Взлетаю на переднее сидение скорой. Обнимаю оранжевый саквояж.

– Таня, опять опаздываем, – недовольно бурчит Яша.

Машина стремительно ускоряется. Бросаю укладку. Судорожно пристегиваюсь. Пытаюсь унять ритм сердца.

– Иншульдиген, и шнеллер давай! – пытаюсь разрядить обстановку.

Отец Якова живет в Германии. Люблю его подколоть. Всегда работает. Напряжение падает. Дядя Яша больше не хмурится.

Нас подрезает «Газель». Водитель добавляет сирену к проблесковым маячкам. Дорога скользкая. Он предельно сосредоточен.

Становится холоднее. Рация трещит. Стахыч кряхтит на поворотах, напоминает о своем непростом положении. Выдающийся хирург в прошлом, алкоголик сейчас.

«Жизнь поворачивает внезапно».

– Михаил Стахович, вы снова с нами? – театрально спрашиваю.

Придвигаюсь к еле греющей печке. В ответ тишина. Перехожу к главному.

– Что на этот раз?

– Перестрелка, – рапортует Яков.

Из радио перебивает строгий бас репортера:

«Поселок Ягодный. Мы на месте происшествия. Последние выстрелы прозвучали около часа назад. Что наблюдаем сейчас: работают силовики и медики, раненых увозят; бойцы СОБР и ОМОН прочесывают территорию».

Гоним с литрами донорской крови в элитный загородный клуб. Сегодня – грандиозная выставка украшений. Бриллианты Мирного, золото Новосибирска. Апофеоз вечера – аукцион и кровавая бойня.

«Мирный. Мой дом…»

Подъезжаем.

– Такие богатые и уважаемые люди, а дорога как после бомбежки, – причитаю, кутаясь в сине-голубой бушлат, – И Стахыч что-то разбулькался…

– Не прорвало бы нашу Ключевскую сопку, – острит Поляков.

Улыбаюсь, рассматриваю его.

«Яшка. Настолько обыкновенный, что каждый раз хочется зевнуть. Русый, светлоглазый велосипед».

Шоссе заканчивается. Мы хрустим по мерзлому насту. Машина минует кованные ворота. Крадется между дорогущих авто. Хаос. Воздух пронизан мерзлыми струнами. Оцепление. Заполошные люди. Мигают синие и красные огни, воют сирены.

«Столько знакомых и незнакомых лиц» – чувствую, как по спине стекает холодная капля.

– Тань… – голос Яши дрожит, – Пойти с тобой?

Как всегда, предлагает собаке пятую ногу.

– Найн, Поляков. Там зрелище не для твоего хрупкого желудка. Твое дело – руль. Мое – спасение.

– А если там уже некого спасать? – задерживает меня за локоть, встревожен как никогда.

Он будто сейчас сам растянется здесь и помрет. Его мандраж передается мне. Сегодня как-то все не так, и впечатлительный напарник, кажется, тоже чувствует это.

– Всегда есть тот, кому нужна помощь, Яков, – не могу показать свою слабость.

Делаю шаг на первую ступеньку, а мое колено ходит ходуном.

– А вдруг там убийца?

– Яков, если ты накаркаешь, я тебя сама подстрелю.

Забираю руку и оставляю позади сомнения и тревоги. Следующая локация – дом.

Обращаю глаза к пасмурному небу. На лицо падает несколько капель. Дождь. Февральский ничем не примечательный ледяной дождь в Сибири. Капли замерзают налету и царапают нежную кожу. Больно.

– Танечка, – кряхтит нагоняющий Стахыч, – Скорее.

Не могу отвести взгляда от светящегося дома. Каждое его окно превращает глубокую ночь в вечный день. Чем помпезнее и роскошнее, тем гнилее нутро.

Виски давит. Мандраж. Но ноги несут меня. Мы внутри. Повсюду криминалисты. Снимают отпечатки. Собирают осколки.

Сквозняк. Желтые ленты. Пудра на мебели.

– Михаил Стахович! – бросается к нам тощий павлин во фраке, – Кто тут у вас? Наша спасительница? – нагло заглядывает за спину врача-великана.

А там прячусь я. Крепче сжимаю в руках оранжевый саквояж. Не смотрю на этого лизоблюда.

– Добрый вечер, Леонид. Приступим, – отрезаю картавому.

– Здравствуйте, очаровательная Татьяна, – кланяется, – Но спешим же. Ваше чудо нужно как никогда.

Пациент умирает, я возвращаю обратно. Таков мой «дар». Или профессионализм.

За это меня знали. За это побаивались. Сторонились.

– Танечка, ты где витаешь сегодня?

Отгоняю мысли. Догоняю Стахыча. Пытаюсь вслушаться в разговор тонкого и широкого мужчин.

В холле замечаю женщину за столом. Она намахивает стопку. Наши глаза встречаются, и в них я читаю насмешку.

«Считает себя королевой мира. Но пуля в лоб пробьет любую корону».

Почти бегу. Тревога нарастает.

Не замечаю статую перед собой. Мраморный ангел рушится на меня.

Грохот. Осколки впиваются в ладонь. Не чувствую боли.

Поднимаюсь и… застываю.

Закрываю глаза. Крупная дрожь охватывает. Нутром чувствую, как прошлое подкрадывается к затылку.

До боли знакомый голос разрезает зависшую пыль.

– Хрустальная?! Ты ли это?

В этом голосе все: ненависть, презрение, угроза, жажда мести.

Шею сковал страх. Я негромко произношу.

– Аристов...

Кровь отливает от лица. Рома расплывается у меня перед глазами вместе со словами.

– Я же говорил тебе, ягненок, от меня нет спасения.

Мирный. 1 год назад.

– Тише. Ювелирная работа.

Работаю изогнутой иглой. Делаю косметический шов на разорванной губе солдата. Бровь уже заштопана.

– Потрепало тебя знатно.

Откусываю нитку. Смотрю сверху вниз на милую поколоченную мордашку.

«Он ведь даже еще не пожил. Очередное пушечное мясо Аристовых».

Усталость. Я уже просто перестаю их запоминать и привыкать к ним.

– Кога нга пейевяжку, – пытается быть соблазнительным шепелявый пациент.

– Сплюнь, – улыбаюсь, когда на пол падает красный слюнявый тампон. – Это рассасывающиеся. Само заживет.

Симпатяга. Ямочки на щеках. В глазах наив. Он еще не убивал. Вижу это. Я знаю глаза профессиональных убийц. У него не такие… в них еще сохранился цвет.

Касаюсь лба. Лихорадка.

– Нужен антибиотик, чтобы не пошло заражение.

Этот наемник – один из личных телохранителей Ромы. Устроился к нам недавно и сразу попал в элитную группу. Теперь там самый молодой.

Наш полевой госпиталь шатало от порывов ветра. Что-то страшное надвигалось на нас.

«У этих мразей столько денег… а они не могут создать условия, где не заработаешь гангрену».

– Ты меня с того света вытащила.

Кладет свою руку поверх моей. Смотрю на его распухший фиолетово-красный кулачище.

– Работа такая.

Пожимаю плечами. Просто швея при мафии.

– Меня зовут… – произносит имя, а я сразу же стираю его из памяти.

«Не привыкать. Не испытывать чувств. Чувства для слабаков».

Повторяю про себя свою мантру.

Его привезли без сознания и без дыхания. Уже готовили цинковую ячейку для него. Но я снова убедила смерть повременить.

Мне только исполнилось девятнадцать лет, а я себя чувствовала старухой, пропахшей формалином. Запах смерти. Он стоял в нашей каркасной избушке. Хоть топор вешай и вешайся на нем же.

– Я выживу?

Смотрит с мольбой. Все еще держит руку мою. Улыбаюсь и …

– Я вам не помешал?

Роман Викторович собственной персоной входит в скрипучую дверь.

Каждый шаг вбивается в сгнивший пол его тяжелыми берцами. Стены из прессованных опилок вот-вот обрушатся от бури внутри и снаружи.

– Ром… – замираю.

Его белки становятся алыми. Его голову начинает дергать, он разминает шею. Желваки до скрипа зубов. Кулаки сжаты.

Он резко запрокидывает голову и заводит за спину руку.

– Ром, не начинай, – мой голос все тише, его шаги громче.

Он смотрит лишь на мужскую руку поверх моей. Рома достает пистолет. Пальцы юноши сжимают мои. Я открываю рот. Наемник округляет глаза. Между них входит пуля до самой кушетки.

Оцепенение. Тишина. Конечности моментально замерзли. Тишина и звон в ушах. Сердце провалилось в утробу. Его сжег желудочный сок. В соседних палатах зашуршали коллеги. Тихо как крысы. Ни одного писка. Ни паники. Шуршание гадов… и циничное…

– Не хер руки распускать!

Помню свой крик. Помню, как бросилась на него с иглой. Как воткнула ее ему в плечо. Моя душа пыталась вырваться из тела, которое Аристов тащил прочь. Она рвалась спасти… тщетно.

Я спасала. Он убивал. Каждого, кто косо посмотрит или со мной заговорит. Аристов был тяжело болен. А после смерти брата слетел с катушек окончательно.

Это была моя последняя ночь в госпитале. И предпоследняя в Мирном.

Я бежала. Без оглядки. Босая.

Ночь. Холод мокрого мха. Свежесть бора. Колкие ветки и корни деревьев только подстегивали мой темп.

– ТАНЯ!

Я слышала вслед. Он настигал меня. Но я бежала от воспоминаний. Моя страх – мой адреналин. Он не парализует меня. Он побуждает.

– Хрустальная!

Слышу в настоящем. Он здесь. Это реально. Теперь я должна одолеть свой главный страх. Я устала бегать.

– Хрустальная, что ты здесь делаешь?

Ощущение боли возвращает меня к реальности. Роман Викторович Аристов сжимает мое запястье до полного онемения кисти. Наследный принц алмазной империи «Аристалл».

– Я уверен, ты имеешь ко всему этому отношение!

Его взгляд – пощечина. Не смотрю на него.

Жесткая хватка смыкается на моем предплечье. Пальцы забираются под кожу.

– Не трогай меня, сволочь, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

– Мой отец на грани жизни и смерти, – встряхивает меня как куклу и повышает тон, – Говори! Откуда здесь?!

«А сколько вы загубили жизней?» – мои глаза бегают в поисках спасения.

Рома пытается поймать взгляд. Не могу допустить этого, отворачиваюсь.

– Танечка! Скорее! Мы теряем драгоценное время!

Спасает голос из арки. Аристов отвлекается. У меня получается вырваться из капкана. Кровь моментально приливает к руке и колет оживающие ткани.

– Игнорируешь, Хрустальная? – голос следует за мной по пятам, – А, значит, я прав.

В воздухе витает привкус железа, но не крови, скорее как от старых монет. Морщусь, но тут же забываю из‑за стона пострадавшего. Делаю глубокий вдох, заставляю себя сосредоточиться. Перед нами пациент. Бледное лицо, синеватые губы, прерывистое дыхание.

– Так странно, – рассуждаю, – Ранения не смертельные, а давление у них у всех пограничное… такая кровопотеря не сопоставима с повреждениями…

– Это работа полиции, Танечка, не суйся, – позиция Стахыча, как всегда, неизменна, и он причитает, – Ну что за привычка у тебя, а?

– У предыдущей женщины пуля прошла навылет, но давление падает, как при интоксикации.

В ответ молчание, но через пару минут он выдает.

– Кровь густая. У третьего пациента губы покрылись кристаллической коркой, а из раны сочился странный зеленоватый экссудат. Помнишь разборку у Демидова?

Не могу избавиться от вкуса металла на языке.

Прислушиваюсь к голосам полицейских неподалеку.

– Пули имеют странный отблеск. Направь кого-нибудь с образцами в лабораторию срочно.

Устанавливаю катетер, подключаю систему для переливания. Руки дрожат, но пальцы знают, что делать.

– Стреляли со стороны леса, – говорят сбоку, – Это Алмаз. Нет сомнений.

«Алмаз». Прозвище киллера. Охотника на империю Аристовых. Началось это в Мирном. И теперь уже здесь.

Сегодня он сорвал куш. Пули словно подписаны и адресованы одной цели – развалить преступный синдикат «Аристалла».

– Теперь никуда не денешься, – звучит за спиной, – Тебе просто повезло в прошлый раз.

«В прошлый раз…» – эти слова как ключ, открывающий дверь в прошлое.

Работа на Аристовых – черная метка в моей трудовой. Однажды, я спасла жизнь Роме. И это переросло в больные созависимые отношения.

Клочок воспоминания возрождается из пепла.

Последняя ночь в Мирном. Разбитое окно в комнате с запертой дверью. Побег босиком по осколкам. Бриллиантовое колье. Оно по-прежнему душит меня своей невидимой тяжестью.

«Ты всегда выбираешь стекло вместо ключа» – говорил Аристов.

Стискиваю зубы, отгоняю мысли. Сейчас не время. Пытаюсь унять нарастающую нервозность, Стахыч контролирует скорость подачи крови. Он сосредоточен как никогда.

– Идем к следующему, – свежий перегар ударяет в нос.

«Когда успел?..» – мелькает мысль. Но времени на размышления нет.

В соседнем зале устроена импровизированная реанимация. Транспортабельных увозят. Все мед бригады Новосибирска и близлежащих поселков задействованы.

«Не хочу помогать им. Они не стоят этого. Но клятва не даст мне поступить иначе» – повторяю про себя неизменную мантру.

– Молодой человек, вы мешаете!

Стахыч отталкивает Аристова. Тот хватает за грудки неравного соперника. Контейнер с кровью выпадает из рук старика. Пол окрашивает темно-алое пятно.

– Слышь, синева, свали с дороги! Или окажешься на той койке.

Отшвыривает его в каталку, и врач едва не сносит с нее умирающего аристократа. Рома хватает меня. Роняю иглу и на автомате дотрагиваюсь до шеи.

– ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!

Его лицо – олицетворение гнева. Губы сжаты в тонкую линию. Мы привлекаем внимание, но все слишком заняты для реакции.

Желудок скручивает в болезненный узел.

– Рома, очнись уже! – кричу на него, – Я делаю свою работу!

– Тут полно других врачей, Хрустальная! Я хочу говорить с тобой! – надвигается стихия, и ей наплевать на всех, чья жизнь вот-вот оборвется.

– Отвали, Аристов, – ногти впиваются в ладони, резко поворачиваюсь и толкаю его в грудь.

Глаза в глаза. Ненависть в ярость.

– Почему ты ушла?! – срывается Роман Викторович.

Будто готов порвать меня на куски. Он носил этот вопрос целый год.

Вижу, как его взгляд скользит по моему телу… жадно, по-хозяйски. В этом взгляде не любовь, а… одержимость.

«Надо бежать, как только все кончится» – делаю усилие над собой и бросаю...

– Спроси своего умирающего отца, пока есть еще время.

Гнев сменяется недоумением, и Аристов делает опасный шаг. Внутри все сжимается. Его пальцы снова прицелились, и...

– Роман Викторович, не хочу вмешиваться, – пищит картавый, – Но всем этим людям нужна экстренная помощь. Среди них и ваша семья.

Павлин. Его появление как холодный душ. Аристов замирает. Рука опускается.

Ошеломленный своей же реакцией Рома отступает. Распорядитель стирает пот со лба. Аристов оглядывается и наконец понимает, что происходит вокруг. Я выдыхаю и возвращаюсь к пациенту.

Бригада переходит от одного больного к другому. Руки трясутся от усталости, в ушах звон. Виски давит, во рту металлическая горечь. Перчатки липкие от крови. Тело, ноги, руки ноют, но продолжают спасать.

Смотрю на своего гуру, а он едва держится. Он бледнее скатертей, залитых кровью.

Вдруг Стахыч хватается за сердце. Бросаю все и бегу к сгорбленному старику.

– Все в порядке?

– Да… Таня, посмотри…

Следую за его взглядом. Тело мужчины издает пару хрипов и замолкает, у его рта пена. Оглядываю помещение. Ни вздоха. Начинается массовая реанимация, подключение дефибрилляторов.

– Михаил Стахович? – падаю на колени рядом со Стахычем.

Он хватается то за горло, то за сердце.

Мне нужна минута. Просто подумать. Смотрю на окровавленные перчатки.

«Тяжелый металл попал в организм вместе с ранением» – во рту мгновенно пересыхает, несусь к машине за противоядием.

На выходе вижу женщину. Ее взгляд уже не насмешливый.

Расталкиваю оперативников, влетаю в Яшу.

– Унитиол… унитиол! – повторяю заклинание.

– Тань! Что?! Что случилось?! – Яша встряхивает меня.

– Стахычу плохо!

– Что с ним?

– Отравление, надышался… с алкахой смешал, – в моей голове только одно, – Он умрет, Яш! Быстрее! Укладку!

Поляков хватает чемодан, и мы несемся обратно. Коллеги получают лекарство, и работа снова кипит. Открывается второе дыхание.

– Слишком поздно, слишком поздно… – не могу найти вену, теряю голос.

– Внутримышечно! – кричит кто-то из толпы медиков.

– Поздно! В вену!

Игла входит, но Стахыч уже, кажется, далеко.

– Давай же! – кричу.

Яша рядом, весь белый. Взгляд затуманенный. Шатается. Держу руку, которая учила меня шить рваные раны. Теперь я молю его не уходить.

– Пожалуйста, Михаил Стахович, не оставляйте меня, – противоядие должно сработать.

Синие пиджаки просачиваются меж белых халатов и пытаются понять, что происходит. Врачи отмахиваются от них как от мух, санитары раскрывают окна, запуская непогоду внутрь загородного клуба, пропитанного ядом и кровью.

Зрачки Стахыча расширились, став бездонными. Пальцы, только что сжимавшие мою руку, обрели неживую тяжесть.

– Я знаю, как вы устали, но прошу вас… пожалуйста, – губы дрожат, глаза и нос щиплет, я шепчу ему на ухо, – Ради меня, вы НУЖНЫ мне! Вы заменили мне отца, если вы уйдете сейчас, я останусь совершенно одинокой.

Три удара сердца. Пять. Десять. Почему он не дышит?!

Вдруг судорожный вдох. Рваный, хриплый, но настоящий. На губах пена, а в глазах мутная пелена, но он дышит. Дышит.

Тишина нависает над нами. Грудь Стахыча набирает воздух и возвращается на исходную. Держу запястье и слушаю секундную стрелку. Десять секунд текут медленнее густой теплой крови по холодному мрамору.

Еще один вдох. Выдох. Пульс постепенно приходит к допустимо пониженной границе.

В мой затылок устремлен горящий взгляд, наполненный ненавистью и решимостью гнаться дальше. Я должна бежать.

Стахыча увозят в реанимацию. Провожаю его, сама ищу пути отступления. Прибывают спецмашины для транспортировки тел. Начинается массовый вывоз живых и почивших.

И мне пора. Пользуюсь ситуацией. Ныряю в темный коридор, ведущий к одному из выходов. Натягиваю мужскую куртку. Надеваю капюшон. Пытаюсь затеряться в толпе. Опускаю лицо в пол.

«Бежать. Бежать без оглядки» – сердце бьется в горле, шею сдавливает с новой силой. Ноги подкашиваются от усталости. Рассудок мутнеет.

Даже не знаю, который сейчас час. На улице все еще темно. И это мне на руку. Ускоряю шаг. Перехожу на бег. Позади раздаются громкие шаги. Они близко.

Мчу на всех парах. Его дыхание настигает меня. Резкий поворот. Еще один шанс. Ныряю в дверь, закрываю замок. Бегу.

– ТАНЯ!

Бам! Слышу, дверь слетела с петель. Дыхание сбивается. Умираю от жажды. Сердцебиение вот-вот задушит.

– Стой!

Его пальцы хватают куртку, которая слетает на ходу. Аристов спотыкается. Слышу мат в свой адрес.

«Беги, Таня, беги!»

Еще поворот, я снова в холле, в толпе. Снесла капельницу. За спиной звон разбившегося стекла. Вылетаю на крыльцо, вижу нашу машину. Яша замечает меня. В его улыбке облегчение.

Убирает руку с руля. Машет. Меняется в лице, завидя преследователя.

– Гони! – взлетаю на сидение.

Дважды просить не пришлось, мы стартовали первые.

Дышу так оглушительно, что этот звук заполоняет голову. Лицо горит, я мокрая насквозь, легкие сейчас разорвет.

– Пить… – не голос, а скрежет.

– За сидением канистра.

Выпиваю и выливаю на себя половину. Жарко. Представляю лицо Аристова и начинаю смеяться.

– Тань, кто это такой? – мой добродушный, кудрявый Яшка не на шутку напуган.

– Это просто… – смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как нас стремительно нагоняет черный внедорожник с кенгурятником.

«Три семерки, три икса».

– Яша, приба…

Меньше минуты. И мы получаем удар в задний бампер.

Машину заносит, упираю ладони в торпеду. Поляков крепко ругается, а у меня в горле стоит немой крик о помощи, потому что знаю, кто преследует нас. Второй удар.

– Черт!

Скорую выбрасывает на встречную полосу, а затем в лес. Мы несемся по веткам, которые не успели сформироваться в стволы, пока еще сметая со своего пути все преграды. Внедорожник не отстает. Сталкер врубает дальний свет, чтобы ослепить нас. Яша щурится. Наша скорость замедляется.

Отстегиваюсь. И на одном из поворотов выпрыгиваю из машины на ходу. Лечу под гору. Сугроб смягчает приземление. Ветки хлещут по лицу. Боль растворяется в адреналине, кровь бурлит, сжигает изнутри. Прячусь в яму под выкорчеванными корнями упавшего дерева.

Выстрел.

«Яша…»

Вздрагиваю и закрываю рот рукой. Снова… снова кто-то погиб из-за меня. До руки дотрагивается невидимый призрак. Вздрагиваю.

Несколько секунд время прекращает эту неравную стремительную погоню. Я выдыхаю через рот, и сквозь сизое облако вижу, как гаснут фары обеих машин, слышу, как глушится двигатель, и наступает тишина, которая выдаст меня при любом движении. Только скрип качающихся сосен разбавляет покой зимнего леса.

– Я поймаю тебя, ягненок! – его голос дрожит от ярости.

Не дышу. Предупредительный в воздух.

Его шаги так близко. Снег будто хрустит вместе с моим черепом.

Руку ото рта не убираю.

– Я злой и страшный серый волк, я в ягнятах знаю толк! – срывается с хрипа на крик, – ТАНЯ!!!

Вдруг Рома идет в другую сторону. Делаю тихий вдох. Чувствую запах прелой листвы. Расслабляюсь. Вырывается всхлип, и снова голос в мою сторону.

– Я знаю, ты слышишь меня, Хрустальная. Выходи, все будет по-другому.

Врет! Как сивый мерин.

Помню холодное дуло у своего виска и его горячее дыхание: «Ягненок…» – шепчет и придавливает горло.

Мысленно посылаю его на три буквы.

– Это бессмысленно. Я найду тебя, – шепот эхом доносится до меня.

Нервные окончания немеют. Остается лишь нарастающая паника, сменяющаяся отчаянием. Стоит мне сделать шаг, и он услышит.

На шоссе тормозит еще одна машина. Этот звук разрезает гробовую тишину.

– Роман Викторович! Звонила ваша охрана…

Голос павлина. Узнаю его картавую речь.

– Я здесь.

Возвращается к машине, включает фары. Приближаются шаги, и у меня есть возможность сменить позу. Тело начинает затекать. Мороз перестает быть лояльным.

Прячусь глубже в мерзлую землю, под снежное укрытие. Даже если они пройдут здесь, они не увидят меня. Ощупываю корни, чтобы спрятаться в них. Раствориться во тьме.

– Не видишь, я занят?

– Роман Викторович, оперативники говорят, Алмаз может быть здесь, вам угрожает опасность.

– Плевать!

– Лес сейчас прочесывает спецназ. Зачем вам проблемы?

Они двигаются в мою сторону. Рома говорит тихо. Я чувствую, как он прислушивается, принюхивается. Читает мое присутствие, но обнаружить не может.

«Мои следы» – падение должно замести их. Возвращаюсь к диалогу и слышу главное. Слышу то, что разочаровывает меня.

– Алмаз промахнулся. Нам нужно поехать к вашему отцу.

Злоба Аристова чувствуется на расстоянии. Они стоят прямо надо мной. Слышу, как шелестит куртка распорядителя.

– Парня грузи в багажник. Пришли сюда отряд. Если Хрустальную не найдут, они знают, что будет.

Боюсь, нога провалится прямо в мое укрытие. Молюсь.

– Это конечно не мое дело, но что она вам сделала? – интонация павлина будто бы на моей стороне, – Мы Татьяну давно знаем. Она безобидна. Добросовестна.

– Возможно, и давно… но не знаете, –читается усталость, – Без лишних вопросов. Исполняй.

Слышу хлопки дверей, стон Яши. Две машины уезжают.

«Жив… жив…» – горячие слезы обжигают отмерзшие щеки.

Но времени мало. Сюда уже наверняка мчат ищейки.

Вылезаю из своей берлоги. Чем дальше Аристов, тем меньше я ощущаю удушье. Осматриваюсь. Темно. Свет луны струится по поясовым сугробам. Все вокруг кажется сине-голубым, как моя форма.

Толстенные стволы, что руками не охватишь, кружатся вокруг меня. Высоченные сосны качаются, но не от ветра. Запах смолы и хвои дурманит голову.

Хочу дойти до машины и взять бушлат. Холод начинает пробирать до костей. Дыхание паром оседает на ресницах. Пытаюсь взобраться на гору, хватаюсь за торчащий корень.

Сучок больно впивается в ладонь, я срываюсь и падаю. Ложусь на спину. Какое же звездное небо. Луна расплывается. Спину обжигает лед.

– Хорошо, что кончился дождь, – говорю я медведице.

Где-то вдалеке хрустит наст. Я отключаюсь на мгновение.

Поворачиваю голову на звук. Вижу приближающиеся кирзовые сапоги.

Аристов.

Татьяна Хрустальная. Мой триггер.

Оплетка скрипит, сжимаю руль до побеления костяшек. Гоню в полной тишине, слышу только рев мотора и свое дыхание, рваное как после секса. Резко торможу на светофорах, хруст под шипами отдает болью в стиснутые зубы.

Отец предупреждал, что она ведет двойную игру. Я не верил.

И сегодня встречаю ее здесь. В месте, где чуть нас всех не убили. Не верю в такие совпадения.

«Да ей мозгов не хватит, не говоря уже о ресурсах. Но где Мирный, и где Новосибирск. И мы встречаемся вновь… за шесть тысяч километров от дома. Может… судьба?»

Ухмыляюсь. По вискам стекает пот. Кондей выключен. Но рук от баранки оторвать не могу. Как и ногу с педали газа.

Пролетаю на красный. Две машины едва не сталкиваются.

Гнев делает меня безбашенным. Я не умею контролировать вспышки ярости. Могу и убить.

Навигатор подсказывает дорогу. Пропускаю повороты. Не разбираю ни дороги, ни слов. Перед глазами ее шелковые пряди, намотанные на мой кулак.

«Я выжгу правду из Хрустальной. Раскаленной кочергой ей между ног» – ладони горят от трения о кожу руля.

А если она работает на Алмаза. Этот тип беспрепятственно идет к своей цели. Отец должен знать.

«Спроси своего отца…» – ее слова создают хаос в моей голове. Ложные связи, обрывки воспоминаний, ее голос: «Ты любишь только свою власть».

Ее чувственные губы. Трепетные пальцы. Ее черная душа. Ломка, которая зудит между ног.

Звонок еще пока способен вернуть меня в реальность.

– Слушаю.

На том конце начальник оперативной группы.

– Роман Викторович, – его голос ровный, уверенный, – Лаборатория криминалистов слила бумагу. Пришлю?

– Говори, мне некогда читать, – подключаю телефон к магнитоле.

– Мастер дело знает: в пули ртути загнал, чтоб следов не оставить.

Такие пули не просто пробивают. Они разрываются. Ртуть бьет изнутри, как гидравлический молот. Одна пуля, ткани в клочья. Медленная мучительная неизбежная смерть.

«Нашим же оружием… су-ка…»

Бью в руль со всей одури. Кто‑то хотел гарантированно уничтожить. Чтобы никто не успел спасти.

– Разве могла Хрустальная догадаться об антидоте…

Говорю негромко, невнятно. Глаза бегают по приборной панели. Скорость под сто пятьдесят в черте города. Притормаживаю.

– Простите, шеф, – уже тише, робчее.

– Где ваша группа? – меняю тему.

В трубке слышится хруст снега.

– На месте, Роман Викторович, – снова ровно, без эмоций, – Нашли клок светлых волос на ветках. У оврага тоже отметины – кто-то там крутился.

– Куда ведут следы?

– Запутаны. Мужские и бабские. Уходят только мужские. Нам по ним?

«Долбоящеры!»

Ярость рождает бешенство. Сношу зеркало какой-то рухляди. Срабатывает сигнализация. Похрен.

– ИЩИТЕ! – рявкаю, вырываю провод, телефон летит в лобовое стекло.

«Мужские следы… вдруг ее схватил Алмаз … или, может, они условились о встрече… Хрустальная, ты сводишь меня с ума! Что она там говорила? Спроси своего отца… причина ее побега – отец?» – черепушку сдавливает, пульс вскрывает вены, бросает то в жар, то в холод.

Резко торможу. Вылетаю на мороз. Жарко. Пытаюсь успокоиться. Осматриваюсь. Набираю ледяной воздух. Легкие замораживает. Не кашлянуть.

Мигает зеленый крест. Аптека. Еще закрыта. Несколько человек отскребают лед от машин. Фонари выключаются. На небе появляется светлая полоса рассвета.

Я увидел в солнце глаза Хрустальной. Глаза коньячного цвета. Она спасла мне жизнь. Такой же морозной зимой.

Алмаз подстрелил меня первого, сукин сын. Таня прорвалась ко мне сквозь толпу.

– Я медик! Пропустите!

Остановила кровотечение. До сих пор помню расторопные движения тонких пальцев.

– Вам нужно в больницу.

Ее улыбка озарила многолюдную серую площадь, а в глазах… холодный расчет?

Пушистая белая шапка. Алый румянец. Его я видел много раз, и в разных позах. Изможденная, беззащитная, безумно красивая. Невинная овечка с ее «Рома, пожалуйста».

Но внешность обманчива. Чем больше мы сближались, тем больше я раскрывал этот ящик Пандоры. Она доводила меня до криков, до потери контроля, разбитых кулаков, до того, как я вдавливал ее в матрас за горла и орал: «Почему ты не можешь просто подчиниться?!»

Она столько раз спасала всех нас от неминуемой смерти.

«И ради чего? Чтобы убить? Бред… она не причастна! Я должен оправдать ее в глаза отца, вернуть ее к нам… ко мне…» – еду в больницу.

С трудом нахожу нужное крыло. Мед персонал весь задействован. Суета не дает мне ни к кому обратиться. Иду по указателям до кабинета главного врача. Миную секретаря. С ноги вышибаю дверь.

– Виктор Сергеевич Аристов. Палата, – режу воздух приказным тоном.

Белый халат оторопевает, но возразить не решается. Для меня быстро находят сопровождающего.

После коридора, где пахнет кровью и хлоркой, мы у вип палаты. Отца перевели практически сразу после поступления. Его жизни ничего не угрожает. Грудину перестает сдавливать и колоть. Наконец могу выдохнуть изморозь.

Вхожу без стука. Уют и простота. Отец лежит на белоснежных простынях, подключенный к аппаратуре. Лицо бледное, но взгляд, как всегда, холодный, расчетливый. Похожий на Танин.

– Как ты?

– Сегодня ты чуть не остался сиротой. Мне нужна новая охрана, Ромео. Отдай распоряжение в Мирный.

Он зовет меня «Ромео» – романтическим прозвищем, чем приводил в восторг своих бесконечных любовниц. Мне отвратительно. Но я глотаю. Не в первой.

– Эм… это я понял, но…

Мешкаю. Не хочу говорить ему. А он чувствует, видит насквозь. Заставляет меня.

– Докладывай, – сухо требует самый дорогой пациент.

Рапортую. Описываю в деталях. Не утаиваю от него ни единой мелочи. Сдаю с потрохами Хрустальную.

– Вот она и попалась… – смакует новости только о ней.

Жилы на шее вздуваются. Начинаю нервничать.

«Могла ли она перейти ему дорогу?» – разные догадки начинают одолевать. Вплоть до самых диких. «Может, между ними была связь?»

– Ты должен найти ее, сын, – он холоден, сканирует помещение, смотрит прямо в глаза, – Я уверен, она связана с ублюдком. Найди ее и ко мне. – кашляет, – И не ведись на ее манипуляции! Ты как кабель на течку.

– Ну, хватит уже! – взрываюсь.

Виктор Сергеевич столбенеет. Сверлит меня. Отвожу взгляд.

– Я не хочу отправиться к праотцам в сорок пять, – продолжает давить, – Ты должен сделать выбор, Ромео, или я, или она. Власть или чувства. Мы все под прицелом, сын. Набери людей из ментов и на поиски. Я дам указания узнать ее адрес. Поставь там патруль и…

Впервые я ловлю себя на мысли, – «А если он лжет? Если Таня – не враг, а ключ? Я должен найти ее раньше всех желающих!»

– Я уже не пацан. Уж как-нибудь разберусь без твоих прихвостней, – перебиваю, дергаюсь.

Пациент щурится. Кулаки белеют, но внешне эмоций не выдает.

В наш разговор вмешивается медперсонал с дребезжащей тележкой. Тут же маскируется под хорошего человека. Растягивает губы в фальшивой ухмылке.

– Ступай, мальчик мой. У меня процедуры.

Наблюдаю его похотливый взгляд, скользящий по тонким кривым ногам в белом капроне. Становится мерзко.

«Мальчик мой». Так он называл брата.

Вспоминаю нашу последнюю вылазку. День, когда я потерял его и рассудок.

Мирный. 2 года назад

– Киря, надень кеврал.

Брат никогда не надевает бронежилет. И меня это бесит. Слишком самоуверенный.

– Я то никому не мешаю, братец. Это ты бы лучше второй накинул.

Подстегивает меня. С детства он показывает свое превосходство. Старше. Сильнее. Выше.

Свое наследство он не принимает. Не нашего поля ягода. Мы отбросы, а он паршивая овца. Но при этом не стадо. Все лишь бы вопреки.

Я послушный. Он бунтарь. И при это я – говно, а он – повидло. Считает себя приемным.

Но отец крепко держит его за яйца. Дочь, жена. На полном его обеспечении и под его защитой. А, значит, контролем. Сегодня Кирилл должен разорвать эту связь.

Душное помещение дешевого кабака удручает безвкусицей.

Непривлекательный персонал. Вульгарный интерьер. Просиженный диван. Давит.

Легкий мандраж передергивает. Нам приносят кальян и запах банана.

– Брат. Хоть раз послушай меня. Я прошу тебя.

– Ты? Просишь?

Выпускает мне в лицо приторный дым кальянного табака. Раскидывает руки на красном велюре.

– Проси еще.

Самодовольная рожа. Бесит. Все мышцы напрягаются. Отец считает его крысой. Что он стоит за всеми убийствами… и даже покушением на меня.

«Не верю… не хочу верить… у отца хроническая паранойя. Может, он поэтому отпускает его».

– Пора.

В вип кабинку входит Соболь. Мы с одного подъезда. Были. Мой лучший друг с детства. Точнее единственный. Он напоминает мне о том, что я все еще способен на порядочность. Моя последняя ниточка к раю.

Мы грузимся в военный хаммер. Соболев трет макушкой потолок. Кирилл его стебет «дылдой» иногда «дилдой», «елдой». Но Костян – кремень. Не ведется. Час, и мы бултыхаемся по грунтовке. Дремучий столетний лес – могила для тайн.

Воняет солярой. Окна открыты. Жарко. Двигатель ревет. Вдруг брат его перекрикивает.

– Ну, как там твоя зверушка?

Машинально касаюсь бочины, где все еще болит шрам от пули. Вспоминаю прикосновение нежных пальцев. Возбуждаюсь… и первая волна ревности сдавливает ребра.

– С чего вдруг интерес?

Брат пожимает плечами.

– Тоже понравилась.

Лишь бы на зло. Киря любил отбивать моих баб.

– Не в этот раз, брат. Я тебя зарежу.

Впервые набираюсь смелости возразить старшему. Слепая ярость. Все из-за Тани.

Хохочет. Соболь напрягается. Занимает позицию. Кирилл поднимает руки.

– Ладно-ладно, Ромеро. Да шучу я… я же уже нашел свое счастье. Я все-таки теперь полноценный мужчина. Мне не нужен секонд хенд.

Терплю из последних сил. Буду давать ему реакцию, сваливать передумает. Но кулаки зудят.

– Оставь энергию на врага, – шепчет Костян. – Прорвемся, дружище.

Хлопает меня по плечу по-братски, а я его в ответ. Как Кот и Тяпа. Богатый и бедный беспризорники.

Сегодня последнее задания Кирилла. После сегодняшней встречи он бежит в другую страну. Его женщина, его ребенок, дом… все на мази. Как же я ему завидую, козлу.

Но себе не желаю жизни примерного семьянина.

– Опять выпендрился? – ворчит Соболев. – Ох, и догонит его шальная пуля.

«Может, сегодня?» – мелькает в моей голове, и мне совсем не весело от этой мысли.

– Быстрее воспаление схватит… – бубню под нос.

Весна в этом году ранняя. Аномально жаркая. Снег в лесу сошел, но листвы еще нет.

Грузовик сворачивает перед нами на обходную дорогу. С отрядом-перехватом на случай подставы. Водила останавливает, Соболь выходит на позицию.

Костя Соболев – наш снайпер. Схема такая: он должен убрать особо принципиального генерала полиции. Его последний шанс пойти на сделку с отцом. Без него крыши не будет. А Киря – типа переговорщик, приманка… как воблер в своей цветастой рубашке. Я – массовка.

Костян – профессионал своего дела. Как и Кирюха. Как и Таня…

«Таня… в этой девушке столько загадок. Она мне кажется такой же таинственной, как и этот еловый лес. От нее веет самой смертью».

Отбрасываю мысли о хрупкой медичке. Иду следом за Кирей на поляну. Полная луна дополняет пейзаж. Хочу выть волком от одиночества и своей ничтожности.

Вечная тень брата. Пожизненная пешка отца. Для Тани я точно не буду ковриком для ног. Я ей покажу, на что способен.

Не спеша подходим к разбитой на опушке военной палатке. Киря говорит указания, но тревога не дает мне сосредоточиться.

– Все понял?

Киваю по инерции.

На входе в царские палаты двое амбалов в масках. Двое из ларца одинаковых с лица.

– Оружие сдаем.

Разоружаемся. Досмотр. Металлоискатель. Только в задницу не залезли. Уходят внутрь.

– Видишь, оцепление, – в свете луны мерцают черные металлические стволы, – Нам отсюда не выбраться.

Шепчет Кирилл. Тревога впервые в жизни подкрадывается к глотке. Грузные еловые лапы не могут скрыть окружившую нас гвардию генерала.

– Давай заднюю, брат. У меня плохое предчувствие. Я маякну Костяну.

– Не вздумай, – до боли сжимает мое плечо, – Это мой билет на свободу. Я страховку на сдачу не брал.

Чувствую на себе острый взгляд друга из чащи. И его прицел. Он положит всех до единого. Только перезаряжай.

– Кир…

– Да как ты не поймешь. Я задыхаюсь, Рома, – впервые искренний.

Его тихий голос молит. Веки дрожат. Меня подкупает его уязвимость… отчаяние, и я сдаюсь.

– Ладно. Заходим.

Открываю полог. Захожу. Пусто. Слышу вскрик и хруст костей брата.

– Подстава! Брат! Подстава!

В лесу взрыв. Наш грузовик засветился между деревьев. Огонь охватил сухостой.

Вылетаю. Кирю валят на землю. Вместо лица кровавое месиво. Наваливаюсь сверху, сбиваю омоновца. Вижу, как на брата направляет автомат второй.

В горле пересохло.

– СТРЕЛЯЙ!!! – ору Косте.

Связки вхлам.

С его точки вылетела пуля.

Последнее, что я вижу. Брат падает замертво. Я получаю прикладом между глаз. Темнота…

Горе и злоба поселились в ту же секунду. Невозможно сделать вдох. Внутри холодно как в вакууме. Не закричать.

В голове что-то щелкнуло. И я стал сумасшедшим.

Целый отряд бойцов полег на мине. Ни один представитель закона не понес наказания за содеянное.

Отец вытащил меня позже… благодаря связям. Четыре стены СИЗО медленно разложили мое нутро. Картинка разбитого лица Кири и его падение после выстрела преследовали как на рипите… стоило глаза закрыть.

Костя исчез. Пуля летела с его стороны. Я возненавидел его и поклялся отомстить за брата! За трусость!

Осталась только моя боль и тело Тани. Оно как губка впитало все мое безумие. Теперь я должен ее найти и выжать ее до капли.

Таня.

Просыпаюсь от того, что с меня стаскивают штаны. Встречаюсь со стариком и негромко спрашиваю.

– Вы что задумали?

Подпрыгивает от неожиданности, поднимается на ноги. Сажусь на диване. Изучаю своего спасителя… или похитителя. Как будто высокий, но какой-то скукоженный. Не могу разобрать черт лица за мордой шарпея.

– Напугала!

Этот голос… лицо скрыто нависающими волосами. Горбатый еще больше ссутулится.

– Это я-то вас напугала?! – возмущаюсь и пытаюсь заглянуть за толстое стекло, разделяющее его и мои глаза, – Так что вы вообще делали?

– Я хотел снять с тебя мокрую одежду и высушить.

Будто смущается. Смотрит так пристально. Покашливает, намеренно хрипит. Свет приглушенный. Тускло. Все вокруг будто декорация.

«Очень странный дед, столько пигментных пятен на коже», – рассматриваю глубокие морщины, серебряные волосы. Он все больше кажется мне каким-то резиновым.

«Наверное, это от переохлаждения».

– Я сама. У вас есть что-нибудь подходящее?

Он кивает в сторону моих ног. Вижу темную кучу вязаных свитеров и рейтуз.

– Где туалет?

Дед отдаляется в кирпичного цвета кресло мебельного гарнитура и тычет в деревянную дверь без ручки. Следую в указанном направлении.

«Так, надо перевести дух и бежать… нужно домой, собрать вещи, деньги. Аристов наверняка рыщет. Сколько прошло времени?» – мысли… мысли… натягиваю водолазку и кальсоны с начесом. Подворачиваю рукава, штанины.

Маленькое квадратное зеркало передает мутное изображение какой-то ободрашки. Холод словно все еще сверлит мои кости, особенно колени. Включаю воду. Умываюсь, грею руки под теплой тонкой струей. Ванну принять не решаюсь.

Выхожу к хозяину дома, сажусь в кресло напротив. Мягко. Тепло. Запах смолы и теплого дерева успокаивает и согревает. Дед смотрит, не отрываясь. Его ухмылочка кажется мне знакомой.

– Давно я здесь?

– Час.

«Голос… где я его слышала?»

– Кто вы?

– Лесник.

«Врет».

Односложный диалог не получается. Видимо собеседник ждет благодарности за спасение.

– Спасибо вам.

Учтиво кивает, а мне кажется, издевается. Тикают часы. Нас разделяет журнальный столик.

– Чай будешь? – предлагает Морозко.

Киваю не менее отзывчиво, и дед в джинсах шаркает из комнаты. Встаю, ищу куртку и обувь, чтобы выйти. Только успеваю натянуть черную круглую шапку, как раздается громкий стук в дверь.

– ИДУ! – плетется дед с кипящим чайником в руках.

Дверь начинает ходить ходуном. Хозяин дома к двери, я от нее.

– Да, что ж они, демоны… – ругается хозяин и посматривает на меня.

Скриплю половицами в ритм под удары. Вжимаюсь в стену у туалетной комнаты. Засов открывается.

– Слышь, старый, девицу не видал? – басят в щель.

Золотая цепочка на двери – гарант моей безопасности.

– Нет, – кряхтит хозяин.

Пауза. Скольжу по стене под лестницу на второй этаж, хотя скорее чердак.

– Не против, если мы осмотримся? Мало ли к тебе пробралась. А уснешь, тебя грохнет.

Голос второго мерзопакостный, гнусавый, но учтивый.

– Против, – раздается ответ, голос становится молодым, строгим.

– Слышь, старый, следы ведут к тебе. Крысишь, м? – снова вступает первый, – Шеф щедро отвалит за телку.

– Телки на поле пасутся, у меня коров нет, да и зима нынче, – издевается знаток парнокопытных.

– Дед, все равно ж зайдем, давай по-хорошему? Дед, если она у тебя, живыми не уйдем ни ты, ни она, ни мы, – пытается просить гнусавый парламентер, – Пусти, ну.

Нащупываю круглую ручку и последнее, что я вижу.

– Ну, раз последний, – хозяин дома выпрямляется и теперь кажется двухметровым.

Страх заставляет меня нырнуть в дверь, ведущую в никуда. Грохот, ор, мат. Несусь вниз по металлической лестнице без перил.

«Интересно, дед презирает перила? Сколько раз он не удержался за воздух?»

Мое движение включает свет. Высокий подвал. Настоящий бункер. Стеллажи с пустыми полками.

Сверху доносятся крики, удары, хлопки. Ломается мебель. Бьется стекло.

Ко второй лестнице у противоположной стены. Вверх по ступеням. Заперто. Черт. Только обратной дорогой. Тут быстро меня найдут.

«А что это у нас за схрон?»

Под ступеньками несколько деревянных ящиков. Пистолеты. Учились на таких. Магазины полные. Глушитель. Гранаты старые, но рабочие. И пояс к ним. Дед полон сюрпризов. Заряжаю оружие, сую под лифчик запасные патроны. Гранаты в пояс. Пояс через плечо.

Делаю шаг в сторону единственного выхода. По пути накручиваю глушитель. Работаю машинально.

От соприкосновения с оружием просыпаются одни и те же воспоминания. Отец. Тренировки. Бесконечные мишени. Прицелы разной дальности и чистоты.

Не до них сейчас.

Эхо моих же шагов усиливает сердечный ритм. Двигаюсь к выходу. Но стоит мне снова поставить ногу на первую ступеньку, как слышу.

– Сюда! – голос деда.

Мешкаю.

– Ну, давай же!

Навожу на него пистолет и медленно иду в его сторону. Снова ко второй лестнице.

– Таня, времени нет на это.

«Этот голос… его голос» – убираю ствол, узнаю. Возможно…

«Еще один призрак» – бегу с этими к тому, кого не видела очень давно.

Не могу скрыть улыбку. Догадываюсь.

Взлетаю ко все еще старому спасителю. Хватает меня за руку. Взмываем вверх только в ему известном направлении.

Гараж. Пахнет металлом и бензином.

– Надевай, живо! – не могу разглядеть лица, на нем уже непроницаемая балаклава.

Ох, и резвый «дед».

Прыгаю в огромные сапоги. Ныряю в бушлат. Оружие в карман. Гранаты на спину.

Старик заводит снегоход. Помещение в дыму и запах топлива. Распахивает ворота. Седлает аппарат. Прыгаю следом.

– Держись крепче, – снова будто чужой.

Летим навстречу оранжевому рассвету. Прячу лицо в меховой ворот куртки.

Заснеженный лес сменяется белой долиной. Нетронутые искрящиеся в первых лучах сугробы тянутся до следующей хвойной чащи. Иней покрывает ресницы. Щеки кусает морозный ветер. Волосы, выбившиеся из-под шапки, превратились в платиновую леску.

Рев мотора. Свист ветра. Холод Сибири. Тепло водителя.

Убежав на безопасное расстояние, мы остановились на опушке, залитой утренней зарей.

– Кто ты такой?

Молча, снимает очки. Я улыбаюсь, уже не боюсь, не подозреваю. Перчатки… его движения слишком четкие для старика. Балаклаву. На его лице болтается оторванный лоскут кожи.

– У тебя ус отклеился.

Чем ближе подхожу, тем выше задираю голову. Хватаюсь за кусочек и рву маску. Незнакомец убирает мою руку. Ищет швы на подбородке и ловким движением являет мне свое истинное лицо.

– Костя… – срывается с губ вместе с паром.

Он раскрывает свои объятия, и я утыкаюсь лбом ему между ребер. Дрожь отпускает тело. Горячая слеза обожгла замерзшую кожу.

– Ты исчез… Рома сказал, тебя убили.

Прижимает так крепко.

– Я же обещал, – шепчет он. – Обещал, что вернусь.

Мирный. 2 года назад

– За два месяца это уже который раз, Кость? Я уже со счета сбилась!

Шью. Сегодня плечо. Игла проходит как в теплое масло. Мужчина напротив улыбается.

– Восьмой, Тань.

Узелок.

– Готово, боец.

Хочу убрать руку, Костя перехватывает ее и кладет на рану на груди.

Его ранили так сильно всего неделю назад. Слева. Глубоко. Шила прямо на поле битвы. Швы страшные получились. Взрывали рядом. Кровь текла шматами. Густая.

До сих пор правое ухо закладывает после той ночи.

– Болит?

Мышцы под ладонью твердеют. Пациент морщится.

– Нормально все.

Отпускает руку. Смотрит с нежностью. Шрам на левой брови украшает и без того привлекательное мужское лицо.

– Тань, у меня все немеет, когда ты рядом. Мне не больно.

Мои пальцы самопроизвольно двигаются к мощной шее. Вена на ней дергается быстрее. По ключице к плечу. Весь израненный… весь. Опускаю глаза.

Костя убирает мой выбившийся локон за ухо. Мягко поднимает мое лицо за подбородок. Свет его карих добрых глаз наполняет меня. Наполняет помещение лазарета. Фоновый шум становится тише. Летающая пыль не спешит оседать на стираных простынях.

– Мне пора, док.

Дает мне легкий щелбан по носу. Надевает футболку. Его тяжелый взгляд наемного убийцы возвращается. Стеклянный и очень глубокий. Уставший.

– Кость, вам не надо туда ходить… тебе не надо.

– А Роме? Ему надо? – замыкается.

– Зачем ты о нем сейчас говоришь?

Надевает броник. Куртку. Черную бандану.

«Слишком красив для наемника».

Мне неловко перед ним. На нас косятся медсестры и пациенты с соседних коек. Только сейчас вспоминаю, что мы не одни.

Где-то рядом умирает раненый. А мне плевать. Мой мир сузился до одного человека.

– Завтра зайду.

Встает. Я следом. Теперь разница в росте колоссальна. Краснею. За нами слышится шепоток.

Костя уходит, я за ним. Как собачонка. Нас провожают взглядом. Каждый взгляд прожигает дыру между лопаток. Решето…

– Стой! Соболев!

Не останавливается. Ускоряется.

Обгоняю. Упираюсь в грудь ладонями. Останавливаю.

– Стой тебе говорю!

– Ну что тебе?!

Его колено дергается. Жует нижнюю губу.

– М?!

Молчу. Легкий ветер гладит еще голые веточки. Закат. Его голова подсвечивается заходящим солнцем. Оранжевые лучи ложатся мне на ресницы.

– Твои глаза янтарные, Татьяна.

Вдруг говорит он. Вечер такой тихий. Наш брезентовый госпиталь не шелохнется. Сегодня нам наверняка привезут кучу ребят. И только бы среди них не было ЕГО.

Изображение мутнеет. Влажная пелена застилает, скрывает прекрасный закат.

– Таня, я не могу, понимаешь? Рома – мой лучший друг.

– Мне плевать на Рому.

«Такие люди как он не способны на дружбу… любовь… милосердие» – говорю ему мысленно.

Тонкий ручеек стекает к уголку губ.

– А на меня?

«А я способен?» – как будто спрашивает меня.

Осекаюсь. Нельзя говорить о чувствах. Чувства для слабаков.

– Вернись, Кость…

Подхожу ближе, обнимаю шею. Его руки ложатся на мою талию. Такие тяжелые.

– Вернись ко мне.

Прошу его. Не знаю почему. Сегодня все не так.

Глажу щетинистую щеку. Встаю на носочки. Костя сглатывает. Наши губы настолько близко, что я ощущаю легкую щекотку.

– Тань… я… – выдыхает и…

Земля под ногой вздрагивает. Слышится приближающийся рев мотора. Закрываю глаза.

– Вернусь, – шепчет и отталкивает меня.

Из госпиталя выходят солдаты и грузятся в грузовик.

– Не вернетесь, – говорю им вслед.

Он не слышит. Он уезжает. Остаюсь совершенно одна.

Возвращаюсь внутрь. Остается только ждать. Это просто мука. Нет, пытка.

Пустота. Коллеги ушли пить чай и листать рилсики.

Упираюсь ладонями в каталку. Раз дергаю. Два. Трясу. Толкаю. Разворачиваюсь и с размаху бью ногой в столик с инструментами.

Скальпель, щипцы и прочая утварь кувыркается в воздухе.

Но я уже не слышу, как она падает. Я выбегаю на улицу и кричу.

– КОСТЯ!!!

«Я все равно верну тебя… найду».

– Как ты нашел меня?

Смотрю в карие глаза. Все еще в его объятиях. Уже слишком долго.

– Ты мое задание, – его бархатный баритон все еще согревает меня.

Делаю шаг назад. Проваливаюсь глубже в пушистый сугроб. Стараюсь быть невозмутимой.

– На кого ты работаешь?

Встаю в защитную позу.

– На Алмаза. Слышала о таком?

Скрещивает руки на груди в ответ и облокачивается о ствол дерева.

– Кто ж не слышал… – напрягаюсь, – Знаешь, кто он?

– Нет, общается со мной исключительно по электронной почте под скрытыми аккаунтами.

– Где же он? – развожу руками в замороженной пустыне.

– Не знаю.

– Зачем я ему?

– Не знаю. Задание – вытащить девушку из погони. Я не знал, что это будешь ты.

Я все ждала, что он скажет, что Алмаз – это он. Продолжаю допрос.

– Думаю, его цель – Аристов старший. Иначе Рома был бы уже мертв еще вчера. Как считаешь?

Заигрываю с его смекалкой. Флер трогательности встречи развеялся в профессионализме двух не очень порядочных людей.

– А какие цели преследуешь ты, Татьяна?

– Хотела сбежать, но передумала. Надо завершить дело нашего Робина Гуда.

Ледяные иголочки побираются под одежду. Начинаю зябнуть.

– Зачем? – Костя удивлен, возможно он хотел сбежать вместе со мной…

Вспоминаю нашу последнюю встречу. Ком в горле забирает кислород.

– Зачем? – повторяет.

– Хочу убить Виктора Сергеевич Аристова, за все, что он сделал со мной, – достаю из кармана пистолет вместе с ненавистью и желанием мстить, – И на этот раз я не промахнусь. Идем со мной?

Соболев щурится.

– А мне то какая выгода? Дальнейших указаний у меня нет. Деньги у меня, – он хлопает по багажнику снегохода, посматривая на оружие в моих руках, – Будь я умным, я бы залег на дно… но…

– Но?

– Сколько же ты пуль достала из меня, черт тебя раздери?! – обнимает мое лицо холодными ладонями.

Вижу, как он трясется, от холода или чувств, не знаю. Костя скрытный, хладнокровный. Загадка для меня.

Его проницательный взгляд скользит по моим губами, и внутри все кристаллизуется.

– Сколько? – шепчу, чувствую его теплоту и запах, такой же, как и тогда.

– Достаточно для того, чтобы пойти с тобой, – его руки опускаются на мои плечи, – Но с одним условием.

– И каким же? – обнимаю его талию, шея уже затекает смотреть так высоко.

– Ты мне расскажешь, что ОН сделал с тобой! – опасные нотки, заставляют меня сглотнуть и отвести взгляд.

Прошлое. Мою шею сковывает невидимый ошейник. Хочу покончить с ним и отпустить. Моя боль умрет вместе с Аристовым.

Секундная вспышка. Прикосновение грубых рук, Передергивает. Прочь.

– Есть место потеплее? – выдыхаю в его грудь.

– Конечно.

Снова берет меня за руку, и снова мы разрезаем морозный воздух на ревущем снегоходе.

Солнце садится. Небо ярко-розовое. Облака напоминают мне сахарную вату. Папа всегда покупал мне на Дне Города, на Масленице, на всех городских праздниках Мирного. Дом. Отец. Эти два слова острее скальпеля, больнее пули в колено.

Крепче прижимаюсь к Косте. Он прибавляет газ. Уже через десять минут мы на месте.

Соболев прячет снегоход под снегом и валежником.

– Дальше пешком. Метель будет только ночью, а наши враги слишком быстрые.

Мы берем вещи. Оглядываюсь на колею. Снова наши руки сплетены, ноги по колено в снегу, как в болоте, но мы идем. До самой темноты.

– Я займусь следами, а ты проходи. Чувствуй себя как дома.

Ничего не успеваю ответить. Обалдеваю от размера дома, выросшего из лесной чащи. Темный брус сливается с темным лесом.

Вхожу, сумки падают на деревянный пол. Скидываю бушлат и понимаю, что до сих пор в поясе. Аккуратно снимаю гранаты. Прячу в прихожей. Нахожу выключатель и наслаждаюсь залитой теплым светом гостиной.

Кожа, смола и дерево. Мои любимые запахи с детства. Едва слышный скрип половиц наполняют помещение жизнью. Шерстяные ковры наполняют уютом и чувством безопасности.

Делаю обход. Ни фотографий, ни следов полноценной жизни. Так… обрывки уюта. Логово холостяка. Да еще и киллера. Да еще и в бегах.

Первый этаж еще кухня, второй – со спальнями и ванной комнатой.

«На этот раз я ей воспользуюсь по полной. Хозяин еще долго будет заметать наши тропы. А я заслужила немного расслабиться… слишком много потрясений за последние сутки».

Ванна быстро наполняет комнату мятными нотками и горячим паром. Я как замороженный стейк погружаюсь в этот котел с головой. В голове пустота. Не хочу ни о чем думать прямо сейчас.

«Костя…» – в воображении его сильные руки и крепкое тело, – «Спас меня…»

Обычно это моя роль. И как приятно поменяться местами.

Ласковая вода окутывает теплом, которое проникает сквозь кожу, согревая изнутри.

Внизу хрустнул замок.

– Я дома!

Раздается с первого этажа, а я не могу сдержать улыбки.

Заканчиваю водные процедуры, кутаюсь в полотенце, заматываю голову, ступаю по горячему кафелю и вдруг… серая незваная гостья.

Мой истерический визг разрушает хрустальную тишину дома. В ванну влетает испуганный Константин.

– Что с тобой?!

Бегу к спасению и поскальзываюсь. Отбиваю копчик. Костя начинает хохотать.

– Ничего смешного! – ворчу на него от обиды и стыда.

В один из своих побегов от Аристова я пряталась в старом амбаре. Кралась по второму этажу. Гнилые ступени провалились, и я рухнула в гору овса. Семена подо мной ожили. Мыши путались в моих волосах, пробегали меж пальцев, по лицу.

«Бррр!»

Передергивает несколько раз от воспоминаний, а Соболев заливается.

– Прости, – протягивает руку.

Гордо поднимаюсь сама. Запахиваю наготу. Задираю нос.

– У тебя в доме м-мыши… – отчитываю, а у самой сердце бьется в горле.

– В частных домах живут не только мыши, Тань. Никогда бы не подумал, что такая отважная девушка чего-то боится.

Снимает с гвоздика халат и накидывает мне на плечи. Запах хвои и цитруса бьет в рецепторы. Тело окутывает тепло Константина. Успокаивает.

Его руки неприлично долго задерживаются. Приближается к макушке, чувствую горячее дыхание и…

– Поставлю мышеловку, – смотрю на него, наши глаза встречаются, краснею, – Пойдем ужинать, мышка.

Улыбаюсь в ответ. Костя провожает меня в мою спальню, подталкивая за талию.

Уютная и крохотная. Как норка. На тумбочке лампа с розовым абажуром. Овальное трюмо.

«Мне срочно нужен отпуск» – смотрю на себя с отчаянием, «И исповедь… все зашло слишком далеко, а обратную тропу замела метель».

Ступеньки тихо покрякивают под моим неспешным шагом.

Соболев провожает взглядом каждое мое неуклюжее движение в его безразмерном халате.

Смотрю на единственную тарелку макарон и плавно опускаюсь в кресло.

– А сыра нет?

– Сыр мыши съели, – ухмыляется, опять вздрагиваю.

Наворачиваю спагетти на вилку и протягиваю первую порцию Косте.

– Что? Думаешь, отравлено?

Кусаю губу, сдерживаю нарастающую нервозность.

Слышу, как за могучими стенами зарождается буря. Резкие порывы ветра бьют в деревянные рамы.

Улыбка хозяина гаснет, но взгляд уже другой – холодный, изучающий. Понимаю, шутки кончились.

– Так ты расскажешь о своих счетах с Аристовым? – делает паузу, – Старшим, конечно.

Читается нотка ревности.

«Раз обещала...» – встаю и подхожу к камину, пламя облизывает почерневшее дерево.

– Моя фамилия не Хрустальная, – говорю в молчаливый огонь и беру паузу, собираюсь с духом.

Пламя дрожит, тени пляшут по стенам. За окном снег бьется со стихией.

«Надеюсь он примет эту правду. Иначе я так и не дойду до цели».

Костя внемлет каждому слову. Такая тишина. В доме даже нет часов. Слышно только потрескивание поленьев.

– А Борзова, – поворачиваюсь.

– Ты дочка Бóрзого? – сказать, что он удивлен, не сказать ничего.

– Борзóва, – поправляю его.

Весь Мирный гремел об автокатастрофе, где погибла семья Генерального прокурора.

«Вся. Да не вся. Девочка выжила... девочка, которую спасла медсестра скорой помощи».

Алевтина Григорьевна Хрустальная… заменившая ей мать. Обогревшая травмированное детское сердце. Одна из пешек Аристовых, как многие.

Но пешка может стать любой фигурой на шахматной доске. Королевой. Ладьей. И даже киллером. Киллером по прозвищу Алмаз.

Ветер протяжно воет.

Костя проводит рукой по волосам, будто пытаясь стереть сомнения.

– Алмаз – это ты! – подскакивает и указывает на меня, кресло падает с грохотом.

Киваю и снова отворачиваюсь.

«Человек может бесконечно смотреть на три вещи: огонь, воду и Соболева в агонии».

– Ты меня использовала… – Костя мерит комнату шагами. – Все это время это была ты!

– Ты бы не помог мне, зная, кто я, – я спокойна, Костя в ужасе.

– Да откуда ты знаешь?!

Молчу. Четко помню, как он оттолкнул меня. Ради дружбы, которая и гроша не стоит.

– Откуда у тебя такие деньги, Таня? Как нашла меня?

Мысли… его мысли мечутся из крайности в крайность.

– Я не могу тебе все рассказать… пока не могу. Просто доверься мне. Ты доверял мне свою жизнь, вспомни. Свое тело…

Вспоминаю ту страшную рану. Тот триггер, что заставил меня спасти нас обоих.

Перед глазами парень с простреленным лбом. А ведь это мог быть Костя.

«Почему он не может осознать степень моей привязанности?»

– Теперь я понимаю, почему меня не убили тогда… – бубнит себе, будто в бреду.

Я нашла его. Наняла его. Воспользовалась его уязвимостью, чтобы вытащить из того ада.

«Лучше мне уйти… глупая была идея» – шагаю к выходу, тянусь к бушлату, – «Не глупее, чем уйти в халате и погибнуть в тайге».

– Если бы не я, – становлюсь тверже алмаза, – Тебя бы уже закопали вместе с такими «друзьями» Аристовых.

Продолжаю идти. Костя догоняет и грубо хватает меня за руку.

– Ты убийца! – кричит на меня.

В его голосе пропасть отчаяния.

Окно выбивает буран. Никто не замечает.

– Ты тоже, – язвлю, вырываюсь.

Чувствую, как под кожей пульсирует кровь – моя и его.

– Не путай! Это моя работа! Ты убила брата моего лучшего друга! Ты меня подставила! Как ты могла?!

– Но я тебя и СПАСЛА!!! – теперь меня штормит от обиды. – И я его не убивала!

– Хочешь сказать, там был кто-то третий? – цедит сквозь зубы.

Кисть холодеет. Хруст костяшек разрезает тишину, и я замираю.

«Что-то не так...» – тревога разрастается в груди, но это не из-за Соболева. Я озираюсь. Теперь я его не слушаю.

– Почему я должен тебе верить? – бросает руку и бьет кулаком в брус.

Дерево трескается.

«Что-то надвигается…»

Слышу шорох и дребезжание.

«Мыши в стенах?»

Шею начинает сковывать. Тяжело глотать. Виски давит. Не узнаю Костю. Вижу в нем Рому... слышу грызунов…

– Месть – это не профессионально, Таня! – угрожающе нависает надо мной, наши лица так близко.

Пожимаю плечами, натягиваю на обнаженное плечо мягкий халат.

– Почему ты выбрала меня? – вдруг спрашивает, вену на его шее вот-вот разорвет.

Упирает руки по обе стороны моей головы, заставляя вжаться в холодную стену.

– Отвечай!

– Хотела спасти…

– Подставив?! Ты обрекла меня на изгнание.

– Всего лишь год! – срываюсь на крик, – Ты даже не знаешь, в КАКОМ АДУ ЖИЛА Я!!! – мой рев оглушает, – Это тебе не в маске деда прятаться в глуши. То же мне «кисейная барышня».

Костя осекается. Понимает, о ком и о чем идет речь. Но слишком порядочен, чтобы упрекнуть или озвучить. Лишь ухмыляется.

– И ради чего же такие мучения, Татьяна?

Нас перебило приближающееся снаружи жужжание.

– Похоже на вертолет, – шепчу.

«Вот, что я слышала. Ощущаю приближение Аристова нутром».

– Здесь нас не найдут, – немного успокаивает, настаивает на ответе, – Ради чего?

Все внутри кричит: «Беги!», но я делаю шаг вперед – безумный, отчаянный жест, как и тогда.

– Ради тебя…

Чувствую, как волосы прилипают к смоле. Его дыхание и взгляд обжигают. Его тепло соседствует с каменной жесткостью. Но это он. Тот, кто спас меня. Тот, кому я доверяю.

– Бежим со мной…

Смотрю в горящие карие глаза моей последней надежды. Вижу, как Костя балансирует на грани… но взгляд смягчается. Поднимаюсь на носочки и касаюсь его губ своими.

– Вернись ко мне…

Он отстраняется на мгновение. Его гордость сдается перед дрожью в моих руках. Берет меня за затылок и обрушивается лавиной со всей силой невысказанных чувств.

Снег забивает кухню, отрезая нас от внешнего мира. От ветра пламя в камине разгорается сильней. Погода выигрывает для нас еще одну ночь. Метель разбивает бьющуюся раму. Сыпятся осколки.

Соболев сдается, он поднимает меня под бедра, мои ноги обвивают крепкий торс. Руки скользят под свитер. Мышцы напряжены, кожа влажная. Царапаю, кусает в ответ. Он углубляет поцелуй, исследуя мою слизистую.

Халат падает на пол. Костя произносит последнее.

– Вернусь!

Соболев.

Поднимаюсь с обнаженной дьяволицей на руках. Не перестаю целовать распухшие губки. Таня впивает коготки в мою голову. Сжимает волосы в кулак на загривке.

Ее страсть и желание мне безусловно импонируют. И все же я хочу растянуть удовольствие.

Мои пальцы теряются в шелковых локонах. Такая маленькая головка, а столько в ней вероломства.

«Просто Миледи Винтер!»

В спальню. На кровать. Таня хватает ремень, я ее руки.

– Не спеши, мышка.

Она тяжело дышит. Насилует нижнюю губу.

– Ну, давай сам…

Покорно ложится на подушки. Голая. Такая красивая в свете убывающей луны. Темно-синие тени очерчивают идеальные изгибы. Лунный свет рисует темно-синие узоры на бархатной коже.

Стягиваю одежду. Целую живот. Покров отзывается мурашками, рот сладким стоном.

На ее привлекательном теле множество рубцов. Даже на запястьях.

Провожу ладонью между грудей вверх к тонкой шее. Помогаю подняться.

Таня садится и ждет. Ее дыхание учащается, а глаза открываются все реже.

Она ждет, что я причиню боль. Наброшусь на нее голодным зверем. Она не привыкла к нежности. К чувствам.

Мои пальцы скользят по девичьим хрупким плечам. Ласкают стоячую грудь. Считают выделяющиеся ребра.

Малышка больше не может ждать. Садится ко мне на колени. Обнимает мой торс ножками. Медленно опускается. Виляет бедрами. Запрокидывает голову. Поскуливает. Кусается.

Упираюсь в ее лоб своим, смотрю в ее глаза, на ее губы. Целую. Снова смотрю. Двигаюсь навстречу.

Торопится. Откидываю обратно на матрас. Не могу насмотреться на ее попытки стать ведущей.

Золотые локоны рассыпаются по подушкам. Таня щипает мне плечи и спину. Высоко поднимает бедра. Прижимается плотно. Ни миллиметра между нами. Мы – одно целое.

Не могу больше сдерживаться. Хочу брать ее всю! На максималках.

Я умираю от желания… от гнева… от любви. Яростно сжимаю бедра, оставляю следы на нежном беже. Никакой больше ласки. Метки того, как я скучал.

В спальне душно невыносимо. Жар наполняет воздух и воспламеняет шторы. Призрачное пламя накаляет наши тела добела.

Рваное дыхание и сердечный бешеный ритм забивает голову. Смешивается с нарастающими стонами бестии подо мной.

Она так спешит быть любимой. И я готов дать ей то, что ей нужно.

Ее янтарные глаза сейчас кажутся черными, и они тянут меня в бездну. В их глубине не нежность, а вызов: «Сможешь ли ты остаться, когда знаешь всю правду?»

Ее солнце застилают грузные тучи. Чертовски хороша.

Тиски ее наслаждения сгибают меня пополам. Лишают воли. Она ловушка, из которой нет выхода.

«Я ее пленник… и всегда был».

Буран бьет в стекла. Пытается ворваться внутрь, разорвать этот момент на части.

Но в этой комнате, времени больше нет. Есть только запах пота и звук мокрых частых шлепков. Женские крики. Мои сдавленные хрипы.

Еще один раз. Еще. Еще. Пульс вот-вот встанет. Болезненный узел рвется. Наступает тишина, тяжелая, как свинцовое одеяло.

Говорить нет сил.

Любуюсь красотой и хрупкостью девушки в моей постели. Девушки, что оказалась профессиональным убийцей.

Татьяна Борзова – игрок. Каждый ее шаг выточен, но опасен. Хрупок и прекрасен как хрусталь. Нет, как бриллиант.

– Спокойной ночи, – забирается на мою грудь, через минуту сладко сопит мне в шею.

Глажу влажные волосы. Боюсь отпустить ее вновь.

Два года я не мог думать ни о ком кроме нее. Я надеялся вернуться в Мирный однажды. Отбелить свое имя. Обещал же к НЕЙ вернуться.

Но залечь на дно мне не удалось. Со мной на связь вышел потенциальный работодатель. Киллер, перед меткостью которого, даже я приклонялся. Быстрый, точный, неуловимый. Стратег от Бога.

Я слепо следовал плану Алмаза. Уважал. От части доверял. И каждый шаг делал меня ближе к ней. Как он говорил… по факту я отдалялся от Мирного все дальше.

Сомнения одолевали. Но каждый раз босс дергал за нужные рычаги.

Этот сукин сын давал мне порции информации о Тане за каждый выполненный заказ. Платил, мягко говоря, щедро. Покупал недвижимость, где меня ждал каждый раз ящик с оружием… с инвентарным кодом Аристовых.

Кто-то сжирал империю изнутри.

«Ха! Кто-то…»

Я менял внешность. Менял имена, телефоны. Незабываемый квест.

Все для нее.

Год мы готовили операцию в Ягодном. Вознаграждением была Таня.

«Вела меня к себе. Сквозь тернии к звезде».

Мы шли навстречу друг другу. Мои руки по локоть в крови моих же товарищей.

Все ради нее.

И оказалось, что Алмаз – не «сукин сын», а дочь Дьявола. Дочь Борзого.

Ее план. Она просто решила за нас обоих.

«Маленький манипулятор».

Коварство и изобретательность этой молодой женщины не знает границ и пределов. Смотрю на нее и погружаюсь все глубже.

«Она страшнее Аристовых. Всех вместе взятых», – с этой мыслью проваливаюсь во тьму.

Солнце слепит и не дает раскрыть глаз. Ищу рукой Таню. Вместо Тани подушка.

Достаю из скрытой полости пистолет. Иду в коридор.

Слышу звук душа и успокаиваюсь.

Хочется есть.

Иду в кухню. В поисках завтрака. Прохожу мимо зеркала и вижу следы сегодняшней ночи.

Не могу не улыбнуться. Зеркало треснуто.

«Ты попал, Соболь! Как никогда попал… Как же угораздило запасть на такую оторву?

Она уже искалечила мою жизнь. А дальше будет только хуже. У меня было все. Любимая работа. Виктор Сергеевич платил щедро. Очень щедро.

Наемник – не всегда убийца. Иногда сопровождение. Запугивание. Охрана. Чаще, конечно, изъятие жизни, и все-таки пост почетный.

И тут берут в наш военный госпиталь новенькую, что крайне редко. Аля вышла на заслуженный отдых, привела замену. Да еще и протеже Аристова младшего.

Ревность. Как тогда, так и сейчас.

Раньше я никогда не связывал ее приход и череду убийств, последовавших вместе с ней.

«Таня – Алмаз… не укладывается в голове».

Этот факт вызывает восхищение и гнев одновременно.

Закрываю разбитое окно. Перетягиваю раму пленкой. Свистит чайник.

Вспоминаю ее смущенный взгляд, невинную улыбку. Заливистый смех над моими шуточками. Только с ней я снимал маску.

«А она лгала мне…»

Стараюсь сохранить беспристрастность, но как тут быть хладнокровным.

Обжигаю пальцы. Смесь боли и запаха кофе возвращает в реальность. В реальность, где нельзя столько мыться.

Поднимаюсь. Стучу. Ответа нет.

Страх. Врываюсь. Гнев. Смех.

– Сбежала, – беру в руки записку с поплывшими чернилами.

«Дорогой Костя,

Спасибо тебе за спасение и ужин. Не могу рисковать тобой. Я найду тебя позже.

Жди дальнейших указаний. Поверяй почту.

Твой Алмаз ◇».

– Ну уж нет, кошечка, я слишком долго прятался в твоей тени.

Таня.

Тайга залита солнцем. Метель оставила небольшие следы в виде валежника. Мороз охлаждает меня. Тело до сих пор хранит Костин запах. Оно помнит его ласки и прикосновения.

Я не знала, что секс может быть безболезненным.

Черт.

Могу в морду дать. Могу из леса вывести. Могу попасть в глаз белке. А вот выкинуть Соболя из своей головы не могу. И не хочу.

Главное, не отойти от цели.

Гул двигателя не заглушает моих мыслей. Но намекает, что бензин на исходе. Лечу на снегоходе навстречу рассвету еще несколько километров. Пару чихов, и мы встаем. Дальше пешим.

Долгий изнурительный путь. Оборачивающиеся на мой внешний вид прохожие. Еле плетущиеся ноги.

«Лучше пусть считают меня бродяжкой, чем отследят камеры».

Сигналы города. Выхлопные газы. Жужжание людей. Зелено-желтые курьеры. Алюминиевые деревья с мигающими человечками. Рекламный щит. Улыбающаяся семья, жующая сыр.

«Здравствуй, цивилизация. Мне чужды твои навязанные идеалы и двуличные ценности».

Прохожу мимо витрины. На меня смотрит затравленная девушка в грязном бушлате и мужской шапке. За мной полицейская машина. Резко меняю маршрут, ныряю в подворотню.

Пробираюсь на район. Звоню в домофон престарелой соседке.

– Лидия Алексеевна, это я, – пою соловьем.

– Анечка, это ты?

Она не расслышала моего имени при знакомстве, а я решила, что так даже лучше.

– Я. Я, золотая моя.

Булькающий звук. Лестница. Лифт. Ноги дрожат. Пахну как табун.

– Господи! Спаси и сохрани! Анюта, ты откуда такая? – снимает очки маленькая сморщенная женщина.

– С работы… – тяжело вздыхаю, а из квартиры доносится запах пирогов с капустой.

Конечно, у меня была квартира, о которой никто не знал. Мое логово. Убежище. Хранилище.

– Ой, бедная, ой моя маленькая, – причитает баба Лида, зазывает к себе, поит, кормит, отпускает.

И вот я сытая. Довольная. Падаю в свою кровать кинг сайз лицом вниз. Планирую дальнейшие шаги.

«Не хочу никаких стратегий… только зарыться в Костину грудь… и спрятаться там!»

Хихикаю, как дурочка. Ладошки липкие.

Перед глазами появляются два гроба родителей. Осколки романтики колют глаза. Бремя и безысходность все равно накрывают. Осознание бьет хуже электрошока.

«Яша… Стахыч… я же совсем забыла о них».

Помню нашу первую совместную смену. Мы принимали роды. Я реанимировала малыша. Яша потерял сознание. Стахыч напился.

Ком подступил к горлу. Я должна убедиться, что Стахыч жив. А Яков… нужно вытащить его из лап Аристова пока не поздно. Они оба ждут меня.

При мысли о Роме застонала недавно порезанная ладонь. Встаю на обработку.

Перевязываю рану и думаю о том, как хрупки наши тела.

Папа учил не только превращать слабость в силу, но и подавлять чувства. Но вчера я почувствовала, что я больше, чем моя месть.

Это не просто месть. Каждый выстрел – фрагмент моей разбитой души.

Люди делают из меня народного мстителя. А мщу я только ради себя.

Аристов был у меня на мушке. Я могла убить его, и все бы закончилось.

«Как я могла промахнуться. Папа, прости. Я подвела тебя…» – по щекам потекли слезы.

Еще этот Соболев… я не оправдала надежд стать мертвой машиной-убийцей.

Я живая.

Снова падаю в кровать. Закрываю глаза. Мы в лесу у карьера. Мне лет девять.

– Стреляй!

Строгий голос отца не разрешает промахнуться. Три выстрела. Три пробитые красные банки. Внутри все дрожит. Внешне – прочнее алмаза. Алмаз – так он меня называл.

– Крепкая, – горделиво вещает глава семейства, – Но хрупкая под давлением.

Он видел меня насквозь. Сквозь меня.

Папа говорил: «Чувства унижают человека. Обесчеловечивают. А любовь. Любовь делает одержимым. Одержимым можно быть только возмездием».

И он был. Он копал под Аристова много лет. Успешно. Но они не уставали засаживать в тюрьму подставных лиц с выходным пособием.

«Много знать, значит мало жить».

Папа любил сыпать афоризмами.

Сон бежит от меня и уворачивается. Миллион мыслей. Стратегий. Винегрет. Мысли – мелкие паззлы. Не собрать.

Думаю, пока не теряю сознание.

Мне снится Мирный. Город на краю пропасти. Родина. Мама. Я так счастлива и беззаботна. Мы гуляем вдоль карьера.

– Смотри, там папа.

Мама машет куда-то вниз. Я смотрю в бездну, а там тело отца, проткнутое алмазными сталактитами. По граням камня стекает кровь.

Делаю шаг назад, вижу, как люди идут прямо в пропасть и разбиваются об острые минералы.

– НЕТ!

Мама срывается вниз.

– Ты преследуешь не того, – поворачиваюсь на голос Кости.

В его лбу отверстие от пули.

Я подскакиваю в холодном поту. Ночь. Пытаюсь сбросить видение. Не выходит. Перед глазами страшные картинки. Они смешиваются с реальностью.

Авария. Искореженная машина. Синие родители. Окровавленные лица. Аристов и его порки. Синяки и раны на моей спине. Прицел и последние секунды жизни жертв. Стеклянные глаза. Реанимации. Спасения жизней.

Хочу сорваться в большой дом в лесу. Голова кружится. Снова провал. На этот раз без снов.

Горячий кофе обжигает обветренные губы. Свежесваренный, ароматный. Ночные кошмары остались там. Во вчера.

Подсохшие пряники не утоляют голод. Ставлю омлет в мультиварку. Принимаю горячий душ.

Пар застилает ванную и мои мысли. «Ты преследуешь не того...» – всплывают в памяти слова Кости. Не могу согреться под кипятком. Кожа алеет.

На кухне пищит мультиповар. Уплетаю за обе щеки. Голая. Аппетит просто фантастический.

Люблю скорость и наготу. Дома я могу быть собой. Без шкур. Масок. Без врагов и союзников.

Распахиваю шкаф. Пробегаюсь пальцами по комбинезонам, курткам, робам. Выбираю белый костюм. Матовая кожа плотно обтягивает тело. При этом эластичная.

«Но даже она сегодня кажется тесной…»

Выдвигаю ящики с нижнем бельем. Двойное дно. Щелк. Запах металла. Мой любимый. Провожу рукой по стволам. В голове снова Соболь… кусаю нижнюю губу.

Выбираю самозарядный Вул. Папин. В скрытую полость сапога.

«У меня шесть выстрелов. Шесть жизней. На перезаряд времени не будет».

Собираю рюкзак. Беру телефон. Запасную одежду. Пряники.

Волосы в низкий хвост. Шерстяная серая шапка. Пуховик.

Бросаю ключи в почтовый ящик соседки.

Выхожу на улицу. Живу я между кладбищем и психушкой. А неподалеку недавнее место преступления с ягодным названием. Снова корю себя за досадный промах.

«А промах ли? Я перестала себя понимать… придет день, и Аристов получит свою пулю между глаз».

Сегодня теплее. Дохожу до тайника. Заброшенная трансфоматорная. Прячу в рюкзак, куртку, шапку.

Отхожу на несколько километров. Достаю кнопочный телефон. Набираю номер двадцать пятой больницы.

– Отделение интенсивной терапии.

– Мне нужна Людмила Ростиславовна.

Молчание. Тяжелый вздох. Шаркающие шаги и раздраженное «тебя».

– Алло.

– Мила. Привет.

– Таня? – слышу, как затаила дыхание, – Где ты?

Обычно бойкая старшая медсестра сегодня тиха словно мышь.

Щелк. Шум громкой связи. Она не одна. Чувствую нависающую угрозу.

– Я приболела. Вчера намерзлись. Стахыч сильно ругался? – прикидываюсь дурой.

Милка сглатывает. Слышу ее тревогу. Тон вибрирует.

– Его увезли в областную. Никого к нему не пускают. Стабильно тяжелый, Тань.

Облегчение… живой…

Но с нами кто-то третий. Неслышимый цербер Аристова. Они оцепили мою больницу.

– Прогнозы.

– Оптимистичные… Тань, ты где?

Сбрасываю. Телефон в мусорку. Едем дальше.

Они рыщут… наверняка в лесу… в больнице, у Стахыча, у моего официального дома. Я должна найти Яшу. Ведь Роман Викторович ждет, когда я приду за ним.

Станция метро Красный проспект.

Остановка ломится от пассажиров. Я влетаю первой. Дверь трамвая номер одиннадцать хлопает.

Взгляд по сторонам. Никто не смотрит. Но сердце колотится. Они могут быть где угодно.

Давка впечатывает меня в поручни. Отворачиваюсь от серой массы. За окном мелькают серые фасады, одинаковые, как кадры из фильма Балабанова.

– Таня, тебе надо успокоиться, – в голове звучит заботливый голос Якова.

А я в стерилизационной. Готова содрать с шеи кожу. Невидимый ошейник душит невозможно. До костей как колючая проволока.

Панические атаки. Вот, чем наградил меня Аристов. Первое время я шарахалась собственной тени. Не могла даже нормально поесть.

Яша делал мне пюре из тушеных больничных овощей.

Сам всегда встревоженный и пугливый он всегда пытался забрать от меня немножко моей боли.

Не просто водитель… проводник.

– Девушка, вы выходите? – толкают под локоть.

Моя остановка. Здесь я работаю. Моя больница недалеко.

Надеваю чужое лицо. Миную муравейники. Туда в безлюдье… в безопасные закоулки. Мимо Центрального рынка, где узкие проходы между ларьками. Заворачиваю за киоск с газетами.

Ядринская. Чисто.

Тишина. Только гул города позади и скрип снежного наста.

Пятиэтажка советской застройки. И интерьеры оттуда же.

Стучусь в кожаную дверь. Открывает. Держит расстояние на цепочке. В нос ударил аромат бабушкиного сундука.

– Че?!

– Веня, это Хрустальная.

Зумер закатывает глаза. Впускает.

– Не Веня, а Во-орм, – вздыхает. – Я думал, мошенники. Ну? Че тебе?

– Номерок надо пробить.

«Хорошо, что блатные мальчики пользуются красивыми номерами», – наступаю на что-то мягкое, «Ну какой же свинарник».

Вениамин живет в бабушкиной квартире. Наследник. Родители неизвестно где.

Познакомились во время пандемии. Он пережил… а бабуля нет.

Мой секретный агент-самоучка. Сетевой червь. Или просто проныра.

– Че, опять траблы? – бурчит, а ручки так и тянутся в новую авантюру.

Рыжеволосый мальчишка шоркает к компьютеру. Плюхается в затертое кресло. Громко отпивает. В кружке уже своя цивилизация с бесконечными кольцами Сатурна. Черными от кофе.

– Вещай.

Приближаюсь вдоль стены, завешенной старыми фотографиями. Только с них стерта вековая пыль в берлоге гения.

Диктую номер «х777хх». Пока крутится бублик на мониторе слежу за Вениным взглядом. Он смотрит на изображения самого дорогого человека.

– Тебе легче? – осторожно спрашиваю скрытного парня.

– Только, когда работаю, – берет паузу, жует губу, – Но мне каждый раз так стыдно перед ней.

Медные кудри Вениамина замирают перед монитором, его пальцы порхают над клавиатурой. На экране мелькают строки кода, схемы сетей, цифры. Он погружается в работу, словно хирург в операцию.

– Ладно, погнали, бейба!

Бинго.

– Где-то на Ни-и-а-а, – громко зевает, – Ниве, Татка. Последний лог с камер.

Хмурюсь.

– Не агрись, – бьет по кончику носа.

– Спасибо, масик.

– Чиллим, все ок

Прыщавый масик.

Кладу скрученный гонорар в карман клетчатой рубашки. Только жужжащий компьютер наш свидетель. Пытаюсь уйти по-английски. Слышу вслед.

– Знаешь, – говорит он, не отрываясь от экрана, – Я тут подумал… может стоит легализоваться?

Сейчас он уже не кажется безучастным.

– Там столько не платят, дорогой.

– Совесть чистая – уже вайб.

Маленький бизнесмен впервые улыбается по-настоящему, а не своей привычной циничной ухмылкой. В этой улыбке надежда на перемены.

Закрываю за собой дверь.

На улице вдыхаю полную грудь. И в ней зарождается свет.

Ну, конечно же, Золотая Нива. Моя официальная прописка. Могла бы и не уточнять.

«Я готова к встрече с тобой! Лицом к лицу. Берегись, Аристов…»

Новосибирск. Год назад.

– Что это за Костя вообще? – пыхтит червь, – Надоел. Дотошный токсик…

Пишем с Веней очередное письмо Соболеву с очередным заданием.

Каждый шаг приближает меня к Аристову. Каждый день я наполняюсь ненавистью к тому, кто причинил мне столько боли.

– Ну что ты заладил, Ворм?! Работай! – возмущаюсь, и компьютерный гений дает заднюю.

Я притащила Вениамина из Москвы. Работал там сисадмином да голоса в соцсетях накручивал. В Новосибирске у него бабушка. А значит, очень удобное прикрытие.

До нашей встречи мы работали удаленно уже год еще в Мирном. Притирались. Он помог мне организовать мой побег и похитить одну ключевую вещь. Вещь, без которой, мы бы не организовали наш синдикатик.

И сейчас мы начинаем подготовку к операции «Ягодка».

Мой напарник невероятно талантливый хакер. Да еще и с бабушкой – учительницей по химии.

– Что с пулями? – беру в руки фотографию, где они вместе.

Веня – первоклассник с гладиолусами.

– Норм, а ты ртуть достанешь?

– Конечно, сделаю заказ через НИИ. У моей соседки сын удачно оказался его директором.

«Продажным директором».

– Ну, либо нам достанет ба.

Каждый шаг мы обсуждаем. Вениамин в курсе всех моих дел. Всей моей истории. Единственный человек на Земле, который знает обо мне все. Такой должен быть у каждого. И я не исключение.

– Тата.

– М?

Отворачивается от монитора. Трет глаз с ячменем.

– Не чеши! Чтоб тебя… дай плюну.

Улыбается, и я тоже. Мы редко улыбаемся. Почти не шутим. Разговоры только о деле и о моих психологических травмах.

– Мстя начинается? Ты готова?

– Не поняла…

Опускаюсь на диван. Скрещиваю руки на груди.

– А ты прикинула, сколько тут жертв будет? Целый некролог, не меньше.

– Люди умирают без причины каждый день, мой масик, – кладу ногу на ногу, – А тут целый повод.

– Да-да. Твой строгий предок, но…

Осекается.

– Но-о?

– Ты не владелец сервера, Татусь. Респавна не будет.

– Че-го?

Хлопаю глазами, пытаюсь постигнуть мысль прыщавого философа. Веня вздыхает и выдает.

– Ты не Бог, Таня.

Первый раз называет меня так.

Встаю. Подхожу к парню. Упираюсь ладонью в спинку стула. Дерматин скрипит. Нагибаюсь к его уху и говорю.

– Работаем, Вениамин. Свои проповеди оставь подписчикам. Я взрослая тетя и…

– В двадцать? Тетя? Окстись!

Спорит. Будто пытается бороться за мою душу.

– Ты не знаешь, что я…

Червячок вскакивает. Становится рослым. Даже симпатичный. Жестикулирует. Аж глаза с портретов устремились на нашу дуэль.

– Ой, да не грузи! Папу грохнули! Парень абьюзер! Люблю, но забаню любимого! Все это мы проходили! Ты не мститель, а нуб с амбициями. Тебе не мафию зачищать, а свои баги чинить надо. Готова устроить массовый килл? Окей, летс гоу!

Падает в кресло. Нажимает кнопку «отправить».

Беру паузу. Кладу руки на тощие плечи. Произношу в Венин затылок.

– Спасибо тебе, что ты со мной.

Червячок поворачивается. Допивает остатки плесневелого кофе.

– Вэлком, Татка. Все для тебя.

Хочу еще что-то добавить, но мне не дают.

– Скоро ба со школы придет. Тебе пора.

И снова отворачивается.

Мой взгляд скользит к старинному комоду, где фото бабушки с ее учениками. Дальше «ба» с колбами в огромных очках с толстыми стеклами. Такая же кудрявая. Дальше Веня с паяльником.

«Совсем еще ребенок…»

Его изображение трогает во мне что-то отдаленное… то, что я похоронила давно.

Веня следит за мной краем глаза. Молча покидаю квартиру. Еду на сутки. Собираю саквояж. Выезжаем на вызов. Спасать. Чинить чьи-то раны.

В тот день в моем сосуде из слепой ярости стало по капле убавляться.

Аристов.

– Что она сделала с тобой, Рома? – говорю с отражением.

В ответ тишина. Непонимающий взгляд. Холодные серые глаза, как у отца.

Я его копия. В отличие от моего брата.

«Царство небесное».

Отпиваю глоток замерзшего в тачке лимонада. Бросаю на пассажирское сидение.

У нас были сложные отношения. Много конфликтов. Я всегда был на стороне отца.

– Мы рождены в этом дерьме, Кир! У нас нет выбора!

Помню, как кричал я ему вслед. Я часто разговаривал с его спиной.

– Выбор есть, Ромеро. Это мое последнее дело.

Откидываю козырек. Слепит. Воспоминания накатывают волна за волной и рвут душу.

– Ты кончишь, как мама!

Помню, как дрогнули его плечи. Как он врос в пол. Минута.

Боксерский кулак прилетел в мою челюсть.

«Ты кончишь, как мама!» – эти слова будут аукаться мне даже на том свете.

Мама пропала без вести. А Кирилла убили в тот же день, когда он решил выйти из игры.

«Соболь, сука!»

Чувство мести грызет меня хлеще чувства вины.

Я – копия отца. Старший брат – копия матери. Внешне и внутренне.

Не отвожу взгляда от самого себя. Мысли снова и снова возвращаются к Тане.

– Да что в ней такого?! – глаза молчат.

Уже больше суток прошло, а Хрустальной нет. Ее след оборвался вместе с мужским. И это медленно сводит меня с ума.

Внутри будто что-то вырезали и забыли ватные тампон после операции. Он гниет. Больно. Любовь к ней не светлое чувство, а гангрена.

Ненавижу ее. Боюсь за нее. Что этот ублюдок может сделать с ней? Может быть… она уже мертва…

Прострация. Я не сплю, не ем, дергаюсь от звонков.

«Что связывает их с отцом? Может, что-то куда большее, чем деловые отношения? Почему он так яро ее ненавидит? А, может, наоборот… простая медичка, и столько-то чести».

Из мыслей выдергивает удар дверью багажника. Внутрь залетело два чемодана.

Рано утром прилетел зам отца. Его второе лицо. Лучший друг. Соломон Бляхер.

– Привет, Солохер.

Золотой оскал сменяется озлобленной миной. Детина хлопает дверью моего джипа. Авто провисает под его весом.

– Ненавижу это прозвище. Я сменил фамилию.

Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. В его раздраженность. В моих издевка.

– О, да! «Воронов» тебе подходит.

Черные волосы, черные глаза, черная душа. Ворон звали его прихвостни. Для меня же он так и остался Бляхером. Отец параноил в сторону Хрустальной, а я в сторону Соломона.

Все сделки официально проходят через него. И с его приходом дела покатились в задний проход. Отец говорит, без него было бы еще хуже. Но что-то мало верится.

«Я уже сбился со счета, который по счету он был, но оказался подозрительно живучим. Все, кто были до него, не существовали более трех месяцев. Конвейер. Солохер держится уже два года».

– Не зарывайся, парень, – закуривает, успокаивается, – Ты в водители теперь заделался?

Бесит. Прострел в висок. Впиваюсь в руль. Педаль газа в пол. В светлеющем небе – карие глаза. Еще больше завожусь, и тембр наливается железом.

– Все люди задействованы в поиске, – пытаюсь быть хладнокровным, – Многие не пережили последний налет.

Отец поручил лично доставить Воронова и узнать, на кой черт он приперся и обезглавил очень важную поставку.

– Зачем ты здесь?

– Дела максимально плохи. Ждать нельзя. Крысы скребутся. Мусора подкрадываются.

Табачный дым заполняет салон. Открываю окно. Мороз борется с ядом. Как моя кровь с паразитом по имени Таня.

«Свали из моей головы!» – пальцы сжимают руль до хруста, скорость увеличивается.

Пассажир берет паузу. Просто наблюдает. А я за ним. Вижу, как он постоянно борется с внутренними демонами. Всегда держит лицо.

«Вот бы так научиться…»

– Знаешь, Ромео, вам с отцом повезло иметь бронированные тачки.

Переключаю внимание на его каменное лицо, за которым прячется буря.

– Будешь звать меня так, буду звать тебя Солохером, – выплевываю дерзкое, но, черт возьми, он меня заинтриговал, – К чему ты клонишь?

– К тому, что жизнь для вас ничего не стоит, Роман Викторович, ни моя, ни твоей зазнобы.

– Откуда знаешь, что она здесь?

Окурок вылетает в окно с щелчка. Он держит паузу. Заигрывает с моими нервами.

– Я знаю многое. Я приехал не ради нее.

Берет паузу. А я слышу его ответ без «не».

– Все становится очень плохо. На таможне. В логистике. Люди все меньше поддаются соблазну. Власть крепко взялась за наши яйца и крутит их до поросячьего визга.

Соломон скрещивает руки на груди. Он не по возрасту мудр. Где-то между мной и предком.

«Хотел бы я, чтобы мой отец был таким».

– Империя рушится, Ромео. А вы сидите в своих розовых очках с бриллиантовой оправой.

– Век цифровизации всех рано или поздно возьмет под купол, Солохер, – въезжаем в просыпающийся город, – Но лучше поздно. Эта коровка еще много даст.

«Я. Говорю. Как. Отец» – вижу разочарование в отражении на обоих лицах.

Ворон молча отворачивается. Но его гуляющие желваки выдают его с потрохами. Он ненавидит меня. Отца. Всю нашу преступную сеть.

«Может быть, Алмаз – это он? Иначе как можно объяснить тот факт, что он все еще жив».

Расталкиваю персонал локтями, пробираясь через толпу. Охранники у стен коридора следят за каждым моим движением. Трое у лифтов напряженно застыли, готовые к любой провокации.

Воронов уже почти у цели. Догоняю его в больничном коридоре, где каждый шаг отзывается эхом в моих висках.

– Что-то забыл? – пренебрежительно бросает в меня.

– Хочу поприсутствовать.

Отвечаю на таком же тоне и вхожу первым. Перед нами кадр из низкобюджетного порно. Пояс отца обвит тонкими кривыми ногами в белом капроне. Сдавленные стоны девушки смешиваются с тяжелым дыханием пациента. Подаю тактичный сигнал. Нас замечают.

«Только бы не слиплись» – эта мысль заставляет меня улыбнуться.

– Твою мать, Ромео!

В меня летит отборный мат, а юная медсестричка судорожно застегивает мелкие пуговицы, пряча свою неприглядную наготу. Она сползает с подоконника. Вся пунцовая и растрепанная выбегает из палаты, закрывая лицо руками.

Алая помада размазана от уха до уха. Белый халат не скрывает позора.

Отец натягивает больничные штаны.

– Стучаться не учили? – смотрит мне за спину, – А тебя я отправил обратно. Какого черта ты здесь?

Соломон выходит передо мной. Отца передергивает от дерзости его… всего лишь правой руки. Был бы у него ствол, во лбу Бляхера уже бы дымилось отверстие. Виктор Сергеевич Аристов – неуравновешенный психопат.

«И как же он Таню не убил до сих пор… между ними точно что-то есть!»

– Есть дела поважнее перепихона, Витя.

Ворон обходит отца, достает сигарету и открывает окно. Подоконник перепачкан женской смазкой и переливается как замерзшая лужа.

Запах секса смешивается с табаком и морозным воздухом.

– На комбинате беда. Мы вывезли партию на поверхность, как обычно через старый вентиляционный ход.

Эта схема была отработана годами. В шахте камни меняли на муляжи, а настоящие отправляли по подземному тоннелю. На выходе их уже ждали люди с документами на легальную поставку. Мы не крали больше положенного до определенного момента, пока жадность отца не перестала умещаться в миллионы. И подпитывал ее Соломон.

Вот он. Стоит у окна больничной палаты, наблюдает за суетой на парковке, выдыхает дым наружу. Его пальцы машинально крутят перстень большим пальцем.

Манипулятор и провокатор. Но лучший. И, главное, живучий.

– Вчера все пошло наперекосяк. Контейнер с особо крупными экземплярами, который должен был уйти через северный пост, уже ждали. Федералы действовали четко. Видимо, кто-то хорошо заплатил за информацию.

– Что случилось с грузом?

Отец серьезен как никогда. Екнуло ненасытное сердечко престарелого мачо. А огромные кулаки сжаты до побеления костяшек.

– На таможне его перехватили. Вся партия ушла федералам.

– Да как это могло произойти?! – голос дрожит от ярости, – Там же все куплены.

– Все, Вить. Часть уволены. Часть объявлены в розыск. А кто-то просто исчез. Абонент не абонент, друг мой.

Вижу, как рушится наша система. Каждый выход перекрыт. Люди, которым мы доверяли годами, сейчас разбегаются как крысы с тонущего корабля.

– Наши точки на границе накрыли, – Соломон держится хладнокровно, горящий бычок с щелчка улетает в окно. – Вся сеть парализована. За считанные часы мы потеряли пять фур с товаром. Водители уже дают показания не в нашу пользу. И это только начало. У тебя пара дней, чтобы убраться из страны. Заляжешь на дно, пока я все не порешаю.

Воронов достает билет и загранпаспорт. Протягивает отцу. Но тот не берет ничего из его рук. Он хватает его за грудки. Будто что-то осознает в ту секунду… и орет.

– Если я узнаю, что ты к этому причастен, ты умрешь самой мучительной смертью.

Отшвыривает его к двери.

– Ты уволен. Пшел вон!

Воронов поправляет пиджак и ворот рубашки. Приглаживает волосы. Бросает в нас бумаги. Он покидает нас молча.

Отец поворачивается ко мне. Его глаза налиты кровью.

– Найди Хрустальную, Ромео. Найди и привези ее ко мне любой ценой. Живой. Я вылетаю ближайшим рейсом в Эмираты.

По моим венам пульсирует ярость. Виски сдавливает. Я явно вижу теперь, как сильно она ему нужна.

– Зачем она тебе?

Лютая ревность затмевает разум. Я не отдаю отчет ни действиям, ни словам, ни громкости своего голоса. Мысленно я ударил его несколько раз по лицу ногами.

– Это не твоего ума дело. Либо ты приведешь ее живой, либо ее найдут другие, и ты тогда сможешь заполучить ее сам. Только по частям.

Вылетаю из палаты, чтобы не убить его. Конечности колбасит со страшной силой. Зубы крошатся от сжатия. Ноздри раздувает и почти выворачивает.

Соломон тем временем уже на парковке. У него новый водитель и тачка. Хочу догнать его, но он садится в машину. Авто срывается с места, оставляя за собой шлейф дыма.

Вижу, как ко мне приближается охранник. А перед глазами медсестра с размазанными макияжем. Образ потасканной шлюхи преображается. Халат остается, но под ним желанная, бархатная кожа.

Закрываю глаза. Вспоминаю наш первый раз.

Тело, туго обтянутое белым хлопком, напрягается, словно струна, когда я толкаю ее к стене. Тонкая ткань трещит под моими пальцами, но она не пытается вырваться, только делает вид.

– Я тебя не хочу… – шепчет Хрустальная, но в ее голосе слишком много притворства.

Ее зрачки расширены, дыхание прерывисто. Сжимаю тонкие запястья, фиксируя руки над головой. Хлесткий удар по щеке заставляет ее голову мотнуться в сторону. Дергается, но несильно ровно настолько, чтобы я почувствовал сопротивление.

– Борись со мной, – рычу, разрывая пуговицы. Ткань летит на пол, открывая то, что я хочу видеть.

Таня пытается ударить меня коленом, но я легко уворачиваюсь. Ее ногти царапают мои руки, оставляя красные полосы.

– Я никогда не буду делать то, что ты хочешь, Аристов, – всхлипывает, но в глазах нет слез, только вызов.

Еще один удар по второй щеке. Ее голова откидывается, но в уголках губ играет усмешка.

Поднимаю ее, вжимая в стену. Ее ноги пытаются оттолкнуть меня, но я чувствую, как они дрожат от желания. Она кусает губы, делая вид, что страдает.

– Я другого люблю, – шипит сквозь зубы, но ее тело говорит обратное.

Сжимаю гусиную шею, чуть придушивая. Хрустальная задыхается, но в ее глазах чистое наслаждение.

Вхожу резко, ломая ее сопротивление. Таня выгибается, кричит, но я чувствую, насколько ей нравится эта боль. Нравится быть беспомощной в моих руках.

Острые когти впиваются в мои плечи, оставляя следы. Она дергается, пытается вырваться, но я держу крепко. Впиваюсь в бедро, оставляю глубокие следы. Завтра тут будут синяки и корочки.

– Хва-тит… – рычит, но двигается навстречу.

Оргазм накрывает ее волной, заставляя выгнуться в моих руках. Ее тело содрогается, мышцы сжимаются. Чувствую, как ярость смешивается с вожделением. Таня не выдает ни звука, лишь оглушающие удары ее черного сердца.

Каждый раз, когда она молча кончала, я видел лишь насмешку в ее глазах. Ей всегда было мало. Она издевательски просто шла в душ и расчесывала свои липкие мокрые волосы. И это равнодушие сводило меня с ума.

– Я никогда не буду твоей, – говорила она, прыгая сверху, облизывая белоснежные зубы.

Власть – это все, что у меня есть. И лишь она лишает меня ее. Она и отец.

– Виктор Сергеевич попросил передать вам это, – в третий раз говорит наемник.

Смотрю на путь к Хрустальной, и ребра сдавливает невыносимой болью.

«КОГО… же ты любишь?»

– Роман Викторович, адрес, – рука протягивает мне распечатку, – Вас сопроводить?

– Сам. Отмычки дай.

Беру листок. Инструмент. Пытаюсь унять дрожь в пальцах. Понимаю, что только чудо приведет ее в ее же дом.

«В любом случае, там будут зацепки, где ее найти. Хоть что-то должно быть».

Вчитываюсь. По органам расстилается жар. Стекается вниз живота. Пытаюсь сосредоточиться, но буквы разбегаются. Я будто в стельку пьян.

– Очки дать? – язвит Ворон из окна проезжающей мимо тачки.

Он знает. Все знают. Наши кошки-мышки с Татьяной – любимая пища для сплетен среди персонала.

Надо мной смеялись. Ею восхищались. Меня ненавидели. Ей сопереживали.

– Ты еще здесь? – поворачиваюсь и рукой выметаю его по воздуху.

«Я же видел, как он уехал».

Глючит. Теряю резкость изображения.

– Татьяне привет не передавай.

Слышу отголосок волнения в металлическом тембре.

– Или я от тебя передам.

Черное стекло поднимается. Соломона увозят.

Я в ауте. Меня обдает холодом. По спине будто льдом водят.

Прыгаю в свой черный крузак.

«У них что-то есть или было… а, может быть, у них втроем с отцом…» – бью пальцами по оплетке. Смотрю на костяшки. Опухшие. Разбитые. Каждый день намеренно причиняю себе боль. А должен причинять ей.

Ревность отравляет разум.

«Я убью любого, кто встанет между нами… даже отца».

Становится страшно от этой мысли. На мгновение.

В этой дороге не помню себя. На автомате давлю на педаль газа. Пару раз пролетаю на красный. Сигналят. Плевать.

«Хрустальная, я ведь как-то пережил этот год. Я ведь тебя не искал».

– Поверните налево, во двор.

Вздрагиваю от навигатора. Понимаю, что еду в абсолютной тишине. А такое ощущение, что просто оглох. Ослеп.

– Вы прибыли к месту назначения.

«М-да… это не наш с тобой дом, ягненок» – убогая обшарпанная пятиэтажка, переполненная помойка, стая бродячих псов.

Треплют мешки с мусором. Дерутся за помои. Нелюбимые. Голодные. Злые.

«Они в стае, но все равно одиноки».

– Даже домофона нет.

Пар скрывает облупленный подъезд. Сырость такая, что внутри как в сауне. Дверь заледенелая.

Второй этаж.

Вхожу в хрущевку. На мебели вековая пыль. Запах спертый. В квартире просто ледник.

«Подставное жилье» – ухмыляюсь, оставляю две полоски от пальцев на сером покрытии, – «Пустышка».

Отчаяние. Хочется завыть. Я снова ее упустил.

«Только бы увидеть ее сейчас… я бы все ей простил… я бы принял любые условия…»

Суставы начинает сводить. Разминаю шею. Хрустит. Пальцы ноют от боли. Зубы крошатся.

Вспоминаю Таню, зашивающую брюшную полость курьера. Ее изящные кисти, ловко работающие закругленной иглой.

– Ты садюга, Хрустальная.

– Вся в тебя, Аристов.

Смотрит хитро. Штопает не глядя. В ее глазах шабаш. Огонь. Любуюсь окровавленными перчатками… жду с нетерпением ночи.

Рядом с телом в лотке лежат алые бриллианты. Ягненок откусывает нитку, срывает с себя маску, халат и все остальное. Подманивает меня пальчиком, который только что побывали в чужом организме.

«Как же меня это заводило тогда… и сейчас… что б тебя!»

Беру стул и запускаю в стену. Разбиваю телевизор. Ору что-то на нечленораздельном. Срываю шторы с карнизом.

На кухню. Нож.

«В спину… от нее…»

Возвращаюсь. Начинаю кромсать диван и подушки на нем. Хочу отрезать ее из память, но ни черта не выходит. Как же больно. Внутри разрастается атомный гриб. В помещение вздымается сизое облако.

– Сука! Сука! СУ-КА-А-А!

Метаю холодное оружие. Втыкается в шкаф. Падаю на убитую мебель.

Голова кружится, веки наливаются свинцом, виски долбит. Грудину сдавливает. Внутри все кровит.

«Убить. Спасти. Уничтожить. Защитить. Она убивает… во мне отца. Каждый раз, когда я выбираю ее».

– Гребанная тряпка ты, Аристов… В кого ты превратился…

Говорю пожелтевшему потолку. Сдаюсь. Впервые в жизни сдаюсь. Перед чувствами. Перед ней. Перед собой.

Отключаюсь.

– Рома… – слышу во сне Танечку, она гладит мою небритую щеку своими холодными пальчиками, – Рома, очнись. У тебя лихорадка.

Просыпаюсь. Полумрак. Надо мной она. Воплоти. Я даже несколько раз закрыл и открыл глаза.

– Ты?

– Я вернулась, Аристов, – перехватывает за горло, – Не могу без тебя. Слышишь?!

И набрасывается на меня со всей своей страстью. Так, как может только она. Моя волчица в овечьей шкуре.

Делаю перехват, и девушка подо мной. Изображение плывет. Завожу руки над ее головой. Рассматриваю.

– Мой падший ангел, – шепчу.

Одной рукой собираю добрую часть жестких волос в кулак и заставляю ее прогнуться.

Впиваюсь в шею. Голова кругом. Ее запах и вкус забивает рецепторы. И я просто пожираю Хрустальную укусами, поцелуями.

Пальцы находят молнию. Вижу самое желанное тело. Прокусываю губу до крови. Упиваюсь металлическим оттенком в слюне.

– Я так ждал тебя, – голос срывается на хрип.

– Рома, у тебя жар. Тридцать девять не меньше.

Таня задыхается. А я начинаю ощущать градус, который давит на мозги и конечности.

Вожделение берет верх. Остановиться просто невозможно. Холод необжитой хрущевки наполняется горячим дыханием. Пропитывается желанием и запахом секса.

Я даже полностью не раздеваюсь. Только приспускаю штаны, когда Таня закрывается от меня.

– Надо в аптеку.

Яйца сводит невыносимой болью от ее слов…

Дикий зверь рвет меня в клочья. Но боюсь вспугнуть зверушку. Отпускаю хват. Переваливаюсь на холодную подушку.

– Не надо. Поедем в дом. Туда все привезут, – протягиваю телефон с открытым чатом, – Пиши, что нужно.

Хрустальная удивлена и даже не скрывает.

«Думала, что я возьму ее силой. Как раньше. Но я покажу, что я больше, чем одержимый властью мудак. Она будет со мной по собственному желанию».

– В дом? – она насторожена.

Набирает быстрыми пальчиками сообщение.

– Да, где мы снова встретились, – заправляю выбившийся локон за ухо.

Слишком человечный жест для меня ради нее.

Сглатываю. Застегиваю молнию куртки. И без того аппетитная грудь приближается друг к дружке.

– Там и поговорим. Да, ягненок? А чтобы ты не сбежала снова, привезем твоего друга.

Вижу, как вспыхивает ее взгляд. Как дергается один глаз. Ее ненависть будоражит. Но она ее душит, и Таня мурлычет.

– Поговорим.

«Ты полюбишь меня… я смогу все исправить».

Таня.

– Амоксициллин, физраствор, анальгин, десять шприцов, спиртовые салфетки, пять бабочек.

Ярко накрашенная плюшка снует по маленьким ящичкам, поглядывая на верзилу-водителя за моей спиной.

– Р-рецепт? – заикается фармацевт и громко икает, – П-простите, – заливается краской и тут же бледнеет.

Смотрю на изуродованные руки лысого.

«Интересно, сколько человек он задушил этими ручищами? И в какой мясорубке они побывали?»

Громко дышащий титан открывает вид на кобуру, достает бумажник и бросает в продавца пятикратную сумму покупки.

– Пакуй, – бас разрушает тишину и моральные принципы.

«Будто лопату навоза вывалил».

Но лекарство у нас. Аристов стонет. Он весь горит. Бредит.

– Ягненок… не могу… люблю… не уходи… Таня…

Пытаюсь разбудить в себе сочувствие, но не выходит.

Обрывки фраз. Рома тяжело дышит. На его губах только мое имя.

«Как же так… Роман Викторович не взял свое силой».

Я озадачена. Но обольщаться не стоит.

«Сегодня все было не так. Аристов был похож на человека… а я была к нему равнодушна, как никогда».

Марионетка без принципов и мнения. Папочкин уборщик, курьер, секретарь максимум.

Жалкий.

«Я всегда говорила ему правду в лицо. О его роли. И он ненавидел меня за это. Думал, что я вру».

И сейчас… уязвимый и беззащитный. Судя по хрипам и лихорадке, его жизнь в моих руках.

Подъезжаем. Знакомые ворота уже закрыты. Тишина. Ни сирен, ни проблесковых маячков.

Смотрю в черную чащу.

«Оттуда я стреляла… и не попала…»

– Месть – это не профессионально, Таня!

Всплывает в памяти голос Соболева. Его слова как нож в сердце. Он прав. Но как остановиться, когда цель так близка? Гоню мысли о нем куда подальше.

– Не я ли виновен в твоем равнодушии к Роману? – киллер язвит в моем воображении. Сжимаю кулаки.

Рому на ватных ногах доставляют внутрь. Снова особняк Ягодный становится стационаром. Теперь для одного.

«Дать бы ему сдохнуть, но он может быть моим козырем, если все снова полетит в одно место. Он та резинка, что дергает вверх после прыжка с моста».

Вхожу в уже знакомый интерьер. Почти без мебели и без людей.

Все чисто. Ни следов. Ни пятен. Ни привкусов. Только стон Аристова нарушает звенящую тишину особняка.

«Все вылизано. Просто дворец. Но он пустой и холодный. Безжизненный… как там Стахыч?»

Гоню чувства и мысли. Не до них. Поплачем попозже.

Ведут в спальню. Прихвостни послушно исполняют мои указания. Их единицы. Все рыщут в поисках Алмаза. Остальные охраняют Виктора Сергеевича.

«Клятва сильнее мести…»

Обрабатываю сгиб. Ввожу иглу. Раствор внутривенно. Антибиотик, анальгин внутримышечно. Смотрю на тонкую сталь. Перед глазами более смуглая кожа. Мощные предплечья с налитыми сине-зелеными венами.

Знаю почти каждый шрам. Самый красивый на брови.

В тот раз противник вгрызся в него зубами и откусил кусочек Соболя.

Смотрю на лицо ненавистного пациента, а вижу Костю. Его миловидное лицо со страшными отметинами.

Наши глаза встречаются в памяти. Его взгляд полон боли и нежности.

«Слепа ли месть? Порой она выступает в роли гребенки. Но слепота не равно случайность».

Какое чистое небо. Смотрю в длинное узкое окно. Тишина давит виски. Космический вакуум. Только хруст резины о снег разрывает его.

Ко двору подъехал автомобиль.

– Вылазий.

«Яша... если я не спасу его, моя месть будет напрасной».

На дрожащих ногах выволокли пассажира. Один глаз, заплывший от гематомы. На голове слипшиеся от крови волосы.

«Как же он пережил это… Поляков даже укол под общим наркозом готов делать, а тут целая сессия кровавых аттракционов».

Водила врубает музыку на всю и погружается в свой гаджет. В элитном поселке незапланированная дискотека.

Двигаюсь к двери. За ней амбал. У меня всего шесть патронов.

Так… один охранник с Яшей. Двое на входе.

– Далеко собралась?

Все это время Аристов следил за мной. Может, и музыка разбудила.

Подхожу, трогаю лоб. Жар спал. Дыхание все еще тяжелое.

– Я не в состоянии бегать за тобой, Хрустальная, поэтому… без обид, – приподнимается на подушках, – Заходи!

В комнату вплывает «санитар» со шприцем. Четвертый… плюс водитель.

«Опять...» – закатываю глаза и смотрю на Рому а-ля «серьезно?».

– Ну, давай. Иди к мамочке.

Пячусь к тумбочке. Верзила за мной.

– Тише, девочка, еще один шаг, и будет больно.

– Еще один шаг, и ты труп.

Враг веселится и нацеливается в мою сторону.

Рывок. Хватаю лампу. Уворачиваюсь и разбиваю о прямоугольное лицо безликого секьюрити. Комната погружается во мрак.

Басы снаружи глушат нашу потасовку.

– Таня, просто успокойся. Мы просто поговорим.

«Аристов пытается быть вежливым? Показуха! Нет, он неисправим. Снова будут успокоительные. Снотворное. Цепь и ошейник. Нет-нет-нет. Хватать Яшу и бежать».

– Пошел к черту!

Адреналин шпарит. Ныряю в ноги. Достаю пистолет. Выстрел. Пинок между лопаток. Шкаф падает прямо на Романа Викторовича.

– Да, млять! ТАНЯ!

Но Аристов остался похоронен под двумя центнерами мяса. Потому что бесшумная пуля прострелила его затылок.

– Хрустальная, охренела?!

Хватаю шприц и делаю инъекцию обездвиженному боссу.

– Сладких снов.

Выхожу в коридор под заплетающийся трехстопный мат. Снизу доносятся глухие звуки ударов. Сзади заводной бит. Кашель. Вокал. Стон. Харкание кровью. Стихающие проклятья.

Быстро перебираю шагами длинный алый ковер. Внутри просыпается демон. Он жаждет проглотить каждую грешную душу этого дома.

Не моргаю. Практически не дышу. Ненависть меня пробуждает. Она заставляет делать меня страшные вещи. Стреляю еще в один затылок. Осталось четыре пули.

«Надо было положить всех в тот вечер… месть должна быть слепой…»

Сотни невысоких ступенек. Моих шагов не слышно. Судя по звукам, Яше становится больней.

– Хорош! Его нельзя убивать, – сипит кривой и тонкий.

– Да ладно тебе, Болл, я даже костяшку не разбил, – пищит дерганный и толстый.

Двери открыты. Запах свежей крови бьет в нос. Отчетливо вижу мишени. Они меня нет. Пух. Пух. Немая смерть настигла обоих.

Мой взгляд прикован к Якову. Подступают слезы. Застилают ужасный вид.

Развязываю рот, руки, ноги.

– Поляков, как ты?

– Я...

Не даю ответить. Открываю рот. Зубы на месте. Ротовая полость не отечная. Пальцы на запястье. Считаю пульс. Опрокидываю голову к свету. Зрачки в норме. Голова не пробита. Кладу на бок. Осматриваю ребра. Переломов нет. Сил хватит, чтобы слинять.

– Танечка, – зовет он меня, как Стахыч.

Губы дрожат. В горло будто льют раскаленное железо.

«Может ли врач стать убийцей ради спасения?»

– Тш… – успокаиваю его и себя.

Помогаю подняться.

– Идти сможешь?

Яков кивает.

Через холл. Переступаем бездыханное тело.

– Ты его убила?

– Яша, просто иди.

Всегда оберегала его нежную психику.

Музыка гремит. Спускаемся по парадной лестнице. Прямиком к машине. Сажаю Яшу в сугроб рядом с фигурно выстриженной туей.

– Не смотри.

Пятая пуля.

Выключаю музыку. Забираю телефон. Открываю жмурику глаза, снимаю пароль. Хлопаю дверью. Помогаю Яше встать. Умываю. Морщится, мешает. Шлепаю по рукам. Беру горсть снега и прикладываю к гематоме.

– Значит, слушай меня внимательно, – смотрю в единственный глаз, выгляжу максимально угрожающе, – Идешь по этой дороге до первого поворота на улицу. Подходишь к самому дальнему дому отсюда. Вызываешь такси. Едешь по адресу… – говорю свой настоящий, – Сидишь там, и не высовываешься. Аптечка в ванной. Я за тобой вернусь через пару дней.

– Я никуда не пойду без тебя.

Упрямится. А я смотрю, что его надолго то не хватит.

– Вот деньги, – сую ему разный номинал, – Расплатишься и дашь на лапу таксисту, чтобы не трезвонил. Скажешь, любовник, муж застал. Придумай историю, Яш. Закажи еды. Я буду голодная.

Улыбаюсь. А Поляков сверлит меня. Уходить не собирается. Выглядит бодрячком.

– Я. Не. Уйду. Без. Тебя.

Никогда не видела его таким. Только однажды. Когда он закрыл меня от нападения бешеным псом. У него осталась навсегда волчья пасть на плече.

– Значит так, или ты идешь, или я тебя вырубаю и отправляю силой, – поставляю дуло пистолета к напряженной шее, – Мне нужно кое за кем вернуться. Моргни, если все понял.

Яша сглатывает. Моргает. Смотрю ему вслед.

– Шнеллер, Яков… – бормочу.

«Надо вернуться в дом. Взять оружие. Скинуть с Аристова труп. А то еще доброго задохнется».

Нагибаюсь в тачку. Шарюсь в бардачке. Забираю ствол. Слышу приближающиеся быстрые шаги. Бег. Поднимаюсь, готовая к удару. Заношу руку с пистолетом. Но ее перехватывает и выворачивает невидимый сталкер. Обезоруживает и швыряет в снег.

– Доброй ночи, Татьяна.

– Ты?!

Последнее, что я вижу, это черная подошва берца над моим лицом.

Ушат ледяной воды приводит меня в чувство. Мои руки скованы над головой.

Сырой, затхлый воздух пропитан запахом плесени и металла. Тусклая лампочка, подвешенная к потолку, отбрасывает причудливые тени на грязные стены.

Передо мной двое. Лопоухий одноглазый наемник со шрамом через все лицо. И…

– Здравствуй, драгоценная моя.

В его глазах читается не только ярость, но и боль отвергнутого человека. Я предала его. Я была для него не просто орудием, а единственным удачным, почти завершенным проектом. Единственная, кому он слепо доверял.

– Привет, Солохер.

Звонкая пощечина прилетает по уху. Слышу звон колоколов.

«Недостаточно сильно. Недостаточно ненависти для меня. Он просто не может это делать так, как должен».

От меня слышать вдвойне обиднее ненавистное прозвище.

– Не боишься пожалеть об этом? – трогаю языком опухшую губу.

Нащупываю запекшуюся кровь. Соленую. Мешочек под глазом больше, чем обычно. Скуловая кость подвывает.

– Хочешь забить меня до смерти, как твой отец твою мать? – злорадствую, я знаю много его болевых точек.

– Слушай сюда, сука, – хватает меня за щеки так, что приоткрывается рот, – Я не твой Ромео, я тебя не пожалею. Ты думала сможешь вот так кинуть меня?!

«Пожалеешь. Еще как пожалеешь. За его грубостью всегда прятался мальчик, страждущий по любви и ласке матери».

Его пальцы между моих зубов. По подбородку течет алая горячая струйка. Она добавляет моему белоснежному костюму праздничности.

Грубо отталкивает. Цепи побрякивают. Наемник покрякивает. Не сводит с меня исполосованного глаза.

«Животное… я видела таких парней. Они обычно доедают за своими хозяевами».

– Что ты хочешь, Воронов?

Руки затекают. Больно.

– Я хочу, чтобы ты вернула то, что взяла у меня, – его желваки ходят ходуном, а я вижу в его глазах борьбу между желанием причинить боль и остатками былой привязанности.

– Не понимаю, о чем ты, – не могу не съязвить.

Кулак прилетает в нос. Начинаю шмыгать. Зато не чувствую подвального амбре.

– Ключ. Где он? – Соломон смотрит на свой кулак, срывает отслоившуюся кожу.

А когда-то мы были неразлучны…

В заброшенном амбаре мы решили работать вместе.

Тусклый свет фонарей пробивается сквозь грязные окна. Соломон присаживается на старый ящик, жестом указывая мне на второй.

На его лощеном костюме остаются зацепки лот заноз.

– Здесь нас никто не услышит, – его голос звучит глухо в пустоте помещения.

Он протягивает мне небольшую флешку. Холодная металлическая поверхность блестит в тусклом свете.

– Все, что тебе нужно, здесь, – Соломон кивает на накопитель. – Доступ к серверам, логи, пароли, маршруты поставок. Но и это еще не все.

Вставляю флешку в портативный компьютер. Шлюз в систему. Файлы открываются один за другим. Схемы, отчеты, списки, координаты. Делаю непонимающий вид.

– «Аристалл» – это не просто компания по производству искусственных камней, – начинает он, наблюдая за моей реакцией. – Это вершина айсберга. Они создали идеальную систему, – завораживает Соломон. – Лаборатории производят синтетические алмазы, неотличимые от настоящих. А параллельно идет другая цепочка – краденые камни уходят на черный рынок.

Контрабанда. Сколько смертей стоит за этим словом и этим человеком.

– Почему я?

– Я следил за тобой, Татьяна. Аристовы к тебе не равнодушны. Сам я не могу, мне нужна моя Миледи.

Колеблюсь. Можно ли доверять ему.

– Я буду помогать тебе, – отвечаю тихо, но твердо. – Хочу убить Виктора Аристова.

А в голове: «За смерть отца».

Соломон не удивляется. Он знает, как я попала на свою должность. Думает, я мщу за это.

– У тебя есть шанс, – его голос становится тише. – Эти файлы дадут тебе доступ ко всем операциям. Ты сможешь контролировать поставки, знать каждый их шаг. Ты сможешь уничтожить их империю изнутри. И я помогу тебе в этом, моя драгоценная.

Закрываю ноутбук, забираю маленький металлический носитель. Теперь у меня есть не только желание, но и возможность уничтожить империю Аристова. Но мне нужен талантливый айтишник.

– Где. Ключ, – чеканит злобный Солохер, возвращает меня в подвал.

Без него Соломон не сможет перехватить управление.

– Если верну, отпустишь? – наигранно жалобно, по-щенячьи, наклоняю голову в бок, смотрю сквозь оппонента.

– Не только ключ, но и доверие.

«Ахах. Хочет вернуть меня. Всегда осторожный Воронов готов пойти на такой риск».

Его трясет. Он поджимает губы. Вижу, как ему больно. Ему не нужен ключ. Ему нужна я. Но не больше, чем чертов бизнес.

– Я становлюсь богатым человеком, Татьяна, – радовался Соломон, как ребенок, выросший в нищете, каждой новой игрушке, – Но это убивает во мне человечность.

Его дисбаланс между властью и внутренними убеждениями сводил его с ума. Мостик в прошлое, где мама говорила ему, что он хороший мальчик, рушился с каждым заработанным миллионом.

Смотрю с презрением. Уж как получается в моем то положении.

– Что ты вообще здесь делаешь?

– Примчал, когда узнал, что ты здесь, иуда! Здесь две нужные мне вещи.

Ключ и я – не просто вещи. Мы символ его новой жизни. Мы алтарь, куда Воронов кладет свои дары в память о почившей матери и похороненном прошлом.

– Как ты узнал?

– Я знаю многое.

Любимое выражение. Соломон наслаждается своей властью, но в его жестах проскальзывает неуверенность. Он боится потерять контроль над ситуацией так же, как когда-то потерял контроль над своими чувствами ко мне. Отцовские они были или любовные… он так и не открыл их мне.

– Наш общий хозяин ждет тебя для аудиенции. Он ищет Алмаза. Он думает, ты его сообщница.

Подходит ближе, убирает мокрые волосы за ухо и шепчет.

– Но мы то с тобой оба знаем, кто такой Алмаз, и кто его создал.

Соломон Бляхер. Ворон. Приехал в Мирный из Москвы. Не знаю, где Аристов его откопал. Но тот быстро взял меня под свое крыло. Учил меня стрелять, а я якобы была одарена. Воронов приписывал себе каждый мой выстрел. Он медленно разваливал бизнес, а я быстро и точечно его уничтожала.

Воронов хотел построить свою империю на прахе Аристовых. И сиротка-неумеха. Перепачканная кровью падчерица медсестры в помощь.

Она готова целый год лежать под извращенцем. Терпеть пытки. Убегать лишь для того, чтобы он каждый раз меня возвращаться и не отвлекать собственников от таких пустяков, как бизнес.

Я работала на него с одним условием. Полное обеспечение и защита Алевтины Григорьевны Хрустальной.

– Аля, давай я помогу, – забираю шприц из трясущихся рук пожилой женщины, ввожу в катетер.

– Спасибо, доченька.

Полнота мешала уже работать, а иногда и даже ровно дышать. Я все чаще подменяла в госпитале больную диабетом женщину. Я любила ее, какой бы она ни была.

Моя роль расширялась. Рост по карьерной лестнице мне был обеспечен за счет кастинга. Обряда посвящения, назовем его так. Но позже о нем.

Матушка Аля скончалась. Не знаю, насколько я ей благодарна и благодарна ли. Привела меня в логово. Посеяла во мне человечное. Ушла быстро, тихо и вовремя. Во сне. Больше меня в Мирном ничего не держало. И напарник мне уже не был нужен.

– Знаешь, почему ты промазала, сука? – бубнит Воронов где-то в реальности.

Его ладони ложатся на ребра, он приближается.

– Ну, удиви меня, маменькин сынок.

Скалится.

– Ты не способна идти до конца. Пасуешь на финише. Очко играет.

Шепчет мне в шею. Меня передергивает. Мои кулаки сжимаются. Бью каблуком о пол. Со скрытой полости носка вылетает нож. Между ног Солохеру.

– Тварь!

«Не надо заходить так близко».

Хватается за внутреннее бедро. Его бежевые брючки окрашиваются в красный. Удар не сильный, но точный.

Адреналин пульсирует в висках, шее, груди.

– Я сдам тебя Аристову!

– А я тебя… – заигрываю со своим палачом.

«Соломон еще не догадывается, что пойдет следом за своим начальником в ад».

– И ты тоже… – говорит внутренний голос.

– Путь в ад вымощен благими намерениями, – отвечаю ему, – А месть – это великое благо.

За внутренним диалогом я не заметила, как мои кандалы снял наемник.

– Давай бинтуй!

А я слышу «Огонь по мишени!» Крик отца. На моем указательном пальце кровоточащий мозоль. Контузия на одно ухо от бесконечной стрельбы. Снова попадаю в яблочко. Падаю на колени и рыдаю.

Папа садится рядом на корточки и гладит мою спину. Глубоко дышу. Вдыхаю запах родной земли. Высокая изумрудная трава щекочет предплечья.

– Твои слезы выше мыслей, они их честнее. Никто не должен их видеть кроме меня. Хорошо?

Киваю. Поднимаюсь на ноги.

– ОГОНЬ!

Вздрагиваю.

– БИНТУЙ! Я же сдохну сейчас!

Возвращаюсь в реальность. Я свободна. На меня направлено дуло пистолета наемника.

– Только без глупостей, – голос такой же страшный, как и квадратная физиономия.

Брючина вся алая. Запах крови смешивается с затхлостью. Соломон бледнее смерти. С потолка капает. Капля разбивается о ржавую трубу. Время тянется все медленнее. Я закрываю глаза. Капля замирает.

Взмах. Отрезаю часть подбородка шрамированного. Стреляет. Задевает мое плечо, и пуля приходится Ворону в грудь.

Кап. Кап. Кап.

Пытаюсь восстановить дыхание. Вслушиваюсь в тишину. Капли воды продолжают падать на пол, создавая свой ритм. Где-то там, снаружи, ждет неизвестность.

«Где я? И сколько снаружи еще врагов?»

Забираю пистолет у шрамированного. «Корнет». Стреляет дробью, но тоже пойдет. За спину, за пояс.

Время словно замедляется, позволяя замечать детали. Обыскиваю обоих.

Срываю с шеи Соломона два лезвия, которые он носит как ожерелье. Нахожу леску для удушья.

Воронов икает. Измеряю пульс. Еще живой.

– Черт!

«Клятва сильнее мести».

Рву футболку наемника. Срываю штаны. Одежда ему больше не нужна. Лезвием распарываю вещи. Футболку набиваю в паховую область. Связываю штанины и привязываю согнутую ногу к торсу Ворона. Разворачиваю тело и вторую ногу кладу на бездыханное тело.

Руки действуют на автомате. Сердце тикает в такт движениям. Раненый стонет. А татуированное крепкое тело его рабочего начинает остывать.

«Придется прихватить телефон и вызвать скорую».

– Та-ня, – хрипит жертва.

Стою несколько секунд, осмысливаю происходящее. Думаю о том, в какой момент мой план превратился в чистую импровизацию.

«Когда ты промахнулась? Или когда сместила прицел…»

Смотрю в приоткрытые черные глаза и говорю напоследок человеку на острой грани.

– Это мой тебе подарок, Солохер. В следующий раз точно убью. А пока живи и не попадайся на моем пути.

Чувствую, как его пульс приходит в норму, и как дыхание начинает выравниваться. Он пока в безопасности, но времени мало.

Месть сталкивается с человечностью.

– Ты больше, чем твоя месть, – слышу внутренний голос.

«Мои руки покрыты кровью, но разве не этого я хотела?»

Беру леску в руку, в другую пистолет. Начинаю подниматься.

В телефоне нахожу переписку.

«Аристов: Ворон, я тебя не вызывал.

Воронов: Я увидел новости и примчал на помощь.

Аристов: Твое дело – следить за рабочими, а не новости смотреть. Возвращайся в Мирный. На этой неделе крупная подмена камней. Не просри! Или тебя лично урою».

Всевластный ублюдок! Я должна добраться до него. Должна убить его, глядя в глаза. Я скажу ему, кто я такая и за что он платит цену жизнью. Скажу, что смерть пришла не из темноты.

«Примчался, когда узнал, что ты здесь, иуда! – если Витя не вызывал Соломона, откуда он знает, что я здесь… может, Ромео позвал его? Но зачем? Он его не переваривает.

«Витя… давненько он не всплывал в моей голове в такой вариации». Его имя – позорное клеймо в моих мыслях.

Холодный и расчетливый ум дает сбои в последнее время. Чувства делают меня слабой. Пульс то учащается, то выравнивается. Мне не нравится моя уязвимость.

«Ты преследуешь не того…» – эта мысль не дает мне покоя. Жалит меня и мои убеждения, – «Слепа ли месть?» – я начинаю сомневаться не во всем, но во многом… и это мне не нравится.

Открываю крышку в подпол и выбираюсь наружу. Передо мной открывается вид на до боли знакомую гостиную.

– Твою ж…

Сердце пропускает удар. Я в том самом доме, где еще недавно пережидала буран. Гостиная с уже забитым досками окном. Больше не ощущаю уюта и тепла. Трещины на стенах словно шрамы. Осколки посуды теперь видятся разбитыми надеждами. Место то же, но кажется чужим и угрожающим.

«Этот дом больше не убежище – он стал ловушкой. Меня сдал меня Соболья шкура».

– А я все думаю, когда ты их уже уважишь.

Рассуждает из кресла.

– К-костя? – я запинаюсь на глухом звуке.

Осознание. Горечь предательства.

– Ты же сказала, ждать тебя здесь. Я и жду. Сколько же у тебя лиц, Танечка?

Он знает про нашу связь с Вороном.

«Догадливый зверек. Соболи не умеют строить гнезда, они приспосабливаются к расщелинам и трещинам в земле и даже камне».

За окном рассвет. Розовое зарево кажется отвратительно нереалистичным. Ванильным.

В камине лишь черные остывшие угли. Дерево скрипит и будто осуждающе вздыхает.

Слышу звуки приближающегося вертолета. Достаю пистолет и навожу на Соболева.

– Дробь едва ли поможет тебе, сладкая.

Его голос совсем другой. Это не тот Костя, который согласился идти со мной до конца. Здесь расчетливый, циничный киллер.

Моя рука ходит ходуном, пока этот скот у меня на мушке. Звук становится громче. Меня охватывает озноб и страх.

«Как он мог так поступить со мной?»

Сердце сжимается в пороховое зерно. Душа осыпается прахом.

– Алмаз! Говорит командир штурмового отряда, майор Шахов. Дом окружен.

Голос разрезает брус и обнажает намерения. Костя поднимает руки в знак капитуляции.

– Отдай мне пистолет.

– Пошел ты, С-соболь.

В его глазах… обида? Не понимаю его реакции, но готовлюсь к удару.

– Доверься мне, Борзая.

Протягивает руку. Его взгляд оставляет без одежды. Оголяет каждый нерв. Мотаю головой. Впервые в растерянности.

Костя улыбается. Его черты становятся мягкими. Ямочки на щетинистых щеках обезоруживают.

Первый удар штурмовым тараном.

Предатель закатывает глаза, шаг, мастерский переворот, и я в его руках.

– Люблю тебя, мышка!

Оставляет горячий долгий поцелуй на моей подбитой губе.

Подставляет ствол к моему подбородку. Шепчет.

– Не бойся… я снова вернусь…

Дверь слетает с петель и начинается маски-шоу. Группа замирает в ожидании приказа. На нас направлены инфракрасные лучи.

– Еще один шаг, И Я ВЫШИБУ ЕЙ МОЗГИ!!! – оглушает своей искусной игрой.

Дуло входит глубже.

– Отпусти девушку! Или мы не договоримся.

– Ни. С. Места… – говорит убедительнее, чувствую холодную сталь в челюстной кости.

– Тебе все равно не уйти!

Ведет переговоры, судя по всему, Шахов.

– Но, если не сдашься, умрешь вместе с ней. Отпустишь, не тронем. Даю слово!

Соболев поднимает руки и бросает ствол. Толкает меня в толпу черных комбинезонов. Не успеваю опомниться, как оказываюсь в руках оперативника, и он тащит меня к вертолету. Вспоминаю о смертельно раненой птице в подполе.

«Если они сейчас возьмут Воронова, он расскажет обо всем… но я не могу иначе».

Мысли… чертовы мысли мечутся. Принимаю решение.

– Там в подвале еще человек! Ему срочно нужна помощь!

– Мы заберем его в первую очередь и преступника!

Мы кричим. Лопасти оглушают.

– За вами прилетит другой вертолет! Минут через двадцать, тридцать максимум! Просто будьте здесь!

Киваю. Провожаю взглядом скрученного Костю с расквашенным носом. Обнимаю плечи. Он подмигивает мне. Из подвала выносят Соломона на носилках.

– Вы храбрая! И красивая…

Ничего не отвечаю. Он даже не видит, что моя белая шубка покрыта кровью по колени и локти.

Вхожу в пустой дом с жмуриком на цокольном этаже. Ледяная крупа осыпает спину. Сажусь на диван.

– Что мне делать, пап?

Закрываю лицо ладонями и тихо плачу минут пять. Жалею себя. Впервые чувствую себя слабой.

Закрываю глаза. Задерживаю дыхание. Слышу.

– Мне так жаль твою матушку, – говорит Костя.

Алю положили в реанимацию. Резко скаканул сахар.

– Спасибо, – затягиваю узелок, откусываю нить, – Может сегодня обойдешься без перестрелок?

– Не могу, я должен прикрыть твоего ухажера.

Смеется. Наклеиваю силиконовый пластырь. Костя заправляет футболку в форму, затягивает бандану. Медички лишь подбирают слюни на убийцу с лицом мажора из женского любовного романа.

– Прощай, – говорю еле слышно, а он все слышит.

– До свидания?

Поднимает мое лицо за подбородок, а я прячу глаза.

Короткое воспоминание погружает меня в транс. Не знаю, сколько просидела вот так… теребя пальцами лезвия Ворона.

«Теперь ты спас мне, Соболь. Мы квиты».

Убираю слезы ладонями, заправляю их за уши и шумно выдыхаю.

– Надо уходить.

Вспоминаю про гранаты. Залезаю в шкаф для обуви. Прихватываю пояс и наступаю на широкий тонкий порог.

«Назад пути нет. Да разгорится пламя».

Соболев.

Четыре стены давят, словно могильная плита.

Запах мочи угнетает сильнее одиночества. Гниющий пол поскрипывает. Облупленная коричневая краска уродует и без того страшные доски.

«Она не могла работать одна…»

Кто-то внутри. Кто-то приближенный к жопе императора.

– Ворон.

Говорю вслух.

Если он ее покровитель, и я не ошибся... он сможет спасти ее. Особенно после смерти Аристова.

Тишина. Только часы отмеривают каждую секунду бесконечности. Любая пытка – это шаг к спасению той, что стала так мне дорога.

«Спасти Таню любой ценой. Даже ценой своей свободы. Своей жизни».

Когда ничем не занят, у тебя остаются только мысли. Терзающие. Унижающие. Растаптывающие… и суровая реальность.

Я знал Таню как Хрустальную, теперь вижу, что она Борзая. Дочь своего отца. Генерального прокурора Якутии. Известного своей принципиальностью. Он сажал каждого вора и коррупционера. Был под постоянным прицелом.

На кровавых бриллиантах он помешался. И это сгубило его. Как месть губит Таню. Борзов боролся за закон, боролся с преступным синдикатом. Таня борется с собой, со своими демонами. Травмами.

«Ее надо спасать… а не меня».

Решетки на окнах напоминают о безысходности. Лежу на тухлом влажном матрасе, изучаю желтый потолок с замысловатыми подтеками.

Где-то вдали загремели ключи, скрипнула дверь в СИЗО.

Слышатся приближающиеся тяжелые шаги.

– Так это ты…

Голос Романа выносит приговор. В нем презрение смешивается с ненавистью.

Ощущаю неуместную радость. Его приход – ниточка к реальности. Поднимаюсь и подхожу к прутьям.

Мы встречаемся спустя столько времени. Между нами пропасть.

Когда-то лучшие друзья, сегодня лютые враги. И все из-за бабы.

– Зачем пришел? – скрещиваю руки на груди.

– Посмотреть в глаза убийце брата.

Его выпад смешит меня.

– После его смерти ты особо не рвался меня найти, – выдерживаю взгляд, хотя мышцы лица сводит от напряжения, – Видимо был занят более важными делами.

Его движения становятся дерганными. Он думает о Тане. И это его триггерит. И меня тоже.

Держу его на прицеле.

– Что тебе нужно?

Вижу, как гуляют его желваки. Выглядит очень хреново. Под глазами черные круги. Губы дрожат и кривятся в сумасшедшем оскале.

– Где Таня? Ты убил ее?

Внутри все обрывается.

«Опять сбежала… и я знаю к кому…»

Ком застревает в горле и пытается парализовать связки. Оппонент будто видит меня насквозь. Будто за моей спиной крутят диафильм о нашей бурной ночи.

– Я не знаю, – получается разлепить, но говорить больно.

Рома закатывает глаза, он выглядит изможденным. По его вискам стекает пот.

Вдруг черты его смягчаются. Он переступает через ярость и просит. Впервые.

– Пожа… – запинается, слово то незнакомое, – луйста. Если ты не поможешь мне ее найти, отец убьет ее.

– Скорее она сделает это раньше.

Воздух между нами сгущается. Он подлавливает меня. Понимаю, что проговорился.

– Зачем ей убивать его?

Мои глаза бегают. Я в растерянности. В глазах Ромы – рой догадок. Он всегда страдал маниакальной паранойей.

– Я хотел сказа…

– ТЫ СКАЗАЛ, ТО, ЧТО СКАЗАЛ!!! Ты убил брата! Чуть не убил отца! Угрожал Хрустальной! ГДЕ ОНА?!

Упругое эхо отталкивается от обшарпанных стен. Взрывается на сотни «ГДЕ ОНА?!». Слышу где-то стук каблуков конвоиров.

– Вы трое… вы все заодно? – Рома бьет по ржавой решетке. – Это ты вызвал этого выродка сюда?!

Опускаю глаза.

Вспоминаю как вчера открыл ноутбук. Проверил почту.

Сообщений нет. Отчаяние. И мысль: «Она не будет свободна пока жив Воронов».

Листаю старую записную книжку. Пишу: «Прилетай. Твой Алмаз в Новосибирске. И я тебе его передам. Встретимся у больницы, где лежит Виктор Сергеевич Аристов».

–Соболев! Алё, мля!

Удар ногой по замку. Решетка хрустнула. Разболтанные петли взвизгнули.

Молчание – мой лучший ответ.

Непомерное чувство вины. Страх за Таню. Все это давит, душит. Внутри надлом.

Слышу, как шевелятся извилины посетителя. Полет его безумных мыслей не остановить. Вижу, как он лихорадочно перебирает в уме факты.

– Нет, ты не можешь быть Алмазом… – он мечется по коридору, судорожно что-то вспоминая, бормоча себе под нос.

Понимаю, о чем он сейчас думает…

Холодный осенний вечер. Льет как из ведра. Зашитые курьеры загнаны в ловушку.

Мы с Ромой и Киром занимаем позиции на крыше заброшенного склада. Группа прикрытия рассредоточилась по периметру. Мы должны взять огонь на себя, чтобы наши люди смогли добраться до перевозчика по другую сторону леса.

Внезапно громкий хлопок разрывает тишину. Первая пуля впивается в бетонную стену в метре от нас. Вторая прошивает ящик с оружием.

– Костян! Гранаты! – кричит Аристов, мы смотрим вниз сквозь дырявую крышу.

Темная фигура появляется. Алмаз. Стреляет в меня. Пуля оцарапала ухо.

Взрыв в центре склада, бойцов осыпает осколками. Дымовая завеса скрывает передвижения киллера.

Оперативники вяжут спецотряд. Берут наших ребят. Мы успеваем спуститься по другую сторону и уйти через лес. Только мы трое.

Выстрел вслед срывает с дерева кусок коры.

Вспышка света. Амбар полыхнул огнем, группа захвата пакует наших. Мы потеряли тогда семь бойцов и девять перевозчиков.

В тот день мы вернулись раненые в лазарет. Таня пришла лишь через час, ее виски были в копоти.

– Хрустальная! – рычит Рома на весь коридор изолятора.

Кулак летит в стену. Штукатурка осыпается. Тиканье часов становится невыносимо громким. Быстрым.

– Таня – Алмаз… – вдруг произносит он, – А ты ее покрываешь… ты сел ради нее. Ты убил Кира ради нее. Ты работаешь на нее! – все громче и громче он бросается обвинениями, – ТЫ ТРАХАЕШЬ ЕЕ!!!

Вижу смерть на его лице. Он делает шаг назад, сжимает кулаки. Его дыхание заглушает стрелки.

Он подлетает к решетке и начинает вырывать ее. Грохот стоит на весь СИЗО. А я стою как на плахе и жду расправы.

Петли не выдерживают. Роман врывается внутрь и валит меня с ног. Удар в скулу. Искры из глаз. В живот. Выбивает воздух из легких.

«Я бы мог ударить в ответ. Мог бы его убить. Покалечить. Рома бьет как истеричная баба. Но ему сейчас это нужно. Эта ярость могла бы достаться Тане. Лучше уж мне».

Ребра. Горло. Я принимаю эту кару, мечтая умереть от какого-нибудь кровоизлияния.

Конвоиры с трудом оттаскивают озверевшего демона. Кровь заливает глаза. Только часы продолжают напоминать, что я еще жив.

– Я убью тебя, сука! Я доберусь до тебя!

Рому уводят. А я остаюсь лежать на полу, слушая, как затихают шаги. В голове бьется одна мысль: «Нас уже не спасти…»

Аристов.

Лечу на всех парах в центр. Выжимаю из тачки ее максимум.

Разгар рабочего дня. Пробки. По трамвайным путям.

«Она не могла… зачем ей нас убивать? Кто-то заставил ее…»

Меня колбасит так, что вот-вот вырвет внутренностями. Как на свободном падении.

Как я мог дать ей уйти тогда. Все могло бы быть сейчас по-другому.

Закрываю глаза. Сжимаю оплетку.

Темная комната. Наш дом, который я купил для нее. Запах приторный, спертый. Легкая прозрачная штора ласкает мокрое истерзанное тело.

– Ты папенькин сынок, без мнения, без будущего, – шипит змея, извивающаяся подо мной, – Он вышвырнет тебя из этого мира как Кирилла.

Ее руки завязаны у изголовья. Таня выгибается на макушке. Наши стоны сливаются. Но мы продолжаем обмениваться оскорблениями.

– А ты кто? М? – вбиваю каждое слово с каждым глубоким толчком, – Твои руки по локоть в крови!

– А твои по плечи.

Поднимает бедра мне навстречу. Рвано дышит.

Она отвечает стонами, но продолжает плеваться ядом.

– Ты ничтожество, – выплевывает сквозь зубы, рвано дышит, – Никто.

Мои ладони сминают грудь. Мои пальцы вонзаются в кожу. Мои зубы прокусывают. Язык жалит соленую мокрую кожу.

Сквозняк не охлаждает накала. Не борется с духотой. Наше дыхание и жар поглощает свежий воздух.

Мозги забиты стонами, криками. Ее запахом. Ее вкусом.

Кончаю ей на живот. Продолжаю ласкать ее пальцами. Трусь о ее влажный висок. Наслаждаюсь дергающими ощущениями.

Ее колени оставляют синяк на предплечье. Ее плоть массажирует мои фаланги. Ее соки пропитали черную простынь.

– Моя… – голос хрипит, вжимаю ее в матрас.

– Я не могу принадлежать неудачнику.

Ее слова делают больно.

– Это притворство. Твое тело говорит об обратном, ягненок.

Она все еще вздрагивает и кружит тазом на моей ладони. Покусывает губы. Умирает от удовольствия.

– Тело – не душа, Аристов. Только твой член держит меня.

Звонкая пощечина прилетает в красивое лицо.

– Бездушная сука! Бешеная! Как же я ненавижу тебя!

– Поплачь…

Выплевывает в меня. Трет место удара.

Натягиваю боксеры и валю из комнаты. Хлопаю дверью. Закрываю на замок.

Позже, в тишине, осознаю: она права во всем. Я действительно ничто. Ничто без нее. И это знание разъедает меня изнутри, как ртуть

– Таня – Алмаз!

«Не могу поверить… убила моего брата…»

– Солохер – сука! Он заставил ее!

Я их всех уничтожу.

Все встало на свои места. Все мои подозрения и ощущения оправдались. Я не параноик.

– Продажная шкура! Как же был прав отец…

«Отец…» – мысль приводит меня в чувство, выжимаю газ в пол.

Набираю его. Ответа нет. Набираю охрану. Они принимают информацию. Пролетаю на красные. Влетаю на парковку. Несусь в здание со всех ног. В нужном коридоре все тихо. Чисто. Охрана усилена на парковке, в холле, у лифтов. Ей не пройти.

Замедляю шаг. Пытаюсь отдышаться.

«Успел…»

Прохожу мимо одной из вип палат.

– Кто это у нас здесь?

Солохер, иссиня-белый размеренно дышит. Утыканный трубками. Под ЭВЛ.

Не могу пройти мимо.

– А ведь ты нравился мне, Воронов. Думал с помощью Тани убрать нас?

Запах лекарств не успокаивает, а наоборот будоражит мою ярость. Ненавижу, все, что связано с медициной.

Секунда нужна мне принять решение. Никто мне не помешает. Наши люди оцепили всю больницу. Отец похвалит меня за этот поступок…

Достаю из-под головы подушку. Пациент просыпается. Черные глаза смотрят на меня в последний раз.

Ноги и руки пытаюсь меня оттолкнуть. Вяло борются за жизнь. Заглушенный голос пытается звать на помощь.

В коридоре что-то громко падает, но мне не до этого.

Тело Соломона сопротивляется недолго. Обмякает на койке. Рука скатывается к полу.

Выхожу и тихонько закрываю дверь. Срабатывает сигнал об остановке дыхания пациента.

Персонал бежит спасать. На полу вижу лежащую лицом вниз охранника со шприцом в шее.

– Какого…

Рвусь к отцу.

Гремит взрыв. Из палаты вырывается пламя. Вспышка ослепляет. Жар обжигает. Вываливаюсь на пожарную лестницу. Падаю спиной на ступени. Слышу хруст и ору от боли.

– ТАНЯ!!!

Она это сделала. Убила отца.

Ползу на локтях. На карачках. Шея не поворачивается. Почти не чувствую ног.

Добираюсь. Огонь… дым… кашель.

В палате никого… ни Тани, ни отца…

Таня.

Леска. Лезвия. Пуля.

В голове холодный рассудок. Четкий план.

Приближаюсь к цели. Закоулками крадусь к любимому месту работы. Захожу через подземную парковку. Один из охранников отливает в углу.

«Свинота».

Бесшумно и быстро. Леску вокруг шеи. Глухой удар о бетон грузного тела.

«Все-таки я неплохо почикала Витину команду. Дилетанты».

С каждым убийством я становлюсь бесчувственней. Сердце бьется в такт шагам. То быстро, то медленно.

Поднимаюсь по пожарной лестнице. Еще один.

Лезвиями Воронова по артерии. Хватается за горло. Хрипит. Булькает. Отвожу взгляд. Устала.

Захожу на этаж. Скольжу в сестринскую, натягиваю униформу на костюм красно-грязного цвета.

«Ты замаралась как никогда, Борзова».

– Таня! – восклицает Людмила Ростиславовна и роняет биксы.

Зажимаю ей рот. Придавливаю к стене. Вжимаю ее полные груди в легкие. Кряхтит.

– Тише, – отпускаю, – Ты одна?

Та дергано кивает.

– Что со Стахычем, Мил?

Сердце сжимается при мысли о старике. Хочу увидеть его… в последний раз.

Спрашиваю пока набираю лошадиную дозу наркоза. У меня есть пуля, но она для Аристова.

– Также в областной. Пришел в себя. Перевели в общую палату.

– В какой палате Аристов Виктор Сергеевич?

Застегиваю пуговицы накрахмаленного белого халата. Смотрю в ярко накрашенные быстро моргающие глазища.

– Д-двести од-дин.

Ее зубы стучат.

– Охрана его где?

– В-весь п-первый эт-таж.

– А второй?

– Н-на г-главной лест-тнице. Ч-ч-ч-через реанимацию, Тань! – решительно собирается, но разбирается вновь.

Старшая медсестра с ужасом смотрит на пояс с гранатами, выпирающий из-под белой ткани.

– Т-та-ань…

– Прощай.

Отрезаю все ее попытки понять, пожалеть, возможно, помочь. Она сделала достаточно.

Надеваю медицинскую маску. Чепец. Иду обратно к пожарной лестнице. Вхожу на последний круг со стороны реанимационной. Последний коридор, последний наемник и финал.

Шею сдавило в тиски.

«Рома… он здесь…»

Мешкать нельзя. Нет сомнений. Обхожу охранника, косится на мой камуфляж, но…

Вонзаю шприц в сонную артерию. Мгновенный вечный сон. Что-то внутри екает, тревожно звонит, но я не слышу.

«Больше не могу это вывозить. И жить с этим тоже не буду».

Срываю три чеки. Влетаю в палату.

– Что за? – говорю вслух.

Пустота. Срабатывает сигнализация. В коридоре топот. Человек шесть.

«Еще охрана?..»

Некогда думать. Отпускаю пояс. Прыгаю в открытое окно. Группируюсь. Падаю на чей-то автомобиль. Удачно.

На втором этаже выбивает стекла. Включается пожарная сирена.

Острая боль в плече. Ребра стянуло корсетом.

Еле сползаю на асфальт. Благо правое. Ноги целы. Идти могу, и это главное. Домой не дойду. Знаю только одно место, докуда хватит сил. За киоск с газетами… узкими закоулками.

«Это фиаско, Татьяна…»

Сползаю на асфальт рядом с машиной. Прячусь от окон. Могут искать, гнаться, поймать и далее со всеми вытекающими.

– Татьяна Николаевна, подбросить?

Наш дворник на темно-зеленых жигулях и в кепке-восьмиклинке.

– Петр Васильевич, как я вам рада.

Всегда вежливый и деликатный. С барсеткой и джинсах Монтана. Он погрузил меня на заднее сидение без лишних вопросов.

За спиной полыхающий второй этаж. Перед лицом очередной провал.

– Куда тебе, милая?

– До Центрального парка, – с трудом выдавливаю.

Вырубает и одновременно будет ноющая боль в ребрах. Плечо воет.

Водитель помогает выбраться. Сердечно благодарю. Опираюсь о стену. Передыхаю.

Дышу медленно и чуть по чуть.

Уже в подъезде расстегиваю тугую куртку. Благо этаж невысокий. Стучусь в кожаную дверь.

– Че?!

– Я.

– Татка, что с тобой?

Снова выкатывает глаза. Придерживает шатающееся побитое тело. Напуган. Никогда его таким не видела.

– Отойди.

Разбегаюсь и бью ладонью в стену.

Крик вырывается. Плечо встает на место. Веня поспешно закрывает за мной дверь на ключ и цепочку.

– Иди в аптеку.

Уже через полчаса мой Червячок проходит курс подготовки перевязок и оказания первой помощи пострадавшим.

– Я просто в шоке… что за замес?

– Выпала из окна.

– Выпала?

– Ну, прыгнула.

Завязывает аккуратный бантик. Дает замороженную курицу. Прикладываю окорочка к отбитым местам.

– И стоило оно того? – страх меняется на выражение лица «я же тебе говорил».

– Ой, не начинай.

Пыхчу и морщусь. В носу стоит запах хлорки. Перед глазами пустая палата.

– Как же так…

Невольно произношу.

– Что «так»?

Веня приносит теплое молоко. Укрывает бабушкиной шалью. Пахнет ацетоном.

– Я посплю.

Веня садится за компьютер. Отключается от реальности. Надевает наушники. По экрану забегали зеленые циферки.

Проваливаюсь в беспокойный поверхностный сон.

Просыпаюсь от ощущения влажной тряпки на лбу.

– Ты горишь…

– Дай еще анальгин.

Сплю полусидя. Хочу погрузиться в беззаботный сон или хотя бы воспоминания, но мозги забиты лишь одной мыслью: «ты снова промахнулась».

Открываю глаза в полумраке. Бардак. Веня спит в кресле напротив.

– Ты должна остановиться во имя спасения твоих близких, которые еще живы.

Мой внутренний голос заставляет меня прослезиться. Лучше бы я чувствовала сейчас боль в костях. Факт, что я не дойду до конца, стрелял мне в висок.

Червячок просыпается.

– Есть хочешь?

– Хочу.

Наутро Вениамин уже умело забинтовал мои ребра.

Мне нужно добраться до Яши, собрать вещи, деньги. Отправить парней куда подальше, пока все не уляжется. Они заслужили пенсию и выходное пособие.

– Можно с тобой?

Не слышу вопроса. Думаю, как попрощаюсь со Стахычем.

– А как же Костя?

– Он сделал свой выбор. Я спасла его, он меня. Квиты.

Веду внутренний диалог. Колено начинается дергаться.

– Тань…

Наконец слышу соседа.

– Ну, что?!

Времени нет. Пока не передумала, надо бежать.

– Можно мне с тобой?

– Нет. Я оставлю тебе брикет в нашем месте.

Обнимаю его крепко. Он меня слегка.

– Прощай, Ворм. Получишь деньги, уезжай в Москву, – оборачиваюсь на пороге, – Спасибо тебе за все.

Глаза на мокром месте. Только у него. Всю свою боль и чувства я похоронила вновь. Вместе с желанием убить Аристова.

Рассвет. Чувствую себя немного лучше. Особенно на обезболивающем.

Еду до трансформаторной. Переодеваюсь в свой костюм Татьяны Хрустальной. Беру рюкзак. Кожаный костюм непонятного грязного цвета в помойку.

Ковыляю в свой дом между кладбищем и психушкой. Лидии Алексеевны дома нет. Жду пока откроют дверь домофона.

Поднимаюсь на этаж. Открываю дверь.

– Яш!

Зову постояльца. Но не получаю ответа.

Слышу дыхание нескольких человек и переминание с ноги на ногу.

У меня названные гости.

Достаю вул из сапога с последней пулей. Захожу в кухню. Беру тесак. За пояс. И короткий нож. В руке. Двигаюсь по стене. Медленно. В трюмо спальни вижу мужское плечо в черном костюме.

«Это не Яков».

Перебегаю проем. Метаю нож в шею одному из незнакомцев. Жмусь в углу. Между кладовкой и гостиной.

– СУКА!

– НЕ СТРЕЛЯТЬ!

Последний приказ едва не заставил выронить оружие.

Этот голос. Тот, что пробирается под кожу. Голоса палача, который лишил меня иной цели.

Это ОН…

– Ты искала меня, девочка моя? Поговорим?

Меня передергивает. Отвращение смешивается с панической атакой.

«Я думала, что поборола это… только не сейча-ас».

Колено ходит ходуном. По вискам стекает пот.

– Где Яша?

– Ишак, подай голос.

Слышу мычание. Заглядываю за косяк. Вижу своего коллегу.

Привязан к стулу. Руки за спиной. Лицо сине-фиолетовое. Одного глаза не видно. Прячусь.

По щеке катится слеза, и ее не вернуть обратно.

– Отпусти его.

– Чтобы ты пристрелила меня, девочка? Сначала мы поговорим.

Слышу, как кряхтит секюрити Виктора Сергеевича с проткнутой шеей.

– Сейчас твой прихвостень склеит ласты.

– Да насрать.

Хочется выйти в проем и выстрелить. Чего же я жду. Голову начинает дергать.

– Хочу просто поговорить.

Витя спокоен.

– Боишься наедине?

Тишина. Только шмыганье Якова. Через минуту охранник уходит. Его провожает моя последняя пуля, готовая к действию.

Коридор кажется бесконечным. Дверь за ним закрывается. Выдыхаю. Пытаюсь собраться.

– Итак, – раздается из комнаты, – Давай только без закидонов, твой друг у меня на мушке. Одно неверное движение, и он труп.

Вдыхаю. Вытираю пот. Тело снова дает сбой. Оно плачет от долгой стойки.

– Говори.

– Выйди ко мне.

– Говори.

Продолжаю настаивать.

– Хочу видеть тебя.

«Хочу видеть тебя всю» мелькает в моей голове, когда всплывает воспоминание о моем входном билете на работу к Аристову.

Не могу сделать усилий над собой. Не могу посмотреть в глаза первому мужчине.

Я хотела делать это в темноте. Но свет горел… и это длилось всю ночь.

Потом все болело так… от стыда и ощущения, что отец это видел… что проклял.

Ничто не смогло смыть эту грязь. Даже кровь.

– Ну же.

Делаю шаг. Держу пистолет перед собой. Наши глаза встречаются.

Ему плевать на меня. Я ненавижу его. Это не та история, где девочка влюбляется в своего врага.

– Подойди ближе, моя девочка.

Мы все были его девочки. По одному разу точно. Ритуал посвящения в семью «Аристалл».

– Говори.

Он сидит нога на ногу. На коленях желтая папка. Аристов ловит мой взгляд.

– О, знаешь, что это?

Выдыхаю. Стою, замерев.

– Это досье. На некую Татьяну Борзову. Знаешь такую?

Не показываю реакции. А внутри все срывается с огромной высоты.

– Вчера получил. И понял кое-что…

Берет паузу. Швыряет бумаги к моим ногам. Не реагирую. Смотрю ему между глаз. Целюсь. Вдыхаю.

– Ты мне не отвечаешь… хм… видать обижаешься на что-то.

– Ты убил моего отца, – выдавливаю из себя вместе со всей своей болью.

Ухмыляется.

– И еще много кого, девочка, но я здесь не за этим.

– Ты меня изнасиловал! – вкладываю все свое омерзение.

– Ой, да брось. Кто старое помянет… да и ты сама пришла.

«Ублюдок! Будто у меня был выбор…»

Встает, заставляет меня напрячься.

– Видишь ли, я давно жду человека, который смог бы сменить меня. Достойную, так сказать, замену.

Ловлю каждое его движение. Каждое его слово.

– И я выбрал.

Меня пошатывает. Голова начинает кружится. Только бы не упасть. Выдыхаю.

– Я выбрал тебя, Алмаз.

Сознание мутнеет.

– Как ты меня назвал?

– Да-да, сегодня утром я прозрел. Я всегда считал тебя крысой, но то, что ты и есть тот самый киллер. Прям браво.

Подходит к Яше, ставит к его затылку дуло. Взгляд не отрываю от надменного лица.

– Так вот я думал, всю ночь думал… Бляхер и ты… ты и Рома. Уж не знаю, сколько еще у тебя было ебарей, чтобы добраться до меня кроме меня. Только без обид. Как есть, девочка моя.

Мое дыхание рвется. Оскорбления никогда меня не трогали. Но это было правдой…

«По головам… по членам… на костях… так выстроен мой путь к нему. Я ничем не лучше».

Эта мысль заставила меня улыбнуться от досады. Я «охотилась не на того».

– Улыбаешься? Видать хорошо тебе было.

– Стреляй, Танечка… – тянет пленник.

Его голос слабеет к концу. Он отдал последние силы на эту мольбу.

Кладет руку на плечо Якову. Давит на сломанную кость. Яша воет.

– Хватит!

– Мне нравится, когда ты серьезная.

– Говори дальше.

Начинаю полноценно дышать. Виктор Сергеевич смакует момент. Но пытку прекращает.

– Хочу предложить тебе сделку. Ты отдашь мне все компроматы, все ключи Бляхера и станешь моей наследницей.

– Чего?!

Срывается нервный смешок.

– Никогда!

– Слушай меня, подстилка! – рявкает.

Снимает пистолет с предохранителя. Хватает Яшу за волосы. Дуло к его виску.

– Ты сделаешь это, я сказал!!! Ты развалила мою империю! – голос снова становится спокойным, – Теперь ты полетишь со мной в Эмираты, там выйдешь замуж за сына моего партнера. Я верну себе свое. Заодно искуплю свою вину перед тобой. Квиты. Отработаем по схеме с Ромой. Ты внедришься к ним. Развалишь.

Квиты…

– Какая еще свадьба?

– Да там уже все шито-крыто, девочка. Была договоренность свадьбы с Кириллом. Но он не захотел, пришлось убрать его. Вот оказалось у меня есть еще дочь, чтобы объединить две алмазные империи.

– Я так и знала, что это ты! Сукин ты сын…

Говорить тяжело.

– Ну, не только тебе пользоваться людьми.

Мельком смотрю на Яшу. Он едва в сознании.

– Соглашайся. Мы с тобой похожи, Борзова. Иначе убью твоего друга. Рому. И всю твою больницу, включая твоего доктора алкаша.

Его ухмылка не сходит. Его сарказм и издевательский тон разрушают остатки моего внутреннего мира. Моей воли.

«Если я соглашусь – стану такой же, как он. Если откажусь – он убьёт всех, кого я люблю. А если я убью себя – это единственный способ не стать его наследницей».

– Я знаю, как решить все это.

Последний взгляд на Яшу. Смотрит за мной. Закрываю глаза. Смаргиваю слезы. Подвожу пистолет к своему виску.

– Таня, стой!

– Ты что задумала, дура?

Палец на спусковом крючке.

«Костя…»

Секундная заминка. Витя летит в мою сторону, выбивает пистолет. Его оружие тоже падает. В гостиной звучит выстрел. На нас осыпается потолок.

Аристов валит меня на пол. Начинается борьба. Пытается схватить меня за руки. Сесть сверху. Уворачиваюсь. Бью. Разбиваю ему нос. Тянусь за его пистолетом. Получаю толчок в спину. Лечу головой в шкаф. Еще один выстрел. Вырубаюсь на долю секунды.

Витя уже надо мной. Заламывает руки. Оружие вырвано.

– По-моему! Все будет по-моему!

Смотрю на Яшу. На его футболке быстро расползается алое пятно. Его голова падает на грудь.

– Стой, Аристов, подожди… – пытаюсь вырваться.

Слезы начинаются литься.

– Щас! Разбежалась!

– Я СОГЛАСНА! СОГЛАСНА!!!

Аристов замирает.

– Я согласна… дай только спасти его.

Он переводит взгляд. Отпускает меня. Встает.

Бегу ползком к Якову. Слушаю ритм сердца. Прощупываю ранение. Дыхания нет. Начинаю реанимацию.

– Что ты стоишь. Вызови скорую!

Аристов мешкает. Но телефон достает. Запрокидываю голову. Делаю выдох. Снова массаж.

– Если он умер, – задыхаюсь, – Хер тебе, а не отработка.

Смотрит.

– Витя… прошу…

Набирает 112.

Закат. Областная.

Я. С букетом цветов. Шарами. В поддерживающем корсете. С загримированными синяками. Шагаю к палате Стахыча в сопровождении двух амбалов.

Обезоружена. С боевым раскрасом столичной фифы. В черном вечернем платье в пол. Бриллиантовое колье Аристова снова на месте.

Подарок на лишение девственности.

Стучу металлическими шпильками. На обезболивающем.

Обыск. Секюрити встают часовыми на входе в палату. На кровати мой любимый наставник. Румяный. Свеженький.

– Танечка. Душечка. Да ты какая красавица. Никогда тебя без бушлата не представлял.

– Здравствуйте, Михаил Стахович.

Палата залита солнцем. А мне свет не мил.

Касается моих локонов. Всматривается под тональный крем.

Отвожу взгляд.

Шла к своему врагу, чтобы стать его заложницей. Стать разменной монетой.

«Они еще пожалеют об этом. Это уже не месть, а личные счеты».

Достаю из застежки колье крохотную записку с адресом и тремя словами слова: «Логово. Камеры. Костя». Беру Стахыча за руку, вкладываю туда свой шанс на спасение и побег.

– И прощайте. Спасибо вам за все.

– Куда ты? Ты же только пришла…

Старик разводит руками. Я падаю в его объятия. Оставляю небольшую каплю на больничной рубашке.

– Самолет через два часа.

– Куда?

– Прощайте.

Выхожу. Я просто должна была убедиться, что у него все хорошо.

По той же схеме пошла в реанимацию к Яше. Поцеловала его бледный лоб.

– Может, свидимся еще, Яков. Ауф видерзеен.

Снова в автомобиль.

– Теперь все?

– А что Роман Викторович с нами не едет?

Раздраженный Виктор Сергеевич не может скрыть своего восхищения моим внешним видом. Игнорирует мой вопрос.

– Ты знаешь, алмаз без обработки и огранки ничем не лучше камня.

– Это ты шмотки и макияж называешь огранкой?

Приподнимает бровь.

– Да.

– Тогда лучше быть камнем.

Срываю колье. Швыряю на пол авто. Застегиваю ремень. Максимально отодвигаюсь к окну. Надеваю маску безразличия и брезгливости.

– Что ж, – поднимает драгоценность, сует в пиджак, – Со мной можешь быть, какой хочешь. Мне нужны только бабки. Вернешь мне все… и всегда помни мое милосердие.

Кидает мне в ответ из своего кармана новый паспорт. Свежеотпечатанный.

«Аристова Татьяна Николаевна».

– Что это?

– С этой минуты, ты моя дочь.

Закуривает, открывает окно. Тоже отворачивается.

Говорит последнее до нашей посадки на чужбине.

– Ты манипулятор, Борзова… ты камень, рожденный в огне и давлении. Тебя создал ни твой отец, ни мой сын, ни твоя мачеха, ни кто бы то еще. Тебя сделала ненависть ко мне. Теперь будь хорошей девочкой.

Делает всего одну затяжку и выбрасывает сигарету. Протягивает ладонь, куда я помещаю тот самый ключ к его краху с уже созданными Веней кодами.

– Ах, да, что касается Ромео… после твоего теракта он обездвижен. Ну, скажи, зачем нам такая обуза. Да и тебе этот инвалид теперь ни к чему.

Аэропорт, паспортный контроль, такси, ворота особняка… все слилось в одну бесконечную сцену, где я была не героиней, а грузом.

Дни стали похожи друг на друга: врачи, косметологи, расписание приемов пищи, прогулки по саду под присмотром.

Я почти полностью пришла в себя, только усилились головокружения. Утренняя тошнота периодически одолевает меня. Я практически не выхожу из особняка. Восстанавливаюсь.

Аристов практически не появляется. Вокруг меня только прислуга.

Птица в золотой клетке.

Зимой здесь очень тепло. Солнце ласковое. Море невероятно красивое. Природа фантастическая. Но такая пустота внутри.

Каждый день изучаю объект. Ищу слабые места: кто с кем в ссоре, кто кому должен, где проходят деньги. Это мой единственный способ выбраться отсюда. Если я найду, куда ударить, чтобы они сами друг друга сожрали, у меня появится шанс.

Аристов бил служанок. Одну особенно. Я заступилась за нее, пригрела. Мне нужна подружка против хозяина.

Сегодня особенно хреново. Жарко. Душно. Спать хочется, хоть и только встала.

Пытаюсь читать. Буквы расплываются. Уже через час обнимаюсь с белым другом.

Полоскаю рот. Чищу зубы. Открываю полку с женскими принадлежностями.

«Какое сегодня число?»

Подзываю свою приближенную. Отправляю в аптеку. Только тайком. Еще час хожу из угла в угол. Ковыряю заусенцы.

Вот. Заветный инструмент у меня. Снова в туалет. Сижу. Жду. Нога трясется. Смотрю на одну яркую полоску и на вторую еле виднеющуюся. Закрываю глаза. Начинаю считать про себя до ста двадцати.

Один. Два…

Открываю глаза.

– Твою ж…

Михаил Стахович приехал по указанному адресу сразу после выписки. Он почувствовал, что Таня в беде. Уж очень хорошо она выглядела. По осанке и по движениям он сразу заметил Танины травмы. Да и скулы, и губы выдавали насилие над прекрасным лицом.

Хирург ехал в трамвае, разглядывал угрюмые пятиэтажки. В каждом окне он видел Таню. Запертую в чьей-то тюрьме. Он хотел помочь ей. Он знал как никто другой, насколько она нуждается в защите.

За газетный киоск. В узкий переулок. В мягкую дверь.

Стук отвлек Веню от просмотра семейного альбома. Он был погружен в прошлое, пока не имея в будущем перспектив.

– Таня? – осторожно спросил он в надежде на долгожданную встречу.

Вот уже несколько дней он спит в кресле и на каждый шорох в подъезде бегает к глазку.

– У меня от нее записка для вас.

Молодой голос был не знаком врачу. Веня же напротив знал старика в лицо. Как и всех, кто окружал Таню.

– Чаю?

– Пожалуй.

Вениамин долго рассматривал заветный почерк. Дерганный. Торопливый.

«Нужно чекнуть Таткину хату» – подумал верный помощник, не замечая надрыва чайника со свистком.

Крохотная кухня наполнилась паром. Пронзительным звуком. И самыми страшными предположениями парня.

Закончив чаепитие, мужчины распрощались. Ворм пообещал держать в курсе пожилого мужчину.

Веня добрался до нужного дома. Открыл дверь своими ключами. Осмотрелся.

В гостиной беспорядок. Кровь на полу. И веревка. Книги с полок разбросаны. А вот и большой брат.

Венин острый взгляд привлеку неаккуратно свисающий провод из-под потолочного плинтуса.

«Бинго!»

Забрался на стол. Оторвал плинтус. Хакер у цели. По проводу он с легкостью нашел скрытую камеру и вытащил заветную карту.

Несколько раз он изучил видеозапись и записку.

Без помощи Соболева ему не справится. Что может простой сетевой червь против мафиозного синдиката? Но Таню надо было спасать. У них у всех была патология. Непреодолимое желание быть рядом. Оберегать.

Бойко настроенный Вениамин принялся изобретать амнистию для нашего заключенного.

«Деньги. Нужно очень много денег!»

У Вени не было желания ограбить Таню. Но чтобы спасти ее, он разгромил ее копилку. И свою заодно… тот «брикетик», который она приготовила на его безбедную жизнь.

Хорошо, что коррупция не перестает цвести даже в морозы. И зимой, и летом одним цветом.

Создав себе новую идентичность адвоката. Отпечатав приказ о немедленном освобождении из-под стражи за неимением улик и доказательств. Получив доступ к судебной системе. Точнее купив… Вениамин обеспечил Константину Соболеву свободу, рискуя своей.

Он назначил ему встречу по электронной почте с почерком Алмаза, чтобы Костя точно пришел.

– Кто ты такой?

Гематомы Кости еще не рассосались. И напоминали ему каждый раз о ярости Романа.

– Я – Ворм. Ты меня не знаешь, но я очень хорошо знаю тебя. Я вытащил тебя. Теперь ты помоги мне вытащить ее, – подумал и добавил, – Бро…

Соболев сомневался пока не увидел запись. Он озверел, когда услышал о насилии Татьяны. Он ощутил себя в ее шкуре. И это послужило триггером всему, что произойдет потом. Им нужны были союзники, связи.

Личные счеты ушли на второй план. Рома встретил их холодно. Безынтересно.

– Я инвалид. Какой от меня толк.

Аристов младший поставил на себе крест и планировал провести остаток дней в больнице. И лучше всего в психиатрической.

– Врачи говорят, это психосоматика.

Гневный взгляд на «салагу» заставил Веню раствориться в стене. Пациент в инвалидном кресле обратился теперь к Соболеву.

– Посмотри! Что она сделала со мной!

Разгорелось пламя ненависти. Роман метнул в незваных гостей настольную лампу.

– Никакой ролик я смотреть даже не собираюсь!!! Что я там увижу?! Их брачные игры?! Или ваши?! Пшли вон!

– Но ты ведь любишь е… ААА!!!

Веня вылетел за дверь. Когда Рома бросил в него подносом с полными тарелками.

Костя сидел на краю кровати молча, ожидая, пока его лучший друг успокоится.

– Кирилла убил твой отец.

Эта фраза вбила кол в здоровый позвоночник Ромео.

Крик боли вырвался наружу, и Роман Аристов встал с кресла. Упал на колени и ударил со всех своих сил прорезиненный пол.

– СУ-КА!!! Я убью его. МАЛОЙ!

Веня с опаской заглянул в палату.

Рома поднялся на кулаках и сел на кровати.

– Включай.