© Боровков Д. А., составление, предисловие, комментарии, 2023

© ООО «Издательство „Вече“», 2023

Теория родового быта, или родовая теория, была сформулирована в русской историографии первой трети XIX столетия в результате исследований группы историков-юристов из Дерптского университета во главе с его ректором И.Ф.Г. фон Эверсом (1781–1830).

В центре внимания Эверса и сложившейся вокруг него школы оказалось изучение памятников права и зафиксированной в них терминологии. Эверс сформулировал концепцию поэтапного формирования государства от патриархальной семьи к родовым, а затем племенным объединениям. Власть первых государей, по его мнению, мало отличалась от власти старейшин рода, которые в управлении делами опирались на сыновей и членов своего семейства. По смерти отца сыновья управляли наследством на праве общей собственности, при котором старший брат пользовался преимуществом, но не обладал всей полнотой власти; позднее в обиход вошел раздел, который сохранялся, до тех пор пока не было признано более эффективным наследование по праву первородства (Das ӓlteste Recht der Russen in seiner geschichtlichen Entwicklung, 1826; рус. пер.: Древнейшее русское право в историческом его раскрытии, 1835).

Конкретизация теории была осуществлена учеником Эверса А.М.Ф. фон Рейцем (1799–1862), рассмотревшим вопрос о приоритете «старейшинства» в княжеском роду на конкретно-историческом материале. Исследователь предполагал, что «право старшего на престол было основанием, которое только что начинало образовываться, и, кажется, еще не довольно твердо укоренилось», поэтому оно «должно было столкнуться с естественным правом сыновей на оставленные отцом владения и на власть его, тем более что сие последнее право должно было развиваться в уделах, кои владетели их привыкли почитать своим наследством („отчиною“)». Впрочем, он осторожно заметил, что приоритет «старейшинства» «вероятно мог иметь силу в первоначальном союзе семейств», но никак не мог существовать при размножении княжеского рода, где мог поддерживаться лишь силой. Формирование представлений о приоритете «старейшинства» Рейц относил ко времени Владимира I, ссылаясь на то, что после кончины князя в 1015 г. один из его младших сыновей Борис признал приоритет старшего брата Святополка I, а в 1026 г. приоритет киевского князя Ярослава как старшего брата признал младший брат, Мстислав Тмутараканский. Исходя из этого, историк считал завершающим этапом в оформлении этой практики завещание Ярослава своим сыновьям в 1054 г. (Ausbildung der russischen Staats– und Rechtsverfassung, 1829; рус. пер.: Опыт истории российских государственных и гражданских законов, 1836).

Теория дерптских исследователей была взята на вооружение русскими историками. Одну из первых ее трактовок предложил профессор Санкт-Петербургского университета Н. Г. Устрялов (1805–1870) в курсе лекций по русской истории, выдержавшем два издания в 1837–1841 гг. Подобно Эверсу, Устрялов рассматривал так называемый удельный период в истории Русского государства, начавшийся после смерти Ярослава I в 1054 г., как исторически закономерное явление, обусловленное «неминуемым следствием современного понятия о праве на удел каждого члена господствующей фамилии», которое не только не уничтожило единства Руси, но «еще более скрепило узы общественные, распространив всюду один язык, одну веру, одни законы гражданские, утвердив право одного рода Владимира Святого на власть верховную».

В то же время в курсе Устрялова нельзя не заметить влияния правительственной идеологии «соединенного духа православия, самодержавия, народности», сформулированной президентом Императорской академии наук С.С. Уваровым в качестве альтернативы «буре, волнующей Европу», под которой подразумевались революционные и национально-освободительные движения 1830–1831 гг. Вследствие этого в русской историографии 1830-х гг. сложилась тенденция к подчеркиванию самобытности исторического пути России, способствовавшая популяризации родовой теории.

Влияние построений Эверса испытал и профессор Московского университета М. П. Погодин (1800–1875), который стал одним из проводников консервативного идеологического курса, ориентированного на противопоставление политического развития России и Европы. Погодин попытался сформулировать схему междукняжеских отношений в категориях родовой теории в статьях «О старшинстве между великими князьями Древней Руси», изданных сначала в «Журнале министерства народного просвещения» (1841), а затем в 1 томе его «Историко-критических отрывков» (1846). Рассмотрев летописные упоминания «старейшинства» в XI–XIII вв., Погодин пришел к выводу, что «старейшинство действительно было основанием праву», но скептически отнесся к вероятности того, что князья «ходили взад и вперед по княжествам, как по ступеням в лестнице до великокняжеского престола», и предположил, что право «старейшинства» уравновешивалось отчинным правом, согласно которому князь мог наследовать княжество, если оно управлялось его отцом (в противном случае он исключался из порядка наследования). Впрочем, для объяснения имеющихся в источниках противоречий между этими принципами наследования исследователь был вынужден включить в свою схему междукняжеских отношений элементы местничества, характерного для политической практики Московского государства XV–XVII вв. Позднее эти идеи развивались им в «Исследованиях, замечаниях и лекциях о русской истории» (Т. 1–7, 1846–1857) и в статье «Взгляд на удельный период от кончины Ярослава до нашествия монголов» (1861), вошедшей сначала во 2-й том его «Историко-критических отрывков» (1867), а затем во 2-й том «Древней русской истории до монгольского ига» (1871)[1].

Исследование проблемы во второй половине 1840-х гг. продолжил ученик М. П. Погодина и его преемник на кафедре русской истории Московского университета С. М. Соловьев (1820–1879), опубликовавший в «Московском сборнике» 1846 г. статью «О родовых отношениях в Древней Руси». В этой статье он, подобно Погодину, рассмотрел проблему приоритета «старейшинства» (в том числе взаимоотношения младших дядей со старшими племянниками), обосновав предположение о том, что приоритет вторых над первыми (позже нашедший отражение в практике местничества) укрепился в Северо-Восточной Руси лишь в эпоху татаро-монгольского владычества. Эта тема была более полно раскрыта исследователем в его докторской диссертации «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» (1847) и в первых томах «Истории России с древнейших времен», издававшейся с 1851 по 1879 гг. Кроме того, в статье «О родовых княжеских отношениях у западных славян», опубликованной в 1850 г. в альманахе «Комета», С. М. Соловьев рассмотрел вопрос о приоритете «старейшинства» при передаче власти в родах чешских (Пржемысловичи) и польских (Пясты) князей X–XIII вв. Позже заложенная им тенденция сравнительно-исторического изучения родовых междукняжеских отношений у восточных и западных славян получила продолжение в работах К. Н. Бестужева-Рюмина (1829–1897), В. О. Ключевского (1841–1911), А. Е. Преснякова (1870–1929).

Статья «О родовых отношениях в Древней Руси» была положительно оценена коллегой С. М. Соловьева по Московскому университету К. Д. Кавелиным (1818–1885), сконцентрировавшим внимание на противопоставлении рода и семьи. В 1847 г. в журнале «Современник» Кавелин опубликовал статью «Взгляд на юридический быт Древней России», в которой синтезировал гипотезу о приоритете родового старшинства и соотношении его с отчинным правом, с гипотезой об иерархии «старших» и «младших» городов, сформулированной С. М. Соловьевым в магистерской диссертации «Об отношении Новгорода к великим князьям» (1845).

К. А. Неволин (1806–1855), ректор Киевского университета Св. Владимира, а позднее – декан юридического факультета и проректор Санкт-Петербургского университета, посвятил этой проблеме статью «О преемстве великокняжеского киевского престола», опубликованную в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1851 г. и посмертно переизданную в его собрании сочинений (1859). В этой работе, хотя и вторичной по отношению к исследованиям М. П. Погодина и С. М. Соловьева, с которыми Неволин расходился по ряду вопросов, был продемонстрирован приоритет родового старшинства-сеньората в вопросе наследования киевского княжения и акцентировано внимание на ряде исключений из этого правила, которые способствовали упадку этого принципа в междукняжеских отношениях середины и второй половины XII в.

Таким образом, были сформулированы основные положения теории родового быта, получившие развитие во второй половине XIX – начале XX вв. и актуализированные на рубеже XX–XXI вв. в работах доктора исторических наук А.В. Назаренко (1948–2022)[2].

Статьи из дореволюционных изданий даны в книге в современной орфографии, унифицировано написание отдельных слов и оформление библиографических ссылок; опечатки указаны в примечаниях (как и пояснения к тексту); опечатки в датах исправлены без специальных оговорок.

Кандидат исторических наук Д.А. Боровков

Обозревая историю удельного, по преимуществу, периода, от кончины Ярослава до нашествия татар, мы видим в действии князей с дружинами, города и волости. Чтобы составить себе яснейшее о ней понятие, необходимо рассмотреть составные части порознь.

Начнем с князей и поговорим прежде об их происхождении.

В продолжение норманнского периода, к счастью молодого государства, бывало большей частью по одному князю: Рюрик (1-я степень), Олег, Игорь (2-я ст.), Святослав (3-я ст.), следовали один за другим поодиночке и расширяли пределы своей земли. Наследство Святослава, вскоре по кончине старших, Ярополка и Олега, досталось одному Владимиру (4-я ст.). От Владимира, хотя у него было и двенадцать сыновей, уделы соединились через короткое время в руке Ярослава (5-я ст.), который, собственно, и стал родоначальником всех русских князей, кроме полоцких, происходивших от его старшего брата Изяслава.

Как укреплению, усилению молодого государства содействовало малое число князей, так беспрестанно умножавшееся их количество постепенно ослабляло его и, наконец, привело на край гибели.

Ярослав оставил пять сынов: Изяслава, Святослава, Всеволода, Вячеслава и Игоря (6-я ст.), родного внука Ростислава (от старшего сына Владимира) и двоюродного Всеслава (от Изяслава, сына Владимира Святого).

Великий князь Ярослав Владимирович. Художник В.П. Верещагин

От них пошли дети, и с этой шестой степени, в которой считалось князей 11, число их начало умножаться следующим образом: в седьмой известных было 13; в восьмой – 39; в девятой – 49; в десятой – 66 и т. д.

Рассмотрим эти роды по старшинству.

1-й род, Изяслава, сына Владимира (5-я ст.), через Брячислава (6-я ст.) и Всеслава (7-я ст.), составлял совершенно отдельное целое, владея полоцким княжеством, отчиной праматери Рогнеды. Среди татарского нашествия этот род теряется в неизвестности.

2-й род, старшего сына Ярослава, Владимира (6-я ст.), при нем умершего, через сына его Ростислава (7-я ст.) и внуков – Володаря, Василька и Рюрика (8-я ст.), получил Галич, где и пресекся в 11-й степени, за 25 лет до татар.

3-й род, второго сына Ярослава, Изяслава (6-я ст.), вступившего после него на великокняжеский стол, получил себе во владение, при потомках Святополка Изяславича (7-я ст.), отчину свою, Туров. В эпоху татарского нашествия этот род ослабел и обмелел. От него ведут, впрочем, до сих пор свое происхождение многие княжеские и дворянские роды в Литве, Польше и в нынешних западных губерниях.

4-й род, самый многолюдный, третьего сына Ярослава, Святослава, от которого, через сына Олега (7-я ст.) пошли князья черниговские и северские, а через сына Ярослава – муромские и рязанские.

5-й род, также многолюдный и самый славный, четвертого сына Ярослава, Всеволода, сын которого Владимир Мономах (7-я ст.) стал родоначальником большей части великих князей, а через сына Георгия – великих князей Суздальских и впоследствии великих князей Московских и царей всея Руси.

Род Мономаха имел еще несколько ветвей: от старшего сына его Мстислава, через сына Изяслава, пошли князья владимиро-волынские, и один из них, Роман, стал родоначальником вторых галицких князей; через сына Ростислава пошли князья смоленские.

От этих двух родов, Святослава и Всеволода, происходит большая часть нынешних природных русских князей, кроме жалованных и пришлых.

6-й род, пятого сына Ярослава, Вячеслава Смоленского, пресекся вскоре.

7-й род, шестого сына Ярослава, Игоря, получившего удел во Владимире-Волынском, потерялся в неизвестности; ближайшие потомки княжили в Городне.

Родоначальницами всех русских князей были: Рогнеда, дочь варяжского князя Рогволода Полоцкого, одна из супруг великого князя Владимира, и Ингигерда, супруга великого князя Ярослава, дочь шведского короля Олофа[80].

Потомство Ярослава соединялось брачными союзами, преимущественно в ближайших степенях, с иностранными владетельными родами, например, сыновья его:

Владимир был женат на какой-то северной княжне;

Изяслав – на сестре Казимира, короля польского[81], дочери Мечислава II[82], умершей в 1107 г.;

Всеволод – на греческой царевне (по иным – внучке греческого императора Константина Мономаха);

Вячеслав – на Оде, дочери Леопольда, графа штадтского;

Игорь – на Кунигунде, графине Орламиндской.

В 7-й степени сын Изяслава, Святополк, был женат на дочери половецкого хана Тугоркана.

Сын Всеволода, Мономах, в первом браке имел Гиду, дочь английского короля Гаральда[83].

Сын Мономаха, Мстислав, был женат в первом браке на Христине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона, во втором браке – на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидича.

В последующих степенях брачные союзы, хотя менее, но продолжались с иностранными владетельными домами вплоть до нашествия татар.

Точно так же и русские княжны выходили замуж за иностранных государей.

Дочери Ярослава: Елизавета – была в замужестве за Гаральдом, принцем норвежским;

Анна – за Генрихом I, королем французским;

Анастасия – за Андреем I, королем венгерским.

Неизвестная княжна была в замужестве за Болеславом II Смелым, королем польским.

Дочь Всеволода, Евпраксия, была за маркграфом штаденским, Генрихом Долгим, а потом, в 1089 году, – за императором Генрихом IV.

Дочери Святополка Изяславича: Сбыслава была замужем за Болеславом Кривоустым, королем польским, 1103 г.;

Передслава, 1104 г., – за венгерским королевичем, сыном Коломана.

Дочь Владимира Мономаха – за венгерским королем Коломаном.

Другая дочь Мономаха, Мария, была за царевичем Леоном, сыном императора греческого Диогена.

Дочь Володаря Ростиславича (ст. 9-я) – за греческим царевичем Алексиничем.

Дочери Мстислава Владимировича и Христины шведской были выданы замуж:

одна – за норвежского короля Сигурда, а после – за датского Эрика Эдмунда[84];

вторая – за Канута Святого, короля ободритского (от них родился Волдемар I, славный король датский)[85];

третья – за греческого царевича, 1124 г., и проч.

Заметим, что почти все польские короли из дома Пястов имели русское происхождение от русских княжон, а именно:

Казимир I (†1058), Болеслав II Смелый (†1081), Болеслав III Кривоустый (†1139) – по первому браку, Болеслав IV Кудрявый (†1173) – по двум бракам, Мстислав III Старый (†1201) – по второму браку, Казимир II Справедливый (†1194), Лешек Белый (†1227)[86].

В период от Ярослава до татар из 10 королей польских только трое были женаты не на русских княжнах, а именно: Владислав Герман, Владислав II и Владислав Тонконогий.

Из прочих семерых тремя (Казимир I, Болеслав III, Казимир II) велась собственно династия.

К ним присоединить должно Конрада (†1247), сына Казимирова и брата Лешку Белому, деда Владиславу Локетку, который был женат на русской княжне и сделался ближайшим родоначальником следующих королей – даже до Ядвиги, начавшей с Ягайлом литовским новую династию Ягеллонов.

Лешек Белый. Художник Я. Матейко

Русская земля делилась и дробилась между перечисленными родами князей. Ярослав разделил ее между пятью своими сыновьями на пять частей, кои суть, кроме великого княжества, составлявшего майорат, Туровское княжество, Черниговское, Переяславское, Смоленское, Владимиро-Волынское, – с принадлежащими к ним волостями. Некоторые из них вначале иногда соединялись между собою, но впоследствии разделились окончательно.

Кроме сих Ярославовых княжеств, были еще Новгородское, не вошедшее в состав его деления, и Полоцкое, отделенное при Владимире Святом.

Новгородское, принадлежавшее в первое время как бы к киевскому майорату, тогда получало себе князей от великих князей Киевских, но вскоре утвердило у себя правление избирательное и избирало из рода Ярослава по благоусмотрению, не допуская никаких делений и давая иногда во временный удел, вследствие особых обстоятельств, Псков, Торжок, Ладогу, Волок Ламский. Псков впоследствии отделился от Новгорода и составил особое владение.

Полоцкое, совершенно особое княжество, осталось в роду Изяславовом и имело в числе уделов, кроме Полоцка, Минск, Изяславль, Витебск и проч.

От Киевского великого княжества, с которым при великом князе Изяславе соединилось Владимиро-Волынское, а при брате его Всеволоде Переяславское и Смоленское, отделились:

Галицкое, отданное Всеволодом Ростиславичам;

Владимиро-Волынское, отошедшее в род старшего сына Мстиславова, Изяслава; Смоленское, отошедшее в род второго его сына, Ростислава.

Черниговское княжество разделилось при сыновьях Святослава Ярославича на Черниговское с Давыдом Святославичем, Северское с Олегом Святославичем, Муромское с Ярославом Святославичем, Тмутараканское, вскоре затертое половцами.

От Муромского отделилось Рязанское.

От Переяславского отделилось Суздальское, отданное Мономахом меньшим детям.

От Суздальского или Владимирского отделились Ростовское и Переяславское.

Каждое из этих княжеств дробилось впоследствии более и более, так что, наконец, перед нашествием татар, иным городом на Юге кормились в одно время по два князя.

Самый важный вопрос при князьях состоит в их праве наследства или преемства.

В Древней России право старейшинства пользовалось особенным уважением. Беспрестанно встречаются в летописях места, свидетельствующие о его значении, как в глазах князей, так и в глазах народа.

По этому праву, принесенному, вероятно, с Севера, как в первом, или великом, княжестве, так и во всех княжествах, в случае смерти князя старший в его роду занимал его место, то есть брат после брата, а не сын после отца (например, после великого князя Изяслава – брат его Всеволод, а не сын Ярополк, и тому подобное).

Право старейшинства было, однако же, ограничено относительно наследства, судя по событиям, то есть имело некоторые исключения. Старший в роду имел право занять только такой стол, который был занимаем когда-нибудь его отцом. Таким образом, деды и прадеды не принимались в расчет, то есть нельзя было, или, лучше, не должно было внуку искать и получить то, чем владел его дед или прадед, но не владел отец; хотя, разумеется, внук или правнук имел сугубое право на то владение, которым владел не только отец его (conditio sine qua non), но и дед, и прадед, на свою отчину и дедину[87].

Изяслав, старший сын Владимира Святого от полоцкой Рогнеды, умер при жизни отца (1001), следовательно, не владел Киевом, и потому потомство его лишилось права на этот стол. Оно осталось во владении своею отчиною, Полоцком.

Потому и Ростиславичи, потомки старшего сына Ярослава, Владимира, должны были ограничиться княжеством Галицким, ибо родоначальник их Владимир умер в Новгороде (1052) прежде своего отца.

Теперь перейдем к потомству Изяслава. Он владел Киевом, и Киев достался по степени старшинства сыну его Святополку-Михаилу, но старший сын Святополка, Ярослав, умер в 1123 году, не владев Киевом, который принадлежал при нем еще старшему дяде его, Мономаху. Потомство его, следовательно, утратило по этому случаю свое право на Киев.

Меньшие сыновья Святополковы, не имевшие даже никаких уделов, умерли через год с небольшим после Мономаха и не могли состязаться, если не было других причин (незаконного происхождения), с могущественным Мстиславом, которому Владимир предоставил Киев.

Впрочем, право их, если и было какое, продолжалось после смерти Мономаха только год.

Из двух потомств, Святославова и Всеволодова, первое было старшее, но оно утратило свои права, потому что дети Святослава, Олег, Давыд и Ярослав, уступили, или вынуждены были уступить, киевский стол, по кончине Святополка Изяславича, Владимиру Мономаху (1113), избранному киянами.

Некоторые князья, впрочем, из его рода попадали на киевский стол, а именно: Всеволод Ольгович – насильственно, сын его Святослав – вследствие полюбовной сделки, и внук Всеволод Чермный – несколько раз – вследствие различных обстоятельств.

Рассмотрим отношения князей между собой.

Что такое был между ними великий князь?

Это было именное старшинство, почетный титул, завидное владение, особенно сначала, когда силы у него было больше, волость обширнее, дружина многочисленнее, земля обильнее и богаче, и ничего более. По завещанию Ярослава, князь киевский должен был быть «в отца место» своим младшим братьям, прочим князьям. Отеческое влияние продолжалось недолго. Братья вскоре восстали на Изяслава, старшего сына Ярослава. Никакой власти над ними он не имел. Еще более сказалось это во втором после них поколении и следующих. Князю киевскому не было никакого дела, что происходило в Чернигове, Галиче или Полоцке. Все князья совершенно от него не зависели. Ни о каких правах и преимуществах помину нет нигде. Он имел влияние только на князей, живших в пределах его собственного, т. е. Киевского княжества, где он распоряжался уделами: раздавал, кому хотел, разумеется, согласно с древними обычаями, и отбирал. Остальная власть великого князя условливалась совершенно личными его качествами и обстоятельствами, в которых он находился. Если случилось великому князю быть не только старше, но и умнее других, иметь искусство воспользоваться своей силой, тогда он повелевал ими, имея в виду обычаи, отношения, сообразно своему характеру. Таковы были Святополк, Мономах, Мстислав, Всеволод Ольгович, хотя и им часто оказывалось сопротивление, смотря по обстоятельствам.

А в чем состояли его повеления? В следующих словах Мономаха заключается полное их содержание (1117): «Ярославу покорившюся и ударившу челом перед стрыем своим Володимером, и наказав его Володимер о всем, веля ему к себе приходити, когда тя позову».

С Ярополка Владимировича начинаются сторонние покушения на Киев, беспрестанные споры, и великий князь постепенно терял свою силу и значение, тем более что пределы его княжества уменьшались вследствие размножения числа князей.

Но Киев все-таки считался первым, старшим, главным городом; помнились еще слова Олега, после его переселения с Волхова к Днепру: «Се буди мати градом Русским». С Киевом связывались все воспоминания княжеского рода, как с колыбелью: отсюда вещий Олег ходил воевать Константинополь и сюда приносил золотую греческую дань; здесь правила Ольга, мудрейшая из всех людей; Святослав разносил из Киева страх русского имени по всем соседним странам; Владимир принял Святое крещение и просветил народ свой, основал славную Десятинную церковь; Ярослав, создатель Софийского собора и Золотых ворот, с лишком тридцать лет творил здесь суд и правду и предлагал пристанище королям и князьям иноземным; святые мученики Борис и Глеб прославились здесь и посылали исцеление приходившим с верой. Печерский монастырь со своими святыми угодниками был вместе и рассадником святителей, управлявших Русской церковью. Митрополит Киевский был ее главой. Все эти воспоминания жили между князьями, как и в народе, передавались от отцов к детям, и Киев был в то время тождествен со всей землей Русской, которая, несмотря на разновластие, сознавалась и чувствовалась повсеместно. Святополк и Мономах, призывая Святославичей, говорят им: «Придета Киеву, на стол отец наших и дед наших, яко то есть старейший град в земле во всей, Кыев; ту достойно снятися и поряд положити». Так передалось и их детям: Киев – стольный город; киевский князь – первое лицо в Русской земле, особенно сначала. Потому-то некоторые князья, чуть кто из них был способнее, предприимчивее, получив какой-нибудь предлог, устремлялись к Киеву, желали стола киевского, а не черниговского, полоцкого или иного другого. Те столы были бесспорны, разве между своими князьями. Прочие княжества и не воевали между собою, например Черниговское со Смоленским или Галицкое с Переяславским и другие. Общие предприятия против половцев происходили по преимуществу из Киева.

Наконец, великий князь Суздальский Андрей, владея обширной, почти неприкосновенной страной, взял верх над Киевом, обобранным и ослабелым. Став вскоре и старшим из потомков Мономаха, он располагал им по своему произволу, оставаясь сам во Владимире. Такое же влияние приобрел себе Всеволод, брат его, благодаря своим государственным способностям. Достоинство великого князя Киевского принизилось и в общем мнении. Старшим во всех смыслах стал великий князь Владимирский.

Великого князя Владимирского слушались соседние князья, рязанские и муромские, равно как и дальние, – более, нежели прежде великих князей Киевских, потому что он был гораздо сильнее их. Название отцом при владимирских князьях продолжалось, как прежде при киевских, также не без возражений, смотря по обстоятельствам. «Мы нарекли тебя отцом своим, – говорят Ростиславичи Андрею (1174), – но если ты говоришь с нами, не как с князьями, а как с подручниками, то пусть рассудит нас Бог…» Точно так же поступил и Рюрик Ростиславич с Всеволодом в 1195 г.

Великий князь Ярополк Владимирович. Художник В.П. Верещагин

После смерти Всеволода (1212) достоинство великого князя Владимирского начало принижаться так же, как прежде киевского, и Георгию, сыну его, было много хлопот дома с братьями, а до Киева ему уже и дела не стало.

Таковы были отношения великого князя к прочим князьям; какие отношения были у них между собою?

Все князья считали себя как бы вправе, хоть и безотчетно, иметь что-нибудь, участвовать во владении Русской землей, собранной трудами их отцов и дедов, иметь что-нибудь в своем владении, точно как теперь всякий поселянин считает себя вправе участвовать во владении землей своего села. Как сельская земля находится в общем владении всего села, так вся Русская земля, земля Руси, находилась как бы в общинном владении княжеского рода, на которое все князья имели притязание, кому по происхождению и родству где что приходилось.

Все князья были равны между собой, находясь в зависимости, в некотором смысле отвлеченной, каждый у старшего в своем роду, княжившего в стольном отчинном городе, а вместе – от великого князя Киевского, после – Суздальского.

Провинившийся князь терял волость по приговору князей (например, Давыд Игоревич, в 1096 г.).

Старший князь раздавал своим детям или родственникам города, в пределах его княжества находившиеся, и удельные князья обязаны были его слушаться, то есть ходить на зов его (например, Мономах, сын его Мстислав и проч.).

Главной заботой всех князей, источником и причиной всех их войн и сношений, было владение.

Князья, в своем роду или в отношении к Киеву ссорились между собой из-за волостей, желая каждый себе больше власти: ломоть в чужой руке каждому из них казался длиннее.

Известен даже особый глагол, вышедший теперь из употребления, определяющий характер междоусобных войн, – волоститься; а князья или государи в этом отношении назывались волостелями. О многих войнах именно так и сказано самими князьями или летописцами, без всяких околичностей, просто и ясно.

Одним из предлогов к войнам служило право наследства, с его исключениями, право, по которому не сын наследовал после отца, а брат или вообще старший в роду.

Часто искали князья владений без всякого предлога (например, Ростислав Владимирович – в 1064, Всеволод Ольгович – в 1132).

Иногда искали с предлогами, более или менее справедливыми, например: месть, подозрение (Святослав Ярославич – в 1072, Георгий Владимирович – в 1149), желание вернуть свое (Ольговичи – в 1133).

Великий князь Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо. Художник В.П. Верещагин

Для чего князья искали себе владений? Для доходов. Волости и города они ценили количеством доходов, с них собираемых.

Кроме владения, причин к междоусобиям было мало, и то в начале этого периода, а именно: принуждение к покорности (Мономах и Глеб Минский – в 1109, Ярослав Святославич – в 1119), наказание (Мстислав и полоцкие князья – в 1129), заступление (Всеволод за Ярополка – в 1084); наконец, надо заметить немногие походы с общего согласия (например, вследствие ослепления Василька в 1097).

Войны состояли часто из одних движений или занятий, без всякого кровопролития, и решались почти всегда одним сражением (Ярославичи с Всеславом – в 1066), или даже одним походом (Мономах (в 1083 – против Ярополка), набегом (Ростислав Владимирович в 1064 – в Тмутаракани), осадой (города Владимира Святополком в 1099 году).

На месте сражений убитых оставалось мало: князей погибло не более пяти в продолжение всего периода, а по ним можно заключить и о прочих.

Вред от междоусобных войн испытывали по большей части князья.

После князей терпели их бояре и дружина.

Много доставалось городам.

Народ страдал меньше, особенно в первой половине этого периода, от 1055 до 1146 года.

Междоусобные войны оканчивались со стороны наступавших – достижением цели, то есть овладением, принуждением к покорности, изгнанием, опустошением волости; без успеха – бегством, переговорами и мирами. Со стороны оборонявшихся – уступкою без обороны, отражением.

Междоусобные войны не имели, особенно сначала, характера непримиримости: это были часто условные, полюбовные, если можно так выразиться, схватки с оружием в руках, как Бог рассудит, т. е. чья возьмет, а после враги становились друзьями, и наоборот, как в кулачных боях. Это в отношении к князьям, а до народа касались они тогда еще менее. Князья воевали друг с другом, а не против народа; они, по большей части, хотели владеть теми волостями и городами, на которые нападали, следовательно, не могли, для своей собственной пользы, разорять их, кроме особенных случаев. (Князья с дружиной – сами по себе, а поселяне – сами по себе.)

Все сношения князей между собой, все их договоры, союзы и ссоры, имели также причиной, самой главной, владение, кроме немногих частных случаев: например, князья сносились между собой и помогали друг другу, иногда по родству, – брат помогал брату, имея общие выгоды: Изяслав Мстиславич и Ростислав Мстиславич; Игорь Ольгович и Святослав Ольгович; все Ольговичи – Всеволоду Чермному (1207) и проч.;

поневоле – если какому князю случалось взять верх над другими и заставить их ходить под его рукою: так слушались многие князья Мономаха, Мстислава, Всеволода Олеговича, Андрея Боголюбского;

из страха навлечь на себя месть, например, Давыдовичи помогали сначала Изяславу Мстиславичу, а потом – Святославу Ольговичу (1146);

по условию – например, Святополк и Мономах, Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич действовали заодно (1189).

В усадьбе князя. Художник А.М. Максимов

Князья входили между собой в союзы, составляли своего рода артели или товарищества, чтобы действовать заодно, выбирали себе старших, для которой цели и обязывались клятвой, целуя крест, почему и назывались ротниками.

Великие князья, сильнейшие, принуждали иногда к тому силой. Так, Мономах постановил условием Глебу Минскому (1116), Ярославу Святополковичу (1117), приходить к себе на зов. Мстислав жаловался на полоцких князей, почему они не приходят к нему на помощь против половцев, и за то лишил их отчины (1130).

Князья сносились и переговаривались на съездах, обсылались послами (1195) или посольниками (1144), которыми были мужи или бояре (1159, 1197), лица духовные (1161), даже иногда митрополиты (1140), союзные князья.

В случае неудачи прибегали к чужой помощи: к половцам, ляхам, уграм.

Таковы были отношения князей между собой и к великому князю, сначала Киевскому, а потом – Владимирскому.

При всяком новом обстоятельстве, столонаследовании по кончине старшего князя и по прибытии нового, при столоприобретении вследствие войны, выигранной или проигранной, происходили новое рассаживание князей и новая разверстка или переверстка, как у крестьян весной, волостей, по воле главного или старшего князя, если он был не только старше, но и умнее, и сильнее всех, – по взаимному соглашению князей, имевших какие-либо права или притязания, умевших поддерживать свои требования силой, – по назначению победителя, если дело доходило до схватки, – по требованию людей и городов, если они, призывая или уступая, предлагали какие условия. Сила, ум, характер, возраст и старшинство определяли наделы при всяком случае.

Если было несколько лиц равносильных, они договаривались между собой и налагали условия на прочих – например, Святополк и Мономах – относительно Ольговичей (1095).

При перемене обстоятельств они торговались и вновь уступали или требовали, воевали.

Умирал великий князь Киевский – наследник ему, то есть старший в роду, приходил из другого города, Чернигова, Турова, Смоленска и распределял киевские города по своему усмотрению, стараясь привести других к покорности и распространить свою область, наделить лучше своих детей, братьев, союзников.

Съезд князей. Художник С. В. Иванов

Оставленный тем или другим князем стол занимался ближайшим к нему членом семейства, который передавал свой удел другому князю, как ему заблагорассудилось.

Появлялись иногда незаконные притязатели, овладевавшие, благодаря стечению благоприятных для сего обстоятельств, Киевом или другим стольным городом и распоряжавшиеся произвольно.

Иногда решала дело война, и победители были еще безотчетнее в своих решениях.

А в чем состояла власть князя в пределах его княжества?

Власть княжеская, в продолжение норманнского периода, сосредоточенная в Киеве, разнеслась, по кончине Ярослава, по многим другим городам, сделавшимся средоточиями особых княжеств, столицами.

Во всяком новом уделе князь заводил тот же порядок, какой установился в Киеве, и становился таким же государем в пределах своего княжества, каким был сначала великий князь Киевский.

Вот круг его деятельности.

Князь получал свой стол по прямому наследству[88], на основании старшинства[89], по представлению и назначению предшественника[90], по народному избранию[91], вследствие полюбовной сделки[92] или решения князей[93], а иногда и насильно[94]. Случалось соединиться и некоторым из этих условий, например законный наследник был вместе и избираем[95] или садился на стол с бою[96] и т. п.

Сев на стол, князь рядился с людьми[97].

От князя зависело назначение должностных лиц в городах и волостях: посадников[98], тысяцких[99], тиунов[100].

Владимир Мономах, пришедший в Киев, чтоб наказать Святополка, выслушивает молениямитрополита Киевского и мачехи своей. Старинная гравюра

Даже в назначении духовных властей князь мог принимать непосредственное участие: митрополитов[101], епископов[102], игуменов[103].

Владимир Мономах, пришедший в Киев, чтоб наказать Святополка, выслушивает моления митрополита Киевского и мачехи своей. Старинная гравюра

Князь давал и отнимал, изменял уделы в границах своих владений – детям[104], родственникам[105], чужим[106], как бы в поместье или за службу, даже иноплеменникам[107].

Сроков никаких не назначалось: случалось и при начале княжения, и в продолжение, и по завещанию, на время. Случалось, что князь поневоле должен был уступать тот или другой город[108] или в исполнение обязательств[109].

Князь получал с народа дань. Он собирал ее лично, объезжая свои волости. Вместе со сбором здесь соединялся и суд. Такие древние объезды получили название полюдья[110].

Сбор дани поручался иногда избранным мужам[111].

Употребление предоставлялось в полную его волю, по усмотрению.

Дань, а равно и прочие доходы с известной волости или города, князь предоставлял иногда кому заблагорассудится – жене[112], детям[113], боярам[114], монастырям[115], церквям[116].

Князь издавал законы по поводу известных случаев[117].

Был верховным судьей[118].

Творил суд и правду[119].

Определял пени[120].

Получал пошлину с суда, с торговли, с промыслов[121].

Имел дружину, жившую на его содержании, и распоряжался ею во время войны[122].

Предпринимая войну, он собирал войско, расселенное по городам и волостям[123].

Ходил обыкновенно сам, иногда посылал вместо себя сына, брата, родственника, воеводу[124].

В сражении принимал личное и непосредственное участие и чуть ли не начинал его[125].

Находился при большом полку[126].

По окончании войны распускал войско[127].

Заключал мир[128].

С приобретением или уступкой волостей[129].

Переговаривался с князьями лично[130] или через послов, им назначенных[131].

Подчинял себе противников[132].

Пересылался по усмотрению с иностранными государями[133].

Ходил к ним на помощь[134].

Посылал[135] и получал помощь[136].

Предпринимал походы в чужие страны[137].

Ставил города по мере надобности[138].

Переводил людей из города в город[139].

Распоряжался в городе[140].

Князю принадлежали особые села, дворы, волости, земли[141], сеножати, холопы, изгои, стада, пчелиные борти, рыбные ловли[142].

Князь имел при себе особых исполнителей и служителей, из которых упоминаются ключники (1154, 1174), стольники (1230), меченоши (1210).

Князья считались властелинами своих подданных и господами земли (1071), впрочем, всегда – в смысле временного владения, а не собственности (1197).

Таков был круг княжеской деятельности. Рассматривая его, подумаешь, что князь делал, что хотел в своем княжестве. Нет, власть его ограничивалась другими деятелями, которые по временам также делали, что хотели, и тем восстанавливали равновесие сил или производили новое замешательство, беспорядок.

Эти деятели – дружина, вои, города.

Дружина, в продолжение норманнского периода, пополнялась преимущественно выходцами с дальнего Севера, приходившими в Гольмгард по зову князей, участвовать в их удалых походах на берега Черного и Каспийского морей, в Европе и Азии, на Константинополь, в дунайские страны. В свободное время дружинники жили с князем в Киеве или уходили от него на промысел, где казалось им выгоднее.

После кончины Ярослава движение из Скандинавии прекратилось, и жители Швеции, Норвегии и Дании уселись крепко на своих местах, в благоустроившихся государствах. Дружина киевская должна была замкнуться в своем составе, но еще долго держался в ней дух старого движения, и при первом преемнике Ярослава, вследствие распри с князем, она сбиралась по знакомому пути идти в Грецию, предав Киев сожжению.

Потом и туда путь закрылся нахлынувшими толпами половцев, которые заняли низовья Днепра и Дона: дружинники сохранили первоначальный обычай перехода, изменив только цели своих путешествий, т. е. переходя от князя к князю, по усмотрению.

У каждого князя была своя дружина (1055, 1067), которая всюду следовала за ним (1093, 1140), жила большей частью при нем, в его стольном городе, в детинце, так как он часто имел в ней нужду при беспрестанных войнах и поводах к столкновениям.

Дружина удерживала свое первоначальное разделение: на старшую (первую, лучшую, большую), т. е. бояр и мужей (1093, 1147), и младшую, отроков или детских (1149, 1169).

При умножении князей значение дружины увеличилось еще более: князь без дружины не значил почти ничего, и потому дружина составляла драгоценнейшее его сокровище (1146, 1181), пользовалась его уважением (1145), имела на него всегда сильное влияние, принимала живое участие во всех делах (1147), выражала свое мнение свободно и действовала часто по своему произволу (1067), владела домами, селами, дворами (1146), многим товаром, т. е. имуществом (1159), получала часть добычи, пировала вместе с князем (1064).

Дружина назвалась впоследствии двором (1192), а члены, ее составлявшие, – дворянами.

Оставаясь после смерти князя в городе, она поступала на службу к его преемнику, пользуясь тем же окладом, или расходилась, иногда частью, к его детям (1154, 1171).

Бояре назывались и мужами (1136).

Бояре имели своих отроков, чадь, которые составили впоследствии дворню – родоначальников дворовых людей (1095, 1177).

Боярам поручались главные должности: посадника, тысяцкого или воеводы, тиуна (1146, 1176).

Звания боярские и детские были наследственны, то есть точно как были с самого начала роды княжеские, так точно были роды боярские и роды отроков или детских (впоследствии детей боярских). О пожаловании в это звание, о приобретении его заслугами, нет нигде ни малейшего указания в древнее время, ни даже намека.

То же следует сказать о некоторых должностях, например воеводы или тысяцкого: они передавались наследственно, или, по крайней мере, принадлежали, поручались лицам известных родов по преимуществу, причем было нужно, разумеется, утверждение княжее, точно как для самих князей – народное. Так, у Андрея Боголюбского воеводой был Борис Жидиславич (1171), у брата его Всеволода – Михаил Борисович (1204, 1207), у сына его Георгия – Жирослав Михайлович (1237).

Между отроками следует отметить гридней (1166), мечников (1146, 1175), пасынков (1177) и кощеев (1170).

Городское население, потомки пришлых варягов-руси, сохранило свой древний военный характер. Все действия, приписываемые летописями жителям городов, обличают в них первоначально военных людей – например, угроза Ярославичам уйти в Грецию. Так же под годами 1147, 1151 и проч. Прежнее их население подчинилось совершенно пришлому. Города стали военными посадами, вроде древних римских колоний, как теперь это посады по большей части правительственные.

Города получали свое значение преимущественно как места пребывания князей, придававших им блеск и важность, а сами по себе значили немного, разве который имел особенно выгодное положение или славен был древностью, например Киев.

Боярин перед походом. Художник П. М. Шамшин

Военное сословие, составляя главную часть городского народонаселения, принимало, вместе с дружиной, участие в общих княжеских и своих местных делах, смотря по обстоятельствам, в так называемых вечах.

Веча встречаются по летописям во всех городах: в Киеве (1067, 1068, 1113, 1146, 1147, 1150), Владимире Волынском (1097), Звенигороде (1147), Полоцке (1159, 1186), Смоленске (1185), Ростове (1157, 1175), Суздале (1157, 1175), Владимире Залесском (1157, 1175, 1176), Переяславле (1175), Рязани (1177), Галиче (1231).

Веча бывали иногда на походе (1185).

Мирские сходки нашего времени по селам есть древние волостные веча.

Веча созывались самими горожанами (1146), князем (1147, 1148, 1150, 1231), его уполномоченными (1147), в отсутствие князя (1159), против воли князя (1159), в междукняжие (1068, 1069, 1113, 1147, 1154, 1157, 1175, 1177).

На вече присутствовало все население городское, преимущественно все военное сословие, населявшее город (что видно из всех мест): князь, бояре, остальная дружина (1147), купцы (1177).

Место собрания веча в Киеве было: на торговой площади (1067), у Туровой божницы (1146), у Св. Софии (1147).

Вечевые собрания происходили вследствие обстоятельств. Это было явление случайное, право по обычаю: городской люд, быв доволен или не имея сил, молчал и жил спокойно; недовольный – созывал вече и принимал свои меры.

Вечевые решения в старших городах были законом для младших или пригородов (1151, 1175), но не безусловно (1175, 1177).

Что касается предмета веча – горожане на вече избирали князей (1113), принимали (1138) или отвергали (1095), изгоняли князей (1128).

Право это было также отрицательное, если можно так выразиться, т. е. соблюдалось и не соблюдалось. Князья следовали, как мы уже видели, одни за другими по своему порядку, без возражения со стороны горожан, согласие которых предполагалось; иногда, наоборот, города предлагали условия князьям, договаривались и взаимно присягали, приносили жалобы; князь делал горожанам лично или через своих поверенных предложения, которые принимались ими или отвергались; горожане предлагали свои меры; без князя рассуждали об общественных делах (1146, 1147), продолжать ли войну или мириться, сдаваться и т. п.

Решение киевлян на вече одним идти к погребу для освобождения дружины, а другим – к княжескому двору. Радзивилловская летопись

Вече открывалось с соблюдением некоторых обычаев (1157).

Городское население, военное сословие, происходившее от прежнего племени варяго-русского, было весьма немногочисленно, и у самых сильных князей, например киевского, владимирского, число воев, которых могли они выставить в поле, в нужнейших случаях, кроме чрезвычайных, например в половецком походе, простиралось тысяч до трех; у других оно должно было быть гораздо менее, по 300 и т. п. Так точно и в городах их, больших и малых, жило по количеству соразмерному.

Этим малым количеством воев, бывших в действии, объясняется, как случалось, что князья с поля сражения убегали иногда в одиночку, например Святополк (1093), Изяслав Мстиславич (1149), Юрий и Ярослав (1216). Этим объясняется и неудача большей части осад. Сил вообще было недостаточно, взяться было некем; воев было мало, так что небольшого перевеса в средствах у одной из двух противных сторон было довольно для успеха, и осажденные, затворясь в городе, всегда могли долго бороться со своими врагами.

Малочисленностью воев объясняется также легкость их движения; это были толпы, которые могли удобно ходить по дорогам, не разделяясь и не затрудняясь нисколько в продовольствии. Иначе нельзя было бы понять некоторых походов и многих явлений в междоусобных войнах, например, в 1064 г., Ростислав, бежав из Новгорода с Пореем и Вышатою, мог выгнать внезапно Глеба из Тмутаракани. Он вышел оттуда, когда отец, Святослав Черниговский, пришел на помощь к сыну, и по удалении занял в другой раз. Так, Ярополк Изяславич в 1085 г., княжа во Владимире Волынском, считал для себя возможным бороться с дядей, великим князем Киевским, Всеволодом Ярославичем.

Вои разделялись на тысячи и сотни. Самое название тысяцкого и сотского служит доказательством о бывшем существовании тысяч и сотен: если были тысяцкие и сотские, то были тысячи и сотни.

К каждому городу принадлежало известное пространство земли, составлявшее его округ, как бы уезд, разделенный на волости, прежде верви, имевшие, вероятно, отношение к тысячам, на погосты, впоследствии на станы.

Разделение земли по городам от первых князей было основано преимущественно на различии племен и наречий, вместе с некоторыми живыми урочищами, в особенности реками.

Волости, приписанные, говоря по-нынешнему, к городу, или, выражаясь древним складом, притянутые, обложены были данью еще от первых варяжских князей.

Дани наложены были огульно (например, Новгороду Олег назначил платить две тысячи гривен) и раскладывались плательщиками между собой или порознь, по шелягу, черной куне, белке, от дыма, от рала. Так точно и доставлялись подданными племенами и делились в городах, вероятно, по раскладке.

Дани с одних волостей шли «в клеть княжую», то есть принадлежали собственно князю; другие, по его распоряжению, предоставлялись жене, детям, родственникам; некоторые волости отдавались боярам; остальные определены были на содержание воев, то есть городов, в которых обитали вои. Чуть ли не с самого начала все земли первыми князьями были разделены на княжьи, боярские, городовые.

По мере увеличения числа князей города со своими волостями поступали им в удел; некоторые образовали удельные княжества, которые иногда отделялись совершенно, приобретая полную независимость.

Князья, в удельных княжествах, основывали свое пребывание в старых главных городах, средоточиях древних племен, например в Смоленске у кривичей, в Чернигове у северян; иногда выбирали себе по усмотрению другие, в пределах доставшейся волости находящиеся, например Овруч (Рюрик Ростиславич (1160), Пересопницу (Мстислав Немой); иногда строили новые города, например Владимир Залесский.

Князья, садясь на столы отдельных княжеств, определяли дани с места еще точнее и подробнее первых князей, как мы видим то из грамоты Ростислава в Смоленске (1150) и Святослава Ольговича в Новгороде (1137). Они делали новую раскладку: брали себе княжеские волости; боярам и отрокам, остававшимся на их службе, отдавали прежние их волости; вновь пришедшим с ними отдавали волости ушедших или назначали вновь из свободных.

Чем больше волости или волостей принадлежало к городу и чем больше эти волости приносили дохода, тем город был желаннее, завиднее.

Князья удерживали себе некоторые волости и в оставленных княжествах, смотря по условиям и полюбовным сделкам с заступившими там их место братьями.

Содержание, т. е. количество волостей служивым людям, боярам и отрокам, определялось сначала, вероятно, большей частью везде равное (как и после в царский период), что и избавляло, с одной стороны, от затруднений дележа при всяком новом водворении, а с другой – препятствовало усилению, обогащению и даже оседлости сословия высшего, т. е. боярского и отроческого.

Волости, определенные сначала на содержание воев или городов, оставались за ними, за городами, не переменяя так часто господ. Может быть, это черные волости, которые за разбродом, переводом, если не истреблением, первого военного поселения остались на время без хозяев.

‹…›

Приложим несколько общих замечаний об отношениях всех этих сословий – князей, дружины и воев, городов, смердов – между собой.

Отношения князя к волостям и смердам состояли в получении дани, в праве суда и разных поборах.

Дружина обыкновенно жила в городах при князьях, да и неудобно, опасно было князьям отпускать от себя дружину при частых поводах к столкновениям и междоусобных войнах. Имея возможность и удобство помогать и мешать, дружина сама по себе не могла для себя делать ничего; сборная, бродячая, она не составляла замкнутого целого, не могла приобрести особого отдельного значения и потому, что была малочисленна, состояла из двух различных отделений, уменьшалась более и более, по мере увеличения числа князей, между которыми беспрестанно размещалась, и часто меняла местопребывание, не имея наследственной поземельной собственности.

Сами бояре не могли сделать ничего без князя, как и князь без них. Ходившие взад и вперед за князьями, привязанные только к одному лицу своего князя, дававшего им кормление, рассеянные по княжествам и городам, без всякой связи между собой, в зависимости от князей, они не могли составить особого живого сословия; связи же между ними не могло быть никакой, так как не было и общих выгод.

В таких же отношениях к князю находились и города, выражавшие часто свою волю, совершенно несогласную с его видами, но неспособные к собственной деятельности, по своей отдельности и беспомощности, относительному малочислию, завися от главного города, где князь имел силу и большое влияние.

Отношение их к волостям ограничивалось получением определенной дани. Меняя их, не имея мысли об их удержании, бояре не привыкали, как и князья, ни к какой местности.

Смерды жили особой жизнью; заплатив дань с дыма, с плуга князю, боярину, монастырю, городу, могли быть спокойны; кроме особенных случаев, где следовали с них определенные пошлины, им не было дела до княжеских междоусобий, в которых они лично не участвовали.

Земля, заселенная преимущественно по большим судоходным рекам, не составляла ничьей собственности, не имела сама по себе никакой цены. Между жилыми местами находилось везде много пустого пространства, где свободно было ставить слободы князьям, боярам и всяким сильным людям: туда сходились со всех сторон смерды, желая под покровительством пользоваться еще большим спокойствием, защитой, и в наших древнейших законах уже встречается много статей о так называемых ролейных закупах.

Таковы были особенности и отношения различных государственных сословий. Но эти особенности и отношения мы видим уже в самом проявлении, действии, событии: они отнюдь не были определены никакими правилами с ясностью и не были с точностью разграничены. Никакой народ не представляет такого отвращения от обряда (формы), как русский. Да и нужды в этом обряде (форме) не оказывалось. В нашей истории все происходило смотря по обстоятельствам и решалось по усмотрению действующих лиц, по требованиям минуты или соглашению, полюбовным сделкам в известное время; господствовали не правила, а обстоятельства, свободная воля, здравый смысл. О писаном праве никогда и помину нет, везде имеется в виду только живое право, как оно действующими лицами в данную минуту себе представляется.

Мы усматриваем несколько, очень мало, коренных обычаев, и то по большей части в их уклонениях, каковы:

для князей – право старшинства, отчинность, провинность;

для бояр – право перехода;

для городов и волостей – вечевые собрания;

разделение волостей по городам;

обязанность платить дань для смердов.

Как ни мало было этих коренных правил, но часто не исполнялись и они, служа (князьям) только предлогами к спорам.

Князь наследовал по старшинству, но случалось, что являлся ему соперник, нарушавший его право и занимавший, ни с того ни с сего, его место (Всеволод Ольгович), или народ противопоставлял ему своего избранника (Изяслава Мстиславича). Иногда князь назначал себе сам преемника (Всеволод Ольгович), иногда народ выбирал его (Мономаха) и даже изгонял своего законного государя (Изяслава Ярославича). Иногда князья, по взаимному соглашению, сажали одного из своей среды на стол (Мстислава Изяславича).

Теряли волость князья за вину по приговору князей, которые случайно брали на себя эту обязанность.

Бояре имели право перехода, но случалось, что князь подвергал их заточению (Даниила Заточника), изгнанию (Владиславичей).

В одних случаях бояре выражали свою волю, в других – люди, те и другие требовали войны или отказывались от войны, и князь должен был их слушаться.

Веча собирались, как случится: князем, против князя, боярами, простыми людьми.

Припомним теперь события удельного периода именно с этой точки, в отношении к их случайности и неопределенности, подтверждая наше замечание об отличительном характере русской истории. Мы войдем в некоторые повторения, но они необходимы для ясности.

Ярослав разделил свое владение между пятью сыновьями: Изяслава посадил он в Турове, Святослава – в Чернигове, Всеволода, любимого, – в Переяславле, Вячеслава – в Смоленске, Игоря – во Владимире. Выбор стольных городов зависел, разумеется, от его воли.

Князь Изяслав Мстиславич предлагает мир и дружбу дяде своему Вячеславу. Старинная гравюра

К Черниговскому княжеству присоединены еще Муромская страна и Тмутаракань, а к Переяславскому – Суздальская и Ростовская.

В Новгороде оставался сын Владимира, умершего незадолго до смерти отца, малолетний Ростислав, но Изяслав, ездивший туда во время кончины Ярослава, вероятно, присвоил стол себе с согласия новгородцев и назначил там посадником Остромира, как прежде Ярослав – Коснятина.

На киевском столе братья должны были следовать по старшинству.

Старший брат должен был занимать отца место, а все прочее предоставлялось обстоятельствам, под влиянием некоторых обычаев, например, права старейшинства, права отчинного, и обязанности князей отвечать за вину волостью, как бояре отвечали головой.

Братья сначала жили мирно. Скончался (1057) один младший брат, Вячеслав, в Смоленске, и старшие братья переводят туда младшего Игоря из Владимира, по своему усмотрению, а наследство его присваивают себе. (Старший брат Изяслав не наделяет вправду прочих братьев, чем, вероятно, и возбуждает их злобу.)

Потом вскоре умирает и Игорь. Его наследство братья разделяют на три части.

Малолетние дети умерших Ярославичей, Вячеслава и Игоря, остаются на руках у матерей или у дядей, от которых должно было зависеть их будущее наделение, без отношения к их отчинам, а как случится.

Оставался в живых еще сын Владимира, брат Ярослава, Судислав, но о нем никто и не подумал как о киевском законном наследнике: просидев 24 года в темнице, он только был освобожден, приведен к кресту, чтоб не идти против племянников и не искать их власти в ущерб им, вскоре постригся в монахи, а потом и умер.

Как сын первого полоцкого князя, Изяслава, получившего с матерью Рогнедой в особый удел, в отчину, Полоцк, Брячислав нападал на Новгород в начале княжения Ярослава и выговорил себе увеличение волости (Витебск и Усвят); так точно и теперь при Изяславе первое междоусобие замышлено сыном Брячислава Всеславом без всякой законной причины: он напал на Новгород, ограбил, потом был разбит и пленен (1067).

Вследствие нападения половцев и мятежа в Киеве этот Всеслав из темницы посажен был на стол великого княжества дружиной, а великий князь Изяслав вынужден был удалиться, лишенный всего владения (1068).

Он вернулся вскоре с польской помощью, а Всеслав, не будучи в силах бороться с ним, бежал в свой Полоцк (1069). Дружина и войско явились с повинной головой.

Дела и отношения пришли в прежний порядок, и Ярославичи начали опять властвовать мирно в своих уделах.

Через четыре года после возвращения Изяслава из изгнания, через двадцать лет после смерти Ярослава, начинается открытая война, о которой в летописях сказано прямо: Святослав, хотя больше власти, вероятно, как выше замечено, вследствие обделения (1073). Здесь младшие братья шли против старшего, имевшего несомненное право, точно как прежде шел младший брат Мстислав против старшего Ярослава, ища себе владения, или прежде Владимир против Ярополка, а Ярополк старший шел на младшего Олега, желая властвовать один.

Вот первые наши междоусобные войны[143], в которых, повторяю, нет и помину ни о старшинстве, ни об отчине, ни о праве, ни о причине: князья просто ищут расширения своих волостей.

Изяслав вынужден был бежать во второй раз, и оставшиеся братья разделили между собой Русскую землю; Святослав сел в Киеве, а Всеволод – в Чернигове[144], ему от брата уступленном, разумеется, по договору или сделке.

После продолжительных исканий Изяслав вернулся с помощниками, а Святослав между тем умер, и Всеволод уступил ему Киев, выговорив себе опять Чернигов (1077).

Два брата, в сознании своей силы, держали всю землю, и племянники остались ни при чем.

Олег Святославич и Борис Вячеславич пришли с половцами искать себе части. В сражении, проигранном, впрочем, ими, пали великий князь Изяслав и Борис Вячеславич, а Олег должен был спасаться бегством (1078).

Всеволод взял власть Русскую всю и распорядился ею по собственному усмотрению: главные ближайшие города, Чернигов и Переяславль, отдал сыновьям. Племяннику, сыну убитого за него брата Изяслава, он предоставил Владимир вместе с Туровом, выговорив, разумеется, подчиненность, а другой племянник, Святополк, оставался в Новгороде.

Святославичи, побежденные и вновь пытавшиеся неудачно добиться своего, были совершенно лишены владений, и всякое право их было забыто.

Другие племянники, возмужав, стали искать себе волостей и нападали кому как случалось удобнее: на Тмутаракань, Владимир. Всеволод после разных столкновений дал им: Давыду Игоревичу – Дорогобуж, а Ростиславичам – города червенские, отрезав их от Ярополкова удела.

Этими разделами уменьшался удел Ярополка, и он, «послушав злых советник», вознамерился идти на самого великого князя Всеволода, своего дядю (1085). После разных превратностей он был убит, по наущению, как подозревали, Ростиславичей, видевших в нем главного своего противника (1086).

Святополк после смерти Ярополка перешел из Новгорода в Туров как в отчину на княжение, а Владимир взял себе Всеволод; в Новгород послал он внука Мстислава.

После смерти Всеволода (1093) Владимир, из уважения к праву, а также из опасения подвергнуться случайностям войны, по доброй воле призвал на великокняжеский стол старшего двоюродного брата, Святополка Изяславича, из Турова.

Святополк и Владимир ходили на Давыда к Смоленску и дали ему по своему усмотрению Новгород, а Мстислав ушел в Ростов, опять вскоре призванный новгородцами. Давыд возвратился тогда в Смоленск.

Олег Святославич пришел в третий раз с половцами и достал себе Чернигов, а Владимир перешел в Переяславль (1094).

Святополк и Владимир выгнали вскоре его оттуда (1095) за дружбу с половцами, и он удалился в Муром, откуда овладел было Владимировыми городами – Суздалем и Ростовом, хотел идти на Новгород, но был предупрежден и должен был возвратить их подоспевшему на помощь из Новгорода Мстиславу (1096).

Всеслав Полоцкий. Художник Я. Дроздович

Положено было решить спорные дела в Любече на общем совете (1097), где и постановлено держать князьям свои отчины: Святополк – Изяславлю, Киев; Владимир – Всеволожу, Переяславль; Давыд, Олег и Ярослав – Святославлю, Чернигов. Всеволодовы дачи утверждены: Владимир – за Давыдом, Червенские города – за Ростиславичами.

Пало подозрение на связь Владимира с Ростиславичами, и Василько был ослеплен, по уговору Святополка с Давыдом Игоревичем. Началась междоусобная война, которая несколько раз изменяла все отношения по обстоятельствам и кончилась съездом в Уветичах (1100).

На совете положено отнять у Давыда Игоревича за его вину Владимир, который Святополк отдал сыну Ярославу.

Давыду предоставлен Бужск, к которому Святополк прибавил Дубно и Черторыск, а Владимир и Святославичи – по двести гривен.

Потом (1102) Святополк и Владимир имели частный ряд между собою, чтобы Новгород был отдан Святополку для сына, а Мстислав занял Владимир, но новгородцы воспротивились.

Власть сосредоточилась в их руках, и они, согласясь между собою, начали действовать заодно, по своему благоусмотрению.

Главное внимание их было устремлено на половцев, и они достигли до того, вследствие многократных нападений и побед, что те не осмеливались тревожить более русских пределов.

После кончины Святополка (1113) кияне настоятельно призвали к себе Владимира, хотя он и медлил к ним приехать.

Святославичи, Давыд, Олег и Ярослав, не предъявили никакого сопротивления, потому ли, что не чувствовали себя в силах бороться с Владимиром, или потому, что получили себе какое-нибудь вознаграждение (вероятно, Курск).

Олег, впрочем, вскоре умер (1115), а потом и Давыд (1123), Ярослав же оставался в Муроме.

Владимир соединил в своих руках всю власть, и все князья его слушались без прекословия. Он раздал уделы сыновьям: Мстиславу – Новгород, а потом – Белгород, оставив в Новгороде внука Всеволода, Ярополку – Переяславль, Вячеславу – Туров (вероятно, по малолетству наследника), Святославу – Смоленск, Георгию – Залесскую страну.

Оказали сопротивление полоцкие князья, и он два раза ходил войной на Глеба Минского (1116), который был пленен и заточен в Киеве, где и умер.

Ярослав Святополчич, который получил, вероятно, от него Владимир, женившись на его внучке, дочери Мстислава, поднялся против него и был смирен, дав обещание являться на его зов. Впрочем, скоро бежал в ляхи, и Владимир прислал во Владимир сына Романа, а после – Андрея.

Ярослав через три года явился с многочисленным войском из угров, ляхов, чехов, с Ростиславичами, но был случайно убит при осаде Владимира (1123).

По кончине Владимира (1125) стол его наследовал старший сын Мстислав, заблаговременно вызванный отцом из Новгорода и посаженный на всякий случай подле себя в Белгороде.

Памятник съезду князей 1097 г. в Любече

Ни Ярослав Святославич, троюродный дядя его, княживший после смерти братьев в Чернигове, ни старшие троюродные братья его, Брячислав и Изяслав Святополчичи, по причине своей слабости, или малолетства, или незаконности, ни дети Олеговы и Давыдовы, по причине, что отцы их не княжили в Киеве, не могли спорить. Мстислав с братьями был сильнее их всех вместе и стал таким же неограниченным распорядителем, как и его отец. Братья его слушались. О детях и говорить нечего.

Он хотел распространить свою власть еще далее и подчинить себе полоцких князей, которые до сих пор жили особняком. Под предлогом их нежелания участвовать в действиях против половцев он выслал против них войско и заставил полочан сменить князя, а потом и всех князей отправил в ссылку в Грецию, Полоцк же отдал сыну Изяславу (1129).

В Чернигове, до того спокойном, в княжение Мстислава произошла внутренняя перемена. Младший племянник, Всеволод Ольгович, без малейшего права выгнал дядю Ярослава и заставил его удалиться в Муром. Всеволод Ольгович занял Чернигов, который и без Ярослава должен был бы принадлежать Давыдовичам как старшим и удержал его, несмотря на обещания Ярославу Мстислава, которого тестя Всеволод успел умилостивить просьбами и бояр его дарами.

(Может быть, теперь Курск достался Мстиславу, т. е. Всеволод за помощь уступил ему Курск, приобретенный Святославичами при вступлении на киевский стол Мономаха, см. выше).

Мстислав был сильнее всех современных князей и распоряжался по усмотрению, но при брате его Ярополке начались распри и смятения (1132).

Братья его сначала испугались, чтобы он не отдал Киева после себя племянникам. Ряды между ними изменились несколько раз.

Полоцкие князья вернулись из Греции и добыли себе свою отчину, выгнав Мстиславичей. В распрях Мономаховичей приняли участие и Ольговичи.

Соседний князь черниговский, Всеволод Ольгович, овладевший Черниговом насильственно, из рук дяди, мимо старших двоюродных братьев, начал притязания. «Мы хотим держать то, что наши отцы держали при ваших отцах». (Вероятно, опять идет речь о Курске.) Ярополк не уступил ему, впрочем, ничего, и при возобновлении войны заставил отказаться от притязаний (1138), но после его смерти Всеволод выгнал Вячеслава, брата его, даже из великого княжества и овладел Киевом, как прежде Черниговом, насильственно, без всякого права, вопреки обычаю (1139).

Что здесь действовала сила, а не право, видно из того, что он хотел было отнять и Владимир, Переяславль, Смоленск, Новгород от Мономаховичей, но вынужден был отказаться от своего намерения, хотя и удержал за собой Киев. Мономаховичи не смели спорить с ним и находились в его воле.

Тот же произвол видим мы и в его действиях в отчине: обещав прежде Чернигов братьям, он отдал, однако же, Давыдовичам, имевшим, действительно, большее право. Братья напрасно просили у него наделения в отчине: он настоял на том, после многих покушений с их стороны, чтобы они удовольствовались некоторыми киевскими городами (1142). Таким образом, Всеволод продолжал держать много и из прежнего своего владения, вятичей.

Всеволод перед смертью хотел закрепить Киев за братом Игорем и взял присягу со многих князей. Игорь имел обещание и со стороны Галицкого Владимирка помогать ему «про Киев».

Но лишь только Всеволод скончался (1146), как началась война. Игорь пленен, кияне хотели Изяслава Мстиславича, которому явился соперником дядя Юрий, нашедший себе естественного союзника в Святославе Ольговиче Северском, мстителе за брата Игоря. Давыдовичи, напротив, хотели было к своему Чернигову овладеть и его областью, Северским княжеством, которую и покорил им Изяслав Мстиславич за их союз, но ненадолго.

Для укрепления себя на киевском престоле он призвал старшего дядю Вячеслава и правил его именем. Юрия, после многократных схваток с переменным успехом, он выгнал даже из его Переяславля и Городца.

По кончине Изяслава (1154) Вячеслав призвал его брата, Ростислава Смоленского, а до прибытия – племянника его, Святослава Всеволодовича, сказав ему: «Перебуди у меня Киеве, доколе же придет Ростислав, а тогда ряд вси учиним».

Кияне говорят ему: «До живота твоего Киев тебе».

Ростислав дает Святославу Всеволодовичу, из чужого рода, Туров и Пинск, принадлежащие к другой отчине (1154).

Но вдруг умер Вячеслав (1155), и Ростислав стал лицом к лицу перед дядей Юрием, который имел перед ним право и силу.

Испугавшись Изяслава Давыдовича с половцами, против которого пошел было войной, он уступил ему под собой Киев, а под племянником Мстиславом – Переяславль. Тогда Мстислав оставил его, и он должен был бежать, а Изяслава Давыдовича приняли кияне, опасаясь половцев.

Он начал ладиться со Святославом Ольговичем, княжившим в Новгороде, чтобы ему сесть в Чернигове, а Изяславу – в Киеве; но вскоре все они увидели, что не могут бороться с подходящим Юрием.

Юрий, заняв Киев, сделал свои распоряжения, раздал сыновьям города: Вышгород – Андрею, чтобы иметь возле себя на случай, как то делал и Мономах, Борису – Туров, Глебу – Переяславль, Васильку – Поросье. Кроме того, за ним оставалась Залесская страна (1155).

Юрий один все-таки считал себя не в силах держать Русскую землю, искал союзников, и, кроме галицкой помощи, на которую надеялся по родству с Ярославом, женившимся на его дочери, пригласил к себе Ростислава из Смоленска.

Ростислав, нужный Юрию, счел себя обязанным хлопотать за своих племянников, сыновей Изяслава, с которым он жил душа в душу и столько лет делил все труды и опасности. Хлопоты и ходатайство были тем важнее, что Юрий, не любивший их, ходил уже на них войной, выгнал Мстислава из Пересопницы и посылал воев в Луцк на Ярослава.

Дело было в том, чтобы удержать за ними по крайней мере Владимир. Ростислав же, «пришед Киеву, нача просити о братанех своих. Гюрги же послуша». Ростислав послал за братом Владимиром во Владимир и за племянниками Мстиславом и Ярославом в Луцк, привел их обоих, и с полкома ею, а Мстислав оставался во Владимире, потому что он боялся плена. Юрий «принял всех в любовь», но не искренно.

Договорившись с ними и получив галицкую помощь, он послал к Изяславу Давыдовичу спросить: «Хочешь ли прийти к нам в мир, а не то мы придем к тебе». Изяслав, увидев, что одолеть его не может, целовал им крест.

На сейме в Лутаве Юрий дал ему Корческ, а Святославу Ольговичу – Мозырь (1155).

Точно так же распоряжались князья и в других княжествах. Святослав Ольгович тогда «Сновеск себе отъя, и Карачев, и Воротынеск» у Святослава Всеволодовича, племянника, «занеже бе его отступил», и дал ему за них другие три города, вероятно, худшие.

Рязанские князья целовали крест Ростиславу, смоленскому князю: «имеяхуть и отцем себе».

Племянник Изяслава Давыдовича, Святослав Владимирович, вероятно, недовольный уделом, уехал из Березово во Вщиж и занял города подесненские (1157).

Андрей, сын Юрия, без отчей воли, отошел в Суздаль (1155).

Мстислав Изяславич напал на дядю Владимира Мстиславича, пленил его жену и тещу, отнял имение, занял Владимир.

Юрий, обещавший своему брату Андрею удержать за его сыном Владимир, пошел на Владимир, чтобы отнять его у Мстислава Изяславича, взявшего его у Владимира Мстиславича (1156).

О праве тут речи быть не могло: Мстиславу Изяславичу не следовало отнимать его у дяди, а Юрию для Владимира Андреевича – и подавно.

Юрий не мог взять Владимира, но все-таки дал племяннику Дорогобуж.

Как Юрий действовал неискренне в отношении к Мстиславичам, так и они – в отношении к нему. Как Юрий после клятвы хотел отнять Владимир у них, так и они не упускали случая против него. Изяслав Давыдович все думал о Киеве и примирил к себе Ростислава и Мстислава Изяславича. Только свой родной, Святополк Ольгович[145], не хотел участвовать в его предприятии, ссылаясь на клятву (1157).

Юрий скоропостижно умер, и Изяслав Давыдович занял Киев, уступив Чернигов племяннику Святославу Владимировичу по своему решению.

Появились претенденты на Чернигов: Святослав Ольгович, который пришел со Святославом Всеволодовичем. Владимировичу дали помощь Изяслав Давыдович с Мстиславом Изяславичем. «Начаша слати межи собою, и тако умирившеся, и хрест целоваша межи собою». Разверстка. Чернигов отдан Святославу Ольговичу только с семью маловажными городами, а вся область осталась у Изяслава Давыдовича с племянником, на что Святослав Ольгович после жаловался. Новгород отдан Святославу Всеволодовичу.

Изяслав Давыдович, ни с того ни с сего, со многими князьями союзными или подручными, пошел отнимать Туров и Пинск у Юрия Ярославича для Владимира Мстиславича (1157).

Туров был первоначально отчиной Изяслава, принадлежал сыну его Святополку и Ярополку. Ближайшее право на него имел единственный представитель рода, Юрий Ярославич.

Союз не имел успеха.

Возникла война за Ивана Берладника, которому Ярослав Владимирович Галицкий не давал части и которого принял под свое покровительство великий князь Изяслав Давыдович. Ожидая нападения, он предлагал Святославу Ольговичу за помощь Мозырь и Чечерск, и они уладились. Противники отложили нападение, но Изяслав решил искать Берладнику волости, побуждаемый самими галичанами.

Попытка не удалась, и Изяслав должен был спасаться бегством (1158).

Киевский стол освободился, и союзники призвали на него Ростислава Мстиславича (1159).

Ростислав в то же лето снимался со Святославом Ольговичем[146].

Изяслав Давыдович «шатался воюя» и, наконец, успел составить новый союз против Ростислава и занять Киев, но от Белгорода, вследствие измены, должен был бежать и при бегстве убит (1162).

Мстислав Изяславич не уладился с братией и выехал из Киева недовольный; города его отобрал Ростислав: Торческ, Белгород, Триполь.

С другой стороны, Андрей выгнал братьев из Суздаля, «хотя быти самовластец».

Многие князья пошли на Владимира Мстиславича, который вынужден был уступить им Случеск.

Брат, великий князь Ростислав, дал ему Триполь и придал еще четыре города к Триполю (1162).

Помирясь с Мстиславом Изяславичем, он возвратил ему все города: Торческ, Белгород, а за Триполь дал Канев (1163).

Так точно и в Чернигове: после смерти Святослава Ольговича (1164) сын его Олег уступил Чернигов Святославу Всеволодовичу, а себе взял Новгород.

Они поссорились опять по случаю дележа, после смерти Святослава Владимировича, и Олег получил наконец четыре города.

После смерти Ростислава (1168) братья послали за Мстиславом Изяславичем, но, не дожидаясь его, хотели разобрать себе волости: Владимир Мстиславич, которому, как старшему, следовал бы собственно Киев, брал к Триполю Торческ, все Поросье, Владимир Андреевич – Берестье, Ярослав – Владимир. Но Мстислав, прибыв, «возмя (другой) ряд» с братьями, и с дружиной, и с киевлянами, и уладишася о волости целовали крест.

Мстислав возбудил против себя сильного Андрея Суздальского, особенно за то, что вопреки ему дал сына Романа новгородцам. Ростиславичи питали к нему подозрение. Владимир Андреевич припрашивал волости. Андрей прислал сильное войско, к которому пристали все русские князья, и Мстислав, после отчаянного сопротивления, должен был бежать в свой Владимир.

Андрей отдал Киев брату, Глебу Переяславскому (1169).

Мстислав напрасно пытался возвратить его и, настигнутый болезнью, «начася слати к брату Ярославу, рядовы деля о детех своих. Урядився добре с братом и крест целовав, якоже ему не подозрети волости под детьми его, преставися» (1172).

После смерти Глеба Ростиславичи послали в Дорогобуж, за Владимиром Мстиславичем, который, «утаився ротников», пришел в Киев; они договорились между собой, но он, посадив сына Мстислава в Дорогобуже, вскоре умер, и Андрей, выгнавший его, отдал Киев Роману, но вскоре прислал на него войско вместе с братьями, за ослушание (1173).

Войско было прогнано, Ростиславичи положиша на Ярославе старейшинство, и «даша ему Киев».

Святослав Всеволодович напомнил ему первый ряд и просил наделения; получив отказ, занял Киев изъездом, но должен был его оставить. Ярослав также.

Великий князь Ростислав Мстиславич. Художник В.П. Верещагин

Ростиславичи просили Киев у Андрея брату Роману (1174), который и приехал туда, уже после убийства Андрея, но ему вместе с его братьями явился соперник Святослав Всеволодович, которому так же хотелось Киева, как его отцу. Ростиславичи начали договариваться и уступили ему Киев после разных столкновений (1177).

«Иде Святослав к Любчю, и призва к себе братью свою, Ярослава, Игоря, Всеволода, ряды ему деющу…»

Всеволод Владимирский захватил его сына, помогавшего зятю, рязанскому князю, против великого князя. Святославу хотелось отомстить, «но нелзе Ростиславичи, а те ми во всем пакостят в Русской земле… Давыда иму, а Рюрика выжену из земле, и прииму един власть Русскую и с братьею» (1179).

Ошибившись в расчете, после неудачного похода, он увидел себя в невозможности удержать Киев и уехал в Чернигов, а Рюрик занял его и распорядился со своими родными (1180).

Святослав, соединившись с братьями и половцами, сказал: «Я старше Ярослава, а ты, Игорь, старше Всеволода, я остался вам в отца место, и велю тебе, Игорь, остаться здесь и блюсти Чернигов и всей волости, а я пойду со Всеволодом к Суздалю, выручать сына Глеба, как рассудит нас Бог со Всеволодом».

После возвращения Святослава Рюрик, «размыслив, с мужи своими угадав, бе бо Святослав старей леты, и урядився с ним, сступися ему старейшинства и Киева, а собе взя всю Русскую землю, и утвердившеся крестом честным».

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич начали действовать сообща, как прежде, Святополк и Мономах, преимущественно в отношении половцев.

На Галич открылись виды. Рюрик и Святослав пошли. «И бывшим им по месту всим и рядящимся о волость Галицкую, Святослав же даяшеть Галич Рюрикови, а собе хотяшеть всей Русской земли, около Кыева. Рюрик же сего не улюбяшеть лишитися отчины своеи, не (но?) хоте поделитися Галича, и тако урядившеся, и возвратишася во свояси.

…Бяшеть ему (Святославу) тяжа с Рюриком и с Давыдом и Смоленскою землею, того деля и с братьею совокупился бяшеть, как бы ему ея не ступити. Рюрик же сослався со Всеволодом, сватом своим, и с Давыдом братом своим, послаша ко Святославу мужи своя, рекущи ему: „Ты, брате, нам крест целовал на Романове ряду, такоже наш брат Роман седел в Кыеве: дажь стоиши в том ряду, то ты нам брат, пакы ли поминаешь давныя тяжа, которыя быле при Ростиславе, то ступил еси ряду, а мы ся в то недамы; а се ти крестныя грамоты“» (1190).

Святослав «позва братью свою в Рогов, Ярослава, Игоря, Всеволода, и поча с ними думати, хотя на Рязаньскии князи: бяхуть бо им речи про волости. И послашася ко Всеволоду в Суздаль, просячися у него на Рязань. Всеволод же их воле не створи» (1194).

«Посла Рюрик по брата своего Давыда (по смерти Святослава) к Смоленску, река ему: брате, се ве осталася старейши всех в Русьской земле, а поеди ко мне Кыеву; что будет о Русской земле думы и о братьи своей, о Володимери племени, и то все укончаеве».

Давыд приехал и с братом своим Рюриком «ряды вся уконча о Русской земле и о братьи своей, о Володимере племени» (1195).

Всеволод Суздальский прислал к нему послов сказать: «Вы есте нарекли мя во своем племени во Володимере старейшаго; а ныне сел еси в Кыеве, а мне еси части не учинил в Русской земле, но роздал еси инем моложьшим братьи своей; даже мне в ней части нет; да то ты, а то Киев и Руская область; а кому еси в ней часть дал, с тем же еи и блюди и стрежи; до како ю с ним удержишь, а то узрю же, а мне ненадобе».

Рюрик испугался и спросил, чего он хочет.

Всеволод «бо просяше у него Торцького, Треполя, Корсуня, Богуславля, Канева, еже бе дал зятю своему Роману».

Рюрик предоставил ему их, а Всеволод из них отдал зятю Ростиславу Торческ. Роман почувствовал неладное.

Рюрик после этой передачи дал Роману Полоной и пол Торческа Русского.

Но Роман был недоволен и соединился с Ольговичами, а Рюрик – со Всеволодом.

Рюрик, сговорясь с Всеволодом и с братом своим Давыдом, послал мужей к Ярославу и всем Ольговичам: «Целуй нам крест со всею братьею, чтобы не искать нашей отчины, Киева и Смоленска, под нами, и под нашими детьми, и под всем племенем Владимировым, и оставаться навсегда, как разделил Ярослав, по Днепр, а Киева вам нет». Ольговичи, посоветовавшись, отвечали: «Киева блюсти под тобою, и под сватом твоим Рюриком, в том стоим, но отказываться от него навсегда не хотим; мы не угры и не ляхи, но единого деда внуки, при вашем животе не ищем Киева, а после кому Бог даст».

Началась война. Всеволод заключил отдельный мир, и умолви с ним (Ярославом) «про волость свою и про дети своя, а Кыева под Рюриком не искати, а под Давыдом Смоленьска не искати, и води Ярослава ко честному кресту и всех Ольгович; Ярослав же посла своя мужа и води Всеволода и Давыда кресту, и Рязанскыя князи на своих рядах».

Рюрик рассердился на Всеволода и отнял те города, которые дал ему в Русской земле, и раздал опять своей братье (1196).

Когда было мироположенье о русских волостях по возвращении из половецкого похода, кому что следует за его труды для Русской земли, возникла новая ссора у Рюрика с Романом, и он был пострижен (1205).

После смерти Романа Рюрик поднялся опять и уговорился с Ольговичами.

Рюрик и Ольговичи, после многих сношений, пошли на Галич, но не успели (1205).

Вернувшись, Всеволод Чермный, «надеясь на множество вой, вниде в Киев (1206), и седе в нем, и разосла наместники своя» по городам киевским, и хотя несколько раз был изгоняем, но, наконец, утвердился в Киеве, а Рюрик в Чернигове.

Потом, приписывая Ростиславичам гибель своих родных в Галиче, Всеволод Чермный выгнал было их из Русской земли, но явился им мститель, Мстислав Галицкий, который установил порядок. Всеволод бежал и умер в Чернигове (1214).

Мстислав Романович и Владимир Рюрикович действовали заодно с Мстиславом Галицким по особым договорам (1214–1235).

На севере происходили точно такие же явления: Всеволод назначил наследником младшего сына, Георгия, в обход старшего, Константина.

После его смерти начались споры между братьями, которые кончились полюбовной сделкой (1214).

Мстислав Галицкий, воюя против младшего их брата Ярослава, доставил Константину владимирский стол (1216).

Великий князь Всеволод Святославич Чермный с Ольговичами молят Киевского митрополита Матвея, чтобы помог им заключить договор с великим князем Всеволодом Юрьевичем. Лицевой летописный свод

Так неопределенны, или, лучше сказать, так изменчивы были отношения между князьями и высшими государственными сословиями, потомством пришлого норманнского племени, дружиной и ее членами, боярами и отроками, городами и воями.

Вследствие этой зыбкости мы видим, в течение двухсот лет, от кончины Ярослава до нашествия монголов, беспрерывное движение князей. Как в великом княжестве, так и в каждом отдельном княжестве, в каждой отчине, князья переходили по старшинству из одного удела в другой, старший, значительнейший, как будто по лестнице, а все вместе смотрели на Киев, красовавшийся на ее вершине, как на свою вожделенную цель. Таким образом, вследствие этого права, принесенного, без сомнения с Севера, или, чаще, под его предлогом, в земле происходила беспрестанная перестановка князей. Ни один князь не был и не считал себя крепким на своем месте; да и никто того не желал, а стремился куда-то на лучшее место. Так должно было быть, и иначе быть не могло, по внутреннему коренному убеждению и заведенному порядку вещей. Почти никогда князь не мог надеяться, чтобы после его смерти княжество досталось его детям; нет – приходил со стороны иной князь, садился на его стол, а дети часто оставались не только без владения, но даже без пристанища, и их наделение всегда зависело от старших князей, их дядей, и вообще от обстоятельств. Отсюда происходило, что князья искали владения, всю свою жизнь о том только и думали, а собственности постоянной у них и в заводе не было, в совершенную противоположность с Западом, где кто сначала сел, тот там и прирос. Поземельное владение в высшей мере было у нас пожизненное, а не наследственное, временное пользование, потому что и при жизни переменялось по большей части несколько раз и, таким образом, не могло укорениться. Вследствие этого обычая не установились с самого начала у князей на Руси мысли о поземельной и наследственной собственности.

Князья переходили из города в город, ища, где себе лучше, как рыба ищет, где ей глубже, а за князьями следовали их дружины, неотлучные их спутники, делившие с ними счастье и несчастье, выгоды и потери. Если князю становилось лучше, то и дружине его было лучше; с новыми приобретениями она получала новые выгоды, постоянные или временные. Села с данями были везде для нее готовы, во всяком княжестве, чуть ли не по генеральному общему первоначальному варяжскому размежеванию.

Потому же бояре и отроки не могли также приобрести себе оседлости, и меняли свои волости так, как князья меняли города. Ходя постоянно по городам с князьями, имевшими беспрестанную нужду и не могшими отпускать их от себя на житье, они не могли снискать постоянных привычек.

Кроме перехода с князьями, бояре имели еще свое собственное право перехода, то есть право оставлять своего князя, в случае личного неудовольствия, и переходить на службу к другому князю. Это право также принесено с Севера и имеет начало в глубокой древности, когда норманны ходили на службу в Гольмгард, в Грецию, к хазарам и по разным владениям Скандинавии. Так, приходили они к Олегу, Игорю, Владимиру. Так, при Изяславе киевляне, т. е. не только бояре, но и люди, хотели уйти в Грецию. Когда внешние пути были закрыты, бояре ходили между князьями от одного к другому.

В этих переселениях принимали иногда участие и низшие вои, люди, жители городов, из любви к князю, в надежде больших выгод, вследствие неустановившегося образа жизни. Так, в 1146 году мы видим из прямого указания летописи, что три города вышли, были пойманы и задержаны.

А глядя на них, приучались переходить с места на место и сами поселяне, ища себе больше льготы и покоя под защитой и покровительством значительнейших бояр, удаляясь от главных путей сообщения, по которым следовали вои, – тем более что свободной земли было везде много, и она считалась нипочем, совершенно не сходно с Западом, где каждой лоскуток ее был дорог. Срубить избу, где бы то ни было, ничего не стоило.

Князья переходили, бояре переходили, вои переходили, смерды переходили, города, в смысле гарнизонов (засад), переходили. Города переходили и в смысле столиц, то есть пребываний княжеских. Князья получали себе во владение ту или другую волость, выбирали себе новое местопребывание и таким образом переносили средоточие силы и власти. Так, по временам получали и теряли значение Овруч, Галич, Пересопница, Вщиж, Туров.

Пределы княжеств беспрестанно изменялись, да их почти и не было, а были пределы временных владений княжеских, например, княжество Киевское при великом князе Изяславе Ярославиче имело одни пределы, другие – при брате его Всеволоде, при Святополке, при Мономахе, при Мстиславе, при Всеволоде Ольговиче, при Ярополке Владимировиче.

И главный центр княжеств (средоточие) переносился с места на место – Новгород, Киев, Владимир (как после Тверь, Москва, Петербург …?).

Наконец, странное явление, большая часть древних городов наших даже вещественно, как поселения, не остались на первых своих местах, например Новгород, Белозерск, Ростов, Муром, Рязань, Переяславль…

В этом движении, представляющем как бы переход от кочевой жизни азиатской к оседлой европейской, в этом брожении, вслед за основанием государства и распространением его пределов, представляется одно из главных отличий русской истории от истории западных европейских государств и вместе основание, условие, многих последующих событий.

‹…›

Отношения между членами княжеского рода, занимающие такое важное место в отечественной истории до самого пресечения Рюрикова дома, до сих пор еще не уяснены, и значение их не оценено; до сих пор на них лежит приговор Карамзина, который в борьбе князей Древней Руси видел одни бессмысленные драки владельцев-соседей. Но теперь, когда наука, благодаря исполинскому труду того же Карамзина, отысканию и разработке материалов, сделала заметный шаг вперед, теперь одна из главных задач для исследователей русской истории состоит в том, чтоб уяснить смысл борьбы между древними князьями нашими, показать связь этой борьбы с явлениями последующими, назначить ей надлежащее место в историческом развитии общества. Цель предлагаемого исследования – споспешествовать хотя сколько-нибудь в этом важном и трудном деле.

Прежде всего мы должны обратить внимание на значение старшего в роду или великого князя. Старший в роду, вступая во все права отца, мог требовать от младших членов рода глубокого уважения и покорности своей воле[147]. Младший обязан был идти всюду по первому зову старшего[148]; обязан был, по тогдашнему выражению, ездить подле его стремени[149], иметь его господином, быть в его воле[150], смотреть на него[151]. Старший имел право судить и наказывать младших членов рода[152]. Младший должен был соглашаться на распоряжение старшего без возражений, не имел права подавать совета старшему, и когда последний спрашивал его мнения, то считал это за большую честь и снисхождение[153]. Из всего сказанного легко было бы заключить, что старший в роду имел самую неограниченную власть над младшими; но те же семейные понятия, которые давали ему такую огромную власть, те же самые семейные понятая стесняли ее, ограничивали в пользу младших членов, а именно: старший в роду до тех только пор сохранял неограниченную власть, пока сам свято исполнял свои отеческие обязанности, то есть пока не отделял своих интересов от интересов целого рода, пока не переставал смотреть на каждого младшего как на собственного сына, не делая никакого различия между ближними и отдаленными родичами, сохраняя между ними строгую справедливость. Как же скоро старший в роду пренебрегал своими отеческими обязанностями, как скоро предпочитал собственные выгоды или выгоды детей своих интересам целого рода, то он терял свое значение старшего, отца; все его права, равно как обязанности младших к нему, рушились, его власть заменялась или общим родовым советом, или, в случае разногласия князей, каждый из них действовал, защищал свои права, как умел и как мог. Так, когда Всеволод Ольгович, доставши киевский стол, пренебрег интересами рода Святославова, в котором он был старшим, и для выгод собственного сына искал дружбы Мстиславичей, не давая хороших уделов братьям, то последние сказали ему: «Мы обязаны тебе повиновением, как старшему; но если ты пренебрегаешь выгодами нашего рода, подружился со Мстиславичами, своими шурьями, а нашими врагами, осажался ими около, нам на безголовье и безместье, не давая нам ничего, то мы должны заботиться о себе сами»[154]. Так Ростислав Юрьевич, видя несправедливость отца, не давшего ему удела, отступил от него и обратился к врагу его, Изяславу Мстиславичу; последний при этом случае говорит, что отец Ростислава Юрий старше их всех, но что они, младшие, не могут признать этого старшинства, ибо Юрий не исполняет своих обязанностей в отношении к ним, и что он, Изяслав, принял в таком случае старшинство на себя и клянется вполне исполнить свои отеческие обязанности[155]. Эта обязанность отца или старшего блюсти выгоды своего рода, иметь весь свой род, «яко дупло», не позволяла ему считать себя единовластным владельцем области, располагать ею по произволу: он был только совладельцем с своими сыновьями и спешил при первой возможности ввести их во владение: вот одна из причин, почему Святослав, Владимир, Ярослав спешили выделять своим сыновьям уделы; вот почему в древние периоды нашей истории не могло существовать завещания в том смысле, в каком мы его теперь принимаем; ибо при общности родовой собственности великий князь не мог ничем распоряжаться. Так, когда Мстислав Владимирович Мономашич с братом Ярополком уговорились было назначить Киев по смерти Ярополка сыну Мстислава, Всеволоду, мимо дядей его, и представляли, что на это была воля отца их Мономаха, то этой воли никто не думал уважить: обойденные дядья, сыновья мнимого завещателя, восстали против распоряжения, и кровопролитная война была следствием такой попытки.

Показав значение власти великого князя в отношении к прочим князьям, младшим членам рода, мы должны обратиться теперь к вопросу: как приобреталось великокняжеское достоинство или старшинство в роду? Ясно, что первым основным правом на старшинство было старшинство физическое; следовательно, дядя имел первенство над племянником, старший брат – над младшим, муж старшей сестры – над младшими шурьями. Изяслав говорит про Вячеслава: «А се ми есть яко отец стрый свой»[156]. Св. Борис говорит про Святополка: «То сь ми буди в отца место»[157]. Изяслав Мстиславич говорит про Всеволода Ольговича: «Всеволода есмь имел в правду брата стареишаго, занеже ми брат и зять старей мене, яко отец»[158]. Следовательно, по первому представлению о старшинстве дядя постоянно имел право пред племянником. Но теперь обратим внимание на второе представление: по смерти отца старший брат заступал его место для младших, становился отцом в отношении к ним, следовательно, его дети должны были стать братьями дядьям своим. И точно такое представление существовало при семейных княжеских отношениях, ибо мы видим, что дядья называют племянников братьями: так Юрий Долгорукий говорит племяннику своему Изяславу Мстиславичу: «се, брате, на мя еси приходил»[159]. Тот же Юрий с братом своим Вячеславом говорят полякам и венграм: «А веся с своим братом и сыном Изяславом сами ведаимы»[160]. Наконец Глеб, сын Юрия, ясно говорит Изяславу, что он для него имеет совершенно то же значение, какое и отец Юрий: «Аки мне Гюрги отец, тако мне и ты отец»[161]. Но при таком представлении необходимо рождался вопрос: старший сын старшего брата, ставшего отцом для младших братьев, делался по этому самому братом дядьям своим; но каким братом, старшим или младшим? Здесь опять два представления: по первому, основанному на физическом старшинстве, отдавали всегда преимущество дядьям пред племянниками; старший сын старшего брата был братом дядьям своим, но братом младшим; однако в пользу последнего скоро явилось другое представление: старший брат стал отцом для младших, сыновья его из племянников стали для них братьями; старший между сыновьями отца есть необходимо старший между братьями, следовательно, старший племянник старше дядей. Если Глеб Юрьевич называл своего двоюродного брата Изяслава таким же себе отцом, каким был для него сам Юрий, то на каком основании Мстислав Изяславич, старший сын этого отца, не будет для него старшим братом? Это последнее представление о старшинстве старшего племянника над дядьями явилось при самых первых столкновениях между правами Ярославовых потомков на старшинство, но встретило сильное сопротивление в общем мнении, которое было за естественное представление, основанном на физическом старшинстве дядей над племянниками; отсюда произошли страшные войны между потомками Мономаха, в продолжение которых и до самого разъединения Юго-Западной старой Руси от Северо-Восточной торжество оставалось за представлением о старшинстве дядей над племянниками. Так Мстислав Владимирович Мономашич раскаивался всю жизнь в том, что позволил Всеволоду Ольговичу, старшему сыну старшего из Святославичей, изгнать дядю Ярослава[162]. Так сын его, Изяслав, в борьбе своей с дядьями не смея задевать господствующее понятие, основывал свои права не на старшинстве старшего племянника, но на неспособности дяди; ясно говорил, как мы уже видели, что старшинство принадлежит дяде Юрию, и под конец принужден был раскаяться в своих беззаконных притязаниях и признать старшинство дяди Вячеслава. Вот слова его к последнему: «Отце, кланяютися; аче ми Бог отца моего Мстислава отъял, а ты ми еси отец, ныне кланяютися, съгрешил есмь и первое, я того ся каю; а изнова коли ми Бог дал победити и Игоря у Киева, а я есмь на том чести не положил, а потом коли у тумаша; ныне же, отце, того всего каюся пред Богом и пред тобою, еже ми, отце, того отдаси ты, то и Бог ми отдаст; ныне же, отце, осе даю ти Киев, поеди, сяди же на столе деда своего и отца своего»[163]. Но всего важнее для нас ответ Вячеслава на эти слова: в этом ответе простодушный старик смешивает различные представления о праве старшинства, причем бессознательно показывает, что племянник имеет такое же право, как и он сам. В этом ответе обнаружены семена всех раздоров, всех усобиц княжеских. Вот слова Вячеслава: «Сыну! Бог ти помози, аже на мене еси честь возложил, то аще бы ты и давно так учинил, то чи мене еси почестил, Бога еси почестил; аже дееши: ты мой еси отец, а ты мой и сын; у тебе отца нету, а у мене сына нетуть, а ты же мой сын, ты же мой брат»[164]. Здесь Вячеслав называет Изяслава сыном, как племянника; братом, как сына старшего брата Мстислава, который, следовательно, был вместе и отцом Вячеслава; наконец, отцом, ибо Изяслав, как старший сын старшего брата-отца, был старшим братом Вячеславу, а старший брат младшему – всегда в отца место.

Великий князь Владимир Святославич. Художник В.П. Верещагин

Несмотря на это, повторяю, представление о старшинстве дядей над племянниками господствовало до самых монголов или разъединения Руси; но с этого времени в Руси Северо-Восточной господство переходит к представлению о старшинстве старшего племянника над дядьями. Это господство вполне обнаруживается в записи Владимира Андреевича Донского, где он объявляет себя младшим братом племянника Василия Дмитриевича. Однако и после этого явления борьба дядей с племянниками продолжается до самого прекращения Рюриковой династии и служит главною причиною ее пресечения.

Изложив различные представления о старшинстве, существовавшие в Древней Руси, мы должны обратиться теперь к случаям, которые по тогдашним понятиям исключали из старшинства, равно как из владения родовою собственностью. Главное правило при этом было, что племянники не могут быть совладельцами со своими дядьями. Если я говорю здесь «племянники», то исключаю сыновей старшего брата, которые были не племянниками, но уже братьями дядьям своим, причем разумеются сыновья такого старшего брата, который точно по смерти отца заступал его место для младших братьев, был им в отца место; но если старший брат умирал при жизни отца и, следовательно, не заступал место отца для младших, то сыновья его были для них только племянниками и потому исключались из старшинства, равно как из владения родовою собственностью, и если получали удел, то этим обязаны были или милости дядей, или какому-нибудь другому обстоятельству. Такой участи подверглось потомство Изяслава, старшего сына Владимирова, умершего при жизни отца, потомство Владимира, старшего сына Ярославова, равно как потомство Игоря и Вячеслава Ярославичей. Этот обычай не допускать племянников в сонаследники с дядьями существовал и у народов германского племени. Так читаем у Витикинда (Annal. Sax. 11) следующее место: «Произошел спор о законах, говорили, что внуки не должны считаться наряду с сыновьями и делить с последними наследство, если отцы их умерли при жизни дедов; для этого король назначил всенародное собрание у города Стелы, где было положено рассмотреть дело чрез посредников. Но король не захотел, чтоб благородные мужи и старшины народа потерпели от того какое-нибудь оскорбление, и приказал решить дело поединком. Победила та сторона, которая внуков от умерших сыновей считала наряду с сыновьями, и подтверждено было, чтоб они делили наследство поровну с дядьями»[165].

Великий князь Мстислав Изяславич. Художник В.П. Верещагин

Второе обстоятельство, исключавшее князя из старшинства или из владения какою-нибудь областью, было насильственное лишение прав или владения, изгнание из удела; ибо северные народы смотрели на битву как на суд Божий, и, следовательно, побежденный являлся виновным в глазах всех, его поражение и изгнание считали праведным наказанием за грех, причем победитель был только исполнителем воли Божьей[166]. В наших летописях князья постоянно называют битву судом Божьим; Изяслав Мстиславич говорит: «Даже мя постигнет Володимер с семи, а с тем суд Божий вижю, и как Бог рассудит с ним; паки ли мя усрящет Гюрги, а с тем суд Божий вижю, како мя с ним Бог рассудит». Тот же Изяслав велел сказать сыну своему Мстиславу: «Се уже мы идем на суд Божий и вы нам, сыну, всегда надоби»[167]. Вот почему Василий Шуйский, желая доказать права свои на престол, говорит в окружной грамоте о своем воцарении: «Учинилися есьмя на отчине прародителей наших, на Российском Государстве царем и в. князем, егож дарова Бог прародителю нашему Рюрику, оже бе от римскаго кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего, вел. князя Александра Ярославича Невскаго, на сем Российском государстве быше прародители мои, и по сем на Суздальской удел разделишась, не отнятием и не от неволи, но по родству»[168].

Здесь ясно видно, что отнятие и неволя лишали права.

В заключение исследования о родовых отношениях между князьями Древней Руси должно упомянуть, что после, когда линии разошлись, младшие линии выбирали себе по произволу одного из старших князей в отца место, иногда совершенно из другого рода: так рязанские князья рода Святославова выбрали себе в старшие Ростислава Мстиславича Смоленского из рода Мономахова, враждебного Святославичам[169]: такие князья, в отношении к старшему, на которого они смотрели, назывались ротниками[170].

Давно уже писатели русской истории начали останавливаться на удивительных отношениях между нашими древними князьями, искать объяснений странному разделу между ними, при котором боковые линии не исключались из владения главным столом, переходившим не от отца к сыну, но к старшему в целом роду Ярослава I. В настоящее время это явление обратило на себя особенное внимание исследователей, пришедших к тому убеждению, что отношения между нашими древними князьями были чисто родовые и что постепенный переход этих родовых отношений в государственные составляет господствующее явление, около которого вращается весь интерес древней русской истории, до самого пресечения Рюриковой династии. Но при этом необходимо должен был родиться вопрос: составляет ли это явление исключительную принадлежность русской истории, не существовало ли оно и в других, ближайших к нам государствах, у других, родственных нам племен? Для решения этого вопроса обратимся сперва к истории Богемии и потом – к истории Польши.

В конце VII или в начале VIII века, по древнему чешскому преданию, имел место знаменитый суд Любуши, на котором решался спор о наследстве между двумя знатными братьями Кленовичами: на сейме было решено, чтоб оба брата пользовались отцовским имуществом сообща, без раздела; старший брат сильно сердился на это решение и настаивал, что наследство должно идти одному первородному; но на его слова отозвался голос, что нейдет чехам искать правды у немцев, что у них есть своя правда, принесенная предками. Из этого предания мы узнаем о славянском обычае, которым руководились на сеймах и который требовал, чтоб все братья пользовались сообща отцовским имуществом, без раздела; но при этом узнаем, что в то же время уже прорывался обычай новый, по которому наследство должно было идти первородному. Легко понять, что борьба этих двух обычаев должна была иметь место и в роду княжеском, и что обычай нераздельного, общего владения, как обычай древний, принесенный отцами, долго не дает места обычаю новому, чужому, хотя и необходимому для государственного блага.

История Богемии, равно как и Польши, начинает проясняться со второй половины IX века, то есть с принятия христианства. После Буривоя[171], который первым из чешских князей принял крещение, остались двое сыновей: Спитигнев и Вратислав; оба брата княжили по старинному славянскому обычаю, владели нераздельно; обоих мы видим в 895 году на имперском сейме в Регенсбурге, где оба они признают над собою верховную власть римско-германского императора. Таким образом, несмотря на то что, по преданию, чехи не хотели принимать немецких обычаев, они не могли не подчиниться германскому влиянию вследствие подчинения своих князей императору германскому; влияние такого подчинения скоро сказалось ощутительно в самих отношениях между князьями.

Понятно, что для императоров выгодно было поддерживать старый славянский обычай в отношениях между князьями, потому что общее, равноправное владение всех князей-родичей с неизбежными усобицами и безнарядьем обессиливали страну, не давали ей возможности высвободиться из-под чуждого влияния; но зато сами чешские князья, которые стремились к этому освобождению, единственное средство к успеху видели в единовластии; в изгнании и даже в истреблении родичей-совладетелей. Неизвестно, были ли сыновья у Спитигнева, но брат его Вратислав оставил по смерти своей троих сыновей – Вячеслава[172], Болеслава и Спитигнева, владевших нераздельно и одноправно, по старому обычаю; кроткий Вячеслав был верным подручником императора, давал ему ежегодно по 500 гривен серебра и по 120 волов; но второму брату, Болеславу, не нравилась эта подчиненность: он убил Вячеслава и тотчас начал действовать против Германии; 14 лет продолжалась борьба, наконец император Оттон I осилил чешского князя, и тот нашелся принужденным снова подчиниться ему.

Либуше. Художник К. Машек

Болеслав I оставил престол сыну своему Болеславу II; но блистательное правление последнего вовсе для нас не так замечательно, как правление сына его, Болеслава III Рыжего, потому что этот имел двоих братьев-совладельцев – Яромира и Олдриха[173]. Первым делом Болеслава было освободиться от братьев: он велел оскопить Яромира, удушить в бане Олдриха, но тот и другой успели спастись бегством. Сам Болеслав, однако, недолго был единовластителем: партия недовольных вельмож вызвала польского князя Владивоя, который явился с войском в Богемии и принудил Болеслава бежать. Владивой умер через год: чехи призвали изгнанных Болеславом Яромира и Олдриха; но Болеслав Рыжий нашел убежище и помощь у знаменитого Болеслава Храброго Польского. Какую роль играет этот Болеслав в русской истории, точно такую же играет он и в чешской: как в русской поддерживает он братоубийцу Святополка, но под видом помощи последнему хочет сам стать твердой ногой в Киеве, так точно и в Богемии поддерживает он Болеслава Рыжего, стараясь между тем сам занять его место.

Яромир не мог и думать о сопротивлении Храброму и удалился к немецкому императору Генриху II; Болеслав Рыжий сел опять на престол и начал думать о мести своим прежним врагам; испуганные кровавыми мерами Болеслава чехи обратились к польскому королю с просьбой освободить их от князя, которого он дал им против их воли. Храбрый снова явился в Богемии, теперь уже как враг Рыжего; схватив последнего, он велел ослепить его и заточить в Польшу, а сам сел на его престол, замышляя сделать красивую Прагу чешскую стольным городом своих обширных владений.

Таким образом, готово было основаться могущественное славянское государство, могшее соперничать с Германской империей[174] и высвободить западных славян от тяготевшего над ними немецкого влияния; понятно, что император не мог равнодушно смотреть на Болеславово могущество; он послал сказать польско-чешскому державцу, что если хочет мирно княжить в своей новой волости, то пусть возьмет ее в лен от империи. Болеслав отвечал приготовлениями к войне; трудно было решить, кто останется в ней победителем; но сами поляки постарались лишить своего короля Богемии. Они начали поступать с чехами, как с побежденными, позволили себе с ними всякого рода насилие; те стали сноситься со своими изгнанными князьями; и когда Яромир и Олдрих явились в Богемии с немецкими войсками, то Болеслав увидал против себя целый народ и принужден был отказаться от своей добычи.

Крещение св. Мефодием князя Буривоя и его супруги Людмилы. Художник Й. Матхаузер

«Встало одно солнце на всем небе, стал опять Яромир княжить над всею землею», – говорит старая чешская песня, и говорит неправду; солнце одно было на небе, а Яромир не один княжил в Чешской земле, подле него княжил одноправный совладелец, брат его Олдрих, «воин славный, в которого Бог вложил и мочь и крепость, в буйную голову дал разум светлый», по словам той же песни. В 1012 году Олдрих выгнал Яромира: за что – не знает ни песня, ни летопись.

Императору Конраду II не нравилось единовластие у чехов: не раз вызывал он Олдриха к себе, и когда тот наконец явился к нему, то был заточен в Регенсбург. Яромир начал опять княжить в Богемии сообща с племянником Брячиславом[175], сыном Олдриховым. Между тем император предложил своему пленнику возвратиться на родину и княжить там сообща со старшим братом; Олдрих присягнул, что уступит брату половину земли, но как скоро возвратился домой, то велел ослепить Яромира.

По смерти Олдриха единовластителем земли стал сын его Брячислав I. За удачные войны свои с поляками Брячислав слывет восстановителем чешской славы, но для нас он особенно замечателен тем, что ему приписывается полное восстановление старого славянского обычая, по которому целый род княжеский должен был сообща владеть Чешской землею, причем старший стол должен был переходить всегда к старшему в целом роду князю. Таким образом, с 1054 года, по смерти Брячислава I[176], мы видим, что в Богемии начинает владеть целый род княжеский с переходом главного стола к старшему в целом роду; то же самое явление мы видим у нас на Руси начиная с того же самого времени, то есть с 1054 года, со смерти Ярослава I.

По смерти Брячислава I великим князем, то есть старшим в роду (Dux principalis), становится старший сын его Спитигнев II; остальные Брячиславичи[177] были: Вратислав, Конрад, Яромир и Оттон. Как у нас на Руси Ярославичи, так и в Богемии Брячиславичи недолго жили в согласии: второй Брячиславич – Вратислав – должен был сначала искать убежища в Венгрии от преследования старшего брата; однако после, помирившись с последним, возвратился на родину и в 1061 году наследовал в старшинстве Спитигневу.

По смерти Вратислава II, по известному обычаю, мимо сыновей его, наследовал старшинство брат его Конрад I, но княжил только восемь месяцев: это был последний из Брячиславичей, и по смерти его, в 1092 году, выступает второе поколение, внуки Брячислава I. Так как из сыновей старшего Брячиславича – Спитигнева II – никого не было в живых, то старшинство получил Брячислав II, сын Вратислава II. Теперь во втором поколении при многочисленности двоюродных братьев рождался вопрос: как будет переходить старшинство? По старшинству ли княжеских линий, то есть сначала ко всем Вратиславичам, потом Конрадовичам и т. д., или двоюродные братья будут считаться старшинством физическим, по летам? Брячислав II, враждуя с двоюродными братьями Конрадовичами, хотел утвердить первый из означенных порядков преемства: в 1099 году он упросил императора Генриха IV утвердить старшинство за родным братом его Буривоем, а не за двоюродным Олдрихом, сыном Конрадовым, который после Брячислава был старше всех князей по летам.

Болеслав I и Святополк под Золотыми воротами в Киеве. Художник Я. Матейко

Таким образом, Буривой II получил старшинство. Олдрих Конрадович сначала не думал уступать ему своих прав; но, будучи оставлен перед битвою своими союзниками – немцами, должен был бежать из Богемии в Моравию, где Буривой оставил его княжить в покое. Олдрих не возобновлял своих покушений; но против Буривоя восстал другой князь – родич, который, по русскому обычаю, не имел никакого права на старшинство, именно Святополк Оломоуцкий (Ольмюцкий), сын Оттона – младшего сына Брячислава I.

Несмотря на то что Оттон умер, не будучи старшим в роду, Святополк вздумал изгнать Буривоя; в летописях Святополк слывет честолюбивым, храбрым, жестоким и коварным. Видя невозможность свергнуть Буривоя силой, он употребил хитрость, подослал к нему одного из своих верных слуг, который вкрался в доверие Буривоя и перессорил его со всеми сильнейшими вельможами и даже с родным братом Владиславом. Надеясь на помощь недовольных, Святополк явился с войсками в Богемии; зная свою бесправность, он вел себя так же хитро в Богемии, как бесправный Всеволод Ольгович вел себя на Руси; как Всеволод, чтоб иметь опору против Мономаховичей, прельстил лучшего из них, Изяслава Мстиславича, надеждой старшинства после себя, так точно Святополк привлек на свою сторону Буривоева брата Владислава обещанием передать ему старшинство по своей смерти.

Буривой, оставленный всеми, не мог держаться против Святополка и бежал к императору Генриху V; тот послал звать похитителя к себе на суд. Святополк не смел ослушаться; но как скоро явился к императорскому двору, то был схвачен и заточен; Буривой снова явился в Богемии, но был опять изгнан младшим братом Святополковым Оттоном, который правил страной в отсутствие старшего. Последний между тем купил у императора свободу за 10 000 гривен серебра и возвратился в отечество, но через два года пал от руки неизвестного убийцы. Войско, которое очень любило храброго Святополка, провозгласило великим князем брата его Оттона II, или Черного; но третий Вратиславич, Владислав, выставил свое право на старшинство, обещанное ему покойным Святополком; сторону Владислава держали мирное народонаселение и собственно чехи, сторону Оттона – войско и моравы; на шумном сейме в 1109 году сторона Владислава восторжествовала, и он был провозглашен великим князем.

Яромир передает власть племяннику. Художник Й. Матхаузер

В октябре 1109 года Владислав сел на столе деда и отца своего в Праге; в декабре принужден был отправиться в Регенсбург по вызову императора; а на третий день по его отъезде давно изгнанный старший брат его Буривой явился с войском пред пражскими стенами и овладел городом с помощью своих приятелей; на четвертый день Буривой в свою очередь был осажден Оттоном Черным Моравским, а чрез день явился перед Прагою и Владислав, возвратившийся с дороги при вести о вторжении Буривоя. «Отцы лили кровь детей, дети – кровь отцов, братья родные и двоюродные бились друг с другом», – говорит летописец чешский; а между тем приближался к Праге император Генрих V, чтоб рассудить усобников и судом этим утвердить власть свою над страной.

Генрих присудил старшинство Владиславу, а старого Буривоя заточил; зато, когда Генрих отправился в Рим, племянник чешского князя с тремястами всадников провожал его туда, как верховного владыку земли своей. Но чехи недолго после того жили в покое: сперва встала вражда между Владиславом и Оттоном – кончилось заточением последнего; потом завраждовал Владислав с родным братом своим Собеславом, младшим из Владиславичей, – Собеслав бежал в Польшу; наконец, в 1115 году, благодаря стараниям польского короля Болеслава Кривоустого[178], все чешские князья съехались вместе и мирно урядились. Как на Руси княжеские волости не были наследственными, не переходили от отца к сыновьям, но раздавались великим князем по ряду с братьями, на основании родового старшинства, так точно было и у чехов: старинный искатель старшинства Олдрих Конрадович и брат его Лютольд умерли, оставя малолетних сыновей; великий князь Владислав мимо последних отдал их владения брату своему Собеславу.

За примирением Владислава с младшим братом своим Собеславом последовало скоро и примирение с старшим, изгнанным Буривоем; как на Руси Изяслав Мстиславич, увидав наконец невозможность или, по крайней мере, неудобство ратовать против прав старших членов рода, призвал дядю Вячеслава в Киев и княжил его именем; так точно и Владислав призвал наконец Буривоя, уступил ему старшинство, а старик в благодарность уступил ему в пользование большую часть земель и ничего не делал без его ведома и совета. Но далее сравнение между этими двумя событиями на Руси и в Богемии провести нельзя: на Руси дядя с племянником жили в любви до конца; но в Богемии братья не ужились. Буривой принужден был опять оставить родную страну и умер изгнанником в Венгрии: причины этого последнего изгнания неизвестны. Неизвестны также причины новой вражды между Владиславом и Собеславом, вследствие которой Собеслав опять был выгнан.

Великий князь Святополк Владимирович. Художник В.П. Верещагин

Владислав умер в 1125 году; Собеслав, последний из Вратиславичей, принял старшинство, обязанный этим народной любви, которую заслужил своими прекрасными качествами. Несмотря на то, Оттон Конрадович не думал уступать ему старшинства; не надеясь найти помощь в чешском народе, Оттон обратился к немецкому императору Лотарю[179] с просьбой поддержать его права; Лотарь обрадовался случаю и, повестив, что без его позволения ни один великий князь не может быть утвержден в Богемии, потребовал Собеслава к суду; тот отвечал приготовлениями к войне. В феврале 1126 года Собеслав одержал над Лотарем блистательную победу при Кульме (Хлумец) и заставил его дать себе подтверждение старшинства; соперников не было более: виновник войны Оттон Черный пал при Кульме, сын его Оттон III бежал в Русь и оставался там во все княжение Собеслава.

Смертью Собеслава, последовавшею в 1140 году, прекратилось второе поколение Брячиславичей, и выступает третье поколение – правнуки Брячислава I. Между тем усобицы в роде княжеском произвели уже вредные следствия, а именно – ослабление власти великого князя и усиление могущества вельмож. Тяжко было для последних твердое правление Собеслава, и по смерти его они решились выбрать князя, которого бы слабый характер мог ручаться за безнаказанное своеволие с их стороны.

Вследствие этого мимо старших внуков Вратиславовых, сыновей Буривоя, сейм провозгласил великим князем Владислава II, сына Владислава I. Но вельможи скоро увидали, что жестоко ошиблись в своем выборе: Владислав сначала казался человеком легкомысленным, имевшим в виду одни удовольствия; но совсем другим человеком явился он, когда вступил на престол; он не нарушил ничьих прав, но не уступил никому и своих, не подчинился ничьему влиянию. Обманутые в своих ожиданиях, вельможи объявили, что Владислав не способен княжить, и скоро против него составился страшный союз из всех остальных членов Брячиславова рода: соединенные князья выбрали себе в старшие Конрада II, внука Конрада I чрез второго сына его, Лютольда, мимо старшей линии Конрадовичей, мимо сыновей Олдриха. Несмотря, однако, на соединенные силы князей и вельмож, несмотря на то что в кровопролитном сражении при горе Высокой Владислав был покинут большей частью своих войск, ему удалось удержаться в Праге и потом с немецкой помощью заставить врагов своих очистить Богемию.

Битва при Хлумце. Средневековая книжная миниатюра

Рассказ о событиях, последовавших за смертью Владислава II, чешские историки начинают таким же плачевным тоном, каким русский летописец начинает описывать княжение Даниила Галицкого: «Начнем же сказати бессчисленные рати, и великие труды, и частые войны, и многие крамолы, и частые восстания, и многие мятежи».

До сих пор мы видели, что, хотя порядок преемства не раз нарушался между линиями Брячиславова потомства, однако, не было еще примера, чтоб сын наследовал прямо отцу, чтоб племянник перебивал старшинство у дяди. Первый пример такого преемства мы видим по смерти Владислава II. Запутанность в родовых счетах, произведенная своеволием вельмож, неправильный выбор самого Владислава II, вражда, которую этот князь возбудил против себя во всех родичах и которая ничего не обещала хорошего для сыновей его в будущем, – все это заставляло Владислава подумать о том, как бы утвердить власть в собственном семействе и, таким образом, обезопасить его от вражды родичей.

Но, кроме этих побуждений, Владислав имел предлог, право к изменению существовавшего до сих пор порядка вещей: он не был более только великим, старшим князем между другими князьями и родичами; за услуги, оказанные им императору Фридриху I, он получил от последнего королевский титул с правом передать его своим наследникам: титул этот высвобождал Владислава из родовых отношений к прочим Брячиславичам; он не был уже более только старший между ними, он был король (Rех) над ними, сыновья его были королевичами, следовательно, единственными законными наследниками короля[180], законными владетелями нового королевства. На этом основании Владислав II решился передать свою власть и титул своему сыну Фридриху[181] мимо всех родичей; но он хорошо знал, что последние не откажутся легко от старинных притязаний и найдут в вельможах ревностных приверженцев старины; для этого, чтоб упрочить престол за сыном, Владислав прибегнул к следующему средству: он сложил с себя королевскую власть и передал ее заживо сыну своему Фридриху в 1173 году.

Владислав принял меры против родичей и вельмож; но он не принял мер против немецкого императора, которому никак не могло нравиться утверждение государственных отношений в роду чешских владельцев и новый порядок престолонаследия, необходимым следствием которого было бы прекращение усобиц и опасное для империи усиление королей чешских. Как скоро император Фридрих I узнал о богемских новостях, то немедленно отправил в Богемию приказ, чтобы оба короля, и старый и новый, явились к нему. После напрасных отговорок они отправились к императору в Ермендорф, куда прибыли и все знатнейшие бароны богемские.

Император предложил вопрос: кому после Владиславова отречения следует верховная власть в Богемии? Бароны отвечали жалобой, что Фридрих вступил на престол только по отцовской воле, а не вследствие свободного избрания государственными чинами; император присоединил сюда свое обвинение, что Владислав распорядился престолом без его согласия; вследствие этого было решено, что королевский титул опять уничтожается в Богемии, а великим князем, или герцогом, будет Собеслав II, сын Собеслава I, которому именно принадлежало старшинство по старому обычаю; Фридрих остался заложником в руках императорских, дабы приверженцы его в Богемии не вздумали противостать Собеславу, который за все это обещал приготовить вспомогательные войска для ломбардских походов императора.

Походы были неудачны: после поражения при Леньяно (в 1177 году) император начал стараться о примирении с папой Александром III. Обе главы западного христианского мира съехались в Венецию, куда явился и лишенный владения Фридрих Богемский; без сомнения, по ходатайству папы, который был во вражде с Собеславом, император опять отдал Фридриху Богемию в лен; Фридрих с помощью австрийского герцога Леопольда[182] поднялся против Собеслава; последний не думал уступать сопернику, два года держался в Богемии, наконец, нашелся принужденным искать убежища на чужбине, где скоро и умер.

Фридрих снова утвердился на престоле, но ненадолго: за уступку Богемского княжества он обещал императору большую сумму денег; чтобы уплатить ее, он наложил тяжкие подати, которые произвели всеобщее неудовольствие; этим неудовольствием воспользовался один из Конрадовичей – Конрад Оттон, овладел Прагой и провозгласил себя великим князем. Изгнанный Фридрих обратился с просьбой о помощи к императору, который и позвал Конрада Оттона вместе с чешскими панами на суд в Регенсбург. Здесь Фридрих был снова провозглашен великим князем; но тут же обнаружилась и политика императора относительно Богемии; уже было раз замечено, что как на Руси, так и в Богемии волости не были наследственны в княжеских линиях, но, при общем владении, переходили из одной линии в другую, смотря по родовым счетам или по распоряжению старшего, вследствие ряда его остальными родичами: такова была судьба и Моравии.

Но теперь императору показалось выгодным отделить Моравию от Богемии, что он и сделал, отдавши ее непосредственно от себя в лен Конраду Оттону без всякой зависимости от князя Чешского: Конрад Оттон получил при этом титул маркграфа Моравского. Следствием такой сделки была кровавая междоусобная война между моравами и чехами, кончившаяся тем, что Конрад Оттон принужден был отказаться от маркграфского титула и снова признать свою зависимость от богемского великого князя; отсутствие императора, занятого опять в Италии, способствовало Фридриху к восстановлению страны.

В 1189 году умер Фридрих, не оставив после себя сыновей; престол без сопротивления был снова занят Конрадом Оттоном, но без всякого права; он не мог занять старшего стола ни по отчине, ни по дедине, притом же оставался в живых старший в роду, дядя и ему и покойному Фридриху, Вячеслав, сын Собеслава I; вот почему, зная свое бесправье, Конрад Оттон хотел опереться на государственные чины, дал им большее значение, чем какое они имели при его предшественниках; таким образом, вследствие родовых распрей между Брячиславичами, власть княжеская все более и более никла в Богемии, все более и более правление этой страны принимало характер избирательный. Но, с другой стороны, это же самое обстоятельство необходимо вело к прекращению родовых счетов, родовых отношений, потому что на них не обращалось более внимания.

Конрад Оттон умер в 1191 году, при осаде Неаполя, куда он сопровождал нового императора, Генриха VI. По смерти его, по всем старинным правам вступил на старший стол Вячеслав II Собеславич; но старина была уже давно нарушена, и потому против Вячеслава вооружился племянник его, Пршемысл-Оттокар Владиславич[183], брат покойного Фридриха, купив за 6000 марок серебра согласие императора; но когда Пршемысл не выплатил всей означенной суммы и вошел в тайные сношения с врагом Гогенштауфенов Генрихом Львом, герцогом Саксонским, то император за неимением другого соискателя отдал Богемию в лен младшему двоюродному брату Оттокарову – Генриху-Брячиславу, епископу Пражскому. Пршемысл-Оттокар, оставленный панами, принужден был покинуть Богемию; но когда великий князь-епископ скоро после того умер, возвратился на родину и снова был провозглашен великим князем.

Здесь оканчивается в чешской истории период родовых княжеских отношений и родовых усобиц; мы видели, какие чуждые влияния содействовали этому окончанию: с одной стороны, усилившаяся вследствие княжеских усобиц аристократия предоставила себе право нарушать родовые счеты и выбирать князя какой ей был угоден мимо прав старшинства; с другой стороны, могущественное влияние оказал быт германский; родовой быт не мог устоять против действия этих двух сил, двух влияний, и вот король Владислав, воспользовавшись королевским титулом, спешит оставить свое новое королевство сыну мимо старших родичей; первая попытка, как обыкновенно бывает, не удалась, но уже пример был подан, и ему немедленно последовали при более благоприятных обстоятельствах.

Пржемысл Отакар I. Средневековая книжная миниатюра

Младший брат Пршемысла-Оттокара Владислав, избранный было панами в великие князья, тотчас по смерти епископа Брячислава-Генриха добровольно уступил богемский престол старшему брату, взявши взамен от него Моравию с титулом маркграфа в виде лена, следовательно, родовые отношения между братьями сменились служебными, феодальными. В то же время, по смерти императора Генриха I, в Германии возникли смуты, освободившие Богемию от тяжкого влияния императоров; искатели императорской короны должны были уступками покупать содействие чешского владетеля, и вследствие этого Пршемысл-Оттокар приобретает снова наследственный королевский титул.

Вторая уступка состояла в том, что император Фридрих II утвердил в Богемии новый закон престолонаследия, по которому по смерти Пршемысла-Оттокара королевское достоинство переходило к сыну его Вячеславу, мимо брата его Владислава, маркграфа Моравского, это было в 1216 году; в 1228 году Оттокар торжественно короновал своего сына. Новый порядок утвердился окончательно.

Обратимся теперь к Польше. Достоверная история и этой страны, точно так, как история Богемии, начинается с половины IX века, то есть с принятия христианства. Сходство начальной истории обеих стран простирается далее: как в Богемии, так и в Польше видим зависимость в церковном отношении от Рима, в политическом от римско-германского императора; как в Богемии, так и в Польше видим родовые отношения между князьями, вследствие чего видим сначала, что старшие стремятся насильственным образом освободить себя от младших, которых притязания несовместны были с выгодами государства.

Болеслав I Храбрый, второй из христианских князей Польши, начал свое княжение тем, что выгнал троих родных братьев и ослепил двоих родственников, сын Болеслава Мечислав II начал свое правление точно таким же образом – изгнанием брата Мечислав оставил престол малолетнему сыну Казимиру, под опекою вдовы своей Риксы, урожденной принцессы Пфальцской; Рикса не могла возвратить княжеской власти того значения, какое имела она при Болеславе Храбром и которое начало ослабевать при Мечиславе; вельможи изгнали Риксу и захватили в свои руки опеку над молодым Казимиром по неимению других членов княжеского рода.

Здесь мы видим начало того значения, с каким польские вельможи являются во всей последующей истории своей страны. Когда Казимир вырос и вельможи стали бояться, чтоб он, взявши власть в руки, не отмстил им за мать и вообще не ослабил бы уже приобретенного ими значения, то они выгнали и его. Польша увидала в челе своем олигархию, сильнейшие роды изгнали слабейшие или подчинили их себе, но не могли ужиться между собой в мире и усобицами своими произвели анархию, которая начала грозить Польше совершенной гибелью. Воспользовавшись беспомощным состоянием Польши, чешский князь Брячислав I напал на нее и брал города и целые области без сопротивления.

Но это усиление чехов на счет Польши спасло последнюю: политика германских императоров не могла допустить усиление одного славянского государства на счет других; ей нужно было разделение и вражда между ними, а потому император Генрих III объявил войну Брячиславу и принял в свое покровительство Казимира. Последний с немецким отрядом вошел в Польшу и с радостию был принят теми из ее жителей, которые были утомлены смутами анархии и жаждали восстановления порядка. Порядок был восстановлен, благодаря особенно помощи, какую оказал Казимиру русский князь Ярослав I. Казимир Восстановитель (restaurator) оставил престол сыну своему, Болеславу II Смелому, который умел осилить всех внешних врагов Польши, но не мог удержаться против внутренних; его обвинили в намерении отомстить тем, которые изгнали его отца и бабку, вследствие чего Болеслав был сам изгнан и умер на чужбине; престол получил младший брат его, Владислав Герман.

До сих пор мы не видали еще усобиц между польскими князьями: они начались еще при жизни слабого Владислава Германа, между двумя сыновьями его, Болеславом III Кривоустым и Збигневом; отец смотрел на них как на равноправных, разделил им поровну волости, несмотря на то что Збигнев был незаконнорожденный. По смерти Владислава Германа старшинство получил Болеслав III, хотя Збигнев был старше его летами; это обстоятельство заставило последнего смотреть на брата как на похитителя и враждовать против него; о незаконности Збигнева не могло быть речи, потому что во всех других отношениях он был сравнен с законным сыном; вражда кончилась ослеплением Збигнева, а вероятно, даже и насильственной смертью. То же явление повторилось после смерти Болеслава III, от которого остались пять сыновей; все они стали владеть по-славянски; старший в роду сидел на главном столе – в Кракове, меньшие братья имели свои волости и находились к старшему только в родовых отношениях.

Легко понять, какие следствия для Польши должно было иметь столь позднее начало родовых отношений между князьями, когда столько уже времени имело место единовластие и значение вельмож успело так усилиться; если даже единовластные князья не могли с успехом бороться против последнего, то ясно, как должна будет ослабеть власть княжеская при разделении и как выгодно будет для вельмож поддерживать это разделение, какие права приобретут они для себя при возможности выбора из многих князей.

Почти веком позже (1139), чем на Руси и в Богемии, начались в Польше родовые отношения между князьями. Владислав II, старший между Болеславичами, был сам человек кроткий и миролюбивый, но не такова была жена его Агнесса, дочь Леопольда, герцога Австрийского[184]. Немецкой принцессе казались дикими родовые отношения между князьями; ее гордость оскорблялась тем, что муж ее считался только старшим между братьями; она называла его полукнязем и полумужчиной за то, что он терпел подле себя столько равноправных князей.

Владислав поддался увещаниям и насмешкам жены; он начал требовать дани с братниных волостей, забирать их города и обнаруживал намерения совершенно изгнать братьев из Польши. Но шляхта и прелаты встали за последних; гнезинский архиепископ в самом лагере Владислава отлучил его от церкви вместе с женой; Владислав принужден был бежать в Германию; старшинство принял второй после него брат, Болеслав IV Кудрявый. Изгнанник Владислав умер в Германии; но три сына его, Болеслав, Мечислав и Конрад, вероятно, по настоянию императора возвратились в отечество и получили Силезию. По смерти Болеслава IV Кудрявого старшинство перешло к брату его, третьему Болеславичу – Мечиславу III; но Мечислав скоро возбудил против себя негодование вельмож, которые, изгнав его, провозгласили великим князем последнего, самого младшего из Болеславичей, Казимира Справедливого (четвертый Болеславич, Генрих, умер прежде).

Владислав II. Художник А. Лессер

По смерти Казимира Справедливого рождался любопытный вопрос: кому должно достаться старшинство, потому что был жив еще один из Болеславичей, прежде лишенный старшинства, Мечислав Старый. Мечиславу нельзя было надеяться на вторичное получение старшинства: прежнее нерасположение к нему было еще живо в вельможах, которым, сверх того, было гораздо выгоднее иметь князем несовершеннолетнего племянника, чем старого дядю; и вот прелаты и вельможи, собранные в Кракове, решили передать этот стол Лешку, малолетнему сыну Казимира Справедливого, мимо дяди Мечислава, мимо старших двоюродных братьев – Владиславичей – и сына Болеслава Кудрявого.

Мечислав не думал, однако, отказываться от своих притязаний; не успевши добыть Кракова оружием, он прибегнул к переговорам, убеждениям и успел наконец склонить вдову Казимира и сына ее к уступке ему старшинства; им показалось выгоднее отказаться на время от Кракова и потом получить его по праву родового княжеского преемства, чем владеть им по милости вельмож и в зависимости от последних. Вторично получил Мечислав старшинство и Краков и вторично был изгнан, вторично успел обольстить вдову Казимирову и ее сына обещаниями, в третий раз занял Краков и удержался в нем до самой смерти, последовавшей в 1202 году.

Смертью Мечислава Старого пресеклось первое поколение Болеславичей. Краковские вельможи, опять мимо старших двоюродных братьев, отправили послов к Лешку Казимировичу звать его на старший стол, но с условием, чтоб он отдалил от себя сандомирского паладина Говорека, имевшего на него сильное влияние, – вот начало пагубных для Польши условий, предлагаемых вельможами князьям; легко понять, что при таком значении вельмож родовые отношения между князьями, родовые счеты не могли продолжаться, и место их должно было заступить избрание.

Лешек, который прежде уступил старшинство дяде для того только, чтобы избавиться зависимости от вельмож (преимущественно самого могущественного из них, паладина Краковского Николая), и теперь не хотел для Кракова согласиться на унизительное условие; он отвечал послам, что пусть вельможи выбирают себе другого князя, который способен будет согласиться на их условия. Тогда вельможи обратились к князю, имевшему более права на старшинство, чем Лешек, именно к Владиславу Ласконогому, сыну Мечиславову, и провозгласили его великим князем; но Владислав скоро вооружил против себя прелатов, которые вместе с вельможами изгнали его из Кракова и перезвали на его место опять Лешка Казимировича, на этот раз, как видно, без условий, вероятно, потому, что паладина Николая не было более в живых.

Обязанный старшинством преимущественно старанию прелатов и вероятно желая найти в духовенстве опору против влияния вельмож, Лешко, немедленно по занятии краковского стола, предал себя и свои земли в покровительство Св. Петра, обязавшись платить в Рим ежегодную подать. Духовенство поспешило отблагодарить своего доброжелателя; уже давно оно смотрело враждебно на родовые отношения между князьями; уже тотчас по смерти Казимира Справедливого епископ Краковский Фулкон защищал порядок преемства от отца к сыну против родового старшинства и успел утвердить Краков за сыном Казимировым; теперь же, когда Лешко отдал себя и потомство свое в покровительство Св. Петра, церковь Римская торжественно утвердила его наследственным князем Кракова с правом передать этот стол после себя старшему сыну своему. Так, вследствие влияния церкви, рушились родовые отношения между польскими князьями в 1210 году, а с тем вместе надолго рушилось и единство Польши.

Статья г. Соловьева «О родовых отношениях между князьями Древней Руси», как и все, писанное им, отличается несомненными достоинствами: чисто историческим тоном, отсутствием всяких предубеждений, которые, начиная уже с Карамзина, мешали и мешают понять нашу древнюю, а потому и новую историю и представляют в ней многое в ложном, неестественном виде, наконец, добросовестным собранием фактов и ясным, отчетливым изложением.

Содержание статьи г. Соловьева может быть передано в немногих словах. Ее главная задача – определить отношения между удельными князьями. Эти отношения основаны на родовом начале, т. е. начале крови, родства, во сколько оно при своей естественной шаткости может установить отношения между людьми, пока не получит юридического определения. С одной стороны, власть старшего в роду над младшими родичами почти безусловна, не ограничена; с другой – она как несознанная, неюридическая не представляет ничего твердого, постоянного и потому ничем не обеспечена. Если старший родич, великий князь не заботится об интересах младших князей или им это так покажется, – власть его исчезает, и он должен отстаивать ее силой. Кто же из князей считался старшим? Этот вопрос разрешен г. Соловьевым превосходно. Сначала старшим считался, разумеется, тот, кто был старее по рождению и летам. Дядя был старше племянника, первый сын – старше второго и т. д. Потом это понятие о старшинстве несколько изменилось. Когда отец умирал, старший его сын заступал место отца для младших своих братьев. Но он был вместе отцом для своих детей. Итак, племянники стали братьями своим дядям. Но какими? Старшими или младшими? Сперва младшими; старшинство принадлежало дядям. Но потом старший сын старшего брата, т. е. старший племянник, получал первенство над дядями на следующем основании: старший сын старшего брата – отец своим братьям, а т. к. дяди считались тоже его братьями, то он стал отцом и для них. Старшинство дядей над племянниками господствовало в древнейшей России до монголов, первенство старшего племянника – в Северо-Восточной России.

Вот содержание прекрасной статьи г. Соловьева. Этот взгляд на отношения князей у нас еще нов. На него, правда, намекали иногда, но как будто нечаянно, бессознательно, и оттого русская история через эти намеки ничего не выиграла. Заслуга г. Соловьева в том, что у него родовые отношения удельных князей поставлены на первом плане, через что им возвращено их настоящее, глубокое, решительное значение в судьбе Древней России – значение, которое эти отношения имели в жизни, но не имели в науке. Такая заслуга гораздо важнее, нежели может показаться с первого взгляда. Когда, наконец, обратится в обиходную истину, что весь древний быт России, не только частный, но и государственный (если только его можно так называть), вращался около одного родственного, кровного начала, которым первоначально более или менее живут все незавоевательные народы, мы поймем многое в русской истории, чего до сих пор не понимаем. Первые времена ее потеряют тогда таинственное, но обманчивое обаяние, которое придал им Карамзин. Теперь исследователя русской старины как-то невольно влечет в туманную даль прошедшего, и чем дальше, тем кажется она привлекательнее. Хочется узнать обстоятельно не только, что было во времена Рюрика, но даже до Рюрика. В эти отдаленные времена вглядываешься с уверенностью найти что-то необыкновенное, невиданное. Воображение рисует чудные картины, невозможное и небывалое существование, как некогда грекам чудными, райскими казались земли, о которых до них доходили одни темные слухи. Отсюда выходит и вышло со временем большое зло. Воззрение на историю потеряло историческую почву и стало совершенно отвлеченным, прикрывая себя фактами. Этот недостаток ощутителен в Карамзине. Характеры у него созданы, а не воспроизведены, события освещены неестественным светом. Оттого нет никакой возможности понять: как же все это делалось в старину, и зачем делалось? Отчего после варяжского периода наступил удельный, а потом – именно московский? Исторические деятели разных времен и эпох, как в панораме, проходят один после другого в одной хронологической, а вовсе не внутренней исторической преемственности. В этом царстве бесплотных теней все эпохи, лица, события так похожи друг на друга, что нет никакой причины не представить себе России задолго до Рюрика стройно организованной, с развитым общественным бытом и цивилизацией. Каков же был этот быт? Он неизвестен, следовательно, был, конечно, гораздо лучше, выше последующего. Это обыкновенный вывод, который делает человек, ища Эльдорадо – воплощения своих мечтаний и отвлеченных требований в действительном мире. Чем менее фактов, тем больше разгула и простора для фантазии. Наш действительный мир исполнен зла – стало быть, было или будет когда-нибудь хорошо. В ложности такого рассуждения трудно убедиться. Из него прямым путем вытекают и оптимизм, и пессимизм – оба равно ложные, потому что ищут полного воплощения идеалов в действительности: один – в будущем, другой – в прошедшем. Но пессимизм хуже оптимизма тем, что последний, по крайней мере, питает и поддерживает силы и деятельность, а первый заставляет человека сложить руки, высасывает из него все живые соки и делает его мистиком. В самом деле, может ли что-нибудь быть бесплоднее убеждения, что в мире все идет к худшему, что, развиваясь и живя, человек падает? Вы скажете: да он и не совершенствуется, не улучшается. Я согласен. Да разве непременно нужно предположить то или другое? Разве нельзя уже никак обойтись без этих двух воззрений?

История беспрерывно рождает новые вопросы и находит на каждый из них свой ответ. И вопросы, и ответы идут один за другим, не повторяясь никогда и в такой постепенности, что последующее всегда предполагает предыдущее и может только тогда возникнуть, когда предыдущее разрешено. Последовательность, целость, единство всего существующего так естественны, так в порядке вещей, что человек все может снести, кроме тупой, бессмысленной случайности, и, приняв ее за основной закон жизни, лишается силы и энергии. Оттого-то, чтобы понять историю, не должно ни на минуту сходить с почвы действительности. Верный взгляд на факты непременно даст ответ, почему за такой-то эпохой следовала такая-то, и перестановка их в самой науке сделается невозможной. Вы думаете, что древнее время было лучше, а следующее хуже: история докажет вам, что это ошибка, обман, может быть, очень добросовестный, но все же обман. Последующая эпоха в фактах представит вам самую строгую, вполне исчерпывающую критику предыдущего, даже в том, что, казалось бы, не подлежит никакому разложению и признавалось за первоначальную, непреложную, основную истину. Для этого нужно только смотреть на историю просто, без задних мыслей, что кажется очень легко, а на деле очень трудно. В статье г. Соловьева мы находим именно такой взгляд, хоть он и не высказан. Древняя Русь так мало имела в себе зачатков гражданственности, что до XIII в. и далее не только частный, но и общественный, государственный быт ее покоился на одних кровных, родственных отношениях и определялся ими. Нужно было много веков, чтобы выжиться ей из этого доисторического состояния. Одно это отнимает всякую возможность и охоту пускаться в исследование о дорюриковском периоде русской истории. Этого мало: ужасы Иоаннова царствования, период самозванцев, такой страшный, общественность времен Кошихина, реформа Петра и все такие явления в русской истории покажутся естественными и понятными, законными; а теперь они – еще необъяснимая загадка, иероглифы, к которым страшно подступиться. Мы поймем, что в Древней России даже само юридическое определение родственных отношений был важным шагом вперед. Прежде нежели они исчезли как начало, определяющее весь наш древний быт, они должны были перейти в полное сознание, так сказать, осесться, уложиться в известные формы. Местничество с его техническим языком появилось оттого не при Ярославе, а уже гораздо позже, и в Москве обработано классически, сколько можно было в то время.

Вот все, что мы имели сказать о статье г. Соловьева. Она вполне округлена, окончена по мысли автора и потому с нашей стороны не подлежит дальнейшей критике. Некоторые недосмотры есть: например, на с. 204 говорится, что младшие обязаны были «идти всюду по первому зову старшего». Место, приведенное из Ипатьевской летописи, показывает, что это выражение не совсем точно, может быть, даже не довольно обще. Далее, там же, в числе обязанностей младших в отношении к старшим упоминается особливо обязанность первого «смотреть» на последнего. Это выражение также принято слишком буквально и не объяснено. Право старшего судить ограничивалось только «разбором споров между младшими». На с. 215 сказано, что князья, выбравшие себе старшего, назывались в отношении к нему ротниками, а из цитаты этого не видно. Можно толковать, что под ротниками здесь разумелись князья, но толкование будет произвольно. Впрочем, эти недосмотры очень неважны и почти не заслуживают упоминания.

Одно позволим мы себе высказать не в виде требования, а только в виде желания: мы желали бы видеть в статье г. Соловьева не одно изложение фактов, а найти и их объяснение. Такое объяснение не только возвысило бы достоинство и без того прекрасной статьи, но даже, как мы думаем, способствовало бы во многом и самым исследованиям автора; некоторые факты осветились бы с другой стороны, а вместе с тем, быть может, иначе были бы и изложены. Г-н Соловьев подробно излагает все факты, в которых выразилось отношение старших и младших князей между собою, но начала, из которого проистекли эти факты, не определяет. А когда речь идет об отношениях, начало едва ли не всегда первое, главное. Были ли эти отношения строго определенные, юридические или нет? Автор об этом не говорит. Именно потому, приступая к прошедшему с настоящими понятиями, мы идем от предположения, что эти отношения были юридические, хотя и основанные на началах кровных, родственных. Как же странно читать следующее место в статье: «Старший в роду до тех только пор сохранял неограниченную власть, пока сам свято исполнял свои отеческие обязанности, то есть пока не отделял своих интересов от интересов целого рода, пока не переставал смотреть на каждого младшего как на собственного сына, не делая никакого различия между ближними и отдаленными родичами, сохраняя между ними строгую справедливость. Как же скоро старший в роду пренебрегал своими отеческими обязанностями, как скоро предпочитал собственные выгоды или выгоды детей своих интересам целого рода, то он терял свое значение старшего, отца; все его права, равно как обязанности младших к нему, рушились, его власть заменялась или общим родовым советом, или в случае разногласия князей каждый из них действовал, защищал свои права, как умел и как мог».

Итак, юридических понятий и отношений мы прежде не имели. Никто не судил и не разбирал старших и младших в роду, никто не произносил против великого князя приговора, лишавшего его значения отца. Следовательно, не было и никаких ручательств, что отношения были всегда таковы, как представляет их автор статьи, ибо от произвола зависело, признать их или не признать. Так и было. Отношения были в самом деле чрезвычайно произвольны, весьма часто случайны, но и предлогом к ним точно служили большей частью отношения кровные, родственные, потому что о других отношениях не было и понятия.

Заключение мира и договора о союзе между двумя русскими князьями. Радзивилловская летопись

Если бы г. Соловьев обратил внимание на это важное обстоятельство в истории Древней России, именно на это почти совершенное отсутствие юридического элемента, он не сказал бы (на с. 215), что отнятие и неволя лишали князей права на том основании, что битва, по нашим древним понятиям, считалась за суд Божий. Вопросы, которые решались войнами, были тогда, как и теперь, так важны, риск так велик, а способ решения так случаен, что человек необходимо должен был убедиться в направлении такого рода дел Божескою силою; но, утешая себя мыслью, что битва – суд Божий, человек никогда не мог подавить в себе мысли, что, хотя и побежденный, он прав, и всегда снова отдавал дело на перевершение того же суда Божия, т. е. войны, как скоро представлялся к тому удобный случай. Следовательно, нельзя сказать, что война могла лишить князя права; она только на время или навсегда отнимала у него возможность осуществить свои требования. Бесспорно, в тогдашних войнах еще несравненно менее было юридических элементов, чем даже теперь. Войны князей в период уделов могут служить лучшим доказательством справедливости наших слов.

Точно так же автор не объяснил основного начала родовых отношений и различных положений, из них проистекавших, равно как и тех изменений, которые со временем произошли в этих отношениях. Нам кажется, что через те и другие проходит одна мысль, которая связывает их в одно целое, объясняет переход удельной России в московскую и таким образом дает единство древней русской истории. Эта мысль или движущее начало есть постепенное вытеснение рода семьей. Как известно, род от семьи существенно тем отличается, что в нем, т. е. в роду, счет идет от родоначальника. Кто по рождению к нему ближе, тот и старше. Поэтому род может обнимать бесчисленное число членов, связанных между собою родством, и в нем дяди имеют всегда преимущество перед племянниками. Напротив, в семье, которая ведет свой счет от отца и обнимает одних нисходящих родственников, число последних необходимо менее сравнительно с родом; первенство принадлежит сыновьям, а не дядям, нисходящим, а не боковым. В этом заключается и причина, почему семья есть то начало, которое становится всегда в противоположность с родом, отрицает и разлагает его по естественному закону распадения кровного союза и заменения его мало-помалу гражданским, юридическим: и у нас семья вытеснила наконец род, как семья, в свою очередь, была впоследствии вытеснена лицом. Враждебное отношение рода и семьи появляется у нас очень рано, и их борьба с большим и большим преимуществом семьи наполняет собою весь период уделов. Такой взгляд, сколько мы понимаем, не только не противоречит основным началам г. Соловьева, но, напротив, дополняет их. Понятным становится, почему вымышлено было старшинство старшего племянника над дядями; почему племянники не могли быть совладельцами с дядями (с. 212); почему старшие племянники не считались братьями своим дядям, если отец их умер еще при жизни своего отца, а их деда. Наконец, само избрание князя «в отца место» из чужого рода – факт позднейший – объясняется весьма просто совершенным упадком родового начала, много раз побежденного семьей. Род обратился как бы в союз гражданский, но еще проникнутый прежними родовыми понятиями.

В заключение пожелаем, чтобы в нашей исторической литературе появлялось побольше таких статей, какова разобранная нами. Если это желание скоро исполнится – придет время настоящего понимания русской истории.

В наше время русская история становится предметом общего любопытства и деятельного изучения. Прежде она была доступна одним избранным, на которых потому и смотрели с каким-то удивлением, переходящим в благоговение. Теперь все образованные люди интересуются русской историей; не только у нас, даже в Европе многие ею занимаются. Объяснять причины этого нового, весьма недавнего явления мы считаем излишним. Россия Петра Великого, Россия Екатерины II, Россия XIX в. объясняют его достаточно. Прибавим, что все некогда обширные и сильные государства, основанные славянами, пали. Одна Россия, государство тоже славянское, создалась так крепко и прочно, что вынесла все внешние и внутренние бури и из каждой выходила как будто с новыми силами. Ее судьба – совсем особенная, исключительная в славянском мире, отчасти истребленном, отчасти порабощенном и угнетенном в прочих его отраслях. Это делает ее явлением совершенно новым, небывалым в истории. Один поверхностный взгляд на быт Древней России, еще не заслоненный от неопытного взгляда европейскими формами, совершенно убеждает в этой мысли.

Удивительное дело! На одном материке, разделенные несколькими народами, Европа и Россия прожили много веков, чуждаясь друг друга, как будто умышленно избегая всякого соприкосновения.

Европа о нас ничего не знала и знать не хотела; мы ничего не хотели знать о Европе. Были встречи, но редкие, какие-то официальные, недоверчивые, слишком натянутые, чтобы произвести действительное сближение. Еще и теперь, когда многое переменилось, Европа больше знает какие-нибудь Карибские острова, чем Россию. Есть что-то странное, загадочное в этом факте.

В истории – ни одной черты сходной и много противоположных. В Европе дружинное начало создает феодальные государства; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношение между феодальной и удельной системой – как товарищества к семье. В Европе сословия – у нас нет сословий; в Европе аристократия – у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие – у нас одинаковое устройство городов и сел и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство – у нас нет рыцарства; там церковь, облеченная светской властью в борьбе с государством, – здесь церковь, не имеющая никакой светской власти и в мирском отношении зависимая от государства; там множество монашеских орденов – у нас один монашеский орден, и тот основан не в России; в Европе отрицание католицизма, протестантизм – в России не было протестантизма; у нас местничество – Европа ничего не знает о местничестве; там сначала нет общинного быта, потом он создается – здесь сначала быт, потом он падает; там женщины мало-помалу выходят из-под строгой власти мужчин – здесь женщины, сначала почти равные мужчинам, потом ведут жизнь восточных женщин; в России в исходе XVI в. сельские жители прикрепляются к земле – в Европе после основания государств не было такого явления.

Как понятно удивление первого, который заметил это глубокое, совершенное различие! Точно он мог забыть из-за него человеческое единство всех племен и народов! Подвиг Петра мог представиться ему нарушением неотъемлемых прав народа на самобытность. Нам теперь это и странно, и смешно; но не станем укорять первого за ложный взгляд: соблазн был слишком велик.

С XVIII в. наше отчуждение, холодность к Европе вдруг совершенно исчезают и заменяются тесной связью, глубокой симпатией. Так же ревностно принялись мы отказываться от своего и принимать чужое, европейское, как прежде отказывались от чужого и держались своего. Наших старинных обычаев, природного языка, самого имени мы стали стыдиться. Близорукие видели в этом отступничестве какое-то непростительное легкомыслие, невыполнимое желание переменить свою национальность на чужую. Дальше они ничего не видели. Староверы пятнали его преступлением. В самом деле, то было странное время! То был какой-то безумный фантастический маскарад. Каждый жадно выбирал роль, надевал костюм и простодушно верил, что переродился, принимая обман за действительность. Кто не переоделся – на того смотрели с презрением. Никогда самообольщение не доводило до такой слепоты.

Теперь это время прошло. Мы можем судить его беспристрастно. Оно было вызвано горячим, искренним, но бессознательным стремлением выйти из положения, в котором стало как-то тесно и неловко. Но когда мы стали выходить из этого положения, которого не понимали, в другое, которого тоже не понимали, руководствуясь одним темным чувством, оказалось, что мы чуть-чуть не дети. Мы обнаружили много сил, ума, благородства, много очень хорошего, но в таких юридических формах, как будто мы только что начинали жить.

Что же делали до XVIII в.?

Новейшие исследователи доказывают, что славяне в Европе – исконные жители, переселившиеся сюда по крайней мере не позже германского племени, и нельзя сказать, когда – так давно. Но оставим их. Возьмем почти несомненно достоверную историю России с прибытия к нам иноземной дружины с Севера в половине IX в. Что делали мы с половины IX до XVIII в. – целые восемь с половиной веков? Вовсе не жили? Это неправда. Факты противоречат этому. Наша история представляет постепенное изменение формы, а не повторение их; след‹овательно›, в ней было развитие, не так, как на Востоке, где с самого начала до сих пор все повторяется почти одно и то же, а если по временам и появлялось что-нибудь новое, то замирало или развивалось на европейский почин. В этом смысле мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит повторяться и бесчисленное число веков стоять на одной точке. В чем же состояло наше развитие до XVIII в.? Какой смысл его? Какое движущее начало? Вот тайна, до сих пор еще никем не разгаданная! Множество «взглядов на русскую историю» брошено, множество «теорий русской истории» построено, а разрешение этих вопросов все-таки не подвинулось ни на шаг вперед. На древнюю русскую историю смотрели с точки зрения истории всех возможных восточных и западных, северных и южных народов, и никто ее не понял, потому что она в самом деле не похожа ни на какую другую историю. Наконец, к теориям и взглядам все охладели и потеряли доверие. В них видели повторение прежних, неудачных попыток. Некоторые записные ученые пошли дальше. Они объявили, что теория русской истории – другими словами, русская история как наука – невозможна, даже не нужна, даже вредна, что должно изучать и изучать одни факты. Исторически они были правы. Они сказали это, когда являлись теории и взгляды, одни других несообразнее, страннее, а фактов почти никто не знал. Но ошибка их состояла в том, что, когда это время прошло, они все продолжали твердить одно и то же.

Юрьев день. Художник С.В. Иванов

Большая ошибка! Во-первых, однажды возникший вопрос рано или поздно непременно должен быть разрешен; это его неотъемлемое право. Отложить его разрешение на время можно, иногда должно; не признавать его, отвергать – значит стоять ниже вопроса. Во-вторых, в противоположении фактов теории взгляду скрывается важное заблуждение. Взгляд, теория непременно предполагают фактическое знание предмета. Без последнего невозможны первые. Как строить теорию о предмете, которого мы вовсе не знаем? Но и, наоборот, фактическое изучение невозможно без взгляда, без теории. Одно необходимо переходит в другое. Сухое знание всех фактов недостижимо по их бесконечному множеству; сверх того, оно совершенно бесполезно, ибо не дает ровно ничего, в сущности, ни на йоту не прибавляет к нашему знанию. Взгляд, теория определяют важность фактов, придают им жизнь и смысл, мешают запутаться в их бесконечном лабиринте – словом, только с их помощью можно воссоздать историю, как она была.

В доказательство ссылаемся на последнее время нашей историко-литературной деятельности. Те, которые всего больше восставали против взглядов и теорий, уступили непреложному закону мышления и бессознательно строили теории русской истории – правда, не очень удачные, но строили. (Может быть, и сознательно; мы, однако, не хотим подозревать их в недобросовестном стремлении ввести монополию в науку русской истории.) Во множестве источники везде и всегда имеют свою безотносительную важность и пользу, но не обогащают историческую литературу, составляя в то же время одно из ее существенных, необходимых условий. Собственно ученое обрабатывание русской истории представляет самую жалкую картину. За исключением весьма немногих статей и исследований, которые можно пересчитать по пальцам – так их немного, все прочее служит блистательным доказательством, как неблагоприятно действует на науку отсутствие всякого направления, всякой общей мысли. Писано, если хотите, довольно, даже гораздо больше, нежели нужно, чтобы не привести ни к каким результатам. Но все исследования поражают какой-то бесцветностью, бесхарактерностью, случайностью выбора. Вопросы существенные, важные оставлены в стороне; мелочи поглотили все внимание разыскателей. Между отдельными исследованиями никакого единства, так что из всех их вместе ничего не следует, тогда как они должны бы дополнять и пояснять друг друга. Отсюда – никакого доверия к сочинениям по русской истории. Для всех, кто ею занимается, сделалось общим местом не читать их, а изучать одни источники. Хуже нельзя отозваться об исторической литературе. В других охладел всякий интерес к предмету, чего он сам по себе, без сомнения, не заслуживает.

Итак, чтобы понять тайный смысл нашей истории, чтобы оживить нашу историческую литературу, необходимы взгляд, теория. Они должны представить русскую историю как развивающийся организм, живое целое, проникнутое одним духом, одними началами. Явления ее должны быть поняты как различные выражения этих начал, необходимо связанные между собою, необходимо вытекающие одно из другого.

I

Где ключ к правильному взгляду на русскую историю?

Ответ простой. Не в возможном отвлеченном мышлении, не в почти бесплодном сравнении с историей других народов, а в нас самих, в нашем внутреннем быте.

Многие не без основания думают, что образ жизни, привычки, понятия крестьян сохранили очень много от Древней Руси. Их общественный быт нисколько не похож на общественный быт образованных классов. Посмотрите же, как крестьяне понимают свои отношения между собою и другими. Помещика и всякого начальника они называют отцом, себя – его детьми. В деревне старшие летами зовут младших робятами, молодками, младшие старших – дядями, дедами, тетками, бабками, равные – братьями, сестрами. Словом, все отношения между неродственниками сознаются под формами родства или под формами, прямо из него вытекающими, и необходимо с ним связанного, кровного, возрастом и летами определенного старшинства или меньшинства. Бесспорно, в устах народа эта терминология с каждым годом или исчезает, или становится более и более бессмысленным звуком. Но заметим, что она не введена насильственно, а сложилась сама собою в незапамятные времена. Ее источник – прежний взгляд русского человека на свои отношения к другим. Отсюда мы в полном праве заключить, что когда-то эти термины, наверное, не были только фразами, но заключали в себе полный, определенный, живой смысл, что когда-то все и неродственные отношения действительно определялись у нас по типу родственных, по началам кровного старшинства или меньшинства. А это неизбежно приводит нас к другому заключению, что в древнейшие времена русские славяне имели исключительно родственный, на одних кровных началах и отношениях основанный быт; что в эти времена о других отношениях они не имели никакого понятия, и потому, когда они проявились, подвели и их под те же родственные, кровные отношения.

Выражаясь как можно проще, мы скажем, что у русских славян был, следовательно, первоначально один чисто семейный, родственный быт, без всякой примеси; что русско-славянское племя образовалось в древнейшие времена исключительно одним путем нарождения. Это совершенно согласно и с первыми историческими известиями.

Торг в стране восточных славян. Художник С.В. Иванов

Есть большое вероятие, что точно такой же исключительно семейный, родственный быт имели первоначально и все прочие славяне; но историческая судьба их и наша была неодинакова. Последние в разные времена смешались с другими народами или подпали под их власть. Оттого их исключительно родственный, семейственный быт должен был насильственно прерваться, может быть, слишком рано для их дальнейшего исторического действования и даже для самого их существования.

Другие обстоятельства сопровождали наше развитие. Никогда иноплеменные завоеватели не селились между нами и потому не могли придать нашей истории свой национальный характер. Много народов прошло через Русь. Торговый путь и восточные монеты, находимые в России, указывают на беспрестанные сношения с иностранцами. Были и завоевания: авары, хазары, какие-то северные выходцы, кажется норманны, и татары попеременно покоряли русских славян, опустошали их земли и собирали тяжкую дань. Но все эти приязненные и неприязненные столкновения с иноплеменниками не имели и не могли иметь в самой малой степени тех последствий для нашей последующей истории, какие имело в других землях поселение завоевателей у туземцев и смешение их между собою. Кто знает, как необразованный славянин неохотно поддается чужому влиянию, как он везде и всегда остается при своих нравах и обычаях, даже одиноко и надолго заброшенный между иностранцами, тот поймет, что торговые сношения русских славян с иностранцами, как бы они часты и продолжительны ни были, не могли нисколько изменить внутреннего, домашнего и общественного быта первых. Несколько слов и названий предметов, им неизвестных, – вот все, что могли им передать чужеземцы. Тем не менее могли изменить их быт толпы варваров, мгновенно появлявшиеся и мгновенно исчезавшие. Авары никогда не смешивались с русскими славянами и обращались с ними слишком жестоко, чтобы последние когда-либо могли забыть свое различие с ними. Потом авары исчезли до единого. Хазары брали одну дань; тем и ограничивалось их владычество. Татары господствовали над ними издалека. Им нужны были подушная и покорность. Влияние их на наш внутренний быт ограничилось посылкою в Россию сборщиков податей – и то только сначала, вмешательством в распри удельных князей и несколькими, еще весьма сомнительными, неудачными попытками обратить нас к исламу. Впрочем, роль фанатических пропагандистов так мало шла к монголам, равнодушным покровителям всех возможных религий, что они ее скоро оставили, если когда-нибудь и принимали на себя. Не только они не поселились у нас на правах завоевателей: они даже не ставили у нас своих ханов, а сажали русских же князей, которые никогда искренно не держали их стороны, кланялись им, пока было нужно и выгодно, и воспользовались их покровительством, чтобы усилиться и свергнуть их же иго. И монгольское влияние ограничилось несколькими словами, вошедшими в наш словарь; может быть, и даже вероятно, несколькими обычаями, не совсем для нас лестными, каковы пытка, кнут, правеж; но эти обычаи, без всякого сомнения, заимствованы, а не навязаны, и заимствованы больше вследствие тогдашнего быта Руси, чем вследствие сношений с татарами. И без них они бы, конечно, образовались, только под другими формами и названиями. Одни северные выходцы, варяги, составляют как будто исключение. Сначала они покоряют севернорусских славян и ограничиваются, подобно другим, данью. Но потом, призванные несколькими союзными русско-славянскими и финскими племенами, они дружиной поселяются между ними, из призванных властителей становятся завоевателями, покоряют все племена, им еще не подвластные, ставят в их городах своих правителей и основывают обширное, как кажется, феодальное государство. Но замечательное явление! Тогда как в других землях они надолго придают свой характер быту страны, ими покоренной, у нас, напротив, они скоро подчиняются влиянию туземного элемента и, наконец, совершенно в нем исчезают, завещав нам надолго мысль о государственном единстве всей Русской земли, дружинное начало и систему областного правления. Впрочем, и эти следы северной дружины так переродились на русской почве, так прониклись национальным элементом, что в них почти невозможно узнать их неславянский первообраз. Не станем здесь исследовать, как и почему это сделалось. Для нас самый факт важен, а он несомненен. А между тем варяги – единственные, принесшие к нам какие-то чуждые элементы. Считаем излишним упоминать о других племенах, как напр., финских, которые или исчезли, или вполне подчинились господству или влиянию русско-славянского элемента.

Итак, посторонние начала никогда не были насильственно вносимы в жизнь русских славян. Единственные, которым можно бы приписать это, варяги, утонули и распустились в славянском элементе. Посторонние влияния были – это несомненно. Но они не были вынужденные, извне налагаемые, а естественные, свободно принимаемые. Вряд ли они были сильны; во всяком случае, они не могли нам дать не национального, искусственного развития. Таким образом, история вполне предоставила нас одним нашим собственным силам. Это еще более справедливо, если мы вспомним, что мы не сидели на плечах у другого народа, который, будучи просвещеннее нас, мог бы сообщить нам, даже против нашей воли, плоды своей высшей цивилизации. На своей почве мы не имели предшественников, а если и имели, то таких, от которых нам нечего было заимствовать.

Итак, мы жили сами собой, развиваясь из самих себя. Отсюда следует необходимое заключение: если наш быт, исключительно семейственный, родственный, изменялся без решительного постороннего влияния, след., свободно, сам собой, то и смысла этих изменений должно искать в началах того же семейственного быта, а не в чем-либо другом; другими словами, наша древняя, внутренняя история была постепенным развитием исключительно кровного, родственного быта.

Но по какому закону он развивался? На это отвечает нам новая история с появления христианства. Христианство открыло в человеке и глубоко развило в нем внутренний, невидимый, духовный мир. Древнее человечество, подавленное природой или художественно, но бессознательно с нею уравновешенное, как бы примиренное, или погруженное в одну практическую, государственную деятельность, имело о нем какое-то темное предчувствие, но не знало его. Христианство нашло его и поставило бесконечно высоко над внешним, материальным миром. Последний обречен был ему на служение. Оттого с появления христианства внутренний мир стремится к неограниченному господству над событиями и действиями. Духовные силы человека, его стремления, надежды, требования, упования, которые прежде были глубоко затаены и не могли высказываться, христианством были сильно возбуждены и стали порываться к полному, безусловному осуществлению. Характер истории должен был совершенно измениться.

Когда внутренний духовный мир получил такое господство над внешним материальным миром, тогда и человеческая личность должна была получить великое, святое значение, которого прежде не имела. В древности о человеке, помимо определений каст, сословий, национальностей и гражданства, не имели никакого понятия. Даже древние религии, исключительно местные, национальные, брали под свое покровительство только известные племена, известные гражданства; других они знать не хотели или преследовали. Словом, в древности человек как человек ничего не значил.

Призвание князя – встреча князя с дружиной, старшинами и народом славянского города. IX век. Художник А.Д. Кившенко

Христианство во имя внутреннего, духовного мира отрицает все видимые, материальные, условные, следовательно, несущественные, ничтожные различия между людьми. Все народы и племена, все касты и сословия, всех – и свободных, и несвободных – оно равно призывает к спасению, всех равно называет по духу чадами Божиими, всем обещает и дает равное участие в благах небесных. Первые христианские общины представляют пеструю смесь разноплеменных и разносословных людей, уравненных и соединенных истиной, жаждой приобщиться к одной небесной, духовной жизни.

Так впервые возникла в христианстве мысль о бесконечном, безусловном достоинстве человека и человеческой личности. Человек – живой сосуд духовного мира и его святыни; если не в действительности, то в возможности он представитель Бога на земле, возлюбленный сын Божий, для которого сам Спаситель мира сошел на землю, пролил святую кровь Свою и умер на кресте. Такой совершенно новый взгляд на человека должен был вывести его из ничтожества, освободить из-под ига природы и внешнего мира, который случайно или давал ему значение, или ставил наравне с бессловесными, ниже их. Из определяемого человек стал определяющим, из раба природы и обстоятельств – господином их. Теперь, через истину, он стал первое и главное.

Христианское начало безусловного достоинства человека и личности вместе с христианством рано или поздно должно было перейти и в мир гражданский. Оттого признание этого достоинства, возможное нравственное и умственное развитие человека сделались лозунгами всей новой истории, главными точками или центрами, около которых она вертится. Правда, много скорбного встречаем мы на пути, уже пройденном; много скорбного еще предстоит. К благородным, великодушным порывам и стремлениям, к чистым побуждениям нередко примешивались низкие и мелочные страсти, плачевные заблуждения, добровольные и недобровольные ошибки, невежество и бессознательность. Но кто понимает историю, кто умеет читать ее спутанные, часто горькие страницы, для того есть отрада в великой цели и в постепенном, хотя и медленном ее достижении. Так, для всех народов нового христианского мира – одна цель: безусловное признание достоинства человека, лица и всестороннее его развитие. Только все идут к ней разными путями, бесконечно разнообразными, как сама природа и исторические условия народов.

Германские племена, передовые дружины нового мира выступили первые. Их частые, вековые, неприязненные столкновения с Римом, их беспрестанные войны и далекие походы, какое-то внутреннее беспокойство и метание – признаки силы, ищущей пищи и выражения, – рано развили в них глубокое чувство личности, но под грубыми, дикими формами. Германцы жили разрозненно. Их жестокость к рабам и побежденным была неумолима; их семейные отношения были юридические. Издавна появились у них дружины – добровольные союзы, заключаемые для военной цели между храбрым, славным вождем и людьми, жаждавшими завоеваний и добычи. Начало личности положено в основание этих союзов. Предводитель не был полновластным господином дружины. Она была обязана верно служить ему, но и он обязан был делиться с ней добычей. Нарушение условий разрушало союз. С самого начала все отношения германцев запечатлены этим началом личности и выражаются в строгих юридических формах.

Перейдя на почву, где совершалось развитие Древнего мира, где сохранялись еще живые следы его и уже пронеслась проповедь Евангелия, они почувствовали всю силу христианства и высшей цивилизации. Долго благоговел варвар-германец перед именем Рима и не смел коснуться добычи, уже никем не защищаемой. Он ревностно принимал новое учение, которое высоким освящением личности так много говорило его чувству, и в то же время вбирал в себя римские элементы, наследие Древнего мира. Все это мало-помалу начало смягчать нравы германцев. Но, и смешавшись с туземцами почвы, ими завоеванной, приняв христианство, усвоив себе многое из римской жизни и быта, они сохранили глубокую печать своей национальности. Государства, ими основанные, – явление совершенно новое в истории. Они проникнуты личным началом, которое принесли с собою германцы. Всюду оно видно; везде оно на первом плане, главное, определяющее. Правда, в новооснованных государствах оно не имеет того возвышенного, безусловного значения, которое придало ему христианство. Оно еще подавлено историческими элементами, бессознательно проникнуто эгоизмом и потому выражается в условных, резко обозначенных, часто суровых и жестких формах. Оно создает множество частных союзов в одном и том же государстве. Преследуя самые различные цели, но еще не сознавая их внутреннего, конечного, органического единства, эти союзы живут друг возле друга, разобщенные или в открытой борьбе. Над этим еще не установившимся, разрозненным и враждующим миром царит церковь, храня в себе высший идеал развития. Но мало-помалу под разнообразными формами, по-видимому, не имеющими между собою ничего общего или даже противоположными, воспитывается человек. Из области религии мысль о безусловном его достоинстве постепенно переходит в мир гражданский и начинает в нем осуществляться. Тогда чисто исторические определения, в которых сначала сознавала себя личность, как излишние и ненужные падают и разрушаются, в различных государствах различно. Бесчисленные частные союзы заменяются в них одним общим союзом, цель которого – всестороннее развитие человека, воспитание и поддержание в нем нравственного достоинства. Эта цель еще недавно обозначилась. Достижение ее в будущем. Но мы видим уже начало. Совершение неминуемо.

Русско-славянские племена представляют совершенно иное явление. Спокойные, миролюбивые, они жили постоянно на своих местах. Начало личности у них не существовало. Семейственный быт и отношения не могли воспитать в русском славянине чувства особенности, сосредоточенности, которое заставляет человека проводить резкую черту между собою и другими и всегда и во всем отличать себя от других. Такое чувство рождают в неразвитом человеке беспрестанная война, частые столкновения с чужеземцами, одиночество между ними, опасности странствования. Он привык надеяться и опираться только на самого себя, быть вечно начеку, вечно настороже. Отсюда возникает в нем глубокое сознание своих сил и своей личности. Семейный быт действует противоположно. Здесь человек как-то расплывается; его силы, ничем не сосредоточенные, лишены упругости, энергии и распускаются в море близких, мирных отношений. Здесь человек убаюкивается, предается покою и нравственно дремлет. Он доверчив, слаб и беспечен, как дитя. О глубоком чувстве личности не может быть и речи. Для народов, призванных ко всемирно-историческому действию в новом мире, такое существование без начала личности невозможно. Иначе они должны бы навсегда оставаться под гнетом внешних, природных определений, жить, не живя умственно и нравственно. Ибо, когда мы говорим, что народ действует, мыслит, чувствует, мы выражаемся отвлеченно: собственно действуют, чувствуют, мыслят единицы, лица, его составляющие. Таким образом, личность, сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство, есть необходимое условие всякого духовного развития народа. Этим мы совсем не хотим сказать, что она непременно должна ставить себя в противоположность с другими личностями, враждовать с ними. Мы, напротив, думаем, что последняя цель развития – их глубокое, внутреннее примирение. Но во всяком случае, каковы бы ни были ее отношения, она непременно должна существовать и сознавать себя.

Этим определяется закон развития нашего внутреннего быта. Оно должно было состоять в постепенном образовании, появлении начала личности и, след., в постепенном отрицании исключительно кровного быта, в котором личность не могла существовать. Степени развития начала личности и совпадающие с ними степени упадка исключительно родственного быта определяют периоды и эпохи русской истории.

Так, задача истории русско-славянского племени и германских племен была различна. Последним предстояло развить историческую личность, которую они принесли с собою, в личность человеческую; нам предстояло создать личность. У нас и у них вопрос поставлен так неодинаково, что и сравнение невозможно. После мы увидим, что и мы, и они должны были выйти, и в самом деле вышли, на одну дорогу. Теперь с этой точки зрения бросим беглый взгляд на внутренний быт Древней России до Петра Великого.

II[185]

В древнейшие времена часть теперешней Европейской России была заселена кроткими и мирными русско-славянскими племенами. Сельская промышленность и торговля сырыми продуктами были главным их занятием. Эти племена состояли из больших и малых поселений, которые, в противоположность разрозненной жизни первоначальных германцев, представляют наших предков собранными вместе, жившими группами. Вглядываясь в каждое поселение, мы видим, что это – разросшаяся, размножившаяся семья, которой члены и потомки живут вместе, на одном корне. Так, все первобытное славянское население России было огромное дерево, спокойно выросшее из одного зерна; поселения и племена – его вековые ветви и отпрыски.

Внутри поселений царствует чисто семейный быт под управлением старшего рождением и летами. Его власть была семейная, родительская; подвластные ему были как будто его дети и между собой соединены родственными узами и отношениями.

Нам теперь трудно вдуматься в этот быт. Сами не подозревая, мы, когда его представляем, невольно придаем ему черты теперешнего человеческого общества, судим о нем по нашему семейному быту, проникнутому гражданственностью, которой он не знал. Его воздала природа, кровь; она его поддерживала и им управляла. Оттого совершенная юридическая неопределенность – его отличительная черта. Напрасно станем мы искать в нем власти и подчиненности, прав и сословий, собственности и администрации. Человек жил тогда совершенно под определениями природы; мысль еще не освободила его от ее ига.

Жилье восточных славян. Художник С.В. Иванов

При всей ограниченности он представляет многие прекрасные черты. Люди жили сообща, не врозь, не отчужденные, как потом; не было еще гибельного различия между моим и твоим – источника последующих бедствий и пороков; все как члены одной семьи поддерживали, защищали друг друга, и обида, нанесенная одному, касалась всех. Такой быт должен был воспитать в русских славянах семейные добродетели: кроткие, тихие нравы, доверчивость, необыкновенное добродушие и простосердечие. На рабов и чужеземцев они смотрели не с юридической, а с семейной, кровной точки зрения. Оттого было хорошо у славян заезжим чужеземцам и пленным: и на них простирались покров и благословение семейной жизни. Много трогательных обычаев вынесли наши предки из этой первоначальной жизни, обычаев, от которых развалины долго сохранялись и теперь еще отчасти сохраняются в простом народе.

Этот древнейший, чисто патриархальный быт не мог быть вечным. Не говорите в грустном раздумье: «Да, потому что все человеческое проходит». Все проходит, но не потому, что вечное круговращение, вечная смена одного другим – смысл и задача жизни. Все проходит потому, что существующее хорошее жизнь ведет еще к лучшему. В смерти – зачатки обновления и воскресения. На младенца, на юношу мы смотрим с внутренней скорбью; мы знаем, что исчезнет то непередаваемое очарование, которым исполнены его неопределенные, невысказанные черты. Но выше этой скорби ставит нас сознание, что весеннее обаяние юности сменится строгой красотой и полнотой жизни возмужалого возраста. Оно дает нам силы подавить грусть, пристально и холодно взглянуть на юность, и мы в ней самой открываем тогда причины ее несостоятельности. К тому же приводит и история.

В чисто семейном быту наших предков лежали зачатки его будущего разрушения. Он был создан природой, а не мыслью, не сознанием, которое могли бы дать ему твердость, постоянство, а вместе и определенность, ему совершенно неизвестную. Но кровные связи слишком непрочны, чтобы поддержать общественный быт. Племена, заселявшие Россию, большею частью разрозненные, иногда враждующие между собою, тоже произошли от одной семьи, но почти совсем забыли свое единство; от него осталось одно смутное воспоминание. То же предстояло и семейному быту поселений; рано или поздно он должен был поколебаться. Чем дальше расходились линии, тем больше должно было забываться между ними кровное родство. Вдобавок семьи и роды переходили из поселения в поселение, ссорились и отделялись друг от друга. Могли быть и другие причины, приведшие поселения к внутренней разрозненности, ибо трудно, почти невозможно следить за развитием быта в эти отдаленные времена, от которых дошли до нас скудные, отрывочные известия, когда это так нелегко и в ближайшие эпохи. Мало-помалу внутренняя разрозненность поселений повлекла за собою важные изменения в их быте и устройстве.

Мы видели, что главами поселений были сначала старшие по роду и летам; потому они и назывались старейшинами; по смерти одного место его заступал старший по нем. Но когда народонаселение усилилось, семьи и линии в одном поселении размножились, появилось много старших родом и летами, а кто из них старее, невозможно было определить, – стали избирать старейшин.

С первого взгляда это изменение кажется неважным; но оно предполагало существенную перемену в прежнем быте. В нем, в этом изменении, обнаружилось, что поселения внутри себя распались на частные, тоже семейные союзы. Как прежде племена разъединялись, так и семьи в поселениях. Только условия последнего распадения были не одинаковы с первым. Племена были разбросаны на большом пространстве; им можно было забыть и не знать друг друга. Напротив, в поселениях семьи жили рядом, на небольшом клочке земли; забыть и не знать друг друга они не могли; связи и отношения между ними необходимо было поддерживать, но они не были уже только дружественные. Особенные интересы производили между ними неприязненные столкновения, в поселениях – неустройства и несогласия. Лицо старейшины должно было вырасти, характер его власти изменился. Оставаясь по-прежнему патриархальной, она начинает получать легкий, едва заметный юридический оттенок, как и отношения семей, составляющих поселение. Необходимость внутренней тишины и порядка принуждает поселения прибегать при несогласиях к их собственному главе – старейшине. Они отдаются на его суд и приговор. Он становится посредником, миротворцем и судьею в поселении, лицом необходимым и еще более важным, чем был прежде.

Возрастающее значение старейшин было признаком возрастающей разрозненности семей. Каждая более и более начинает погружаться в свои особенные интересы, внутри себя жить своей особенной жизнью – точно такой же, какой жило сначала целое поселение. В этих семьях – тот же семейный, родственный быт, связи и кровное единство, такой же старейшина по роду и летам. Общие потребности еще поддерживают связи между семьями. О важнейших делах, которые до всех их касаются, старейшина поселения совещается с их старейшинами. С большим ослаблением единства поселения, которого старейшина был представителем, семьи мало-помалу становятся главными деятелями, и власть их общего старейшины ослабевает. Образуются в поселениях общие совещания – веча (от «вещать») – такие же неопределенные, юридически неустановленные собрания, как и весь тогдашний быт. То были сходбища семей для общего совещания – праматери теперешних крестьянских сходок, и столько же неправильные.

Мало-помалу семьи привыкают, несмотря на внутреннюю разрозненность, все важные и общие дела делать вместе, поговорив между собою. Поселения становятся общинами. Некоторые из них для защиты от внешних врагов строят ограды и получают название городов; но внутреннее устройство всех общин по-прежнему совершенно одинаково, ибо та же основа во всех.

Дальнейшее развитие общинного быта состояло в большем и большем его распадении. По мере того как возрастала особенность семей и они вживались в свои особенные интересы, единство общин продолжало ослабевать. Власть из рук общинных старейшин переходит к главам семейств, к старейшинам отдельных, родственных союзов. Наконец, первые исчезают и избираются только в случае войны или опасности. Их место заступают вечевые собрания. Вместо одного главы в общинах появляются многие главы – старейшины над семьями. Неприязненные столкновения между ними, ссоры и вражды неминуемы. Открываются нескончаемые усобицы, внутренние волнения в общинах. Это-то состояние и описывает летописец словами: «Не было у них правды, и встал род на род; были у них усобицы, и начали они воевать друг против друга».

Как развивался общинный быт, так в незапамятные времена и в огромных размерах развивался быт племенной. Мы можем судить об этом по разительному сходству племенного устройства с общинным. Общины, принадлежавшие к одному племени, собирались на племенные веча. Были и племенные старейшины – князья; но, как в общинах, они не везде удержались.

Когда общинный быт совершенно разрушился и семьи стали действовать независимо, свободно, вся власть перешла к ним. За обиду они удовлетворяли себя сами; спор решался боем или отдавался на суд выборных посредников. Так появились кровная месть, поединки, целовальники или присяжные. Некоторые семьи по богатству, известности, талантам и другим причинам возвысились над прочими; появилось различие между знатными и незнатными, которое обозначалось все более и более. Так развивался древнейший общественный быт русских славян – у одних племен скорее, у других медленнее; у одних последовательнее, полнее и резче, чем у других; но главные черты этого развития те же у всех. Оно постепенно вело Россию к большему и большему разъединению. Политическое единство целого русско-славянского племени было уже утрачено; единство внутри племени исчезало. Даже общины вследствие этого развития распадались на свои составные части; процессу разложения не предвиделось конца.

В это время возникает в России новый порядок вещей, принесенный извне.

В половине IX в. на северном краю ее совершилось важное, многознаменательное событие. Несколько племен, истерзанных внутренними смутами, отсутствием порядка и устройства, решились власть над собою отдать чужеземцу – явление не столько загадочное, как кажется с первого взгляда. Кровный быт не может развить общественного духа и гражданских добродетелей. Взаимные зависти мешали племенам решиться на выбор начальника, старейшины, князя из своей среды, и они, чувствуя необходимость власти, невозможность самим управляться, лучше хотели подчиниться третьему, постороннему, равно чуждому для всех. Особенные, частные причины склонили их выбор на варягов. По призыву союзных племен является в Россию воинственная дружина под предводительством вождей, которых наши предки по-своему называют князьями. О происхождении этой дружины и до сих пор спорят. Несомненным кажется, что преобладающие в ней элементы были германские. Едва перейдя на новую почву, ‹дружина› начинает воевать направо и налево, покорять окрестные племена и угнетать призвавшие. Под начальством второго своего предводителя, Олега, она оставляет север России и переходит на юг, продолжая дело завоевания и покорения и восполняя свои ряды подвластными племенами; некоторые поддаются ей добровольно. Так длится с лишком 100 лет. Во всех действиях варягов в их новом отечестве проглядывают суровые победители, равнодушные к призвавшему и покоренному народу, страстные к войне, жаждавшие добычи. Воинственный дух заставляет их искать новых завоеваний, ведет к стенам Византии, и полуваряг-полуславянин Святослав еще мечтает навсегда поселиться в Болгарии. Где дружине было лучше, там и было ее отечество.

Из русско-славянских племен, волей и неволей покорившихся дружине, образуется сильное, обширное государство; но устройство его носит на себе неславянский отпечаток; кажется, оно было феодальное. Если этого не видно из слов летописи, что предводители варяжской дружины сажали своих мужей в покорившихся или покоренных городах, – слов, которые, впрочем, подлежат различному толкованию, то это более нежели вероятно из того, что Рогволод и Тур имели свои наследственные владения; что в договоре Олега и особенно Игоря говорится о состоящих под их рукою светлых князьях в Русской земле, исчисляются их имена, все неславянские, посылаются от них послы вместе с послами Олега и Игоря и выговаривается на их часть контрибуция у греков.

Каковы бы ни были варяги, пришедшие к нам, их значение в русской истории весьма важно. Они принесли с собою первые зачатки гражданственности и политического, государственного единства всей Русской земли. Мы совсем не хотим этим сказать, что без них и то и другое было бы невозможно; мы говорим о фактах, как они были. Со времен варягов появляются в России элементы, ей до того совершенно неизвестные. Она была раздроблена; варяги соединяют ее в одно политическое тело. Первая идея государства на нашей почве им принадлежит. Они приносят с собою дружину – учреждение не русско-славянское, основанное на начале личности и до того чуждое нашим предкам, что в их языке нет для него даже названия, ибо мы по привычке называем его дружиной; но это слово не вполне соответствует значению германского учреждения, придавая ему какой-то частный, домашний, полусемейный оттенок, какой дружины действительно получили у нас впоследствии, но которого не могли иметь сначала. Варяги приносят с собой право князя наследовать после смерда-поселянина и новую систему управления, неизвестную семейно-общинной доваряжской Руси. Эта система строга, убыточна, разорительна для подданных. Она совершенно равнодушна к управляемым, противополагает их интересы интересам правителя, его обогащение поставляет главной целью и резко выдвигает его лицо из среды подвластных. Наконец, варягам принадлежит начало вир, или денежных плат за преступления в России; название и числовое сходство с германскими вирами обличают в наших вирах неславянское происхождение.

Великий князь Святослав Игоревич по описанию Льва Диакона. Художник Ф.Г. Солнцев

Не прошло века – и варяги начали терять свою национальность. В Святославе под варяжскими формами уже виден славянин. Частые сношения с варягами, прибытие в Россию новых северных дружинников и выходцев долго поддерживали национальную особенность наших властителей; но в княжение Ярослава варяги сливаются с русскими славянами, перестают от них отличаться и совершенно подчиняются туземному русско-славянскому элементу. Говорится еще в летописях о варягах вне Русской земли; о славяно-русских варягах не упоминается более ни слова.

Но вдруг не мог совершенно исчезнуть варяжский элемент; следы его остались. Около двух веков варяги были главными деятелями в нашей истории, основали у нас государство и все это время стояли во главе его; естественно, что их учреждения долго сохраняли печать своего исторического происхождения. Только вместе с варягами и они обрусели впоследствии так, что, не знай мы ничего о варяжской природе, мы бы и не заподозрили, что они нерусские.

При Ярославе Великом исчезли варяги; с его времени начинает преобладать русско-славянский элемент. Перерванная нить нашего национального развития поднимается опять – с той точки, на которой оно остановилось перед пришествием дружины. Но отныне оно не ограничивается одним общинным, частным, домашним бытом: оно обхватывает собою и государственный быт, созданный чужеземцами и вместе с ними подчинившийся влиянию туземного элемента.

Перед прибытием варягов семьи начинали становиться главными деятелями в нашем внутреннем быту. Единство внутри племен и общин падало. Но и семьям предстоял тот же путь. Подобно им, и они должны были размножиться и обратиться наконец в многоветвистые роды, а роды – со временем распасться на свои составные части и утратить сознание своего внутреннего, кровного единства. Так и было. В лице потомства Ярослава Великого или, правильнее, Владимира выступает на сцену исторического действования семья, разросшаяся потом в целый род. Конечно, она не была единственная в тогдашней Руси; были и другие, но их судьбы терялись в массах народа и покрыты мраком. Не то представляет княжеский род Владимиров. Он действует в высшей государственной сфере; он один; он всегда на виду. Обладая Россией, он управляет ее историей. Оттого мы на нем можем подробно изучать постепенное развитие семьи и рода, законы этого развития и необходимый его исход. Весь наш государственный быт, от Ярослава до усиления Москвы, есть история развития родового начала, предоставленного самому себе, история его постепенного разложения и упадка.

Ярослав, князь чисто русский, первый задумал основать государственный быт Руси и утвердил ее политическое единство на родовом начале. Такая мысль в его время была естественна. Феодальный порядок не мог укорениться на нашей почве и исчез вместе с варягами. Оставалось построить государство по началам туземным, до которых тогда развился наш древний быт. Таким началом было начало семьи, рода. К нему и прибегнул Ярослав Великий.

Вся Россия должна была принадлежать одному княжескому роду. Каждый князь, член рода, получил свою часть; на каком основании он владел ею – не определено. Старший в роду, ближайший по рождению к родоначальнику, долженствовал быть главным, первым между князьями, великим. Ему как старшему подчинены все прочие князья в их действиях и отношениях между собою. Он был представителем единства княжеского рода, главою всех князей и вместе представителем политического единства Руси. Его местопребыванием был Киев, резиденция Ярослава и его предков. Открывался период уделов.

Государственная система Ярослава, очевидно, была неполна и слишком неопределенна. Множество вопросов, возникших потом, она оставила неразрешенными. Но не должно забывать, что в его время родовое начало не было еще обработано юридически, подробно, как впоследствии, когда оно, утратив жизнь, обратилось в материал для многосложной и утонченной казуистики. Кроме того, основное ее начало было непрочно; рано или поздно она должна была разрушиться сама собою.

Вскоре после смерти Ярослава, когда удельный период только начинался, возникло колебание между территориальным началом и личным, родовым и семейным – колебание, которое окончилось разрушением политического единства России. О том и другом мы скажем особо.

Суд во времена Русской Правды. Художник И.Я. Билибин

По завещанию Ярослава, все сыновья его (кроме последнего – малолетнего) получили по уделу. Старшему достался Киев, и каждый старший в княжеском роде имел право владеть им. Через это Киев делается старшим, первым между удельными городами Древней Руси. Так начало старшинства между князьями переходило и на территорию. Если Киев был уделом старшего, то Переяславль должен был сделаться уделом старшего по нему, ибо он достался второму сыну Ярослава; Чернигов – третьего, потому что он отдан был Ярославом третьему сыну, и т. д.[186] Словом, иерархия кровного старшинства должна была сообщиться земле и породить иерархию территориального, или городового, старшинства. Последняя, утвердившись, могла бы поддержать политическое единство России, ибо сама по себе она, однажды установленная, была неподвижна и прочна. Но ее создала первая, которая, беспрестанно изменяясь со смертью и рождением князей, влекла за собою и территориальное устройство. Сначала, когда великий или другой князь умирал, происходило перемещение всех князей из удела в удел для уравновешения кровного и городового распорядка. Но равновесие не могло долго продолжаться. Увеличение и уменьшение числа князей его нарушало; это должно было дать перевес началу личному. Появились беспрестанно новые дележи России. Начало территориальное уступило личному. А тогдашнее личное начало в противоположность территориальному не могло упрочить государственной целости России. Его представлял род. Но закон развития рода – распадение, уничтожение единства. Едва успели обозначиться линии – ближайшее потомство родоначальника, как они начали уже забывать свое кровное единство, общее происхождение и стали преследовать свои частные, особенные цели, основываясь на правах их ближайшего предка, а не общего родоначальника. Частный, более тесный кровный союз исключал общий, обнимавший всех членов. Так, по началу родовому, которое должно было поддерживать единство России и княжеского рода, после общего родоначальника старшим был его старший сын, потом второй, потом третий и т. д. После этого первого ближайшего потомства родоначальника старшинство переходило к старшему внуку (старшему сыну старшего сына) родоначальника, потом ко второму, потом к сыновьям второго родоначальника по старшинству рождения и т. д. По другому началу, которое мы, в отличие от родового, будем называть семейственным, старший внук родоначальника (старший сын старшего сына), основываясь на ближайших интересах семьи, к которой он принадлежал, и не думая о далеких для него интересах целого рода, старался присвоить себе права, принадлежавшие его отцу, и не обращал внимания на права старшего дяди, основанные на родовом начале. Между обоими этими взаимно исключающими, враждебными началами – родовым и семейственным, отчинным – рано произошло колебание, которое, по закону распадения кровного быта, должно было окончиться победою последнего над первым, а вместе с тем уничтожить и политическое единство России, основанное на единстве княжеского рода и так неразрывно с ним связанное.

Удивительное зрелище представляет Западная, особенно Юго-Западная Россия в первую половину периода уделов, до исхода XII в. Вся она покрыта русско-славянскими общинами, по-прежнему земледельческими и торговыми, из которых многие были многолюдны и уже достигли высокой степени процветания. Вековые предания, семейно-общинное устройство и быт живут в них. Само племенное устройство еще не совсем исчезло; временами ярко оживает о нем воспоминание. Над этим первобытным, патриархальным миром носится другой мир – странное слияние элементов, столько противоположных, варяжского и русско-славянского – мир князей-витязей, в которых течет еще варяжская кровь, мир дружин, еще являющих живые следы своего неславянского происхождения, мир кровавых битв, борьбы и беспокойной деятельности. Княжеский род, выдающийся над Русской землею, представляется оторванным от родимой почвы и не имеющим постоянного места; круг его деятельности очерчен; в нем он вращается; его члены разрознены, переходят с места на место, из одного края в другой, далекий, с нетвердым сознанием своих взаимных кровных отношений. В лице первых князей русско-славянский мир как будто готовится освободить себя от ига природы и дать простор личности ослаблением кровного союза.

Взгляд княжеского рода на Россию – какое-то слияние славяно-русского и варяжского элементов. Мысль о ее единстве, нераздельности как государства странно существует подле мысли, что она – наследственное, вотчинное достояние княжеского рода и, следовательно, делима, как частное имение. На княжеских дружинах – та же печать. Дружинное начало поддерживают в период уделов старый варяжский обычай, воинственный дух князей, их беспрестанные переходы из княжества в княжество, из общины в общину, борьба родового начала с семейственным. Состав дружин – самый разнообразный, разноплеменный, разнохарактерный. Все равно, кто служит, лишь бы служил верно: торк, венгр, печенег, славянин – какое дело князю? Но преобладающий элемент в составе дружин должен был быть русско-славянский. Естественно, что в их ряды вступала вся удалая часть туземного населения, пробужденная от покоя патриархальной жизни и ринутая в тревожную деятельность надеждой добычи и приключений. С другой стороны, семьи и роды, выдававшиеся в общинах над остальными жителями, занимавшие высшее место в общественном быту, должны были наконец сгруппироваться около князей – вершин общественной иерархии. И те и другие внесли в чисто личный, договорный характер дружин элементы семейной, патриархальной жизни. Для русского славянина с мыслью о князе необходимо соединялось представление о начальнике рода, племени – таков был круг понятий, в котором он вырос и который он переносил с собою всюду. Оттого, сделавшись дружинником, он становился к князю в отношения полудоговорные. Обрусевший князь, начальник дружины, выросший в патриархальной среде, тоже не мог пребывать в одних чисто личных, договорных отношениях к своей дружине: он был ее начальником и вместе становился ее отцом и братом. Так, князь и его сподвижники начали представлять собою военное учреждение, переложенное на семейные нравы.

Сначала князья, полуправители-полувотчинники, по понятиям народа, преемники прежних племенных и общинных старейшин, жили между собою согласно. Но недолго. Семейственное начало, разлагающее род, рано начало высказываться. Дяди обделяли племянников в пользу своих сыновей, племянники восставали на дядей, сыновья присваивали себе достоинство и владение отцов, на которые предъявляли свои права старшие родичи. Когда таким образом единство княжеского рода, находившее менее поборников, было поколеблено, вопрос о старшинстве между всеми князьями стал спорным, а с ним стало спорным и право владеть Киевом. Начались непрерывные войны, которыми решалась борьба двух враждебных начал – семьи и рода. Их предметом были Киев или уделы. Долго сохранял первый в глазах князей значение политического центра России; долго с его обладанием соединялась мысль о власти над прочими князьями. Но с упадком единства княжеского рода эта власть более и более становилась призраком. Тогда в княжеском роде повторилось то же явление, которое представляет развитие общин: мало-помалу видимый представитель единства стал простым князем. Члены княжеского рода начали с общего согласия решать дела, которые касались всего княжеского рода и России. Появляются съезды князей, которые в истории рода соответствуют вечам в истории общин. Но и съезды не могут поддержать единство распадающегося рода. Они только обнаруживают слабость великих князей и еще раз высказывают начало семейственное, враждебное роду. Тщетно Владимир Мономах и сын его Мстислав Великий стараются воссоздать политическую систему Ярослава. Пока они живы, она держится, но не собственными силами, а личными достоинствами и доблестями этих князей. Когда их не стало, опять обнаружилась вся ее несостоятельность, еще с большей силой, чем прежде, ибо Владимир Мономах и Мстислав, восстановляя прежнее, сами действовали под влиянием вотчинного начала и в новом устройстве России дали первенство потомству Всеволода над прочими линиями Владимирова княжеского рода – это вызвало ненависть последних, особенно Святославичей. Ожесточенная борьба Ольговичей и Мономаховичей показала, что единство княжеского рода навсегда утрачено.

Чтение народу Русской Правды в присутствии великого князя Ярослава. Художник А.Д. Кившенко

В продолжение этих неумолкающих битв и частых переходов князей на время оживает сначала дремлющее и постепенно распадающееся, потом сокрытое от нас варяжским слоем общинное начало. Мы видели, что само в себе оно не имело зачатков жизни и развития. Оно клонилось все более и более к упадку, потому что не было основано на личном начале – первом, необходимом условии всякой гражданственности, а покоилось на начале кровном, которое, отрицая себя, отрицало и древний общинный быт. Но перенесенные в мир бесконечных войн, всегда окруженные опасностями, общины невольно должны были выступить на поприще политической деятельности. Эта деятельность вообще слаба, более отрицательна, но, тем не менее, заметна. Часто меняя владения, переходя с места на место, князья не могли иметь одних интересов с общинами. Первые, с малыми исключениями, равнодушно смотрели на последние. Отсюда – угнетения и насилия со стороны князей и их дружинников. Им были нужны деньги и войско; прочее их мало заботило. За битвой и победой следовали грабеж, опустошение областей побежденного князя. Все это должно было наконец нарушить совершенное бездействие общин. Они почувствовали необходимость внутреннего единства, сомкнутости и приняли оборонительное положение. Не способные жить без князя, они, разумеется, желали себе князей, отличавшихся гражданскими и воинскими доблестями, которые, управляя ими без насилия, могли в случае нужды защищать их от беспрестанных, разорительных набегов. Истощение и ослабление князей дало общинам возможность осуществлять это желание. Они обладали средствами для войны, они были целью вечных распрей между князьями. Оттого они мало-помалу стали выбирать себе князей, призывать и изгонять их, заключать с ними ряды, или условия. Веча получили тогда большую власть, и звон вечевых колоколов часто раздавался в России. Возвратились опять времена избрания старейшин в лице князей. И точно, в предпочтении известных княжеских династий другим, в отношениях общин к князьям видны глубокие следы исключительно патриархального, доваряжского быта первых.

Особенно развились общины на Севере. Между ними первое место занимает Новгород.

Те же самые причины, которые возбудили деятельность общин в тогдашней России, благоприятствовали и Новгороду. Но к ним присоединились еще и другие, не менее важные: географическое положение на торговом пути сделало Новгород центром промышленности и торговли и рано развило в нем общинный дух. Оттого новгородцы не ладили со своевольной варяжской дружиной, не терпели ее насилий, и, когда она удалилась на юг, может быть, столько же манимая Византией, сколько тревожимая новгородцами, им стало свободнее дышать, чем остальной России: гордое требование князя у Святослава, кровавая месть над варягами при Ярославе доказывают это. Когда настал период уделов, право ставить князя в Новгороде удержалось за князем киевским. За каждой сменой последнего следовала смена и новгородского князя. Так, ни одна княжеская династия не могла в нем окрепнуть и утвердиться. Наконец, внимание борющихся князей отвлечено было на Юго-Запад России, к Киеву – солнцу периода уделов, последней цели всех честолюбивых стремлений. Новгород остался вне этого движения; его не коснулись опустошительные войны; ему не надобно было несколько раз восставать из развалин, как прочим общинам Древней России: с самого начала его общинный быт и сохранился, и поддерживался.

Подобно прочим общинам, Новгород не замедлил воспользоваться возможностью избирать своих князей. Но его положение и исторические обстоятельства дали ему средства удержать за собою эту привилегию и обратить ее в право, которым он почти неограниченно пользовался до самого конца своего политического существования.

На Новгород долго смотрели как на какое-то странное исключение из жизни Древней России. Объяснить его старались иноземным влиянием. Теперь, когда старая Русь сделалась известнее, этот исторический предрассудок мало-помалу исчезает. Все внутреннее новгородское устройство говорит против него. В этом устройстве нет ни одной нерусской, неславянской черты. Новгород – община в древнерусском смысле слова, какими были более или менее и все другие общины; только особенные исторические условия дали формам ее резче обозначиться, продлили гораздо долее ее политическое существование. Новгород остался для нас образцом первоначального русско-славянского общинного быта. В его внутреннем устройстве мы открываем ту же неопределенность, то же отсутствие твердой, юридической, на начале личности созданной общественности, которые характеризуют нашу древнюю внутреннюю жизнь.

Новгород состоял из множества общин; каждая из них имела в главных чертах одинаковое устройство с целой новгородской общиной. В последней верховная власть находилась в одно и то же время в руках князя и веча. По существу своему противоположные, оба живут рядом, друг возле друга, и ничем не определены их взаимные отношения. Постоянного государственного устройства нет: новый князь – новые условия. Они сходны; но потому, что они – условия, они изобличают отсутствие ясного сознания о государственном быте. Князь избирается Новгородом; он от него зависит и всегда может быть удален из общины, когда им недовольны. Власть его ограничена в частностях, не определена в сущности. История родила к ней недоверие новгородцев: отсутствие государственных идей мешало схватить ее в определенных юридических формах. В свою очередь, и вече представляет совершенно неопределенное народное собрание. Дела решались не по большинству голосов, не единогласно, а как-то совершенно неопределенно, сообща. Живую картину его и теперь еще представляют крестьянские сходки. Несогласные с толпой подвергались народной мести; их убивали и бросали в Волхов; имущество их предавалось разграблению. Обыкновенно вече бывало одно; но иногда их бывало и два, враждебных между собою. Главные новгородские сановники – посадники и тысяцкие – были когда-то княжеские чиновники, но потом вместе с князем стали выборными. Как во всякой древней русской общине, в Новгороде были бояре и смерды, старшие и младшие. Но какова была новгородская аристократия, мы не знаем; знаем только, что в последнее время она играла важную роль.

Поход на Киев черниговских князей Ольговичей в союзе с половцами против князей Владимировичей. Радзивилловская летопись

Свою власть и свои отношения к другим Новгород сознавал в тех же формах, в каких и князья: он был господином и государем, с городами считался братством. Подобно князьям, он управлял своими областями, которые не принимали участия в его политическом устройстве (исключая, может быть, той части новгородской территории, которая изначала была заселена одним племенем); жителей этих областей называл своими смердами, посылал ими править своих посадников и сбирал с них дань и войско.

Отношения Новгорода к остальной России определялись его характером и историей. Он был на краю России, далеко от театра вечных войн и раздоров. Торговля отвлекла всю его деятельность и внимание за море. Сделав его богатым и сильным, она дала ему возможность быть всегда в оборонительном положении в отношении к князьям, ослабленным междоусобиями, говорить с ними смело и оружием поддерживать слова. Поэтому князья должны были избрать себе другую цель, обратиться в другую сторону. Новгород был как бы торговая волость, забытая и оставленная помещиком: богатая и сильная, потому что оставлена, оставляемая, потому что была сильна и богата и никому не поддавалась. Имея совершенно разные интересы с остальной Россией, но связанный с ней соседством, языком, верой и преданием, Новгород всячески старался избегать неприязненных с нею столкновений, тонко и искусно лавировал между перекрещивающимися интересами князей, чтобы не вызвать из их среды сильного врага. Покуда князья еще кочевали из города в город, это до некоторой степени было возможно; но когда их переходы кончились и появились княжества, более или менее сильные, в близком соседстве от Новгорода, ему пришлось плохо. Рано завидел он возрастающую опасность. Сначала он все еще действовал уклончиво, потом, теснимый, старался по крайней мере не дать усилиться ни одному из соседних княжеств и держал сторону слабых против сильных. Но когда Московское княжество взяло решительный перевес над всеми другими, последний час Новгорода пробил. Иоанн III только совершил то, что было издавна задумано и приготовлено его предшественниками.

Новгородцы разрушают мост через Волхов во время противостояния, вызванного желанием горожан изгнать князя Мстислава Юрьевича после смерти его отца – великого князя Юрия Долгорукого, в 1157 году. Лицевой летописный свод

В судьбах Новгорода много странного, особенного. Его существование не прекратилось само собой, но насильственно прервано – жертва сколько идеи, столько же и физического возрастания и сложения Московского государства. Мы не можем о Новгороде сказать, как о Древней Руси перед Петром Великим, что он отжил свой век и больше ему ничего не оставалось делать, как исчезнуть. Незадолго перед уничтожением самостоятельности Новгорода в нем обнаружилось какое-то неясное стремление идти по тому же пути, по которому великий преобразователь через два с половиной века повел всю Россию, – удивительное сближение, много говорящее и в пользу переворота, совершенного Петром, и в пользу Новгорода. Какой особенный оттенок получила бы реформа древней русской жизни в Новгороде, какие были бы результаты ее на почве, столько различной от московской по истории и общественному быту, мы не знаем и не беремся решить. В лице Новгорода пресекся неразвившийся, особенный способ или вид существования Древней Руси, неизвестный прочим ее частям. Одно можно сказать с достоверностью: своим долгим существованием Новгород вполне исчерпал, вполне развил весь исключительно-национальный общинный быт Древней Руси. В новгородском устройстве этот быт достиг своего апогея, дальше которого не мог идти. Мы видели, каков он был, этот быт, и как мало было в нем зачатков гражданственности, твердого, прочного государственного устройства.

Тогда как на Севере община усиливалась и прибирала власть к своим рукам, в остальной России нарождался новый порядок вещей. Политическая система, основанная Ярославом, шаткость которой обнаружилась с самого начала, привела, наконец, к совершенному уничтожению государственного единства России. Долго еще манил Киев честолюбие князей и собирал их вокруг себя; но в пределах прежней Руси им становилось тесно. Владимир Мономах отдал в удел одному из младших своих сыновей, Георгию Долгорукому, отдаленный Суздаль. В этой малолюдной стране суздальский Юрий строит города, призывает туда жителей, населяет пустыни. Привязанный к Юго-Западной Руси – цели всех русских князей, невольный изгнанник в далеком краю, младший из всех, Долгорукий окружает себя воспоминаниями. Он устраивает свой удел по образцу, с которым не расставалась его мысль; на новую почву он переносит названия окрестностей киевских. Киев был еще для него тем же, чем и для других удельных князей со времен Ярослава; он всячески добивается чести быть великим князем Киевским, мнимою главою прочих князей, мнимою главою России; всю жизнь свою преследует эту цель и, наконец, достигает незадолго до смерти.

Присоединение Великого Новгорода – высылка в Москву знатных и именитых новгородцев. Художник А. Д. Кившенко

Совершенно иначе действует уже сын и преемник его в Суздальской области – Андрей Боголюбский. Он вырос и воспитан далеко от Киева; Киев для него – не то что для его отца, Юрия. На Западную и Юго-Западную Русь он смотрит как на владения. Воспоминания не связывают его с ними; сердце его лежит к Суздальской области. Оттого ему здесь хорошо; он не думает переехать в Киев и сесть на великокняжеский престол. И в самом деле в его глазах, не отуманенных историческими предрассудками, что было киевское великокняжеское достоинство? Пустой титул, не дававший никакой власти. Если Андрей не понимал этого отчетливо, то он так чувствовал; в 1169 г., взяв Киев приступом, он отдал его в управление брату своему Глебу, а сам остался жить во Владимире-на-Клязьме.

С этого времени все начинает принимать у нас новый вид. Сознание родового единства между князьями давно уже совершенно исчезло, а с ним мало-помалу – и последний признак политического единства России. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают, наконец, думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства; ближайшие семейные интересы мало-помалу сосредоточивают на себе их внимание. Чем владели отцы и деды, тем хотят теперь владеть и князья, их потомки, не простирая далее своих честолюбивых видов. Они заботятся только об удержании за собою наследственных наделов – не более. Таким образом, княжеские ветви и фамилии получают наконец оседлость. Князья перестают блуждать по лицу всей Русской земли, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лествице. Россия распадается на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга; каждая имеет в главе своей особый княжеский род.

В политической сфере семья одержала верх над родом. Но это первенство не уничтожало родового начала в его основании, а только в явлении. Родовое начало сохранилось и продолжало жить. Теперь только ограничилось его поприще. Оно стало определять политический быт разрозненных княжений.

Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский. Художник В.П. Верещагин

В каждом из них в малом виде повторяется то же, что было сначала в целой Руси. Княжеские роды размножаются; между их членами счет – по родовому старшинству. Старший называется великим, и потому много великих князей в России. Между князьями – распри и междоусобия за старшинство; потом мало-помалу и княжества раздробляются на мельчайшие части. Это должно было дать новый характер князьям. Действуя в ограниченной сфере, они становятся простыми вотчинными владельцами, наследственными господами отцовских имений. Их отношения к владениям, сначала неопределенные, теперь определяются. Области, княжения обращаются в их собственность, которую они делят между своими детьми. Вместе с тем совершенно изменяется прежний полуваряжский-полуславянский характер княжеских дружин. Последние следы их нерусского происхождения исчезают. Пока война и странствования поддерживали воинственный дух князей и их окружающих, отношения князей и дружин были крайне неопределенны. Лицо князя не выдавалось резко. Он все еще был как бы первый между равными. Оседлая, более мирная жизнь должна была изменить эти отношения. Когда князь стал вотчинником, господином в своих владениях, и дружинники его сделались мало-помалу его слугами. Они отправляют при нем придворные должности. Лицо князя вырастает. По-прежнему слуги лично свободны, переходят от одного князя к другому; но они служат, а князь – господин.

Такая перемена отразилась и во внутреннем устройстве областей. Общинное начало, вызванное на время к политической деятельности, опять сходит со сцены. Веча постепенно теряют государственный характер. Утверждается постоянная, близкая власть князей, владеющих уделами наследственно, как вотчинами. Самое управление областей получает иное значение. Из неопределенного, каким было сначала, когда князь сажал в области своих сыновей, оно более и более становится домашним, вотчинным. Князю нужно удержать у себя в службе своих слуг; прежде они жили вместе с ним войной и добычей; теперь им нужно содержание, и князь отдает им в кормление области. Слуги-кормленщики управляют ими и получают с них доход. При отсутствии правильной государственной администрации эта система управления падает страшным разорением на области; произвол и корыстолюбие правителей, ничем не обузданные, возрастают до безмерности.

Конечно, не вдруг произошли все эти перемены, и не равно последовательно совершались они в разных частях России, но зачатки этого первого порядка вещей уже видны в стремлениях Андрея Боголюбского: Андрей окружен уже не дружиной, а двором. Впервые при нем встречаем мы это общее название приближенных князя. Он не терпит в своей области соперников и хочет быть самовластным. Братьев и племянников своих он удаляет из своего княжества. Так в этом замечательном историческом лице впервые воплощается в государственном быте Древней России новый тип – тип вотчинника, господина, неограниченного владельца своих имений, тип, который еще определеннее высказывается потом в его брате и преемнике, Всеволоде Георгиевиче, и развивается окончательно в Москве.

Последствия ссоры братьев-князей Ярославичей – уход из Киева Изяслава Ярославича. Радзивилловская летопись

Мало-помалу из этого нового взгляда на княжества как на собственность князей, на власть последнего как на власть вотчинного владельца вырабатывается совершенно новый порядок наследования. Пока еще не исчезла мысль о государственном единстве России, а потом княжеств, один князь был непременно главным, первым, и таким был тот, который в роду был старшим. Но эта мысль начала постепенно исчезать, князья стали менее думать о сохранении государственного единства княжеств и делили их между своими детьми как наследство. Начало родовое мало-помалу стало вытесняться началом семейственным, и нисходящие получают перевес перед боковыми родственниками.

В нашей древней государственной жизни это было важным и решительным шагом вперед. Правда, раздробление России пошло тогда быстрее. Казалось, новое начало должно было совершенно уничтожить ее политическое существование. Но в этом начале разрешилась вся неопределенность, все вопросы, возникшие из Ярославовой политической системы.

Оно обнаружило, что государственное устройство, основанное на родовом начале, несостоятельно; что государственный и кровный быт враждебны и один из них непременно должен уступить место другому: взяло верх кровное начало – исчезло государство. По крайней мере, история довела до какого-нибудь положительного, твердого результата. С него можно было идти далее, не оглядываясь назад, вновь приняться за созидание государства уже не по старым началам. Московские князья и сделали это.

В общем ходе развития древней русской жизни упразднение родового начала семейственным, покуда совершившееся в одной политической сфере, еще важнее, еще многозначительнее. До того времени у нас везде, во всем действует род. Он создает племена, общины, удельную систему. Пока не настало время его отрицания, человеку не было возможности выйти из очарованного круга исключительно кровных отношений, ибо род объемист и широк: нет ему границ, нет таких далеких ветвей, которые по родовому началу не могли бы считаться родством. Конечно, личность, ища себе простора, часто порывала сети, которыми ее опутывали кровные отношения. Но выход из них был бессознателен, был нарушением закона, тяготевшего над целою жизнью. Чтобы отрешиться от него, нужно было мужество, которого хватало у иных на время, на один случай, не хватало на всю жизнь. Притом весь быт так был сложен по кровным началам, что о других отношениях, кроме родственных, не было и понятия. Но когда семейное начало взяло верх над родовым и главным стала семья, а не род, родовой союз потерял свою обязательную силу. Непризнание его перестало быть нарушением закона. Семьи стали независимы друг от друга. Их взаимные отношения, уже не определяемые кровными началами, должны были определяться чем-нибудь другим, и в этом еще не высказанном другом лежал зародыш будущих юридических отношений. Граница, предел кровного союза, таким образом, обозначились. Можно было, наконец, указать в жизни на отношения, в которых родство не было обязательно. Важный шаг вперед в развитии личности, прежде всюду стесненной и подавленной, которой кровные отношения заранее указывали место в общественном быту – низшее перед другими, несмотря на ее достоинства, по необходимости высшее перед прочими; иначе захоти старший быть ниже младшего, позор падал на его голову и на голову его потомков.

Как всегда бывает в истории, новое семейственное начало выступило сперва робко, нерешительно и развивалось под старыми формами, созданными родовым началом. Вдруг оно не могло от них отрешиться; потому-то в нем мы опять встречаемся с понятием о старшинстве, зависимости младших от старших – этими принадлежностями родового начала. Новое борется со старым его же оружием, им прикрывает себя. По родовому началу, старший брат – отец прочим братьям и своим сыновьям. И те и другие – его дети; но как первый его сын – старший из его детей, то он старше и своих дядей. Так, первенство семьи над родом присвоено сначала одному старшему сыну; родовой счет сыновей с боковыми удержан, а с тем вместе как будто и родовой союз. Но главное было сделано: новое начало поставлено и узаконено. Сперва оно изменило прежние родовые отношения, потом разрушило их.

В то время как политическая жизнь России таким образом мало-помалу изменялась вместе с понятиями князей, последние следы единства исчезали, и на Северо-Востоке России еще удерживалась одна тень великокняжеского достоинства, важное событие ускорило окончательное падение старого и развитие нового порядка вещей. Мы говорим о монгольском иге. Как буря, оно сокрушило все, что было на поверхности; остались одни зерна, спрятанные в земле. Теперь они стали расти, и им было просторно; ничто им не мешало.

Монголы сделали много зла России: из конца в конец они ее опустошили, и опустошали не раз. Рабские привычки, понятия, наклонности, уловки, хотя и обманчивая, но единственная защита слабого против дикой силы, если не впервые тогда у нас появились, то усилились. Несмотря на это, они играют важную отрицательную роль в нашей истории.

Когда они завоевали Россию, князья не могли уже княжить без их согласия, а должны были ездить в Орду и получали от ханов ярлыки или утверждение в княжеском достоинстве, если были им угодны. Это повлекло за собою важные изменения в нашем политическом быту. Удельные князья и великий князь остались. Прежде они садились на престол сами собою, большею частью по началам родового старшинства; по крайней мере, оно служило предлогом. Но ханам были чужды родовые расчеты. Какое было им дело до того, который князь имеет лучшее право по народным понятиям? По ним тот был князь, кто им был угоднее, кто ревностно исполнял их волю, был верным слугой и исправно платил дань. Это были личные качества, не всегда совпадающие с родовыми преимуществами. Так является для прав князей на престол новое мерило, чуждое Древней Руси; оно противопоставляется прежнему родовому и разрушает его. Одно не лучше другого. Зато исчезает старое, отжившее, которое мешало идти вперед; татарское вслед за ним исчезло.

Этого мало: монгольское иго усилило власть великого князя и тем воссоздало видимый центр политического единства Руси. В северо-восточной ее половине, как прежде в юго-западной, и по тем же причинам, великокняжеское достоинство перед монгольским игом стало пустым титулом; оно не давало уже никакой власти над прочими князьями. Теперь великий князь – орган и орудие ханской воли. Он действует, распоряжается князьями во имя хана. Неповиновение ему – неповиновение ханской воле, за которым следовали лишение княжеского сана, самая смерть. К услугам великого князя ханского слуги – монгольские отряды против ослушников. Странное явление! Монголы разрушают удельную систему в самом основании, воссоздают политическое единство – словом, действуют в наших интересах, сами того не подозревая!

Схватка русских с татарами. Художник С.Н. Архипов

Но, как мы видели, они действовали отрицательно. Положительно воспользовались всеми выгодами монгольского ига даровитые, умные, смышленые князья Московские.

Около века после наложения на нас монгольского ярма московскому князю, Иоанну Даниловичу Калите, внуку Александра Невского, удалось добиться великокняжеского достоинства. Он был один из самых небогатых и несильных князей: только восемь городов ему принадлежало. Эта небольшая княжеская вотчина через столетие выросла в Московское государство.

Иоанн Калита был в полном смысле князь-вотчинник и смотрел на свои владения как на собственность. В нем вполне высказался этот новый тип власти, сменивший прежнюю. Озабоченный одною целью умножить свои вотчины и оставить большое наследство детям, Иоанн действовал очень искусно и пользовался всем, чем может. Обязанность собирать ордынскую дань в это время лежала на великом князе. Это представило Иоанну удобный случай обогатиться; он накупил много волостей и городов на Руси, собрал большую казну и в завещании все свои имения разделил между женой и детьми.

Когда он умер, несколько князей искали великокняжеского достоинства все еще на основании родового старшинства; но в глазах ханов права Симеона, сына Иоаннова, были лучше, действительнее. Его отец служил верой и правдой; сам он имел много денег и мог в Орде дарить больше, нежели его соперники: лесть и золото доставили ему то, чего бы он никогда не добился другими путями.

Вот каковы были первые зачатки будущего Московского государства, обнявшего всю Россию! Оно создается по новым началам. Московские князья, прежде всего, неограниченные, наследственные господа над своими вотчинами; прежде всего они заботятся о том, чтобы умножить число своих имений. Лучшим средством для этой цели было великокняжеское достоинство – и они стараются удержать его за собою. Единственным средством для удержания великокняжеского достоинства была милость, благоволение ханов – и они ничего не щадят, чтобы им нравиться. Как великие князья они – главные, первые между всеми русскими князьями; но они знают, что само по себе первенство – звук, не имеющий смысла, что только действительная сила может дать ему значение, которое оно давно утратило. Ограждаемые покровительством ханов, авторитетом их власти и опираясь на свою собственную силу, московские великие князья угнетают князей, правдой или неправдой отнимают у них владения, вмешиваются в их распри, становятся их судьями и собирают в их владениях ордынский выход.

Великий князь Иоанн Данилович, прозванием Калита. Художник В.П. Верещагин

Так действовали все московские великие князья. Быстро продвигались они к своей цели, быстро обращалась Россия в их наследственную вотчину. Каждый великий князь передавал свое достоинство старшему сыну. Чем далее, тем они становились самостоятельнее. Опираясь на собственное могущество, они начали решительно господствовать над удельными князьями и сбрасывать иго Орды, тягостное и для них более ненужное. К этому времени она уже ослабела. В ней появились междоусобия, и несколько ханов соперничали между собою. Еще московские великие князья пользовались этими враждами, чтобы более утвердиться, однако недолго. Вскоре открылась для них возможность без опасения сбросить личину покорности. Но в самом московском великом княжении скрывались еще зачатки разрушения, наследие предыдущего политического быта. Как вотчина оно делилось на части между детьми великих князей. Старший великий князь не был сильнее прочих, получая равный с ними удел. Внутренние раздоры и счеты между московскими князьями были неминуемы и обнаружились, когда образовались боковые линии, по-прежнему предъявлявшие свои права на великокняжеское достоинство под началом родового старшинства. Кровное начало, очевидно, мешало еще государству. Оставалось сделать один шаг – пожертвовать семьей государству: этот шаг был сделан, но не вдруг. Чтобы отвратить возможное соперничество между детьми, великие князья стали давать старшему сыну большую часть, а прочим – меньшие. Кровные интересы начали мало-помалу уступать место желанию сохранить и упрочить силу московского великого князя. В этом уже заключалась неясная мысль о государстве. Части братьев великого князя становились все меньше. Братья Иоанна III получили только по три города; братья Василия Иоанновича не были даже самостоятельными удельными князьями, а простыми владельцами, подданными великого князя. Уделы совершенно исчезают, и когда разными неправдами Василий отнял удел у князя Северского – последний в тогдашней России, – какой-то юродивый бегал по Москве с метлой, говоря, что пора очистить государство от последнего сора. И точно, уделы сделались тогда анахронизмом, запоздалым остатком прошедшего.

Уничтожение удельной системы России и соединение России в нераздельное целое, под властью одного великого князя, было не только началом новой эпохи в нашей политической жизни, но важным шагом вперед в развитии всего нашего внутреннего быта. Политическая система, созданная московскими великими князьями, – нечто совершенно новое в русской истории; она представляет полное отрицание всех прежних систем не в одних явлениях, но в самом основании. Ярославова система покоилась на родовом начале и раздробила Россию на княжества; семья после Андрея Боголюбского обратила княжества в вотчины, делившиеся до бесконечности. В московской системе территориальное начало получило решительный перевес над личным. Кровные интересы уступают место политическим; держава, ее нераздельность и сила поставлены выше семьи. В истории образования Московского государства не столько важно стеснение и покорение уделов, принадлежащих немосковским князьям, сколько постепенное увеличение части, оставляемой великому князю, и уменьшение частей прочих князей, его братьев; то было делом возрастающей силы, это – актом мысли, сознания.

Смерть великого князя Андрея Боголюбского. Старинная гравюра

Так сначала в государственной сфере происходит отрицание исключительно кровного, семейного начала, последнего, самого ограниченного круга кровного союза и кровных отношений. На сцену действия выступает личность. Она непроизвольно выходит из кровного союза, ставит себя выше семьи: она отрицает их во имя идеи, и эта идея – государство. Появление государства было вместе и освобождением от исключительно кровного быта, началом самостоятельного действования личности, следовательно, началом гражданского, юридического, на мысли и нравственных интересах, а не на одном родстве основанного общественного быта.

Но и личность, и идея государства сначала едва видимы под старыми, установившимися формами. И та и другая ими проникнуты. Тип вотчиновладельца, полного господина над своими имениями лежит в основании власти московского государя; из-за этого типа трудно разглядеть ее новое, более высокое значение. Московский государь – еще великий князь; он отчич, дедич, наследственный господин своих владений. Области и государство – его вотчина; придворная служба преобладает, и название слуги – теперь почетный титул, жалуемый за заслуги. Подобно удельным князьям-вотчинникам, он раздает свои области в кормление своим слугам. Долго сохраняются эти черты; до самого Петра Великого они мало изменяются, по крайней мере снаружи. Но теперь рядом с ними проступают и другие – провозвестницы нового. С Иоанна III московские государи принимают титул царя, усваивают многие принадлежности власти византийских императоров: герб двуглавого орла, регалии, венчание и помазание на царство; великокняжеский двор и придворные церемонии устраиваются по византийскому образцу. Самому ли Иоанну принадлежит первая мысль этих нововведений, или она внушена ему его супругой, греческой царевной Софией, – все равно. Они свидетельствуют, что прежние формы были недостаточны, узки, не выражали нового значения московского государя. Из-под великокняжеской вотчины проглядывает государство, отвлеченное нравственное лицо, имеющее свое физическое существование и самостоятельное, разумное значение. Образуется государственная территория – не случайное соединение земель, а правильное органическое тело, имеющее свою жизнь и свои потребности. Внешняя политика и деятельность московских государей, войны и мирные трактаты, приобретения земель перестают быть частным делом и получают высокое разумное значение. Ими удовлетворяются теперь потребности государства. Начало подданства начинает сменять начало холопства; является понятие о государственной службе, о гражданстве, о равенстве перед судом. Улучшения внутреннего управления, судопроизводства, обуздание произвола кормленщиков, законодательство – все это показывает, что в Московском государстве под старыми формами развилось уже новое содержание.

Развитие совершилось, впрочем, медленно. В продолжение с лишком двух столетий старое было сильно поколеблено, но не разрушено; новое проникло в жизнь, многое в ней изменилось, но не отрешилось от исторических форм, под которыми появилось; все стало другим, однако сохраняло прежний вид. Московское государство только приготовило почву для новой жизни.

Эту переходную эпоху нашей истории – утреннюю зарю нового, вечернюю старого – эпоху неопределенную, как все серединные времена, ограничивают от предыдущего и последующего два величайших деятеля в русской истории – Иоанн IV и Петр Великий: первый ее начинает, второй оканчивает и открывает другую. Разделенные целым веком, совершенно различные по характеру, они замечательно сходны по стремлениям, по направлению деятельности. И тот и другой преследуют одни цели. Какая-то симпатия их связывает. Петр Великий глубоко уважал Иоанна IV, называл его своим образцом и ставил выше себя. И в самом деле, царствование Петра было продолжением царствования Иоанна. Недоконченные, остановившиеся на полудороге реформы последнего продолжал Петр. Сходство заметно даже в частностях. Оба равно живо сознавали идею государства и были благороднейшими, достойнейшими ее представителями; но Иоанн сознавал ее как поэт, Петр Великий – как человек по преимуществу практический. У первого преобладает воображение, у второго – воля. Время и условия, при которых они действовали, положили еще большее различие между этими двумя великими государями. Одаренный натурой энергической, страстной, поэтической, менее реальной, нежели преемник его мыслей, Иоанн изнемог, наконец, под бременем тупой, полупатриархальной, тогда уже бессмысленной среды, в которой суждено было ему жить и действовать. Борясь с ней насмерть много лет и не видя результатов, не находя отзыва, он потерял веру в возможность осуществить свои великие замыслы. Тогда жизнь стала для него несносной ношей, непрерывным мучением: он сделался ханжой, тираном и трусом. Иоанн IV так глубоко пал именно потому, что был велик. Его отец Василий, его сын Федор не падали. Этим мы не хотим оправдывать Иоанна, смыть пятна с его жизни; мы хотим только объяснить это до сих пор столь загадочное лицо в нашей истории. Его многие судили, очень немногие пытались понять, да и те увидели в нем только жалкое орудие придворных партий, чем Иоанн не был. Все знают и все помнят его казни и жестокости; его великие дела остаются в тени – о них никто не говорит. Добродушно продолжаем мы повторять отзывы современников Иоанновых, не подозревая даже, что они-то всего больше объясняют, почему Иоанн сделался таким, каков был под конец: равнодушие, безучастие, отсутствие всяких духовных интересов – вот что встречал он на каждом шагу. Борьба с ними ужаснее борьбы с открытым сопротивлением. Последнее вызывает силы и деятельность, воспитывает их; первые их притупляют, оставляя безотрадную скорбь в душе, развивая безумный произвол и ненависть. Петр, одаренный страшной волей и удивительным практическим смыслом, жил веком позже, когда обстоятельства уже изменились и многое было приготовлено; у него был предшественник, даже предшественники; с уверенностью гениального человека он принялся за свое дело; он имел редкое счастье видеть, как его начинания зрели и приносили плоды; но и характер самого Петра отлился в суровую, жесткую форму; и ему нужны были шумные развлечения, в которых он мог бы забываться; и на него находили минуты, когда мышцы его слабели и тяжкое, скорбное изнеможение, душевная усталость прерывали его неутомимую деятельность.

Внутренний быт России перед появлением Московского государства в главных чертах мало изменился против прежнего. Кровные начала, исчезнувшие в политической сфере, продолжали жить и преобладать в остальных. Необходимость создать крепкое, прочное государство шла впереди, торопила события и рано обнаружила несостоятельность кровных начал в политической жизни. Но в гражданской сфере они не подвергались такой строгой критике и могли жить спокойно, не тревожимые ничем; они и жили, как будто рассчитывая на бесконечное существование.

Государь Великий Князь Иоанн III Васильевич. Художник В.П. Верещагин

Древняя доиоанновская Русь представляется погруженной в родственный быт. Глубоких потребностей другого порядка вещей не было, и откуда им было взяться? Личность – единственная плодотворная почва всякого нравственного развития – еще не выступала; она была подавлена кровными отношениями. Были, конечно, некоторые важные реформы: христианство и церковь пересоздали семейный быт, истребили многоженство и наложничество. Князья постепенно уничтожили кровную месть и заменили денежным вознаграждением, сперва в пользу обиженного или его родственников, потом верой в свою пользу. Они установили уголовное наказание, неизвестное в Древней Руси. Но таких реформ было немного. Общины, города и волости по-прежнему не имели никакого правильного общинного устройства и потеряли то временное политическое значение, которое получили было. В них сохранялся старинный славянский общинный быт, развивавшийся из исключительного родственного. Только теперь над ними тяготела произвольная, корыстолюбивая власть княжеских областных правителей-кормленщиков, которые владели ими как своими вотчинами, управляли сами и посредством своих слуг и так разоряли, что князья многим общинам дали в виде изъятия и милости жалованные несудимые грамоты, которыми они освобождались от подведомственности правителям. После общин существует множество отдельных родов. Большую частью они находились в службе у других родов или князей и были бесконечно различны по богатству и знатности. С уничтожением уделов княжеские фамилии также низошли в разряд служилых родов. Теперь все эти роды стали служить московскому государю. Одни непосредственно окружили его, сделались его приближенными; прочие стали ниже в известной постепенности. Так сложилась лествица родов, низшие ступени которой терялись в простом народе, высшие оканчивались у подножия царского престола. Общих интересов, которые могли бы соединить эти роды в одно целое и создать сословия, не было и не могло быть; они жили разрозненно, каждый своею особенною жизнью, преследуя свои исключительно родовые интересы. Стать выше других родов, по крайней мере не уступить первенство низшим, не потерять своей родовой чести – вот что прежде всего сосредоточивало на себе все их внимание и часто производило между ними неприязненные столкновения. Перенеся в службу родовые понятия и стремления, они должны были рано или поздно встретиться лицом к лицу с государством, которого живым представителем был теперь царь, ибо для них служба была внешним выражением их родовых преимуществ; они старались подчинить ее законам родового старшинства, сделать орудием своих частных интересов. Не так понимали ее московские государи. Они требовали от своих слуг полного, безусловного повиновения; они хотели видеть в них гибкие органы своей власти. Они проводили начало личности; служебные роды – начало родовое. Царь посылал на службу двоих, одного – старшим, другого – младшим, по своим расчетам; а младший отказывался служить, говоря, что по родовым он старше и его честь оскорблена. Ни польза государства, ни царская опала, ни самый страх смерти не могли принудить его ею пожертвовать. Царю оставалось что-нибудь из двух: или все служилые роды заменить людьми неродословными, или при раздаче мест сообразоваться с законами родового и служебного старшинства. Первое было невозможно; оставалось согласиться на последнее. Так раздача мест, назначение в должности не зависели от безусловной воли царя. Ему хотелось назначить лучшего, достойнейшего, а он назначал по необходимости старшего. Мало-помалу важнейшие государственные чины и звание члена царской Думы сделались исключительною принадлежностью известных родов; другим доступ к ним был закрыт. Правда, царь мог давать чины кому хотел; но с высшими чинами естественно были соединяемы и высшие должности в государстве. Если высший чин, а вместе и высшая должность, были даны человеку незнатного рода, все прочие знатные родичи, которым достались относительно низшие, отказывались служить. Через это цари были вынуждены жаловать в высшие чины одних родословных людей. В царской Думе заседали одни высшие сановники – бояре и окольничие; поэтому она наполнилась одними знатными родичами; прочие, несмотря ни на какие личные качества, не могли сделаться ее членами.

Иван Грозный и Малюта Скуратов. Художник Г.С. Седов

Государство не могло ужиться рядом с этими домашними, частными, кровными интересами, которые в лице безграничных областных правителей и служилых родов связывали ему руки и отнимали возможность свободно развиваться и действовать. Рано вступило оно с ними в борьбу и довершило в администрации победу над уделами и кровным началом, которая еще прежде была одержана в более широкой, политической сфере. Уже Иоанн III получил название Грозного за строгое обращение с вельможами. Для обуздания произвола областных правителей он издал Судебник, которым установил судопроизводство и величину пошлин. Есть даже известие, что он первый завел окладные книги, которыми определил доходы правителей с областей. Но никто ни прежде, ни после, до самого Петра Великого, не действовал так энергически против вельмож и областных правителей, угнетавших народ, как Иоанн IV. Не знаем, до какой степени были справедливы его опасения против их заговоров и тайных козней: подозрительный, страстный характер мог внушить ему многое, чего не было. То верно, что в некоторых вельможах, бывших удельных князьях или близких их потомках, не совсем исчезли при нем воспоминания о недавнем времени, когда они были такие же владетели, как царь московский. Они не могли быть ему преданы, служили неохотно, роптали и изменяли или уезжали, когда могли. Остальные думали только о себе и не радели о государстве. Области находились в бедственном положении: целые села пустели от грабительства правителей и их слуг. Иоанн предпринимает решительные коренные реформы и надеется осуществить их посредством двух органов, враждебных вельможеству и, следовательно, наилучших для его целей: людей худородных, в особенности дьяков, грамотных, знающих порядок управления, но большею частью низкого звания и потому не достигавших до высших степеней, и общин, которые страдали от произвола правителей. Сначала Иоанн отделил уголовное и уголовно-полицейское управление и поручил его в исключительное заведование выборных от общин, губных старост и целовальников (присяжных). И те и другие существовали и прежде, но теперь они получили юридическое значение, которого не имели. Потом в 1550 г. он издал Судебник. В нем гораздо подробнее, нежели при Иоанне III, определены были порядок суда, пошлины, некоторые части гражданского управления и власть областных правителей еще более ограничена: старосты и целовальники получили участие в гражданском суде, без них правители не могли судить никаких тяжб и исков, не могли сажать в тюрьму жителей общин; даже раскладки и сбор податей и повинностей предоставлены выборным; таким образом, разорительное вмешательство областных правителей и их людей должно было прекратиться. Впоследствии и сбор особливых царских доходов поручен выборным от общин. Правители удержали одну распорядительную, поверхностную, общую власть над областями; внутренний распорядок отдан в руки выборных. Но недовольный еще этими мерами и видя, что злоупотребления и угнетения продолжались, Иоанн наконец совсем уничтожил областных правителей и все местное управление отдал в полное заведование самих общин, подчинив их непосредственно московским приказам. Остались наместники в одних пограничных областях, но к ним были, кажется, приставлены дьяки, ибо после Иоанна мы находим уже при наместниках дьяков. Эти дьяки должны были наблюдать за действиями наместников, сами принимали участие в управлении и обо всем доносили царю.

Боярская дума. Художник С.В. Иванов

Таковы были реформы Иоанна в областном управлении, но еще важнейшие предприняты им в государственном устройстве. Цель их та же: сломить вельможество, дать власть и простор одному государству. Все главные отрасли управления вверены дьякам: они заведовали приказами; вельможи почти отстранены от гражданских дел и за то ненавидели Иоанна. Еще Дума находилась в их руках; они одни были ее членами; Иоанн в нее вводит новое начало личного достоинства. Под названием думных дворян он сажает в Думу людей незнатного рода, им самим избранных: при ее неколлегиальном устройстве они не могли не иметь важного влияния на ее решения. Но все эти меры казались Иоанну еще недостаточными: он хотел совершенно уничтожить вельможество и окружить себя людьми незнатными, даже низкого происхождения, но преданными, готовыми служить ему и государству без всяких задних мыслей и частных расчетов. В 1565 г. он установил опричнину. Это учреждение, оклеветанное современниками и не понятое потомством, не внушено Иоанну, как думают некоторые, желанием отделиться от Русской земли, противопоставить себя ей: кто знает любовь Иоанна к простому народу, угнетенному и раздавленному в его время вельможами, кому известна заботливость, с которой он старался облегчить его участь, тот этого не скажет. Опричнина была первой попыткой создать служебное дворянство и заменить им родовое вельможество, на место рода, кровного начала поставить в государственном управлении начало личного достоинства – мысль, которая под другими формами была осуществлена потом Петром Великим. Если эта попытка была безуспешна и наделала много зла, не принеся никакой пользы, не станем винить Иоанна. Он жил в несчастное время, когда никакая реформа не могла улучшить нашего быта. Опричники, взятые из низших слоев общества, ничем не были лучше бояр; дьяки были только грамотнее, сведущее в делах, чем вельможи, но не уступали им ни в корыстолюбии, ни в отсутствии всяких общих нравственных интересов; общины, как ни старался Иоанн поднять их и оживить для их же собственной пользы, были мертвы; общественного духа в них не было, потому что в них продолжался прежний полупатриархальный быт. За какие реформы ни принимался Иоанн, все они ему не удались, потому что в самом обществе не было еще элементов для лучшего порядка вещей. Иоанн искал органов для осуществления своих мыслей и не нашел: их неоткуда было взять. Растерзанный, измученный бесплодной борьбой, Иоанн мог только мстить за неудачи, под которыми похоронил он все свои надежды, всю веру, все, что было в нем великого и благородного, – и мстил страшно. Он умер. Современники его прокляли. Конечно, не все: поверья, которые и теперь еще ходят о нем в простом народе, доказывают это. Потомство не воздало ему должного, даже не пожалело о нем. А ученые и писатели – они повторяли слова современников, которые кричали громче других. Только один его понял – великий преемник его начинаний, которому суждено было довершить его дело и благословить Россию на новый путь.

После Иоанна IV все его реформы или рушились, или потеряли смысл. Некоторые исчезли еще при нем; так, при нем исчезло разделение на опричнину и земщину; появились опять наместники в областях. После него чин думного дворянина обратился в обыкновенный чин, который жаловался и знатным родичам. Старосты и целовальники в значении, которое придал им Иоанн, исчезли, мы даже не знаем когда; они удержались только в уголовном управлении и собирали некоторые доходы царской казны, да то было не привилегия, а обязанность, повинность.

Но мысль о реформах, о необходимости улучшить внутренний быт не исчезла. Уже при сыне и преемнике Иоанна она выразилась в законодательной мере, которой настоящий смысл не понят, потому что на нее до сих пор смотрят с теперешней, а не с тогдашней точки зрения. В 1592 г. переходы крестьян с места на место были запрещены; сельское народонаселение прикреплено к земле. С юридической точки зрения это событие необъяснимо, но на него и не должно так смотреть. В Древней России не было юридического быта; личность в гражданской сфере сама по себе ничего не значила. Оно было вызвано целями политическими, административными и полицейскими. Еще до Иоанна IV по многим причинам усилилось в России бродяжничество; право, основанное на обычае, переходить с земли на землю при тогдашней грубости, необразованности его усиливало. Привыкнув к скитальческой жизни, многие шли на разбой и воровство (татьбу); появились целые шайки лихих людей, от которых не было покоя жителям. Сверх того, обычай переходить породил между землевладельцами другой обычай – переманивать крестьян с чужих земель на свои, обещая выгоды и льготы. Богатые воспользовались им в ущерб бедным. Федор Иоаннович или, правильнее, Борис Годунов хотел пресечь и то и другое зло в самом основании и запретил переходы; окончательное их уничтожение относится к царствованию Шуйского. Вследствие совершенной юридической неопределенности древнего русского быта за уничтожением переходов последовало постепенное смешение двух сословий, до того совершенно различных – холопского и крестьянского. Сливаясь, они воздействовали одно на другое; многие положения, относившиеся сначала к одним холопам, перенесены и на крестьян. Удержались неважные, чисто формальные исторические различия, более и более терявшие смысл.

Иван Грозный в Александровской слободе. Художник К.В. Лебедев

Вскоре потом наступила эпоха внутренних смут, неустройств и волнений. Ими начался XVII в. Повод их был случаен, исход не принес никаких существенных изменений в прежнем быту. После 1612 г. все пришло в прежний порядок. Как море, Россия взволновалась и улеглась, не сохранив в своем общественном устройстве никаких следов недавней бури: очевидно, время умственного и нравственного развития еще не наступало. Оттого вся эта эпоха вообще более относится к политической, нежели к внутренней истории России. Но она обнаружила, что идея государства уже глубоко проникла в жизнь: Россия сама стала на свою защиту во имя веры и Москвы – тогдашнего государственного центра нашего Отечества.

Когда новая династия вступила на престол и все успокоилось, опять возобновилась на время прерванная борьба царей с отжившими остатками догосударственной России. По-прежнему поприще ее – администрация, управление; но теперь она совершается тихо, медленно. Победа государства обозначается целым рядом постепенных законодательных реформ, которые идут, не прерываясь, до окончательной великой реформы Петра. Иоанн IV ненавидел и боялся своих врагов и оттого придал борьбе страстный, кровавый характер. Московские государи XVII в. их уже не страшатся. Они как будто предчувствуют их необходимое уничтожение и подготовляют его исподволь, косвенными мерами.

Алексей Михайлович обходит Думу и все важнейшие дела делает посредством подьячих Тайного приказа. Местнические споры становятся мало-помалу безвредными для государства. Оно их преследует как ослушание царской воли или откладывает. Наконец, в 1682 г. Феодор Алексеевич соборным постановлением уничтожил их совсем. Итак, к временам Петра Великого от родового вельможества удержались только наследственность важнейших чинов и Боярская дума, последняя уже почти без всякого государственного значения; но и они с учреждением Сената и введением Табели о рангах исчезли навсегда.

Призвание на царство Романовых. Художник А. Д. Кившенко

Областные правители были ограничены и стеснены. Многие доходы их, особливо от суда и управления, стали доходами государства. При Алексее Михайловиче областные правители из наместников стали воеводами. Их право управлять областями посредством своих людей исчезает; место последних заступают приказные люди. В царствование Федора Алексеевича воеводам придаются выборные от дворян. Сверх того, многими законами воеводы поставлены в совершенную административную зависимость от московских приказов, обязаны были давать подробный отчет в своих действиях – словом, перестали быть неограниченными владельцами управляемых областей. Характер кормленщиков они удержали еще за собою, но уже не в прежнем значении: они стали теперь вместе и органами государства.

Не только в административной сфере уходил и изглаживался прежний порядок вещей, когда-то исключительно правивший внутренней жизнью России: он упадал и разрушался даже в гражданском быту; и в нем стало высказываться начало личности. Юридические отношения начали брать верх над кровными, родственными. Прежде порядок наследования, имущественные и личные отношения между членами семей и родов определялись одним обычаем, нравами, свято соблюдаемыми; теперь они стали нуждаться в посредничестве государства; оно устанавливает их и охраняет страхом наказаний. Появляется порча общественных нравов – естественная и необходимая спутница всех переходных эпох, когда порядок вещей сменяется, но еще не сменился другим. Напрасно будем мы искать причину этой видимой перемены в посторонних влияниях – татарском иге и внутренних смятениях начала XVII в. Нельзя отрицать этих влияний, но они всего не объясняют: грубая, неразвитая и непризнанная личность искала простора; в тесном кругу преобладающих кровных отношений ей становится душно; они не давали ей развиваться, подавляли ее своими непреложными законами. И без всяких постоянных влияний она рано или поздно предъявила бы свои права и в частном, общественном быту, как прежде предъявила их в политическом и государственном. Закон жизни был один – и явления были одинаковы.

III

Древняя русская жизнь исчерпала себя вполне. Она развила все начала, которые в ней скрывались, все типы, в которых непосредственно воплощались эти начала. В строгой последовательности она провела Россию сперва через общинный быт, потом через родовой и семейственный; она постепенно выводила на сцену истории типы племеноначальника, начальника рода и вотчинника и осуществляла их в больших размерах. Последним ее усилием, венцом ее существования, были первые зачатки государства и начало личности. В них она превзошла себя, как бы вышла из своих пределов, хотя и государство, и личность долго созревали и готовились к действованию под формами, ею созданными и развитыми. Она сделала все, что могла, и, окончив свое призвание, прекратилась. Ее порицать, пренебрегать ею или сожалеть о ней, думать о ее возвращении, доискиваться в ней, чего она не дала и не могла дать, равно ошибочно. И то и другое обнаруживает взгляд неисторический, следовательно, непременно ложный. Лучший критик, судья истории – сама история. Она высчитывает наперед все возможности, взвешивает все доводы и «за», и «против» с неподражаемой подробностью, а потом решит – без апелляции. Нам остается только вглядеться в этот суд, в эту критику, понять ее. Иначе непременно впадем в односторонность.

Царь Алексей Михайлович с боярами на соколиной охоте близ Москвы. Художник Н. Е. Сверчков

Начало жизни узаконилось в нашей жизни. Теперь пришла его очередь действовать и развиваться. Но как? Лицо было приготовлено древней русской историей, но только как форма, лишенная содержания. Последнего не могла дать древняя русская жизнь, которой все назначение, конечная задача только в том и состояли, чтобы выработать начало личности, высвободить ее из-под ига природы и кровного быта. Сделавшись независимой не через себя, а как бы извне, вследствие исторической неизбежности, личность еще не сознавала значения, которое она получила, и потому оставалась бездеятельной, в ладу с окружающей и ей не соответствовавшей средой. Но это не могло долго продолжаться. Неоживленная личность должна была пробудиться к действию, почувствовать свои силы и себя поставить безусловным мерилом всего.

Впрочем, вдруг она не могла сделаться самостоятельной, начать действовать во имя самой себя. Она была совершенно не развита, не имела никакого содержания. Итак, оно должно быть принято извне; лицо должно было начать мыслить и действовать под чужим влиянием.

Такое влияние было для него необходимо и благодетельно. Оно освободило его от всего непосредственного, данного, развязало ему руки, возбудило к нравственному развитию и приготовило к совершенной, безусловной самостоятельности.

Вот характер и значение эпохи внутренних преобразований, которая наступила в России в XVIII в. и окончилась недавно. В сфере политической и государственной личность ранее стала независимою; поэтому она впервые в ней начала действовать неограниченно и под европейским влиянием. В Петре Великом личность на русской почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фаза осуществления начала личности в русской истории.

Как всякое историческое явление, эпоха преобразований имеет множество различных сторон и потому может быть рассматриваема с различных точек зрения.

Многие обвиняют ее в том, что она пришла слишком внезапно, действовала круто, насильственно, разорвала русскую историю на две половины, совершенно между собой не схожие, ничем не связанные, и нас сделала бесхарактерными, жалкими междоумками или недоумками; наконец, что она лишила Россию национальности, подчинила ее исключительному господству европейских элементов и апостазию от национального возвела на степень добродетели.

Эти обвинения, окончательно формулированные в последнее время, вызваны состоянием, в которое мы пришли, когда эпоха реформ оканчивалась. К нему они и относятся, а не к ней. Как историческое явление они важны, характеризуя состояние одной части общества после реформы; как взгляд на целый отдел истории они не имеют никакой цены, по своему совершенно субъективному смыслу.

Во-первых, эпоха реформ наступила у нас не внезапно; она приготовлена всем предыдущим бытом. Кто не согласен с нашим взглядом на русскую историю, тому мы укажем на появление иностранных обычаев еще до Петра, на умножение иностранцев в Московской России, на всякого рода отступничества от прежних нравов, наконец, на упадок государственного устройства и управления перед реформой. Разложение быта выражалось в страшных, неслыханных злоупотреблениях. В доказательство ссылаемся не на общественное мнение и литературу, которых тогда в России не было, а на современные акты и законы.

Что реформа действовала круто, насильственно – это правда. Но чтобы вывести из этого какое-нибудь заключение в пользу или против нее, должно сперва решить: что была современная ей Россия, и можно ли было действовать иначе?

В начале XVIII в. мы только что начали жить умственно и нравственно. Мы были несчастные дети, окруженные самыми невыгодными условиями. К бедной внешней природе присоединились глубокое невежество, полувосточные привычки, которые держали нас в черном теле, в самых зачатках убивали всякое нравственное развитие, всякую общественность, всякую свободу и движение. Тогда – страшная недавняя старина! – делались вещи, непостижимые, невообразимые теперь. Чудовищны были время и общественность, которые могли пересоздать благородную натуру Иоанна IV и наперекор ей воспитать ее в нравственного урода, изверга, не знавшего границ произволу. Только такая грубая, дикая, жалкая среда, в которой не было и тени общественного мнения, никаких общих, ни нравственных, ни даже физических интересов, сделала возможным преобразование в том виде, в каком оно совершилось, со всеми его крутыми мерами и насилиями. Оправдание эпохи реформ – в ее целях: средства дала, навязала ей сама Русь. Петр действовал как воспитатель, врач, хирург, которых не обвиняют за крутые и насильственные меры. Нельзя было иначе действовать; невозможное теперь было тогда, по несчастию, необходимо, неизбежно.

Сверх того, не забудем, что реформа особенно сосредоточилась в государственной сфере, в управлении; прочих сторон жизни она коснулась как будто мимоходом, и то большею частью там, где они соприкасались с государством. А мы знаем, каково было положение государства перед реформой и при Петре: со всех сторон враги, а войска, денег, средств им противостоять не было. В управлении – беспорядок и отсутствие централизации. Тут некогда было выжидать, действовать исподволь. Нужды были слишком настоятельны, чтобы можно было вести реформу медленно, спокойно, рассчитывая на много лет вперед.

Потом говорят, что эпоха преобразований отделила старую Русь от новой необходимой бездной, ничем не наполненной, из нас сделала ни то ни се, что-то среднее между Древней Россией и Европой – амфибий человеческого рода. Но это не так. Внутренняя связь между древней и новой Россией, как мы видели, есть. Есть и внешняя, в событиях. Петр Великий ничего не знал о различии древней и новой России. Он был глубоко убежден, что продолжает дело своих предков; такое же убеждение имели и его сподвижники. Татищев беспрестанно сравнивает указы Петра с «Уложением» и законами Иоанна, и не так, как мы теперь сравниваем Русскую Правду с варварскими законами германцев, а как постановления, дополнявшие друг друга в практике, относившиеся к одной и той же жизни, разрешавшие одни и те же вопросы. В самом деле, действия и законы Петра Великого – лучшее доказательство, как в его время обе России, потом различенные, были слиты в одно нераздельное целое. Мы скажем больше: ни один живой вопрос, возникший в Древней Руси, не оставлен Петром Великим без разрешения. Как он их решил – об этом мы не будем теперь рассуждать: решил он все. Мнение, будто Петр не знал России, не имеет никакого основания. Он знал ее отлично, в мелочах, в подробностях, но пренебрегал голословной казуистикой Древней России, которая гонялась за частностями и не развила ни одного юридического начала.

Петр Великий. Основание Санкт-Петербурга. Художник А. Г. Венецианов

Непроходимая бездна между старым и новым создана после воображением, совершенно отвлеченным пониманием истории. Новый мир еще менее походит на древний, чем новая Русь – на старую. Там действуют и новые народы; однако мы знаем, что и Древний мир преобразовался мало-помалу.

Наполеон создал новый порядок вещей во Франции, нисколько не похожий на тот, который им сменился; однако мы не говорим, что Франция до Наполеона и после Наполеона – две совсем разные, ничем не связанные между собою Франции. Вглядываясь в события, мы видим, что прежнее естественным порядком выродилось в новое, как они ни различны между собою. Так и у нас было.

Междоумками мы точно стали, но не во время реформы и не вследствие реформы. Вспомните людей времен Елизаветы, Екатерины: их, право, нельзя упрекнуть в бесхарактерности, в неопределенности. Все они носят на себе такой резкий тип, что их почти с первого взгляда можно узнать. Если бы эпоха реформ сбила их с толку, они не могли бы быть такими. Да и смотрели на преобразования предки наши в XVIII в. совсем другими глазами, нежели мы теперь. Они понимали реформу совершенно практически, брали с бытовой, живой стороны. Им и в голову не приходила мысль, что она может лишить нас народности, оторвать от прошедшего. Себя они считали русскими, такими же, какими были их предки XVII в., и в самом деле, они были русские, для которых настало время здравого смысла, не стесненного историческими преданиями. Недоумками мы сделались уже после, когда эпоха преобразований начала приходить к концу, стало слагаться общество и родилось бессознательное требование самостоятельности мысли и действий. Тогда к прошедшему, настоящему и будущему мы приступили с вопросами. То, что прежде само собой разумелось, теперь представилось задачей, требующей еще разрешения. Все стало предметом критики, суждений, и пока результаты этой критики не обнаружились, не выработался какой-нибудь взгляд, сомнение и нерешительность поразили ум и деятельность. Но это было явление новое в России, не следствие реформы, а необходимая прелюдия к другому порядку вещей, который тогда зарождался.

Самое важное, капитальное обвинение эпохи преобразований состоит в том, что она будто бы лишила нас народности и, безусловно, подчинила европейскому влиянию. Тут явное недоразумение, частью от слова «народность», частью от отвлеченного взгляда на русскую историю.

Национальность, народность в разные эпохи развития имеют у одного и того же народа разные значения. Сначала, когда народ пребывает в непосредственном, природном состоянии, народность в его глазах неразрывно связана с внешними формами его существования; иначе и быть не может, ибо другого существования он не знает и представить себе не в силах. Для него перемена форм есть и утрата народности; он не узнает себя под другой внешностью. Иван Берсень говорил еще в XVI в., что народу, у которого изменяются обычаи, недолго стоять, и по понятиям тогдашней Руси он был прав. Но когда народ начинает жить более духовной жизнью, и слово «народность» одухотворяется в его устах. Он перестает разуметь под ним одни внешние формы, но выражает им особенность народной физиономии; это нечто неуловимое, непередаваемое, на что нельзя указать пальцем, чего нельзя ощупать руками, чисто духовное, чем один народ отличается от другого, несмотря на видимое сходство и безразличие. Словом, национальность становится выражением особенности нравственного, а не внешнего, физического существования народа. С большим сближением различных народов она более и более одухотворяется, отрешается от внешнего, случайного, в сущности, безразличного: исчезнуть она не может, пока не исчезнет сам народ.

В первом смысле наша народность сильно тронулась; в высших классах общества она почти совсем исчезла. Но заметим: не с реформы XVIII в., а раньше, гораздо раньше, еще с начала Московского государства, оно внесло в нашу народную жизнь первые зачатки нравственного существования, развившиеся потом; оно впервые посягнуло и на нашу народность в тесном, непосредственном значении слова. Москва – первоначальница нашего ненационального развития. Многим это покажется теперь странным, но оно действительно так было.

Во втором смысле мы никогда не теряли своей народности; нельзя указать ни на одну минуту в нашей исторической жизни, начиная с какого угодно времени, в которую бы мы перестали быть русскими и славянами, потому что это совершенно, математически невозможно: мы всегда будем мы и никогда они, кто-нибудь другой; иначе мы тотчас же исчезнем с лица земли, перестанем существовать как особый народ.

Мысль, что через реформу мы потеряли или почти потеряли народность, есть не следствие изучения древней и новой истории России, а один из тех бессвязных воплей, которые вырвались из нашей груди, когда вместе с реформой одна фаза нашего развития кончилась, а другая не наступила. Тогда мы почувствовали какую-то усталость, нравственное расслабление, из которых, казалось, не было выхода. Испрашивая себя, откуда бы могла взяться эта преждевременная дряхлость, и, думая, что за ней смерть, многие обратились к ближайшему прошедшему, придали ему страшный характер, осветили его траурным светом, обставили погребальными факелами. Им представлялась, бесспорно, одна из величайших эпох нашей истории, время ее возрождения, картиной упадка и разрушения. Но эти краски ей чужды. Олицетворение древней и новой России родило такое отвлеченное воззрение. Многие думали, что за европейским влиянием в России XVIII и начала XIX в. ничего не было, что Европа со всеми особенностями перешла к нам и водворилась у нас на место прежнего. Если бы так было, Россия была бы теперь так похожа на остальные европейские государства, как Англия на Францию, Франция на Германию. А этого сходства совсем нет. Отчего же? Оттого, что не Европа к нам перешла, а мы оевропеились, оставаясь русскими по-прежнему; ибо, когда человек или народ что-нибудь берет, заимствует у другого, он не перестает быть тем, чем был прежде. Посмотрите на факты: Петр и его преемники не имели никакого понятия о позднейшем противоположении России и Европы. Они и не думали ввести у нас иностранное вместо русского. Они видели недостатки в современной им России, хотели их исправить, улучшить ее быт и с этою целью часто прибегали к европейским формам, почти никогда не вводя их у нас без существенных изменений; что из нашего исключительно национального казалось им хорошо, удовлетворительно, то они оставляли. Так действовали и частные лица: все, что им казалось хорошим, было хорошо, откуда бы ни пришло. Упрек Петру, что он будто бы предпочитал иностранцев русским, не имеет ни малейшего основания; где мог, он всегда замещал первых последними. Известно, что иностранцы не всегда были им довольны. Наконец, в гражданских и военных штатах, составленных при Петре, на одного иностранца везде положено по два русских. Если бы он предпочитал первых, он бы так не поступал. Просто они были ему нужны, ибо знали то, чего не знали тогда русские и что было необходимо для России.

Москва середины XVII столетия. Художник А. М. Васнецов

Вообще никогда не должно забывать, что эпоха преобразований, как все живущее, имела внутреннее единство, целость. Практические пользы, улучшения поглощали всю деятельность; об именах и названиях мало думали. Русское и иностранное – все сливалось в одно, чтобы вести Россию вперед. Но когда эта эпоха стала клониться к концу, а новые пути для такого же целостного, живого действия еще не были найдены, мы почувствовали в себе пустоту, скуку; деятельность сменило бездействие, необходимое, потому что прежние источники действования иссякли. Живой дух эпохи исчез. От нее оставался труп, который стал разлагаться на составные стихии, уже ничем не соединенные. Тогда-то появилось у нас противопоставление русского европейскому, желание думать, действовать и чувствовать национально, народно или во что бы то ни стало по-европейски. Требование самостоятельности и требование лучшего, которое нашли представителей в этих двух крайностях, прежде слитые воедино, теперь распались и стали враждебны. Серединой между ними было уже бессмыслие и апатия. Таким образом, настоящий смысл эпохи реформ был потерян и забыт. Ее начали, безусловно, порицать или, безусловно, хвалить, но с важными недоразумениями и натяжками с обеих сторон, потому что ее подводили под известные, односторонние точки зрения, которым она никак не поддавалась. В наше время этот дуализм, признак едва зарождавшейся в нас умственной и нравственной жизни, начинает исчезать и становиться прошедшим. Его сменяет мысль о человеке и его требованиях. Что эпоха преобразований сделала в практической жизни, то теперь происходит у нас в области мысли и науки. Непереступаемые границы между прошедшим и настоящим, русским и иностранным разрушаются; открывается широкое воззрение, не стесняемое никакими предрассудками, прирожденными или выдуманными ненавистями. Может быть, мы оттого и начинаем питать такие глубокие симпатии к Петру Великому. На другом поприще он вел нас по той же дороге.

Петр I в Заандаме с голландскими мастерами. Старинная гравюра

Итак, внутренняя история России – не безобразная груда бессмысленных, ничем не связанных фактов. Она, напротив, стройное, органическое, разумное развитие нашей жизни, всегда единой, как всякая жизнь, всегда самостоятельной, даже во время и после реформы. Исчерпав все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде, – русскими славянами. У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII в. оно стало действовать и развиваться. Оттого-то мы так тесно и сблизились с Европой, ибо совершенно другим путем она к этому времени вышла к одной цели с нами. Развив начало личности донельзя, во всех его исторических, тесных, исключительных определениях, она стремилась дать в гражданском обществе простор человеку и пересоздавала это общество. В ней наступал тоже новый порядок вещей, противоположный прежнему, историческому, в тесном смысле национальному. А у нас вместе с началом личности человек прямо выступил на сцену исторического действия, потому что личность в Древней России не существовала и, следовательно, не имела никаких исторических определений. Того и другого не должно забывать, говоря о заимствовании в реформах России в XVIII в.: мы заимствовали у Европы не ее исключительно национальные элементы; тогда они уже исчезли или исчезали. И у нее, и у нас речь шла тогда о человеке; сознательно или бессознательно – это все равно. Большая развитость, высшая степень образования, большая сознательность была причиной, что мы стали учиться у нее, а не она у нас. Но это не изменяет ничего в сущности. Европа боролась и борется с резко, угловато развившимися историческими определениями человека; мы боролись и боремся с отсутствием в гражданском быту всякой мысли о человеке. Там человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними историческими формами; у нас он вовсе не жил и только что начал жить с XVIII в. Итак, вся разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремления, дальнейший путь один. Бояться, что Европа передаст нам свои отжившие формы, в которые она сама уж не верит, или надеяться, что мы передадим ей свои – древнерусские, в которые мы тоже изверились, значит не понимать ни новой европейской, ни новой русской истории. Обновленные и вечно юные, они сами творят свои формы, не стесняясь предыдущим, думая только о настоящем и будущем.

Петр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и перед учителем Зотовым. Художник Н. В. Неврев

Такой взгляд объясняет много загадочных явлений в нашей внутренней жизни. Понятным делается, почему не было и нет у нас сословий, как в Европе; почему наш гражданский быт и устройство, сходные с европейскими в частностях, совершенно не сходны в общем; отчего мы европейские формы предпочли всем прочим, не заимствуя, однако, тех, которые исключительно принадлежат к ее прошедшему и от него удержались; отчего в нас так много удивительно хорошего и рядом с тем так много удивительно дурного, отчего такая странная распущенность, бессвязность, случайность царствует во всем, что ни делаем, что ни предпринимаем; отчего… но всего не пересчитаешь. Читатель, занимаясь русской историей или думая о своей жизни, сам увидит, что в нашем взгляде есть большая доля правды.

Москва.

23 февраля 1846 г.

В настоящем издании эта статья публикуется с некоторыми сокращениями по сравнению с изданием 1867 г. – Примеч. сост.

См.: Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР, 1985. М., 1986; Он же. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М., 2000; Он же. Древнерусское династическое старейшинство по «ряду» Ярослава Мудрого и его типологические параллели – реальные и мнимые // Ярослав Мудрый и его эпоха. М., 2008; Он же. Династический строй Рюриковичей X–XII веков в сравнительно-историческом освещении в кн.: Назаренко А.В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования) // Древнейшие государства Восточной Европы 2007. М., 2009; Он же. Братское совладение, отчина, сеньорат (Династический строй Рюриковичей X–XII вв. в сравнительно-историческом аспекте) // Древнейшие государства Восточной Европы 2005. Рюриковичи и российская государственность. М., 2008; Он же. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии // Сословия, институты и государственная власть в России (Средние века и раннее Новое время). Сборник статей памяти академика Л.В. Черепнина. М., 2010.

Нестор по Лаврентьевскому списку. C. 94 (имеется в виду Повесть временных лет по Лаврентьевской летописи. – Примеч. сост.).

Нестор по Кенигсбергскому списку с продолжением. С. 130 (имеется в виду Повесть временных лет по Радзивилловской летописи. – Примеч. сост.).

Там же. C. 133.

Нестор по Кенигсбергскому списку. Там же. C. 134.

Там же. C. 149.

Карамзин. Т. II. С. 206. Не привожу подлинных слов из летописей неизданных, кои у Карамзина представлены в переводе.

Там же. C. 233.

Карамзин. Т. II. C. 247.

Там же. Примечание № 335 к II тому.

Карамзин. Т. II. C. 226.

Арцыбашев. Повествование о России, № 1056.

Русская летопись по Воскресенскому списку. C. 284 под г. 1146. Ср.: «Глеб же, слышав, рад бысть, оже на него честь вкладывают» (Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256).

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256.

Карамзин. Т. II. C. 250.

Там же. Т. III. C. 14.

Там же. Примечание № 18 к III тому.

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 256.

Карамзин. Т. III. C. 56.

Там же. Примечание № 59 к III тому.

Там же. Примечание № 60 к III тому.

Там же. Примечание № 89 к III тому.

Следует читать: по смерти Святослава Всеволодовича в 1194 г. – Примеч. сост.

Летопись по Воскресенскому списку. Ч. II. C. 120.

Там же. С. 124.

Там же. С. 122.

Там же.

Там же.

Карамзин. Т. III. Примечание № 41.

Там же. Т. II. C. 133.

См. ниже.

Нестор по Кенигсбергскому списку. C. 176.

Следовательно, на 4-й день.

Летопись по Воскресенскому списку. С. 257. Карамзин перевел и изъяснил это место так (Т. II. С. 149): «По смерти Святополка-Михаила граждане киевские, определив в торжественном совете, что достойнейший из князей российских должен быть великим князем, отправили послов к Мономаху» и проч. (В летописи не сказано о торжественном совете и избрании.) «Добродушный Владимир давно уже забыл несправедливость и вражду Святополкову: искренно оплакивал его кончину и в сердечной горести отказался от предложенной ему чести. Вероятно, что он боялся оскорбить Снятославичей, которые, будучи детьми старшего Ярославова сына, по тогдашнему обыкновению долженствовали наследовать престол великокняжеский». Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно; следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ.

Карамзин. Т. II. C. 271.

Летопись по Воскресенскому списку. С. 276.

Карамзин. Т. II. C. 191.

Там же. Примечание № 262 к II тому.

Карамзин. Т. II. C. 206.

Татищев. История. Т. II. С. 284.

Нестор по Воскресенскому списку. Ч. II. С. 124.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 134.

Там же. С. 151.

Карамзин. Т. II. С. 114.

Там же. С. 117.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 162.

Летопись по Воскресенскому списку. Ч. I. C. 257.

Там же. С. 277.

Нестор по Кенигсбергскому списку. С. 195.

Карамзин. Т. II. Примечание № 279.

Там же. С. 206.

Там же. С. 246.

Там же. Примечание № 343.

Карамзин. Т. III. Примечание № 82.

Там же. С. 103.

Там же. Примечание № 154 к III тому.

Арцыбашев. Т. I. № 1730.

Снорри Стурлусон (по изд. Вахтера, II. C. 6).

Эймундова сага в «Библиотеке для чтения» (1834).

Карамзин. Т. IV. Примечание № 392 [в тексте Карамзина говорится не о московском, а о владимирском великом княжении. – Примеч. сост.].

Карамзин. Т. IX. Примечание № 472.

Русский исторический сборник. Т. II. C. 2–9.

Там же. С. 297.

Сыну Изяславову Брячиславу, умершему еще при жизни Ярославовой (1044), даже не приходила очередь быть старшим.

Русский исторический сборник. Ч. 2. С. 362.

Русский исторический сборник. Ч. 2. C. 124.

Там же. С. 361.

Там же. С. 83.

Русский исторический сборник. Ч. 2. С. 3.

Карамзин. Т. II. С. 191.

Летопись по Кенигсбергскому списку. С. 198.

Карамзин. Т. III. С. 36.

Тим. I. № 856.

Значение сих выражений о местничестве см. в первой статье.

Мысль эта была глубоко укоренена между его потомками, и мы видим уже Мстислава, идущего покорить Полоцк, в исполнение его притязаний на Новгород.

Когда Всеволод Ольгович по смерти Ярополка захватил Киев, то Мономаховичи тотчас восстали, чтоб свергнуть его (Карамзин. Т. II. С. 191). Уступив наконец силе, Изяслав, после его смерти, предъявил свои требования и наконец успел (см. выше), и род Ольговичей должен искать себе уделов на другом берегу Днепра, говорит Ярослав Киевский (1174 г.) Святославу Всеволодовичу Черниговскому (Карамзин. Т. III. С. 95).

Великий князь Всеволод Георгиевич, как старший в Мономаховом племени, и Ростиславичи прямо назвали Киев своею отчиною и требовали торжественно присяги от Ольговичей за все их потомство не искать оного, на что сии последние после некоторого спора и принуждены были согласиться.

Карамзин. Т. II. C. 178.

Карамзин. Т. II. С. 200.

В других княжествах происходило то же: Георгий Долгорукий назначил Суздальскую землю в наследство меньшим своим братьям (правильно – сыновьям. – Примеч. сост.). Всеволод Георгиевич вследствие ослушания Константинова назначил меньшего сына Георгия своим преемником и заранее брал в том присягу, также себе и детям (Карамзин. Т. III. С. 134).

Имеется в виду Улоф Шетконунг. – Примеч. сост.

Имеется в виду Гертруда, сестра князя Казимира I Восстановителя. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Мешко II. – Примеч. сост.

Имеется в виду Гарольд II Годвинсон. – Примеч. сост.

Имеются в виду король Норвегии Сигурд I Крестоносец и король Дании Эрик II Эмун. – Примеч. сост.

Имеются в виду герцог Шлезвига Кнут Лавард, носивший титул rex obodritorum, и его сын король Дании Вальдемар I Великий. – Примеч. сост.

Из упомянутых польских правителей королевский титул носил только Болеслав II Смелый. – Примеч. сост.

Соответственное явление представляется в истории местничества.

Изяслав после Ярослава (1054).

Так наследовали в Киеве Всеволод Ярославич брату Изяславу (1078), в Чернигове – Ярослав Святославич брату Давыду (1123), в Смоленске – Мстислав Романович дяде Давыду Ростиславичу (1197), и проч. См. мои Исследования… Т. VII. C. 4 [имеются в виду «Исследования, замечания и лекции о русской истории». – Примеч. сост.].

Мстислава назначил отец Мономах (1125) в Киеве, Владимира Давыдовича – двоюродный брат Всеволод Ольгович (1140) в Чернигове, Георгия – отец Всеволод (1212) во Владимире [Исследования… Т. VII. C. 5].

Мономах (1113) – в Киеве, Рогволод Всеславич (1128) – в Полоцке [Исследования… Т. VII. C. 6].

Мстислав Изяславич (1167) – в Киеве, Святослав Ольгович (1157) – в Чернигове.

Ярослав Изяславич (1174) – в Киеве, Владимир Мстиславич (1171).

Святослав Ярославич (1073) занял Киев, Всеволод Ольгович (1128) – Чернигов.

Всеволод Юрьевич во Владимире (1176) – после брата Михаила.

Константин Всеволодович (1216) после войны с меньшим братом Георгием во Владимире.

Например: Игорь Ольгович (1146), Ростислав Мстиславич (1154).

Олег Святославич – в Ростове и Суздале (1096), Ярополк Владимирович – в Курской волости (1133).

Игорь Ольгович (1146).

Мстислав Изяславич (1169).

00

Ярослав назначил митрополитом Илариона, Ростислав Мстиславич требовал назначения Клима, Мстислав Изяславич – Константина.

Андрей Боголюбский (1162), Всеволод [Георгиевич. – Примеч. сост.] (1190).

Святополк Изяславич (1112).

Мономах (1113), Юрий Долгорукий (1155).

Ярополк Владимирович – племянникам – Мстиславичам (1133). Всеволод Георгиевич послал в Новгород свояка Ярослава Владимировича.

Изяслав Мстиславич дал города Святославу Всеволодовичу (1146), Рюрик – великому князю Всеволоду (1195).

Рюрик Ростиславич дал Дверен (1192) Кунтувдею Половчанину.

Великий князь Киевский Рюрик Ростиславич уступил великому князю Суздальскому Всеволоду Георгиевичу пять городов (1195), а прежде – зятю Роману.

Рюрик Ростиславич (1195).

Напомним полюдье Юрия Владимировича (1154).

Ян собирал дань по Волге для великого князя Святослава Ярославича (1071).

Под 1159 г. есть известие о городе княгини Святослава Ольговича.

Рюрик Ростиславич (1173).

При Изяславе Мстиславиче (1150).

Мстислав Владимирович (1125).

Андрей Боголюбский (1155).

См. в Правде Ярославичей о пене за убийство конюха.

См. в описании 1093 г. о Всеволоде, 1147 г. о Вячеславе Владимировиче.

Ярослав Всеволодович (1229).

См. в описании 1175 г. о Ростиславичах.

См. Русскую правду, уставы Всеволода, Святослава Ольговича, Ростислава Смоленского.

Вячеслав Владимирович (1151).

Ярополк Владимирович (1135), Мстислав Владимирович – братьев и сыновей (1125).

Мстислав Владимирович – братьев и сыновей (1125); Андрей Боголюбский – сына Мстислава, воеводу Бориса Жидиславича (1169). Святополк Изяславич – Путяту (1097).

Андрей Боголюбский (1151, 1152).

Глеб Юрьевич (1171).

Рюрик Ростиславич (1195).

Братья Изяслав и Всеволод (1077).

Андрей Боголюбский (1169).

Общие съезды (1097, 1100), Всеволод Ольгович с братьями (1142).

Давыдовичи с Изяславом Мстиславичем (1147).

Мономах (1117), сын его Мстислав.

Изяслав Мстиславич с королем угорским, ляшским и чешским (1149).

Мономах и Олег – к ляхам на чехов (1076).

Всеволод Ольгович – зятю Владиславу (1142).

Изяслав Мстиславич – от угров (1149).

Андрей Боголюбский – на болгар (1164), Георгий Всеволодович – на мордву (1220).

Ярополк Владимирович – город Желди (1116), Юрий Долгорукий.

Святополк Изяславич (1093).

Изяслав Ярославич (1069).

О волостях – Ярополк Изяславич под 1158 г.

См. при описании годов 1146, 1156 и 1171. Также грамоты: Ростиславову и проч.

Мстислав на старшего брата Ярослава. Всеслав на Новгород. Святослав и Всеволод на старшего брата Изяслава. Ярополк на дядю Всеволода и проч.

В действительности Всеволод при жизни Святослава оставался на княжении в Переяславле. – Примеч. сост.

Следует читать: Святослав Ольгович. – Примеч. сост.

Имеется в виду: устраивал совет (снем). – Примеч. сост.

«Се же поручаю (Ярослав I) в себе место стол сыну своему и брату вашему, Изяславу, Киев; сего послушайте, яко же послушаете мене, да и той вы будет в мене место». – Кенигсбергская летопись. С. 114. Здесь не нужно предполагать, чтоб таково точно было завещание Ярослава I: эти слова летописцев важны для нас потому, что выражают представление века о значении старшего в роде.

«И наказав его (Ярослава) Володимер о всем, веля ему к собе приходити, „когда тя позову“». – Ипатьевская летопись (далее – Ипат. – Примеч. сост.). С. 8.

Так Ярослав Галицкий, признавая старшинство Изяслава Киевского, говорит: «Ныне, отце, кланяютися, прими мя, яко сына своего Мстислава, такоже и мене, ать ездить Мстислав подле твой стремень по одной стороне тобе, а аз по другой стороне подле твой стремень еждю, всими своими полкы». – Ипат. С. 73. – Там же, с. 39, Ростислав Юрьевич говорит Изяславу Мстиславичу: «пришел есмь нарек Бога и тебя, зане ты еси старый нас в Володимирих внуцех, а за Русскую землю хочю страдати, и подле тебе ездити. – Давыдовичи говорят Изяславу Мстиславичу: „А пусти брата нашего, а мы подле тебе ездим“», то есть, если ты освободишь нашего брата, то мы признаем твое старшинство.

«Велми рад, господине отце, говорит Ростислав Вячеславу, имею тя отцем господином, якоже и брат мой Изяслав имел тя и в твоей воле был». – Ипат. С. 75.

«Они же вси (рязанские князья) зряху на Ростислава, имяхут в отцем собе». – Ипат. С. 79.

Ростислав Юрьевич говорит Изяславу Мстиславичу: «А ты меня старей, а ты мя с ним и суди». – Ипат. C. 41. – Святополку Изяславичу, как старшему в роду, поручено было от семейного совета наказать Давыда Юрьевича, и т. п. [Правильно – Давыда Игоревича. – Примеч. сост.].

Великий князь Изяслав спрашивал совета у младшего брата Ростислава; тот отвечал ему в следующих выражениях: «Брате! кланяютися, ты еси мене старей, а как ты угадавши, а яз в том готов есмь; аже, брате, на мне честь покладываешь, то яз бых, брате, тако рекл» и проч. – Ипат. С. 38.

«Ты нам брат старейший, аже ны не даси а нам самим о себе поискати… и не любяхут сего Олговичи, братья Всеволожа, и поропташа на нь, оже любовь имееть с Мстиславичи, с шурьями своими, а с нашими вороги, и осожался ими около, а нам на безголовье в безместье и собе». – Ипат. С. 18, 19.

Изяслав же рече ему: «Всих нас старей отец твой, но с нами не умеет жити, а мни дай Бог вас, братью свою всю имети и весь род свой в правду, яко и душю свою». – Ипат. С. 39.

Ипат. С. 50.

Лаврентьевская летопись (далее Лавр. – Примеч. сост.). С. 90.

Ипат. C. 23.

Там же. C. 43.

Там же. С. 46.

Ипат. С. 49.

«И плакася того вся дни живота своего» (Ипат.).

Ипат. С. 57.

Там же.

В отечественной истории есть следы, что в некоторых случаях дети от второго брака имели преимущество пред детьми от первого, именно потому, что у последних не было матери. Так Иоанн Алексеевич уступает престол брату своему Петру именно потому, что у последнего была мать еще жива. См.: Собрание государственных грамот и договоров. Т. IV, № 147.

Это понятие, что побежденный есть грешник, раздражавший божество, всего яснее выражено у Прокопия (De bello vandal. I, 5) в рассказе его о вандале Гензерихе, который, входя на корабль, предается на волю ветров, долженствующих примчать его к народу, раздражившему божество.

Ипат. С. 62.

Собрание государственных грамот и договоров. Т. II.

В то же время Ростислав Мстиславич, cмоленский князь, «целова крест с братьею своею, с рязанскими князи, на всей любви, они же вси зряху на Ростислава, имеяхут и отцем собе». – Ипат. С. 79.

Изяслав говорит брату Ростиславу: «Пойди семо ко мне а тамо наряди новгородци и смолняны, ать удержать Гюргя, и к ротником ся сли, и в Рязань, и всямо… Брате! тобе Бог дал верхнюю землю, а ты тамо пойди противу Гюргеви, а тамо у тебе смолняне и новгородци и кто ротьников твоих». – Там же. С. 34–36.

В современной транскрипции Боривой или Борживой. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Вацлава. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Олдржих. – Примеч. сост.

Имеется в виду Священная Римская империя германской нации. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Бржетислав. – Примеч. сост.

В действительности – с 1055 г. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Бржетиславичи. – Примеч. сост.

В действительности – князя, а не короля. – Примеч. сост.

Имеется в виду Лотарь II Супплинбургский. – Примеч. сост.

Из предшественников Владислава II Вратислав получил также королевский титул от императора, но только в пожизненное пользование, без права передачи наследникам и стране, несмотря на то, однако, это обстоятельство не могло остаться без влияния на возвышении линии Вратиславовой над всеми другими линиями. – Примеч. авт.

В современной транскрипции Бедржих. – Примеч. сост.

Имеется в виду герцог Австрии Леопольд V. – Примеч. сост.

В современной транскрипции Пржемысл Оттокар I. – Примеч. сост.

Имеется в виду маркграф Австрии Леопольд III Святой. – Примеч. сост.

Считаем нужным предупредить читателей, в этом очерке мы ограничились обзором одного юридического быта. – Примеч. авт.

В действительности Чернигов стал владением второго сына Ярослава. – Примеч. сост.

См. Лавр. C. 56, г. 6523.

О порядке старшинства сыновей Владимира см. еще в соч. Соловьева: История отношений между русскими князьями Рюрикова дома М., 1847. С. 54–58.

О смерти Вышеслава см. Лавр. С. 52, г. 6496. Мстислав, сын Рогнедин, не поименовывается уже у Нестора во втором исчислении сыновей Владимира. Что Мстислав Тмутараканский, который один только здесь и упоминается, не был сын Рогнедин, это видно из того, что первый был моложе Ярослава (доказательством тому, кроме рассматриваемого нами места, служит еще ясное свидетельство в Лавр. С. 64, г. 6532), тогда как второй был старее Ярослава (см. Несторово исчисление сыновей Владимира под г. 6488).

Лавр. С. 55, г. 6509.

Всеслав Изяславич умер в 1003 году. См. Лавр. С. 55, г. 6511.

Лавр. С. 57, г. 6523.

Лавр. С. 57, г. 6523. Ярослав восстал на Святополка не за похищение им киевского престола, но для отмщения ему за невинно пролитую кровь братьев и для защиты себя самого от его насилия. Лавр. С. 61, г. 6523: «В ту же нощь приде ему (Ярославу) весть из Киева от сестры его Передъславы: си отец ти умерл, а Святополк седить ти Кыеве убив Бориса, а на Глеба посла; а блюдися его повелику. Се слышав, печален бысть о отци и о дружине; заутра же собрав избыток новгородец, Ярослав рече: о люба моя дружина, юже вчера избих, а ныне быша надобе. И утре слезе, я рече им на вечи: отец мой умерл, а Святополк сидит Кыеве, избивая братью свою. И реша новгородци: аще, княже, братья ваша исечена суть, можем по тобе бороти. И събра Ярослав варяг тысячю, а прочих вой 40, и поиде на Святополка, нарек Бога, рек: не я почах избивати братью, но он; да будет отместьник Бог крове братья моея, зане без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною: еда и мне сице же створить? Но суди ми, Господи, по правде, да скончается злоба грешнаго. И поиде на Святополъка».

Лавр. С. 56, г. 6623: «Умре же» (Володимир) «на Берестовем, и потаиша и, бе бо Святополк Кыеве».

Лавр. С. 57, г. 6523: «Святополк же седе Кыеве по отци своем, и созва кыяны, и нача даяти им именье, они же приимаху, и не бе сердце их с ним, яко братья их беша с Борисом». Ср. еще там же с. 61 в начале.

Лавр. С. 57–58, г. 6523.

Лавр. С. 57, г. 6523 «Реша же ему (Борису) „дружина отня: се дружина у тобе отьня и вой; поиди, сяди Кыеве на столе отни“».

См. выше примеч. 9.

Лавр. С. 58–60, г. 6523.

Лавр. С. 60, г. 6523.

Лавр. С. 60, г. 6523. Мы старались объяснить действия Святополковы, руководствуясь прямыми указаниями летописца, который был еще современником многих людей, участвовавших в происшествиях, случившихся по смерти Владимира, и, следовательно, мог знать истину. Но, конечно, в совершении Святополком братоубийств могли иметь участие и другие побуждения, не означенные ясно Нестором. Известно, например, что у народов полигамических новый властелин свое вступление на престол почти всегда ознаменовывал избиением всех своих братьев, и особенно рожденных не от одной матери. Таким образом, в русской истории по смерти Владимира, жившего до обращения его в христианство с множеством жен и наложниц, повторилось только общее историческое явление. Безграничное властолюбие, само по себе, независимо от других побуждений, могло также увлечь Святополка к истреблению всех тех, кто наравне с ним могли бы иметь притязание на русские земли. Наконец, если по понятиям большей части современников так же, как и по понятиям Нестора, Святополк был рожден от прелюбодеяния, то право его на киевский престол было весьма сомнительно; в таком случае, чем слабее было его право, тем более насильственные меры он должен был предпринять для обеспечения своей власти. Эверс (Das ӓlteste Recht der Russen. S. 231. ff. или по переводу Платонова, с. 269 и след.), почитая Святополка племянником Владимировым, видел в нем только мстителя за кровь отца своего, убитого Владимиром: но мы показали уже несправедливость мнения, будто Святополк был или по крайней мере во время Нестора считался, сыном Ярополка, и Нестор ни малейшим намеком не указывает нам на то побуждение, из какого Эверс хочет объяснять себе действия Святополка. Некоторые испытатели отечественных древностей искали еще источник братоубийств Святополковых в его привязанности к язычеству или римскому католицизму; Святополк действовал как поборник по языческой вере или по римскому католицизму, против православной веры, которую исповедовали его братья; но Нестор также ни малейше не намекает нам, чтоб Святополк был предан язычеству или римскому католицизму и действовал в защиту язычества или для утверждения в России римского католицизма.

Лавр. С. 61, г. 6523 и 6524.

Лавр. С. 61, г. 6524: «И одалати нача Ярослав, Святополк же бежа в Ляхы. Ярослав же седе Кыеве на столе отьни и дедни».

Лавр. С. 62, г. 6526.

Лавр. С. 62–63, г. 6527.

Лавр. С. 63, г. 6532: «Ярославу сущю Новгороде, приде Мьстислав из Тъмутороканя Кыеву, и не прияша его кыяне».

Лавр. С. 64, г. 6532 и 6534. Заметим здесь особенно следующее место: «И посла Мьстислав по Ярославе, глаголя: сяди в своем Кыеве, ты еси старейший брат».

Владимир Ярославич, ум. в 1052. См. Лавр. г. 6560.

Лавр. С. 70, г. 6572.

Брячислав Изяславич, ум. в 1044. См. Лавр. г. 6552.

Лавр. С. 69, г. 6562. «Преставися великий князь Русьскыи Ярослав. И еще бо живущю ему, наряди сыны своя, рек им: „Поручаю в собе место стол старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Киев“». – и проч.

Судислав посажен был в поруб в 1036 г. См. Лавр. C. 65, г. 6544. Судя по времени, в какое последовало заключение Судислава, можно полагать, что оно находится в связи со смертью Мстислава Тмутараканского, владевшего восточною стороною Днепра.

Лавр. С. 70, г. 6567.

Лавр. С. 73–74, г. 6575. Какою знаменитостью пользовался Всеслав между современниками и потомками, видно отчасти из Нестора, особенно же из «Слова о полку Игореве».

Лавр. С. 74–75, г. 6576.

Там же. С. 78, г. 6581.

Там же. С. 85, г. 6584.

Лавр. С. 85, г. 6585.

Там же. С. 85–87, г. 6586.

Там же. С. 92, г. 6601.

Там же. С. 92, г. 6601. «Тем любим бе» (Всеволод) «отцем своим яко глаголати отцю к нему: „Сыну мой благо тобе, яко слышю о тобе кротость, и радуюся, яко ты покоиши старость мою: аще ти подасть Бог прияти власть стола моего по братьи своей, с правдою, а не с насильем, то егда Бог отведет тя от житья сего, да ляжеши, идеже аз лягу, у гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее“».

Лавр. С. 93, г. 6601: «Володимер же нача размышляти, река: „аще сяду на столе отца своего, то имам рать с Святополком взяти, яко есть стол преже от отца его был“. И размыслив посла по Святополку Турову, а сам иде Чернигову, а Ростислав Переяславлю».

Ростислав, внук Ярослава от старшего сына его, Владимира, ум. еще в 1066 г. (Лавр. C. 71, г. 6573), оставивши после себя детей Рюрика, Володаря и Василька.

Всеслав Брячиславич ум. только в 1101 г. Лавр. С. 117, г. 6609.

Ипат. С. 4, г. 6621.

Там же. С. 4: «Преставися Благоверный князь Михаил, зовемый Святополк, месяца апреля в 16 день, за Вышегородом, и привезоша я в лодьи Киеву и спрятавши тело его и възложиша на сане, и плакашася по нем бояре и дружина его вся, певше над ним обычныя песни, и положиша в церкви Святаго Михаила, юже бе сам создал. Княгини же его много раздели богатство монастырем и попом и убогим, яко дивитися всем человеком, яко такоя милости никто же может створити. Наутрия же, в семы на 10-й день, съвет створиша кияне, послаша к Володимеру, глаголюще; поиди, княже, на стол отень и дедень. Се слышав Володимер, плакася велми и не поиде, жаляси по брате. Кияни же разграбиша двор Путятин тысячьского, идоша на жиды и разграбиша я. И послашася паки кияне к Володимеру, глаголюще: пойди, княже, Киеву; ащели не пойдеши, то веси, яко много зло уздвигнется, то ти не Путятин двор, ни соцьских, но и жиды грабяти, и паки ти пойдут на ятровъ твою и на бояры и на манастыре, и будеши ответ имел, княже, оже ти манастыре разграбить. Се же слышав Володимер, пойде в Киев».

Так думает и Карамзин. Т. II. С. 148. Г. Погодин замечает против этого: «Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно: следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ». ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. С. 93. Нам кажется, что летопись говорит совершенно ясно об отказе Владимира. Киевляне, когда он не пришел в Киев по первому их призыву, говорят ему – пойди, княже, Киеву; аще ли не пойдеши, то веси и проч. Эти слова не могут значить: когда ты замедлишь своим прибытием в Киев. Если бы только это хотели сказать киевляне, они выразились бы иначе и яснее.

См. место из Воскресенской летописи [далее Воскр. – Примеч. сост.]. Ч. 1. С. 275–276, выписанное нами ниже в примеч. 55.

Лавр. С. 129, г. 6633; Ипат. С. 16, г. 6634.

В роду Изяслава Ярославича – внуки его от Святополка, Брячислав (†1127) и Изяслав (†1127); в роду Святослава Ярославича – сын его Ярослав (†1129) со своими детьми, и множество внуков от Давыда и Олега Святославичей.

Ипат. С. 10, г. 6634: «Святители же жаляще си плакахуся по святом и добром князи (Володимир Мономах), „весь иарод и вси людие по нем плакахуся, якоже дети по отцю или по матери, плакахуся по нем вси людие, и сынове его, Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Георгий, Андрей, и внуци его; и тако разидошася вси людие с жалостью великою, такоже и сынове его разидошася кождо в свою волость, с плачем великом, идеже бяше комуждо их раздаял волости. Мьстислав старейший сын его, седе на столе в Киеви, отца место своего, мая в 20“». Ср. Ипат. С. 21, г. 6653. Здесь Всеволод Ольгович говорит: «И нам Володимир посадил Мьстислава сына своего по собе в Киеве, а Мьстислав Ярополка, брата своего; а се я мольвлю: оже мя Бог поимет, то аз по собе даю брату своему Игореви Киев».

Лавр. С. 132, г. 6640.

«Преставися Мстислав, сын Володимер, месяца апреля в 14 день, и седе по нем брат его Ярополк, княжа Кыеве, людье бо кыяне послаша по нь». Лавр. С. 132, г. 6640.

«Преставися благоверный князь Мьстислав, Володимер сын, оставив княжение брату своему Ярополку, ому же и дети свои с Богом на руце предасть». Ипат. С. 12, г. 6641. Ср. С. 21, г. 6053 (выписано выше в примеч. 45).

В то же лето Ярополк «приведе Всеволода Мстиславича из Новагорода, И да ему Переяславль по хрестьному целованью, акоже ся бяше урядить с братом своим Мстиславом, по отню повеленью, акоже бяше има дал Переяславль с Мстиславом». Лавр. С. 132, г. 6640.

Новгородская 1-я летопись [далее – Новг. 1-я. – Примеч. сост.]. С. 6, г. 6640: «В се же лето ходи Всеволод в Русь Переяславлю, повелением Яропълцем, а целовав крест к новогородцем, яко хочю у вас умерети, и рече Гюрги и Андреи: се Яропълкъ, брат ваю, по смерти своей хощет дати Кыев Всеволоду, братану своему, и выгониста и из Переяславля» [В тексте статьи допущена опечатка – вместо «…племянника своего Мстислава сделать наследником киевского престола» по логике изложения должно быть: «племянника своего Всеволода». – Примеч. сост.].

Ипат. С. 13, г. 6643: «И пакы Олговичи начата просити у Ярополка: что ны отец держал при вашем отци, того же и мы хочем; аже не вдасть, то не жалуйте что ся удеет, то вы виновати, то на вас буди кровь».

Ипат. С. 14, г. 6644.

Ипат. С. 14–15, г. 6647.

Когда в продолжение этой войны Всеволод Ольгович, из страха от сильного войска Мономаховичей хотел бежать к половцам, то черниговцы, требуя, чтоб он вступил в переговоры со своими неприятелями, говорили ему (Ипат. С. 15, г. 6647): «Ты надеешься бежати в половце, а волость свою погубиши: то к чему ся опять воротишь? луче того останися высокоумья своего, и проси си мира» и проч. Со словом высокоумье, здесь употребленным, ср. занятие киевского престола Всеволодом Ольговичем, последовавшее по смерти Ярополка (Ипат. С. 15, г. 6047 и 6648), и обнаруженное потом намерение овладеть всеми землями Мономаховичей (Ипат. С. 16, г. 6648; Лавр. С. 134, г. 6647).

«Преставися благоверный великий князь Ярополък Володимерич… И вниде по нем в Киев Вячеслав, брат его. Людем же с митрополитом сретшим и, и посадиша на столе отца его Владимера, месяца фев. 22. Се же слышав Всеволод Ольгович, бе бо в то время во Вышегороде, и поиде из Вышегорода к Киеву с полъки своими, и пришед ста у города в Копыреве конъце, и нача зажигати дворы, ижо суть под городом, месяца мар. в 4 день. Вячеслав же противу не изыде, не хотя кровопролития, но высла к нему митрополита, рек: аз, брате, приидох зде по братии своей, Мьстиславе и Ярополъце, по отец наших завещанию. Аще ли ты восхотел еси сего стола, оставя свою отчину, ино, брате, аз есмь мний тебе буду. Но отъиди ныне Вышегороду, и аз иду в переднюю свою власть, а Киев тебе». Воскр. Ч. 1. С. 275–276.

Лавр. C. 134–136, г. 6647–6054; Ипат. C. 15–52, г. 6643–6654.

О предположении Всеволода назначить Игоря своим преемником мы узнаем в первый раз из рассказа, помещенного в Лавр. С. 134–136, г. 6652; Ипат. С. 20, г. 6652.

Ипат. С. 21, г. 6653.

Ипат. С. 22, г. 6654.

Там же. С. 22, г. 6654.

Киевляне, призывая к себе Изяслава Мстиславича, говорили (Ипат. С. 23, г. 6654): «Ты наш князь, поеди, Олгович не хочем быти акы в заднячя».

«Игорь же еха Киеву, и созва кияне вси на гору на Ярославль двор; и целовавше к нему крест, и пакы скопяшася вси кияне у Туровы божнице, и послаша по Игоря рекуче: Княже! пойди к нам. Игорь же, поем брата своего Святослава, и еха к ним, и ста с дружиною своею, а брата своего Святослава посла к ним у вече. И почаша кияне складывати вину на тиуна на Всеволожа, на Ратшу, и на другаго тивуна вышегородьского, на Тудора, рекуче: Ратша ны погуби Киев, а Тудор Вышегород; а ныне, княже Святославе, целуй нам крест, и с братом своим; аще кому нас будет обида, то ты прави. Святослав же рече им: аз целую крест за братом своим, яко не будет вы насилья ни которого же, а се вам и тивун, а по вашей воли. Святослав же съсед с коня, и на том целова крест к ним у вечя; кияне же вси, съседше с конь, и начата молвити: брат твой князь ты; и на том целоваша вси кияне хрест, и с детьми, оже под Игорем не льстити и под Святославом. И Святослав пойма лутшеи муже кияне, еха с ними брату своему Игореви, и рече: брате, на том аз целовал к ним хрест, оже ти я имети в правду и любити. Игорь же съсед с коня, целова к ним крест на всей их воли и на братьни, еха на обед. Они же устремишася на Ратьшин двор грабить и на мечьникы; и посла к ним Игорь брата своего Святослава с дружиною, и едва утиши». Ипат. С. 22, г. 6654.

Карамзин (Т. II. С. 205–206), для оправдания киевлян, позвавших к себе на княжение Изяслава Мстиславича, несмотря на троекратную их присягу Игорю, говорит, что «Игорь, слушая злых вельмож, которые в народном утешении видели собственную пользу, не исполнил данного гражданам слова» (сменить тиунов, от которых киевляне терпели обиды при Всеволоде), «и хищники остались тиунами. Тогда киевляне… тайно предложили Изяславу Мстиславичу быть великим князем. Любовь к Мономахову роду не угасла в их сердце, и сей внук его отличался доблестью воинскою». В летописях говорится только: «И неугоден бысть кияном Игорь, и послашася к Переяславлю к Изяславу, рекуче: пойди, княже, к нам, хощем тебе». Ипат. С. 23, г. 6654. То же почти в Лавр. С. 136, г. 6654.

Ипат. С. 23, г. 6654. «Изяслав же, събрав вся на поли к хрестьяны и поганыя, и рече им: братье! Всеволода есмь имел в правду брата стареишаго, за неже ми брат и зять старей мене яко отец; а с сими како ми Бог дасть и сила животворящаго креста, да любо си голову положа перед вами, любо си налезу столь деда своего и отца своего – а то рек, поиде на нь».

Ипат. С. 22–24, г. 6654.

Таким именно, не более, признавал Изяслава сын Георгиев, Ростислав. Ипат. С. 39, г. 6656.

Что Изяслав действительно считал своих дядей, Вячеслава и Георгия, старее себя, это видно; по отношению к Вячеславу из Ипат. С. 45, 46, 50, 51, 57, 58, 60–61, 63, 71, 74–75; по отношению к Георгию Долгорукому из Ипат. С. 3, 46. Ростислав, брат Изяслава, признавал также старейшинство своих дядей, именно: Вячеслава – Ипат. С. 58, 61, 63, 75, и Георгия – Ипат. С. 77, г. 6662.

Что Вячеслав считал себя старейшим по отношению к Георгию и был от него признаваем таковым, видно из Ипат. С. 48–49 и 60–61. Что Вячеслав считал себя тем более старейшим по отношению к Изяславу, видно из Ипат. С. 25, 46, 50, 51, 57, 58, 60–61, 63, 71, 74–75. Что Георгий также считал себя старейшим по отношению к Изяславу, видно из Ипат. С. 43, 46.

Как противно было духу того времени восстание племянника против дядей, как в особенности народ, над которым властвовал Мономах, не расположен был брать оружие в пользу внука, против сыновей Мономаха, показывают следующие обстоятельства: 1) киевляне один раз решительно отказались вооружиться по приглашению Изяслава против Георгия – Ипат. С. 31 и 32, в другой раз вооружились, только неохотно – Ипат. С. 43. 2); куряне отказались сражаться против сына Георгиева – Ипат. С. 35. 3); епископ переяславский Ефимий со слезами умолял Изяслава, не вступая в битву, помириться с дядею Георгием – Ипат. С. 43. 4); все неудачи Изяслава в войне против Георгия объясняются господствовавшим в народе убеждением, что племянник не должен был воевать против своего дяди, и нерасположенностью народа сражаться за внука против сына Мономахова.

Ипат. С. 60–61, г. 6665. Ср. там же, с. 25, г. 6654.

Там же. С. 46, 48–49 г. 6658. C. 61.

Там же. С. 44.

Там же. С. 49, 50.

Там же. С. 45, 48, 49, 51–52, 56.

Там же. С. 45, 49–51, 56–58, 60–61, 62, 63, 65, 66, 71, 75. Место Ипатьевской летописи, с. 60–61, особенно замечательно для объяснения существа спора между Вячеславом, Георгием и Изяславом. В этом месте рассказывается: «Вячеслав же рече ко Изяславу и к Ростиславу: се есмы, братья, уже доспели, а Гюрги мне брат есть, но моложий мене, а яз стар есмь, а хотел бых послати к нему и свое старишинство оправити, ци будет ны ся судити пред Богом, а Бог на правду призрит; и рече Изяслав и Ростислав: такоже, отце, и учини, тако право. Вячеслав же рече мужеви своему: поеди к брату Гюргеви, брата от мене целуй; а вы брата и сына, Изяславе и Ростиславе, слушайте; перед вами и отряжю; тако молвя брату моему: аз есмь, брате, тобе много молвил и Изяславу, обеима вама, не пролейта кровя хрестьянскы, ни погубите Рускы земле, того вас есмь бороня и не правил себе, оже мя переобидила, и первое и другое безчестье на мене еста положила, а полны имею, а силу имею и Бог ми дал: но яз, Рускыя деля земля и хрестъян деля, того всего не помянул, но и еще то вам есмь явил, оже Изяслав еда биться с Игорем, тако молвить: яз Киева не собе ищю, но оно отец мой Вячьслав брат старей, а тому его ищю – а то и молвит биться еда – а и Бог ему помогл, а он же Киев собе, и еще над тем и Туров и Пинеск у мене отнял, то ти Изяслав мя тем приобидил; а ты пакы, брате, поеда Переяславлю с Изяславом биться, тако же молвиши: яз Киева не собе ищю, оно у мене брат старей Вячеслав, яко я отец мне, и тому его ищю – а Бог ти помогл, а ты же Киев собе, я еще над тем Пересопницю и Дорогобуж еси у мене отъял, а ты мя тако переобидил, а мне еси Вышегород один дал; яз же того всего не правил, Рускыя деля земля в хрестьян деля, и еще ваю есмь утягывал, а вы мене не слушаета, то ти ни мне еста не управила, еже рекша, но Богови, я то мни си молвил: противу моложьшему не могу ся поклонити; се же Изяслав аче я двоича ступил слова своего, се же ныне добыв Киева я поклонил ми ся, и честь на мя положил, и в Киев мя посадил, и отцем мя назвал, а яз его сыном; дажь еся рекл: моложьшему ся не поклоню, да се яз тебе старей есмь не малом, но многом, аз уже бородат, а ты ся еси родил; пакы ли хощеши на мое старишиньство поехати, яко то еси поехал, да Бог за всим; и тако посла. Гюрги же в то время стояше у Василева; Гюрги же противу тому присла свой посол, и рече к Вячьславу: яз ся тобе, брате, кланяю; тако право есть, ако то и молвиши: ты мне еси яко отец; аже ся хощеши со мною рядити, ать поедет Изяслав Володимирю, а Ростислав Смоленьску, а ве ся сама урядиве. Вячеслав же рече: у тебе сынов 7, а яз их от тебе не отгоню, а у мене одина два сына Изяслав и Ростислав, а инии моложьшии суть же; но я, брате, тобе молвлю, Рускы деля земля и хрестьян деля, поеди же у свой Переяславль и в Куреск, и с своими сыны, а онамо у тебе Ростов великий».

Ипат. С. 75, г. 6662: «И посадиша в Киеве Ростислава кияне рече ему: яко же брат твой Изяслав честил Вячеслава, тако же и ты чести; а до твоего живота Киев твой».

Ипат. С. 60–61.

Там же. С. 75.

Там же. С. 75, г. 6662.

Ипат. С. 74, г. 6662.

Там же. С. 76, г. 6662: «Изяслав же посла кияном, река: хочю к вам поехати. Они же боячеся половец, за не тогды тяжко бяше кияном, не остал бо ся бяше у них ни един князь у Киеве, и послаша кияне епископа Демьяна Каневьского, рекуче: поеди Киеву, ать не возмут нас половци; ты еси наш князь, а поеди. Изяславль же въехав у Киев, и седе на столе».

Ипат. С. 77, г. 6663: «И посла Дюрги к Изяславу, река: мне отдан Киев, а не тобе. Изяслав же присла к Дюргеви, моляся и кланялся, река: ти сам есмь ехал Киев? посадили ми кияне, а но створи ми пакости; а се твой Киев; Дюрги же, милостив сый, отда ему гнев. И тако выйде Изяслав из Киева… И тако Дюрги, благодаря Бога, вниде в Киев, выйде противу ему множьство народа, и седе на столе отец своих и дед, и прия с радостию вся земля Руская».

Ипат. с. 81, г. 6666: «Изяславу же хотящю пойти к Киеву, и во тъ день приехаша к Изяславу кияне рече: поеди, княже, Киеву, Гюрги ти умерл; он же прослезивься и руце въздев к Богу, и рече: благословен еси, Господи, оже мя еся розсудил с ним смертию, а не кровопролитьем… Изяслав же Давыдович вниде в Киев».

Ипат. С. 85–86, г. 6667 и 6668. Мы держались изложения Карамзина. Т. II. С. 287.

Там же. С. 90, г. 6669 и 6670.

Там же. С. 96, г. 6677: «По Ростиславли смерти начата слати по Мьстислава братья, Володимир Мьстиславич, Рюрик, Давыд, и кияне от себе послаша, черные клобуки от себе послаша, Мьстислав же посла Володислава Воротиславича перед собою к Василкови к Ярополцичю, веля ему седети Киеве до себе, а тиун свой посла. И начата приятели Мьстиславли поведати Василкови и Володиславу, оже Володимер Мьстиславич, и Андреевич, и Ярослав, Мьстиславль брат, и Рюрик, и Давыд, целовали крест, якоже взяти им волость у Мьстислава по своей воли… И тако начата ся рядити о волость, шлюче межи собою, Рюрик и Давыд и Володимир с Мьстиславом, и уладившеся о волость целоваша хрест, Мьстиславъ же у понеделник вниде в Кыев… Вниде Мьстислав в град месяца мая в 15 день, и седе на столе Ярославля и отца своего и дед своих».

Там же. С. 96–97, г. 6677.

Ипат. С. 99–100, г. 6678 и 6679: «В то же веремя бе Андрей Гюргевич в Суждали княжа, и ть бе не имея любьви к Мьстиславу. Том же лете прислашася новгородци к Мьстиславу, просяче сына у него, и дастъ им Романа; и болши вражда бысть на Мьстислава от братье, и начашася снашивати речьми братья вси на Мьстислава, и тако утвердившеся крестом братья. Той же зиме посла Андрей сына своего Мьстислава, с полкы своими, из Суждаля, на киевского князя на Мьстислава на Изяславича, с ростовци и с володимирци и с суждальци и иных князей 11, и Бориса Жидиславича… Взят же бысть Киев месяца марта в 8, во второе недели поста, в середу, и грабите за 2 дни весь град… Мьстислав же Андреевич посади стрыя своего Глеба Юрьевича на столе, месяца марта в 8, Глеб же дастъ сынови своему Володимиру Переяславль, а Мьстислав Андреевич пойде в Суждаль к отцю Андрееви, с великою честью и славою».

Там же. С. 101, г. 6679.

Там же. С. 104–105, г. 6680; Лавр. С. 154, г. 6678.

Там же. С. 106, г. 6681; Лавр. С. 155, г. 6680.

Ипат. С. 107, г. 6681: «Том же лете посласта Давыд и Мьстислав по стрыя своего Дорогобужю, вабяче и Кыев на стол; он же преступив крест к ротником своим, к Ярославу и к Мьстиславичем, иде Киеву утаився, а сына Мьстислава посади Дорогобужи… И седе Володимер Киеве на столе, месяца февраля в 15 день, масльное недели, Андрееви же нелюбо бяше седенье Володимере Киеве, и насылаше на нь, веля ему ити из Киева, а Романови Ростиславичю веляше ити Киеву» и проч. Ср. Карамзин. Т. III. C. 15–10.

Там же. С. 107, г. 6682.

Там же. С. 107, г. 6682: «Том же лете присла Андрей к Ростиславичем, река тако: нарекли мя есте собе отцем, а хочю вы добра, а даю Романови брату вашему Киев, послашя по Романа Смоленьску, и приде Роман Киеву, и усретоша и с кресты, митрополит, и архимандрит, печерский игумен, и инии игумени и кияне вси, и братья его… Князь же Роман вниде в Кыев и седе на столе отца своего и деда». Лавр. С. 155, г. 6680.

Там же. С. 107, г. 6682. Ср. Карамзин. Т. III. C. 18–19.

Там же. С. 107, г. 6682. Ср. Карамзин. Т. III. C. 19.

Ипат. С. 109–110, г. 6682. Ср. Карамзин. Т. III. C. 20–23.

Там же. С. 110, г. 6682: «Посем же приде Ярослав Лучскый на Ростиславиче же, со всею Велыньскою землею, ища собе старейшиньства в Олговичех – и не ступишася ему Киева. Он же сослався с Ростиславичи урядися с ними о Кыеве, и отступи от Олгович, и въстав, пойде от них изьрядив полкы к Рюрикови Белугороду… Ростиславичи же положив на Ярославе старейшиньство, и даша ему Кыев… Вниде Ярослав в Кыев, и седе на столе деда своего и отца своего». Ср. Карамзин. Т. III. С. 20–23.

Ипат. С. 110, г. 6682: «Святослав же поча слати к Ярославу с жалобою, река ему: на чем еси целовал крест, а помяни первый ряд; рекл бо еси, оже я сяду в Киеве, то я тебе наделю, пакы ли ты сядеши в Кыеве, то ты мене надели, ныне же ты сел еся, праве ля, криво ля – надели же мене. Он же поча ему молвитя: чему тобе наша отчина? тобе ся сторож ненадобе. Святослав же поча ему молвити: не угрин, не лях, но единого деда есмы внуци, а колко тобе до него, толко и мне; аще не стоишь в первом ряду, а волен еси». Ср. Карамзин. Т. III. С. 21–25. Для объяснения слов Святослава «колко тобе до него, толко и мне» можно принять в соображение следующие места из Правой грамоты по вотчинному делу, в 1569 году производившемуся, изд. Сандуновым М., 1830. С. 3: «А мы, государь, той отчине таковы ж вотчинники, как и Андрей». С. 4: «А та, государь, вотчинка не одного его, и его родителей, Петра Ильича, и всех нас, каковы близки, таков и он к той вотчинке». И так Святослав совсем не хотел считаться старшинством с Ярославом, иначе он обсчитал бы сам себя; он хотел только сказать Ярославу: «Сколько ты потомок общего нашего предка, столько и я; сколько ты связан с ним происхождением, столько и я».

Ипат. С. 110–111, г. 6682. Ср. Карамзин. Т. III. C. 25.

Ипат. С. 111, г. 6682: «В то же время прислашася Ростиславичи к князю Андрееви, с братьею своею, просяче Романови Ростиславичю княжить в Киев; князю же Андрееви рекуще: пождите мало, послал есмь к братьи своей в Русь; как ми весть будет от них, тогда ти дам ответ». Ср. Карамзин. Т. III. С. 20–25.

Ипат. С. 111, г. 6683.

Ипат. С. 117, г. 6683: «Тогда же пришел бяшеть Роман из Смоленьска, к братьи своей в помощь; Ярослав же рече: привели есте брата своего Романа, а даете ему Кыев, и нойде из Кыева в Луческ. Они же почата слати по нем, вабяче опять в Кыев: он же не иослуша их и пойде в Луческ».

Ипат. С. 117, г. 6683: «Роман же седе в Кыеве на столе деда своего и отца своего».

Там же. С. 118–119, г. 6685.

Там же. С. 122–123, г. 6688: «Рюрик же слышав, оже Святослав бежал за Днепр, и въеха в Киев в день недельны, и седе на столе деда своего и отца своего» и проч. Ср. Карамзин. Т. III. С. 56–57.

Там же. С. 125, г. 6688: «Рюрик же аче победу возма, нь ничтоже горда учини, но возлюби мира паче рати и пожити хотя в братолюбьи, паче же я крестьян деля пленяемых во вся дни от поганых и пролитья крови их не хотя видити: и размыслив, с мужи своими угадав, бе бо Святослав старей леты, и урядився с ним съступися ему старейшиньства и Киева, а собе взяв всю Рускую землю и утвердившеся крестом честным, и тако живяста у любви и сватьством обуемшеся». Ср. Карамзин. Т. III. С. 60.

Там же. С. 143–144, г. 6702.

Там же. С. 144, г. 6702 и 6703: «И поеха Рюрик Кыеву; изидоша против ему, со кресты, митрополит, игумени вси, и кияне вси от мала и до велика, с радости великою Рюрик же вшед во Святую Софью и поклонишася Святому Спасу и Свягей Богородице, и седе на столе деда своего и отца своего, славою и с честью великою: и обрадовася вся Руская земля о княженье Рюрикове, кыяне и крестьяне и погани, за не всих примате с любовью, и крестьяны и поганыя, и не отгоняше никогоже. В лето 6703. Посла Рюрик по брата своего по Давыда к Смоленьску, река ему: брате, се ве осталася старейшии всех в Руськой земле, а поеди ко мнии Кыеву; что будет о Руской земле думы и о братьи своей, о Володимере племени, и то все укончаеве, а сами ся во здоровьи видеве».

Это, конечно, не более значит известие Лаврентьевской летописи, с. 173, г. 6703: «Того же лета преставися князь кыевьскый Святослав, и положен бысть в монастыри в церкви Святаго Кирила, юже бе создал отец его; и посла великый князь Всеволод муже свое в Кыев, и посади в Кыеве Рюрика Ростиславича». Ср. Карамзин. Т. III. С. 90–91.

Ипат. С. 144, г. 6703: «Того же лета присла Всеволод, князь суждальскы, послы своя ко свату своему Рюрикови, река ему тако: „вы есте нарекли мя во своем племени во Володимере старейшего: а ныне сел еси в Киеве, а мне еси части не чинил в Руской земле, но раздал еси инем моложьим братьи своей“ и проч. С. 145. „Рюрик же рече ему: „Яз переже всих дал есмь тобе волость сю, но же Всеволод наслал на мя, жалуяся про тебя, оже семи на нем чести не положили преже, я же есмь тобе являл вся речи его, ты же ми еси ее отступился по воле, а нам како любо ему было ю даяти; а нам безо Всеволода нелзя быти, положили есмы на нем, старейшиньство вся братья во Володимере племени, а ты мне сын свой, а то ти волость иная той равна“. Роман же не бережет тоя волости, ловя извета на тесте своем и не хотя с ним любви, и поча думати с мужи своими, сляся ко Олговичю ко Ярославу ко Всеволодичю к Чернигову, и целова с ним крест, поводя и на Киев на тестя своего. Се же слышав Рюрик, ажь Роман отступился ко Олговичем и поводить Ярослава на старейшиньство, и поча Рюрик думати с братьею своею и с мужи своими, и посла ко Всеволоду поведал ему, ажь Роман прислался ко Олговичем и поводить и на Кыев и на все Володимере племя: „А ты, брате, в Володимери племени старей еси нас, а думай, гадай о Руской земли и о своей чести и о нашей“».

Ипат. С. 146, г. 6703: «Тое же осени сослався Рюрик с Всеволодом, сватом своим, и с братом своим Давыдом, иослаша мужи своя к Ярославу и ко всим Ольговичем, рекше ему: целуй к нам крест со всею своею братьею, како вы не искати отчины нашей, Кыева и Смоленьска, под нами, и под нашими детми, и подо всим нашим Володимерим племенем: како нас разделил дед наш Ярослав по Днепр, а Кыев вы не надобе. И Олговичи же сдумавше я пожалиша себе, рек к Всеволоду: ажь ны еси вменил Кыев тоже ны его блюсти под тобою и под сватом твоим Рюриком, то в том стоим: ажь ны лишитися его велишь отъинудь, то мы есмы не угре, ни ляхове, но единого деда есмы внуци; при вашем животе не ищем его, ажь по вас, кому Бог даст. И бывши межи ими распре мнози и речи велице, и не уладишася».

Лавр. С. 176, г. 6710. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 267; Карамзин. Т. III. C. 107.

Там же. С. 176, г. 6711. С. 179, г. 6712 и 6713. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 263; Карамзин. Т. III. C. 107–109.

Там же. С. 179, г. 6713. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 269; Карамзин. Т. III. C. 109.

Лавр. С. 179, г. 6713; Ипат. С. 155 г. 6710. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 270; Карамзин. Т. III. C. 112.

Там же. С. 180, г. 6714. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 272; Карамзин. Т. III. C. 119.

Там же. С. 180, г. 6710. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 273; Карамзин. Т. III. C. 120.

Там же. С. 181, г. 6715. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 273; Карамзин. Т. III. C. 120.

Там же. С. 182–183, г. 6715. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 276; Карамзин. Т. III. C. 122.

Лавр. С. 184, г. 6718. Ср. Арцыбашев. Кн. II. C. 280; Карамзин. Т. III. C. 127.

Троицкая летопись. С. 211, г. 6722 и 6723; Новг. 1. C. 32, г. 6722; Воскр. Ч. 2. С. 154. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 285–286; Карамзин. Т. III. C. 147, 149–150.

Новг. 1. C. 40–41, г. 6732; Воскр. Ч. 2. С. 180. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 319–320; Карамзин. Т. III. C. 240.

Воскр. Ч. 2. С. 181. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 319; Карамзин. Т. III. C. 239.

Новг. 1. C. 50, г. 6743; Воскр. Ч. 2. С. 193. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 345; Карамзин. Т. III. C. 272.

Там же. C. 50, г. 6743; Ипат. С. 174 и 175, г. 6743. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 346; Карамзин. Т. III. C. 274.

Там же. C. 50, г. 6744; Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 346; Карамзин. Т. III. C. 274.

Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 352.

Воскр. Ч. 2. С. 102; Ипат. С. 175, г. 6743. Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 353; Карамзин. Т. IV. C. 7.

Там же. Ч. 2. С. 204; Ср. Арцыбашев. Кн. II. С. 354; Карамзин. Т. IV. C. 11.

Там же. Ч. 2. С. 229, г. 6759; Ср. Арцыбашев. Кн. III. С. 12; Карамзин. Т. IV. C. 66.

Так пишет Карамзин. Т. I. С. 106.

См. выше.

См. выше.

См. выше.

См. приведенное выше соч. Соловьева [История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. – Примеч. сост.], с. 68–69.

В последнем увещании к своим сыновьям Ярослав говорит (Лавр. С. 69, г. 6562): «Се аз отхожю света сего, сынове мои; имейте в собе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матере, да аще буде в любви межю собою, Бог будет в вас, и покорит вы противныя под вы, и будете мирно живуще аще ли будете ненавидно живуще в распрях и которающеся, то погыбнете сами и погубите землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великым».

Воскр. Ч. 2. С. 152, г. 6719. Ср. Карамзин. Т. III. C. 134.

Ипат. С. 48, г. 6658: «Тогда князь Дюрги поваби Вячеслава на стол Киеву; бояре же размолвиша Дюргя рекуче: „брату твоему не удержать Киева; да не будет его ни тобе, ни оному. Дюргеви же послушавшю бояр“». и проч.

См. указанное выше соч. Соловьева [История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. – Примеч. сост.], с. 35–36.

Погодин (См. статью его: О старшинстве между великими князьями древней Руси в ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. C. 84 и след.) первый указал на это начало; потом оно замечено было Соловьевым [см. указанное уже прежде сочинение его (История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. – Примеч. сост.], с. 22, 30–33). У Погодина выражается оно следующим образом: «Нельзя было, или лучше, не должно было, внуку искать того, получить то, чем владел его дед или прадед, но не владел отец». Мы считаем такое выражение совершенно точным. Потомки лица, исключенного от права наследования, не могли отыскивать себе этого права только на основании своего старшинства; но они могли отыскивать его по другим основаниям. Погодин привел во всей подробности доказательства в подтверждение указанного им начала, хотя они в том виде, как расположены у него, не представляются совершенно убедительными. Доказательство Соловьева заключается собственно в следующем: «По смерти отца, старший брат заступал его место для младших, становился отцом в отношении к ним, след., его дети должны были стать братьями дядьям своим; и точно такое представление существовало при родовых княжеских отношениях, ибо мы видим, что сыновья старшего брата называются братьями дядьям своим: так Юрий Долгорукий говорит племяннику Изяславу Мстиславичу: се, брате, на мя еси приходил и проч. (Ипат., с. 43). Тот же Юрий с братом своим Вячеславом говорит полякам и венграм: а ве ся съ своим братом и сыном Изяславом сами ведаимы (Ипат., с. 46, 58). Наконец Глеб, сын Юрия, ясно говорит Изяславу, что он для него имеет совершенно то же значение, какое и отец Юрий: ако мне Гюрги отец, тако мне и ты отец, а яз ты ся кланяю (Ипат. С. 40). По нашему мнению, приведенные здесь места не доказывают, чтобы дети старшего брата, который по смерти отца заступал место его для младших, становились братьями дядьям своим. Можно привести из летописей и актов бесчисленное множество мест, из которых не сомнительно явствует, что все вообще князья, как равные в известном отношении друг другу по княжескому достоинству, называли себя взаимно братьями. В особенности последнее место выражает только личные чувства Глеба к Изяславу, к которому он тем более мог питать их, что Изяслав был старший двоюродный брат его».

См. места у Погодина в статье, приведенной выше.

Там же.

См. выше, примечание 55.

См. выше, примечание 82.

Равным образом сыновьям Ярославовым Вячеславу и Игорю и потомкам их никогда не случалось быть старшими из всех живых в роду Ярослава.

Так или почти так рассуждает Погодин в статье о старшинстве князей Древней Руси (ЖМНП. Ч. XXIX. Отд. II. C. 91–93).

Погодин для объяснения, почему по смерти Владимира Мономаха вступил на киевский престол сын его Мстислав, а не сыновья Святополка, прибегает, между прочим, к тому предположению, что родовой счет между князьями в удельный период сходствовал со счетом в местничестве, по которому старший сын старшего брата полагался старше четвертого своего дяди; почему Мстислав, первый сын Мономаха, имел право на великокняжеский престол пред двумя младшими (четвертым и третьим) сыновьями Святополка. Из того же предположения Погодин объясняет и некоторые другие случаи замещения киевского престола. См. статью о старшинстве князей Древней Руси в ЖМНП. Ч. XXIX. C. 133–134. Мы не можем согласиться с этим предположением и объяснением. Происшествия из периода уделов ясно показывают, что между князьями дядья считались тогда старше своих племянников, что счет, употреблявшейся по делам местничества, не был применяем к отношениям князей между собою. Таким образом, в борьбе Изяслава Мстиславича со своими дядьями постоянно признавалось старшинство вослед них перед племянником (См. в 1-й части статьи текст между примеч. 67 и 70), хотя Вячеслав был третий сын Владимира Мономаха, если не считать умерших Изяслава и Святослава, и пятый, если считать их, а Георгий Долгорукий – четвертый или шестой. Сын Георгия Андрей присвоил себе право на Киев предпочтительно пред Мстиславом Изяславичем, старшим сыном старшего своего двоюродного брата, а от сыновей Ростислава Мстиславича был признан отцом. Даже брат его Всеволод, самый младший сын 4-го Мономаховича, был признан старшим от Ростиславичей, внуков самого старшего из потомков Всеволода I. Летописец (Ипат. С. 118) укоряет сыновей Ростислава Георгиевича, что они хотели занять Ростовскую область мимо дядей, Михаила и Всеволода, и не честили старшего брата: «Потом же Михалко и Всеволод побхаста в Володимир, съ славою и честью великою, ведущю пред ним колоднякы, Богу наказавшю князе креста не переступати и старейшаго брата честити». В роде Георгия Долгорукого преемственно были великими князьями сыновья его: Андрей, Михаил (по изгнании Ростиславнчей, призванных впрочем самими жителями), Всеволод. По смерти Всеволода сидели на великом княжении, один за другим, сыновья его: Константин (с 1216 г.), Юрий, Ярослав, Святослав. За Ярославом следовали его сыновья: Александр Невский, Ярослав, Василий. Потом, внуки, именно: сыновья Александра Невского – Димитрий и Андрей; Ярослава – Михаил. Далее, праправнуки, именно: внук Александра Невского от Даниила, князя Московского, который сам даже не был великим князем, Георгий; сыновья Михаила Ярославича Тверского – Димитрий и Александр, наконец, Иоанн Данилович Калита. Ему наследовали сыновья, сначала Симеон, потом Иоанн. Начиная с этого последнего великое княжение стало переходить преемственно от отца к сыну. Впрочем, предположение о том, что сыновья Святополка по смерти Владимира Мономаха устранены были от киевского престола вследствие родовых расчетов, подобных существовавшим после в местничестве, сам г. Погодин считает возможным заменить другим. Он говорит: «Обратить внимание вот еще на какое обстоятельство, которое, может быть, решило наследство Мстислава прямее всех наших расчетов и соображений: не были ли третий и четвертый сыновья Святополковы незаконные? Мы знаем, что у него именно были незаконные дети, которых, к соблазну народа, равнял он с законными; о втором даже его сыне, Ярославце, именно это утверждает Татищев». ЖМНП. Ч. ХXIX. Отд. II. С. 145.

См. приведенное выше соч. Соловьева [История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. – Примеч. сост.], с. 24.