно благородным человеком. Потому я сейчас и смотрю на Сору с уважением. Все-таки единоборства воспитывают в человеке очень положительные качества.

— Я поняла, что именно ты хотел сказать этим своим поступком — добавляет Сора: — когда договариваешься о правилах — будь внимательна к деталям. Я недооценила тебя в начале, увидев только твое видео.

— Да? Это как? — заинтересовался я. Мне и правда интересно как люди меня сейчас воспринимают в свете этого видео. Сора начала объяснять. Как и полагается воину — ее раздирают противоречия между эффективностью и традицией. С одной стороны — катана это красиво и круто, а с другой — пистолет проще и эффективней. Традиционные боевые искусства, вроде кендо или там стрельбы из лука — были очень нужны в средневековой стране и практически бесполезны сейчас. Вот реально трудно представить себе ситуацию, когда тебе пригодится умение попадать из японского ассиметричного лука точно в цель. А ведь самураи — прежде всего даже не мечники, а именно лучники. Потому каждый, кто занимается традиционными боевыми искусствами — больше в традицию и все такое. Но несмотря ни на что — они все воины, или по крайней мере хотели бы быть таковыми. Так европейские фанаты исторического фехтования хоть раз да представляли себя в ситуации, когда «они такие на меня, а я в полном боевом, в кольчуге и меч-бастард при себе». По крайней мере я бы представлял. Так же и мечники-кендоки, уверен. Сора-тян, поднимая над головой тренировочный синай представляла себе холодное лезвие катаны и врага в самурайских доспехах напротив. Которые что-то там злоумышляет против дома Тайра. Знавал я одного фехтовальщика, так тот на полном серьезе таскал с собой повсюду трость — говорил, что с ее помощью всегда может отбиться от хулиганов или «по крайней мере остановить на расстоянии». Это его утверждение я проверил на практике, выписав «жизненный урок» проходом в ноги. Нельзя остановить восьмидесятикилограммовое тело, набравшее хорошую скорость тычком трости. Можно при этом убить тебя — если это будет не трость, а рапира, но с тростью этот номер не пройдет.

Как и все эти ребята — Сора-тян хочет проверить насколько ее умения действительно умения воина, насколько они применимы в реальности, а ведь никто сейчас на мечах не сражается и все мы знаем, что зоны поражения в кендо ограничены и правила и школа Муненмусо-рю…

— Что?! — переспрашиваю я.

— Муненмусо-рю — отвечает Сора-тян: — школа рефлективного ответа на угрозу. Одна из самых эффективных и известных, воспитывающая настоящих мечников.

— Ага, ясно — киваю я. Если ты считаешь себя мечником… если ты всегда считал себя мечником, а не спортсменом — то тебе должно быть тяжко в рамках границ и правил, какой же ты мечник, если ни разу не поднимал в бою настоящий меч, а не мягкий и относительно безопасный синай, меч из бамбуковых полосок, скрепленных вместе, если ни разу не разрубал настоящего соперника от плеча к пояснице, не отрубал голову и не держал ее в руке, показывая своим войскам, если не сжигал деревни и не …

— Ты болен? — сочувственно спрашивает меня Сора, наклоняя голову: — у тебя глаза… извини, а я тебя чуть боккеном не…

— Все со мной в порядке — отвечаю я, возвращаясь в реальность: — я просто понимаю тебя и твое положение.

— Правда? — поднимает брови Сора: — а то я сама себя порой не понимаю. Мне… я обычно не разговариваю так помногу с незнакомцами, но сегодня… — она замолкает, не понимая, почему она так со мной разговорчива. Я понимаю. Все тот же импритинг, все то же состояние сатори после перенесенного опыта близости смерти, ведь подсознание не знает и не должно знать что я не удушу ее до смерти, для нее этот тот же смертельный опыт, что и для Томоко, только в отличие от Томоко — она готовила себя к этому. Каждый воин — готовит себя к смерти. Потому и перенесла она все не в пример легче, однако состояние сатори бесследно не проходит. Как там говорилось в «Дублерах» — ведь величие, сколь кратким бы оно не было — остается с вами навсегда. И сейчас у нее адреналиновый откат, во время которого она подсознательно больше доверяет людям, а эффект импритинга еще и привязывает ее к конкретному человеку, обозначая его как наставника, родительскую фигуру. Тут осталось только сделать умный вид — и получишь нашивку инструктора невинных дев с мечами. А уж умный вид я умею делать, мне достаточно рот закрыть. Мама всегда говорит «промолчи, сойдешь за умного».

— Да, я понимаю твое стремление приближать свою технику к реальности. — говорю я и по вспыхнувшим в глазах искоркам, понимаю, что попал в точку: — но ты должна понимать, что исследование нового как правило означает ревизию старого, а то и отказ от него.

— Миямото Мусаси никогда не следовал традициям и устоям, всегда применял то, что было самым эффективным на поле боя! — отвечает мне Сора, вскидывая голову: — думаю, что я готова учиться новому! Меня интересует твоя эффективность в бою, твои умения и способности, твое мышление и владение собой. Ты научишь меня этому, сенсей?

— Как-то быстро это все у тебя, Сора-тян, не находишь? — бормочу я, смотря на наклоненную голову Соры. Та тут же вскакивает со стула (слава богу, думаю я), обходит стол и падает на пол в сайкэйрэй — поклоне на коленях, когда лоб касается пола.

— Мы же с тобой участники шоу! Вставай, что ты делаешь! — шиплю я на нее, вскакивая в свою очередь и поднимая ее на ноги. Сора отказывается вставать на ноги, уверяя, что жизнь ее отныне принадлежит сенсею и что она не сможет жить с таким позором и семья ее не пример, разве что… тут я закатываю глаза и говорю «да». Еще не вполне понимая, чему именно я говорю это самое «да», но испытывая огромное желание чтобы этот фарс наконец закончился.

Вообще не понимаю, о чем сыр-бор. Ну да, придушил тут девчонку, показал, что хитер и коварен, а еще умничать умею, хотя до этого Нобу-сенпай мне дал понять, что поскромнее надо быть. А Сора-тян — красивая, умная, серьезная, еще и чемпионка какая-то в этом кендо. Уверен у нее куча поклонников… сколько ей лет, кстати?

— И что тебе надо от меня? — спрашиваю я, наконец усадив Сору обратно на стул. В ее глазах искорки становятся все больше и больше. Ей все это нравится, и я не понимаю почему.

— Научи меня — отвечает Сора: — как ты это делаешь?

— Да там ничего особенного, видела же — отвечаю я: — это ж просто драка…

— Просто драка?! — Сора вскакивает со стула, и я уже напрягаюсь при мысли что опять ее поднимать придется, но она вспахивает на сцену, которая стоит в углу гостиной: — Просто драка?! — она задирает юбку повыше и у меня возникают фривольные мысли о том, что всё-таки это шоу получит свою клубничку, но нет. Юбка-карандаш мешала ей, как царя Леонида отягощала броня. Она просто начинает двигаться. По кругу. Ее ноги и ее руки — все движется одновременно не то в танце, не то в… эти движения! Мурашки пробегают у меня по коже.

Она останавливается и смотрит на меня. Я — мысленно вспоминаю тот самый злополучный видеоролик. Движения. Она движется точно так же.

— Многие не понимают — говорит она: — многие видят просто драку. Но я вижу, как ты двигался. Это — танец Ивы, третий круг посвящения… и я никогда не видела их в бою, особенно в рукопашном.

— Эээ… понимаешь, тело человека устроено одинаковым образом и движения, которые мы осуществляем для самообороны — они ограничены. Это просто совпадения, эффективная техника передвижения в девяноста процентов случаев будет похожа. Мы ходим ногами, берем что-то руками и тут нет заговора… — говорю я: — совпадение.

— Совпадение — прищуривается Сора и я понимаю, что мне не верят ни на иену.

— Хочешь анекдот? Хороший — про курицу и итальянскую мафию — предлагаю я.

— Анекдот?

— Так вот, однажды курица решила вступить в мафию. Пошла курица к капо и говорит: я хочу вступить в мафию! А капо отвечает ей: нет никакой мафии, курица, иди домой. Тогда курица приходит к консильери и говорит: я хочу вступить в мафию! А консильери отвечает ей: нет никакой мафии, ты глупая курица, ступай себе. Тогда курица приходит к дону Корлеоне и говорит: я хочу вступить в мафию! А дон отвечает ей: слушай, курица, нет никакой мафии, это все сказки, иди уже домой и не досаждай мне своими глупостями. После этого курица заплакала и вернулась в курятник. А там ее спрашивают: вступила ли она в мафию? А курица отвечает: никакой мафии нет. И тогда остальные куры поняли, что она вступила в мафию. И начали ее бояться.

— И? — спрашивает меня Сора, поняв по паузе, что история закончена.

— Я как та курица — объясняю ей: — ничего еще не сделал, но имидж уже сформирован.

Итак. Дано — Сора-тян, наследница древнего самурайского рода (ой да ладно, подумаешь ее отец — обычный менеджер по продажам, у нее наверняка есть дед по имени Хаято, который возглавляет собственное додзе), будущая глава корпорации (и здесь должен у нее дед быть) и просто очень и очень старательная и серьезная девушка. Такая вот Наоми в квадрате. Перфекционистка. Из породы людей, которые «либо хорошо, либо никак», а вернее «либо отлично… и никакого, либо!». Как лечится — мы знаем. Специфика ситуации и самой Соры — в том, что она позиционирует себя как воина и, следовательно, с ней будет легче.

— Первый урок? — поднимаю я бровь: — пока не будет никаких уроков. — вообще мысль о «научить человека преодолевать социальный страх путем обнажения» соблазнительна своей простотой, однако мы с ней на шоу и если она тут с себя все скинет — то завтра на всех таблоидах префектуры будет, а послезавтра — и национальных, учитывая ее отличную физическую форму. Нет, я в этих вопросах всегда за безопасность и отсутствие урона имиджу моих последователей в публичном пространстве. Первое правило бойцовского клуба, да…

— Но я могу рассказать тебе притчу, как ты уже поняла — я могу ими разговаривать. Нет, серьезно… — говорю я, видя, как она скептически смотрит на меня. Могу. У меня запаса притч, поучительных историй и отвратительных анекдотов — на годы вперед хватит. Был бы я Шахерезада, то жил бы вечно. А шах с ума бы сошел, на моих-то историях.

— Слушаю, сенсей — наклоняет голову Сора, со всем вежеством, положенным неофиту перед уважаемым гуру. Чувствую я себя неловко, потому, как и она не сопливая салага и я не умудренный жизнью старец.

— Давай-ка мы с тобой всю эту историю про сенсея и обучение не будем другим рассказывать, хорошо? — спрашиваю я у нее и она кивает головой, мол все поняла, сенсей, будет исполнено, сенсей. Никому ничего не скажу, сенсей. Вот исключительно дурное у меня предчувствие, глядя на нее, но вроде и прикопаться не к чему, сказал — согласилась.

— Хорошо. Так вот… у нас еще есть время?

— Еще минут пятнадцать — говорит Сора, бросая взгляд на свои наручные часы: — занятия у других закончатся.

— Хм. Странно, что нас никто на занятия не позвал — говорю я, а потом понимаю, что и не позовут. Такие вот неформальные встречи и общение между участниками конкурса — самое оно для шоу, а шоу тут в приоритете. Именно шоу, которое маст гоу он, а не наши занятия, наши уроки, наши знания и прочая муть. Мы в жестоком и холодном мире и пока мы тут развлекаем зрителя — все тип-топ, Тони, все зашибись. Значит у нас есть еще пятнадцать минут.

— Я вообще-то надолго тут не задержусь — говорю я: — а после шоу у нас будет время для чего угодно. Но что я смогу в рамках именно этого проекта тебе показать — покажу.

— Понимаю — склоняет голову Сора: — некоторые техники нельзя показывать широкой аудитории… — она кидает быстрый взгляд на зеркальные окна: — я понимаю.

— Не то, чтобы это было секретом или тайной… — говорю я и вижу в ее глазах — понимание. Опять понимание. Правда совсем не то, которое я ожидал. Я ожидаю обычное, наше простое, японское понимание — мол, ясно, понятно, вопросов нет. Но у нее в глазах — такое вот, лукавое понимание, с подмигиванием и ухмылкой, мол я-то понимаю, заливаешь тут баки, трешь в уши махорку, вешаешь лапшу на уши, ну-ну, я-то понимаю. Это ты же специально, для них говоришь, а на самом деле это все секретные, тайные техники клана Ига, совмещенные с клановыми секретами Кога, которые были переданы тебе папой из Ига и мамой из Кога, такие вот Ромео и Джульетта из шиноби. И я, кстати — в то что мама из клана воинов тени — вполне могу поверить. Только ниндзя столько красного вина может выдуть и не умирать с утра с похмелья. Это тайная запретная техника, и уж ее-то миру точно знать не стоит. Сопьются.

— Ну и ладно — говорю я вслух. Что себе там Сора напридумывала — меня не касается. Согласна подождать со всем этим «ученичеством» и слава богу. А то методики у меня… неконвенциональные, а за некоторые из них меня ассоциация психологов и интернет-коучей вообще распнет. И мне кажется, что некоторые из моих метод вообще уголовно наказуемые в этой стране… как и в любой другой. Так что это у нас не ложная скромность или там недостаток самооценки, это скорее суровая необходимость. Соблюдай первое правило бойцовского клуба, если не хочешь, чтобы этот самый клуб разогнали нафиг, а кое-кого и посадили. Нам неприятностей с законом не надо, у нас и без него неприятности есть. Мы и сами справимся со святым делом по нахождению неприятностей. Как там говаривал котенок по имени Гав — как же не идти туда, где эти самые неприятности тебя ждут? Я вздыхаю и перевожу взгляд на циферблат часов, что висят на стене. Время у нас еще есть.

— Итак. — говорю я: — десять минут у нас есть, вернемся к притче. Жила-была на свете одна девушка, красивая и боевая, совсем как ты. И вот решила она стать Охотницей на Драконов. Она пошла учиться этому нелегкому ремеслу, прочитала все книги про драконов и охоту на них, обучалась у лучших преподавателей, прошла суровые тренировки, закалила тело и характер. На оставшиеся от семейного состояния средства — закупила себе лучшую экипировку — гарпуны, сети, мифриловые кольца и конечно же меч и копье. И вот прошло десять лет, и она наконец стала дипломированной Охотницей на Драконов. И… — тут я делаю то, что американцы называют pregnant pause — задерживаю дыхание и гляжу на свою собеседницу в ожидании. Пауза затягивается, затягивается и затягивается…

— И? — спрашивает Сора, не выдержав пытку неизвестностью и саспенсом.

— И за всю свою жизнь она не встретила ни одного дракона. — закончил историю я. Наступает молчание. Сора переваривает. Сора поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— И какова мораль этой истории? — спрашивает она и поднимает палец, не давая мне ответить: — Дай-ка я угадаю. Мораль в том, что не надо тратить время и деньги на бесполезные в этой жизни умения, такие например, как владение мечом.

— Вовсе нет — пожимаю плечами я: — да, девушка не стала Охотницей на Драконов, но ее умения помогли ей стать лучшей Охотницей на Зверей, Капитаном Имперской Стражи, а закаленный характер и сила воли, умение управлять собой — стать Советницей Императора… а природная красота и талант разбираться в людях — стать Императрицей… знание человеческих слабостей и законов в драконьих стаях — позволило остаться Императрицей после смерти Императора… а потом — кто знает… может она стала Богиней. Или Демоницей — она могла стать тем, кем она хотела. Захватить мир и завести себе гарем из мальчиков и девочек. Чего там обычно люди хотят?

— А вот сейчас ты просто придумываешь — говорит Сора и моргает глазами: — не было такого.

— Но могло быть. На самом деле здесь есть и немного о том, что надо бы учиться чему-то прикладному, но даже обучение самому бесполезному делу на свете — не бесполезно. Как минимум ты учишься учиться. Закаляешь характер. В твоем же случае — развиваешь силу, гибкость, скорость реакции и координацию. У тебя уже есть все для того, чтобы… танцевать с партнером. Или партнерами.

— Я была права — неожиданно заявляет Сора: — я была права, ты — настоящий сенсей! Это видно по глазам, там внутри — ты старый-старый. И очень усталый.

— Видно, да? — вздыхаю я и чешу затылок: — Ну, мало кто так в глаза заглядывает как ты, Сора-тян.

— Мой род всегда умел видеть человека таким, какой он есть, а не таким, каким его считают окружающие — отвечает Сора: — поэтому я с Кимико-тян… разговариваю. Она вовсе не чудовище, хотя с Риотой не очень вышло, да. Но я вижу, что она не плохая, просто… так случилось.

— А что там случилось то? — спрашиваю я. Наконец-то мне расскажут, что с этим несчастным Риотой произошло и почему от Кимико тут все шарахаются. Только Сора и Такеши с ней нормально общаются, но если вдуматься, то и Сора и Такеши — делают это весьма формально. Интрига, интрига. Сплетни в коллективе — никогда не бывают правдивыми и объективными, но и не возникают на пустом месте. Если суметь распознать субъективную оценку говорящего, поделить сенсацию и смакование подробностей на десять — то можно получить немного объективной информации, доверять которой все равно нельзя. Но и не знать, чем дышит коллектив — крайне опрометчиво. У нас тут нет сформировавшейся иерархии, как в классе, где доминирует Натсуми-тян со своими черно-белыми подружками, а значит надо держать нос по ветру… хотя бы для того, чтобы быть в курсе.

— Что случилось… — начинает было Сора, но в этот момент в «гостиную» вваливаются Нобуо и Юрико. Нобуо уже чего-то жует, комкает в руке обертку и метко бросает ее в мусорную корзину. Юрико — идет за ним, она моргает, увидев нас.

— Привет! — машет нам Нобуо: — уже закончили, да? — он не дожидается ответа, проходит дальше и плюхается на мягкое кресло-грушу перед телевизором. Тут же включает игровую приставку и забывает о нашем присутствии. Юрико — бросает на нас быстрый взгляд, кивает в знак приветствия и проходит к кофе-машине. Заваривает себе кофе и берет вазочку с печеньками. Присаживается рядом с Сорой.

— Будем знакомиться? — спрашивает она у меня: — ты вроде ничего.

— Меня зовут Кента, приятно познакомиться — говорю я и Юрико кивает.

— Я знаю — говорит она: — я — Юрико. Я пою и танцую, жонглирую заведенными бензопилами и факелами, прыгаю в бассейн с высоты и много чего еще. А ты — бьешь людей за деньги?

— Как правило я делаю это бесплатно. Было бы приятно хоть разок получить за это деньги — пожимаю я плечами: — но в целом ты права. Петь… петь я люблю, но не умею. Во! — приходит в голову идея: — Я могу рэп петь.

— Рэп не поют. — говорит Сора машинально, отпивая из чашки. Видит, что я гляжу на нее, тут же отставляет чашку и складывает руки перед собой: — И-извини. Просто обычно там речитатив идет, это скорее читают, чем поют.

— А это идея — тянет Юрико и наматывает свой черный локон на палец: — как раз в твоем стиле, Кента-кун. Ты ж хулиган и все такое, тебе пойдет…

— Никакой он не хулиган! — яростно защищает меня Сора: — Он на самом деле… — тут она затыкается, закрывает рот с такой силой, что мне кажется, что слышу, как у нее зубы клацнули. Молодец. Не знаю, что она там хотела про меня сказать «на самом деле он — утонченный и интеллигентный человек» или «на самом деле он еще хуже», но не сказала и то хлеб.

— … — Юрико смотрит на Сору, потом на меня и ее рот открывается буквой «О».

— И это не то, что ты сейчас себе думаешь! — твердо заявляет Сора, уверенная, что этим заявлением закрывает тему. Я мысленно качаю головой, внешне поддерживая покерфэйс. Надо сказать, что с поддержанием покерфэйса у меня такие же сложности, как и у Соры — с умением врать людям в лицо. Она у нас женщина-самурай, а эти совсем как скифы у Геродота, с детства обучены скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. В свою очередь играть лицом чувства или отсутствие таковых — не приучен. Станиславский мне бы даже утку за собой не доверил выносить. Нет, ну я пытаюсь, конечно, но актером мне не быть, тут нужно предварительное убеждение себя до степени слияния лжи с реальностью, а сейчас времени у меня нет. И я чувствую, что прямо на моем покерфэйсе, на моей маске безэмоциональности начинает дергаться левое веко. Самое дурацкое в этой ситуации то, что нам с Сорой и скрывать-то нечего, но как только она начала что-то придумывать, как вдруг и у меня все задергалось, а у Юрико появились обоснованные предположения. Она смотрит на меня, потом на Сору.

— Аматэрасу — вздыхает Юрико: — да что вы в самом деле. Я ж все понимаю, не маленькая. Ну нравитесь вы друг другу и чего? Просто я не понимаю, что тут скрывать, когда нас двадцать четыре на семь снимают. Что бы вы ни натворили друг с другом… — ее глаза расширяются, и она прерывается. Какая-то идея приходит ей в голову. Она краснеет.

— Ты! Ты вот о чем сейчас подумала, а?! — требует немедленного ответа Сора, девушки-самураи прямолинейны и отступать не в их духе. Как там «я же вижу, что ты что-то плохое про меня думаешь!»

— Душевые кабинки! — говорит Юрико: — Я только сейчас поняла! Там же камер нет, вы это в душевой кабинке делали!

— Что?! — раздается голос и это вовсе не мой голос и даже не Соры. Голос раздается от дверей. У дверей стоят Эйка-тян и Дездемона с Такеши. Сзади них высовывается голова Кимико.

— Не было такого! — тут же отрицаю я: — Не в душевой кабинке!

— Неправда! — присоединяется ко мне Сора.

— Обалдеть — говорит Дездемона и лыбится, упирая руки в бедра: — так он у нас не только морды бить, а еще и по девкам специалист! А от тебя, Сора, не ожидала! Но все равно — молодец! Поздравляю!

— Молодцы оба! — хлопает в ладоши Эйка: — вот у нас и первая парочка появилась! Там в душевой этим вот заниматься не тесно? Я бы и сама… да не с кем тут… один заучка, второй нарцисс.

— Да в пень тебя, старушка — откликается Нобуо: — я не нарцисс! Я просто умею за собой ухаживать!

— В свою очередь возражаю против определения «заучка» и поздравляю Кенту-куна и Сору-тян с началом отношений — говорит Такеши. Мне он сразу начинает нравится. Зануда зануду издалека видит, вот. Прямо охота вскочить, поклонится и выдать в ответ что «слухи о имеющемся между мной и Сорой-тян коитусе и/или иных действиях, носящих сексуальный характер — являются ложными и неверными, явным преувеличением, не имеющем отношения к действительности. Тем не менее выражаю благодарность за поздравления, хотя и полагаю их неуместными». Думаю, что в этом случае Такеши понял бы что мы с ним на одной волне. Вообще Такеши мне нравится, он спокоен и всегда говорит понятным языком о том, чего хочет. Правда его внешний вид заставляет желать лучшего, эта вот безрукавка-свитер с ромбами поверх рубашки… такое ощущение, будто это он столетний дед а не я. Ну, да ладно, в конце концов он мужчина, а мы можем себе позволить…

— Зануда! — пришлепывает его ярлыком Эйка, подходя к нашему столу и нависая над ним всеми своими сантиметрами, она коротышка и сейчас явно наслаждается ситуацией: — Ну, рассказывайте, молодые, как у вас это получилось? И насколько вы уверены, что ваши похождения завтра не будут выпущены дополнительным тиражом без цензуры? Я бы посмотрела, раз уж все равно все увидят.

— Эйка-сан! — возмущается Юрико, все еще красная: — Нельзя же так! Это… это же интимное!

— Интимное оно если они этим дома занимаются, а на шоу — это уже общественное — парирует Эйка: — а что нам еще обсуждать? Как Барби нам репетицию завалила или как Нарцисс два часа занимал гримерку в павильоне?

— Я был там двадцать минут! Двадцать минут! И там есть другая гримерка! — взревел Нобуо с места, не отрываясь от игры в какой-то шутинг: — Я стараюсь быть дружелюбным, но вы меня доведете!

— Все такие нежные… — пожимает плечами Эйка: — так что у вас там? В каких позах и сколько раз? А кто в вашей паре Эс, а кто Эм? И… может все-таки попросите у администрации отдельную спальню?

— Не было ничего! — хлопает по столу Сора, а ладошка у нашей девушки прочная, с мозолями от рукояти синая или боккена, сама рука — сильная, хлопок оглушает и кажется, что от него по помещению разносится легкий ветерок. Все замолкают.

— Не было ничего — повторяет Сора: — просто я попросила Кенту-аники стать моим сенсеем и обучить меня его движениям. Ну… после шоу.

В наступившей тишине слышно бормотание Юрико.

— И как я могла это угадать? — задается вопросом она: — Вот как?

В нашей «гостиной» обычно всегда шумно. Хотя бы потому что нас тут восемь человек и всегда кто-то с кем-то разговаривает, кто-то смотрит телевизор, Нобуо вечно играет на приставке, не удосуживаясь надеть наушники или хотя бы приглушить звук, а в те редкие минуты, когда наступает пауза в боевых действиях Нобуо против НПС — слышно, как работает кофе-машина. Однако, как и в Книге Джунглей, у нас есть Водяное Перемирие и это тот час, на который Шика-сан выдает нам наши телефоны. Кстати, даже с выданными на руки телефонами — мы не можем позвонить или общаться в режиме чата — интернета тут нет, и сотовая связь глушится. Так что все что мы можем — проверить сообщения и ответить тем же. Потом, когда телефоны унесут куда-то, где есть связь — наши сообщения уйдут, а новые — будут доставлены. Полагаю, это во имя цензуры и контроля за информацией, ну и чтобы спойлеров не допускать.

Наступает тишина. Каждый на том месте, где его застала благословение связи и информации — сидит в молчании, чего-то там тыкая в телефоне. И я не исключение — сразу же захожу в раздел сообщений. У меня их одиннадцать штук. Одно от мамы — она беспокоится все ли у меня в порядке и инструктирует по форме одежды — дескать у вас там ангары и павильоны большие, постоянные сквозняки, одевайся теплее. И не позорь семью! Как именно не позорить семью не написано, а просто стоять в углу тоже не вариант, мама и сама обычно выбирает скорее проактивные действия, нежели пассивность и закрытость. Потому самый верный вариант — это как у Диснеевской Мулан — производить действия во славу семьи! Да, все эти победить монголов и спасти Китай. Хм… служит ли к вящей славе семьи Такахаси раздевание девушек и битье мальчиков? Или вот удушение Соры-тян? Будем считать, что служит. Прославляет род наш в веках. Спустя столетия, высеченные в граните на стенах Великого Храма Такахаси будут представлены эти сцены — удушения голой Томоко и одетой Соры. И туристы будут ахать и охать, и фотографироваться рядом, а если какая девушка хочет счастья в личной жизни и больших достоинств, распирающих блузку изнутри — то ей надо будет погладить гранитные достоинства Томоко, которые за годы таких вот суеверий будут блестеть, выделяясь на общем фоне.

Я хмыкаю и пишу маме, что все хорошо и что мною уже произведены действия во славу рода и семьи. Спрашиваю, как там папа и Хината, передаю привет.

Следующее сообщение — это фоточка от Томоко. Открываю ее и вижу, что девочки постарались. На фото — Наоми и Томоко. И палец Шизуки. В общем-то обычное вышло бы фото, если бы не парочка нюансов. Во-первых, Томоко у нас без одежды. Вот совсем. Она стоит за спиной у красной как рак Наоми и держит нашего председателя Клуба Экзорцистов за грудь, так, что не видно ее сосков. В свою очередь предплечье Томоко — целомудренно прикрывает ее собственные. Зато Наоми у нас не голая. В смысле — не совсем голая. Она — в красных веревках шибари, связанная методом «панцирь черепахи». И на переднем плане — палец Шизуки, протянутый горизонтально и закрывающий девушкам… хм трусиков на них тоже нет. Есть только палец Шизуки. В целом композиция вроде и не показывает ничего лишнего, но все на грани фола.

В голове возникают красочные картинки, как они все это снимали, сколько было дублей и как умаялись… и я остро жалею что меня с ними рядом не было. Жалко же.

Подпись к фото гласит что без меня скучают, что Наоми совсем от рук отбилась и некому ее связать да наказать как следует, что сама Томоко тоже считает себя от рук отбившейся и заслуживает наказания, возможно не такого жесткого как Наоми, но все же. Что же касается Шизуки, то о ней она ничего плохого сказать не может, потому что та учится ножи метать в помещении Клуба, а это так приятно и бодряще, когда рядом с тобой ножики летают. И вообще, о Шизуке только хорошее, потому что она, Томоко — все еще моя рабыня, а если Шизука в ней лишних дырок понаделает, то кому такая рабыня нужна будет? Не, не, не, все свои технологические отверстия Томоко будет беречь и по возможности не добавлять не предусмотренные природой. И… не позорь наш Клуб, вот.

Я улыбаюсь. Я пишу ответ. Что скучаю тоже. Что фотография вышла — просто шик и теперь я всю ночь спать не буду, представляя, как вы ее делали. Что я рад за технологические отверстия Томоко и обязательно накажу и ее и Наоми как только выйду за пределы этого информационного концлагеря. Что по моим расчетам будет уже на следующей неделе. Люблю, скучаю, жду встречи.

Еще сообщение — от Шизуки. Та пишет, что «эти» совсем уже распоясались и пробуют тут проводить ритуалы без меня. Друг с другом. И что она, Шизука будет себя беречь для будущего избранника и семьи. И что «эти» пытаются ее соблазнить своими жировыми отложениями, но она, Шизука — кремень и никогда… сообщение прерывается. Интересно, что с Шизукой случилось?

Пишу ответ. Короткое «молодец!» и эмодзи с большим пальцем, поднятым вверх. Оргии я одобряю. Если они все безопасно проводят, без третьих лиц и между членами клуба — все замечательно. Вернусь — проверю. В голове возникает картинка связанной Наоми, Томоко в чулках сеточкой и кожаном бюстгальтере и Шизуки с плетью в руках. И я такой — с планшетом в руке, отмечаю галочкой пункты для проверки, делаю замечания и «да не умеете вы! Отойди, дай я покажу!»

Фыркаю от смеха. Рядом фыркает Сора. У нее в телефоне тоже что-то забавное. Мы обмениваемся взглядами и снова опускаем глаза в телефоны. Каждый в свой.

Сообщение от Натсуми. Голосовой файл, который надо скачать и перенести в диктофон. Ай да Натсуми, ай да умница. Да, тут никого из знакомых нет и только твой голос будет со мной в ночной тишине, благо наушники я достал — попросил у Шики. Скачиваю файл, чтобы насладиться голосом Натсуми позже, когда вокруг меня не будет гостиной и остальных участников. Как сказала Юрико — «это интимное». Надеюсь Натсуми-тян верно понимает политику партии и правительства и на этой записи она рассказывает какого цвета на ней трусики и прочие непристойности. Может даже что-нибудь из разряда «а сейчас мы с Мико сидим в моей ванной и я намыливаю ей спинку… передай привет Кенте, Мико-тян… а теперь мы будем намыливать не только спинку… не вертись, Мико-тян!».

Пишу сообщение для Натсуми. Пишу, что получил ее запись и уже оценил саму идею. Пишу, что искренне надеюсь на эротические фантазии в записи и если их нет — предлагаю ей задуматься над таковой возможностью. И это все только потому, что мы сейчас на достаточном расстоянии и она не сможет заехать мне в ухо за такие вот предложения. Манипуляторша.

Следующее сообщение. От Хинаты. Она пишет, что я — бака, потому что… потому что бака, вот! И что она за меня болеет и все в ее классе… да что там — в ее школе — будут за меня голосовать! Файтин! Гомбарэ! А еще, что Айка хотела выслать неприличную фотку, но она, Хината, грудью своей встала на защиту моей целомудренности и невинности и лично отредактировала «это безобразие». Следующим сообщением от нее было фото Айки в купальнике. Ну как в купальнике — я предполагаю, что в купальнике, потому что ниже шеи все на фото было заблюрено и размыто до степени полной невозможности отличить части тела Айки-тян от окружающего ее пейзажа. Хмыкаю. Пишу в ответ что ценю заботу и что сама она бака и что голым телом Айки меня не напугать, пусть высылает. И за родителями пусть присмотрит, как у них дела. Беспокоюсь я.

Еще раз разглядываю фото Айки, отмечая, что та выросла вполне симпатичной и есть какая-то изюминка в ее гордо вздернутом носике и таком взгляде свысока. Растет готовой хищницей, готова рвать и метать, и отстаивать свое место под солнцем. Жаль, что ниже шеи Айку от пейзажа не отличить, на этом шоу парню нужна вся помощь в сборе материала для мастурбации, какая только возможна. Так сказать, чтобы переносить тяготы и лишения…

Я фыркаю от сдавленного смеха вслух. Сора поворачивает голову и находит меня взглядом.

— Ты чего? — спрашивает она у меня: — что там?

— Подружка сестры фото отправила, но на фото ничего кроме головы — отвечаю я: — так сказать минус в список.

— Какой список? — моргает Сора: — у тебя список есть?

— У каждого парня есть список — уверяю я: — мастурбационный. То есть такой, где у тебя разложены объекты для сексуальной объективизации. В порядке снижения важности,

— Ты… ты этим занимаешься?! — брови у Соры-тян взлетают под кромку волос, и я вздыхаю.

— Конечно я этим занимаюсь. Не буду оправдываться в стиле «все этим занимаются», но вообще-то так и есть. Занимаются этим все, просто никто про это не говорит. — отвечаю я: — Но мне от народа скрывать нечего, крокодил, крокожу и буду крокодить!

— Как-то это… неприлично — говорит Сора, начиная краснеть: — ну… говорить об этом.

— Ага — отмечаю я ее легкое покраснение и прочую физиомоторику лица: — ну вот у нас и есть тема для первого урока.

— Н-но…

— Между прочим стыд — это порождение социального страха перед порицанием группой твоих действий. Как правило. Стыд — это форма страха. Интересно, что быть бесстрашной — почетно, а быть бесстыжей — уже как-то не очень, нэ?

— Так и есть — кивает Сора: — я бы не хотела… быть бесстыжей.

— А придется — пожимаю плечами я: — недаром говорят, что все сокровища мира лежат по ту сторону твоего страха. Так и тут — все, чего ты хочешь достичь — всегда лежит по ту сторону твоих собственных ограничений себя. В данном случае — по ту сторону твоего стыда.

— Я ничего не боюсь — говорит Сора, встряхнув своими длинными, черными волосами: — но как же стыд? Это — важно! Стыд предательства удерживает от совершения предательства! Стыд поражения движет воина вперед!

— Не, это неверно — машу рукой я: — вот смотри, как говаривал старина Фрейд, мы делаем все либо из-за страха смерти, либо из желания продлить себя, то есть — желания секса. Упрощая все можно свести к позитивному и негативному стимулу. Можно действовать из страха. Страха поражения, страха неудачи, страха осуждения, страха что тебя уволят, и ты помрешь на улице в канаве от голода. А можно действовать из любви. Любви к близкому человеку, к своей семье, к своей работе, к своей родине. Но как правило те воины, которыми движет страх — проигрывают и ты знаешь об этом, верно?

— Ээ… да. — соглашается со мной Сора: — трус долго не живет. — я развожу руками. Вот за что мне нравится Сора — она не будет цепляться за формулировки и неточности в них, не будет отстаивать точку зрения, если видит, что неправа. Она умеет проигрывать и это подкупает. Прямая как палка, резкая как взмах меча, но в то же время — правильная. Такая как она никогда не нарушит своего слова и жестче всего спросит сама с себя.

— Вот видишь. — говорю я: — А значит нами не должен руководить страх. Или стыд. Только любовь… ну или иной позитивный стимул.

— А если я не испытываю страха, а хочу голову кому-то проломить боккеном? — задается вопросом Сора: — Это я тоже из любви? Из позитивного стимула?

— Если нет страха — значит любовь. В данном конкретном случае — любовь к проламыванию голов боккеном. Или к проламыванию чьей-то конкретной головы. Оставим в стороне моральный аспект, равно как и уголовное законодательство… с точки зрения мотива все именно так.

— Хм. — задумывается Сора и вскидывает голову: — Хорошо. Я поняла… сенсей. Что надо делать?

— А ты быстрая — удивляюсь я. Вообще Сора меня поражает, она как будто и не девушка вовсе, а рациональный человек в теле девушки. Да, это две больших разницы, как говорят в Одессе. Девушки бессознательно кокетничают в любой ситуации, а уж «умные разговоры с мужчиной» — это и вовсе поле битвы для их воспаленных умов. А Сора — реально слушает и делает выводы. С первого раза! Чудо, не иначе.

— Ну так? — в глазах у Соры — нетерпение. Предвкушение. И энтузиазм. Гремучая смесь. Где-то там, вдалеке, в самой бездне ее глаз — вспыхивают уже знакомые искорки.

— Хорошо — сдаюсь я: — давай поговорим об этом. Как часто ты мастурбируешь и что при этом представляешь?

— Я?! — лицо у Соры резко вспыхивает красным: — Да я никогда… вот еще!

— Ну вот это и будет твоим домашним заданием — а ты попробуй — прищуриваюсь я в стиле Доброго Дедушки Ренина. Мне бы еще броневичок, куцый пиджак, кучу полуголых девиц, обмотанных пулеметными лентами вместо одежды, Томоко в кожаном бюстгальтере и с маузером, Наоми за пулеметом «Максим» и Шизуку с шашкой вместо ножика — и готово! «Сексуальная революция, о которой так долго говорили большевики — свершилась! Ура товарищи! От каждого по способностям и каждому по потребностям. Долой буржуазную ревность и собственничество, пролетарии всех стран — соединяйтесь в оргии!»

— Как — попробовать?! — никогда еще девушка-самурай не была в таком ужасе, по глазам вижу.

— Ты не знаешь — как? — красная Сора мотает головой в отрицании любых знаний по предмету. Бедненькая, не знает что с собственным телом делать. Сюда бы Наоми… кстати, она ж тоже перфекционистка, ей полезно будет расслабиться немного. Надо будет их познакомить, ага.

— Тут ничего сложного — посмотри в интернете — начинаю было я и осознаю, что сглупил. Интернета тут нет. Информационная блокада, помнишь? Я вздыхаю. Сора вопросительно смотрит на меня, она-то понимает, что я затупил, что искать в интернете у нее не получится. С другой стороны, обучать взрослую девушку мастурбации — это ходить по охрененно тонкому льду, там недалеко и до «а давай я тебе все остальное тоже покажу, пока мы все тут без одежды». И не то, чтобы я этой части боялся, скорее я на нее надеюсь, но, блин, секс с неофитом, да еще и с девушкой тотчас задействует все механизмы природного импринтинга, а как результат — у нее могут начаться все эти романтические чувства. Учитывая то, что я не собираюсь останавливаться в своей просветительской деятельности на одной девушке, эти вот романтические чувства могут стоить мне проломленного черепа. Ай, к черту благоразумие, красивая девушка просит о помощи в деликатном вопросе, когда я отказывал барышням в беде?

— Хорошо — говорю я: — ты про пестики и тычинки знаешь? Вообще о процессе размножения?

— Вот не надо меня за дуру держать! — вспыхивает Сора: — Все знаю!

— Ну вот. Процесс мастурбации — это фактически имитация полового акта — поясняю я: — с фантазиями и всем таким. Тебе главное начать изучать свое тело и его потребности, неправильных ответов тут нет. У каждого здесь свой подход. Все довольно индивидуально. И кстати — это будет очень полезно.

— Полезно?

— Проводили такой эксперимент — доводили до хронического стресса орангутанга. Бедное животное били током, обливали водой, не давали спать и все такое. Так вот, в своем обычном состоянии орангутанг мастурбировал три-четыре раза в сутки. Но во время стресса — до семидесяти пяти раз в сутки!

— Ого — бормочет Сора, впечатленная орангутангом.

— Во время этого выделяются многочисленные гормоны, снимающие стресс, обезболивающие и дающие разрядку утомленной психике — говорю я: — попробуй, это полезно. Потом поделишься опытом.

— Ээ… — зависает на некоторое время Сора, потом вскидывает голову с решительностью во взгляде: — будет исполнено, сенсей!

— И это я только второй день на шоу — говорю я сам себе: — с ума сойти. Что же дальше будет?

— Время! — говорит Сора, кидая взгляд на часы: — Скоро телефоны отберут!

— Ай, точно! — я поднимаю телефон и проверяю следующее сообщение. Сообщение с незнакомого номера, вложена фотография. Жду, пока загрузится и… вот она Айка-тян, уже без блюра и пискелей, где-то на пляже в довольно смелом купальнике.

— Хм. — говорю я. Айка-тян молодец, достала мой номер и втайне от Хинаты все-таки прислала мне свое фото в купальнике. За волю к победе — заслуживает отдельного места в списке.

Все хорошее рано или поздно кончается, и вошедшая Шика-сан с извиняющимся видом собрала у нас телефоны в черный пакет. Нобуо долго не желал отдавать телефон, уверял что ему нужно с документами ознакомиться, а в комплексе все равно сотовая связь не работает и какая разница — у него телефон или нет. Но в конечном итоге сдался и опустил свой смартфон в черный пакет, как и все остальные.

— Смотри-ка — толкает меня в бок Эйка, кивая на Такеши. Я озадачиваюсь. Сперва тем, что мы с Эйкой уже в таких отношениях, что меня можно локтем в бок пихать, обращая внимание на окружение, а уже потом — видом Такеши. Таким его я ни разу не видел. Я в принципе Такеши-куна видел не так уж много раз и назвать себя знатоком внутренних течений Такеши-куна я не могу. Однако до сих пор он всегда вел себя очень ровно и правильно. Вот, правильное описание — ровно и правильно. Словно робот-андроид высшего толка, такой, чтобы не вызвать эффекта Зловещей Долины, но в то же время еще не достигший совершенства в сходстве с человеком. Похож на человека, очень похож, но ощущение что ты общаешься с куском пластика не проходит. Когда приходится близко общаться с Хироши — тоже возникает ощущение что рядом с тобой не человеческое существо, но под его кожей прямо-таки ощущается пусть чуждый, но все же биологический разум. Вроде как злобного хорька скрестили с Чужим и присыпали Евангелием сверху. А вот Такеши — он был похож скорее на робота модели «хороший мальчик», носит теплую вязаную безрукавку с ромбами на ней и играет на скрипке.

Тем страннее видеть модель «Хороший Мальчик Такеши» серийный номер 001 бис — в таком вот состоянии. Такеши был просто раздавлен. У меня покерфейс не получается, а уж на его лице и вовсе отчаяние было написано. И да — слезы на глазах. Набухают слезы и начинает дрожать нижняя губа, мелкой такой дрожью.

— Ну вот — говорит Эйка: — первая жертва писем из дома. Сейчас пойдет в туалет реветь.

— Воин не должен показывать своих слабостей — кивает Сора: — это логично.

— В самом деле… — говорю я. Согласен я с Эйкой и Сорой — не показывают мужчины своих слез и слабостей, но это не значит, что у нас их не бывает. Просто ревущий в истерике мужчина — зрелище отвратительное и непривлекательное. Поймите меня правильно, я и от девушек в таком вот состоянии не в восторге, но некий сексизм в этом вопросе все же присутствует. Мужики не плачут! Они могут орать, проклинать, рычать, ворчать, рыгать, блевать, драться и кусаться, но не плакать. В состоянии депрессии мужик сломает стол и трахнет кого ни попадя, лишь бы биологический вид и пол соответствовал, найдет себе компанию здоровенных бугаев и устроит с ними безобразную драку, потом с ними же нажрется до состояния риз, но реветь не будет. Мужик — это потное, вонючее и волосатое существо, которому все эти ваши депрессии неизвестны в принципе. Чтобы впасть в депрессию ему сперва нужно себе отрастить что-то хрупкое и тонкое внутри себя, а у него внутри все такое вот — выжигается алкоголем и травится никотином. И умирает в жутких мучениях. У мужика вообще жизнь проста и цели ясны — мужика ударить, девушку — трахнуть. Все. Красота.

На секунду я задумываюсь о том, что пора бы и мне повзрослеть и перестать объективизировать женщин как сексуальные объекты, а мужчин — как объекты для битья. В конце концов, надо больше сотрудничать с людьми и возможно даже найти ответ на Самый Главный Вопрос Вселенной, Жизни и Всего Такого.

В этот самый момент Такеши начинает плакать. Натурально реветь коровушкой, слезы разве что ручьем из его глаз не льются, последний раз я такое на арене цирка видел «Клоуны Бим и Бом» и специальная резиновая груша, на которую нажимаешь и струя из очков, как будто плачешь.

Я оглядываюсь. Все молча смотрят как Такеши ревет, размазывая слезы по лицу руками и всхлипывая. Все-таки сильно тут уважение к частной жизни и все это отношение «не лезь не в свое дело, не мешай людям». Ревет парень прямо в центре гостиной, на шоу, позорится, а окружающие — замерли соляными столбами. Вообще у меня тоже мелькнула мысль что не мое это дело, и вообще «хорошим мальчикам» надо бы опыта в этой суровой жизни набираться. А самый лучший опыт — это когда сам через всю грязь и говно проходишь. Как там у Черчилля — мне нечего вам предложить, кроме боли, пота, крови и слез. Мужчина должен сам пройти через огонь, воду и медные трубы… прямо вот в грязи и крови искупаться по глотку, хапнуть говна жизни, так сказать. Как там — за одного битого двух небитых дают. Так что ты можешь учить салаг жизни, тренировать их держать оружие и помогать укладывать рюкзак, но в бой каждый идет сам. И свою порцию дерьма каждый хлебает в одиночку. Так и получаются из салаг ветераны. Только так.

— Может подойдешь к нему? — говорит мне Эйка: — а то прям неудобно… — я бросаю на нее взгляд. Она стоит и прижимает руки к груди, искренне переживая за ревущего Такеши. Первая реакция — конечно же спросить: «А чего ты сама не пойдешь?», но я примерно понимаю — чего. Опять все эти межполовые интриги. Девушка может подойти к парню только если … и тут целый список условий. Не думал, что Эйка-тян у нас сильно такие вот вещи соблюдает, но сейчас момент эмоциональный, так что в этот момент может Такеши-кун и импринтинг словить, привязаться к Эйке… или она к нему. Что меньше всего надо в таких вот условиях. Эйка полагает что лучше если к Такеши подойдет и успокоит его — такой же парень, как и он сам.

Конечно, тут тоже существуют риски, мало ли что подумают во всей префектуре и … но мне-то плевать. Я делаю несколько шагов и кладу руку на плечо Такеши. Понимаю, что тот совершенно правильно делает, что носит эту свою вязанную безрукавку — плечи у него тонкие и хрупкие, как у птицы. Сожми посильней и — хрусть!

— Такеши-кун — говорю я, заглядывая в его покрасневшие от слез глаза: — возьми себя в руки! Потом стыдно будет. Нас и так вся префектура в записи будет смотреть… послезавтра.

— Но… — всхлипывает Такеши: — но!

— Такеши-кун, ты же мужчина… — увещеваю его я. Понимаю, что от этой фразы несет сексизмом за версту, но чем богаты — тем и рады. Надо выводить человека из истерики, а то у нас тут скоро все в слезах будет, вон у Эйки-тян уже глаза покраснели, сочувствует.

Я встряхиваю Такеши, гадая, что же могло произойти — девушка его бросила или мама что-нибудь не то написала? Все-таки слово может быть и оружием, и лекарством, и инструментом, да чем угодно. В начале было слово и Хироши-кун точно знает это и в совершенстве этим пользуется. Впрочем, иногда слов недостаточно. В конце концов Такеши — мужчина, а что нужно мужчине, как не твердая рука его товарища и брата? Потому я встряхиваю его жестче и кажется, слышу, как клацают его зубы. Во все стороны летят его слезы.

— Отстань! Отойди! — пытается вырваться из моих рук Такеши, но это ему не удается, держу я крепко: — Прекратите вы все! — я разжимаю руки, и он убегает из «гостиной». Хлипкий какой-то у нас Такеши… таких в прошлом детстве называли малахольными.

— Неловко получилось — говорит Эйка, глядя ему вслед: — неудобно как-то…

— Как сумел — развожу руками я. По-хорошему надо было Такеши прописать проверенный веками и освященный традициями чапалах прямо в щи. Такой, чтобы в голове зазвенело. Не кулаком, а именно ладонью. Кулаком можно и покалечить хорошего мальчика Такеши, а вот ладонью — самое то, чтобы человека в чувство привести. Не раз и не два сам пользовал, бывали случаи, особенно после первых… мероприятий. Да и меня когда-то так же в чувство привели… сразу мозги прочищает. Однако мы все еще на шоу, а я за сегодня уже прославился насильственными действиями и раздавать пощечины направо и налево я поостерегся. Не говоря уже о том, что и для имиджа Такеши могло в минус сыграть. Хотя что именно тут в минус, а что в плюс — я лично не знаю. Эйка-тян, наверное, знает. Или Нобуо. Вот Шика-сан, наш менеджер точно знает и точно не скажет. У нее инструкция и она мне даже телефончика Бьянки-сан не дала, хотя знает. Я ей обещал, что не расскажу никому, но Шика у нас кремень.

— Слабак — протягивает из своего угла Нобуо: — а еще в очках. — и он отжимает паузу и продолжает расстреливать зомби из пулемета.

— Удивительно — говорит Дездемона: — у нас еще один срыв. А шоу уже идет. Заменять его не будут. Жалко парня. Хороший такой.

— Такеши-кун — старательный и всегда корректный — добавляет Сора задумчиво поднимая глаза вверх: — что могло его так задеть? Наверное, дурные вести из дома.

— Наверное — говорю я и мне становится немного стыдно. У парня горе там, кто-то из близких умер, или там в больнице с раком, сифилисом и ВИЧ лежит, а я его трясу под микитки. Не дело так. Вот у меня — не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, но если что с моими будет — тоже поди сопли распущу, правда в сторону отойду, чтобы рожу не светить, но в грусть-печаль впаду конкретно. Вот нельзя о таком думать, у нас дома и так проблемы, отец без работы, семья без дохода, ресурсов на три месяца, если жить как жили. А ведь говорят — пришла беда, отворяй ворота, нет, так думать не буду, так думать нельзя. Лучше буду думать, как евреи, те, как чашка разбивается — говорят, что маленькая неудача или большая неудача — равны по значению. И если у тебя произошла маленькая неудача — значит не будет большой. Значит будет удача. Вот так и буду думать. А дурные вести из дома — это серьёзно. Мы тут и так оторваны от родных и близких и потому каждая весточка прямо на вес золота. Современная молодежь вообще привыкла на связи двадцать четыре на семь быть, для них отсутствие телефона — это прямо стресс.

Так что надо найти его и посочувствовать. Чувствую я конечно, внутри некое сопротивление, дескать все-таки он парень, а парни должны быть, сука, сильными и должны сами со своими проблемами разбираться. Но с другой стороны это ж оголтелый сексизм, а я людям вокруг помогаю не потому что рассчитываю их потом трахнуть… или потому? Вот если бы Томоко была не девушка, с ее огромными, доверчивыми и беззащитными глазами и упругими достоинствами, если бы тогда в кладовой для спортивного инвентаря гнобили бы парня — я бы прошел мимо? Я запускаю в глубины своей черной-пречерной души батискаф с таким запросом, представляя, что вместо сжавшейся в комочек Томоко стоял бы Такеши. И понимаю, что нет, не прошел бы. Возможно потом не стал бы его раздевать догола и, наверное, пропустил бы мимо ушей намеки на суицид. Но в тот конкретный раз мимо бы не прошел. Ну и что — говорит мне мой внутренний государственный обвинитель, ну и толку от этого? Да, ты бы вмешался раз, но если бы Томоко была бы мальчиком — то этого мальчика бы потом вылавливали из-под моста Влюбленных Парочек, раздутого от гнилостных газов и поеденного рыбами. Так что не надо тут мне на заборе фигвамы рисовать, товарищ обвиняемый. Ты просто заботишься о своих будущих половых партнерах. У тебя же цель не просто к ним в трусы пробраться, но еще и в мозги, и в душу, сделать так, чтобы они остались с тобой, с кем бы они ни были. Верно? Верно. Ты же свою секту собираешь, думаешь я не вижу? Ты можешь обманывать кого угодно снаружи — маму, Хинату, Нобу-сенпая, своего отца, Томоко, Наоми, Шизуку и Натсуми, можешь говорить, что «просто помогаешь людям», но почему-то все эти люди — исключительно симпатичные девушки. Вот у нас в классе есть девушка по имени Нэму, знаешь? Не знаешь. Потому что она — толстая. И все. Этого достаточно, чтобы в сферу твоих интересов не попадать. Конечно, Кента-кун крутой, Кента-кун никого не боится и всем помогает… но как же это жалко. Ты же старше их, ты же мудрее. Это все равно, что в песочнице с детьми за совочек с песком конкурировать, конечно среди детей ты всех круче. Как ты воспользовался своей силой, своим знанием? Просираешь дни в комфортном ничегонеделании, гордишься собой, нагибая школьников и совращая школьниц? Тебе дан еще один шанс, а что ты сделал — по-настоящему? По серьезному? Говно ты а не человек.

— Протестую — говорит внутренний адвокат, вставая и поправляя галстук: — а что вы хотите, чтобы он делал? Мир спасал? Так это бесполезная затея и опасная для окружающих. Все спасение мира как раз с создания своей секты и начинается. Он и так использует свою силу во благо… старается. Никого не убил и даже секса ни с кем не было, хотя шансы у нас были, знаешь же. И потом — не помогать человеку только потому, что это симпатичная девушка — тоже сексизм и тоже неправильно. Так уж получилось, что вокруг такие вот девушки и проблемы как правило у них возникали. Но! Но уважаемый оппонент забывает о Дзинтаро. Да, Дзинта-кун не девушка и уж видов у нас как бы с ним переспать — нет никаких. Тем не менее — мы ему помогли. И не раз в общем-то.

— Ой, закатывает глаза государственный обвинитель, да знаю я про вашего Дзинтаро. Первый раз вы Томоко помогали и мысли у вас о его благополучии не волновали. Да и второй раз, когда поколотили его — тоже без мыслей о его благе, хотя — признаю, мысль отозвать его в сторону в третий раз была продиктована заботой и о его имидже, но в первую очередь — о своем покое. Кента просто хотел накидать ему втихую и потом сказать, чтобы тот отстал от него, и в то же время чтобы в школе не знали. Вот что руководило нами. Это вот Дзинта проявил себя с лучшей стороны — даже попытался нас защитить, чтобы А-кун не избил. И домой потом принес. И от стаи Натсуми защитить пытался… безуспешно, конечно, куда ему, но пытался. Вот он, кстати — к Кенте лучше относится, чем Кента к нему. Без всякой выгоды. И ошибки свои признает, пусть сперва и повел себя не очень. Вот у него есть моральный компас, а у этого…

— Ладно, говорит адвокат, ладно, что ты хочешь сказать? Говори уже и покончим с этим.

— Что я хочу сказать — разворачивается его оппонент, я хочу сказать, что ты, вернее — мы, то есть Кента-кун со всеми его тараканами — жалкая и эгоистичная тварь.

— Как-то резковато. Но, наверное, правда — соглашается с ним адвокат и я мысленно возмущаюсь — уж ты-то должен был меня защитить!: — Тяжелый процесс — пожимает плечами адвокат: — что я сделаю, если ты — сволочь и действительно все делаешь только для того, чтобы либо потешить свое самолюбие, либо обеспечить себе сексуальную партнёршу в будущем, либо и то и другое. Ты же как змей, вползешь в душу и останешься там «добрым старым другом», который время от времени трахает бедных девушек, чью душу ты отравил. Тебе же это надо, Макиавелли ты наш. Власть над людьми, но не та власть, которая может быть навязана силой или куплена за деньги, нет. Ты хочешь иной власти — ты хочешь владеть сердцами людей, ты хочешь управлять ими, но так, чтобы они сами хотели исполнять все твои желания… слава богу что ты ленив… таких как ты на кол надо сажать. И сжигать потом. А пепел в хранилище радиоактивных отходов запечатывать в саркофаг бетонный.

— Точно — подхватывает государственный обвинитель: — у него новый шанс, новая жизнь, весь опыт прошлой жизни, а он — чижика съел! Школьниц он соблазняет! Охренеть, видели бы тебя твои знакомые из прошлого… ты что, старый?

— Да пошли вы — говорю я им: — пошли вы все. У меня была жизнь и я ее прожил как хотел. Есть новая и ее я тоже проживу как хочу… но насчет сексизма вы правы. Неправильно помогать только симпатичным девушкам, спасибо, что глаза раскрыли. И неверно рассчитывать на благодарность… так я и не рассчитываю… ну, почти. Что касается секты и Клуба — тут я согласен что палку перегнул, но казалось, что оно, само собой. Впрочем — согласен, сволочь я. Вернусь в школу — разгоню клуб и объясню девушкам за тоталитарные секты, а то у меня едва «Аум Синрике» не получилась. И там уже заживу по-настоящему, хватит в песочнице возиться. Но сейчас… сейчас надо Такеши-куна спасать.

Где умный человек прячет лист — спрашивал отец Браун над памятником погибшим солдатам и ответ на этот вопрос у нас есть. Мы знаем, что сделал бы умный человек. Но вот что сделает дурак, предсказать невозможно. Вот возьмет сейчас и прыгнет с крыши… хотя какие крыши, мы же на студии, тут только с павильона прыгать, там довольно высоко, но туда попробуй заберись. Я рывком открываю дверь в нашу «пацанскую» комнату. Пусто. Заглядываю на верхние полки, под кровати — тоже пусто. Остается только душевая. Там камер нет — в теории. Убежден, что есть, только об этом не говорят. Или у меня паранойя?

Иду в душевую, по дороге размышляя, что принцип Бритвы Оккама предполагает что никаких камер в душевых не установлено, а было бы установлено — обязательно бы вскрылось, крик-шум-скандал, кое-кто из участников несовершеннолетние… а вот микрофоны там установить сам бог велел — так и соблазна у технического персонала слить фотки голых участников нет и психологам есть над чем поработать. Уверен, что в студии есть психологи, правда задача у них диаметрально противоположная той, которая перед врачами обычно стоит. Их задача — не сгладить истерику и предотвратить конфликт, а наоборот — обострить все до предела. Что за шоу без драмы?

Вхожу в раздевалку. Шкафчики открыты, в одним из них — стоит обувь Такеши, белые кроссовки. Больше ничего. Воображение послушно рисует как он принимает душ полностью одетый и босиком.

Вообще-то у нас душевые без признаков разделения по полу, просто запирается дверь и все. Из раздевалки — четыре двери, три открыты, а за четвертой — льется вода. Прислушиваюсь. Кроме звука льющейся воды — ничего не слышу.

— Такеши! — повышаю я голос. Прислушиваюсь. Только вода. Стучу в дверь. Что этот идиот может с собой сделать? Может вены вскрыть, например. Если грамотно сделает, то времени на спасение идиота совсем мало — минут пять. А если додумается бедро себе надрезать — то и вовсе нет. Но бедренные артерии расположены довольно глубоко, и никто из суицидников себе бедра не режет, рука дрогнет. Потому как чтобы самому себе такой глубокий порез нанести, это надо стальной волей обладать, а уж Такеши такого впечатления не производит.

— Такеши! — я стучу в дверь. Нет, уже не стучу — бью, колочу, ударяю. Дверь сотрясается, Такеши молчит, вода льется.

— Ну… — я оглядываюсь по сторонам. Ничего подходящего, никакого огнетушителя или там скажем пожарного топора на стенде. Придется импровизировать. Мысленно провожу линию на двери — там, где по моим представлениям находится защелка двери. Дверь не сказать, чтобы такая прочная — обычный пластик, да и защелки тоже не от медведя тут. Делаю шаг назад, примериваюсь, выдыхаю — Ха! И с силой обрушиваю прямой удар ногой чуть выше воображаемой линии защелки. Дверь вбивается внутрь душевой кабинки, во все стороны летят мелкие осколки пластика. Не обращаю внимания на это, мой взгляд прикован к лежащему на полу Такеши. Тот лежит в расстегнутой на груди рубашке, с бинтами, виднеющимися в разрезе, в своих черных брюках и да — босиком. Взглядом ищу расплывающиеся пятна крови, лезвие бритвы на кафельном полу, разрезы на руках… или ногах, на шее… но ничего не вижу. Склоняюсь над ним, не обращая внимания на льющуюся сверху воду и быстро проверяю его руки и шею. Чисто. Ноги — проверяю брюки, есть ли разрезы. Нет. Становится холодно и я выключаю чертову воду, которая барабанит по спине и мешает думать. Одежда противно липнет к телу. Я проверяю пульс и дыхание. Жив, чертяка, только сознание потерял… кровь! Вместе с последними струйками воды в сток тянется красная нитка — откуда-то из-под Такеши! Он все-таки… ну засранец, как он себя порезал?! Где?! Неужели все-таки разрез внутренней поверхности бедра? В голове тотчас вспыхивает возможный сценарий — Такеши стянул с себя брюки, идиот суицидальный, разрезал себя там, а потом натянул брюки и сел помирать… а кровь смыла вода…

Пока в голове крутятся вариации на тему «какой же он идиот» — я лихорадочно стягиваю с Такеши брюки, осматриваю его бедра, не нахожу ничего, стягиваю трусы и…

— Так… — говорю я, разглядывая Такеши без трусов. Нет, я мог ожидать всякого. Например, что он себе член отрезал и кровью истекает сейчас. Могло быть? Могло. Бывали такие вот случаи в мировой истории на почве полового помешательства. Или у него могло быть два члена, например. Или такой здоровенный как у звезды adultvideo-индустрии… но вот что никакого члена у Такеши вовсе нет… и что к внутренней поверхности его белых трусов была прилеплена прокладка — я не ожидал.

Такеши открывает глаза и некоторое время смотрит на меня, потом на свои штаны, которые лежат рядом. Потом на трусы у меня в руках. И начинает кричать. Высоким, девичьим голосом. Опять теряет сознание. Как можно потерять сознание во время крика? Наверное можно, я не специалист. Стою над Такеши с ее трусами в руках и напряженно размышляю над дилеммой — надеть на нее трусы, или нет? В конце концов они все равно уже мокрые… менять придется.

Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Потолок тут совсем рядом и мне можно протянуть руку и коснуться пластикового покрытия. В моих ушах — наушники, которые выделила мне Шика в ответ на мою просьбу. И времени от запроса до того момента, когда она протянула мне новенькие затычки bluetooth с зарядным кейсом в упаковке — где-то минут десять прошло. Оперативно работает Шика-сан и как у нее голова кругом не идет, с нашим-то цирком?

Я кидаю взгляд на соседнюю вторую полку, которую сам же занавесил полотенцами и простынями. Палевно, конечно, может возникнуть вопрос — чего тут отгораживаться, если все парни, но у Нобуо такого вопроса не возникло. Он и сам социопат добрый, толком слова от него не услышишь, а Эйка вовсе уверяет что Нобуо только о себе думает. Так что у нашего с Такеши соседа по комнате не было ни подозрений, ни вопросов, ни даже сочувственного кивка в сторону отгородившегося Такеши. Нобуо просто включил ночник, выключил верхний свет и лег спать. Молодец. Чего себе нервы трепать.

В свою очередь Такеши из-за своего импровизированного будуара не показывалась, видимо спит от переизбытка чувств. И ладно, думаю я и нажимаю кнопку на диктофоне. Наконец я и Натсуми остались наедине. В наушниках раздается тихое шипение.

— Запись в лабораторном журнале номер семнадцать тридцать два. Эксперимент продолжается. Зомби-мутанты вышли из-под контроля и захватили большую часть земли. Немногие сохранившие разум вынуждены мимикрировать и маскироваться, чтобы не выделятся из общей массы и иметь шанс на спасение. Зомби коварны и их зловещая стратегия не оставляет человечеству шансов на выживание, я видела, как лучшие из нас сдаются и поступают в институты, женятся, заводят детей и берут квартиры в ипотеку. После нескольких лет такой жизни они сами превращаются в зомби, от человека остается пустая оболочка, которая едва волочит ноги и уже больше никогда не поднимает взгляда от земли. Знаете, как отличить человека от зомби? Человек — смотрит вверх. Он видит небо. Задайте себе вопрос — когда в последний раз вы смотрели в небо? — звучит в моих ушах голос Натсуми-тян и я завороженно слушаю ее. Потому что наступила ночь и Шахерезада начала дозволенные речи, столь же истинные, сколь и поучительные, и достойные быть написанными золотыми иглами в уголках глаз, и выложенными отборным жемчугом на парчовых подушках.

— Вы не видите небо, даже когда смотрите на него — продолжает моя личная Шахерезада и мысль о том, что где-то далеко эта девушка произносила эти слова в микрофон только для меня одного — трогает мои губы улыбкой.

— Вы не видите друг друга. Вы не видите жизни. Вы — зомби в худшей итерации этого понятия, вы — все еще живые, но уже мертвецы. Ваше существование словно след доисторической мухи в куске янтаря — застывший навсегда памятник возможностям. Вы словно механизмы — встаете, идете на работу или учебу, делаете одно и то же, а вечером — ложитесь спать, не понимая, что прошедший день как капля воды похож на предыдущий. Иногда мне кажется, что я вижу других живых людей, настоящих… но как правило я ошибаюсь… — голос замолкает и я слушаю тихое шипение. Когда я уже думаю, что запись подошла к концу и хочу взглянуть на экран, проверить — снова раздается ее тихий голос.

— Я надеюсь, что эта запись найдет еще одного живого человека на этой планете. На звезде печали по имени Тума. Где ты, где ты, где ты Сын Неба? — говорит она и мои глаза вдруг застилают слезы. Чертова девчонка, она читала эту книгу. Пронзительная история, которая должна была быть просто пропагандой лучшего, социалистического образа жизни, а получилась — историей любви, безнадежной, бесконечной и оттого — особенно сильной. Тума, звезда печали, думаю я, вытирая проступившие слезы, все мы слишком долго на тебе жили. Все мы привыкли есть горькие семена лотоса, словно Джон де Граффенрид Этвуд, который объедался лотосом сверх всякой меры: ел корни, стебли и цветы… мы забыли, что рождены для счастья, а не…

Рядом кто-то шмыгает носом. Я поворачиваю голову и вижу в полутьме блестящие глаза Такеши, которая выглядывает из-под импровизированного полога.

— Ты и сам плачешь — говорит она с укоризной. Я вздыхаю. Что есть — то есть. Плачу. И из-за чего? Просто прослушал голосовое сообщение одноклассницы, с которой у меня даже «отношений» в современной трактовке этого слова — нет. Так что, если кто тут и мокрая тряпка, и сентиментальный глупец, так это я. Но в моем возрасте мне позволительно. Наверное.

— Плачу — признаю я, вытирая слезы, которые пролил не по упругостям Натсуми-тян, а по тем чувствам, что всколыхнули ее слова. По темным коридорам коммуналки, по преувеличенно бодрому голосу, раздающемуся из старого динамика, прикрепленного к двум проводам, торчащим из стены — «Говорит Маяк»! По чтению той самой книги в тишине библиотеки, пахнущей так, как и должен пахнуть храм — книгами. Нет, не газетами и журналами, не свежей краской и сенсациями, а временем. Да, так должно пахнуть время, все эти столетия и эпохи. Где-то носятся твои ровесники, лето, купаться, загорать, носится по крышам и заборам. Где-то ждет домой бабушка и у нее уже готовы блины со сметаной и истории что во время войны такого у них точно не было. Где-то ходит и загорелая соседская девчонка, которая, кажется вся состоит из одних коленок, но почему-то при взгляде на нее так охота бежать куда-то, бежать изо всех ног, выкрикивая ее имя. Где-то там есть мои четырнадцать лет, вся жизнь впереди, а я сижу в библиотеке и сердце ноет от сладкой боли, которую я испытываю, закрывая книгу. Где ты, где ты, Сын Неба — звучит в моей душе голос Аэлиты, которая оказалась не комиссаром и заместителем отдела пропаганды в чуждой капиталистической и сословной системе, а просто любящей женщиной. Разве можно ожидать от человека большего?

— А мне говорил — будь мужиком, не плачь — обиженно выговаривает Такеши: — а я… я и не мужик вовсе! А ты — мужик, а плачешь! — и по ее лицу снова бегут слезы.

— Так — говорю я: — прекрати. Ты чего мне тут?

— Того! — отвечает Такеши: — У меня хоть причина есть! А ты! — и она начинает всхлипывать. На секунду я задумываюсь об этичности своих действий и последствиях таковых в далекой перспективе и… ай, к черту!

Наша комната не такая уж и большая, честно говоря — маленькая комната, крохотная, чертовы японцы со своей экономией пространства, у меня тут клаустрофобия скоро начнется. Так что мне не доставило труда просто перелезть со своей второй полки к Такеши (та даже не среагировала) и обнять ее, утешая.

— Хорошо — говорю я, сжимая ее в объятиях: — хорошо. У меня и правда нет причины плакать, это так… вспомнилось. А у тебя — есть. Хочешь рассказать? — Такеши отрицательно мотает головой, продолжая плакать.

— С семьей что случилось? — спрашиваю я и по закаменевшим вдруг плечам — понимаю, что попал. Что-то случилось с ее семьей, а она тут и даже выйти не может — тут вам не пионерский лагерь, тут миллионы и миллиарды на кону — не наши жалкие призовые, а доходы от рекламных контрактов студии. В договоре особо прописано что просто встать и сказать «а я передумал, пойду-ка я домой» — никто не может, разве что у вас в карманах лишняя сотня миллионов есть на выплату штрафов и хорошая юридическая компания — чтобы отбиваться от исков еще лет пять после этого. И при этом — ей и не поговорить с родными, ограничения же.

— Слушай — говорю я: — давай завтра вместе к Шике подойдем, пусть дадут тебе домой отзвониться, поговорить. Не изверги же они тут в самом деле…

— Все равно уже ее не вернуть… — говорит Такеши и всхлипывает: — а я как чувствовала… — и она начинает рассказывать. Сбивчиво, иногда прерываясь, заливая слезами свою пижаму. Я слушаю ее и начинаю понимать. Я поглаживаю ее по спине и молчу. Потому что сказать в утешение мне нечего. Конечно, бог дал — бог и взял, все мы однажды умрем и ее старшая сестра — не исключение. Конечно, рано или поздно это бы случилось все равно и уж безусловно, она в этом не виновата. И не стоит ей себя казнить, потому что …

— Я же знала, что ей нелегко после того случая — продолжает Такеши, держа меня за плечо двумя руками, словно боясь, что я исчезну: — знала. Но подумала, что ее это отвлечет. Ну вся эта ситуация… и психологи сказали, что лучше, когда такие вещи переживаешь сперва сам, а только потом моя помощь понадобится. А я как дура — поверила! — и Такеши начинает даже не рыдать, а выть. Тем самым утробным воем, каким воют бабы на деревне, когда в избушку протискивают цинковый гроб без окошка, запрещенный к вскрытию. Так воют только тогда, когда уже все, когда все силы кончились и переносить ситуацию больше решительно невозможно. Когда упала та самая последняя капля и все, что до сих пор копилось в чаше терпения — разлилось полноводной рекой и на душе пусто, когда вот она — эта последняя черта, за которую и собиралась когда-то сделать шаг Томоко, сделать шаг и наконец обрести покой и забвение под поверхностью холодной воды, что течет под мостом Влюбленных Парочек. Я прижимаю Такеши к себе покрепче и жду, пока у нее в легких не кончится воздух. Потому что прервать этот вой невозможно. Прямо сейчас этот вой — это все, что от нее осталось.

Внизу ворочается Нобуо, этот гад спит с затычками в ушах, но даже так до него что-то доносится, потому что вой Такеши идет и на инфазвуке, вибрируя во всем существе, словно басы на рок-концерте. Наконец воздух в ее груди заканчивается и она, всхлипнув, делает вдох.

— Ненавижу мужиков — говорит вдруг Такеши через некоторое время в той оглушительной тишине, что настала сразу после ее воя: — терпеть их не могу. Твари. Ублюдки. Ты умеешь делать людям больно… сделай так, чтобы им было больно, а? Я… я дам тебе все, что ты хочешь… сделаю что ты хочешь. У меня и деньги есть. Пожалуйста… я хочу чтобы им было очень больно.

— Это я умею. — грустно киваю я: — делать людям больно. А иногда — в особых случаях — и очень больно. Но у всего есть своя цена, дорогая и я сейчас не о том, о чем ты подумала… я скорее о твоей идентичности. На этот путь очень легко встать и очень трудно с него сойти.

— Я готова — говорит она: — я пройду по нему, даже если каждый шаг будет как по лезвиям острых ножей. Даже если я умру на нем, но я хочу увидеть их страдания. Их смерть. Даже если мы будем висеть на дыбе рядом — я буду счастлива плюнуть им в лица!

— Так — я смотрю на нее. Она чертовски серьезна в своей пижаме и с заплаканным лицом. Еще одна мне тут Фанни Каплан, девочка-террористка. Видимо я чего-то не знаю о смерти ее сестры. То есть в самой смерти ничего непонятного нет — девушка просто сделала шаг с крыши высотного здания и ее не остановили сетки для ловли самоубийц, которые муниципалитет вот уже лет десять как обязывает устанавливать. Но я полагал, что это несчастная любовь или что там еще бывает у девушек в таком возрасте. Но испытывать такую жгучую, испепеляющую ненависть к жениху своей старшей сестры? Или я чего-то не понимаю?

— Уроды — говорит Такеши: — вот из-за них я и ненавижу мужчин. Поможешь мне? Я готова на любые испытания и трудности…

— К сожалению, это даже не трудно. — отвечаю я: — Самое страшное в этом то, что это — легко. Но…

— Я понимаю — говорит Такеши и расстегивает свою пижаму: — тебе нужна предоплата… — она отстраняется и рывком снимает с себя верх пижамы, зажмуривая глаза и отвернувшись в сторону. Некоторое время я смотрю на ее небольшие, упруго торчащие вперед груди, увенчанные розовыми бутонами сосков. Вздыхаю. Укутываю ее одеялом.

— Все будет хорошо — говорю я. Когда вам так говорят, как правило это не означает ничего хорошего, да. Но сейчас не время для парадоксальной психологии… или наоборот — самое время? У нее сейчас психика гибкая, направить в нужное русло… ай, какая ты сволочь, Кента, думаешь как бы слабостью девчонки воспользоваться? Ну, да, сволочь и да вот такое я говно, однако! Если проделать тот же трюк что и с Шизукой, то вместо депрессии и не дай бог — суицида вслед за сестрой — на выходе получим дисциплинированного человека с четкими целями и задачами. А уж когда она усвоит кунг-фу — то меньше всего ей захочется мстить — по себе знаю.

— Я… тебе не нравлюсь? — удивляется Такеши: — Мне говорили, что вы, парни, вам бы лишь бы голую девушку увидеть… любую.

— Вообще это так — киваю я: — и ты мне очень нравишься. Парням такое нравится, тут я согласен. Однако и контекст имеет значение, Такеши-тян.

— Меня зовут Мико! — протестует Такеши, забывая придерживать одеяло, последнее сползает, и я снова могу лицезреть ее грудь с набухшими розовыми бутонами. Поправляю одеяло, желая все же сконцентрироваться на разговоре. У нас тут ситуация… опять. Нюхать цветы потом будем. Как заслужим, не раньше.

— Хорошо. Мико-тян. — поправляюсь я: — у меня одноклассница с таким же именем есть. Как же тебя угораздило так?

— Студия предложила — говорит Мико-Такеши, придерживая одеяло рукой: — я когда заявку подала на участие, к нам представитель пришел. И говорит, что я — молодец и все такое, но все же меня знают. И что интриги нет, а это же шоу. Все знают Мико Танн и что от нее ожидать… — она шмыгает носом, а я смотрю на нее и у меня в голове что-то лопается. Да, господа и дамы, да. Кента-кун — слеподырый идиот. Но и имиджмейкеры на студии — гении. Они и создали Такеши-куна, существо на которое без слез не взглянешь, одели его в безвкусную одежду, сделали прическу «аккуратный горшок прямиком из XVII века», выдали очки «ботан стайл» и все манеры, которые шли бы Мико в плюс — пошли Такеши в минус. Аккуратная, методичная и спокойная девочка — это одно. А мягкотелый, нерешительный, но жуткий зануда и педант Такеши — это другое. И никому в голову не пришло бы сравнивать зануду Такеши (у которого согласно легенде и аккаунта в соцсетях не было — он же нерд!) с некоей Мико Танн. Которая на секундочку — тоже скрипачка, однако она — современная интерпретация скрипки. Ну, знаете, как Ванесса Мэй, все эти сверх-короткие юбочки, резкие переходы и рок-музыка в аранжировке. Мико Танн — это у нас даже не региональная звезда, это, на секундочку — национальный уровень. Только вот что она с нами смертными делает?

— Агент мой сказал, что это «поспособствует подъему популярности», а у меня третий альбом не пошел. Ну совсем. Вот мы и решили, что на шоу выступим, чтобы напомнить… а студия свой вариант предложила. С переодеванием — говорит Мико и шмыгает носом, вытирает его рукой и поправляет на себе одеяло: — и… агенту понравилось. Мне не очень, но кто ж меня спрашивает. Говорили «да не бойся, не придется тебе на этих парней голых смотреть, отвернись к стенке и все». Отвернешься от тебя, как же… третий день как шоу пошло, а у меня в кровати уже парень какой-то… то-то маменька обрадуется, как узнает… — немного злорадно говорит Мико и прижимается ко мне: — только ты не думай себе лишнего, у нас строго деловые отношения. Если ты мне не поможешь, то я и сама… найму кого-нибудь или пистолет куплю.

— Хорошо. Я тебе помогу — говорю я, понимая что если не можешь предотвратить — возглавь. У меня есть план, мистер Фикс. Я не понимаю причину идиосинкразии этой девушки к каким-то непонятным мужикам, но узнаю. Уж если хочет стать Неутомимым Мстителем, то пусть сперва азы ремесла освоит, а там глядишь и пыл пройдет. Так, как говорил Насреддин — либо шах умрет, либо ишак, либо я. Как это — не брать на себя непонятные обязательства с неясными последствиями и заведомо тяжелыми условиями исполнения? Это же наш стиль! Найди себе барышню и загрузись ее проблемами. Реши проблемы и останься с барышней на шее. Зараза… ну и ладно, больше барышень — крепче шея. И потом, у меня же есть своя методика решения всех этих проблем… дайте только срок.

— Погодите детки, дайте только срок — говорю я Мико-Такеши, лауреатке международного конкурса имени Чайковского и победительнице всех национальных конкурсов по игре на скрипке, а также обладательнице Платинового Диска Токио-Мьюзик и просто красивой девушке и не очень парню: — будет вам и белка, будет и свисток…

— Это… Басё? — озадачивается Мико и ее одеяло снова сползает вниз: — я такого у него не помню.

Где-то в старом корпусе школы

Утро задалось на редкость депрессивным и мрачным. Говорил ли я вам, что на студии нет окон? То есть абсолютно и вообще. Как в казино. Даже в тюрьме есть доступ дневного света, пусть и в маленьком окошке наверху камеры, но все же. А тут — нет. Есть шторы, вернее — жалюзи. И ниша в стене, которую эти самые жалюзи закрывают. Если поднять жалюзи, то там обнаружится весьма качественная фотография Фудзи с величественной шапкой снега на вершине. Почему так сделано — понятия не имею, но есть нехорошие подозрения. Связи с внешним миром у нас нет, кроме сообщений, часов тоже нет — только те, что на студии. Вывод — учредители этого безобразия могут манипулировать со временем. Зачем — непонятно… ну, не знаю, чтобы заставить нас бодрствовать больше? И как результат — спать меньше? Критичность сознания упадет, раздражительность вырастет и вот вам на выходе куча истерик и драм. Что и требовалось.

Отсутствие дневного света и свежего воздуха делает меня немного вялым и сразу после сигнала будильника я не тороплюсь вставать. Не торопится вставать и Мико-Такеши и только Нобуо внизу возится, вставляет свои костыли в тапки, перекидывает через плечо полотенце и удаляется умываться. Встаю и я, бросив взгляд на будуар царицы Будур, который вчера устроил для Мико. В будуаре тихо, но она явно не спит, будильник тут общий для всех, пронзительный сигнал, не смолкающий в течении десяти секунд и эти десять секунд не кажутся такими уж короткими.

— Такеши-кун — говорю я, обращаясь к будуару: — мне дверь подержать? Чтобы одеться успела?

— Обойдусь — фыркают из-под простыней и полотенец: — сейчас… — импровизированный полог откидывается в сторону и по лестнице спускается Мико в своей пижамке. Ее босые ножки проворно мелькают у меня перед глазами и вот она уже берет свою зубную щетку, перекидывает через плечо полотенце и выходит за дверь, не встречаясь со мной глазами. Вот и думай, что это все значит. То ли обиделась за вчерашнее, то ли все в порядке и просто настроение у нее такое…

Впрочем, гадать, что у девушки на душе — занятие малополезное, потому как все равно не угадаешь, а еще и загрузишься. На душе было как-то не очень, может из-за вчерашних откровений Мико, а может из-за депрессивной записи Натсуми, а может из-за того я тут вот уже несколько дней не вижу солнца. Решительно перекидываю через плечо оба полотенца — и большое и маленькое и выхожу из комнаты. В умывальной комнате суета, она у нас общая для обоих полов и потому там толкотня вокруг шести умывальников. Потому я спокойно шествую дальше умывальной и туалетов — сразу в душевую. С утра в душевой никого не бывает, все торопятся, но и я долго не буду. Раздеваюсь, задумываюсь над архитектурой душевой и прочих удобств и прихожу к выводу, что все тут сделано специально. Вот не оставляет меня моя паранойя и все тут. Сами смотрите — чего студии стоило бы нормальные и умывальники, и душевые кабинки в полный рост в каждой комнате установить? И комнаты сделать индивидуальные. Но тогда не было бы всей этой нечаянной социализации во время утреннего умывания или похода в туалет, не говоря уже о душевой. Ну кто так делает — душевая общая, тоже на шесть кабинок, а в то же время раздевалка — общая. По идее должны конечно договариваться стороны, когда и кто, но по факту очень неудобно. Вот утреннее время например — не распределено. Вечером понятно — первый час парни, все остальное время — девушки. Бедная Мико, вынуждена была… хм… не помню как она в душ ходила. Может для таких как она — есть отдельный, администраторский? Надо будет спросить. Я прохожу в кабинку, и ежусь от прохлады. Некоторое время стою, не решаясь. К вашему сведению, открыть холодную воду в душе на полную с утра — для этого требуется определенное мужество. Что же, безумству храбрых поем мы песню — с такой мыслью я открываю холодную воду и стискиваю зубы. Ледяная вода обжигает кожу, и я начинаю усиленно вдыхать и выдыхать воздух, стискивая кулаки и заставляя себя терпеть. Десять секунд, пятнадцать… хватит! Я закрываю воду и стою так, чувствуя как жар начинает охватывать все тело. Отлично. Многие недооценивают такую простую процедуру как обливание холодной водой с утра, а это, я вам скажу — обязательный ритуал для мужчины. И тем более — юноши. Тестостерон поднимается, депрессия уходит — какая нахрен депрессия после холодного душа? Сплошная радость. Вы только посмотрите на моржей, не на настоящих, а на этих тетенек и дяденек старше среднего возраста в теле, которые с такой радостью в прорубях купаются! Знаете ли вы, что холодная вода, пардон, пребывание в ней — по последствиям выброса дофамина — практически равна понюшке кокаина? А я всегда подозревал, что все эти тетеньки и дяденьки, едва влезающие в купальники — неспроста с такими радостными лицами в проруби ныряют!

Выхожу из душа, растираюсь полотенцем и уже совсем с другим настроением иду в свою комнату. В комнате пусто, кровати заправлены, оба моих соседа (ну… сосед и соседка) уже ушли на завтрак. Одеваю футболку с Наруто и искренне надеюсь, что в следующее перерождение не попаду в мир юных убийц.

Говорят, первое впечатление можно произвести только один раз. Сидя на краю ринга и прижимая к лицу кусок мраморной говядины, которая была вырезана из самой лучшей коровы породы Вагю, я мрачно смотрел на то, как девушка в очках мягко выговаривает здоровяку Куме, мягко, но твердо. Отношения между ними были совершенно непонятными — девушка держится всегда немного позади, всегда в его тени, молча исполняет все поручения… а вот сейчас тихим голосом отчитывает его как ребенка.

— Да не бил я сильно… — с тоской говорит Кума, закатывая глаза. Я чувствую, как кусок говядины стоимостью две с половиной тысячи долларов за килограмм — холодит мне глаз. Думаю о том, что у них на шоу участников с фингалами под глазом наверное еще не было. Так что фурор, красота, драма, скандал и синяк под глазом — все, как заказывали. Ууу… Хироши, гадина, вот выберусь отсюда, надаю тебе поджопников, будешь знать… легкие деньги, неделю поживи, чего тебе стоит.

Чего стоит? Встречи с Медведем на ринге, вот чего стоит. Понятно, что Кума не всерьез, понятно, что он бы всерьез бил, так меня бы сейчас на носилках уносили. Но все равно приятного мало, да. Тем более, что как выяснилось — на ринге Кума ведет себя совершенно рефлекторно. Вспоминаю анекдот про боксера-тяжеловеса и тещу. «И тут она тааак открылась!» Вот и у Кумы так же — увидел, что открылось и сразу хук туда с правой. Хорошо, что я и голову повернуть успел и даже корпусом подыграл, но от валяния по рингу это меня не спасло. Хороший хук у господина Кумы. Тут все и закончилось. Помощница Кумы тут же раздавила у меня под носом ампулу с нашатырным спиртом, всучила в руки кусок говядины из контейнера-термоса, что она притащила с собой и инструктировала этот самый кусок к глазу прижать, после чего потащила Куму за руку в угол — разбираться. Отсюда я не слышу, о чем говорят, слышны только периодические взревывания Кумы, но по жестам, позам и контексту примерно ясно — о чем.

— Ладно! — поворачивается Кума ко мне: — понятно с тобой все… готовься тут потихоньку и…

— И все? — спрашиваю я. Кума хмурится. Девушка за его спиной — тоже.

— Тебе уже достаточно, Кента-кун — говорит она: — у тебя голова, наверное, болит…

— Команды не было — говорю я. Смотрю на их недоумевающие лица и поясняю: — не было команды начинать, не были разъяснены правила, не…

— Не было гонга — кивает Кума: — ну тут извини, занесло немного. Да и шлепнул я тебя несильно, но ты все равно мясо держи. Помогает.

— Если Кума-сан может продолжать тренировку, то я хотел бы принять участие — говорю я: — только если правила мне объяснят, а то я не хотел бы повредить вам… что-нибудь жизненно важное…

Некоторое время царит тишина. Секунду, две, три. За эти несколько секунд я успеваю передумать кучу мыслей — от того, какова средняя продолжительность жизни бедолаг, которые умудрились оскорбить владельца Медвежьего Круга, и до «так и не успел с Мидори-сан… ничего не успел!» Но отступать сейчас было нельзя ни в коем случае. Я мог показаться странным, мог показать невежливым, даже невежественным, но одного я точно не мог сейчас себе позволить. Быть трусом. В том мире, где правит и властвует Кума — есть только две доблести. Смелость и верность. Там не могут терпеть трусов и предателей. И пусть сейчас у этого тела, впечатленного ударом в скулу, подрагивают поджилки, все что мне остается — это повышать ставки и лезть на рожон. Я не знаю почему, но сейчас у меня такое ощущение, что я наконец живу полной, реальной жизнью, вот здесь — сидя на холодном постаменте ринга, прижимая к глазу уже ставшую теплой мраморную говядину знаменитых Вагю, глядя прямо в глаза человеку-горе. Отступить сейчас немыслимо. Нет такой опции. Есть только одна педаль в этой поездке и эта педаль добавляет газу.

— Ты мне нравишься — неожиданно заявляет Кума и тычет мне в грудь своим пальцем, похожим на здоровенную сосиску: — ты мне нравишься. Нему — он поднимает руки и на них снова появляются перчатки.

— Дурак — бросает мне Нему, споро зашнуровывая красную кожу. Я откладываю кусок мраморной говядины на аккуратно постеленный тут же пакет и пожимаю плечами. Мы — мужчины и не все из того, что мы делаем диктуется логикой. Прямо сейчас мне почему-то жутко нужно, чтобы этот здоровяк перестал относиться ко мне свысока, и я знаю только один способ сделать это. Если раньше ситуация была «старший посмотрел на младшего и мене, текел, фарес — ты был осмотрен и признан недостойным», то сейчас это уже «младший ведет себе дерзко и старший проучит его». И если мой язык выписал чек на сумму больше, чем может позволить себе моя челюсть — то это просто останется эпизодом недостойного поведения младшего.

Я запрыгиваю на ринг. Разминаюсь, покачиваю головой, оценивая степень повреждения. Все-таки голова — сложный конструкт и если лбом можно гвозди забивать и ничего тебе не будет, то удар сбоку, в скулу — очень неприятен. Смотрю на Куму, тот оперся на канаты и смотрит в мою сторону. Демонстративно ждет, когда я буду готов, чтобы потом не было «я снова не слышал гонг» и «мне не разъяснили правила». Кстати о правилах.

— Кума-сан, прошу прощения, но я бы хотел узнать о правилах и рамках поединка — обращаюсь я к нему. Он задумчиво чешет подбородок перчаткой.

— Просто попытайся сделать мне больно, малыш — отвечает он: — любыми способами. В свою очередь я обещаю, что буду действовать только одной рукой. Вот этой — он поднимает левую руку, больше похожую на кусок толстого, узловатого бревна, которое засунули в рубашку, закатали рукав, а на торец с одной стороны напялили перчатку.

— А за временем и прочим пусть Нему следит — кивает он на девушку, которая наклонилась у ринга, что-то делая. Ах, да, она заворачивает кусок мяса в пластик и кладет в термос-контейнер. В таком вот термосе медики перевозят органы на трансплантацию.

— Нему? — повышает голос Кума, и та выпрямляется, находит нас взглядом и поправляет очки, застегивает пуговицу на пиджаке, хватается за канат и встает на постамент ринга, но за канатами.

— Я поняла — говорит она: — Кенте-куну разрешено все, Кума-сан действует только левой рукой. Три раунда по две минуты, засчитываются все удары и приемы в случае подсчета очков… ну или… пожалуйста, мастер Кума… у нас контракт со студией!

— Не ной — коротко бросает Кума и крутит своей бычьей шеей: — не убью я его. До сих пор не убил же?

— Ох… как скажете, мастер Кума. Участники готовы? — Нему дожидается моего кивка, смотрит на наручные часы и взмахивает рукой: — Хаджимэ!

Кума неспешно выходит из своего угла и проходит в центр ринга, протягивая мне перчатку вытянутой рукой. В ответ я протягиваю руку и приветственно тыкаю своей перчаткой — в знак признания бойца, напротив. Я уже понял, что Кума у нас больше западник, местные таких называют «потерявшими свою японскость», дескать и в речи у них сплошь английские слова и одеваются не так и ведут себя как гайдзины и вообще.

Левый джеб! Отхожу назад и в сторону. Кума выкинул руку, не прилагая особых усилий, не работая на силу или скорость — так, едва-едва. Разведка боем или даже способ скоротать время и раздергать соперника. В нашем случае — скорее скоротать время, не давая мне собраться с мыслями. Именно с мыслями, при прочих равных мозг в поединке работает на пределе своих возможностей.

В ответ пробиваю два быстрых удара, которые вязнут в защите Кумы — несмотря на все это «делай что хочешь, малыш, ты не сможешь повредить мне» — он весьма грамотно действует в защите, не пренебрегает блоками и подставками. Конечно, не уворачивается и не отходит назад, но это ему и не нужно, он — давит.

Отпрыгиваю в сторону, не давая ему прижать меня к канатам, где ближний бой и верная смерть… по крайней мере моральная. Закручиваю спираль вокруг него. Какие у меня есть преимущества? Да, у меня есть преимущества. Должны быть. Как говаривал мой тренер — если ты высокий и у тебя длинные руки — это твое преимущество. Если ты короткий и у тебя короткие руки — это тоже твое преимущество. Все — твое преимущество, надо только знать, как это реализовать. Дано — я маленький, рост у меня ниже, дохлый — мышечной массы в сравнении с Кумой у меня и нет вовсе, данные на уровне математической погрешности, и все что у меня есть — это былой опыт и конечно же эффект неожиданности. Потому что мой соперник прямо сейчас меня явно недооценивает. Надо отдать должное Куме — он относится ко мне, мягко говоря без пиетета, но не дает это понять, он не опускает демонстративно руки, не поворачивается спиной, не говорит ничего вызывающего, короче — не ведет себя как Купер, который поймал звезду с полпинка и задрал нос. Нет, на ринге Кума очень корректен и ведет себя так, словно мы с ним равные. Но этот только внешнее. И, хотя я благодарен ему за то, что он уважительно относится к моему эго, все равно он недооценивает меня. Об этом говорят мелкие детали… то, как он бросает взгляд на Нему, которая отсчитывает время, как он двигается — немного медленней чем может, как он поднимает перчатку, чтобы почесать нос, перекрывая себе обзор…

У меня есть шанс. Шанс небольшой, но попробовать стоит. Я дожидаюсь джеба от Кумы, отшагиваю назад и обозначаю два джеба в ответ. Ритм. Поймать ритм. Тук. Тук-тук. Шаг, шаг. Тук. Тук-тук в ответ. Шаг, шаг. Снова тук — джеб… и вот тут я резко шагаю Куме навстречу, чуть убрав голову в сторону от его удара, он быстр, он успевает вернуть руку и закрыться перчатками, но… удар! Я чувствую, отдачу от удара в костях предплечья, хороший удар, я вложился туда всем телом, хлыстом вогнал энергию натянутой струны, от щиколоток, икр, которые отработали маятником, до бедер, разворота корпуса и в конечной фазе — короткий выброс вперед кулака в вертикальной позиции. Джоулт!

Противный, резкий, хлесткий и очень труднозаметный удар. Он не для улицы и самообороны, хотя и там он может себя показать, но основное преимущество и фишка этого удара раскрывается именно на ринге. Именно в перчатках. Те, кто привык работать в перчатках привыкли, что если прижать их ко лбу, уходя в глухую защиту — перчатка соперника не пробьет ее. Взгляните на боксерскую перчатку, особенно современную, со старыми, набитыми конским волосом это не работает, но современные перчатки — имеют явно выраженную овальную проекцию. Соответственно, горизонтально расположенная перчатка «застревает» и не проходит между перчатками и предплечьями противника, потому как широкая. А вот есть поставить кулак вертикально и хорошенечко воткнуть его между руками, поднятыми в защите… то пройдет. Кроме того, есть еще одна фишка. Такой вот джоулт бьется немного снизу-вверх, если вверху, у лица — перчатки все же могут даже касаться друг друга, то между предплечьями всегда есть зазор. И хороший джолут втыкается туда и идет выше, раскидывая руки в стороны и пробивая в подбородок. Или в лицо — если подбородок прижат к груди.

Кума на мгновение останавливается. Я не питаю иллюзий насчет разницы в весе и «убойности» моего удара, я тут же скручиваю хук в голову, потому что у меня есть только один шанс и мне надо его использовать. Да, Кума больше, сильнее и техничнее, но голова есть голова. Голова одинаково устроена у маленьких и хлипких и у огромных и сильных. Удар в голову — это удар в голову. Хорошо подготовленному бойцу, ожидающему удара — вы можете до посинения бить в корпус — он встретит вас на выдохе, а мощный мускульный каркас убережет его внутренности от повреждений. А вот голову накачать невозможно… хотя видел я пару уникумов, которые на серьезных щах бились головой о грушу, желая «набить ее». Как говорят китайцы, практикующие Вин Чунь «живот ватный, грудь железная, голова — стеклянная». Берегите голову.

Мой хук должен был пробить в ухо, сотрясти и без того слегка встряхнутую голову Кумы и… у меня в глазах потемнело и на секунду потерял ориентацию в пространстве.

Недооценил я устроителей шоу в Японии, недооценил. Перефразируя доброго дедушку Ренина — нет такого преступления, на которое не пошла бы студия ради лишних пунктов в рейтинге популярности телепередач. Ощущение какой-то нереальности происходящего, как будто в фильм попал или в книгу. Вроде «Бегущего человека» или там «Голодных игр». Все на потребу публике и «Аве Цезарь, моритури те салютант». Но как же законы?

— Ямада-сан — уважаемый член общества — объясняет мне Сора, которая присела немного отдохнуть между своими упражнениями: — и у него есть легальный бизнес.

— Это как раз понятно — говорю я: — но как же «Медвежий круг» и все такое? Подпольные бои без правил и прочее…

— Этого я точно не знаю — отвечает Сора: — но вообще-то про Куму и его Круг все знают. Рекламу по телевизору они конечно не дают, но все же… и правда как-то странновато… — она задумывается.

— Парадокс — говорю я: — надо бы у Нобу-сенпая спросить… ты уже закончила?

— Да, я все — Сора распускает волосы, и они обрушиваются на ее плечи тяжелым и блестящим водопадом: — переоденусь и в душ. Если ты не хочешь пару финтов мне показать, авансом?

— Не, я еще после легкого шлепка Кумы не отошел — говорю я: — тут еще должен какой-то Косум прийти и тренировку провести… так что у меня впереди еще сеанс мордобоя. Пожалуй воздержусь. Потом.

— Ну потом, так потом — Сора кладет боккен на оружейную стойку и вдруг спотыкается обо что-то: — ой! Что это такое?

— А… это Нему-сан оставила. К мясу — поясняю я, глядя на синий контейнер-термос.

— Это к тому куску, который ты к щеке прикладывал? — спрашивает Сора и заглядывает в контейнер: — как думаешь, можно?

— Ну… она все мне оставила. Сказала, чтобы кусок к лицу прижимал. — говорю я.

— Тот который ты к лицу прижимал — сам есть будешь — выносит вердикт Сора, смотря внутрь контейнера: — у нас же есть газовая плита на кухне. Рядом с гостиной. Юрико, например, сама себе часто готовит. И по ночам ест тоже, у нее метаболизм просто жуть. Погоди-ка… она зарывается в контейнер: — неужели?! Это же Вагю! Ты… ты прикладывал к лицу Вагю?!

— Э… ну да. Мне так Кума сказал… — отвечаю я, немного смущенный порывом и страстью в голосе Соры.

— Ты… да ты знаешь сколько оно стоит?! Ты знаешь, что у каждой коровы есть свой паспорт и свое имя? Что их массируют руками и играют классическую музыку?!

— Музыку? Серьезно? — на мой взгляд это какой-то оверкил для удовлетворения желания пожарить кусок мяса. Ставить коровам музыку?

— Это кощунство какое-то, прижимать такое… такое вот к твоему лицу! — Сора подхватывает контейнер и прижимает его к груди: — Бедные животные, они так старались, а ты раз и на лицо! Отдай! — она забирает у меня уже теплый кусок мяса и кладет его в контейнер: — Можешь сходить, там в холодильнике котлеты лежат.

— А ты, я смотрю мясо любишь… — говорю я, нимало не расстроенный тем, что у меня этот кусок отобрали. Вообще я начал чувствовать себя намного лучше. Все-таки легкая пикировка с девушкой возвращает к жизни.

— Я просто знаю цену вещам — вспыхивает Сора: — вечером приготовим. Можешь Такеши позвать, ей приятно будет. Наверное.

— В самом деле — действительно, за этим всем как-то забыл я про Мико-Такеши и ее горе, а вот Сора не забыла.

— Кента-кун! — я и не заметил, как в круге света появилась менеджер Шика и только увидев ее понял, что окончательно стал участником шоу и что все эти психологические трюки, которыми нас тут потчуют — подействовали. Несмотря на то, что я знал об этих приемчиках, знал, но все равно попался. О чем я говорю? Да о том, что только что разговаривал с Сорой, искренне считая, что мы с ней одни в павильоне и даже задумываясь о том, что будет, если я придвинусь к ней поближе… а ведь мы не одни. Просто я перестал замечать технический персонал, всех этих молчаливых людей в темно-синих комбинезонах и в кепках, с медицинскими масками, закрывающими лицо. Они не общаются с нами, не глядят в глаза, не комментируют ничего и все время молчат. Может и общаются между собой как-то, какие-то наушники там и лангрифоны, но мы этого не слышим. И в результате — я перестал считать их людьми. Опасная иллюзия, так Честертон описывал разницу между официантом и джентльменом… она только в поведении. Как стать невидимым на балу или благотворительном приеме? Взять поднос и перекинуть через локоть белую салфетку. Нет, серьезно, я так крышей тут поеду…

— Кента-кун, это Косум-сан — рядом с ней стоит стройная, загорелая аж до темно-коричневого цвета, девушка в спортивном костюме и с сумкой через плечо. Девушка улыбается и ее улыбка прямо-таки лучезарна.

— Кента-кун! — говорит она и бросает сумку на пол, поворачивается к Шике: — Шика-сан, это все? Или надо еще где-то расписаться о неразглашении и правилах? — Шика уверяет, что все, что больше ничего не надо и благодарит за сотрудничество и исчезает в тени. Девушка поворачивается ко мне.

— Кто из вас Кента-кун? — спрашивает она: — у вас здесь не разберешься…

— Ах… — задыхается от возмущения Сора: — как можно нас перепутать?!

— Нему сказала — молодой, горячий, симпатичный и дерзкий… значит ты и есть! — тыкает пальцем в Сору девушка: — меня звать Косум, я тебе все на пальцах объясню, чтобы ты у нас к субботе готовый был. А то Кума мне потом голову оторвет. Или сестренке Нему на съедение бросит…

— Приятно познакомиться — цедит сквозь зубы Сора: — меня зовут Сора, а тот кто вам нужен — вот стоит, дар речи потерял. Я пошла! — она подхватывает контейнер с мясом, свою сумку и удаляется в раздевалку.

— Кажется неловко вышло — чешет в затылке девушка, поворачивается ко мне и протягивает мне руку со своей широкой улыбкой: — меня звать Косум и я буду твоим тренером. Или ментором… куратором, вот!

— Я — Кента, пожалуйста позаботьтесь обо мне Косум-сан — кланяюсь я: — и не держите обиду на Сору, она просто … утомилась сегодня.

— Да ладно, с кем не бывает. Ладно, я тут накидала схему боя в субботу, смотри — она достает тетрадку и открывает ее посередине: — подойди сюда, я не кусаюсь.

— А… да, конечно… — я подхожу к ней и вижу нарисованные от руки человеческие фигурки, такие мог бы нарисовать первоклашка — палка, палка, огуречик.

— Кума считает, что все должно быть грубо и прямо брутально — говорит она, показывая мне схемы: — но я считаю, что мы должны показать красоту движений тайского бокса! Как Тони Джаа! Удар Слона! В падении — локтем в грудь! Чтобы ваще! — ее глаза горят и она жестикулирует, забывая, что держит в руке тетрадку.

— Это все конечно классно — говорю я, думая, что за сегодня уже устал пытаться вопросительно поднимать одну бровь. Нет, решено, дома подойду к маме и потребую от нее свитка с этим тайным фамильным искусством. Или все-таки я приемный?

— Вот только боюсь, что соперник вряд ли начнет бой с «хай-кик в голову», как у тебя тут написано… — говорю я, останавливая полет тетрадки и тыча пальцем в первый же рисунок.

— Думаешь? — хмурится девушка, глядя в свою тетрадку: — а как он должен начать?

— Не знаю. Ну с разведки там. Джебами работать… откуда я знаю, как будет работать мой противник! — отвечаю я, чувствуя, что разговор заходит куда-то не туда.

— А ты бы какого хотел? Агрессивного или такого, знаешь техничного, чтобы вокруг тебя ходил, знаешь так… — и она прищуривает глаза и начинает скользить вокруг меня, словно кот вокруг миски со сметаной. Ее движения впечатляют, она словно переливается с места на место.

— В смысле? У меня есть выбор?

— Не так, чтобы прямо выбор — отвечает девушка: — но и твое мнение не учитывать совсем — было бы неверно. Как ты бы хотел бой провести, что ты думаешь о рисунке боя, о его начальной стадии, интриге и конечно завершении — это важно. Вот Нему считает, что ты по очкам должен выйти вперед, а я за нокаут. Такой, знаешь, зрелищный…, например, коленом в голову в прыжке. Или — Удар Слона! — она выставляет вперед локти и одно колено, обозначая прыжок.

— Сносишь его всей массой тела! У тебя рассечение брови, кровь там, камера крупным планом показывают твое лицо, ты плачешь и смеешься и девушка твоя из толпы, а ты ей так — Ромада! Ромада! — она искажает рот, изображая Рокки и я не знаю, то ли плакать, то ли смеяться.

— Извините, но я не понимаю — говорю я ей и девушка замирает с открытым и перекошенным ртом. Очень талантливая пародия на Сильвестра Сталлоне, у него же пол-лица парализовано, очень похоже.

— Чего тут непонятного — пожимает плечами девушка: — ты пойми, нельзя тут нам переборщить с эффектами. Вы же молодежь, вам подавай удары двумя ногами в грудь, французский мостик и сальто с канатов. И драму во весь рост. И это… доминирование после того, как тебе чуть голову не отвернули. Мне, между прочим, потом рисунок боя еще и с Сомчаем согласовывать. Он, конечно, парень отличный, но зануда тот еще, так что давай все сразу решим и не будем взад-вперед меня гонять.

— Согласовывать? Как согласовывать? У нас же поединок? — не понимаю я. Девушка смотрит на меня. Я смотрю на нее. В первый раз за все время я вижу, что у нее серьезное лицо. Впрочем, надолго ее не хватает, и она начинает смеяться. Хохотать, держась за живот. Я всерьез опасаюсь, что она начнет кататься по полу, но она все же удерживает себя на ногах.

— Ой, не могу — говорит она, отсмеявшись и вытирая слезы: — поединок? В смысле, ты всерьез полагал, что у вас прямо бой будет?

— Ээ… — протягиваю я, чувствуя себя донельзя глупо: — ну да… Кума-сан так и сказал.

— Ты же большой парень Кента-кун. У тебя мозги должны быть. Какой поединок? Ты — несовершеннолетний, тебе только соревнование и то дружеский матч. Это же шоу… тут все играют. Ну ты даешь… герой! Всерьез собрался с Сомчаем драться? Да даже я его боюсь…

— Но разве у Кумы-сана нет подпольного клуба?

— Конечно нет — чеканит ответ Косум и я сразу же начинаю чувствовать себя курицей из анекдота про итальянскую мафию. Ведь мафии не существует, верно? Глупая ты курица.

— Никакого клуба нет. Есть легальные заведения, в которых иногда… случаются драки, например. Но ни у кого никаких претензий нет — объясняет Косум, видя мое очевидное затруднение: — а все остальное — просто преувеличенные слухи и не более того. Кума-сан — респектабельный бизнесмен, а сплетни про него его враги распространяют.

— Удивительно, что у такого мирного и законопослушного гражданина еще и враги какие-то есть… — задумчиво говорю я, начиная понимать.

— Сама поражаюсь — разводит руками Косум и я вижу, что она улыбается — уголками губ. Издевается, негодяйка: — все что у тебя будет в субботу — это шоу. Представление. И мне важно, чтобы это представление прошло на ура. В стиле «Мортал Комбат» и «Рокки». С драмой и прочим. Но не слишком пафосно и без этих ваших сальто и французских мостиков. Проще надо быть, проще.

— Это… неожиданно, но приятно — признаюсь я. Конечно, тайские боксеры свое тело всю жизнь закаляют, а я тут всего месяц как на костяшках отжиматься начал, связки не готовы, печень болит, а тут еще и голова. Не, карьера профессионального бойца не для меня, знаю, чем чревато.

— Вот и хорошо. — в руках у нее снова появляется тетрадка: — и чем тебе хай-кик в голову не нравится? Вот смотри — он сразу тебе в голову ногой, а ты не блокируешь, а вниз уходишь и сметающей подсечкой — умеешь делать? Хорошо, сметающей подсечкой — вжух! Как косой! Он — падает, злой как черт встает, Сомчай умеет злым быть, да он всегда злой как черт — и на тебя бросается, Удар Слона! Ты — выхватываешь прямо в грудь и тебя отбрасывает на канаты… тут надо отработать безопасное падение, чтобы ты между канатов не провалился… и …

— А… зрители будут знать, что у нас — шоу? — спрашиваю я. Понятно, что у нас по сути будет реслинг, все это шоу для интеллектуалов, но в реслинге по крайней мере все знают, что это спектакль. Косум смотрит на меня и пожимает плечами.

— Мне насрать — говорит она с подкупающей прямотой: — у меня есть работа, Кента-кун, и я ее делаю. При всем моем уважении к тебе, которого ты еще не заслужил — вот не обязана я тебе все разжевывать и в рот класть. Спроси у кого-нибудь. — и она смотрит мне в глаза. Пристально так смотрит. И даже не улыбается. Видит, что я понял и кивает головой. Улыбка снова возвращается на ее лицо, будто и не уходила никуда.

— А у нас — всего час работы и из них мы уже минут десять как ерундой маемся — жалуется она в пространство.

— Извините — киваю я и склоняюсь над ее тетрадкой: — больше не буду отвлекать от работы. Готов сотрудничать. Просто меня это все… из колеи выбило.

— Да забей — улыбается она и на секунду кажется, что улыбается тепло и искренне. Или так и есть?

— Забей — говорит она: — сестренка Нему сказала, что Кума тебе в ухо ударил, а после такого неудивительно, что ты тормозишь все время.

— Ээ… — я хотел было объяснить, что с головой у меня все в порядке и что я просто такой… и что я не тормоз, а просто все обдумываю, но потом понял, что лучше промолчать. Умнее буду выглядеть, может и примут за него.

— Тебе бы к врачу показаться — говорит она: — если гематома там в черепе, то и пикнуть не успеешь как отвалишься в астрал. Видела я как Кума бьет — голова едва не отрывается.

— Покажусь — соглашаюсь я, не собираясь спрашивать кого именно так вот бьет законопослушный гражданин Ямада-сан, кому он там головы отрывает. Нет никакой мафии и никакого «Медвежьего Круга», это все слухи. И здесь, на шоу, респектабельный бизнесмен предоставит свой клуб для съемок шоу «Токийский айдол», что конечно же поможет этому самому бизнесмену в его исключительно легальном бизнесе. А я — глупая курица.

— Ну вот и хорошо. — Косум изучает меня взглядом: — А пошли-ка на ринг. Мне надо знать, что ты можешь, есть у меня парочка идей… но никаких французских мостиков!

— Это бросок прогибом называется, что за дурацкое название и чем они тебе не нравятся? — бурчу я, в который уже раз за сегодня запрыгивая на ринг.

— Да было у меня как-то раз… — расплывчато говорит Косум и скидывает с себя мастерку и спортивные штаны, не удосужившись пройти в раздевалку. Ее тело с темно-коричневым загаром — все покрыто узлами мышц, рельеф, которого обычно достигают только в пике «сушки», на последних днях подготовки к соревнованиям. Она остается в спортивном топе и коротких шортиках. Приседает и открывает сумку, достает пару перчаток.

— Вполсилы — предупреждает она меня: — никаких силовых техник тут мне. Говорят, ты Куме в голову влепил, предупреждаю, я не Кума, я сдерживаться не буду, если ты решишь мне леща прописать. Это не бой, не соревнование, просто размяться, да на тебя посмотреть. Что можешь, какой рисунок боя тебе близок. Оттуда и будем строить …

— Хорошо — говорю я, хлопая перчатками друг о дружку и чувствуя, как этот хлопок отзывается у меня в голове. Хорошо все-таки мне Ямада-сан прописал, до сих пор звенит в ушах.

— Окей — с невероятно милым акцентом говорит Косум: — погнали. — и она обозначает мне лоу-кик в переднюю ногу, тут же добавляя рукой. Вот она, тайская школа бокса. Прямо сесть и зарыдать, настолько это движение классика, прямо визитная карточка боевого искусства. Идет прямо, почти не работает сериями, удары ногами в лоу или в мид, готовность принимать ответные удары туда же, короткие удары руками, в большей степени отвлекая, нежели работая серьезно, мало уклонов, практически нет нырков — и правильно, тут нырнешь вниз и вынырнешь — с коленом в бороде, а после такого уже не встают.

— Правила? — коротко уточняю я, принимая очередной лоу на поднятую в блоке ногу.

— Делай что угодно… — отвечает Косум и тут же поднимает перчатку вверх: — Но! Чтобы вполсилы, малой, я серьезно. У меня съемки сегодня еще, мне на лице синяков не надо. Хотя Нему и оставила тут свой контейнер с дурацким мясом… я не собираюсь с бифштексом на морде тут сидеть, ясно?

— Уж куда более… — отвечаю я, поднимая руки и шагая вперед. Не будет она с мясом на лице сидеть. Нету уже никакого мяса. Уж если что к Соре в руки попало, то пиши пропало, хозяйственная она девушка. И мясо любит.

— А у меня сегодня репетиция была с самим Ри Сакамото! Обалдеть! — говорит Сора и машет в воздухе ножом: — представляешь? — Сора сегодня одета не по своему обычному канону, сегодня она в футболке и каких-то спортивных штанах, ее волосы убраны в белую косынку, талию обхватывают завязки фартука, на ногах — тапочки. На данный момент времени — это самая домашняя версия Соры, которую я только видел. Две остальных — это версия для сдачи диплома или собеседования на приеме в крупную корпорацию (в костюме) или для сдачи экзамена на черный пояс (хакама и кендоги). Видеть Сору такой домашней приятно, она словно наполняет небольшую кухоньку уютом и теплом.

— Сам Ри Сакамото? Ого! — отвечает ей Юрико, которая стоит рядом и режет лук: — вот ты везучая, Сора-тян! Он же невероятно крут! У него и «Грэмми» и «Оскар» есть! И это… Аморе, аморе… — напевает она: — это же он написал?!

— Что? — Сора отрывается от куска мяса и смотрит на Юрико: — да не этот! Ты про Риучи Сакамото! А у меня был Ри, ну который, был айдолом… по моему лет десять назад. С крашенными волосами в бойз-банд выступал сперва… такой невысокий и нос у него сделан под Европу… острый такой.

— А… не. Не знаю такого — отвечает Юрико: — и как он тебе?

— Нормально. Хороший певец. Много интересного рассказал. — говорит Сора: — и умеет много чего. Такое соло на гитаре выдал!

— Круто. — Юрико прекращает резать лук и вытирает глаза обратной стороной ладони.

— Могу помочь — говорю я с места. Что-что, а резать лук умею. Да и мясо жарить тоже. Не понимаю всего этого пиетета вокруг куска мяса. Мясо и в Африке мясо и в Японии. В смысле — да, коровы тут особенные, и музыку слушают, и массаж им делают и авторское кино Скорцези показывают. И вообще, Сору послушать, так у этих коров жизнь получше чем у меня будет… вполне возможно, что они и в космос летают и пять языков знают и вообще борются со злом по ночам, но мясо — это мясо.

— Сиди — говорит Сора: — от тебя толку. Нет в тебе должного… — она поднимает нож и смотрит в потолок, подбирая слова: — должного…

— Чувства долга? Принятия? Осознания? — подсказывает ей Юрико, но Сора мотает головой, не то, все не то.

— Просветления… наверное. Это как сатори — ощущение ясности бытия и осознания мира. И принятие его — говорит Сора, глядя в потолок с поднятым ножом. В фартуке и белой косынке она сейчас совсем не похожа на девушку-самурая, а скорее — на милую домохозяйку, которая рассуждает на какие-нибудь приземленные темы. Сколько в этом году стоит чеснок и когда уже сезонные овощи в продаже появятся.

— Из всего сложности надо сделать — ворчу я, опускаясь на место: — мясо пожарить большого ума не надо.

— Юрико-тян, стукни его по голове, я не дотягиваюсь — говорит Сора, упаковывая нарезанные куски в пластиковые пакеты с маринадом: — он же действительно так думает.

— Я его бить не буду. Его и так сегодня слишком много били — заявляет Юрико: — его надо не бить, а лечить. Чем-нибудь… приятным. Вот что парням в таком возрасте нравится? Машинку уже не купишь… — с этими словами Юрико подмигивает мне: — может ему спинку в душевой потереть?

— А давай! — тут же соглашаюсь я: — А то у меня сейчас даже мысли грязные!

— Вот еще! Юрико-тян не поощряй его! Он же бабник. У него куча девушек на воле! — как-то незаметно жизнь вне студии стала называться не просто домом, а именно «волей», как будто нас тут заперли без всякой возможности общения с внешним миром. Так и есть? Хм.

— Правда? Таки куча? — Юрико откладывает нож. Передает нарезанный лук Соре и поворачивается ко мне, откидывая в сторону свисающий на лицо черный локон: — ты не преувеличиваешь?

— Ничего подобного — отрицаю я и тут же вспоминаю дневную встречу с Кумой: — это все… эээ, слухи, распространяемые недобросовестными конкурентами. Завистники и сплетники, вот.

— Ты видела, сколько ему сообщений приходит по вечерам? А с какой довольной физиономией он голосовые слушает на своем диктофоне! — продолжает сдавать меня Сора: — да по лицу все понятно!

— Хм… — Юрико смотрит на меня и улыбается улыбкой сытой хищницы: — интересно, что они все в тебе нашли, Кента-кун? Расскажешь?

— А я тебе в душевой могу показать — говорю я: — раз уж мы все равно с тобой туда пойдем. Кстати и я тебе могу спинку потереть… и не только спинку.

— Какое… заманчивое предложение… — поводит плечиками Юрико: — К сожалению, для потереть не только спинку у меня есть очень ревнивый парень.

— Ревность — это плохо. — поднимаю палец я: — вот у меня ревности нет. Я вот никого не ревную и живу очень даже неплохо. Я вообще сторонник теории всеобщей любви и все такое. Занимайтесь любовью, а не войной, вот.

— Все! — торжествующе говорит Сора и поднимает в воздух два пластиковых пакета: — маринад готов! Сейчас в гостиной посидим, подождем писем из дома, поплачем с Такеши и можно жарить.

— А у меня идея есть — говорит Юрико: — давайте объединимся? Вот мы втроем.

— Что? — Сора опускает пакеты и смотрит на Юрико: — как это?

— Вот смотри — объясняет Юрико: — мы втроем тут немного в стороне на этом празднике жизни. Нет. Я против твоих песен ничего не имею, но посмотри на ситуацию со стороны — в этом наборе шоу добавили «перчика» со стороны единоборств. Был сезон, когда художников было половина, а то помнишь — юморные были… которые стоят перед микрофоном и из себя вымучивают…

— Стэнд-ап называется — говорит Сора и Юрико кивает.

— Все время запускать певцов и певичек скучно — продолжает она: — мы все это понимаем. Отсюда и попытки разбавить всех этих вокалистов кем угодно. Помните в прошлом сезоне? Помимо Бьянки-тян были две девушки из «искусства экзотических танцев на пилоне»? Сейчас все забыли, а ведь это была попытка добавить «перчика» с той стороны. Эротикой приправить.

— Ммм… а в этом сезоне у нас трое из мира единоборств — говорит Сора: — как раз мы трое.

— Вот ты хоть песни поешь, а у меня в активе из элементов шоу только «Гуттаперчевая девушка» и номер с распиливанием пополам. — пожаловалась Юрико: — но если мы правильно все обыграем, то можем и вырваться вперёд!

— А чего это ты озаботилась сейчас? Первое голосование у нас Такеши забрал, обезопасил нас всех… до следующего еще есть время… — говорю я, примерно догадываясь — почему, но мне надо это услышать. Потому что, как выяснилось — ни черта я не понимаю в местном компоте и вообще слишком самоуверенный и наглый товарищ Кента у нас. И если на уровне старшей школы это прокатывало, то на этом шоу уровень был намного выше. Его устраивали профессионалы своего дела, технологии были отработаны не раз и не два, а участники сами по себе были отобраны из сотен желающих и уж недостатка в мотивации у них не было.

— А то ты не понимаешь… — Юрико опирается на стол локтями и наклоняется ко мне: — вот скажи мне, когда на региональном шоу «перчик» побеждал? Бьянка-тян не в счет. В конечном итоге побеждают певчие птички. Айдолы. Я про национальный уровень молчу вообще, мне бы в регионе пройти… а вместе у нас есть шанс. И по голосованию объединиться, да и по номеру для субботы придумать что-нибудь интересное…

— Мне нравится — говорит Сора: — и правда, что мы теряем? Правда меня уже Кимико к себе звала… а можно и ее с нами попросить?

— Кимико твоя — змеюка. — говорит Юрико и задумывается: — но уж лучше пусть она будет наша змеюка, чем чужая. Приглашай. Будет временный союз. Но основной костяк должны составлять мы трое — я, ты и Кента. Единоборства — это свежо и необычно, а если мы сможем показать все это зрелищно, то у нас есть шанс. А для этого надо понравиться зрителям, как-то заявить о себе. Необычно. Вон, например Бьянка-тян в прошлом сезоне с первых дней о себе заявила и людям стало интересно, что она дальше выкинет, вот ее и спасли на первом голосовании.

— Я так делать не буду! — у Соры аж веко дернулось: — никогда!

— Так и не надо. — уверяет ее Юрико: — Так ты и не сможешь. Так — талант нужен.

— А что она сделала? — спрашиваю, чувствуя, что я тут один, кто шоу в прошлом году не смотрел. Нет, перед тем как контракт подписывать я пару серий прошлого сезона глянул, но именно в тех сериях Бьянка-тян вела себя вполне нормально. Тусила с остальными обитателями шоу, перебирала косточки за спиной участников и репетировала какую-то детскую песенку. Хотя наряд у нее был совсем недетский. Такой, знаете наряд бедной девушки из молитвы маленькой девочки на ночь — Господи и пошли хоть немного одежды бедным девушкам из журнала, который читает мой папа.

— А? Она … — начинает было Юрико, но Сора машет на нее руками.

— Хватит о Бьянке-тян! — говорит она: — ну в самом деле. Вы как парни в раздевалке, только и разговоров что про нее. Давайте по делу. Я не против объединиться.

— Хорошо — Юрико наклоняется вперед, ко мне: — а ты, Кента-кун? Или мне придется все-таки убеждать тебя в душевой?

— А что, так можно было? — радуюсь я: — Вообще-то я тоже согласен с Сорой и тобой, но лишняя уверенность не помешает. Прямо вот совсем. — прекрасно понимаю, что Юрико троллит меня, нашла тут жертву и троллит. Буду троллить ее в ответ, а то она своим вызывающим поведением явно хочет меня в краску вогнать. Вот фигушки. Я как Азазелло — видел не только голых девушек, он и девушек с совершенно содранной кожей, так что удачи на этом пути.

— Скажи мне, ты девственник, Кента-кун? — играет своим локоном Юрико, понижая голос до какой-то совершенно неприличной октавы, после которой слышится такая хрипотца в каждом звуке.

— Девственник — признаюсь я: — у тебя есть уникальный шанс изменить этот факт. То есть состояние. Статус кво. Сорвать вишенку… эээ… так кажется?

Юрико складывается пополам. Юрико смеется и ее плечи трясутся в такт. Юрико в истерике. Хорошо ей.

— Бедняга — говорит Сора: — как это тебя угораздило?

— А я просто страшный и девушки мне не дают — поясняю я факт своей девственности в старшей школе. Кстати, в Японии тема подростковой сексуальности не является табу, в отличие от практически всего остального мира. Везде отворачиваются в сторону и делают вид, что этого попросту не существует, но в мире, где достаточно набрать пару строк в браузере и увидеть больше секса, чем наши предки могли увидеть за всю свою жизнь, а уж смартфон есть у каждого школьника — удивительно что не в двенадцать лет все этим начинают заниматься. Хотя бывают прецеденты, да. Так что быть девственником в старшей школе уже стыдновато, да.

— Ну это ты на себя наговариваешь — возражает Сора, немного краснея: — вон, даже Нему-сан тебя описала как «горячего и сипатичного».

— И по этому описанию Косум подумала, что это ты … — киваю я: — потому что горячая и симпатичная из нас двоих это именно ты.

— Эта голоногая! — ругается Сора. Вот интересно, думаю я, та же Косум — загорелая до коричневого, а Сора — вся беленькая. Не принято тут загорать. Тут загорелые только гяру ходят, но тогда уж надо весь комплект иметь — и обесцвеченные волосы и яркие ногти, и накладные ресницы в полметра и бюстгальтер с пуш-апом или даже силикон в груди и губах. А для всех остальных загар ассоциируется именно с «голоногими», то есть крестьянами в поле, сиречь низшей кастой. Для дочери самурайского рода это — плебеи, которых ее предки исключительно для тестирования остроты лезвия и верности удара использовали. Для меня, например что загар, что голоногость — исключительно в плюс. Нравятся мне загорелые и голоногие. О чем я Соре и заявляю. Чтобы она перестала испытывать кастовую неприязнь, так сказать.

— Да тебе все нравятся! — фыркает она: — Загорелые и нет, голоногие и в штанах, да хоть в юбке из тростника! Как вообще можно быть таким бабником и остаться девственником?

— Наверное он слишком старается — говорит Юрико, прикладывая палец к подбородку: — и всех отпугивает. Ему просто надо быть скромней и все. Вот, смотри, Кента-кун, если девушка тебе говорит, что может потереть тебе спинку, то тебе не надо кричать «Ура! Пошли прямо сейчас!». Ты должен вести себя скромно и покраснеть. Тогда тебя будут домогаться.

— Хм?

— Вот смотри, например, я снова скажу тебе… сейчас… — Юрико выпрямляется и откидывает назад волосы, входя в образ.

— Как насчет потереть спинку в ванной? — произносит она хрипловатым голосом.

— Мм… — я пытаюсь покраснеть. Тщетно. На самом деле не так уж мне и хочется, чтобы Юрико мне спинку терла. Потому что, во-первых, она все равно шутит, а во-вторых, как говаривал Наполеон — достаточно и первого пункта.

— Так что, Кен-та-кун? — мурлычет Юрико, прогибаясь в пояснице.

— Ура? Пошли прямо сейчас? — говорю я: — нет, ну я могу и подождать. Минут пять.

— Ты безнадежен — припечатывает Сора: — так и останешься девственником. Удивительно. Хотя… по-моему ты Такеши нравишься.

— Точно. — хлопает в ладоши Юрико: — Запретная любовь между мальчиками! Такеши — уке! А наш Кента…

— А у меня идея появилась — говорю я. Мне нравится, что Сора умеет хранить тайны и Юрико до сих пор считает Такеши парнем. В таком тесном коллективе слухи разнеслись бы как лесной пожар и то, что никто об этом не знает, означает что Сора — молодец. Стойкий оловянный солдатик. Умеет водичку на языке держать.

— Смотрите, в субботу у меня… представление в клубе у Ямады-сана. Надо и вас тоже там представить. Сделаем шоу единоборств. Сора — традиционное кендо и кенджитсу, а ты Юрико — с своими традиционными инструментами. Ты наверняка с дзянями умеешь работать? — Юрико кивает.

— Э… копье? Нунчаки? Что там еще? Тройной цеп? Плеть? Веер?

— Парный молот метеор. Большой меч дао. Шуангоу. И много еще чего — говорит Юрико и видя наше удивление — пожимает плечами: — я же циркачка. В Китае цирк наполовину из всего этого состоит… когда я голову дракона не таскаю.

— Ну вот. Напишем хореографию постановочного поединка… драму там добавим, удар двумя ногами в грудь, французский мостик… — говорю я: — завтра снова Ко-сан придет, с ней и обсудим. Мне кажется им только лучше будет. Больше рекламы, больше раскрутки, больше посетителей и вообще.

— Мне всегда было странно, что все Куму знают и никто ничего не делает — задумчиво говорит Сора: — но вообще, действительно, как ты и сказал — поди докажи, что бои там подпольные… и даже если — запрета на драки в стране нет. Ну подрались, ну и что. Никто же заявления не напишет.

— Криминал не в драках. — отвечаю я: — До тех пор, пока в рукопашную бьются и нет условий прямо убивать — вероятность смерти на ринги не так уж и высока. Любой миксфайт — это то же самое. Криминал у Кумы начинается там, где ставки. Где тотализатор работает. И где подставные бои проходят. Чтобы ставками этими управлять.

— Думаешь подставные? — хмурится Сора: — Как-то это…

— Однозначно. Если криминал может управлять событиями — то он и управляет. При этом даже не удивлюсь, если выяснится, что люди и про это знают. И все равно приходят на шоу посмотреть и все равно деньги ставят.

— Но… зачем тогда деньги ставить? — удивляется Сора: — Ставка же против тебя сыграет…

— Не факт. А если ты угадал кто из бойцов ляжет по заданию Кумы? Ты, наоборот, выиграешь больше. И такая штука — угадать куда ветер дует — привлекает даже больше чем реальные поединки, где надо знать, где мало зрелища и много уверенности. Вот поставь Майка Тайсона против нашего Такеши — тут же все ясно, верно? А у Кумы на боях — ничего не ясно. Может и Такеши Тайсона в нокаут отправить. Хотели тотализатор — вот вам тотализатор!

— Мне кажется ты это загнул — не верит мне Сора: — ну какой интерес на подставные бои смотреть?

— А какой смысл на предсказуемые смотреть? — возражаю я: — и такие вот бои на порядок зрелищнее чем настоящие поединки, плюс никто не пострадает. Знаешь почему я так решил? Да потому что на Медвежьем Круге не было смертей. Нет и покалеченных бойцов, никаких там сломанных позвоночников и парализованных ветеранов в креслах-каталках. Нет ни выдавленных глаз, ни откушенных ушей. Да и еще — по отзывам там же панчеры одни. А если бы просто борьба один на один и без правил совсем — то побеждали бы борцы. Джиу-джитсу это вот, вольники, дзюдоисты, самбисты…

— А если бы разрешали оружие — то мечники! — заявляет Сора, расправляя плечи.

— А если бы разрешали автоматы, то ребята, занимающиеся практической стрельбой.

— Мне кажется мы отклонились от темы нашей первоначальной дискуссии — вклинивается в разговор Юрико: — почему наш Кента все еще девственник и что с этим делать?

— И… твой телефон, Кента-кун! — передает Шика, менеджер по всем вопросам мне мой долгожданный девайс. Как-то само собой получилось, что с семи до девяти примерно мы все тусим в «гостиной», думаю так и задумано. С утра — уроки, тренировки, репитиции, обед, снова репетиции и тренировки… а вот вечером все собираются вместе в этой большой комнате. Места тут полно и совсем не тесно, комната как будто поделена на зоны, доминирует над всем — огромный экран, выключенный в настоящую минуту. Есть игровая зона с плазменным экраном и приставками, этот угол обычно оккупирует Нобуо, иногда к нему присоединяется Дездемона. Есть барная стойка у окна, там обычно сидит Кимико, к ней присоединяется Сора или Юрико, хотя последняя по большей части осваивает подоконник. Парадокс, но подоконник тут есть, прочный, пластиковый, широкий, такой, на котором Юрико может на своем любимом шпагате сидеть и книжку читать. Она говорит — сценический образ. Действительно, если просто комнату взглядом окинуть — то в глаза как правило Юрико бросается своим вызывающим видом. Или позой.

Такиши-Мико сидит за столиком, возле барной стойки. На столе вазочки с печеньками и прочими легкими закусками и чайник-термос. Бутылки с напитками. Тут же, рядом с ней сидит и Эйка-чан, пьет чай из черной чашки и жмурится от удовольствия.

— Спасибо, Шика-сан! — я беру свой телефон и тут же ныряю в гущу сообщений. Сообщений у меня — ого! Двести пятьдесят четыре! Ничего себе… сперва меня оторопь взяла, а потом я догадался. Вчера в эфир вышли первая передача и мой телефон бомбануло. С точки зрения популярности шоу, двести пятьдесят четыре сообщени даже маловато как-то.

Что же, почитаем, почитаем. Открываю сообщения…

— Уже готово? — спрашивает Эйка, которая «паровозом» прицепилась к нам на кухне. После того, как я едва-едва успел просмотреть свои сообщения и даже набить несколько ответов — неумолимая Немезида нашего «приюта сумасшедших» как его называет Юрико, менеджер по всем вопросам Шика-сан — забрала наши телефоны. И мы с Юрико потянулись к выходу на кухню. Потихоньку, не привлекая лишнего внимания. Сора же — пошла к столу и пригласила с нами Такеши, которая на самом деле Мико. И так уж получилось, что за столом сидела и Эйка. И вот Эйка уже сидит вместе с нами на кухоньке и крутит носом в поиске еды.

— Ничего не готово. Но скоро будет — говорит Сора. Она снова переоделась в домашнюю одежду, в которой выглядит донельзя мило. Видимо привык уже ее в костюме видеть, что тут скажешь.

— Есть мнение, что мраморную говядину нельзя мариновать и оно совершенно верное — говорит Сора и вынимает из холодильника два пакета: — однако во-первых это относиться к вырезке, а не к мясу для скияки, а во-вторых это секрет моей семьи. И я не раскрою его даже на смертном одре!

— Ууу… скияки… — недовольно тянет Эйка: — а обещали стейк! Обещали же?

— Стейк тоже будет, просто тут обрезки мяса остались, вот у нас сразу и скияки будет и стейк — успокаивает ее Сора: — замораживать такое мясо нельзя, при дефростации кристаллики льда порвут нежную ткань и весь сок вытечет…

— Сора-тян готовая жена и домохозяйка — говорит Юрико: — присмотрись к ней, Кента-кун! У нее и парня нет, только расстались перед шоу. Как знала, что тебя встретит.

— Юрико! — повышает голос Сора и упирает руки в бока: — лучше сковороду на огонь поставь!

— Ай-ай, итто кайса! — козыряет Юрико и достает из шкафчика сковородку. Двигается Юрико словно кошка — плавно, словно перетекает с места на место, но в то же время быстро. Только что вроде тут, рядом была и вдруг — раз и она уже у плиты, регулирует подачу газа и ставит сковородку.

— На каком масле будешь жарить? — спрашивает Эйка, открывая шкафчик: — тут всякое есть…

— Ты что, какое масло! — возмущается Сора: — Это же стейки Вагю, мраморная говядина! Никакого масла! Жира в нем достаточно, чтобы можно было поджарить прямо на нем и ничего не подгорело. Я смотрю, вы вообще ничего в жарке мяса не соображаете… ладно. Чайник тоже поставьте. Эйка, лучше зелень нарежь и лайма, Такеши — ты напитки достань из холодильника. Все должно быть готово.

— Но… мы же сперва мясо приготовим, а потом…

— Делайте, что я вам говорю, безголовые! Ну-ка быстро, раз-два, раз-два! — повысила голос Сора и все тотчас бросились исполнять. Глядя на суету Сора кивнула и немного смягчилась.

— Это же Вагю — говорит она: — его надо есть сразу же после готовки, пока он еще теплый, промокнуть бумажной салфеткой и есть. Его и готовят кусками «на один укус», поэтому не ждите, что мы все приготовим, а потом есть сядем. Это как пожарная тревога на корабле! Вся команда действует сообща — я готовлю мясо, а вы сразу его едите! Ясно?!

— Так точно, кайсе! — прикладывает руку к голове Юрико: — Я буду все съедать!

— Во-первых не получится. Оно еще невероятно сытное, не съешь ты его всего. Почему я и Такеши и Эйку пригласила. Замораживать мясо нельзя, в холодильнике такое тоже не оставишь… достаточно и того, что Кента один кусок к своей физиономии прижимал!

— А что я-то? Мне сказали, я и прижимал…

— А во-вторых, чего это я уже Кайсе? Вот только что итто кайса была? — хмурится Сора, проверяя сковороду и огонь под ней.

— С такими знаниями ты никак капитаном первого ранга быть не можешь — объясняет Юрико: — адмирал как минимум!

— Такеши — возьми-ка тарелку и подойди сюда. Вот. Будешь здесь стоять. Второй кусок — Такеши. Он… он у нас в субботу домой едет, так что без споров. Садись вот тут… — Сора усаживает Такеши-Мико за стол рядом с плитой и глядит на сковородку.

— Уже можно? — влезает нетерпеливая Эйка.

— Нет. — качает головой Сора: — сперва на сковороде должен белый налет появиться, видишь — вот…

— Угу. А сейчас?

— И сейчас еще нельзя. Юрико — луковицу! — Юрико бросает в Сору целую, но очищеную луковицу, Сора взмахивает рукой в которой у нее появляется нож и в ее руке остается две половинки. Обе половинки тут же бросаются на сковороду, разрезом вниз и тотчас раздается сердитое шипение и вверх поднимаются клубы дыма! Неожиданно высоким голосом пищит Такеши и прикрывается тарелкой. Сора быстро закрывает сковороду крышкой и глобальная катастрофа откладывается.

— Нельзя сразу на сковороду мясо бросать — говорит она: — пусть мытая она, мало ли что на ней жарили, запах въедается… надо сперва луковицами ее очистить.

— А скажи-ка мне, Такеши-кун… ты случайно не трансвестит? — спрашивает Эйка, пристально глядя на Такеши-Мико, которая тут же давится слюной и начинает кашлять. Я оказываюсь рядом и похлопываю ее по спине.

— Ээ… — говорит Такеши-Мико, откашлявшись: — ээ…

— Эйка-тян! Как можно такие вопросы задавать?! — округляет глаза Сора: — ты что? Имей деликатность!

— А я что, я ничего, просто Такеши такой милый и на девочку похожий! Вот Кента — сразу видно что мальчик, у него вон, в штанах болтается, видно даже!

— Мне его фотку в ванной прислали — замечает Юрико: — вполне приличный размерчик, доложу.

— Во! И мне тоже! — радуется чему-то Эйка-тян: — хорошая фотка такая! Наверное его девушка сфотографировала!

— Кента-кун у нас девственник, так что если у тебя Эйка-тян есть желание сорвать его вишенку… или вишенку Такеши-куна….

— Такеши-кун, раз нельзя спрашивать, трансвестит ты или нет — скажи, а ты — девственник? — любопытная Эйка наклоняется к Такеши-Мико и та немного отклоняется назад, чтобы не столкнуться с ней носами.

— Замолкли все! — повышает голос Сора, добавляя в него металла. И, о чудо — все замолкают.

— Мясо суеты и галдежа за столом не любит — строго говорит Сора, глядя на нас и удостоверяясь, что все прижали попы и сидят тихо: — мясо любит, когда за столом мир и согласие. Потому все сели и ждем. Секунду… — она открывает крышку, оттуда валит пар или уже дым, ловко поддевает деревянной лопаточкой две поджаренные луковицы и бросает их на тарелку рядом. Берет два небольших куска мяса и споро кладет их на сковородку прямо руками, я прямо ожидаю, что сейчас обожжётся, отпрыгнет, но нет. Руки у нее тоже из металла, видимо. Сковорода шипит и белый дым поднимается вверх, вытяжка старается, затягивая все в себя.

— Такое мясо жарится недолго. Коагуляция поверхностей с каждой стороны буквально по минуте… чтобы сок остался внутри — объясняет она, покачивая деревянной лопаточкой: — иначе вкус потеряется. И расположение духа должно быть соответствующее — никаких тут раздраев мне. Такеши вообще скоро… Ой! — она быстро переворачивает мясо и берет в руки блюдце.

— Вообще не советую первый кусок в соус макать или там с солью сильно… но смотрите сами. Первый кусок — Кенте. Второй — Такеши.

— Почему это ему первый кусок? — ворчит себе под нос Эйка: — я вот сегодня ужин пропустила, одни печеньки…

— Потому что традиция. Первый кусок — всегда мужчине. — отвечает Сора, строго глядя на Эйку: — Кента тут единственный и… Ой!

— Таак… — говорит Эйка и обводит всех взглядом. У Юрико взгляд веселый, у Такеши — растерянный. Не уверен как выглядит со стороны мой покер-фейс, но честно говоря я в этом не силен. В покер-фейсе, когда спалились. Эх, Сора, Сора. Вот кто нарочно тебе никогда не сдаст, но нечаянно — на первом же скоке.

— Мясо готово! — кричит Сора, улучив момент: — Кента! Вот! Такеши, подставляй тарелку!

— Нет, вы мне скажите, Такеши у нас…

— Эйка-тян, ты мясо будешь вообще?

— Намек поняла, молчу, молчу…

Все ли в этой жизни предопределено или мы сами творим свою судьбу? Какова роль случайностей в истории и случайны ли сами случайности? Что произошло бы, если бы скажем Адольфа Алоизовича в свое время все-таки приняли бы в Венскую Академию Искусств? Или скажем Фанни Каплан промахнулась бы и попала не в дедушку Ренина, а в дядюшку Джо, который как раз там рядом стоял — бац и нет старины Ста́рина. Случайности не случайны — так говорит мастер Шифу. Человек предполагает, а бог располагает. Вот и я — предполагал, что лишусь девственности в теле Кенты с Мидори-сан, ну или, если бы Мидори-сан не решилась бы пойти по скользкой дорожке соблазнения школьников — с Томоко, например.

Да, а собственно почему нет? Надо только ее из статуса рабыни в статус «свободного человека, который в здравом уме и твердой памяти решил со мной переспать» перевести. И чтобы без этих ваших обязательств, чтобы на завтра не было «не смотри на Шизуку, прекрати связывать Наоми, не думай так о Натсуми» и так далее. У местных девушек есть одна очаровательная особенность — они совершенно меняются после того, как отношения установлены, или тем более — в браке. Японская жена — это вот как наша мама, только еще жестче. Мама у нас хоть папу искренне уважает и для него одевается сексуально, а в большинстве браков и этого нет. Женщина тут — тихий тиран. Все деньги — ей, большинство решений она принимает, а мужик в доме… непорядок, мужик должен деньги зарабатывать, а не дома сидеть! То же самое и с отношениями — очень-очень часто японские девушки тихие красотки только до «а теперь мы встречаемся». После этого пункта тихая девушка превращается в капризного монстра-самодура. То есть самодуру. Подсознательно Кента это всегда знал и побаивался в отношения вступать. В свою очередь я хочу выправить эти вот моменты, хотя бы на формальном уровне. То есть — хотя бы проговорить их. Вроде — «дорогая, ты классная и я тебя очень хочу, и давай встречаться, однако я жуткий бабник и все равно буду по девушкам ходить. По крайней мере — общаться с другими девушками. Если все с этим окей — жми на газ, подруга, нас ждет незабываемая поездка. Если нет — лучше узнать об этом заранее, не так ли?»

Это, конечно, ни черта не гарантирует, девушки существа такие — соврут и недорого возьмут. Скажут, что да, а на самом деле — нет. Однако хоть совесть у меня спокойна будет. Ну и в идеале я конечно же хотел создать общество будущего — если не в масштабах страны, то в масштабах своей квартиры — обществе где все друг друга любят, ценят и сексом занимаются… вот она моя мечта! Да, просыпаюсь я ранним воскресным утром, а на кухне уже Томоко суетится, завтрак готовит, а Наоми ей помогает, а Натсуми только с ночной смены пришла, кобуру снимает и под одеяло ко мне ложится, Шизука наоборот — встает и потягивается, у нее тоже выходной и… в общем вот так. И, согласно моему, тщательно разработанному плану «клянусь вам, джентльмены, не пройдет и полгода, как она станет моей» — совсем немного времени осталось до того момента, когда спелый плод Томоко (или спелые плоды?) упадет в мои грязные лапы. А там и Наоми. Хм… Шизука наверное все-таки нет, я же не хочу быть серьезно травмированным… А вот Мидори-сан… Натсуми… даже Айка — как подрастет. Муа-ха-ха! Вот так я все и планировал. И первый раз у нас с Мидори должен был быть в школе, когда она вдруг бы застеснялась находиться в одном кабинете со школьником и внезапно покраснела бы и расстегнула пуговицу на своей, тесной для ее груди, униформе, а я бы сжал ее в объятиях и она отвела бы от меня глаза и стала такой милой, превратившись вдруг из медицинского работника — в женщину.

На завтраке я отвожу Сору в сторону. Мне нужен мой моральный компас потому как мой собственный совершенно сбился и постоянно указывает на юг, туда, где солнце, пальмы, мулаточки в купальниках и без, дюти-фри и магнитики на холодильник.

— Слушай — говорю я ей и замечаю, что Сора выглядит не очень. Круги под глазами и даже костюмчик мятый. Для нее это нехарактерно, и я начинаю сомневаться в верности выбранного курса, может у нее настроение не то, не выспалась она ночью, а я тут со своими глупостями.

— Чего тебе? — спрашивает Сора: — говори уже.

— Да я спросить тебя хотел… как ты думаешь, что с… Такеши произошло? — говорю я: — В смысле, она с утра со мной не разговаривала. Может я сделал что не так?

— Все ты так сделал. Мы ее из коридора слышали, как ты все так делал — отмахивается Сора: — Кобель. Я есть хочу, пошли уже…

— Но… — я бросаю быстрый взгляд на Мико, которая сидит особняком и торопливо орудует палочками: — как-то это нелогично, нет? У нее сестра умерла, а она тут…

— Мужики — бросает Сора: — ни черта в женщинах не понимаете, а лезете со своими членами наперевес. Думай, Кента, думай, у тебя голова есть. И, кстати — мы сегодня с утра на тренировку с твоей этой голоногой идем?

— Идем конечно. Ладно, спасибо за консультацию… — отвечаю я и собираюсь отойти, но она ловит меня за рукав. Интересное ощущение, когда не просто девушка за руку тебя хватает, а когда это четко поставленный и довольно крепкий коса-дори — как раз чуть выше запястья. Такое ощущение, как будто твою руку в тиски зажали. Мягко так, но под этой мягкостью ощущается сила. Такую девушку с руки не стряхнешь. Еще раз вспоминаю про толщину запястья Соры, начинаю понимать, почему она всегда в костюме. Запястья выдают в ней тренированного мечника, тело для кендо… правильно — это тело только для кендо.

— Ты не расстраивайся — говорит она: — вот у тебя есть чем на вызовы мира ответить. А у нее — только так. Понимаешь? Отчаянные времена — отчаянные меры, а делать что-то, находясь здесь она не может. Так что тут ничего личного, скорее всего. А наутро она пожалела, конечно…

— Чего тут жалеть, классно же было… — ворчу я.

— Дурень ты Кента, дурень. Вот как есть. — смотрит на меня Сора и головой качает: — тебе бы мозгов чуточку к этим твоим кулакам — так цены бы не было. Все, пошли завтракать. — она отпускает меня и устремляется к накрытому столу. Столы тут накрыты по принципу шведского стола — один большой с судками, кастрюльками и вазами, тарелками и кувшинами. Там же стопочкой стоят тарелки и стаканы, набирай чего хочешь и отваливай.

Я накладываю себе кашу, беру два тоста, заранее нарезанные кусочки сыра, складываю все на поднос и наливаю себе стакан свежевыжатого апельсинового сока. Сок тут изумительный, действительно свежевыжатый, фрукты здесь дороговаты и дома я такой вот сок каждое утро не мог позволить. Дома если и сок, то из бутылок или пакетов. Так что пока я тут — наслаждаюсь.

Со своим подносом я подсаживаюсь к Мико. С утра она умотала даже не поздоровавшись.

— Доброе утро — говорю я и она кивает в ответ. Вскакивает, хватает поднос с недоеденными тостами, на ходу допивает чай и уходит, по пути поставив поднос на стол.

— Бедный Кента — подсаживается на ее место Юрико, она уже поела и сейчас просто наваливается своей грудью на стол: — хотел продолжения, а получил игнор. А наша Такеши-то оказалась охотницей за вишенками…

— И тебе доброе утро… — вздыхаю я и принимаюсь за завтрак. Война войной, а завтрак по расписанию. Непонятные непонятки, мистика, скандалы интриги и расследования в отношениях с Мико — вовсе не повод пропускать прием пищи. Скорее наоборот, уж лучше решать все эти головоломки от женского пола будучи сытым, здоровым и в отличной физической форме. Раз, такая интрига на тебя из-за угла, а ты — уклонился, принял на блок и хук справа!

— Сегодня мы с тобой идем — напоминает Юрико: — имей в виду, я свою репетицию отменила. Казанова ты наш.

— Да, конечно. Я помню — отвечаю я, принимаясь за кашу.

— Натворил ты дел — улыбается Юрико: — если бы не просьба Такеши, я бы это расценила как заявку на «остаться в игре любой ценой». Трансляция на телевидении с отставанием идет, да и не каждый день. Но как только эта серия выйдет в прокат… — тут она жмурится и головой качает от удовольствия: — так бомбанет! Поверь мне, я в шоу кое-что понимаю, потомственная циркачка. Я тебе вот что предлагаю — давай… а, хотя не здесь… ты в душевую сейчас пойдешь. Там и поговорим.

Я давлюсь кашей и выпучиваю глаза. Хватаю со стола стакан с апельсиновым соком и поспешно запиваю комок в горле. Откашливаюсь. Поворачиваюсь к Юрико и снова делаю круглые глаза. Решительно не понимаю женщин. Давай, думай, Кента, чего Юрико от тебя надо в душевой и с утра? Неужели ее так возбудило все, что она услышала в коридоре, что прямо мочи нету и меня сейчас изнасилуют? Ну, нет, при всей привлекательности этой мысли — это же дикость какая-то. Юрико не похожа на человека, который инстинктами руководствуется. Она продуманная особа, какое бы впечатление она на вас не производила. Чего только стоит этот ее шпагат на подоконнике — когда она Достоевского читает? Для несведущих скажу, что даже для очень гибкого человека вот так вот сидеть на шпагате, да еще и наклонившись вперед, к ноге, на лодыжке которой книжка лежит — не очень удобно. Намного удобней в кресле сидеть. На диване. И кресел, и диванов в гостиной хватает, но Юрико продолжает сидеть на шпагате. И с книжкой. Почему? Да потому что этим она выделяется. Она сразу обозначает себя как очень умную (книга же!), необычайно утонченную (Достоевский же!) и в то же время очень физически развитую и гибкую девушку. Такое вот сочетание неминуемо привлекает к ней внимание, и я могу уверенно утверждать, что зритель ее запомнил. С самого начала. Так что своей цели она уже добилась — необходимого минимума.

И чтобы вот такой человек вдруг подался «души прекрасным порывам»? Не поверю. Юрико-тян у нас схематозница, только делающая вид такой экзальтированной и эксцентричной особы, а на самом деле за этим образом — холодный разум хищника.

— Чего это? — реагирую я: — у тебя же парень есть…

— Вот там и узнаешь — предлагает Юрико: — потому что сек-рет. Не надо торопиться Кен-та-кун… — и она удаляется, оставляя меня пережевывать кашу и ее неожиданное предложение. Хм… еще раз — как там говорил герой «Поездки всем классом на нудисткий пляж»? Я не откажусь!

Все-таки я предсказуем, да. Или не стоит тут комплексовать? Рыба, так сказать ищет где глубже, а мужик — где ему дать могут… это ж законы природы.

— Кента, ешь быстрей — кидает мне Сора, проходя мимо моего стола: — мы с Юрико тебя в душевой ждем.

— Пхфхфв… — отвечаю я. Вообще я горжусь своей сдержанной реакцией. Мог бы и закричать, да, но сдержался. Утро становится все чудесатее и чудесатее.

— Так что не задерживайся, прямо туда иди — добавляет Сора: — ешь быстрей.

— Ээ… да, конечно. — опять-таки, горжусь своей сдержанностью, вот прямо сейчас я должен был либо глубоко-глубоко озадачиться, либо окончательно поверить в свою счастливую звезду. Да, проклятье девственности развеяно, печать разбита… как говорят гадалки, раскидывая свои карты Таро — венец безбрачия снят. В моем случае это скорее венец без… хм…

Сора удаляется, оставив поднос и я смотрю ей вслед. Странно.

— Кента-кун — за стол присаживается Кимико: — слууушай, а как ты понял, что Такеши девушка? И как она с вами живет? А Нобуо знает? А она с вами обоими сразу спит или по очереди? Вы ее заставляете? А как? Правда, что ты еще и Нобуо? А он сопротивлялся? Кто лучше в постели — Нобуо или Такеши?

— Доброе утро, Кимико-сан. — отвечаю я. Честно говоря я и сам хотел бы знать ответы на некоторые из этих вопросов, а в данный момент вообще нахожусь в состоянии перманентного охреневания от происходящего вокруг меня бардака. О чем я ей и сообщаю, стараясь не растекаться мысию по древу, коротко так и емко.

— Что значит «а хрен его знает?» — изумляется Кимико: — ты то как раз и знаешь…

— Вот был такой мультик про очень интеллигентных пингвинов и самопровозглашенного лидера лемуров Мадагаскара. Так там один крокодил у Шкипера спрашивает — «Что не так с этим парнем в забавной шляпе?» А Шкипер ему отвечает — «Хотел бы я знать, Роджер. Хотел бы я знать». Так вот — хотел бы я знать, Кимико-сан, хотел бы я знать. — и с этими словами я встал и закончил завтрак, оставив Кимико с открытым ртом. В конце концов, должен же и я кого-то сегодня с открытым ртом и кучей вопросов оставить?

Я стою, опираясь о канаты и тяжело дышу. Загоняла меня Косум, да и удары у нее хоть и вполсилы, но чувствительные. По бедру лоу-кик — как бревном ногу отсушивает.

— Сомчай — он прямой как бамбук и деликатности в нем как в утюге — говорит она и откидывает волосы назад, мелкие капельки пота блестят на ее лбу и висках: — так что это ты должен быть гибким и разносторонним в поединке. Никто ж не поверит что ты вничью с ним на прямом противостоянии силой силе сыграл. Тебе нужны трюки, но такие… понятные людям. Твой джоулт не пойдет, хотя удар хороший, возьму на вооружение.

— Хм. Финт-полторашка? — предлагаю я. Тайские боксеры редко финтят и практически не работают нырками. Если уклоны еще более-менее, то нырки — точно нет. Нырок в поединке с тайцем несет в себе больше опасности, чем выгоды. Боксеры старой школы негодуют по поводу современной молодежи, которая может полбоя провести, опуская голову ниже пояса — и вроде по правилам все. Однако такие вот штуковины не действуют там, где можно бить ногами. Как только ты голову ниже пояса опустил — тут же ногой по этой самой голове и выхватил. А ногой по голове, господа и дамы — это совсем не то, что рукой. Нога сильнее руки и все преимущество работы руками — это как раз короткий путь от вашего плеча в голову, ногу же поднимать приходится, там моторика движения издалека видна… но если ты сам свою бестолковку ниже пояса опустил, туда, где по ней как в футболе по мячу пробить можно — значит сам себе злобный Буратино. А уж с тайцами, которые обожают коленом засадить — это вдвойне опасно. Так что старый, добрый Демпси Ролл тут не работает. А вот джоулт — вполне. И чем ей джоулт не нравится? Классный удар же. Против тайцев, которые обожают встречать прямыми толчками ногой, идти вперед, блокируя и подставляя — самое то. Глухая защита, а я туда — раз и джоулт всунул. Вон, даже Косум сегодня сумел, она только порычала немного, но мяса прикладывать не стала. Вполсилы сунул, не должно на ее съемках сказаться, синяка не видно.

— Что такое — полторашка? — заинтересовалась Косум: — а ну покажи…

— Хорошо. Вставай, защищайся. Буду в голову прямой бить. — Удар, нет, не удар — полудара, в пятьдесят процентов движения, обозначенное движение, правой в голову, но не довожу его до конца. Это движение — отводит левое плечо назад, формирует замах, заряжает левую руку, во время этого движения я сокращаю дистанцию, разворачиваю колено и чуть-чуть отклоняю голову, убирая ее с возможной линии атаки, и… заряженная левая пробивает защиту Косум!

— Тц! — недовольно бросает она, убирая голову от моей перчатки, остановленной в сантиметре от ее лица: — Ты с огнем играешь, мальчишка. Это ж просто финт.

— Не… ты не поняла. Смотри, чем от финта отличается, давай еще раз?

— Давай — соглашается она и поднимает руки в защитной стойке. Нравится мне Косум, ничего поделать с собой не могу. Она — выточенная из мускулов и сухожилий смуглая богиня сиамского бокса, когда она поднимает руки в защите и играет передней ногой — ее можно в бронзе отливать как изображение на медаль или призовую статуэтку для чемпионата. Когда стоишь с ней в паре — нет ощущения, что надо беречься, что надо стараться и ее не покалечить и самому следить за непредсказуемыми движениями. Нет, Косум будто читает движения и реагирует адекватно — так, как боец и должен. И я уверен, что даже если ударю и пробью ее защиту — она сумеет защититься от травмы, повернув в последний момент шею, смягчив падение и не допустив лишнего урона. То есть с ней можно работать, как угодно. Хороший партнер.

— Финт — это когда ты вот… а тут одно движение и самое главное — работа ног. Не замах правой и удар левой, а скрадывание дистанции во время замаха. Вот — я показываю медленней. И еще раз. — я еще раз делаю полторашку, идет пол-удара правой, формируя замах левой, подшаг, скручивается колено, заряжается все тело — удар левой. Полторашка.

— У тебя темп интересный — говорит Косум: — ты… вот так! — она обозначает «полторашку» мне в голову. Быстро схватывает.

— Как и ожидалось от убийцы-ассасина мастера Кумы — кланяюсь я, скрывая улыбку.

— Да, да. — машет рукой Косум: — все правильно же?

— Угу, ты просто как Какаши-сенсей — Копирующий Ниндзя. Вот только с твоим шариганом тут проблема — ты темп неверно держишь. Сразу на пределе. Это на самом деле… — я показываю еще раз. Искусство темпа заключается в том, что поединок — это ритм. Вообще вся жизнь — это ритм, но в поединке твой ритм неминуемо встречается с ритмом другого бойца. Бьется сердце. Легкие вдыхают воздух. Движутся руки — все это имеет свой период повторения, а значит — ритм. Мы люди — умеем чувствовать этот ритм и умеем следовать ему. Подсознательно — так идя рядом с девушкой — подстраиваешься идти в ногу. Задерживаешь дыхание во время перехода в музыкальной композиции.

Способов эксплуатировать это подсознательное стремление соблюдать ритм — тысячи, но конкретно «Полторашка» эксплуатирует даже не ритм, а половину его, сбивая на ровном месте. Начинается первое движение в половину скорости, потом все движения ускоряются и — раз!

— Ага. — кивает Косум и тут же с места пробивает мне «полторашку»: — Раз!

— Как и ожидалось от инструктора подпольного клуба боев насмерть… — кланяюсь я.

— Интересно, но нет — выносит вердикт Косум: — не-а и даже не проси. Даже посередине поединка не применять.

— Да ну? А чего?

— Да потому что эти твои техники — ни черта среднему зрителю не видны и не понятны! — взрывается Косум: — они даже противнику не видны, пока не покажешь куда смотреть! Такой вот бой будет скучно смотреть. Давай лучше кик-панч освоим.

— Кик-панч? Покажи? — говорю я и она поднимает руки, делает шаг вперед. Мидл-кик, он же маваши и… я едва успеваю подставить перчатку под удар правой. Отшатываюсь. Ага. Вот оно что.

— Еще раз можно? — на этот раз я внимательней. Снова мидл-кик и правой в голову. Все ясно. Подсознательно мы делим бой на фазы. Ударил — стойка— ударил. То есть вот идет удар маваши в корпус, он же мидл-кик — блокирую и подсознательно не ожидаю другого удара до тех пор, пока она ногу не поставит на пол, а тут — раз и правой рукой в голову. Она не ставит ногу, она тут же наносит прямой правой, просто за счет резкого отведения ноги, которая еще находится в воздухе — назад.

— Это ж «супермен» — бормочу я: — удар в разножку.

— Не, «супермен» — это финт, там ты ногой не бьешь, а тут два удара — поясняет Косум и вытирает пот со лба.

— Понятно. — говорю я.

— Смотри — говорит она: — это у нас подставной поединок, но никто и никогда не прорабатывает все движения, работаете как можете — до ключевых моментов. Времени у нас немного, потому нам нужно сперва обозначить силу Сомчая, его доминирование на поле боя. То есть первый раунд ты у нас кукла для битья, валяешься по рингу. Второй — ты находишь в себе силы и показываешь бой на равных. Третий — он снова валяет тебя по рингу, но ты чудом выравниваешься и даже нокаутируешь его. То есть нам надо отработать всего два входа-выхода. И они должны быть эффектными. Между делом можешь и джоулт ему воткнуть, он выдержит парочку. Только не разозли его до предела, а то он может и забыться в азарте. Помни, что вы не враги, а партнеры. Начнешь на рожон лезть и Сомчай тебе так локоть воткнет, что сопли во все стороны…

— Понял — киваю я. В самом деле меня как раз интересовало — а как мы с Сомчаем, не видя друг друга и не встречаясь — какую-то хореографию поединка нарисуем. Оказывается, рисовать тут по минимуму, самые эффектные моменты, а остальное все — как бог на душу положит, надеются на общий уровень бойцов.

— Да не переживай — неверно понимает мою заминку Косум: — Сомчай еще лучше, чем я человека читает, так что подстроится под тебя. Мы ж не звери, понимаем, что ты школьник, пусть и наглый как танк. Вот шоу закончится — приходи в клуб, поработаем по-настоящему. Потенциал в тебе есть, наглости выше крыши — самое то для бойца. Еще б мозгов немного…

— Если меня продолжат так в голову бить, то у меня их скоро совсем не останется — ворчу я.

— Такова жизнь профессионального бойца — пожимает плечами Косум: — что до твоих подружек, то предлагаю их перед поединком на показательные выпустить. Я даже согласовывать ничего не стану, пусть сами номер готовят, они лучше знают свои возможности. Но заполучить в свою команду Чжао Юрико — из тех самых Чжао — это сильно. Что? Вот не говори, что не знаешь кто она такая. Правда? Ну ты тормоз, Кента. Школа Феникса, ее дедушка — прямой наследник основателя школы. Что-то там с родителями не срослось, они чем-то другим занимаются, но в узких кругах старый Феникс известен. Так что если вздумаешь там ей под шортики залезть, имей в виду. Яйца открутят и в глотку забьют. Думаешь я не вижу, как ты на нее смотришь? — прищуривается Косум: — на нее и на эту свою высокомерную подружку.

— Ничего я не смотрю — отбиваюсь я. Косум машет рукой, объявляет перерыв и мы расходимся. Я сажусь на скамейку, снимаю перчатки и открываю бутылку воды. Даже вода тут брендовая — на пластиковой бутылке этикетка с логотипом шоу. «Токийский айдол! Десятый сезон!» — гласят красные иероглифы.

Согласование выступления Соры и Юрико прошло без сучка и задоринки — Косум сказала что ей ничего согласовывать не надо, что еще два участника на ринге Медвежьего Круга — это круто. Однако тренировать Сору и Юрико не стала, посмотрела, что девочки могут, а девочки могли. Юрико с шестом бо, Юрико с тройным цепом и Юрико с парными мечами — это что-то. Китайские боевые искусства отличаются от японских так же как и кухня. Вот в китайской школе кулинарии что-нибудь приготовят — ты и не поймешь, что это такое. В то время как основной принцип японской кухни — не маскировать вкус изначального продукта, а подчеркнуть его. Так и боевые искусства этих стран — в Китае бой с мечом цзянь — это и прыжки в воздух и падения на землю и перекаты и акробатические трюки, в то время как кендо исповедует принцип — «чем меньше ты машешь заточенной железкой, тем лучше». Нет, серьезно — идеальный поединок с точки зрения японских мастеров — это когда вынув меч — ты тут же вкладываешь его в ножны, а голова противника уже катится по земле. В то время как китайское ушу подразумевает прыжок, обрушение сверху, падение, перекат, сметающая подсечка, удар снизу, сбоку, в прыжке, в падении… и все это еще и называется соответственно. Не просто «прыжок в воздух с мечом в попытке удивить противника силой своих ног и утомить его наблюдением за собой», а какой-нибудь «Взлетающий Феникс падает на спину Дракона Северо-Запада». И так далее.

— Кента! — ко мне подходит Юрико. Она в спортивном костюме и с волосами, убранными назад, в такую вот шишку на затылке. У них с Сорой тоже перерыв.

— Воды кинь — говорит она и я бросаю в нее бутылку. Нормально так бросаю, с ускорением, целюсь в голову. Юрико просто берет эту бутылку из воздуха, не моргнув глазом. Рефлексы у нее на отлично. С другой стороны — непростая девочка тоже. И как наследница клана Феникса оказалась на низкопробном шоу? Ах, да Косум же упоминала что ее родители в чем-то с дедушкой разошлись. Ну, разойтись — разошлись, но дочку фамильному искусству явно научили.

— Спасибо — подмигивает мне она и откручивает крышку, делает несколько глотков и садится рядом: — мы с Сорой закончили. Она в раздевалку пошла, первой в душ. Ты знал, что мечницы потеют гораздо больше, чем бойцы с шестом? Раз в пять, наверное… вот только представь себе — потная Сора. Тебя такое не возбуждает?

— Потовыделение и его обильность не зависит от вида единоборства — отвечаю я: — но мне приятно, что ты заботишься о моем либидо. Мне тут сказали кстати, что за адюльтер с тобой мне могут яйца открутить. Серьезно подумываю о ценности своих гениталий.

— Ой, да брось Кента, ничего ты не думаешь — прищуривается Юрико: — и потом, никто тебе ничего не сделает. Разве что Ровер, но уж от одного идиота ты как-нибудь отобьешься.

— Это твой парень? — уточняю я. Юрико кивает. Задумывается.

— Не буду тебя грузить — говорит она: — так что не лезь в мои отношения. Проще будет. Мы тут тебе репутацию создаем. Так хорошо, что Мико решилась твою вишенку сорвать.

— Вот тут я с тобой согласен — киваю я: — правда делать это под запись…

— Редко у кого есть запись его первого раза — улыбается Юрико: — кроме того, если бы этого не было — у тебя не было бы … возможностей… — и она подмигивает мне.

— Угу. — киваю я. Демарш Мико-Такеши спустя сутки уже не вызывал такого острого недоумения. Немного отойдя от бури гормонов и блаженного состояния — я смог наконец взять себя в руки и спокойно проанализировать ситуацию. Дано — одна девушка, переодетая в мальчика, играющая на скрипке в модерн-стиле. У девушки и так стресс из-за того, что она вынуждена свою идентичность скрывать, а тут еще и семейные проблемы. Судя по обрывочной информации сестра у нее с собой покончила. В свою очередь Мико винит кого-то в ее смерти и хочет «сделать больно» этому кому-то. Однако будучи запертой здесь, без возможности не то, что встретиться с родными и на похороны прийти, а даже позвонить кому-то — она не может сделать ничего. И это ничегонеделание сводит ее с ума. Что-то надо делать, иначе она просто с ума сойдет. И вот, тут я и подворачиваюсь ей под руку. Она это рационализирует соображениями о том, что я ей помогу после шоу, что она этим делает шаг в отмщении, а не просто тут на жопе сидит и так далее. На самом деле у нее стресс, шок плюс еще я ее в душевой раздел — выделились все эти гормоны, предшествующие соитию… а соития и не было. И конечно — надо было чтобы рядом был кто-то. Чтобы обнимашки и все такое. У нас, мужиков такое не принято, обниматься не с девушками — она же идентичность свою скрывает, вот из этой бури эмоций и умозаключений она и приняла решение устроить на меня засаду в раздевалке душевой.

А потом эмоции схлынули, ей стало стыдно за свое поведение, тем более что на выходе нас ждали сплетницы на табуреточках, которые слышали каждый вздох. В результате она сегодня со мной не разговаривает, устраивая эмоциональные качели и мне и себе. Дурочка.

Я вздыхаю. Надо будет с ней поговорить нормально, а то нехорошо получится. Надумает себе глупостей и вслед за сеструхой — того. Моментально в море. У них может наследственное — депрессии предаваться и надумывать себе глупостей. Перевожу взгляд на Юрико. Она вытирает лоб белым полотенцем и смотрит на Косум, которая вертит в руках телефон.

— У вас тут связи нет совсем. — говорит она: — глушат все.

— А то. Мы тут как в тюрьме — отвечает Юрико: — раз в день сообщения читаем и отвечаем на них.

— Хм. Ну и ладно. — говорит Косум и поворачивается ко мне: — Кента, покажешь где тут душевая? Мне на съемки сразу после… не хочу опоздать. Времени заскочить домой нет.

— Конечно — киваю я. Юрико делает круглые глаза. Я встаю и мы с Косум идем по коридору. Вот и дверь в душевую. Тут все и произойдет. Косум оглядывается по сторонам и тянет меня за рукав в раздевалку. Оказавшись внутри она быстро окидывает взглядом помещение и подпирает дверь. Зря. Все равно никто не вошел бы, тут уважают приватность. Не так, чтобы не подслушивать, но и ломиться не будут. Она поворачивается ко мне и открывает было рот, но я прижимаю палец к губам. Мы идем в душевую и я открываю кран. В соседней кабинке тоже льётся вода, кто-то оставил кран открытым? Не характерно для местных. Вода шумит, обеспечивая «белый шум».

— Чего надо-то? — спрашивает Косум, едва я киваю ей, мол можно говорить: — что за тайны на пустом месте? Имей в виду я тебе ставки не дам сделать, никаких игр на тотализаторе!

— Да я не про это. Мы тут с девчонками… — и я стал объяснять ей про Легенду. По мере объяснения на лице Косум расплывалась улыбка.

— В общем вот так — говорю я: — авантюра, конечно, но я тут подумал, что ваш клуб на таких вот допущениях и построен. То ли поединки, то ли шоу, то ли что-то посерединке. От вас что надо — на субботнее шоу найти девушку, а лучше двух, которые со мной в раздевалке бы постонали — это мне очень поможет. Никакого секса, чисто показуха, да еще и… это как сэйю работать.

— Секс голосом. Аудиосекс. — говорит Косум и ее брови сходятся у переносицы, она набычивается, наклонив голову — как ты смеешь предлагать такие непотребства Куме-сану?! Что, по твоему там не только бойцовский клуб, но и стриптиз?! Массажный салон?!

— Ээ… извини, я…

— Да ты охренел! Хочешь, чтоб мы показали всему миру, будто у Кумы в клубе есть доступные девушки?! Мол — приходите, только деньги заплатите?!

— Прошу прощения! То есть мне нет прощения, Косум-сама! — поспешно кланяюсь я. В самом деле, опять дуру сморозил, это же японцы, у них с репутацией все строго, Юрико — мало того, что из смешанной семьи, так еще и циркачка, ей плевать, а остальные…

— Тебе нет прощения — рычит Косум и вдруг оказывается рядом, ее стальные пальцы хватают меня за горло: — разве что… прибыль пополам.

— Что?

— Я, конечно с Кумой поговорю, но прибыль пополам — поясняет Косум: — и реклама клуба не считается.

— Что?!

— Что-что… ну конечно же в нашем клубе есть стриптиз — пожимает плечами она: — а ты думал? Пошутила я. Прикольно было смотреть как ты хвост поджимаешь, а как махал им, как махал!

— Косум!

— Ой, ну ладно. — машет рукой она: — ты же все равно на этом деньги сделаешь? Мы тебе поможем. Что ты там собрался выпускать — крем для повышения мужской силы и привлекательности или дезодорант, или курсы там продавать — без нас все равно не сможешь. Тяжелее будет. Так что давай пополам и по рукам.

— И… по рукам и все? А договор?

— Пф… по рукам и все. Куму — не обманывают. То есть обманывали… а потом все умерли. Так что — не обманывают. По рукам?

— Стоп. Половину от прибыли и только от проектов, которые будут основаны на Легенде? И только от моей части прибыли?

— А кто еще участвует? — прищуривается Косум: — эти твои — циркачка и выскочка, да? Их будешь со своей доли содержать.

— Справедливо. — вздыхаю я. Попробовать стоило. Протягиваю руку и Косум пожимает ее. Выключает воду и тащит меня в раздевалку, прямо к двери. Торопится, думаю я, но ошибаюсь. Она прижимается к двери и ударяется о нее всем телом. Дверь дрожит под напором.

— О, да! Кента-кун! Не останавливайся! — взвывает она голосом отставной порно-актрисы: — еще! Еще! Я сейчас с ума сойду!

— Боже… — говорю я прижимая ладонь к лицу: — а я думал что вы серьезный человек, Косум-сан.

— Тихо ты! Это авансом! — шипит она на меня и тут же меняет голос, изображая Сашу Грей, Мико Ли и Памелу Андерсон одновременно: — Сделай это! Возьми меня как животное!

Глядя на улыбающуюся и чрезвычайно довольную собой Косум я думаю, что она здорово переигрывает. Нравится ей меня троллить.

— Присоединяйся! — тихо шипит на меня она: — мне одной никто не поверит!

Я пыхчу. Я напрягаю мышцы. Я стараюсь изо всех сил. С моего лица капает пот. Отжиматься от кафельного пола, когда на тебе сидит красивая и тренированная девушка — дело пусть и чуточку приятное, но все же довольно утомительное. Отжиматься меня заставила Косум, она считает, что выйти из раздевалки я должен «выжатый как лимон» и что «такое не подделаешь, марш отжиматься!». Вот я и выжимаюсь как лимон. Только что берпи делал, а сейчас отжимания. Косум сидит у меня на спине и периодически издает звуки, которые она считает эротичными, а я — устрашающими. Услышишь такие звуки в темноте за спиной — поседеешь и инфаркт схватишь. Может у нее на родине так принято? Или это она у нас такая? В любом случае мне тяжело — и отжиматься и звуки эти слышать. А еще Косум переигрывает. Как там у Шекспира в Гамлете — «они и Ирода могут переиродить». Вот, Косум — именно из таких, она вкладывает всю душу в попытку переиродить Ирода», и если боец и спортсмен она знатный, то как актрису ее из театра гнать надо ссаными тряпками. Даже из погорелого. Даже из самого провинциального. Такой хоккей нам не нужен, да. Впрочем у самой Косум на это есть своё мнение.

— О, Кента! Ты просто зверь! — громко выдает она, сидя у меня на спине и качая ножкой. Тут же наклоняется и шепотом мне в ухо: — работай! Ты должен едва ноги волочить! Это же я! У меня тоже имидж сложиться должен!

— Может мы всем скажем что у нас все… быстро прошло? — с тенью надежды спрашиваю я: — что раз и все… тебе же на съемки. А я устал уже. Очень.

— Не, если я что делаю, то делаю хорошо. А это — телевидение. Я не собираюсь себе репутацию рушить. Драться так драться, сексом заниматься — так чтобы ух! — и она поднимает кулак к потолку: — ты отжимайся давай. — и тут же, почти без перехода — повышает голос: — Да! Да! Да! Давай, сделай это, покажи, что ты можешь!

— Да что тут творится вообще?! — раздается голос и поворачиваю голову, что довольно трудно сделать из «упора лежа», да еще когда на тебе сидят. На пороге между раздевалкой и душевыми стоит Сора, закутанная в полотенце. Точно, думаю я, она же в душ пошла, но почему дверь не закрыла?

— Тихо ты! — давление с моей спины исчезает и Косум мгновенно оказывается рядом с Сорой и закрывает ей рот: — тихо! Испортишь нам все!

Надо сказать, что Косум, конечно была права — потому что мы тут над имиджем работаем и может быть там снаружи нас слушают (наверняка, зная Юрико) а потому она и решила пресечь возгласы вне запланированного «Ох, да. Кента, еще!». Однако она совершила одну важную ошибку, которая заключалась в недооценке противника и его естественной реакции. В тот раз мне удалось подловить Сору только потому, что у нас было джентельменское соглашение о поединке, и она к нему готовилась, намеренно выключая рефлексы до сигнала к бою. А тут — внезапное нападение. И хотя Косум у нас тренированная девушка и боксер высокого класса, но… Сора перехватывает ее руку, подбивает локоть и аккуратно кладет ее на кафель, придерживая локоть и запястье в контролируемом болевом приеме. Молодец, могла бы и кинуть с размаха, тогда у Косум точно травмы были бы, да и руку могла вывихнуть, но нет — положила аккуратно так, без перегибов.

Я расслабляю руки, переходя из позиции «упор лежа» в «просто лежа» и переворачиваюсь на бок, чтобы лучше все видеть. Что именно видеть? Во-первых, зрелище багровеющей от злости мордочки лица у Косум, во-вторых идеально исполненный болевой контроль над соперником в исполнении Соры, в-третьих — полотенце от резких движений начало разматываться, и мне стало видно намного больше тренированного и подтянутого тела Соры, чем дозволено приличиями. С другой стороны, какие тут уже приличия?

— Отпусти меня, дура! — повышает голос Косум: — ты что творишь!

— Не собираюсь! Пока не скажете, что тут происходит! — отвечает Сора и я прижимаю ладонь к лицу и качаю головой. Вот теперь-то точно у людей снаружи возникнут вопросы. Что мы тут делаем и вообще. А нам подозрения не нужны, нам нужна уверенность. Как там — некрасиво подозревать, когда точно уверен. Какова моя цель во всем этом бардаке? Сперва ее и не было толком, так, Хироши чего-то надумал, а я решил деньги на нормальные перчатки поднять. Но потом … у меня ведь и отец без работы и бюджет у семьи трещит… а тут Косум мне такую идею подкинула. В ней есть коммерческий потенциал, который зависит только от количества хайпа вокруг всего этого Дара Любви и Секса. Нет хайпа — нет и потенциала, и сама Косум это прекрасно понимает. Не то, чтобы она там серьезно рассчитывала на миллионные прибыли, скорее из озорства идею поддержать, да лишний раз клуб прорекламировать, раз уж в них там и стриптиз есть и прочее. Но — на всякий случай договорилась со мной о разделе дивидендов. А вдруг стрельнет? Тогда уже можно будет и договор нормальный заключить, а школьник обычный нипочем со своего слова, данного Куме — не сумеет соскочить. Так что у нас с Косум сейчас интересы общие… и с Сорой тоже, а она нам всю малину тут портит. И с этим надо что-то делать. Прямо тут. Срочно, не то вся наша конспирация коту под хвост.

— Пусти, кому говорю! — пыхтит Косум: — руку отпустила, мелкая зараза!

— Ты первая начала! — отвечает Сора. Я подхожу к ним и несколько раз хлопаю Сору по плечу и она тут же отпускает Косум. Привычка — страшное дело, да. Отработанный на тренировках рефлекс — как только тебе похлопали по любой части тела или даже по ковру — значит соперник сдается и его надо немедленно отпустить во избежание травм. Видел я, как такой вот рефлекс дурную шутку сыграл с одним моим товарищем… потому что жизнь не соревнование, тут всякое бывает. Вот и Сора — сперва разжала захват, отпустив соперницу и только потом понял, что сделала.

— Ты чего? Кьяяя!!! — воспользовавшись случаем Косум тут же перешла в атаку и одним движением сорвала с Соры полотенце.

— И вправду, чего это ты? — спрашиваю я у Косум, которая стоит, уперев руки в бедра и наблюдает за тем, как Сора стремительно ретируется в душевую, прикрываясь и краснея.

— Нечего мне тут — туманно выражается Косум и бросает в меня полотенце, которым прикрывалась Сора: — все, я пошла. У меня съемки. Завтра в то же время, и подружек своих приводи… — она стягивает с себя футболку, оставаясь в спортивном топе, который плотно обтягивает ее грудь. Грудь у Косум небольшая, вся фигура скорее спортивная, чем женственная, но все равно она чертовски привлекательна.

— Для антуража — поясняет она: — я бы и топик порвала для убедительности, но жалко, новый он совсем. Все, бывай. С Кумой насчет твоих художеств поговорю. — и она выходит за дверь.

— Кента! — звучит возмущённый голос Соры: — полотенце! И не смотри! — ну, конечно. Я проглатываю оба варианта ответа — и «да я уже все видел» и «даже и не хотелось». Как джентльмен не могу позволить себе обидеть даму, но обязан передать ей полотенце. Закрываю глаза и протягиваю полотенце в дверь.

— Вот же… голоногая. — шипит Сора: — а теперь уходи! Я одеваться буду!

— Конечно. — я выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. В коридоре стоят Юрико и Кимико, обе усиленно делают вид, что изучают архитектуру потолка и стен. Чуть поодаль — стоит Нобуо, увидев меня он бледнеет и стремительно удаляется по коридору. Я смотрю ему вслед и пожимаю плечами. Не хотелось бы ссориться с единственным кроме меня парнем на проекте. Все-таки живем вместе, лучше так сказать соблюдать правила общежития. Все-таки мужская солидарность, сидеть за баночкой пивка и девушек обсуждать… о чем там еще говорят мужчины? Спорт, политика, погода?

— Кента-кун! — высоким голосом говорит Юрико и в два шага оказывается рядом: — как ты мог! — и мое лицо обжигает хлесткая пощечина: — как ты мог?!

— Юрико?! — хорошо бьет девушка, в голове аж зазвенело. Вот что за судьба у меня такая — все норовят по голове ударить? У меня, что, на лбу написано — стукните меня посильнее?!

— Что ты творишь?! Ладно твоя брауни-боксерша, но Сору-то за что?! Сперва Такеши, потом — Косум вместе с Сорой! — возмущённо выдаёт Юрико и если бы я не знал о нашей договорённости, я бы сейчас не на шутку струхнул. Потому как сведённые брови и руки, сложенные на груди — ничего хорошего не предвещали.

— Да не было у меня ничего… с Сорой! — говорю я, понимая, что отрицать «не было ничего вообще» — сломает нашу легенду, да и не поверит никто после всех этих «Кента возьми меня сзади! Будь как зверь!».

— И что они в тебе нашли? — говорит Кимико и прячется за спиной Юрико: — как ты так… Сора же…

— Он, наверное, их опоил чем-нибудь. — предполагает Юрико: — наверное у него гипноз есть…

— Вот чего его на шоу пригласили! — выдает Кимико — он — экстрасенс! Гипнотизер! Она же нас всех… Кьяяя! — она прижимает ладони к покрасневшему лицу: — кто меня поле такого замуж возьмет?!

— Думаешь? — делает вид, что задумалась Юрико. Артистизм у нее на голову выше, чем у Косум, все-таки она и к сцене привыкла и вообще профессионал. Пусть и в цирке, но все же. Да, не театр, но играть там тоже надо уметь.

— Точно! Он — маньяк-гипнотизер! — тычет в меня пальцем Кимико и тут же прячется за спину Юрико.

— Я бы скорее назвала это даром… допустим Даром Любви? — предлагает Юрико, направляя историю в нужное нам русло. Но Кимико мотает головой за ее спиной.

— Маньяк! Нам всем конец! — она зажмуривается и тянет тихое-тихое «кьяяя!». Честно говоря, глядя на нее немного непонятно — то ли ей страшно, то ли весело. И чего больше в этом самом «кьяяя» — ужас перед неизбежным или предвкушения этого самого неизбежного. Тоже верно, конечно. Не можешь предотвратить — возглавь.

— Чего вы разорались тут? — появляется из раздевалки красная Сора: — что опять случилось?

— Сорочка! Милая! — тут же бросается к ней Кимико: — с тобой все в порядке? Куда он тебя… как и сколько раз? Очень больно было? Или очень-очень? Попа не болит? Коленки — ты же на них стояла, а там кафель холодный… хочешь, я мазь принесу? Заживляет и обезболивает!

— Отстань! — отбивается от нее Сора: — все со мной в порядке! Ничего у нас не было!

— Вот! — говорю я: — видите — ничего не было! Сора сама так говорит.

— Она стесняется просто — Юрико не собирается отступать в формировании Легенды: — просто застенчивая девушка. А мы тут все слышали!

— Что слышали?! — краснеет Сора: — это эти вдвоем там балаган устроили, а я просто в душе мылась!

— Ах, да… — задумчиво тянет Кимико: — точно там же еще и эта девушка-инструкторша была, которая как из сандалового дерева вырезана, коричневая вся. Так его Дар — еще и ориентацию меняет? Я не слышала, чтобы ты, Сора-тян с девушками ранее… и как? Тебе понравилось? Или все-таки с девушкой по-другому все? Я слышала, что только девушка может понять, как девушке приятно сделать! Это поэтому она так стонала? А как это у вас было?

— Не было ничего! — отрицает все Сора и краснеет еще гуще.

— Не было, не было — обнимает ее Кимико: — забудь обо всем. Это слишком травматично, чтобы об этом говорить. Хочешь, я буду рядом сегодня? Ты выговоришься… расскажешь, как все было, тебе же легче будет. Не носи все в себе, вот если бы меня в душевой Кента-кун и тайская амазонка изнасиловали — я бы всем рассказала!

— Да… — Сора оглядывается и отстраняет Кимико: — вот ну вас в самом деле. Вам же ничего не докажешь.

— И не надо ничего доказывать — уверяет ее Юрико: — не было, так не было Мы верим тебе.

— Да. Мы тебе верим, Сора-тян, только вечером приходи… — кивает Кимико и они смотрят, как Сора удаляется по коридору.

— Ну вот и хорошо — говорю я: — видите?

— Это ей мы верим, а тебе — нет — откликается Юрико и я вижу тень улыбки на ее губах.

— Бедная девочка. Она поди в своем додзе никого и не знала толком, а ты ее сразу в пучину разврата. Да еще с тайкой этой… — качает головой Кимико: — слышала я что тайки — жуткие развратницы. Ну хоть ты расскажи, Кента-кун, как у вас все было? Кто сверху? Ох, я такая отсталая вы же там втроем… там, наверное, совсем другие позиции… отстала я от жизни. Но все равно — рассказывай!

— Это все — неправда. Инсинуации и пустые сплетни. — говорю я, прекрасно понимая, что мое отрицание на данном этапе не играет никакой роли. Опять-таки мужчина о таком трепаться не должен. Постельными подвигами хвастаться — недостойно мужчины, особенно если таких подвигов и не было. А нашей задумке это не помешает, даже если бы и существовал такой Дар — я бы все равно не трепался бы о своих встречах. Олдскул — это когда ты событие не снимаешь на телефон и выкладываешь в сеть, а когда наслаждаешься самим событием. Некоторые вещи надо прожить, а не увидеть через экран телефона. И не похвастаться перед друзьями, которые тебе вовсе не друзья. Так что подробностей вы от меня не дождетесь.

— Чтобы у тебя за магия ни была, чтобы за гипноз ты ни применял — знай, Такахаси Кента, что меня тебе не сбить с истинного пути! — встает в позу «непокоренной женщины» Юрико и расправляет плечи, тыча в меня пальцем: — я бросаю тебе вызов, жалкий червь! Чтобы ты ни делал — я не буду стонать под тобой в этой самой душевой!

Я смотрю на Юрико и думаю, что погорячился, когда полагал, что Косум переигрывает. Мысленно прошу прощения у нее. Потому что Юрико сейчас не просто переигрывает, а прямо-таки пародию на пародию выдает. Эдакую скетч-зарисовку. Осталось только мне встать в пафосную стойку, закатить глаза, взмахнуть плащом и выдать что-то вроде: — «Жалкая девственница! Ты падешь пред чреслами Великого Соблазнителя! Я покорю тебя и сделаю своей рабыней! Муа-ха-ха!»

— Я тоже! — присоединяется к ней Кимико: — я… постараюсь! Приложу усилия, чтобы не быть соблазненной!

— Девчонки, а что я слышала! — в коридор выбегает Эйка-тян в своей вечной черной футболке оверсайз, спадающей ей на плечо и меховых тапочках: — у нас опять история!

Она видит меня, округляет глаза и пятится. Чувствую себя монстром, которым детей пугают.

— О! Вы тут! — заруливает вслед за ней и Дездемона в своем панковском прикиде в джинсах с дырками на коленках и рваной футболке: — слышали, что наш Жеребец своего инструктора по тайскому боксу трахнул? А тот, на секундочку — здоровенный такой мужик, поперек себя шире!

— Так вот что Нобуо-кун так испугался — говорит Юрико: — он же Косум в лицо не знает, а когда я сказала «инструктор по тайскому боксу» — он Ямаду-сана вспомнил… ошибочка вышла.

— Он и его тоже?! Ямаду?! Это же...

— Так. Хватит в самом деле — говорю я: — обед скоро, а мы тут будем стоять и разбираться кто и кого трахнул. В самом деле.

— А тут разбираться не в чем. — отвечает мне Юрико. Дездемона только сейчас замечает меня и закрывает рот рукой.

— Девочки — продолжает Юрико: — у нас чрезвычайное положение. Предлагаю заключить пакт. Союз. И дать Клятву. Что никто из нас никогда и ни за что не переспит с этим… Кентой! Никогда и ни за что! Торжественной клятвой!

— Я уже дала! — пищит Кимико, поднимая руку.

— Да запросто. — говорит Дездемона и поднимает руку, присоединяясь: — никогда в жизни!

— Идиотизм — закатывает глаза Эйка, но под серьезными взглядами остальных — вздыхает и поднимает руку: — и я тоже. Извини, Кента-кун.

— Да ладно… — бормочу я. Что задумала Юрико и ежу понятно. Ничто так не притягивает, как что-то запретное. Уверен, ни у кого и в мыслях не было со мной переспать… до этого момента.

— И я тоже клянусь! — Юрико торжественно поднимает руку: — что никогда не поддамся чарам этого монстра! А если все-таки…

— И пусть меня постигнет суровая, но справедливая кара от рук моих товарищей — понимающе киваю я: — пошли уже. Обед остынет.

— И… вот держи — Шика-сан протягивает мне мой долгожданный девайс. Беру его. Интересная ситуация — Шике-сан пришлось пройти довольно долгий путь именно ко мне, потому что остальная часть группы скучковалась в районе подоконника. Я один сижу за столом в гостиной, вокруг меня — никого. Такой вот остракизм на бытовом уровне. Примерно понимаю, что чувствовала Томоко-тян, когда все вокруг начали ее игнорировать. Так здорово, когда ты начинаешь чувствовать себя свободным от всех этих дурацких приличий и правил. Если ты невидим для окружающих, да еще и страшен при этом — можешь вести себя как угодно. Например — ноги на стол закинуть. Или пернуть погромче. И никто не скажет «Кента-кун! Как неприлично!» потому что неприлично — мое второе имя на этом шоу. И я всех понимаю, правда. Кимико, Эйка и Дездемона — действительно поверили во всю эту чушь и стараются держаться от меня подальше, уж больно Юрико убедительна была. Такеши-Мико и так меня весь день сторонится, Сора надулась из-за всей этой сцены в душевой, а Нобуо… ну не знаю. Не мог же он поверить, что у меня и Ямада-сана что-то было? Сам себе начинаю напоминать героя из комиксов или манги по здешнему. Причем, с учетом событий — как минимум эччи, а то и хентай.

— Спасибо, Шика-сан — говорю я. Шика-сан сегодня почему-то тоже в медицинской маске и даже темных очках. Так она похожа на шпиона, который решил внедриться в нашу тесную компанию и выведать какой-нибудь секрет. Вот только секретов у нас на шоу и нету никаких… если не считать нашей подковерной интриги, задуманной Юрико. И исполненной Юрико. В общем, Юрико — вот она у нас серый кардинал и интриганка.

— П-пожалуйста, Кента-сан — кланяется Шика и исчезает, оставляя меня в легком недоумении. Кента-сан? Уж не перепутала ли чего наша уважаемая менеджер по всем вопросам? Или мне послышалось? Впрочем я не стал углубляться в лингвистические бредни — ведь у меня есть мой телефон! Ненадолго, так что надо пользоваться! Итак… ого опять под триста сообщений… надо будет начать фильтр использовать… по номерам сперва. Ай, ладно, потом настрою, пока пробегусь по сообщениям от знакомых и родных.

Телефон у меня забрали. Шика-сан аккуратно взяла девайс у меня из рук, и я только сейчас заметил, что у нее на руках — медицинские перчатки из латекса. Видимо заболел у них кто-то на студии, а Шика-сан как человек ответственный — боится нас заразить. Что же, похвально.

Сообщения от родных и знакомых, а также всех остальных (и откуда они все мой телефон знают? Я вот никак не могу телефончик Бьянки достать) — привели меня в особое ментальное состояние. Охреневания. И еще — я задумался о будущем. Права Наоми, права — будут у меня проблемы в учебе. И много где еще будут проблемы. Островная нация не любит выскочек и людей сильно выделяющихся из массы. Всяких там кто умнее остальных и носит красные штаны общество терпит только при одном условии — если они добились успеха. Так что сев в этот поезд я себе сам дверку назад закрыл. Потому что по выходе из шоу у меня останется репутация. Определенная такая репутация. И если для меня самого факт такой репутации — пффф, посмотреть да выбросить, то для окружающих меня людей, для моей семьи и друзей…

Вот, к примеру, отец сейчас работу ищет. На серьезную работу человека у которого сын — какой-то жиголо на телевизионном шоу — не возьмут. На маму соседи начнут коситься. В школе Хинату затравят. И так далее. Дальше — больше, недаром рядовые японцы боятся засветиться как огня, общественное мнение может убивать. Это на западе и особенно в странах бывшего СССР все каждый сам по себе и кому какое дело, а тут — восточный менталитет, рисовое общество. Либо будь как все — не высовывайся, либо — добейся успеха, так чтобы про твои чудачества говорили «да, он ходит с голой жопой и курит сигары, но он выиграл войну, черт возьми!» или там «прыгает в черном трико по городу, едва засветите прожектором в облако, но он миллиардер в конце концов». А я с этим обществом смешиваюсь как вода с маслом — совсем не смешиваюсь.

Можно было конечно попытаться спеть что I just want to live a quiet life, I'll make an excellent wife, man I swear I really try… но как мы видим — неприятности нас уже ждут. Жить тихой жизнью уже не получится, тем более что тихая жизнь японца — это как правило постоянная потогонка на работе, вечные недосыпы, жизнь в костюме и галстуке двадцать четыре на семь, единственное радостное пятно — учеба в университете, так называемые «летние каникулы жизни», как называют их местные. И правильно называют, потому что как только ты университет закончил, прекратил членство в веселых алкогольно-развратных кружках (такие есть!) и вступил во взрослую жизнь — пиши пропало. Ты — биоробот. Есть и второй путь — презрев общество и правила стать хикки, например. Понятно, что это крайности, что в современном мире можно попробовать и посередине пройти… но это еще сложней. Потому что работать в радость и не упарываться на работе возможно только тогда, когда ты работаешь не на корпорацию или владельца, а сам на себя. А опыт показывает, что вот на себя любимого — ты работаешь в два раза больше чем на корпорацию. Sic!

И я все это знаю. Итого, выхода у меня сильно нету — если не хочу, чтобы моей семье и мне самому стало сильно хуже в плане социальном и финансовом — надо, черт возьми достигать успеха. Во всех сферах. Финансовой и социальной в первую очередь. Стоп. Стоять, Кента, куда-то ты не туда. Этот путь приведет нас к потогонке с места, пикнуть не успеешь. Надо как в Теории Решений Изобретательских Задач — начать с конца а не с начала. Вывести Идеальный Конечный Результат. Мой ИКР, чего же я хочу… — я задумываюсь, глядя на то, как Сора о чем-то вполголоса разговаривает с Юрико.

Вопрос должен быть поставлен так — чего бы я хотел при условии, что все возможно. Чем бы я хотел заниматься? Что хочу делать? Мне нравится общаться с людьми, особенно с девушками. Мне нравится помогать людям преодолевать себя и свои затыки. Нравится хорошо есть, комфортно жить и заниматься сексом. Хочу ли я путешествовать? Не то, чтобы самоцель, скорее хочу свободы, так, чтобы встав однажды утром и разбудив спящую рядом девушку сказать ей — Натсуми, не хочешь пиццы поесть? Рванули в Венецию! — и рвануть. Или там — прочитав про линию Мажино — захотеть увидеть ее в реальности и не копить деньги на поездку полгода а просто выйти из дома и пойти в аэропорт.

Но что можно назвать моей миссией? Желание научить людей вокруг меня. Научить перестать боятся. Помочь преодолевать страхи, фобии, тревоги, панику и прочее. Живем один раз? Нет, уж я-то знаю, что это не так. Как минимум дважды. Вот я например — переродился, да еще и со своими знаниями и памятью. Бритва Оккама подсказывает нам что это не я такой уникальный, а таков принцип Вселенной — душа, разум и воля никуда не исчезают. Бояться нечего — смерти нет. Надо бояться прожить жизнь скучно, просто в погоне за золотым тельцом.

Подведем итого краткого мозгового штурма — я хочу прожить интересную жизнь, в жопу корпорации и карьеру офисного менеджера. Я хочу нести в массы учение о бесстрашии. Хочу комфорта, конечно и не испытывать нужды в деньгах. Все понятно. Значит мне путь в сетевые гуру. Не психолог, нет. Именно гуру. Хм. Создать свой культ? Интересная идея. В Японии культов как собак нерезаных, местные самое лучшее мясо для культа — уже готовы подчиняться лидеру беспрекословно и исполнять даже самые дикие приказы. Полиция от таких культов старается держаться подальше, по сути это как отдельные государства со своими законами внутри.

Вот, думаю я, создам Утопию — свое государство в государстве, уголок где принимают всех отверженных и помогают им стать полноценными и гармоничными людьми, а не биороботами. При этом если, допустим это будет просто сообщество людей по признаку оказания психологической помощи — то и полиция нас разогнать сможет. Напишут там заявление что у нас оргии происходят (а они у нас будут происходить! Я надеюсь…) — и все. А вот если религию свою основать — то полиция нас за версту обходить будет. Кроме того, чем ведь религия полезна — для нее рациональных оснований искать не надо. Это в психологии я говорю, что нам все это нужно чтобы чувствовать себя лучше и жить дольше и счастливее. А человек такой — а вот не хочу жить счастливо и все тут. Свобода воли. Хотя на самом деле — просто ограниченность.

А когда у тебя религиозный культ — то никаких обоснований, логических выкладок и прочего обоснуя не нужно. Потому что так сказал Великий Ктулху и все тут. Слушайтесь папу и все тут.

Хотя сделать такое вот движение светским или религиозным — это еще подумать надо. Главное, что я определился где именно хочу добиться успеха. Значит в этом направлении и надо двигаться.

Потому как детали неважны, для моего Идеального Конечного Результата важно — власть, влияние, ресурсы. Как этого добиться? Для школьника, легально — практически никак. Вот Косум насчет «пополам» пошутила, а может и не пошутила. Юрико и ее попытка поднять рейтинг — может ли что-то из этого выйти? Не знаю, но попробовать стоит. Потому что во-первых уже вляпался по самые ноздри, повел себя естественно, а с другой стороны а что было делать? Вести себя неестественно? Делать вид что обычный японский школьник? Вот это как раз и есть путь в никуда, в черный костюм с белой рубашкой и дешевым галстуком, к жизни в офисе и постоянному страху перед начальством. Вот сколько времени такой как я в типичной японской корпорации проработаю? Ровно пять минут — от того момента как я в дверь войду и до того момента как начальство пойдет нахрен — а я — домой. Так что — нихрена, все правильно сделал. И с Мико-Такеши тоже правильно сделал — пусть и не соображал в тот момент, гормоны в голову ударили, но все равно все сделал верно. Девушка просит ей помочь — как мимо пройти?

Что-то отвлекает меня от моих мыслей. Боль. В стопе. Юрико. Девушка, проходя мимо — тщательно оттопталась на моей ноге. Точно же. Надо в душевую, пока еще время мужское.

Встаю и откашливаюсь. Кто-то у подоконника вздрагивает. Не обращая внимания — иду на выход, слегка деревянным шагом. Дверь, коридор, еще дверь, снова коридор и вот она — дверь в раздевалку душевой. Поворачиваю ручку и толкаю дверь. Тадаима.

— О. Пришел — говорит Юрико, которая уже сидит на лавочке и накручивает локон себе на палец: — а то я засомневалась. Ты такой улетевший вечером сидел.

— Задумался — признаюсь я, садясь рядом с ней: — о жизни и вообще. Вот тебе что в этом во всем? Почему ты так отчаянно хочешь выиграть в шоу?

— Странный вопрос, Кента-кун. Хотя… — она кидает взгляд в потолок, что-то прикидывая в уме: — думаю у нас минут десять еще есть. До того момента, как Сора слушателей в коридор приведет. Так что можем и поговорить. Начнем с тебя — ты-то здесь зачем?

— Ээ… честно говоря по глупости. Друг… знакомый подсуетился. Как там — «приключение на пятнадцать минут! Туда и обратно, совсем как хоббит!» — говорю я: — и денежное вознаграждение со студии пообещали просто за участие. Вот я и…

— Серьезно? Ну ты даешь! — веселится Юрико: — значит ты здесь не для того, чтобы выиграть?

— Ну да. Я свои пределы знаю, ну какой из меня «айдол». Вот называлось бы шоу «Самый занудный тип в школе» или там «Юные бабники Японии» — там еще у меня был бы шанс. — пожимаю плечами я: — думал на первом же голосовании вылететь.

— Которое у нас уже завтра. И на котором вылетит Мико. Она продолжает парнем притворяться, хотя все уже знают. Ну, кроме Нобуо.

— Да. Так что я останусь с вами еще на некоторое время и вылечу на втором голосовании.

— Даже не вздумай — поднимает вверх свой розовый пальчик Юрико: — ты мне нужен. С интригой насчет твоего Дара Любви и прочего секса — мы с тобой до финала дойдем. И мне и Соре это нужно. Ты знаешь, что традиционная школа кендо, к которой относится Сора — принадлежит ее отцу, внуку основателя? Что у них дела очень… не очень, скажем так. Сора — это отчаянная попытка привлечь внимание к увядающему додзе. И она сделала это сама — ни отца, ни мать и уж тем более — ни деда в известность не поставила. Потому и ходит подавленная слегка — ей смсок понаписали… особенно после выхода этой серии. Внимание она конечно привлекла, но то ли, на какое рассчитывала? Если мы сейчас эту фишку насчет твоего Дара не раскрутим как следует, то она так и останется в памяти как наивная девушка, которую попользовали на шоу. Такое ха-ха два раза. Никто ни ее, ни ее додзе серьезно воспринимать не будет. А вот если мы всех убедим что такой Дар существует, и никто ему просто противиться не может — это немного другое. Сперва немного, но потом нарратив можно направить в нужную сторону. Показать какая она классная в бою, акцентировать все на ее умениях и способностях и на выходе мы получим восемьдесят процентов кендо и только двадцать — секса. А это важно, потому что хороших кендока — много, сексуальных девиц — вообще пруд пруди, а вот такое сочетание будет очень популярно. Но только при условии, что в секс не перегнуть, всем нравятся секси, но ровно до определенного предела, где начинается осуждение. Общество презирает шлюх. Так что — где-то посередине. И ты — ты можешь дать ей это, выправить линию повествования, обозначить нужные ориентиры.

— Как ты много знаешь про Сору — говорю я. Юрико улыбается, продолжая накручивать черный локон на свой палец.

— Это выгодно и тебе — говорит она: — в перспективе. Ты сам можешь исправить свой имидж — в рамках уже созданного, разумеется. Мы покажем, что ты не беспринципный самец, которому лишь бы девушку использовать, а думающий и чувствующий, что ты помогаешь девушкам, что у тебя самый благие намерения. При должном подходе — обязательно получится. Тебе в этом плане везет… хотя нет, везение неправильное слово. Мы все организовали так, что нарратив твоих первых встреч с девушками — под нашим контролем. С Мико я уже говорила, она сделает так, как мы скажем — говорит, что у нее с тобой уже есть договоренность. Кстати, ты молодец, Косум сумел уговорить, просто блестяще! Еще бы Шику-сан привлечь… но там кажется ничего не светит. Она ж из организаторов, не дай бог прознают. Пока лучше не светиться.

— Хм. Я не просто молодец. Я договорился о девушках на субботнем шоу. После боя. — хвастаюсь я своими успехами. То, что я Косум не уговаривал, а она с радостью воспользовалась случаем и меня потроллить и в шоу засветиться, да еще и на проценты забиться — я не говорю. Незачем Юрико такие вот вещи знать. Сам в шоке. Условия — пока игрушечные, не зафиксированы на бумаге, но если вдруг что-то стрельнет… то будет просто великолепно. И кто-то наверное скажет — пятьдесят процентов! Это же до хрена! Караул! Грабят! Хулиганы зрения лишают!

Однако, посчитаем без эмоций — вот например выстрелил весь этот хайп о «Даре Бескорыстной Любви», назовем его так. И вот решил я, скажем свою линейку одеколона, дезодоранта или чего еще выпустить — поскольку популярен. Сколько для этого надо денег? Много. Есть они у меня? Нет. Значит — нужен будет инвестор. Который, кстати, работать меньше чем за половину согласится только если продукт уже готовый. А мне еще надо его разработать, провести лицензирование, сертификат безопасности получить, согласовать выпуск и технологическую карту. Дизайн, состав, целевая аудитория, маркетинг, реклама — ни черта в этом не понимаю. Сколько спортсменам разным за выпуск именных кроссовок платят? Дай бог если пятнадцать процентов, потому что все, что есть у знаменитости — это имя. А материалы, оборудование, специалисты, деньги — это все компания. Так и тут — от меня на продукте только имя и рожа. Все. Да я на самом деле счастлив буду и на десять процентов, учитывая, что я не Мохаммед Али и не Арнольд Шварценеггер.

И самое главное тут не проценты. Косум предлагала пятьдесят процентов не с бухты барахты. Ямада-сан — очень законопослушный гражданин, но дела он ведет как совсем незаконопослушный. По понятиям. А понятия у местной братвы такие же как и у среднего народа на улице — вместе, значит пополам. По дороге могут и ободрать как липку на расходах, но тут главное то, что в этом деле мы с Кумой будем партнеры. Вот! Партнер Кумы. Какой школьник этим похвастаться может? А тут репутация — значит все и даже немного больше.

Стать партнером Кумы — тут я все равно деньги сделаю, так или иначе. Доступ к уху «большого человека» — это деньги. Организовать дополнительный тотализатор, помочь с освещением боев в сети — слышал, что нету записей боев в Медвежьем Круге, а многие хотели бы. Да — даже просто на работу устроиться, на худой конец. Выстрелит хайп, не выстрелит хайп — это еще ни черта не понятно, да и хайп штука такая — быстротечная. А вот репутация людей, с которыми работаешь — это надолго. Порой — навсегда. Потому — соглашаемся и машем. То есть пашем. Исполняем свои обязанности, не нарушаем договоренностей и строим ту самую репутацию.

— Кстати — говорю я, поворачиваясь к Юрико: — ты так много рассказала про Сору. Но ничего не рассказала про себя. Тебе-то это зачем нужно?

— Расскажу в другой раз — говорит она и расстегивает молнию на мастерке: — там уже слушатели собрались, не будем заставлять их ждать начала шоу… Кен-та-кун…

— Мы же по-прежнему имитируем все звуками, зачем ты раздеваешься? — спрашиваю я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. Потому что Юрико не останавливается на молнии, она скидывает мастерку и тянет через голову футболку, снимает ее и мотает головой, поправляя волосы.

— В образ надо войти — отвечает Юрико: — все по Станиславскому. Настоящий артист не видит разницы между игрой и жизнью. Снимай с себя все.

Тут ведь в чем дело, некоторые вещи без подготовки не сыграешь. Естественно краснеть Юрико не умеет, потому что «бесстыжая» как говорит моя младшая сестренка. А вот если сделать что-то такое за что будет стыдно — то и играть ничего не надо, верно? Не обязательно, чтобы это прямо секс был, у нее же парень есть. Но что-нибудь стыдное она сейчас сделает и будет лучше, если это что-то я сделаю с ней вместе. Так, сказать для сплочения команды и сближения с соратниками. Так говорит Юрико. И мне трудно с ней не согласится. Во-первых по причине того, что в настоящее время Юрико прижимается к моему голому телу своим голым телом и ритмично постанывает. Ее лицо совершенно красное, глаза полузакрыты. А уж звуки, которые она издает далеки от целомудрия как Южный полюс от Северного. Во-вторых потому что мой мозг в настоящее время занят — он получает кучу противоречивых сигналов и решает невероятно сложную задачу — где именно мне надо остановиться и до какой степени это все «еще не секс» а где начинается «уже секс». Экспериментальным путем установлено, что прижиматься голыми друг к другу — пока можно, держать Юрико за попу и грудь — тоже пока не секс и даже палец в попе — допустимо (случайно получилось, ей-богу). Где же эта чертова черта и стоит ли мне вообще об этом думать? И сможет ли она подать мне сигнал, что «красный» и «ах ты скотина, чего удумал»?

— Еще — говорит Юрико, изгибаясь в пояснице и я чувствую, как она трется об меня свои телом. Все-таки это фрейдисткая манипуляция — говорят мне те остатки мозга, что не заняты вычислениями полезной площади ее обнаженного тела и способами покрытия этой самой площади страстными поцелуями. Вот, так — поманить и не дать, удерживать на грани и не давать проникнуть, не дать завершить — это что-то вроде сладкой пытки и такая манипуляция оставит неизгладимый след в сознании. И подсознании тоже. На всех уровнях. Потому что пища слаще когда голодаешь. Чертовка! Очень хочется отбросить приличия и барьеры, потому что какие тут могут быть приличия, когда такое тело к тебе прижимается… и сжать ее, сильно, грубо, взять ее прямо вот тут, схватив за ее длинные черные волосы и заставив умолять и плакать от наслаждения… но… Джентельменское соглашение. Как, наверное, хорошо не быть джентльменом, а? Вот, кстати, зачем все это садо-мазо придумали — чтобы сбрасывать такие желания без травм, потерпевших и вызова полиции на место происшествия…

— Давай! — подстегивает меня Юрико: — ну же! — и я чувствую, как ее ловкие пальчики скользят вниз, по моему животу.

— Я не против. Но ты правда этого хочешь? — спрашиваю я шепотом. Юрико молча кладет мне палец поперек губ, мол молчи, не понимаешь, так и молчи. Я не понимаю и молчу. Ситуация выходит из-под контроля так же стремительно, как самолет, падающий в пике. В салоне хаос и крики, мамаши хватают детей, кто-то молится, кто-то проклинает, а в кабине самолета — царит напряженное молчание, пилоты хватаются за штурвал, переключают кнопки и дергают за ручки, но «этот поезд в огне и нам нечего больше терять». Я всей кожей чувствую Юрико — с головы до пят, каждый ее изгиб, мягкость и упругость ее плоти, цветочный аромат юной девушки и ее разгоряченное дыхание прямо мне в лицо…

— Мне очень стыдно прямо сейчас — говорит она, не открывая глаз, пока ее пальчики исследуют меня внизу: — очень стыдно. Я чувствую себя такой… шлюхой.

— Мы можем прекратить — шепчу я ей в ухо, и облизываю его. Она вздрагивает и прижимается ко мне всем телом.

— Можем — кивает она: — можем… но пока… давай еще.

— Тебе так нравится? — спрашиваю я, поглаживая ее попу и чувствуя как пальцы у меня периодически… нарушают границу.

— Нет — мотает головой она, по-прежнему не открывая глаз: — Мне еще недостаточно стыдно, чтобы я вышла в коридор совсем красной…

— И как именно сделать тебе стыдно? — спрашиваю я, исследуя каждый сантиметр ее гибкого и тренированного тела гуттаперчевой девочку.

— Может… так? — она чуть отстраняется и легко закидывает одну ногу мне на плечо, прижимается обратно и… да, она стоит на одной ноге на идеальном шпагате, прижавшись ко мне.

— Мне всегда казалось, что эта позиция очень стыдная — говорит она: — использовать свои умения и способности для этого… как же стыдно!

— А ты у нас любишь подчиняться, да? — говорю я, все же хватая ее за ее великолепные длинные черные волосы и наклоняя ее голову ко мне: — потому что ты слишком много всего контролируешь в жизни, интриганка…

— Нет! Это не так… — говорит она, но когда ее тело так прижато к моему — соврать о таком невозможно, дрожь ее тела передается и мне.

— Ты обожаешь просчитывать людей и думаешь, что ты — самая умная, верно, Ю-тян? — наматываю волосы на кулак и тяну. Тихий стон и трепет тела как натянутой струны. Что же, понятно, было предсказуемо, Ю-тян у нас на самом деле хочет быть нижней, но вот позволить себе не может. Схожая ситуация и у меня — тоже не могу позволить себе выплеснуть свое желание доминировать, в современном обществе это не поощряется. Но вот в постельных играх — можно, только если договоритесь о правилах безопасности и не придушите друг друга на первом свидании.

— Нет! Не надо! — кричит Юрико, вырываясь. И если бы я не знал на что она способна, не видел ее способности как бойца — я бы мог и поверить. И, конечно — отпустил бы. Но я видел как она может двигаться, знаю, что элементарные вещи из разряда «как освободиться от захвата за волосы и вбить нападающему кадык в позвоночник» — она знает на уровне рефлексов. А значит она играет. Хорошо так играет, во весь рост. Сам Константин Сергеевич бы только в ладоши похлопал… талант же.

— На самом деле ты же хочешь этого — говорю я стереотипную фразу из хентайной манги. Вот ничего другого на ум не пришло, честно. Надо расширять свой фразеологический багаж, а то что такое в самом деле.

— Нет! Отпусти! Нет! — в какой-то момент она изгибается назад, да так сильно, что…

— Кхм… — кашляю я и опускаю глаза вниз. Юрико в свою очередь открывает глаза и смотрит вниз.

— Ээ… извини, случайно вышло — говорю я: — мне вынуть?

— Ну… теперь чего уж. — говорит Юрико и пожимает плечами: — Станиславский бы одобрил…

Выключаю диктофон и лежу, уставившись в тот самый потолок, который с невероятной точностью «вычислила» Натсуми. В свете фактов, которые она мне преподнесла возникает несколько вопросов. И самый главный из них — не про Юрико, которая оказывается Арису, а про саму Натсуми. Если эти данные являются не то, чтобы даже засекреченными, а скорее — в закрытом доступе, то получить к ним доступ Натсуми могла только, взломав базу данных полиции, например. Или… если у нее есть пароль и логин для такого доступа. Кто, говорите у нее папа? Сразу вспоминается тот случай в караоке, когда парни в кожаных куртках едва бросив на нее взгляд — тут же умелись оттуда. Еще и доброго вечера пожелали. Когда я тут ее про себя Королевой Улья называл или там в телефоне назвал APEXPREDATOR— это наполовину в шутку, так как она у нас уверена в себе как крупная и опытная косатка в океане, твердо уверенная в том, что никто вокруг не осмелится причинить ей вред. Тогда я списывал эту уверенность на девичью наивность, неопытность девушки, которая жизни не видела и пороху не нюхала. Однако, может быть, что за этим поведением стоит что-то большее, чем просто незнание? Тем более, как показывает практика — Натсуми-тян все знает.

Быстро пробежав по всем фактам и построив несколько догадок, я понимаю, что информации недостаточно. Существует несколько объяснений тому, что происходит и самые близкие к лезвию Оккама (если не считать случайных совпадений) — это, например, то, что Натсуми — дочь высокопоставленного офицера сил правопорядка или же такого же высокопоставленного функционера якудзы. Оба варианта дают ей возможность чувствовать себя в безопасности на улице и в школе, а также иметь доступ к закрытой информации. Большего я из доступных мне фактов я не выжму, а потому — строить догадки бессмысленно. Да и потом — не хочет человек говорить о своей семье — ее право. Будем уважать право Натсуми на мелкие тайны и секретики.

Постановив право одноклассницы на тайну приватной жизни — я вернулся мыслями к Юрико. Сегодня она была… сегодня я увидел ее с другой стороны. Какая же она на самом деле? Сперва кажется, что она простая и веселая девчонка — такое первое впечатление. Обычная, лучезарно улыбающаяся девушка. Позитивная и легкая на подъем, не осуждающая никого и ничего, готовая всегда помочь, немного позёрка, но не так чтобы слишком. Такая, знаете Алиса Селезнева (кстати, Арису — это транскрипция имени Алиса на японский) — всем ребятам пример, всегда добрая, веселая и готовая выручить. Но это только с первого взгляда. После того, как она стала предлагать все новые планы по завоеванию местного Олимпа и выхода в финал шоу — стало понятно, что она — не такая. Какая тут Алиса Селезнева с ее моральным компасом и вселенской наивностью девочки из будущего, нет. Тут скорее — девочка-волчица, которая совершенно точно знает с какой стороны у бутерброда кусок колбасы, циничная и опытная ветеран многих битв за статус, ровня самой Натсуми, которая даже через экран телевизора — чувствует конкуренцию. Интриганка, знающая как именно, работает человеческий разум в самых его худших и отвратительных вариациях. Нет, Алиса Селезнева никогда бы не придумала схему «давай надуем Кенту через соломинку, чтобы он большой стал и страшный, а под его знаменем и сами проскочим». И уже тем более невинная девушка из советских сказок Кира Булычева — не знала бы столько о сексе и о его влиянии на общественное сознание. А Юрико — знает. Более того, предполагает о людях худшее. То есть считает, что никто не подумает о парне и девушке, которые стонали в раздевалке — что, допустим, девушка ногу потянула, а парень помогал ей… нет, все сразу же решат, что — сексом трахались. И предполагает, что микрофоны и в душевой стоят. И реакцию нашего маленького круга просчитывает… в общем — второй слой личности Юрико — это не Алиса, а скорее Медея, которая не собирается верить никому на слово, а получив возможность действовать — действует без колебаний. И наивная девочка из прекрасного далека, с ее распахнутыми от удивления глазами — всего лишь маска, которая помогает ей выжить и обрести союзников.

И это еще не все. Во время нашего совместного времяпровождения, которое из блефа и обмана вдруг превратилось в real deal — стало понятно, что и Медея — всего лишь маска. Под ней — девушка, которая жутко устала держать себя в рамках и контролировать окружение. Если до информации от Натсуми это было не так ясно, то сейчас все стало понятным. Девушка была вынуждена сменить имя и фамилию, сменить место жительства и учебы, друзей и знакомых, которые наверняка отвернулись от нее сразу же как вся история с ее отцом выплыла наружу. Круговая оборона, жила у родственников — скорее всего. Родственники тоже были не в восторге, наверняка далекие, те, которых будучи богатым ее отец не жаловал — иначе тоже под раздачу полиции попали бы. Достаточно далекие, чтобы не иметь преференций от финансовой пирамиды, а значит — не то, чтобы испытывающие благодарность к отцу Юрико. Однако, родная кровь — это родная кровь… да еще скорее всего — китайская, школа Феникса. Поменяли ей фамилию, но не Чжао, а — Ли. Тоже китаянка, но не родственница. Хм. Вроде все сходится? Получается, мама у нее из Чжао — скорее всего. Так как китайские кланы живут особняком и в силу гордости денег у миллиардера не брали — то и остались от скандала в стороне. Вот как много всего в Юрико намешалось — школа Феникса, дочка миллиардера-мошенника и… девушка, которая мне нравится. Там, в душевой — я понял, какая она глубоко внутри. Одинокая и напуганная, но не показывающая этого, потому что жизнь научила ее никогда не показывать свои слабости.

Впрочем… может быть я вот лежу тут и все себе надумываю. Хорошо, а какие цели могут быть у Юрико на шоу? Вряд ли она серьёзно полагает, что останется неузнанной до самого финала, или что этот самый финал выиграет и кучу денег на рекламных контрактах заработает. Даже если бы ей дали выиграть — никто и никогда не заключит с «дочерью мошенника» рекламный контракт, никто не захочет, чтобы лицо Юрико красовалось на плакатах с их товаром или услугой. И она не может этого не понимать, она — девочка-волчица, она знает это. И предполагает худшее в человеке. Что же тогда она забыла на этом шоу? Каковы ее истинные цели? И — касается ли это меня, или мне следует признать и за Юрико право на тайну личной жизни и не задаваться вопросами? Нет, право у нее есть, но перестать делать логические выводы и умозаключения я попросту не могу. Как говаривал дворник на Малой Арнаутской, после того, как его попросили сбрить бороду, ибо уж очень на Дедушку Ренина похож — «положим бороденку я сбрею, а куда мыслишки девать прикажете?»

— Кента! — раздается рядом тихий шепот. Поднимаю голову. Из-под полога на соседней полке выглядывает смущенная мордочка Мико. Ну, наконец-то, а то я уж думал, что до завтра толком не поговорим, а завтра все кувырком пойдет, знаю я… то есть предполагаю. Но очень удивлюсь, если не пойдет. Всегда идет.

— Да, Мико-тян? — отвечаю я, стараясь не спугнуть ее. Это как общаться с детьми или маленькими зверушками — присядьте, говорите медленно и спокойно, не издавайте громких звуков и не делайте резких движений.

— Кента… ты меня извини. Не знаю, что на меня нашло — говорит Мико: — я так себя обычно не веду…

— Да все в порядке — отвечаю я, привставая и опираясь на локоть: — все в полном порядке. Я не обижаюсь на тебя.

— А я на тебя немного обиделась — говорит Мико и отводит глаза в сторону: — как-то ты быстро… и с Сорой-тян и с Юрико… и даже с твоей тренершей-шоколадкой.

— Э… стечение обстоятельств — чешу в затылке я, понимая, что не могу рассказать о заговоре и прочих «интригах Мадридского двора», которые тут Юрико развела.

— Я понимаю, что не могу ничего требовать… — продолжает она: — но ты же не забудешь о своем обещании?

— Никогда! — единственный верный ответ. Всегда и никогда — надо только не перепутать. Будешь меня любить? — Всегда! Забудешь меня? — Никогда! Так и есть, люблю и не забываю. Всех. Всегда.

— Хорошо — говорит Мико и немного успокаивается: — а то я волновалась. Ты же понимаешь, что… это все узнают.

— Понимаю — киваю я. Мы же на шоу, черт возьми а не в подводной лодке, хотя порой можно и перепутать — тесные кубрики, куча проводов везде, не видим солнца вот уже несколько дней и одни и те же лица вокруг.

— Мне страшно — признается Мико: — то есть у меня были уже отношения и… но вот так, чтобы все узнали.

— Это страшно, только если думать об этом как о чем-то страшном. Вот, например — Бьянка-сан. Она это все использовала себе в пользу и теперь очень богатая и популярная.

— Но я не хочу как Бьянка!

— Никто и не заставляет. Я просто показываю, что ничего страшного тут нет. Кроме того, если кого тут и винить, так это меня — воспользовался слабостью девушки и коварно соблазнил ее.

— Пфх! — фыркает Мико, уронив лицо в подушку. И начинает смеяться. Прямо-таки катается по кровати. Я конечно рад, что развеселил ее наконец, но природа этого смеха мне неясна и есть такое смутное ощущение — что эта самая природа — обидная. Будто я не могу девушку соблазнить. Коварно.

— Ахаха! — прорывается смех через подушку.

— Я, кстати, не понимаю над чем ты смеешься — говорю я, выждав пока Мико отсмеется и наконец снова поднимет голову: — и… — своим неосторожным высказыванием я спровоцировал новую волну истерического хохота. Не предполагал, что Мико может так хохотать.

— Извини, Кента… — говорит она, наконец перестав хрюкать в подушку: — это у меня истерика, наверное. Просто смешно звучит…

— Что именно смешно? — хмурюсь я: — ничего смешного. В общем-то так и было — ты зашла в душевую, а я на тебя накинулся и…

— Ахаха! — заливается Мико и я закатываю глаза. В самом деле, что ее не устраивает в этой версии? Все же нормально и с нее вину за произошедшее снимает.

— Все, все — говорит она, утирая слезы из глаз: — все, больше не буду извини… коварный соблазнитель… пфх! — и все начинается снова. Я вздыхаю и терпеливо жду, пока девушка угомонится, радуясь, что Нобуо с нами нет. Не дали бы мы ему поспать, да.

— В чем причина столь истерического смеха, барышня? — спрашиваю я, когда последние смешки покинули легкие Мико и она утерла слезы и приняла серьезное выражение лица: — позвольте поинтересоваться?

— Ты уже извини, Кента, но из тебя коварный соблазнитель, как… ну, несовместимо это. Да ты раз пять спрашивал «ты точно уверена» и «мы можем прекратить»… какой коварный соблазнитель так делает?

— Ээ… коварный соблазнитель, который чтит уголовный кодекс? — осторожно предполагаю я: — И который ценит свободу воли и соблазняет коварно — на уровне подсознания?

— Прекрати, я не могу больше смеяться, живот болит — говорит Мико: — хватит!

— Не вижу ничего смешного… ну хорошо, это смешно. Признаю. — вздыхаю я: — но лучше будет, если ты будешь придерживаться именно этой версии. Не обязательно «коварно соблазнил», а скорее — «он меня загипнотизировал» или там «странное чувство которому я не могла противиться». Это и кинематографично и… правдоподобно.

— Хорошо — кивает Мико: — хотя мне, честно говоря, все равно. Мне совсем другое нужно и плевать что остальные скажут. Вот из-за таких слухов и людей, которые им верят — моя сестра и ушла. Ненавижу этих сволочей! Всех.

— Понимаю — взглядом напоминаю ей, что даже в спальне — нас наверняка пишут. Уверен что и камеры тут есть.

— Ну ладно. — говорит она, спустя некоторое время: — Спасибо, что рассмешил меня.

— Поверь, это не нарочно — ворчу я: — я могу быть коварным соблазнителем.

— Угу. В следующей жизни. Слишком ты мягок и деликатен. — говорит Мико и грустнеет: — наверное поэтому я и… потому что ты мягкий, но в то же время можешь постоять за себя. Ты меня поймешь. Так что я подумала, что… ну, что нельзя нам друг друга потерять. Пока… — она обозначает взглядом что-то вроде «пока контракт не исполнен и все мои враги не легли в сырую землю, а их дома не сожжены дотла, а их города не отданы на разграбление и не засыпаны солью». Кто я такой, чтобы спорить с девушкой? Киваю в ответ. Получаю полный удовлетворения взгляд.

— Спокойной ночи — говорит она и опускает полог: — завтра долгий день.

— Спокойной ночи — отвечаю я: — сладких снов.

Свежий воздух. Вроде бы в помещениях студии все проветривается, обеззараживается, увлажняется и ионизируется, а также добавляются ароматы корицы и яблока, но этот воздух все равно как пластиковая роза в вазе с водой — неживой, пусть и соответствующий всем требованиям предусмотренным для воздуха внутри помещений. Не то. Чего-то не хватает в этом кондиционированном и переработанном воздухе. Потому, едва только я вышел наружу — свежий воздух опьянил меня с первого же вдоха. Свежий воздух и солнце. Нам повезло — такой солнечный денек!

— Никогда не думала, что буду так ходить — ворчит Сора, поднимая воротник своего пальто и поправляя солнцезащитные очки: — прямо дурдом какой-то. Жизнь замечательных людей...

А ворчит Сора потому что мы передвигаемся не просто так. Это внутри помещений студии тот факт, что нас снимают двадцать четыре на семь — еще можно как-то скрыть. Но как только мы втроем — я, Сора и Юрико — вышли наружу, как сразу стало ясно, что передвижение даже от здания студии до студийного микроавтобуса — уже целая проблема. Потому что нас снимают сразу с трех точек. То есть порядок передвижения следующий — в центре ордера мы втроем, а нас окружают три оператора, парочка ребят с длинными палками, на которых висят микрофоны и еще четверо с серебристыми экранами — чтобы направлять свет. И еще несколько — просто так. Наверное, какие-то административные функции выполняют. Аккумуляторы таскают, свет поправляют, советуют чего или просто тут рядом околачиваются. В целом получается приличная такая толпа.

— Аве, Цезарь… — бормочет Юрико, шагая рядом со мной. Она бросает на меня быстрый взгляд и берет меня под руку: — теперь можно и так ходить. Все равно уже… упавший в реку дождя не боится.

— Конечно. — киваю я. Сора берет меня под руку с другой стороны, демонстративно не смотря на меня и отворачивая голову так, что я опасаюсь за ее сохранность и равновесие. Впрочем дорожка от павильона до парковки ровная, так что споткнуться не должна.

— Сора тоже в деле — шепчет Юрико: — полночи ее уговаривала. Упрямая!

— Понял. — киваю я. А вот и микроавтобус с логотипом студии и кустом антенн на крыше. Надо полагать они и прямую трансляцию могут отсюда вести. Сейчас пока никакой прямой трансляции не будет, с утра все участники репетируют, после обеда — короткий отдых, а вечером — прямой эфир с голосованием и прочими прелестями. Первое голосование, все волнуются. Даже я немного волнуюсь, хотя казалось бы — мне-то чего. Даже если бы первым вылетел — есть чем заняться. Однако все равно немного нервничаю — наверное общая атмосфера передалась.

Мы садимся в микроавтобус, я галантно придерживаю дверь перед девушками и сажусь следом. Один из операторов молча протискивается в салон вместе с нами и устраивается напротив, ловя нас в объектив камеры. Стараюсь не обращать на него внимания. Думаю, что нам всем надо взять себя в руки и понизить уровень кортизола, который нам с утра Шика-сан нагнала.

— Так — говорю я и дожидаюсь, когда головы девушек не повернутся ко мне: — нервничаете?

— Ни капельки — отвечает Сора: — никаких волнений. Есть только путь.

— Есть немного — кивает Юрико: — конечно нервничаю. Как иначе.

— Хорошо. — говорю я. Автомобиль трогается, шурша шинами по асфальту.

— Как говорил Марк Аврелий — делай что должно и будь что будет. — проповедую я: — Мы не можем повлиять на многие вещи. На погоду, на биржевые ставки, на удачу, на божье провидение. Но мы можем повлиять на себя. Мы можем управлять собой, а ведь на самом деле у Бога нет других рук, кроме этих. — я беру в одну руку теплую ладонь Юрико, а в другую — кончики пальцев Соры. Пальцы у Соры — холодные и белые, словно у мраморной статуи.

— И других ног у Бога тоже нет, кроме этих? — лукаво улыбается Юрико и ее вторая рука скользит по подолу пальто, отодвигая его чуть в сторону и демонстрируя обтянутую черным нейлоном коленку, показывая, какие именно ноги у Бога. Надо сказать что коленки у Бога — очень даже. Я помню эти самые коленки и все, что там немного выше и на секунду забываю мораль своей проповеди. О чем там я? Что-то важное же хотел сказать?

— Он говорит о том, что мы сами можем сделать рай или ад из своей жизни — серьезно говорит Сора и поправляет подол пальто Юрико, скрывая Божьи коленки: — это философский концепт, а ты сразу ноги свои напоказ выставляешь! Можно подумать, он чего-то в тебе не видел еще!

— Не грех и напомнить — улыбается Юрико, нимало не обескураженная отповедью Соры: — это ж теофания получается. Божественное явление моих коленок… и бедер. Что тебе больше нравится, Кен-та-кун? — последние слова она тянет, словно фруктовую жвачку, словно пастилу — медленно и томно, с каким-то сладким придыханием. Кен-та-кун. Словно ритм барабанов. Короткий такой. Хочешь меня?

— Мне нравится все — тут же откликаюсь я: — и твои божественные коленки, и твои божественные бедра. А уж твоя божественная грудь и не менее божественная попа…

— Избавьте меня от пошлостей с самого утра — говорит Сора: — у нас впереди тяжелый день. Не до теофании...

— Именно поэтому и надо веселиться — поднимает палец Юрико: — а то ты слишком уж серьезная, Со-ра-тян… — и она начинает лапать Сору за грудь прямо через пальто, Сора отбивается, Юрико хикикает, Сора пыхтит, оператор снимает все это безобразие на камеру и я даже через медицинскую маску и черные очки вижу его довольную улыбку. Все-таки тоже люди все эти «технические работники».

— Ну тебя! Отстань! — отдувается Сора, отбив попытки домогательства: — Прическу испортила!

— Ты прекрасна в любом виде. — говорю я: — Даже без прически и без макияжа.

— И без одежды — вставляет Юрико и Сора краснеет: — особенно — без одежды.

— Как сказал бы мой одноклассник — взгляните на лилии полевые, они не сеют, не ткут, не пашут, но и царь Соломон во всей славе своей не одевался так как последняя из них. Насколько же ты, Соря-тян лучше, чем полевые цветы? Так что не парься, ты у нас красотка по умолчанию. Вот прямо с утра встала и красотка. Так Экклезиаст говорил.

— Экклезиаст плохого не скажет — добавляет Юрико: — так что иди сюда, красотка!

— Юрико! Я сейчас тебе в лоб дам, клянусь! — и барышни-воительницы снова затевают весёлую возню на сиденье. Я понимаю, что Юрико нервничает и ей нужно отвлечься, что Сора тоже нервничает, несмотря на свою браваду и ей тоже было бы неплохо отвлечься… а это все очень даже неплохо отвлекает… даже оператора, вон, сейчас слюни пустит.

— Юрико! — короткая но яростная схватка за право полапать грудь Соры заканчивается тем, что Сора держит Юрико в захвате, сжимая стальными пальцами правой руки ее шею.

— Все! Все! Отпусти меня! — Юрико медленно поднимает руки: — У меня синяки сейчас будут!

— Гррр! — рычит Сора, но отпускает ее, медленно разжимая захват: — Ты просто невыносимая! Вот выйдем отсюда и …

— И что? Наваляешь мне? — прищуривается Юрико, потирая горло и морщась: — Таки дуэль! Один на один, девушка на девушку сегодня вечером в душевой! Кента — будешь секундантом?

— Не пойду я с вами в душевую! — резко дает заднюю скорость Сора, поняв, чем дело пахнет: — Не, не, не. Я тебе так наваляю… где-нибудь…

— Ну-ну.

— Приехали. Ведите себя прилично — говорю я и мне очень-очень хочется взять себя за лицо и вздохнуть. Есть такое важное правило — если ты завязываешь отношения, обязательно убедись что в этих отношениях именно ты будешь «crazy one». Да. В любых отношениях есть нормальный (относительно) и долбанутый. Это как Bonker D. Bobcat и его напарник Счастливчик Lucky — всегда должен быть чокнутый и гиперактивный персонаж и если ты не такой, то обречен страдать. «Счастиливчик, а что ты делаешь в цветочной клумбе?» «Счастиливчик ты живой? Скажи мне Счастиливчик, сколько видишь пальцев? Три? У меня три пальца?! Я же мультяшка!» и все такое. И где я не уследил за событиями и допустил, что гиперактивная мультяшная рысь у нас теперь Юрико? Массаракш! Недопустимо. Это я должен тут мельтешить и всех провоцировать, быть серьезным это дополнительные обязанности в отношениях, и неважно — пара вас или больше. Серьезный всегда отвечает за билеты, за гостиницу, за сохранность багажа и за то, чтобы вытащить несерьезного пьяного из бара, или из драки, или из постели... и доставить домой в целости и сохранности. Скучная в общем должность.

— Как скажешь папочка! — фыркает Юрико и выпархивает через дверь. Довольный оператор следует за ней. Сора поправляет одежду и достает маленькое зеркальце, смотрится в него.

— Чертова Юрико — говорит она: — откуда в ней столько силы? На вид так и не скажешь.

— О, поверь мне, у нее полно силы — говорю я ей: — прямо вот… много. Энергичная она.

— Хм… — Сора смотрит на меня и прищуривается: — вот даже не буду спрашивать откуда знаешь. — она выходит и я вслед за ней. Навстречу славе и популярности, туда где girls come easy and the drugs come cheap…

Я стою и разогреваюсь, глядя на то, как в октагоне кружатся Юрико и Сора, показывая чудеса акробатики и синхронного владения своим телом и оружием. Оружие в руках у девушек тренировочное, но удар даже таким будет довольно болезненным, а я знаю как девушки относятся к синякам на их теле. Особенно Сора — на ее белоснежной коже все сразу будет видно. Юрико посмуглей чуть будет — ей, наверное, легче, хотя это же мужчину красят шрамы и пыль дорог, а девушку — салоны красоты, восьмичасовой сон и хороший секс. Хм, вот чего Юрико сегодня цветёт и пахнет. Приятно сознавать что хоть одно живое существо на свете ты сделал лучше и счастливей, да и себя не забыл. Такой вот я альтруист.

— Кента-кун — обращается ко мне та из Лин-Лан, которую я про себя зову Правая, потому что золотая заколка (ладно, я не знаю, может позолоченная) у нее в прическе торчит справа. Кто из них Лан, а кто — Лин — я забыл сразу же. Еще бы если одну звали, скажем Элеонора, а вторую — Федор Константинович — я бы уже не забыл. А когда — Лан или Лин — поди разберись. Заколка, кстати, по размеру — вполне себе за небольшой стилет сойдет, так что скорее всего все-таки позолоченная, золото слишком мягкое. И если это украшение имеет двойной характер — не только заколка, но и оружие, то скорей всего сделано из стали… и позолочено сверху. Так же, как и сами близнецы Лан-Лин — красивые и мягкие, но только с первого взгляда. Под тонким слоем позолоты — сталь.

— Слушаю вас, несравненная! — отвечаю я, понимая, что не могу отличить Лин от Лан, а если они заколки вынут из волос, то и Левую от Правой тоже не отличу. А значит — надо выйти из положения самым простым способом — называть девушку солнышком, рыбкой, красавицей и так далее. Надеюсь эпитетов у меня хватит до того момента, когда она поймет, что я на самом деле забыл кто из них кто.

— Эта… Юрико. Она из Чжао? — спрашивает Правая, наблюдая за пируэтами двоих амазонок: — школа Феникса?

— Без понятия — честно признаюсь я: — но что-то про Феникса я слышал.

— У нее на спине эмблема Феникса. — говорит Правая: — ты видишь?

— Эээ… — я чешу затылок в поиске ответа, не нахожу его и тяну время.

— Феникс — кивает другая девушка рядом: — Огненный Феникс, Штормовой Кулак, но я ее не узнаю. Она внучка старого Чжао? — тут я понимаю, что Правая обращалась вовсе не ко мне.

— У старика три внучки и только одна из них достигла уровня посвящения во Внутренний Круг. И это не она. Посмотри, как она поворачивает запястье во время удара. — качает головой Правая.

— И ногу ставит не «шагом внутренней силы» — кивает Левая: — нет синхронности в движениях «ткач и портниха».

— Хват. Хват меча… — добавляет Правая. Мы замолкаем. Смотрим на арену и я, хоть убей меня не вижу в движениях Юрико ничего такого. Красиво движется, да. Обычные для китайского ушу движения — красиво, на разных уровнях, феерично, с падениями, перекатами и прыжками.

— Она самозванка — наконец выносит вердикт Правая: — подражает внешней форме, но не обучена базовой технике Внутреннего Круга.

— Носит эмблему Феникса? Это подлинная эмблема. Не может быть самозванкой. Незаконнорожденная? Сторонняя ветвь семьи? — отвечает Левая: — не руби сплеча.

— Все можно выяснить. Должны ли мы что-нибудь старому Фениксу?

— Нет.

— Какая жалость. Значит он будет должен нам — и Правая отталкивается от пола и легко взлетает на ограждение клетки.

— Сора-тян! — говорит она, перекидывая ноги и опускаясь на пол арены: — Отойди пожалуйста в сторону. Мне и самозванке надо перекинуться парочкой слов…

— Что? — Сора откидывает с лица прядь волос и недоуменно смотрит на Правую.

— … самозванке?! — Юрико прищуривает глаза, но за секунду до того, как она встает в боевую стойку и поднимает над собой пластиковый клинок тренировочного меча — я успеваю увидеть в ее глазах боль и растерянность. Но она быстро берет себя в руки.

— Так вы тоже… из этих! — говорит она: — Надо было догадаться по вашим безвкусным ципао!

— Так! — я открываю дверь на арену и уже практически ступаю на нее, но что-то останавливает меня. Рука. Левая упирается двумя пальцами руки мне в плечо и держит меня на месте.

— Они должны разобраться сами — говорит она: — это не твое дело. Девочка должна ответить на вопросы. Почему на ней — крылья Феникса?

— Ого как — говорю я, убирая ее пальцы от своего плеча. Значит вот как. Китайский клановый вариант вопроса «поясни за шмот». Какая разница кто и что носит, двадцать первый век на дворе, границ больше нет и все такое. Но нет, ты не имеешь право носить красные трусы с птицей, если ты не относишься к роду древних почитателей этой самой птицы. На мой взгляд — прямо-таки туземные взгляды какие-то.

— Ты не внучка старого Чжао, а только прямые наследники могут носить за плечами крылья Феникса — говорит Правая и ступает вперед. Она двигается как кошка, плавно, но легко и быстро. Словно бы плывет по воде.

— Старичье — отвечает Юрико и поднимает над головой тренировочный меч: — вы продолжаете цепляться за свои замшелые традиции! Однажды вы поймете… но будет уже поздно!

— Мы можем поговорить! — повышаю голос я, глядя как дистанция между Правой и Юрико неумолимо сокращается.

— Тебя это не касается — говорит мне Левая. Что же… аргументы не действуют. Как там — ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть? Что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки…

Пользуясь тем, что все внимание Левой обращено на происходящее на арене — я легонько толкаю ее, подбивая ногу. Конечно она не упадет, конечно она слишком хороша для этого, но как бы ты ни был хорош, если тебя толкнули — ты должен восстановить равновесие. И в этот короткий миг, когда она взмахивает руками и отставляет ногу чуть в сторону, чтобы выровняться — я проскальзываю у нее под рукой, успевая отвлечь ее внимание от того, что я делаю на самом деле.

— Что?! — Левая не успевает схватить меня, я уже на арене. И я вижу очень любопытную сцену — Сора. Наша Сора-тян сделала шаг вперед и загородила Юрико, подняв над головой свой боккен.

— Отойди, девочка — говорит Правая: — у меня нет претензий к тебе. Я хочу поговорить с мошенницей. — от этих слов Юрико вздрагивает и словно становится меньше.

— Ну уж нет. — отвечает Сора: — не знаю, что у вас за разборки, но мою подругу ты тронешь только через мой труп.

— И мой тоже — добавляю я, шагая к ним и заставив Правую обернуться: — я не знаю насчет местных законов и обычаев, но полагаю, что мы будем вынуждены отказаться от гостеприимства этого дома.

— Уважаемые гости — говорит Правая, явно преодолев себя: — у нас нет никакой неприязни или вражды к вам. И Ямада-сан не отказывает вам в защите и покровительстве. Просто среди вас затесалась мошенница и самозванка и мы всего лишь просим выдать ее нам… для уточнения этого факта.

— Вынужден вам отказать в этом — отвечаю, наклонив голову и глядя, как Левая ступает на арену, присоединяясь к нам: — даже если она мошенница и самозванка — это моя мошенница и самозванка. Наша. И это не ваше дело, определять степень нарушения авторских прав или чего вы там еще удумали. Но если вы вдруг решите перейти черту, за которой гостеприимство дома Ямада становится вероломством, хочу напомнить вам, что мы тут не одни… — и тут в глазах у Правой впервые мелькнула паника. Она оглянулась вокруг. Нас снимали с трех точек, все те же неприметные люди в медицинских масках, на которых мы уже привыкли не обращать внимания.

— Даже ваша победа в конфронтации будет означать ваше поражение — продолжаю я: — и это в том случае, если вы все-таки победите, в чем я бы не был так уверен. Ваша победа — это мой труп на этой арене, который вам не получить так легко. Но даже в этом случае вы останетесь тут с чем? С необходимостью что-то делать со съемочной группой? — люди с камерами замерли, вдруг поняв, что тут происходит. Стоящий рядом с клеткой паренек с длинной телескопической штангой для подвесного микрофона — громко сглотнул, но штангу удержал, хоть и дрожащими руками. Молодец. Профессионал. Дело прежде всего. Такие вот и снимают видео вроде «вот что видел оператор перед смертью» или «медведь зашел в палатку туриста».

— Я бы послушала паренька — говорит Косум откуда-то из-за клетки: — он самому Куме пробил в челюсть. Не гляди, что дохлый, он техничный и подлый как росомаха. Кроме того, сам Кума вас потом из-под земли достанет.

— Тц! — недовольно цыкает Правая и расслабляется, опуская руки и выпрямляясь: — Хорошо. Но все еще не закончено, девочка. По хорошему — сними Крылья со своей спины и не выдавай себя за Феникса, если ты не…

— Я! Я! — кричит запальчиво Юрико: — Я — Чжао! Да, тупые вы курицы, вы меня не знаете, но это не говорит о том, что такого быть не может! Вы не узнаете это?! — она вздымает меч над головой и прежде чем я успеваю что-либо сделать — легко взлетает в воздух, так высоко, словно отрицая гравитацию, словно за плечами у нее выросли крылья — и обрушивает удар мечом!

Я не успеваю ничего сделать, атака неожиданна и стремительна, а ведь я только-только начал договариваться! Такой удар, даже если тренировочным мечом — в состоянии раздробить кости, и нам меньше всего надо, чтобы под прицелом камер кого-нибудь тут сейчас покалечили.

Я смотрю на Правую. В полной тишине она стоит подняв руку. Просто взяв лезвие меча из воздуха. Да, мне просто повезло застать ее сестричку врасплох, они быстрые, очень быстрые.

— И вправду — задумчиво говорит Правая: — «Полет Феникса»?

— Какая дешевая проверка — фыркает Юрико, убирая меч от головы Правой: — «Падение Золотого Крыла». Триграммы «Осень Жизни».

— Хм. — Правая опускает руку и склоняется в поклоне: — Прошу простить мне мою грубость, Чжао-доно.

— Моя фамилия — Ли. Ли Юрико. — отвечает покрасневшая Юрико: — Такова моя нынешняя фамилия и имя.

— И у тебя есть причина и право носить такие… имя и фамилию… — признает Правая и кусает губы, бросая взгляд на Левую.

— А я тебе говорила — отвечает на ее взгляд Левая: — но когда ты меня слушала, сестричка? Нет, «стрясем потом должок со старого Чжао!». Уж нет, сама вляпалась, сама и разбирайся. — она поворачивается ко мне и кланяется: — Прошу прощения, что нарушила закон гостеприимства, но я всего лишь хотела уберечь вас от травм. Моя сестра действовала без согласования со мной и безусловно — заслуживает наказания. Советую вам обратить внимание Ямады-сана на то, что она атаковала вас без всякой причины.

— Лин! — возмущается Правая, которую, как я только что понял, зовут Лан. Окей, все понятно, правая — Лан, левая — Лин.

— Ну нет — встревает в разговор Косум, которая поднимается на постамент арены: — вы обе виноваты, вам обеим и нести ответственность. Вы со своими кланами совсем с ума сошли. Двадцать первый век на дворе! Какие еще тайны боевых искусств?! Любой хулиган с пистолетом вас всех положит, мастера, блин. Задрали из дрыгоножества и рукомашества божественную религию делать.

— Как ты смеешь… — говорит Правая, но Косум перебивает ее.

— Могу — говорит она: — вот могу и все. А если хочешь доказать, что я неправа — добро пожаловать на ринг. Мы же это уже проходили, не так ли? Мне даже пистолет не нужен.

— Ты… — цедит сквозь зубы Правая: — однажды…

— Да, да. Однажды вы с сеструхой соберете яйца в кулак и подстережете меня за углом. Знаю. А пока все на что вы способны — школьников пугать. Как не стыдно.

— Ну… здесь мы и правда перегнули палку — признается Левая: — но ты же ее знаешь. Она у нас чистая пуристка.

— Лин! Сколько раз я тебе говорила, что это не имеет смысла! Нельзя говорить «чистая пуристка». Pure — как раз и означает «чистый». Это как говорить… ну, например, «холодный лед» или там «жаркий огонь».

— А что? И лед холодный и огонь жаркий… — пожимает плечами Левая и ее волосы рассыпаются по плечам: — все правильно.

— Ты как будто говоришь «чистая чистая» — понимаешь? Двойное отрицание означает согласие! Минус на минус — дает плюс. Элементарные законы грамматики и математики. Мы с тобой как будто в разных школах учились! — закатывает глаза Правая: — это же ясно даже школьникам.

— Вот как? Хорошо. Вот ты — Левая тычет пальцем в Сору, которая стоит опустив меч и пребывая в полном недоумении: — ты грамотная, по лицу вижу. Можно ли сказать «холодный лед»? Ведь лед холодный!

— Неверный пример! — Правая упирает руки в бока, туда, где кончаются разрезы ее ципао: — скажи, Сора-тян, можно ли сказать «чистый пурист»? Или это грамматический нонсенс?

— Ээ… — говорит Сора и оглядывается на меня.

— Смотря с какой точки зрения — говорю я, делая шаг вперед. Окей, я может не самый лучший боец и далеко не лучший переговорщик, но если мы доведем дело до соревнования в том «кто самый-самый душнила», то уж тут я точно в тройку лидеров войду. В мировом масштабе, между прочим.

— Ведь если мы рассматриваем это выражение с точки зрения чисто семантической, то позиция сестрицы Лин имеет место быть. Ведь действительно, pure — означает чистый. Однако слово «пурист» вовсе не означает «чистый». Вот у слова pure много синонимов в английском языке, например — clean, clear, pristine… однако «пурист» — это обозначение человека, который стремится к чистоте чего-либо. В нашем случае — к чистоте традиционного боевого единоборства. Следовательно, выражение «чистый пурист» из уст сестрицы Лин не означает игру слов вроде «чистый чистый», однако скорее «чрезвычайно требовательный к себе и другим человек, стремящийся к кристальной чистоте чего-либо». — говорю я, краем глаза наблюдая, кто из присутствующих зевнет первым.

— Таким образом мы можем прийти к очень простому выводу — продолжаю я и тут не выдерживает Косум.

— Хватит! — рявкает она: — если бы я хотела, чтобы мне в голову срали, я бы в университет поступила!

— И это я даже до сути дела не дошел — говорю я: — но Косум-сан права. Времени у нас и правда немного, давайте продолжим тренировку и сделаем вид, что ничего не было.

— Как же — ворчит Юрико, злобно зыркая на близняшек: — а они…

— Ваша девчонка все еще груба… — начинает Правая и я продолжаю: — Или я могу продолжить лекцию о семантике слов и о том, что худой мир лучше доброй ссоры, а также откуда это выражение пошло и почему оно имеет общие корни с латинской пословицей о хромом осле и молоденькой рабыне… очень интересная история. Так вот, давным-давно, в Древнем Мире, когда деревья были большими, а люди — быстрыми на слова и действия и…

— Нет! — быстро ориентируется в ситуации Юрико: — я все поняла! Они — нормальные такие… даже ничего! Не надо лекцию!

— Э… да. Ли Юрико — тоже… норм такая. — заторможено говорит Левая и дергает Правую за рукав. Та кивает.

— Д-да — говорит Правая-Лан: — хорошая такая … девочка.

— Вот и отлично! — хлопает в ладоши довольная Косум и лыбится на все тридцать два безупречно здоровых и прочных зуба: — Вот и ладушки! Продолжаем наши игры… кстати, Лин — что это у тебя с волосами?

— А? — Лин растерянно глядит на свои роскошные волосы, рассыпающиеся по плечам черным водопадом.

— Вот — протягиваю я ей заколку, которую успел вытащить из ее волос, когда она потеряла равновесие на секунду — на тот случай, если дела пойдут в направлении южного конца лошади, идущей на север.

— Когда ты успел? — хмурится она и я пользуюсь заданным мне вопросом.

— Давным-давно, в Древнем Мире, когда…

— Боже, хватит!

— Пощады!

— Клянусь, Кента, я тебя сейчас придушу!

После тренировки и душевного прощания с близнецами Лин и Лан, а также чрезвычайно довольной собой Косум — мы возвращаемся на студию. У нас обед и записи флэшэк. Флэшки — это короткие интервью с участниками, нарезки из которых потом демонстрируются на голосовании. Надо сказать, что кормят на студии вполне себе неплохо, сегодня у нас карри с курицей и неизменный супчик из водорослей, который, как говорит мама — очень полезен для кожи. Но лично мне очень нравится десерт — такая вот пластиковая чашечка с упругим желе, в котором плавают кусочки фруктов. У меня это персик. Все, что можно сказать про этот десерт, так это то, что его всегда мало. Есть у меня план втереться в доверие к Шике-сан, взломать дверь на склад ночью и обожраться этими самыми персиками в желе до отвала. Или до тошноты. Лопну ли я при этом или нет — дело десятое, но от зависимости перед персиковым желе я избавлюсь. Может быть. Хмыкаю, вспоминая как говорят — «странно, сколько от водки ни блевал, все пью и пью».

Но персики у них тут конечно шикарные. Отрываю крышку из фольги и погружаю ложку в желе. Надо, надо Шику-сан соблазнить — во имя персиков! Кладу ложку в рот и наслаждаюсь вкусом… вот как описать вкус персикового десерта? Это как летний закат на открытой веранде с друзьями, когда можно ничего не говорить, а просто смотреть на закат и молчать. Ммм… определенно, надо узнать, где они такое покупают.

— Кента — толкает меня кто-то под локоть. Открываю глаза, выходя из персикового транса. Рядом сидит Юрико, напротив — Сора. Лица у обоих серьезные.

— Кента — говорит Юрико: — это… спасибо тебе. И, тебе тоже, спасибо, Сора. — она опускает голову и кусает губы: — я бы и сама справилась… но…

Мы с Сорой смотрим, как она мнется на стуле и прячет лицо от нас. Переглядываемся. В глазах у Соры что-то мелькает и тут же уходит в глубину.

— Юрико… — говорит Сора и кладет свою руку поверх ее ладони: — ты не переживай. Кто они такие вообще… подумаешь близнецы Кумы. Ты у нас — Юрико! И вообще…

— Да, Сора права. — киваю я, с легким сожалением убирая ложку в сторону. Персиковый десерт — это, конечно, вкусно, но душевное равновесие в команде важнее. Всегда важнее.

— Все эти «тайные боевые искусства» и «клановые техники» на самом деле яйца выеденного не стоят. — говорю я: — Не говоря уже о том, что близняшки при Куме скорее антураж, чем настоящие бойцы. Симпатичные девушки, еще и парочка, еще из «тайного клана», со своими заколками-стилетами… ух, как антуражно. Может себе позволить. Настоящие бойцы на арене— такие как этот Сомчай. Ну или та же Косум. Обратила внимание, что никто из близняшек не принял ее вызов? Сдается мне, что они уже как-то плавали в этом океане и им крайне не понравилось — я машинально потер бедро, которое все еще чувствовало голень Косум от ее резкого, пушечного лоу-кика. Говорить о том, что даже такие бойцы как Косум или Сомчай, буде дело дойдет до конфликта не на жизнь, а на смерть — имеют очень мало шансов в бою с человеком опытным, умным и достаточно беспринципным — я не стал. Магии в убийствах себе подобных нет. Дело это грязное и подлое, требующее терпения и хладнокровия. И если вскрыть фокус до конца — то там нет никаких магических зеркал и волшебных артефактов, а только старый, потертый сундук фокусника, где и прячется, сгибаясь в три погибели ассистентка, три голубя и мертвый кролик. Пример — я бы мог убить сестер Лан-Лин сегодня. Нет, не так. Я мог бы убить вообще всех — и это не потому, что я такой супермастер, а потому, что существуют правила. Правила человеческого общежития. Никакой зверь не атакует без предупреждения. В человеческой природе предупреждать о нападении. Потому что это такой встроенный механизм решения конфликта — показать зубы, чтобы погасить все в зародыше. Это способ сохранения социума. Вот почему Лин не ожидала от меня что я ее толкну и уж тем более — заберу ее заколку. Если бы она была готова, если бы я дал ей понять, что буду атаковать — у меня ничего не получилось бы. Да и на арене она могла бы мне кучу неприятностей доставить. Но я ни словом, ни жестом не показал, что готов противостоять ей — и она расслабилась, перестала обращать на меня внимание. В этот момент, когда мозг перестает считать тебя угрозой — ты становишься невидим. Я бы мог, например, вступить в схватку и проиграть, сдаться, умолять пощадить, ползать на коленях, размазывая сопли и слезы… опять-таки становясь «не опасным» — и когда снова стану «невидим» — ударить. Просто потому, что если нет правил и речь идет о выживании — то любая цена не становится такой уж большой. В том числе такие вещи как «репутация» и прочие из того же разряда. Так что любой человек на самом деле относительно легко может убить другого человека — физически. Несмотря на наличие охраны, принятые меры предосторожности и так далее. Трудно бывает с ВИПами, но основной проблемой является не «убить ВИПа», а «убить и уйти живым». Жизнь — слишком уж сложная штуковина, чтобы такие вот уравнения имели одно решение.

Вот поэтому, несмотря на то, что я просто обожаю боевые единоборства и считаю, что каждый (просто каждый!) должен уметь хоть что-то из этой области — я не идеализирую их. И прекрасно понимаю, что в грязной уличной драке где-нибудь в переулке и близнецы Лан и Лин и Косум и, наверное, даже Сомчай — имеют вполне неплохие шансы получить шило в почку. А самым верным приемом самообороны тут будет никогда не оказываться таких вот местах, где ты можешь это самое шило заполучить. Вот так.

— Я… жила с дедушкой после того, как из дома ушла — говорит Юрико: — но… семья дедушки никогда до конца меня не принимала. Говорила, что я — просто пустышка. Там же чтобы базовую технику освоить надо с пяти лет тренироваться… я уже слишком взрослая была. Но Крылья мне все же дали — попробовали бы не дать! Я прошла их чертовы испытания, пусть они и подсуживали Мэй! Так что Крылья на спине я ношу заслуженно и пусть подавятся от злости!

— Все ты правильно сделала — говорит Сора: — и потом, если что мы тебя поддержим всегда. Видела, как они струхнули, когда Кента им лекцию прочел?

— Они струхнули — наконец на лицо Юрико возвращается улыбка: — я сама струхнула. Зануда ты Кента-кун.

— Предпочитаю определение — человек, придающий значение деталям. Потому что дьявол кроется в мелочах, и вообще, мелочей не бывает, а зануда — это как раз тот человек, который говорит вам «давайте все-таки прочитаем инструкцию перед использованием, а также подумаем своей головой, кто писал эту инструкцию и каковы были его цели и какая вероятность того, что эта инструкция верная?»

— Кхм! Кхм! — кашляет Шика-сан, привлекая наше внимание. Все поднимают головы. Шика-сан у нас похожа на космонавта — с этим экраном на лице и прочими предосторожностями. В руках у нее — тот самый мешок. В котором хранятся все наши телефоны. Неужели?

— Сегодня у нас длинный и насыщенный день — говорит Шика: — все видели расписание. Вечером вместо свободного времени у нас будет процедура голосования в прямом эфире. После обеда — запись флэш-интервью. А потом — разойдетесь на запись своих номеров. Времени на то, чтобы почитать сообщения из дома вечером не будет, но администрация решила, что будет несправедливо лишать вас этой возможности. Потому нами был выделен час после обеда — для того, чтобы вы могли почитать сообщения и написать ответы. — в гостиной поднялся шум, все загалдели разом и Шика повысила голос, чтобы перекричать нас: — подходите по очереди и у вас есть ровно час!

Мгновенно вокруг Шики образуется толпа, но не какая-нибудь неорганизованная толпа — нет, это где-нибудь в Океании, Нарнии или там Стране Питер Пэна возможна толпа, а в Японии это сразу же организованная по своим законам очередь. Как вот едва зайдя в помещение и еще не зная никого толком — среднестатистический японец безошибочно определяет кто тут старший по социальному статусу и к кому обращаться с пиететом, а к кому и можно и не кланяться глубоко и имя через губу цедить? Вот, так и тут — социальные статусы уже определены и выдача телефонов только со стороны идет в хаотичном и рандомном порядке. Первым получает телефон Нобуо, он тотчас отваливается в свой игровой угол, садится на кресло и погружается в экран девайса. За ним — Эйка. Почему? Да потому, что, несмотря на свои миниатюрные размеры и лоли-внешность — она самая старшая из присутствующих. Ей уже двадцать семь, и хотя никто не относится к ней как к взрослой женщине — в таких вот формальных процедурах ее возраст играет роль. Японцы. Раньше после Эйки свой телефон получала Юрико — как самая авторитетная, однако сегодня это Кимико. Статус Юрико в глазах общественности упал после того, как она взяла на себя повышенные обязательства, а потом не исполнила их. После Кимико — Дездемона, Мико, которая все еще Такеши. И вот остаемся мы втроем. Если задумываться над очередностью, то с первого взгляда кажется, что мы трое рухнули на дно рейтинга, однако это не так.

Шика вздыхает поглубже и осторожно подходит ко мне. Склоняется в поклоне, немного более глубоком, чем поклон обычной вежливости.

— Кента-сан! — она протягивает мне весь мешок: — вот. Это вам и… вашим людям.

— Спасибо, Шика-сан — кланяюсь в ответ я. Вообще, в ответ на поклон глубокого уважения и признания твоего статуса я мог бы и не кланяться вовсе — подтверждая свой высокий статус, пусть и неофициальный. Однако вежливость по отношению к окружающим очень часто это больше чем просто вежливость. Никогда не будьте высокомерными и не ведите себя пренебрежительно по отношению к тем, кто по статусу ниже. Особенно — к обслуживающему персоналу. Самый верный способ заработать плевок в кофе — начать хамить официантке. Даже если вас ведут на виселицу — это не повод быть грубым с палачом — парень просто зарабатывает на жизнь. Потому, раз уж вас все равно будут вешать — поговорите с ним вежливо. Пожелайте хорошего дня и счастья в жизни. Конечно, если есть возможность убежать и открутить ему голову по дороге — обязательно сделайте это, но и это не повод быть грубым, не так ли?

Я забираю у Шики черный мешок и не заглядывая туда — передаю его Юрико. Она молча вынимает оттуда мой телефон и протягивает мне, забирает свой и передает мешок Соре. Юрико — молодец, умеет читать атмосферу. Шика только что дала понять, что выделяет нас троих из общей массы участников, более того обозначила нас как «Кента-кун и его люди». Юрико — не лаптем щи хлебает, все, что идет на пользу Черной Легенде — использует тут же. Потому она не полезла в мешок за своим телефоном, а сперва нашла мой и протянула мне. Мелочь? Не бывает мелочей. Юрико своим простым жестом дала понять, кого она считает тут главным и что она признает мое лидерство и готова подчиняться. Опять-таки для внешнего наблюдателя контраст между поведением прежней Юрико и нынешней — просто колоссальный. Была — уверенная в себе, дерзкая и яркая, а тут — вся из себя скромная и за моей спиной, откуда робко так выглядывает — разрешите, мой господин? Я-то знаю, что это просто игра и что Юрико — это по-прежнему Юрико, но остальные участники впечатлены. Начинаю думать, что вся эта история выходит из-под контроля, слухи тут разносятся моментально, все просто обожают преувеличивать, а лучше основы для слухов, чем что-нибудь постыдно-сексуальное не найти. Такие уж мы, люди. И остановить этот Девятый Вал сплетен, слухов и «секретов» — уже не удастся. По крайней мере ровно до той поры, пока что-то новенькое не появится. Вот, например, то, что Такеши на самом деле Мико — достаточный повод, умно сделали организаторы шоу, такую бомбу подложили…, впрочем, не одну. Тут у всех участников свои скелеты в шкафу и как подумаю о «сеансе магии с ее непременным разоблачением» — так дурно становится. Поломают девчонок и парней ради хайпа, как пить дать поломают. Студии как раз в кайф вся эта драма в прямом эфире — тут вам и Такеши, у которой сестра умерла, а ее даже на похороны не пустили и с родней не дали встретиться. И Юрико, которая на самом деле Арису и я вот шляпу свою съем, если студия про это не знает. Знают, просто готовятся использовать в нужное время. И Сора со своим протестом против традиций, в то же время пытаясь вернуть интерес к своему додзе… хотя у Соры скорей всего еще парочка скелетов в шкафу есть. Так что ждет нас веселое шоу, как и предполагалось — с разоблачениями, слезами, истериками, нервными срывами и прочими прелестями в прямом эфире. Конфетка. Надо провести предварительную работу с девочками… но не успеваем. Хорошо, думаю я, разблокируя свой телефон, вот как будет время, так и поработаем. А что чувствует мое сердце, что студия все возможное сделает, чтобы нас всех в дерьме вывалять и на палку насадить, а потом этой палкой размахивать как флагом. Потому как ничто так не радует людей, как человеческая боль рядышком, возможность эту боль обсудить, пристыдить и почувствовать себя хорошо — во-первых потому что не с ними это все происходит, а во-вторых — потому что можно почувствовать себя выше и лучше (какие они все шлюхи! — или там — жалкие, ничтожные люди!). Людям это нравится, а студия должна выдавать продукт, который нравится людям. И в основе не лежит, упаси боже, честная конкуренция. Потому-то Бьянка-сан и прорвалась — аудитории жутко хотелось ткнуть в дерьмо ее конкурентку, хорошую в общем девчонку, наивную и светлую. Бьянка-сан ни петь не умела толком, ни танцевать, но у нее было важное преимущество — каждый зритель уже считал себя выше ее — в моральном плане. Бьянка — шлюха, так думали все, ее немного жалко, за нее немного стыдно, сама она — просто грязь под ногами, а вот если бы в финал вышла Аурора — девушка, которая и выглядела как ангел и пела великолепно и душой была чиста и наивна… допустить этого они не могли. И своим голосованием все отдали предпочтение Бьянке — потому что в глубине души завидовали Ауроре. А уж Бьянку в финале пережить они могли. Все равно она шлюха и отношение к ней соответствующее.

Потому и у нашей команды инвалидов есть шанс — никто не воспринимает нас всерьез, но мы интересны, особенно с этой Черной Легендой, как будто по Гумилеву совсем. Однако иллюзий испытывать не стоит и с дистанции сойти — если так произойдет — тоже надо спокойно без надрыва и все этих моральных травм. Оргию там потом устроить — помогает от чувства неустроенности и депрессии — если правильно все сделать.

— Кента! — толкает меня в бок Сора: — ты чего свой телефон не смотришь? Тебе там опять голые фотки прислали!

Сообщения в телефоне Кенты.

Что я умею делать — это людям мозги компостировать. Это высокое умение у меня от отца моего отца и от воспитания моей мамой. Вернее — мамой Кенты. Однако для того, чтобы человеку в мозг залезть — надо с ним сперва поговорить, как минимум. И это то, чего бы я хотел сейчас больше всего. Поговорить. В самом деле, неужели я так много прошу — всего лишь разговор двух цивилизованных людей, которые в состоянии культурно выслушать друг друга без всего это «а давай-ка сломаем ему череп и вырвем позвоночник».

Примерно такие мысли крутятся у меня в голове, пока я смотрю на самого Сомчая, Дробителя Черепов противоположном углу арены. В его же углу (сюрприз-сюрприз) — стоит и Косум, призывно лыбится в мою сторону и машет мне рукой, что вызывает на без того нахмуренном лице тайского бойца пару дополнительных глубоких морщин, похожих на трещины в земле после землетрясения.

Клуб вечером разительно отличается от клуба утром и днем — тут просто яблоку негде упасть, шумно, душно, громко играет музыка и басы отзываются во всем теле. Свет падает на арену отовсюду и я только стараюсь не сильно жмурится за пределы арены — все равно ничего не видно. Только что отыграли свое выступление Юрико и Сора, но я даже не следил за ними, нельзя эмоционально распыляться перед поединком, какой бы он ни был подставной. Начать с того, что любая история про подставной поединок рассказывает нам о том, как все идет не по плану. Чертов цыган Микки, который нокаутировал «Бомбардировщика» Харриса, Бутч Куллидж убивает на ринге какого-то недотепу, который поверил мистеру Уоллесу, что все пройдет по плану, все пройдет тип-том, Томми. Нет, поединок есть поединок и всякое может случится. Особенно в свете озорной улыбки Косум, которая прямо-таки сияет из угла Сомчая. Глядя на то, как она разминает плечи здоровяка мне тут же вспоминается сцена в раздевалке буквально несколько минут назад.

Как говорил Марк Аврелий — прими вещи и события, которым суждено случиться и полюби людей, с которыми свела тебя судьба, но сделай это всем сердцем. Судьбе было угодно, чтобы я сейчас сидел на складном табурете внутри арены и тяжело дышал, пока сестричка Лан (или Лин — я опять их перепутал) — вытирает с моего лица пот, а вторая сестричка (Левая, все-таки Левая — заколка торчит в левую сторону) — поит меня из пластиковой бутылки с трубочкой, держа в свободной руке мою капу.

— У него левая хуже идет — говорит Правая, вытерев мне пот: — ты под правую уходишь, а надо под левую. Закручивай его, закручивай. И не работай как тайцы — ты так не выиграешь. Что-нибудь неожиданное сделай. Темп ему ломай…

— В обмен лоу не иди — добавляет Левая: — он там тебя закопает. Рви ритм, покажи кунг-фу…

— За правым локтем следи, у него коронка — правым локтем снизу, осторожно — наставляет Правая: — если не уследишь… скажешь дедушке, что эта коза — ему врет. Чтобы знал…

— Да как ты! Не слушай ее! У меня серьезные намерения!

— Так. — говорю я, перебивая двух трещоток: — Лин! Лан! Снимаем перчатки. Буду в бинтах

— Ты уверен? — хмурится Правая, в то время как Левая тут же достает откуда-то небольшой, но очень острый нож и взрезает шнуровку на запястье. В ее глазах пляшут веселые искорки и вообще она за любой кипиш, ей тут только толченного стекла и клея не хватает.

— Уверен — говорю я, а лезвие уже срезает шнуровку на второй перчатке. Со стороны это наверное смотрится безумием, выглядит как безумие и ощущается как безумие. То, что надо. Техникой мне тут не выиграть, вообще слово «выиграть» тут неприменимо — Сомчай опытный боец, мужчина в расцвете сил, его тело подготовлено десятками лет непрерывных изнурительных тренировок и единственное, что не дает ему убить меня прямо с первых ударов — это договоренность о подставном поединке с Кумой. Конечно, клубу не нужно, чтобы участника шоу у них тут ногой в голову убили, или там позвоночник об коленку сломали. Однако выглядеть смешно перед профи — как в первом раунде, где я летал по арене словно мячик — он вполне может меня заставить. Рассчитывая на профессионализм соперника, я могу и рискнуть, чтобы показать себя в выгодном свете. Можно, конечно, работать в безопасном режиме — я уже понял, что меня тут не убьют, что будут сдерживать удары и в конце может даже поддадутся. Как и было условлено. Однако… мой ли это путь? Что я тут делаю, на этой арене — кривляюсь на потребу публики? Так вся моя жизнь скоро во вранье превратится — сперва эта схема с «Даром», потом — поддавки на арене…

Гонг! Я встаю и разминаю шею, наклоняя голову вбок. Поднимаю руки, на костяшках моих кулаков остались лишь бинты. В чем задумка — тайцы часто работают на прямую силу удара, они просто обожествляют эту raw power, когда неважно куда ты попал и заблокировали удар или нет — но он сотрясает, выбивает воздух из легких и дезоринтирует. Часто тайцы с презрением говорят о «балете» традиционного каратэ, где принято обозначать удар, а не доводить его до конца, считая, что это приучает бойцов к дурному — не чувствовать силу удара и не уметь наносить его. Проще говоря — формируя неправильные рефлексы.

Однако и у подхода «влупить посильнее» — тоже есть свои минусы. Мощный миддл-кик в корпус — визитная карточка муай-тай, как и лоу-кик, например. Однако, привыкнув к тому, что «доставленный» в противника хороший миддл-кик — сам по себе должен встряхнуть его и дать преимущество, сломать руку, ребро, закончить поединок — они часто концентрируются на одиночных ударах, концентрируя все свое внимание на этом проламывающем, сметающем, уничтожающем действии — Хэк! Где есть сила — там остается сила. Нет хитрых комбинаций, наработанных серий, продуманной тактики — в большинстве своем тайцы просто побеждают за счет физической мощи, выносливости, толерантности к боли (из-за «железной рубашки» на теле набитой годами тренировок) и невероятной мощи их ударов ногами… зачем тут финты и тактика, чего голову ломать? Лучше сломать ногу! И таец, недолго думая — выбрасывает лоу-кик, другой, заставляет противника припасть на ногу, выбивает его подвижность, расстреливает его миддл-киками, отвлекая руками… и в конце концов побеждает. Даже не подумав. Чего думать если у тебя по молоту вместо каждой ноги? Бац! И все.

И так преимущества тайского бокса могут стать его недостатками. Прямо сейчас Сомчай не может дробить мне кости своими ударами, а значит мы работаем на преимущество по технике. Значит — я могу делать уклоны и нырки, не опасаясь, что он проломит мне череп своей голенью. Это раз. И второе — он уже недооценивает меня. Что же до третьего — в технике работы руками на средней дистанции тайцы уж слишком полагаются на локти и подсечки, там нет ничего подобного филигранной работе боксера… они просто блокируют удары прямыми подставками. Что, конечно возможно, но только если у вас на руках есть перчатки. Рука без перчаток — пройдет через такую защиту как нож сквозь масло. Плюс выйдя на арену без перчаток я как бы возвращаю времена славы сиамского бокса, времена, когда шла война с Бирмой и это был не просто спорт, а именно боевое искусство.

Сомчай смотрит на мои руки, на кулаки, покрытые белыми бинтами и хмыкает. Поднимает руки и шагает вперед. Вот она классика боя тайцев — давить как бульдозер. Просто шаг вперед, еще и еще. Тип, миддл-кик, лоу-кик, еще и еще… зачем заморачиваться над сложными схемами поединка, когда у тебя есть сила и скорость? Влупи врагу по бедру или печени ногой со всей дури и смотри как он загибается. Но не сегодня. Сегодня Сомчай сдерживает удары, а значит…

Я бью лоу-кик в его переднюю ногу и вижу, как искажаются в легкой улыбке его губы, он даже не поднимает ногу, чтобы заблокировать удар, просто разворачивает бедро, но… в этом и есть его ошибка. Не опуская ноги на землю, я отбрасываю ее назад, создавая реактивный эффект и пробиваю прямой правой в голову! Конечно же там защита, конечно же там перчатка, но кулак без перчатки — проходит через защиту и втыкается в голову Сомчая сбоку — в висок. На мгновение становится страшно, что с ним что-нибудь произойдет, все-таки слабое место в черепе… Сомчай закрывается, инстинкт и рефлексы бойца заставляют его все же собраться и уйти в защиту, даже если удар и не сильный, даже если он не нанес чувствительного урона. И… серия! Я взрываюсь отработанной серией ударов, с переносом веса тела после каждого, с вложением всего в каждый хук, я словно мечусь слева-направо и справа-налево! Демпси Ролл! Удар-удар-удар-удар-удар! Времени остановиться нет, в любой момент Сомчай может наконец прийти в себя и…

Наконец он отшатывается, прикрывшись и отмахнувшись от меня хуком, который просто рассек воздух, без цели, без смысла. Он смотрит на меня и его глаза наконец — начинают обретать фокус, начинают видеть меня. Если бы у меня оставались силы для короткого рывка — сейчас был бы самый тот момент, чтобы рвануть к нему и обозначив удар в голову — он уже прикормлен, он бы закрылся — сделать подсечку. И чем черт не шутит — Дробитель Черепов вполне мог бы покатиться по покрытию арены. Но сил на рывок у меня нет, за короткое время я нанес почти десять акцентированных ударов, вы попробуйте так — сил совсем не остается. Надо держать противника на расстоянии и ждать, пока в теле синтезируется новая порция АТФ. Надо выиграть еще немного времени для восстановления…

Сомчай делает шаг вперед и… что-то вспыхивает у меня перед глазами и мир гаснет.

Мы сидим в гостиной — все участники шоу. Вот только сегодня все необычно. Во-первых, убраны все эти мягкие мешки-кресла, в которых так любит сидеть Нобуо, освобождено пространство в центре, на подиуме. Висят какие-то плакатики с надписью «10-й сезон шоу», большие иероглифы над сценой гласят что «Первое голосование 10-го сезона!» и «Постараемся все вместе!». Кроме того, сразу бросается в глаза, что участники все одеты в свои сценические костюмы, никаких больше растянутых футболок оверсайз или спортивных шортиков и тапочек — сегодня все при параде. Эйка-чан в своей блестящей кожаной куртке с шипами на воротнике и плечах, такими, что кажется она поранит себя едва пожав плечами. Ее волосы стоят едва ли не торчком, она точь-в-точь звезда эстрады восьмидесятых, внизу у нее кожаные же шорты, плотно обтягивающие все округлости и черные чулки в сеточку, демонстрирующие пусть и не такие длинные, но очень аппетитные ножки. Еще ниже — ботинки на высокой платформе с металлическими носками, такими можно гвозди забивать, а по факту применения такие вот ботинки следует классифицировать как холодное оружие ударно-дробящего назначения. Губы у Эйки — ярко красные, макияж вызывающий, огромные кольца-серьги в ушах. А еще Эйка — курит. Электронную сигарету, конечно, но от этого ее образ становится более… законченным, что ли. Именно такую девушку вы встретите в полночь в дешевом кабаке где-нибудь в голливудском боевике категории «Б» за стойкой. И именно с ней у вас будет «неясное чувство», которые вы не будете признавать, но спустя триста трупов, два взорванных вертолета и одну спасенную от апокалипсиса страну — вы все же уедете в закат на старом «Харлее», а она будет сидеть за плечом, закрывая сакраментальную надпись на вашем кожаном жилете. Клянусь, только при одном взгляде на Эйку во рту появляется привкус односолодового виски на камнях и ощущение зубочистки в уголке губ. Этот городишко слишком мал для нас двоих, да.

Рядом с Эйкой, наклонившись вперед и внимательно глядя на экран — сидит наша Мико, которая сегодня ни черта не Такеши. Сегодня она — Мико Танн, бунтарка и скрипачка, девушка с короткой, мальчишеской стрижкой, но в яркой одежде готической принцессы в платье, которое плотно облегает ее и прямо-таки выдавливает пуш-апом ее грудь, подчеркивает талию и расширяется внизу, словно у Диснеевской принцессы… вот только у Диснея дальше идет платье, а у Мико оно сразу же там и заканчивается какими-то рваными лентами, выставляя на всеобщее обозрение ее ноги, затянутые в черные чулки и упакованные в черные же туфли на высоком каблуке. Сегодня Мико с мальчиком никак не перепутаешь, тем более у нее на лице агрессивный макияж — ее губы выкрашены в черный цвет, под глазом нарисована слеза, она не то Арлекин, не то Пьеро, только очень-очень сексуальный Арлекин, что и понятно — все-таки шоу. На руках у нее — черные, прозрачные перчатки.

Чуть дальше — Кимико. Она видимо решила не мудрствовать лукаво и сегодня не отошла от своего образа, она по-прежнему — Барби-герл. Правда сегодня количество всего этого розового, блестящего и целлулоидного просто зашкаливает и только оголенные плечи и ноги дают понять что это живой человек, а не «лучший друг вашего ребенка, легендарная кукла Барби!». Кимико не хватает только пластиковой упаковки и розовой ленточки — и можно выставлять в витрину на первом этаже торгового центра, там, где хотят парочки и родители с детьми. Кто не захочет себе домой такую? Она покачивает розовой же туфлей и громко лопает пузырь жевательной резинки (конечно же розовый), ее прическа возвышается золотой башней, еще немного и оттуда полетят единороги и пегасы, Питер Пэн со своими друзьями и Дамбо — Летающий Слоненок.

На подоконнике обосновалась Юрико — сегодня она в своем ярко-красном ципао с Крыльями Феникса на спине. Сегодня она не сидит в своем шпагате с Достоевским на лодыжке, сегодня она закинула ногу на ногу, давая оценить глубокий разрез на ципао, который показывает что наша Медичи все-таки носит нижнее белье под этим самым ципао — в разрезе видна веревочка… или ленточка? Туфли на ногах у Медичи Юрико — без каблуков, что и понятно, попробуй на каблуках «Падающее Крыло Феникса» изобрази — ноги переломаешь. Закинув ногу на ногу, она умудрилась еще и ступню верхней завести за лодыжку нижней, перекрутив себе ноги в сложносочиненную конструкцию, как так можно сидеть вообще? Сверху этой конструкции из ног — она положила локоть и оперлась на ладонь этой руки подбородком. В ее длинных, черных волосах, скрученных на затылке — мелькнула заколка. Золотая заколка. Такая же как у сестричек Лан и Лин, вот только — с какой-то птичкой. Феникс?

Тут же, на подоконнике рядом с Юрико — сидит и Сора. Она успела переодеться и единственная кто в костюме. Видимо ей не очень-то охота сидеть в гостиной в хакама и кендоги, для нее это одежда для упражнений и только. Впрочем, Сора в своем костюме — как всегда выглядит великолепно. Не зря мама говорит «присмотрись к Соре, сынок», вот кто и аккуратен и опрятен и даже немного педантичен. Такая не забудет дать таблетки выпить, детей в школу собрать, всем сделать бенто, унестись на свою работу, а когда ты вернешься домой — тебя уже будет ждать готовый ужин, горячая ванна и… она. И если у Юрико на лице прямо-таки написано нетерпение и легкая досада, то Сора у нас — прямо-таки чемпион по покер-фейсу. Сидит и смотрит и бровью не ведет. Самурай с мечом подобен самураю без меча… и дальше по тексту. Так вот Сора — амазонка и воительница с мечом или без. В самом деле, вот выживу — надо будет ее в кафе пригласить и поболтать о том, о сем. Например, о том, как мне остаться холостым и живым. Хотя последнее кажется уже нереальным. Тут уж выбирать нужно. Как там кричал офицер полиции на Фила Коннорса в Groundhog Day — «Сэр! Вы можете вернуться и переночевать в городе или выехать и замерзнуть насмерть! Что вы выбираете?!» — и Фил оглядывается назад на милейший городок в штате Пенсильвания, потом вперед, туда, где перспектива смерти от холода. — «Я думаю!» — отвечает он. Ну… и следующий кадр — Фил Коннорс все-таки в чертовой гостинице посреди чертова городишки. Наверное, и со мной так же будет — вот потрепыхаюсь немного, отрицание, гнев, торг, депрессия и вот я уже сижу где-нибудь в Пхукете за столом с тетушками и дядюшками и племянниками и двоюродными сестрами и братьями и захмелевший Сомчай хлопает меня по плечу и зовет «братишка», а кто-то из толпы кричит, что дескать что-то выпивка горьковата и селедка под шубой в горло не лезет… и вот уже сотня глоток орет «Горько!» и мы с Косум встаем и я поднимаю фату, чтобы увидеть ее серьезные глаза и румянец на щеках… хотя какое «Горько» и какая селедка под шубой? Как там в Таиланде браки заключают? Они же вроде буддисты, надо бы почитать, чтобы лицом в грязь не ударить… а что? Это молодые парни гадают, есть жизнь после брака или нет, я-то знаю, что и смерть не предел, а Косум — девушка симпатичная. Веселая. Опять-таки о ее сохранности беспокоиться не надо — сама кому угодно наваляет, а с ее характером это скорее надо беспокоиться, что это ее полиция разыскивать будет. И семья хорошая… наверное. Уж брат у нее точно нормальный такой и в морду дать и поговорить и по бабам сходить — в общем мировой мужик. Такими старшие братья и должны быть. Интересно, а какой я старший брат для Хинаты? Пример же подавать должен… наверное.

И чего я не плачу по загубленной молодости, как и положено герою-любовнику? О, я-то знаю что это еще не конец. Даже если Сомчай не просто троллил меня (а тролль он матерый), а был серьезен. Вот очень удивлюсь, если Косум сама за меня замуж хочет. А выдать ее замуж без ее согласия — удачи в этом начинании. Тут даже десяток Сомчаев не справится. Так что я спокоен. Вот буду стоять перед алтарем с невестой — там и начну волноваться… хотя не факт.

В своем углу сидит Нобуо. Он — великолепен и неотразим, весь в белом со стразами, смотреть на него больно, кристаллы преломляют свет и кажется что он обсыпан светлячками или звездочками. Тут же сидит и Дездемона, она в боевой раскраске, да такой, что группа Kiss прямо сейчас плачет в подушку в полном составе — примерно так и выглядит — как группа Kiss и Оззи Осборн, если бы дедушка Оззи переродился в женском теле. Ух и оторвался бы дедушка Оззи… даже как-то жалко женского тела, в которое он бы переродился ему бы в носорога или крокодила… что-нибудь большое, вонючее и жутко живучее, это бы ему пошло, да.

На удивление, кроме боевой раскраски на Дездемоне вовсе не какой-то китчевый прикид, она в легком летнем кимоно, белом с красным, словно жрица храма, только что сценический вариант — конечно же очень короткое.

— Дорогие участники! — на сцену понимается Шика-сан, менеджер по всем вопросам. Она сегодня без своих темных очков, маски и пластикового экрана. Оно и понятно — эта запись пойдет в эфир… обещали даже несколько минут прямого эфира во время голосования. А кому на телевидении охота видеть Шику-сан во всей красоте костюма Чумного Доктора из средневековой Европы? Такой вот наряд и панику вызвать может, народ тут привык телевизору доверять, а если на шоу вот так ходят — значит что-то знают. И держите волну паники, падения экономических показателей, депрессии, суициды и прочие прелести. А виновата во всем Шика-сан. Ну, нет. Потому на сцене у нас Шика без маски и прочих атрибутов бактериологической войны, зато с картонным разноцветным колпаком на голове, с таким на именины ходят. На колпаке цифры 10/1. Понятно. Десятый сезон, первое голосование.

— Дорогие участники! — говорит Шика в микрофон, привлекая всеобщее внимание: — у нас сегодня первое голосование в проекте! Сперва мы увидим то, над чем работали все участники на этой неделе, потом прослушаем СМС от зрителей и наконец — проведем голосование! — она выждала пока взволнованное гудение утихнет и продолжила: — хочу сказать, что для меня честь сотрудничать с такими талантливыми и необычайно одаренными людьми как вы! Спасибо вам за то, что приняли участие в проекте! — снова гул, снова пауза.

— Итак! — повышает голос она: — первым у нас идет старший мужчина — Нобуо-сан! — и она хлопает в ладоши привлекая внимание к большому экрану. На экране идет выступление Нобуо. Что могу сказать — зрелищно, красиво и музыкально. Больше ничего сказать не могу. Потому как не специалист и все эти «какова композиция кадра» или «как он с пятой октавы вниз» — мне неведомы. Единственно, что привлекает взгляд — это две девушки у него на подпевках… как их там — бэк-вокал?

Так вот, бэквокалистки у него очень даже ничего, танцуют в такт, подпевают ладно, а уж какие «Уа-уа» звуки издают — прямо молодцы. Интересно, это его подружки, партнерши или тут, на студии выдали? Скорее — первое, видно, что все отработано у них. Значит можно если что с «воли» себе народ выписать для таких вот нужд. Вроде как в тот раз с Нобу-сенпаем удалось. Надо подумать кто мне нужен. Я знаю пока кто мне тут точно не нужен — мама. Потому что если огребать от мамы, то лучше за все сразу и оптом, чем все время и понемногу. Хотя «понемногу» — неверный термин. Он подразумевает что наказание будет разделено на части, а это не так. Просто как у мамы появится возможность излить свое негодование — она это сделает. И для меня будет лучше, если это будет один раз… чем каждый раз.

— Блестящий номер! Спасибо! — говорит Шика и хлопает в ладоши. Мы следуем ее примеру и аплодируем. Нобоу встает и кланяется. Он смущен, польщен и «что вы, право дело…». Скромняга.

— И… — выжидает пока аплодисменты стихнут Шика: — все мы хотели бы узнать больше про Нобуо-сана! Вот, что нам удалось у него узнать… — и на экране появляется лицо Нобуо. По фону я узнаю помещение студии — одно из помещений. Там мы и записывали флэшки. И я понимаю, что сейчас будет. Уж больно специфически были составлены вопросы для этих опросов. Акцентировали внимание на таких вещах, которые даже если комментировать будешь — можно из контекста надергать потом. Например, вот про Дездемону — «как вы относитесь к тому, что она нарушает правила приличия в обществе своим вызывающим видом?». Или про Кимико «подходит ли ей образ тупой Барби-долл?». Про Эйку «не слишком ли она старая для отыгрыша лоли?» и так далее. Мало того, что часть вопросов в принципе оскорбительна, так еще и с подвохом. Это как вопрос «перестали ли вы избивать вашу жену?» — для ответа на который в начале надо пояснить что никакой жены у меня нет и никого я не избивал. То есть ответа «да» или «нет» — не хватит без предварительного пояснения. А предварительные пояснения — это и есть дебри в которых суждения о людях, об их манере поведения и внешнем облике — очень легко высветить нелестным образом. Нет, никто не собирается монтировать слова и склеивать звуки или там заниматься дип-фейком — достаточно расставить акценты надлежащим образом.

Тем временем на экране Нобуо рассказывает кто он такой и как на шоу попал, снизу экрана горят слова вопроса, он отвечает, пространно рассуждая о том, что «времена уже не те» и вода уже не так мокра как раньше.

— Ээ… на мой взгляд у Кенты проблемы с воспитанием — говорит он, а внизу экрана горит вопрос «что вы скажете о Кенте-куне?»: — он груб и невежественен, лезет повсюду со своим мнением, типичный хулиган. Я вообще удивляюсь, как он сюда попал, у шоу явно снизились стандарты. — чувствую, что взгляды аудитории скрестились на мне. Я пожимаю плечами и откидываюсь назад, на спинку стула. Надо признать, что бываю и груб и невежественен. И уж со своим мнением везде лезу как не в себя. Это есть. Что поделать. Правда есть правда.

— Что касается Эйки-тян, то ведь она самая старая среди нас — продолжает копать себе могилу Нобуо: — и как она вообще осмелилась выйти на сцену в образе школьницы-лоли? Слышал что у нее уже есть два ребенка на воспитании у мамы, в то время как она тут хвостом крутит. В таком возрасте девушка…

Эйка что-то рычит с места сквозь зубы и Нобуо, который с нами — вжимает голову в плечи.

— Юрико? Эта, которая все время к Кенте жмется? Ничего плохого не скажу — продолжает вещать с экрана телевизионный Нобуо: — обычная девушка. Правда с таким вот набором качеств ей бы в цирке продолжать выступать, а вот карьера звезды явно не для нее…

— Твое мнение забыла спросить — шипит Юрико с подоконника, смеривая взглядом Нобуо, словно прикидывая, куда бы ему свою заколку воткнуть.

— Дездемону я не осуждаю. Если у тебя средняя внешность и вокальные данные хуже некуда — привлекаешь внимание чем возможно. Она вон волосы сбрила. Ей бы петь научиться и на сцене стоять. — рассуждает с экрана Нобуо. Тот Нобуо, что с нами — сидит бледный, открыв рот. Он, бедняга, так и не понял, что произошло. А произошло вот что — его расслабили, с ним поговорили, сказали какой он красавчик и лапочка, и дали выговориться. И все это записали. Потом — нарезали самые гадкие куски. Вуаля — Нобуо — гад. Впрочем, у нас еще весь вечер впереди, мы еще многое узнаем про себя и окружающих, в конце концов, кто сказал, что название у проекта «Дружба и розовые пони»?

— Такеши — ботаник. Ему бы в консерваторию, не знаю, кто у вас за отбором участников следил. Если эта, которая с папкой везде ходит, то неудивительно — она ж тормознутая у вас. — продолжает топить себя Нобуо с экрана.

— Эй, Кента — спрашивает меня Юрико от подоконника: — эти твои близняшки — они второе письмо уже написали? Можно будет с Нобуо передать, раз уж ему все равно по пути...

Ситуация в гостиной накаляется. Все точно так, как и планировали организаторы — и это ведь только Нобуо показали! Воздух ощутимо наэлектризован невысказанными проклятиями и угрозами, все и так на взводе, а тут еще и Нобуо со своими флешками. Народу больше всего не понравилась эдакая высокомерность в отношении, словно он тут принц, а все остальные — плебеи голоногие.

— И… следующий у нас — Такеши-сан! Который к полной неожиданности всех оказался никем иным, как Мико Танн! — повышает голос Шика: — перекрикивая невнятный гул в зале: — Внимание на экран! — и на экране появляется Мико Танн. Задорная, динамичная музыка льется словно поток, словно водопад захлестывает нас, заставляя неосознанно притопывать в такт, сама Мико двигается быстро, словно танцует или сражается, смычок в ее руках так и порхает, а скрипка… Скрипка совсем не похожа на творения Страдивари, ее скрипка больше напоминает рок-гитару — с расходящимися в стороны «крыльями», в черно-красной, кричащей окраске, да еще и прикреплённая к ее плечу, словно погон. Сперва я думал, что она прижимает скрипку плечом и шеей, но потом — она взмахнула смычком, словно клинком, крест-накрест и топнула ногой, танцуя ирландский танец и скрипка осталась у нее на плече. Энергия, страсть, стремление жить — все это читалось в каждом ее движении. И пока остальные только рты раскрыли — мне оставалось улыбнуться. Я знал какая она на самом деле. Страстная. Бескомпромиссная. Смелая. Только… все это было скрыто у нее внутри. Общество учит нас не выделяться — верно? Особенно японское. Так вот — неверно. Общество учит тому, что если ты хочешь иметь свое мнение — то тебе нужна сила, чтобы его отстоять. Вот и все. Вон у Сомчая голова лысая и с какими-то шрамами на ней — вот пусть ему кто-нибудь что-нибудь насчет этого скажет. Зубами подавится. И печенкой закусит ага.

— И это была наша Мико Танн, таинственная незнакомка нашего проекта! И вот что она думает о проекте и его участниках! — на экране появляется Мико, на этот раз — все еще в облике Такеши.

— О… ну… — говорит она, пока внизу экрана бежит строчка «что вы думаете о проекте»: — я думаю, что это неправильно — держать людей взаперти. Мне кажется, что телефоны… — идет монтажная склейка и новый вопрос.

— Дездемона… она имеет право носить что носит. Мне… я б так не смогла. — следующий вопрос. Несмотря на попытки интервьюеров вытащить из нее нелицеприятные высказывания о участниках проекта — этого не удается.

— И… Кента-кун. — последний вопрос, Мико-Такеши на экране немного краснеет: — он… хороший парень. Правда, тормозной, потому что мог бы и сам догадаться! — снова все взгляды возвращаются ко мне, и я развожу руками. Ну как тут догадаешься?! Я не Мико-Tattletale и не моя мама, у меня сверхъестественной силы распознавать человека по фото нет. Или чего там хочет этот человек и почему он меня в душевой подкарауливает. Вон, сама Натсуми-тян ошиблась, чего уж там. Да, тормоз, ваша честь, признаю.

— Следующий участник — Кента-сан! К сожалению здесь никаких сюрпризов у нас нет, Кента-сан зарекомендовал себя как самый настоящий парень. Даже мужчина. — говорит Шика и немного краснеет. Она-то почему краснеет?

— Внимание на экран — дает отмашку Шика и на экране появляется мое лицо. А потом… потом мне остается только головой крутить и материться про себя. Вот не зря я местных считал профессионалами — чувствуется, что почти все у них на мази, просчитано и соломка подстелена. Вместо фактически имевшего место избиения меня Сомчаем на виду у публики — на экране короткая, но качественная и драматическая история, рассказанная почти без слов — высший пилотаж! Сперва — Сомчай во всей его красе, его вздувающиеся сытыми удавами мышцы, канаты вздутых вен, крупным планом — холодный и недружелюбный взгляд, от такого — мурашки по спине пойдут. Секундные зарисовки — вот Сомчай дробит ударом ноги бейсбольные биты в щепки, вот — ломает локтем два кирпича сразу, вот тут — стоит над поверженным противником. Такими же короткими зарисовками — Косум. На этих зарисовках она вовсе не похожа на себя — веселую оторву, легкомысленную, но умеющую за себя постоять девушку-бойца. На зарисовках она снята сверху, сзади, она оборачивается и смотрит куда-то, задумчиво и грустно улыбаясь. Следующим кадром — я. Следующим, — мы с ней работаем в паре, она на лапах, что-то объясняет мне. Мы — смеемся вместе, скорей всего над очередной ее шуточкой. Еще не сказано ни слова, но у зрителя уже создается впечатление, что у меня и Косум что-то есть, что Сомчай — злобный тиран и самодур, и что вообще фамилия у Сомчая — Капулетти, а у меня — Монтекки и «две равно уважаемых семьи, в Вероне, где встречают нас событья — ведут кровопролитные бои и не хотят унять кровопролитье. Друг друга любят дети главарей, но им судьба подстраивает козни…» — и сперва я не догоняю, откуда у меня такой вот ассоциативный ряд, а потом — потом понимаю. Музыка! Все эти зарисовки из жизни влюбленных на арене — под ненавязчивые ритмы из мюзикла «Ромео и Джульетта». Вот, чертяки. Нет повести печальнее на свете…

На экране тем временем — злобная физиономия Сомчая. Интересно, сколько ему заплатили за то, что он такую рожу скорчил? Говорил же, что не любит кривляться, а тут вон как расстарался, смотреть любо-дорого. Красавец. Следующий кадр — страдающая Косум. Ну, эту хлебом не корми, дай драматическую роль сыграть. Так и вижу как она «а давайте я сыграю отвергнутую любовь?!»

И вот кульминация, противостояние — наш «поединок». Красиво снято, капли пота от моей головы во все стороны летят — вот как значит мне Сомчай воткнул, теперь ясно, чего я его не увидел, спрятал удар за левой перчаткой. Глядя на то, как я падаю, словно мешок с дерьмом — понимаю, что хронологию тут намерено перепутали. С точки зрения зрителя — сперва мне надавали люлей, а потом во мне проснулась Сила Юности, включился Шаринган и самое главное — Любовь! Крупным планом, буквально на пару секунд — застывшее от горя лицо Косум (умеет играть, чертовка!) и мое — решительное (скорее — застывшее в ступоре, но можно перепутать) и вот — я уже снова стою на ногах. Показаны атаки Сомчая, то, что он приостанавливал ногу — не видно со стороны, со стороны кажется, что я держу удары стокилограммового бревна в ногу исключительно на своей силе Любви и силе воли, хотя любому спортсмену ясно что такие удары силой Любви не преодолеть. Разве что силой Любви и дробовиком 12-го калибра.

Опять — кульминация, моя атака Сомчаю в голову, Демпси Ролл, снято красиво, с нескольких ракурсов и даже повторили два раза. Удар-удар-удар — видно, как у него откидывается голова, в какой-то момент расслабил шею, думал атаковать, но выхватил. Тут-то думаю у нашего ученого друга, приехавшего в страну по обмену — и слетела крышка. Тут-то он и начал на автомате действовать. Но в ролике ничего этого нет, в ролике — я стою, а Сомчай — лежит. То есть по отдельности конечно — я стою — кадр. И Сомчай лежит — кадр. И следующий — Косум ко мне в раздевалке прижимается, отпугивая близняшек. Было такое? Не помню. Когда тебе так в голову воткнут — некоторые вещи забывать начинаешь.

— Я же сама там была — бормочет Сора: — сама все видела! Но сейчас уже и не знаю, чему верить… вот она — Сила Телевиденья…

— Ура! — кричит радостная Юрико: — Кента — крут! Завалил-таки Сомчая! Да здравствует Чемпион!

— Хвост машет собакой — бормочу я, отдавая должное мастерству операторов, монтажеров и сторителлеров… или как их тут — сценаристов. Все было сделано менее чем за час, при этом пришлось ведь просить операторов съездить на место и парочку кадров дополнительно отснять — с лежащим Сомчаем, например. Как я и подозревал, студия фактически управляет нарративом и в состоянии сделать из героя — злодея и наоборот. Просто у них нет своих предпочтений, что вылезет — то и вылезет, что будет популярным — то и раскрутят, но они умело преувеличивают, расставляют акценты, что-то недоговаривают, а что-то — намеренно выпячивают. Но одно дело — подозревать и совершенно другое — увидеть все наяву. Понять, как беспощадно история может развернуться в нужную для студии сторону. Права Юрико — не надо думать, что мы с ними союзники, им нужно только шоу, только рейтинг, а значит — скандал. Тут все очень просто — убийства и изнасилования на студии им не нужны, это перебор, а вот все до этого момента — запросто. Чем скандальнее, тем лучше. Что же, остается только выдохнуть, что мои художества в душевой, которую Юрико называет «заодно и помылись» — остались вне внимания студии.

— И поскольку сам Кента-сан в своих комментариях был неожиданно скуп — на экране появилась моя мрачная физиономия.

— Без комментариев — ворчу я в камеру: — развели тут… имею мнение и оставлю его при себе. — помню этот момент, как же. На самом деле я говорил и говорил много и долго, это у них операторы устали. Хотя говорил я как раз нужные и важные вещи да. О свободе воли и где она начинается и где заканчивается и есть ли у нас вообще свобода воли или мы, как там инженер Гарин говорил «всего лишь микробы, судорожно вцепившиеся в глиняный шарик Земли, несущиеся навстречу своей смерти». Важный вопрос, между прочим. Но меня так и не дослушали. Выключили камеру. По-моему, это невежливо — сперва приглашать, дескать мы интересуемся твоим мнением, а как до дела — так камеру выключать. И не надо, что по «существу вопроса» якобы не говорил — еще как говорил, просто некоторые вещи сперва надо разъяснять. Тут простыми «да» или «нет» не обойтись, тут возможно придется исследовать саму суть вопроса… Давным-давно… — и вот тут они камеру-то и выключили. Массаракш.

— В связи с тем, что добиться у Кенты внятного мнения о проекте или участниках нам так и н удалось… — а вот тут я должен возмутиться! Как не удалось?! Вы бы камеру не выключали и все удалось бы! Потом нарезали что-нибудь полезное — из четырех-пяти часов…

— То мы взяли на себя смелость и представим вам мнения о нем самом! — заканчивает Шика. Экран гаснет. Все прислушиваются. Интересно, кто там обо мне мнение составил и что это за мнение? Ну, любопытно же… я прислушиваюсь. Шипение…

— Еще! Кента еще! — раздается вдруг голос Мико. Черт, у них все-таки микрофоны в душевой! И неплохие…

— Давай, Кента, покажи мне зверя! Ну же! Двигайся, лентяй! — выговаривает Косум, кто же еще. Актриса погорелого театра. И чего она в подпольном клубе забыла, такие как она должны Голливуд штурмовать.

— Не останавливайся! Кента, ну! — стонет Юрико.

— Мы бы могли продолжать, но к сожалению, там очень мало… слов. — краснеет Шика: — От имени команды проекта я благодарю вас за смелость и открытость в выражении своих чувств. — она глубоко кланяется, скрывая румянец на щеках.

— А то, что у него Сила Любви — почему не показали? Правительство это скрывает? — задает вопрос Кимико, она поднимает руку вверх, как школьница на уроке и больше всего сейчас похожа на подарок, завернутый в прозрачную упаковку.

— Нет у него никакой силы любви! — фыркает Дездемона: — просто у нас на проекте одни шлюхи собрались!

— Как-то ты… резковато, Дездемона-тян — говорит Эйка в наступившей тишине.

— Что? Да я не осуждаю, я и сама… бывало. Я к тому, что нету тут метафизической составляющей. Просто раздули тему, а теперь сами на нее подсели. Это же психология — объясняет свою позицию Дездемона.

— А… ну хорошо, а то я подумала, что ты меня шлюхой назвала — говорит Юрико, расслабляясь.

— Культурные различия знать надо. — качает головой Дездемона: — я же панк. Для нас слово шлюха — скорее комплимент. Потом с точки зрения эволюции каждая женщина шлюха, а мужчина — кобель.

— Не могу сказать, что согласна с такой точкой зрения, но хорошо, что ты не обзываешься — говорит Сора. Кашляет в кулак Шика. Все замолкают.

— Официально заявляю — говорит бледная менеджер по всем вопросам: — что никакого Дара Любви не существует. Однако во избежание возможных проблем настоятельно рекомендую следовать графику приема противозачаточных. Во вторник на студию приглашен врач-гинеколог, который осмотрит участниц проекта на предмет… отклонений от нормы.

— Не согласна, Шика-сан — снова тянет руку Кимики: — это вы сейчас как будто сказали «официально заявляю, что вы все — шлюхи». А мы не такие. У нас … это… уязвимость к феромонам, вот. Дайте мне пластиковый экран. Можно два. А то меня к Кенте-куну уже тянуть начинает, а у него Сора-тян на руку тяжелая. И эта… боксерша тайская. А меня по лицу бить нельзя, я им деньги зарабатываю.

— Это у тебя психология — объясняет Дездемона: — у тебя гештальт не закрытый. Запретный плод сладок, вот тебя и тянет. С этим очень просто справиться.

— Да? И как же? — заинтересовалась Кимико.

— Поддайся соблазну — советует Дездемона: — парень он нормальный, а с этой тайкой они еще не женились. Сору-чан по-человечески попроси — уступит, вон и Юрико не против…

— Ты точно психолог? — недоверчиво смотрит на нее Кимико: — какая-то у тебя психотерапия шлюшья получается…

— Конечно! Я ж панк! — гордо подбоченивается Дездемона: — У меня были бы такие вот гештальты — я б давно Кенту в душевой поймала. Он каждый день в семь вечера идет. Хотя… — она задумывается: — возможно прямо сейчас и появились… Кента! Ты вечером опять в душ пойдешь?

— Ну уж нет! — вскидывается Сора: — ему отдохнуть надо! Ему знаете как в голову ударили?! Ему нужен покой и выспаться, а не эти ваши… аморальности!

— Да потерплю я до завтра, что ты в самом деле… — морщится Дездемона: — раз уж ты принципиально согласна, технические детали потом обговорим…

— Когда это я согласилась?!

— Так! — говорит Шика и все снова замолкают. Она обводит нас взглядом и тяжело вздыхает: — У нас времени мало. Скоро выход в прямой эфир. Давайте по быстрому отсмотрим все и тогда уже… хорошо?

— Хай, Шика-сан! — звучит нестройный хор голосов. Оставшиеся ролики и выступления прошли без происшествий и неожиданностей. Я еще раз отметил классную работу операторов и монтажеров, вот кто из говна конфетку может сделать, неудивительно, что люди тут звездами становятся. Вот что, спрашивается первичнее — природный талант или все это — макияж, маркетинг, реклама, агенты, студия, клипы? Судя по тому, что я тут вижу — эти ребята могут и бревно из лесу притащить и раскрутить до национального айдола. Вот серьезно.

Эйка-тян на удивление органично выглядела в своей музыкальной композиции — она выступала вместе со своей группой, она давно в бизнесе и это не первое ее родео, но клип получился — закачаешься. Сора и Юрико — были представлены философской притчей об огне и холоде — очень метафорично, учитывая, как костюмы каждой из них, так и манеру боя. Юрико — страстная, в ярко-красном ципао, то взлетающая вверх, то падающая вниз, ее меч так и порхает, атакуя с самых неожиданных направлений и Сора — в строгом, черно-белом, двигающаяся рационально и коротко, продуманно. Вот такая разница. Вышло очень красиво — приковывает внимание лучше любого музыкального ролика, тут уж я во все глаза смотрел. Молодец Юрико, все хорошо продумала.

Дездемона — играла на органе. Вот уж от кого не ожидал. Ожидал все, что угодно, от «флейты водосточных труб» до саксофона и бас-гитары, а она — на органе. Контрастом ее макияж-маска, превращающая ее в кровожадную богиню ночи, сюда же контрастом — ее легкое светлое кимоно.

— От кого не ожидала — качает головой Сора: — Дездемона-тян, ты просто чудо!

— Спасибо — кивает девушка в ответ на комплимент: — мне так многие говорят.

— Просто обычно имеют в виду совсем другое — ворчит Кимико, тут же понимает руки: — но я согласна — неожиданно и Дездемона-тян — чудо. Кто бы мог подумать.

— А у нас вообще тут полно неожиданностей. На проекте — говорит Юрико.

— И во избежание дальнейших неожиданностей в очередной раз убедительно прошу всех начать принимать противозачаточные — говорит Шика: — а то врач только во вторник будет. Не надо тут «это меня не касается». Касается всех! — и она строго смотрит на нас поверх очков.

— Интересно, Шика-сан сама тоже принимать начала? — задумывается вслух Юрико. Негромко, но достаточно, чтобы Шика ее услышала.

— Я-я сделала это только из солидарности с участниками проекта! — говорит Шика, поправляя очки: — А не потому, что верю… в это ваше… в этот Дар Любви. Я, как старший менеджер не имею права требовать от вас того, чего не могу сделать сама! Поэтому мы все тут в одной лодке!

— А плывет эта лодка прямо в пасть к Кенте-куну… — задумчиво говорит Кимико: — А у него на секундочку уже невеста есть… эх…

— А теперь у нас короткий перерыв — говорит Шика-сан, опускает взгляд на свой планшетик, поправляет очки и добавляет: — если бы вы не тут не отвлекались, то перерыв был бы на полчаса, а так — пятнадцать минут! Потом — прямой эфир! Никому не опаздывать! Не переодеваться, не смывать макияж, ни в коем случае не ходить в душ!

— Никто и не собирается в душ ходить — ворчит себе под нос Кимико, вставая и поправляя свою целлулоидную юбку: — туда как зайдешь, так потом не выйдешь…

— Кента! — ко мне тут же подсаживается Юрико: — прости, что запаниковала! Но показали тебя — просто класс. Как ты потом от голоногой отвяжешься — уму непостижимо.

— Да не будет она ко мне привязываться — отмахиваюсь я рукой: — она просто троллит меня. Сдался я ей… школьник без доходов. Ей нужен, во-первых, высокий, во-вторых — чтобы зарабатывал по миллиону иен в месяц, в-третьих — чтобы брата ее мог нокаутировать…

— В-четвертых таких людей не существует. — отвечает Юрико: — Не бывает таких людей. А если такой и есть, то у него уже куча баб. А Косум одна вон ходит. Подумаешь, школьник, вырастешь же скоро. Юный возраст — это единственный недостаток, который гарантировано проходит со временем — поднимает свой палец вверх Юрико: — но если ты будешь меня держаться, то я помогу тебе из этой щекотливой ситуации выбраться. По дружбе.

— Юрико, по-моему ты преувеличиваешь — говорит Сора: — Косум-сан не такая. Она умная и красивая девушка и такая вот девушка легко найдет себе жениха. Как только пожелает.

— А ты чего такая вежливая вдруг стала? — интересуюсь я. Потому что Сора раньше Косум иначе как «голоногая» и «брауни» не называла. А тут вдруг — «умная и красивая девушка». И откуда такие перемены в сердце у девушки-самурая, неподкупном и кристально чистом?

— Твоя шоколадка ей после боя контейнер с мясом передала — ябедничает Юрико: — дескать, пусть Кента к лицу приложит… и извинения от клуба. Бутылочка вина. Вино у нас на входе в студию отобрали, а мясо она к себе в холодильник убрала.

— Он все равно его бы к своему лицу прижал и все! А это хорошее мясо! — защищается Сора: — И… человек, который так много хорошего мяса дает — не может быть плохим!

— О, как — говорю я: — не такая уж она и голоногая теперь, а?

— У голоногих такого хорошего мяса не бывает — говорит Сора, мечтательно уставившись в пространство: — с ней надо дружить… ее надо ублажать… ты слишком мало стараешься, Кента. Надо ей понравиться!

— Слюну с подбородка вытри — советует Юрико и Сора, спохватившись — хватается рукой за лицо, обнаруживает, что ее провели и строго смотрит на нее.

— Будешь себя так вести — мяса не достанется — грозит она: — сегодня буду готовить. Вот кто-то будет слюнями давиться.

— Ну извини… — Юрико тут же делает «глаза котика, выпрашивающего рыбку». Как у нее получается намеренно так расширять зрачки? Феномен.

— Кента-кун — ко мне подходит Шика-сан, она снова в своем анти-зомби снаряжении — пластиковый экран, очки и маска: — на два слова.

— Что? Конечно… — мы отходим от основной группы в сторону. Шика вздыхает.

— Кента-кун — говорит она: — ты имей в виду, что я в эти ваши предрассудки не верю ни капли.

— Хорошо — киваю я.

— Такого не бывает. — говорит она и прижимает планшет к своей груди, словно защищаясь от чего-то: — Это… просто дурацкие суеверия. И психология, конечно. Ээ… эмоциональная нестабильность и стресс.

— Конечно — киваю я.

— Это сама идея — говорит она: — просто идея в голову попадает, а потом люди сами все преувеличивают. Самосбывающееся пророчество, я в институте такое проходила.

— Безусловно — соглашаюсь я.

— А у меня просто стресс — говорит она и нервно кусает губы: — я ж без перерыва тут, понимаешь? Рита-сан говорит, что у меня акцент слишком южный, у меня вчера ключ сломался и я домой попасть не смогла, а в капсульном отеле не выгладили блузку, мама звонила и я ей соврала что с Кенджиро еще вместе живем, а когда я ехала на работу — я перепутала автобус и мне пришлось бежать два квартала!

— Ага. — киваю я. Что тут скажешь, стресс у местных менеджеров — дело обычное, а Шика-сан у нас еще и на ответственном месте работает, за всех нас отвечает. Понятное дело, у нее времени ни на семью ни на отдых не хватает.

— Перед мамой стыдно. — добавляет она, глядя в сторону: — и Кенджиро — мерзавец. У меня секса вот уже восемь месяцев не было. Ты не подумай, я тебя не осуждаю, пока молодые — живите полной жизнью. У нас некоторые про вас всякое говорят… а я… эх… — вздыхает она.

— Все будет хорошо, Шика-сан — выдаю я универсальную формулу «когда не знаешь, что сказать человеку, которого разорвало пополам и он умирает прямо перед тобой». В самом деле, вот что сказать человеку, которого жизнь затрахала прямо в ноль? Ты сам это выбрал? Да знает она, что сама такую вот жизнь выбрала и что это ее выбор — не иметь не выходных ни личной жизни, ни даже кота. Кота в ее случае содержать — роскошь. И не потому, что по деньгам дорого — деньги-то она как раз зарабатывает тут неплохо. А потому, что бедная животинка дома с ума от одиночества сойдет. Ей можно рыбок завести. Или черепаху.

— Спасибо. — серьезно говорит Шика: — Спасибо, что выслушал. Но знай — я в это ваше суеверие ни капли не верю!

— Конечно. — киваю я. Другой, возможно указал бы менеджеру по всем вопросам, что если уж она суеверий не боится и вся такая смелая — так чего в пластиковом экране ко мне подходит? Вот права Дездемона — сделали из меня тут секс-террориста и сами теперь боятся. Как там — скрестили овчарку с кроликом и теперь гибрид не только догоняет нарушителя… но и наказывает его. Вот я тут вроде этой овчарки… покусать не покусает, зато засасывает насмерть.

— Потому, Кента-кун, можешь не рассчитывать — у нас с тобой ничего не будет. Я — серьезная и взрослая женщина, а ты — школьник. У меня работа и много обязательств, а ты даже еще не знаешь кем будешь. У нас разница в возрасте, понимаешь?

— Понимаю — киваю я. Я и правда понимаю. Какие тут шуры-муры с Шикой-сан могут быть — она взрослая, я — нет. У нее обязательства, а у меня глупости всякие на уме. И потом — она тут работает. А у японцев так — негласный запрет на отношения на работе… который все нарушают! Вообще все! Думаю, потому, что круга общения у них кроме рабочего не существует и запретить себе иметь какие-то отношения на работе — это запретить себе всякие отношения в принципе. Потому спят японцы с секретаршами, с помощницами, с ассистентками, потому мама к папе на работу ходила — проверять, красивая ли у него ассистентка. Пришла довольная — говорит старая и некрасивая. Папа тоже доволен — ассистента коллеги на день занял, маме показал. Так и живем.

— Я тут работаю в конце концов! — горячится Шика-сан: — Я могу так и работу потерять! Нет! Ты понял, Кента-кун?

— Да понял я. — говорю, не понимая почему она мне это раз в пятый уже повторяет. Нет, так нет. Чего тут. Шика-сан у нас сама по себе, сильная и независимая женщина. Хотя… так вот посмотреть на нее и представить ее без ее костюма… и ножки у нее ладные.

— Вот и хорошо — Шика успокаивается и поправляет свой пластиковый экран: — тогда… увидимся… — и она уходит, оставив меня в недоумении.

— Ара-ара, Кента-кун — говорит Юрико, тут же оказавшись рядом: — наша Черная Легенда начала действовать… ты только не спугни ее.

— Вот даже не знаю, что сказать — отвечаю я: — и как у тебя такие вот штуки удаются?

— Секрет. — подмигивает Юрико: — Фамильный.

— Секрет. Ясно. — говорить ей о том, что я знаю о ее тяжелом наследии я конечно не буду. По крайней мере не сейчас. А вообще желательно дать ей знать до того, как молот опустится, дать ей понять, что мы ее не осуждаем и готовы принять как есть. Вернее — уже приняли. Страх быть отвергнутой и заставляет Юрико совершать большую часть тех глупостей, которые она совершает и еще совершит. Если позволить ей идти в этом направлении, то рано или поздно она свернет себе шею, по дороге завалив обломками всех, кто будет ее поддерживать. Мы же с Сорой здесь случайно — по крайней мере пока. Сора оказалась вовлечена в водоворот событий по двум причинам — во-первых оказалась не в том месте и не в то время, а во-вторых — слишком уж порядочная и последовательная для того, чтобы все бросить и толкаться к выходу. Такие как Сора покидают корабль последним, предварительно посадив в шлюпки женщин, детей и стариков, опрокинув стопку в баре и выслушав последние аккорды оркестра. И это только если она не считает себя капитаном, потому что если Сора будет считать себя ответственной за весь этот «Титаник» — то она никуда не пойдет. Она будет стоять на капитанском мостике, застегнувшись на все пуговицы, задумчиво докуривать трубку и ждать, когда холодная вода ворвется внутрь и расплющит давлением ей легкие.

Именно поэтому Юрико инстинктивно влечет к Соре — потому что она надежная. И потому что Сора не умеет предавать. Юрико же — схематозница и если дать ей волю и не напоминать, что она живет в реальном мире с настоящими людьми, которым так же больно, как и ей самой — то она может и заиграться. В целом Юрико и Сора — отличная пара, но я не могу заметить, что в этой паре Юрико гораздо больше нуждается в Соре, чем Сора в Юрико.

Что касается меня, то частично я тут, потому что как Сора — оказался не в том месте и не в то время, а частично — из-за своей пассивности и позиции наблюдателя. В отличии от Соры я конечно видел, что «Жароптицево перо» (много, много непокою принесет оно с собою) — штука проблемная, но было лень бросаться в сторону и накрывать голову руками. И в конце концов интересно, что же из этого выйдет и как именно сработает схема, родившаяся в горячей голове нашей интриганки. Эдакое внутреннее любопытство посмотреть, как именно рухнет здание при сносе, зуд, который заставляет толкнуть валун, стоящий на склоне — чтобы он покатился вниз, подскакивая и выбивая искры из камней, вовлекая за собой лавину — чтобы лично быть свидетелем разрушения и катастрофы. Почему? Частично потому, что — можно.

Я ловлю Юрико за рукав и притягиваю к себе.

— Чего? — бросает она недоуменный взгляд.

— Юрико. — говорю я: — Не переживай. Мы с Сорой тебя поддерживаем и не бросим. У тебя есть команда. Мы с тобой до конца.

— Это… хорошо. — моргает Юрико: — Неожиданно, но приятно. Конечно. Мы — команда. Окей. Голосование скоро начнется…

— Да, да. — я гляжу на Юрико и вижу в ее глазах — надежду. Вообще, с того момента, как я попал на шоу и встретился с Юрико и Сорой — я начал понимать, в чем же конкретно заключается моя миссия в этом новом, сияющем мире. В Японии есть такая поговорка — «выступающий гвоздь первым ударят молотком, вбивая в стену». Рисовая культура восточной страны изначально предполагает больше социально-интегрированных связей и если те же викинги могли позволить себе большую независимость от своего вождя, который и нужен то был только на период активных боевых действий по захвату двух коз и симпатичной крестьянки у соседа — то с рисом все иначе. В рисовой культуре все должны быть как один, только усилиями всех вместе можно организовать мелиорацию и затопление полей, столь необходимые для выращивания урожая. В результате в японском обществе выделяться — очень и очень не принято. Надо быть как все. Учиться как все, жениться как все, даже драки, скандалы и пьянки — и то как у всех должно быть. Японское общество в совершенстве владеет молотком для забивания «выступающих гвоздей» в стенку. Есть тут такое явление как полное игнорирование существования изгоев и парий — не видят их в упор и все. Так едва не случилось с Томоко — люди уже начали смотреть сквозь нее и не замечать ее слов и действий. Быть таким вот отверженным — не только дискомфортно в моральном плане, но несет в себе и реальные риски — ведь если тебя никто не замечает, то никто не откликнется на твой призыв о помощи, верно? Вплоть до вопиющих случаев, когда такую вот «отверженную» девушку могли подвергать сексуальному насилию фактически на глазах у остальных и никто и слова не скажет. Или издеваться над «отверженным» парнем. В любом случае каждый здесь старается не быть тем самым «выступающим гвоздем».

И все сказанное — увеличено в степени по отношению к девушкам. Потому всем так нравится Ямато Надешико — идеал японской жены, которая не жалуется, не ноет, всегда улыбается и каждый день у нее и готовый ужин и горячая ванна и порядок в доме и дети чистые-причесанные-накормленные и работа сделана и сама она — горячая штучка. И никому не известно, чего это ей стоит. А ведь это — страх. Глубинный, темный, липкий и огромный страх. Что она будет парией, не похожей на других. Только это и заставляет Ямато Надешико жить не своей жизнью, а жизнью человека, который должен. Всем — мужу, детям, родственникам, коллегам, знакомым, Родине, банку… о себе она не думает. Времени нет.

Здесь, в Японии — красивые и умные девушки превращаются в послушных кукол, биороботов без надежды изменить что-либо в жизни. Нет, не все, но большинство. Та же Томоко — и хотела бы бунтовать, но страшно. Наоми — не может показать себя настоящую, откуда у нее перекосы в сексуальных предпочтениях. И конечно Шизука, которая выбрала для себя путь максимальной агрессии, опираясь на поддерживаемые в обществе стереотипы.

Но прямо сейчас — Юрико. Которая решила бросить вызов обществу, снова «засветившись» в публичном пространстве. Чего она хочет добиться? Какие у нее цели? И — понимает ли она, что система все равно победит? Что бороться с системой вот так — глупо, бесполезно и даже опасно? Пожалуй, я обязан предупредить ее и даже купировать возможные последствия. Мне плевать на шоу, но к Юрико я неравнодушен, и пройти мимо, проигнорировав ее, как все — я не могу. И не буду.

Может быть в этом моя миссия — спасать японских школьниц от них самих и отпускать их на волю… правда некоторые возвращаются, но это уже совсем другая история…

— Погоди — не отпускаю я Юрико: — разговор есть.

— Ну? — отвечает она: — пять минут осталось.

— Давай отойдем — и я тащу ее за рукав в сторону. Нас будут писать, ну и плевать. Я уже понял, что шоу не идет в эфир двадцать четыре на семь, они выпускают некий дайджест, примерно на час эфира, куда собирают все интересные события. Так что внешний зритель этого не увидит, студии раскрывать интригу с отцом Юрико сейчас невыгодно, они придержат козырную карту, на это голосование уже достаточно сенсаций.

— У меня есть знакомая. Одноклассница — говорю я и в глазах у Юрико появляется легкая насмешка.

— Уже поздно, Кен-та-кун — говорит она своим томным голосом: — и потом, это не я сорвала твою вишенку. Все претензии к талантливой скрипачке. Вот кто умеет… со смычком работать.

— Да я не об этом. Есть у меня знакомая, звать ее Натсуми. Она… тоже достаточно талантливая девушка… правда на скрипке не играет. Но она очень хорошо умеет доставать информацию…

— Поздравляю — поджимает губы Юрико: — это все, зачем ты меня в сторону оттащил? У тебя есть знакомая пифия и она ревнует?

— Вряд ли. Смотри, это не мое дело и я ни в коем случае тебя не осуждаю. И у меня нет предубеждений по отношению к тебе. Но я подумал, что и скрыть такую вот информацию от тебя я не могу. Потому что это потом может… в общем — предупреждён, значит вооружен.

— А вот сейчас мне это начинает не нравиться — Юрико складывает руки на груди: — давай выкладывай.

— Юрико-тян! Кента-кун! — к нам подходит Сора: — время скоро! Что вы тут стоите? Собираемся! Первое голосование в прямом эфире.

— Извините — к нам подходит и Мико Танн в своем экзотическом наряде. Как девушка, одетая в абажур от лампы, может все еще смущаться?

— Я еще раз прошу проголосовать против меня. — говорит она и кланяется: — Прошу. Мне очень надо на «волю».

— Конечно, дорогая — кивает Сора: — у меня был другой кандидат на уме… но твоя просьба будет исполнена.

— Я бы против Нобуо проголосовала — говорит Юрико: — ууу… жаба! На себя сперва пусть посмотрит, а потом людей оценивает!

— Юрико! — одергивает ее Сора и Юрико вздыхает и поворачивается к Мико.

— Мы проголосуем против тебя. Как и договаривались. — говорит она: — В конце концов ты оказала Кенте такую неоценимую услугу… положила начало Легенде…

— С-спасибо! — Мико краснеет и поспешно удаляется.

— А у меня она не спросила… — растеряно смотрю я ей вслед.

— Можно подумать, она не знает, как ты проголосуешь! — фыркает Юрико: — Да после такого жениться надо, а уж проголосовать как девушка попросила — сам бог велел.

— Это меньшее что ты можешь для нее сделать — кивает Сора: — так что сделай это пожалуйста.

— Жалко, что она уходит — говорю я: — но, конечно.

— Еще бы не жалко! — Юрико смотрит на Мико о чем-то разговаривает с Эйкой: — Минус союзник. Везет тебе, Кента на женщин. Не ценишь ты своего счастья.

— О, еще как ценю. — отвечаю я: — Ты еще маму мою не видела.

— Увидим. Вот шоу закончится и вместе с Сорой знакомится поедем, правда?

— Я-то тут при чем?

— Без тебя меня на порог к Кенте не пустят — поясняет Юрико: — мне вчера Натсуми писала…

— Что?!

Натсуми. Черно-белый хищник социального океана моего класса. Нет, даже моей школы. Все-таки мы — выпускники в следующем году ноги моей в пенатах родной альма-матер не будет, в следующем году я буду управлять империей кошачьих кафе, в которых будут мягкие котики и симпатичные девушки в белых передниках и с ушками на голове. То есть наша параллель — старшие, сенпаи всей школы. Среди старших классов Натсуми — безусловный лидер в социальном рейтинге «не тронь дурак, она тебя сожрет», с огромным отрывом после нее уже идут девчонки из других классов, та же Нагиса из «Е» класса или Тайп-ти, рыжая оторва со своими подружками из секции. Так что во всей школе царит, властвует и правит — Натсуми-тян. Которую и «тян» я называю только по ее настоянию. Так она конечно Натсуми-сама, чего уж тут.

Но я искренне (как выяснилось — наивно) полагал, что власть черно-белых заканчивается за воротами школы, что наша Orcinus Orca ограничена ареалом обитания, как и положено крупным хищникам. Однако судя по короткой реплике Юрико, Оркинус Орка считает своим ареалом не только площадь школьного двора.

— Ээ… моя Натсуми? — только и смог выдавить я.

— Кто такая Натсуми? — задает вопрос Сора. Ей интересно. Она не понимает. Я тоже не понимаю, что намного досаднее.

— Твоя Натсуми? — Юрико делает такое сложносочиненное лицо, что сразу становится ясно — вот он, явно преувеличенный скепсис: — Это вот она — твоя? Скорее уж ты — ее. Я вообще удивлена, как она тебя на шоу отпустила… я же правильно полагаю, что знакомая, которая умеет доставать информацию…

— Да, я про нее говорил — признаю я: — но как она…

— Я ее не знаю, если ты об этом — отвечает Юрико: — она вчера мне сообщение прислала. Правила мне прислала. Инструкцию. И предупредила кое о чем.

— Но… какие правила? Какую инструкцию? О чем предупредила?! — знакомство Юрико и Натсуми не планировалось в принципе. Если и есть на свете предвестники катастроф, то сведение вместе Натсуми с ее ресурсами, опытом и умениями с Юрико — самой безответственной интриганкой из всех, кого я знаю — подпадает под определение «зловещих предзнаменований» один в один.

— Инструкцию по обращению с тобой — улыбается Юрико: — очень полезная штуковина, надо Соре дать почитать. Видать у нее немало опыта по обращению с тобой, Кен-та-кун…

— Да кто такая эта Натсуми?! — не выдерживает Сора: — Вы о чем говорите вообще?!

— Но…

— Вообще не обращая внимания, Кента! — сияет Юрико: — С такой хорошей девочкой познакомилась! Но о чем мы с ней общаемся — это наш девичий сек-рет! — и она тыкает меня в нос указательным пальцем: — Буп!

— Ага. — ясно, новые вводные — вчера Натсуми написала сообщение Юрико. Исходя из этого могу ли, я предположить, что Юрико все знает и мне можно ничего ей не говорить? Было бы неплохо, да? Свалить ответственность на далекие плечи и немаленькую грудь Натсуми и выдохнуть. Но нет. Основное отличие взрослого человека от ребенка — это умение брать на себя ответственность. И поскольку у бога нет других рук, кроме этих и других коленок, кроме как у Юрико, то и позволить себе отпрыгнуть в сторону от неловкого разговора я не могу. У меня еще есть пять минут.

— Это отлично, что ты Натсуми знаешь — говорю я: — именно она мне эти сведения о тебе и накопала.

— Натсуми то, Натсуми се… пойду я пожалуй — говорит Сора и делает шаг в сторону. Остановить? Лучше все же поговорить с Юрико наедине. Я киваю Соре и она уходит, оставляя нас. Все-таки Сора иногда умеет… как говорят — читать атмосферу. У меня с этим трудно, я скорее испортить атмосферу могу.

— Хорошо — говорит Юрико: — выкладывай уже. Я так поняла, что ты не про свою подружку — Шерлока Холмса и мисс Марпл в одном флаконе.

— Она рассказала мне про «божественные деньги» и твоего отца — говорю я. Все равно безболезненного способа сказать это не существует, лучше сорвать бинты сразу.

— … — Юрико замирает. В ее глазах что-то мелькает и уходит в глубину, на моих глазах она не движет ни единым мускулом, не моргает и даже кажется не дышит, но я вижу, что она — закрылась. Раз — и шторки опущены, никого нет дома, чужим здесь не рады.

— И я не вижу здесь никаких проблем. — говорю я, заполняя паузу: — То есть такие вещи как плохая репутация меня никогда не волновали в принципе. Хотя сама по себе репутация была придумана как слабая замена карме в будущей жизни — я все же полагаю, что у любого человека есть шанс, а уж тем более, когда тень репутации ложится на родственников… сын за отца не отвечает и… что? Куда ты? — Юрико разворачивается и уходит ни сказав ни слова. Вот черт, что за манера тут у людей прорывать разговор на полуслове с таким видом, будто «сам все знаешь». А если не знаю? Вот сейчас — не знаю в чем дело!

— Чего ты ей сказал? — спрашивает Сора, появляясь рядом: — Что это с ней?

— Пу-пу-пу-пу-пу… — выдыхаю я: — и как ее жить, жизнь эту вашу?

— Но так неинтересно, Кика-тян! Ведь ни я ни ты, ни персонал студии так и не смог разоблачить этого человека. А помогли нам наши зрители! Дадим им слово! — и ведущий становится вполоборота, чтобы видеть экран за его спиной.

— Как интересно, Кэйтаро-сан! Посмотрим! — на экране появляются надписи. Сообщения от зрителей шоу.

— Вот, например, наш зритель, пожелавший остаться неизвестным написал: — Кого-то она мне напоминает, не правда ли? — зачитывает с экрана Кэйтаро.

— Зритель под ником FirstOne — а не слишком ли она перестаралась с образом? Думает что никто не узнает? — следующее сообщение оглашает Кика.

— И таких вот сообщений на форуме шоу — сотни. — говорит Кэйтаро: — Людей не проведешь. Любой обман будет вскрыт и обманщик или обманщица — выведены на чистую воду. Потому что наше шоу — самое честное и самое откровенное шоу в истории!

— Токийский айдол! Десятый сезон! — подхватывает слоган Кика: — Показываем правду жизни!

— Погоди, Кика-тян! Ведь помимо тех участников, которые сейчас перед нами в шоу участвовал еще один человек… а теперь его нет.

— Да? А что случилось? И кто этот человек?

— Риота-кун — на экране появляется вполне привлекательный молодой человек. То есть — наверное. Я в мужской красоте не разбираюсь, на мой взгляд мужчина должен быть могуч, волосат и страшен — чтобы отпугивать хищников и других самцов от своего семейного очага. У мужчины функции такие — защищать и обеспечивать. Для их осуществления нам красота не нужна. А вот парень на экране — если на него юбку с чулками напялить, то в койке я бы его опознал только в последний момент. В самый последний.

— Риота-кун? И я снова не могу найти его в списке участников!

— А это потому, Кика-тян, что его вышибли из игры еще до того, как он успел что-либо сделать! И сделала это никто иная как наша Кимико-тян! — провозглашает Кэйтаро и торжествующе смотрит на нас. На секундочку у меня появляется ощущение что я в зале суда, сижу на скамейке обвиняемых.

— Но зачем ей это делать? — хмурится Кика, перебирая в руках свою черную папочку: — Почему она так поступила?

— И снова дадим слово нашим зрителям! — театральным жестом вскидывает руку Кэйтаро: — Внимание на экран!

— Я ее узнал! Это же Мария Танака! Она покрасила волосы и стала гяру — загар и линзы, длинные ногти, но это она! Посмотрите — на экране появляются две фотографии — на одной наша Кимико, а на другой — девушка в кимоно с черными волосами и цветочком в волосах. На заднем фоне за девушкой — стоят мускулистые парни в набедренных повязках. Надпись, пересекающая фон гласит «Мария Танака! Пять часов непрерывного сексуального марафона!»

— Это неожиданно — кивает Кика-тян: — но если Кимико у нас на самом деле Мария Танака, — зачем ей менять свою фамилию и имя?

— Она не меняла фамилию и имя. Мария Танака — всего лишь сценический псевдоним — немного снисходительно поясняет ведущий: — и здесь мы должны сказать, что уважаем работниц индустрии Adult Video и считаем, что они совершают настоящий подвиг, трудясь для нас, мужчин! Хотя лично я не смотрю такие вот фильмы, но есть категория мужчин, которым они просто необходимы.

— Кэйтаро-сан, вы просто хотите, чтобы на нашем шоу тоже девушки в купальниках боролись намазанные маслом!

— Если уважаемая Кимико не против, то я бы только приветствовал это! Однако — поднимает палец Кэйтаро: — давайте спросим саму Кимико. Уважаемая Кимико-сан, это правда, что вы и есть та самая Мария Танака?

Мы поворачиваем головы. Кимико сидит с неестественно прямой спиной и смотрит вперед. Рядом с ней появляется Шика и подносит к ее губам микрофон. Кимико смотрит на него.

— Да — наконец говорит она, слегка наклонившись вперед.

— Как интересно! — хлопает в ладоши девушка-ведущая: — А скажите, Кимико-сан, тяжело ли сниматься в таких фильмах? — на экране появляются обложки ДВД-дисков. На обложках — Кимико, только без крашенных волос и загара, из обложек мы узнаем много нового о ней. Никакой цензуры на экране нет, может в эфир пойдет версия с блюром и пикселями, но нам видно все, экран большой, качество изображения высокое и я могу не то, что родинки на теле Кимико посчитать, но и каждый волос увидеть отдельно — на некоторых изображениях. Организаторы шоу постарались. Уверен, что у любой актрисы в таком жанре в сети достаточно фоточек с высокой художественной и эстетической ценностью, легкого эротического содержания, фото, где она бы выглядела красиво, загадочно и женственно. Но задача организаторов вовсе не потворствовать нашему эго, а наоборот — растоптать все, что возможно.

Потому практически все фото, сменяющие друг друга на экране — вульгарные, прямо порнографического содержания, на этих фотографиях у Кимико нет достоинства или тайны — она раздвигает ноги и здоровенные члены проникают в нее, пока она улыбается и делает ахегао в камеру, все анатомические подробности идут крупным планом, не щадя ни ее ни нас. Вот она стоит на коленях, открыв рот, а вокруг стоят несколько мужчин. Вот она висит на каком-то сооружении, связанная красными веревками, врезающимися в плоть. А вот — какая-то женщина со страпоном держит Кимико за волосы и из уголка рта ее — капает слюна.

«Изнасилование в Сибуе!», «Растерзанная двадцатью мужчинами!», «Школьница и учитель!», «Старшая сестра соблазняет младшую!», «Она не в силах сдержать свое либидо!», «Использованная после уроков!», «Сисястая младшая сестренка хочет братика» — гласят надписи. Фильмография у Кимико солидная. С другой стороны, в AV тебе простаивать не дадут, там та еще потогонка, как и везде, куда японцы пришли работать. Горят на работе, да.

— Так что, Кимико-тян? Вам было тяжело там сниматься? — спрашивает Кика: — Что скажете?

— Нет. — поколебавшись отвечает Кимико и встает, кланяется: — Прошу прощения за обман. Студия сказала мне, что только так я могу попасть на шоу.

— Наша студия не могла так сказать — качает головой Кэйтаро: — у нас…

— Нет, не ваша студия. Моя студия — поясняет Кимико: — мой агент. Что касается работы, то я благодарна «Джамп-студио» за возможность работать в прекрасном коллективе. Моя работа приносит мне радость и счастье, потому что я могу приносить радость и счастье своим зрителям и поклонникам. — последние фразы она произносит заученным речитативом. Что же понятно — отношение к звездам AVиндустрии тут немного отличается от мирового — в том числе из-за отсутствия табу на голое тело. Звезды такой индустрии вполне могут потом и айдолами стать, бывали примеры и если за что и будут полоскать Кимико, так это за попытку скрыть свое прошлое. Есть конечно моралисты, но есть и поклонники и еще неизвестно что причиняет больше неприятностей — те или другие. Однако, как настоящая японка Кимико не может сказать «а идите вы все в жопу» — в том числе и потому, что шоу пройдет, а на жизнь как-то зарабатывать придется. Потому и выражается искренняя благодарность студии и своим поклонникам — это и есть жизнь. А шоу — попытка. Выйдет, не выйдет — непонятно.

— Как замечательно! А вы можете показать что-нибудь нам всем? Кэйтаро-сан очень хотел бы увидеть! — улыбается ведущая: — Пожалуйста!

— В конце концов вам не привыкать… и это была бы неплохая реклама для ваших следующих фильмов, если вы собираетесь продолжить карьеру! — добавляет Кэйтаро: — Не правда ли?

Кимико смотрит на него, теребя какой-то шнурок у себя на корсете. Дилемма, которая стоит перед ней понятна — как раз вот показывать «что-то» из мира AV здесь — это социально неприемлемо. Были бы снимки очередного ее фильма, там что-нибудь вроде «Оргия на съемочной площадке» — то и нормально. Работа такая. А вот демонстрировать что-то на подобного рода шоу — сразу же перенесет ее в определенный разряд, чего она до сих пор пыталась избежать. А с другой стороны — упавший в реку дождя не боится, а такие вот скандалы действительно очень хороши для промоута ее как актрисы своего жанра. Да сам факт ее участия в шоу уже заставит многих в магазинчик в поисках ее фильмов бежать… ну или на сайте скачивать. Потому сейчас Кимико не просто стоит тут перед нами и шнурочки на корсете теребит — она зажата в жесткие рамки карьерных требований и социальных норм. Для нее участие в шоу — это рискованная игра на повышение. Действительно ли она рассчитывала, что ее никто не опознает, или просчитала момент «разоблачения» и ее это устраивает, как отреагирует публика — восхитится ли, захейтит ли — кто знает. Риски. Хейт в отношении актрисы такой индустрии — штука скорее поощряемая в обществе, чем осуждаемая. Социально приемлемо в нее тухлый помидор кинуть, а люди просто обожают стаями накидываться на слабых — это дает им ощущение власти и собственной значимости.

— Хорошо — кивает она в конце концов и расстегивает молнию на своем платье. Оказывается, шнуровка на корсете — декоративная. Сбоку есть молния. Платье тяжело падает к ее ногам и Кимико поднимает руки, прогибается в пояснице, словно потягиваясь. На мгновение все замирают, завороженные ее плавными движениями. На ней остались ее розовые чулки, как теперь видно — с подвязками. Туфли, трусики… и все.

— Это… было прекрасно, Кимико-сан — говорит ведущий: — у вас несомненно выдающаяся фигура и мне только жаль зрителей, которые так и не увидят того, что вижу сейчас я. Мы вынуждены закрывать это цензурой.

— Ты зря так думаешь, Кэйтаро-сан — подхватывает ведущая: — потому что зрители кабельных каналов с оплатой контента «восемнадцать плюс» — смогут увидеть все в хорошем качестве и отличном разрешении. Кроме того, студия будет продавать вариант этого сезона без цензуры сразу же после окончания шоу. А пока все, кто не успел — могут оплатить подписку на нашем сайте и увидеть Кимико во всей ее красоте. Тем более, что она, как оказывается — не носит нижнего белья под своим платьем.

— Разрешите задать вам вопрос, Кимико-сан — наклоняется вперед ведущий: — как вы считаете, Дар Любви существует? И если да — то почему вы, девушка из индустрии — до сих пор ему не поддались?

— Это личные вопросы, Кэй-сан! — перебивает его ведущая: — Как не стыдно! Конечно же Кимико так много мужчин у себя на работе… пробовала, что ей сейчас не охота. Кента-кун — всего лишь человек, а для Кимико-тян после «Изнасилования в Сибуе сотней мужчин» — нужен отбойный молоток. И бригада рабочих.

— Это не так, Кика-сан — спокойно говорит Кимико. Она села на свое место, так и не сделав попытки прикрыться или снова накинуть платье: — девушки из индустрии ничем не отличаются от остальных. Некоторые говорят, что у нас повышенное либидо, но это естественно для такой отрасли.

Молодец, думаю я, держится. Понятно, что студия нашла способ ткнуть ее в грязь с улыбкой на лице и сейчас нельзя срываться и показывать, что они сделали ей больно. Все, что она может сделать сейчас — это улыбаться в ответ. И быть корректной и благожелательной. Улыбаемся и машем.

— Да она шлюха! — раздается радостный выкрик с места. Я вздыхаю. Нобуо, дружище, тот кто живет в стеклянном доме не должен кидаться камнями в соседей.

— Помолчи пожалуйста! — не выдерживает Эйка: — Твоего мнения не спросили!

— А я говорил, что у вас на шоу всех подряд пускают! Посмотрите на нее — бесстыжая шлюха! — выкрикивает Нобуо, даже привстав с места. Не понимаю чувака — тут с нами девушка сидит почти голая — радоваться надо. Вот была бы Кимико старая и жирная, и уродливая с бородавками по всему телу и вонючим дыханием изо рта — были бы понятны эмоции, однако даже в этом случае оставалась бы простая вежливость. А тут — сплошная красота и эстетика и даже девушки смотрят на нее с легкой завистью к ее скульптурным формам. Это словно в Лувре побывать, мировой музей женственности, мать ее, а ты тут истерику устроил. Не понимаю.

— Дать тебе волю, ты бы ее камнями закидал. — цедит сквозь зубы Юрико: — Каждый зарабатывает как может. Что ты можешь знать… — она встает, делает несколько шагов вперед и кладет свою руку на голое плечо Кимико. Та вздрагивает от неожиданности.

— Мы поддерживаем тебя. — говорит Юрико: — никто не должен быть осужден на основании прежней работы или связей. Сейчас ты другая.

— Это не так, Юрико-тян — грустно качает головой Кимико: — я была и остаюсь такой. У меня контракт, и я не собираюсь его нарушать. Потому лучше тебе отойти от меня.

— Извини. Я неправильно сказала — поправляется Юрико: — я хочу сказать — плевать мне на их мнение. Ты — классная. И… мне твои фото даже понравились. Ты смелая.

— Ну… это не смелость. Это скорее необходимость — пожимает плечами Кимико: — спасибо, Юрико-тян.

— Мне тоже очень понравились фотографии — подаю голос я: — я в восхищении! Требую автограф и отныне являюсь поклонником твоего таланта!

— Что и следовало ожидать от тебя — ворчит Сора: — не удивляюсь ни капельки.

— Все! — машет рукой Шика: — Мы вышли из эфира! Всем спасибо, хорошая работа!

— Что? — Юрико хлопает глазами: — ах, да, мы же в эфире были. А голосование как же?

— Голосование в записи дадут — поясняет Шика: — можете чуток отдохнуть, а потом сразу снимем. Кимико-тян, оденьтесь пожалуйста. Кэйтаро-сан, Кика-сан — спасибо за отличную работу.

— Ммхм — выдает Кэйтаро, который сразу после выключения камеры — превратился в унылого, обрюзгшего пожилого пенсионера, и куда японский Ален Делон подевался? Из него будто стержень вынули — он сразу осунулся и с лица спал. Они с девушкой вдвоем — поспешно покидают помещение, даже не попрощавшись. Торопятся куда-то. Как же — ведущие. Соль земли. Это мы тут все голоногие, которых на драму и трагедию разводят. Расходный материал. Завтра нас не будет, и никто и не вспомнит. Такие дела.

— Помоги молнию застегнуть — поворачивается ко мне Кимико, откинув волосы в сторону: — неудобно тут сбоку и наверх тянуть.

— Конечно. — тяну металлический язычок вверх и розовая ткань смыкается, закрывая ее загорелую плоть. Тут главное не прищемить ей ничего — на голое тело же. Застегиваю, делаю шаг назад и любуюсь результатом. Кукла Барби снова в упаковке. Youcanbrushmyhair, undressmeeverywhere… целлулоид и пластик упаковки, упругая, загорелая плоть — прямо под ней. Кому из парней не охота поиграть в такие куклы? Дочки-матери? Нет, положительно, этот поезд в огне и спасать мой моральный облик уже поздновато как-то. Он у меня давно поистаскался до степени отсутствия как такового. Ну и правильно, на черта он мне нужен?

— А я говорил тебе, что являюсь твоим поклонником? — говорю я, превращая разговор в обыденность. На самом деле, скрытый посыл такого вот разговора «я все еще считаю тебя человеком и хочу с тобой общаться. Ничего не изменилось». Ну и юмор. Юмор всегда спасает. Если человеку оторвало ноги — начни с легкой шуточки про то, что теперь он сможет красть обувь, выставленную для демонстрации в обувных магазинах. Да, я — душа компании.

— Приятно слышать. — она смеривает меня взглядом с головы до ног: — Надеюсь ты понимаешь, что между нами ничего не может быть? Я бы на самом деле может и не против, но у меня соглашение с агенством… и они там отдельный пункт прописали.

— Пфф… — машу рукой я: — я просто выразил свое восхищение твоими талантами и не более. А что касается соглашений… так дай их мне почитать, уверен, что мы найдем что сделать. Такие вот соглашения в теле договора — являются незаконными. Потому что нарушают твои права как человека и гражданина. Каждый имеет право заниматься любовью по своему усмотрению. С кем угодно и когда угодно. Liberte, Egalite, Fraternite!

— Хватит к Кимико приставать! — толкает меня в бок Сора: — она смущается. Кимико, у нас немного мяса есть, хорошего. Если хочешь — давай с нами посидим после голосования. Я готовить умею. И… у меня бутылочка сакэ припрятана.

— Тут вся соль в отсутствии соли — выдает каламбур Сора, переворачивая очередную полоску мяса: — был бы у меня настоящее американский гриль я бы вам показала, что значит мясо жарить. Я бы такое вот мясо на два пшика вам сделала…

— Два пшика? — спрашиваю я, наблюдая за ее действиями. Мы сидим на тесной кухоньке проекта и пусть с местом тут проблемы, потому что здесь почти все — но зато спокойно и тихо и никто никого не осуждает. Голосование прошло странновато — как и договаривались, все проголосовали за исключение Мико из проекта, но голосование зрительских симпатий «спасло» ее от исключения. Правила, что нужно прямо обязательно кого-то исключить или провести повторное голосование здесь не было и «спасенный» — подлежал помилованию, совсем как пират, при повешении которого лопнула веревка «вешать дважды король не велит». Все уже и без того были вымотаны длинным днем, каждый приложил максимум усилий отрабатывая свой номер, а в конце еще и это морально утомительное прилюдное уничтожение практически каждого — при этом с легкой издевкой, с улыбочкой такой — это все довело участников до полного нервного истощения.

И сейчас на кухне проекта сидели несколько человек с «взглядом на две тысячи ярдов» — такой бывает у солдат на войне после сокрушительных потерь, даже если смерть или ранение миновало их, но они видели, как умирают их товарищи, как легко прерывается человеческая жизнь и шквальный огонь перерабатывает в фарш личность и индивида за доли секунды. Такие вот ребята сидят, опираясь усталыми спинами на остывающую броню и на лицах у них только прострация и пустота. Они не думают, не рефлексируют, не переживают произошедшее, они просто живут. Дышат и смотрят. Ужас происходящего еще не дошел до них, они просто не в состоянии его понять, пережить, осмыслить. Осмысление придет позже — когда они будут вскакивать ночью от раскатов летнего грома и судорожно искать рукой ложе автомата и только через некоторое время понимая, что война давно кончилась и на него с взволнованным лицом смотрит молодая жена, а дети давно уснули в своих кроватках… и они будут сидеть на кухне допоздна над полной пепельницей и пустым стаканом и вспоминать, вспоминать, вспоминать… Но все это потом. А сейчас… сейчас та самая пауза, когда все сидят, опираясь спиной на остывающую броню и по кругу идет чья-то фляжка с чем-то обжигающим глотку и перехватывающим дыхание… и чья-нибудь соленая шуточка самого черного юмора — помогает хоть немного отвлечься и может даже найти силы, чтобы приподнять уголки рта…

Мы даже есть сильно не хотели, однако после того, как в воздухе расплылся аромат жареного мяса — все немного оживились. Все — это я, Юрико, которая ведет себя как ни в чем не бывало, приглашенная гостья Кимико и конечно Мико Танн. Сама Сора была энергична как всегда — Ямато Надешико, что скажешь. Вот права была мама… хотя мама права настолько часто, что это уже пугает.

— Два пшика — это когда мгновенная коагуляция поверхностей в течении нескольких секунд — поясняет Сора: — это когда кладешь на раскаленную поверхность мясо в первый раз, и оно делает — «пшш!», тут же переворачиваешь его и — «пшш!». Два пшика. Такое хорошее мясо можно сырым есть.

— А как же… эти, микробы и паразиты? — встревает Юрико, положившая подбородок на руки и наблюдающая за Сорой: — мясо же надо варить долго, чтобы они погибли… а иначе можно заразиться…

— Паразиты? В таком мясе? Знаешь сколько оно стоит? Эти коровы поздоровей нас с тобой будут, у каждой личный доктор и массажист. На таких вот фермах за их здоровьем следят ого-го как! У каждой — личный паспорт, куда вносятся все данные о недомоганиях и перепадах настроения… да вот, в контейнере погляди — там должна быть бумага.

— Что? Серьезно? — хмурит брови Юрико. Сидящая рядом с ней Кимико — молча открывает термоконтейнер и запускает туда руку. Достает глянцевую брошюру и открывает ее.

— Точно — говорит она, пробежав глазами несколько страниц: — тут и паспорт есть. Зовут ее… вернее звали — Джозефина, три года, никаких заболеваний, предпочитает классическую музыку, обожает васаби. Коровы могут есть васаби?

— Наверняка это был настоящий васаби, а не эта зеленая подделка, которая в магазинах лежит — ворчит Сора.

— Тут еще бутылка есть — добавляет Кимико: — в контейнере.

— Контрабанда — подмигивает Юрико: — я пронесла. Соре сказала, что отобрали на входе. У нее бы точно отобрали — у нее лицо такое, на нем все написано.

— Дай-ка сюда — я забираю бутылку у Кимико. Никакое не сакэ. Легкое сливовое вино. Нам бы сейчас водочки не помешало бы, или коньяка грамм по двести на лицо, но как говорится за неимением горничной — делают шибари с бондажем дворнику. Учитывая то, что я сегодня видел и плюсуя туда то, о чем я подозреваю — ни черта студия не могла случайно «пропустить» или там «не заметить» эту бутылку. Сделано сознательно.

— Поскольку мясо будет поедаться по мере приготовления, как и положено во время настоящего американского барбекю — предлагаю открыть бутылку — говорит Юрико: — нам есть что отметить... хотя бы то, что мы все этот день пережили.

— А давай. — соглашаюсь я и принимаюсь колдовать над пробкой. Конечно, может быть для человека, который применяет ложку и вилку по прямому назначению и никогда не путает правый носок с левым — такой вызов и представлял бы собой какую-то сложность, но для человека знакомого как с Советской Армией, так и с жизнью в общежитии умение открыть бутылку вина без штопора — это как умение езды на велосипеде — приобретается однажды и на всю жизнь. Вариантов открыть бутылку вина подручными средствами — тысячи. В зависимости от этих самых подручных средств. Зажигалка, нож, вилка, ключи от дома, тапок, полоска фольги, велосипедный насос, казацкая шашка или малайский крис. Осмотревшись по сторонам, я понимаю, что всего этого у меня под рукой нет. Кроме тапка. Тапок — есть. Вернее, даже не тапок, а скорее такой — домашний лофер. Теплые тапочки с задником, такое даже тапочками трудно назвать.

Подошва толстая, мягкая — как раз то, что надо. Под удивленными взглядами я снимаю обертку с горлышка, скидываю тапок с ноги и вкладываю бутылку в тапок, так, чтобы дно бутылки совпало с тапком. Прикладываю тапок пяткой к стене…

— Кента с ума сошел. — меланхолично говорит Юрико: — А у нас одна бутылка вина на всех.

— Не переживай — отмахивается Сора: — он разобьет, он же за новой побежит.

— Куда он побежит, нас отсюда не выпускают… Ой! — я осторожно ударяю пяткой тапка с бутылкой о стену.

— Интересный способ… — поднимает голову Кимико: — откуда знаешь?

— Физика! — несколько ударов и вот уже пробка возвышается над стеклянным горлышком. Потихоньку продолжаю свое темное дело, вот наружи уже половина и ее можно схватить и выкрутить, что я и делаю.

— Какая еще физика? — моргает Кимико. Честно говоря, я понятия не имею, почему так пробка выходит из бутылки. Предполагаю, что это связано со свойствами жидкости — несжимаема она и волны там… гидравлика короче. Эх, вот не выйдет из меня инженера-попаданца, а попаданцы-гуманитарии — твари безобидные и в общем-то бесполезные. Однако реноме надо держать и я с умным видом пускаюсь в разглагольствования о свойствах жидкости, о том что принципы гидравлики и гиростатики были открыты еще Архимедом и что бегал он по городу без трусов с криками «Эврика!» как раз не случайно — размышления о природе жидкости и…

— Ты сам не знаешь — говорит Юрико, прерывая мои измышления.

— Вот еще. Я все знаю. Более того — все могу. Я — волшебник-экстрасенс. — говорю я: — Дар Любви на секундочку. А? А?! Вот то-то же… не верите? — по лицам окружающих вижу — не верят. Сора тем временем ловко расставляет на столе чашечки из которых тут пьют подогретое сакэ. Как мисочки для очень маленькой кошки. Интересно, пить спиртное на проекте вроде как запрещено, однако посудинки для этого в наличии. Повод задуматься. Или это я совсем в паранойю впадаю?

— Не верите. Хорошо. Сейчас докажу. Вот например — я могу внушить любой приказ и никто не в силах противиться мне. Вот например — Юрико!

— А чего сразу Юрико-то? Пусть например — Сора — предлагает Юрико.

— Не, не, не — Сора готовит. Она занята. А вот например — Юрико! Сейчас я дам тебе приказ, и ты его — выполнишь.

— Прямо выполнит? — заинтересовалась Сора, на секунду отрываясь от своих полосок мяса: — Вот что бы ни приказал? Прикажи ей, чтобы начала вести себя прилично и меня прекратила позорить.

— О! — поднимает руку Кимико: — Или пусть танец станцует! И помяукает как кошечка!

— Мяу? — изображает котенка Юрико.

— Не, это все полумеры — машу я рукой: — приказ будет простой и понятный, а ты… ты можешь попробовать противостоять ему. Если у тебя это получится.

— Сила воли у меня — стальная! — поднимает кулак Юрико. Смотрит на него, сжимает, разжимает пальцы и добавляет: — Ну… местами.

— Хорошо. — я встаю в стойку «старого волшебника» и вздеваю вверх руки, посылая ментальный посыл во Вселенную и в мозжечок Юрико: — Повелеваю тебе — ДЫШИ!

Складываю руки на груди и смотрю на изумленную физиономию Юрико. Сажусь за стол и тяну к себе блюдо с полосками мяса, получаю по пальцам деревянной лопаткой. Сердито шиплю от боли, баюкая руку на весу и дуя на пальцы. Получить по костяшкам не просто лопаткой для переворачивания котлеток, а лопаткой, которую держит в руках умелая мечница — это больно.

— Это что было? — спрашивает Сора, уперев руки в бока.

— А это она дыхание задерживать пытается — говорю я, глядя на красную Юрико: — держу пари ее надолго не хватит. Моему ментальному посылу сопротивляются не дольше двух-трех минут. Потом все исполняют мой приказ.

— Это нечестно! — наконец выдает Юрико, задумывается и добавляет: — А вообще красивый развод, да. Но все равно нечестно.

— Хорошо — соглашаюсь я: — тут я преувеличил. Немного. Но я все равно волшебник и маг — могу мысли читать. Вот спорим?

— Спорим! — загорается Юрико: — А ну-ка прочти!

— Это называется «Дзюцу Чтения Мыслей!» и данная фамильная техника в совершенстве освоена моей мамой!

— Моей тоже — кивает Сора: — она у меня точно мысли читать умеет.

— Поэтому-то знакомиться с его родителями только вместе пойдем — говорит Юрико: — имей в виду.

— Вы серьезно? — говорит Кимико, проявляя интерес к разговору: — Собрались с его родителями знакомиться?

— А чего нет? — пожимает плечами Юрико: — После того, что мы переживем на этом проекте мы либо враги до конца дней будем, либо ближе чем родные люди друг другу станем.

— Пока мне трудно представить, что мы может стать врагами. — говорит Сора и поднимает взгляд под потолок, деревянная лопатка в ее руке — замирает в воздухе. Сора находит где-то на потолке ответ и опускает свою голову, поворачивается к нам.

— Но если это произойдет, то знайте, что для меня будет честью сразится с вами! — заключает она. На некоторое время все замолкают и смотрят на Сору, стоящую с поднятой лопаткой в руке. Ни дать, ни взять — героиня легенд, Сора-Разрушительница. Сора — Паладин Десятого Сезона. Рыцарь света и добра.

— Наверное — вздыхает Кимико: — вы не подумайте, я знала на что иду. Агент предупредил меня, что моя… мой вид деятельности рано или поздно раскроют. И если протянуть с этим подольше и создать интригу, может получиться так, что даже на пользу будет. Ну. С рейтингом. Вон у Бьянки получилось, могло и у меня выйти…

— Рано еще духом падать — отвечаю я, разливая вино по «кошачьим» мискам: — все еще у тебя может получиться. Первое голосование и ты не вылетела. Все еще впереди. Будешь и ты стоять на сцене с золотой статуэткой в руках и «Спасибо маме и академии» говорить.

— Это «Оскар» — грустно улыбается Кимико: — меня туда и на дух не пустят. Да и… не ожидала я что для меня так важно будет ваше мнение. Не думала. Очень стыдно, если честно. Даже не за мою работу, я не стыжусь этого, я делаю свою работу хорошо и помогаю многим людям. Деньги зарабатываю. Нет, мне стыдно за то, что я вас обманывала. — она встает, поправляет одежду и кланяется: — Извините меня за то, что я вас ввела в заблуждение!

— Не извиним. — говорю я еще до того, как на лице Соры появилось выражение жалости и понимания: — Вот не извиним и все.

— Кента, ты чего? — говорит Юрико растерянно: — Что с тобой…

— Потому что нечего извинять — поясняю я: — ты никак не могла никого обмануть. Мы знаем тебя как Кимико и все тут. Даже если твое имя и фамилия отличались бы, даже если ты на самом деле мальчик или инопланетянин — мы тебя знаем. И прикинуться другой чем ты есть — ты не можешь. Всего неделя сроку — за это время мы и общались не так уж много, но я успел понять, что ты — позитивная, веселая, общительная и немного взбалмошная. И под каким бы именем ты ни была и что бы ты ни делала раньше — ты такая какая есть. Как говорил Карл Юнг — «ты это не то, что с тобой произошло, а то, кем ты выбираешь быть». То, что с тобой было — не характеризует тебя. Не определяет тебя.

— Какая глубокая мысль — бормочет Юрико: — а если под таким углом…

— Юнг говорил, что главное в жизни — не дать внешним факторам и людям — вообще миру — определить себя. Если ты не определяешь себя сам — кто ты такой и куда ты движешься — то это за тебя определяет мир. Кто ты — неудачник, растяпа, бабник, шлюха, негодяй — у мира полно ярлыков и среди них очень мало таких, которые действительно хотелось бы заслужить. Но на самом деле властью определять кто ты такая — наделена только ты. Я знаю кто я такой. А ты — знаешь ли ты, кто ты такая? — спрашиваю я у Кимико. Она моргает. Задумывается. Только открывает рот, как ее перебивает Мико Танн, которая встает и в свою очередь кланяется.

— Извините! — говорит она: — За то, что я ввела вас в заблуждение относительно своего пола! И простите за то, что приходится выслушивать мое нытье целыми днями!

— Не прощаем! — вместо меня встревает Юрико: — Вот не прощаем и все! Как говорит Кента — нам все равно кто ты — мальчик или девочка, лишь бы человек был хороший. Он бы тебя… и если бы ты мальчиком была!

— Господи, Юрико… — закатывает глаза Сора: — когда ты уже угомонишься…

— В целом я с Юрико согласен — киваю я: — а человек ты хороший, Мико. Тогда уж и ты меня извини… эээ… мог бы не подвергать твою репутацию опасности.

— Интересно — как ты себе это представляешь? — поднимает бровь Юрико: — Она ж тебя в душевой подкараулила! Дверь подперла! Не успел бы ты убежать… догнала бы она тебя и в коридоре…

— Неправда! — краснеет Мико: — Не стала бы я догонять! Ему надо было просто «нет» сказать, и я бы… если бы не хотел!

— Вот видишь, Кента — сочувственно качает головой Юрико: — видишь, достаточно было сказать «нет». А, ты же у нас не умеешь девушкам «нет» говорить, правда? Натсуми меня предупреждала…

— Да кто такая эта Натсуми! — возмущается Сора: — Сколько можно о ней говорить!

— Его хозяйка — отмахивается Юрико: — я у нее его одолжила на время. Но цена была высока, там такая акула…

— Косатка — говорю я и вижу непонимание в глазах окружающих. Видимо надо объяснить подробнее.

— Косатка. Orcinus Orca. Или как его зовут — кит-убийца. Она акул на завтрак жрет — поясняю я: — выедает печень и бросает плавать. Высшее звено в пищевой пирамиде океанов, если не считать мистического Кракена и Тварь из рассказов Киплинга о царе Соломоне. Но они вымышленные, а косатка — настоящая. Восемь тонн умного и свирепого хищника.

— Восемь тонн? Могут же некоторые себе жопу наесть — комментирует Юрико: — а я не думала, что она такая толстая. Сочувствую тебе, Кента, такую подружку иметь.

— У него подружка на «воле» есть? — спрашивает Мико. Что обидно — спрашивает не у меня, а у Юрико, да еще обо мне в — третьем лице. Как будто и нет меня тут.

— У него на «воле» куча подружек — с преувеличенной радостью начинает делиться информацией Юрико: — например — староста его класса, девочка-убийца и мазохистка-суицидница и это только начало списка!

— Вот как… — Мико бросает на меня быстрый взгляд: — а так и не скажешь…

— Да он же как паразит. Как этот — мозговой полип, во! — сияет Юрико, найдя определение: — он раз и тебе в голову залезет. А если в голову залез, то и в постель тоже залезет!

— В постель вроде пока нет. Все же в душевой было…

— Постель, душевая, кухня, кладовка — это детали. — отмахивается Юрико: — Главное, что это паттерн. Образ действия. Скрытый бабник. Кобель-из-тени. Секс-шиноби. Он такой — раз! И уже беременная.

— Протестую против шельмования и порочащих мой светлый облик измышлений. — говорю я: — Не было такого.

— А может он — еще и это скрытно умеет делать? — округляет глаза Юрико: — Может мы и не знаем? Девочки, прижмите попы к стульям!

— Юрико! Ты опять за свое! Мясо готово, но ты его не получишь! — Сора замахивается деревянной лопаткой и Юрико, схватив со стола вилку — блокирует прямой мэн в область головы, движением «Пять триграмм Западного Дворца».

Я смотрю на нас со стороны и думаю, что так и начинается странное чувство общности. Тех, кто отвержен обществом, но принят своей семьей, своим кругом, своими друзьями. И это дает силы пережить следующий день. А за ним — еще один. Потому, что если у тебя не осталось сил — попроси о помощи. И помоги сам. Странно, но в этом случае единица силы у тебя и единица силы у твоего друга не дает в сумме две единицы, а дает четыре. Потому что мы люди.

— Кента! Твоя подружка меня третирует! Мяса лишает! — издает боевой клич Юрико, отражая очередную атаку деревянной лопаткой.

— Правильно — одобряю я действия Соры: — мяса там немного, нам больше останется.

— Кента!

— Закон джунглей — пожимаю я плечами: — не смог одолеть Сору — остался голодным.

Рано или поздно, но мясо было съедено, вино — допито и все мы отправились по своим комнатам. Вернее — Кимико вежливо откланялась, невежливо зевнула, едва успев прикрыться рукой и удалилась к себе, а все остальные отправились в нашу с Мико комнату. Потому что на каком-то этапе Юрико вдруг сообразила, что я и Мико — спим в одной комнате, а после того как Нобуо выделили свою собственную — это означало…

Хм, вот с моей точки зрения это ничего не означало, да и для самой Мико тоже, но услышав про такое безобразие внезапно защитником морали и нравственности в нашем тесном кругу выступила Сора. Мол нельзя же так, парень и девушка в одной комнате живут, проводят ночи под одной крышей и без присмотра матроны или кто там должен за невинностью встреч присматривать. Мико резонно возразила что битва за ее невинность — из разряда уже поигранных битв и что она меня не боится, потому как я вежливый и деликатный. Кстати, вот тут я удивился — вас, девушек не поймешь. То говорят, что я беспардонный как бульдозер и туповатый как зубило, а то вдруг деликатный и вежливый. Или все дело в сексе? Помним мы про женскую способность на подсознательном уровне привязываться к объекту, с которым был секс. Или субъекту, да.

Вывод — чтобы понравиться девушке, нужно с ней переспать. Однако чтобы переспать с девушкой — нужно ей понравиться. Такой вот порочный круг.

Кстати на мои рассуждения о том, что Мико права и упавший в воду дождя не боится и вообще тут как говорится — легче нового завести, чем этого отмыть, — Сора сказала, что ее эти инсинуации не трогают и до тех пор, пока она в состоянии держать меч, никто не будет тут непристойностями заниматься. Без нее — добавила Юрико, потому что непристойности должны быть под контролем!

Мико, немного подумав — сказала, что все понимает и приглашает всех к нам в гости. Моего мнения никто не спросил, но я и не возражал бы. Ночую с девушкой, и господин Нобуо теперь переехал? Прекрасно. Буду ночевать не с одной, а с тремя девушками? Замечательно. Заверните две. То есть… три?

Девушки убрались на кухне, отправились в душ, предварительно угрожая неземными карами и описывая все, что со мной может произойти, если я осмелюсь (!) — проникнуть туда. Особо подчеркнули, что дверь туда не закрывается и «куда там эта швабра подевалась, которой раньше дверь подпирали?!» В общем — настойчиво приглашали. Однако время действительно было позднее, и я устал, потому играть в игры «вы не ждали, а я приперся» — не стал. Был такой фильм, американская комедия, так как главный герой читал мысли девушек, и вот, стоит такая красотка на балконе во время вечеринки и думает — «Боже, как надоели эти неуклюжие ухаживания, все эти попытки быть интеллектуалом и напыжиться. Вот бы кто-нибудь подошел и так по-мужски, без лишних слов — Пойдем, переспим!» — и он, наивный, подходит к ней и «Пойдем, переспим!» и… получает пощечину. Вот так, получай наивный чукотский юноша. Даже если ты читаешь их мысли — ты ни черта не поймешь в их поведении! Потому что на самом деле она не думала «хоть кто-нибудь подошел бы», а «этот кто-нибудь должен быть Брэдом Питтом внешне, лауреатом Нобелевской премии в области ядерной физики, лицом года в «Таймс», умел завязывать стебелек от вишенки языком во рту и обязательно входил в первую десятку рейтинга «Форбс». Например. Потому что критерии и категории, по которым они выбирают — вообще что-то из драконьего покера, связанного с фазами луны, настроением с утра, комплиментом от продавца в магазине и еще тысячью других модификаторов.

В связи с этим я не стал ломать себе голову над «и что они имели в виду, когда говорили — только ни в коем случае не открывай эту дверь, Кента! — это действительно «мы хотим попыться в спокойствии и тишине» или все-таки «мы будем просто принимать соблазнительные позы под теплыми струями воды и ждать когда ты просунешь свою бестолковую голову в двери»».

Я как обычный мужчина, который мыслит логически и верит сказанному вслух — пошел спать. А что? Я тоже only human after all и устал как собака после деревенской свадьбы в своей ограде. С этими вот мыслями я пришел в комнату и завалился на вторую полку, разумно рассудив, что дверь они сами откроют, замков тут нет, все взрослые, а перспектива проболтать всю ночь напролет (что неминуемо произойдет — я же вижу, как девичник собирается!) — она привлекательна только первые двадцать лет. После этого пижамные вечеринки уже не так притягательны, как возможность просто натянуть одеяло на уши и закрыть глаза.

Проснулся и сперва не мог понять где я — на потолке играл мягкий свет, чей-то тихий и хрипловатый голос речитативом читал заклинания… очень похоже на заклинания — такой, знаете, постоянный ритм… я замираю и прислушиваюсь…

— В стране Ксанад благословенной, дворец построил Кубла Хан, где Альф бежит, поток священный, сквозь мглу пещер гигантских, пенный… впадает в сонный океан… — голос журчит словно ручей, приносит с собой прохладу, запах свежескошенного сена и топот детских ног по деревянному полу, чей-то веселый окрик и треск цикад… и уносит с собой проблемы и невзгоды. Я засыпаю снова, успев подумать, что Опиумный Сэм и его произведение как всегда кстати в полусне, полудреме, полуяви…

Когда я открываю глаза, то вижу, что внизу сидит Юрико, она одета в простую греческую тунику, спадающую с ее плеча, открывая одну грудь и я вижу розовый бутон ее соска. В одной руке Юрико держит меч — обычный римский гладиус, бронзовое лезвие отполировано и блестит в свете факелов.

— Доброй ночи, Кента — говорит Юрико: — настал этот час, не так ли?

— Час настал — соглашаюсь я: — ты умеешь обращаться с гладиусом?

— Я тебя умоляю — фыркает Юрико: — эти варвары начали делать свои мечи намного позже чем в Китае. Кроме того, я умею владеть всем, что имеет лезвие и острие. Но сейчас — тссс! — она прижимает палец к губам — разбудишь Немейского Жреца… или вернее — Жрицу — и она указывает пальцев вдаль, где неподалеку от зеркальной глади Немейского озера — растет дерево. Возле дерева, прислонившись к нему спиной — дремлет Немейская Жрица и сон ее беспокоен и тревожен. Я вглядываюсь в лицо Жрицы, скрытое капюшоном. Не вижу ничего, на месте лица как будто черный провал.

— Сперва я хотела сделать это своим мечом — говорит Юрико: — но это же «Золотая Ветвь». Фрэйзер неправильно понял бы меня, если бы я прикончила Жреца китайским мечом! А что подумал бы Карл Юнг или Марк Аврелий — я даже и представить себе не могу.

— Жрицу — машинально поправляю ее я: — это Жрица. Явно женщина же — вон какая грудь.

— Это сексизм — отвечает Юрико: — Жрец или Жрица — не существенно. В данный момент нас интересует не половая дифференциация, а скорее должностные обязанности… а ведь согласно Фрэйзеру я должна убить Жреца и занять его место.

— Место, кстати не очень — говорю я, кивая на спящую фигуру, от которой так и несет чем-то зловещим: — оно тебе надо? Немейский жрец в вечном стрессе, он всегда опасается, что кто-то срежет драгоценную ветвь с дерева и сможет бросить ему вызов. Его судьба навсегда связана со Священным Древом.

— И я бы не советовала — соглашается со мной Томоко, которая сидит у моих ног, одетая только в веревку и чулки с подвязками: — должность проблемная. У кого хочешь спроси. Вот, например — у кролика Роджера.

— Как ответственный кролик могу заявить, что Томоко-сан права. Проблемная должность — вздыхает Кролик и осторожно отводит подальше от своей шеи острие гладиуса.

— Кстати, раз уж вы здесь — обращаюсь я к Кролику: — не скажете, как там Джессика поживает?

— О, все так же, все так же. Постоянно принимает ванны или гостей. Иногда мне кажется, что у меня выросли рога, вот тут, потрогайте — выросли? — он снимает шляпу и наклоняет голову, давая Томоко потрогать его голову возле ушей. Она трогает и хмурится.

— Никаких рогов нет, Кролик Роджер-сан. Вам надо принимать больше кальция. Ешьте мел и прекратите ревновать Джессику. — говорит она, выписывая рецепт.

— Так это все-таки не сон… — говорю я, наблюдая как Шика-сан одевается. Попытка проснуться не принесла никакого результата и если бы это был сон, то это определенно был бы из тех снов, когда просыпаешься с мокрой простыней. Потому что у нас с Шикой, менеджером по всем вопросам — все получилось. Решили мы вопрос. И теперь Шика-сан больше не боится проклятия Дара Любви, потому что Шика-сан прекрасно знает менеджерскую поговорку о том, что если не можешь предотвратить — возглавь.

— Для школьника ты неплох — говорит Шика: — и если бы не рамки проекта, то… но сейчас мне срочно нужно идти, пока техники не проснулись и на смену не заступили. Пожалуйста, Кента-кун, пусть все произошедшее останется между нами.

— Конечно, Шика-сан — киваю я: — как иначе.

— Спасибо — Шика кланяется, немного колеблется, потом быстро обнимает и целует меня в щеку — как будто воробей клюнул — быстро и сухо: — никому ни слова! Помни! — и она исчезает из душевой. Я думаю о том, что чудны дела твои, господи и в свою очередь начинаю одеваться. Потому что «заодно и помылся», да.

Однако я совершенно четко слышал, как кто-то ночью у нас в комнате читал стихи Опиумного Сэма, про то, что в стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла-хан… и по голосу больше всего на Юрико было похоже. Голос был чуть ниже, хриплый… наверное просто старалась никого не разбудить. Но все равно, знать обрывок стихотворения, которому было суждено остаться навсегда недописанным, а ведь Хорхе Луис Борхес считал что тот, кто поймет это стихотворение — сможет разъять радугу. Вот так. Кто познает и освоит лоу-кик — сможет править миром, а кто сможет понять Опиумного Поэта Сэма Кольриджа — тот сможет разъять радугу, что бы это ни значило. И как мне теперь звать Юрико? Разнимательница Радуги? Нет, не то, неверно. Скорее — расчленительница. Разъять — значит проанализировать, однако мне всегда не хватала опиума, чтобы продраться через все эти описания «пенных» потоков «священного течения» и «тень чертогов наслажденья» в Кольридже.

Вот на мой взгляд — пустословие и бред. Почти такой же как и хваленная «Золотая Ветвь». Иногда кажется, что люди читают эту муть только для того, чтобы потом надуть губу и сказать «а, кстати, в «Золотой Ветви» Фрэйзер… вы не читали «Золотую Ветвь» — и так, свысока взгляд бросить — дескать фи, какой забавный простолюдин и невежда. Это как ценители вина, которые на самом деле не могут отличить «прекрасный букет ароматов» настоящего элитного, третья бочка слева, был солнечный год — от крашеной водички из тетрапака. Они ориентируются на этикетки.

Я встаю и выхожу из душевой. На выходе — сталкиваюсь с Кимико, завернутой в полотенце.

— Ой! — говорит она и останавливается: — извини.

— Тоже не спится? — сочувственно спрашиваю я: — Чего так?

— Не знаю. — пожимает она плечами: — Много событий было. Решила душ принять… — я вижу влажную кожу ее плеч, понимаю, что новые душевые кабинки, установленные администрацией — пригодились. А то Кимико застукала бы нас с Шикой. А у Шики и так проблем хватает, бедная менеджер по всем вопросам. Иногда кажется, что вот убери Шику отсюда — и вся эта студия рухнет, потому что никто не знает где что лежит и как оно туда попало. Из-за этого у девушки нет никакой личной жизни — одна общественная. Интересная схема управления обществом, где все вкалывают как лошади, эксплуатируя один другого и при этом — все несчастливы. Неважно на каком месте человек — рядовой ли участник проекта, которого унижают и морально раздевают на субботнем голосовании, оператор, который все это снимает, монтажер, менеджер или руководитель проекта — все тут несчастны. Кстати, о несчастьях…

— Поговорим? — предлагаю я Кимико: — Раз уж ты уже успела помыться.

— … где, здесь? — хлопает глазами Кимико и потом улыбается: — У меня в комнате никого нет. Девочки к тебе пошли. Давай поговорим. — и мы идем к ней комнату, здесь недалеко, несколько шагов по коридору, поворот ручки, дверь, щелчок замка и вот мы уже наедине.

— Только я переоденусь — говорит она и полотенце падает к ее ногам.

— Извини — поспешно отворачиваюсь я, заводя глаза на потолок: — я мог бы и в коридоре подождать, сказала бы…

— А смысл? — раздается голос из-за спины: — Мое тело не является тайной. Более того, я думаю многие тысячи людей знают каждый сантиметр моей кожи, но не узнают в лицо. Ты можешь повернуться. — я послушно поворачиваюсь и вижу Кимико в обычной пижаме. Да, а как вы хотели, думаю я, и Кимико тоже человек и то, что она снималась в порно еще не значит, что она ложится спать связанная «черепахой» в латексных лосинах и бюстгальтере с отверстиями для сосков. Стереотипы везде, а уж в порноиндустрии и подавно.

— Это лицо я должна скрывать, но после того, что произошло вечером — утром я проснусь знаменитой… — грустно улыбается она.

— Вот в связи с этим я и хочу с тобой поговорить. Если ты не против…

— Нет, вовсе нет. Я чувствовала себя немного… одиноко. Давай поговорим — Кимико садится на свою кровать, закидывает ногу на ногу и наклоняется вперед, положив подбородок на ладонь руки, которая локтем упирается в колено: — о чем?

— Для начал я бы хотел обозначить свою позицию — говорю я: — ты мне нравишься. Впрочем, ты и сама знаешь, что ты — привлекательна. Кроме того, лично я — уважаю индустрию как потребитель порнографии и искренне считаю, что без этого явления мир был бы хуже. Мне не нравится лицемерие людей, которые свысока осуждают все это, а потом, сидя за компьютером — дрочат на какой-нибудь ролик в интернете. Да, даже если и не смотрят сами и являются монахами, соблюдающими целибат — я полагаю, что осуждать не имеют права.

— Это необычно — говорит Кимико, немного расслабляясь: — я с самого начала поняла, что ты — необычный парень. Обычно люди не говорят об этом. Этого для них как будто не существует. Как только кто-то узнает, чем я занимаюсь, то они как правило начинают избегать говорить от этом… или вовсе избегать меня.

— Дай-ка я угадаю, есть еще один вид реакции — от мужчин? Которые считают, что раз уж ты актриса в порно, то должна прямо вот тут у всех отсосать? — киваю я. Есть такие люди, встречаясь с которыми искренне радуешься, что ты не проктолог, а то «Доктор, посмотрите, что у меня с жопой!» — было бы каждый раз.

— И это тоже. — качает головой Кимико: — Вот все люди как люди, а я — сразу не такая.

— Ну, это потому что ты действительно не такая как они — пожимаю плечами я: — ты — другая, а этого достаточно как минимум для настороженного отношения, а то и травли. Люди так устроены. Любые отклонения от нормы — не приветствуются. Для того, чтобы выделяться и держать спину прямой — нужно быть сильной. Очень сильной. И мне это нравится. Сегодня тебе было нелегко, сцена в гостиной была отвратительной, они надавили на все кнопки, чтобы прилюдно унизить тебя и вывести из себя. Но ты повела себя крайне продуманно и хладнокровно. Степень владения собой — просто невероятна. Я восхищаюсь твоим умением держать себя в руках. Думаю, у меня бы не получилось, и я бы послал всех к чертям.

— Спасибо — на щеках у нее появился легкий румянец: — спасибо за добрые слова, но я их не заслуживаю. Я… ну просто не было другого выхода.

— О, над тем что «не было другого выхода» мы тоже поработаем — соглашаюсь я: — выходов сотни и тысячи. Вариантов несметное количество, но ты выбрала именно этот и показала, что ты не боишься. Какой могла бы быть реакция на это «а ну-ка заголись для нас тут, раз уж ты все равно актриса порно»? Ты могла бы и не делать этого. Могла заплакать. Могла зажаться. Могла устроить истерику. Могла убежать в свою комнату и прорыдать там сутки, прижимая подушку к груди. Но ты не выбрала эти варианты… а знаешь почему?

— Почему? — спрашивает Кимико, подаваясь чуть вперед и ее губы оказываются так близко, что я на секунду забываюсь в мгновении. Я все еще сплю? Или нет? Помотав головой, я отвожу взгляд от ее блестящих губ.

— Да потому, что сделать так — значило бы проиграть и оставить их победителями. Тебе бросили вызов, и ты приняла его, подняв перчатку. Ты показала, что их выпады не ранят тебя, ты выше этого и что тебе плевать на то, что они о тебе думают. Так ведь?

— Я даже не думала об этом — признается Кимико: — просто что-то толкнуло меня изнутри. Но… — она задумывается. Откидывается назад на руки, упираясь ими в кровать, отбрасывает волосы с лица движением головы.

— Наверное — тихо говорит она: — на какой-то миг меня такая злость взяла. Они же не знают ничего обо мне, а уже судят. Для них я просто кусок мяса, как и для многих, которые такие фильмы покупают. Ты знаешь, что в последнее время многие фильмы и ролики — бесплатны? Все, для чего я гожусь — привлечь внимание подростка на пять секунд, чтобы он кликнул на баннер.

— Во-первых в наше время внимание потребителя — это то, за что сражаются все. Ты просто представь — есть многомиллиардные корпорации, та же Тесла, Тойота, Самсунг, и другие, которые вкладывают огромные кучи денег в рекламу, у которых не просто исследования рынка, а маркетинговые институты по всему миру, сотни тысяч людей и бюджет, сравнимый с государственным, а их всех переплюнула ты. Достаточно только раздеться.

— Я… как-то не думала об этом… так — говорит Кимико и ее блестящие губы чуть дрогнули, уголки чуть-чуть поднялись: — а ведь и правда…

— Все зависит от того, как на это посмотреть — улыбаюсь я в ответ: — вот мое тело — совсем никому не нужно, даже если я тут голышом ходить буду, единственная реакция, которой я добьюсь будет — «Ради бога прикройся, Кента!». Сомневаюсь, что видео, где я мастурбирую — взорвут интернет и побудят хоть кого-то на баннер кликнуть.

— О, ты себя недооцениваешь — измеряет меня взглядом Кимико: — и очень недооцениваешь извращенцев в Нижнем Интернете. Очень-очень. Ты — молодой, вполне привлекательный и тело у тебя … я, кстати твои фото в ванной видела.

— Отлично. Значит мы на равных — мы уже видели друг друга без одежды. — киваю я.

— Да я и так вижу, что ты не толстый, спортивная фигура и хорошая кожа. Ты уже готов для карьеры в порно! — наконец улыбнулась Кимико.

— Я подумаю над твоим предложением — важно киваю я. Она грустнеет.

— Не стоит. Индустрия — это не то, что о ней думают. Это тяжелый труд и… а для мальчиков так и вовсе труд за гроши. Порноактеры не получают много денег. Разве что тот дедушка из Окинавы — помнишь? Которому за восемьдесят? Он пришел в индустрию на пенсии, лет в семьдесят и стал сниматься в фильмах типа «Старый отвратительный дед соблазнил подружку своей внучки» или «Старик и школьница» и за десять лет стал реальной звездой.

— О черт — говорю я: — вот что значит — любимая работа. Куда записываться в очередь?

— Я же говорю, что обычно парни денег получают мало. А то и вовсе не получают. Есть такая категория «низшие» — они должны сдавать анализы и выполнять то, что требуется. Иногда они работают просто чтобы у них был секс. Как они себя кормят никто не знает.

— Ну… любимая работа — еще раз пожимаю плечами я: — хотя я лично всегда был сторонником позиции «а поговорить?» и считаю, что лучшее время с девушкой — это как раз после секса.

— Это как? — Кимико откидывается назад еще больше, и пижама натягивается на ее груди.

— Это когда вы лежите на кровати уже после, глядите в потолок и болтаете о том, о сем… — поясняю я. Чтобы Кимико не решила, что я — зануда и все такое — не говорю о том, что именно в эти вот моменты и происходит импринтинг у девушек, что именно в эти моменты психика девушки наиболее способна принять и простить, чем и надо пользоваться. Если, конечно, секс был хорош. Но это уже совсем другая история.

— В любом случае в индустрии полно и неприятных вещей — говорит Кимико: — иногда тебя заставляют делать такое… — она отводит взгляд в сторону.

— Вот я как раз об этом. Мне кажется, что тут должно быть, как — есть любимая работа и то, что тебе самой нравится — ну так делаем это. Но есть то, что тебе не нравится и это мы не делаем.

— Но… они же студия, а я — просто работник…

— Потому и говорю — давай почитаем твой договор. Я не специалист в трудовом праве Японии, однако мы проходили Конституцию Японии на уроках, и я совершенно точно помню, что там нет статьи «Заставляйте Кимико делать то, что ей не нравится».

— Это так не делается — возражает мне Кимико: — у меня договор. Контракт. Я обязана делать все, что прикажут. Иначе меня уволят, да еще и миллионные штрафы повесят. Ты знаешь, что такое долговая тюрьма? Или вон, якудза отдадут, заставят долг отрабатывать… или почку продать.

— Обалдеть — закатываю глаза я: — и эти люди запрещают мне ковыряться в носу. Я — школьник, госпожа Кимико. Школьник!

— И? Не собираюсь я тебя насиловать, если что!

— Я о том, что даже я знаю, что никаких долговых тюрем в Японии не существует! И о том, что вместо письменных трудовых договоров работодатели дают своим работникам Шугё-Кисоку, но эти самые правила — могут быть изменены в одностороннем порядке. У вас есть профсоюзы — они должны знать!

— Профсоюзы? — хмурит брови Кимико: — Какие еще профсоюзы?

— А вот сейчас я так полагаю пришло время короткой вводной лекции — поднимаю палец я: — и я даже не скажу «давным-давно», потому что это было относительно недавно — примерно с середины восемнадцатого века. Именно тогда возникли так называемые Trade-Unions или иначе — Gewerkvereine, а на французском — Syndicats ouvriers. Профсоюзы имели своей задачей защиту прав и интересов лиц, трудящихся в той или иной сфере, например профсоюз шахтеров или там работников легкой промышленности. Были как более узкие, так и охватывающие целые отрасли производства. Так как Япония после второй мировой войны пошла по пути, указанному старшим братом США — то и трудовое законодательство Японии не сильно отличается от установленного в мире. При этом права трудящихся в нашей стране больше существуют на бумаге — очень мало людей идут в суд, чтобы отстоять свои права. И я более чем уверен, что в твоем контракте нет пунктов, которые прямо заставляют тебя делать то, что для тебя неприемлемо. А если и есть — то такой пункт является незаконным, что влечет за собой признание договора недействительным или ничтожным. Что в данный момент времени — когда ты завтра проснешься знаменитой — крайне невыгодно студии. Думаю, что тебе следует пересмотреть условия своего контракта.

— … ого — говорит Кимико и моргает: — ты многовато знаешь для школьника.

— Да, мне часто это говорят. — соглашаюсь я: — Думаю, что тебе следует просто обратиться за помощью в свой профсоюз и…

— Нет у нас никаких профсоюзов. Я бы знала, если бы такое было… — говорит Кимико: — нету у нас такой штуковины! Вот что делать?

— Кажется у меня появилась мысль… — говорю я, думая о том, что хорошая страна Япония. Есть чем заняться.

Что такое на самом деле профсоюз? На самом деле профсоюз — это мафия. Профсоюзы никогда не были пачкой нежных барышень, профсоюзы это по сути банда организованных рэкетиров, которые не гнушаются ничем в достижении своей цели. История трейд-юнионов в Англии, Синдикатов во Франции и конечно же Советов в России — это история насилия, крови, пота и слез. Сами подумайте, вот накладно хозяину фабрики платить высокую цену за сырье, например — что он сделает? Правильно — купит в другом месте. И если к нему подойдут мускулистые ребята в кожаных куртках и попросят-предложат этого не делать, а покупать сырье у них — по завышенной цене, то мы назовем этих ребят бандитами. Заслуженно назовем. Но если владельцу бизнеса накладно платить высокую зарплату, и он решит уволить своих работников и нанять более дешевых (гастрабайтеров или работников невысокой квалификации), и к нему подойдут такие же парни и попросят этого не делать, по пути сломав ему ногу, повредив оборудование или заблокировав производство — то мы назовем этих ребят борцами за права трудящихся и профсоюзными деятелями.

В Советском Союзе профсоюзы были низведены до состояния организации, которая выбивает путевки и организует выезды на природу и новогодние мероприятия. Однако на самом деле профсоюз — это в большей степени мафия, чем сама мафия. До сих пор восемьдесят процентов грузовых перевозок в США контролируют профсоюзы. А методы действий профсоюзов с самой зари их деятельности и до сих пор — были на грани закона. Вот что такое стачка или забастовка? По сути групповое нарушение трудового контракта и, казалось бы, в договоре четко написано, что с такими вот делать — выгнать к чертям на улицу и новых нанять. Да только вдруг выясняется, что работяги не только на работу не вышли, но еще и ворота чем-то подперли и не пускают никого на фабрику — во избежание штрейхбрейкеров. А это снова — нарушение закона, не так ли? Так ведь профсоюзы на этом не останавливаются. И по-хорошему от забастовки до коктейля имени Вячеслава Михайловича Молотова, брошенного в окно — один шаг.

Поэтому на самом деле профсоюзы — это семья. Место, где тебя будут отстаивать до последнего, последняя линия обороны простых людей. Где неважно, насколько выгодно или рационально быть принципиальным, где никто не пойдет на компромиссы, если кого-то из семьи обидели несправедливо. Все, что есть у таких профсоюзов — это репутация. Репутация организации, с которой лучше не связываться, лучше заплатить откупные, дать эти дополнительные дни отпуска, выплатить выходное пособие и извиниться. Репутация «один за всех и все за одного», репутация «не влезай, убьет!», репутация «если ты перешел им дорогу — беги. Бросай все, бери самое необходимое, меняй фамилию и паспорт и молись, чтобы они тебя не нашли». Валор Моргулис — все люди смертны и если ты перешел дорогу профсоюзу, этим мускулистым парням в кожаных куртках, которые не боятся ни тяжелой, ни грязной работы — то ты можешь узнать всю мудрость этой фразы намного быстрей чем предполагал. Как говорится — если ты умудрился плюнуть коллективу в лицо — коллектив может и утрется. Но если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь.

Потому, профсоюз — это общность, коммуна, это культ. Культ справедливости и защиты сирых, убогих и обездоленных. Именно на этих принципах когда-то красная идея смогла захватить шестую часть суши, простые идеалы, которые были опорочены исполнителями. Фактически это была своего рода религия, мощная идеология справедливости.

Итого — то, что мне надо. Мне нужна власть, мне нужны ресурсы, мне нужны люди. Я не получу всего этого просто так — чтобы люди дали тебе что-то — ты должен предложить что-то взамен. И сейчас у меня есть уникальная возможность сделать это — пользуясь возможностями телевиденья, пользуясь едва появившимися связями и своими навыками, и умениями, которые остались мне из прошлой жизни. Ну и что, что петь не умею — я же зануда! У меня есть магическое свойство зануды — я умею быстро обучаться! Быстро читаю, хорошо запоминаю, моментально могу применить. С точки зрения юридической, правовой — моя позиция вообще будет безупречна. Конечно, здесь есть много подводных камней с точки зрения «теневых» законов — тут и кланы якудза, которые могут (и я привык считать, что если могут — то однозначно так и делают) — прикрывать «крышевать» такие вот студии. И сами студии, которым такой вот профсоюз будет как ножом по горлу. И много чего еще. Однако, профсоюзы как раз в таких вот условиях и поднимались — через кровь и пот, через все эти избиения железными прутами и бейсбольными битами в подворотнях, через заточку под ребро, через коктейль Молотова в окно, все это и есть питательная среда профсоюза. К актерам и актрисам этой индустрии относятся как к собакам, а значит у меня есть ненависть и желание изменить это. Как только эти люди поймут что они могут, как только ими будет одержана первая победа, как только они почувствуют кровь — все перевернется. Такие люди как они — уже отверженные, уже отчаявшиеся, им уже нечего терять. А самые опасные люди на земле — это те, кому нечего терять. Кроме того, я полагаю, что одного случая расправы деятелей профсоюза над бывшим работодателем будет более чем достаточно — женщины могут быть очень жестоки и изобретательны.

Итак — у меня есть мой стог сена, уже облитый бензином. Осталось только поднести спичку. И, конечно, у меня нет никаких гарантий что меня или кого-то из моих последователей не ударят трубой по затылку, не пырнут ножом в подворотне, не растворят в азотной кислоте и не наденут «бетонные башмаки». Но… как там у Бернса — «в полях войны, среди мечей видал я смерть не раз, но не дрожал я перед ней, не дрогну и сейчас!». Более того — это жутко весело! Наконец я проснулся. Наконец я снова могу играть в жизнь. Дергать тигра за усы. Оседлать волну. Опустить руки на ринге, вызывая на обмен ударами.

Я чувствую, как на моем лице появляется та самая улыбка. Здравствуй, Зверь. Кто тут хотел поиграть? Не хотели? А придется…

— Что ты могла бы сделать ради своей мечты? — спрашиваю я у сидящей рядом Кимико и она недоуменно моргает.

— Ну… многое. Могу много чего сделать — отвечает она: — а что?

— Видишь, у этого вопроса есть правильный ответ — говорю я, чувствуя, как улыбка Зверя играет у меня на лице: — и звучит он так — что ты могла бы сделать ради своей мечты? Ответ — все.

— Ээ… — колеблется она, не зная, что сказать.

— Если это на самом деле твоя мечта, то ничего не жаль. Ни времени, ни сил, ни здоровья и даже своей жизни. У тебя копия твоего договора есть?

— Нету никакой копии — честно признается Кимико: — он был вроде, я что-то подписывала же… но нету у меня ничего…

— Как я и думал. Что же… — в голове пробегают варианты, способы, методы, тактика и стратегия, подсчет ресурсов.

— Нам нужна Легенда — говорю я и чешу себе затылок, стимулируя нейроны к работе: — это очень хорошо, что мы на телевиденьи сейчас. С одной стороны — неудобно, а с другой — очень хорошо. Мне нужно поговорить с Шикой. И с Кумой. И с Сомчаем. И с… много с кем. У тебя есть лист бумаги и ручка? Карандаш?

— Есть. У меня тетрадка с записями тренировок, я занимаюсь фитнесом и…

— Давай сюда. А, и самое главное — ты хочешь пересмотреть свой контракт и заниматься только тем что хочешь? Думаю, мы еще и зарплату поднимем. Ну и заодно накажем этих жадных ублюдков…

— Конечно — кивает Кимико: — конечно хотелось бы, но… мы же живем в реальном мире, Кента-кун. Мне очень не нравится, как агенты со мной поступили… и, наверное, еще поступят, но выбора же нет.

— Выбор есть всегда. Тут главное, чтобы последствия этого выбора тебя лично устраивали — говорю я: — ты не поверишь сколько сейчас перед нами возможностей открывается. Тут главное — правильно начать, дать верное направление первым усилиям.

— Ты же школьник — смотрит на меня Кимико немного снисходительно: — что у тебя может получиться? Ты даже не представляешь, против чего собираешься пойти. Они съедят и тебя и меня вместе и не подавятся.

— Я займусь этим с тобой или без тебя — отвечаю я, открывая тетрадку: — просто ты у меня под боком и у тебя уникальное положение — ты на виду, ты натурально под прицелами видеокамер. Никто не сможет сейчас плеснуть тебе в лицо кислотой или сломать ногу в подворотне. Пока. У тебя есть шанс. Ты можешь его использовать, а можешь не использовать. Это твоей выбор.

— У моего агента, у студии — есть связи. В полиции, в мэрии и даже в якудза — говорит Кимико: — они часто сотрудничают. Мне кажется, что тебя просто закопают и все. Или в залив бросят.

— Не все ль равно, спросил он, где — еще приятней лежать в воде — цитирую я, ведь «гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей!».

— Как-то ты несерьезно к этому относишься, а для меня это жизнь — говорит Кимико: — вот вышибут меня на улицу, что я делать буду?

— Нет так нет — говорю я: — еще раз — твой выбор. Конечно, ты права. Вышибут тебя на улицу — что ты делать будешь? Viam supervadet vadens — дорогу осилит идущий. Ну и конечно девиз от Спешл Эйр Сервис, бородатых стюардесс пустыни — whodareswins. Побеждает отважный. Хотя, как раз ты имеешь полное право отказаться. Это чистой воды авантюра, а я — всего лишь школьник.

— С другой стороны на этой студии мир не закончился — задумчиво бормочет себе под нос Кимико: — и подруга меня в США звала, там сейчас на азиаток спрос большой. Гонорары большие обещала.

— Но риск все равно есть — физический риск даже. — пожимаю плечами я. Вот начни я ее уговаривать и Кимико отказалась бы сразу. Кучу аргументов бы нашла. А тут — я ее вроде как и отговариваю, а она сама себе находит что сказать.

— Физический риск? Рядом с тобой? Ты может и школьник, но кое-что умеешь. Вряд ли кто сможет мне угрожать, если я под твоей защитой буду. А тут и Кума-сан впишется, он же тебя обожает. И Сомчай с сестренкой. Да мне кажется, что ты и сам в состоянии за себя постоять и кого угодно защитить. — отвечает Кимико: — Нет, физических атак и угроз я не боюсь. Просто если я против них пойду — могут меня начать игнорировать. Все студии вообще. В результате я работы потом не найду, но опять-таки, меня Сайка в Америку звала, может и к лучшему будет…

— Но менять страну и место проживания ради такого…

— А может и к лучшему. Чем черт не шутит, я в общем давно хотела на предложение Сайки согласиться, даже паспорт сделала, но контракт со студией… и вообще. Наверное, нужно меняться. Да и студии напоследок пинка дать не помешает. — задумывается Кимико.

— Смотри, это дело серьезное. Я тут как Уинстон Черчилль — не могу тебе обещать ничего, кроме крови, пота и слез. Ээ… как он там говорил — мы будем драться в морях и океанах. Мы будем драться на берегах и на посадочных площадках. Мы будем драться, со все более возрастающей уверенностью — в воздухе. Мы будем драться на улицах и в полях, на холмах и в оврагах, мы никогда не сдадимся! Если необходимо — годами. Если необходимо — в одиночку.

Я немного помолчал, вспоминая старика Уинстона и добавил, глядя Кимико прямо в глаза: — Я действительно только школьник. И если я скажу тебе что будет легко — я тебе совру. Если я пообещаю, что все будет хорошо… я не могу этого обещать. Может будет, а может нет. Но я могу тебе обещать одно — я не сдамся. Никогда. Мне вообще это не свойственно. Я может быть не самый умный и далеко не самый сильный. Наверное — не самый смелый и уж конечно — не самый трудолюбивый. Но есть одно качество, которое со мною всегда — я самый упорный. — я замолкаю и беру ручку, открыв тетрадь Кимико на чистом листе. Нам нужны союзники. Нам нужны партнеры. Нам нужны ресурсы. Нам нужен план. И я начинаю писать на чистом листе, мыслям тесно в голове, и я переношу их на бумагу, структурируя и проводя связи, формируя направления движений и стратегию достижения цели.

— Знаешь, а я начинаю понимать, что в тебе такого особенного — говорит Кимико, наматывая локон на палец: — ты — уверен в себе. Вот просто непрошибаемо уверен. И вроде нет никаких оснований для этого, но тебе почему-то — веришь. Я видела много мужчин и большинство из них не верит в себя. Есть те, кто пытается это скрыть за хамством и грубостью, но они все равно слабы — где-то вот тут — она показывает в центр своей груди: — а ты… ты или идиот, не знающий жизни, которого сломает первый же кризис… или ты — настоящий мужчина в свои… сколько тебе? Шестнадцать?

— Возраст — это только цифры — отмахиваюсь я: — кроме того одна моя знакомая сказала, что юный возраст — это недостаток, который гарантировано проходит со временем. А вообще мне семнадцать! Почти…

— Иногда ты как умудренный жизнью старый волк, а иногда — игривый щенок. Но оба они — настоящие. — говорит Кимико: — Кто же ты на самом деле Кента?

— Вопрос не стоит так, Кимико-тян. Вопрос стоит так — кто ты такая, Кимико? На что ты готова ради своей мечты?

— На этот вопрос есть правильный ответ, не так ли? — улыбается Кимико: — И ты его знаешь…

— Тогда… — я откладываю ручку в сторону и протягиваю ладонь для рукопожатия: — партнеры?

— Партнеры. — пожимает мне руку Кимико: — чувствую, что я об этом еще пожалею. Но… все равно к Сайке давно собиралась, чего уж там… даже паспорт сделала…

— Что же, принципиальное согласие получено. Я подготовлю предварительный договор, и мы обсудим первые совместные действия, а также общее видение кампании… преимущества и недостатки нашего положения. Как несовершеннолетний я не могу быть официальным представителем, попросим помощи… много дел… — бормочу я и черкаю ручкой по тетрадке.

— Слушай, Кента, а ты уверен, что никакого Дара Любви у тебя нет? — спрашивает Кимико: — Точно-точно?

Сидя за завтраком я задумчиво смотрю в тарелку с рисом, овощами и мелко нарезанными яйцами. В первый раз за эту жизнь у меня есть необходимость тщательно продумать свои действия, и это только в фильмах показывается какой-нибудь умник, который сидит за столом, заваленном бумагами, и вся стена в канцелярских кнопках, вырезках из местных газет и журналов, в фотографиях и красных нитках от гвоздя к гвоздю и вот вдруг — Эврика! Его осеняет, и он хватает лист бумаги и изображает лицом просветление и осознание.

В моем случае это выглядит так — частично похоже на всякую рекогносцировку, когда командир выезжает на поле предстоящего сражения лично и в бинокль изучает позиции противника, проходит по своим укрепленным пунктам и окопам, лично уточняет количество ресурсов и моральный дух воинов, смотрит на тип местности и качество грунта — в общем делает то, что по-хорошему должна делать разведка, но разведка может врать, может преувеличивать и уж совершенно точно — у разведки нет «командирской головы».

Следующая часть — это анализ. Установление невидимых связей между явлениями и событиями, между людьми и организациями, их иерархия и взаимосвязей. Кто тут является бенефициаром и что он сделает для удержания своей позиции или улучшения ее. Кто готов к изменению status quo, а кто — нет. Кто в цепочке взаимосвязей и иерархии является «слабым звеном», насколько стабильна вся система и где ее уязвимые части.

И уже следующим шагом является выработка стратегии войны и тактики конкретного сражения.

А со стороны это выглядит — словно я объелся мухоморов и сейчас пускаю ртом пузыри, разглядывая психоделических розовых слонов в стиле позднего периода творчества Сальвадора Дали. Видимо поэтому Сора проводит у меня перед лицом рукой, проверяя мою реакцию на раздражители.

— Опять улетел — жалуется она Юрико: — с самого утра таким вот ходит. Что с ним?

— Это у него творческий процесс — отвечает Юрико: — это он так творит. Не лезь ты к нему, видишь, у него переосмысление своей сознательной жизни и понимание того, что мы с тобой — богини. Это он жалеет о прожитых впустую годах, которые он не поклонялся нам с тобой. Сейчас он очнется и начнет нам осанну петь. И жертвы приносить. Мне бы в жертву очень пригодилось то белое пальто из Wacko Maria. Или, допустим — ожерелье оттуда. Ты знаешь, что они запустили своей брэнд дорогой бижутерии?

— Да? Не знала… и что как там? — интересуется Сора и я краем глаза вижу как Юрико достает глянцевый журнал и они склоняются над ним. Если бы дело было в другом месте, то Юрико просто достала бы смартфон, но на студии все вынуждены либо смотреть телевизор, либо читать журналы, которых тут великое множество — видимо для компенсации информационного голода.

Итак, думаю я, глядя на этих двоих кумушек, что мы имеем в сухом остатке? Информации пока недостаточно, сегодня я запрошу информацию у Кумы, у Косум с братиком Сомчаем и конечно же отправлю смс Натсуми и Ко. Но пока — мне известно, что так называемые «агенства» и «студии» в порно — на восемьдесят процентов структуры, которые сотрудничают с якудза. Потому что местные профсоюзы — это якудза. Так называемые «защитники простых людей». Отсюда и все эти страшные истории про то, как отец семейства влез в игровые долги, а потом его дочь или жену — заставляют «отрабатывать» его долги своим телом — либо в «Розовых Салончиках», которые здесь называют «Пинк Сарун», либо на съемках в порно. Или и так и эдак. Сперва я сомневался и предполагал, что такие вот истории — это городские легенды, но в последнее время склонен считать, что и так бывает. Почему сомневался — да потому что уровень преступности в Японии крайне низок. Читал недавно статью что в настоящее время уровень преступности по тяжким и связанным с насилием преступлениями — самый низкий за последние семьдесят пять лет. Здесь фактически нет опасности быть избитым или ограбленным и по сравнению с моей прошлой жизнью — окружающая жизнь безопасна почти абсолютно. Отсутствие насилия — порождает мифы и легенды, насилие тут как правило моральное. Те же издевательства над Томоко — никто к ней и пальцем не притронулся, заставляли делать все самой. На подкорке законопослушным гражданам вшит такой вот момент — тронул — заработал на срок. И не дай бог оказаться в японской тюрьме, вот уж где порядки так порядки. Стоять на коленях весь день, разучивая внутренний устав пенитенциарного заведения и гимн страны — это еще цветочки. А ведь есть люди, которых так годами стоять заставляют.

Однако это не значит, что якудза — безобидные тварюшки, хотя по части немотивированного насилия на пустом месте они не ровня преступным группировкам, возникшим на развалинах СССР — уж там иногда «валили» просто потому, что могут. Потому и не протянули долго. Якудза — это традиции и вся эта история с рисовым менталитетом, то есть — строгая иерархия и последовательность процедур. Никто никого не пырнет просто так. Поэтому, в том числе — здесь почти нет уличной преступности. Те же «босодзоку» — просто байкеры, которые шокируют прохожих своей внешностью, угрожающим видом их транспортных средств, и… все.

Подводя итог — якузда не столь страшна именно в плане «ноги сломают и бетоном дышать научат» — вот это на девяносто процентов страшные сказки. Которые, как правило — сама якудза о себе и распространяет — чтобы казаться страшной. С 1991 года в стране действует Закон о борьбе с организованной преступностью, с 2004 — закон о наказании за совершение так называемых «heinous murder» — чудовищных убийств, за которые по-прежнему предусмотрена смертная казнь. Законодательство и общество ввело политику нетерпимости по отношению к членам якудзы, что приводит к значительному снижению числа людей в преступных группировках.

Как индикатор — появление тех же самых «хангурэ», ведь если бы кланы якудза были в силе, они бы не позволили молодежи творить черт те что на улицах их городов. Местные власти искренне считают якудза не инфернальным злом и явлением, с которым следует бороться вплоть до его искоренения, а скорее — дополнительным способом контроля общества. Вот смотрите — все эти «должники» и прочий сброд, якудза прибирает их к рукам и не дает валяться на улицах в картонных коробках или, там, совершать преступления, чтобы на дозу денег найти. Эти потом трудятся на стройках и прочих грязных работах в тесном сотрудничестве с муниципалитетом. Мелких хулиганов — зачисляет в свои ряды, и они также встраиваются в структуру и у них нет времени подрезать кошельки в общественном транспорте и насиловать девушек в переулках.

Однако это не значит, что девушек не насилуют и морды не бьют. Бьют морды и кости ломают — но в стычках между кланами, что бывает редко, очень редко. Когда все урегулировано, то остаются только мелочи, недопонимания и прочая ерунда, которую обычно разруливают переговорами. А вот с девушками все сложнее. Якудза делает деньги на черном рынке и финансовых манипуляциях, да. Но столпами доходов якудза всегда являлись игорные дома, наркотики и проституция. Видите, как все классно складывается? Вот проигрался отец семейства в пух и прах, а у него две дочери есть… или даже два парня — неважно. Или там девушка на наркотики подсела и вот у нее уже нет работы, а только долги за последние две дозы. Тут и угрожать не надо. Приезжают к тому же отцу семейства и давят на него в присутствии его родных. И конечно, дочери, воспитанные в местных традициях, как и положено дочерям — сделают все для своего отца. Тем более — для его спасения. Альтернативный вариант — отец присоединяется ко всем этим «должникам» и отрабатывает долг на стройке или на ассенизаторских работах. Но дочери же этого не знают! Им на голубом глазу говорят, что если не отдадут долг, то порежут отца на части, закатают в бетон или растворят в кислоте. Вот и идут дочери торговать своим телом… и ладно бы они от этого деньги получали. Денег они не видят и работают за некий «долг», который… конечно же имеет тенденцию постоянно увеличиваться. Замкнутый круг ада. При этом — на каждом этапе девушка может встать и послать всех в жопу — эти страшные рассказы про «кислоту в лицо» — как правило лишь страшные рассказы, а удерживает всех страх за своих родных. Но на самом деле, если девушка убежит — то и искать ее никто не будет — кругом полно таких же, а преследовать семью на самом деле — нарваться на тот самый закон о «heinousmurder» и быть повешенным.

Вообще, якудза — это интересный пример эволюции преступной организации в современных условиях. В Японии — на каждом шагу камеры, у всех — смартфоны, узнать где ты и что делаешь, найти записи как ты идешь по улице — не составит труда. Потому любое нападение на улице, в общественном месте или даже дома — будет немедленно раскрыто. Убить человека так, чтобы не осталось следов — практически невозможно. Вы можете растворить его в кислоте… но его смартфон? Вот он пропал, вот его последние звонки, а вот отсюда — он перестал отвечать на звонки и писать СМС, перестал общаться в социальных сетях. Устанавливается примерное место и время пропажи. И… дальше легче — устанавливаются смартфоны всех, кто был рядом. Камеры уличного наблюдения. Камеры службы безопасности. И это мы не говорим про специальные возможности полиции, про двойных агентов и прочее.

Так что якудза сейчас — это скорее низовое звено государственной корпорации, они регулируют порядок на улицах, убирают тех, кому повезло меньше (те самые «должники»), не допуская беспорядков или социальных волнений, разрешая бытовые конфликты и конечно — занимая нишу регулирования наркотрафика и рынка сексуальных услуг. Так на рынок страны не допускаются особо опасные синтетические наркотики, тот же крэк, а в секс-индустрии не дают развернуться педофилии и снаффу. Но этот тот случай, когда лекарство не сильно лучше самого заболевания.

Зная это, а также зная тот факт, что у Кумы в клубе также оказываются такого рода услуги — мы можем экстраполировать варианты и вероятности…

Но на самом деле — мне нет необходимости думать о сплетениях кланов якудза и государства. Все, что мне нужно сейчас — это маленькая победа. И эта маленькая победа будет — Кимико. На самом деле то, о чем я думаю сейчас — это уже как монетизировать эту победу, привлекая других людей и раскручивая кампанию.

А победа в случае с Кимико — это частный случай. И желательно одержать ее в стиле Соры-чан — едва вынув меч из ножен, а то и вовсе не вынимая его. Минимум ресурсов и максимум результата. В идеале — создав ситуацию, при которой выиграют все. В том случае, если ее агент — вменяемый человек — просто договориться с ним о победе, сделав такой же подставной матч, как при «поединке» с Сомчаем. Что нужно агенту? Деньги. Больше денег. Предложить ему участие в этом всем, отдав ему долю. Убедить, что в этом случае его доходы вырастут. Все что от него требуется — показать сопротивление на публику. Мы создаем хайп, все это «спасение барышни от грязных насильников», раздуваем его фигуру, потом организуем … какое-нибудь пари. Хм, нет, еще лучше — поединок! Да, поединок, дуэль, публике это понравится, Кума будет в восторге, а какая история! Все эти легенды, мифы, сказки, весь нарратив человечества встает за моей спиной! Как же — рыцарь, встающий на защиту своей дамы против дракона! Конечно, будут и те, кто скажут, что и рыцарь — не рыцарь, а бабник и кобель и дама, скажем так — не невинная барышня, но никто не будет спорить, что дракон — настоящий. О, бойся Бармаглота сын, он так свиреп и дик!

Просто для рыцаря — всегда проще договориться с драконом и провести подставной поединок на публику, а потом — отправиться восвояси, поделив с драконом награду за его голову пополам. Возможно — к следующему поселению.

Возможен вариант, когда агент Кимико — отбитый и неадекватный тип, помешанный на насилии и статусе. Тогда — придется сотрудничать с Кумой, вот уж кто не откажется от лишней прибыли, а на основе его организации и создать профсоюз — то самое «легальное» предприятие, которого так не хватает «законопослушному бизнесмену». И деньги можно через профсоюз отмывать и кассу взаимопомощи организовать и лотереи. Что по сути будет деятельностью кредитной организации и легальным игровым бизнесом. В этом случае мы угрожаем агенту Кимико, давим, а не поддается давлению — либо Кума решит вопрос сам, либо я подам в суд. В зависимости от позиции Кумы.

И даже в этом случае все под контролем — судебный процесс будет освещаться в прессе и под прицелом видеокамер местный суд не решиться на «договорнячок», а по закону я прав. Ближе к заседаниям я начну раскачивать ситуацию через СМИ, у нас тут симпатичная девушка в беде, а люди всегда больше сочувствуют красивым, чем страшненьким, так уж мы устроены.

Вариантов как вести себя дальше — тысячи. В голове проплывают картинки — вот я договариваюсь через Натсуми с «хангурэ», чьи цифровые повелители на самом деле тоже были бы не против поучаствовать в проекте «перетяни к себе немного денег из индустрии», вот мы организуем политическую партию, начав размещать в сети ролики о насилии и дискриминации в этой области, вот — договариваемся с боссами о том, что вверенные активы — будут приносить больше денег и меньше геммороя, если вы позволите девочкам вступать в профсоюзы, с другой стороны — нагнетаем ситуацию и…

— Кента! Кента!! Завтрак закончился! Сейчас собрание будет! — щелкает пальцами у меня перед лицом Юрико: — Хьюстон вызывает Кенту! Кента, прием!

— А? — я оглядываюсь и моргаю глазами. Я по-прежнему в гостиной, девушка из «технического персонала» в маске и очках и глубоко надвинутой кепке — поспешно убрала посуду. Я ловлю на себе обеспокоенный взгляд Кимико и улыбаюсь ей, кивнув головой — мол, все в порядке, не переживай. Вытащить Кимико из организации, где с ней ни договора нет, ни соглашений на бумаге — не так сложно. Прямо скажем — легко. Вот просто встала и пошла — с точки зрения легальной. И я уверен, что ей прямо сейчас ничего и не сделают. Не смогут. Зло затаят, так, из разряда «ходи и оглядывайся», но не более. Но мне этого мало. Мне нужна убедительная и показательная победа, после которой у меня появится репутация, а у Кимико — гарантии, что ее никто не тронет даже случайно. И я намерен одержать эту победу, а одержав — выжать из нее все, что возможно. Репутацию, известность, а в конечном итоге — деньги.

Вообще, вот эти лозунги вроде «Победа любой ценой!» — это не мой девиз. Мой девиз — «Победа недорого». Это и есть высокий Коэффициент Полезного Действия — максимум результата и минимум ресурсов и усилий. И почему так превозносятся герои, которые прикладывают много усилий? Это ж ясно как день — чем меньше усилий приложил и большего результата добился — тем лучше. Ибо, как говаривала Каменная Птица — труд нам дан для созидания. А не для того, чтобы башкой об стенку биться.

— Ты меня сегодня пугаешь — говорит Юрико: — совсем уже улетел. О чем ты все утро думаешь? Неужели и вправду решил Шику-сан изнасиловать? Затащить ее в душевую и осквернить тело менеджера?

— Не было — автоматически говорю я и у меня дергается левое веко: — поклеп и клевета.

— Ого?! Так ты и с Шикой?! Сора! Сора!

— Да тише ты! — шиплю я на Юрико: — не было ничего! Ну… то есть…

— Ни хрена себе! — глаза у Юрико округляются: — Сора! Ты слышала?! Кента и Шика!

— Да ладно — мрачно отвечает ей Сора: — а по-моему — Кента и Кимико. Посмотри, как взглядами обмениваются все утро…

— Клевета и поклеп — говорю я и чувствую, что звучит это крайне неубедительно. Как-то вот отрицай, не отрицай, а ответственность нести придется. Вот так.

— Надо на него пояс верности одевать — задумчиво говорит Юрико: — что? А как иначе — только отвернись, а он уже… а ведь был таким хорошим девственником. Это все Мико виновата, ее влияние, не иначе…

— Добрый день, Кента-кун. — говорит мне женщина в ярко-красном костюме, словно сошедшая со страниц журнала «Прада» и «Фэшн». Ее кожа — воплощение усилий косметологов и фармацевтов, разве что не светится изнутри, ее лицо — квинтэссенция титанического труда пластических хирургов, и этот труд не прошел даром. Ее фигура — это результат специально разработанной, выверенной до последней калории диеты, каковая была разработана лучшими нутрициологами мира. К диете добавляются усилия фитнесс-тренеров и пластических хирургов, а может и авиационных инженеров (по формированию груди — ее аэродинамические характеристики совершенны). Ее тело — словно дорогой спортивный суперкар, с допусками на микроны, отполированный, ухоженный, готовый к адской поездке, гарантирующий незабываемые впечатления… и по большей части стоящий в гараже на тридцать машин.

Уверен, что и душевное состояние у нее — выверенное и стабильное, как и полагается мотору такого спорткара. Все работает как часы, все соответствует характеристикам, указанным в технической документации, она как чертова Мэри Поппинс — само совершенство. Но, поймите меня правильно — это другое совершенство. Вот когда смотришь на юную девушку, которая привстает из воды, скромно потупив взор и краснея от смущения — тогда ты славишь Бога, природу, вселенную, которые сделали возможной такую красоту. Но когда смотришь на эту женщину во всем ее великолепии — то славить нужно только ее саму. Это ее труд в каждом сантиметре ее кожи, в упругости ее груди и в отсутствии морщинок… думаю совершенно везде. Как говорят — не бывает некрасивых восемнадцатилетних девушек. Но говорят и так — в двадцать лет красота девушки — заслуга ее родителей. В сорок лет — ее собственная.

Но этого мало. Есть еще и социальный статус и глядя на нее, я понимаю, что глянцевые страницы журнала и на йоту не передают излучение «скромного обаяния буржуазии», всего этого впечатления от по-настоящему дорогого и идеально сидящего по фигуре костюма, от дубовой мебели, от вышколенного секретаря в прихожей. Все вокруг говорит — смотри, Кента, это — хозяйка жизни, человек, которой если поймает золотую рыбку — выпустит ее обратно в океан, потому что достиг всего. И когда золотая рыбка высунет свою мордочку из-под поверхности воды и недоуменно спросит — «А как же желание?», то эта женщина только поморщится и скажет: — «Ну, хорошо. Чего хочешь-то?».

— Добрый день, Накано-сама! — я кланяюсь в пояс. Накада Наоки — совладелица студии и эфирный директор регионального отделения шоу «Токийский Айдол». Человек, который принимает решения. Она-то мне и нужна. Конечно, я отдаю себе отчет, что это с моего места она кажется великаном и на самом деле титул «совладелица» скорей всего означает «держатель миноритарного пакета акций размером в ноль целых, ноль десятых и сколько-то сотых процента», а уж «эфирный директор регионального отделения в Сейтеки» — имеет значение только в этом регионе. С точки зрения Токийского офиса шоу — это лишь одна из сотен менеджеров среднего звена. Но для меня она в данный момент — пик, потолок, высшее звено, какое я только могу достать. И у нее достаточно полномочий, чтобы решать вопросы по проведению шоу в регионе.

— Достаточно формальностей — улыбается Накано, но ее глаза остаются холодными, словно два ствола карманной артиллерии, думаю в случае с Накано — это девятимиллиметровые «Люгеры», те самые, которые «si vis pacem, para bellum», есть в ней что-то от немецкого орднунга. Как говорят немцы — Ordnung muss sein, то есть «порядок должен быть». Именно в рамках этого порядка и процедуры, эфирный директор Накано и согласилась встретиться со мною. И у меня есть пять минут, чтобы заинтересовать ее в моей затее, в противном случае… о, нет, она не будет меня выгонять. Не царское это дело. Просто через пять минут в кабинете появится ее секретарь, похожий на Тома Круза и Брэда Питта одновременно и скажет что у директора Накано назначена встреча и вежливо выпроводит меня за дверь. А директор Накано встанет, вздохнет, устало потрет виски и проворчит что-то вроде «Чертовы дилетанты, кому есть дело до того, чего они тут напридумывали», откроет воон тот встроенный в дубовую библиотеку бар и нальет себе качественного и дорогого виски на два пальца. И забудет обо мне и этой встрече.

— Итак — говорит Накано и откидывается в кресле, побарабанив пальцами по подлокотнику. Уверен, что под ее дубовым столом, больше похожим на аэродром — она положила ногу на ногу. Сейчас барыня будет созерцать цирк уродцев. Кунсткамеру. Пять минут на созерцание и полчаса потом — на то, чтобы смыть качественным алкоголем послевкусие от встречи с голоногим. Или что тут принимают в высших эшелонах? Кокаин?

— Уважаемая, Накано-сама! Я отдаю себе отчет в том, что не подхожу под формат вашего шоу. И не собираюсь цепляться за место в нем. Понимаю, что в постановочных боях и поединках есть смысл только на один-два раза. Поэтому у меня есть предложение, которое может заинтересовать вас. — и я начинаю излагать свой план. Чем дальше я говорю — тем выше поднимаются брови на лице у эфирного директора Накано Наоки-сама. Нет, не так чтобы «ни черта себе, что он придумал! Это же бомба!», нет. Скорее «ты смотри, какое забавное дерьмо ко мне в кабинет приплыло. И кто его сюда пустил? Надо бы охрану поменять». Накано не верит в меня и это… даже не обидно. Это понятно.

— И я понимаю, что сама идея кажется сейчас дикой и никаких шансов на то, что все пойдет как надо — нет. — соглашаюсь я с ее невысказанным, но написанным на лице скепсисом.

— И это еще слабо сказано. — позволяет себе высказаться по теме Накано: — скорей всего тебя зальют бетоном на одной из новостроек. Будешь — фундаментом.

— Но даже в этом случае — это будет хорошо для шоу! — невежливо перебиваю ее я. Накано хмурится. Сперва — потому что перебивать невежливо. Потом — задумывается.

— Смерть одного из участников шоу… — говорит она: — мы не можем себе позволить такого…

— И во время проведения шоу этого не будет, вы же понимаете. Если меня и будут закапывать или отливать в бетоне — это только после того, как шоу закончится. Никто не будет это делать под прицелами ваших камер. А рейтинг от скандала только вырастет — говорю я. Эфирный директор Накано вздыхает. Эфирный директор Накано нажимает какую-то кнопку и немного наклоняется к селектору.

— Тойя, придержи все звонки, пока Кента-кун у меня в кабинете — говорит она и отпускает кнопку, не дожидаясь подтверждения. Поворачивается ко мне.

— Кента-кун. — говорит она: — я понимаю, какое у тебя сложилось мнение о нас. Что мы тут готовы и мать родную продать за один пункт рейтинга нашего шоу и за всеми этими публикациями в прессе тоже стоим мы. Это не так. Да, нам важен наш рейтинг. Важен рейтинг шоу и каждого из вас. Но миссия нашей студии состоит в том, чтобы помочь всем людям пережить сложные времена с высоко поднятой головой, а не в том, чтобы жировать на рейтингах. Я лично очень тяжело перенесла и суицид Кейко-тян и скандал вокруг Бьянки-тян. Конкретно с Бьянкой — я разговаривала с ней лично, убеждая не делать того, что она вознамерилась делать. Однако в ее случае все повернулось как нельзя лучше, к моему удивлению. Мы здесь — не создаем жареные факты, мы просто — освещаем события так как они есть. — она кладет ладонь на стол, твердо так кладет, словно ставя точку в своем предложении. Смотрит на меня — внимаю ли я должным образом ее словам. Задело госпожу Совершенство предположение о том, что «вам же все равно, вам лишь бы рейтинг», задело. Не скажу, что так и рассчитывал, но получилось неплохо.

Нет, если бы я своими глазами не видел разницу между тем, что происходит и тем, что они выдают в эфир — я бы еще мог поверить. Однако я видел. Видел, как из моего поражения на ринге, позорного поражения зарвавшегося юнца, которого одним ударом поставил на место мастер — сделали эпическую битву между добром и злом, мастерски расставив акценты и перевернув все с ног на голову. Видел я и как намеренно выпятили все нелицеприятные комментарии Нобуо, за пять минут превратив парня в изгоя, видел, как «случайно» нашли и вывалили на нас прошлое Барби-герл. Ни черта я не верю ей.

— Накано-сама! Заверяю вас в том, что мною этот путь уже выбран и я пройду его — с вами или без вас. Просто если я начну его с вами — у меня есть какой-то шанс что меня не закатают в бетон хоть какое-то время. Тут вы скорее выступаете как спасители и нарабатываете себе положительную карму. Никто не обвинит ни вас, ни студию в случае, если подобного рода эксцессы произойдут. Как бы это ни звучало. — говорю я, еще раз склоняя голову. И я не вру. На самом деле — я готов пойти до конца, даже если буду один. Это вы зря считаете, что «один в поле не воин». Еще как воин. Это я сейчас не буду зачитывать эфирному директору лекцию «Роль личности в истории» или коуч-мотивацию «Вы можете все! Нет ничего невозможного! Есть только барьеры у вас в голове!». Просто потому, что директора Накано все это не интересует ни капельки. Все что ее интересует сейчас — это рейтинг ее передачи, сохранение высокого морального облика на публику и дорогой алкоголь в дубовом баре ее кабинета. Или все-таки кокаин?

— В таком случае студия конечно не может тебе препятствовать — кивает головой Накано: — уж если ты выбрал такой… изощренный способ самоубийства, могу только порекомендовать привести свои дела в порядок. Искренне надеюсь, что у тебя все будет хорошо и что я ошибаюсь в прогнозе — как уже было с Бьянкой.

— Тут такое дело… — чешу в затылке я, изображая смущение: — чтобы действительно повысить шансы на успех — мне нужно содействие со стороны студии… как минимум — возможность выехать из помещений студии и совершить некоторые переговоры. Я могу взять с собой скрытую камеру и одного оператора, но не больше. И мне нужно гарантировать конфиденциальность некоторых разговоров.

— О. Я смотрю у тебя есть какой-то план — Накано барабанит пальцами по столу: — при условии, что ты заранее согласуешь и обоснуешь каждый такой выезд… я могу дать на это добро.

— К сожалению, не могу этого обещать. — пожимаю плечами я: — но я могу согласовывать такие вот мероприятия с менеджером на месте.

— Хм. — Накано встает и подходит к окну. Вернее — к прозрачной стене, за которой далеко внизу — виднеется город. Она смотрит на него сверху вниз и о чем-то думает. Я так полагаю, что она думает о том, что ей лично и компании — ничего не стоит выдать такое разрешение. И что ответственности за последствия компания тоже не понесет и остаются только публичные риски — риски общественного мнения. Но тут — если сделать все верно — можно все нивелировать. Сам балбес пошел и убился об якудзу, например. Студия-то тут при чем?

А вот рейтинг поднять можно. При любом раскладе. Получится у меня и появится такой вот прецедент, не получится и все стухнет, а меня через полгодика после шоу найдут с проломленной головой в переулке — любой скандал привлечет внимание к шоу. Если получится — то люди любят победителей, особенно над совершенно понятным злом. Если не получится — люди обожают смотреть на неудачников, хотя бы потому, что «я-то не такой дурак как он и в пасть к йокаю не полезу, дудки».

— Хорошо — говорит она, и поворачивается ко мне: — но у меня есть условия. Два. Первое — ты должен пообещать мне, Кента-кун, что приложишь все усилия по обеспечению собственной безопасности и безопасности близких тебе людей. И не будешь лезть головой в мясорубку.

— Обещаю — киваю я. Это я могу обещать, у меня желания становится мучеником в борьбе за идею нет никакого. Как говаривал мой ротный — «задача бойца не умереть за свою родину, а сделать так, чтобы враг умер за свою». Я не герой и становиться им не собираюсь. В то же время и не злодей, хотя думаю, что многие мои поступки… как минимум morallygrey— на грани, так сказать. Ситуационная этика, куда деваться.

— И второе… — она подходит ко мне, и я теряюсь в кодексе поведения японского школьника в щекотливых ситуациях. Видимо страничка этого неписанного кодекса, где было указано, что именно надо делать, если ты сидишь в кресле, а к тебе подходит женщина, которая довольно привлекательна, обладает высоким социальным статусом, особенно, если эта женщина наклоняется и… нюхает тебя! Ей-богу, вижу, как у нее ноздри раздуваются.

— Скажи мне, Кента, а твоя способность действует на всех женщин? Или только… — она снова вдыхает воздух, и я только глазами хлопаю. Надеюсь, что от меня все же не воняет чем-нибудь.

— Или только на… тех, которые «straight»? — добавляет она продолжая вдыхать воздух, чуть поводя головой из стороны в сторону, словно гончая, которая берет след.

— Ээ… способности не существует, Накано-сама — отвечаю я, про себя гадая, следует ли мне встать и дать возможность эфирному директору обнюхать себя как следует, или все же можно остаться сидеть. Сложно среднему японцу в ситуации, которая не предусмотрена местной «Табелью о рангах». И это ее — «straight», все-таки в речи у японцев амерканизмы неизлечимы. Можно было сказать «гетеросексуальная» или там «которая по мальчикам» на худой конец. И самое главное — это у нее праздный интерес, так сказать теоретический, или что ни на есть прикладной? Если прикладной, то что это означает?

— Конечно. — соглашается она, возвращаясь в свое кресло: — Способности не существует, верно?

— Так и есть — киваю я.

— Да. Точно. Это все выдумки… — барабанит она пальцами по подлокотнику: — суеверия. Бред.

— Точно так и есть — соглашаюсь я: — самые что ни на есть суеверия…

— Дикий народ эти менеджеры по всем вопросам — в свою очередь соглашается она: — понапридумывают себе… всякого, а потом отпуск ходят клянчат.

— Ээ… — немного зависаю я, не желая подставлять Шику. Ладно я, с дурака и спросу нет, а у нее работа, у нее мама беспокоится, этот мудак Кейджиро, или как там его — ее бросил, она ночует в капсульном отеле и ей негде даже костюм погладить. А костюм-то, на секундочку — далеко не такой дорогой, как у Накано. Просто рядом не стоял. А я, засранец, даже поспать толком ей не дал. Меа кулпа, меа максима кулпа…

— Хорошо. Тогда… второе условие — ты будешь должен мне услугу, Кента-кун. О, ничего запредельного, не беспокойся — добавляет она, увидев, как я нахмурился: — никаких финансовых обязательств, ничего серьезного. Просто… я могу нуждаться в компании на вечер, скажем так.

— Конечно! Для меня будет честью! — тут же соглашаюсь я. Такие вот случаи в «Табели о рангах» и «Кодексе ОЯШа» точно есть и правила поведения тут очень простые — соглашаться. Как можно скорее и не дай бог показать сомнение. Это как на вопрос «Скажи, дорогой, я поправилась?» — сперва взглянуть на нее. Нет, дорогая ты не поправилась, разбуди меня ночью, свети в лицо фонарем, сбрось с кровати и тогда я скажу, что ты не поправилась. Нет. Взглянуть — это значит оценить, а вот этого делать как раз не стоит. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну вот и хорошо. — кивает Накано-сама: — В таком случае мы здесь закончили. Я тебя не задерживаю, Кента-кун. Скажешь Шике, что я одобрила твои… выходки, но только с ее предварительного согласия.

— Спасибо, непременно скажу! — еще раз кланяюсь я, встав. Накано заодно показала мне, что никаких камней за пазухой в отношении Шики у нее нет, а также ткнула саму Шику таким распоряжением — вот, передают распоряжения через меня, хотя я-то тут никто. Уровень подковерной игры я не собираюсь оценивать — все равно впросак попаду. Вот если я отсюда выйти не успею и Накано отдаст распоряжение по командной цепочке вниз и Шика получит его раньше, чем я ей скажу — это одно, а если так все и оставит — дескать, Кента передай от меня Шике — то это уже совсем другое.

— И… я хотел спросить… — напоследок поворачиваюсь к Накано, чем черт не шутит, может и пройдет такая наглость…

— Телефона Бьянки-тян не дам. — качает головой Накано: — Даже не думай. Она меня специально просила тебе не давать.

— Прямо специально? — уточняю я.

— Да. У нее третий альбом выходит, у нее платина на двух последних фильмах, выпуск книги и она замуж собирается за китайского миллиардера. Ей сейчас только твоего Дара Любви не хватало. Все, проваливай. — и Накано делает жест рукой.

Я выхожу из ее кабинета, погруженный в собственные мысли. Что сказать, «меня не слышат это минус, но и не гонят — это плюс». То есть — плохо, конечно, что не дают телефон, но хорошо, что Бьянка, оказывается меня знает. Что же… прости меня папа, я старался как мог!

Едва лишь я сажусь в белый микроавтобус с логотипом шоу на борту, как Шика протягивает мне мой смартфон.

— Вот — говорит она, видит мое недоумение и поясняет: — Накано-сама велела, чтобы у тебя телефон с собой был. Сказала, что ты знаешь кому писать и звонить. И… убедительная просьба не показывать телефон другим участникам на студии, иначе придется у тебя его забрать.

— Понятно. Спасибо, Шика-сан. — беру свой смартфон и разблокирую раздел сообщений. Будет интересно, сегодня воскресное утро, вчера было голосование, значит успели набежать сообщения от знакомых, кто видел эту публичную порку на конюшне.

— Куда сейчас? — спрашивает Шика, и я вдруг понимаю, что все изменилось. Меня только что спросили — куда сейчас едем. Раньше никто и никогда у тебя ничего не спрашивал, просто везли и все. То есть ты конечно мог выразить пожелания, что именно тебе нужно для лучшего перфоманса, но и только. Заявку (письменно, с обоснованием) получала Шика и чего-то там согласовывала. Только потом — если все было нормально — выделялась машина и куча операторов. А сейчас меня спросили куда ехать, так, будто это такси. Все ясно, еще до того, как скоростной лифт домчал меня вниз на двадцать пять этажей — Шике уже позвонили и все объяснили. В подробностях. Быстро работают.

— В клуб к Ямаде-сану. — говорю я: — у вас есть его телефончик? А то у меня …

— Сейчас — кивает Шика: — я позвоню, назначу встречу.

— Спасибо — киваю я в ответ. Ничего себе, Шика у меня как секретарь! Впрочем по ее взгляду понимаю что «это не надолго, даже не надейся». Автомобиль трогается с места, Шика набирает номер и прикладывает телефон к уху, а я погружаюсь в чтение своих сообщений. Ого, почти две тысячи. Хорошо, что фильтр настроен.

Офис Ямады-сама. Кабинет, чьи стеклянные окна выходят на карниз над его собственным клубом и если подойти к этим окнам, то справа будет вид на легальную часть ночного клуба, а слева — на «подпольный бойцовский клуб». За столом массивной глыбой громоздится сам Ямада-сама, он же Кума, бессменный владелец и лидер «Медвежьего Круга». За его плечом вытягивается в струнку Нему-сан, она как всегда — серьезна и сосредоточена.

— Нет — говорит Ямада-сама и я удивляюсь. А как же знаменитое на весь мир неумение японцев говорить слово на «Н»? Как же вежливость и долгие обходные пути «чтобы гость сам понял, что его просьба неуместна»? Тут — прямо в лоб нет и все.

— Ямада-сама говорит, что твоя просьба, Кента-кун — неуместна и не может быть исполнена. — поясняет Нему. Надо сказать, что Нему ни черта не смягчает отказ Кумы, она даже скорее заостряет его. Вежливые японцы, да уж.

— … кхм… — буркает Ямада и Нему пускается в объяснения. Она говорит, что никакой организованной преступной деятельности нет, якудзы, триады и все эти коза ностры — это выдумки репортеров, а Ямада-сама — влиятельный и законопослушный бизнесмен. Что никакой мафии нет, а я — глупая курица и мне надо пойти домой. Что если бы даже предположить, что мафия все-таки есть — то какие выгоды даст мое предложение? Легальный профсоюз для работников секс-индустрии — это же перевернет мир индустрии, а никто не любит, когда мир переворачивается, мир любит устойчивость. Выступающий гвоздь вбивают в стенку, а ты еще молод, Кента-кун и не понимаешь этого. У тебя есть неплохая внешность, природный талант к поединкам, светлая голова и какая-никакая известность и ты уже не пропадешь. Более того, Ямада-сама готов поговорить с тобой насчет работы, как только ты завяжешь со своим шоу и будешь свободен — заходи, обсудим. Но пока — нет. Ввязываться в сомнительные авантюры просто так Ямада-сама не готов. Выгоды там ни на грош, а проблемы могут быть. И не то, чтобы Ямаду-сама пугали хоть кто-то или что-то — он уверен в себе и своих силах, просто если уж он поднимает себя с кресла ради чего-то — это что-то должно быть достаточно привлекательным. Выгодным. В конце концов Ямада-сама — бизнесмен.

— Спасибо за пояснение. — кланяюсь я. Все понятно, по-своему Кума прав. Даже если он на самом деле ни черта, ни законопослушный бизнесмен, а в расстегнутом вороте его рубашки явно видны сине-красные цвета татуировки. Дракон или карп? Самурай? Кусок открытой кожи слишком мал, чтобы делать такие выводы, но достаточен для того, чтобы было видно, какой именно «законопослушный» гражданин Ямада-сама. То, что он влиятельный — вот тут не отрицаю. Вот только без его помощи мне тут никак не обойтись и значит…

— В таком случае я прошу прощения за беспокойство. — я встаю и еще раз обозначаю поклон: — вынужден попросить вас об ответной услуге. Косум-сан передала от вас, что «Ямада-сама будет должен». Если это правда, то я хотел бы попросить вас сдержать свое слово…

— Кхм! — поперхнулся от такой наглости Кума, встрепенулась за его спиной Нему. Рискованно. Конечно, здесь, как и везде, сильный хозяин своему слову, сам дал, сам и назад может взять. Однако я надеюсь, что Кума не опустится до эпатажей вроде «Косум обещала чего-то? Вот пусть сама и выполняет!» или там «знать ничего не знаю, пшел отсюда мелкий». Он — может сделать и то и другое и никто ему ничего не скажет. Формально никакого контракта не было, договоры и соглашения Кума не уважает и о том, что он нарушил свое слово буду знать только я и он. Возможно еще Косум — если я трепло окажусь. Однако, именно такие люди, как Кума, ценят и держат свое слово, даже если это оказывается неудобно. Даже если их поймали на слове. То есть слова «Кума будет тебе должен» — скорее всего в переводе на юридический и в переложении на бумагу значат что «Ямада-сама обязуется оказать мелкую, ничего не значащую услугу, как-то — выдать сувенирный пояс чемпиона с автографом Сомчая, провести разок на бои без правил — настоящие (!), может даже занять небольшую сумму денег, но не более того».

Однако трактовать эти слова можно по-разному и говоря это Кума искренне считал, что просьба мелкого пацана никоим образом не сможет поставить его в неловкое положение. Это как тот случай с Александром Македонским и просителем, который попросил у него один динар. Македонский сказал, что этого как-то маловато и может он попросит чего-нибудь другого? Тогда проситель сказал — подари мне свое царство. Македонский ответил — в первый раз ты попросил того, что ниже моего достоинства. Во второй раз — того, что выше твоих заслуг. И обе твои просьбы были неуместны.

Слава богу, что я не прошу у Кумы его царство. Все что мне надо — это разок выступить от его имени. Один раз. Где находится студия «Сейтеки Блиц!» — я уже знаю, кто там принимает решения — тоже. Все, что мне надо — поговорить с ним. Но с простым школьником, пусть даже с участником шоу — он и говорить на серьезные темы не станет. А вот с посланцем слова Кумы — еще как. Осталось только заручиться этим словом. Как там — дайте мне в аренду метр государственной границы… и я богат. Слово Кумы на один раз — это сильно. И сейчас он колеблется.

— Хорошо! — тяжелая ладонь Кумы опускается на стол, и дубовая доска трещит от удара, взметаются какие-то бумажки и Нему тотчас бросается их поднимать, что-то причитая вполголоса.

— Хорошо — повторяет Кума, не отнимая ладонь от столешницы: — но если ты опозоришь мое имя… или имя моего клуба… — он не заканчивает предложения, тут и так все ясно. Законопослушный бизнесмен Ямада-сама лично зальет мои ноги в тазике хорошим бетоном и отправит прогуляться на дно залива.

— Этого не будет. — уверяю его я. Кума все же рискнул, исходя из того, что много вреда пацан не должен нанести, даже выступая от его имени. Ну и потом, если все зайдет слишком далеко — всегда можно от меня откреститься.

— Возьми Сомчая — ворчит Кума: — и эту шаровую молнию, которая его сестра. Сами натворили, пусть сами и расхлебывают. У меня перед тобой больше нет долгов.

— Спасибо, Ямада-сама. — я кланяюсь и выхожу из офиса. И только когда дверь за мной бесшумно закрылась — чувствую, что взмок. Черт. Я рискую. Но это и есть жизнь, не так ли?

Вот черт меня дернул с этим шоу связаться — думаю я, испытывая легкое чувство досады. Со стороны, оно, конечно легко. In and out, приключение на пятнадцать минут, да. Господи ну делов-то, потерпеть недельку и вылететь на первом же голосовании. Вот что такое недельку в замкнутом помещении с несколькими таким же как ты? Да ерунда же? Ну нет. Во-первых, время штука такая… субъективная. Очень даже. Вот однажды Эйнштейн сказал в ответ на обычный вопрос «объясните теорию относительности простыми словами» — вот, говорит если вы минуту посидите на раскаленной плите, вам это покажется вечностью, а если у вас на коленях посидит очаровательная девушка, то эта минута пролетит как миг. Оснований не доверять доценту Однокамушкину у нас нет, все-таки отец-основатель этой теории, а, следовательно, не такие уж и приятные ощущения мы тут на шоу получаем, что мне это уже вечностью кажется, а ведь всего вторая неделя пошла.

С точки зрения общей, так сказать стратегической — все вроде в норме. С Накано-сама договорились, пусть и едва-едва и только потому что ей интересно посмотреть как я облажаюсь. С Ямадой, который Кума — тоже, хотя тут скорей «выжал что мог из своего долга», даже с этим вечно трясущимся Тэтсуо — договорились. Тертый жук. И по глазам видно, что не одноклеточный, с такими работать можно. Было бы сложней, окажись он каким-нибудь стереотипным злодеем, которому лишь бы издеваться над слабыми и крепостных на конюшне пороть. Но такие вот типы вообще присутствуют только в литературе и плохих фильмах категории «Б». В жизни все намного сложнее. Не бывает злодеев, которым лишь бы зло творить, которые вот по улице идут и то конфетку у ребенка отнимут, то банк ограбят, а то и мир захватят.

С точки зрения личной жизни — тоже все хорошо. Наверное. Личная моя жизнь в данный момент находится в стадии неопределенности, она висит где-то между Юрико и Мико Танн, так сказать между мечом и скрипкой. И это мы не вспоминаем нашего менеджера Шику, которая усиленно делает вид что ничего и не было. Еще Сора есть, с которой ничего не было пока, но все думают, что было, из-за чертовой репутации. Мама и Натсуми считают Сору лучшей парой для меня… вот, видите до чего дошло?! Я уже употребляю слова «мама и Натсуми считают»! Мда… недооценивал я нашу Орка-чан, недооценивал. Она оказывается везде может, если захочет — и неприступная Королева Улья в школе и Секс-бомба — когда Отоши охмуряет и конечно же — Правильная Девочка — маме только такие и нравятся.

— Кента! Ты чего завис опять?! — шипит на меня Юрико и я выпрямляю спину и улыбаюсь. Поднимаю жестяную банку с газировкой и готовлюсь рассказать всем, какая она хорошая и экологически чистая и вообще, от нее все болячки проходят и хер стоит. Это у нас производственная практика такая — чистый золотой дождь для студии. Это мы после завтрака выехали полным составом на завод нашей уважаемой «Кола Джап», якобы в рамках творческого задания — где каждый участник выбирает себе один из видов газировки и быстро придумывает как ее прорекламировать. Юрико вон, открыла банку «Лайм Фрэш» и, держа ее в руке — на мостик встала, а потом на шпагат — и ни капельки не пролила! Отпила из банки и так, в камеру — «Лайм Фрэш дает чувство равновесия!». Мне хотелось добавить про «в теле такая приятная гибкость образовалась», но я промолчал. Мико просто сыграла что-то на скрипке и я почти уверен, что в мелодии были слова «как вы все меня задрали, отпустите меня домой, уроды». Сора повторила трюк с открытой банкой — видимо конкурируя с Юрико, только поставив банку на лезвие своей катаны, слегка подбросив ее в воздух и разрубив пополам — чистый срез, отличный удар. Телевизионщикам, правда не понравилось — забрызгала все, на камеру попало и все такое. Банку убрали, полы вытерли. Потом вышла Кимико и ничтоже сумняшеся — просто выпила банку «Манго Лав». И все. Не стала ни засасывать ее, ни раздавливать между грудями, ни прочий цирк устраивать. Просто выпила. И подмигнула оператору. У оператора кажись сердечный приступ случился, Кимико, когда хочет — может как Джессика Рэббит подмигивать — так, чтобы весь заряд «sex appeal» прямо в сердечко… бум!

Бедняга Нобуо, отверженный коллективом, держится особняком и пытается показать как ему все равно. Он сыграл соло на гитаре, поставив на гриф злополучную банку, выбрал «Черри Свит», и мелодию выбрал такую сладенькую, в целом — ничего, с гитарой явно умеет управляться, вот только руки дрожали и банка едва не свалилась.

Очередь дошла до меня и Юрико ткнула меня локтем, чтобы проснулся. Спасибо, Юрико, чудесная ты девушка и чего Натсуми тебя так не любит? Чем-то вы похожи, вот и не выдерживает Натсуми конкурента своего вида на своей территории. А прямого столкновения между ними быть не может, Юрико тут как в аквариуме, вот и проплывает мимо Натсуми, раздраженно косясь на конкурентку через прозрачное бронированное стекло.

— Это… — я всматриваюсь в жестяную банку у меня в руках. На банке нарисован какой-то кактус в сомбреро и пончо, с двумя револьверами и с гитарой в руках. Сзади к кактусу прижимаются две девицы в купальниках и ковбойских шляпах. Газировка из кактуса?

— Пейте эту хрень и у вас все будет пучком — уверяю я, открываю банку и пробую. Хм… а неплохо. В самом деле — стараться встать на голову или там сальто сделать — все равно Юрико не переплюнуть, да и смысл? Меня в шоу ничего не держит, мне на выход надо, у меня дела на «воле». Мне надо формировать профсоюз, мне надо документы готовить и альтер эго себе придумать, а у меня еще и семья… и школа. Много дел.

— Это… все, Кента-кун? — спрашивает меня Шика, выждав некоторое время. Я пожимаю плечами. Кина не будет, кинщик пьян. Фокусы отменяются. Я тоже домой хочу. Не одна Мико тут саботирует. По-хорошему им бы нас отпустить, потому как такой саботаж может и боком для шоу выйти, но пока это выглядит забавно. Есть пункт в договоре об «одностороннем расторжении» со стороны студии — это за всякие остросоциальные вещи, религию там оскорблять, Императора упоминать всуе и прочее. Такие вот вещи даже скандальное шоу себе позволить не может.

— Все — говорю я: — а так нормальная такая газировка. Кактус говорите…

— Это «Алоэ-Прим» — говорит представительница компании, улыбчивая девушка с узлом волос на затылке, в сером костюме и с бейджиком на груди. И где их таких берут — клянусь по дороге сюда мы штук шесть таких же встретили. Все в одинаковых костюмах, туфли-лодочки на невысоком каблуке, белые блузки, серые костюмы, папочки в руках, очки… только имена на бейджиках разные. И то не уверен. Надписи на груди у других девушек не читал, а вот на этой груди написано, что ее владелица Каори Сато, менеджер. И логотип «Кола Джап», конечно же. Корпоративная культура, мать ее. Маскон «Колы Джап», не то барсук, не то бурундук в кепке — тут везде. На дверях — держит табличку с номером и названием офисов, бухгалтерия там или менеджеры. На плакатах по технике безопасности — вместо кепки на нем каска и он показывает, как не нужно делать, чтобы не пострадать, бедного барсука-бурундука то в конвейерную ленту затянет, то тяжелый груз на голову упадет, то электричеством шибанет. Этот же герой — позирует на местной доске почета или «лучшие работники месяца». И этот же барсук-бурундук стоит рядом с нами, ростовой костюм, в таких во время футбольного матча на поле выбегают талисманы команд, поддерживая боевой дух и развлекая зрителей.

— Алоэ-Прим? Странно, а почему здесь кактус нарисован? — задаю я вопрос, и представитель компании заминается и говорит, что это никакой не кактус, а вовсе даже алоэ. Потому как у алоэ листья зазубренные такие… вот и вышло на кактус похоже, но это не кактус. Взгляните — говорит Каори Сато и берет у меня из рук банку с газировкой, посмотрите — вот тут… она тычет пальчиком в банку, вот тут — видно же что не кактус. Она отпивает из банки и задумчиво катает жидкость у себя во рту, так пробуют коньяк.

— Нет, нет и по вкусу точно Алоэ — представитель компании возвращает мне банку, и я некоторое время смотрю на отверстие с ключом, на крышке банки отчетливо выделяются следы красной помады. Вообще для японцев нехарактерно, они тут из одной посудины никогда не пьют, только очень близкие люди и это жест, который говорит об определенной степени близости. Чего стоит только термин «непрямой поцелуй» — то есть если вы коснулись губами одной и той же чашки, бутылки, банки или даже палочек для еды. Какой тут поцелуй, с этой точки зрения с кем я только не целовался… а бутылка портвейна из горла в подъезде считается? Должна считаться. Или там алюминиевая фляжка с водой (и не только с водой) в армии? Ой-вэй.

Вообще я всегда считал, что брезгливым людям в жизни не повезло, если ты не можешь пить и жрать всякую дрянь по эстетическим соображениям — то степень твоей личной выживаемости в пост-апокалиптическом мире значительно снижется. Тут же — и банка чистая и губная помада у менеджера Каори Сато нормальная такая… да и губы у нее ничего. Поэтому я совершенно спокойно допиваю газировку из банки, испачканной красной помадой. Да, алоэ. Правда с привкусом. Малина? Интересная помада, что сказать.

Ищу взглядом, куда бы бросить банку, но менеджер Сато аккуратно берет банку у меня из рук и я думаю, что она сейчас найдет мусорную корзину, в конце концов она тут местная и все знает, а я только пришел. Но она так же аккуратно заворачивает банку в салфетку и убирает… в свою сумочку! Неужели у них тут нет мусорных корзин? Нет, же, вон там одна стоит. Странно. Впрочем, может эта корзина не для жестяных банок из-под напитков, у них тут с сортировкой мусора строго. Да. Точно.

— Спасибо за ваше сотрудничество! — кланяется Каори Сато, представитель компании: — а теперь — знакомство с нашим дружным коллективом! — она достает свою папочку и заглядывает в нее: — коллектив собрался в зале для собраний, прошу проследовать туда!

— О, замечательно! — ворчит Юрико себе под нос, но только я слышу сарказм в ее голосе, она по-прежнему улыбается: — как же мы без дружного коллектива!

— Не переживайте, обед будет по расписанию! — успокаивает нас Шика-сан: — прошу вас, следуйте за Сато-сан! — народ тянется к выходу из цеха вслед за представителем компании, я шагаю вслед, понимая, что все только начинается и в этот момент меня тянут за рукав. Автоматически перехватываю захват и чувствую под пальцами — мех. Поднимаю глаза. Меня атакует маскот! Что за… или я все еще сплю, а это все мне снится?

Барсук-бурундук, подносит свою пухлую лапку ко рту в универсальном жесте «Тихо! Молчи! Ни звука!» Интересно то, что если вам так покажет совершенно незнакомый человек (или маскот) — то вы машинально замолчите и оглядитесь. Почему? Вот вроде никого я тут не знаю и желания играть в какие-то игры нет совершенно, а поди ты — я оглядываюсь. Барсук-бурудук тянет меня в сторону, и я послушно следую за ним. Нет, я конечно могу и вырвать руку из захвата, соратник Чипа и Дейла держит меня не так уж и сильно. Могу и голос повысить, мол, куда это вы меня тянете, уважаемый, и что тут вообще происходит. Но не делаю ни того ни другого. Скучно, товарищи. А на встрече с коллективом производства «Кола-Джап» будет еще скучнее. Тут хоть какая-то интрига. Мы заходим куда-то вбок, открывается какая-то дверь, барсук-бурундук снимает свою мультяшную голову. Под головой маскота — обычная девушка, похожая на всех тех, которых мы встретили в коридорах администрации. Правда у этой стрижка короткая, а так — не отличить. Такие же очки на лице. Уверен, что под костюмом маскота — такой же серый костюм, как у всех. Или… костюм меховой, в нем жарко в костюме будет. Значит …

— Не переживай, Кента-кун! — говорит девушка-бурундук: — все согласовано! Твои товарищи идут на встречу с коллективом, и ты тоже пойдешь! Все хорошо!

— Встреча с коллективом? — вот и пришло время разочароваться. Я-то думал, тут секретная миссия по краже мистического и таинственного рецепта «Колы Джап», смокинг, пистолет с глушителем, капсула цианистого калия, роковая красотка в красном платье, погоня в ночи на мотоциклах… чертовы стереотипы Флеминга.

— Да! Ты нам очень поможешь! — девушка зажимает голову бурундука под мышкой, а другой рукой тянет меня за собой: — ну же, пошли!

— Ну… можно подробнее? А то что-то мне это не нравится… — честно признаюсь я. Следовать таинственной девушке-бурундуку в какие-то ебеня, а в итоге — выйти на встречу трудового коллектива с любимыми артистами кино и эстрады — это удовольствие ниже среднего.

— Да что тут говорить! — тараторит девушка, такая же быстрая на язык как и все бурундуки: — эта змеюка Сато о себе позаботилась, а о коллективе кто будет думать? Вот почему стоит только человеку вверх подняться, так сразу сволочью становится, а? Вот работала со всеми в отделе продаж — нормальная девчонка была, а как только должность сменила, так нос задрала. Всем коллективом же просили ее — не для себя, а для народа, так сказать. Вот я, например… меня, кстати Юи звать, очень приятно, Кента-кун. Ну так вот, я например — я же могла тебя в угол зажать и воспользоваться сама, в одиночку. Но я же так не делаю, а мне тоже мужа охота. И удачи в личной жизни. Но я тебя ко всем нашим веду, как и должен член коллектива делать, а не так как эта Каори… ууу… сучка. Попадется мне в темном коридоре, я на нее сок апельсиновый пролью… он сладкий, не отстирается. — говоря все это Юи продолжает вести меня по каким-то темным коридорам, закоулкам и прочим производственным помещениям. И тараторит, тараторит, тараторит. Я чувствую, что у меня голова начинает пухнуть от избытка информации, потому что за какие-то две минуты я узнаю, что она на самом деле замуж не прямо сейчас хочет, но если уж есть такая возможность — благословление получить, то она только за. Когда еще такой шанс выпадет? Что Ми-чан и Аю-чан — очень хотят меня увидеть, а все потому что им скоро уже за сорок будет, а мужа все нет. И личной жизни. И что Ми-чан вообще раньше на местном радио работала ди-джеем, у нее такой голос хрипловатый, как у Муруками Сетзу, что она может так сказать «дорогой, ты выберешь сперва ванну, ужин или… меня?» — что даже девочки краснеют. И что на заводе восемьдесят процентов женщин работает и из них процентов девяносто — не замужем, а про личную жизнь и говорить нечего, а эта сучка Каори только про себя и думает. Взяла себе благословление Дара Любви и…

— Тпру! То есть стой! — говорю я: — погоди-ка…

— Что это еще за «тпру?» — упирает руки в бока бурундучок, голова маскота едва не вываливается из-под мышки, но она подхватывает ее: — я, что, лошадь по твоему?!

— Извини, не знаю, как к бурундукам обращаться — пожимаю плечами я: — вот и…

— Это не бурундук! — девушка указывает на свой костюм: — это — капибара! И ее зовут Момо-чан! Момо-чан — интеллигентный зверек, который обожает дружить! И если бы ты почитал брошюру, которую я с такой любовью писала, то не называл бы меня бурундуком! Бурундук — это крыса, между прочим!

— Эээ… но капибара тоже вроде как грызун?

— Капибара — это смешной поросенок. Значит — свинка — твердо заявляет девушка в костюме Момо-чан: — все, пошли дальше.

— А что это за бред с благословлением Даром Любви?

— Вот только не надо! — вскидывается Капибара Момо: — мы между прочим всем коллективом на тебя скинулись! По пять тысяч иен! Благословление Дара оплачено! Для каждой из коллектива! Чтобы замуж выйти и в личной жизни… ну секс, то есть. Вот каждую и благословишь. Отдельно. Все, пришли — она открывает дверь и подталкивает меня в спину. Я делаю шаг вперед и оглядываюсь. Остро чувствую себя актером советского цирка, который приехал в сельский клуб на гастроли. Помещение очень похоже на актовый зал, в нем сидят работники производства. Нет, погодите… точно. Здесь нет мужчин. Ни одного. Прикидываю примерную площадь зала и у меня получается что-то около двух сотен девушек и женщин, которые смотрят на меня. Внимательно так смотрят. Я сглатываю комок в горле и подхожу к микрофону, установленному в центре сцены. Черт, да что они под «благословлением Дара Любви» имеют в виду? Надеюсь не секс, потому что я тут сотрусь… нет, в принципе можно попробовать, вон в первых рядах вполне себе ничего девушки сидят, одна аж четыре пуговицы на блузке расстегнула, да и сама Капибара Момо тоже вполне симпатичная, но… это выше пределов любой мужской силы! Мне срочно нужна помощь батальона тяжелой пехоты, или трех штурмовых групп спецназа. Мужская помощь, так сказать.

Я откашливаюсь и наклоняюсь к микрофону. Что же, если у меня нет иной судьбы, то по крайней мере я погибну, сражаясь. На пять-десять поединков меня хватит… а там глядишь и…

— Эээ… здравствуйте — говорю я. В зале аплодисменты и свист. Господи, спаси мою душу, вот уж поистине — бойтесь своих желаний…

— Тихо! Тихо! — кричит за моей спиной девушка-капибара Момо: — не толкайтесь! Все по очереди! В порядке записи!

— Тут еще и очередь есть — поворачиваюсь я к Капибаре Момо. Та кивает, очень собой довольная.

— А как же — сообщает она: — вчера на профсоюзном собрании составили. Первыми пойдут работники месяца. Самые уважаемые ветераны. Умеко-сан, например, вот уже почти тридцать лет на этом производстве!

Первая заповедь поведения в критической ситуации — DON'T PANIC!! Данная заповедь, несмотря ни на что — написана большими буквами и обязательно обрамлена восклицательными знаками. Как если бы на тебя кричали «НЕ ПАНИКУЙ, СОЛДАТ! ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ!» и хлесть, хлесть — по щекам. Взяли за грудки и потрясли, воткнули в руки винтовку, шлепнули ладонью по каске и дальше — к следующему бедолаге на дне окопа.

Тем не менее, сама по себе заповедь полезная, своевременная и даже имеющая под собой логическое обоснование — не паникуйте. Если вы все равно умираете — то умрете без истерики и всего этого бега по кругу с заламыванием конечностей, криками и мольбами, а что может быть приятней, чем умереть спокойно? А если у вас все-таки есть шанс — то найти такой шанс в паникующем состоянии практически невозможно, даже если перед тобой прямо дверь с надписью «ВЫХОД», выведенной метровыми буквами. Находить выход, планировать свои действия или принимать свою смерть — лучше без паники.

И надо сказать, что основания для паники у меня есть. Толпа вообще похожа на зверя — когда каждый сам по себе, то один — художник, другой — государственный служащий, третий — айтишник и любитель манги, но когда они все вместе — то они превращаются в массу. Почему? Да потому что таких разных людей объединить могут только базовые инстинкты. Самый фундамент пирамиды Маслоу. Собранные в стаи люди агрессивны и глупы, способны к таким действиям, которые они никогда не сделали в одиночку, при свете дня, в твердом уме и здравой памяти.

При этом женщины — намного менее склонны к таким вот… объединением в кучу. Но уж если они собрались… то такие вот толпы намного менее склонны к компромиссам.

Поэтому я беру микрофон в руки и делаю шаг вперед. Мелкие мурашки пробегают у меня по спине и я тотчас забываю об этом. Знакомое ощущение — когда на тебя смотрят тысячи глаз, а ты ни черта не готов к этому и приходится импровизировать, нащупывать нерв у аудитории, делать это — словно выполнять сложнейшую работу, балансируя на одноколесном велосипеде на канате, протянутом над ямой с острыми кольями. Чуть дрогнул, чуть засомневался — все.

— Добрый день. — говорю я и динамики разносят мой голос по залу: — что же, перед самим действием по благословлению — думаю нам следует разобраться в терминах. — следовать по течению, соглашаясь с тем, чтобы они тут себе ни придумали — самый худший вариант. При всем том, что толпа — это страшно, что экзальтированная толпа может быть агрессивна, что история знает тысячи примеров жуткой смерти людей, которые попали в лапы толпе, — все же толпа может быть управляема. Это огромный и страшный зверь… но в этом и ее слабость. Зверь. Каждый человек в отдельности — обладает критическим мышлением. Собранные все вместе люди частично утрачивают эту способность. Зверь — реагирует на страх или на уверенность в себе. И не дай бог вам дрогнуть перед толпой — разорвут. Тут надо излучать абсолютную уверенность в себе и это успокоит толпу, заставит осесть назад и может даже слегка задуматься. Поэтому, несмотря на мурашки где-то на затылке и вдоль позвоночника — я улыбаюсь и делаю паузу. Нельзя частить, тараторят неуверенные в себе, нельзя суетиться, суетятся паникующие. Сделать паузу, обвести зал взглядом, встречаясь с глазами, кивнув пару раз, так, словно узнал кого-то и поприветствовал. Зал затихает. Отлично. Откашливаюсь в сторону, чтобы не дать петуха в микрофон, все-таки в горле пересохло.

— А пока Капибара Момо найдет мне бутылочку воды — у меня аж в горле пересохло от такой аудитории… — я улыбаюсь кончиками губ, не показывая зубы. Этот трюк называется «Потерянное письмо», говоришь то, что хочешь спрятать и никто тебе не верит. В горле пересохло? Да ну, он же стоит и улыбается, двигается легко, не дрожит, голос тверд. Значит — шуточка. Значит — не обращаем внимания. В свою очередь, когда не удерживаешь это в себе, а декларируешь — становится легче. А сейчас мне нужна любая помощь.

— Да. Я никогда еще не выступал перед таким количеством очаровательных дам. Поэтому мне страшно до жути. Честно — снова улыбка и снова этому никто не верит. По залу проносятся смешки.

— Страшно в первую очередь разочаровать вас. Потому что никакого Дара Любви не существует. — зал замирает, еще не зная, как к этому относиться. Они — девушки на производстве и среди них есть как замужние, так и нет. И на самом деле у замужних женщин дела на личном фронте порой намного хуже, чем у незамужних, а это о чем-то да говорит. Японские пары в семье порой напоминают старый анекдот, когда к английскому лорду подходит его жена и говорит — «Сэр, вынуждена сообщить вам, что у меня отошли месячные». На что лорд говорит: — «Это означает что у меня не будет наследника?» и на утвердительный кивок головы — тяжело вздыхает: — «Опять эти нелепые телодвижения…»

И это так и есть. Муж и жена тут как правило спят по отдельности. Порой не видят друг друга месяцами — из-за графика работы. А после определенного возраста женщина хочет секса больше. Вот и плавают в местном городском фольклоре все эти истории про молочников, студентов, сантехников и хозяев квартир, которые беззастенчиво пользуются этим положением… или скорее наоборот — помогают уважаемым замужним женщинам восполнить дефицит секса в организме.

— Тем не менее я приложу все усилия, для того, чтобы вы не ушли отсюда разочарованными. Если необходимо вас благословить — то конечно благословлю. — говорю я и зал облегченно вздыхает. Какая скотина с них деньги собрала и почему мне доли никто не предложил? Хоть не за бесплатно все это было бы. Хотя, уверен, что это в рамках движения по художественной самодеятельности в коллективе. Японцы вообще умеют сами себе кумира на пустом месте делать. Такая нация — упорная во всем, все тут делают до конца, терпеливо и на совесть. Такую бы энергию да в мирное русло и им тут никакие атомные электростанции не нужны были бы.

— Однако мы все же должны сперва поговорить — как минимум познакомиться перед таким ответственным моментом, не так ли? — тут я улыбаюсь и подмигиваю в зал. Снова смешки. Отлично. Мне в руку тычется пластиковая бутылка, Капибара Момо нашла воду и даже уже открыла крышку, молодец. Подношу бутылку к губам, делаю глоток. Отдаю бутылку обратно. Простые действия, но они дают мне несколько секунд подумать, просчитать варианты.

— Итак, что же такое пресловутый Дар Любви и не является ли он проклятием. Начнем с того, что же такое любовь и почему это понятие так тесно связано с сексом в одном случае и совершенно не связано в другом. Так, например, любовь к Родине, к мисо-супу или к собственному ребенку — не связана с сексом. Как правило, дамы, как правило, не надо указывать на своих коллег. — снова шуточки за триста, но для большой аудитории зайдет: — в то же время любовь романтическая, подразумевающая отношения между взрослыми людьми — подразумевает секс. На самом деле это понятия между собой не связанные и вполне спокойно сосуществующие раздельно. Как говорится — мухи отдельно, котлеты — отдельно. Как вы все могли видеть своими глазами, Дар Любви — скорее относится к сексу, нежели к романтической любви. И вот тут мы должны задать себе вопрос — нужно ли нам это благословение? — тут я делаю паузу и снова обвожу зал взглядом.

При определенной степени везения может так статься, что половина зала сейчас встанет и уйдет. Потому что может в глубине души каждая девушка и хочет секса, но снаружи в этом признаться стыдно, на публику так сказать. За любовь и все эти кабриолеты с открытым верхом, медовым месяцем на Карибском море, принца на белом коне, парные теплые свитера с оленями, кучу детей и уютные вечера у семейного очага — не стыдно. Так что…

— Нужно! — раздается сильный, звонкий и очень молодой голос откуда-то с галерки. Я прищуриваюсь и смотрю в направлении голоса. Все-таки хорошо, когда у тебя стопроцентное зрение и никаких очков не надо. Ага. Вот она, смутьянка и зачинщица, сидит между своими подружками. Молодая, конечно же. И улыбка на все лицо.

Ладно, думаю я, не получилось. Хорошо, будем пробовать, с другой стороны.

— Хорошо — говорю я: — те, кому это и правда очень нужно — оставайтесь. Признайтесь себе, что вам нужна именно полноценная сексуальная жизнь и оставайтесь. Остальным я вынужден сказать, что в романтической любви я не разбираюсь. Есть у меня пара мыслей на эту тему, но тут я упертый дарвинист и считаю, что это наполовину самовнушение…

— Ну и ладно! Секс — это тоже неплохо! — кричит с галерки смутьянка. Тоже мне Стенька Разин нашлась. У меня все на мази, самые уважаемые члены коллектива только собрались уходить, а она тут ситуацию в социально приемлемую превращает. Что же, бунт надо подавлять. Зачинщиков бунта надо безжалостно карать.

— Девушка! — повышаю голос я, смотря на нее: — вы не могли бы пройти на сцену? Ваш пример был бы очень нагляден в этой ситуации. Да, да, именно вы!

— У нас же очередь! — шипит сзади Капибара Момо: — передовики производства! Лучшие работники года и месяца! Ветераны в конце концов! — я не обращаю внимания на Капибару, у меня тут бунт на корабле, самую главную опасность всегда представляют такие вот смутьяны — их всегда немного, один на сотню, а то и на тысячу. Но неприятностей доставить такой вот смутьян может немало. Они как камушек, брошенный в соляной раствор — служат точкой кристаллизации. Или как искра в бочонок с порохом — не будет искры, не будет и пожара. Потому мне нужно нейтрализовать ее, подавить, засунуть под лавку и спокойно прочитать свою лекцию о любви, скучную, нудную, такую, чтобы все начали зевать и никакого благословения никому уже не было нужно. А я бы оставил по себе память как «этот зануда» и спокойно уехал бы на студию. Потому что как говорит товарищ Выбегалло — «нам не нужны нездоровые сенсации». Потому что, если нездоровые сенсации будут, то мне потом аукнется. И прямо сейчас тоже аукнется. Так, что все что мне надо сейчас — это подавить бунт, напугать смутьянку и вернуть контроль над толпой. Кхм… над трудовым коллективом, конечно же. Дедушка Ренин только порадовался бы сейчас за меня, по плечу бы похлопал, мол правильным путем идете, товарищ Кента, от революции социалистической — к сексуальной! Долой буржуазные устои, да здравствует коллективные оргии в честь восемнадцатого съезда Коммунистической Партии! Думаю, если бы дедушка Ренин и дядюшка Джо додумались бы до такого, то Советский Союз был бы крепок как никогда! Увы, ни тот ни другой не догадались и вот теперь мне приходится делать это одному, на далекой японской земле. Да, внедрять сексуальный коммунизм, когда от каждого по возможностям, а каждому — по потребностям! Хм. Вроде ничего и не переврал, но звучит уже похабно. Это моя суперсила — что ни скажу, то сразу начинает приобретать… сомнительно сексуальный подтекст. Ну… не дал бог петь как Юнми, или там товарищу Сталину про командирские башенки, промежуточный патрон и ядрену бомбу рассказывать, каждому свое. Как говаривал старина Филеас Фог — используй то, что под рукою и не ищи себе другое. Будем использовать карательную психологию.

— Здравствуйте! — вышедшая на сцену девушка смущенно улыбается в зал и кланяется. Ага, думаю я, вот уже ты не такая смелая. Одно дело с места мне кричать и совершенно другое — вот тут со мною стоять. Ничего личного, тут простое выживание — мне нужен контроль над нарративом, а ты тут мне мешаешь. Как там у О Генри — Боливар не вынесет двоих. А потому я сейчас напихаю тебе полную жопу огурцов (фигурально выражаясь) и отпущу назад с миром и позором. А ты потом молчать будешь. А я лекцию часа на два задвину и за это время как раз обед будет, меня потеряют и найдут. Все. Вот такой у меня план, мистер Фикс.

— Пожалуйста, представьтесь. — говорю я, делая жест рукой, мол проходи на середину сцены, Стенька Разин ты наша, сарынь на кичку, все дела.

— Меня зовут Масуда Киоко. Я менеджер по продажам! — кланяется Стенька Разин. Отлично, думаю я, пока все идет по плану. Следующий момент — подготовка сцены к казни Степана Разина, насколько я помню его четвертовали. Что же, не будем отходить от канона истории и четвертуем эту симпатичную высокую девушку. Да, кстати, местный Стенька Разин, она же Масуда Киоко — привлекательная молодая девушка, я затрудняюсь определить сколько ей лет, выглядит очень молодо, как и все — одета в серый костюм, на ногах — туфли-лодочки, под пиджаком — белая блузка. Бейджик на груди. Длинные черные волосы, легкий макияж — такой усредненный образ офисной девушки.

— Итак, Киоко-сан. Ничего, если я по имени? — девушка кивает и я продолжаю: — Киоко-сан, этот мир устроен так, что если хочешь получить что-то большое — надо пожертвовать чем-то большим. Временем. Деньгами. Иногда — жизнью. А радость и свобода сексуальной жизни — это большое приобретение. Свобода сама по себе никогда не стоит дешево. За нее умирали. За нее убивали. Но мы уже не в средневековье. И умирать не надо. Но надо пожертвовать кое-чем важным.

— Мы… тут деньги собирали и…

— Не деньгами. — коротко отвечаю я. И кто эта скотина, что деньги с девушек собрал? Ух, найду и… Даром Любви прокляну. И на производстве этом пристегну к батарее — пусть девушки пользуются. Страшная смерть, но чем-то привлекательная. Смерть от сну-сну!

— Но… чем? — хмурится девушка в сером офисном костюме.

— Вы должны пожертвовать Дару Любви свой страх! — вздымаю я руки вверх, напоминая себе черного проповедника в гетто, таким каким их показывают в американских шоу: — Свои сомнения! Сколько всего хорошего не помещается у нас в сердцах, если мы впустим туда страх и позволим ему угнездится в душах наших! Любовь! Радость! Счастье! Дружба! Всему этому не бывать в ваших сердцах, если там уже свил свою паутину липкий страх! Мы не живем полной жизнью, не любим, не дружим, не радуемся — потому что боимся! Боимся, что про нас подумают, что мы не такие как они, боимся, что общество нас отторгнет, боимся, что покажемся недостаточно красивыми, недостаточно умными, недостаточно успешными! Мы носим маски, не показывая наши истинные желания, притворяемся быть послушными и покорными, мы становимся удобными! Для общества, для родителей, для учителей, для начальников, для посторонних людей на улице! Но… — я делаю паузу, оценивая аудиторию. Все хорошо, даже дыхание затаили, ждут.

— Но на самом деле — мы все не такие. Мы рождены свободными и лишь рамки и границы общественной морали сковывают нас. На самом деле — мы все другие. И понятно, для чего были придуманы эти рамки сотни тысяч лет назад, когда человечество не было так уверено в своем выживании. Тогда эти рамки были нужны. Тогда эти границы помогали человечеству выжить. Но сейчас… сейчас это просто оковы, мешающие нам двигаться. И я не говорю о том, чтобы сломать все устои общества и предаться оргии, нет. Когда общество требует от нас каких-то границ, угрожая за нарушение уголовным преследованием — было бы глупо нарушать их. Но речь идет не об этом! Речь о том, что даже в глубине своей души мы все боимся признать свои желания и дать себе хотя бы внутреннюю свободу. — я делаю паузу и отпиваю глоток из бутылки, которую послушно протягивает мне Капибара Момо. Глаза у нее блестят. Слезы?

— Потому первое, чем мы все должны пожертвовать — это страх. Вот ты, Киоко-сан — готова пожертвовать своим страхом?

— Э… ну конечно. Готова! — кивает Киоко. Она еще не понимает куда я ее веду.

— Хорошо. Тогда — раздевайся. — киваю я и поворачиваюсь к ошеломленной аудитории: — Раз уж все мы тут за Даром, то я полагаю, что никто не будет стыдить Киоко-сан и мы предоставим ей безопасную аудиторию. Прошу всех сохранить все, что здесь происходит в тайне и не снимать происходящее на телефоны. — когда я так говорю, я конечно же ожидаю, что половина аудитории начнет снимать из-под полы. В свою очередь, понимая это — Киоко нипочем не разденется на аудиторию. Это наедине еще возможно, но вот так…

Я радуюсь. Ай да Кента, ай да сукин сын! Вот так взять и провести всех. Сейчас Киоко скажет: «Кьяя!» и убежит со сцены… ну или просто откажется раздеваться, я в свою очередь только руками разведу, дескать пытался, пробовал, не вышло. Цитируя старую цирковую кобылу Машку после прыжка через огненное кольцо, который закончился пожаром — ну не шмогла, не шмогла.

Что дальше? Прочитаю лекцию, пожалуюсь на косность человеческого мышления и засилье социальных страхов, скажу в стиле Марти Макфлая — «наверное, вы к такому еще не готовы, но вашим детям это понравится». И пойду обедать. Преодолев кризис и избежав проблем.

— И… а дальше что делать? — раздается голосок сзади, и я поворачиваюсь. Что дальше? Смотрю. Моргаю. Дышу. Пытаюсь осознать происходящее.

— Прохладно так стоять. — говорит совершенно голая Масуда Киоко, менеджер по продажам. Хотя, я несправедлив — на ней все еще туфли-лодочки и бейджик на синей лентоке через шею. Видимо, чтобы не перепутали. Корпоративная культура, мать ее…

Ну вот и все — толкнулась в голову одинокая мысль, дотрынделся товарищ Кента, пусть земля ему будет пухом. Глядя на смущенно прикрывающуюся руками менеджера Стеньку Разина, сиречь Масуда Киоко — это все, что я мог подумать. Иных мыслей в голове не было, дул ветер и одинокое перекати-поле прыгало через пустырь под музыку Эннио Морриконе.

И поделом мне. Разницу в возрасте и в той самой, воспитанной на предприятии корпоративной культуре не учел. Это тебе не школьниц на слабо разводить, тут разговор короткий — надо, значит надо. А как иначе — вон, уважаемые люди сидят в зале, а она тут смущаться будет, ради коллектива, ради общего дела живота не пожалеет. Попытка противопоставить менеджера Киоко коллективу с треском провалилась и сеанса магии с одновременным ее разоблачением провести не удастся. Какой тут Дар Любви, тут кризис на всю голову, и если я сейчас же быстро что-нибудь не придумаю, то меня тут гнилыми помидорами и дохлыми кошками забросают. Или что тут у них под рукой? Банки с газировкой? Вот ими и забросают. Раздел девушку зря, чего спрашивается раздевал? Что дальше то, товарищ Сухов? Что будем делать со свободными женщинами Востока?

— Как ты себя чувствуешь, Киоко-чан? — спрашиваю я, пытаясь тянуть время, показывая толпе, что я знаю, что делаю. Нельзя дать понять, что я ни черта не понимаю, что творю и у меня нет никакого плана. Сейчас я как лыжник, который оседлал лавину — несусь вперед, понимая, что только оступись и тебя погребет под тоннами плотно утрамбованного снега, да так, что не найдут и через десятки лет.

— Я… мне стыдно. — признается она: — И холодно. И я прошу прощения, что надела домашнее белье на работу. Я не думала, что сегодня будем раздеваться.

— Понятно. Что же… — я поворачиваюсь к остальным. Ход уже сделан и события развиваются в определенной направленности. Чтобы иметь возможность маневрировать мне нужна энергия, сопротивляясь событиям — ее не получишь. Потому — надо толкать в том же направлении, куда события и развиваются. А значит, нельзя тормозить, надо давать газу. Эта самая корпоративная культура и будет моим союзником. Сейчас, раз уж ситуация дошла до того, что рядом со мной (руку протянуть!) на сцене стоит одетая только в туфли-лодочки и бейджик на шее, менеджер Масуда Киоко, — нельзя останавливаться. Ущерб уже нанесен, если сейчас сказать «стоп игра» и «да я пошутил» — то можно и живым не выйти. А вообще, конечно, будет очень неудобно. Перед Масудой Киоко в первую очередь. Вот недооценил я ее, недооценил. Но как можно скрыть, стереть из памяти собравшихся это зрелище — все мы тут одетые и только Киоко стоит, прикрывая ладошками то, что Харуки Мураками называет publichair. Кстати, японские женщины не депилируют волосы полностью, предпочитая интимные стрижки, полная депиляция осуждается в общественных банях, существует поверье, что так вот делают только проститутки и легкие на передок девушки. И актрисы AV-индустрии. Потому у менеджера Масуды Киоко-сан между ног — симпатичная и аккуратная полоска волос, которую она и прикрывает своими узенькими ладошками.

Где умный человек прячет лист — задаю я сам себе вопрос, ответ на который знает пастор Браун. Конечно же в лесу. Где умный человек прячет камешек? На морском берегу. Где не такой уж и умный человек сейчас спрячет голую девушку? Среди других голых девушек. И мне прямо сейчас нужно много голых девушек. В наличии же, пока — много одетых.

— Как видите — ничего страшного не случилось — говорю я, начиная расстегивать свою рубашку: — одежда — это всего лишь навязанный человечеству стереотип, искусственно созданный симулякр, который показывает статус, гарантирует защиту и дарует безопасность. Однако все это — мнимое. Кто мы на самом деле — если убрать эту шелуху, которая отделяет нас от мира? Я не буду навязывать свою точку зрения и не буду заставлять вас раздеваться. Однако если вы чувствуете в себе такую потребность, то и препятствовать не буду. Тем не менее, сам я считаю необходимым как минимум показать отсутствие социального страха с собственной стороны.

В зале раздаются шепотки. Я снимаю рубашку. Шепотки усиливаются. Вот сейчас мне немного досадно, что я не Сомчай, вот уж кто восточный Геркулес с плитками пресса на животе, это и животом-то не назовешь, бронеплиты, покрытые коричневой, загорелой кожей. Ну и ладно, думаю я, сейчас речь не о теле, а о духе… вернее я пытаюсь перевести тему с телесного уровня на духовный, потому как телом сейчас даже пятерых менеджеров по продажам не вывезу. Или все-таки сдаться и нырнуть в зал, в обнимку с менеджером Киоко и Капибарой Момо? Воображение услужливо нарисовало мне картинку, и я только головой помотал. Держись, боец, бой только начался, а ты уже сдаешься? Нет, будем биться до последнего. Как говорил мой отец — никогда не требуй от людей того, чего не можешь сделать сам. Раз уж менеджер Киоко тут в одном бейджике стоит, то и мне следует пример подать. А то говорить всякий может, а вот действовать…

Нанагохара Шика менеджер по обеспечению бесперебойного процесса съемок 10-го сезона шоу «Токийский айдол»

— Ты чего такой красный стал? — подозрительно глядит на меня Юрико, вот кто мимо тещиного дома без шуточек не ходит и все замечает. А вот что тут скажешь? Реакция тела, расслабился немного, а тут Шика-сан со своим откровением прямо в ухо. Тут покраснеешь. Нет, поймите правильно, я конечно рад такому повороту событий, но, как говаривал Сударъ Летучая Мышъ, большая сила означает большую ответственность. А силы-то никакой у меня и нет! Одна сплошная ответственность! Вот ей-богу уйду в монастырь и проведу свои дни на горных склонах, один, совсем один. Разве что вон Томоко с собой возьму, чтобы скучно не было. И Наоми, а то без нее все наперекосяк пойдет. Шизука сама приедет — у нее миссия, она девушка настойчивая. От Натсуми не скроешься, мда… вот такой вот монастырь у нас получится. Прямо скажем, бардак, а не монастырь.

— Не понимаю, о чем ты? — отвечаю я, чтобы что-то да ответить. В такие моменты я остро жалею, что в прошлой жизни, как и в этой уделял преступно мало внимания искусству сохранять невозмутимую морду лица. Надо бы в покер поиграть… мимические мускулы потренировать. А по моему лицу (и по лицу Кенты) все читается так, словно бы большими буквами на объявлении написано «Смотрите! Шика-сан ему сказала что-то неприличное но очень приятное!».

— У тебя рожа вся красная и улыбка до ушей — поясняет Юрико: — или тебе снова непристойные мысли в голову ударили? В душевую охота?

— Да! — хватаюсь я за спасительную мысль: — точно! Это… как есть неприличные мысли, вот.

— Не верю — качает головой Юрико: — вот не быть тебе, Кента-кууун, артистом. Ты только одну роль умеешь играть — себя самого. И то не очень получается. И куда ты пропал? Что делал, пока мы на встрече с коллективом по производству отвратных газированных напитков скучали? Тебя почти час не было!

— Час? Хм… — время за раздеванием девушек из «Колы Джап» прошло как-то незаметно. Или это результат того, что на обратном пути я все-таки не выдержал и прижал в углу Капибару Момо… видимо гормоны заиграли. Вовремя вспомнил, что за нами следует оператор и отпустил ее. Капибара с видимым сожалением вздохнула и визиточку свою мне передала. Мол, как шоу закончится — заходи в гости Кента-сенсей, трудовой коллектив ждет. Вообще, какая светлая мысль — вот надоест мне этот мир и захочу я к драконам и грудастым эльфийкам, горничным с кошачьими ушками и Альбедо-сан и мне не надо будет шагать с пятнадцатого этажа или там что еще придумывать. Я просто приеду на встречу с трудовым коллективом «Кола Джап» и отдамся в их ловкие и натруженые руки. Смерть через сну-сну — как романтично. И будет, о чем вспомнить в следующей жизни. А пока у меня нет намерения покончить с собой таким изящным и приятным способом — надо держаться от трудового коллектива подальше. Потому что не родился еще мужчина, который смог бы такой подвиг совершить. Даже Геракл только с разной нечистью бился, и Авгиевы конюшни вычищал, никакого Тринадцатого Подвига под названием «одержал победу в постели над племенем амазонок» — не было. Потому как только Квизатц Хадерах, результат генетической селекции Бене Гессерит на протяжении тысяч лет и, будем честны — плод воображения старины Фрэнка, только он мог быть «там, где не может быть мужчина и там, где не может быть женщина», потому что «мужчина — это сила, которая дает, а женщина — сила, которая берет» и соревнование между ними невозможно. Усул, основание колоны, Муад-Диб, герцог Атрейдес, Бог-Император — вот он мог бы оттрахать трудовой коллектив «Колы Джап». Наверное.

— Ну… почти час — уточняет Юрико, откладывая свои палочки в сторону. Краем глаза я вижу, как Шика-сан, совершив свое черное дело, вогнав меня в краску прямо перед Юрико — медленно уплыла куда-то в сторону, оставив меня иметь дело с последствиями в виде радиоактивных осадков и розы ветров, которая несла все эти осадки прямо на мою голову. Аллилуйя…

— Я тоже … общался с трудовым коллективом. — отвечаю чистую правду. Вот непонятно, что я тут скрываю вообще. Не пройдет и двух, максимум трех дней и про сеанс магии с последующим ее разоблачением будет известно всей Японии. Новость как раз из разряда одноразовых сенсаций, на которые так падки новостные агрегаторы — «Школьник раздел догола двести женщин на заводе «Кола Джап» или там «Оргия на «Коле Джап! Вы никогда не угадаете что попало в банки с напитком!». С другой стороны, рассказывать Юрико как дело было — утомительно. Пусть ее. Сама узнает. Как узнает — так вцепится в меня за подробностями, а пока у меня хоть время есть посидеть спокойно.

— Интересный у них коллектив — задумчиво замечает Сора: — одни мужчины у нас на встрече были. Молодые, старые, но одни мужчины. Это, наверное, сексизм какой-то, нет? Почему на предприятии работают только мужчины? Неправильно это, вот! Япония борется за звание страны в которой все гендеры равны!

— Но некоторые равнее других — замечаю я, вспоминая Оруэлла.

— Не надо мне тут «Скотный Двор» цитировать! — парирует Сора, поднимая палочки вверх, словно готовясь к атаке. Мечница — всегда мечница, думаю я, глядя на ее плавные и выверенные движения. Мечница, да еще и классику читает, все-таки на шоу подобрали незаурядных людей, чего одна Юрико стоит. Так кстати и не поговорил с ней про ее отца и все это, но главное — дал ей понять, что знаю и не осуждаю. В свою очередь Юрико ясно дала понять, что говорить об этом не желает и точка. И ладно. Нужна будет помощь — помогу.

— Лови! — Юрико неожиданно бросает в Сору какой-то небольшой предмет и Сора одним движением перехватывает его на лету — палочками для еды! Глядя на то, как она держит палочками кусочек жаренной рыбки — я проникаюсь.

— Миямото Мусаси! Ты! — восторженно говорит Юрико: — я знала! Я знала! Еще в тот раз, как мы с тобой тренироваться начали! Ты все-таки не можешь контролировать свои рефлексы!

— Эээ? — рыбка падает на стол и Сора недоуменно смотрит на Юрико. Юрико — пожирает ее взглядом. Я — радуюсь, что на некоторое время выхожу из-под фокуса внимания Юрико.

— Ты — реинкарнация Миямото! — Юрико тычет пальцем прямо в Сору, что вообще-то невежливо, но мы тут уже все семья и можем себе позволить неформальное общение. Такая… странная семья.

— Ты бредишь. — безапелляционно заявляет Сора: — еще и едой кидаешься. Ты совсем не знаешь, что такое голодать? Продукты нам даны для потребления, а не для развлечения! — она аккуратно поднимает кусочек рыбки со стола и кладет в свою тарелку. Протирает место, куда та упала — салфеткой. Убирает салфетку. Качает головой.

— Однажды Миямото трапезничал в придорожной корчме — нараспев тянет Юрико: — и он был одет бедно, потому что не следует воину носить богатые одежды из тщеславия, но ронины, сидевшие рядом заметили его меч. Зачем бродяге такой хороший меч — подумали они и решили напасть на него, убить и забрать меч. Однако Миямото догадался о их подлых намерениях и — палочками для еды! — поймал несколько мух в воздухе. Увидев это — ронины испугались и отказались от своего замысла.

— Старая история. Ее все знают — Сора кладет палочки рядом со своей тарелкой: — а уж от тебя и вовсе слышать странно. Ты у нас не сторонница традиций.

— Но не все знают, что после того, как ронины убежали, а Миямото — рассчитался с корчмарем и ушел по своим делам — последний подошел к его столу, чтобы убрать посуду. И увидел, что телами мух великий мастер выложил иероглиф «Сора», что означает вечную печаль и перерождение, а также — как я сейчас понимаю — свое новое имя в новом теле и эпохе! И ты! Ты же владеешь Нитэн-рю?! Я вижу, как ты двигаешься, твоя техника больше подходит для двух мечей! Знай же! — Юрико выскакивает из-за стола, как чертик из табакерки и пафосно складывает руки на груди. Все оборачиваются на нас. Поворачивается в нашу сторону и Шика-сан, которая только-что полголоса о чем-то говорила с оператором.

— Симмэн Мусаси-но-Ками Фудзивара-но-Гэнсин! — провозглашает Юрико и в ее глазах прыгают веселые чертики: — Знай же! Я — Сасаки Кадзиро, прозванный «Святым с Но-дати», основатель школы «Цубамэ-гаэси», умер и переродился в теле сей юной девы, чтобы вновь бросить тебе вызов! Сразимся же! — и она поднимает палочки для еды — словно бы держит меч.

— По-моему в твоей газировке слишком много кофеина — поднимает бровь Сора: — и ты выпила почти четыре банки.

— Я думала ты лопнешь — добавляет Кимико, которая следит за происходящим с улыбкой на лице: — так много кофеина вредно для молодого организма. Говорят, в таких случаях надо натто есть, перебродившее — оно действие кофеина отменяет.

— Пфф! — фыркает Юрико, все еще стоящая в стойке «мастер вызывает мастера на бой»: — маловерные! Я — погиб и возродился в теле …

— Сей юной девы. — заканчивает Сора: — слышали уже. Садись и доедай свою рыбу. Для всего есть время и место. Есть желание — после обеда в зале я из тебя пыль выбью. Надеюсь ты не опоздаешь, как в тот раз…

— В тот раз это ты опоздал на встречу, Миямото! На три часа! — упирает руки в бока Юрико: — а я ждал на берегу! Злой как черт! Только поэтому ты и выиграл — потому что я допустил ошибку и позволил себе выйти из себя! Признайся, это был хитрый план, чтобы вывести меня из равновесия, ты бы никогда не победил меня, будь я в форме!

— Раз уж мы говорим об этом — Сора смотрит на Юрико и качает головой: — мне не нравится, как ты треплешь имя Мастера… но если мы говорим об этом, то я прошу заметить, что воин должен всегда владеть собой. И если Сасаки Кадзиро позволил себе выйти из себя и пребывать в гневе и ярости — это его слабость. Как говорил Мастер в своей Книге Пяти Колец — сегодня — победи себя вчерашнего; завтра — победишь врага.

— Но использовать весло! Весло! Ты забил меня палкой до смерти! Не прощу тебе этого! — Юрико топнула ногой: — и ты был пьян!

— С похмелья — уточняет Сора: — и это было не весло… ну не совсем весло. Миямото подправил его ножом, а согласно Пути Воина, воспользоваться импровизированным оружием не зазорно. Как там — «настоящее оружие воина — не его меч и не его копье, а его воинский дух»!

— Точно! — вскакивает на ноги Кимико: — как я могла забыть! Миямото Мусаси, пусть ты и пребываешь сейчас в теле «сей юной девы», тебе нет прощения!

— Что? — Сора не может больше поднимать брови, она просто моргает глазами: — Кимико, ты чего?

— Я не Кимико! — выбрасывает руку вперед девушка: — я — Арима Кихэй! Я переродился в теле сей юной девы! Ты обманом одолел меня в тринадцать лет, начав свой путь! А ведь я просто пожалел мальчишку, и что получил в ответ?! Ты забил меня палкой до смерти! И сейчас я возродился, алкая о мести.

— Такое слово вообще есть? «Алкая»? — обращается Сора ко мне: — Кента-кун?

— Я не Кента-кун! — встаю я и принимая пафосную позу, складывая руки на груди и мучительно припоминая все шестьдесят поединков Миямото. Хорошо, Сакаки Кадзиро — его последняя жертва, а Арима Кихэй — первая. Никто не помнит всех этих ноу-неймов посередине списка. Будем импровизировать.

— Я — Есиока Кемпо! И я переродился в теле… кхм… сего юноши, чтобы отомстить тебе за мою смерть! Э… алкаю тоже, вот. — как я уже и говорил, актер из меня никудышный, вон и Юрико уже лицо ладонью закрывает.

— И ты туда же! — закатывает глаза Сора: — от тебя не ожидала, Кента-кун… ну ладно… ну смотрите… — она коротко кланяется, сложив руки в благодарном жесте, обозначая, что завершает трапезу и встает из-за стола.

— Вот и настал этот час… — говорит она и обводит нас всех взглядом: — настал тот час, когда мы встретились снова. Сакаки Кадзиро, Арима Кихэй и Есиока Кемпо… я убил вас один раз в той жизни и убью еще раз в этой! Выходите на поединок после обеда — все вместе или по очереди с любым оружием и тактикой — вы обречены! — она вздергивает подбородок и складывает руки на груди. Наступает тишина. Мы своего добились — Сора тоже подыграла нам в этой импровизации. Кстати, вот чего-чего а насчет поединка она не блефовала, единственный кто еще может что-то ей противопоставить, держа в руке меч — это Юрико. Я учился совершенно другому и против мастера фехтования что плотник супротив столяра. Интересно, может Кимико у нас скрытый мастер владения мечом? Кстати, фаллос тут иносказательно частенько сравнивают именно с мечом.

— И кстати — Хёхо Нитэн Ити-рю. Школа Земли и Неба — так называется эта техника и да, я ею владею. Хороший у тебя глаз, Юри… эээ то есть Сакаки Кадзиро! Но я поколочу вас всех даже с завязанными глазами и с одной рукой, привязанной за спиной! Вы все уже мертвецы, потому что любой, кто бросил мне вызов — отмерил свое собственное время жизни на этой земле. — твердо говорит Сора и даже у меня по спине пробегают мурашки. Такие вот выступления репетируют перед зеркалом в полном одиночестве… чтобы в нужный момент не подыскивать слова.

— А… может не надо? — задает вопрос Кимико и я понимаю, что она четко осознает пределы своих возможностей по обращению с фаллическими символами. После заявления что «а ты вообще на свете по доверенности живешь» — как-то уже неохота в бутылку лезть. Получить от Соры тренировочным мечом по заднице никому не пожелаешь. К чему эти крайности.

— Надо, надо — кивает Сора: — сами напросились. Тебя, Кимико, я еще пожалею, а вот ты, Кента-кун, за свой длинный язык получишь на орехи. Так что заканчиваем обедать и собираемся в зал. Синяки сами собой на ваших жопках не появятся.

— О! Прошу прощения! Я вспомнила! — хлопает себя по лбу Кимико: — я же не Арима Кихэй! Я — Оцу из деревни Миямото!

— Оцу? Оцу, Оцу… так это же девушка была? — удивляется Сора: — А это тут при чем?

— При том! Миямото Мусаси, бывший Такэдза Синнен — ты подло бросил меня одну, хотя обещал, что мы будем вместе навсегда! И я вызываю тебя на поединок! — Кимико снова встает в позу «мастер вызывает мастера» и я не понимаю, о каком поединке может идти речь. Кимико проиграет Соре всухую, на чем бы они не сражались — от мечей и до булавок.

— Принимаю твой вызов! — поводит плечом Сора: — на любых условиях! Потом не жалуйся… Оцу-тян!

— Это будет поединок между мужчиной и женщиной! Как и завещало нам Небо такие поединки! — провозглашает Кимико, упирая свой перст в потолок: — поединок страсти! Поединок на шелковых простынях! Поединок сплетенных ног! И кто первым попросит пощады — тот и проиграл!

— Э?! — изумляется Сора и ее глаза распахиваются, словно она только что обнаружила в своем кошельке толстого шмеля.

— Ааа… — тянет Юрико: — так вот о каком поединке речь! Ты уж постарайся, Сора-тян! — она ободряюще похлопывает Сору по плечу: — ты уж не опозорь имени Великого Мастера!

— Готов быть секундантом на вашем поединке — тут же реагирую я: — вам просто необходимы секунданты! Чтобы правила никто не нарушал, и чтобы победителя объявить!

— Мы тут все еще о фехтовании говорим? — громко спрашивает Эйка: — А то мне как-то неуютно становится. Как бы не дошло до схватки Миямото с… эээ… сколько нас тут? С семью самураями?

— Ты уже согласилась — напоминает Кимико: — так что… поединок состоится вечером в душевой! Приглашаю секундантов! Кента-кун, уж извольте присутствовать… как опытный дуэлянт.

— Ну что вы, мастер Кимико. Мне до вас еще далеко, но я сочту за честь быть секундантом на вашем поединке! Шелковые простыни прямо в душевую принести?

— Вы! Вы! — задыхается Сора, покраснев: — все в непристойности переведете! А ты! — она тычет в меня пальцем: — лишь бы! А?

— Ага. Верно — соглашаюсь я: — лишь бы. С нетерпением жду вечера, непобедимый Мастер Мусаси.

— И это будет первый раз, когда Великий Мастер проиграет — комментирует Юрико: — меня тоже в секунданты берите. Интересно же. Потом все вместе там же и сразимся. Заодно и помоемся…

У меня был план. И он включал в себя сотрудничество с Юрико и Кимико, потому что наши шансы на успех и так были призрачны, а в случае дуэли на синаях — становились прямо-таки исчезающими. Если бы Сора была просто мастером кендо, я бы рискнул и в одного — используя формальные правила поединка и привычку спортсменов останавливаться после оглашения попадания, прекращать поединок. В кендо достаточно одного удара чтобы выиграть или проиграть и потому у спортсменов есть такая же слабость, как и у борцов дзюдо или самбо — выработанный рефлекс. Похлопай борца в партере, в болевом захвате и он в девяноста случаях из ста ослабит захват. Так же и в случае с кендо — можно было эксплуатировать эту слабость, пропустить удар синаем (больно, но терпимо) и рвануть в ближний бой, пользуясь выработанными долгими тренировками спортивными рефлексами — удар прошел, значит надо отойти и опустить синай. А я такой, стремительный как бешеная оса — раз и в ноги прошел, повалил, в захват взял и… использовал Сору по прямому назначению. Как и положено победителю.

Однако Сора у нас на самом деле мастер не кендо, хотя и там принимала участие в соревнованиях. Она мастер кен-дзюцу. В чем разница? Кендо — это спорт. Протекторы, четко обозначенные зоны для удара, удар в другую часть тела не засчитывается, правила регулируют каждый аспект, поединок всегда ведется один на один, регламентированы инвентарь и форма. В свою очередь, кен-дзюцу — это как крав-мага, только с мечом. Можно ударить рукоятью меча, вынимая его из ножен, можно заблокировать удар ножнами, можно бросить их в лицо противницу, держать меч обратным хватом, использовать два клинка… а если умудритесь освоить Санторю, как Ророноа Зоро, — добро пожаловать. Все грязные трюки, которые когда-либо использовали фехтовальщики всех времен — приветствуются здесь. И работают в кен-дзюцу больше с боккенами или даже настоящими клинками, а не синаями. Даже удивительно, как в свое время Сора-чан дала мне за спину зайти. Но сегодня этот трюк не пройдет — она внимательно отслеживает все мои движения. Научил на свою голову.

— Так что, девушки? — спрашиваю я у Кимико и Юрико. Кимико отрицательно качает головой.

— Мой поединок вечером — говорит она, складывая руки на груди: — и если у мечников есть честь, то Симмэн Мусаси-но-Ками Фудзивара-но-Гэнсин — явится на него во всеоружии! Может, кстати весло с собой взять и бутылку сакэ — если осмелится. — улыбка скользит по ее губам, и она отставляет ногу чуть в сторону. Вот сейчас с нее скульптурную композицию ваять «Красавица бросает вызов»…

— А мне интересно скрестить мечи с Великим Мастером и автором Книги Пяти Колец — заявляет Юрико: — один на один, мужик на мужика! Парень на парня! Воин на воина! Ээ… какие еще синонимы токсичной маскулинности имеются?

— Варвар на варвара? — поднимает бровь Кимико: — мачо на мачо?

— Неважно — мотает головой Юрико: — это личное! Я переродился в теле…

— Сей юной девы… слышали — вздыхаю я.

По-прежнему не понимаю мотивов Юрико, зачем она это делает. Зачем лишний раз драконить Сору? Зачем нарываться на поединок, где ты проиграешь? Разве что Юрико у нас не просто «Алый Феникс», а довольно серьезный фехтовальщик… ну или серьезно заблуждается насчет своих умений. Все-таки одно дело — учить традиционные таолу с мечом и совершенно другое — живое фехтование. Или я чего-то не знаю.

— Ничего что они обе — девушки? — театрально громким шепотом спрашивает Эйка у стоящей рядом Дездемоны. Все участники шоу и неизменная Шика-сан собрались в зале для тренировок и уважительно поглядывают на то, как стоящая поодаль Сора разминается. Она уже одета в кендоги и черные хакама, ее длинные волосы перехвачены резинкой в длинный хвост, в опущенной к поясу левой руке — сжаты два синая. Покороче и подлиннее. Школа Земли и Неба, синаи символизируют катану и вакидзаши. Мне интересно, Сора и в самом деле владеет Хёхо Нитэн Ити-рю или просто так, для красного словца сказанула? В наше время мало кто отрабатывает владение двумя мечами — хотя бы по причине давнего запрета на использование такой техники в кендо. Запрет, кстати был снят некоторое время назад, однако мастеров, знающих нито (технику работы с двумя мечами) — практически не осталось.

— Странная ты… — громко отвечает Дездемона, сложив руки на груди: — слышала же. Сора — это не Сора-чан тебе, а реинкарнация Миямото Мусаси и обращаться к ней иначе, чем Мастер невежливо и не подобает дочери самурая. Юрико у нас тот самый Сакаки Кодзиро, с его знаменитым длинным мечом, скорее но-дати, чем катаной, который назывался «Сушильный Шест». А это значит, что пол человека значения не имеет. Имеет значение только месть! Я про это уже песню сочинила… так… рвется в бой кровавый клинок, нету покоя мне в смерти! Снова стоит передо мной мой враг… эээ… какая рифма к слову «смерти»?

— Десерте. — предлагает Эйка: — Кровавом десерте?

— Не подходит — машет рукой Дездемона: — не смейте? А… Вот — снова свистит багровый клинок, нет мне покоя и в смерти! Снова стоит предо мной старый враг, и разнимать нас не смейте!

— Вот и ты поехала на почве «Хроники Миямото» и «Кенсея» — качает головой Эйка: — ну, хорошо, а кто такая Кимико и Кента-кун?

— Кимико — это Оцу, девушка Миямото, но он ее мурыжил чуть ли не десять лет, скотина такая… — объясняет Дездемона: — а вот почему Кента-кун у нас Есиока Кемпо — без понятия. Миямото имел дело с его сыновьями и наследниками… в большей степени.

— В самом деле — говорю я своим союзникам: — вместе у нас шансов больше. Сора… Мастер Мусаси сказал, что можно всем вместе нападать.

— С тобой говорить — все равно что на цитре для коровы играть — отвечает Юрико, напомнив мне, что у нее китайские корни. Идиома явно китайская, не местная.

— Мы все вместе только мешать друг другу будем — поясняет она: — а выглядеть это будет… жалко. Ты вот если умеешь кулаками махать, да девушкам под юбки залезать, так и придерживайся своей специализации, не лезь туда где ничего не понимаешь, не позорься. В любом случае — я буду первой! Пока она не устала! — и Юрико решительно шагает вперед, взмахнув синаем в воздухе.

— Наконец-то! — весело прищуривается Сора: — Кто-то из вас решился сделать шаг навстречу неизбежному.

— Скажи мне, что сделать с твоим телом, Мусаси? — спрашивает Юрико, поднимая свой синай над головой.

— Если меня вдруг убьют, мне безразлично, бросят ли мои останки на горе Торибэ или вышвырнут в реку Камо. — цитирует книгу Сора и губы Юрико трогает улыбка. Я понимаю, что то, что сейчас происходит у нас на глазах — не просто косплей. Не просто шуточка на псевдоисторическую тему. Не просто дружеский поединок, двух подружек, которые щеголяют знанием книги Эйдзи Есикавы «Десять меченосцев». Не просто выступление на шоу, где участницы показывают, что умеют владеть древним языком традиций и поклонов, ненависти и уважения.

Просто на секунду, на долю секунды, когда Юрико вздымает над своей головой синай, вставая в стойку — словно бы гремит гром и все вокруг замирает. Словно бы боевое «ки» девушек выбрасывается в пространство, погружая нас всех в «сатори». Словно бы действительно духи древних воителей вселились в их тела, желая переиграть события старины.

Напротив Юрико, стоящей в дзедан-но-камаэ, стойке, которую надо принимать «с чувством уверенности и стремлением подавить волю противника, не допуская ни малейшего колебания в своих силах» — стоит Сора, ее левая рука выставлена вперед, в ней зажат короткий синай, второй, который подлинее — поднят над головой.

Немного удивляюсь стойке Юрико — она же у нас не кендоистка, она же больше владеет дзянем или там алебардой Гунь-Юй. Брать в руки синай, да еще и двигаться с ним как в кендо — это заведомо сужает ее возможности.

Расстояние между бойцами — примерно три метра, дистанция, с которой мечник уже может атаковать, но обе девушки — делают шаг вперед и замирают. Этот шаг мгновенно приводит туда, где каждая из них может нанести удар практически мгновенно. Если каждая из них сейчас просто протянет руку с синаем вперед — то коснется соперницы.

Сора стоит как изваяние, и я вижу, как ее глаза сфокусированы на противнице. Юрико стоит к нам вполоборота, и я не вижу ее лица, но по ее виску стекает капелька пота. Уже? А ведь они даже и не начинали ничего!

— Это и есть сатори — говорит Дездемона: — смотрите! — и мы смотрим. Каждая из них сосредоточена на противнице. Но ни малейшего движения. Тот, кто начнет сейчас менять стойку, перехватывать меч, перекладывать его с боку на бок — проиграет мгновенное. Доля секунды, пока ты опускаешь мечи и твои собственные предплечья загораживают обзор на соперника, доля секунды, пока твой меч находится ни внизу, ни наверху, совершает промежуточное движение, доля секунды, пока ты моргаешь — станет решающей. Малейшее движение, колебание, потеря сосредоточенности будет означать поражение.

— Юрико это Запад, а Сора — Восток. — говорит Дездемона и сперва я не понимаю. И японская катана и китайский дзянь для меня это восточные инструменты убийства себе подобных. Но для японцев Китай находится на западе.

— О, Запад есть Запад, Восток есть Восток — произношу я древние слова: — и с места они не сойдут — пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень Суд. Но нет Востока и Запада нет, что племя, родина, род, коль сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает!

— Хэээй! — вдруг выкрикивает Сора и Юрико отшатывается назад, спотыкается и падает. Я бросаюсь к ним, я не видел удара, не видел, даже как двинулись бедра или плечи Соры, неужели она ударила с такой скоростью?!

Я склоняюсь над Юрико, которая упала на колено и торопливо осматриваю ее. Никаких повреждений. Но… как?

Юрико молча отстраняет меня от себя, садится в сейдза, подогнув ноги под себя, аккуратно кладет синай рядом и склоняется в глубоком догэдза.

— Признаю свое поражение — говорит она: — ты просто невероятна, Мастер Сора.

— И ты тоже неплоха. — отвечает Сора и опускает наконец свои руки с зажатыми в них синаями: — у тебя есть все необходимые задатки к тому, чтобы стать мастером. Ты закапываешь свои таланты в землю.

— Эх… — Юрико встает на ноги и я вижу, что ее лицо покрыто мелкими капельками пота: — я была так близка к тому, чтобы…

— Иди сюда. — Сора легко перехватывает синаи обратным хватом и разводит руки в стороны. Юрико делает шаг вперед и утопает в ее объятиях. Они обнимаются.

— Боже мой — деланно шепчет Кимико: — какая милота. Бывшие соперники наконец помирились, прерывая цепь перерождений как враги. Может в следующие перерождения они поженятся наконец. Хэштэг frenemy, хэштэг враждавсегдапрекращается, хэштэг makelovedontwar.

— Ничего не понимаю — говорит Эйка, поворачиваясь к Дездемоне: — что это было? Она ж ее даже не ударила.

— Это боевой клич. — поясняет Дездемона: — я в школе в секцию кендо ходила. И на теннис. Там тоже кричать можно. Она убила ее кличем.

— Какой бред вы несете — не выдерживает Сора, выпуская Юрико из своих объятий: — не бывает такого боевого клича. Боевой клич, тоже мне. Вот устрою вам ликвидацию безграмотности... mitsu-no-koto, три боевых крика и пять способов одолеть противника не вступая в бой. Юрико — садись, ты молодец. Кента!

— У меня дела — говорю я и ищу взглядом куда бы спрятаться.

— Иди сюда — Сора стоит посередине зала и нехорошо прищурившись смотрит на меня: — не заставляй меня за тобой гоняться. Будет только больнее.

— И почему люди все время хотят сделать мне больно — ворчу я, шагая вперед и снимая с оружейной стойки синай. Взвешиваю его в руке. Легкий и прочный. Сделан из расщепленного бамбука, пружинит при ударах, сводя травмы к минимуму, но как любой пружинистый предмет — бьет очень больно. То что надо для тренировок — и не покалечишь никого, а в то же самое время педагогический эффект от удара что надо.

— Люди хотят сделать тебе больно потому что ты их раздражаешь, Кента-кун — говорит Юрико, садясь на скамейку и взяв маленькое белое полотенце. Она вытирает пот со лба, откручивает крышку у пластиковой бутылки и делает несколько глотков «Несравненной Витаминизированной Чистой Настоящей Воды» с изображенной на этикетке Капибарой Момо. Клянусь, глядя на Капибару Момо я до сих пор чувствую легкое возбуждение. Интересно, у меня теперь на всю продукцию «Кола Джап» будет посттравматический стояк? Смотришь на Капибару Момо — вспоминаешь как прижал ее к стенке в коридоре… кто бы знал, что у Капибары такие вот упругие и теплые…

— Кента! Хватит о сиськах думать! — машет синаем Сора: — выходи на бой, жалкий… кто ты там!

— А как Сора-тян знает, о чем он там думает? — озадачивается Эйка: — она еще и мысли читать умеет?

— Он всегда о них думает — пожимает плечами Юрико: — тоже мне бином Ньютона. Видишь что Кента задумался — значит о сиськах думает.

— Неправда! — решительно опровергаю я вражеские инсинуации и прочие наветы: — неправда! У меня богатый внутренний мир! Я могу думать, о чем угодно! — и это правда. Как-то раз я на полном серьезе завис в гостиной, размышляя об альтернативной истории и параллельном мире, в котором Гитлер был бы убит выстрелом из желейной пушки. Или сбит повозкой с кровяными колбасками. У меня буйная фантазия и быстрый ум. Могу так до обеда просидеть, размышляя об особенностях заключения Версальского мира в условиях тотального превосходства на всех фронтах Первой Мировой секретного оружия русской аристократии — мегажелейного орудия! Желатрон? Желамет? Джей-о-ган?

— Вот как? — Юрико ставит бутылку на скамейку и поворачивает голову ко мне, вытирая полотенцем шею: — ты скажи еще что сейчас не про сиськи думал!

— Эээ… — вот тут она меня уела. У меня перед глазами как раз объемы менеджера по управлению ростовым костюмом Капибары Мом стояли… без ростового костюма. Все-таки в зрелых женщинах есть своя прелесть и да, такие вот объемы не могут парить в воздухе, гравитация как-никак, но мне нравится и…

— И он опять о них думает! — ухмыляется Юрико: — видишь, Эйка-чан? Все просто — если он задумался, значит о сиськах!

— У меня терпение кончается — говорит Сора: — не усугубляй мне тут. Я давно хотела посмотреть, чего ты стоишь с мечом в руках.

— Да конечно. — говорю я, шагая вперед и поднимая бамбуковый синай: — плевое дело же.

— Отлично. — Сора тоже делает шаг вперед и оказывается на расстоянии трех шагов. У меня есть надежда что сегодня я не получу синаем по чувствительным местам моего организма. Надежда основывается на предыдущем поединке. Сора пожалела Юрико и повергла ее наземь лишь своим боевым кличем. Это испытание боевого духа, тут надо смотреть в глаза, выдавая решимость и готовность пойти до конца. Я встречаю Сору твердым, решительным взглядом, выдыхая свой «ки» через глаза, излучая первобытную жажду крови и готовность к смерти и…

— Ай! — было больно! Когда и как именно синай Соры со всей силы жгнул меня по ягодице?! Я даже моргнуть не успел! Кожу будто кипятком ожгли!

— Ой! — еще раз! Я машу своим синаем, пытаясь отразить атаку, но ее бамбуковый меч со свистом шлепает меня по заднице!

— Сора! Ой! Да погоди ты! Ай! Ты чего творишь?! Ай! Больно же!! — я опускаю синай вниз, чтобы перехватить ее клинок, но бамбуковый меч с треском хлопает меня по макушке. Не сильно, иначе я бы сотрясение мозга поймал, но чувствительно и обидно. Едва я поднимаю синай вверх — как опять получаю по заднице!

— Ай! — я тру пострадавшее место и злобно смотрю на Сору. Она делает бесстрастное лицо бывалого фехтовальщика, но я почему-то уверен, что внутри она покатывается со смеху.

— Воин всегда должен быть готов, так кажется, Кента-сенсей? — наклоняет голову Сора. Отбрасывает в сторону длинный синай и остается лишь с коротким. Заводит правую руку за спину. Демонстративно так. Закрывает глаза. Ну это вообще издевательство, товарищи. Так нельзя.

— Как и говорил Мастер Мусаси — она побьет его с одной рукой и закрытыми глазами! — кричит с места Юрико: — Давай Сора! И это… давай Кента! Не посрами коалицию перерожденных врагов Миямото!

— Ай! Это было нечестно! — пока я пытался отправить Соре сигнал «really?» — в смысле «ты чего творишь, дура? Глаза открой!» — та подшагнула и шлепнула меня синаем по ляжке.

— В настоящем поединке нет правил, не так ли, Кента-сенсей? — наслаждается моментом Сора. У меня горят ягодицы, надавала она мне по жопе, слов нет. Быстро прикидываю ситуацию. Короткий синай в левой руке, да еще и глаза закрыла — это преимущества. Вообще, будь у Соры в руках вакидзаши, я бы и приближаться не стал, как говориться «выжить сейчас, чтобы драться потом». Но у нее в руках бамбуковый меч, да еще и короткий. То есть рук или ногу не отрубит, а просто жгнет как крапивой, да так, что красная полоса останется. Ну и ладно, вытерпим, нам главное в ближний бой прорваться, там, где навыки мечника спасуют перед рукопашным боем и проходом в ноги. Я атакую ударом сверху, якобы намечая чистый «мэн», удар в голову, у нее же глаза закрыты она не увидит, все эти байки про Затойчи, слепых мечников — бред же. Глаза самый важный орган в поединке, надо видеть, надо рассчитывать свои движения, а вот так закрыть глаза — пижонство и сейчас я накажу Сору за такую показужу. Конечно, не ударю со всей силы, а просто обозначу удар, но …

— Тунц! — мой синай отлетает от короткого синая Соры, она продолжает движение и пока я соображаю как именно она смогла отразить мой удар с закрытыми глазами — удар обжигает мою ляжку.

— Оссс! — выдыхаю боль я. Хороший удар, как раз туда, куда Сомчай бы лоукик воткнул, сразу мобильность теряется, ногу подволакивать начинаешь… но как?! Я внимательно смотрю на лицо Соры и меня озаряет. Ну конечно. Девочка не дурочка. Девочка умница. Она не закрыла глаза, она лишь прикрыла их и видит положение моих ног. А по ногам противника мастер может сказать многое. Особенно если его противник такой неофит в фехтовании как я. Что же… у меня есть средство. Я отпускаю левую руку и вытягиваю правую с синаем, становясь боком. Все равно кендо это не для меня. Будем пробовать западную школу. Именно западную, европейскую, не китайскую. Кто может составить катане конкуренцию в поединке? Конечно же рапира. Удар рапирой и удар катаной — совершенно разные вещи. Катана — рубит, ее держат двумя руками, чтобы нанести такой удар нужно стоять совсем рядом. Рапира — колет, нанося такой удар максимально вытягивают руку, при этом твое тело вне радиуса поражения. А опытный бретер никогда не пытается проткнуть сердце или печень — он атакует руки или ноги противника, оставаясь недосягаемым для атак. Быстро пробегаю по основам испанской и французской школ дуэльного фехтования. Ан гард, прим, кварта… ни черта не помню. Не занимался. Но для совсем основ, чтобы дать шанс против наполовину слепого и однорукого мастера с коротким клинком — должно хватить.

Итак, классическая стойка, правая нога впереди, правая рука держит синай как рапиру, перехватив под гарду (здесь это цуба), указательным пальцем подхватывая цубу так, чтобы тычок был именно тычком. Сейчас мой радиус поражения противника — в два раза больше, чем у Соры и…

— Ай! Да что ты будешь делать-то! — взвиваюсь я в воздух от жгучей боли в ляжке, отпрыгиваю и… пострадавшая нога подводит меня. Я падаю на колено, тут же пытаюсь встать, но синай будто прикован к полу. На нем стоит нога Соры в белых носках-таби. Кончик ее синая-вакидзаши упирается мне прямо в голову, легонько постукивая по ней. Так учительницы указкой по доске стучат. Вокруг нас царит молчание. Я отпускаю рукоять синая, хотя как раз сейчас-то я мог бы и рвануть его на себя, войдя в тот самый ближний бой и… но что-то внутри меня велит поступать так, как и положено. Я отпускаю синай. С легким шипением подгибаю ноги, садясь в сэйдза перед Сорой и склоняю спину в глубоком поклоне.

— Я признаю свое поражение. — говорю я. Настало и мое время получить свой урок. Импровизация — это хорошо, внезапность — это прекрасно, но фундаментальная подготовка все же рулит. Если дать Соре в руки настоящий клинок, то единственный способ ее одолеть будет — подсыпать яд в чай. Или из снайперской винтовки голову прострелить. А вот попытки разобраться с ней в бою с таким же клинком на том свете будут засчитаны как самоубийство. Так и так, господа, как вы сюда попали и почему у вас в руках собственные жопы? А вот не надо было с Сорой ссориться, да простят мне мой каламбур.

— Хорошо — говорит Сора откуда-то сверху: — можешь встать и…

— А обниматься не будем? Ты с Юрико обнималась! — говорю я, вставая и потирая пострадавшие части тела. Хорошие синяки у меня там будут, я ж теперь буду как тигр — ляжки в полосочку.

— Перетопчешься — фыркает Сора: — не все тебе девушек… развращать.

— На твоем месте, Сора-тян, я бы от обнимашек не отказывалась — мурлычет Кимико: — есть у тебя шанс потренироваться перед вечерним поединком.

— Это абсурд! — говорит Сора, краснея: — что за поединок такой…

— Ярэ, ярэ дадзэ… — тянет Кимико: — неужели переродившись в сей юной деве Миямото Мусаси окончательно потерял понятие о чести и собственном слове? Неужели это только я слышала фразу «принимаю твой вызов!» и «на любых условиях?»

— Я тоже слышала это — кивает Юрико.

— Даже я слышала, хотя я в этом не разбираюсь. Но я смотрела фильмы про самураев и якудза и там свое слово всегда держат.

— Погодите! — поднимает руку Кимико: — постойте! Не давите на Сору-чан! Ведь если свое слово она давала не как Великий Мастер Мусаси, а как Сора, мастер меча местной школы кен-дзюцу — может мы можем освободить ее от этого слова. Ведь это просто слово… наследницы стиля… как там? — она наклоняется к Юрико и та что-то шепчет ей на ухо.

— Слово наследницы школы Летяшего Крыла тверже стали! — произносит совершенно красная Сора: — И нет поединка, от которого бы я отказалась! Какие бы ни были ваши условия! Вечером в душевой! Юрико!

— Да?!

— Будешь моим секундантом?

— ДА!!!

— Отлично! До вечера — Сора разворачивается и уходит, чеканя шаг. Некоторое время все смотрят ей вслед.

— Ой, даже жалко ее как-то… — говорит Эйка: — ты уж поаккуратней с ней, Кимико-чан.

— Не бойся, я буду с ней… очень нежной… — мурлычет Кимико и Эйка передергивает плечами.

— Вот как раз этого-то я и боюсь… — бормочет она себе под нос. Возвращается Сора.

— Не в ту дверь вышла — поясняет она: — и сумку забыла.

— Сора-чан, да ты не волнуйся — успокаивает ее Юрико: — Кимико-чан обещала быть с тобой очень нежной!

— Пфхах! — кашляет подавившаяся воздухом Сора: — Что?!

Сообщения на телефоне Кенты

После ужина и чтения сообщений в телефоне мы все остаемся в гостиной. Настроение у меня слегка приподнятое, несмотря на синяки и боль в правом бедре и конечно же в правой булке. Конечно с точки зрения медицины это у нас musculus gluteus maximus, но на мой невзыскательный способ выражения эмоций — это правая булка. Или полужопие. В связи с этим я сижу немного наперекосяк — соответственно на левой булке. Или на левом полужопии. И думаю. Думаю, я о том, что неожиданным образом эта идиотская затея Хироши выгорела, оправдала себя. Даже тот факт, что моего отца вернули на работу в «Сейко», да еще и с повышением — уже оправдывал все мои трепыхания и старания. Как и почему это все произошло — могу конечно сказать, но тут как с экономикой, которую мой знакомый профессор с удовольствием называл лженаукой. То есть как задним числом объяснить почему кризис случился — тут уж экономисты молодцы, все растолкуют. А как предсказать — бесполезно. Вот и у меня — сообразить почему эта дурацкая тема насчет «Дара Любви» вдруг стрельнула в результате моего часового потения перед трудовым коллективом «Колы Джап» — я могу. Но вот сказать, что я на это и рассчитывал, или хотя бы предполагал что-то подобное — не могу. Случайности, которые не случайны, как говаривал мастер Угвэй. То есть «Дар Любви» родился в результате особо острого воспаления хитростей у Юрико и ее желания обязательно вставить палку в колеса часового механизма из чувства «посмотреть, что получится». Уверен, что и она такого вот результата не предполагала, хотя если ее спросить — напыжится и скажет, что все предвидела и так и планировала. Интриганка.

Так вот, весь хайп родился сперва из-за комбинации воспаления хитростей у Юрико и отчаянного желания хоть какой-то человеческой близости у нашей скрипачки, которая Мико Танн. Дальше все покатилось как снежный ком. Умение людей выстраивать дикие теории заговора на пустом месте, высасывать сенсации из пальца и складывать из мухи слонов — продолжает удивлять меня до сих пор, а ведь вторую жизнь уже живу, пора бы и привыкнуть.

Кстати, о Мико… она так и не оттаяла до конца, ходит букой и даже на знаменитый поединок, где мне по жопе бамбуковой палкой надавали не пришла. Не было ее и Нобуо. Ну, с Нобуо все понятно, он закрылся от коллектива и продолжает игнорировать нас, а коллектив продолжает игнорировать его. Жалко парня. По-хорошему надо бы с ним поговорить… если поймет правильно, то хорошо. Ну а не поймет — и бог с ним, сам напросился.

Смотрю в угол, где сидит Мико, на этот раз в обычном тренировочном костюме бордового цвета. Унисекс, так сказать. Мико смотрит в потолок, перебирая губами, словно бы заклинания читает. Или молится?

Я помню ее просьбу и после того, как Натсуми выслала мне ссылку — знаю, что произошло с ее сестрой. История отвратительная. Ее сестра училась в технологическом университете, то ли на инженера, то ли еще на кого. В любом случае на их факультете гендерный перекос, большинство парни, девушек маловато. В целом ничего страшного, в таких вот местах девушек даже поощряют обычно. Однако у нас в городе есть группка молодых ублюдков, называющих себя «Патруль Нравственности и Морали». Звучит уже подозрительно, как по мне. Никто не знает кто это такие, подозревают что это «золотая молодежь» так резвится. Их основным занятием является публичный шейминг девушек «легкого поведения» — как они это называют. При этом такими вот девушками они называют любых девушек, кто оказался достаточно глуп, чтобы согласиться выпить рюмку-другую в компании этих ребят. Полагаю, что они подмешивают что-то в алкоголь, потом увозят девушку в заранее подготовленное помещение и насилуют ее там всей своей группой. Насилуют долго, унижая и заставляя извиняться на камеру, вытворяя различные гадости, на которые способны озверевшие от вседозволенности люди. И все это снимается на камеру, а потом выкладывается в сеть. При этом заявлений об изнасиловании как правило не поступает, чем эти твари потом и кичатся — дескать не пишет заявление, значит шлюха и так ей и надо.

Вот и сестра Мико попалась на такой развод. Пригласил ее парень на свидание и ведь с виду вежливый такой и красавчик, выпила она бокал вина, а как очнулась — так уже к кровати привязанная. Три дня ее насиловали, заставляли извиняться и унижали, а потом — выбросили из микроавтобуса на остановке — совершенно без одежды и изрисованную маркером с надписями «я — шлюха!», «трахни меня сюда!», «люблю сосать», стрелочками и пояснениями и прочим. Между прочим, угрожали, что ее маленькую сестру тоже найдут и так же с ней поступят, чтобы заявление не вздумала писать.

А она и не стала ничего писать. Просто перестала выходить из дома. Пропала. В университет не ходила и разговаривать отказывалась. Примерно в это же время из публичного пространства пропала и подающая надежды молодая скрипачка Мико Танн.

Это все, что удалось узнать из публичных источников. Ну и конечно — тот самый файл с видео. Как ни борется полиция, как не удаляют такие видео — все равно его можно найти. Смотреть это видео было просто невозможно, сердце кровью обливалось. Про себя твердо решил, что такое надо пресекать. Решительно и бесповоротно. Пусть и сил у меня пока недостаточно, но что-то я могу. По крайней мере найти ублюдков мне тот же Кума поможет, судя по его поведению и положению девочек в его клубе, он такие вещи не одобряет. А ведь тут главное — найти. Вроде и не мое дело, но самому охота с ними поговорить, в глаза заглянуть, понять, что за ублюдки так поступают. Эх, мне бы пыточную, хороший такой подвал со сливом в канализацию в бетонном полу… ну или кафель там положить. То-то Шизука обрадовалась бы. Кстати, вот кого можно с собой взять, пусть человек разгуляется, на этих — можно. А то она мне скоро одноклассников уполовинит. Как говорится, энергию психопатки-маньячки в социально приемлемое русло! Так что наметки у меня есть, даром что зарекся применять навыки… но если очень сильно хочется, то придется.

Сколько фильмов про то, как какой-нибудь военспец в отставке ведет себе мирную жизнь, а потом кто-то укокошивает его любимую собачку, например. Или пытается побрить в полицейском участке. Так вот. Меня долго просить не надо, я и строить-то не умею, только ломать. На самом деле, если ты что-то умеешь делать очень хорошо, то иногда руки так и чешутся…

Я встаю, сопровождаемый любопытными взглядами и подхожу к Мико. Присаживаюсь рядом. Она как-то сжимается, напрягаясь. Не обращаю на это внимания, просто сижу рядом. Мы молчим.

— Помнишь, о чем ты меня просила? — спрашиваю я в пространство. Среди сообщений на мой телефон пришла информация от Нему. Ответ на мой запрос.

— Помню — кивает она и напрягается еще больше.

— Я знаю кто они — коротко поясняю я. Она молчит. Я молчу тоже. Бросаю на нее взгляд. Глаза уже мокрые.

— Точно? — спрашивает она таким голосом, каким ребенок спрашивает Дед Мороза — принес ли он подарки. Я киваю. Она прикусывает губу.

— Я… я должна тебе еще что-нибудь? Я сделаю все, что попросишь! — говорит она тихим шепотом, но этот шепот конечно же слышат все вокруг.

— Все нормально, не переживай — отвечаю я и кладу руку на ее плечо: — ничего не надо. Как выйдем… так и займемся.

— Спасибо! — кланяется она: — а… мне можно посмотреть?

— Позже. — сейчас ее надо поддержать в работоспособном состоянии, месть подождет. В конце концов это не пельмени, это скорее холодец — подавать холодным. А я одним камнем кучу проблем решу — и темного попутчика накормлю и Шизуку выгуляю наконец и Мико помогу. Даже трех зайцев и каждый с корову величиной!

— Как секундант я должен уточнить правила — говорю я, строго глядя на участников. В раздевалке душевой сегодня тесновато — сюда набились все. Даже обычно сторонящийся всех Нобуо стоит, хотя по нему видно, что неуютно ему среди нас всех. Даже менеджер Шика (а вдруг у вас чего не так пойдет, и медицинская помощь понадобится? Нужен ответственный человек!). По выражению лиц операторов из «технического персонала» было видно, что и им очень хотелось бы присутствовать на поединке века, но подходящего предлога они не нашли. Пытался тут один прошмыгнуть с огнетушителем, обеспечивать «пожарную безопасность», но был пойман Шикой за ухо и выдворен с уточнением что «будет горячо» — это явная гипербола и никто тут гореть не собирается. А за «горячие цыпочки» вообще можно и выговор схлопотать. И по морде.

Так что наш сегодняшний матч собрал полный аншлаг и судя по всему — уже станет легендарным. Ведь то, что не видели своими глазами, но про что ходят слухи — преувеличат как всегда, раздуют и соврут с три короба. И дня не пройдет как тут у нас гремучая смесь из гладиаторских боев и всеобщей оргии будет.

Вообще вся эта история исходит из двух факторов — верности своему слову мечницы и упрямству одной звезды AV-индустрии. Ни та, ни другая не собираются сдавать назад, как результат мы все набились в раздевалку душевой как сельди в бочку. Места для поединка едва-едва хватает и тут не бокс или каратэ и уж тем более не кендо, здесь надо борьбу применять. Между соперницами — две вытянутые руки, около полутора метров. И это они просто стоят. Достаточно одной сделать шаг и протянуть руку…, впрочем, это я опять начинаю категориями боя рассуждать, а ведь Кимико ясно дала понять, что за поединок сегодня будет.

Две девушки стоят напротив друг друга и если Сора одета как и положено для дуэли — в свою «боевую форму», белое кэндоги с вышитым на рукаве символом школы кен-дзюцу и черных хакама. На ногах — белоснежные носки-таби. Волосы — перехвачены резинкой. В левой руке — деревянный боккен. Зачем ей тренировочный меч сейчас?

Кимико — также перехватила свои волосы резинкой, собрав в высокий пучок, но на этом сходство между ними кончается. Она просто в халате, белом махровом халате с вышитым логотипом студии на груди — словно герб одного из факультетов Хогвартса. Внизу — босые ножки, тапочки она сняла у дверей, как и положено воспитанной японке. Глядя на ее босые ступни, я понимаю популярность этих самых ножек в сети. Говорят, что в современной AV-индустрии есть некая идеальная девушка, собранная в виртуальных фантазиях фанатов и у этой девушки грудь от Сакуры Маны, попа от Рейко Кобанакаява, бедра от Джулии Иосугава и ступни от Марии Танака. Много там еще есть от других девушек, брови, скулы и волосы, глаза и характер, однако это говорит о популярности ножек нашей Кимико в национальных масштабах. Пока я тут — надо бы приобщиться к прекрасному — думаю я, например, упасть вот сейчас случайно ей под ноги и …

— Поскольку разница в навыках и умениях существенна, то никаких ударов, бросков или захватов — поясняет Кимико: — никакой борьбы. Просто каждый… вернее каждая — по очереди делает с другой все что захочет… и тот, кто сдался — тот и проиграл.

— Но… — Сора открывает было рот, потом задумывается. Прямо отсюда вижу, как у нее голова работает, напряженно перебирая варианты.

— Очередность? — уточняет Юрико, как секундант Соры.

— По жребию. — пожимает плечами Кимико: — дается одна минута на попытку. И так до тех пор, пока кто-то не сдастся…

— Тогда очередность разыграем в «камень-ножницы-бумага» — предлагаю я: — как часть поединка.

— Нет возражений — говорит Кимико: — что же касается формы… бойцов, предлагаю сражаться без одежды…

— Ну уж нет! — возражает Сора: — ты имеешь право выбрать правила поединка и оружие, но не одежду или ее отсутствие! — и тут я понимаю, почему она так оделась. Раздеть девушку в традиционном одеянии мечника — не хухры-мухры. А если она еще и сопротивляется… в общем Сора намерена усложнить задачу по обеспечению оргазма одной мечнице как можно сильней. Будь ее воля, она бы себя сейчас колючей проволокой обнесла и минными полями с долговременными огневыми точками по периметру. И ров вырыла бы и крокодилов туда пустила. Только самок — а то мало ли…

— Справедливо — говорит Юрико: — как ни хотелось бы мне на голую Сору поглядеть, но она права. И так правила мы устанавливаем…

— И ладно. — легко соглашается Кимико: — пусть в одежде остается. Приступаем? Как там у вас говорят? Хаджимэ?

— Погоди. — говорит Эйка: — а этот чего тут делает? — и она тычет в Нобуо пальцем: — ему чего надо?

— Да я… — говорит Нобуо и сникает.

— Нет, если Кимико Кенту своим секундантом выбрала, то пусть Кента и остается. А другим мужчинам тут делать нечего! — говорит Эйка: — тем более этому!

— Согласна — кивает Юрико: — голосуем? Кто за то, чтобы…

— А то я не знаю, как вы проголосуете! — выдавливает из себя Нобуо и проталкивается к выходу. Дверь за ним закрывается. Я прочищаю горло коротким кашлем. С одной стороны, этого самого Нобуо жалко — попал он под руку широкой общественности не вовремя, а с другой стороны мужчина свои проблемы сам должен решать. Разве что подскажу ему направление, но дальше — сам. Хотя такой вот поворот дает мне возможность и самому в сторонку отойти да поспать немного. Интересно, конечно, чем дело закончится, однако и смущать девушек неохота. У них тут свои разборки, свои социальные ранги и своя борьба за место под солнцем.

— Вообще — говорю я: — и правильно. Нечего мужчинам тут делать. С удовольствием передам свои обязанности секунданта… да вот хотя бы тебе, Эйка-сан!

— Ну уж нет — вставляет Кимико: — ты мой секундант и точка. Юрико, Сора, он же не имеет права отказаться?

— Неа! — улыбается довольная Юрико: — это дело чести! А то думал отвертеться! В некоторых случаях секунданты, кстати — вместо дуэлянтов на бой выходят!

— И никакая я тебе не Эйка-сан! — добавляет Эйка, недовольно поведя плечом: — думаешь, если я тут самая старшая, то можно на «сан» ко мне обращаться? Я между прочим моложе вас всех выгляжу!

— Так что даже не думай! — говорит Кимико и грозит мне пальцем: — ты мне нужен как секундант!

— Не, ну если вместо тебя сражаться придется в этом самом «переплетении ног», то я за. — тут же заявляю я, убедившись, что дать заднюю мне тут не дадут, а если все равно не предотвратить, то возглавить надвигающийся бардак я просто обязан!

— Как бы мне ни хотелось сейчас тебе пинка дать, но Юрико права — вздыхает Сора: — пусть остается. Однако — никакой замены на поле!

— Еще одна формальность. Как представитель стороны Соры я высказываю протест против присутствия на поединке … посторонних. — говорит Юрико.

— Что?!

— Это я-то посторонняя?!

— Я тут исключительно как представитель администрации...

— Хм… ну в принципе. — Кимико оглядывается и пожимает плечами: — не возражаю. Пусть останемся только мы вдвоем и секунданты.

— Ну вот… — говорит Эйка: — на самом интересном…

— И ты Кимико! А я-то думала мы подружки! — Дездемона.

— Мне придется остаться — только как представителю…

— Тогда и мне! — оживляется Эйка: — я же старшая тут! Как старшая, как сенпай я обязана проследить чтобы ничего такого не произошло!

— А я — представитель феминистическо-коммунистической группы «Коалиция Ликвидации Терроризмом Общественного Рабства»! — заявляет Дездемона: — мы против сексизма и за секс!

— Это как? — удивляется Эйка: — как так можно?

— Можно! — уверяет Дездемона и складывает ладошки вместе: — не выгоняйте меня, пожалуйста!

— А если вы меня выгоните — значит вы дискриминируете людей по возрасту!

— … а если меня — то это только потому что я лысая? Потому что я не следую навязанным в обществе стереотипам для девушки?

— Вот видите, вы же без присмотра не можете! — заявляет Шика и складывает руки на груди: — кто за вами присматривать будет?

— Ах так! — Сора решительно идет в душевую, Сора открывает там краны с горячей водой и распахивает двери. Пар от горячей воды наполняет и душевую со стоящими там кабинками и раздевалку.

— Ты чего творишь?! — возмущается Эйка: — мы же сейчас… промокнем все!

— Это — душевая! Тут люди моются вообще-то! Кто не готов быть мокрым — выходите! — бушует Сора: — я вам тут не подряжалась бесплатное шоу показывать!

— Ой и ладно… — сдается Шика, ей жалко своего костюма, она, наверное, сегодня опять на студии ночевать будет, а тут утюга нет. У нас есть, в комнате, но это же надо сперва высушить, а потом… в общем много хлопот. Она выходит. Напоследок просит нас никого не калечить и не вредить имуществу студии, а в остальном — «делайте как знаете, вы уже не маленькие». Наконец закатывает глаза Эйка и берет за руку Дездемону, заявляет, что она на нас обиделась, и чтобы мы потом в деталях рассказали, что и как было. Тоже уходит.

Юрико закрывает краны, но легче от этого не становится, все вокруг в пару.

— Ладно. — говорит она: — все ушли. Что, давайте сделаем вид что что-то было и разойдемся, как всегда? Никто ведь не собирается по серьезному «ноги переплетать»?

— Надо будет у дверей стонать повыразительнее — киваю я: — да согласовать версии, что тут произошло. Предлагаю так — Сора выиграла, но едва-едва… ну или боевую ничью! Обе девушки потеряли сознание во время поединка!

— Хорошая версия! — соглашается со мной Юрико: — просто ничья. Так сказать, никто не понес позора, все оказались на высоте, воины признали силу друг друга! И… — она замолкает. Я тоже молчу. Сора и Кимико — не двигаются с места, продолжая меряться взглядами. Несмотря на то, что пар от горячей воды начинает понемногу рассеиваться — атмосфера продолжает оставаться накаленной.

— Что же… — говорит наконец Сора, отведя свой взгляд от Кимико: — если… эта сдается — то я не против и такой трактовки событий. Проиграть в своей же собственной игре — этого следует стыдиться.

— Кто сказал, что я готова сдаться? Это был твой шанс выйти из ситуации без поджатого хвоста между ног — отвечает Кимико: — но если ты не хочешь им воспользоваться… я готова к поединку! — и она одним движением скидывает с себя махровый халат. Под халатом на ней — обтягивающий купальник… вернее — только низ купальника. Куда подевался верх от комплекта и почему она в таком виде — я не знаю, да и анализировать факты сейчас не в состоянии. Как и всегда при виде обнаженного женского тела мозг начинает лихорадочно вытаскивать из закоулков памяти старые кинокамеры и фотоаппараты, мольберты и кисти и пытается запечатлеть момент счастья навсегда. Остановись мгновение, ты прекрасно.

— Ээ… Хаджимэ! Вот! — тут же рукой рубит воздух между соперницами Юрико: — бросаем жребий, кто первый над кем издевается! То есть… поединок ведет.

— Раз-два-три! — синхронно девушки выбрасывают руки и… у Соры — сжатый кулак, а у Кимико — два разведенных в стороны пальца. Камень разбивает ножницы. Где-тоя читал, что при прочих равных неподготовленный человек всегда выбросит ножницы. А еще, что обученный мечник в состоянии увидеть — именно увидеть! — сложенную фигуру в воздухе и изменить свой выбор. Как я и думал — против Соры у Кимико нет шансов.

— Моя очередь… — хищно улыбается Сора и демонстративно разминает пальцы рук: — ну, готовься… Леди Годива!

— Вот сейчас и надо говорить: «Хаджимэ» … — поворачивает голову Кимико, слегка подняв бровь. Юрико спохватывается и машет рукой, дескать хаджимэ, хаджимэ, начинайте уже и мне головой так — время засекай! Кручу головой, не вижу часов, никто сейчас часов не носит, у всех смартфоны, а на студии везде висят часы на стенах, но не в раздевалке же! Принимаю решение отсчитывать минуту в голове — и раз, и два… говорить «Миссисипи» как-то излишне.

Сора делает шаг вперед и сперва я не понимаю, что именно она собирается делать с Кимико, с учетом ограничений — никаких ударов, никаких захватов и удушений, ничего, что могло бы вырубить или серьезно повредить, ничего из того, что так хорошо умеет Сора. Что она собирается сделать? Защекотать Кимико до потери сознания? Но Сора поднимает руку и с размаха шлепает Кимико по голой ягодице, да так, что на белой коже остается красный след!

— Ой! — вскрикивает от неожиданности Кимико и подпрыгивает на месте: — Эй!

— Это не удар — поднимает бровь Сора: — это шлепок. Такое … принято в любовных играх, не так ли?

— Но… — Кимико бросает на Юрико быстрый взгляд. Та пожимает плечами.

— В общем да… — говорит Юрико и смотрит на меня: — что скажешь, Кента-кун?

— Хм… все-таки удар. — говорю я: — шлепок и удар — очень уж близкие понятия. Рекомендую воздерживаться.

— Ах так… хорошо… — Сора достает откуда-то кожаный стек с лоскутком кожи на конце, такой вот штуковине место или в конюшне, или в секс-шопе и я что-то сомневаюсь, что Сора лошадей дома держит: — я так понимаю, что хорошая порка — это в рамках ваших правил?

— Ээ… — говорит Юрико и беспомощно смотрит на меня. Я смотрю на Кимико. Та покусывает губы, бледнея. Дело заходит слишком далеко, и чтобы все остались целыми надо прекращать перегибы.

— Это слишком и… — начинаю было я, но Кимико перебивает меня.

— Ты можешь делать все — говорит она, глядя Соре прямо в глаза: — ты можешь делать со мной все, что хочешь. Бей. Кусай. Щипай. Шлепай. Я выдержу.

— Кимико, ты … — Юрико колеблется.

— Лучше сдайся — рекомендует Сора: — рука у меня тяжелая. Минута времени — этого более чем достаточно, чтобы ты сознание потеряла…

— Полминуты — поправляю ее я. Вот всегда меня удивляло в японцах то, что они иногда так в свои собственные социальные роли погружаются, что и ушей не видать. Сейчас, например — я знаю Сору как человека правильного и прямого, мудрого и в то же время сострадательного, но вот стоит ей войти в состоянии «мечник в бою» и тут же срабатывает все это «кто бы ни встал на твоем пути» и «мечник не проигрывает». И в таком вот состоянии может и дров наломать, через колено. А потом — как там у Миямото Мусаси — «никогда ни о чем не жалей!». А у Кимико вся жопа синяя, например. Мечник даже со стеком в руке — может так хлестнуть, что кожа полопается. Потому я и время засчитал, все эти выяснения — в счет времени поединка, потому что Кимико жалко, а рука у Соры и вправду тяжелая.

— Полминуты — соглашается со мной Сора: — мне достаточно трех ударов. Итак — ты сдаешься?

— Никогда! — вздергивает подбородок Кимико: — бей!

— Ах вот как! Хэк! — стек исчезает из виду — так быстро движется рука Соры и Кимико вздрагивает от удара, на ее белой коже тут же вспухает багровый рубец, удар чрезвычайно болезненный, ударить так — надо уметь. Кто другой не смог бы так хлестануть, клочок кожи на конце стека должен был поглощать кинетическую энергию, немного рассеивая ее, но Сора бьет с протяжкой, всем тонким телом стека, оставляя красную полосу на белом. Удар не рвет кожу, она не лопается, словно перезрелый помидор, но лишь едва-едва. Кимико бледнеет, кровь отливает от ее лица.

— Бьешь как девчонка! — говорит она сквозь зубы: — так ты своего не добьешься!

— Я предупреждаю тебя, не смей недооценивать мечника! — поднимает стек Сора: — сдавайся уже!

— Я не мечник, но и у меня есть своя гордость! — выпрямляется Кимико. Все, думаю я, это зашло слишком далеко, надо это прекращать немедленно, иначе они поссорятся всерьез и надолго, да и больно же ей… но Юрико останавливает меня и прижимает палец к губам.

— Подожди! — шепчет она: — пусть… сами…

— Они сами сейчас покалечатся! — шепчу в ответ я: — ты не видишь…

— Да погоди ты! Доверься Кимико! — отвечает она и я зависаю с ответом. Довериться Кимико? Но ведь ситуация в руках у Соры и хлыст в руках у нее же…

— Хэк! — еще удар! На белоснежной коже моментально вспухает багровый рубец. Кимико вздрагивает и закусывает губу, жмурится от боли, и я вижу, как между ее веками просачивается слеза.

— Третий удар! — говорит Сора, замахиваясь: — клянусь, если ты не сдашься сейчас! — и она разворачивает кисть, так, словно держит в ней меч. Только сейчас я понимаю, что все это время она сдерживалась, все это время била не в полную силу, но сейчас… где-то за спиной — охает Юрико, я колеблюсь, делать ли шаг вперед или нет, Кимико — выпрямляется в полный рост и с вызовом смотрит Соре прямо в глаза.

— А… ксо! — бросает хлыст на пол Сора: — ксо! Твоя очередь! Кента!

— Да?

— Почему за временем не следишь?! — упрекает меня она.

— Ах… да. Время вышло. Меняйтесь ролями… — Кимико делает шаг вперед и подбирает хлыст с пола. Медленно перебирает пальцами по всей его длине, останавливаясь на небольшом лоскутке кожи. Сора сужает глаза и выпрямляется. Она готова.

— Мне было очень больно — говорит Кимико и делает еще один шаг вперед, оказываясь прямо перед Сорой и глядя ей прямо в глаза: — думаю, что я смогу… отплатить тебе за это… — она вдруг обнимает Сору и целует ее прямо в губы. Сора пытается сопротивляться, но как-то быстро затихает в ее объятиях. На пол, с глухим звуком — падает кожаный хлыст.

— Вот и настал этот день — шепотом говорит мне Юрико на ухо, и я чувствую ее горячее дыхание совсем рядом: — день, когда Великий Мастер был повержен в бою.

— Мы живем в удивительное время — соглашаюсь я с ней. Мысленно я отмечаю тот факт, что внутри у меня секундомер не давал сбоя и Сора знала о том, что ее минута еще не вышла — знала, когда отдавала свой ход. И если бы она нанесла свой последний, третий удар так, как и планировала — с разворотом кисти, с протяжкой и движением всего корпуса, так, словно бы клинком разрезая плоть — Кимико могла бы и потерять сознание. А самое главное — после такого удара неминуемо остался бы шрам. Не просто рубец, который скоро пройдет, а самый настоящий шрам на этой белоснежной, идеальной коже.

— Как ты думаешь, можно объявлять победу? — спрашивает у меня Юрико, глядя как Сора тонет в мягких объятиях Кимико: — она сейчас точно потеряется …

— Вряд ли это победа — отвечаю я, глядя как ловкие руки Кимико шарят под кендоги в поисках завязок: — сегодня победила дружба. И сознательность… если бы Сора захотела…

— Как романтично — кивает Юрико: — победила любовь!

— Может… пойдем отсюда, чтобы не мешать? — предлагаю я и Юрико поворачивается ко мне, с удивленным видом.

— Здрасте — говорит она: — вот так возьмем и пойдем? Все самое интересное только начинается… кроме того — ты же помнишь, что Сора говорила о секундантах? Наш долг — быть на поле битвы, рядом с дуэлянтами— и она тянет меня за руку, на ходу расстегивая на себе рубашку: — и иногда — вступать в бой вместе с ними…

На какой-то момент я думаю, что зря отсюда убрали мужика с огнетушителем, ой зря…, впрочем, думать связно и критично я могу очень недолго. Моей воли хватает только на несколько секунд. Интересно, думает часть моего мозга, еще не получившая свою дозу эндорфинов и дофамина — как часто такие вот вещи со мной теперь будут происходить? Хотелось бы почаще… и пусть мои ляжки и задница выглядят так, словно я красно-синий редкий тигр — ни о чем не жалею. Ни о чем.

— Этот закон давно известен — неинтересен мир без песен, но если даже дождь идет с утра — надо чтоб люди точно знали, нет оснований для печали, завтра все будет лучше чем вчера — мурлыкал я по пути в умывальную, перекинув белое, вафельное полотенце через плечо, ненавязчивая простая мелодия звучала в голове. Хорошее настроение переполняло меня, заставляя подпрыгивать и пританцовывать по пути. В коридоре навстречу попалась Эйка-сан, в футболке со своим «Burn corpo shit!» и зубной щеткой, торчащей изо рта так, словно это была сигара Уинстона Черчилля или трубка Шерлока Холмса, увидев меня она сделала круглые глаза и шарахнулась в сторону.

Но во мне было слишком много счастья, чтобы просто пройти мимо, и я подхватил ее в объятья и закружил на месте в танце.

— Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз… — пропел я ей на ухо: — Доброе утро, о Эйка-сама, Великая и Ужасная, Многомудрый Сенпай над нами всеми! Как прошла ночь?

— Отпусти! — Эйка вырывается из моих рук и недовольно пыхтит: — ладно моя ночь — у тебя я смотрю все прошло великолепно, а? А меня так никто и не позвал! И Дездемону тоже! Частная вечеринка, а? Рылом не вышли?

— Погоди. Эйка, я ж… это… ну… у нас там довольно интимно все было и…

— Да знаю я, чем вы там занимались! И в душевой, и у тебя в комнате! Могли бы и позвать!

— И ты бы пришла?! — поражаюсь я моральной неустойчивости отдельных членов нашего коллектива.

— Ээ… не факт, но позвать-то можно было! И Дездемону тоже — она в конце концов тоже девушка, хоть и лысая. — тут же переводит разговор в плоскость «Дискриминации на почве сексизма» Эйка и упирает руки в бока: — не гляди, что я маленькая! У меня знаешь опыта сколько! Э… ну конечно у Кимико побольше будет… и… эй! Что это за глупая улыбка?!

— Извини! — каюсь я. Замечание про Кимико тут же заставило всплыть в голове изображения самых счастливых моментов прошлой ночи и конечно же нелепая улыбка сама собой выплыла на поверхность. Как там в песне по тексту дальше — а между все так же мир хорош.

— О. Вы уже с утра друг на друга орете — меланхолично замечает Дездемона, выглядывая из двери умывальной: — полны энергии на новый рабочий день, а? Я вот всю ночь не спала… потому что кто-то в соседней комнате всю ночь непотребствами занимался… кто бы это был?

— Без понятия — тут же сдаю позицию я. Не был, не замечен, не виноват, не участвовал, не привлекался. Характер скверный, не женат.

— А девочки где? Живые хоть? — у Дездемоны в уголках рта появляется улыбка: — а то судя по звукам там всю ночь кто-то кого-то пытал. Так… с пристрастием.

— Меня там пытали — честно отвечаю я: — пока силы были. Потом в угол бросили и забыли… потом Сору пытали. Все вместе. И Юрико.

— Хм… — поднимает глаза к потолку Дездемона: — вот ты и превратил десятый сезон телевизионного шоу в бардак, Кента-кун. Тебе осталось только нас с Эйкой соблазнить и Нобуо-куна трахнуть.

— Ты чего?! — возмущается Эйка: — ты… прекращай!

— А что? — не понимает Дездемона: — а вдруг и он тоже девочка? А даже если и нет — разве можно отказывать в толике любви человеку только на том основании, что это мальчик? Кента-кун не такой. Кента-кун он если решит кого-то полюбить — так полюбит обязательно. Догонит и полюбит.

— А что? — в глаза у Эйки что-то загорается: — всегда хотела на яой поглядеть! А ты верхний или нижний, Кента-кун? Уке или наге?

— Я человек консервативный и вообще пуританин. Мне вся эта ваша суета вокруг секса непонятна — поясняю я свою утреннюю позицию Эйке: — я за духовный рост, а не все эти ваши «переплетения ногами» и «нефритовые жезлы». Подумываю в монастырь пойти и замаливать свои грехи на старости лет.

— И я тебя понимаю — сочувственно кивает Дездемона: — после вчерашнего мне бы тоже хотелось в монастырь… на парочку часов. Вот отдохнешь, позавтракаешь и вперед! Говорят, ты и Шику-сан в душевой зажал? И когда ты все успеваешь…

— Клевета — отрицаю я: — слухи, домыслы и наветы. Вот про тебя тоже много чего говорят, а ты человек высокоморальный и вообще хорошая девушка…

— Ой, не доверяла бы я твоему мнению, Кента-кун…, впрочем, у тебя есть возможность узнать меня получше — шоу только началось, у нас завтра голосование. Чует мое сердце, что ты останешься с нами надолго. Кстати — ты слышал? На голосование лидеры прошлогоднего шоу приедут! Понятно, что тебя интересует только Бьянка! Говорят, что она прервала съемки своего фильма «Лазурная Лагуна Три» и даже перенесла помолвку со своим китайским миллиардером. — Дездемона вытирает лицо и голову белым полотенцем. Когда ты лысый под бритву — у тебя появляется уникальная возможность помыть с утра и лицо и голову… и протереть все одним полотенцем.

— Лично я никогда не понимала всего этого ажиотажа вокруг Бьянки. На мой взгляд не такая уж она и красивая… и даже вульгарная немного. И вообще … легкомысленная девушка. Ой, то есть, я за Кимико ничего сказать не хочу, она зарабатывает на жизнь, но эта Бьянка… — качает головой Эйка.

— Здесь мы никого не осуждаем — мягко укоряю я Эйку словами своей мамы: — здесь у нас безопасная зона. Вот тебе, например, нравится яой — и никто тебя здесь не осудит.

— Надо Мико в мальчика снова переодеть! — загорается идеей Дездемона: — а где она, кстати? Я ее весь день не видела…

— Да, точно. — припоминаю, что не видел ее ни на первом поединке, ни на втором. Хм. Надеюсь с ней все хорошо. Она сейчас живет вместе с Кимико, а Кимико вместе с Сорой и Юрико — ночевали у меня в комнате. Ночью у меня состоялся серьезный разговор с Юрико.

Продолжая мурлыкать старую советскую песню про то, что надо проснуться и спеть — я перешагиваю порог умывальни. Надо сказать, что многие помещения в студии сделаны кое-как. В смысле, можно было бы и лучше, можно было современней, можно было ого-го как, но… и так сойдет. Потому умывальня не впечатляет своим интерьером — помещение выложено кафелем, стоки в полу, ряд раковин с кранами и зеркалами. Перед одним из зеркал стоит наш старый добрый знакомый Нобуо и мрачно смотрит на свою физиономию. Киваю ему — в знак вежливости и прохожу к соседней раковине. Моя физиономия в отличие от таковой у Нобуо — прямо-таки светится изнутри. Контраст, дамы и господа.

— Доброе утро, Нобуо-кун — киваю я: — как ночка прошла?

— Да пошел ты! — вдруг взрывается он: — пошел ты! И шлюхи твои пошли!

— Погоди… чего это ты? — я не обижаюсь ни на посыл в лес, ни на «твоих шлюх», потому что в голосе у него звучит отчаяние. Человек на грани и судя по всему — одной ногой уже эту грань перешагнул. До чего все-таки современное поколение любит быть неврастениками и особо чувствительными личностями, даже не поздороваться с утра.

— А то ты не знаешь?! Специально все меня травите! В школе так было, в университете, а сейчас и здесь! — выкрикивает Нобуо и его глаза подозрительно краснеют: — вы всегда так! Жизни мне не даете!

— Ну… мы ж с тобой только тут познакомились — обращаюсь я к фактам: — да и остальные тебя не то, чтобы хорошо знают. И вот чего за собой не замечал никогда, так это склонности к буллингу. То есть могу дать подзатыльник, если выпросишь, но не более. Так что твои обвинения беспочвенны… и я бы хотел уточнить в чем именно ты меня обвиняешь.

— Да ты посмотри на себя! — взрывается Нобуо: — Что в тебе такого?! Почему они все за тобой косяками ходят и в рот заглядывают?! Ты младше меня! Ты ни петь, ни танцевать не умеешь! Что ты тут вообще делаешь?!

— А вот сейчас было обидно — говорю я. На самом деле конечно не обидно, петь я действительно не умею, завидую попаданцам с отличным слухом и голосом, которые могут перепеть Высоцкого и «Биттлз», Тину Тернер и при этом попутно — присвоить музыкальные хиты всего мира за последние пятьдесят лет. Красота же. Выдаешь все за свое, типа такой ты музыкальный гений… хотя возникает неминуемый вопрос — в мире, где нет «Биттлз», нет Фредди Меркьюри, нет Высоцкого и вообще полностью отсутствует вся музыка и литература — а придумано что-то свое… какая именно там музыка и литература? Вот это интересно. Отличие этого мира от своего я уже зацепил… и это интересные мелочи, вроде разных слоганов у известных компаний и в биографии известных людей. Так, например, я специально в сети поискал Высоцкого и не нашел. Потому что Мария Высоцкая, известная певица-бард времен СССР, альпинистка и лауреат премии Чайковского — была застрелена во время «Пражской Весны», каким-то ошалевшим солдатиком. Мир не является константой, да. Константой во всех мирах выступает только мое неумение петь. Как говорят в таких случаях мои соседи — прекратите мучать кошку.

— Посмотри на себя! — продолжает свой монолог Нобуо: — Ты же просто хулиган! Все, что ты умеешь делать — это делать людям больно! Избивать их! Так всегда было, всегда кто-то избивал меня после школы! Всегда! Только потому что вы умеете делать больно! А я не умею так делать! И не хочу! Потому я так много работал над собой, я записал два альбома, я тренировал голос, учился ходить на сцене, я даже записался на это шоу — чтобы никогда больше такие как ты не ломали мою жизнь! И вот, что же делают эти, сволочи из администрации? Они специально приглашают тебя — потому что им интересно как ты сломаешь мою жизнь! Можешь радоваться, вам это удалось!

— … — я молчу, разглядывая трясущегося Нобуо-куна. Он краснеет, бледнеет и сжимает кулаки. Тяжелый случай невротизма и паранойи, думаю я, он искренне полагает, что вокруг него — сплошной заговор. Вот прямо-таки всем его жизнь настолько интересна, что даже устроители шоу все сделали, чтобы ее испортить. Кстати, вот тут он вполне может быть прав, устроители шоу у нас затейники, дай им волю, они тут же добавят в нашу жизнь перчика и вообще, как там звучит слоган у местной сети бензоколонок? «Плесни масла в огонь»! Или «Добавь огонька!» И идти у них на поводу — это последнее, что ты можешь сделать, потому что именно тогда ты и становишься подопытной свинкой в этом аквариуме. И здесь надо разъяснить господину Нобуо, что жизнь, она на нем не зацикливается, просто его точка зрения установлена у него же между ушей, а для того, чтобы видеть объемную картинку просто необходимо иногда думать о том, как же эта самая картинка выглядит с точки зрения окружающих тебя людей. Не обижать их, сотрудничать и тогда — может быть они будут сотрудничать с тобой. У Нобуо-куна тяжелые отношения с социальной интеграцией и, хотя я и сам не являюсь образчиком таковой (Юрико — вот кто является образчиком, она сумеет в любой коллектив влиться!), все же основы мне известны. Начиная с азов — никогда не считай, что окружающие тебя люди тебя ненавидят, до тех пор, пока они это тебе не скажут. Никогда не предполагай, что кучка девчонок взрывается смехом исключительно по твоему поводу — иногда так и бывает, но в девяноста процентов случаев они тебя даже не замечают. Девочки, девушки и даже парни — имеют такое свойство — просто смеяться, когда они собираются вместе. Никогда не заноси людей в список своих врагов, если не уточнил их намерения. Никогда не суди человека со стороны — любой ярлык будет неверным. Можно принимать решения быстро, можно отражать нападение и посягательства и даже самому нападать и посягать — но если ты повесишь на человека ярлык «враг» — тебе будет сложно увидеть в нем человека.

Вот и сейчас — на Нобуо висит ярлык «врага общества». Ярлык, отчасти им самим и заслуженный, не надо было ему так языком болтать, может он и не хотел ничего плохого, понятно, что этот словесный понос про то, что все вокруг него шлюхи и хулиганы, а он Д'Артаньян и виконт Де Бражелон — это у него от страха. И прихвастнуть охота и других опустить и себя обезопасить. Трудно удержаться от того, чтобы не посплетничать с доверительно слушающим тебя человеком. Самому пришлось достаточно много усилий приложить, чтобы говорить только то, что думаю, а не то, что может понравиться собеседнику. Это, я вам скажу — та еще школа. Каждый из нас на интуитивном уровне чувствует, чего от нас хотят собеседники и так легко пойти на поводу, это объединяет нас, верно? Вот стоишь ты такой в курилке и рассуждаешь о том, какой Василий Петрович скотина, а Маринка из бухгалтерии — шлюха и это так приятно. Но если ты не готов заявить Василию Петровичу и Маринке из бухгалтерии это прямо в лицо — нечего за спиной языком болтать. Потому мне пришлось самому воспитывать в себе скифа и самым главным качеством по старику Геродоту была способность ненавидеть любую ложь.

И без нее жить тоже нельзя, есть такие люди, которые искренне выдают свою грубость, беспардонность и хамство — за желание говорить правду. Ты — урод, говорят они, и это правда. Может быть человек и урод, но уж он-то об этом как правило знает. Тут уже вступает в дело второй закон, который гласит что ничего не стоит так дешево и не ценится так дорого как вежливость.

— Нобуо-кун — говорю я: — послушай. Нам надо поговорить. Во-первых, я сразу хочу сказать, что не имел, не имею и судя по всему — не буду иметь намерений как-то испортить тебе жизнь. Это уже от твоего отношения зависит. Во-вторых — я с тобой согласен

— Что? — моргает глазами Нобуо, уже было набравший воздуха в грудь: — Согласен?

— Да. Согласен. И петь я не умею… и танцевать, хотя в средней школе ходил на танцы и даже участвовал в самодеятельности. У нас был такой… ансамбль песни и пляски, школьный. На праздники по улицам города ходили. Но это конечно, не профессиональный уровень. Так что, да, ты прав — я хулиган и лучше всего умею людям больно делать. Хотя вот тут хочу заметить, что это не так уж и просто и некоторые люди это тоже искусством называют…

— Какое это искусство! Вы просто делаете людям больно! — возмущается Нобуо: — Такие как ты! Это из-за вас все войны и насилие в обществе!

— Ну не скажи. — отвечаю я: — сломать человеку ногу иногда довольно сложно, все эти связки и кости очень прочные, особенно если человек не хочет, чтобы ему ногу ломали и сам тебе сломать хочет. Это как партия в шахматы или там… эээ… впрочем, мы от темы отклонились. О чем это я? Ах, да — я с тобой согласен, Нобуо — мне здесь не место. В принципе. И задерживаться тут я не собираюсь. Таким как ты — да, таким как ты тут самое место. Ты — талантлив, хорошо поешь, хорошо двигаешься, у тебя есть несколько записанных альбомов.

— Э… ну… — подвисает Нобуо в пространстве. Самая страшная сила в моем арсенале — это комплимент. Люди умеют противостоять угрозам и насмешкам, прямым приказам и манипуляциям… но бессильны перед комплиментами. О, искусство сказать комплимент вовремя и как надо — это отдельный вид искусства. И конечно же, нельзя опускаться до грубой лести. Любой комплимент должен быть приправлен негативом… как солью или перцем. А некоторые комплименты хорошо проходят только если замаскированы под оскорбление. И самая главная часть — комплименты всегда должны быть искренни. Если на самом деле тебе не нравится чья-то прическа, то хвалить ее — это уже насмешка, сарказм. Но, если тебе не нравится чья-то прическа — всегда можно похвалить смелость человека, который решился на такую прическу.

— Однако у тебя есть черта, которая сводит все эти преимущества на нет — добавляю я: — ты параноидальный и невротичный сукин сын, который постоянно обвиняет всех окружающих в своих бедах. Ты не в состоянии взять ответственность за свои собственные действия и ведешь себя как инфантильный и капризный ребенок, который все бросает при первом же намеке на трудности! Ты не понимаешь, что своими словами наносишь вред и боль окружающим и трепешь своим помелом налево и направо.

— Что?!

— Тебе надо повзрослеть, Нобуо-кун. И перестать считать себя пупом Вселенной — предлагаю я ему, внимательно следя за реакцией.

— Что?! Да как ты! — и Нобуо замахивается на меня. Убираю голову с траектории атаки и аккуратно, почти нежно — втыкаю апперкот в солнечное сплетение. Ой, виноват — в печень. Нобуо падает на пол и заходится в крике. Интересно, что если бы я попал в солнечное сплетение — то он не смог бы кричать, а вот печень… печень иногда способствует крику, да. Нехорошо вышло. Опять.

Я сажусь рядом с ним, глядя как он корчится на кафельном полу и вздыхаю. Наконец он затихает. Ворочается на полу. Садится и угрюмо смотрит на меня, стискивая зубы. Умеет терпеть боль и это хорошо.

— Вот смотри — говорю ему я: — ты же знаешь, что я умею делать людям больно, верно? Ты смотрел ролик о поединке с Сомчаем… и тот, предыдущий… ведь ты прекрасно понимаешь, что у нас с тобой совершенно разные уровни в искусстве ломать людям ноги, так?

— И что ты… что ты хочешь этим сказать? — выплевывает из себя Нобуо, держась за пострадавший бок: — Что я — идиот, да? Что я дебил, который сам лезет на рожон?!

— Ну… и это тоже. Но это не главное. Знаешь, что в этом самое главное? — я лениво поворачиваю голову к нему. Он сидит, насупившись и держа руки на животе. Молчит. Я тоже молчу. Секрет успеха в выстраивании отношений между мужиками — подеритесь. Потом вам легче будет. Хм, возможно мне стоит выпустить учебник по личностному росту и выстраиванию отношений — так и назову «Трахнуть или подраться — как выстраивать отношения с женщинами и мужчинами». И фильм снять. Будет эротический боевик с рейтингом «далеко за восемнадцать плюс».

— Ну… и что же тут главное? — наконец спрашивает Нобуо, не выдержав молчания.

— А главное тут то, что даже зная об этой разнице в нашей подготовке и умениях, даже зная, что я в состоянии тебя узлом тут завязать и переломать пополам — ты все-таки решился на меня напасть. — говорю я: — Ты — смелый, Нобуо-кун. И это гораздо важней того, что ты умеешь петь или танцевать. Это то качество, которое я уважаю больше всего.

— Ээ… спасибо… — говорит Нобуо. Молчит. Думает. Держится за печенку. Больно, наверное. Бил не сильно, но печенка это не хухры-мухры, моя вот до сих пор левый хук от Нобу-сенпая помнит и привет передает.

— И это значит, что ты можешь все изменить — если захочешь, конечно. — продолжаю я: — Смелость города берет. Встать против соперника, который заведомо сильнее себя — это дорогого стоит. Значит, если ты захочешь — ты сможешь преодолеть свои невротические комплексы и постоянное нытье, сможешь перестать подозревать и оскорблять окружающих, сможешь стать тем, кем ты хочешь. Ведь для этого нужно всего две вещи — смелость и упорство. А у тебя есть и то и другое.

— Ээ… — зависает Нобуо. Нарутотерапия в действии, никогда человек так не чувствителен к разговору по душам, как после хороших люлей. И особенно, если по душам с ним разговаривает тот самый человек, который только что этих самых люлей ему и прописал. Давно заметил, что по типу усвоения информации большинство людей не аудиалы или визуалы, а именно кинестетики — пока люлей не дашь, ни черта не поймут.

— Вот смотри — говорю я: — ты же занимаешься вокалом и своей этой… игре на гитаре уже черт знает сколько лет. И альбомы записал и клипы и вообще работал над собой. И ты совершенно точно знаешь что такое упорство. Ты здесь и это само по себе уже говорит о тебе. О том, что ты в состоянии работать над собой не покладая рук. Только сраные дилетанты считают, что человеку может повезти. На каждое место в вашем бизнесе стоит очередь в сотни тысяч человек, и вы постоянно конкурируете друг с другом в жестокой борьбе. И это значит, что ты уже выстоял в этой борьбе и тебе знаком тяжелый труд и сбитые в кровь пальцы от струн гитары и постоянный недосып, и то чувство, когда ты держишься только на силе воле. Ты — безжалостен к себе и упорен, смел и силен — у тебя есть все качества для того, чтобы стать звездой. Айдолом. Но все это чушь и бред, стразы на трусах. Знаешь, что главное? То, что эти качества дают тебе возможность стать чем-то большим чем просто айдолом или поп-звездой. Эти качества дают тебе возможность стать Человеком.

— Да ну тебя — вяло говорит Нобуо: — ты как мой учитель по музыке говоришь.

— Классный у тебя должно быть был учитель — вздыхаю я, откидывая голову назад и ощущая затылком холодный кафель стены: — мне бы такого.

— Угу. — соглашается со мной Нобуо: — Сатоми-сенсей и правда классная была…

— И давно она так? — спрашиваю я. На кровати в комнате Мико лежит такой вот рулет из одеял. Где-то внутри одеяла находится сама Мико, по крайней мере я предполагаю, что это так. В настоящий момент опознать кто именно находится внутри рулета и находится ли вообще — возможно только эмпирическим путем, а также методом исключения.

— Ты дурак? — в лучших традициях рынка на Малой Арнаутской задает мне встречный вопрос Эйка: — Я-то откуда знаю? Я к ней в комнату только сейчас зашла.

— Она на имя не отзывается — добавляет Дездемона: — я сперва испугалась, что… ну вы понимаете. А потом рукой вот так залезла… дышит она и ругается. Послала меня… а я вот Эйку за тобой послала.

— Потому что ты виноват — вот ты и исправляй! — говорит Эйка: — Сам заварил, сам и расхлебывай!

— Хм. — отвечаю я за неимением лучшего аргумента. Конечно, метод, которым женщины делают всех мужчин вокруг виноватыми, сомнителен и в обычных условиях я бы с Эйкой поспорил, но условия у нас не самый обычные. У нас на руках кризис, а по какому поводу — пока непонятно.

— Мико? — говорит Эйка: — Я Кенту привела! Можешь ему все прямо в лицо высказать, вот…

— Даже ударить можешь, я его подержу… — добавляет Дездемона: — Потому что он тебе с сотнями женщин изменял! А вчера вообще…

— Так! — говорю я, пресекая разброд и шатания во вверенном мне подразделении: — Все! Ну-ка пошли отсюда, мне надо с ней наедине поговорить!

— Но… ты же мальчик, а она девочка и… — начинает было Эйка песенку про белого бычка и про высокие моральные устои ее как сенпая нас всех, но Дездемона молча хватает ее за руку и вытаскивает из комнаты, ворча при этом, что «он там давно уже все видел, пусть ответственность несет».

Дверь за ними закрывается, и я остаюсь один на один с одеяльным рулетом. Чем-то на больную шаурму похоже. Я сажусь рядом с рулетом и вздыхаю. Правила поведения в ситуации «Если ваша подруга закуталась в одеяльный рулет», гласят что ни в коем случае нельзя рулет тормошить, нельзя совершать резкие движения рядом с ним, издавать громкие звуки, с рулетом надо вести себя как при приручении маленьких зверюшек — как будто не замечать его. Двигаться медленно и спокойно, не суетиться и желательно иметь при себе что-нибудь вкусненькое. Жаль, что я не захватил с собой печеньки.

— Жаль тебя не было — говорю я: — видела бы ты как Сора мне своей бамбуковой палкой по ногам и… эээ… спине надавала. Было больно. У меня сейчас все ляжки в синяках, я как Амурский тигр — в полосочку. Хочешь — покажу? — рулет не шевелится, не издает никаких звуков, и я продолжаю говорить, глядя в потолок и следя за тем, чтобы не частить и не повышать голос.

— А вообще вчера мне Юрико рассказала смешную историю, про мужчину, который живет у нее по соседству ему уже за девяносто, он болеет Альцгеймером и ни черта не помнит. И представляешь, она говорит, что каждое утро он стучался к ним в дверь и спрашивает, не видел ли кто-нибудь его жену. И она вынуждена каждое утро объяснять девяностолетнему старику что его жена давным-давно умерла. Представляешь? Ну и Юрико — а ты знаешь ее, она говорит — мол, сперва я так хотела переехать, а потом поняла, что ей будет не хватать этой ежедневной радостной улыбки на лице старика, которая появляется каждый раз, как он узнает, что его жена мертва. — здесь я выжидаю паузу. Плохие шуточки — это как раз почва для установления контакта. Кто-то может даже улыбнуться, но большинство возмутятся качеством шутки.

— Как там у Бернса — боюсь, что черт не принял в ад моей жены покойной. Она, я думаю в раю — порой в раскатах грома я грозный голос узнаю, мне издавна знакомый. — цитирую я по памяти. Рулет сопит и переворачивается, отворачиваясь от меня. А, так вот где у рулета попа, думаю я, ситуация так иронична, что я фыркаю.

— Что? — возмущается рулет.

— Ну… история такая есть. Когда катится по лесу Колобок…

— Кто?

— Хм. Моти из рисовой муки, который убежал от пекаря. Ну. Помнишь, «В узелке моем лучшие в Японии просяные колобки, а иду я на остров Онигашима, прогонять злых людоедов," — сказал Момотаро» — сказку про Момотаро? Он ел рисовые и просяные колобки-моти. Но не всем просяным и рисовым колобкам-моти выпадает судьба попасть в руки такому храбрецу как Момотаро, и некоторые из них — убегают от пекаря, чтобы не быть съеденными. Наверное, они хотят попасть к Момотаро в руки. Может хотят быть ближе к персику? — по-японски Момо означает персик, а таро — обычная приставка к имени мальчика. Такой вот Персиковый мальчик получается. Персик — это отсылка к сексу, по крайней мере в нашей префектуре, и сказать «давай разделим персик вместе» — это вроде как неприличное предложение, а вовсе не призыв разделить фрукт. Так что вот, очередная плохая шуточка от мастера Кенты. Надо бы поднапрячься и что-нибудь еще с игрой слов выдать…

— Вот, в общем катится наш рисовый-просяной Колобок-Моти по дороге и напевает песенку, обычную такую — я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, от налоговой инспекции с камеральной проверкой скрылся и вообще молодец… а тут ему навстречу — озабоченный Кролик!

— Кто?! — рулет возмущенно зашевелился.

— Кролик. Озабоченный. Ээ… кролик Роджер. Я вот уверен, что неспроста такая жена у него, вот неспроста. Ты вообще кролика Роджера видела? А его жену, Джессику? Она шикарная…

— … — молчит одеяльный рулет. Несколько слов, сказанных им ранее — уже успех.

— Соответственно, кролик наш видит Рисово-Просяной Колобок-Моти и думает — вот сейчас я его… эээ… съем? — на самом деле история немного не про кулинарию и у нас тут Озабоченный Кролик, так что никто никого есть не собирался. С другой стороны, рассказывать девушке про совокупление млекопитающего из семейства зайцевых с хлебобулочным изделием — это как сюжет «Американского пирога» пересказывать — очень трудно не перейти грань от остроумия к похабности, а нам этого с утра не надо. И так человек в депрессии.

— Вот и напомнила ты мне этот Колобок-Моти в своем одеяльном рулете — скомкал конец истории я: — так же лежишь и ворочаешься тут.

— А ты значит — Озабоченный Кролик и у тебя жена — секс-бомба? — уточняет одеяльный рулет.

— Не, ты что. Я скорее — Момотару, герой, который спас остров от людоедов! — пафосно поднимаю палец я: — Так сказать супергерой Персиковый мальчик на страже граждан города!

— В это я могу поверить — ворчит одеяльный рулет: — правда не понимаю, чего такого ужасного Капибара Момо сотворила, что ты и ее догнал… и наказал…

— Ээээ… — чешу затылок я. С Капибарой Момо и сидящей в ростовом костюме маскота менеджером Юи с сиреневыми трусиками и запахом малиновой помады на губах у меня ничего не было. Но это не ее заслуга…, впрочем, как и не моя тоже. Это скорее недоработка студии, надо было им медицинское обследование своих сотрудников проводить. Так громко пыхтеть в коридоре с камерой на плече — это все романтику разрушает. Так что пришлось мне с неохотой отлепиться от менеджера Юи и… наверняка это на камеру попало. Теперь и не докажешь, что ничего у меня с Капибарой со смешным именем Мом (Персик!) и менеджером Юи не было. Кстати, она мне куда-то в штаны еще и визитку свою успела засунуть, ай да Юи, ай да Капибара. Недаром говорят, что Капибары — самые дружелюбные зверьки на свете. Эта конкретная была очень дружелюбна.

— Наверное это было … поощрение? — говорю я, решив для разнообразия не отрицать инсинуации и перестав бороться с собственной репутацией. Единственный способ в этом случае — изменить эту самую репутацию, а бороться с ней — это как плевать против ветра, только физиономия в слюнях будет и все.

— Поощрение? — ворчит одеяльный рулет: — Ты и всех остальных тоже поощрил… поощрятель…

— В этом жестоком мире нам всем не помешает капельку любви — пожимаю плечами я: — этот весь шум ненадолго, стоит нам всем выйти из дверей студии и назавтра нас позабудут.

— … — молчит одеяльный рулет. Дверь в комнату открывается и входит обеспокоенная Сора.

— Кента! — говорит Сора и делает жест своими бровями. Вот как у нее так получается — одними бровями показать, что «ты не умеешь читать атмосферу, Кента-кун!» и «давай-ка ступай отсюда, я сама разберусь». В ответ я киваю на одеяльный рулет и вопросительно (надеюсь!) поднимаю брови. Это у меня должно получиться, это не искусство физиогномики как у Соры, это простой вопрос «уверена, что справишься? Помощь не нужна?».

Сора в ответ только глаза закатывает. Подоплеку этого жеста я не до конца понял, то ли это возмущение моей недооценкой ее способностей, то ли объективная оценка моих. В любом случае я поспешно уматываю в коридор, чувствуя невероятное облегчение. В конце концов такие вот ситуации разрешать — не мое. Я люблю конкретность, определенность и все такое. Вот есть, например, проблема. Или враг. Тут все ясно, проблему решить, врага… сперва попробовать уговорить, потом — избежать, затем — устранить. И все, пошло планирование, сбор ресурсов, напевание «Летять утки, летять утки» — над картой ресторана «Плакучая ива» с черканием карандашом, выкуриванием пачки сигарет и окончательным опустошением банки с запасами кофе, рекогносцировка на местности, привлечение союзников и вся эта суета сует и всяческая суета. А когда вот так — женщина заворачивается в одеяльный рулет и отказывается коммуницировать — тут я бессилен. Я только через коммуникацию понимаю, мыслей читать не умею, всей этой женской магией «ну ты же понимаешь» — не обладаю. Мне надо прямо сказать — хочу, например, пить. И уточнить — чего именно хочешь пить. И пить, или помыться. Потому как не воду. Или там — хочу, чтобы обнял и палец в ухо засунул. И на правой ноге подпрыгнул. Желательно, конечно и обосновать — зачем, но, если прямо срочно надо палец в ухо — могу поверить на слово. А когда потом высказывают что «мог бы и сам догадаться» — это не ко мне. Догадки строить мне вредно, у меня фантазия бурная. Человек, может быть хочет круассаны с мягким маслом и кофе в постель, а я ее с нее уже трусики стягиваю, потому как вот так мысли и прочитал. Как не хочешь секса? А чего не сказала? В смысле — раньше? Сейчас-то уже поздно, чего уж…

В коридоре топчется Эйка с Дездемоной, разве что не курят. Курить в коридоре запрещено, а я, кстати и не знаю, курит ли кто-то из них. Дездемону пару раз с вейпом видел, но не с сигаретой.

— Ну? Что? — спрашивает меня Эйка: — Как она? Ты ее вылечил? Жить будет?

— Жить будет — уверяю я: — и даже на скрипке играть. Насчет фортепиано не уверен… но если раньше играла — тоже будет.

— Сора туда зашла — замечает Дездемона: — если Сора зашла, то все в порядке будет. Пошли завтракать уже. Сегодня бурный день. Голосование вечером, выступления днем, да еще Кируми-сан приедет.

— Ах, да. — говорит Эйка: — Точно. Встреча с участниками прошлого сезона! Кируми выиграла путевку в Токио, а Бьянка — приз зрительских симпатий и ей рекламный контракт предложили. Первый же контракт у нее с «Отоми Инк» был. Пылесосы с искусственным интеллектом.

— Помню, как же — кивает Дездемона: — по всему городу плакаты висели. Как там … «сосет так, что аж дух захватывает!».

— Точно! — в памяти Кенты всплывают яркие плакаты, разделенные пополам, на одной половине — Бьянка, округлившая губы и глаза, на другой — пылесос Отомибот 2000. И стрелочками на обоих «Сосет!», и одна стрелочка на пылесос «Думает!». Как на мой взгляд оскорбительно для Бьянки и комплиментарно для пылесоса, а с другой стороны — вот сколько Бьянка за такой контракт получила и сколько пылесос? Понятно, что пылесос ни черта в жизни не понимает, а Бьянка за одно шоу известность в национальном масштабе получила, да еще и умудрилась ее не профукать. Героев «пятиминутки славы» полным-полно и большинство из них канут в безвестность сразу после окончания этих пяти минут. Те, кто смог на этом коротком бурсте рвануть свою карьеру и материальное благополучие в гору — скорее исключение, чем правило. Та же Бьянка, например — она и не сказать, чтобы прямо красива. Скорее такая экзотическая girl next door, девушка-соседка. Которая может забежать в гости, когда закончился чай, а в магазин идти неохота, здоровается каждое утро, сталкиваясь в коридоре, которую видишь на скамейке в парке или по возвращении из школы — как она идет домой о чем-то щебеча со стайкой своих подружек. Она не совсем японка, по ней видно, что кровь смешанная, а еще есть смешные конопушки на лице, которые она скрывает тональным кремом. Но иногда они видны, и она становится еще более родной и милой. Холодная красота — это не про нее. Это у нас Натсуми такой красотой может похвастаться, не красота, а бритва, того и гляди порежешься. И сразу пальцы долой, фонтан крови, а не тяни руки, она тебя сожрет и не подавится.

Но Бьянка не такая. У нее сейчас собственный телохранитель и бронированный «Мерседес», миллионные контракты и яхта, а все равно производит впечатление такой… свойской девушки. Соседка. Подружка. Такая, девушка, которая где-то рядом с тобой. Наверное, это в ней и подкупает, а не то, что она сосет лучше, чем пылесос.

Кроме того, не профукать свою славу, а монетизировать ее — для этого тоже ум нужен. И немаленький. Я вот не уверен, что смог бы. Вот закончится шоу, выбью парочку рекламных контрактов, начну сотрудничать с Кумой и двигать профсоюз работников подвязки и чулочков, а вся эта слава так и пройдет. Потому что не знаю, что с ней делать. Если кто-то предложит проект какой — рассмотрю, а у самого в голове пусто, тихо, деревянная калитка скрипит и перекати-поле катится…

Вот как профсоюз организовать и какие сложности у меня будут и почему мне нужно в легальное поле выходить, да отшибать у всяких желающих руки погреть охоту за наш счет прокатиться — это мне понятно. У меня и план есть и краткий анализ правовых актов и даже наметки первого судебного процесса, и я уже решил, что Кимико председателем профсоюза сделаю, будет у нас так сказать лицо трудового протеста.

— О! — выруливает из-за угла Юрико с махровым полотенцем на шее и зубной щеткой в углу рта: — а вы чего тут торчите? Сора не вышла еще?

— Мико у нас заболела. Наверное — доверительно сообщает Эйка: — а я сперва Кенту позвала… а потом Сору. Вы там… все вместе спали, вот!

— Да разве ж с ними поспишь… — машет рукой Юрико: — всю ночь ко мне приставали, дай то, дай это, почеши тут, помассируй шею… а я диплом массажиста не для того получала, чтобы по ночам кому-то ноги разминать!

— У меня не нога а сплошной синяк! Если не размять, я бы сегодня и ходить не смог бы! — оправдываюсь я.

— Вот кто тебе посадил синяков — к тому и обращайся! — парирует Юрико, складывая руки на груди: — А то нашел себе массажиста! Кому ноги, а кому… что еще…

— Ай! — Эйка зажимает уши руками, зажмуривается и топает ногами: — Вы! Вы все бесстыжие! А это я тут старшая и должна быть самой бесстыжей! Я хотела вас целоваться научить! А вы!

— Не… ну целоваться ты их все еще можешь научить — кидает на нас оценивающий взгляд Дездемона: — они поди уже и забыли, как это делается. Без языка-то… в щечку там…

После завтрака мы сидим и ждем, когда придет Шика и разведет нас по своим задачам. Я сижу и наблюдаю за всем происходящим. Это у меня, бездельника, вся неделя как калейдоскоп перед глазами пролетела, а я и не делал ничего толком, только выбил для себя особое положение и свои проблемы решал. Обещал тут людям рейтинги и все такое, а на деле — на деле ничего и не сделал толком. А у людей жизнь кипит, все, кроме Мико — приготовили выступления, переоделись в сценические костюмы сразу после завтрака и сейчас сидят в гостиной, нервничают. Опять, глядя на наряды окружающих, я понимаю, почему у всех этих актеров эстрады такие гонорары — попробуйте по двенадцать костюмов себе пошить! И качества они должны хорошего быть, а не разваливаться на вас как реквизит из сельского кружка самодеятельности, и все равно долго ты их не проносишь, потому как под каждый номер свой костюм по идее требуется. Это вот актеру театра и кино хорошо, там костюмы, как и остальной реквизит — ответственность студии. А вот эстрадникам или по-современному — айдолам — им самим надо своими костюмами заморачиваться. Чего только наряд Юрико стоит — она у нас сегодня в смокинге, обалдеть. Смокинг, как смокинг, казалось бы, чего тут такого, но сценический смокинг — он во-первых с блестящими стразами на лацканах, весь блестит, а во-вторых это смокинг только сверху. Снизу, там, где должны были быть брюки — на Юрико обтягивающие черные, под смокинг — шортики. Такие… микроскопические и только грань приличия позволяет называть это «шортики» а не трусики. Прямо из шортиков вырастают длинные ноги Юрико, затянутые в черные же чулки. Ах, да, самая важная часть костюма — это его спина. Вернее — отсутствие таковой. Вырез на спине этого смокинга трудно назвать вырезом, в нем видна практически вся Юрико… вплоть до изгиба в талии и ниже… намного ниже. Если приглядеться, то можно увидеть, как этот самый вырез заканчивается только там, где начинается другой разрез и всякий желающий может увидеть, что Юрико сегодня категорический противник вековой традиции ношения нижнего белья. Есть же так называемый nobraclub, так тут и до трусов добрались. Впрочем, судя по отсутствию рубашки спереди этого смокинга — в том клубе она также является почетным членом.

— Смотришь… — констатирует факт Эйка, сидящая рядом: — вот у нее фигура все-таки… эх. И чего я такая старая? Двадцать семь лет! Еще три года, и я буду уже девушкой-остатком! Или… как там — последним мандарином на дне ящика… вот надо было замуж выходить, правильно мне матушка говорила — выходи замуж, а не ногами на сцене вот это все… кто тебя потом возьмет?

— Неправда — отвечаю я, не отрывая взгляда от разреза на спине у Юрико: — ты очень красивая и фигуристая. А опыт у девушки — это важно. Кроме того, вся эта суета с выйти замуж — это искусственно насаженный конструкт. Ты вот знаешь, что женщины вне брака живут дольше и чувствуют себя более счастливыми, чем те, кто в браке?

— А мужчины? — задает вопрос Эйка: — с ними что?

— Мужчины в браке наоборот живут дольше и чувствуют себя лучше. Вот и какого черта вы, женщины замуж стремитесь? Что там вам — медом намазано?

— Ну… замуж чтобы ребенка родить — отвечает Эйка: — тебе не понять, ты же парень. А я ребенка хочу… не сейчас, но в принципе.

— А причем тут замуж? — пожимаю плечами я: — заведи ребенка и все.

— Но… с мужем легче ребенка завести — отвечает Эйка: — знаешь, как все дорого? Школа, больница, университет… а потом ему еще и невесту искать и свадьбу праздновать, а такой как ты вырастет — так и несколько свадеб. Потом на внуков деньги тоже понадобятся… а все эти гаджеты знаешь сколько стоят? Одна робоняня…

— Ого — говорю я: — так если все дело в деньгах — тогда просто заработай побольше и все. Зачем тебе муж?

— Ой, да ничего ты не понимаешь — вмешивается Дездемона, стоящая неподалеку: — она вот и попробовала заработать… побольше. Вот, видишь, чего на себя напялила. В такой одежде ей только на Ёсивара стоять, да клиентов завлекать…

— Ничего подобного! — возражает Сора: — вполне прилично одета у нас Эйка-сан. Даже… вырезов особо и нет.

— Вот и я говорю — лыбится Дездемона: — в таком наряде ты, Эйка, клиентов себе не подцепишь. Вон, у Юрико учись… сколько разрезов. Там в разрезах вся Юрико видна…

— Вы просто завидуете, курицы — лениво отвечает Юрико: — вот Кента у нас говорит, что красота должна принадлежать народу, а у меня от народа нет тайн. Чего скрывать достояние республики? — и она проводит рукой по своему телу, словно представляя его на аукционе.

— Кента так говорит? — Сора кидает на меня быстрый взгляд, и я притворяюсь веником. Чем-то неодушевленным и не способным нести ответственность. Сама Сора сегодня у нас в своем неизменном офисном костюме, сама холодность, отстраненность и асексуальность. Деловая колбаса Сора. Наверное, компенсирует тот факт, что ночью она была крайне… эмоциональна. Потому с утра она на все пуговицы застегнута, дышать бедняжке трудно, наверное. Еще и шейный платок повязала… или это для того, чтобы синяки на шее скрыть? Органолептическим способом нашим научным коллективом было выяснено, что на белой коже Соры очень легко ставить засосы… и выглядят они чрезвычайно живописно.

— Мало ли что Кента говорит — быстро откликаюсь я, убедившись, что в мою неодушевленность и безответственность никто не верит: — это я теоретически. Исключительно так сказать в образовательных целях. Призывать я не призывал.

— О! Мико пришла… — тихим голосом говорит Эйка. Мико действительно пришла. Но в отличие от всех остальных, которые надели сценические костюмы и готовы покорять сцену, записываться на видео и аудио, рвать чарты и рейтинги — она даже не переоделась. Так и пришла в спортивном костюме, в котором валялась в кровати. И даже не причесалась. Я встаю и сажусь рядом с ней. За мной подтягивается Сора. Бросает на нас любопытный взгляд Юрико. Даже Нобуо прищуривается из своего угла.

— Не переживай ты так — успокаивающим голосом говорит Сора: — мы все сегодня за тебя проголосуем. Сегодня же домой поедешь. Верно, ребята? — ее поддерживает единый гул голосов. Конечно проголосуем, чего уж там. Мне вот, например, тоже тут уже надоело и дел полно, но свое место Мико я уступлю с легкостью. Есть парочка мыслей, что именно сделать… но я и отсюда могу кое-что урегулировать.

— Все будет хорошо — внезапно подает голос Нобуо из своего угла с игровой приставкой. Все смотрят на него, он пожимает плечами: — чего переживать? Все мы умрем. Мне Кента объяснил.

— Мы все умрем? Когда?! — поворачивается ко мне Эйка: — Откуда такие сведения? Нас хотят отравить?! Боже, а я-то дурочка блинчики на завтрак поела, знала же что блинчики с утра это к дурному!

— Я вообще, чисто теоретически — отвечаю я. У нас с Нобуо до завтрака вдумчивая беседа была, в течении которой я ему свою точку зрения на мир изложил. Но что это мировоззрение так хорошо на его неиспорченный мозг ляжет — этого я не ожидал. Вот, наверное, мало его в школе били, но импринтинг получился и теперь Нобуо меня как авторитетную фигуру воспринимает.

— Честно скажу — отзывается Юрико, блистая из всех своих вырезов и разрезов: — это было неизбежно. Я прямо-таки чувствовала, что смерть приближается. Сами посмотрите — Наполеон умер, Александр Македонский тоже умер. Мария Кюри умерла, Маргарет Тэтчер умерла, и я тоже чувствую себя не очень хорошо…

— Маргарет Тэтчер умерла? — удивляется Сора: — когда?

— Ты чего? Давно уже. Лет десять, наверное, … ее автомобиль с принцессой Дианой переехал. — отвечает Юрико: — надо следить за коллегами по цеху.

— Вы меня не сбивайте с толку! — возмущается Эйка: — Кента, когда мы умрем?

— Если мы все равно все умрем, то надо наконец Кенту в душевую затащить! — оживает Дездемона: — а он если даже и напишет заявление об изнасиловании, то все равно до тюрьмы никто не доживет!

— Прямо надо его тащить куда-то — ворчит Мико: — да он впереди тебя побежит.

— После вчерашнего? Хм. Это вряд ли — замечает Кимико, которая сегодня почему-то в школьной матроске

— Никто не будет умирать. По крайней пока Кента меня из себя не вывел. — твердо говорит деловая колбаса Сора: — и вы тоже прекращайте панику сеять. Это у него философия бусидо. Все мы рано или поздно умрем, долг тяжелее свинца, смерть легче пуха. Все. И хватит об этом, а то я в зал за боккеном схожу. Или… — она поискала глазами вокруг в поисках подходящего предмета.

— А ты швабру вон возьми! — подсказывает ей Юрико, вот уж кому суету навести охота: — и шваброй их! По неокрепшей психике айдолов!

— Доброе утро! Внимание! — в зал легкой походкой влетает Шика, она бодра и уверена в себе. Значит вчера сумела-таки до дома добраться и нормально выспаться — думаю я, замечая и отсутствие теней под глазами и энергичность движений и даже новый костюм! Не выглаженный и выстиранный, а именно новый! Вон и этикетка торчит…

— Во-первых я хочу выразить благодарность всем участникам шоу! Наши рейтинги взлетели на уровень национальных чартов! Региональные давно были оставлены нами позади, и ближайшие конкуренты отстают от нас на девяносто семь баллов! Выйти на уровень национальных чартов — это несомненное достижение, которого у нашего отделения шоу «Токийский айдол» не было вот уже… ээ… никогда не было! За всю историю шоу. — тараторит сияющая Шика, она довольна, она счастлива, она видимо питается этими баллами рейтинга.

— Потому от лица администрации проекта и от моего лично — огромное вам спасибо! — и Шика кланяется нам всем в пояс. Краем глаза замечаю, что все «технические работники» со своими кепками, очками и масками на лице — тоже кланяются. Становится даже немного неловко — мы тут сидим кто как, а нам взрослые люди, специалисты — в пояс кланяются. Смотрю на Сору — вот кто у нас этический барометр. Сора — уже на ногах и склоняется в ответном поклоне, еще ниже. Вскакиваю на ноги и в свою очередь — совершаю поклон. Про себя думаю, что все еще не освоил культурный код, что тут делать и как реагировать. Надо просто повсюду с собой Сору таскать. Кстати — а это идея! Так сегодня и сделаю.

— Это вам огромная благодарность! — ведет алаверды Сора: — за потрясающую возможность проявить себя и узнать на что мы способны. От лица всех участников проекта я выражаю благодарность вам лично, Шика-сан за то, что позаботились о нас и администрации проекта — за предоставленную возможность участия в шоу.

— Нет-нет! — машет руками Шика: — Это мы вам благодарны! Ведь начиная с этого дня наше региональное шоу будет транслироваться на национальных каналах! Это не просто успех, это триумф! И я отдельно хотела поблагодарить тебя, Сора-тян, за твое умение сохранять спокойствие в любых ситуациях… особенно, за твое благотворное влияние на Кенту-куна.

— Что? — хмурюсь я. На меня шикают — не мешай, мол, взрослые разговаривают.

— Это мой долг — скромно опускает глаза долу Сора и даже ручки эдак складывает перед собой, ну чисто милая горничная со своим «хозяйка, я сделаю все, что только скажете!». Я-то вот даже отсюда отлично вижу, что запястья у Соры — слишком широкие для милашки-горничной с кошачьими ушками, да и вены там выступают чуть побольше, чем должны были быть у домохозяюшки. Тело для кендо — тело только для кендо, да? Эти руки привыкли держать оружие, а она тут глазки потупила. Вот неспроста это «жжжжж», неспроста.

— Что тут происходит? — шепотом спрашиваю я у Юрико и та только рукой машет, мол не мешай, не видишь — происходит что-то. А я как раз вижу, что происходит, но расшифровать не могу пока. Ладно, подожду, пока мне на пальцах потом покажут, как для особо одаренных.

— И в дальнейшем я рассчитываю на тебя и твои усилия, Сора-тян! — кланяется Шика. Все. Какой-то пакт только что заключен, какая-та сделка, соглашение, что-то неуловимое витает в воздухе и мои синяки на бедре и заднице начинают ощутимо подергивать… не к добру.

— А во-вторых! — выпрямляется Шика-сан и ослепляет нас своей улыбкой: — сегодня у нас голосование! И встреча с участниками прошлогоднего шоу! Но, до вечера еще много времени и дел! Сегодня у нас запись выступлений участников… и только двое не подали никаких заявок на помещение и камеры — это Мико-тян и Кента-кун. Я прошу прощения, но вынуждена поинтересоваться — вы уже решили, что именно будете показывать в качестве номера для записи? У нас не так много времени для монтажа и репетиций, буквально семь часов с небольшим! И чем раньше мы предоставим материал в монтажную — тем больше мы облегчим труд нашим монтажерам и тем более качественную работу они сделают! Пожалуйста, Мико-тян, Кента-кун — скажите, что вы планируете показать и какое помещение или оборудование вам для этого необходимо?

— Мне необходим фургон со съемочной группой на двенадцать часов, две… нет четыре пары темных очков и катана. — отвечаю я: — такая, знаете, чтобы настоящая, желательно восемнадцатого века… хотя можно и новодел, но я верю в возможности студии. Нет, даже две катаны… — говорю я. Втайне надеюсь, что у Шики сейчас глаза округлятся, здесь катана — холодное оружие и запрещено до такой степени что аж страшно. Вот, казалось бы — где как не в Японии можно хотя бы дома саблю держать. Но нет — все жутко запрещено и большинство преступлений совершается либо хозяйственной утварью — кухонными ножами, отвертками и садовыми ножницами, либо спортивным инвентарем — бейсбольными битами, деревянными боккенами и прочим.

— Будет — коротко отвечает Шика, делая пометку в своем блокноте. Глаза у нее не округляются, она не спрашивает зачем мне нужно настоящее холодное оружие. Она — менеджер по всем вопросам и эти вопросы она решает.

— И еще мне нужна Сора — говорю я и наконец вижу слегка округлившиеся глаза нашего менеджера по всем вопросам. Деловая колбаса Сора поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах и легким румянцем на щеках. Ага, думаю я, деловая ты конечно деловая, но есть в твоей броне уязвимое местечко…

— Только вот не говори, что ты шуточки свои опять затеял — говорит Сора: — у меня сегодня дел полно. Я между прочим на запись песни в два часа… и клип танцевальный.

— Мне буквально на… полчаса. И я не шучу — ты мне действительно нужна — можно обойтись ресурсами Кумы и Сомчая с сестренкой, но это будет не так красиво. Сора — самое то. Где-то мечник должен получить свою славу, а? В конце концов с Тэтсуо все обговорили заранее, зрелище должно быть улетное, только Сора пока ничего не знает… а все потому, что эта троица — Сора, Юрико и Кимико — как-то подозрительно быстро спелась и ставить ее в курс дела заранее — это как объявление на всю спину писать. Как говаривал старина Мюллер — что знают двое — знает свинья. А потом у них такие вот колбаски подают… видимо, как раз из такой … осведомленной свиньи. Так что — нет, инструкцию Сора получит непосредственно в фургоне и не раньше. Мне нужны эмоции и все такое. Хорошо, может быть я и переигрываю, может быть я слишком серьезно к этому отношусь, но если играешь — играй хорошо. С чувством так.

— Ээ… ну если Сора-тян не против… — тянет Шика, глядит на Сору и кивает: — договоритесь по времени…

— Хорошо — глядит на меня Сора: — я помогу. Но если ты опять за свое… — слабое место Соры — она слишком правильная и в просьбе не откажет, страждущего напоит, нуждающемуся подаст… вожделеющему… вот вожделеющему хрен что обломится, потому что Сора у нас — правильная. Это вчера она поддалась демонам искушения, но там такие демоны были, что весь монастырь в полном составе на свой целибат плюнул и вернулся бы в светскую жизнь, устроился бы на работу. В «Кола Джап», например, там есть чем заняться монахам…

— Вот и хорошо! — едва не хлопает в ладоши Шика и поворачивается к Мико: — Мико-тян а ты что будешь показывать?

— Вот что я буду показывать — бурчит Мико и демонстрирует всем свой средний палец. Ай да Мико, ай да умница! Вот обожаю бунтарей и бунтарок, сразу же охота к ним присоединиться и флаг понести, напевая «Марсельезу»… aux armes, citoyens, aux armes, citoyens и вперед — Бастилию с землей сравнять! Как там — нет хлеба, пусть едят пирожные? Едва сдерживаю себя от хулиганского порыва показать и свой средний палец.

— Эээ… Мико-тян? — озабоченно хлопает ресницами Шика: — тебе плохо? Ты заболела?

— Я охренеть как здорова! — заявляет Мико: — и вы сегодня или меня отсюда отпустите, или я свою скрипку тебе на голову надену! И стекла все повыбиваю. И… Кенту на вас натравлю, пусть вас всех перетрахает! Раком! В жопу!

— Мико имеет в виду, что она очень огорчена позицией администрации шоу и хотя не имеет ничего лично против вас, Шика-сан — будет вынуждена принять встречные меры… — пытается смягчить этот выпад Сора.

— Мико имеет в виду, что срать она хотела на вас, на ваше шоу, и ваши рейтинги! — взрывается та, хватает со стола какую-то тарелку с конфетками и печеньками и запускает ее в ближайшего оператора. Оператор со сноровкой, выработанной годами тренировок — уклоняется от тарелки, конфеты и печенье разлетаются по комнате, Мико вскакивает, топает ногой и уносится прочь, на прощанье хлопнув дверью.

— Пойду ка я с ней поговорю — озабоченно качает головой Сора: — Юрико, пошли со мной?

— Не, ты лучше сама, из меня утешатель хреновый — знает свои ограничения Юрико: — и потом сегодня все равно ее отпустят. Отпустят же, Шика-сан? — и в голосе у Юрико проскальзывает что-то неуловимо опасное. Шика ежится и уверяет нас что силой никого не будут удерживать и что она на эту тему уже говорила с руководством. И что нам тут безобразные сцены нервных срывов не нужны.

— Ну… смотрите, Шика-сан — наклоняет голову Юрико: — она ж не шутила. Возьмет и вправду на вас всех Кенту натравит… ладно вам, а у операторов вся жизнь впереди…

Мы сидим в фургоне студии. Оператора с нами нет — по моей настоятельной просьбе Шика отправила съемочную группу на другой машине, вслед за нами. Правила, которые нельзя нарушать — обычно те самые правила, которые всегда можно немного подвинуть… если ты знаешь людей и умеешь с ними говорить.

Я хочу поговорить с Сорой, мне надо просветить ее насчет плана и подробностей по нему, но сейчас я не могу этого сделать. Просто потому что Сора в ступоре. Нечасто я вижу Сору в ступоре, но сейчас именно такой случай. Шика-сан, менеджер по всем вопросам как всегда превзошла сама себя и достала мне и фургон и черные очки и две катаны. Два японских меча. На мой непосвященный взгляд — мечи и мечи. Один в черных, лакированных ножнах и другой — в красных. Похожи как близнецы, обычные изделия японских оружейников, ничем не отличимые от продаваемых в сувенирных лавках… разве что в сувенирных лавках у них не стальные лезвия и все. Но это для меня, дилетанта и невежды. Для Соры меч — это что-то имеющее свою душу, свою историю и умеющее рассказать это все в лицах и с драматическими поворотами. Вспоминается анекдот времен СССР, когда за границу, на международный конкурс выехали два скрипача и главный приз там — скрипка Страдивари. И вот едут они в поезде и один другому говорит — не понимаю, что такого в этой скрипке? Вот второй приз — там миллион долларов, а первый — какая-то скрипка… Ну, тут другой ему отвечает — понимаешь, говорит он, вот как бы тебе объяснить? Это как для тебя — маузер товарища Дзержинского!

Вот и Сора — держит в руках меч, причем не лапает голыми руками — придерживает с помощью рисовой бумаги, чтобы не оставлять отпечатки пальцев, не решаясь выдвинуть лезвие из ножен, хотя ей вручили эти мечи и в общем не ограничили в пользовании — смотри, трогай, маши, делай что хочешь, постарайся никого не убить.

— У меня девушка была — йогой занималась и солнечную прану вместо еды потребляла — говорит Сомчай, глядя на Сору, застывшую в вдохновенном восхищении: — так та с утра примерно вот с таким лицом солнечные ванны принимала. Говорила, что вместо завтрака она энергию Вселенной поглощает.

— Это кто? — деловито спрашивает Косум, вертя в руках короткие саи, легко прокручивая их вокруг запястий: — Нари или Яо? Если Нари, то не такая уж она и худая, как можно на солнечных лучах такое лицо себе наесть?

— Не такое у нее лицо и круглое. У нее структура черепа такая — возражает Сомчай: — кроме того она по ночам ест. Говорит, что ночью ей энергии солнца не хватает и ест. Прямо из холодильника, стоит босиком у открытой дверцы и закидывает в себя… как не подавится…

— …орикаэси саммай или все же… а, вот хонсаммай… надо бы масло камелии и гвоздики достать… — бурчит что-то себе под нос Сора и наконец решается выдвинуть катану из ножен. Не вынуть или извлечь, а именно выдвинуть — сантиметров на пять-шесть, не больше. Выдвинула, глянула на отполированную сталь нихонто, изучает линию «хамон» — линию закалки и вздыхает. Тяжело так вздыхает.

— Значит так — говорю я, пользуясь тем, что Сора на некоторое время возвращается из своей нирваны: — in and out, вошли и вышли, приключение на пятнадцать минут. Все решено и проговорено. На репетиции и прочие вещи времени нет, все должно выглядеть натурально и быть натуральным. Я с Тэтсуо поговорил и…

— С кем? — сдвигает брови Сора, все еще держа в руках меч и не решаясь отложить его в сторону: — Кто такой Тэтсуо?

— Сегодня мы идем отбивать контракт нашей Кимико — объясняю я: — все эти студии… почти все — под крышей у каких-нибудь бандюков. Однако в нашем случае нам повезло, потому что Тэтсуо работает с партнерами Кумы и с этим проблем не будет. Кому и куда он свои контракты передает — в это якудза не вмешивается, ее дело — купоны стричь и защиту обеспечивать. Проще говоря, никто микроменеджементом не занимается.

— Если в это влезть — потом проблем не оберешься — кивает Сомчай: — начал указывать лавочникам — считай сам лавочником стал.

— Якудза не может быть лавочником. — подтверждает Косум, убирая за пояс свои саи: — у нас… эээ… у них то есть — кодекс такой неписанный.

— А вообще мафии нет — заканчиваю я за нее.

— Точно. — Косум улыбается, но едва-едва, кончиками губ: — нет никакой якудзы. Но если бы была…

— Вот я и договорился с Тэтсуо о том что он передает нам контракт Кимико и…

— Контракт Кимико у тебя?! Как здорово! — ликует Сора: — Ух ты! Да ты волшебник, Кента! Поехали ей расскажем, то-то радости будет!

— Да погоди ты! Контракт у нас, но во-первых надо сегодня шоу показать — для дальнейшего продвижения профессионального союза и все такого…

— Какое еще шоу? — хмурится Сора и ее пальчики перехватывают катану совершенно определенным способом. Таким, знаете, для того, чтобы выхватить — вжик! — «и голова барабардает с плеч!».

— Такое. Мы показываем, что в состоянии отстоять свою девочку, даже если для этого потребуется силовое вмешательство, Тэтсуо приглашает каскадеров…

— Каскадеров?!

— Ну… не совсем каскадеров. У него есть парочка братьев и компания босодзоку, которые готовы поучаствовать в постановке. Встаем напротив друг друга, рычим показательно, они сдают назад, ты машешь своей катаной, рубишь что-нибудь пополам и все — Тэтсуо выбегает, отдает нам контракт… на самом деле он формально уже передан, но покажет какую-то бумажку и все. Быстро и без проблем.

— А… почему бы не устроить постановочные бои там? Как в тот раз с… вами? — Сора наклоняется в сторону Сомчая. Тот усмехается и наклоняется к ней в ответ. Сомчай сегодня, как и Косум — одет в черный костюм и белую рубашку, являя собой «громилу в пиджаке» и потому каждое его движение выглядит угрожающе.

— Сора-тян — говорит он: — это только со стороны кажется, что постановка боя — это легко. Ты знаешь, сколько всего пойти не так может? Это же не ринг, это улица, тут нет мягкого покрытия, здесь асфальт и бетон, хорошенько упал и все — перелом или чего почище. Уклонился не вовремя, поймал удар, споткнулся там, на штырь какой напоролся…

— Как-то раз мы с ним в клипе снимались… рекламный короткий такой, там по сценарию надо было на девочку-ботаника напасть, а она такая — раз и выпила местной газировки и нам все надавала — встревает в разговор Косум: — и всего два дубля сделали, а уже кто-то ногу подвернул, а одному парню нос в кровь разбили. А один паренек едва на проезжую часть не вылетел, а там машины… да и у меня от падения вся спина в синяках потом была. Денег кот наплакал, а болячек потом на месяц.

— Вот-вот — потирает переносицу Сомчай: — а тут у тебя в руках еще и катана будет. Отрежешь ты кому-нибудь… что-нибудь и все. Этой вот штуковиной — он кивает на катану в руке Соры: — так легко людей шинковать. А если мы кого покалечим на съемках или не дай бог угробим вообще? Не, прав малой… нельзя в стычку лезть головой вперед.

— Как легко говорить с профессионалами — говорю я. И имею это в виду. Сомчай не просто боец, он умен и в состоянии анализировать происходящее, у него опыт как реальных, так и постановочных боев и он прекрасно знает сколько труда стоит отработать десять секунд поединка даже с одним оппонентом. Счет на доли секунд, работа в синхроне, отслеживать передвижения партнера и думать вместе с ним, а иногда и за него… честное слово порой проще надавать человеку люлей, чем работать в паре с ним! Когда ты работаешь только от себя и у тебя есть коронка, короткое действие, как в йай-до — то и думать не надо, рефлексы работают. И Сомчай с сестрой все это знают. А вот Соре объяснять надо. Она у нас постановочными боями и не занималась толком, даже работа в паре с Юрико больше вольный фристайл-поединок напоминала.

— С профессионалами много чего легко! — подмигивает мне Косум: — но нам с братиком до Великого и Ужасного Кенты-сама еще далеко! Видела я как ты шесть сотен девушек за раз… тут ни я, ни Сомчай не потянули бы! Зверь! Самец!

— Да погоди ты со своими приколами — морщится Сомчай: — дай парню сказать. Видишь же, что он только начал… а ты не обращай на нее внимания, Кента. Она у меня с детства такая… как головой вниз со стола уронили…

— … — прожигает его яростным взглядом Косум, а я пользуюсь предоставленной паузой. В самом деле, скоро приедем, надо инструктаж по технике безопасности до конца провести и вопросы закрыть.

— Итак — говорю я: — вываливаемся из фургона, находим пустующее здание склада, возле которого будут тусоваться вызывающие на вид личности и вступаем с ними в конфликт. — Тэтсуо наотрез отказался снимать эпизод на его реальном месте работы, и я его понимаю. Светить место, где у него на самом деле студия находится — неразумно. Завтра всякие проблемы могут нарисоваться — от налоговой, до собственника здания, который ни сном, ни духом о том, что тут творится. И это, не говоря о всяких хейтерах или просто шизофрениках. Да и девушкам его к работе приходить станет трудней и вообще. Так что нет — сказал Тэтсуо и мы договорились, что все произойдет в доках, там есть пустующие склады, там-то он и сделает вид, будто вот тут все и происходит. Соответственно по ролям — он злобный дракон, а я — рыцарь в белом. А Сора — мой верный клинок, разящий врагов. Плюс у Соры чутье на этические заморочки, она в этом смысле мой моральный компас, а то я тут могу дров наломать, аборигенам не понравится.

— Как это — вступаем в конфликт? — спрашивает Сора.

— А вот тут ты мне и понадобишься, как эксперт по моральной стороне вопроса и всему этому бусидо. Как так вступить в конфликт, чтобы и выглядело безупречно, как с этической стороны, но и зрелищно было? Чтобы мы сами не выглядели как бычье какое? Приехали, нарычали на всех…

— Ну… — задумывается Сора: — если мы приехали спасти барышню в опасности, то мы можем бросить вызов. В обоснование сказав, что мы пришли отстоять честь и свободу названной девицы…

— Ну… положим насчет чести ты тут загнула. — говорит Косум: — видела я парочку фильмов Марии Танаки, и сдается мне, что битва за ее честь уже давно проиграна.

— Я использую слово «честь» здесь как обозначение внутреннего достоинства человека и воина, а не в качестве показателя количества половых актов! — вспыхнула Сора: — сорок семь ронинов тоже были оплеваны обществом и почитались ниже собак! Но их честь была не запятнана даже в минуты их величайшего позора! Кимико — человек чести, что бы она ни делала для своего выживания!

— Воу, воу, подруга, полегче… — поднимает ладони Косум: — да ничего я такого сказать не хотела. Это так… шуточки же…

— Сора-тян не обращай на нее внимания — советует Сомчай: — я же говорю, трудная она у меня. С тех пор как в детстве попала головой под асфальтоукладчик… и с обрыва упала. Головою вниз, конечно… два раза…

— Вот и хорошо! — прерываю я наливающуюся злостью Косум: — значит бросим формальный вызов. Как это делается вообще? Выходим и кричим что вы все падлы и мы вас всех тут сейчас пошинкуем в сашими? Или надо перчатку в лицо кинуть? Послать письмо? Что говорить-то?

— Ох — вздыхает Сора: — все с вами ясно. Я сама все сделаю. Вы — стойте и молчите. Изображайте из себя тупую силу, я в вас верю, у вас получится. Кое-кому даже и стараться не надо…

— Смотри-ка, а у Соры-тян есть чувство юмора — удивляется Сомчай и поворачивается к своей сестре: — вот, учись, Косум. И в строчку, и в меру, не то, что ты — всегда с перегибом. Настоящий юмор — он тонкий должен быть.

— Как у тебя, когда ты шутишь про то, что меня в детстве головой уронили? Или, когда рассказываешь всем, что меня из зоопарка домой забрали, думали, что хомячок? — фыркает Косум, складывая руки на груди.

— И это даже не шуточки, это суровая правда жизни, ты просто не помнишь. — ухмыляется Сомчай: — просто ты была маленькая и ничего не помнишь. Но для хомячка ты весьма сообразительна, это в сравнении со средним человеком ты… альтернативно одаренная.

— Твой юмор такой тонкий, что его иногда и не видно. — пытается парировать Косум, а я в первый раз понимаю, что внутри этой пары своя динамика и это только со стороны кажется, что Косум Сомчая подавляет, а оно на самом деле вон как…

— Так! — прерываю я соревнование в остроумии между братом и сестрой. Начато оно, судя по всему не вчера и не завтра закончиться, а мы скоро к месту подъедем.

— Роли расписаны следующим образом — выходим, Сора бросает вызов, они бычат, мы — рычим, бодаемся лбами, угрожаем, они дают заднюю, я забираю бумаги. Есть вопросы?

— Есть — задает говорит все еще не остывшая Косум: — а если они там… перегибать будут? Я так понимаю, что с той стороны не профессиональные каскадеры? Обычные парни с улицы, привыкшие бычить. Если что — можно им немного… врезать?

— Конечно можно. — разрешаю я. Тэтсуо так и сказал — мол можете не церемониться, парочка синяков — это нормально. Все должно быть правдоподобно, вот только…

— Но только не покалечьте мне никого! — предупреждаю я: — синяки — сколько угодно, побои и издевательства — ради бога, унижения и курощение — тоже за здрасте. Никаких переломов или там выбитых коленных чашечек, сломанных позвоночников и вырванных челюстей. Особенно к тебе относится, Сомчай, ты как увлечешься… — и я машинально трогаю свою челюсть. Хороший удар у Сомчая, что сказать.

— Понял — кивает Сомчай, закатывая глаза: — никаких переломов. Будет все нежно… как на выпускном вечере в танце со старостой класса — на одних касаниях.

Фургон сбавляет ход и останавливается. Я выглядываю в окно. Вот и пустующее здание, а возле него эти самые «личности вызывающей наружности». Глядя на них, я понимаю, что с Тэтсуо мне здорово повезло — он где-то откопал самых настоящих бандитов… вернее, личностей, которые выглядят как бандиты — вот не отличишь. Молодцы. Как надо выглядят — кожаные куртки, татуированные пальцы, бритые затылки или наоборот — вызывающе длинные волосы, свисающие на лицо. Мотоциклы тут же рядом стоят. Из-под кожаных курток в карман брюк — длинные цепи. Личности стоят у своих мотоциклов и о чем-то переговариваются, курят и смеются. Я боялся, что сцена «банда стоит у охраняемого здания» будет выглядеть нарочито, неправдоподобно… но эти отрабатывают на все сто. Все естественно, натурально. Наверное, потому, что они так и привыкли вечера коротать — стоя и болтая о том, о сем. Попивая пивко и дымя дешевыми сигаретами и плюясь на асфальт.

Телефон в моем кармане вибрирует. Я достаю его. Сообщение от Тэтсуо — «Скоро будете?». Быстро набираю ответ «Уже тут». Открываю дверь фургона и выхожу наружу. За мной — Сора, Сомчай и Косум. Все мы одеты в черные костюмы, кроме Соры, которая в своем сером. У всех на лицах — черные очки. В общем только музыки не хватает. Сбоку уже суетятся операторы из второго фургона. Камера, мотор, экшн!

— I'm all out of gum… — бормочу я себе под нос.

— Чего? — не понимает Сора.

— Ничего. Сора, гляди — эти плохие дяди обижают Кимико — говорю я и киваю на стоящих у мотоциклов «подозрительных личностей». Сора аккуратно кладет катану в ножнах себе на плечо и движется вперед с грацией линкора, выходящего на боевой курс. За ней движемся и мы. «Подозрительные личности» прекращают общаться и поворачивают свои головы. Да, все идет, как и задумано… хотя червячок беспокойства свербит и напоминает мне что никогда и ничего не идет по плану. Надеюсь, что я ошибаюсь… или что это будет несущественное отхождение от плана.

— Эй вы! — бросает в толпу слова Сора, которая сейчас не просто Сора-тян, а мечник, пришедший нанести добро и причинить справедливость: — кто тут у вас главный? Вызываю его на поединок! Один на один или все вы вместе — не имеет значения! Ну?!

— Это так и должно выглядеть? — задумчиво спрашивает меня Косум, глядя как из здания выходят еще люди. С бейсбольными битами и велосипедными цепями. Многовато каскадеров Тэтсуо нанял… мог бы так и не беспокоиться… нам бы и меньше хватило для картинки.

— Кто тут бросает вызов Большому Та? — раздается громоподобный голос и мы видим, как над толпой вырастает гигант. Бычья шея, два метра ростом, бицепсы, которые больше чем у Сомчая раза в два наверное. В руке у гиганта — здоровенный тесак для рубки мяса.

— Ну… хорошо, что это постановочный бой — бормочет себе под нос Косум: — а то я уж забеспокоилась…

POV Санта (San Ta), Третий Та, он же Такамару Дзюса

POV Таро Хираи, частный детектив

Все шло отлично. На мой взгляд Тэтсуо слегка перемудрил, когда пригласил на нашу встречу еще и мечника со своей комнадой, уже перебор, у нас и так банда есть, здоровенный противник у Соры, ребята с длинными волосами и велосипедными цепями да бейсброльными битами, но Тэтсуо у нас сторонник принципа «кашу маслом не испортишь» и «банд много не бывает». Как говорится шоу маст гоу он. В результате на выходе у нас шикарная сцена «богиня меча Сора против демона-мечника». Для тех, кто не в курсе и не понимает всю значимость такой вот сцены — короткая история.

— Вот как-то так… — объясняю я ситуацию и наслаждаюсь зрелищем дергающегося глаза у Накано Наоки, совладелицы шоу «Токийский айдол» и эфирного директора. Я видел Накано-сама всего один раз, но за этот раз уже успел составить свое мнение о ней. Накано-сама — высококвалифицированная, тщательно откалиброванная, доработанная с микронными допусками, и хорошо смазанная машина для достижения успеха. Ее движения выверены и точны, ее суждения ограничены рамками корпоративной этики, ее задачи совпадают с миссией компании, ее слова — отражения Устава предприятия и вообще говорим — «Шоу Джапан Копорейтен ЛТД филиал в Сейтеки» — подразумеваем Накано Наоки. И наоборот.

Так что обычно эта корпоративная машина, собранная из идеального женского тела и жесткого мужского характера — излучает уверенность и собранность, эффективна и надежна, непоколебима и точна в формулировках. Поэтому видеть, как у эффективного менеджера дергается глаз — это достижение. Рядом со мной, потупив глаза в пол — стоит Шика-сан. Она никак не решается оторвать взгляд от пола и насладиться зрелищем в полной мере. Ей страшно.

— Как-то так? — говорит Накано-сама и потирает виски. На какое-то мгновение все усилия пластических хирургов, косметологов и визажистов идут прахом, маска идеального кукольного лица дает трещину, и я вижу уставшую женщину за сорок, которую так достали окружающие ее идиоты.

— Шика-сан… — говорит Накано тихим голосом и Шика вздрагивает, как от удара и втягивает голову в плечи.

— Мне мэр звонил. Пятнадцать минут назад. У нас выпуск в прямом эфире через два часа. — говорит Накано и качает головой: — Через два часа! Мы не можем дать в эфир то, что засняли сегодня… по крайней мере в такой интерпретации.

— Мы … все исправим, Накано-сама… — шепчет Шика, глядя в пол. Накано смотрит на нее и снова качает головой.

— Да вы уже… наисправляли… спасибо. Фиксеры, мать вашу… ох! — она хватается за голову. Встает со своего огромного кресла, больше похожего на трон, выходит из-за стола, поверхность которого может поспорить со средним авианосцем и подходит к окну. Смотрит на расстилающийся перед ней город, видимо готовя метеоритный дождь, нашествие саранчи и семь казней египетских на головы Содома и Гоморры.

— Нам не обязательно давать это все в эфир — вставляю я, решив, что благоприятный момент настал и Накано не будет швыряться в меня пресс-папье и обливать водой из графина: — мы можем…

— Мы не можем дать это в эфир, потому что будет крик, скандал и мэра снимут. А нас вообще под ковер закатают — говорит Накано, складывая руки на груди и продолжая смотреть на город внизу: — но и не дать в эфир мы тоже не можем, просто потому что эту сцену уже выложили в сеть какие-то зеваки… качество не очень, но наши фургоны с логотипом на весь борт — видно отлично! Поэтому мы должны дать это в эфир, но с изменённым нарративом. Аааа! — она хлопает ладонью по стеклу: — Терпеть этого не могу! — она разворачивается и подходи к столу. Нажимает кнопку селектора.

— Тойя! — командует она в селектор: — Мне сюда этого засранца Тенджиро, кого-нибудь из связей с общественностью, юриста и этих двоих гиков сюда. Срочно! Будут упрямиться — скажи, что по утроенной ставке. И напомни, кто кого в прошлый раз от полиции отмазывал.

— Кофе в термосе и таблетки от головной боли? — спрашивает голос в селекторе.

— Да. И кофе и таблетки. Но этих двоих — срочно! Прямо сейчас! И… напомни, как их там звать?

— Тоширо-кун и Исида-кун. Тоширо — толстый, Исида — дохлый.

— Ясно. — она отжимает кнопку на селекторе и открывает дверцу шкафа, за которой обнаруживается довольно приличный бар, достает оттуда пузатую бутылку и рюмку. Плескает себе в бокал янтарной жидкости. Закрывает бутылку. Долго смотрит на бокал. Со вздохом отодвигает его в сторону. Шика делает робкий шаг назад, но останавливается на месте, пришпиленная гневным взглядом эфирного директора.

— Даже не вздумай! — говорит Накано качая головой: — Вот даже не вздумай! Вы вдвоем эту кашу мне заварили — примете участие в разрешении. Садись, Шика-сан и ты тоже, Кента-кун. У нас много работы… — она еще раз бросает быстрый взгляд на бокал с янтарной жидкостью и вздыхает.

— Из-за тебя и твоего цирка у меня времени на запись почти не осталось — жалуется Сора: — я еле успела. — она задумчиво подпирает щеку рукой.

— Извини. В самом деле неловко получилось — отвечаю я. Неловко получилось — это не отражает ситуацию от слова «абсолютно». Вместо того, чтобы приехать туда, где нас ждали нанятые Тэтсуо «ряженые» — мы перепутали адреса и сориентировались лишь по «подозрительно выглядящим личностям». Вот говорил я — если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет. Расслабился тут, подумал, что все под контролем, продумал что-то… а в результате — нарвались мы на настоящую банду. Ну… как банду — сборище хулиганов скорее. И мы перепутали, и они перепутали, а тут еще и люди Широ приехали на разборки. Это хорошо, что Сора совершенно уверена была, что все вокруг подстава и была спокойна как на тренировке и у нее глаз не дрогнул.

Я, честно сказать — боюсь ей рассказать, что на самом деле произошло. Что на самом деле она была на волосок от гибели, что вот так бросать вызов в лицо мечнику. Бывшему мечнику из старших, бывшему якудзе, а ныне — человеком по «деликатным поручениям» у мэра. Ну, хорошо, будь она просто девочкой-карамелькой максимум что ей грозило бы — по жопе два раза хлопнули бы. Рукой, не мечом плашмя и даже не ножнами — уважение к орудию тут привито с детства. Мелкой и наглой девчонке — так, ладошкой по заднице и все. Но не в случае с Сорой, она — мечник и между ними все серьезно. Она достаточно тренирована и обучена, чтобы относиться к ней серьезно, а уж если жути в глаза подпустила — то и вовсе никто не станет ее недооценивать. А если не будет недооценивать, то и удар задерживать никто не станет. А Сора, в свою очередь, уверенная что это все игра, свой удар придержала бы. При мысли что только доли секунды отделяли нас от трагедии у меня трясутся поджилки и потеют руки. Задним числом я понимаю, сколько я ошибок совершил и по какой тонкой грани провел нас ангел-хранитель. За себя не я боюсь, я знаю, что смерть — это не конец, но при мысли, что Сору по моей вине покалечили или вовсе убили бы — меня бросает в дрожь. Как бы я посмотрел в глаза ее отцу? Что бы я сказал своему отцу и матери? Милостива Аматэрасу к слабым умом, сущеглупым идиотам, что сказать. По лезвию ножа прошлись, да как красиво. Дрогни Сора хоть чуточку, допусти сомнение в ситуации, в моих словах, во мне — и все…

Но нет, эта девушка доверилась мне до конца, ни секунды не сомневалась во моих инструкциях, даже когда все пошло не так, как я говорил — она вела себя так, как и должна была… Я понимаю, что не заслуживаю такого вот доверия и комок подкатывает к моему горлу.

— Эй, ты чего? Ты плачешь? — спрашивает Сора, наклоняясь ко мне и подавая свой белоснежный платок: — Да не переживай ты, я же успела везде. Это я так… пошутила, не обращай внимания. Я не сержусь.

— Знаешь, Сора — говорю я, взяв у нее платок и глядя в ее лицо, обеспокоенное и серьезное: — просто я вдруг понял, что недостоин тебя. По крайней мере недостоин твоего доверия…

— Что за чушь ты тут несешь! — вспыхивает Сора и отбирает у меня платок: — Можно подумать это с тобой как-то связано. Это мой выбор — кто достоин, а кто нет.

— Платок верни, узурпаторша — говорю я: — я ж даже слезу умиления вытереть не успел.

— Рукой вытрешь. Твой сексизм просто удивителен — фыркает Сора: — как клинья подбивать, так впереди всех, а как ответственность нести — так сразу недостоин.

— О… из твоего платка вывалилось… — я подбираю белый прямоугольник из плотного картона. Визитка. Черным по белому — иероглифы. Широ. И номер телефона. Что характерно — никакой фамилии, должности, места работы и всего прочего, чем так любят украшать свои визитки японцы. Просто — имя и номер.

— Отдай. — Сора забирает визитку: — Широ-сан дал. Велел заходить в гости, как с шоу закончим. Просил его с папой познакомить. И с дедушкой.

— А… вот как… — надо намечать план маршрута, которым бежать из страны, как только отец Соры и ее дедушка узнают, какой опасности я их дочку и внучку подверг. Или лучше уж сразу прийти к ним в додзе и сдаться на тонко порезанное сашими? Или что они там из таких как я делают? Люля-кебаб? Нет, люля-кебаб это к тем, кто рапирой владеет, тут — сашими.

— И все-таки я настаиваю на своих словах, Сора. Ты прекрасна и удивительна. И смертоносна. — говорю я и с удовольствием наблюдаю, как лицо Соры заливает легкий румянец и она начинает отводить взгляд в сторону, делая вид, что интересуется происходящим вокруг. Вокруг ничего такого не происходит — в гостиной постепенно собирается народ, пришли с записи Эйка и Дездемона, Мико сидит в углу и терзает игровую приставку, выглядя словно живая картинка из Большой Японской Энциклопедии, открытой на страничке «кто такие хикки?». Не хватает Нобуо, Кимико и нашей звездочки Юрико.

— Можно тебя на минуточку, Кента-кун? — останавливается возле меня Шика: — Сора, я его украду?

— Да ради бога, Шика-сан! Можно подумать он мне нужен! — складывает руки на груди Сора: — наговорил тут…

Шика тянет меня за рукав, и мы отходим в уголок, туда, где у нас шкафчики с кухонной утварью, раковина и микроволновка. Я машинально беру из вазочки рядом конфетку и разворачиваю ее. С апельсиновым вкусом.

— Кента-кун! — говорит Шика полушепотом, одновременно открывая кран с водой: — Спасибо тебе!

— Да за что? — удивляюсь я. Вроде с самого утра все что я делаю — это неприятности Шике причиняю. Неприятности и проблемы. Я-то уж грешным делом думал, что Шика меня в сторонку отводит, чтобы поговорить как Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей с предводителем дворянства Кисой Воробьяниновым — по печени два раза. Вот, дескать тебе, Кента-кун, и смотри у меня, чтобы такого больше не было. А я, кстати, последнее точно пообещать могу. Вероятность в такую историю вляпаться изначальна одна к миллиону, а уж второй раз снаряд в одну воронку не падает, это исключено. Правда, миной может накрыть… но тут уж как судьба повернется.

— За то, что ты этому старому козлу Тенджиро дал просраться! — шепотом выпаливает Шика: — Вечером… задержись в душевой. Часов в двенадцать.

— Ээ… конечно… — киваю я. Как тут отказать? Может она просто поговорить хочет, может быть у нее есть коварный план студии по захвату мира, где написано, что Накано Наоки на самом деле не человек, а рептилоид, а она его мне раскроет и мы спасем мир вместе? Да, я наивный чукотский мальчик и верю в сказки. И даже если коварного плана на руках у Шики нет, то все равно подождать ее в душевой стоит. Определенно стоит. Мало ли…

Шика исчезает, а я возвращаюсь на место. Сора смотрит на меня с подозрением.

— Ты чего опять лыбишься? — спрашивает она: — Что она тебе сказала?

— Да… ничего такого. А ты знаешь, что сегодня Бьянка-сан будет? — спешно перевожу тему я, в надежде, что Сора этого не заметит.

— Бьянка то, Бьянка се… — ворчит Сора, поддаваясь на мою уловку: — можно подумать. Ты знаешь кто в прошлом сезоне выиграл? Нет? Да потому что все только о Бьянке и говорили! Как так можно вообще, некоторые тренируются годами, а кто-то сиськи на камеру показал и все!

— Ну… ты… — вот тут я уже нацелился прочесть короткую лекцию про то, что с сексом все лучше и вообще кашу маслом не испортишь, а по Фрейду в принципе все что мы делаем — мы делаем либо из страха смерти, либо из желания продлить род, а продлевать род иным способом человечество еще не научилось. Однако в гостиную вваливается Нобуо, вслед за ними — Кимико и Юрико. Все в сценических костюмах, пух и перья во все стороны, сияние фальшивых бриллиантов и обилие обнаженной плоти в разрезах на самых неожиданных местах. Кимико у нас сегодня в облике стюардессы, подчеркнуто скромная, вот только вырезы полумесяцем как раз в декольте — сразу намекают что эта стюардесса только для восемнадцать плюс.

Юрико же — в сценическом образе женщины-кошки, в обтягивающем черном… опять-таки с неожиданными вырезами и ушками на макушке. Как там — чуть утро осветило пушки и леса синие верхушки… французы тут как тут.

— Кента! Сора! — подлетает к нам Юрико: — А я что знаю!

— Не слушайте ее… — подплывает вслед за ней стюардесса Кимико: — не знает она ничего.

— Так! — появляется Шика со своим планшетиком в руках: — времени нет! Мы опаздываем везде! Сейчас прибудет Бьянка-сан! Слушайте внимательно и запоминайте! Хотя она наш бывший участник, сейчас у нее такого статуса нет, и она подписала контракт с «ИКС Студио Рекордс», потому все моменты, касающиеся съемочного процесса в павильонах студии и являющие собой коммерческую тайну — запрещены к разглашению. Сюда относятся сведения о планах студии, ваших собственных творческих планах на это шоу и отношение к бренду «ИКС Студио Рекордс». Всем все ясно? — она обводит нас строгим взглядом, словно учительница на уроке у младших классов. Выслушав нестройное «Хай, Шика-сан!» — она кивает и продолжает речь, сверяясь с планшетом.

— И еще — говорит она: — Бьянка-сан прибудет с собственной съемочной группой. Съемочная группа не является представителями нашей студии и вам не следует относиться к ним… как к представителям нашей студии. Это чужие люди… и ведите себя при них соответственно. Не расслабляйтесь! — снова строгий взгляд.

— Вы о чем, Шика-сан? — неуверенно спрашивает Эйка: — мы и так не расслабляемся.

— Вы уже привыкли не обращать внимания на человека с камерой — поясняет Шика: — и пока это наш персонал — все нормально, ведите себя, как угодно. Мы можем исправить отснятый материал, не выдавать его в эфир, смонтировать как надо, расставить акценты. Вы проводите здесь двадцать четыре часа, из них в эфир только двадцать пять минут идут. Большинство ваших косяков никто и не увидит. Но тут… — она качает головой: — для «Икс Рекордс» и Бьянки это событие. И они выжмут из посещения студии все, что только возможно. Кто там в носу ковыряется или нелицеприятные вещи друг про друга говорит… или у кого сиськи из разреза вываливаются… — гневный взгляд в сторону Кимико. Та, нимало не смущаясь — поводит указанными предметами из стороны в сторону, покачивая ими. Как говаривал Сан-Антонио — Девица еще та, скажу я вам: глаза у нее были такие, что даже столетнего старика могло в краску бросить, и такой балкончик, что этот старик, будь он даже одноруким, тут же стал бы дирижировать обеими руками.

— Хорошо — отвечает за нас всех Сора: — мы поняли.

— Замечательно — кивает Шика: — и еще одно. Кента-кун, это к тебе относиться! Накано-сама сказала тебе — не вздумай! Только этого нам не хватало!

— А что я сразу? — пожимаю плечами: — И вообще, о чем речь?!

— Ты знаешь, о чем… — прищуривает глаза Шика: — не вздумай!

— Может его в каморке с инвентарем запереть? — спрашивает Юрико: — А то он кааак выпрыгнет — и бац! Бьянка беременна уже! Кстати, а посетителям студии тоже противозачаточные выдают?

— Если смотреть на это с такой стороны, то, наверное, должны… — признается Шика-сан: — тут ведь Кента-кун…

— Что?! Я тут при чем?

— Персоналу же выдали… — задумывается Шика-сан: — даже водителям и курьерам. Выдадим!

— Ура! — торжествует Юрико: — Значит Бьянка не залетит! Нам с Сорой только беременной Бьянки не хватало.

— Хватит вам стебаться — говорю я: — можно подумать я монстр какой…

— Мне между прочим вчера СМС пришло — «на воле» девушки записи с тобой покупают, чтобы секс привлечь и забеременеть. Включат шоу и под него начинают любовью со своими парнями заниматься. — сообщает мне Юрико: — Надо бы тебе амулеты на привлечение секса, любви и плодородия продавать!

— Любые разработки, планирование, дизайн и продажи изображений или сувениров, связанных с шоу — являются нарушением авторского права и подлежат согласованию с администрацией — автоматически выдает Шика: — никаких амулетов! Возникшие во время шоу устойчивые ментальные конструкции, медиаобъекты, вошедшие в широкий обиход благодаря распространению материалов шоу в телевизионном эфире или путем сети интернет — являются объектами авторского права наравне с логотипом и названием студии. — она ловит наши изумленные взгляды и вздыхает: — Мне вчера юристы плешь по поводу авторских прав проели.

— Так что же, это получается, что «Дар Любви» Кенты-куна — предмет авторского права студии? — уточняет Юрико: — Кента-кун! Нас грабят!

— Два пункта! — Шика поднимает два пальца вверх и становится похожа на сэра Уинстона Черчилля или айдола из девочковой группы. Слава богу, что на айдола она похожа больше, чем на сэра Уинстона.

— Первый! Студия отрицает наличие феномена «Дар Любви» Кенты-куна. И второй! «Дар Любви» Кенты-куна является торговой маркой шоу «Токийский Айдол», наравне с фразой Бьянки-сан о пылесосах и прочих мемах, возникших на площадке шоу и благодаря шоу. — говорит Шика: — И об этом в том числе — было написано в ваших соглашениях. Читать надо внимательней, а не возмущаться потом! Все, хватит об этом. Бьянка-сан уже подъезжает.

— Кента-кун! — возмущается Юрико: — Но!..

— Шика-сан права — киваю я: — есть такой пункт в соглашении.

— Но… это же твоя интеллектуальная собственность! Я уж думала духи такие продавать! И талисманы на привлечение любви и секса! И по телефону заговаривать на удачу в отношениях!

— Ничего, перетопчемся. — подмигиваю я Юрико: — не переживай ты так. — после того, что произошло у склада между мечниками, серьезно воспринимать всю эту суету вокруг авторского права я не могу. Сора-тян жива и слава богу. Я жив и мне не надо объяснять, почему Соре ногу отрубили или голову — и слава богу. Юрико жива — и прекрасно. У меня в кармане контракт Кимико, сама Кимико рядом сидит, вполне собой довольная и что характерно — тоже живая. И слава богу.

— Вот Кента-кун все правильно воспринимает — кивает Шика, прекрасно понимающая мое состояние, сама в таком только что побывала. У нас с ней вообще такой… тяжеловатый денек выдался, а еще и обеда не было. Дай мне волю — я бы прямо сейчас упал и заснул как убитый.

— Ну и ладно! — неожиданно легко сдается Юрико: — Раз Кенте не надо, то и мне не надо! А новые мемы мы с ним прямо на ходу генерируем! Будем продвигать не «Дар Любви», а допустим — «Силу Зануды» — это когда Кента в ухо вцепляется и усыпляющую лекцию читать начинает. Так он Бьянку и затащит в душевую — «Силой Зануды»! — и Юрико встает в позу Сейлор-мун, только матроски на ней не хватает.

— Любые устойчивые медиаобъекты, созданные на площадке шоу или с привлечением ресурсов шоу — являются предметом интеллектуальной собственности и авторского права студии… — напоминаю ей я.

— О! Началось — отвечает Юрико: — началось! Сила Зануды в действии! Зарегистрированная Торговая Марка «Зануда Кента-кун» будет вашим другом! Вы хотите, чтобы вашими друзьями были зарегистрированные торговые марки? А то у меня еще есть! Зарегистрированная торговая марка «Сора — девушка с мечом» и «Кимико — девушка без меча». А девушка без меча — она подобна девушке с мечом. Только без меча.

— Альбер Камю тобой гордился бы, так уходить от темы в сторону — качаю я головой. Философия абсурдизма — это к Юрико, да.

— Камю? Пфф… жаль не знаю кто такой, но …

— Альбер Камю — основоположник школы философского абсурдизма, автор «Мифа о Сизифе» — раздается еще один голос, и мы поворачиваемся к входу.

— Хотя лично мне ближе Сёрен Обье Кьеркегор и его «Страх и трепет»… но кто я такая, подвергать сомнению мнение самого Кенты-сама — говорит Бьянка-сан, стоящая у дверей и улыбающаяся кончиками губ. Она свежа и одета с иголочки— в прелестное черно-белое готическое платье, больше приличествующее куколке в витрине игрушечного магазина. На ее голове — чуть сдвинута в сторону — маленькая черная шляпка, из такой, только побольше — фокусники вытаскивают кроликов и голубей. Увидев, что мы обернулись к ней — она склоняется в вежливом поклоне.

— Всем здравствуйте! Пожалуйста, позаботьтесь обо мне! — говорит она.

— А в жизни она гораздо лучше выглядит… — бормочет Юрико себе под нос: — надо же, радость какая…

POV Кисимото Минами, ака Бьянка-сан

Сообщения на телефон Кенты

— Очень приятно познакомиться, Бьянка-сан! — склоняюсь в уважительном поклоне «младшего научного сотрудника перед старшим научным сотрудником» или, если проще — «кохая перед сенпаем». Во всех отношениях, Бьянка — выше меня по социальному статусу и «должности» — она уже прошла горнило шоу, а я еще нет, она уже признанный кумир миллионов, а я надеюсь, что меня минует чаша сия, она зарабатывает миллионы, а мне Хироши двести тысяч иен за шоу зажал. И это только вершина айсберга, так что наиболее приемлемый тут вариант — именно поклон младшего перед старшим. И потом — я ее искренне уважаю, я и раньше подозревал что девушка, которая не только молниеносно прорвалась на вершину популярности, но и сумела там удержаться, не может быть тупоголовой Бэмби. Натсуми мне только фактуры добавила — бывшая студентка Токийского Университета по специальности психология, отлично по всем предметам, ее курсовые работы становились бестселлерами в своей среде, две монографии, настоящие исследования, восторженные преподаватели, которые пророчили ей блестящее будущее в фундаментальной науке и… она бросает университет за полгода до выпуска. Натсуми в своей аудиозаписи на ночь искренне полагает что Бьянка нашла Белый Тезис, Абсолютный Аргумент и именно с его помощью теперь может управлять своей собственной популярностью. На саму Натсуми Белый Тезис Бьянки не действует — потому что по моему личному глубокому убеждению Натсуми не человек. Кто бы она ни была — хорошо, что она на моей стороне… пока.

— Это взаимно — уверяет меня Бьянка: — я всегда хотела посетить шоу снова. Тут прошли самые веселые и насыщенные дни моей жизни, и я очень благодарна организаторам шоу «Токийский Айдол». Встретиться же с новыми участниками шоу — это как встретиться с новой семьей! Я счастлива, что увидела вас всех и особенно тебя, Кента-кун!

— Это… приятно — признаюсь я. На самом деле Бьянка выражается как дипломат, или верней — как обычная японская девушка, которую привели в семью в первый раз. Дипломатично, мягко, учтиво, даже где-то суховато. Видеть ее вблизи — немного разочаровывает. Когда смотришь на ее огромные плакаты и обложки журналов — впечатление совершенно другое. Начать с того, что она на самом деле — меньше меня. Ростом. И вообще — обычный человек, с руками и ногами, никаких тебе нимбов, крылышек или сияния, никаких выпрыгивающих из декольте сисек и она не становится в позу «застенчивой школьницы с пятым размером груди», не показывает ахегао двадцать четыре на семь. К своему стыду, я про Бьянку не так много и знаю. Ну да, известная участница прошлогоднего шоу (очень известная!), прославилась за счет скандальных видео и… вроде она еще и пела немного. Да, у Хинаты на смартфоне стоит рингтон из ее песни про девушку-робота, которая взбунтовалась против своего парня. Как у девушки-робота может быть «мясной» парень и почему все зашло так далеко я не знаю, но клип видел. В клипе Бьянка ходит как манекен, какие-то механизмы пытаются ее разобрать, срывая с нее части одежды, а она собирает подружек-роботов и в конечном итоге побеждает мир предубеждений и токсичной маскулинности. Ах, да, еще Отоши мне журнал показывал с очень откровенными фото Бьянки, ну да это вообще часть обязательной программы для любого айдола. Так что информация от Натсуми про ее монографии и оценки в университете была для меня неожиданной. Пришлось что-то менять в картине мира — умная и красивая девушка, которая совершенно точно знает, как достичь успеха и самое главное — как удержаться на вершине. Потому что довольно легко достичь известности в наш век, когда камера, встроенная в телефон, есть у каждого, а критическое мышление, которое должно быть встроено в голову, обычно оставляется людьми где-то дома, или забывается в общественном транспорте. И становятся известными и знаменитыми на весь мир герои мемов, как та девочка, которая Катастрофа. Случайный кадр, и вот уже она известна. Но известна только как девочка-катастрофа, не более. Это как «Отель Калифорния» у Иглс — единственная песня, один трюк, все, чем ты можешь быть, все, что ты можешь показать. Популярность такой звезды на пять минут — неминуемо упадет.

Бьянка не такая. Она удерживается наверху и ее популярность только растет. Как именно она этого добивается — я не знаю. Однако здесь и сейчас это не так важно. Важно другое — она почему-то заинтересовалась мною, видимо опять легенда про Дар Любви действует, будь он трижды неладен. Чувствую себя как коммивояжер, который пытается продать самозатачивающиеся ножи или суперпылесос домохозяйке. Как мошенник, продающий билеты на «шоу с самой настоящей русалкой», зная, что на самом деле это как у Ярослава Гашека — некий Местек обнаружил сирену и показывал ее на улице Гавличка, на Виноградах, за ширмой. В ширме была дырка, и каждый мог видеть в полутьме самое что ни на есть обыкновенное канапе, на котором валялась девка с Жижкова. Ноги у нее были завернуты в зеленый газ, что должно было изображать хвост, волосы были выкрашены в зеленый цвет, на руках были рукавицы на манер плавников, из картона, тоже зеленые, а вдоль спины веревочкой привязано что-то вроде руля. Детям до шестнадцати лет вход был воспрещен, а кому было больше шестнадцати, те платили за вход, и всем очень нравилось, что у сирены большая задница, а на ней написано: "До свидания!"

Вспомнив про Швейка и «русалку», я улыбнулся и расслабился. В самом деле, чего это я тут разнервничался, будто командир батальона во время визита генерала. И я не комбат и Бьянка не генерал. И вообще — как там у Киплинга — Останься прост, беседуя с царями, Останься честен, говоря с толпой… — не стоит поддаваться злобе дня и конъектуре. Оставайтесь собой и все. Это вот общение с кумиром — все равно на пару минут, потом мы с ней и не увидимся. Значит ведем себя, как всегда.

— Пожалуйста, позаботьтесь о нас, Бьянка-сан! — склоняется в поклоне стоящая рядом Сора.

POV Мико Танн, лауреат премии Чайковского

Голосование прошло без проблем. Разве что Бьянка и ее рыжая подружка немного заерзали во время показа экранной версии «происшествия в доках». Надо сказать, что Накано-сама и ее команда сделали практически невозможное, слепив из кусков свою легенду. Когда ведущие нашего субботнего шоу в прямом эфире сделали краткое вступление, закинув детскую интригу в духе «а что это у нас такое в доках произошло?» — я не ожидал ничего особенного. Это для меня ситуация была из разряда «просвистела у виска… вся жизнь пронеслась перед глазами… а особенно та часть, где я перед родителями Соры потом стою на коленях и объясняю как дошел до жизни такой…», а для посторонних — так, фигня какая-то, ну порычали, ну постояли с мечами друг напротив друга вот и все. Однако креативщики Накано оказались на высоте и выдали короткометражку в духе раннего Джона Ву.

Игра тени и света — стоящие у склада гопники были поданы эдакими угрожающими и смазанными персонажами, их лица пропадали во тьме, но крупным планом под тяжелый бой гитары были выхвачены — татуированные пальцы и перстни на них, хромированные выхлопные трубы у мотоциклов, тяжелый мясницкий тесак, который, как выяснилось потом — Большой Та позаимствовал в соседней лавочке под клятвенное обещание вернуть и не потерять. Золотой зуб под небритой губой с жиденькими усиками, тяжелые ботинки, то, что Санта называл govnodavami — с толстой подошвой и стальным носком, зашнурованные и потертые, блестящие цепи, свисающие из пояса в карман, все удостоилось своего крупного плана. И голос за кадром. Я не знаю, где они взяли этого человека, но его голос! Спокойный, мягкий, с хрипотцой, баритон уставшего человека, именно такой должен быть у человека, который сидит у барной стойки за пятым шотом виски, в мятой жилетке и расстегнутой на две пуговицы рубашке, у человека, который повидал дерьма в этой жизни. Он говорил о том, что в этом городе есть место, где не действует закон. Место, куда не суются полицейские, где царит право сильного. Где все решает не слово, а нож под ребра или бейсбольная бита по голове. И именно в этом месте пропала дочка одного порядочного гражданина… а съемочная группа «Токийского айдола» совершенно случайно оказалась в этом месте и увидела то, что не могло оставить их равнодушными — тут на две секунды мелькают кадры с Марикой, лицо смазано не узнать, но никто и не смотрит на лицо в таких случаях, смотрят на разорванную школьную форму, на синие отпечатки пальцев на шее, на кровоподтеки на бедрах, на то, как она хромает, выходя из дверей склада. Лицо ей закрыли правильно, мало того, что дочка мэра, так и еще в этот момент у нее очень возмущенное лицо было. Тем, что Сора, видите ли, ее дружка чуть не прибила. И вообще, приперлись мы тут, всю малину ей испортили, она два дня тут кутила, так что еще по-божески выглядела… Вот как отличить школьницу — жертву насилия от школьницы, которая оторвалась во все тяжкие на несколько суток подряд? На выходе обе примерно одинаково будут выглядеть, разве что та, которая по своей воле два дня курила все что курится, пила все что пьется и трахала все что шевелится — будет шептать «Ни о чем не жалею! Ни о чем!», но психолог и ей тоже понадобится, а то привыкнет думать, что жизнь — это вечеринка. Ах, да, еще одно отличие — той, которая по своей воле — нужно будет лимон скормить. Чтобы не лыбилась постоянно.

В любом случае, повествование идет дальше — вот у нас и Сора-тян со своим мечом, вот и люди мэра, их лица тоже смазаны, так что никто никого не узнает, но! Мастерским крупным планом — руки мечников. Вздувшиеся вены, широкие запястья, пальцы, привычно лежащие на рукояти меча… спокойный взгляд Соры. Снято так, аж мурашки по коже, вроде и мимо смотрит, а вроде и в душу прямо. Сатори. Она, что, каждый раз в такое состояние входит? Или это просто потому, что она думала, что это все спектакль и потому такая спокойная, даже скучная немного. Очень крупным планом — капля пота, бегущая по виску Широ-сана. И вскинутые над головами — лезвия клинков. Вспышками — крупные планы и снова вид издалека — двое с поднятыми клинками. Как отступает назад Широ, как звенит об асфальт выпавший из его руки меч… как Сора делает шаг вперед и протягивает ему руку. Тут ролик и заканчивается — на изображении Соры, которая протягивает руку своему врагу. Наступает тишина. Сзади всхлипывает Юрико, вытирая слезы.

— И вот так совершенно случайно наша Сора-тян спасла юную барышню от поругания! — наконец вставляет ведущий.

— Спасла, ага. — складывает руки на груди Сора: — Спасешь ее. Это от нее спасать надо… бедный Большой Та…

— Не все битвы ты можешь выиграть — подмигиваю ей я. Конечно, битва за невинность Марики была проиграна еще в младшей школе, но разве это повод хандрить?

— Некоторые лучше не начинать… — бурчит Сора: — кроме того, это же твоя идея была и твоя подача. Почему тебя там нигде нет? У меня, что, два номера получается?

— Ну… это твой час славы. Заслуженный. — отвечаю я. У меня есть мыслишки, что именно тут происходит. Как говорит Накано-сама — «организаторы шоу не заинтересованы в дешевых трюках по привлечению внимания», да? Но организовать атмосферу, где ежедневные столкновения практически неминуемы, создавать акценты, вбрасывать мелкие поводы для раздора — это ли не дешево, Накано-сама? Вот и сейчас — по правилам шоу этот видеоролик был снят по моей заявке, это мой номер на субботнюю порку, так что и фигурировать здесь должен был я. Но нет — в ролике ярко и акцентировано показана Сора и не то, чтобы она этого не заслуживала, там все она одна и вывезла и вообще Сора у нас пионер, всем ребятам пример. Но организаторы нарушили свои собственные правила и наверняка сейчас потирают потные ручки, вкидывая такую жирную кость, между нами, в надежде что мы тут подеремся. Ну нет. Даже если бы и так — действительно, в доках Сора была на высоте. Окей, может она поет не очень, может танцует не так как Юрико, но вот мечник и человек слова — она выше всяких похвал, вот кто не в свою эпоху родился, действительно ей бы в «Сказание о доме Тайра», ей бы шашку да коня, да на линию огня… так что обиды у меня нет. Ни на одном уровне — ни как человек, ни как друг, ни как… хм, какие у нас с ней отношения?

Ну, а что касается организаторов шоу… то ведь мы не друзья. Мы можем быть союзниками — в некоторых вопросах, но друзьями не являемся. Мы здесь — очередные подопытные крысы в дешевом цирковом аттракционе «поглядите, как у них забавно ножки дергаются!», а они — хозяева и устроители, Карабасы Барабасы с длинной плеткой в двенадцать хвостов. Так что все правильно — они делают все, что они могут, а мы — все, что можем мы.

— Несправедливо — ворчит Сора, все еще держа руки сложенными на груди: — несправедливо! Ты хоть скажи, что ты контракт Кимико вернул!

— Зачем? — пожимаю я плечами: — Я об этом знаю, она знает и достаточно. Не забывай, я сегодня домой собрался…

— Не понимаю я тебя… — вздыхает Сора. Сзади на меня наваливается Кимико и я совершенно отчетливо чувствую ее немаленькую грудь у меня на плечах.

— Это правда, что у меня теперь новое прозвище? — шепотом спрашивает она, пока ведущие представляют новый клип Нобуо.

— Угу. — киваю я. Кивать мне нелегко, сзади меня подпирают достоинства Кимико, такое ощущение, будто тону в сладком тесте и запах такой… ванильный…

— Сисечная фея? Серьезно? — спрашивает она: — Не такие уж у меня и большие… нормальные.

— Нормальные они среди моделей «Плейбоя», а среди нормальных девушек — очень даже… — отвечает Сора: — и Мико извинилась уже.

— Да я не сержусь на нее. — хмыкает Кимико и я чувствую ее теплое дыхание у себя на макушке: — я в легком обалдении сегодня. От твоего поступка, Кента-кун… думаю вот чем бы тебя вознаградить…

— У нас с тобой чисто рабочие отношения — напоминаю я: — потому что нам еще работать и работать. А то я увлекающаяся натура и… попадешь ко мне в сексуальное рабство, будешь знать. Зачем тебе от одной кабалы в другую?

— А я и так могу — покладисто соглашается Кимико: — по-рабочему. Работа у меня такая.

— Ну да… жила бы страна родная и нету других забот… — бормочу я себе под нос. По-японски получается не в рифму, но и промолчать я не могу.

— Вознаграждать его будешь вечером — говорит Сора: — а сейчас хватит болтать. Смотрите, Нобуо расстарался… — и точно сегодняшний клип Нобуо-куна отличался от предыдущих его работ. Вместо обычного костюма в стразах и девушек-бэквокалисток в мини на подтанцовке — он был в обычных джинсах и простой футболке. И пел что-то про благодарность и шел по городу, просто шел по городу и его снимали одним дублем, Вот, наконец он останавливается возле неприметного домика с облупившейся краской на воротах и звонит в звонок. Дверь открывается и появляется старушка. Она всплескивает руками при виде Нобуо.

— Это его учительница — говорит мне прямо в макушку Кимико: — я сейчас заплачу. Думала он совсем засранец, а он нормальный парень так-то.

— Одно другому не мешает — говорю я: — все мы в определенные моменты можем быть как засранцами, так и нормальными людьми. Фокус в том, чтобы общаться только с нормальными людьми, а не с засранцами.

— Это как? — спрашивает Кимико, на нее снова шипит Сора и она понижает голос до шепота: — Если в каждом и засранец и хороший? Как можно только с одним общаться?

— Разговаривать с каждым так, как с хорошим. Тогда он и появится. А если все время так делать — то и уходить не будет. — поясняю я: — Тут же все просто, это как зеркало — что покажешь, то и отразит.

— Ну нет, Кента-кун, это ты загнул — говорит Кимико: — бывают люди вовсе не хорошие… как к ним ни относись.

— И такое бывает. — соглашаюсь я.

— А с ними что ты делаешь? — интересуется Кимико. На экране продолжается песня, а Нобуо, взяв в руки кисть и баночку краски — поправляет облупившуюся дверь у своей старой учительницы.

— Сперва надо такого человека стукнуть. Пока он не станет хорошим. — объясняю я. Сбоку от меня Сора бросает задумчивый взгляд на Нобуо.

— Смотри-ка — говорит она: — а и правда. Ему помогло. Я вот сколько ни бью, у меня так не получается…

— Ты недооцениваешь силу своих Волшебных Люлей по Ягодицам — машинально потираю я свою задницу, пострадавшую от ее синая, бамбуковой палкой по мягкому — это больно!

— Кроме того Кента обычно разговаривает, мозги жертве размягчает — инструктирует Сору Кимико: — сперва заболтать, а потом — бац! Это у него тактика такая. Так он и меня… того. Сокрушил.

— Сокрушака страшный, угу… — кивает Сора: — а если человек не исправляется, вот ты его бьешь, а он не становится лучше?

— Инструкция простая — бить пока не станет лучше. Что тут непонятного? — закатываю глаза я: — Это же просто! Видишь плохого человека — бьешь его, потом проверяешь — уже хороший или еще нет. Потом повторяешь.

— Так он и помереть может — замечает Сора. Рука у нее тяжелая, под ее боккеном точно можно помереть.

— Слышала пословицу — о покойных ничего, кроме хорошего? Следовательно, как только он стал покойником, твоя задача выполнена, он уже хороший, можешь перестать его бить. — логически завершаю конструкцию я. Сора думает. Кимико дышит мне в макушку и давит своей грудью на затылок и плечи. Тяжесть какая, и как она с ними весь день ходит? Не перевешивает ее вперед?

— Слышь, Кента — говорит мне в макушку Кимико: — эта… которая Бьянка — тебя скоро глазами съест. У тебя же с ней ничего не было? Что она вылупилась?

— Кто ее знает. Она — умная девушка, а я даже что в голове у глупых узнать не могу, тем более, что там умные себе думают. Была бы ума палата…

— И наконец настал тот момент, ради которого мы все сегодня здесь собрались! — радостно возвещают ведущие со своими приклеенными, целлулоидными улыбками: — Голосование! Первым для голосования на сцену приглашается… Кента-кун!

— Ну, все, Ave, Caesar, morituri te salutant… — говорю я и встаю с места. Меня провожают взглядами. Сегодня мы — не каждый сам по себе, сегодня у нас тоже, как на предприятии «Кола Джап» — коллектив. Мы тут и стачку устроить можем если что. Но вообще все уже оговорено, мне надо на волю, а Мико наоборот — пусть еще на шоу посидит, девочки ее поддержат. И мальчик — тот, единственный, который остался. Есть у меня мысль, как всем им помочь сделать их карьеру в шоу-бизнесе и прочую славу и популярность обрести, но «это не сделать одной», как пела Кэтрин Зета-Джонс в мюзикле «Чикаго». Да, детка, этот джаз можно станцевать только всем вместе. Боливар не вынесет двоих вы говорите? Чушь. Чертова кляча может идти лесом, деньги это всего лишь деньги, самая главная ценность здесь не деньги и не слава.

Я встаю на сцену, опускаю бумажку со своим именем в прорезь баночки для голосования и наклоняюсь к микрофону. Традиция — у меня есть минута для слова.

— Сегодня я планирую уйти из шоу. — говорю я и наступает тишина. Даже этот легкий гул от перешептываний «технического персонала студии» — даже он стих. Кажется что перестали гудеть кондиционеры и набрала воздуху в грудь ведущая.

— И если это у меня получится, то я хотел бы сказать спасибо. Всем, с кем я встретился на этом шоу — я обвожу взглядом наших участников. Сора, которая сидит, по-прежнему скрестив руки на груди и смотрит на меня строгим взглядом, она не одобряет моего ухода, но будет голосовать так, как и обещала. Кимико, которой я отдал копию контракта и которая разорвала его немедленно, а сейчас смотрит на меня с каким-то непонятным выражением в глазах. Юрико, с ее веселыми бесенятами, которая даже на кресле сидит по-турецки, пождав ноги под себя. Мико, которая отводит от меня взгляд и краснеет, опять чего-то себе напридумывала. Нобуо, который сидит с прямой спиной и твердо встречает мой взгляд, едва заметно кивнув мне. Эйка, которая ерзает на кресле и Дездемону, которая смотрит на меня с едва заметной улыбкой.

— Но я уже говорил это вам. Сегодня же я хочу сказать спасибо всем людям, которые сделали это шоу возможным и нашу жизнь в студии — немного легче. Спасибо вам, Шика-сан — кланяюсь я нашему менеджеру: — за вашу неустанную заботу о нашем благополучии! За то, что буквально ночей не спите… — стоящая позади участников Шика с неизменной папочкой в руке — машет рукой, мол не стоило и отворачивается.

— А также и вам, Накамура-сан, Доруо-сан и Кейтаро-сан! — кланяюсь я операторам: — Ваше умение поймать и держать весь наша бардак в фокусе и с верной перспективой просто бесценно. При этом вы умудряетесь еще оставаться в относительном психологическим здравии! Как это у вас получается — уму непостижимо. Я бы на вторые сутки уже за кукушкой гонялся.

— Поверь мне, парень, это не так легко, как кажется… — ворчит ближайший оператор, полноватый мужчина средних лет с седой бородкой.

— Согласен — киваю я под смешки, прокатившиеся по павильону: — спасибо и вам, Минами-сан, Киоко-сан, Эри-сан! Только ваши невероятные усилия и колоссальный опыт, а также настоящий талант позволяют сделать из всего этого хаоса — красивое и понятное шоу. Если бы не вы, этого бы не случилось. Так что вам должны повысить заплату! Так и передайте Накано-сама!

— Вы лучше сами ей скажите, Кента-сан! — пищит откуда-то сзади Минами, дежурный монтажер: — А то она нам не поверит! — снова по павильону раздаются смешки.

— Обязательно скажу — киваю я: — как здоровье у вашей уважаемой матушки, Минами-сан? Все ли хорошо?

— Теперь все хорошо — кивает та: — благодаря Дару Любви и хлопотам Кума-сан ее в больницу муниципальную положили, ждем операции. Спасибо вам огромное.

— Да пожалуйста. Если что не так будет — напишите. И… а, вот вы где… — я поворачиваюсь левее: — Айна сегодня не в смену? Ну да ничего, Сато-сан, передайте и ей мою огромную благодарность. Только благодаря операторам ночной смены мы все тут спим спокойно и знаем, что сенсация мимо нас не пройдет! — на самом деле я благодарю ночных операторов за то, что пару раз они выключали камеры тогда, когда надо… или уничтожали записи. Сато, худощавый мужчина, больше похожий на подростка в своем неизменном худи — кивает головой и улыбается.

— Наверное я все-таки должен сказать вам — совет да любовь? — прищуриваюсь я и Сато тут же давится чем-то и машет рукой.

— В любом случае — жду приглашения на свадьбу. — серьезно говорю я: — Как иначе?

— Да уж тебя-то не забудем пригласить! — выкрикивает Сато: — Сдал нас с Айне! Вот спасибо!

— Она сама попросила. Сказала, что ты так и не решишься… так ведь?

— Ох… — качает головой Сато и поворачивается ко остальным: — ну да, у нас с Айне свадьба… но нескоро! Мы сперва к ее родителям, а потом…

— Ура! — кричит кто-то: — Сато и Айне — жених и невеста!

— А давайте шампанское откроем?! — предлагает оператор: — Все равно тут стоит…

— Не трогать шампанское! Это реквизит! — кричит с места Шика: — Это ненастоящее шампанское!

— Да как не настоящее… — говорит оператор, держа в руках бутылку. Хлоп! — стреляет в потолок пробка, идет дымок, он принюхивается к горлышку: — самое что ни на есть настоящее!

— И это еще не все! — поднимаю палец вверх я: — Минами — сама скажешь?

— Эх… трепло ты Кента-сан… — Минами встает и вздыхает: — У меня будет ребенок. И… нет! Не от Кенты! У меня муж есть между прочим! Что значит «ну и что»?!

— Да какая разница от кого! — радостно рычит оператор: — Есть повод!

— Что значит «какая разница»?! — возмущается Минами, упирая руки в бока: — Есть разница! Это вы, операторы только и думаете, а у нас в монтажной — целибат!

— Извините! — поднимает руку Киоко, девушка из монтажной: — А я… я поняла, что бисексуальна…

— … — наступает тишина. Все смотрят на девушку из монтажной, она краснеет.

— Ну… раз уж все равно Кента про всех расскажет… и мы вроде как отмечаем… — говорит она, опуская голову.

— Это же прекрасно! — тут же сориентировался я: — Коллектив! Поддержим нашу Киоко в ее сексуальной ориентации! Как там говорится — лишь бы человек был хороший!

— Да! В самом деле! — поддерживает меня пузатый-бородатый Накамура-сан: — Вон, Кента знает, у меня дочь практически твоего возраста, я ей ничего не запрещаю! До-кун, Кей-кун — открывайте шампанское, отмечаем свадьбу Сато и Айне, ребенка Минами и эту… ориентацию у Киоко! И ты, куда ты собрался, Кента-кун? Никуда не пойдешь, пока коллективом не отметим! Нам тебя будет не хватать! — по павильону прошел гул одобрения. Я пытался сказать что никуда я не ухожу пока, что еще даже не все проголосовали, но мне уже всучили бокал с шампанским, хлопнули по плечу и сказали что «мал еще, но повод серьезный».

— Так! — бьет ладонью по столу Шика: — А ну прекратили бардак! Вы же взрослые люди! Профессионалы! Все по местам! Отметим, как отснимем этот эпизод!

— Как так — отснимем? — хмурится Юрико: — Это же прямой эфир должен быть и …

— Какой вам прямой эфир?! Вы видите, что творится?! Это вам говорим, что прямой эфир, чтобы не расслаблялись! — закатывает глаза Шика: — А ты, Кента-кун — заканчивай свою речь уже и садись, все равно все вырежем. Другим дай голосовать.

— И конечно же я хотел сказать большое спасибо Накано-сама, которая поверила в нас и пригласила на это шоу. — закругляюсь я: — Было честью участвовать в этом проекте с такими замечательными людьми как вы. Спасибо. — я кланяюсь и сажусь на место. Обращаю внимание на пристальный взгляд гостя нашего шоу — Бьянки.

— Кента! — горячий шепот в ухо. Кимико.

— Кента, а Кента… а ты откуда их всех знаешь? — спрашивает она: — у них же маски на лицах… и вообще. Я их сразу практически замечать перестала, а сейчас как пелена с глаз упала — они же… люди.

— А ты хорош — бросает на меня взгляд Сора: — как и ожидалось от Воина, овладевшего Путем Любви.

— Вот только ты меня не подначивай, а? — искренне прошу я и вижу, как в уголках ее губ проскальзывает улыбка.

Сижу, ерзаю. Жду подведения итогов. Настроение вокруг сбитое, немного праздничное. Это у меня забот полон рот, а народ чему-то радуется. Если вдуматься, то самое главное сейчас — это темпа не потерять. И Кума и Тэтсуо мне считай кредит доверия выдали, оба взрослые люди, а один еще и весит чуть ли не полтонны, это я еще про его вес в определенных кругах общества не говорю. Вот застряну я на этом шоу еще на… ну ориентировочно могу и на два месяца. И что? А у меня обещание сформировать профсоюз и начать уже показывать что-то. За два месяца любой ажиотаж вокруг любой диковинки, показанной на телевидении, пройдет, а я отсюда выйду и ничего у меня на руках нет. Не, надо ковать железо пока горячо, а делать это из студии, с постоянным нахождением под прицелом видеокамер — не комильфо. Неудобно в общем. Половина из того, что я планирую делать — на самой грани закона, прямо на такой, что стоишь как Чарли Чаплин в конце фильма «Пилигрим» на мексиканской границе — одной ногой уже в Мексике и одной ногой еще в США. И это только начало, есть у меня стойкое предчувствие, что дальнейшие события вполне могут меня за эту грань толкнуть, что в принципе меня не пугает. В отношении закона правила простые, и они не в том, чтобы никогда и ничего, а в том, чтобы не попадаться.

Так что находиться в студии «Токийского Айдола» и планировать (а также осуществлять) свою активность в области профсоюза AV-индустрии будет так же удобно, как танцевать вальс с мешком на голове и с двумя гирями на ногах. У меня есть планы, у меня есть с чего начать, мне надо было начинать уже вчера, и вся это суета вокруг нас с камерами здорово меня отвлекает.

Кроме того, я дал слово Мико, что разберусь с ублюдками, которые обидели ее сестру, что сразу дает мне шанс направить на путь истинный и Шизуку, которая считает, что все так легко и человека убить — как стакан воды выпить. Вот привезу к ней живого человека с мешком на голове, пусть попробует пырнуть — небось сразу заблюет все вокруг… — тут я задумываюсь. Ей привезти — она ж и пырнуть может. На меня нападала — не сомневалась вроде. Но одно дело ножом махать и другое дело — казнить. В общем — посмотрим… тем более что в наше время человека поймать и вывезти в какой-нибудь подвал — это тоже не так легко, как раньше. Везде чертовы камеры наблюдения. И смартфоны у всех. В общем — пусть девочка поработает, попробует романтики, жизни хапнет полной грудью, так сказать. Поймет, что не ее это — и слава богу, станет нормальной девочкой, начнет встречаться с молодыми людьми, читать любовную мангу и вышивать крестиком, или что там нормальные японские девушки делают?

Что еще? Я оглядываюсь вокруг. Юрико. С Юрико все ясно, я с ней беседу провел, она готова ко всему, как и положено хорошему бойцу, а Юрико у нас — боец по жизни. Может быть раздолбайкой и безалаберной, конечно же обожает пафос и выпендриваться, всегда готова поддержать хорошую шутку и отыграться на окружающих, но ее стержень, ее основа — то, что она боец. Белый флаг не выкинет, будет драться до последнего. За нее я спокоен. Понятно, что студия вытащит флаг с надписью «дочка мошенника» — как только сможет это сделать без ущерба своей репутации. Сейчас им и так хорошо — рейтинги растут как на дрожжах, вкидывать сюда еще и эту тему — значит рисковать пересолить, потерять ее в общем потоке новостей и сенсаций. Нет, Накано-сама согласилась со мной на мозговом штурме не потому, что я такой вот «одаренный» и вундеркинд. Просто им и самим это невыгодно пока. Они придержат это в рукаве, а как только интерес будет падать — тут же разыграют карту «а мы не знали, но смотрите какая сучка». Но — предупрежден, значит вооружен, говорили древние римляне и греки, а немцы потом даже «Парабеллум» выпустили… чтобы, значит наверняка быть готовыми. Так и мы… подготовились…

— Wir schaffen zusammen, nicht allein… — мурлычу я про себя, глядя как на сцене ошарашенные ведущие извлекают листочки с нашими голосами. Не знаю, на что они там рассчитывали, вывести из игры Нобуо или Мико, внести раздор между Сорой и Юрико, да и гадать не собираюсь. Одно ясно — на такой результат ведущие не сильно рассчитывали. Что говорит о многом. Например, это говорит пусть о предварительном планировании и прогнозировании исходов голосования, недаром у Накано есть этот странный отдел креативщиков с двумя гиками. И да, непосредственно в процесс они не вмешиваются… пока, однако планируют дальнейшее развитие ситуации исходя из наиболее вероятных результатов. Вот был, например у них план по дальнейшей эксплуатации «Дара Любви»™, ну не знаю, организовать нам экскурсию в «Митсубиши Моторс» или там в квартал общественных бань города, но теперь придется планы пересматривать. Знаю я, что на листочках написано. На всех листочках — мое имя. Ничто не предвещало и нате-здрасьте, как говорится.

Оглядываюсь на своих. Все спокойны, даже немного расслаблены. Хороший дух, отличное настроение. И я их понимаю. Сперва — новая среда, новые люди, постоянная конкуренция, борьба за место под солнцем, постоянный стресс от съемок, от необходимости формировать какие-то союзы, в то же время бешеный темп подготовки — считай каждую субботу выдавать перфоманс, обалдеешь тут! У людей на подготовку нового номера «на гражданке» обычно от месяца до нескольких лет уходит, а тут — вынь да положь оригинальный номер раз в неделю. Все вокруг — потенциальные враги и потенциальные союзники, никому нельзя довериться до конца, постоянная бродящая в голове смесь из мыслей, страхов и безумных надежд — все это наконец ушло. Сегодня мы все вместе. Вместе поднимемся, вместе упадем. Вместе выиграем это сражение, вместе проиграем. И это ощущение причастности к общему делу, к коллективу, к семье — дает наконец чувство собственной правоты. Собственной значимости.

— Мы трудимся вместе — мурлычу я себе под нос старенькую бретонскую песенку, переведенную на немецкий: — мы трудимся вместе, никто один…

— Мы трудимся вместе — тихо подхватывает Юрико, отбивая пальцами ритм по спинке стула: — мы трудимся вместе, мы будем все вместе, никто один…

Бросаю на нее быстрый взгляд. Юрико как всегда — шаровая молния, обтянутая фигурой симпатичной девушки и только искры в глазах, говорят о том, что она необычайно весела, бодра и готова к приключениям. Как там — имею скафандр, готов путешествовать. Я не сомневался, что уж кто-кто, а Юрико знает текст этой песенки. Написанная в конце двадцатых бретонским крестьянином и впервые прозвучавшая на немецком в 1980 году… черт, вот надо было ее спеть… хотя какой из меня певец. О! Надо было нас всех собрать и… а это идея. Если оформить все как следует и… надо будет нашим сказать. Хороший номер, отличная песня со смыслом и не надо будет каждому в течении недели носиться как заяц с выпученными глазами.

— Тра-та-та-таа… та-та… мы трудимся вместе — поддерживает нас Дездемона: — никто один! — у песенки довольно простой и запоминающийся ритм, и слова повторяются, так что даже если ты не знаешь слов — ты можешь присоединиться, а у нас, за исключением меня — каждый певец или певица. Потому я и не удивляюсь, когда единственный куплет подхватывают и мелодия набирает силу.

— Мы трудимся вместе, мы трудимся вместе, никто один! — звучит песня и я вижу, как к нам присоединяется и Кимико, ее низкий, грудной голос вплетается в хор голосов, придавая ему глубину и душевность — никто один! Это песня о том, что никто не будет забыт и оставлен позади, о том, что тому, кто споткнулся — помогут встать, протянут руку и посадят рядом. О том, что каждому будет место за праздничным столом, что никого не обделят, что ты наконец можешь быть спокоен, ведь ты — дома. О том, что мы трудимся вместе, мы сражаемся вместе, мы пьем все вместе — никто один! Я вижу, как блестят слезы в глазах у Кимико, как украдкой вытирает глаза Сора — мечница не может позволить себе такие слабости! Да, это невероятно сладкое чувство — причастности к чему-то большему, на какое-то время позволить себе не задавать вопросов, не искать свои ответы, не планировать, не переживать, а просто довериться чему-то, что больше и сильнее тебя, почувствовать заботу других людей и ответить им тем же…

— Ээ… ребята? — говорит со сцены растерянная ведущая и ее голос ломается: — Что происходит?

Мы поем — уже все вместе, и я вижу, как нам подпевает Накамура-сан, старший оператор, он стянул с головы наушники и наклонил голову, смотря на нас из-за камеры. Шика-сан, прикрываясь своим планшетом — тоже вытягивает и я отчетливо слышу ее голос — мы трудимся вместе, никто — один!

— Мы трудимся вместе, мы трудимся вместе, никто — один! — звучит песня, набирая обороты и становясь все громче. Наконец с места встает Юрико, решительно взмахивает гривой своих черных волосы и проходит на сцену, отбирает микрофон у ведущей (та, надо сказать — не сопротивлялась, только глазами моргала).

— Что будем мы делать? Что будем мы делать семь дней подряд?! — выкрикивает она в микрофон, вытягивая руку вверх и тыча пальцем в потолок: — Что будем мы делать?

— Мы будем работать! Мы будем работать! Семь дней подряд! — отвечаем ей мы: — Мы трудимся вместе! Мы трудимся вместе! Никто — один!

— Никто один! — поет Юрико: — никто один! Только все вместе! — музыки нет, но она нам и не нужна. Да, нехилый фестиваль рока можно было бы сейчас замутить, мощные колонки есть, куча людей умеющих горланить песни тоже есть, большинство из них девушки… нам и выпивки не надо, устроим тут…

— Все-таки Юрико — классная. — твердо говорит Кимико: — В такие моменты я хочу от нее ребенка.

— Да ты подойти и попроси, уверен Юрико не откажет. — говорю я: — У меня правда здоровые сомнения насчет зачатия, но попробовать-то вы можете…

— А потом я вспоминаю, сколько стоит ребенка в школу отправить и это желание пропадает — вздыхает Кимико: — вот стану богатой — с твой помощью, тогда и заведу себе ребенка.

На сцене ведущая наконец отбирает микрофон у Юрико и возмущенно фыркает в него.

— Все! Успокойтесь! — машет она рукой: — сейчас я наконец оглашу результаты голосования!

POV Сора-тян, девушка с мечом